Кабальеро

Глава 1

Дикий граф. Кабальеро

Ново-Архангельск встретил нас ожидаемой суматохой, в трубу было видно, как забегал народ. Оно и понятно, все по-прежнему опасались визита эскадры Фрейзера.

Но в трубу я отметил и приятные изменения: появилось несколько новых бараков, пара печей и новые дровяные сараи. Но главное — на верфи стояла почти собранная канонерка, покуда безымянная, просмолённая и уже просящаяся на воду.

— Орудия нет, — заметил Резанов, едва мы сошли на берег.

— Рассчитана под карронаду, Ваше превосходительство. Двадцатичетырёхфунтовую, — выговорил Сукин с почтением и без радости. — Ставим ближе к корме. Стрелять будет назад.

— Позвольте! — камергер приподнял бровь. — Военное судно — и палит в сторону, противную ходу?

— Так способнее, Николай Петрович, — вмешался Лисянский. — Карронада стреляет назад, отдача толкает лодку вперёд. А вперёд ей всяко сподручнее идти.

Рядом построили новый стапель, на котором пока была только заготовка под киль.

— Тут тендер станем строить! — пояснил Баранов. — На пятьдесят тонн примерно.

— И это поплывёт? — усомнился камергер.

— Всё в руце Божьей, — ответил Сукин. — Потому и предлагаю его «Авось» назвать. Авось да поплывёт.

Лисянский отвернулся к воде и стал очень внимательно изучать горизонт. Баранов хмыкнул, но усмешку спрятал. Резанов сперва не разобрал, смеются над ним или вместе с ним, подумал — и решил, что имя славное, морское, и одобрил!

А меня вдруг накрыло острым чувством нереальности происходящего. В прошлой жизни даже те, кто слыхом не слыхивал про Баранова и Резанова, всё равно знали про рок-оперу «Юнона» и «Авось». А я так даже сподобился Караченцову руку пожать и рюмку коньяку с ним выкушать. И тут на тебе! На какое-то время я выпал из реальности и пояснения про кораблики прослушал.

Следом показали картечь, свинцовые пули и кирпич-сырец, всё собственного изготовления. Первые кривоватые чугунки, в язвах и пузырях, Кусков выставил на видное место и хвастал ими, будто купец новой вывеской. Ядер они пока не лили.

— Отчего же?

— Ядро точности требует, батюшка Николай Петрович. Пущай сперва на чугунке да на противнях руку набьют.

Тут Резанов с некоторым недоумением поинтересовался:

— Вы же жаловались, Александр Андреевич, что рук нет. Откуда ж они взялись?

Баранов с явным удовольствием передал слово Кускову. Работа вокруг шла всерьёз. Тлинкитские женщины рядами перебирали ягоду и водоросли, мужики таскали землю в корзинах, наши следили за коптильнями. Двое парней, которых весной я видел с ружьями в бате напротив, теперь волокли на слегах бочку и лаялись с компанейским приказчиком из-за очереди к весам.

— Сети, батюшка Николай Петрович, — сказал Кусков. — Прежде рыбу брали в главный ход, в марте, и едва дотягивали до следующего года. Прочие ходы тянутся до августа, только рыба идёт другая. И пожиже. Старыми снастями такой ход не возьмёшь, а новые сети и с него дают приличный улов.

— Стало быть, рыба идёт с начала весны и до конца лета?

— Так и есть, батюшка! С перерывами, понятное дело, но идёт! — подтвердил Кусков.

— И всё же, — Резанов вернулся к своему допросу. — Работники! Откуда?

— Два рода отошли от Котлеана, но поздно, к лову мы их не допустили! — ответил Баранов. — Кормиться им нечем стало, вот и пришли к нам.

Оказалось, нанятые за еду колоши как раз и валили лес, рубили дрова, помогали варить соль, набивали ледники, собирали ягоду и ставили новые срубы. Благодаря варнице и льду запасы выросли вдвое, а прокормить теперь можно было втрое больше народу. Вин-вин, как говаривали лысеющие коучи в моей прошлой жизни.

* * *

— За мысом две печи для меди поставили! — гордо доложил Александр Андреевич. — Почти весь кирпич, что сделали, туда и ушёл

Тут же влез Кусков с пояснениями:

— Скоро первая руда придёт, так в первой печи её обожжем, а во второй — металл получим. Почему за мысом, а не в крепости? Так больно вонючее это дело, выбрали место, где всю гадость в море уносить станет. Вокруг небольшой острожек поставим. От малого нападения отобьются, если что…

Зря они про медь упомянули! Нет, я понимаю, что Баранов этой темой давно занимался, ему не терпелось похвастаться. Но ведь сейчас и тема другого металла, как пить дать, всплывёт. И точно!

— Рук нынче в избытке, батюшка Николай Петрович.

Затем Баранов вкратце перечислил, что еще сделано за время моего отсутствия: наняли индейцев, они работают, доложил и постройках, которые я уже заметил. Ну и о прочем — лес валят, ледники загружают…

— В середине июня? Чем⁈ — поразился Резанов.

— Так мы ещё по весне здоровенные кучи сгребли на северных склонах, укрыли лапником и мхом, их до сих пор хватает. Пополняем старые ледники и новые набиваем! — пояснил Баранов, как нечто обыденное, и продолжил: — Тепло стало, вымораживать воду до крепкого рассола уже не получается, так мы из медных листов, что с обшивки «Клео» сняли, изготовили противни, и предварительно выпариваем. А рассол уже по старому — в чугунные котлы идёт…

— Один-то противень мы упустили, — вставил Кусков честно. — Оставили на время без досмотра, вода выкипела, пайка и разошлась. Всё наново переделывали, три дня потеряли. Работников много, мы уж думали их и на золото поставить…

Резанов поперхнулся на первом же глотке.

— На какое золото?

Ну вот! В конторе настала хреновая тишина. Кусков осёкся и уставился на носки своих сапог, будто там писано спасение. Правитель вздохнул — коротко, как вздыхают над битой посудой.

Камергер обвёл нас взглядом. Умный, чёрт: ему хватило нескольких секунд, чтобы выстроить всю картину. На Ситке есть дело, о котором ему нарочно не доложили.

Оправдываться я, разумеется, не стал.

— Признаки, Николай Петрович. Знаки в породе и в песке. Промысла нет, залежи не разведаны, счёту никакого. Заведём дело — доложу первому.

Формально я не соврал ни в одном слове. Впрочем, кого это, к чёрту, когда спасало? Резанов кивнул с придворной любезностью. По глазам было ясно: не поверил.

Ну и ладно, Я ведь скрывать золото и не собирался, просто думал удобный момент для такого деликатного разговора выбрать.

— Одно плохо. — сказал Баранов. — В лес ходу нет. Ближний лес мы

Резанов сразу нехило так поднапрягся.

— Много ли бьют?

— Троих на прошлой неделе. Артель бросила снасть и ушла. Обложили со всех сторон.

Вот это уже хреново! Без дров не выпарить рассола и не сохранить улова. Исчезнут запасы — нечем будет кормить работников и союзные роды; те с голоду откочуют либо вернутся к Котлеану, прихватив наши ружья. Следом встанут верфь, кирпичный обжиг и кузня.

Котлеан оказался умнее, чем мне хотелось, вот же поганец. Крепость ему брать незачем. Достаточно сидеть в чаще и снимать с нас понемногу, как рэкетир с ларька, пока тот сам не закроется.

— И что же вы намерены предпринять? — снисходительно спросил Резанов.

Камергер уже смекнул, что дело дрянь, и заранее радовался: расхлёбывать не ему.

— Вышибем, — сказал я. — Настоящие воины-лесовики, атна, уже идут к нам. Пока рубите на нашем острове, что можно взять без дальнего выхода. Недолго потерпим.

Баранов быстро поднял на меня глаза. Он-то понял, о ком речь, и помнил, что я жду их со дня на день.

Резанов ничего этого не знал и услышал, стало быть, обычное графское бахвальство.

— Дай-то бог, Фёдор Иванович! Дай-то бог.

* * *

Договорить нам не дали. С вышки забил колокол: три раза, пауза, снова три. Тревога.

Я развернулся к бухте. Из-за мыса выходили семь или восемь бат, за ними шёл компанейский бот под грязным парусом. Все набиты людьми, а с такого расстояния ни фига не разберёшь: ни лиц, ни знаков.

Тут началось то, ради чего, если честно, я всю зиму и портил людям нервы.

Караул захлопнул ворота, не дожидаясь приказа. Бабы с ребятишками привычно потянулись за частокол, словно на работу: эту эвакуацию мы гоняли до тошноты ещё по снегу. Расчёты уже разбирали банники у крепостных пушек. Канонерские баты отвалили и пошли навстречу широким веером, а Кетль со своими встал мористее, откуда удобно отрезать отход чужакам.

Сукин рявкнул на боцмана, и «Елисавета» начала разворачиваться так, чтобы прикрыть рейд бортовыми двенадцатифунтовыми.

Резанов открыл, было, рот — что-то насчёт распоряжений и порядка. Его попросту не услышали: каждый уже нёсся туда, где ему по расписанию быть.

Такой порядок радовал меня больше всех кирпичей и коптилен. Люди знали своё дело и не ждали начальства. Вот это была служба; парада с меня хватило ещё утром.

— Атна! — крикнул с воды Кетль и добавил что-то ещё, длинное.

Тыгак, стоявший рядом, кивнул:

— Его знак. Медная река знак. Не колоши.

— Не стрелять! — гаркнул я. — Тревогу не отменять, пока сам не увижу, чёрт вас дери!

Мало ли кто нацепил чужие знаки, хрен разберёшь.

Оказалось — свои. Отлично! Бот подошёл к пристани, и на доски первым шагнул Акаитчо: в русской рубахе поверх кожаной, с новым ружьём за плечом и с физиономией гостя, заставшего хозяев не в духе. За ним посыпались воины, следом выгружали мешки, оружие и псов — рослых, лохматых, с наглыми жёлтыми глазами.

Первым делом эти твари обошли пристань и обнюхали Резанова. Камергер стоял соляным столбом.

Акаитчо оглядел закрытые ворота, бегущие расчёты и жерла, глядящие в его сторону, и вынес вердикт:

— Русские любят бояться!

Мезенцев перевёл, добавив от себя «извольте не серчать». Какое там! Я ржал в голос.

Самое занятное выяснилось потом: по дороге они завернули в Ново-Российск и перепугали его до икоты. Зазвонил колокол, испуганный народ забегал по двору кругами, ровно тараканы при свете.

— Будь мы враги — всех убить можно! — гордо заключил Акаитчо.

Твою мать! Я ведь Ларионова предупреждал! Своей рукой писал, что с севера пойдут числом немалым союзники и встречать их надо без пальбы. Ларионов завёл колокол и выставил караул. Научить людей действовать по набату руки не дошли. Такой позор комендант месяц будет помнить, коли не задубеет вовсе.

Акаитчо тем временем закончил осмотр нашей суеты и подобрел:

— Тут хорошо. Тут воины.

— Стараемся, — сказал я. — Ворота отворить, гостей кормить!

* * *

Пока их вели к кострам, я считал по головам. Насчитал пятьдесят два и мальчишку при собаках.

Полсотни! А уговаривались мы на полторы.

Вот тут во мне проснулся тот прежний я, который очень не любил когда его держали за лоха.

— Спроси его, — сказал я Мезенцеву. — Где остальные сто? Уговор на сто сорок был!

Акаитчо выслушал и окаменел. Он обиделся по-настоящему, отвернулся вполоборота и заговорил быстро, куда-то мимо меня.

Перевод потянулся через двоих. Акаитчо выучил десятков шесть русских слов, и короткие фразы рубит сам. Длинные переводит сперва толмач-алеут, затем Мезенцев; половина смысла теряется по дороге. Эллочка, помнится, обходилась тридцатью словечками и покрывала все случаи жизни. Акаитчо имел вдвое больший запас, но он — живой, ему не на всё хватало.

Короче, смысл такой. Атна идут тремя отрядами. Первая полусотня пришла на Ситку, вторая должна быть где-то в районе Ново-Российске, а третья выйдет к устью Медной через неделю. Разделились они, чтобы не окочуриться с голоду: в лесу крупным отрядам трудно прокормиться, а провианта им из Якутата так и не подкинули.

Вот сукин сын этот Ларионов!

Так или иначе, а по уговору, воинов Акаитчо надо было вооружить. Вздохнув, я велел открыть оружейку — при нём, при Кетле и при всех, кто хотел смотреть.

Подарками тут и не пахло. Это была уплата по уговору, и расплачивались при всех, чтобы завтра никто не отказывался от своих слов. Кусков вносил в ведомость каждый ствол, Сукин щёлкал замками и заглядывал в дула. Два ружья он отставил сам, не дожидаясь просьбы.

— Эти в починку! Гостям не дам, стыдно.

Акаитчо взял одно из отобранных, глянул в дуло, вернул на место и сказал что-то короткое, судя по лицу — про мать этого ружья. Мезенцев перевести не решился.

А Кетль стоял в стороне и смотрел, как я наделяю пришельцев-атна ружьями, теми самыми которые Баранов не дает даже союзникам-тлинкитам.

Вождь приберёг собак напоследок. Зимой я считал их тягловой скотиной для нарт и грузов: пятнадцать вёрст в день. Снега нынче нет, а псов они притащили — стало быть, чего-то я не понимаю.

По знаку вождя один кобель лёг у мешков и перестал существовать. Второго послали по следу мальчишки,

Пёс не лаял и не рычал: шерсть дыбом, глаза уставились в одну точку. Попробуй теперь спрячься.

— Засада, — сказал Акаитчо. — Собака чует раньше человека. И молчит.

А вот это дело! Служебные собаки нам пригодятся!

* * *

Я сразу выложил свои соображения, пока они не остыли. Медлить было нельзя.

— Надо за остальными идти. Пятьдесят атна — мало, нужно собрать силы в кулак. Давайте заберем их Елисаветой и быстро довезем на Ситку, а уж отсюда пойдем на тлинкитов. И канонерку с собой возьмём, заодно испытаем.

Резанов повернулся ко мне всем корпусом. Когда он заговорил, было видно, что он старается не взбесить «дикого графа», но и не потерять лица при подчинённых.

— Фёдор Иванович, позволю себе напомнить, что сейчас я представляю здесь Государя, военное же дело требует единоначалия!

Ой, да хрен с тобой, золотая рыбка, командуй! Всё равно то же самое и прикажешь.

*.*.*

Собрались у Баранова: весь ситкинский офис, шесть душ и один самовар. Планёрка с акционерами, как сказали бы в прошлой моей жизни.

Первые полчаса Резанов был хорош, надо отдать ему должное. Он выяснил, сколько людей останется оборонять Ситку, чем кормить пришедших, и кто отвечает за суда. Потом спросил, не кроется ли какая хитрость в том, что атна разделились на три отряда, и как мы собираемся сноситься с постами. Тут я мысленно снял шляпу: вопрос был дельный, я сам его себе задавал.

Потом камергера понесло, чёрт бы драл эту властную вертикаль. Он принялся определять даже число мешков с сухарями, начальников лодок, ночлеги и состав обоза. Ещё бы ведомость на портянки завёл, ей-богу. Задолбал!

Я сидел и слушал, как штатский, ни разу не нюхавший пороху, объясняет лейтенанту флота, чем крепить груз.

Злиться было глупо. Резанову война была даром не нужна, но самоустранения в Петербурге ему тоже не простили бы. Ситуацию там прочтут просто — был при мятеже и отошёл в сторону. Поэтому победой он решил командовать сам, а виноватых в возможном поражении заранее решил искать среди исполнителей. Схема вечная: успех приписывают себе, провал вешают на того, кто делал. Главный менеджер, чтоб его.

Спорить с таким клиентом в лоб не стоило. Проще было продать ему его же мысль, слегка причёсанную. Чем я и занялся.

— Стало быть, по вашему намерению сперва надобно собрать союзные силы и обеспечить сообщение с постами?

Резанов насторожился. Он ждал подвоха. От моего согласия камергер на минуту завис, как дешёвый компьютер.

— Разумеется.

— Тогда Сукин берёт суда, я — отряд атна, Александр Андреевич удерживает Ситку. Вы, Николай Петрович, руководите общим ходом отсюда и получаете донесения.

Резанов долго молчал. Я почти слышал, как в камергерской голове раскладывается пасьянс: начальство над всей войной при нём, лезть в чащу не надо, а донесения поедут в Петербург за его подписью.

— Вы удивительно прозорливы, граф. В этом и состоял мой замысел, — сказал он, наконец.

Баранов немедля подпёр решение цифрами: людей довольно, харчей до зимы хватит, и без «Невы» крепость выстоит. Лисянский добавил, что морская часть должна быть за Сукиным, а команду свою он не разбрасывает.

В общем, порядок вышел такой: камергер ведёт войну из Ситки, правитель держит крепость и роды, Кусков берёт снабжение, суда за флотскими, на мне атна и переговоры.

— И выходить надобно завтра, — сказал Сукин. — Не позже.

— Отчего же такая спешность?

— Оттого, ваше превосходительство, что вторая полусотня дикарей сидит в Ново-Российске, а порядка там нет!

Резанов подумал, утвердил экспедицию и остался в уверенности, что заставил-таки меня подчиниться. Ну и хрен с ним.

Пусть забирает, на здоровье, все лавры, мне не жалко — их ещё вырастить надо. Мне важно, чтобы победа случилась, а кого за неё погладят в Петербурге — дело десятое.

* * *

Вышли наутро, едва развиднелось.

Со мной пошли Сукин с командой «Елисаветы» и Акаитчо с десятком лучших воинов и тремя собаками. Кетль взял горстку тлинкитов; присоединились Мезенцев, Тыгак и Ефимка. Прочие атна остались на Ситке под началом свояка вождя: оголять поселение перед войной глупо, да и лагерь для подходящих отрядов кому-то ставить надо.

В поход вышли три судна: «Елисавета», безымянная канонерка без орудия и союзная бата для мелководья.

С карронадой Сукин решил по-своему.

— В трюм её. На место поставим в Якутате, в тихой воде.

— Ты же её месяц ждал!

— Ждал. И ещё неделю подожду. Выходить в открытое море на этакой скорлупке при такой волне в грузу никак нельзя, мы её сами утопим, без Котлеана. А ждать — нежелательно!

Сборы шли ходко и буднично. Проверяли замки и кремни, а припас делили между судами — тогда всё разом не утонет. Собак Акаитчо в тесный трюм не пустил, велел стелить им на палубе. Кусков вынес товар для Баженова, который уже перебрался на Медную, добавил на расчёт с союзниками и заставил меня расписаться в ведомости.

Архипыч выдал Сукину ром под запись, и рожа у старика была такая, будто он по второму разу налоги платит.

Моана и Тея пришли на пристань вдвоём, обе уже кругленькие. Тея вцепилась мне в рукав.

— Ты обещал прийти раньше маленького!

— Успею вернуться! Я всегда успеваю.

Моана молча сунула мне в карман сушёную рыбину и посмотрела так, что выбросить её презент я потом не смог.

Резанов явился к отходу в полном облачении и произнёс речь. Он объявил, что поход предпринимается по его замыслу, а исполнителям надлежит быть достойными доверия. Чистой воды презентация будущих подвигов! Я не спорил: мне ещё донесения ему строчить.

Потом было море: три дня серой воды с редким солнцем. Ветер заходил то с юга, то с запада; на трудных участках канонерку тащили на буксире, потому что своим ходом она отставала. На вторую ночь одна из собак села на носу и уставилась в туман. Через четверть часа из мглы выползла чужая бата, увидела «Елисавету» и убралась восвояси.

Кстати, никто в неё так и не выстрелил. Зато с этой минуты собак на палубе зауважали все, включая Ефимку.

Впереди по курсу лежал Якутатский залив.

* * *

Дым мы увидели раньше, чем берег.

К заливу подходили в девятом часу, при слабом ветре. Над мысом стояла обычная сизая

— Не очаги, — сказал Сукин. — Горит, Фёдор Иванович.

Сукин заорал на палубу. В общем, началось.

Команда заняла места без суеты, точно репетировала это неделю. Комендор сдёрнул чехол с бортовой двенадцатифунтовой, из крюйт-камеры подали заряды, кто-то волок ящик с картечными жестянками. Канонерку и бату Сукин держал у борта и вперёд не пускал: пока не видно обстановки, соваться туда глупо.

В прошлой моей жизни на такой случай выла сирена, а тут вся тревога — колокол да глотка часового. Я взял трубу.

Ново-Российск горел с трёх углов. Ни пожарной команды, ни огнетушителей тут отродясь не водилось — тушат вёдрами и молитвой. Пылали внешние сараи и баня. С северной стороны в ограде зиял пролом шагов в десять. На отмели лежали чужие баты, вытащенные носами на песок. Внутри стреляли. У ворот шла свалка, и там же мелькали атна — дрались вместе с нашими, не подаваясь назад.

Защитники сидели в середине поста, вокруг казармы и конторы, и вроде бы отбивались.

— Кетль! Что за твари там на наших нападают?

Тлинкит долго смотрел на баты, знаки и одежду. Потом коротко ответил. Это был тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Не Котлеан, но тоже ничего хорошего. У этих свои счёты — с Ларионовым, с постом и со всеми нами разом.

Потом я разглядел такое, что меня продрало по хребту.

Нападавшие действовали продуманно, они сразу пошли к кладовой и казарме, где стояли ружейные стойки, не задерживаясь ни у изб, ни у скотины. Значит, кто-то подробно растолковал им, где что лежит. Знать такое мог только свой, просидевший внутри не первый месяц.

И третья партия уже подходила к пороховому погребу, а стоял он снаружи ограды, у самой воды.

Ларионов, хрен ему в глотку, разделил запас надвое. Одну часть увёз наверх, другую оставил внизу, где удобнее выгружать с лодок.

— Дистанция? — спросил я.

— Три кабельтова. Наши близко, — Сукин не отрывался от трубы. — Заденем своих.

— А если они возьмут порох?

Он молчал одну секунду. Для меня она растянулась на полчаса.

Мы оба понимали, что дело дрянь! Унесут порох — получат общак на всю осеннюю войну. Взорвут — не станет ни поста, ни защитников, ни атна, ни разговора. Ждать было нельзя.

— Картечью. По тем, у погреба!

— Есть картечью.

Сукин сам подправил поворот, чтобы борт лёг вдоль берега и залп ушёл от казармы к воде. Расчёт выкатил пушку. Всё это заняло меньше времени, чем моё решение.

Одновременно за бортом стучали вёсла: Акаитчо со своими, Тыгак и Кетль перебирались в канонерку и бату. Сразу после выстрела они пойдут на берег, отсекут чужих от лодок и пробьются к нашим.

— Готово!

— Пли!

Ударило так, что палуба подпрыгнула, и весь мир на секунду заволокло белым. Капец врагу, хана ушам.

Картечь ударила по берег. У погреба людей смело, как ветром: трое так и остались лежать, прочие брызнули врассыпную — кто за угол, кто в воду, кто просто побежал. За частоколом закричали, и крик был радостный: там поняли, что пришли свои.

Всё, поспели вовремя!

Ветер отнёс дым. В пяти саженях от погреба, с наветра, горел сарай. Искры уже сыпались на дранку кровли, у двери тлело раскиданное тряпьё. Рядом на песке валялись два пороховых бочонка, брошенные при бегстве.

Сукин опустил трубу.

— Если там осталось хотя бы половина прежнего запаса…

— В шлюпки! Живо!

Канонерка и бата отвалили от борта. До берега оставалась половина кабельтова вязкого мелководья, где вёслами не разгонишься.

Огонь уже полз по кровле погреба.

А там порох!

Глава 2

Гребцы налегли на вёсла, стараясь быстрее подойти к берегу и помочь пылающему Якутату.

«Елисавета» уже не могла поддержать нас огнём. Над водой тянулся дым, видимость упала, и картечь ударила бы по своим. Сукин держал борт вдоль берега, чтобы всякий на песке видел выкаченную пушку и думал о ней, а не о нас.

А дальше пошла потеха. Индейцы с криками бросились в бой: Акаитчо со своими атна — налево, Кетль с тлинкитами — направо. А мы с Ефимкой и десятком моряков бросились прямо к погребу, с вёдрами и баграми, словно пожарный расчёт, только без единого огнетушителя.

На берегу царила неразбериха: всё горело, стреляли из-за каждого угла, кто-то полз к воде, оставляя за собой тёмную борозду, а за частоколом наши палили в белый свет, не разбирая, кто перед ними.

Вскоре мы оказались у погреба. Горели кровля и навес перед дверью. Сам порох лежал внутри, в закрытых бочонках, а у порога валялись разбитая тара и чёрная дорожка зерна, растянутая шагов на пять.

— Целые бочки катить к воде! — заорал я. — Заливайте их водой. Кровлю растаскивай баграми, всю, к чёртовой матери!

Тут из-за крайнего сарая дважды ударили выстрелы. Пуля щёлкнула по бревну возле Ефимкиной головы. Парень присел, не выпустив ведра. Стрелка тут же снял из лука Тыгак, остальных бандитов отбросили индейцы Акаитчо. Мы тем временем начали выкатывать из горящего склада бочки.

И тут огонь дошёл до рассыпанного пороха.

Дорожка вспыхнула разом и огонёк побежал по земле шипящей, как по запалу у петарды. Шла она прямо к вытащенным нами бочкам. Люди шарахнулись. Ефимка дёрнул меня за рукав так, что чуть не вывернул плечо.

Спасла нас только сила и быстрая реакция Фёдора Толстого. Стремительно рванув к пороховой дорожке, я ударом ноги прервал её, взрыхлив песок. Огонь добежал до моего сапога, полоса зашипела, выпустила облако вонючего дыма и погасла в трёх шагах от бочек с порохом. Порох был спасён!

Только теперь я смог оглядеться. Дела шли скверно. Напавшие тлинклиты успели войти за внешнюю ограду, занять два строения у ворот, запалить несколько изб и лабазов, положить кого-то из работников и отрезать берег от середины поста. Двоих наших они уже вязали, чтобы увести с собой.

Но появление воинов-атна, промышленных людей и моряков переломило ход боя. Тлинклитов начали теснить, выбивая их из городка. К тому же Сукин картечным огнем запер берег, а моряки с «Елисаветы» сошли на песок и встали цепью между водой и постом. Акаитчо двинул к своим, соединился со второй полусотней и начал выдавливать чужих из внешних строений.

Когда до нападавших дошло, что море закрыто, они бросили лодки, оставили

Акаитчо развернулся ко мне, мимикой показывая. что надо преследовать. Я запретил.

— Не гнаться! Сначала разберёмся с пожаром.

Конечно, очень хотелось переловить этих сукиных детей всех до единого. Но пришлось взять себя в руки. Якутат горит, надо его тушить, а отступление в такой войне частенько оказывается приглашением в засаду.

Постепенно стрельба замолкла.

Убитых оказалось восемь: трое русских, четверо местных работников и один воин атна, которого нашли у самого лабаза, — он лез внутрь, где кричали. Раненых было втрое больше, среди них хватало тяжёлых. Двоих связанных мы отбили у самых ворот, а четверых жителей нападавшие увели ещё в самом начале.

Затем я разыскал коменданта и принялся выяснять, как он дошёл до жизни такой. Выяснилось, что мои указания были выполнены ровно наполовину. Сигнал тревоги комендант завёл, усилил караул. Учения гонял раза три за зиму, «когда позволяли работы». Злоупотребления промышленных разбирал медленно. В общем, сделал всё наполовину, и результат вышел соответствующий.

Наши разборки прервало появление пленных. Было их двое: молодой воин с простреленным бедром и другой, постарше, которого замели возле вражеских бат. Говорили с ними через Кетля и Фрола.

Первым делом получили подтверждение того, что это не Котлеан. Напал тот самый здешний род, чьи люди гоняли меня зимой по насту. Дальше пошёл длинный и путаный список жалоб, из которого мне надо предстояло выцедить правду. Короче, знакомая история.

За работу не платили вовсе, а случалось — совали табак или дрянные, испорченные товары. Улов из устья местной речки отобрали, сославшись на компанейское право. Женщину, взятую промышленным алеутом «до разбирательства», родне так и не отдали. Ну и главный повод: склады на Якутате богатые, ограда дырявая, а порох и ружья — они всегда нужны.

Ларионов слушал, багровел и вставлял реплики, точно адвокат на процессе. Про табак, мол — ложь. Про улов — не отбирали, а «забирали в счёт долга». Про женщину — сама не хочет уходить.

Возможно, он и не врал, просто каждый из этих рассказов был раздут вдвое, как всякая обида. Мне, в общем, было плевать. Меня занимало другое: показал ли кто-нибудь из обиженных дорогу к погребу. Обиженный работник, знающий, где лежит твой порох, легко становится вражеским разведчиком, причём обученным за твой же счёт.

— Обвинять сейчас не стану, — сказал я Ларионову. — Отбились — уже хорошо. Но садитесь в осаду. За ограду без охраны не ходить, оружие держать при людях, порох снова в одну кучу не собирать. Я вернусь с войском. Второй раз вам так не повезёт.

Он кивнул с облегчением. Рано радуетесь, батенька!

— И вот ещё. Бесплатные работы прекратить нынче же. За всё, что взято, — расплатиться или записать долг в ведомость, при свидетелях. Женщину вернуть родне либо разобрать дело при её родичах, при мне и при попе. Работников, которых держите силой, отпустить.

— Ваше сиятельство, эдак они решат, что нас можно бить!

— Они уже решили, Сергей Фёдорович. Мы видели это сегодня утром. Теперь придётся отучать. Долго! А после войны мы с вами сядем и поговорим отдельно. Обо всём.

* * *

На другое утро мы проверили бочки и убедились, что, несмотря на водные процедуры, порох уцелел. Дерево разбухло, обручи сели плотнее, а внутри было сухо. Погиб лишь порох из битой тары у порога, залитый водой во время тушения, да и хрен бы с ним. Ларионов ходил вокруг штабеля счастливый, как школьник, которому вернули отобранную рогатку.

Пока комендант занялся восстановлением сожжённого, я вернулся на «Елисавету». Тут, в якутатской гавани, за косой, мы наконец поставили на канонерку карронаду.

Тали завели с рея «Елисаветы», и полторы тонны чугуна медленно поплыли над водой, будто кит на верёвочке. Сукин командовал шёпотом: на такелаже орать бессмысленно. Орудие село на кильблоки, лодку повело, корма ушла в воду на добрых полфута.

— Припас вперёд, — сказал лейтенант. — И троих гребцов с кормы убрать. Она у нас теперь дама с характером.

Командиром на канонерку я поставил боцмана Ерофеича — того самого, что придумал подрезать канат «Клео» верпом на поплавках. Крепление Сукин проверил дважды, откат просчитал, а после взял нового хозяина лодки за пуговицу и объяснил ему основы предстоящей службы: без нужды не палить, борт не перегружать, в свежую погоду держаться за «Елисаветой», на волне не геройствовать. Лодка низкобортная, а море тут дурное.

— Ясно, Иван Андреевич.

— Ни черта не ясно. А ну повтори!

Боцман оттарабанил ответ. Лишь с третьего раза Сукин был удовлетворён.

Захваченные баты законопатили и привели в божеский вид. Мы тем временем думали, что предпринять далее. Конечно, очень хотелось добить гадов, напавших на Якутат. Но разведчики-атна, ушедшие в лес, сообщили, что противник рассеялся в лесах в глубине континента. Ловить их там — это терять темп, а Резанов потребовал немедленного наступления, причём такого, о котором не стыдно отписать в Петербург.

Но тут выяснилось, что нападавшие были все, как один, из прибрежных кланов.

— Дайте мне пару пушечных кораблей, — попросил Ларионов, — и я их загоняю. Сами уйдут из этих мест, или каяться придут.

Так и сделали. Погрузили союзников-атна в захваченные баты, оставили канонерку, чтобы отбиться от тлинкитов, если они вернутся под Якутат, и отплыли на Ситку. Майору пообещали прислать оттуда ещё пару кораблей.

* * *

Домой я явился в палёном сюртуке, с обожжёнными бровями и в полной уверенности, что заслужил почетную встречу. Ага, щаз!

Моана взяла меня за подбородок и повернула лицо к свету. Тея зашла с другого боку и стала считать вслух:

— Раз дырка. Два дырка. Три…

— Это сажа, а не дырка.

— Сажа тоже считать?

— Сажу не надо.

— Тогда я сажа отдельно считай, — решила Тея.

Затем в обстановке осуждающего молчания они стащили с меня сюртук. Моана осмотрела на свет рубаху, нашла прожжённую дыру на плече и показала Тее. Та поглядела и сказала что-то по-своему, коротко и, судя по лицам обеих, крайне обидное.

— Что она сказала?

— Она сказала: твой ум остался на корабле, — перевела Моана.

— Плохо переводить, — заметила Тея. — Я говорить: в вода.

— Девочки, когда я вижу вас, сразу теряю разум! — попытался отшутиться я.

Тут дверь толкнули снизу, и в комнату протиснулся Черныш.

Пса со стрелой под лопаткой я оставил на попечение своих женщин и, честно говоря, простился

Черныш обнюхал мне сапоги, поднялся на задние лапы и упёрся передними в грудь.

— Он тебя ждать, — сказала Тея. — Каждый день у дверь сидеть. Утро сидеть, вечер сидеть. Кушать плохо.

— Мы кормить, а ждал он тебя, — сказала Моана. — Теперь твоя собака.

Я нашёл под шерстью бугор от стрелы, твёрдый, как узел на канате. Пёс терпел. Потом лёг мне на сапог и заснул. Так и пришлось ему оставить сапоги.

Наутро меня взяли в оборот со всех сторон разом. Резанову нужна была быстрая победа, Баранов стонал, что полторы сотни воинов-атна нам не прокормить, да еще с полсотни промышленных людей заняты войной в самый что ни на есть охотничий сезон. Да и мне хотелось придавить гада побыстрее.

Три дня я ходил вокруг этого дела и не находил, за что ухватиться. Логово Котлеана могло стоять где угодно на сотне вёрст сырого бурелома, и посылать туда людей наугад — никуда не годная тактика.

А на четвёртый день я вышел с Чернышом на берег. Пёс сунулся в кучу плавника, повёл носом и пошёл вдоль воды ровной ниткой, никуда не сворачивая и не слушая, как я его зову. В конце этой нитки, под перевёрнутой батой, обнаружилась крыса.

Я стоял и смотрел на эту крысу, чувствуя себя недоумком. Вот же решение, под носом было! Собаки могут найти этих гадов по следу. Больше того, Акаитчо прямо говорил, что для того они своих собак на войну и взяли, те специально выучены стеречь, искать чужих людей в лесу и идти по следу Только и осталось, что этот след организовать. Не нужно нам искать Котлеана, пусть он сам нас найдёт. А дальше мы постараемся его не упустить.

Дальше план сложился будто сам собой. Котлеан нападает на наших на берегу, бьёт лесорубов — значит, дадим ему лесорубов. На том самом участке, где он положил троих наших, снова застучат топоры, на берегу лягут баты под вывоз, и всё это будет выглядеть как обычная русская жадность. Он придёт: ему надо показать своим, что война идёт хорошо, а для такого дела напасть на русских — милое дело.

Вечером я собрал Сукина, Акаитчо и Кетля, и изложил им свои мысли. План-капкан таков: мы посылаем людей на заготовку леса на континент. Атна засядут в глубине леса, за спиной у гостей. Люди Кетля укроются ниже по течению, а пара бат с пушками встанет у выхода из мелкой реки и закроет море; морскую часть, как и прежде, ведёт Сукин.

Всех убивать нельзя: часть должна уйти, а следом за ней пойдут наши следопыты с собаками. Лесорубами, разумеется, нарядим вооружённых добровольцев, не работников с топорами.

На том и порешили. Резанов пришел от военной хитрости в восторг, сказав, что я новый Сципион и Ганнибал Барка в одном лице. Баранов сначала отнекивался, опасаясь потерь, но затем под давлением Резанова согласился.

Общее «добро» на засаду получено.

* * *

Место выбрали то самое, где месяц назад положили троих наших: узкая падь, ручей и хороший строевой лес по обоим склонам. Тут и устроили нашу «лесозаготовку». Ружья спрятали под лапником, за брёвнами и в лодках; мой штуцер ждал в двух шагах под мешковиной. Ефимка изображал подручного, хоть и носил воду раз в двадцать чаще, чем требуется нормальному человеку.

Расставились с ночи. Акаитчо с основными силами ушёл в глубину леса, за спину будущим гостям, Тыгак сидел где-то впереди, а Кетль со своими залёг ниже по течению, в тростнике. Баты стояли в прибрежных камышах у выхода из речки в море.

Затем началось самое тоскливое — ожидание. Сначала я играл с Чернышом, гоняя его туда-сюда по берегу моря. Затем нам обоим это наскучило, и я просто сидел на перевёрнутой бате, философски покуривая и размышляя, как бы половчее уломать Резанова пробить в Петербурге разрешение на добычу золота. К исходу шестого часа я почти решил, что Котлеан нас раскусил, и я зря блефую, как в покере против шулера.

И тут всё переменилось. Первым врага почуял Черныш. Поднял голову, вытянул морду и дважды коротко потянул воздух, будто пробуя его на вкус. Затем повернулся ко мне и тихо зарычал.

Из-за валежника выскользнул Тыгак, присел на корточки, взял из моих рук ковш, отпил и сказал буднично, ровно про погоду:

— Люди. Много. Две стороны.

Сигнала я не дал. До зуда в ладонях хотелось ударить первыми, пока они не развернулись. Но если начать сейчас, они откатятся в лес нетронутыми и Акаитчо останется у них сбоку, а не за спиной. Пускать надо было глубже.

— Передай всем: пока ждём, — тихонько приказал я Ефимке. — Пусть ближе подойдут.

Вдруг раздались выстрелы. Хлопнуло справа, затем слева, а следом сразу три раза. Ванька Косой, стоявший с топором у крайней сосны, сел на землю и удивлённо уставился на своё плечо; двое поволокли его за брёвна.

У меня аж руки зачесались взять штуцер и кого-нибудь завалить. Но нельзя. Надо было выманить их ближе.

— Лежать! — скомандовал я. — Прячься за брёвна! К воде не сметь! Никому!

И враги поверили. Когда противник прижат к берегу и толком не отвечает, это читается сразу, значит, надо дожимать.

И гости пошли смелее, в полный рост, с двух сторон, уверенные, что до победы осталось немного. Между деревьев замелькали их силуэты с деревянными масками, ружьями, луками и топорами.

И в этот момент я дал сигнал Акаитчо. Атна не пошли толпой, они возникли небольшими группами сразу в шести местах, перекрывая стёжки для отхода, — здешние тропы они выучили лучше хозяев. Кто-то обернулся, кто-то заорал, и весь их грамотный мешок за минуту вывернулся наизнанку.

Сражение развивалось стремительно: хлопали выстрелы, тут и там в лесу разгорались молниеносные схватки. Я выстрелил из штуцера, снова его зарядил, но второго выстрела не потребовалось. Люди Котлеана, оказавшись между атна, берегом моря и рекой, бросились сначала к реке. Как оказалось, они подошли на лодках и теперь хотели так же уйти. Но к ним из тростника выскочили наперерез баты Кетля: две чужие лодки он взял на абордаж с ходу, третью перевернул. Часть тлинкитов уже полегла, четверо бросили оружие и сели на землю, прочие стали разбегаться по лесу, уходя вверх по течению реки, в чащу. Атна долго гонялись за ними,

Всего мы насчитали с две дюжины убитых колошей, собрали двенадцать ружей и семь луков. У нас обошлось без невозвратных потерь. Раненых набралось семеро, Ванька Косой в их числе, и, судя по всему, с его плечом предстояло возиться долго.

Теперь пришло время выследить остальных. Тыгак прошёл по склону, посидел у каждого мятого куста и вынес приговор: ушли раненые, идут одной ниткой, по сторонам не расходятся. Значит, надо их выследить.

В погоню отправились семеро: я, Акаитчо, Тыгак, двое его следопытов, Кетль и Фрол — толмач в таком деле нужнее лишнего ружья. Прочие остались подбирать раненых и стеречь пленных.

С собой взяли четырех собак, и повёл их Черныш. Тыгак довел нас до опушки, а там встал. Беглецы прошли по сухой осыпи, спустились в ручей и шагали по воде столько, сколько хватило духу. Вода унесла всё, что могла унести.

Тогда я спустил Черныша. Пёс прошёл вдоль осыпи, дважды вернулся, ткнулся носом в мокрый мох под кустом и сел. Тыгак присел рядом, поглядел и молча показал мне два тёмных пятна на листе. Так и есть. Кровь!

Дальше собаки работали, а мы шли следом. Трижды след раздваивался, и всякий раз Черныш садился на верной стёжке и ждал, пока подойдут люди. Один раз он сел вовсе на пустом месте, у поваленной ели, и Тыгак долго не соглашался, ходил кругами и хмурился, а потом отвернул палую листву и нашёл следы крови: там раненого клали отдыхать. После этого он перестал спорить с собакой.

Первые вёрсты шли ходко, затем начали красться. Чем ближе была их нора, тем меньше говорили следопыты, а через час перешли на одни знаки. Собакам обвязали тряпьём морды, и они брели, косясь на нас с укоризной, но молча.

Тут Тыгак показал нам класс, указав столько следов и примет, сколько я сам не увидел бы и за неделю. Начал он с затёсов на стволах — старых и подновлённых. Показал боковые тропки, заложенные валежником так, чтобы чужой прошёл мимо. Затем нам попались признаки близкого жилья: сложенные впрок дрова, тропа, набитая мелкими босыми ногами, и свежая, пахнущая смолой щепа.

Щепа была главной новостью. Стройка! Тут что-то поставили нынешним летом.

Мы переползли гряду на брюхе, и я взялся за трубу. Внизу, в мелкой долине, стояла… крепость!

Вот так на тебе. Пока мы гонялись за ним по проливам, Котлеан строил тут укрепленный лагерь. Видимо, им понравилось, как держались стены их крепости на Ситке, и здесь они решили повторить опыт.

Подняв штуцер, я внимательно рассмотрел в прицел произведение тлинкитской фортификации. Ничего так, добротно. Частокол из свежего толстого леса поднимался в два человеческих роста. Над воротами стояла вышка, изнутри вдоль стены тянулись помосты для стрелков. Перед оградой шагов на полсотни вырубили всё: ни куста, ни ямки, подходи и получай своё, если хочется! Дерево сырое, земля мокрая — поджечь эту красоту не выйдет. Из-под стены бежал ручеёк, а стало быть, вода у них внутри. И народу — как на ярмарке!

И что с этим делать? «Елисавета» сюда не пройдёт: речка мелкая, а до крепости ещё вёрст пять сушей. Пушку через бурелом не дотащить и за неделю, да и стрелять оттуда некуда — никакой гаубичный расчёт не поможет. С ходу такую стену не берут, а внутри вода, дрова и запас на всю зиму.

И в эту секунду ветер переменился, потянул из леса нам в спину, и Черныш развернулся мордой назад. За ним повернули остальные три собаки. Тыгак крутанулся на месте.

Чужой дозор стоял шагах в семидесяти за нами. До этой минуты ветер шёл нам в лицо, из распадка, и уносил их запах назад, в лес, так что собаки взять его не могли. Тлинкиты держались под ветром с умыслом: останавливать нас они не собирались — пропустили вперёд и брели следом, высматривая, куда мы полезем.

Акаитчо знаком показал: «Отступаем!»

И тут внизу ударили в подвешенную колоду — дважды, гулко, на весь распадок. И крепость проснулась! Люди побежали к стенам, ворота поползли, раскрываясь, а на помостах прибавилось стрелков. Котлеан развернулся и стал смотреть точно в нашу сторону, будто видел нас сквозь ветки.

Логово врага мы нашли. И тут же сообщили о себе…

Глава 3

— Уходим, — решил Акаитчо, и я молча согласился. Всемером связываться с целой крепостью — верный способ пополнить их запас трофейных ружей.

Акаитчо с двумя атна за полминуты смяли дозор у нас за спиной: гонец успел подать сигнал, и только. Сверху уже били почти наугад — между нами и частоколом лежало полверсты леса. Пули щёлкали по стволам выше голов; одна ушла в мох шагах в трёх от Фрола, и толмач присел так, что достал бородой колени.

Тыгак повёл нас не туда, куда двинулся бы я сам, а вниз по склону. Из бокового прохода вывалила погоня — десятка полтора воинов с копьями и луками. Эти ушлёпки знали здесь каждую кочку. Кетль с двумя атна отстали, дважды хлопнули с колена, и передние залегли: выстрелил, откатился, пошёл дальше.

Акаитчо принял вправо, поперёк уклона, хотя внизу уже виднелся просвет.

— Нам туда! — показал я вниз.

— Нет! — мотнул он головой. — Там — враг ждать!

И показал другой путь.

У трёх сросшихся елей нас ждали основные силы. Погоня выкатилась следом, увидела полторы сотни человек под ружьём и заспешила обратно. Крепость найдена, пленные и Котлеан внутри. Но внезапность мы утеряли!

— Нынче идём до темноты, — сказал Акаитчо. — Крепость напасть!

Через Фрола Кетль терпеливо растолковал нам своё видение ситуации: в крепости сидят бабы, старики и дети; бежать им некуда. Полезем без подготовки — застрянем под стеной, и назавтра Котлеан раззвонит по всему берегу, что русских побили. Тогда к нему пойдут те, кто нынче сидит тихо.

Короче, послушал я обоих и решил в пользу Кетля.

— Тропы перекрыть! К стенам не соваться. Будем готовить атаку всерьёз.

* * *

Настоящей осады у нас не вышло: чтобы замкнуть кольцо, нужно человек четыреста, а у меня их вдвое меньше, да и те из трёх разных народов.

Акаитчо расставил своих на выходах, на бродах и на гривках, откуда видно движение, — такие детали он учитывал тщательно. Дорогу к реке перекрыли люди Кетля, и караван с семьями по такому лесу уже не провести.

Три дня мы обходили крепость. Очевидные способы взять

Пушка не годится. Двенадцатифунтовая с «Елисаветы» весит с лафетом под сто пудов; пять вёрст через бурелом будем тащить неделю и надорвём людей. Да и ядро в сыром бревне увязнет, калибр маловат.

Сначала я попробовал лёгкий путь: крепость из дерева, вдруг получится сжечь?

Тыгак подобрался к стене затемно и наутро подал мне щепку от нижнего венца.

— Мокро! — сказал он. — Не гореть.

Щепка гнулась и не ломалась. Лес они рубили этим летом, живой, и поставили на мокрую землю, а из-под стены сочился ручей. Такую ограду можно поджигать до Рождества, и хоть бы хны.

Подкоп тоже отпал. Под частоколом камень, корни и вода. Справиться можно, но потребуется куда больше времени и людей, чем у нас имеется.

Приступ по лестницам смешон: перед стеной на полсотни шагов выкошено начисто, стрелки стоят по всему периметру. Всякий, кто полезет наверх, станет медленной мишенью.

Оставались ворота.

— Ворота обязаны открываться, — сказал Сукин. — Там створки, петли, засов. Единственное место, где можно вломиться внутрь.

Правда был один нюанс — над створками стояла та самая вышка, с которой обороняющиеся обычно льют на нападающих всякую дрянь, бросают разную гадость, и стреляют из различных карамультуков, а внутри второй заслон из брёвен. Кто проломится, попадёт в мешок, где бьют и сверху, и с боков.

Все замолчали. Тэ-э-эк-с! Я прикидывал, сколько людей ляжет у ворот. Полученные цифры ни хрена не радовали.

Акаитчо сплюнул и сказал:

— Сначала глаза убить. Потом дверь.

Глаза — это стрелки на вышке и настилах. Гм. Похоже, этот бой будет отличаться от лесного. В чаще цель видно полторы секунды, мешает дым, длинный ствол цепляется за ветки. У стены стрелок на настиле торчит на одном месте: ему оттуда положено смотреть и стрелять.

Вот там мой нарезной ствол себя и покажет, чёрт побери!

К вечеру сложился замысел из семи элементов. Перекрыть выходы. Попробовать договориться и вывести пленных без крови. Дождаться с Ситки горнеровских стволов и согнать стрелков со стены и вышки. Довести сапёров до ворот под щитами. Рвануть створки порохом. И не дать Котлеану увести людей лесом, пока мы будем ковыряться в проломе.

Эх, гранат бы мне ещё! Внутрь может прорваться только небольшая группа, им карманная артиллерия ох как не помешала бы. Но, во-первых, нынешние гренады на чёрном порохе сильно уступали гранатам ХХ века. А во-вторых, готовых нет, а делать не умеем. Даже корпуса лить пока не получится, даже чугунки выходят кривыми и все в раковинах.

И тут меня осенило. Ведь у меня за время путешествия и жизни здесь скопилась дикая куча пустых стеклянных бутылок! Что, если сделать аналог «коктейля Молотова»? И внутрь не только горючую смесь, но и заряд пороха засунуть? Да, не граната, и даже не гренада, но всё равно лучше, чем ничего, верно?

Быструю бату отправили в тот же вечер: гони и вези. Баранову заказали порох, «бутылочные гренады» и мастеров, приложил только свои соображения на тему, как это сделать; Горнеру — всё готовое нарезное оружие и себя в придачу. Резанову сообщили, что крепость найдена, и заранее испросили соизволения на штурм.

Пусть одобряет, хрен с ним! Ему полезно, а мне не жалко.

* * *

Пока с Ситки везли порох и прочее, я попробовал обойтись без этого. Внутри сидели наши пленные. Значит, сперва торг. В девяностые это называли «перетереть».

Посредником стал сухой длинный старик с выбитым зубом — из рода, который весной дал нам заложников. Обе стороны имели основания ограниченно доверять ему: двое племянников сидели аманатами на Ситке, а сват — у Котлеана. Врать такому невыгодно с обоих концов.

Озвучил наши условия: отдать русских и алеутов, сказать, кому продали остальных, выдать Котлеана и дать аманатов от воевавших родов. Тогда прочие сохранят жизнь, семьи и добро. Отдельно обозначил, что скво и детей в полон не берём, сложивших оружие не режем. Кому сулят смерть при любом раскладе, тот дерётся до конца. Старик ушёл утром и вернулся к вечеру с ответом Котлеана.

Русским очистить его землю, аманатов отдать, врагов его оружием и медью не кормить. И — отдельным пунктом, с расстановкой — выдать ему Кетля.

Про пленных он ответил что русских у него нет. Ну и наглый же хрен! Бабу в сарафане я видел в трубу своими глазами!

Пока Фрол переводил, лицо Кетля темнело. Он выслушал до конца и бросил одно слово, которое толмач переводить не стал, но догадаться было несложно. Требовать выдачи союзника — это даже не наглость и не борзость, а хуцпа какая-то. Что-то вообще запредельное.

Старик сообщил и кое-что интересное. Умирать за молодого вождя рвутся не все, старшие требуют принять хотя бы часть условий. Зима на носу, ртов вдвое больше, чем крепость может прокормить. Котлеан опирается на полусотню ближних, тех, кому в случае мира отвечать головой.

Последнее я передал через старика прямо:

— До завтра! После первого выстрела прежних условий не будет.

Котлеан ответил ещё короче: пусть, дескать, русские приходят.

— Придём, — сказал я. — Непременно придем, раз вы так приглашаете. Вы, главное, сами никуда не уходите!

* * *

Канонерка пришла к устью на четвёртый день сильно перегруженной.

Привезли порох, свинец, инструмент, двух кузнецов, мои «коктейли Молотова» и Горнера. Пять вёрст до лагеря пришлось весь груз тащить на плечах, и я порадовался, что не потребовал пушку: бочонок человек донесёт, сто пудов — нет. В пакете от Резанова семь с половиной страниц занимал замысел кампании, разработанный лично камергером. Практическая часть уместилась в строке: штурм разрешаю. Её я и прочёл.

Тэ-э-эк-с. Горнер испортил больше стволов, чем сделал, но управился вдвое быстрее им самим назначенного срока.

Из семи стволов один разорвало на пробе — хорошо, что закрепили в станке, а не держали в руках, пальцев бы мы недосчитались. Ещё два дали кривые нарезы. Годными оказались четыре.

— Заряжать медленно, — предупредил Горнер. — Пуля идёт туго, с пластырем и шомполом. В ближнем бою это дубина. Но на трёхстах шагах попадание уже не будет случайностью.

Раздали лучшим: двоим промышленным, боцманмату с «Елисаветы» и Тыгаку. Себе я оставил Бейкера с оптикой, к которой привык.

Испытание провели одно: доска шириной в плечи на дистанции до надвратной вышки. Промахнулись двое из пяти. Тыгак, прежде нарезного не видавший, положил пулю в край доски и остался страшно доволен. Меня результат устроил. Перебить защитников на стене и вышке мы

«Коктейли» у них получились и даже работали. На том достоинства кончались.

Вес изделий заметно отличался, фитили горели, как бог на душу положит. Одна учебная рванула на счёт «пять» вместо «десяти».

Получили их шестеро специально отобранных метальщиков. Я в шутку обозвал их гренадерами. Кличка прижилась, и к утру шестеро держались так, будто их произвели в спецназ Его Величества.

Сапёрам заготовили щиты: три слоя досок вразбег, сверху мокрые шкуры. Тяжёлые, зато держат стрелу. Из ивняка вязали фашины для канавы у створок. Заряд Сукин собрал в бочонке и дважды переделал укупорку.

К ночи окончательно расписали роли.

Стрелки чистят вышку и настилы, затем Сукин ведёт сапёров к воротам. Он же отвечает за заряд, гренадеры бросают свои снаряды в пролом. Акаитчо запирает боковые выходы, Кетль держит реку и тропу. Резерв стережёт лагерь, пленных и подвоз.

Из-за последнего пункта мы чуть не поссорились.

— По бабам и детям не стрелять. Дома не жечь. Грабежа до конца боя не начинать. Пленных искать сразу, как войдём.

Акаитчо через Фрола уточнил, правильно ли он понял, что добычи не будет вовсе. Кетль спросил то же, только вежливее.

Пришлось объяснить: добычу поделим после боя. Крепость, разнесённая в первый час, не даст ни пленных, ни мира, ни брёвен, ради которых всё затевалось.

В конце концов, они согласились, хоть и с явным недовольством.

* * *

Туман погубил бы нашу затею: вышки в молоке не разглядишь. Погода выдалась подходящая — низкая облачность, сырость, слабый ветер поперёк. Дым будет сносить, и это тоже важно.

Перед рассветом лагерь молчал. Люди перематывали портянки, ощупывали кремни. Ефимка трижды проверил мою пороховницу и на четвёртый получил по рукам. В такие часы делать нечего, а башка продолжает работать, вот и лезет в неё всякая ерунда.

Защитники нас ждали, народу на настилах прибавилось, над воротами торчали головы, уверен, что и створки изнутри подпёрли брёвнами.

Акаитчо начал первым, на дальней стороне. Его люди пошумели, показались, откатились и вышли снова. Кетль вдалеке отсюда запер своими батами речные выходы.

Котлеан растянул своих по всему кругу. Главный удар мои стрелки нанесли с трёхсот шагов безо всякого предупреждения.

Боцманмат промазал: пуля ушла в бревно на локоть ниже головы. Второй стрелок зацепил кого-то на настиле — тот дёрнулся, схватился за бок и исчез.

Нарезной ствол, и вправду, заряжается вдвое дольше: пулю с пластырем надо загнать шомполом. Зато после третьего выстрела мы пристрелялись, и вышка с вершиной стены начали пустеть.

Я снял двоих — лёжа, с сошки, через оптику, дождавшись, пока человек встанет во весь рост. В трубе он казался большим и близким, будто на ярмарке. Скучная работа, и лучше о ней не думать.

Котлеан сообразил быстро: защитники ушли за брёвна и стали показываться на секунду — высунулся, глянул, убрался. Отвечали они из мушкетов, но с такой дистанции гладкий ствол кладёт пулю как получится.

Тем более что спокойно целиться им не давали. А большего не требовалось.

— Щиты вперёд! — рявкнул Сукин.

Из-за валежника выползла на луг наша неповоротливая черепаха: три щита, за каждым по четверо, сапёры с бочонком в середине, за ними — мои гренадеры.

Сверху ударили сразу, как только «черепаха» приблизилась на достаточное расстояние. Стрелы втыкались в мокрую шкуру и обвисали, а вот пуля прошила крайний щит навылет и достала несущего. Мужик сел, зажимая бедро, строй встал.

Три секунды никто не двигался.

— Держать! Не бросать щит! — Сукин был уже там, у левого края. — Второй номер на его место! Фашины вниз!

Раненого вытянули за щит, место заняли, ивняк полетел в раскисшую канаву. Черепаха дёрнулась и поползла дальше.

Я лежал за сошкой и стрелял по вышке. Полгода назад я полез бы в этой черепахе первым — показать удаль. Нынче же лежал в ста шагах, тщательно целился, и каждый мой выстрел значил больше лихости у ворот.

* * *

До створок черепаха доползла, но в мёртвую зону под вышкой встала лишь краем. Колоши дико завыли, сверху на наших посыпались камни, обрубки, копья и головни. Мокрые шкуры шипели и воняли палёной шерстью.

Гренадеры бросили за ворота три бутылки. Первый «коктейль» не сработал, фитиль погас в полёте, но оставшиеся два рванули, и внутри заорали, взметнулся язык пламени, после чего мешать нападающим оттуда перестали.

Сапёры подкатили бочонок к основанию правой створки, подпёрли фашиной и вывели фитиль на длину руки. Запалили. Фитиль прошипел вершка три, дошёл до сырого места, куда с вышки плеснули водой, и погас. Сукин увидел это раньше всех и заорал так, что перекрыл стрельбу.

Защитники полезли обратно на настилы: внизу возятся, можно бить спокойно. Один щит разъехался, доски держались на мокрой шкуре, как бельё на верёвке. Панцирь «черепахи» обзавёлся широкой пробоиной.

— Отходи! — рявкнул Сукин. — Отходи, второй раз пойдём!

Черт! Отойти — начинать всё сызнова: стена уже проснулась, один щит выбит, внезапности больше не будет.

Но тут от щита отделился человек и полез обратно к воротам.

Это был Ванька Косой — тот самый, кому на лесной приманке прострелили плечо. Рука ещё висела на перевязи, и он одной левой обрезал сгоревшее, оголил сухую сердцевину и запалил фитиль заново, укоротив почти вдвое.

Вдвое! Оставалось секунд десять.

Так он ещё и не побежал. Вместо этого наш герой пятился задом, волоча щит перед собой. Его ухватили за шиворот и втянули за фашины.

Горит шнур или опять потух? Все уставились на створки; я тоже забыл про вышку, считал и сбился на седьмом.

— БА-Б-БАХ!!!

Эх и рвануло же, твою мать! Все окутало густым дымом, сквозь который доносились лишь вопли раненных и завывание оставшихся в живых дикарей. Когда дым развеялся, оказалось, что ворота выбило понизу. Правая створка сорвалась с петли, ухнула внутрь и легла, левая перекосилась и повисла. В дыму открылся проём, узкий и кривой, а за ним, шагах в пяти, тянулся второй заслон из брёвен.

Сукин не дал нам опомниться.

— Топоры в пролом! Гренадеры — за баррикаду!

Последние бутылки ушли через завал и в него, топорники полезли расчищать створку, а Акаитчо, услышав взрыв, дал общий сигнал, и атна навалились со всех сторон разом.

В пролом проникали по одному, и первых враги обстреливали сверху. Двое легли прямо в дыре, закупорив её телами, пока их не оттащили за ноги. Я перенёс огонь на край настила.

Справа мелькнули синие рубахи. Моряки

Схватка наверху длилась не больше минуты. Гренадеры очистили ближний настил, и мешать морякам оказалось некому. Вскоре боцманмат уже махал над воротами шапкой.

С помоста открылась внутренняя сторона стены. Мы ударили вдоль настилов, и защитники побежали с ближних участков, а в пролом уже втягивалась основная масса атакующих.

* * *

Бой переместился внутрь крепости, и тут начался опасный бардак. Кто-то ещё бил из-за углов, другие тащили своих к дальней ограде, индианки с ребятишками выли между бораборами. У бокового прохода десяток воинов Котлеана разбирал завал, надеясь уйти в лес. Союзники уже присматривались к чужому добру.

— Не рассыпаться, мать вашу! — заорал я через Фрола. — Котлеан! Пленные! Кто оружие бросил — не трогать!

Акаитчо перекрыл боковую тропу, начали подходить люди Кетля, он решил, что оставшихся для контроля за рекой хватит.

Котлеан нашёлся у самого большого дома, он собрал вокруг себя десятка полтора ближних, и явно намеревался пробиться к лесу. Судя по его реакции, он меня не только разглядел, но и узнал. Вождь выдернул из-за пояса мой лепаж и выстрелил через двор, шагов с тридцати. Пуля щёлкнула в столб навеса, в полуаршине от моего плеча.

Неудивительно! Из дуэльного пистолета через дым, по движущейся мишени — тут бы и Вильгельм Телль осрамился. Второго ствола при нём не оказалось. Пока Котлеан совал разряженный лепаж за пояс и разворачивался к своим, слева вышел Кетль.

Схватка вышла короткой и грязной. Один из людей Котлеана получил древком по голове и осел; Кетль ушёл в сторону, ударил снизу, кто-то добавил топором. Молодой вождь тлинкитов рухнул на землю.

Кетль наклонился, убедился и восторженно заорал что-то на всю крепость. Фрол повторил по-тлинкитски и по-русски; крик покатился по дворам. Сопротивление стало быстро стихать. Трое ближних кинулись мстить, но их быстро пристрелили. Старшие начали бросать оружие; люди садились на землю и клали руки на колени.

Кетль потянулся за ножом. Первым делом снял скальп, забрал себе. Затем отрезал голову, подцепил за челюсть, протянул мне.

Омерзительное зрелище.

— Ты ее хоть в мешок засунь. И, эта… Пусть сперва подтвердят, что это он. Двое чужих и столько же наших.

Вскоре два «наших» и двое пленных тлинкитов сообщили, что это действительно Котлеан. Лепаж мне подали, обтерев о траву. Проверив замок, я продул полку и сунул оружие за пояс. Своё вернул — и ладно!

Кетль стоял рядом и ждал. Фрол пояснил:

— Он говорит: обещана тысяча.

Блин. А я и забыл было, что обещал деньги за голову Котлеана.

Правду сказать, тут платить было не за что. Я–то объявлял награду, имея в виду, что Котлеана грохнут без всякого моего участия. А тут получилось, что мы все сделали, организовали штурм, а теперь еще и плати этому охламону.

Но, подумав, решил — черт бы с ним. Я золотом на его острове возьму много больше чем сейчас заплачу.

— Да, подтверждаю. На Ситке отдам!

Кетль коротко кивнул. А голову я, кстати, сразу же нашел куда пристроить.

— Горнеру отдайте. С учёными потом сочтёмся: они за череп медведя мне месяцами душу мотали, а тут — целый вражеский вождь!

* * *

Ещё с полчаса бой догорал по углам: в двух домах отстреливались, у дальней ограды кололись, по крепости уже искали, что плохо лежит.

У атна с этим родом счёты в три поколения, люди Кетля помнили сожжённые стойбища, наши искали угнанное добро. Ещё четверть часа самотёка — и в крепости не останется с кем заключать мир.

Акаитчо осознал, и начал приводить своих в чувство. Кетль, разжившийся головой кровника и тысячей рублей, записанных в ведомости, тоже орал на всю округу, чтобы кончали резать. Ему теперь мир был выгоднее добычи.

Из ближнего дома вышла женщина и начала распоряжаться. Немолодая, прямая, с тяжёлой седеющей косой. Местные ей не перечили. За ней тянулись шестеро ребятишек, которых она вывела, будто шла плановая эвакуация.

Повинуясь её командам, бабы начали заливать загоревшуюся кровлю, а двух стариков она направила таскать раненых. Наших, сунувшихся к её порогу, отогнала одним взглядом. Потом встала над мужчиной с распоротым бедром — тем самым, которого выволокли из свалки у ворот.

Раненым оказался Наакан — один из старших вождей, приведший к Котлеану свой род.

Акаитчо подошёл, чтобы убрать своих от её дома, и бросил им несколько слов через плечо — на своём языке. Женщина обернулась и медленно, с заметным даже для меня акцентом, заговорила на языке атна.

Вождь замер, шагнул ближе и что-то спросил. Она отвела ворот рубахи. От ключицы по плечу шла старая синеватая наколка — родовой знак, какой я видел у Акаитчо и его сестёр.

— Я с Медной, — сказала она. — Меня взяли девочкой. Мать моя — Серая Выдра. Меня зовут Звонкая.

Акаитчо молчал. За полгода я видел его у медведя, в бою, под пулями — слова у него находились всегда. Теперь лицо изменилось так, что вокруг притихли.

Когда её увели, ему едва исполнилось пять лет. Двоюродную сестру он не помнил; в роду о ней двадцать лет говорили вполголоса.

Так вот кому предназначался колокольчик с Медной. Старуха заказывала память по дочери, которую двадцать лет считала мёртвой. А имя Звонкой дал железный собачий колокольчик, оставленный пришлым мужиком ещё до её рождения.

Мне ярко припомнилась зима. Мы спешили, но сделали четыре отливки, испортив заветную ложку Степанова отца. Я тогда с ума сходил от злости, что можем опоздать на корабль.

Общались мы через Фрола и толмача-атна, по-русски Звонкая не знала ни слова.

Её привезли пленницей, первые годы она была никем. Родила двоих. Потом Наакан взял её в жёны, и со временем она стала старшей женщиной в доме. Нынче у неё двое взрослых сыновей, три дочери и шестеро внуков.

Акаитчо, наконец, заговорил. Мать жива и ждёт все двадцать лет. Дорога открыта, наши суда ходят, он сам отвезёт её домой.

Звонкая слушала внимательно и долго молчала.

— Как я своих брошу-то? — перевёл Фрол. — Голодно сейчас и порядка нет!

Говорила она спокойно, будто отказывала в мелкой просьбе. Мужа, детей и внуков не бросают; половина тех, кого она вывела из огня, осталась без крыши, а зима на носу.

Мы пришли освобождать пленницу, и я уже представлял её встречу с матерью. А передо мной стояла хозяйка большого дома, бабушка нескольких внуков. Наше освобождение опоздало на двадцать лет.

Вот так, не «вернусь», а «покажусь».

Удивительное дело, но эта пленница-атна, Звонкая, очень успешно смогла помирить все роды. Она смогла убедить своего мужа Наакана. Его слушали старшие, он слушал Звонкую. Условия согласовали достаточно быстро. Русских и алеутов выдать, по проданным — назвать покупателей. На Ситку и лесные партии не нападать, от главных родов дать аманатов. Оружие и имущество Котлеана мы забираем, а прочее остаётся хозяевам. Жён и детей не трогаем, желающим работать платим рыбой, железом и медью.

Пленниц отдали в тот же вечер: двух алеуток и женщину в сарафане. Звали ее Прасковья. Ее взяли на Кадьяке еще шесть лет назад. С мужиками-пленниками оказалось сложнее. Их было двое, и обоих ещё в позапрошлом году свезли куда-то на юг, дальше по проливам, где продали за ружья и сукно. Рыжего запомнили особо: толковый мужик, у прежних хозяев готовил зелье для ружей. Потому его и берегли.

Это и мне ценно, зелейного мастера я буду искать хоть до Калифорнии.

Затем разделили добычу. Атна взяли плату и часть оружия, люди Кетля — оговорённую долю и награду за вождя. Тысячу я снова подтвердил при всех.

Часть припаса оставили побеждённым: голодная зима у бывшего противника означала бы новую войну.

Акаитчо собирался домой, и я предложил ему заработать по дороге.

— Зайди в Якутат. Постой там со своими на виду.

— Ещё война — ещё плата! — деловито ответил вождь.

— Там лучше без войны. Но оружие покажите.

Он подумал и согласился. Полторы сотни атна у поста и весть о гибели Котлеана сделали для мира больше трёх канонерок: многие роды вернули пленных и прислали аманатов.

* * *

На Ситке нас встретили победителями. Резанов принимал доклады с видом автора замысла, исполненного точно и в срок. Крайне воодушевленный победой, он объявил, что устраивает праздник.

Реально, в Ново-Архангельске с размахом начал готовиться триумф в честь победы. Готовилось угощение, Лангсдорф и Горнер обещали устроить фейерверк и какой-то сюрприз.

Пока начальство намеревалось праздновать, Кусков размещал с полсотни новых работников из только что замиренных родов. В результате бок о бок работали русские с людьми Кетля и те, кто ещё недавно стрелял по нашим батам и щитам. Кормили одинаково — рыба, каша, по субботам ром или байцзю; заработок писали в ведомость, выдавали по окончании работ.

И через несколько дней стал свидетелем такой картины. Двое таких сидели на бревне и обедали. Фрол шёл рядом со мной и вполголоса переводил для собственного удовольствия.

Один спрашивает другого: а чего мы, к слову, с русскими воевали? Кормят. Платят. Ткань дают.

Второй пожевал, подумал и отвечает:

— Дураки были!

Вот ради этого, пожалуй, и стоило крутиться и воевать.

Глава 4

Праздник Баранов назначил на воскресенье. Город мы отстояли, главного вражеского заводилу закопали, договор с прибрежными родами заключён. И Александр Андреевич рассудил, что людям надо дать хотя бы один день отдыха и веселья.

До окончательного замирения ещё далеко, однако поди объясни это матросу, который три недели спал в обнимку с пушкой и теперь твёрдо намерен выпить за победу, пока начальство не назначило очередную службу.

Готовились щедро, почти как к уездной ярмарке, где половину товара съели ещё по дороге. Женщины коптили рыбу, варили мясо в котлах и толкли ягоду с мёдом. Плотники сколотили длинные столы, матросы натянули над ними парусину на случай дождя, а Кусков ходил следом за каждым работником и спрашивал, кто дозволил взять ещё одну доску, лишний фунт масла или второй моток верёвки. Баранов терпел его ровно до той минуты, когда тот попытался отобрать у Горнера цветную бумагу.

— Не тронь. Люди поглядят и повеселеют.

— Бумага денег стоит, Александр Андреевич!

— Люди дороже.

Кусков не согласился, но спорить перестал и с того дня только записывал убытки, недобро поглядывая на учёных.

Лангсдорф с Горнером заняли дальний угол склада и никого туда не пускали. Изнутри доносились стук и немецкая ругань, тянуло серой, так что народ попроще крестился, проходя мимо.

На третий день Кусков едва не отменил праздник единоличным решением, когда Лангсдорф пришёл к нему за половиной бочонка подмоченного пороха. Баранов успокаивал его, напоминая, что отсыревшим порохом всё равно не выстрелишь. Кусков же ворчал, что не выстрелить-то нельзя, зато по весне ревизор спросит, куда девалась половина бочонка, и взыщет, как за годный.

Архипыч всю неделю хлопотал вокруг Моаны и Теи. Обеим уже было тяжело стоять подолгу, и старик соорудил им у столов отдельную скамью со спинкой, натаскал шкур, устроил навес от ветра и заранее объявил бабам, какие куски откладывать. Жёны принимали заботу, как должное, и командовали им, не сговариваясь, в четыре руки. Со стороны это выглядело как два маленьких капризных адмирала при одном старом боцмане, и боцман был счастлив.

В воскресенье с утра отслужили благодарственный молебен. В часовню народ не поместился, большая часть осталась снаружи и слушала через открытые двери. Отец Гедеон помянул убитых, и площадь на несколько минут затихла так, что стало слышно чаек; в толпе были перевязанные после штурма и вдова одного из якутатских, прибывшая с попутным грузом.

Многим здесь праздник обошёлся недёшево. Потом вышел Баранов, поблагодарил защитников Ново-Архангельска и объявил, что до вечерней пушки работы не будет, кроме караулов и ухода за ранеными. Вот тут город и поверил в победу окончательно.

Первым выступил матрос с «Невы», где-то выучившийся ходить на ходулях. Две жерди подняли его выше человеческого роста, и он зашагал над толпой, изображая то цаплю, то великана. Бабы сперва шарахались, потом осмелели, дети с визгом побежали следом. Великан переступил через бочку, чуть не сел верхом на растяжку навеса и двинулся на Баранова, обещая раздавить правителя всей Русской Америки. Александр Андреевич не отступил ни на шаг, только показал пальцем на Кускова.

— Начни вон с него. Он тебе за помятую траву счёт выставит.

Матрос на ходулях попытался поклониться Кускову и едва не рухнул. Его подхватили за обе жерди, публика захохотала, а Кусков потребовал записать, кто это тут собрался без спросу топтаться возле склада.

Следом вышел жонглёр. Сперва он перебрасывал деревянные шары, потом добавил

Настала и моя очередь вспомнить молодость. Хоть целиком её при дамах лучше и не вспоминать, но кое-что оттуда вполне годилось для семейного праздника. Архипыч, увидев у меня в руках три деревянные чашечки, схватился за кошель, как за сердце.

— Даже не думайте, батюшка. Люди бедные.

— Я не на деньги.

— Вы всегда поначалу не на деньги.

Знает старик хозяина! Пришлось объявить во всеуслышание, что представление даётся единственно для просвещения публики, и что учёные в Европе зовут этот фокус упражнением для глаз. В моё время забава звалась попроще и устраивалась на перевёрнутом ящике у вокзала, а глаза после неё обычно упражнял пострадавший, отыскивая обидчика по всей площади.

Показал шарик, накрыл чашкой, медленно поменял чашки местами. Первый промышленный угадал. Второй тоже. К третьему заходу вокруг стояло полсотни человек, и каждый считал соседа слепым дураком. Тогда руки пошли быстрее.

— Под средней! — крикнули разом с трёх сторон.

Средняя оказалась пуста. Подняли крайние — пусто и там. Толпа загудела, меня потребовали обыскать, кто-то предложил проверить рукава. Шарик сыскался у Баранова за ухом, хотя Александр Андреевич стоял в двух шагах и глаз с игры не сводил.

— Мошенник! — заключил он с уважением.

— Учитесь, Александр Андреевич! С этим ремеслом нигде не пропадёшь: ни в Петербурге, ни у дикарей.

— Оно и видно, что не пропали.

Моана поглядела на мои руки, потом мне в лицо и на следующем заходе безошибочно ткнула в нужную чашку.

— Подглядывала!

— Федя смеяться, когда прятать, — объяснила она Тее.

Вот и работай после этого с семьёй. В любом приличном притоне за такую наводку бьют канделябром, а тут изволь улыбаться и говорить, что жена умница! После такого разоблачения играть стало невозможно; чашки я убрал, пока просвещённая публика не начала предлагать настоящие ставки, и всех позвали к столам.

Еды на первый взгляд наставили столько, что Кусков зря себе портил праздник. На досках лежали пласты белухи и китовины, тёмная сивучатина, жирная нерпа, оленина, жаркое из птицы, добытой специально к воскресенью. Рыбу подали солёную, копчёную, варёную и печённую в углях; рядом горками стояла икра сельди, а в плошках поменьше — красная икра с реки Медной. Дымились рисовая и кукурузная каши, поблёскивали мочёная клюква и толчёная ягода с мёдом.

Хлеба на всех не хватило: несколько малых караваев порезали ломтями такой толщины, что сквозь них можно было смотреть на солнце.

Архипыч усадил жён на скамью, подоткнул шкуры и принёс обеим по миске лучшей оленины. Женщины поглядели на угощение безо всякой благодарности.

— Хочу кокос, — объявила Моана.

— А где я тебе его возьму?

Она показала рукой на воду. Кокосы имелись за океаном, дорогу туда муж знал, стало быть, вопрос считался решённым.

Тея подумала и показала на Архипыча.

— Архипыч — старый кокос!

Обе захихикали. Старик покраснел и упёр руки в бока.

— Я вам покажу старого кокоса! Я им с утра шкуры таскаю, мяса лучшего отобрал, а они старика честного обзывают!

— Тогда банан! — решила Моана.

— И мне банан, — поддержала Тея и погладила живот. — Ребёнок хотеть.

— Удобно устроились! Сами ни при чём, это всё дети!

Они ещё на свет не показались, а уже выучились требовать через посредников. Моя школа, ничего не скажешь.

Ворча, Архипыч принёс им блюдце засахаренного ягодного варева и по тонкому куску каравая. Моана попробовала, признала замену временно годной и напомнила мне, что банан я им должен.

Тем временем Резанов добрался до деревянной миски, которую все прочие обходили. В ней лежали длинные зелёно-бурые полосы, политые нерпичьим жиром. Николай Петрович подцепил одну вилкой, понюхал, откусил и скривился.

— Что за гадость?

— Это у нас капуста, — ответил Кусков.

Резанов ещё раз заглянул в миску, будто надеялся найти там что-то другое.

— А обыкновенной нет?

— Обыкновенную в июле доели.

— В Петербурге, — сказал Николай Петрович, откладывая вилку. — Свежую капусту подают и в январе. Цветную-с. При дворе на Крещение ставят спаржу и артишоки из оранжерей, лимоны свои и апельсины. Я, не поверите, ел зимой ананас, выращенный в Ропше. Разрезаешь, а от него пар идёт и пахнет летом.

За столом сделалось заметно тише.

— И ведь что обидно, — продолжал он, разохотившись. — К нему подавали телятину белую, молочную, и пулярок с трюфелями, и вина бургонские, а я, дурак, ещё капризничал.

Полюбуйтесь на него: сидит на краю света, жуёт водоросль с нерпичьим жиром и кается в прежних капризах. Быстро же жизнь научила смирению его превосходительство.

— Курицы бы, — мечтательно сказал один из офицеров. — С лапшой.

— Поросёнка с хреном, — отозвался второй.

— Говядины, — сказал Сукин. — Просто кусок варёной говядины. Без нерпичьего жиру.

— Хлебца чёрного, — угрюмо добавил Архипыч. — Чтоб корка хрустела.

— Яичницу…

— Огурца солёного!

— Яблок мочёных, господа, яблок!

Понеслась душа в рай! Через минуту весь стол наперебой поминал блюда, которых на Ситке не водилось и до весны не предвиделось, и даже сивучатина, с утра считавшаяся праздничной, осталась лежать сиротой. Лисянский молча слушал, потом произнёс одно слово — «вина» — и вздохнул так выразительно, что все заслушались.

Кусков не выдержал.

— Можно подумать, я ваш хлеб в море выбросил! Коли нет его, откуда возьму? Хотите курицу — привезите курицу. Хотите свинину — привезите свинью, да корму ей на год. Скот весь на племя, каждая корова у меня на счету!

— Не сердитесь, Иван Александрович, — сказал Резанов. — Стол богатейший.

— Мясо, рыба, мясо, рыба, — пробормотал Кусков, оглядев доски. — Богатейший.

И ведь попал в точку. Оленина отличалась от белухи, нерпа от сивуча, кит от лосося, но после нескольких месяцев такого довольствия человек начинал мечтать уже без затей: о кочане капусты, курином яйце или ломте хлеба толщиной в палец. Несколько сортов икры — а хлеба нет! Обзавидуйся, Европа.

От дальнейших страданий нас спас Горнер: он выбежал на свободное место с большим бумажным змеем, раскрашенным красным, синим и жёлтым, а следом двое матросов разматывали бечеву. Ветер с

Дети бежали следом всей стаей. Матросы советовали травить ещё, Горнер грозил кулаком каждому, кто тянулся к верёвке, а Кусков спросил у неба, сколько аршин доброй бечевы болтается там без всякой пользы. Ответа он не дождался, и хорошо, а то поплохело бы мужику!

К вечеру, когда стих ветер, Горнер приберёг главный сюрприз. На берег вынесли большой расписной мешок из склеенной бумаги, а под ним поставили малую жаровню. Я распорядился держать эту затею на двух верёвках, принести вёдра с водой и отодвинуть зрителей подальше: город у нас деревянный, и войти в историю человеком, спалившим Русскую Америку воздушным шаром, мне не хотелось. У меня и без того в послужном списке хватает строк, за которые приходится краснеть.

Поначалу мешок висел жалкой складчатой тряпкой. Потом тёплый воздух принялся расправлять бумагу; на ней проступили нарисованные солнца, птицы и звёзды. Оболочка шевельнулась, натянула верёвки и поднялась над берегом.

Толпа дружно ахнула.

Народ стал креститься, бабы оттащили детей, один алеут лёг на землю, пытаясь понять, на чём держится шар. Горнер стоял под своим творением, задрав бороду, и сиял.

— Во Франции на таких люди летать!

— Французу лишь бы шею сломать новым способом! — заметил Лисянский.

Я скромно промолчал. О том, что присутствующий здесь граф уже летал на этакой штуке с французом Гарненом и долетался до дуэли, разноса перед строем и этого самого берега, публике знать было не обязательно. Если разобраться, вся Русская Америка была обязана нынешним праздником воздушному шару.

Монгольфьер подняли на высоту корабельной мачты, подержали и осторожно свели вниз. Когда бумага остыла, люди ещё долго подходили трогать её пальцем.

После шара снова вернулись к еде, а вскоре заиграла музыка. Матросы с «Невы» пытались выдерживать фигуры, знакомые им по Кронштадту, промышленные топали как на деревенской свадьбе, тлинкиты сперва смотрели, посмеиваясь, а после начали повторять движения по-своему, и выходило у них, честно сказать, красивее.

Моана и Тея танцевать не пошли, а усадили меня между собой и по очереди гоняли то за водой, то за ягодой, то узнать, не осталось ли чего сладкого. Граф и кавалергард на посылках — видели бы меня сейчас в полку!

— Порядочный муж при беременных жёнах сидит, — одобрил Архипыч. — А не ногами перед народом дрыгает.

— Порядочный слуга приносит бананы.

— Опять двадцать пять!

Когда совсем стемнело, Лангсдорф велел погасить лишние факелы. На расчищенном месте у воды стояло небольшое колесо на столбе. Учёный сам проверил крепление, отогнал помощников и поднёс огонь к шнуру.

Сначала не происходило ничего. Кусков рядом со мной тяжело вздохнул.

— Полбочонка.

Шнур зашипел, из ступицы брызнули искры, колесо дёрнулось, мгновение подумало и раскрутилось, выбрасывая над чёрной водой сплошной огненный круг, красный с белым. Толпа отхлынула и завыла от восторга, дети завизжали, а офицеры наперебой объясняли всем вокруг, что такие огни устраивают у самого государя императора и при французском дворе, — и Ново-Архангельск, стоя на своём краю земли, минуты две чувствовал себя столицей.

— Этот жук немецкий, вор окаянный, на такое дело у меня полбочонка пороха забрал, — сообщил мне Кусков, не отрывая глаз от колеса. — Ну и что, что подмоченного и он на стрельбу не годится? А как докажешь? Спросить-то могут, как за настоящий!

Лангсдорф услышал и обернулся.

— Он и быть настоящий! Мастер уметь сделайт нормальным!

Вот это я зарубил на память дважды. Подмоченный порох оказался не покойником: знающий человек сумеет вернуть его к жизни, а потому рыжий пленник, умеющий варить зелье, становился нужен мне до зарезу!

Даже без переделки отсыревшая смесь годилась на ракеты и потешные огни, от которых до зажигательных зарядов оставался один шаг. Появится у наших берегов эскадра Фрейзера — устроим ей фейерверк по полной программе, с колесом размером с фок-мачту. Пусть потом в Лондоне рассказывают, как русские встречают дорогих гостей.

Других чудес у учёных не нашлось, и гулянье стало стихать. Детей унесли, бабы собирали посуду, караулы разошлись по местам. У Баранова задержалось одно начальство: Резанов, Лисянский, Сукин, Кусков, пара старших офицеров да Лангсдорф с Горнером, прибиравшие своё хозяйство во дворе. Архипыч подогрел остатки моего пунша и разлил по кружкам.

— Хорошо отпраздновали! — сказал Резанов, вытягивая ноги.

— Хорошо, — согласился Баранов. — Ещё бы кормить так каждый день.

Кусков поглядел на пустые блюда.

— Рыбой да сивучатиной? Этого добра хватит! Только через месяц люди взвоют.

— Уже начинают, — сказал я. — Вы слышали, как стол курицу поминал? Как покойницу. Ещё немного, и по ней панихиду закажут.

— И пить нечего, батюшка граф, — поддержал из угла Архипыч. — Даже нехристи индейские за китайскую косорыловку цену сбивают. Ром им подавай! А того и не осталось почти!

Дожили! Дикари воротят нос от моего пойла, а предложить взамен нечего. В начале девяностых за такую торговую политику могли ив лесок в багажнике вывезти.

Кусков, дорвавшись до разговора о хозяйстве при всём начальстве, немедленно принёс свою книгу. Из записей выходило, что риса и кукурузы на складах пока довольно, только кормить ими предстояло поселение, корабли и артели всю зиму. Муку берегли для больных и родильниц, солонины не хватало, скот оставили на расплод, а овощей до новых поставок не предвиделось.

— Одной рыбой людей не удержишь, — сказал Баранов. — Сюда работников звать надо, семьи перевозить. А чем встречу? Весной опять цинга пойдёт. Лимонов нет, капусты нет.

Резанов покосился на миску с водорослями, доехавшую с нами от стола.

— Капуста есть. Но такую только врагам подавать!

Смех быстро стих. Стали перебирать возможные пути, но ни один не годился. Охотск далёк и ненадёжен: пока муку довезут, половина отсыреет, а вторую съедят по дороге. Кантон даёт рис, чай, ткани и краски, но ни говядины, ни хлеба, ни овощей там не возьмёшь.

Вдобавок китайцы оценивали меха хуже, чем мы рассчитывали: за бобра давали сотню рублей, тогда как в Кяхте цена доходила до двухсот. Шкуры выгоднее было отправлять через Камчатку на Кяхту, однако без них рейс в Китай лишался главного товара, а вместе с ним и смысла везти обратно рис. Собственный хлеб

Я сидел у окна. За тёмной полосой берега покачивалась «Юнона», рядом чернел стапель, на котором заложили «Авось». О Калифорнии я думал давно, ещё с зимы; сегодняшний пир лишь выложил все доводы на стол вместе с морской капустой.

— Так ведь недалеко искать, Николай Петрович. Надо брать «Неву» и идти в Калифорнию. И «Юнону» заодно.

Резанов поставил кружку.

— За хлебом?

— За хлебом, мясом, овощами и скотом. Испанские миссии сеют пшеницу и кукурузу, держат стада, вино давят своё. Мы им — железо, инструмент, китовый ус, шкуры, китайский шёлк из кантонского привоза. Они нам — продовольствие. А если сговоримся о постоянных рейсах, колония перестанет зависеть от каждой опоздавшей охотской бочки. Калифорнийская пшеница заменит рис, который мы перестанем привозить, если сократим рейсы в Кантон.

— Испанцы чужие корабли в свои порты не пускают, — заметил Сукин.

Лисянский провёл пальцем по краю кружки.

— «Неву» пустят! Мне как участнику кругосветного плавания разрешено заходить в испанские порты. Бумага есть.

— Вот потому, Юрий Фёдорович, без вас и не обойтись.

— Разрешение дано «Неве», а не всякому судну, которое пожелает пристроиться ей в кильватер. И прежде чем куда-то идти, я осмотрю вашу «Юнону». Потом сочту людей. И лишь тогда решу, можно ли вообще выходить в эту пору.

Лисянский оставил вопрос открытым, а перечисление условий звучало почти как приглашение к торгу. Знаем, проходили: когда человек начинает перечислять условия, он уже продал, просто цену набивает.

Резанов распрямился: Сан-Франциско нравился ему куда больше зимовки на Ситке, и говорил теперь уже посланник великой державы. Баранов начал вслух прикидывать груз: китовый ус, шкуры, шёлк, инструмент. Кусков считал, сколько зерна поднимут два судна и что выгоднее — живой скот или солонина, и по всему выходило, что скот, потому что скот на новом месте сам делает новый скот.

Лангсдорф, до той минуты мирно допивавший пунш во дворе, услышал слово «Калифорния» и возник в дверях.

— Там много морской бобёр! Местный люди его почти не бить! Наука должен установить: он тот самый вид или другой!

— А если тот самый? — спросил я.

— Тогда тоже наука! Но шкуры можно взять.

Начальство Русской Америки переглянулось с полным пониманием научной ценности вопроса. Люблю немцев: у них даже жадность ходит в учёной мантии.

С Калифорнией у меня были связаны и другие расчёты, о которых вслух я не заговаривал. Там можно было сбывать китайский товар и присматривать гавани севернее испанских миссий, где рано или поздно придётся вбивать русский кол. И лучше поставить его прежде, чем туда доплывут англичане или бостонцы. Оставалось ещё одно дело, о котором за этим столом не знал никто, кроме меня, и которое я до поры не собирался доверять даже пуншу.

— Значит, так! — подвёл итог Резанов. — Завтра осматриваем «Юнону». Иван Александрович готовит расчёт продовольствия и груза для мены. Александр Андреевич даёт людей. Юрий Фёдорович думает о «Неве».

— Я уже думаю, — сухо сказал Лисянский. — Потому и не обещаю.

— А я готовить список научный потребность! — объявил Лангсдорф.

— Нет, — сказали Кусков и Лисянский в один голос.

На том и разошлись. Ещё утром главными событиями дня обещали быть ходули и огненное колесо, а к ночи у нас завёлся поход, для которого не было пока ни готового судна, ни свободной команды, ни согласованного груза. То есть ровно то, что я люблю: все против, ничего нет, а дело верное!

Ну, здравствуй, Калифорния!

Глава 5

Накануне руководство Компании начало сетовать, дескать, одной рыбой да рисом Русскую Америку не прокормишь, а закончилось всё словами: «Ну, здравствуй, Калифорния!»

Сегодня поутру это обернулось проверкой состояния кораблей и подсчётом людей для команд, бочек с припасами и прочего.

До календарной осени оставался почти месяц, но ночами уже подмораживало и над заливом с рассвета курился туман. По всему получалось, что в путь нам надо отправиться не позднее середины сентября, а за это время нужно не только успеть собрать груз, укомплектовать «Юнону» и подготовить к походу «Неву», но и принудить к миру роды тлинкитов, напавшие на Ново-Российк.

Сукин с Лисянским лазили по «Юноне» с самого рассвета. ХотьРезанов и поторапливал, но моряки ставили во главу угла качество. К полудню они спустились на берег мокрыми до колен и доложили, что помпы никуда не годятся, а такелаж перебирать надо весь.

— Провидению можно немного помочь, Фёдор Иванович, — сказал Сукин со значением, вытирая руки о полу. — Но не тогда, когда судно течёт.

Лисянский устроил настоящий спектакль: стоя у вытащенных на песок баркасов со списком в руке, вслух распределял — столько на вахты, столько больных, столько к пушкам. Лишних у него не оставалось.

— Команду «Невы» я вам по частям не раздам, — сказал он ровно. — Ни на берег, ни в баты, ни на вашу лесную забаву.

Спорить с ним было бессмысленно. Дело заключалось не только в вахтах, просто Юрий Фёдорович до сих пор не простил того, чем кончился наш прошлый разговор, и теперь отыгрывался единственным законным способом.

Кусков ходил вдоль складов с перечнем и бубнил под нос про крупу. Ему велели собрать провиант для двух судов, и он собирал так, будто отрывал от себя.

— Рису три сотни пудов, — сказал он мне, не поднимая головы от бумаги. — Кукурузы четыре сотни. Солонины по расчёту не хватает на треть, а бить нечего, скот весь на племя.

До хозяйства мне в эти дни было не добраться. Котлеана убили, прибрежные роды прислали аманатов и подписали мир. Однако роды, участвовавшие в нападении на Ново-Российск, ушли в леса и на общий съезд не явились. Оставлять их за спиной было нельзя: к зиме они снова начнут резать охотников и жечь фактории. Поэтому, пока Кусков считал мешки, я готовил ещё один поход, собирая людей, собак и боеприпасы.

За крепостью то и дело гремели одиночные выстрелы. По моей просьбе Горнер нарезал на своём станке несколько старых стволов, и теперь их испытывали на бракованных бочонках и щитах из сырых досок. Стреляли круглой пулей в промасленном пластыре, отмечали попадания на пятидесяти и ста шагах, после каждого десятка выстрелов чистили ствол и засекали, сколько времени уходит на заряжание. Нарезные ружья били

В этот момент и объявился Семён Уралов. Сначала он потолкался у баркасов, поглядел, как ворочают бочки, и лишь потом встал напротив.

— Ваше сиятельство. Что там с теми, кто нападал на Ново-Российск?

— С какой целью интересуешься?

Он молчал — крепкий мужик с ладонями как лопаты — и смотрел мне прямо в переносицу, не отводя глаз.

— Не навоевался, что ли?

Уралов опять ничего не ответил, но молчание сказало всё! Да, не навоевался. Котлеан лежал в земле, его голову отдали Горнеру, мир с прибрежными родами подписали, а у Семёна счёт остался незакрытым. И не у него одного.

— Все твои так думают? — спросил я.

— Не все, — сказал он неохотно. — Климов вон говорит, повоевали и будет, пора к мирной жизни возвращаться. Иные говорят, что Котлеана убили, и хватит с них. А Прокудина кто вернёт? А тех, кого на юг свели?

— Лобанов?

— Лобанов пойдёт. Только не со всяким.

Надо было решить, врать ему или нет. Я решил не врать.

— Роды, которые на Ново-Российск ходили, аманатов не прислали и на съезд не явились, — сказал я. — Договор они не подписывали. Значит, придётся их к миру принудить! Акаитчо своих поведёт домой через ту сторону и по дороге поможет навести порядок, за небольшую дополнительную плату. Кетль даёт проводников, собак и десяток охотников.

Уралов слушал, как на торгу: считал и молчал.

— Атна войдут со стороны леса, — продолжал я. — Полторы сотни. Драться с ними там никто не станет, не дураки, понимают, что те скоро уйдут. Поэтомупопытаются уйти морем, но мы и его закроем: «Елисавета» и баты в устьях. Тогда они бросят лодки и уйдут в чащу, а далеко атна за ними не полезут: им это ни к чему, они домой идут. Стало быть, нужна малая партия, которая пойдёт в лес и вытащит спрятанные баты.

— Мы и пойдём!

— Вас троих не хватит. Так что я тлинкитов набрал из рода, союзного Котлеану. Они за то, чтобы им часть бат вернули и еды для родни на весь сезон подкинули, готовы кровь проливать…

Он всё ещё не понимал и ждал продолжения.

— Чтобы воевать с не принявшими мира, Семён, вам придётся бок о бок ратиться с теми, кто на нас нападал. Справитесь?

Уралов дёрнул щекой, пожевал ус и посмотрел на баркасы, на воду — на что угодно, только не на меня.

— Подумать надо! — выговорил он, наконец, и ушёл.

Вернулся он часа через четыре, уже с Неверовым. Тот шёл на полшага позади и выглядел куда спокойнее: Яков Неверов вообще был из тех, кто в драку лезет последним, а вылезает первым.

— Двое нас, — сказал Уралов. — Климов не пойдёт, у него баба на сносях, он теперь домовитый. И Лобанов не пойдёт.

— Лобанов-то почему?

— Он говорит, не сдюжит. Либо прирежет кого, либо в спину выстрелит.

Я понимающе покивал. Мужик честно предупредил, что не удержится, а такая честность стоила дороже двух лишних рук в лесу. Убийство внутри отряда обошлось бы мне куда дороже одного стрелка.

— Передай Лобанову, что я его понял и зла не держу. Пусть идёт на делянку, к артели.

— А нам когда?

— Завтра к полудню. И ножи на берегу держать в ножнах, Семён. Первого, кто вытащит железо, вяжу и отправляю на «Елисавету» в трюм, будь он русский или колош.

Уралов кивнул, но меня не убедил.

* * *

Назавтра на берегу у длинных сараев собралась публика, какой Ситка ещё не видела.

Тут были Степан с Неверовым, шестеро промышленных с нарезными ружьями, десяток охотников Кетля с ружьями и связками сушёной рыбы, будто на промысел, и семеро мужиков из рода, который всю зиму подкармливал Котлеана порохом и людьми. Щеголяли они в новых накидках, держали ружья, добытые неизвестно у кого, и привели собак. Тыгак стоял между двумя кучками, буднично поглядывал на небо и сообщил мне, что к вечеру задует.

Тут Уралов заметил, что у одного из семерых на поясе висел русский тесак с медной оковкой, расплющенной с угла.

— Это Прокудина тесак, — сказал Семён очень тихо.

Сказав это, Семён взялся за нож.

Тлинкит отступил и вскинул ружьё, следом за ним — сосед. Люди Кетля разом подались вправо, мои — влево; кто-то опрокинул связку рыбы, собаки заворчали и осели на задние лапы. Неверов обеими руками поймал Уралова за локоть, и его протащило по песку на аршин.

— Оружие убрать! — рявкнул я. — Тыгак, переводи! Убрать оружие, я сказал!

Тыгак перевёл. Никто не послушался, но и в бой не полезли. Я вышел между ними, встав так, чтобы одни стволы смотрели мне в спину, другие — в грудь. Ефимка сзади завозился, но я цыкнул, и он замер.

— Считаю до трёх. На счёт «три» тот, у кого в руках железо, теряет всю плату и уходит с берега пешком. Раз. Два.

Ружья опустились на «два». Уралов сунул нож в ножны последним.

— Тесак, — сказал я тлинкиту через Тыгака. — Отдай.

Тот отдал. Я перебросил тесак Неверову, который заткнул его за собственный пояс.

Теперь можно было объявить условия.

— Плата такая, — объявил я. — Роду две баты обратно вернём и рыбы дадим до самой весны, как договаривались. Сверх того каждому, кто пойдёт, — мехами. По сорок шкур на человека, добрых, из наших складов, счёт при всех.

Тыгак перевёл, и по той стороне прошло довольное оживление. Это было щедро, сорок шкур за войну платили нечасто.

— Теперь про то, как эти сорок будут таять, — сказал я. — За каждого убитого нашего у всех урезается на десять.

Загалдели. Один, помоложе, крикнул, что в бою человека не убережёшь и что тогда лучше вовсе не ходить.

— Правильно кричит, — согласился я. — Потому слушай дальше. Если наш ранен и его бросили — минус двадцать со всего рода. Если раненого вытащили — двадцать сверху, лично тому, кто вытащил. И то же самое в обратную сторону: за нашего, который бросил в лесу вашего, платит русская артель, а я вычту из жалованья и объявлю при всех.

Это они поняли

— Дальше. Кто после боя сведёт счёты с союзником — суд, вся плата долой и петля. Трофей сперва старшему показать, и только потом — в мешок. Баб и детей не трогать. Кто бросил оружие — тот живой. Нам нужны их лодки, их ружья и чтобы они больше к Ново-Российску не совались. Головы мне не нужны, за головы не плачу.

Уралов дослушал и подошёл ко мне вплотную.

— Ваше сиятельство, что же это выходит? Выходит, эти вот мою жизнь на шкуры меряют?

— Именно так!

— А если они меня в лесу продадут?

— Тогда они потеряют сорок шкур на рыло и всю зимнюю рыбу. Ты для них сейчас дороже, чем твой скальп, Семён. Дружить с ними я тебя не заставляю, а вот договор исполнять — да. И их тоже.

Обе стороны согласились по одной причине: никому не хотелось терять уже обещанное.

Следом обнаружилась новая беда: воевать мне было некем.

— Не хватает людей в команды бат! — заявил Сукин, отловив меня у складов. Рядом, в кои-то веки заодно с ним, стоял Лисянский со своим списком. — Пока мы тут на якорях торчали, я людей из экипажа давал. А сейчас корабли в море выйдут, где людей брать?

— С «Невы» — нельзя! — повторил Лисянский.

— «Юнону» тоже трогать не можем, ей в Калифорнию идти, — добавил Сукин.

— Промышленных наймём. И англичан посадим.

Кусков услышал слово «промышленных» через двадцать шагов, как комнатный пёс слышит слово «гулять».

— Разоримся, если промышленных только ради испугу дадим! — закричал он, подбегая. — Сезон на дворе! Да и англичане тоже пользу приносят, Барлоу мне лафеты чинит, другие крышу кроют! А тут опять без дела по морю гонять станут!

— Почему же без дела? — спросил я.

* * *

Вечером мы собрались у Резанова втроём: он, Кусков и я. Николай Петрович был занят Калифорнией настолько, что даже за ужином держал карту на коленях, и оторвать его от неё можно было лишь одним способом.

— Поход этот, Николай Петрович, не одна пальба, — начал я. — Лодки мы у них отберём и часть возьмём себе, это раз. Протоки за мысом никем не описаны, а мы там пойдём с промером, это два. Камень и песок будем брать по дороге из каждого ручья, это три.

— Камень? — Резанов поднял голову от карты. — Зачем вам камень, Фёдор Иванович?

— Затем, что у Кетля на скале выходит кварцевая жила. Я её видел зимой своими глазами. В кварце золотистые вкрапления.

Кусков подобрался. Резанов неторопливо свернул карту.

— Золото?

— Похоже на золото. Больше ничего сказать не могу, и врать вам не стану: я не рудознатец. Один красивый камушек ничего не доказывает, таких камушков любой ручей намоет. Нужны пробы из разных мест и знающий человек.

Позже, когда Кусков ушел, и мы общались «за рюмкой чаю», Резанов сам заговорил — тихо, без обычного напора.

— Вы понимаете, что мы повезём в Петербург, если это правда? Государству нужен монетный металл. Ассигнаций напечатали столько, что курс валится, за бумажный рубль дают семьдесят копеек серебром, а в Сибири и того меньше.

Возражать не хотелось: ассигнации я подержал в руках в первый же день в Петербурге. Жёлтые лопухи, печать с одной стороны, подпись кассира от руки — в моё время такие за неделю напечатали бы в любом подвале.

— Место дикое, Николай Петрович. И земля принадлежит роду Кетля, не нам.

— Тем более поеду сам! — решил он и постучал пальцем по столу. — И считайте дни, граф. Сегодня седьмое. Двадцатого мы должны стоять под парусами, иначе плыть в Калифорниюпридётся зимой.

С этого вечера у похода появилась вторая цель, о которой на берегу знали только трое.

* * *

С англичанами у нас был заведён простой порядок: всё через Филлипса. Он выторговал это ещё зимой, последним покидая утонувшую «Клео», и теперь держался за своё право, как утопающий за обломок.

Я пришёл к нему и попросил тридцать человек на баты.

— Нет, — сказал старший лейтенант Джеймс Филлипс.

— Причины?

— Извольте. Мои люди работают на вас на берегу, и я это позволил, потому что работа не военная, — он говорил медленно, подбирая русские слова, а трудные вставлял по-английски. — Но если мои матросы сядут в вооружённые лодки и пойдут с вами в дело против местных, они перестанут быть потерпевшими крушение. Они станут перебежчиками. Обратной дороги под британский флаг у них уже не будет.

— Может, они её и не ищут.

— Я отвечаю за команду, — сказал он. — И не позволю ей рассыпаться на глазах. Нет, Ваше сиятельство.

Я не стал спорить: выслушал, поблагодарил за прямоту и ушёл. Филлипс, похоже, решил, что победил. Переубеждать его было бесполезно, поэтому я позволил сведениям расползтись самим. К вечеру Ефимка сбегал в барак, где англичане чинили сети, и рассказал двум-трём, что слышал у конторы, будто кто из англичан пойдёт в поход, того берут в матросы к Сукину на жалованье РАК. Отслужат исправно — получат место в бараке и позволение селиться на Ситке своим двором. А захотят жениться — тому Компания поможет с законным даром женщине и её роду, чтобы всё было по здешнему обычаю и без визга. Кто пожелает — подаёт прошение о русском подданстве, и прошение это пойдёт к государю. А кому Россия не мила, тому граф даст рекомендательные письма к американским капитанам, и пусть плывёт в Соединённые Штаты искать счастья.

Через сутки барак кипел, как котёл с ухой. Эти люди почти год не видели нормальной жизни. Половину завербовали в Портсмуте насильно, поэтому на британский корабль они рвались примерно так же, как я — обратно в Пномпень.

Наряды на работы начали исполнять медленно, с обсуждением. Филлипса засыпали вопросами. Сколько платит Компания матросу второй статьи? А плотнику? Кто, собственно, вправе запретить свободному человеку наняться, если между державами нет войны? Верно ли, что у русских жёнам от рода полагается дар, и сколько это в фунтах?

Барлоу, корабельный мастер, ходил чернее тучи и молчал, он-то как раз прикидывал варианты.

На третий день ко мне пришли четверо. Впереди Кроу, старый матрос с седыми бакенбардами, тот самый, что зимой первым перебрался по мачте за награду в фунт.

— Сэр, —

— Задавай вопросы! — легко разрешил я.

Кроу вёл разговор обстоятельно, интересовался, не выдадут ли их Фрейзеру, если весной придёт эскадра? Не отправят ли обратно во флот по какой-нибудь бумаге? Не кончится ли русская служба сибирскими рудниками, потому что про Сибирь они наслышаны? Дадут ли землю или хотя бы постоянное место, а то зимовать второй год в бараке — удовольствие ниже среднего?

Половина хотела в русское подданство. Четверо, и среди них Кроу, — в американское.

— В американское гражданство мы принять никого не можем, — сказал я. — Ни я, ни Компания, ни государь. Но могу дать письма к капитанам, довезти до порта и поручиться, что вы люди работящие и не воры. Дальше живите там сколько положено и проходите, что у них положено проходить. Кто хочет в русское подданство — примет присягу здесь, прошения оформим на бумаге, и они уйдут в Петербург с первой оказией. Пока ответ идёт, служите Компании по договору, за жалованье.

Резанов, к его чести, поддержал меня с ходу и даже с некоторым азартом. Готовые моряки, плотники и два артиллериста Русской Америке были важнее любых бумаг.

— Прошения приму и засвидетельствую добровольность лично! — объявил он. — Каждого спрошу отдельно, при свидетелях. Зачислю предварительно на службу Компании. Британскому командованию не выдам никого и напишу это в бумаге прямо, чтобы потом не толковали вкривь.

— А на каком основании не выдадите? — спросил Кроу с надеждой.

— На том основании, любезный, что вы не военнопленные! — сказал Резанов и посмотрел на него поверх очков. — Между Россией и Британией война не объявлена. Ваш шлюп погиб от несчастья на камнях, вас подобрали и кормили. Спасённый с погибшего судна волен наниматься к кому пожелает. Ваш лейтенант вправе просить вас остаться при нём, но запретить вам распорядиться своей судьбой он не может, тут действуют русские законы!

Кроу заулыбался во весь свой неполный рот.

Мне же стало неуютно. Правду про камни знали четырнадцать человек, включая меня и Сукина. Верп с обрезанной цепью лежал на дне Кривой бухты и мог лежать ещё долго.

Вот только теперь эти люди получали в соседи полсотни англичан с русским жалованьем. Завяжутся приятельские отношения, не раз они будут сиживать за одним столом длинными зимними вечерами. Кажется, зимой у нас могут возникнуть проблемы.

Филлипс сдался через два дня. Он пришёл сам — худой, серый, с воспалёнными глазами человека, которого двое суток брали измором собственные подчинённые, — постоял и посмотрел мимо меня в окно.

— Я не возражаю, — выговорил он сквозь зубы. — Против воли людей идти не стану. При мне остаются офицеры, боцман и семеро старых матросов, которые не желают менять флаг. Остальные — ваши!

Праздновать я не стал. Филлипс и без того стоял как оплёванный, а нам предстояло вместе зимовать.

— Джеймс, — сказал я. — Вашу подпись на списке я всё равно попрошу. Пусть будет по форме.

Он подписал и тут же, не глядя на меня, спросил, будут ли его люди в деле под русской командой или под английской.

— Под своей, — сказал я. — Барлоу старшим над плотниками, Кроу — старшим над баковыми. Приказы через Сукина.

Через полчаса тридцать два человека уже шли к причалу.

* * *

На другое утро, когда мы с Сукиным осматривали баты, Кроу неожиданно заговорил о деревянных пушках.

Он вертелся у носовой банки, где стояла деревянная колода, выкрашенная под пушку. Таких пугал у нас было четыре штуки, чтобы издали лодка выглядела зубастой.

— Сэр, — сказал он. — А почему у вас деревянные орудия только для страха?

— А как иначе, Кроу?

— Мятежники против нас деревянные пушки применяли, сэр! — заявил он с достоинством. — В Бунсборо, в Кентукки, ещё в ту войну. Мне дядька рассказывал, он там ноги лишился. Обжать ствол железными обручами, обмотать просмолённой верёвкой, заряд ослабить. И один выстрел она даст. А может, и два.

Сукин ожил мгновенно.

— Ядро возьмёт?

— Вряд ли, сэр. Дробь, гвозди, каменную сечку. На полсотни шагов по лодке — за глаза.

Глядя на колоду, я думал уже не о лодках, а о Фрейзере, который весной подойдёт к Ситке и увидит на берегу батарею в две дюжины стволов.

— Слушайте-ка, Иван Кузьмич. Мы же можем деревянных карронад наделать побольше и Фрейзера пугануть, если что… Против больших батарей тот не полезет!

— Против больших не полезет, — согласился Сукин. — Только сперва одну настоящую сделаем и проверим, а то как бы нам самих себя не обмануть.

На том и порешили. Барлоу выбрал сухую лиственничную колоду, рассверлил канал, посадил шесть обручей горячей ковки и намотал поверх столько мокрой верёвки, что орудие стало похоже на забинтованный палец. Высохнув, она дополнительно обжала ствол, после чего её добротно просмолили.

Испытывали с пыжом, на трети заряда, укрывшись за штабелем брёвен. Бабахнуло знатно, дыма вышло на целую роту, однако ствол уцелел. Кроу подошёл, потрогал его ладонью и объявил, что во второй раз стрелять не советует, но один выстрел орудие выдержало.

Пушку поставили на бату к Сукину, а Кроу пошёл при ней.

* * *

Вышли двенадцатого на рассвете.

Акаитчо со своими ушёл лесом ещё за двое суток до нас, налегке, и передал через гонца одно слово: «Идём». Полторы сотни атна возвращались домой, собираясь по дороге напомнить о себе. Вдоль берега двигались «Елисавета» под командой Сукина и три канонерские баты с фальконетами. «Нева» и «Юнона» остались на рейде готовиться к Калифорнии; Лисянский проводил нас с палубы, заложив руки за спину.

Смешанная лесная партия разместилась на двух больших батах: Уралов с Неверовым, шестеро промышленных с нарезными ружьями, семеро из бывших союзников Котлеана, десяток охотников Кетля, Тыгак и шесть собак. Черныш лежал у моих ног и всю дорогу дрожал от нетерпения. Англичане сидели на вёслах и служили при фальконетах, Кроу — при своей замотанной верёвкой колоде.

Резанов остался на «Елисавете», взяв с собой подзорную трубу, два мешка для образцов и лично выпрошенный у Барлоу молоток.

К полудню от становищ враждебных тлинкитов потянулся дым: жгли то, что не могли унести. Драться с полутора сотнями атна никто не собирался. Роды выводили семьи к берегу и спускали баты.

Тут Сукин их и встретил. Из дальнего устья вышли

— Стоять! — заорал Тыгак в рупор. — Стоять! Оружие в воду!

Три баты повернули к берегу. Четыре пошли на прорыв, вдоль отмели, на вёслах в два ряда.

— Предупредительный! — скомандовал Сукин.

Фальконет плюнул. Картечь легла в воду мимо, подняв белую гряду.

Передняя бата не остановилась. Тогда с «Елисаветы» ударили ядром, которое прошло по вёслам левого борта, как коса по крапиве. Лодку развернуло; вторая, шедшая следом, не успела отвернуть, обе сцепились бортами, и половина людей полетела в воду.

Две оставшиеся рванули в мелкую протоку, куда «Елисавета» не пошла бы и с приливом.

— Кроу! — крикнул Сукин. — Ваш черёд!

Старик присел за колодой, прищурился и поднёс запал.

Ударило так, что в правом ухе у меня гудело до вечера. Из ствола вылетело облако дыма, дроби и мелкой каменной сечки, накрыв корму ближней лодки, сбив двоих гребцов и разбив борт у самой воды. Лодка встала боком и начала тонуть. Второй обруч на нашей пушке сполз к дулу, верёвка задымилась, и Кроу прихлопнул её мокрой ветошью.

— Всё, сэр! — заорал он весело. — Дальше рискованно!

— Не заряжать! — крикнул я. — Кроу, руки убрал! Сукин, снять его от ствола!

Дело было сделано без второго выстрела. Через четверть часа на той стороне протоки уже вопили, что все русские лодки вооружены пушками, и поверили этому решительно все. Часть бат бросили прямо на воде, остальные потащили в заводи и завалили ветками.

Что ж, пора завершать! Высадились у первой борозды. Черныш пошёл первым, за ним ещё две собаки, и Тыгак сказал, что лодку вытащили на берег недавно, песок под бороздой ещё мокрый.

Лес тут стоял стеной, чёрный, мокрый снизу, с завалами в человеческий рост. Шли медленно. Собаки то тянули, то путались, потому что следов было много и разных. В кустах нашли брошенную поклажу: два короба с сушёной рыбой, свёрнутую сеть, детскую люльку. При виде люльки лицо Уралова дёрнулось, но он промолчал.

Шли двумя цепочками: мои — левой, семеро — правой, охотники Кетля впереди с собаками. Уралов шагал в трёх шагах от того самого тлинкита, у которого забрали тесак Прокудина, и следил за ним чаще, чем за кустами. Тот упорно глядел в лес, однако держал ружьё стволом чуть в сторону Семёна. Они караулили друг друга, а лес — нас всех.

— Тыгак. Скажи им: кто первый увидит бату, тому лишняя шкура.

Обещание лишней шкуры сработало: головы разом повернулись куда надо.

Протоку нашли к четвёртому часу. Хорошая была протока: узкая, с нависшим ольшаником, и в ней стояли две баты, укрытые лапником. Я взял восьмерых и пошёл вниз.

Из кустов на том берегу хлопнул выстрел.

— Ложись!

Мы попадали за стволы и корни. Первая стрела воткнулась в валежину над Неверовым, ещё одна ушла в мох. Стреляли с двух мест: слева от завала и от воды.

— Вслепую не стрелять! Ждать!

Пуля щёлкнула по стволу в одной ладони от моей головы, брызнуло щепой. Один из людей Кетля вскрикнул и сел, зажимая плечо.

— Есть! — крикнул Неверов. — У корневища, слева, где белое!

— Бей!

Четыре ружья ударили разом. За корневищем завизжали. Тыгак махнул своим, и семеро пошли в обход.

Дальше всё смешалось: стреляли, перебегали, орали. Одного я достал из штуцера, когда он привстал на колено с луком; двоих сняли на обходе. Собаки рвались с поводков, и Черныш хрипел, как удавленник.

Потом от воды метнулся человек — не к нам, а к бате, которую хотел столкнуть и увести вниз по течению.

— Стой! — заорал Уралов и рванул за ним.

Неверов кинулся следом, но не успел.

Уралов выскочил на голую отмель, и из-за завала ударили. Стрела вошла ему в бедро чуть выше колена; Семён рухнул лицом в гальку на открытом месте, в двадцати шагах от кустов.

Ближе всех к нему лежали трое из рода Котлеана. Трое на миг замерли, и я успел заметить, как старший повернул голову к лесу, где были свои.

— Двадцать шкур! — заорал я во всю глотку. — Тыгак, кричи! Двадцать шкур тому, кто вытащит!

Тыгак завопил.

Старший прыгнул первым: ухватил Семёна за ремни и, приседая, поволок спиной вперёд. Второй встал на колено и лупил из лука по кустам, а третий подхватил Уралова под мышки.

Мы с Неверовым били поверх них по завалу, не давая противнику высунуться. Из кустов навстречу выскочил тлинкит с ножом, но Черныш достал его в прыжке, вцепился в руку и повалил; оба покатились по гальке.

Уралова уволокли за корягу. Двоих у завала добили те, кто шёл в обход. Оставшиеся ушли в чащу, бросив и лодки, и добро.

У них осталось пятеро убитых, у нас — трое раненых: Уралов со стрелой в ноге, охотник Кетля с пулей в плече и Неверов, которому щепой располосовало руку от кисти до локтя.

Стрелу вынули на месте. Наконечник оказался костяным; его вытащили целиком, рану промыли ромом и перевязали. Семён держался, сипел, матерился и сознания не терял.

Я при всех пожал каждому из троих руку и громко поблагодарил, чтобы слышали обе цепочки.

Старший выслушал, кивнул и деловито сказал через Тыгака:

— Двадцать. И тем двоим по двадцать. Ты сказал: тому, кто вытащил. Нас трое.

— Всем троим по двадцать, — подтвердил я. — Тыгак, запиши на бересте, при них.

Лежавший на плаще Уралов долго смотрел снизу вверх на старшего тлинкита.

— Ваше сиятельство, — сказал он, наконец. — Они же меня из-за шкур вытащили. Не по-людски так!

— Из-за шкур, Семён! — вздохнул я. — И благодари Бога за их жадность! А по-людски у вас с ним, может, и через год не выйдет.

Он подумал, махнул рукой и попросил воды.

К вечеру следующего дня к берегу пришли старейшины двух родов с зелёными ветками: без лодок, жилья и серьёзных припасов еды, оставшихся в селениях, вопрос был только в том, сгинут они от зимних холодов или по весне от голода?

Условия я выдвинул простые и короткие: вернуть русское оружие и угнанное имущество, не подходить к Ново-Российску и лесным партиям, дать аманатов, как дали все. Взамен позволили уйти их семьям, не тронули сдавшихся, часть рыбы оставили им на зиму. И вернули все сети на весенний лов. Возврат лодок и добавку еды я предложил отработать.

— Куда именно свели?

— К большой воде, на полдень, — сказал старик. — Дальше не знаем. Их брали не мы.

* * *

Раненых положили на «Елисавете» в кормовом закутке, где потише. Уралов сознания не терял, разговаривал, ел, но на ногу не вставал: едва перенесёт на неё вес — сереет лицом.

На обратном пути мы, как и планировалось, зашли к роду Кетля.

Предстояло отдать союзникам часть отбитых лодок, показать Резанову выход жилы, выпросить позволение отколоть образцы и промыть песок в ручье, а уже потом решать, есть ли о чём говорить. Николай Петрович ехал проверять не красивые камушки, а предполагаемое золото.

Кетль встретил нас у своего дома на скале при полном параде, с роднёй за спиной. Ему передали две добрые баты с целыми бортами и назвали это обменом дарами. Я попросил взамен малость: пройти к скале над ручьём, отбить пяток кусков, промыть песку и после, когда сойдут дожди, вернуться с работниками.

Кетль послушал, оглядел баты и заявил через Тыгака, что баты хороши, но к ним надо добавить два ружья, бочонок пороха, рыбы на две семьи и рому.

— От мёртвого осла уши!

Тыгак перевёл это очень старательно, и с обеих сторон кто-то хрюкнул.

— Мы сейчас не о разработке торгуемся, — вовремя вмешался Резанов. — О ней будем говорить тогда, когда увидим, что там лежит. Сегодня речь о том, чтобы дозволить нам подойти и взять камень. Ружей за такое никто не даёт.

Кетль согласился быстрее, чем я ожидал: ему самому было любопытно.

Пошли впятером: я, Резанов, племянник Кетля за хозяина и двое матросов с молотками и мешками. Уралов, услышав, куда мы собрались, поднял хай на всю палубу и потребовал взять его с собой.

— Куда ты, Семён, у тебя дыра в ноге.

— Дыра в ноге, а не в голове! Несите, Ваше сиятельство, а там я сам сяду.

Уралова понесли на связанных вёслах, накрытых плащом. Он ругался на каждом корне, но смотрел по сторонам внимательнее всех нас: то на срез берега, то на осыпь, то на воду.

Место я хорошо помнил ещё с зимы. Ручей падал с уступа, размывая тёмную породу, которую поперёк пересекала белая полоса в две пяди шириной, гладкая, как жир на мясе. Морозы и вода отгрызли от неё изрядный кусок; внизу под уступом накопилась осыпь битого белого камня, которую ручей мыл круглый год.

— Вот она, Николай Петрович.

Матросы отбили от жилы кусок с добрую голову и подали Резанову.

Он повертел камень, поднёс к глазам, отставил на вытянутую руку и поскрёб ногтем. В белом кварце сидели редкие жёлтые точки, тонкие металлические ниточки и тёмная, будто тронутая копотью, сыпь.

Камергер поморщился.

— И это всё?

— А вы что ожидали?

— Признаться, нечто более… убедительное, — сказал он с досадой. — Это обыкновенный булыжник, Фёдор Иванович. Таких на любом берегу воз.

— Убедительное лежит в казначействе, а здесь золото так и выглядит, — сказал я. — Один кусок вообще ничего не доказывает, как бы хорошо или плохо он ни выглядел. Камень надо дробить, брать пробы из разных мест по всей длине жилы и промывать крошку. Тогда будет разговор.

На этом мои познания заканчивались: в другой жизни я читал о пробах лишь в общих словах, а как всё делается по-настоящему, не знал.

С камня подал голос Уралов, сидевший с вытянутой ногой:

— Ваше сиятельство, у меня почему фамилия такая?

— Ну?

— Я же с Урала, два сезона золото добывал. Там как раз такая жила и была, в кварце. Промывки у нас не было, руду в толчее били да в ступах толкли. Вам совет знающего человека не нужен? Я, конечно, не анжинер какой, но посоветовать могу!

Резанов повернулся к нему всем корпусом.

— А как ты, братец, с Урала-то сюда попал?

— Так ведь по казённой надобности, — сказал Уралов, не моргнув.

Позже, уже ночью, он тихонько рассказал мне правду: с прииска сбежал, прошёл через Тобольск и Иркутск, а в Охотске нанялся в промышленные по чужой подорожной. Просил не выдавать.

Сейчас же Уралов просто протянул руку.

— Подайте камень. Нет, этот не надо, этот вы с виду выбрали. Вон тот подайте, серый, и от осыпи мешок принесите, да не сверху берите, а копните.

Матросы забегали, а Уралов, сидевший на камне, работал как приказчик на приёмке: щупал образцы, взвешивал их на ладони, разглядывал излом и проводил по нему мокрым пальцем.

— Полоса тут в две пяди, а выше сузится, поглядите, как порода пошла. Бить пробу надо не тут, а по всей длине, через каждые десять шагов, и вес одинаковый брать, а то соврёте сами себе. И красивые куски не выбирайте, в них правды нет. Берите, какой попало.

По его приказу матросы раздробили на плоском валуне полдюжины образцов, подстелив парусину. Крошку Уралов ссыпал в деревянную миску, зачерпнул воды из ручья и принялся за работу.

Работа шла медленно: Резанов стоял над Ураловым и дышал ему в затылок, племянник Кетля следил за водой, матросы перестали переговариваться. Остались только плеск ручья и шорох крошки в миске.

— Шлих идёт чёрный, тяжёлый, — бормотал Уралов. — Это хорошо. Где чёрный, там и жёлтый ищи.

Он сливал муть, добавлял воды и снова водил миской.

В конце концов, на дне осталось несколько мелких, неровных и тусклых крупинок размером с просяное зерно.

— Извольте, — сказал Уралов и наклонил миску.

Резанов взял одну мокрыми пальцами, долго рассматривал, покатал по ладони и попробовал на зуб.

— Мягкое, — сказал он изменившимся голосом.

— Мягкое, Ваше превосходительство. Оно самое.

Крупинок было мало, я и на рубль бы не поставил, однако они оказались настоящим золотом. Значит, зимой я не ошибся.

— Только уговор, — тут же сказал Уралов, и в голосе у него прорезался прежний хозяин. — По одной пробе доходу считать нельзя, и вы мне такого не пишите в бумагу. Надо брать по всей жиле, дробить равными навесками, промывать одинаково и сличать. Отдельно наносы в ручье проверить, ниже по течению. Тогда через седмицу скажу с числами.

— А сейчас скажешь?

Он поворошил

— Место богатое, но без пороха тут возиться долго придётся.

Слово «богатое» Тыгак перевести не успел — переводить уже было незачем. Кетль и двое стариков стояли поодаль, следя за нашими лицами, по которым всё прочли. Племянник тихонько отошёл к дяде и что-то ему сказал.

После этого две подаренные баты сильно подешевели.

— Николай Петрович, — сказал я вполголоса. — Август заканчивается.

— Помню, — отозвался Резанов, не выпуская крупинку из пальцев. — Времени почти не осталось.

— Тогда торг за скалу придётся закончить быстро. И говорить с ними буду я: вам ещё выпрашивать разрешение в Петербурге, поэтому ссориться с Кетлем нельзя.

Уралов, которого уже подняли на вёсла, дёрнул меня за полу сюртука.

— Ваше сиятельство, доставьте сюда лотки, аптекарские весы, добрые молоты, пудов десять породы на пробу — и пороху. Без пороха я эту скалу до Рождества ковырять буду.

— Пригодного пороху у нас одиннадцать бочонков на всю колонию, Семён.

— Значит, — сказал он, устраиваясь на носилках поудобнее. — Надо того рыжего искать, который его делать умеет.

Глава 6

Ночью, как и предупреждал Тыгак, задуло. К утру ветер разогнал тучи, дождь ушёл к югу, над ручьём поднялся белый пар.

Ни лотков, ни аптекарских весов, ни молотов с Ситки нам привезти не успели: туда два дня ходу и столько же обратно. Пришлось обходиться тем, что было. За полдня Барлоу выстругал из ольхи два лотка и заодно оббил железом дубовую ступу из-под сухарей. Аптекарские весы с разновесом до доли взяли у лекаря «Елисаветы», судовые кувалды и ломы нашлись на корабле. Тот же Барлоу сладил Уралову костыль из весла, подложив под мышку кусок парусины.

Резанов вышел на берег бодрый и уже всё решивший.

— Фёдор Иванович, дело представляется мне ясным. Отберём десяток лучших кусков, с самыми богатыми прожилками, уложим в ящик и отправим с первой оказией в Петербург. Пусть в кабинете посмотрят, что здесь лежит.

— Не выйдет, Ваше превосходительство, — сказал Уралов с камня.

Камергер обернулся к нему так, будто заговорила ступа.

— Отчего же?

— Оттого, что красивый кусок ничего не доказывает. Кабы я вам с прииска только такие возил, меня бы за это в железа взяли и правильно бы сделали. — Семён говорил медленно, устраивая ногу поудобнее. — Вы по этим камушкам жилу оцените, велите работы вести, людей нагоните, а порода-то пойдёт обыкновенная. Стало быть, обман выйдет, хоть вы его и не хотели.

— Что же ты предлагаешь?

— Бить борозду поперёк всей жилы, от края и до края. Не там, где блестит, а по всей длине, через равные шаги. И вес брать одинаковый, из каждого места поровну. Осыпь отдельно, песок из ручья выше выхода отдельно, ниже выхода отдельно. Иначе мы с вами сами себя обманем, а после у государя и оправдаться нечем будет!

Резанов посмотрел на меня. Я согласился, что порядок правильный.

Тогда Уралов велел подать обломок мела, разделил выход жилы на шесть участков — от воды к уступу — и приказал Мезенцеву завести для каждого свой мешок, прорезав на нём столько зарубок, каков номер.

Фрол Мезенцев, доверенный человек, ходивший со мной на Медную, взялся за дело без единого вопроса. Он любил работу, где нужны перо, береста и точный счёт.

Николай Петрович, наблюдая за приготовлениями, хмурился всё заметнее. Ему обещали золото, а предлагали неделю дробить серый камень равными долями.

— Граф, у нас «Юнона» стоит под погрузкой, — сказал он мне вполголоса. — Не позднее середины сентября мы должны выйти.

— Значит, будем торопиться! А не успеем — выйдем позже!

Он промолчал, и тогда я понял: ради подтверждённой золотой жилы Резанов готов задержать и отплытие в Калифорнию.

Работать начали сразу. Восемь промышленных и четверо матросов очистили выход от мха и дёрна, обнажив белую полосу длиной в две сажени. Подо мхом кварц оказался чище, чем на поверхности, и в двух местах шёл рыжими, словно ржавыми, потёками. Уралов сказал, что рыжее — это хорошо, но выбирать такие места нельзя.

Били с уступа, забивая клин кувалдой. Камень ломался плохо, звенел, ломался наискось. Отбитое сносили к парусине, взвешивали и ссыпали в мешок с зарубками. Ефимка бегал с меркой, орал номера и сбивался на четвёртом, пока Мезенцев не отвесил ему подзатыльник.

Осыпь под уступом долбили ломами. Уралов велел брать не сверху, а из глубины, докопавшись до слежавшегося слоя.

Песок из ручья черпали в двух местах, выше выхода и ниже, и держали в отдельных бадейках.

Кварц с видимыми золотинками складывали в седьмой мешок и в счёт не пускали. Резанов подошёл, выбрал оттуда самый нарядный кусок и стал его вертеть на солнце.

— Вот этот я всё-таки возьму с собой.

— Возьмите, Ваше превосходительство, — сказал Уралов. — На него хорошо смотреть. Только вы его в расчёт не суйте, а то у нас казна на красивых камушках и погорит.

К полудню Семён не усидел. Поднявшись на костыле, он проверил пробу с третьего участка, доковылял до осыпи, полез рукой в яму, а затем обнаружил, что четвёртый мешок насыпали выше мерки, и отправился разбираться.

На обратном пути он побелел и сел прямо в мокрый мох. Под повязкой на бедре расплылось тёмное.

— Мезенцев, ко мне! Тащи его к костру и сажай, а встанет — вяжи.

— Ваше сиятельство!..

— Семён, ты мне нужен для работы, а не хромым героем. Хочешь смотреть — тебя носят. Хочешь орать — ори сидя!

Он поворчал, однако сел. Потом его четыре раза переносили на вёслах от участка к участку, и распоряжался Семён оттуда вполне исправно.

К вечеру Уралов взялся показывать промывку. Он сел у самой воды, отставив больную ногу в сторону, зачерпнул в лоток песок из нижней бадейки и опустил край в ручей. Вокруг собрались все свободные; подошли и двое людей Кетля, присевшие поодаль на корточки.

Промывка шла медленно: Уралов покачивал лоток, ладонью подгоняя воду, и лёгкий песок раз за разом уходил через борт мутной струёй.

— Глядите, — сказал он, наконец. — Вот у краешка чёрное собирается. Это тяжёлый песок, шлих. Где он ложится, там и золото ляжет, потому как золото тяжелее всего, что тут есть. Оно само в угол идёт, ему деваться некуда.

Он ещё покачал лоток. Чёрная полоска вытянулась серпом, и у самого края

Резанов наклонился так, что едва не окунул в лоток парик.

— Есть! Господа, я вас поздравляю! Место богатейшее!

— Место непонятное, — сказал Уралов.

Камергер выпрямился и погрустнел.

— Помилуй, братец, ты же сам показываешь!

— Показываю, что золото тут есть. Сколько его — мы пока не знаем. Ручей эти крупинки, может, двадцать лет в одну щёлку сносил, а мы её сегодня всю вычерпали. Вычерпаем до дна, и всё, кончилась щёлка. Кладоискателю того довольно, он покричит и дальше побежит. А нам жилу считать, и считать её надо по всем шести мешкам, а не по этому лотку.

— И когда ты назовёшь мне число?

— Как отдробим и отмоем всё, что набрали, — сказал Семён. — Прежде считать не стану, хоть режьте.

Резанов ушёл к костру и там долго рассматривал свой нарядный кусок. Три крупинки Уралов подцепил кончиком ножа, ссыпал в аптекарскую бумажку и отдал Мезенцеву на хранение. Фрол пометил пакет зарубкой «нижний песок».

Наутро устроили толчею — площадку между костром и водой.

Плоский валун выбрали под наковальню, а вокруг настелили парусину, чтобы не терять крошку в траве. Крупные куски по очереди били кувалдами два здоровенных промышленных, братья Пановы: дольше получаса такой работы человек не выдерживал. Мелкие обломки шли в окованную Барлоу дубовую ступу, где их толкли железным пестом. Измельчённую породу просеивали через найденное на кухне сито из конского волоса; всё, что не проходило, возвращали под пест.

Мелочь ссыпали в мерные кружки, равными долями, и каждую долю мыли отдельно, а вымытое хранили в своей бумажке со своей зарубкой.

Пыли стояло столько, что к обеду мы все ходили серые.

Наблюдая за братьями с кувалдами, я прикинул рычажный молот: подвесить окованное с одного конца бревно и бить им сверху, сберегая людям силы. Следом представилось водяное колесо, которое вращает вал с кулаками и поднимает песты.

— Семён, а если рычажный молот поставить? Или ручей припрячь, тут падение доброе.

Уралов оценил мысль положительно, но не для нынешнего случая.

— Сделать можно, Ваше сиятельство, дня за три. Только вы посчитайте, чего ради? Нам сейчас надо шесть мешков перебить, это всего на три дня работы и есть.

— А если оно и дальше пригодится?

— Дальше — да! Если добывать решим, без колеса вовсе делать нечего, там счёт на сотни пудов в день пойдёт. Тогда мы с вами и колесо поставим, и вал с кулаками, и жёлоба. Это будет фабрика. А сейчас у нас проба, её руками сделаем.

Следующая неделя прошла однообразно. С утра били камень. К полудню у братьев Пановых забивались руки, и за кувалды брались матросы. Мезенцев вёл записи на бересте, отмечая вес каждой доли до дробления и после. До темноты промывали породу, стоя по колено в ручье, где уже через четверть часа ноги переставали чувствовать камни. Люди сменялись каждые полчаса, грелись у костра и возвращались в воду.

Погода портилась. Дважды за неделю задувало с моря так, что «Елисавета» уходила за мыс отстаиваться, и в один из дней лило с утра до ночи, но работу не бросали: под дождём даже мылось лучше, воды в ручье прибывало.

Резанов приходил на площадку каждый вечер, и каждый вечер спрашивал одно.

— Ну-с, Семён? Сколько?

— Не скажу.

— Помилуй, ты уже четыре мешка отмыл!

— Отмыл четыре, а мешков шесть, да осыпь, да два песка. Назову число раньше срока, вы его в Петербург и сообщите. Нет уж, дожидайтесь, пока закончим, тогда честно посчитаем!

Камергер уходил, бормоча что-то про упрямцев.

Я тем временем следил, чтобы никто не подсыпал в мерную кружку из седьмого мешка, где лежал красивый кварц с золотинками. Желая порадовать начальство, люди могли испортить пробу без всякого злого умысла. Дважды я ловил таких помощников и при всех объяснял, чем подмешанное золото обернётся для всей артели.

Люди Кетля сидели поодаль с утра до вечера. Сперва их было двое, потом четверо, наконец, стало шестеро. Они не мешали, ничего не просили и не подходили ближе десяти шагов, следя за каждой крупинкой, которую Мезенцев ссыпал в бумажку. Вечером наблюдатели возвращались к дому Кетля с подробным отчётом.

На шестой день дошли до богатых наносов. Это место Уралов присмотрел ещё в первый вечер: ниже уступа ручей делал колено, налетал на выступ плитняка, а за ним, в яме под корягой, лежал слежавшийся песок. Его черпали бадьями и мыли в четыре лотка, сменяясь до самой темноты; на другой день снова взялись за работу с рассветом.

К вечеру седьмого дня Мезенцев ссыпал намытое в стакан.

Стакан был мой, из толстого зелёного стекла, взятый из походного погребца. Наполнился он на треть. Сверху лежал чёрный песок с проседью, а стоило качнуть стакан, как в глубине начинало ворочаться и тускло отсвечивать жёлтое, мелкое, словно просо.

Резанов поглядел и поморщился.

— И это всё, что дала неделя? Треть стакана песку?

— Подержите, Ваше превосходительство.

Я подал ему стакан, придерживая ладонью за донце. Камергер взял стакан двумя пальцами, как рюмку, но тот сразу потянул руку вниз. Николай Петрович охнул, перехватил его, едва не выпустил, и я поддержал донце.

— Господи помилуй!

— Кажется, фунта три с половиной, — сказал я.

Он поставил стакан на колоду обеими руками, отступил на шаг и посмотрел на него так, будто стакан мог убежать.

— Тяжёлый — потому что это золото, граф!

— Тяжёлое, но золото там не всё! — поправил Уралов.

Резанов даже не обернулся.

— Не всё, — повторил Семён громче. — Тут шлих чёрный, его в песке всегда больше. Золота в этом стакане, я так думаю, золотника два, много три. Мы его после на ртути доведём или отдуем, тогда и увидим точно.

— Два золотника! — Николай Петрович засмеялся. — Семь рублей за неделю получается? Ну, десять… Немного! Хотя… Если поставить сто человек…

Тут Уралов снова обломал его расчёты.

— Ставьте, — сказал он. — Только они у вас через месяц без дела сядут. Этот песок сюда вода сносила, может, и полсотни лет, а в яму его прижало корягой да плитняком. Ловушка природная. Мы её за два дня наполовину выбрали, за неделю доберём до дна, и на том конец. Тут второй такой ямы не будет, разве ниже по ручью поменьше.

— Ты хочешь сказать, что мы

— Именно так, Ваше превосходительство. Но цена месту не по ней считается, а по жиле, которая у нас в шести мешках лежит, толчёная. Вот её и посчитаем.

Резанов долго молчал, глядя на стакан.

— Считай, — сказал он, наконец. — Только, братец, ради всего святого, постарайся закончить завтра.

На другое утро у костра, разложив на колоде берестяные записи Мезенцева и девять бумажных пакетиков, начали подводить итоги.

Уралов долго сводил пробу: складывал вес каждой доли до дробления и вес намытого, откладывая в сторону бумажки от осыпи и обоих песков, чтобы не смешать их с жилой. Каждый пакет трижды взвешивали на аптекарских весах; Мезенцев выкликал показания, а Ефимка подавал разновесы по золотнику и по доле.

Люди Кетля сидели тут же, ближе обычного. Один из них, немолодой, с раздавленным ухом, придвинулся почти к самой колоде и смотрел на чашки. Я его не отогнал.

— Тридцать пудов с малым мы перебили, — сказал, наконец, Уралов. — Из жилы, без осыпи и без ручья. Взяли из них золота без малого два золотника, да потери у нас изрядные: пест дробит грубо, мелочь с водой уходит. Значит, по-хорошему выходит так: шесть золотников с половиною на сто пудов породы.

— Шесть с половиной! — Резанов сел прямее. — Всего двадцать рублей, братец?

— Это хорошо, — не согласился с ним Уралов. — Это очень даже хорошо, на Урале такую руду за счастье считали!

— Ваше превосходительство, — вмешался я. — Вы переведите это в тонны, вам с англичанами и бостонцами так привычнее считать. В длинной тонне шестьдесят два пуда. Стало быть, на тонну камня золота приходится четыре золотника. Это меньше три полуимпериала на весь этот валун, если валун весом с тонну.

Резанов посмотрел на валун, на котором братья Пановы всю неделю били камень.

— Четыре золотника, — повторил он медленно. — Полтора империала[1].

— И это руда богатая! — громко повторил Степан. — Бывает по два и меньше, и такую тоже берут.

Уралов подобрал костыль, поправил больную ногу и принялся неторопливо объяснять:

— Чтобы снять пуд золота, придётся целую тысячу тонн дробить, молоть да промывать. А вам ведь пуда в год маловато будет? Значит, перевезти, раздробить и перемолоть нужно многие тысячи тонн. То есть, не обойтись без мельниц, дорог к ним и мостов на тех дорогах.

— Тысячи тонн? — Резанов побледнел.

— И это ещё расчёт хороший, — добавил я. — Мы считали, будто золото до крупинки попадёт в лоток. На деле часть останется в плохо раздробленном камне и уйдёт в отвал, самое мелкое унесёт вода — его и на фабриках теряют. Дальше попадётся руда беднее пробы, потому что жила ровной не бывает. Зимой встанет вода, летом сломается вал, люди будут болеть. Добавьте к расчёту ещё половину и получите настоящее число.

— Полторы тысячи тонн на пуд, — выговорил Николай Петрович.

— Около того. Зато пудов этих там не много!

Он долго смотрел на костёр, постепенно успокаиваясь. Восторг прошёл; теперь Резанова занимала стоимость работ.

— Хорошо, — сказал он. — Что нужно, чтобы это работало?

Уралов придвинулся к очищенному месту у костра, потребовал прутик и принялся чертить на земле, а я подсказывал недостающие слова: рисунком Семён объяснял устройство лучше, чем речью.

— Перво-наперво добыча. Выход жилы расчистим доверху, землю и мох снимем, чтобы порода была голая. Дальше бурим шпуры вручную: один держит бур, двое бьют. Работа злая, за день человек четверти аршина не пройдёт. В шпур кладём малый заряд, взрываем и берём отбитое.

— Порох, — сказал я.

— Порох, Ваше сиятельство. Без него мы эту скалу до второго пришествия киркой ковырять будем.

— Пороху у нас одиннадцать бочонков на всю колонию. Значит, зимой ищем того, кто его делать умеет, и заводим своё зелейное дело. Иначе рудник встанет, не начавшись.

Резанов записал это себе на манжету.

— Отбитое разбираем сразу, — продолжал Уралов. — Кварц с жилой в одну кучу, пустую породу в другую. Пустую возить незачем, её и там бросить можно, а вот богатую отдельно, и с приметой, откуда взята.

Затем он провёл прутиком от скалы вниз по течению.

— Теперь доставка. Отсюда до места, где можно поставить колесо, двести сажен, и половина пути лежит по болотине. Значит, рубим просеку, по мокрому настилаем брёвна в накат, через ручей ставим самый простой мостик на ряжах. Возить будем волокушами, зимой — санями: по снегу лошадь тянет втрое больше, чем десять человек по осенней грязи.

— Лошадей нет, — заметил Мезенцев.

— Собаки есть, — сказал я. — Пять упряжек. И людей наймём.

— Теперь дробление. — Уралов ткнул прутиком в место у ручья, где падение было самым подходящим. — Здесь поставим колесо. Вал от него пойдёт с кулаками, кулаки станут поднимать песты — шесть штук, окованных, каждый пуда по три. Кулак прошёл, пест упал, и так весь день, пока рабочие подсыпают руду.

— Оглохнем, — сказал Ефимка.

— Оглохнешь, — согласился Семён. — Зато не устанешь. Толчёное водой понесёт в жёлоба с поперечными планками и ямками за ними. Тяжёлое золото осядет у первых планок, порода уйдёт дальше. Как наполнится, планки снимаем, ямки выгребаем и начисто промываем в лотках.

— А то, что мимо ушло? — спросил Резанов.

— То хвосты. Их сразу выбрасывать нельзя, ваше превосходительство, в них ещё золото сидит, и на хороших фабриках их вторично моют. И отстойники надо копать, три штуки, один за другим, иначе мелкое золото у нас прямиком в море утечёт, и не увидим мы его никогда.

Он бросил прутик и вытер ладони о колени.

Резанов рассматривал чертёж на земле так же внимательно, как недавно карту Калифорнии.

— Хорошо. Что добавите вы, граф?

По прежней жизни я знал, как на предприятии устраивают хранение и учёт, поэтому продолжил:

— Первое: склад под замком, причём замок один и ключ у одного человека. Второе: пороховой погреб — отдельно от жилья, углублённый в землю, с отводом воды; рядом не курить и огня не разводить. Третье: одна весовая на весь рудник. Всё намытое взвешиваем там и нигде больше. Четвёртое: журнал, куда каждый день записываем, сколько породы перебито и золота намыто, кто мыл и кто взвешивал. Мезенцев, это на тебе.

— Сделаю, Ваше сиятельство.

— И пятое. При каждом взвешивании стоит человек Кетля и

Резанов поднял бровь.

— Это ещё зачем? Мы им и так заплатим.

— Затем, что иначе через полгода они решат, будто мы прячем половину. Проверить нас им будет нечем. — Я кивнул на старика с раздавленным ухом, который сидел в трёх шагах и следил за разговором, хотя по-русски не понимал ни слова. — Вон он всю неделю считает наши крупинки. Пусть считает и дальше, только уже по договору и рядом с весами.

Оставалось решить, где взять людей.

— Промышленных дадим, сколько сможем, — сказал Резанов. — Прочих наберём из местных. Полагаю, за муку и железо род Кетля пришлёт нам людей охотно.

— Пришлёт, если платить. Николай Петрович, я вам сразу скажу, как этого не будет. Ларионовских порядков здесь не заведём.

Камергер поморщился: он присутствовал при разборе дела Ларионова, когда запрет держать людей на бесплатной работе объявили перед свидетелями.

— Никого не берём силой, ни одного человека, — сказал я. — Местным платим за работу отдельно от того, что причитается роду. Кормим русских и тлинкитов из одного котла, и не жидким варевом, а тем же, что едят наши. За опасную работу платим выше: кто бурит шпуры и кто носит порох, тот получает вдвое. К пороху вообще допускаем только обученных, поимённо, и список этот держим у себя.

— Это будет дорого, — сказал Резанов.

— Новая война будет дороже. Мы её только что закончили, и стоила она нам восьмерых убитых и полсотни промышленных, выдернутых из сезона. Один сожжённый рудник съест столько же, и золото на пепелище никто мыть не станет.

Возражать Резанов не стал. Уралов промолчал, но вечером объявил, что на первый год поставит в толчею восемь человек, а весной сам станет учить бурению — русских и тлинкитов вместе.

Оставалась последним и самая сложная часть — разговор о земле. Скала-то принадлежала не нам. На другой день Кетль позвал нас к себе для официального разговора.

В доме сидели четверо старейшин и молодая женщина в кожаной накидке с медными подвесками; её посадили выше двоих стариков. Родство у здешних идёт по матери, и по тому, как старейшины ждали её слова, было ясно, кто здесь решает.

Тыгак сел слева, Мезенцев — справа, с берестой и углём. О порядке мы договорились заранее: Фрол переводит речь и записывает, Тыгак помогает с именами и местными словами. Если смысл не сходится, переспрашивают, пока не добьются ясности. При таком порядке разговор шёл долго, зато после него никто не мог сослаться на неправильный перевод.

Кетль начал издалека: напомнил о войне, о батах, о проводниках и собаках, которых дал его род, и о том, что русские вернулись с его земли живыми. Я подтвердил каждое слово.

Потом он перешёл к делу. Земля под скалой принадлежит роду. Русские неделю били на ней камень, жгли костры и мыли песок. Русские нашли то, ради чего приехали, и уезжать не собираются. Стало быть, надо говорить о цене.

— Говорим, — снова согласился я.

Заломили Кетлевыродичиизрядно. Первым условием назвали долю всего намытого золота. Затем потребовал ружья, порох, ром и железный инструмент — топоры, тёсла, пилы; каждому их человеку полагалась отдельная плата за работу. Последним шло право остановить разработку, если русские нарушат уговор.

Мезенцев переспросил про долю дважды и записал.

— Помилуйте, — сказал Резанов по-русски, глядя мимо тлинкитов. — Они этого золота не добывали, не знали про него, и знать не могли, и в руках не держали до вчерашнего дня. Мы находим, мы работаем, мы кормим, мы везём — а доля им?

— Николай Петрович, хотят они много, но требования законные, — ответил я так же по-русски. — Мы у них на дворе. Рудник — не корабль, его в море не уведёшь. Если хозяин земли считает себя обманутым, нам придётся держать там караул круглый год, и всё намытое уйдёт на этот караул.

— Хотите дать им всё, что попросили?

— Долю не дам.

Я повернулся к Кетлю и заговорил, делая после каждой фразы паузу, чтобы Мезенцев успевал переводить, а Тыгак — уточнять местные понятия.

— Доля кажется тебе честной. Но это не так, и вот почему. Золото лежит в камне, и сколько его в там спрятано, никто не видит и не знает. Одну неделю мы намоем два золотника, другую неделю ничего. Ты придёшь и спросишь: где моё? Мы скажем: камень пошёл пустой. А ты нам не поверишь.

Кетль слушал, наклонив голову.

— Дальше. Золото мелкое, его можно спрятать в шов одежды, и никто ничего не докажет. Один твой человек скажет, что русские спрятали. А мой скажет, что твои украли. Мы с тобой начнём разбирать, кто прав, И сами не заметим, как поссоримся. Я войны только что нахлебался досыта и новой заводить из-за песка не намерен.

— Тогда что ты даёшь? — спросил Кетль через Мезенцева.

— Твёрдую плату. Она хуже доли в богатый год и лучше доли в пустой, и главное — её видно и её можно посчитать заранее.

Я изложил встречные условия, пока Мезенцев записывал.

Припасы род получает по срокам, независимо от промывки: условленное количество муки, крупы, железа и сукна на каждую луну, даже если за это время мы не намоем ни крупинки. Работникам платим отдельно и поимённо, как своим; опасная работа стоит вдвое. За охрану рудника род получает награду сверх обычной платы, за каждый новый выход жилы — ещё одну, потому что люди Кетля знают эту землю лучше нас. Когда снимем первый пуд золота, вручим роду заранее объявленные подарки, чтобы каждый понимал, за что они даны.

Кетль выслушал и возразил именно так, как я ожидал.

— Ты называешь мне мешки муки, потому что знаешь: золота будет много больше. Ты хочешь взять дорогое и отдать дешёвое.

— Золота будет много, —признал я. — Через пять лет. Или через семь. Прежде того мы будем рубить просеку, стлать гать, ставить колесо и жечь порох, и всё это время рудник будет только есть. Ты получишь муку и железо в первый же месяц, а первый пуд золота увидишь тогда, когда твои младшие вырастут. Хочешь — согласись на долю и жди. Или бери плату и корми род.

Старик с раздавленным ухом впервые вступил в разговор и говорил долго. Посоветовавшись с Тыгаком, Мезенцев перевёл короче: старик всю неделю считал крупинки и подтверждал, что за семь дней

Женщина в накидке спросила, будет ли мука зимой, когда рыба уйдёт.

— Зимой в первую очередь, — сказал я. — Зимой её и привезём.

После этого до темноты торговались о числах, и Кетль вырвал у меня больше, чем я рассчитывал.

Прежде чем называть окончательную плату, я жёстко оговорил границы наших прав.

— Определяем границы. Мы разрабатываем эту жилу и этот ручей, от уступа до колена, и больше ничего. Остальная земля твоя, и мы на неё не заходим. Найдём другое золото — садимся и договариваемся заново.

— А чужие? — спросил Кетль.

— Чужие артели не придут ни от нас, ни от вас, без согласия обеих сторон. Захочет прийти бостонец — гоним вместе.

— Хорошо.

— Дальше. Безопасность рабочих на тебе. Твои люди на этой земле хозяева, ты и отвечаешь, чтобы к нам никто не полез. Если на рудник нападут, выплаты останавливаются в тот же день и не идут, пока дело не разобрано.

На этом условии заспорили. Кетль не мог отвечать за чужие роды, поэтому после четверти часа препирательств сошлись на том, что продолжается половина выплат — лишь до тех пор, пока род ищет виновных и приводит их к нам.

— Дальше! Ваших селений и промысловых мест мы не занимаем и близко к ним не строим. Лес рубим только там, где ты покажешь, и нигде больше. Захотим взять новый участок под порубку — спросим.

Резанов подтвердил все пункты вслух от имени Компании и как посланник государя; Мезенцев занёс его подтверждение в запись.

К ночи сговорились. Сверх двух бат, отданных роду с самого начала, мы назначили малый бочонок рома раз в две луны, и, торгуясь за этот бочонок, я потратил примерно столько же душевных сил, сколько за весь остальной спор, потому что ром в колонии мой и его к зиме останется на донышке. Пороху — оговорённое число фунтов в год, и ни фунтом больше. Три ружья. Железный инструмент по списку, с починкой у нашего кузнеца. Плату каждому работнику от рода. Награду за новую жилу.

Оружие и порох я нарочно выдавал по частям: одно ружьё сейчас, второе весной, третье после запуска толчеи; порох — тем же порядком. Кетль одобрил такую предусмотрительность: сам он поступил бы так же.

Себе он выторговал двух наблюдателей. Один встаёт у весов и присутствует при каждом взвешивании намытого. Второй ходит по границам, смотрит порубку и любую нашу яму за пределами участка, и его слово — повод остановить работу до разбора. Кормим обоих мы.

— Согласен, — сказал я.

Ударили по рукам. Мезенцев прочёл запись от начала до конца и сам перевёл её, а Тыгак помог передать непонятное «оговорённое число фунтов» как «столько пороху, сколько войдёт в этот бочонок».

Резанов вышел из дома последним и, оказавшись на воздухе, сразу посмотрел на скалу.

— Права закреплены, — сказал он. — Государю доложу, что земля получена договором, при свидетелях, с обязательствами обеих сторон. Знаете, граф, за что я вам отдельно благодарен? Мне не придётся писать в Петербург слово «отнято».

Толчею решили пока не строить, хотя Резанов требовал начать немедленно.

До снега предстояло подготовить будущую работу: отметить дорогу вешками и рассчитать гать, заранее свалить и ошкурить лес, чтобы он подсох за зиму, поставить избу на восемь человек и склад с одной дверью. Место для порохового погреба выбрали в стороне, за поворотом, чтобы возможный взрыв не задел людей. К весне требовалось накопить около трёхсот пудов руды и промерить ручей при нынешней воде, в ливень, летом и зимой. Колесо ставят один раз, так что нужно верно выбрать место и всё рассчитать

На месте я оставил девятерых русских: пятерых промышленных, среди которых было два плотника, троих матросов и Мезенцева. Фрол должен был до первого снега вести журнал, взвешивать пробы и учить счёту того, кто сменит его зимой. Людей Кетля брали дополнительно, за плату и на общий котёл. Четверым нашим выдали ружья, дважды повторив наказ: караулить от зверя и чужих людей, не ставить постов и частокола, в дела рода не вмешиваться.

Уралова отправили на Ситку лечиться. За неделю он основательно разбередил ногу, и лекарь с «Елисаветы» предупредил, что с таким усердием Семён к весне навсегда останется хромым.

— Зиму просидишь у печки и будешь чертить, — сказал я ему. — Вал, кулаки, песты, жёлоба. К весне вернёшься сюда управлять всей механической частью, и жалованье тебе положим управляющее.

Такая возможность обрадовала Семёна куда больше найденного золота.

— Так я, Ваше сиятельство, и Горнера бы попросил. Он же станок держит, ему песты изготовить — тьфу.

— Попросишь.

Погрузились к вечеру. Все девять мешков с пробами, подписанные и зашитые, снесли в кормовой закут; туда же отправились записи Мезенцева, начисто снятый на хорошей бересте чертёж дороги и толчеи и договор, подписанный Резановым. Кварц с золотинками уложили отдельно, в ящик для Петербурга и показов. Стакан камергер вёз сам.

Он не выпускал его из рук: обвязал горловину промасленной тряпицей и бечёвкой, потребовал ящичек, переложил стакан стружкой, а потом всю дорогу проверял, на месте ли груз. Треть стакана тёмного песка, в котором было около двух золотников золота, ехала на «Елисавете» с бережением, какого не удостаивалась иная корона.

Перед самой посадкой я собрал своих на берегу и сказал коротко.

— Про то, что здесь нашли, на Ситке не болтать. Ни в кабаке, ни жёнам, ни бостонцам, ни, упаси боже, англичанам. Спросят — говорим, что искали медь. Кто проговорится, того я найду, и он пожалеет, что попался. Через год об этом будет знать весь Кантон, а через два сюда придут чужие шхуны с людьми и пушками, и вот тогда мы с вами повоюем по-настоящему.

Мезенцев на всякий случай записал и это.

Обратно шли двое суток при попутном ветре. После дурной недели море вело себя вежливо. На палубе я впервые за долгое время никуда не спешил. Война закончилась без нового пожара; англичане присягнули и теперь садились на вёсла за жалованье, Ларионов сидел смирно. Право на жилу закрепили договором, при свидетелях и с наблюдателями от хозяев земли. Поход в Калифорнию мы не задержали.

Резанов уже думал о новых рудниках.

— Фёдор Иванович, если тут одна жила, стало быть, есть и другие. Полагаю, следует немедля отправить поисковые партии по всем протокам, а к будущей осени доложить государю о трёх

— Николай Петрович, у нас с вами на сегодня есть два золотника в стакане, бумага с Кетлем и тысяча тонн камня на каждый будущий пуд. Вот с этого и начнём, а рудники будем считать, когда снимем с рудника хотя бы первый фунт.

Он обиделся, но ненадолго. Когда на подходе к Ново-Архангельску открылась гора и над водой показались мачты «Невы», от берега отвалила лодка и пошла нам наперерез. Шесть гребцов работали изо всех сил.

— Не нравится мне это, — сказал Сукин, опуская трубу.

Пока лодка приближалась к борту, я перебрал все возможные беды: новое нападение, пожар на складах, аварию на верфи, неприятности с «Невой» или погрузкой. Черныш встал у планширя и заскулил.

Лодка подвалила к борту. Первым по трапу полез красный Кусков с папкой под мышкой.

— Фёдор Иванович, батюшка, наконец-то! У меня по продовольствию неувязка вышла, вы поглядите расчёт, тут на сорок пудов расхождение…

Следом, оттолкнув папку локтем, поднялся Захар Архипыч. Парик сидел криво, сам он беспрерывно крестился.

— Батюшка граф! Тея рожает!

— Как рожает?

— Так и рожает, со вчерашнего вечера! Островитянки при ней, и лекарь послан, да бабка ихняя пришла, а только рано ей ещё, батюшка, недели три никак не дохаживает!

Кусков со своими сорока пудами так и остался стоять с раскрытой папкой.

— Но как же так? Рано же ещё! — обомлел я.

[1] Империал, чеканившийся в 1802–1812 годах, — монета номиналом 10 рублей, содержал 12,00 граммов чистого золота

Глава 7

— Да в самый раз, батюшка! — Архипыч перекрестился. — Господь-то считать умеет, это мы с вами всё сбиваемся. Ума-то у вас палата, батюшка граф, а в простых вещах не соображаете!

Пока лодка шла к берегу, я места себе не находил. Едва выскочив на берег, в очередной раз промочив ноги (чертовы английские сапоги! Надо уже купить себе нормальные, юфтевые), рысью побежал до дома

Внутри было жарко, темно и тесно от людей. При свете двух свечей и лучины пахло травами, горелой шерстью и кровью, а из-за занавески доносился долгий низкий стон, от которого у меня похолодели руки.

— Воды горячей! — заорал я с порога. — Бельё чистое давай! Лангсдорфа сюда, доктора, живо!

Никто даже головы не повернул. Бабка Устинья, шестой год принимавшая на Ситке всех детей, отодвинула меня локтем от очага.

— Вода греется третий час, батюшка. Бельё лежит. Доктор ваш во дворе сидит, позвали уже.

— Так почему он не здесь⁈

— А зачем он здесь? Да и тебе, мил человек, тута делать нечего!

И бабка Устинья взяла меня двумя пальцами за рукав сюртука и повела к двери,

— Иди, батюшка. Иди-иди. Неча тут зря ошиваться!

И дверь закрылась. Во дворе на чурбаке сидел доктор Георг Лангсдорф, натуралист и врач при посольстве Резанова. За полгода на Ситке он успел засушить триста растений и зарисовать сорок птиц, но никого не лечил, потому что был штатный корабельный медик, Эспенберг. На коленях у него лежала раскрытая тетрадь, рядом — часы.

— Граф. Я поздравляйт вас заранее!

— Георг Иванович, вы почему тут?

— Потому что там я есть сейчас лишний, — спокойно ответил он. — Роды идти долго, но правильно. Схватки частые, женщина в сознании, сил у неё достаточно, кровотечения нет. Бабка ваша дело знает! — Он показал тетрадь с отметками времени. — Я записать промежутки между крик. Если они начнут расти, а не убывать, или открыться кровотечение, я войти немедленно. До тех пор не стать мешать.

— А если…

— Все будет карашо. — Лангсдорф закрыл тетрадь. — Вы сидеть, граф.

Сесть я, разумеется, не смог. Сени были в четыре шага длиной, и за следующие часы я исходил их вдоль и поперек. На третьем часе половица у порога заскрипела; к середине ночи я уже знал, куда поставить ногу, скрипел весь пол.

Архипыч принёс мне кружку с чем-то горячим. Она простояла на лавке всю ночь, а утром я вылил остывшее питьё, так и не притронувшись.

Сам он сперва обстоятельно молился в углу вполголоса, поминая всех святых, каких помнил, а потом принялся перекладывать вещи. Тулупы перенёс на другую лавку, лохань переставил, мою шляпу перевесил на новый гвоздь, посмотрел и вернул обратно. Наконец, взялся точить нож, которым нечего было резать.

За стеной кричала Тея.

Кричала она не всё время: после каждого крика наступало затишье, и оно было хуже всего. Пока Тея кричала, я знал, что она жива и работает, а в тишине начинало мерещиться всякое.

Дважды я подходил к двери. Первый раз мне её открыли на ладонь, и бабка Устинья сказала «рано». Второй раз не открыли вовсе, а из-за занавески гаркнули так, что я отступил.

Один раз мимо меня протащили таз, и я на него посмотрел.

— Не гляди, батюшка, — сказала островитянка. — Это так надо.

Прошёл ещё час. Или два. На часы я давно перестал смотреть. Под утро в сенях появилась Моана. Она была тяжёлая, ходила уже враскачку, придерживая живот снизу обеими руками, и села на лавку у самой занавески. Я пытался отослать её ещё полежать, но она мотнула головой.

— Я слушать.

— Вот этого тебе как раз и не надо.

— Я слушать, — повторила она упрямо и осталась.

Ближе к рассвету за стеной пошло по-другому. Голоса женщин стали чаще и короче, бабка Устинья заговорила громко и ровно, словно командовала на палубе. Тея закричала так, что Архипыч выронил нож.

Потом ещё раз. И ещё. И вдруг стало тихо. Тишина длилась, наверное, секунд десять. За это время я успел вспомнить мать Ярослава, умершую в больнице под Ростовом, похороны жены моего первого напарника и всё самое скверное, что вообще способен припомнить человек за десять секунд. Рука уже лежала на двери.

И тут закричал ребёнок, тонко, зло, взахлёб — так возмущается человек, которого только что вытащили из тепла на холод. Архипыч сел на пол и заплакал.

Внутрь меня не пустили ещё долго. Слышно было, как плещет вода, как переговариваются женщины, как бабка Устинья что-то приказывает. Я стоял под дверью, и мне казалось, что это тянется полдня.

Наконец занавеску отдёрнули. Тея лежала на широкой лавке, застеленной чистым бельём. Белая, как парусина, с мокрыми потемневшими волосами, прилипшими ко лбу, и искусанными губами, она

— Ты приходить, — сказала она. — Я говорить: он приходить.

Рядом с ней, в свёртке из мягкой замши, лежало нечто. Было оно неправдоподобно маленьким: красным, сморщенным, с распухшими веками, приплюснутым носом и чёрным мокрым пухом на голове. На парадных портретах младенцы совсем другие — круглые, розовые, с ямочками. Этот походил на очень старого и очень сердитого человечка, которого зачем-то уменьшили.

— Возьми, — сказала бабка Устинья и сунула мне свёрток прежде, чем я успел придумать, куда девать руки. — Голову дочке держи. Вот так, на локоть. Не уронишь!

И я взял. Весила она примерно ничего. Держать её было страшнее, чем идти на лодке под ядрами: там от меня зависел исход, а здесь самое важное уже случилось без моего участия.

Дочь открыла глаза, посмотрела мимо меня мутным взглядом и зевнула.

— Ну, здравствуй, — сказал я. — Что же ты так рано-то…

И тут голос у меня сел. Тея приподняла руку и тронула край замши.

— Хина, — сказала она.

Моана, стоявшая в дверях, объяснила за неё:

— Хина — женщина в её род. Мать её мать мать. Тея давно выбирать, ещё в вода, на корабль.

— Хина так Хина, — сказал я.

Имя было хорошее. Спорить с матерью, которая всю ночь рожала эту девочку, мне бы в голову не пришло.

Радовались мы недолго. Пока женщины обмывали Тею и устраивали Хину, разговор пошёл о только что закончившихся родах: сколько они длились, в какой миг стало страшно и как хорошо всё обошлось. Женщины говорили спокойно, даже весело, потому что теперь уже могли себе это позволить.

А Моана их слушала. Всю ночь она просидела на лавке у занавески, и я обратил на неё внимание лишь тогда, когда она встала. Поднялась она боком, держась за стену; лицо посерело.

— Моана?

— Ничего.

Через минуту она согнулась.

Бабка Устинья взглянула на неё и заорала на весь дом:

— Вторую готовь! Гони мужиков! Лохань неси!

Дом снова пришёл в движение. Из второй половины в четыре руки выносили сундуки, тащили едва успевшую остыть воду, островитянки бегали и переговаривались на своём. Тея пыталась приподняться на локте, чтобы смотреть, но её всякий раз укладывали обратно.

Лангсдорф вошёл, поглядел на Моану, пощупал ей пульс и сказал мне негромко:

— Испугалась. Наслушалась. У женщины на сносях это открывает роды не хуже всякого срока. Ничего опасного пока не вижу.

Между схватками Моана зло и коротко требовала одно, тыча пальцем:

— Циновка моя. Не эта. Моя.

— Неси её циновку, — сказал я.

— Батюшка, да куда ж на голую циновку, у нас перина есть! — вскинулась одна из наших баб.

— Неси, я сказал! Что ещё, Моана?

— Трава. Комока. Мешочек. Под циновка класть. — Она глянула на меня исподлобья, ожидая спора. — Надо так.

В её сундучке лежал пучок сухой травы, привезённый с Нукагивы через два океана. Комока пахла пылью и никакой лекарственной пользы не обещала, однако сейчас заменяла Моане родной дом, оставшийся за десять тысяч вёрст, вместе с матерью и сёстрами.

— Мешочек под циновку, — сказал я бабам. — И не ворчать. Кто начнёт — пойдёт на двор!

Бабка Устинья только рукой махнула: у неё роженица была важнее всякой травы. После чего меня выставили вторично.

Во второй раз сени показались короче. Я уже знал, где скрипит половица, когда понесут таз и почему стучать в дверь бесполезно. Оставалось слушать: Моана кричала реже Теи, но гораздо злее.

Архипыч решил меня утешить.

— Вы, батюшка граф, не убивайтесь. Оно и лучше, что обе разом. Господь-то, он ведь как: коли уж посылает, так посылает.

Моана управилась быстрее — часа за два с половиной, если верить тетради Лангсдорфа, где промежутки были записаны с точностью до минуты.

Второй ребёнок закричал куда громче первого, сразу во всё горло.

Мальчик родился крупным, красным и горластым. Бабка Устинья вынесла его без пелёнок, чтобы все убедились: на месте всё, чему положено быть. Архипыч на радостях полез крестить младенца пальцем прямо на весу и получил по руке.

— Успеешь, — сказала бабка. — Отца пусти.

Моана лежала на своей циновке, накрытая до пояса; тёмная кожа блестела от пота, дыхание оставалось частым. Из-под циновки у изголовья торчал мешочек с травой.

Ребёнка она держала сама, и отдавать пока не собиралась.

— Танаоа, — сказала она.

Моана назвала сына и ничего объяснять не стала.

— Танаоа, — повторил я. — Хорошо.

Она подождала немного и спросила:

— Ты рад сын?

Ответить следовало быстро и точно: за простым вопросом стоял совсем другой.

— Я дважды рад.

Моана долго смотрела на меня, потом чуть подвинулась и сама вложила свёрток мне в руки, показав ладонью, как держать локоть, словно час назад меня ничему не учили.

Сын оказался ощутимо тяжелее дочери. Повозившись, он ухватил меня за палец всей пятернёй и стиснул так крепко, что я засмеялся.

— Хват, — сказал Архипыч из-за плеча с полным одобрением. — Этот своё возьмёт.

— Оба возьмут.

У меня никогда не было детей. В прошлой жизни всё откладывал, ждал, когда «всё наладится», да так и не завел. Правда, последние годы в Пномпене подумывал было, но раменская чувырла не соглашалась. Растолстею, говорила.

Со стороны смотреть на молодых отцов всегда было забавно. А в ту ночь я раз двадцать переходил из одной половины дома в другую. В каждой лежала измученная женщина с ребёнком, и ни одной нельзя было сказать то же, что другой.

Тея дремала и просыпалась от каждого шороха, тянулась проверить, на месте ли Хина. Моана не спала вовсе и смотрела в потолок.

К полудню я выгнал из дома всех посторонних, оставил двух женщин и бабку Устинью, велел Лангсдорфу ночевать у нас и лёг сам на лавке в сенях, поперёк той самой скрипучей половицы.

Проспал я четыре часа и видел во сне какую-то ерунду с погрузкой муки. Разбудил меня грохот: Архипыч переставлял в доме мебель.

За четыре часа моего сна старик пришёл к твёрдому убеждению: устроено у нас всё неправильно, и дети до сих пор выживали в этом доме исключительно чудом. То, что прежде детей здесь не было, его не смущало.

Шкуры оказались жёсткими, от стены тянуло, свет из оконца бил младенцам прямо в глаза, хотя оба ещё не

Он перетащил сундук к стене, перевесил занавеску и согнал с лавки кошку, объявив, что та «дитё задавит». Потом поругался с бабкой Устиньей и был ею послан, а островитянки его попросту не поняли.

А потом полез на чердак и приволок медвежью шкуру.

Ту самую, с Уналашки, снятую с медведя, которого мы убили китовым усом, а добили штуцером за лопатку и мушкетоном в упор. Я тогда велел выделать шкуру и убрать «под будущую детскую», хотя до всякой детской было ещё далеко.

Архипыч расстелил её посреди половины Теи, разгладил ладонями и остался очень доволен.

— Вот. И мягко, и от полу не тянет, и зверь при них будет.

— Какой ещё зверь?

— Такой, батюшка. Дитё на медведе лежит — стало быть, медведь его и караулит. Это всякий знает.

Я снова не стал спорить: Архипычу это было важно, а мне годилось всё, на чём дочери будет мягко.

Колыбели поручили Ефимке. Сухого дерева в поселении оставалось так мало, что Кусков держался за каждую доску руками и ногами. Почесав в затылке, Ефимка предложил берестяные колыбели — лёгкие короба на еловых рамках, какие делают на Севере, с дужками для подвешивания. Береста была своя, летней заготовки.

Работали они вдвоём три дня, в свободное время, и на третий день поругались.

— Одинаковые надо! — доказывал Ефимка. — Они ж двойня почитай, чего им разное-то?

— Дура ты, — отвечал Архипыч. — Как же одинаковые, когда одна девка, а другой парень? Ты их потом сам перепутаешь, а мне отвечай.

— Так они и сами разные!

— А колыбели откуда знают?

В конце концов, Ефимка вырезал на девичьей колыбели птицу с длинным хвостом, а на мальчишеской — кривоватого и до крайности сердитого медведя, зато с когтями на всех четырёх лапах.

Медведя Архипыч одобрил особо и сказал, что получилось похоже.

Потом Архипыч полдня перевешивал люльки с места на место, отыскивая угол, где не дует, не светит и не долетает шум с улицы. В конце концов, подвесил обе к матице посреди дома, чтобы доставать их из любого угла.

О рождении узнали, разумеется, в тот же день, потому что на Ситке ничего скрыть нельзя. Баранов пришёл первым и сразу спросил про матерей: как себя чувствуют, встают ли, едят ли, есть ли кому присматривать за обеими. Выслушал, покивал и заметил, что теперь в колонии на два растущих рта больше, а потому надо завести новых коров, с молоком на Ситке было плохо.

— Александр Андреевич, вы даже детей прокормом меряете.

— А чем их ещё мерить, батюшка? — искренне удивился он.

Сукин явился в тот же вечер, при полном параде, с вымытыми руками. Остановившись в дверях, он долго не решался войти, а потом сгрёб мою руку и сжал так, что хрустнуло.

— Поздравляю, Фёдор Иванович. Оно… это самое. Хорошее дело.

— Спасибо, Иван Андреевич.

— Двое сразу, — сказал он, помолчав. — У меня-то ни одного.

И ушёл, потому что говорить дальше не мог. Кусков принёс расчёт по сорока пудам и попытался его дочитать. Я отобрал бумагу и обещал посмотреть завтра.

К вечеру во дворе собралось человек тридцать, а к ночи вдвое больше. Праздника было уже не избежать; оставалось решить, где и за чей счёт гулять.

На берегу у складов кто-то уже прикидывал вслух, сколько выстрелов полагается дать по такому случаю: одни говорили, что за сына девять, другие требовали салют в двадцать один, как за корабль под флагом.

— Никакой пальбы! — возмутился я. — Дом в двухстах шагах, в доме двое суточных младенцев и две родильницы. Кто выстрелит, тот у меня месяц будет чистить стволы, все, какие есть в колонии, включая деревянную.

Но народ желал праздника, пришлось выделить ром. К осени его запас иссякал так быстро, что я считал бочонки поимённо; один уже пришлось отдать Кетлю на два года вперёд. Выкатил два, смотрел, как их вскрывают, и утешался тем, что пушечный салют тоже требует пороха, которого на всю колонию оставалось одиннадцать бочонков.

Гуляли до утра, но у складов, а не под окнами, и это условие соблюдали свято: возле дома ходили на цыпочках даже те, кто к полуночи ходить уже толком не мог.

Англичане пили за мальчика и за девочку отдельно, каждый раз вставая. Кроу произнёс речь, из которой я понял слов десять. Ближе к полуночи меня спросили, как я намерен всё это объяснять в Петербурге, и я, будучи уже в известном состоянии, ответил честно.

— А чего тут объяснять? Недавно у меня родилась двойня, и обе матери чувствуют себя хорошо!

Тишина после этого стояла секунды три.

Потом Сукин поперхнулся, кто-то из промышленных сполз с бочки, а Кроу потребовал перевести и, когда ему перевели, начал икать. Архипыч единственный ничего не понял и весь вечер потом переспрашивал, что же тут смешного, если так оно и есть.

На другой день, к обеду, отдельно от прочих пришёл Резанов — при камергерском ключе.

Он посмотрел на обе люльки, на медвежью шкуру, на бабку Устинью и объявил торжественно:

— Рождение сразу двух младенцев в Русской Америке, граф, само по себе есть доброе предзнаменование. Я почитаю за честь быть восприемником.

— Обоим?

— Обоим, — сказал он твёрдо. — А восприемницей просите Анну Григорьевну, супругу Александра Андреевича. Ей будет приятно, а вам полезно.

Лисянский поздравил меня на третий день, сухо и коротко, а затем, глядя в сторону, прибавил:

— Позвольте узнать, Фёдор Иванович, мы теперь и крестин ждать будем? У меня трюмы приняты, вода взята, люди по местам.

— Пару дней, Юрий Фёдорович, больше не задержу.

— Пару дней, — повторил он. — Я запишу.

И записал, я не сомневаюсь. В те дни я подолгу говорил с жёнами по отдельности, и каждой требовались свои слова.

Тея боялась.

— Она маленький, — сказала она мне на третий день, не отрывая глаз от Хины. — Танаоа большой. Она маленький совсем. Почему?

— Потому что поспешила родиться. Лангсдорф говорит, всё у неё на месте и сил достаточно.

— Она будет расти?

— Будет. Ты на её пальцы посмотри — ногти уже есть. Всё при ней.

Тея подумала и осторожно спросила:

— Имя тебе

— Красивое имя. Хорошее, короткое и звонкое. Кричать удобно.

— Зачем кричать?

— Затем, что она через пять лет будет лазить по крышам, и я её оттуда буду снимать.

Тея засмеялась и тут же поморщилась, потому что смеяться ей было ещё больно.

Моана после родов сделалась тихая, чего за ней отродясь не водилось. Первые дни она сидела на своей циновке, кормила Танаоа и отвечала мне односложно. На четвёртый вечер она сама спросила, глядя в стену:

— Ты будешь любить сын, если он будет как я? Тёмный. Такой лицо. Не как ваши.

Здесь мне пригодилось главное умение переговорщика — не суетиться.

— Я на это надеюсь.

— Почему?

— Потому что твоё лицо я выбрал сам, и не по глупости, а в здравом уме. И потому что здесь, Моана, он будет как половина острова, а в Петербурге его в любом случае разглядывать станут. Так пусть уж будет на что смотреть.

Она помолчала, а потом чуть подвинула локоть, освобождая край циновки, чтобы я сел рядом. Больше в тот вечер мы ничего друг другу не сказали.

За отцом Гедеоном я послал в тот же день, как родились дети. Иеромонах находился в Ново-Российске, разбирая дела миссии, а другого духовного лица ближе трёхсот вёрст не было. За ним пошла «Елисавета» — единственное свободное судно, пока остальные стояли под погрузкой. Сукин обернулся на пятые сутки: назад шёл в бакштаг и гнал так, что, по его словам, «провидению почти не пришлось помогать».

Сойдя на берег, отец Гедеон с первого же шага дал понять, что приехал не только крестить, но и ругаться.

— Граф! — сказал он вместо приветствия, и голос у него оказался отменный, густой, на весь причал. — Я до вас имею разговор, и разговор давний!

— Имеете, отче. И я до вас имею. Только вы с дороги.

— Я не с дороги, я по делу!

— Обед стынет.

Разговор этот висел на мне с пира прошлой зимой, когда я на глазах у всей колонии объявил негра с «Эбигейл» злым духом, купленным у тьмы, а цену назвать отказался. Толпа пришла в восторг, зато иеромонаху потом пришлось расхлёбывать последствия. С тех пор он копил обиду и, судя по всему, накопил изрядно.

Я довёл его до стола под руку, усадил на лучшее место и первым делом налил. За столом уже ждал Резанов, которого я пригласил заранее.

Пунш на Ситке варили по моему рецепту и давно звали дико-графским. Ром разводили кипятком, добавляли лимонную эссенцию, сушёную бруснику и специи, привезённые Уоткинсом из Кантона; сахара не клали, поскольку его не было вовсе. Горячий пунш пился легко, а минут через двадцать вежливо и без предупреждения бил по башке.

Первую кружку отец Гедеон выпил, не заметив, потому что говорил, причём хорошо и по существу. Человек, поставленный примером для дикого народа, не должен сам сеять суеверия. После той выходки с чёрным человеком крещёные алеуты три недели допытывались у Гедеона, есть ли у русских власть над тьмой и почём её продают. Дело миссии, по его словам, рушилось не от идолов, а от подобных шуток.

Возразить мне было нечего: по существу он был кругом прав.

— Виноват, отче, — сказал я и налил вторую.

Он остановился на полуслове. Видно, заранее приготовился к обороне и запас ответы на всё, кроме признания вины.

— Так-таки виноват?

— Кругом виноват. Я тогда людей от драки уводил: у меня на пиру сидели тлинкиты, атна и бостонцы разом, и им нужно было чем-то занять головы, пока они не занялись ножами. Занял чем нашлось. Что вам после этого расхлёбывать пришлось — не подумал.

— Вот! — Он поднял палец. — Вот именно, что не подумали!

— Не подумал. Вперёд буду думать.

Вторую кружку он выпил уже сознательно. К третьей мы говорили о том, что алеуты на Кадьяке поют и что петь им надо своё, но с правильными словами. К четвёртой он рассказывал, как в Иркутске у него замёрзла чернильница вместе с прошением. К пятой он назвал меня Фёдором Ивановичем, взял с меня слово, что чёрного человека я больше в духи не произвожу, и я это слово дал охотно, потому что негр давно ушёл на «Эбигейл» вместе с макакой.

— А теперь, отче, — сказал я, когда он подобрел окончательно. — У меня двое пятидневных младенцев лежат некрещёными.

Отец Гедеон отставил кружку и сразу посерьёзнел.

— Чьи?

— Мои.

— От кого?

— От Моаны и от Теи.

— Крещёные они?

— Нет.

— Венчаны вы?

— Нет.

Он встал.

— Фёдор Иванович, всякого младенца я окрещу: хоть подкидыша, хоть дитя язычников. Но что записать в книгу? Отец — граф, российский дворянин. Матери — некрещёные, христианских имён не имеют. Брака нет. Если внесу детей как незаконнорождённых, эта запись пойдёт за ними и в службу, и в наследство.

— Так не пишите.

— Не могу не писать! У меня книга, а не тетрадка!

Спорить с ним об установленном порядке было бесполезно. Именно для этого за столом и сидел Резанов.

Николай Петрович поднялся и одёрнул мундир; на груди блеснул камергерский ключ.

— Отец Гедеон. Извольте выслушать меня как посланника Его императорского величества и полномочного представителя Российско-Американской компании.

— Слушаю, Ваше превосходительство.

— В колониях, отстоящих от столицы на два года пути, ежедневно происходят дела, для которых столичного установления не заготовлено. Дети сии рождены на русской земле у русского дворянина и будут воспитаны в православной вере. Матери их от крещения не отказываются, но покуда не разумеют языка, а оглашение потребует времени и труда, каковой труд я на вас и возлагаю. — Он выдержал паузу. — Запишите рождение, имена родителей и совершённое крещение. Отдельно укажите, что вопрос о положении детей и браке родителей передан на высочайшее разрешение. Я лично подам прошение государю и обер-прокурору и приму ответственность на себя, о чём распишусь в книге собственной рукой.

Отец Гедеон помолчал.

— Собственной рукой?

— И с полным титулом.

Такая подпись не отменяла правил, но снимала ответственность с иеромонаха и перекладывала её на камергера, который обещал добиться решения в Петербурге. Для церковной книги это был весомый довод.

— Ну, коли так, — сказал он. — Коли так, окрещу.

Крестили на другой день дома: церкви на Ситке ещё не было, а нести шестидневных младенцев через весь посёлок в

Дом отмыли, бабка Устинья согнала со двора всех лишних. Отец Гедеон облачился и начал службу; его ровный, неспешный голос наполнил тесную комнату торжественностью.

Купель заменила наша дубовая лохань, выскобленная добела. Хина заорала, едва её раздели, и не умолкала всю службу. Когда её окунули, голос стал таким пронзительным, что отец Гедеон одобрительно кивнул. Танаоа не издал ни звука, только сопел и таращился на свечи.

Имена я объявил сам.

— Елизавета. И Александр.

Резанов принял обоих от купели, а Анна Григорьевна Баранова стояла восприемницей и всю службу плакала, не скрываясь.

К вечеру оба моих ребёнка носили по два имени: дочь — Хина и Елизавета Фёдоровна, сын — Танаоа и Александр Фёдорович.

Матери, к слову, обошлись со всем этим просто. Моана сказала, что имя, данное в чужом доме чужому богу, ребёнку не мешает и что у неё дома тоже бывает по два имени. Тея выговорила «Ли-са-ве-та» с третьего раза, осталась довольна и немедленно принялась звать дочь Лисой.

Подарок Резанова принесли после службы.

Две небольшие миниатюры в бронзовых рамках были тонкой работы, из тех, что возят в посольских сундуках на случай важных подарков. На одной — государь Александр Павлович в мундире, на другой — государыня Елизавета Алексеевна с открытыми плечами.

— Чтобы дети знали, в честь кого получили христианские имена, — сказал Николай Петрович.

Архипыч мгновенно завладел обеими рамками и через полчаса приколотил их к матице над люльками, хотя в ближайший год младенцы не увидели бы ничего дальше собственного носа.

— Пущай висят, — сказал он. — Дитё хоть и не видит, а порядок в дому чувствует.

Глядя на этот домашний иконостас — государь слева, государыня справа, под ними берестяные птица и медведь, а ещё ниже шкура с Уналашки, — я вспомнил о другом посольском имуществе.

— Николай Петрович, а куда вы дели всё то добро, которое японскому микадо не пришлось ко двору?

Резанов поморщился. Историю эту он вспоминать не любил: полгода простоял в Нагасаки под замком и дождался короткого ответа — подарков не приняли, посольства не приняли, извольте вон.

— Лежит, — сказал он неохотно. — Часть в трюме, часть в ящиках на складе, всего около полусотни. Большие зеркала, хрусталь, две люстры, жирандоли, фарфоровые сервизы, наборные столешницы, резная слоновая кость, отборные меха. Место занимают, портятся без пользы, а раздать нельзя: имущество казённое, по описи.

— И в Петербург вы это повезёте обратно?

— А что прикажете с ним делать?

— Взять с собой в Калифорнию.

Он поднял брови.

— Помилуйте, граф, вещи предназначались японскому двору!

— Раз японскому двору они не нужны, попробуем испанский. Вещам всё равно, кому льстить.

Я объяснился, благо Резанов к разумным доводам прислушивался. Испанцы в Сан-Франциско жили на краю света и приличного зеркала не видели лет двадцать. Комендант — служилый человек, небогатый, с семьёй, а для его женщин зеркало в рост и фарфоровый сервиз дороже золота. Люстры и подсвечники следовало отдать миссиям: францисканцы держали в руках весь округ, а хорошая жирандоль в алтаре могла сделать для нас больше, чем письмо из Мадрида. Резные безделушки годились офицерам, каждому по вещице, без условий и просьб. Остальное можно было менять на хлеб, солонину и крупу: продавать нам за деньги запрещал королевский указ, зато подарки и ответные услуги оставляли достаточно простора.

Резанов слушал всё охотнее. Через неделю он наверняка изложит этот замысел в письме как собственный.

Мне было решительно всё равно.

— Знаете, граф, а ведь это разумно, — сказал он наконец. — Я распоряжусь завтра же переписать ящики и отобрать, что годится.

Гости разошлись к ночи. Я вернулся в дом, когда погасили всё, кроме одной лучины. Пахло воском, ромом и мокрой берестой. Тея спала, Моана кормила сына.

Обе люльки висели на матице рядом. От стены заметно тянуло: днём Архипыч перевесил их, чтобы гостям было удобнее смотреть, да так и оставил.

Я отвязал обе и перевесил на два шага правее, к печи.

Медведь и птица покачались и затихли.

— Завтра Лисянский снимается, — сказал я в темноту. — Юрий Фёдорович записал, что я просил пару дней, они заканчиваются.

Моана подняла голову.

— Ты уходить в Калифорния?

— Ухожу.

— Когда назад?

— К весне. — Я подтянул край медвежьей шкуры и подоткнул его под циновку. — И вот что, Моана. Коров у нас в колонии мало, но к весне добавится. Из Калифорнии и привезу.

Глава 8

Все эти хлопоты здорово задержали меня. В итоге «Нева» с «Юноной» ушли на юг без меня. Однако это ведь не повод не плыть в Калифорнию, тем более что Лангсдорф еще раз подтвердил, что там, южнее, имеется огромное количество непуганого морского бобра.

— Южные индейцы, хайда и тлинкиты, так брать бобра, как наши алеуты, не умеют. Мне иностранные капитаны, и бостоны, и англичане, много раз жаловались, что там бобра полно, а купить нечего. А про испанцев нечего и говорить!

И мне, само собой, пришла в голову отличная идея: а поплыву-ка я за Резановым следом! С собой возьму промысловиков и не торопясь, пройду по побережью до самого Сан-Франциско. Дорогой можно добыть уйму непуганых каланов, опросить индейцев, показав им образцы медной руды, золотые самородки, ну и, конечно, поспрашивать по поводу рыжего мужика и других русских пленников, еще остававшихся у дикарей.

Сказано — сделано. Взял с собой ученых, Ефимку и Мезенцева. Черныш сам взбежал по сходне и по-хозяйски улёгся у грот-мачты. Наглый, уважаю! А самое главное, я взял с собой алеутов и кодьякцев. Сорок байдарок шли при корабле, разбитые на промысловые артели, и когда они расходились от борта, вода вокруг словно закипала.

С первого дня я завёл на переходах один и тот же порядок. Первым делом найти закрытую бухту, промерить вход, встать на якорь. Затем выпустить на охоту промысловиков, отправить на берег водоналивную партию и учёных, собрать у местных сведения и до темноты вернуть всех людей и все байдарки. Мезенцев получил право, не спрашивая меня снимать артели с воды по погоде.

К вечеру первого дня «Елисавета» встала на якорь, и алеуты ушли на промысел. Матросы катали бочки к ручью, Лангсдорф полез в береговую зелень и вернулся с охапкой каких-то корней, Тилезиус уселся на камне зарисовывать бухту. Ну а я взял Мезенцева, Ефимку с подарками и пошёл к селению.

Все

Про камни больше пожимали плечами. Про русских везде отвечали одно и то же. Жили, потом их продали дальше на юг. Стоянки пошли одна за другой, и скоро я различал их только по записям Мезенцева. Другая бухта, шкуры на просушке вдоль борта, новые листы у Тилезиуса, полный ящик камней у Лангсдорфа и одинаковый ответ про русских, которых увели на юг.

Только менялся этот ответ в нужную мне сторону. Сначала о пленниках здесь слышали от третьих людей и давно. Потом нашёлся род, где их видели своими глазами, месяца три назад. А позже один торговец описал Мезенцеву рыжего так, что я поднял голову от шкур. Волосы и борода как огонь, на левой руке не хватает двух пальцев. След теплел, и я уже прикидывал, на сколько дней хода мы отстаём.

На одном из берегов вышла заминка. Шкуры отдали легко, а вот называть, к кому увели русских, старшие отказались наотрез. Мезенцев бился час и доложил, что хозяева боятся соседей и не хотят лезть в чужую сделку. Это понятно, я бы на их месте тоже молчал.

Выручил Тилезиус. Он углядел у старшего из хозяев лицо «замечательной костной архитектуры» и попросил разрешения рисовать. Хозяин сел, окаменел и просидел так час. А когда Тилезиус повернул лист, началось кино, какого я не видел ни на одном торге. Старший узнал себя! Родня сгрудилась вокруг, сличала лицо с изображением, трогала лист пальцами. Через минуту он держал рисунок на вытянутых руках, как добытую голову врага.

Мне нужно было направление.

— Скажи ему, что рисунок теперь его, — велел я Мезенцеву. — Подарок. А за такое у сильных и уважаемых людей положен ответный дар. Пусть он назовёт род, к которому увели рыжего!

Вождь, недолго думая, назвал род и место на юге, а его сосед, разглядывая мои образцы, сказал, что такой же тяжёлый камень с зелёными потёками видел на большом острове, да не один, а целую осыпь у ручья. И готов туда проводить, совсем дёшево. Снарядили партию, с которой увязались Горнер и Лангсдорф. Мы спустили шлюпку, взяли проводника, четверых матросов с ломами и от воды двинулись вдоль ручья.

Дорога вышла короткая, но сложная и опасная. Ученые мужи постоянно скользили, падали и чертыхались. Но когда мы дошли до места, сразу стало ясно, что мучились не зря. Ручей выше по течению порыжел, будто в нём полоскали ржавое железо, в русле лежали тёмные камни. Я поднял один, с виду обычный булыжник, а руку он тянул, как свинец.

У осыпи проводник остановился и показал ладонью, что пришли.

Посмотреть тут было на что! В изломе камня блестели жёлтые металлические вкрапления, по трещинам шли зелёные потёки, а рядом лежала чёрная плотная порода. Пирит с зеленью меди я знал по Медной, а чёрный камень взвесил на ладони и передал Лангсдорфу.

— Ну что, Григорий Иванович? Медь?

— Медь есть, наверное, — сказал он, поворачивая камень к свету. — Колчедан медный, зелень окисная. Чёрный камень, вероятно, железо. Но говорить о содержании без пробы и плавки я не буду, граф.

Работали до полудня. Я велел взять десятка два образцов с разных мест, и не самых нарядных, а каких попало, по науке Уралова. Бухту нанесли на карту, Мезенцев записал береговые приметы и путь от воды со слов проводника. Людей на берегу не оставили, лишнего не ломали. Перед возвращением я собрал всех у шлюпки.

— О камнях молчать. Кто проболтается на торге или при местных, того посажу дробить эти камни до второго пришествия!

Договоров с хозяевами острова о копке я тоже заключать не стал. Сперва проба, потом разговоры. Проводника рассчитали ножом и табаком, после чего высадили у родни, которая нашлась у него и на этом острове.

И вскоре выяснилось, что на берегу острова, известного нам как остров принца Уэльского, действительно есть и медная руда, и железная, и золотые россыпи в ручьях. Отменный результат!

Вечером я выставил Тилезиусу кружку пунша и объявил, что наука себя окупила. Тилезиус ответил «пфуй», но кружку взял и немедленно выпил. В этом отношении Вильгельм Готтлиб всегда был свой в доску чувак.

К вечеру «Елисавета» вышла из бухты и легла курсом на юг. Руда рудой, а рыжий мужик был мне сейчас нужнее всей таблицы Менделеева. Промысловики добыли почти полсотни бобров,

* * *

Указания старика — любителя живописи оказались точны, как лоция. На четвёртый день мы подошли к селению нужного рода. По берегу бегали, лодки оттаскивали выше к домам, женщины уносили вязанки за частокол, а у самой воды выстроилась цепочка мужчин с копьями. Были у них и ружья, целых четыре. Никто не нападал, индейцы стояли и смотрели, как наша шлюпка выгребает к отмели.

— Про пленника ни слова, — предупредил я Мезенцева ещё в шлюпке. — Кто с порога спрашивает про главный товар, тот платит тройную цену. Начинаем с обычного торга, как везде.

Шкуры у рода были отменные, а я платил щедро и напоказ, китайским спиртным в глиняных бутылях, тканью, медными браслетами, ножами бронзовыми и железными. Мезенцев торговался неспешно, с достоинством, промышленные сидели у шлюпок и на берег не лезли. К третьему обмену копья у хозяев перекочевали из рук за спины, к пятому на отмель высыпали мальчишки.

Лишь тогда я велел спросить про русского. Старшие заулыбались и заговорили разом. Мезенцев выслушал их и перевёл коротко. Рыжий у них и жив. Увидели корабль и отослали его с охраной в лес, от греха. Вернуть могут быстро, вопрос в цене.

Я тут же предложил хорошую цену, как за три десятка отборных бобров. Старшие посмеялись. Я прибавил, но они посмеялись снова, и один из них, тыча пальцем в мои бутыли, растолковал через Мезенцева, что их развеселило. Ткань износится, спиртное будет выпито, табак — скурен! А ножи можно выменять у кого угодно, ведь рыжий умеет варить порох, которого здесь не делал никто.

Вот тебе и дикари! Цену нужному человеку эти ребята понимали прекрасно, работорговцы хреновы!

После полудня я устроил угощение у их же костров, на корабль звать не стал. С

— Все, больше я это зелье не употребляю. И не искушайте, граф!

Хайда посмотрели на него с уважением, но сами не стали отказываться от выпивки. Обстановка теплела с каждым черпаком, а цена стояла на месте. Старшие толковали одно и то же, и Мезенцев вполголоса переводил. С порохом легче и воевать, и охотиться, а заодно они уже спорили, кому пойдёт первый рог «огневого зелья», когда мастер его доделает. Я слушал это и тихо зверел. Тилезиус, сидевший рядом с кружкой, слушал тот же перевод и вдруг наклонился ко мне.

— Граф. Вы слышаль? Они спориль, кому достанется порох, когда мастер его сделать. Будущий порох! У них не быть много сырьё. Мастер делать порох, но мало. Совсем мало!

Полминуты я сидел молча, а в голове у меня щёлкали костяшки. Мастер сидел у них без дела, как повар без крупы. Так вот чем платить надо. Порохом!

— Мезенцев, переводи! Даю малый бочонок готового пороха. Сверх того два ведра китайского вина, ткань, три дюжины браслетов и по дюжине ножей, бронзовых и железных.

Тихо стало ещё в середине перевода. Бочонок пороха стоил здесь дороже всего, что лежало на этом берегу, и цена резала меня по живому, ведь у колонии оставалось всего одиннадцать бочонков. Только покупал я не работника, а целое пороховое производство, и рядом с этим бочонок был лишь задатком.

Семьи, имевшие в рыжем долю, согласились почти сразу, старшие закивали. И тут поднялся тот, кого я приметил ещё у воды, рослый, в узорной накидке, с боевым топориком за поясом. Военный вождь. Он говорил недолго и зло, а Мезенцев перевёл одним словом: «Мало!»

Я добавил третье ведро вина. Мало. Добавил связку табака. Опять мало, и глаза у вождя заблестели, а сидевшие рядом с ним молодые заулыбались. Тут я его и прочитал, как зарвавшегося новичка за игорным столом. Выгода этого сукина сына больше не интересовала, ему нравился сам торг. Такой будет тянуть до утра.

Ломать его через цену было неразумно: или ничего не выйдет, или слишком дорого обойдётся. Бить надо туда, где его сила обернётся слабостью. Азартный, самолюбивый, при публике… Знаем, проходили. В девяностые таких выворачивали за вечер вместе с часами и машиной.

— Переведи, что я устал, — сказал я Мезенцеву и поднялся. — Торг отложим, вечером продолжим веселье.

Пусть думает, что продавил. К ночи этот бык у меня сам попросит игру.

* * *

К темноте я подал веселье по всем правилам. Ефимка ловко жонглировал тремя ножами, Тилезиус показывал рисунки, и за каждым листом тянулось по десять рук. А когда публика дозрела, я потребовал у Ефимки три чашки и шарик.

Парень притащил три деревянные чарки и скатанный из кожи шарик с лесной орех, а сверх заказа торжественно раскрыл сундучок и подал цилиндр. Счастливая шляпа, как же на дело без неё! Цилиндр хайда восприняли, как убор вождя.

Я показал правила на бобровой шкуре. Шарик кладётся под чарку, чарки ходят по кругу, угадай, где шарик. Первым угадал мальчишка и получил браслет. А потом к шкуре сел военный вождь, и я понял, что вечер удался.

Он играл, как всякий самолюбивый новичок: спорил, требовал водить медленнее, потом быстрее. Ставил мелочь и, выиграв, оглядывался на своих. Я дал ему выигрывать раз, другой и третий, и с каждым разом он усаживался плотнее и смотрел на мои руки снисходительнее. К пятой партии он уже поучал соседей, как надо следить за русским.

— Уверен, что здесь? — спросил я через Мезенцева, придержав чарку. — Что поставишь?

Пошли ставки, браслет против куницы, нож против бобра. Вождь выигрывал через раз и распалялся, а когда куча добра перед ним подросла, я выложил главное. Играем один решающий раз. Если вождь выигрывает, я поднимаю цену за рыжего, второй отрез ткани и ещё дюжина ножей сверху. Если проигрывает, он принимает цену, которую уже одобрили старшие, и торг закрыт.

Мезенцев переводил это трижды, я велел не жалеть слов. Старшие выслушали, обсудили и подтвердили при всех, что ставка понята, и слово рода будет.

И тут поднялась немолодая женщина. Она сидела по левую руку от старших, пунша не пила, на рисунки не смотрела, зато все приглядывалась ко мне. А теперь подбежала и залопотала что-то на весь берег, тыча пальцем то в ладонь, то в чарки.

— Говорит, шарик у тебя в руке живёт, — перевёл Мезенцев и понизил голос. — Под чаркой пусто, ты его в пальцах носишь. Худо, Фёдор Иванович. Верить перестанут.

Берег загудел. Зараза глазастая! И ведь права кругом, в разогревочных партиях шарик у меня половину времени жил между пальцами. Признаваться я не собирался, но и спорить с ней при всех было самоубийством.

Военный вождь вскочил и заорал, что желает играть, что он видел руки русского и обыграет русского даже с его хитростью! Женщина отрезала, что малым шаром играть не даст!

Ну что ж. У нас, катал, следующий этап называется работой крупным реквизитом.

— Переводи! — сказал я и улыбнулся ей, как родной. — Женщина глазастая, уважаю. Сделаем так, чтобы прятать было нельзя. Пусть принесут три большие корчаги, какие под жир стоят. Шар пусть скатают сами, из чего хотят, лишь бы в ладонь не влезал. Смотреть можно с обеих сторон, а проверять корчаги и шар будет она.

Пока молодёжь тащила корчаги и катала из сырой кожи шар в добрый кулак, я выставил ещё одно условие. Рыжего привести к селению из леса сейчас, чтобы рассчитаться сразу после игры. Старшие посовещались и отрядили двоих.

Старуха обошла корчаги, каждую перевернула, простукала, шар помяла и обнюхала. Потом уселась у самой шкуры, на локоть от игры. Лучшего судьи и не найти!

Условия закрепили при всех, а счёт Мезенцев отдельно проговорил дважды. Десять заходов, и если вождь угадает шесть, победа его. Вождь махнул рукой, шесть так шесть. Его уже трясло от нетерпения.

Шар в ладони было не спрятать, корчагу в рукав не убрать. Только напёрсточники у метро тем и жили, что прятать им ничего не требовалось. За них прятал сам зритель, у себя в голове. Первые заходы я водил медленно, вкусно, с одним и тем же ложным перекрёстом, и вождь угадал дважды подряд. Берег ревел! Третий заход прошёл так же, только последним движением я увёл шар в сторону.

Четыре из десяти. Вождь взвился с земли одним движением, и рука его легла на топорик. За его спиной поднялись молодые. У шлюпок лязгнуло железо, промышленные сдёрнули ружья с плеч.

Сам я остался сидеть, с виду — полностью спокойный, и глядел не на топорик, а на старших и на старуху: ставка была их общая, при них объявленная, и защищать её полагалось им, а не моим ружьям.

Старуха выкрикнула одно слово, резко, как бичом. Старшие поднялись и заговорили разом. Мезенцев шептал мне перевод в самое ухо: слово рода сказано при всех… цена одобрена… хочешь войны с русскими из-за собственного языка… Вождь постоял ещё мгновение, сорвал руку с топорика, плюнул в костёр и ушёл в темноту. Скатертью дорога, сволочь азартная! Молодые потянулись за ним, но далеко не все.

Я выдохнул, только когда Мезенцев толкнул меня в бок. Ведут!

Рассчитались немедля, пока никто не передумал. С корабля свезли товар и бочонок. Старшие вскрыли его, тёрли порох в пальцах, и Мезенцев вслух подтвердил всю цену. Я велел передать бочонок из рук в руки в ту самую минуту, когда двое посланных вывели из-за домов человека. Товар против товара, и никакого второго торга.

Человек был рыжий. Рыжий до неприличия, даже в свете костров.

* * *

Вблизи на него было тяжело смотреть. Волосы и борода свалялись в огненный войлок, сквозь прорехи рубахи из оленьей кожи торчали рёбра, ладони покрывали мозоли. На левой руке двух пальцев не хватало, всё соответствовало описанию того торговца. Когда Мезенцев окликнул его по-русски, он вздрогнул и отступил на шаг, будто его ударили, и долго смотрел то на меня, то на цилиндр, то на «Елисавету» на рейде. Поверил он только в шлюпке, на полпути к кораблю, когда вдруг согнулся, спрятал лицо в ладони, и плечи у него затряслись. Никто из гребцов в его сторону не повернулся. Правильные мужики!

На борту его отмыли, остригли лишнее, накормили с оглядкой, и Лангсдорф осмотрел его от макушки до пят. Той же ночью он сидел в тепле у камбуза, вцепившись в кружку, и я задал ему четыре вопроса, а остальное оставил на потом.

Звали его Савелием. Пороховому делу он учился на Охте, при заводе, зелейную науку знал не с чужих слов и спокойно перечислил, чего потребует: селитры, серы, доброго угля, жерновов и сухого места. На селитре он запнулся и честно добавил, что добывать её тут дело долгое, из ям и на годы. Чуда, выходит, не случилось. Мы купили умение, а ямы выкопаем после.

Четвёртый вопрос был про второго.

— Живой, — ответил Савелий и сжал кружку крепче. — По крайности, был живой, когда нас разводили. Его дальше повели, на полдень, за большие проливы. Куда именно, врать не стану, а что на полдень, то верно.

На полдень. Туда же, куда лежал наш курс, куда ушли «Нева» с «Юноной». Поворачивать назад было незачем.

К утру «Елисавета» снялась с якоря. В трюме прибавилось шкур, в каюте под замком стоял ящик с рудой, на карту легло два десятка промеренных бухт, у камбуза отсыпался пороховой мастер.

Одного нашли. Найдём и второго!

Глава 9

Савва Рыжий, в документах записанный как Савелий, сын Петров с говорящей фамилией Пороховщиков, просто потрясал своим навыком приспосабливаться. Только вчера он трясся в лодке и плакал, а сегодня уже вписался в судовую команду, будто жил с нами уже годы.

На другой день он уже знал, когда к кому на камбузе подкатить за добавкой, у кого просить иголку и где сушить одежду на «Елисавете». За вечер он перешил выпрошенную рубаху, подсобил пушкарям с картузами, а в обед уже травил матросам байки про жизнь у хайда. На него быстро перестали коситься — стали звать Рыжим безо всякой задней мысли. Я таких проныр ценил ещё с девяностых дороже иных спецов: они находили все точки, нужных людей и кабак за неделю в чужом городе, где нальют в долг.

В первое же утро я расспросил его про якутатский порох. Савва отвечал обстоятельно, с удовольствием истосковавшегося по своему делу мастера. Подмоченный порох восстановить можно, на заводе такое делали, но сильно зависит от того, как именно тот подмок: если просто внутрь попало немного воды, это не очень страшно! А вот если вода вымыла ямчугу и унесла, тогда сложнее…

— А как понять?

— По весу. Если подсушенный порох весит почти как раньше, то всё в порядке.

Я вспомнил, как Архипыч подсушивал порох малыми партиями, тщательно выверяя вес. Выходило, что запас скорее жив, но Савва тут же пояснил что его порох выйдет похуже заводского: для ружей он сгодится, а из пушек можно будет бить ослабленным зарядом, а вот полным или усиленным — уже опасно.

— Ну, хоть так! — решил я. Когда на всю колонию всего одиннадцать бочонков, особо привередничать не приходиться.

Затем учёные взяли Савву в оборот как невольного этнографа. Тилезиус разложил перед ним наброски, и Рыжий тыкал пальцем и без запинки пояснял: тут тлинкиты, там хайда. У хайда мореходные лодки, для открытой воды, не то, что у соседей. Он называл плетёные кедровые накидки и шляпы по-местному, читал узоры по родам, и дважды поправил рисунки Тилезиуса, вызвав у того смесь восторга и бешенства. Горнер строчил в тетрадь, Лангсдорф лез с травами и кореньями, а я слушал вполуха, глядя, как Савва наворачивает нашу еду. Он обрадовался хлебу с квасом как родным, а вот соль забраковал.

— Сразу видно, что морская она у вас, потому как горькая! А вот Ваня, товарищ мой по плену, научился горечь совсем убирать. Потому его на юг и купили…

Разговор свернул на Ивана. Второй пленник оказался полной противоположностью Саввы. Иванов Иван, сын Иванов. Имя стёртое, внешность для этих мест — тоже типичная. Он наполовину татарин, на четверть башкир: ни волосом, ни кожей от индейцев не отличишь. Нелюдим, языков не учил, мигом растворялся в любой компании, словно надевал шапку-невидимку. Ведь так

— Вот за эти два умения его и выкупили люди с далекого юга. Недавно совсем, только пара месяцев и прошла.

Савва не имел понятия, где живут покупатели. Его бывшие хозяева звали их то ли Максим, то ли Маским. Негусто! Но такая примета лучше, чем безадресное «русский мужик где-то на юге». Я не стал менять тактику, она себя оправдывала. Мы плывём на юг, швартуемся, расспрашиваем. Только я добавил два новых вопроса: «Где можно вкусную выпивку достать?» и «Кто торгует вкусной солью?»

* * *

Дни шли за днями, иногда задерживались ради охоты — морских бобров порой было очень много, но никаких следов пленника не обнаруживалось.

Порядок стоянок давно обкатался. Бухта, якорь, сорок байдарок веером по промысловым участкам. Учёные на берегу с тетрадями, я с толмачами у местных костров. Одна стоянка дала отличные шкуры и байку про белую соль где-то на восходе. Другая принесла новые изгибы на карту и слух про сладкую брагу на полудне. Слухи расползались в разные стороны, и меня это бесило всё сильнее. Иван оказался невидимкой даже в пересказах, чёрт бы его побрал. Самого мужика вспоминали смутно, зато охотно хвалили соль и выпивку. Только промысел и утешал: шкуры прибывали так густо, что Мезенцев завёл вторую учётную тетрадь. Задержки окупались.

Ученая братия устроила мне урок истории в широком зеркальном заливе, где горы отступили от берега.

— Сей залив почти полтора десятка лет тому назад открыл испанский капитан Хосе-Мария Нарваэс! — гордо сказал Лангсдорф.

— А годом позже сюда приплыли британцы под командой капитана Ванкувера! — дополнил Сукин.

Я усмехнулся, оглядев берег, где пока не было ничего, кроме кедров да тумана. Здесь, похоже, вырастет канадский Ванкувер. Испанец открыл первым, а город назовут в честь того, кто приплыл вторым.

— Надо же! Скоро уже Сиэтл будет, а следов нашего человека-невидимки нет, как нет! — бормотал я себе под нос.

След нашёлся, когда я почти перестал ждать. Мы наткнулись на род из племени сквомиш у южного берега. Выяснилось, что тут никто не понимает наречия тлинкитов, и Мезенцев остался без работы. Переговоры пошли по цепочке. Я говорил Савве, тот переводил на язык хайда, а один из сквомиш улавливал суть и передавал своим, так как бывал на северных торгах. Ответ полз обратно тем же маршрутом. Испорченный телефон в чистом виде. Индейцы сперва приняли Максима за имя и долго выясняли, чей это сын. Но старший часто закивал, тряся седой косой, стоило Савве выговорить Маским и помянуть выпивку с солью. Соседний народ. Племя масквим, род Лососей. Они живут неподалёку и с недавних пор приторговывают хорошим пойлом и вкусной солью.

— Ура, нашли! — заорал внутри меня молодой Фёдор Толстой. — Вперёд! Фигня осталась!

— Остаёмся и расспрашиваем. Надо разведать побольше! — осадил его старина Поплавский.

Старший победил, как водится. День перевалил за экватор, а соваться за пленником к ночи в чужое селение — затея дохлая. Мы посвятили вечер сквомиш, решив идти к масквим поутру, выспавшись и выведав на пиру всё, что удастся. Я велел готовить подарки и котёл.

* * *

Селение сквомиш притаилось у тихой заводи, прикрытое островами от океанского наката. В отличие от тлинклитов, обитавших в полуземлянках, полуизбах под названием «борабора», здесь рубили длинные дома из широких кедровых досок, со множеством дверей в каждом. На берегу соседствовали тяжёлые морские лодки и лёгкие речные. Рыбные сушила тянулись возле жилья, а за ними зеленели огороды, чего я отродясь не видел на севере. Местные держались настороже, но не вставали боевой цепью, в отличие от хайда.

Мы с учеными тут же поспорили, зачем им тут столько дверей. Я считал, что это для быстрой мобилизации. При тревоге воины высыпали бы из дома разом с нужной стороны и бросились бы к лодкам или на врага. Это грамотно против копий и стрел, но бесполезно против ядер и картечи. Лангсдорф выдвинул более мирную версию, что в длинном доме обитает прорва семей, и каждой нужен свой выход. Впрочем, одно другому не мешало, на чем мы и сошлись.

Дальше покатилось привычное представление. Пока алеуты охотились, мы представились, устроили малый пир, раздачу подарков, старшим налили по чарке. Ефимка жонглировал ножами, затем картинно извлёк цилиндр, и тот сорвал овации, как всегда. Черныш вальяжно обходил индейцев, собирая дань угощениями, будто всю жизнь только тем и промышлял. Тилезиус зарисовывал дом в кольце галдящих мальчишек, выпросив дозволение. Савва сличал местные слова с говором хайда и уже через час травил шутки с хозяевами. Горнер пересчитывал избы и население, а я прикидывал запасы и лодки.

Нас потчевали рыбой, ягодой, варёными кореньями и зерновым варевом, которое я узнал до того, как его назвали. Кукуруза! Учёные немедленно вцепились в тему. Выяснилось, что сквомиш сажают кукурузу, тыкву и фасоль на одних и тех же грядках, и называют эти культуры «тремя сестрами». Растущие вместе, они давали урожай богаче, чем порознь. Стебель держал плеть, лист берёг влагу в земле, корни питали друг друга.

— Симбиоз! — вспомнилось мне умное слово.

Беседа перетекла от огородов к соседям, и оказалось, что все плохо. Рыба в прошлом сезоне не пошла. Прибрежные роды выбили дичь с голодухи, подчистили ягодники и принялись грызться за места лова. Сквомиш и масквим едва не сцепились насмерть. Война стала бы приговором для масквим: их вдвое меньше, а у сквомиш уродили огороды, так что было с чем зимовать.

Но пару месяцев тому назад масквим вдруг запросили мира и открыли торг. Причём не только со сквомиш, но и с дальними племенами. Они предлагали выпивку на меду, ягодах и травах, пряную рыбу и соль без горечи. И брали любую провизию взамен.

Интересная торговая стратегия. С обычной едой у них плохо, так они сделали ставку на товары премиум-класса — вкусная выпивка на меду, ягодах и травах, вкусная рыбка пряного посола да соль без горечи. А взамен, значит, берут обычной едой, зато побольше, чтобы дожить до будущего года.

Только вот кто их всему этому научил? Уж не наш ли Ваня? Если так — дело дрянь. Дикари уже смекнули, что этот тип — ценный специалист, и за здорово живешь его не отдадут.

И что делать? Обычный выкуп

Я шёл к масквим утром совсем с иным настроем. Базар закончился, начиналась работа.

* * *

Масквим встретили нас так, что иллюзий не осталось. Они держали лодки на воде в полной готовности. Они не прятали женщин и детвору, но и не подпускали. Старшие не звали к кострам, на предложение торга цедили слова через губу. Общий посыл сводился к ёмкому «проваливайте».

— Странно, проще и надёжнее было бы услать пленника! — заметил Сукин, цепко оглядывая берег. — Лодки не оставляют следов на воде, выследить их ночью тоже не получилось бы. Но, судя по их поведению, он здесь.

Поведение хозяев Ивана было понятно: они тряслись над курицей, несущей золотые яйца. Поэтому изо всех сил изображали, что коммерция им даром не сдалась.

Ну что же, пойдем длинным путем! Первым делом я велел вывалить купленную у сквомиш кукурузу на берег и предложил рутинный обмен: кукуруза на шкуры. Еда требовалась масквим слишком остро, чтобы ломаться. Первая сделка прошла скомкано и подчёркнуто холодно, зато ко второй они вынесли шкуры побогаче.

Я присовокупил медные бляхи и железные ножи к зерну. Металл они брали хуже, чем кукурузу, но тоже охотно: шкуры соседям на хрен не сдались, а вот железо и медь — валюта твёрдая, их завсегда выменяешь на провиант.

Третьим заходом мы сменяли кукурузу на собранные ими кедровые орехи. И тут, вертя в руках сквомишскую тыкву, я вспомнил один прикол из будущего.

Выбрав плод поспелее, я выпотрошил семечки, промыл их, подсушил и бросил на раскалённую сковороду с солью. Я обнёс угощением своих, затем проводников и толмачей. Тут знали семечки, но грызли сырыми или вялеными, и жареный солёный вкус зашёл на ура. Черныш обнюхал горсть, громко чихнул и удалился с оскорблённым видом, чем вызвал хохот на берегу, затмивший любые фокусы. Женщины масквим потянулись на запах и смех. Они попробовали, потом притащили свои семена. «Под семки» завязался треп о стряпне. Это не тянуло на магию, но лёд треснул: торговцы перестали орать друг другу с полсотни шагов. Нам дозволили подойти ближе. Тилезиус пустил в ход главный калибр — выпросил разрешения набросать портрет самой смешливой индианки. Листок пошёл по рукам, и хмурые физиономии начали оттаивать.

Нужно было ковать железо, пока горячо. Савва попросил свидания с товарищем. Масквим поломались, но уступили, содрав плату за саму возможность поболтать. Условия оговаривали тщательно, как при обмене шпионами: мы не желали отпускать спеца без прикрытия, они наотрез отказывались пускать вооружённых чужаков в деревню. Мы быстро нашли компромисс: Савва идёт один, местные торчат при разговоре. Я жёстко проинструктировал Рыжего перед отправкой: передать привет от своих, ни звука о цене, ни полслова о побеге.

Савва скрылся за частоколом, а мы остались топтаться у лодок.

* * *

Савва прибежал обратно быстрее ожидаемого. У него было такое лицо, что всё стало ясно без слов.

— Как бы не помер, вашсиясь!

Иван лежал в горячке, почти не узнал Рыжего, бредил, не вставал на ноги. И при этом его продолжали гонять на работы! Следить за чанами с брагой, выпаривать соль, таскать сырьё от тёплого очага под стылый навес. Твою мать, эти доморощенные дельцы сводили свою живую мануфактуру в могилу банальным сквозняком.

Я мигом взял болезнь в оборот.

— Наши лекари очень искусны! А вам зачем, чтобы он помер?

Масквим боялись пускать чужака — вдруг отравит или устроит побег. Пришлось выкатить железобетонные условия: Лангсдорф идёт без оружия, Савва остаётся у лодок, надсмотрщики безотрывно висят над врачом, плата за осмотр вперёд, вне зависимости от исхода. Ударили по рукам.

Лангсдорф вернулся чернее тучи. Сильнейший жар, простуда, крайнее истощение. Требовался покой, тепло и усиленное питание. Он сгорит, если бедолагу не перестанут вышвыривать на ветер, и никакая медицина не спасёт.

— Помрёт, вам вообще выгоды не будет! Отдайте за разумную цену! — давил я.

Старшие признали опасность, но вывернули логику наизнанку. Они не сбросили цену ни на золотник кукурузы, лишь начали торопить сделку: пусть русские отсыплют столько еды, чтобы род дотянул до весеннего лова, либо отвалят эквивалент товаром.

Я прикинул количество домов, семей и дальних деревень в уме. Да это добрых полторы тыщи рыл! Охренеть аппетиты у Лососей. И галеон не вытянул бы прокормить такую ораву, а мои трюмы не бездонны — припасы нужны экипажу, промысловым и для перехода в Калифорнию. Я предложил компромисс: часть продовольствия, сукно, железо, медь, спиртное и отборный инструмент. Масквим посовещались и озвучили очевидное: добро знатное, его можно выменять на жратву, но на всех всё равно не хватит.

Вырисовывался глухой тупик. Иван задыхался, его требовалось вытаскивать немедля. Индейцы не отказывались отдать его за выкуп, но выставили как цену собственное выживание. Мы же не могли оплатить её, не пойдя по миру. Попытаться забрать его силой означало похоронить и Ивана, и всю грядущую коммерцию на побережье. В конце концов, мы отложили переговоры до утра. Масквим не отказали, они просто вбили колышек в ценник и не собирались слезать с него.

* * *

— Утро вечера мудренее! — бросил я на прощание. Это была единственная доступная мне мудрость на тот момент.

Разумеется, никто не лёг спать. Ближний круг собрался в кают-компании, и грянул мозговой штурм. Варианты сыпались градом: выкрасть под покровом ночи, отбить с боем, нанять сквомиш для войны, выкупить втихую у семьи-владельца, всучить фальшивку при расчёте. И каждый вариант разбивался в пыль быстрее, чем я успевал обдумать его. Мезенцев отрезал, что лезть в островное селение с собачьими сворами ночью — чистый суицид. Сукин прикинул огневую мощь и напомнил, что картечь — хреновый двигатель торговли. Сквомиш отпадали сами собой: свежий мир дороже заморских хотелок. Я лично зарубил идею с кидаловом — я не для того полгода лепил имидж честного купца. А Лангсдорф добил: времени на торги нет, больной угасает.

И тут Савва рухнул на колени прямо посреди каюты.

— Вашсиясь, отдайте им бочонок пороха, этого хватит! А я новый из подмоченного наделаю!

Сукин отрезал раньше меня. Один бочонок уже спустили хайда. Если отдадим второй, то «Елисавета» останется с пороховым пайком, с которым

Спор уткнулся в провиант в сотый раз. Лангсдорф устало потёр виски: сколько жратвы ни вбухай, она проестся. И тут Горнер изрёк, воздев палец.

— Дай человеку рыбу — и он будет сыт один день! Дай ему удочку и научи ловить рыбу — и он будет сыт всю жизнь! — И глубокомысленно заключил: — Надо найти способ обеспечить им пропитание!

Я уже набрал воздуха в грудь, чтобы рассказать все, что думаю о кабинетных умниках, несущих околесицу, но тут взгляд упал на Мезенцева, и слова застряли в горле. Сорок байдарок! Они швартовались к борту каждый вечер, гружёные шкурами, и масквим прекрасно видели этот конвейер. У Лососей есть лодки. Они знают свои шхеры как облупленные. Не умеют охотиться на калана? Так у меня полный бриг учителей. Сорок байдарок, восемьдесят рыл! А шкуры нужны мне постоянно и в любых количествах.

Я живо выспросил Горнера и Сукина о сроках перехода до испанских портов и обратно. Они прикинули по карте: при сносном ветре можно обернуться за месяц. Кукуруза, бобы и зерно в избытке у донов, а моя казна полна. Мы выдадим масквим месячный аванс из трюмов, а дальше запустим бартер.

Мы высадились на берег поутру, и я вывалил старшим новую оферту. Еда и товар прямо сейчас — сколько смогу оторвать от себя. Плюс — обучение местных артелей каланьему промыслу нашими инструкторами. Плюс — часть снаряжения. И железобетонное слово: корабль бросит якорь здесь через месяц.

Вожди молчали, переваривая. Наконец поднялся самый высохший, старик с костяным кольцом в ухе и сиплым басом, и задал ключевой вопрос.

— И куда нам девать эти шкуры?

— Через месяц наш корабль вернётся сюда. Вы же видите, мы ловим бобров, нам нужны их шкуры. Сменяем вам на кукурузу, фасоль и железные ножи. Хватит, чтобы протянуть ещё три-четыре луны. А там мы снова приплывём и снова сменяем еду на шкуры, они нам нужны!

Старик дослушал перевод, но не сел. Его сомнения читались как в открытой книге: русские заберут Ивана и поминай как звали. Охотники не освоят хитростей. Бобры плавают у соседей — жди крови. Жратва нужна сегодня, а шкуры — это вилами по воде. Я предложил гарантии: наша промысловая артель с лодками остаётся здесь на весь срок — натаскивать и помогать. Я отдаю провиант авансом. Твёрдая цена на первую партию шкур фиксируется прямо сейчас. Иван переходит к нам только после выгрузки товара и высадки учителей.

Старик посовещался с сородичами и выдал длинную тираду. Ответ долго полз по цепи толмачей: учителя останутся у Лососей навсегда, если корабль не вернётся через луну. А коли вернётся — племя будет торговать с русскими, пока бобры не кончатся в воде.

Заложники так заложники, моим людям всё равно куковать тут. Я кивнул, и мы ударили по рукам — каждый на свой манер.

Ивана вынесли к прибою на носилках. Буднично, без показного триумфа. Мы выгрузили аванс, пересчитали каждый мешок и клинок перед вождями, и лишь затем носилки перекочевали к моим матросам. Лангсдорф принял пациента прямо в шлюпке.

* * *

Ивана пристроили в тепле у камбуза на борту, на старом месте Саввы. Отпаивали отварами и кормили с ложечки. Савва дневал и ночевал рядом, тараторя за двоих. Я спустился глянуть на мужика, за которым гонялся от самой Ситки, и понял бессилие Рыжего. Описывать было нечего. Средних лет, среднего роста, темноволосый, поджарый — из тех, чьи черты забываешь, стоит отвернуться. Прирождённый невидимка. Первым делом, когда горячка отступила и Иван очухался, он хрипло осведомился, целы ли у Саввы руки для порохового дела. Потом поблагодарил нас за спасение и замолчал. Но я и не ждал иного, трепачей в колонии и так с избытком.

Тем временем Мезенцев сколотил артель. Он назначил старшим седого алеута, лучшего загонщика во флотилии; придал ему тёртых охотников, пару смышлёных промышленных, шесть лодок и полный припас. Сквомиш отрядили парня-толмача, разумеющего язык хайда. Первый урок провели на следующий же день, прямо на глазах у деревни. Масквим лихо крутили вёслами, но кинулись на зверя гурьбой, как дворовые псы на кость. Калан преспокойно ушёл у них из-под носа.

Алеуты выматерились на трёх наречиях и принялись терпеливо расставлять учеников, втолковывая принципы загона, перехвата и очерёдности. Индейцы добыли первого калана к исходу третьего дня, и берег взревел так, будто пал вражеский форт.

Увы, времени насладиться триумфом уже не оставалось. «Нева» с «Юноной» безнадёжно далеко ушли на юг, Резанов наверняка уже сидел в Калифорнии и крыл меня, на чём свет стоит. А через месяц еще надо было вернуться.

Мы снялись с якоря на рассвете. Масквим высыпали на берег. Старик с кольцом стоял в первых рядах, хмуро наблюдая, как «Елисавета» распускает паруса. Шесть байдарок покачивались у воды, а где-то за длинными домами кисла брага, которую больше некому было таскать на сквозняк.

— Чистый вин-вин! — усмехнулся я про себя.

Оба беглеца, ради которых я прочесал побережье от самой Ситки, теперь отсыпались у моего камбуза. «Елисавета» легла на южный курс. Впереди маячили испанские гавани, кукуруза для масквим и Резанов, которого надо было догонять.

Глава 10

Поиск закончился, оба пленника отсыпались и отъедались неподалёку от камбуза. Сильно ускориться не получилось, «Елисавета» шла на юг короткими перегонами. Сукин ставил корабль на якорь там, где находилась закрытая стоянка и добрый промысел. Алеуты спускали байдарки, и начиналась знакомая до зевоты работа. Промышленные брали морского бобра. Учёные уточняли берег, офицеры промеряли глубины, наносили острова и устья рек на карту. Команда наливала пресную воду в бочки и меняла железо с бисером на свежую рыбу, мясо и коренья.

В одной бухте за два дня взяли три десятка бобров, в другой Тилезиус выменял полную лодку копчёной лососины на портрет местного старшины. Я запомнил третью стоянку лишь потому, что там Черныш подрался с енотом и позорно проиграл.

Что уж скрывать, меня эта неспешность злила до зубовного скрежета! «Нева» с «Юноной» безнадёжно ушли в отрыв, Резанов наверняка поминал меня через слово в своей Калифорнии. Каждая новая якорная стоянка тяжким грузом

Карты понадобятся, когда мы пойдём этим берегом уже не гостями. А пресную воду вообще ничем не заменишь, хоть ты лопни.

Мы встали пополнить воду у широкого залива, где материк уходил вглубь страны зелёными холмами. Берег здесь был другой. Здешний воздух казался мягким, как в предбаннике, после северных островов, где камень, ель и туман. Трава стояла по пояс, лес отступал от воды, оставляя чистые поляны, и речка несла столько рыбы, что черпай хоть шапкой! Сошедшие за водой промышленные разбрелись по берегу и осматривались так, будто уже прикидывали, где ставить избу. Один растёр комок тёмной земли в ладони, понюхал и показал соседу. Мезенцев прошёлся по поляне, потрогал траву, потом землю и сказал громко на всех.

— Хорошие места, тут и рожь должна расти, и овёс с капустой!

При этих словах все дружно вздохнули, а я честно сознался, что не силён в сельском хозяйстве. Про себя же добавил, что ни в той жизни, ни в этой. Я могу посчитать, почём выйдет пуд хлеба с доставкой из Охотска и как дерут с нас бостонцы за муку. А вот что уродит эта конкретная земля, для меня загадка. Такой расклад зовётся игрой втёмную в покере, я никогда не лез в такие.

Зато у учёных нашлось, что сказать. Тилезиус присел у воды, повертел травинку в пальцах, посмотрел на мокрую землю и не разделил восторга.

— Граф, в таких широтах обычное русское хозяйство даже семью крестьянина прокормить не может, приходится подкармливать охотой и рыбалкой!

Лангсдорф аж подскочил. Дело было вовсе не в широте, по его словам. Небо под Любеком тоже не сахар, однако, тамошний крестьянин кормит и себя, и город. Культура земледелия, севооборот, скот, удобрение и правильно подобранные растения решают всё.

— Нужно внедряйт передовое хозяйстффо! Норфолкская система земледелий, хозяева из Лифляндия! — Немецкий выговор лез наружу в первых словах, пока он горячился, дальше речь выравнивалась. — Чтобы одна крестьянская семья кормила две других, можно! Но на это нужны годы, подобрать правильные культуры под здешний климат и почвы. Да и люди нужны правильные!

Учёные привычно заспорили, но в этот раз я слушал их с удовольствием и мотал на ус. Оказывается, что одного хорошего климата мало. Потребуются опытные хозяева, семена, инструменты, скот и несколько лет попыток, накопления опыта и неизбежных ошибок, прежде чем земля начнёт кормить всерьёз.

Горнер послушал коллег, потом отошёл к опушке, постучал обухом топорика по стволу ели, заглянул в ручей и напомнил спорщикам, что прежде чем делить будущие урожаи, надо бы решить, из чего ставить дома, где брать доски, как сушить зерно и чем чинить инструмент. Лес годный, воды хватает, а остальное покажет работа.

Их спор заставил меня взглянуть на эту землю новыми глазами. До сих пор всякая высадка на берег была для меня стоянкой. Налили воду, взяли бобра, выменяли продуктов и ушли. А здесь я впервые прикидывал, сможет ли земля постоянно кормить людей без муки из Бостона и солонины из Охотска.

Ученые мужи еще долго спорили, а я вспоминал времена, которые ещё не наступили. Вроде и американцы, и канадцы живут неплохо и не голодают. Так что, наверное, игра стоит свеч! На обратном пути надо будет присмотреться к бухте повнимательнее. Может, и правда, устроить тут колонию, которая будет по короткому пути снабжать Ситку привычной едой?

Но то дело неблизкой весны, а сейчас надо было разобраться с парой спасённых пленников.

* * *

Тем временем Иванов вставал на ноги. Он уже ходил по палубе через несколько дней после той стоянки. Он был худой, как жердь, быстро уставал, но глаза у него стали живые. Хорошая еда, покой, тепло и Лангсдорф со своей аптекой сделали своё дело. И вот что мне понравилось. Этот человек не раздавал никаких громких обещаний. Он просто огляделся на корабле, нашёл остатки китайского вина, того самого, каким мы расплачивались за Савву, сушёные ягоды и мёд. Он повозился день у камбуза и поднёс мне кружку.

Я попробовал и приятно удивился. Напиток сильно напоминал мой дико-графский пунш, только холодный. И правда, мастер!

Дальше он взялся за соль. У нас в трюме лежала половина пуда горчащей соли, которую держали уже непонятно зачем. Иванов растворил её в котле, дал отстояться и начал добавлять какой-то порошочек из своих запасов. Добавит, размешает и попробует на вкус. Потом снова. И ещё! Размер добавки всё уменьшался. Потом он остановился, отфильтровал рассол от осадка и выпарил заново.

Соль после его возни выходила хоть на царский стол! На материке цена такому фокусу копейки. А у нас вся заготовка рыбы и мяса держалась на соли, и невидимка тихо, без единого слова, вернул экспедиции полпуда ценного консерванта.

Савва смотрел на это со стороны, и я видел, как его разбирает. В конце концов он не выдержал и явился ко мне с предложением, от которого грохнула вся палуба.

— Вы, вашсиясь, порох подмочите, а я переделаю в толковый!

Понятное дело, все только посмеялись. После выкупа Саввы, съевшего целый бочонок, пороху оставалось в обрез. Мочить его нарочно ради показательного номера было роскошью не по нашему карману. К тому же я крепко помнил слова мастера, что его порох похуже заводского будет. Ну и что же, менять хороший припас на худший, да ещё собственными руками? Нет уж, увольте!

Но высмеивать его предложение я не стал, ответил, что и так верю ему, а настоящее дело найдётся позже, его ждёт порох, подмоченный без нашего желания. И не обязательно на Ситке или в Ново-Российске, море большое, случай представится. А до тех пор пусть помогает Иванову и присматривается к хозяйству.

Савва поворчал, что при таком отношении он до самой Калифорнии просидит без ремесла, но делал это без обиды.

Иванов отозвался на всё это в своей манере, то есть никак. Он молча подвинул Савве мешок с ягодой, чтобы перебирал. В общем, у меня на борту завелось маленькое соревнование двух мастеров. Ну и пусть доказывают пользу наперегонки, экспедиции сплошная выгода!

А через несколько дней море подкинуло нам кое-что поинтереснее полупуда соли.

* * *

Корабль заметили под вечер у пустынного берега, где по карте не значилось ничего, кроме бурунов. Силуэт был наш, узнаваемый с одного

Дело дрянь, решил я. Хрен его знает, что у них там стряслось, а вариантов было несколько, и все поганые. Повреждение, повальная болезнь, нападение местных. Или испанцы, которые прихватили судно и оставили призовую команду на борту. Издали было не различить, а подходить всё равно придётся.

Готовились без суеты. Пушки демонстративно не выкатывали, но расчёты встали к орудиям, и фитили тлели. Мезенцев собрал на шканцах два десятка промышленных с ружьями. Часть алеутов спустилась в байдарки и держалась у борта, готовая рассыпаться по воде. Сукин вёл «Елисавету» к чужому кораблю по дуге, не подставляя борт, и командовал по своему обычаю шёпотом, заставляя каждого повторять приказ. Я стоял рядом и ловил себя на том, что рука сама проверяет пистолет за поясом. Прямо как перед стрелкой с незнакомой братвой, когда едешь и не знаешь, будет разговор или пальба.

Обошлось! На «Юноне» разглядели наш флаг наконец, засуетились, и правильный ответ пополз на фалах. Отпустило так резко, что я длинно выругался себе под нос. А когда знакомая фигура появилась на палубе и замахала шляпой, я уже смеялся в голос. Хвостов, живой и здоровый, собственной персоной!

Я сидел в его тесной каюте на «Юноне» через полчаса. Николай Александрович осунулся, оброс и ругался так, что уши вяли даже у меня, человека бывалого. Мы наскоро сверились, кто и где потерял время, и вышло почти поровну. Мы возились с пленниками и промыслом, они куковали в Сан-Франциско.

Дальше начался рассказ, ради которого стоило догонять его. Короче, «Нева» с Резановым осталась в Сан-Франциско. Русских там встретили кисло. Торговля с иностранцами у испанцев запрещена начисто, и бумаги кругосветной экспедиции выручили только «Неву». «Юнона» не значилась в тех бумагах, и испанские офицеры смотрели на неё, как таможня на мешок без пломбы. Они ссылались на приказы из Мадрида, требовали объяснений, грозили запретить выгрузку, а там, глядишь, недалеко и до задержания судна. Хвостов двое суток просидел на бумагах и допросах и до сих пор не мог спокойно говорить про это.

Резанов выправил положение. Хвостов скупо пересказывал, как именно, потому что сам видел только результат. Подарки начальству, обеды, камергерский лоск и жадное любопытство местной знати к человеку из далёкого Петербурга. Испанцы так и не стали продавать провизию, закон есть закон, но вместо торговли пошла схема взаимных подарков. Хвостов рассказывал без подробностей, как она устроена, ему хватало результата.

Я увидел собственными глазами, что схема работала, когда Хвостов повёл меня в трюм. Мешки пшеничной муки! Зерно, бочонки с горохом и салом, лук, тыквы, вязки сушёных плодов, от которых рот наполнялся слюной. Мои гребцы, спустившиеся со мной, застыли у трапа, как дети у прилавка с леденцами. Такого изобилия годами не видели на севере. Вот она, Калифорния, во всей красе!

Хвостов не скрывал, что была у испанцев и своя корысть. Сомнительная «Юнона» мозолила глаза на рейде и портила бумаги всем, кто был обязан не замечать её. Поэтому Резанов погрузил на неё часть провизии и отправил на север с поручением присмотреть место для промысловой базы выше Сан-Франциско, где можно бить морского бобра, не спрашивая разрешения ни у кого.

— Часть берега я уже осмотрел, — закончил Хвостов. — Теперь пойду обратно к югу и проверю подробнее всё, что приметил. Идёмте вместе, Фёдор Иванович! Ваши алеуты весь берег с воды прощупают, а мне лишние глаза и пушки не помешают.

Я согласился не раздумывая. Мне всё равно было по пути к Резанову, а совместная разведка не требовала ни дня крюка. Одно лишь скребло. Хлеба и овощей в этой Калифорнии хоть завались, судя по трюму, только он доставался нам единственно по личной ловкости одного камергера. Мука есть сегодня, когда Резанов очаровал коменданта. Сменится комендант завтра, или Резанов уедет, и наше снабжение кончится вместе с его фокусами.

Я узнал позже уже от самого Резанова, как оно там делалось.

* * *

Интерлюдия. Сан-Франциско. Две недели назад.

«Нева» и «Юнона» держались в бухте Сан-Франциско под пушками Президио, как арестанты. В воде не отказывали, в помощи тоже, но испанцы провожали подзорными трубами каждую шлюпку, отходившую от русских бортов, и всякое дело требовало разрешения, которого приходилось ждать сутками.

Резанов быстро понял, что законным порядком здесь ничего не добиться. Торговля с иностранцами запрещена указом из Мадрида и по генерал-комендантству Внутренних провинций. Просить письменного дозволения у здешних властей значило просить чиновника подписать себе приговор.

Тогда камергер перестал просить. Он явился к коменданту Президио дону Хосе Аргуэльо не челобитчиком с торгового судна, а полномочным вельможей российского императора, заглянувшим по-соседски. Дары из японского груза шли знаками уважения двора двору. Зеркала в бронзе, посуда парадного сервиза, отрез китайского шёлка для сеньоры. Разговор о муке и зерне растворился в любезностях двух великих держав, у которых нашлись общие интересы на этом океане.

Дон Хосе был осторожный и немолодой человек службы. Он ничего не обещал и ни разу не произнёс слова торговля. Но он благосклонно выслушал гостя и пригласил на приём, который давал для окрестной знати. Мадридские указы не препятствовали гостеприимству.

Резанов толково разыграл свою партию на приёме. Он не заискивал, не сорил деньгами, держался ровно и каждым полупоклоном давал понять, что здешнее общество принимает у себя человека, стоявшего подле трона. Миссионеры расспрашивали его о вере, офицеры о войне, дамы о Петербурге. Он отвечал занимательно, с лёгкой дорожной грустью, и ни словом не поминал пустых складов и цинги, выкосившей половину Ситки.

Испанцам незачем знать, что наша торговля пока что сильно зависит от хода рыбы и поставок солонины и зерна.

Кончита вошла с матерью и поздоровалась, как положено девице из хорошего дома. Резанов ответил ей тем же поклоном, что и прочим дамам. Ей было пятнадцать лет, живые тёмные глаза, привычка свободно держаться среди взрослых. Очаровательное дитя хозяев, и только.

Она оказалась почти напротив за столом, и выяснилось, что вопросы у неё не детские. Её интересовало море. Правда ли, что плавание вокруг света занимает три года? Правда ли, что река зимой становится твёрдой, как камень, в русской столице, и по ней ездят в каретах? Какие они, северные земли, где он был? Резанов отвечал сначала снисходительно, как умному ребёнку, затем всерьёз. А потом поймал себя на

Она слушала так, будто он приоткрыл ей дверь в другой, огромный мир из пыльного гарнизонного мирка. Соседние землевладельцы, молодые офицеры Президио, вся её будущая жизнь была расписана здесь на годы вперёд и умещалась в трёх днях верховой езды. А этот сдержанный вельможа видел Петербург, Лондон и Японию, говорил с императором и пришёл сюда через два океана.

Признаний не прозвучало в тот вечер. Разговор просто дважды угасал и дважды возобновлялся, потому что оба искали повода продолжить его. А прощаясь, Резанов задержал её руку на лишнее мгновение, а Кончита спросила, будет ли он на празднике в миссии. Простая учтивость не требовала такой поспешности.

Дела между тем сладились. Дон Хосе не разрешил продажи, такое было не в его власти, но не нашёл возражений в инструкциях против обмена подарками между добрыми соседями. Русские дарили сукно, железо и японские диковины, испанцы отдаривались мукой, зерном и овощами, и бумага была чиста. Оставалась одна закавыка: «Юнона», которой не полагалось быть в порту. Её решили убрать с глаз, и это устроило всех. Резанов поручил Хвостову принять часть провизии, идти на север и искать удобное место для промысла морского бобра.

Сам Резанов остался при «Неве» закреплять достигнутое. Так он объяснил Хвостову, и это была правда, хоть и не вся. Приёмы всю жизнь были для него работой. А теперь он ждал праздника в миссии, и провизия с переговорами были тут ни при чём.

* * *

Мы шли двое суток к югу, и Хвостов всю дорогу показывал мне берег, как приказчик залежалый товар. Вот бухта, где нет пресной воды. Вот удобный пляж, за которым сразу встаёт обрыв, и наверх не втащишь ни бревна. Вот речка с добрым лугом, но подход через камни, на которых все наши шлюпки останутся в первый же шторм. Я слушал и мотал на ус. Выходило, что мы не тычем пальцем в первую попавшуюся бухту, а перебираем дюжину и отбраковываем.

Берег открылся на третье утро, от которого у меня внутри знакомо щёлкнуло. Над водой поднималась ровная терраса, просторная, как плац, за ней тёмной стеной стоял лес, и ручей сбегал в море. Берег просматривался с террасы на вёрсты в обе стороны. Хвостов тут же охладил мой пыл. Стоянка открытая, зыбь бьёт прямо в берег, и выгрузка будет опасным делом в свежую погоду. Он заметил это ещё в первый проход и оттого держал бухту в сомнительных.

Всё так, спорить не о чем. А только у прежних стоянок не было и половины здешнего. Ручей, судя по руслу, не пересыхал и в сушь, строевой лес подходил к самой террасе. Тут можно было пахать, почти не корчуя, возвышенность сама просилась под укрепление, и это место лежало далеко от испанцев. Я предложил не жалеть дня и исследовать берег как следует, и Хвостов согласился, прикинув погоду. На берег пошла смешанная партия: я с Хвостовым, Мезенцев с промышленными, оба учёных, Горнер и два десятка ружей прикрытия. Алеуты рассыпались на байдарках вдоль берега.

Каждый смотрел на эту землю по-своему, и было любо-дорого смотреть. Промышленные искали звериные следы, прикидывали, где сушить шкуры и вытаскивать лодки, где рубить зимовье. Тилезиус бродил по террасе, ковыряя почву носком сапога. Хвостов с помощником промеряли глубины с ялика. Алеуты подтвердили главное не прошло и двух часов. Бобровые поля начинались прямо у берега. Они устроили одну погоню больше для проверки, и зверь оказался вовсе непуганый! Промышленные оживились, как гончие. Зверь означал немедленные и понятные деньги для них.

А я стоял на террасе и сводил это место в уме с той поляной у северного залива. Надо отдать должное Тилезиусу, он не отступился от скепсиса и здесь. Он говорил, что первый урожай ещё ничего не доказывает, а два неудачных лета подряд кладут любое поселение в гроб. Лангсдорф почти кричал в ответ, что как раз потому и нельзя тащить сюда русскую деревню в готовом виде. Надо строить хозяйство под здешний климат, подбирать злаки и корнеплоды, заводить скот.

Горнер обстучал лес, не встревая в учёный спор, прошёл вверх вдоль ручья и доложил мне отдельно. Лес даст и дома, и склад, и стены. Перепад воды со временем позволит поставить колесо и гонять хоть пилу, хоть жернова, но сперва нужны люди, инструмент и год работы. Старший из промышленных, тот самый, что растирал землю в ладони у северного залива, уже водил Мезенцева по террасе и показывал, где лягут огороды, где склады, а где дорога к воде.

Потом Ефимка, лазавший с Чернышом по опушке, прибежал с известием, что в лесу люди. Точнее, следы людей. Тропа, старое кострище, вешала для рыбы и брошенная корзина такого плетения, что хоть воду носи в ней. Берег был обжитой, и тут нечему было удивляться.

Хозяева показались на дальнем краю террасы через час. Несколько человек, и я первым делом отметил, чего нет при них. Ни деревянных доспехов, ни боевых лодок, ни строя, которым тлинкиты умеют показать гостю его место ещё до первого слова. Они одеты просто, при копьях, но держат их, как посохи. Они стояли и настороженно смотрели на нашу вооружённую ораву, однако без вызова. Это был совсем другой народ, и к нему нужна была другая мерка. Никакого общего языка не имелось, вся моя толмаческая цепочка кончалась далеко на севере. Мезенцев вынес топор, отрез ткани и связку бус на открытое место, положил на камень и увёл людей назад.

Пришлось ждать до сумерек. Дозорный доложил уже в лагере у костров, что подарок взят. А утром корзина с вяленой рыбой и сладковатыми кореньями лежала на том же камне. Ещё не пахло ни договором, ни разрешением селиться тут, но всякий честный торг начинался как раз с такого на моей памяти. Нас увидели и согласились говорить.

Хвостов предложил пока ограничиться отметкой на карте. У него был приказ искать место для промысловой базы, а не занимать землю, и никто не давал ему полномочий строить крепости. Я кивнул, а сам пересчитывал про себя. Зверь в воде, вода в ручье, земля на террасе, лес за нею, и пятая карта, которой не увидишь глазами: вёрсты и вёрсты до ближайшего испанского поста. На руках собирался целый стрит, и было бы грех не разыграть его!

* * *

Вечером мы собрались у костра

Этот итог совершенно не устроил промышленных. Сезонная база была им уже мала, как старый сапог выросшему парню. Здесь можно зимовать, чинить лодки, хранить шкуры, растить хоть капусту, хоть айву. А мы, выходит, отметим на карте и уйдём?

Мезенцев не только поддержал своих, но и подтвердил своё мнение цифрами. Возить людей, припас и снаряжение каждую весну через половину океана означает отдавать добрую долю всей выгоды дороге. Постоянная артель начнёт промысел раньше, кончит позже и не бросит место без присмотра. А потом он повернулся ко мне, и у него горели глаза.

— Место богатейшее! Надо с местными договариваться да крепость тут ставить. И поля с садами разбить, чтобы не всё покупать. Ваше сиятельство, нужно вам к Его Превосходительству плыть да убедить его!

Хвостов поднял руку, остужая общий восторг. Его приказ касался промысловой базы, и точка. Крепость на земле, которую Испания числит за собой, это уже политика, а не промысел, и за такую самодеятельность головы летят в обе стороны океана. Тилезиус с Лангсдорфом сцепились по третьему разу, чем кормить поселенцев до устойчивых урожаев, и новых доводов уже не прозвучало. Горнер напомнил про кузницу, инструмент и людей, умеющих держать в руках не только ружьё, потому что крепость начинает разваливаться со старта без мастеровых.

Я не лез в этот спор, сидел и слушал. Расклад собирался в голове сам, карта к карте. Ново-Архангельску вечно не хватает хлеба, и мы возим его втридорога через полмира. Калифорния лежит рядом, где еда растёт быстрее, чем её успевают съесть, но король запрещает испанцам торговать с нами. Весь наш доступ к этому изобилию висит на ловкости одного камергера. Здесь столько бобра, что поселение оплатит себя само в первые годы. Земля родит, если подойти с умом, Лангсдорф ручается за это головой. И крепость на этом берегу будет означать, что мы станем разговаривать с испанцами не с борта сомнительного судна, а из-за собственного частокола.

Я тоже видел цену вопроса. Придётся всерьёз договариваться с местными, подарками и честным торгом, как с масквим. Испанцы могут потребовать убраться, и надо заранее знать, что отвечать. Понадобятся крестьяне, мастеровые, солдаты, семена, скот, пушки, и всё это надо где-то взять. База будет висеть на привозе в первые годы, и одна дурная зима может обернуть весь проект могилой. Это, как ни странно, и убеждало меня. Я не видал даровых земель обетованных ни в одной из своих жизней и не верю в бесплатный сыр со старших классов школы. А здесь цена была честная, посильная и считалась вперёд.

— Фактория будет только брать, — сказал я, когда все выговорились. — Пришли, сняли зверя, ушли. А крепость и зверя возьмёт, и хлеб вырастит, и суда починит, и север прокормит. За такое стоит с испанцами пободаться!

Хвостов выслушал, помолчал и признал, что в этом есть резон. Но решает Резанов, и никак иначе. «Юнона» может отметить место, промерить бухту, начать разведку, а он не станет копать первый ров без приказа и другим не даст.

Ну а что, чёрта с два я собирался копать без приказа. Я собирался добыть этот приказ! Мне теперь следовало догонять Резанова не только ради доклада о пленниках и новостей. Мне нужно было его решение, и я знал, чем его брать. Камергеру, замахнувшемуся на тихоокеанскую торговую империю, надо всего лишь показать место, где эта империя обопрётся ногой о сушу.

Оба корабля снялись с якоря утром и легли на юг, к Сан-Франциско. Я стоял на корме и смотрел, как терраса с ручьём уходит за мыс. Музейный частокол с пушками стоял на этом месте в моём двадцать первом веке, к которому возили туристов. Ну а теперь частокол встанет раньше и послужит дольше.

Форт-Россу быть!

Глава 11

Мы подошли к искомому заливу на исходе дня. «Юнона» шла впереди. Испанцы уже знали Хвостова в лицо, вот пусть он первым и объясняет, что за второй русский парус тащится следом. А я торчал на баке «Елисаветы» и, честно сказать, волновался, как пацан перед первым свиданием.

Смешно, конечно. В той жизни я объездил полмира. Бангкок, Макао, Гонконг, вся Азия вдоль и поперёк. А вот в Штаты так и не попал. С моей биографией американская виза светила мне разве что после второго пришествия, и то при хорошем адвокате и ходатайстве кого-то из всадников Апокалипсиса. Теперь ни виз, ни Штатов ещё не придумали, и я прибывал в Америку запросто, без паспортного контроля и таможенного досмотра. Кто бы мне рассказал про это в Пномпене.

Берег выглядел неприветливо с океана. Тёмные высокие мысы, голые песчаные холмы за ними, клочья тумана поверху. Прибой лупит в камень так, что пена взлетает выше мачты. Северный берег повыше и весь в крупном лесе, южный более пологий и лысый. В самом проходе океанская зыбь сшибалась со встречным течением. Начался прилив, вода пёрла в ворота, как в прорванную плотину, «Елисавету» подхватило и потащило внутрь. Так что, хочешь, не хочешь, а мы вломились в территориальные воды Испанской Империи. Лейтенант Сукин сам встал к рулю и командовал, а команда носилась как угорелая. С таким приливом можно было запросто налететь на камни. А вот я попивал пунш, курил и угорал над этой суетой. Ай да течение! Полезная штука, очень полезная!

А потом мы оказались в заливе, и все ахнули от изумления. Огромная, просто гигантская бухта расстилалась перед нами, и ей не было видно конца. И всё совершенно дикое, лишь туман, чайки, далёкие покрытые зеленью берега. Когда-нибудь здесь будет висеть самый знаменитый мост Америки. Красный мост из каждого второго голливудского фильма. Ну а пока тут не было даже приличного забора.

Вдруг до нас донёсся пушечный выстрел. Оказалось, на оконечности южного мыса на бурой круче находилась испанская батарея. В лучах солнца сверкнула оружейная бронза, крохотные фигурки суетились возле пушек, а офицер орал в рупор, выясняя, кто мы и откуда. Хвостов проорал ответ с «Юноны», и нас пропустили.

На всякий случай я рассмотрел батарею в трубу. Пять медных пушек, на глаз двенадцатифунтовые, брустверы оплыли от дождей. Грозное оружие… для байдарки. Против военного корабля это декорация к опере, а не батарея.

Затем нам открылось и испанское поселение. Сука!

— Ну и где город? — невольно спросил я вслух. — Где Сан-Франциско?

Города не было. Глинобитный четырёхугольник с глухими стенами торчал на голом холме за песчаными дюнами, ни единого окна наружу, и одни ворота на всю крепость. За стеной виднелись крыши одноэтажных домишек. Дальше маячила колокольня миссии за пастбищами. Между ними тянулась пыльная дорога, а скот бродил по холмам без всякого пастуха, и его было больше, чем людей во всей округе. Всё! Конец списка достопримечательностей.

А я-то уже раскатал губу! Думал, что увижу хоть зачаток настоящего города после года среди скал, елей и копчёной рыбы. Ну там, набережную, склады, кабаки, игорные дома, бордели… Да хотя бы вывески, живых людей в человеческой одежде. Ага, щас! Военная ферма при монастыре, вот что это было. Я поспешил лет на тридцать до настоящего Сан-Франциско и на полтора века — до небоскрёбов. Обидно, чёрт побери!

В общем, место отличное, а охраны нет. Залив, в котором поместится весь флот России и всех европейских стран. Якорные стоянки на любой вкус. Лес, вода, земля, дармовое мясо ходит своим ходом по холмам. И всё это богатство охраняют четыре десятка солдат при оплывшей батарее да монахи с индейцами. Слабый хозяин при жирном наследстве. Я видел много таких в девяностые. Плохо они кончили. Плохо.

Шлюпка тем временем вернулась от «Юноны». Хвостов доложился испанцам честь по чести, представил нас вторым судном кругосветной экспедиции, с учёными и русскими, вызволенными из плена. Молодец, всё сделал, как уговорено. Осталось не испортить.

Нельзя было просто встать на рейд и сидеть тихо. Вход в испанские гавани запрещён иностранным кораблям, и чем скромнее мы будем себя вести, тем быстрее нас начнут спрашивать, кто такие и что вынюхиваем. Оправдываться? Ну, уж нет. Я разучился оправдываться ещё в девяносто третьем! Значит, будем устраивать представление.

В первую шлюпку я посадил учёных, Ефимку и Черныша. Я велел нашим учёным немцам нацепить очки и сделать самые умные физиономии, на какие они способны, Ефимке выдал цилиндр и наказал держать голову так, будто он родился в нём. Черныш уселся на носу шлюпки и сам, без всяких указаний, изобразил хорошего пёсика. Пусть испанцы гадают с берега, что за цирк к ним приплыл и сколько стоит билет. Сам я надел парадный мундир со всем блеском, какой пережил два океана.

Молодой офицер с десятком солдат ждал нас на берегу. Солдаты выглядели затёрто, мундиры выгорели до цвета здешней травы, зато офицер держал спину, как на королевском смотру. Я первым сошёл на песок и не торопясь оглядел встречающих, будто опоздавшую обслугу.

Офицер выпалил длинную фразу по-испански и красиво раскланялся. Само собой, я не понял из всей этой тирады ни слова. По-русски он, понятное дело, тоже ни бельмеса, а французского, похоже, здешние гарнизонные командиры не проходили. Приплыли!

Тут нас выручил Лангсдорф. Он медленно, с расстановкой заговорил по-португальски, офицер закивал, и, в конце концов, они кое-как поняли друг друга. Выждав паузу, я небрежно бросил:

— Граф Толстой, участник кругосветной экспедиции, догонял «Неву».

Лангсдорф перевёл. Офицер глянул на меня с уважением после слова «конт», козырнул, солдаты подобрались. Титул работал тут не хуже государственной печати, на каком языке ни произноси. Офицер всё же промямлил что-то про запрет входа для иностранных судов. А я и бровью не повёл:

— А мы, любезный, в вашу гавань и не заходили. Нас течением занесло. Сами видели, какая у вас тут вода в воротах. Против неё никакой парус не сдюжит.

Лангсдорф перевёл это, не моргнув глазом. Офицер посмотрел на пролив, где прилив как раз доламывал зыбь, потом на меня и не стал спорить. Все знали течение здесь, а с графьями предпочитали не связываться. А Черныш подошёл к испанцу, обнюхал ботфорт и завилял хвостом. Считаю, дипломатические отношения были установлены.

Багаж, Савву и Ивана свезли следующими рейсами. На рыжую Саввину бородищу и на Ивана, которого ещё пошатывало от слабости, офицер посмотрел с явным подозрением. Этих двоих отродясь не было в судовой роли. Пресекая вопрос, я поднял ладонь:

— Се — русские люди, томившиеся в плену у индейцев и освобождённые мной!

И я прибавил, что отныне чувствую ответственность за них перед Богом и государем, а потому вожу с собою и с рук не спускаю. Лангсдорф добросовестно перевёл всю эту декларацию на португальский. Офицер переварил, перекрестился на слове «плен» и повёл нас к коменданту.

Я не увидел Америки. Ладно. Значит, Америку ещё предстоит построить здесь. Желательно — русскую. И я в доле!

* * *

Утром за мной прислали солдата, и я отправился в пресидио. Поглядеть, так сказать, вблизи на местную власть.

Изнутри крепость выглядела ещё печальнее, чем с моря. Пыльный двор прятался за глухими стенами, крытая галерея тянулась по кругу, под навесом темнели двери жилых клетушек. Полы земляные, стены белёные, ни печи, ни камина, хотя ночи здесь совсем не жаркие.

Нас с поклонами проводили к коменданту. Оказалось, начальник провинции жил беднее нашего ситкинского приказчика. Из всей роскоши в зале, куда меня привели, имелись лишь длинный стол, лавки, пара кресел с высокими спинками и соломенная циновка. Зато двери в залу были такие, что в них можно въехать верхом, и, судя по следам копыт на земляном полу, здесь иногда так и делали.

Резанов уже ждал, Хвостов и Лисянский при нём. Камергера было не узнать. В Ново-Архангельске он, бывало, ходил по палубе корабля в халате и не брился по нескольку дней, а тут нарядился франтом и стоял перед нами румяный, надушенный и помолодевший лет на десять. Я поначалу списал это на калифорнийский воздух, но быстро догадывался, что у здешнего климата есть ещё помощница с именем, тонкой талией и хорошей фигуркой.

Испанцев не позвали на этот завтрак, и правильно сделали. В Мадриде за такие разговоры без лишних слов каждому дали бы лет по десять.

Дальше я выложил всё по порядку. Промысел и новые карты. Хайда и выкупленный Савва. Сквомиш с их огородами. Масквим, Иван и уговор о шкурах. Медно-железная осыпь на острове, образцы в ящике. И главное, бухта с террасой в нескольких днях хода к северу отсюда. Вода, лес, земля, зверь, и далеко до испанцев. Хвостов разложил карту и всё подтвердил коротко, без красот, как положено моряку. Место годное, подход промерен, одна беда, стоянка открытая, с выгрузкой не забалуешь в свежую погоду.

— К чему я веду, господа, — подытожил я. —

— Крепость. На чужом берегу. Чудесно! — вполголоса обронил Лисянский и уткнулся в свою чашку.

Резанов выслушал меня до конца, что случалось с ним нечасто.

— Крепости без высочайшей воли я ставить не могу, граф. И обсуждать её здесь, под испанскими окнами, не стану. — Он поднял ладонь, пресекая возражения. — Однако место велю обследовать. Тихо, под видом промысла. Сочтите людей, припас, оборону. С тамошними родами сговоритесь о торге. А там поглядим. И чтобы ни одна душа из здешних об этом не прознала.

А я и не думал спорить. Через неделю Николай Петрович будет излагать этот план как собственный, к бабке не ходи. Да и на здоровье! С японскими подарками вышло, как ожидалось, идут на презенты начальству и налажен «обмен подарками».

— И ещё, господа, — добавил я. — Пусть учёные гуляют по округе, пока мы стоим тут. Лангсдорф расспрашивает, Тилезиус рисует, Горнер стучит молотком по камушкам. Наука прикроет, что угодно. Заодно поглядим, что за камушки водятся в этом краю.

— Одного золота вам мало, граф? — Резанов глянул на меня с усмешкой.

— Золота, Николай Петрович, всегда мало! Проверено.

На том и порешили. Общий завтрак и разбор полётов утром, визиты, миссия, склады днём, приёмы вечером. Резанов заодно просветил меня насчёт здешней политической географии. Оказывается, Калифорний теперь две, Нижняя и Верхняя, их разделили всего пару лет назад. А Сан-Франциско тут называют миссию да крепость. При якорной стоянке тоже есть горстка домишек, зовётся Уэрба-Буэна, только городом это не назовёт и пьяный боцман. Я только вздохнул. Ничего. Город здесь будет, уж я-то знаю. Пока же стало понятно, почему испанский контроль над этим краем держится на честном слове. Некому и нечем контролировать.

Ближе к полудню к нашему постою прибежал босой мучачо лет десяти и с поклоном подал сложенную бумагу. Комендант дон Хосе Дарио Аргуэльо имел честь просить русских кавальеро нынче вечером к себе. Лангсдорф перевёл, Ефимка от щедрот выдал посыльному сухарь с патокой, и мальчишка умчался, сверкая пятками. А я велел готовить парадный мундир. Первый выход в здешний свет надо было отыграть на все сто.

* * *

Вечером мы — Резанов, Сукин, Хвостов и мичман Давыдов — явились в пресидио, где комендант давал приём. Тут уже собрались сливки местного общества.

Таковых оказалось человек сорок на всю Верхнюю Калифорнию. В основном это были офицеры, отставники, хозяева окрестных ранчо с семьями, два монаха-францисканца. Эти люди жили в глинобитных комнатах с земляным полом, а держались так, будто за спиной у каждого Эскориал и три галеона с серебром. Мужчины носили короткие куртки с позументами, яркие кушаки, поверх пончо, шпоры на сапогах с колёсами в ладонь величиной. По местной моде они оковывали серебром всё, что можно, от уздечки до рукояти ножа.

Женщины выглядели им под стать. Черноокие красавицы носили тёмные вязаные юбки, тончайшие белые рубашки, и покрывала поверх, которыми здешние сеньоры драпировались с таким искусством, что любая парижская модистка удавилась бы от зависти. Они держались в седле не хуже мужей и в разговоре за словом в карман не лезли.

А совсем другая Калифорния жила вокруг этого дворянского островка. Индейцы миссии, вакеро, метисы, слуги. Они подавали, седлали, пасли, таскали, готовили. На один расшитый кушак приходилось десятка два рабочих рук тут, и никто их не замечал.

Подавали местное вино и «бренди». Я попробовал этот бренди и мысленно вздохнул. Даже до стандартов коньяка VSOP не дотягивает. Впрочем, для пунша и для расчётов с индейцами пойдёт.

Играли гитара и скрипка, танцевали здешний танец «фанданго». Музыка начинается бойко, потом всё медленнее и томнее, пара сходится ближе и ближе, и вдруг всё замирает, кавалер и дама стоят друг против друга, а зала не дышит. Старики и старухи подпевали и следили за танцем так, будто на кону стояли их собственные сердца.

На этом празднике жизни оказалось целых два русских аристократа, и нас принимали по-разному. Резанов как посланник императора, серьёзный и государственный человек, котировался очень высоко: мужчины смотрели с уважением, дамы с интересом. Но он был тут уже не первый день. А вот меня они видели впервые, так что все взоры были обращены на меня.

Сам я с интересом рассматривал дочь коменданта, Кончиту. Девочка как девочка, пятнадцать лет, живая, глазастая, привыкла, что вся округа вертится вокруг неё. Но когда она слушала Резанова, глаза у неё делались такие, что мне стало ясно, откуда у камергера румянец. Дела! Похоже, наш вдовец влип всерьёз.

За Кончитой, как коршун за цыплёнком, приглядывала матушка, донья Мария Игнасия. Испанка слегка за тридцать лет, всё ещё красавица, из тех женщин, по которым сразу видно, какой станет дочь лет через двадцать. Веер в её руках ходил, как дирижёрская палочка. Одно движение, и Кончита отступала от собеседника на шаг. Тут же держался и её старший сын, дон Луис, командир здешнего гарнизона. Этот смотрел на гостей спокойно и цепко, службу знал и, похоже, единственный в семье считал не гостей, а ружья.

Возле Кончиты то и дело оказывался молодой офицер, дон Эстебан де Санта-Анна. Наездник, каких поискать, фехтовальщик, из семьи, которой принадлежит половина окрестных стад. Держался он безукоризненно. Но когда Резанов наклонился к ушку Кончиты, и та засмеялась, Эстебан зыркнул на камергера с такой злобой, что тут всё стало понятно без всякого Лангсдорфа.

Улучив минуту, Резанов отвёл меня к окну и вполголоса, почти со стоном, заговорил:

— Видите этого ангела во плоти, граф? Я хочу встречаться с ней как можно чаще. А возможно это лишь на приёмах вроде нынешнего. Тут всё так строго! Дуэньи, офицеры, падре. А донья Мария следит за нею, как сыч!

— Не вопрос, Николай Петрович. Устрою вам приём. Наш, русский, ответный. С фейерверком, с диковинами, с напитками, каких этот берег не пробовал. Комендант с семейством будет первым гостем, куда же без него.

Камергер посмотрел на меня так, будто я пообещал ему ключи от рая. А я уже прикидывал, что для такого дела понадобится. Выходило, что многое.

Тут за спиной у меня раздался женский голос. По-французски, с мягким испанским акцентом:

— Скажите, сеньор конде, правда ли, что у вас в России медведи ходят прямо по улицам?

Я обернулся. Молодая дама, тёмные смешливые

Подоспевший дон Хосе церемонно представил нас друг другу. Я отвесил поклон по всем правилам этикета, дама ответила безупречным реверансом, только глаза её при этом откровенно смеялись, и вся церемония смахивала на театр, где оба актёра еле сдерживают хохот.

Донья Беатрис де Вильяреаль, как оказалось, — вдова при трёх ранчо покойного мужа и одна из немногих в этой зале, кто знал французский.

— Чистая правда, сеньора, — ответил я, не моргнув. — У меня их два. Один носит мою шляпу, второй подаёт пунш.

— И вы бросили бедняжек на корабле? Бессердечно.

— Пришлось. Тот, что со шляпой, ужасно ревнив. А мне рассказывали, что здешние дамы прекраснее всех на свете. Теперь вижу, молва не соврала ни на йоту!

— Молва врёт всегда, сеньор конде, — она неспешно раскрыла веер. — Про вас, к примеру, рассказывают, будто вы стреляли в собственного командира.

— Клевета, сеньора. Не в командира, а в ляжку. И вы знаете, попал. Я всегда попадаю… туда, куда надо.

Она звонко, на всю залу рассмеялась. Мы ещё поговорили о том, о сём в том же духе, обмениваясь колкостями.

Когда вино развязало языки, я рассказал про наш праздник в Ново-Архангельске.

— А в завершение, сеньоры, в небо поднялся шар. Монгольфьер, полотняный, поднялся на высоту с колокольню вашей миссии. Ночью же мы дали фейерверк. Ракеты, огненные колёса, всё как положено.

За столом переглянулись. Пожилой францисканец отложил вилку.

— Люди летали по небу? — уточнил он тоном, каким расспрашивают буйного о его беседах с ангелами.

— Нет, падре, на Ситке летал только малый шар, бумажный, без седока. Но сам я летал. В Санкт-Петербурге, на большом шаре. Поднялся выше всех колоколен, поглядел на столицу сверху и сел, где велено. Хоть я, падре, и далеко не ангел!

— По небу летает лишь птица Господня, сын мой.

— И дым, падре. А шар как раз дымом и полон. Выходит, никакого богопротивства, сплошная физика. Не верите? Извольте, устрою вам малый фейерверк. Прямо здесь, в честь гостеприимных хозяев!

Дамы захлопали, офицеры загудели, падре на всякий случай перекрестился.

— Беру на себя смелость устроить ответный приём от русских морских офицеров. Всё сами увидите! — пообещал я. — Будет и фейерверк, и напитки, — я презрительно кивнул на бренди, — не здешним под стать. Кстати, пунш на севере мы пьём со льдом. Даже летом!

Эстебан презрительно скривился, а его приятель, толстый корнет, захохотал:

— Со льдом! Ну, разумеется! В этих ваших сказочных землях, где люди летают по небу, верно, и реки текут вином?

— Только по большим праздникам, — под общий смех ответил я.

— Не слишком ли много чудес для одного графа? И все, заметьте, на словах, — процедил Эстебан.

Смешки тут же стихли. По здешним понятиям это был уже почти прямой наезд, полшага до слова «лжец». Я поставил бокал и выпрямился, наглым взглядом уставившись во взвинченного идальго:

— Каждое моё слово, сеньор, вы вольны проверить. Способ известен всякому дворянину.

— Дуэли запрещены! Уже век как! — заметил толстый корнет.

— Тогда предлагаю иначе. На бревне, поднятом на высоту человеческого роста. Дерёмся палками!

— Палка — оружие погонщиков и простолюдинов, — процедил Эстебан. — Дворянин берёт в руки сталь.

Спор повис.

— Что ж, оставим палки, сеньоры. Пари! «Нева» уйдёт на север и вернётся со льдом. Вы отведаете русский пунш со льдом, здесь, под вашим солнцем. А коли льда не будет, я при всём обществе признаю себя пустословом. Ну а будет, признаёте вы. Идёт?

Публика пришла в восторг, посыпались ставки, толстый корнет тут же поставил на лёд. Эстебан нехотя кивнул, и вечер закончился почти мирно.

Так или иначе, дело было сделано. Мы устроим ответный приём, у Резанова будет ещё одна встреча с его ненаглядной Кончитой.

Чёрт, ей недавно исполнилось пятнадцать, а ему скоро сорок два! В наше время за такое сажали по педофильской статье, а тут я ему помогаю! Хотя… Южанки созревают раньше, да и времена сейчас другие.

Расходились за полночь. Гитары смолкли, гости разбирали лошадей у коновязи, дон Хосе на прощание наговорил нам любезностей. Донья Беатрис, подавая руку, пообещала в следующий раз расспросить меня про сибирские морозы и про то, чем русские графы согреваются. Ещё раз окинув взглядом её фигуру, я решил, что пребывание в здешних водах, возможно, будет не таким уж скучным.

* * *

Слухи о предстоящем празднике разлетелись со скоростью звука. В этом испанском захолустье такого события не бывало со времён Кортеса! Надо было пользоваться ажиотажем, и на другой день за обедом у коменданта я между делом с самым невинным видом обронил, что для потехи нужен слегка подмоченный порох.

— Подмоченный? — дон Хосе решил, что ослышался. — У вас же свой, корабельный. Сухой.

— Вот именно, дон Хосе, сухой и боевой. Переводить его на потешные огни рука не поднимается, он для боя нужен. Да и денег стоит. А для ракет годится и ленивый, слабый огонь. Мои мастера с любым сладят. Нет ли у вас старья, которое всё одно спишете?

Комендант поскрёб подбородок.

— Есть погреб, сеньор конде. Порох там лежит с прошлого века, сержант мой давно просит его убрать. Только списание надобно испрашивать бумагой в Монтерей, а это месяцы.

— Зачем же бумага? — удивился я. — Никакого списания. Обменяемся подарками, по дружбе. Вы нам бочонок-другой негодного пороха на потеху, мы вам бренди и наилучший фейерверк в истории обеих Калифорний.

На слове «подарки» дон Хосе заметно расслабился. Схема Резанова работала тут безотказно, как отмычка. Короче, добро гнило без хозяина, пока не пришёл человек с правильным подходом и котлетой твёрдой валюты. То есть жидкой!

Кстати, о жидкостях. Местные напитки меня совершенно не вдохновили. Но зато у меня был самогонный аппарат, купленный ещё в Лондоне, да так до сих пор и не испробованный в деле, и дивной души человек по имени Иван. Я его сразу мобилизовал на решение вопроса, как из местной мочи сделать душистую мальвазию. Ну а учёным поручил подготовить новый праздник.

Как на Ситке, только ещё круче! Те, узнав, во что я их втравил, устроили мне концерт. Громче всех кипятился Лангсдорф:

— Мы ест научный экспедиций! Вы делайт из нас ремесленники для потеха!

— Герр Лангсдорф, — сказал я. — Вчера комендант дал вам лошадей и провожатого до дальних лугов.

Немец посопел, подумал и взялся за ракеты. Горнер молча пошёл клеить ракетные гильзы, трубки из плотной бумаги под огненную набивку, ему потеха была только в радость.

* * *

Прошло несколько дней. В заливе оказалось полным-полно морских бобров. Испанцы их не умели добывать, и у наших промысловиков теперь буквально глаза разбегались. Работали алеуты так, что любо-дорого. Байдарки расходятся цепью, лёгкие, тихие, зверь их до последнего не слышит. Калан вынырнул, ближний охотник машет веслом, направление передаётся от лодки к лодке, и зверю уже не дают ни вздохнуть, ни уйти. С берега из ружья столько не взять и за год. Мастера, каких на всём океане нет! Только били они всё, что видел глаз. Самцов, самок, щенков. Компании нужны шкуры сейчас, а что будет через десять лет, ни один приказчик знать не желает.

В общем, смотрел я на это и видел будущее Русско-Американской компании как на ладони. Мы рубим бабло, а одновременно — и сук, на котором сидим. Калан уже кончился у Командорских островов, островов Шелихова и Прибылова, его стало меньше у Ситки, теперь очередь этих берегов. Потом зверь кончится весь. Нам, чтобы закрепиться в Америке, нужно найти другие источники доходов. Золото, медь, рыба… да что угодно! Просто, когда последняя шкура уйдёт в Кантон, жить придётся с чего-то другого, и готовить это другое надо сейчас.

Из этих соображений мы потихоньку изучали природные богатства края. Лангсдорф на каждом визите сворачивал разговор на камни и руды, показывал образцы с северного острова, спрашивал про здешние горы. Ответы выходили вразнобой. Идальго уверяли, что рудников в Калифорнии нет, и не бывало. Монахи знали про цветные пески в дальних ущельях, но считали их пустяками, недостойными христианина. А один старый вакеро, разговорившись у коновязи, помянул ручьи за большой долиной, где после дождей песок блестит. Ничего надёжного я не услышал. Но я и не ждал. Золото в этом краю лежит, надо только его взять!

Удивительно, но испанцы, присутствуя в крае уже добрых триста лет, не очень-то занимались здесь геологоразведкой. Калифорния была в основном сельским краем, и главные хозяйства держали в руках монахи-францисканцы. Их миссии стояли цепочкой вдоль побережья, и при каждой жили индейцы на роли бесплатных рабочих. Выращивали кукурузу, немного пшеницы, виноград, разводили скот. А вглубь страны, в большие долины за прибрежными холмами, испанцы толком и не заглядывали. Дикие коровы и лошади бродили по холмам, и никто не обращал на них внимания.

Суммарно мы закупили у миссий сто сорок длинных тонн кукурузы. И, когда её укладывали в трюм, я увидел совершенно душераздирающую картину.

Чтобы сделать кули для зерна, местные индейцы наловили уйму лошадей и коров, забили их, сняли шкуры, а мясо просто оставили! Коровы тут были в таком множестве, что их мясо совершенно не ценилось.

Конечно, я тут же приказал привезти наших матросов. Они нарезали мясо полосами, чуть присыпали солью, разложили сушиться, и через несколько дней у нас было в наличии две тысячи пудов импровизированного хамона. Не бог весть что, но на зиму сгодится.

В общем, за неделю через закупки, «обмен подарками» и прочее мы забили «Неву» под завязку. Бочонки бренди и «огненной воды», стальные ножи и топоры, кукуруза, сушёное мясо, фасоль, тыквы, семена, немного тканей. Часть предназначалась масквим в уплату по уговору, часть — промысловикам на будущие обмены. Заодно «Неве» ставилась задача проверить оставленную у масквим артель, выкупить собранные шкуры, присмотреть новые лежбища и, если выйдет, наколоть льда для моего пари. О коровах для Моаны я тоже помнил, но возить живой скот туда-обратно три месяца дураков нет. Купим при отплытии, когда сами пойдём на север.

Лисянский выслушал приказ молча, но скорчил самую кислую физиономию, на какую был способен.

— Стало быть, «Нева», корабль первой русской кругосветной экспедиции, повезёт дикарям кукурузу с тыквами… И заодно льду наколет, чтобы графу было чем удивлять испанских барышень!

— И возьмёт шкур тысяч на двадцать, Юрий Фёдорович, — ровно ответил Резанов. — Компанейских. С вашей долей по положению.

Про долю Лисянский услышал. Спорить перестал, но кислым остался до самого отхода. Ничего, переживёт. Хотя это плавание он мне ещё припомнит, к гадалке не ходи.

Перед отходом ко мне подошёл Савва и замялся, теребя рыжую бородищу.

— Вашсиясь, масквим-то вас ждут. Вас и «Елисавету». А тут чужой корабль придёт, ни вас, ни даже толмача. Как бы худа не вышло.

А ведь он прав! Вся моя переводческая цепочка оставалась при мне, на «Неве» с масквим не объяснится никто. Весь расчёт на артель. Старшой с двумя промышленными сидят там с лета, парень от сквомиш при них, они и переведут, и поручатся. Лисянскому я велел первым делом выслать шлюпку к артели и без старшого на берег не соваться. Ну а Савве сказал:

— Ты, рыжий чёрт, мне зубы не заговаривай. Лучше скажи, что получилось из их дрянного вина сделать?

Савва замялся.

— Сейчас Ивана позову.

Пришёл Иван.

— Ну что. Вышло что-нибудь?

— Вышло, вашсясь.

— Докладывай, что намешал!

— Варенье здешнее. Пряности из миссии. Бренди ихний, — Иван был щедр на слова, как ростовщик на милостыню.

Я продегустировал и утвердил.

— Пойдёт. Прикупим теперь вина местного, и пустим его в перегонку!

* * *

На другой день «Нева» снялась с отливом, и течение вынесло её в ворота так же легко, как нас втащило внутрь. Русских в заливе стало вдвое меньше, и поведение испанцев как-то сразу переменилось. Едва «Нева» скрылась за мысами, нам выкатили предъяву.

Случилось это на обеде у коменданта.

Народу собралось больше обычного, и я сразу почуял неладное. Несколько офицеров и ранчеро переглядывались, как братва перед забитой стрелкой, старшие помалкивали, а вперёд выпустили молодого. Дон Эстебан поднялся с бокалом и громко, на всю залу, произнёс:

— Русские били испанского бобра в испанских водах, а теперь испанцам же и продают!

Зала притихла. Резанов поставил бокал и ответил спокойно, по пунктам, как на докладе у государя. Нынешние шкуры добыты на севере, извольте взглянуть на клейма. Русские промышляли и южнее, верно, но работали с моря, а море не принадлежит ни ранчо, ни миссии. И наконец:

— Россия не признавала суверенитета Испании над землями севернее этого города, и это — официальная позиция нашей державы!

Сказано было ровным камергерским голосом, от которого веяло Петербургом, канцелярией и глухим звоном государственной

Но дон Эстебан отступать не стал.

— Сами русские зверя и не бьют! Вы опустошаете побережье чужими руками, руками ваших дикарей!

По сути он, положим, не соврал. Я сам три дня назад смотрел на работу алеутов и знал, что если бить самок и щенков дальше, спорить нам скоро будет не о чем, зверь кончится у всех разом. Только делиться этой мыслью с доном Эстебаном я и не подумал. Отдавать испанцам право распоряжаться северным побережьем не собирался тем более.

— Русский вельможа ведёт себя в гостях без уважения к хозяевам! — отчеканил Эстебан, глядя мне в глаза.

Вот теперь щенок перешёл на личности, и внутри у меня полыхнуло.

— Иные хозяева сами забыли законы гостеприимства, трусливо прячась за запретом на дуэли!

Сталь вылетела из ножен раньше, чем я договорил. Рубить Эстебан не собирался, но отступить на глазах у всей залы уже не мог. Ахнули дамы, поехали стулья, между нами вырос комендант и загремел про королевский указ, вековой запрет и гнев губернатора.

В ту же секунду я сменил тон и изобразил удивление так правдоподобно, как только сумел:

— Помилуйте, дон Хосе, а кто говорит о дуэли? Это будет соревнование на ловкость. Соревнования у вас, надеюсь, не запрещены королевским указом?

Комендант осёкся. Запретить дворянам состязаться в ловкости значило признать при всех, что он боится русского гостя. Но разрешить — благословить драку. Дон Хосе молчал, и молчание это было мне ответом. Тогда я повернулся к Эстебану:

— Вы ведь не испугаетесь соревноваться? Только предлагаю поднять ставки. Не на высоте роста, увеличим высоту раза в два. Согласны?

В зале стало так тихо, что слышно было, как трещат свечи. Эстебан смотрел на меня и понимал всё правильно. С двойной высоты падают на камни, и падают плохо. А вокруг стояли Кончита, Резанов, офицеры и все семьи от залива до Монтерея.

— В три! — гордо отрезал он.

Глава 12

— Раз меня вызвали, сеньоры, то оружие выбираю я, — тут же продолжил Эстебан. — Таков обычай.

Отстегнув от пояса шпагу, он положил её на стол перед комендантом. Тяжёлая, широкая, с чашкой в пол-ладони, из тех клинков, какими на войне рубят, а не колют. Лангсдорф еле поспевал переводить.

— Палки будут той же длины и веса. Пусть их вытешет плотник пресидио, а я проверю каждую на руке. Драться завтра на рассвете. Русский граф ведь не станет откладывать?

Штука, между прочим, была серьёзная: фунта три веса на глаз, длиной по мою грудь. Привычные Фёдору клинки были легче и короче, не говоря уже про арматурину, которой мне недолгое время довелось помахать в девяносто третьем.

Выходит, он обеспечил себе преимущество привычного оружия. Ничего, в девяностые я, бывало, и не так попадал, выкручусь и сейчас!

— Извольте, — сказал я. — Только рассвет отменяется, сеньор.

— Боитесь?

— Занят! — отрезал я. — Русский приём с фейерверком готовится, я его обещал при всех, а без меня, сами понимаете, ничего не состоится.

Комендант ухватился за мою фразу. Поднявшись, дон Хосе загремел, что фейерверк обещан всей провинции, что дамы ждут, что падре ждёт, и он не позволит лишать общество праздника из-за спора двух горячих кавальеро. Состязание будет после приёма, и ни днём раньше.

Эстебан молча склонил голову. Короче, у меня была неделя. Ничего, выкручусь!

* * *

С утра я развил бурную деятельность, потому что приём был нужен мне для двух вещей сразу. Во-первых, блеснуть. Во-вторых, поиметь с него побольше ништяков. Одно другому у меня никогда не мешало.

Первым делом я организовал шатер. Посадить за стол сорок кабальеро нетрудно, но я задумал позвать всех. Гарнизон с семьями, вакеро, индейцев миссии, монахов, всю Уэрба-Буэну до последней собаки. Человек двести, как на молдавской свадьбе. Пусть весь край запомнит, кто здесь умеет гулять. Дон Луис, услышав перевод, даже переспросил.

— Солдаты за одним столом с идальго? У нас так не принято, сеньор конде!

— А у нас принято, дон Луис. Победу празднуют всем полком, и на Пасху государь христосуется с часовым. Ваши люди будут пить за здоровье короля с русскими офицерами, разве это плохо?

Я, положим, приврал насчёт государя с часовым, но Луис этого знать не мог, а солдаты его смотрели на меня потом как на родного. Полотна на такой шатёр в Калифорнии не было ни у кого, парусина приходила из Сан-Бласа раз в год и вся уходила казне. Зато индейцы миссии ткали грубое серое конопляное полотно, и падре отдал мне целую гору этого добра за качественную выпивку и обещание пустить ракеты так, чтобы их было видно от колокольни. После праздника оно пойдёт на чехлы и на мешки под зерно.

Забавно получалось, ведь Иван готовил эти вкусняшки из их же бренди, иногда разбавляя «огненной водой», но при этом стоили они в три-пять раз дороже. Получается, мы платили миссии умениями и трудом спасённого пленника. И он уже многократно окупил аванс, оставленный нами масквим, даже если мы не получим от них ни одной шкуры.

Доски и брусья тоже дала миссия, а вот на гвозди пошёл свой, корабельный запас. Сукин отсчитывал мне их с таким лицом, будто отдавал последнее.

— Фёдор Иванович, гвоздь в этих краях дороже говядины!

— Потому и свой. После праздника всё до единого выдернем, выправим и в мену пустим. Индейцы у масквим за гвозди отдадут больше, чем испанцы за пунш.

В общем, кормить двести ртов оказалось проще всего. Говядина тут ходила по холмам сама, кукуруза и фасоль лежали в миссии горами, красное вино стоило дешевле воды. Для изюминки я запряг Ивана. Матросы наловили в заливе толстого красного осеннего лосося, и Иван засолил его по-своему, с пряностями из миссии, так что рыба вышла нежная, чуть сладкая, тающая во рту. К ней я велел наварить картошки. Испанцы знали её только по монастырскому огороду, и укроп там же рос сорняком. Малосольная рыбка с горячей картошкой и укропом! Здешняя публика ещё не знала, что её ждёт.

— Ну, что скажешь, мастер? — спросил я Ивана, попробовав рыбу.

— Постоит ещё день, — сказал Иван.

Больше из него было не вытянуть. Иван заранее приготовил и пунш, целый бочонок, а напоследок я велел

* * *

Между делом я готовился к бою. Каждое утро лазил по вантам «Елисаветы» под ржание матросов, потом садился на бушприт над самой водой и сидел, свесив ноги, пока не переставало тянуть вниз. Я не собирался смотреть под ноги на трёх ростах, но тело стоило заранее приучить к высоте.

Плотник пресидио вытесал палки из кривого тяжёлого здешнего дуба, с простой крестовиной вместо гарды. Взвесив обе на руке, Эстебан выбрал себе одну и ушёл, не сказав ни слова. Вторая досталась мне, и я унёс её к себе на постой. Вещь была подлая. Плечо через полчаса гудело, как после первого дня в качалке, и понятно было, зачем Эстебан выбрал именно её. Он с такой шпагой вырос, а я держал её в руках третий день.

Ну и ладно. За меня будет фехтовать тело Фёдора Толстого, оно годами училось этому в Морском корпусе и в гвардии. Моё дело придумать, чем удивить. И я придумал кое-что дня через два, а дальше отрабатывал это уже в закрытой палатке на берегу, где снаружи бдил Ефимка с Чернышом. Пацан относился к службе серьёзно и шуганул даже Лангсдорфа, сунувшегося спросить про фитили. «Барин велел никого не пускать! Хоть учёного, хоть губернатора!» Правильно понимает службу, далеко пойдёт.

* * *

К обеду третьего дня я отправился в арсенал пресидио. Точнее, в тот отнорок арсенала, где держали негодный порох. Ясное дело, никто бы не пустил русского графа в настоящий погреб. С собой я взял Савву, Ефимку и Лангсдорфа, для перевода и как главного по фейерверку. Провожал нас дон Луис с тем самым седым сержантом. Комендант передал вопрос сыну, и правильно сделал, с Луисом можно было говорить о деле.

Внутри я, признаться, ждал сырую яму с плесенью, а увидел порядок. Бочонки стояли на решётках, каждый осмолён, а у входа на гвозде висела книга, где сержант записывал, что и когда открывали. В углу на жаровне грелся котелок со смолой, чтобы после осмотра тут же залить крышку заново. Небогато у них, но служба идёт, я бы рискнул доверить склад такому сержанту.

Савва молча открыл один бочонок, другой, третий. Насыпав пороху в ладонь, смотрел на зерно, тёр меж пальцев, нюхал, лизнул. Потом отсыпал в тряпицу по щепоти из каждого и, выйдя на воздух, поджёг пробы одну за другой. Одна пыхнула бодро, две другие зашипели, как мокрые дрова. Он вернулся и доложил:

— Вашсиясь, ямчуги много потерялось. Даже не пойму, как так вышло при их порядках. Могу восстановить чуть больше половины, а недостающую часть вымою из остатка пороха. Была бы она тут в достатке да добрая, почти всё бы поднял.

Половину, значит. Но лучше попросить с запасом, из расчёта трети.

— Дон Луис, — сказал я. — Мне нужно пять бочонков.

Лангсдорф перевёл, тот ответил не сразу.

— Отец говорил о двух. Два бочонка — это подарок. Пять это уже торговля, а она с иностранцами запрещена.

— Никакой торговли. Третий бочонок за фейерверк для миссии, падре уже ждёт. А четвёртый и пятый я меняю на вещь, которой у вас нет и которая нужнее пороха.

— И что же это?

— Кремни. Я видел ружья ваших солдат. Кремни сточены до ногтя, половина не даст искры даже по сухому. У меня на «Елисавете» их мешок, английских, я отдам вам полсотни.

Брат Кончиты переглянулся с сержантом. Ему год не присылали ни пороха, ни кремней, а тут русский разбойник сам предлагает то, о чём он писал в Монтерей три рапорта.

— Сто! — сказал он.

— Восемьдесят, и ваш сержант сам отберёт бочонки, где порох посуше.

— Идёт!

Перетёрли. Сержант пошёл отмечать бочонки мелом, а Савва, уже собираясь, кивнул в дальний угол, где под рогожей стояло ещё с десяток свежих, судя по состоянию покрытия.

— А те, вашсиясь, почему не показали? Свежие ведь.

Лангсдорф перевёл вопрос, и сын коменданта вдруг длинно и с чувством выругался по-испански, отчего Лангсдорф покраснел и передал только суть. В Монтерее нашлись умники, которые сочли себя умнее Папы Римского и прислали в пресидио порох на колониальной ямчуге.

— А она сосёт воду даже из воздуха, благородные доны! — переводил Лангсдорф уже с азартом. — Через два месяца этот порох бил вполовину слабее, а через год перестал гореть вовсе!

— Как это? — не понял я. — Порох он и есть порох.

— На добрый порох, вашсиясь, — вмешался Савва. — Ямчуга надобна персиянская або индийская. Только её нынче ни к нам, ни к испанцам не возят, война. У нас её в ямах растят, с поташом, годами. А ископаемая ямчуга, что в других землях копают, она много хуже! Свежий порох из неё стреляет и взрывает добро. Только полежит, и всё, воду в себя тянет, как губка.

Испанец добавил ещё что-то злое, и Лангсдорф перевёл, что некоторым сеньорам в Монтерее очень хочется, чтобы колониальную селитру можно было пускать на порох, а не только продавать в лавках на удобрение.

Ага! Здесь, в этой дыре, селитру продают в лавках, и ранчеро её покупают. И порох из неё горит как надо, пока свежий. Так для моих дел другого и не требуется: скалы рвать, учебные стрельбы вести, фейерверки пускать. На свой боевой запас я эту дрянь не пущу, а на всё остальное она пойдёт за милую душу.

Тут Лангсдорф не выдержал и вставил пять копеек от себя.

— Савва ест не совсем прафф! Селитра из содиум можно переделайт в селитра из потассиум. Это умейт ещё больше триста лет назад. А немецкий химик Глаубер ест улучшайт этот способ.

— Так её ещё и в добрую переделать можно? — обрадовался я.

— Можно! — решительно подтвердил немец. — Но я знайт только принцип. Нужен опытный химик, в Европе такой ест, но не быстро. И это дорого, граф! Иначе весь мир делайт бы так. Этим пользуйт только в большой война, когда пороха нет совсем.

Дорого и не быстро, потому что нужензнающийименно эту тему химик. Слышал я такие речи и не раз! А потом всё же добивался, чтобы дело делалось. Я велел Савве найти лавку и купить мешок этой самой колониальной селитры на пробу, а Лангсдорфу написать в Европу всем знакомым химикам, каких сочтёт нужным.

*

Дальше дни пошли под грохот. Горнер с Лангсдорфом набивали ракеты и вязали огненное колесо, Тилезиус рисовал для шатра испанский герб рядом с русским, Савва сушил, тёр и просеивал порох из пяти бочонков. К концу недели у него вышло без малого два бочонка нормального. Чуть слабее заводского, но ружейный заряд брал, а мне большего пока и не требовалось.

Резанов заглянул ко мне на постой посреди этой суеты и застал меня с палкой в руках.

— Готовы, граф? Учтите, Эстебан хороший фехтовальщик и очень спортивный молодой человек.

— Готов, Николай Петрович. Придумал один трюк.

— Трюк? — камергер понизил голос. — Федор Иванович, я вас умоляю! Если этот ваш «трюк» сочтут сомнительным, на вас обрушится такое количество вызовов, что пороха отстреливаться не хватит. Тут вам не Петербург!

— Так дуэли же запрещены, Николай Петрович! — невинно улыбаясь, заявил я. — Уже век как.

Резанов посмотрел на меня с тоской и ушёл к своей Кончите. А я подумал, что образ дикого графа стоит подкрепить заранее, чтобы после боя никому и в голову не пришло меня вызывать. Тут уже знали, как я стреляю, и вся провинция пересказывала историю про командирскую ляжку. Требовалось что-то новенькое. И я решил метать топоры, благо стальных, корабельных, у нас хватало. Савва, увидев, чем я занимаюсь, только крякнул.

— Индейцы, вашсиясь, топоров не мечут! Лезвие дорогое, о камень или гвоздь испортишь, а рукоять от бросков расшатывается, и потом в бою топор подведёт. Хайда за этакое преизрядно ругаются!

Ну, так у них топор один на семью, а у меня полтрюма. И я метал час за часом в толстую доску, пока Ефимка бегал вытаскивать, а Черныш облаивал каждый удар. К третьему дню топор входил в доску с двадцати шагов девять раз из десяти.

Хоть сейчас в цирк.

* * *

Приём удался на славу. Шатёр из серого монастырского полотна встал на берегу под самой Уэрба-Буэной, длинный, как ангар, и под ним поместились все, кого я звал. Идальго с семьями сидели во главе стола, за ними офицеры, солдаты с жёнами, вакеро, монахи, индейцы миссии у дальнего конца, и все ели одно и то же. Говядина шипела на решётках, кукуруза дымилась в котлах, красное вино лили из кувшинов в глиняные кружки. Лосось Ивана исчез первым. Идальго сперва с подозрением тыкали вилкой в картошку с укропом, а потом требовали ещё, и падре, попробовав, объявил, что в его огороде, оказывается, растёт благословение Божие.

Пили горячий пунш. Лёд пока ещё был где-то на севере вместе с «Невой», о чём мне немедленно и напомнил толстый корнет, поднимая кружку:

— А где же ваш лёд, сеньор конде? Я, между прочим, на него поставил!

— Лёд в пути, сеньор. Пари в силе, деньги пока не тратьте.

— Ему нужно время, чтобы растаять! — крикнул кто-то из офицеров, и шатёр захохотал.

Пусть смеются. Донья Беатрис сидела через два места от меня и смеялась вместе со всеми, только смотрела при этом на меня, а не на корнета.

Потом я взял гитару. Умею я на ней не больше любого пацана из нашего двора, три аккорда и напор, но испанцам было на это плевать. Ударив по струнам с оттяжкой, я повёл мотив, которого здесь никто не слышал, потому что его ещё лет восемьдесят никто не сочинит, рваный, тягучий, с паузами, где сердце пропускает удар. Танго сначала под гитару и танцевали, но делать это при падре я не собирался, за такое он наложил бы епитимью на всех присутствующих, а меня — предал бы анафеме!

Несмотря на дефекты в исполнении слушали хорошо. Дамы притихли, вакеро отбивали такт ладонями по столу, Кончита не сводила с Резанова глаз, будто мотив играл он.

— Что это? — спросила донья Беатрис, когда я отложил гитару.

— Так играют в Буэнос-Айресе, сеньора. В портовых кабаках.

— Вы бывали в Буэнос-Айресе?

— Я, сеньора, много где бывал.

Затем были топоры. Ефимка вынес доску, я отошёл на двадцать шагов и всадил в неё три топора один за другим, так что второй лёг рядом с первым, а третий расколол между ними щепку. Солдаты взревели, вакеро свистели, идальго переглядывались. Эстебан стоял у входа в шатёр и смотрел на доску, не на меня. Пусть прикидывает, чем ещё может закончиться наша встреча помимо палок.

Стемнело, и учёные дали фейерверк. Ракеты пошли одна за другой, красные, белые, с треском рассыпаясь над чёрной водой залива, потом закрутилось колесо, и весь берег завыл от восторга. От миссии, как я и обещал падре, тоже донёсся крик. Монах крестился, не отводя глаз от чуда.

Под грохот ракет я и подсел к старому вакеро, тому самому, что говорил у коновязи про блестящий песок. Лангсдорф переводил, вино развязало старику язык, и на этот раз вышло уже что-то конкретное. За большой долиной, где река идёт с гор, есть ручьи, а в ручьях после дождей тяжёлый жёлтый песок, который не уносит водой. Индейцы из тех мест приносили его в миссию в кожаных мешочках, и монахи не знали, куда его девать. Если знать дорогу, туда три дня верхом. Я понимал, что это за песок, лучше всех в шатре, и лежал он ровно там, где я и думал. Осталось добраться туда первым.

Разъезжались за полночь. Донья Беатрис уехала со всеми, а через час её лошадь стояла у моего постоя, и никто из уехавших этого не видел. Надо бы поберечь силы, думал я, снимая с неё мантилью. Мысль здравая, но реализовать её не получилось, утром я встал вымотанный, как после двухдневного загула, а меня уже ждали на берегу.

* * *

Матросы Сукина поставили стеньгу на двух козлах в трёх ростах от земли, под ней лежал песок с торчащими камнями. Народу собралось больше, чем на приёме. Дон Луис вызвался судить, комендант с семейством сидел под навесом, Резанов при Кончите, донья Беатрис с веером и совершенно невинным лицом. Эстебан уже ждал у лестницы, сняв куртку.

Мы поднялись с двух концов. Стеньга под ногами оказалась шире, чем виделась снизу, и сидела крепко, матросы знали своё дело. Взяв палку и поймав равновесие, я поднял глаза на противника и обмер. Эстебан держал палку в левой руке. Твою мать, да он — левша!

Я вспомнил обед у коменданта, шпагу, вылетевшую из ножен, и понял, что видел это уже тогда, но не придал

Луис махнул платком, и Эстебан начал атаку. Двигался он очень аккуратно: ни одного широкого замаха, ни одного шага, где можно потерять опору. Короткие тычки в грудь, рубящие сверху, всё в линию, всё с возвратом. Он берёг равновесие и ждал моей ошибки, потому что на высоте в три роста её достаточно. Хорош, чертяка, признал я про себя, отбивая третий тычок. Тело моё работало само, руки отбивали, ноги переступали по бревну без моего участия, и я старался им не мешать. Пару раз палки сшиблись так, что отдалось в плечо до самой шеи, и я понял, чем кончится дело, если он всё-таки достанет меня сверху.

Эстебан был настоящим фехтовальщиком с хорошей школой, после каждого укола Эстебан возвращал палку к себе, так его учили с детства, и он делал это не думая, как обычные люди пользуются вилкой. На этом я его и поймал.

Я нарочно пропустил очередной тычок, и всё равно ощущение было такое, будто в рёбра с размаху ткнули оглоблей. Палка ударила в левый бок, и в тот миг, когда Эстебан начал тянуть её обратно, я зажал её левой рукой, локтем и всем боком, как зажимают в драке чужую руку с ножом. Он дёрнул, но вырвать оружие из моего захвата не сумел. Тут бы ему разжать пальцы, и, может быть, всё кончилось бы иначе, но дворянин не бросает клинка, и он рванул снова, а я уже рубил правой сверху, с плеча, со всей дури, по той самой левой руке, что держала палку.

Хрустнуло, он вскрикнул, палка осталась у меня под мышкой, а Эстебана повело назад. Взмахнув здоровой рукой, он поймал воздух и рухнул с трёх ростов вниз, на камни, торчащие из песка.

На берегу стало тихо, потом закричали дамы. Я спустился по лестнице сам, оставив палку Эстебана на стеньге, и подошёл посмотреть. Он лежал на боку, серый, прижимая левую руку к груди, а правая нога ниже колена торчала под таким углом, под каким ноги не гнутся. Живой! Он смотрел на меня снизу вверх, и злобы в его взгляде было куда больше, чем боли.

Донья Беатрис даже веер не раскрыла, чтобы спрятать лицо, а Кончита держала Резанова за руку при матушке, и донья Мария Игнасия впервые на моей памяти этого не заметила.

* * *

Офицеры вспыхнули сразу. Двое молодых, приятели Эстебана, пошли на меня прямо через толпу, толстый корнет орал, что хватать оружие рукой бесчестно, и я уже прикидывал, кого из этих сук уронить первым, когда между нами встал комендант.

— Состязание было на ловкость, сеньоры. Кто удержался на бревне, тот и ловчее. Дон Луис, вы — судья этого состязания. Вы все видели?

— Условия не нарушены! — подтвердил Луис. —. Бревно, палки, три роста. О руках уговора не было.

Дон Хосе повернулся к носилкам, на которых уже лежал мой недавний противник.

— А вам, дон Эстебан, я запрещаю покидать дом, пока вы полностью не поправитесь. Это — приказ коменданта!

Солдаты унесли носилки. Молодые офицеры отступили, но так, как отступает до поры братва после стрелки, когда старший велел разойтись.

Через три дня, ночью, донья Беатрис рассказала мне, как Эстебан проводит время дома. Оказалось, что домашний арест ему не помеха, он только сменил оружие. К нему ездят приятели, ездят ранчеро, ездит даже толстый корнет, и он расспрашивает всех подряд, о чём говорил русский граф на приёме, с кем сидел, о чём спрашивал старого вакеро, и зачем русскому учёному понадобилось три раза ездить к дальним лугам. Коменданта Эстебан считает купленным русскими и намерен написать об этом в Монтерей.

— Он думает, что вы ищете дорогу для солдат, — сказала Беатрис, водя пальцем по моей груди, где расплылся синяк размером с тарелку. — Что русские хотят прийти сюда по суше.

Дорогу я, и правда, Искал, хоть и не для солдат. Но если Эстебан сложит в одну картинку вакеро, ручьи и учёного, о золоте узнает весь Монтерей, а там и Мехико. Тогда за золотоносную долину примутся всерьёз, но — без меня. Ждать было нельзя, а вот просто сесть в седло и уехать на три дня никак не получилось бы. Испанцы чужого офицера вглубь страны не выпустят, у них на этот счёт указ.

Резанов тоже не отпустит, я нужен ему на приёмах при Кончите. Требовался предлог, и к утру, лёжа рядом со спящей Беатрис, я его нашёл: научная экспедиция! Лангсдорф давно ныл про дальние луга и горы, а наука в этих краях уже открыла мне и погреб, и полотно.

С Резановым я заговорил за завтраком.

— Николай Петрович, Лангсдорф просится к большой долине. Травы, жуки, камни, дня на три-четыре. Я поеду с ним, для охраны и порядка.

— Граф, что вам спокойно не сидится? Три дня тому у вас был поединок, а теперь вы спешите в горы? Испанцы решат, что мы шпионим.

— Пусть думают, что русские чудаки ловят бабочек. Кстати, Лангсдорф обещал первую новую тварь, какую найдёт, назвать вашим именем. По-латыни, в учёных книгах, на веки вечные.

Камергер отставил чашку.

— Тварь?

— Бабочку, мотылька, червяка, что попадётся. Тут, говорят, водятся красные черви, каких в Европе не видали.

— Червяка не надо, граф. Пусть будет бабочка.

— Как прикажете, Николай Петрович. Резановская бабочка.

Он отпустил меня с таким лицом, будто она уже сидела у него на эполете. Через неделю, к бабке не ходи, экспедиция станет его собственным замыслом, и пусть.

С комендантом вышло ещё проще. Я явился к нему с Лангсдорфом и просьбой: учёный желает описать большую долину для Петербургской академии и европейских обществ.

— Долину, дон Хосе, которую первым показал миру комендант Аргуэльо.

— В Мадриде о моей долине и не

— Услышат из русских и немецких книг. Учёные пишут подробно, кто дал лошадей, кто просветил дикий край. Герр Лангсдорф уже записал ваше имя.

Немец, не моргнув, показал раскрытую тетрадь. Комендант заглянул в неё, увидел своё имя латиницей и порозовел, как девица.

— Лошадей дам. И проводника из вакеро. Только без солдат, сеньор конде, и не дальше долины.

Я смотрел, как он раздувается от собственной значимости, и ставил зарубку. Этого человека можно купить, и валюта у него не бренди, а слава. Дешевле и без всяких расписок.

Выходим послезавтра. Лангсдорф прикроет наукой, Савва с Ефимкой пойдут при мне, до тех ручьёв три дня пути. А идальго пусть пока пересчитывают мои топоры.

Глава 13

Начались сборы. Пока я затягивал подпругу, левый бок тут же напомнил, чем закончились для меня состязания на бревне. Синяк за двое суток расплылся от подмышки до пояса и приобрёл цвет спелого баклажана.

Ничего, сидеть в седле проще, чем на бревне фехтовать, справлюсь! У ворот пресидио уже ждали лошади коменданта, а при них вся моя научная экспедиция, три учёных с ящиками и трубами, Савва с поднадзорным порохом, и двое промышленных, которых мне с большим скрипом выделили на две недели. Ефимка где-то раздобыл гитару и теперь сидел на коне с ней в обнимку, а Черныш крутился под ногами у лошадей, получая по морде хвостами, отчего только больше раззадоривался. В общем, цирк на выезде.

Комендант сам пришел проводить нас. Прощаясь, дон Аргуэльо отвёл меня на пару шагов от сержанта.

— Должен предупредить вас, граф. За горными проходами власть пресидио кончается. В долину Сакраменто наши отряды ещё не ходили! Мой сын прошлым летом водил конных южнее, прочёсывал горы за Сан-Хосе и Санта-Кларой, равнины, реки, тулевые болота на краю долины Сан-Хоакин. Искал убийц крещёного индейца Хорхе.

Он помолчал, и я понял, что убийцы были не единственной целью.

— И беглых из миссий заодно, — сказал он. — Луис поймал и привёл два десятка, но их вожак с частью людей ушёл. Говорят, они перебрались через протоки дальше на север и укрылись у народов долины. Так что не доверяйте индейцу, который понимает по-испански и носит рубаху миссии. Если встретите таких, избегайте общения. Они опасны. Я рассчитываю на ваше благоразумие!

Вот те на! Выходит, испанцы держат только берег, и то не крепко, а всё, что за холмами, индейское и ничьё. Насчет сообщения я отвечать не стал, а сказал то, что говорят на стрелках, когда обещать нельзя, а ссориться рано.

— Ежели встретим, ваше превосходительство, непременно разберёмся.

Дон Хосе принял это за согласие. Поблагодарив его за всё разом, я пошёл к Савве. Тот как раз распределял порох по вьюкам. Нормальный, корабельный, ехал в двух бочонках при промышленных, отдельно и подальше от костров. Пять малых бочат, просмолённых по крышке, Савва вязал на свою лошадь и никому не давал трогать.

— Это опытный, вашсиясь, на ихней ямчуге. За два дня больше не сваришь. Стреляет, но лежать ему нельзя, за месяц-другой отсыреет. Расходовать надо.

— Знаю. Вези отдельно, а для чего он, никому не рассказывай.

Выехали, пока солнце не поднялось над холмами. Первые полдня вакеро вёл нас привычной тропой через земли миссии, мимо стад, пастухов и двух глинобитных хуторов, а после полудня, у высокого дуба с обломанной верхушкой, свернул в долину широкой реки Сакраменто.

Три дня пути. Мы справились бы и за два… если бы учёные это позволили. Куда там! Лангсдорф останавливался у каждой лужи с травой, Тилезиус зарисовывал холмы, Горнер снимал высоту солнца и записывал точки. Поскольку учёные мужи были важной частью нашего прикрытия, совсем запретить им это я не мог, но всячески поторапливал.

— Господа, мы ещё не добрались даже до Внутренней Калифорнии! Дождитесь, когда вы увидите действительно дикие места!

Тилезиус пробормотал «Unsinn» и всё равно взялся за карандаш в седле, потому что Горнер ему напомнил, что так и работали в Бразилии.

Путь наш протекал меж бесконечными холмами с жёлтой сухой травой, потом дубовыми рощами, где земля под ногами была усыпана желудями, дальше — сырыми низинами, в которых лошади вязли по бабки. То и дело приходилось пересекать неглубокие реки и ручьи, притоки Сакраменто. Сделали пробные промывки, но в них было пусто, одна галька.

Затем погода переменилась. Даже здесь, на юге, осень вступала в свои права. Пришли холодные, с туманом, ночи, а следующим вечером до утра зарядил мелкий дождь. Ефимка, укрывшись с гитарой под попоной, впервые попросился в ученики.

— Барин, а научите этому, как на приёме. Танго которое.

— Ефимка, я сам его знаю на три аккорда.

— Так трём и научите!

Знал я, и в самом деле, немного. Ритм, пару перебоев да ту манеру, с которой это играют в Буэнос-Айресе, где я ни разу не был. Отстучал ему ритм по деке, поставил пальцы на аккорд и велел держать, покуда пальцы не привыкнут. Мучил он его до полуночи, и промышленные стали проситься ночевать подальше, к вьюкам.

На третий день, ближе к полудню, Черныш вылетел из кустов с зайцем в зубах и положил его к моей лошади. Вакеро, до того не проронивший за дорогу и десяти слов, вдруг одобрительно цокнул языком и что-то сказал Лангсдорфу.

— Он говорит, пёс умный. Таких у них ценят.

Вот и я так думаю! Соскочив с лошади и охнув, я поднял руку ладонью вперёд и скомандовал «Голос!». Черныш посмотрел на меня как на дурака. Повторил раз, другой, третий, с зайцем в руке, и на четвёртый он гавкнул, скорее от нетерпения, чем от понимания. Ладно, у нас две недели. Заяц отправился в котёл, а команда в работу.

Вакеро показал нам ручьи к вечеру третьего дня, с гребня, за которым земля опускалась к широкой долине, а с другой её стороны серели предгорья. Оттуда, с гор, шли к долине несколько речек, и одна из них, широкая и мутная после дождей, собирала в себя с десяток ручьёв. По ним, сказал старик, и находили жёлтый песок. Где именно, старик понятия не имел, потому что сам не искал, слышал от других.

Ну конечно, кто бы сомневался! Спускаясь к ближнему ручью, я слез с лошади, скривился от боли в боку и раньше всех взял у Саввы лоток.

* * *

Первая промывка дала блеск, и я его узнал сразу.

— Значит, так. Берём в одинаковых местах, где вода замедляется и бросает тяжёлое. Лёгкое смываем, остаток сушим и ссыпаем в бумажку с номером, а Горнер переносит его на карту, к точке. Никаких «кажется»! Только то, что осталось на дне.

Лангсдорф взял на себя воду и берега, Тилезиус подписывал и сравнивал наносы, Горнер связывал каждую бумажку с ручьём и стоянкой. Никто из них золота не искал ни разу, да и мой опыт, приобретённый рядом с Ураловым, был скудным. Но я ещё в прошлой жизни умел выстраивать систему на чём угодно, от вещевого рынка до склада с палёным спиртом, и ручей от них отличался мало. Сравниваешь одно с другим и смотришь, где растёт.

Росло медленно. Два ручья отбросили сразу, ещё один после второго дня. Дожди не кончались, тропы между ручьями раскисли, и на одном броде лошадь Тилезиуса ушла по брюхо, так что вьюк с папками мы спасали втроём, а переправу искали заново. На третий день промышленные подстрелили одичавшего бычка из стад миссий, ушедшего от пастухов в долину. Вакеро и наши взяли лучшее, вырезку и языки, а половину туши так и бросили волкам.

Только мясо бычка оказалось жестковато. К тому же дождь не унимался, дрова были сырые, и костёр больше дымил, чем грел, а говядина на таком огне выходила жёсткой, как подошва. Тут я вспомнил, как на корабле томил жилистое мясо, получая доморощенный брискет, и велел промышленным нагреть на углях речного песка. Котёл с мясом, водой и травами обложили горячим песком со всех сторон, сверху накрыли котелком и засыпали ещё, и через три часа мясо отходило от костей само. Промышленные глядели на это как на фокус.

— Барин, а на Ситке вы так не делали, — сказал Ефимка, облизывая пальцы.

— На Ситке говядины не было, да и дрова были сухие.

Между переходами и забором проб шла своя жизнь. Ефимка к четвёртому дню держал ритм и три аккорда, и промышленные перестали убегать к вьюкам. На каждой стоянке я метал топор с двадцати шагов, а потом поставил Ефимку на десять, и он с третьего раза попал в ствол. Черныш гавкал на «Голос!» уже без зайца, и я стал добавлять к слову жест, незаметный, два пальца к поясу. Учёные смотрели на это как на баловство. Ну и пусть.

На пятый день ниже нашей промывки по ручью ушёл первый мутный хвост, длинный, на полверсты. Вакеро, глядя на него, сказал Лангсдорфу что-то короткое.

— Он говорит, внизу вода видят. Кто-нибудь смотреть и думать.

Старик не стал пояснять, кого имел в виду. Тогда я велел промывать быстрее, а стоянки ставить подальше от воды.

Прошло шесть дней. Мы уходили всё дальше вглубь долины. Обжитые места давно остались позади, тропы становились хуже, вокруг тянулись леса, ручьи и болота. Золота по-прежнему не было. Мы набрали два десятка проб, но ни одна ничего не доказывала.

Пора было что-то решать. Если повернуть назад сейчас, мы вернёмся в срок, пусть и с пустыми руками. Если идти дальше, можно забраться туда, откуда вообще не выберемся. Людей у меня мало, места незнакомые, а встреча с большим индейским отрядом добром могла и не кончиться. К тому же Эстебан лежит дома и пишет своё письмо, а отпущенное мне время уходит.

Решил расспросить ученых — что они думают о наших перспективах. Тилезиус заявил, что золота тут явно нет. Лангсдорф, всегда с ним споривший, в этот раз согласился. Горнер промолчал.

В любом случае, решать было мне.

Я ещё раз посмотрел на наши пробы. Золота почти не было, так, отдельные золотинки. Но тут мое внимание привлекло другое. Черный песок.

Именно он, по словам Уралова, сопровождает золото. И вот что я увидел: от пробы к пробе его становилось все больше. Кажется, мы на верном пути!

Решено. Вернуться мы всегда успеем, а раз уж забрались так далеко, глупо отступать, не проверив последние ручьи.

— Идём дальше, — решил я. — Риск — благородное дело. Ещё два дня, господа! Все пробы берём выше вот этого места. Седлаем до рассвета.

Тилезиус собрался было спорить, но Горнер уже сворачивал карту.

* * *

К рассвету дождь перестал, и мы вышли к обширному, с заросшими берегами, притоку Сакраменто. Он выходил из тесной щели в холмах и, вырвавшись на простор, делал крутой изгиб. На внутренней его стороне лежала галечная коса, а под галькой, где вода после дождей била в берег, чёрный песок сидел толстым слоем на плотном жёлтом дне, из которого торчали крупные камни. Вода несла всё, что могла, и здесь отпускала самое тяжёлое. Лучшей ловушки я бы не придумал!

Наполнить лоток я успел, а помыть — уже нет. Черныш зарычал первым, низко, в сторону холмов на том берегу, и шерсть у него встала от загривка до хвоста. Потом вакеро медленно поднял обе руки от седла, ладонями к холмам, и тогда увидел и я. На гребне, шагах в двухстах, стояли люди. Семь или восемь, с луками, и ещё один шёл вдоль воды снизу, от нашей вчерашней промывки, глядя мимо нас, на мутную полосу, которая ещё тянулась по ручью.

Савва потянулся к ружью, промышленные к своим.

— Не трогать! — сказал я. — Оружие на землю.

Конечно, можно было их всех перестрелять. Но вернуться сюда после такой схватки можно будет только с ротой солдат, а их у меня нет. Воевать пока незачем.

— Скажи им, что мы хотим говорить со старшими, — сказал я вакеро через Лангсдорфа. — Мы гости и просим, чтобы нас отвели.

Старик слез с лошади, положил на землю свой нож и пошёл к воде один, подняв руки. После короткого разговора один из дикарей мрачно кивнул, и мы, свернув лагерь, пошли с ними.

* * *

К поселению нас вели два часа, вдоль реки. Охотники шли по бокам, не приближаясь. Ружья мы везли в чехлах, а Савва свои бочата обнял и не выпускал, как курица яйца. В дубовой роще перед поселением на нас никто не обратил внимания, потому что там шла работа. Женщины ползали по земле

— Барин, это чего они? — спросил Ефимка, вытянув шею. — Жёлуди, что ли, собирают?

— Жёлуди, — сказал Савва. — Для свиней, вашсиясь, не иначе. Только свиней я тут не видал.

Лангсдорф, ехавший рядом, вдруг оживился, наклонился с седла и поднял с земли жёлудь размером с хороший грецкий орех.

— Quercus! Это ест не свинья, господа. Это ест хлеб. В Испании крестьяне тоже ели, когда голод.

— Так тут, выходит, голод? — не понял Ефимка.

Но голода тут не было и в помине, это стало ясно, когда мы въехали в поселение. Оно сидело на широком уступе над водой, дюжины три круглых домов, крытых землёй, и вокруг каждого шла та же работа, только дальше. Жёлуди сушили на циновках, ссыпали в плетёные башни на столбах, крытые от дождя травой. Рядом женщины били скорлупу камнем, толкли ядра в каменных ступках, и удары пестов шли по всему уступу, как молотки в кузнице. Муку ссыпали в ямку в песке и лили сверху воду, ведро за ведром, и в песок она уходила бурая.

— Смотрите, вымачивают, — сказал Савва. — Горечь гонят. Стало быть, сами едят.

— Ну, дела! — сказал Ефимка и на всякий случай перекрестился.

Лангсдорф записывал, не переставая, а я смотрел мимо желудей. Среди людей на уступе несколько человек отличались от прочих. Не одеждой целиком, а вещами. Выцветшая полотняная рубаха на одном, обрезанные штаны испанского покроя на другом, шерстяное одеяло на плечах вместо здешней накидки из шкур, кожаный ремень, сандалии. У крайних домов стоял малый загон из жердей, а у стены лежала железная мотыга, явно украденная из миссии францисканцев. Один из этих людей чересчур внимательно слушал, когда Лангсдорф говорил с вакеро по-испански, и слишком старался этого не показать. Другой, поймав мой взгляд, сунул под рубаху что-то на шнурке, и я успел разглядеть деревянный крест.

Вот они, значит, кого не нашёл дон Луис. Те самые, о ком меня просили сообщить.

За их домами лежал клин расчищенной земли, шагов сорок в сторону, со срезанными стеблями в копнах. Кукуруза! На жердях под навесом сушились початки, в корзине, накрытой шкурой, лежал семенной запас, отобранный один к одному. Откуда здесь земледелие, стало понятно без учёных. Пришло вместе с этими людьми и с мотыгой из миссии.

Того, что в полотняной рубахе, я отвёл в сторону, к навесу, и Лангсдорфа взял с собой. Спрашивать ни о чём не стал, а сказал два слова, которые он понял без перевода.

— Дон Луис Аргуэльо.

Он побелел и обернулся к остальным.

Вокруг нас тут же собралась небольшая толпа. Человек, который только что старательно не понимал по-испански, заговорил на нём быстро и много. Как я и думал, они бежали от испанцев — часть из миссии Сан-Хосе, а часть из Санта-Клары. Солдаты дона Луиса летом часть захватили и вернули в миссии, а они, несколько мужчин с женщинами и детьми, скрылись в болотах, прошли протоками и здесь их приняли.

И тут я понял, что всё висит на волоске. Старшие смотрели на нас издали, охотники с луками стояли там же, где встали, а этот человек, единственный, через кого здесь можно говорить, ждал от меня одного, сдадут его или нет. Местные переглядывались. Нас явно принимали за разведывательный отряд испанцев.

Скажи я сейчас что-нибудь не то, и живыми нас отсюда не выпустят. Ни с золотом, ни без.

Двое старших между тем подошли к навесу и встали рядом, слушая, как беглец частит по-испански, и лица у них были такие, с какими на стрелке ждут, чем кончится разговор главных. Тут и решилось, только не словами. Из-за жары я был в одной рубашке, распахнутой на груди, и один из стариков вдруг шагнул ко мне и коснулся пальцами того места, где синели наколки. Потом отвёл край ворота и посмотрел дальше, на плечо. Синие узоры с Нуку-Хивы, которыми меня разрисовали при женитьбе, шли от груди по рукам до самых кистей, и старик что-то сказал второму, коротко и с уважением.

— Что он говорит? — спросил я беглеца.

Тот перевёл, Лангсдорф повторил за ним по-русски, и оба вдруг стали намного вежливее.

— Он спрашивать, кто вас так метил. У них так метят того, кто говорить за весь род. Вождь, значит.

Ну, тогда всё правильно! Я расстегнул рубаху до пояса, чтобы видно было всё, и подошли ещё люди, и охотники с края уступа, и все они разглядывали меня так, как в Петербурге смотрели бы на звезду с лентой.

— Скажи им, что так и есть. За морем у меня свои люди, а жена моя — дочь правителя острова. Я ему зять, а они мне родня. И узоры на мне не для красоты!

Старик выслушал перевод, положил ладонь мне на плечо, на узор, и сказал одно слово, которое беглец перевёл как «правда». Охотники опустили луки. Не все, но что-то в отношении ко мне изменилось, и я поспешил развить успех.

— А теперь скажи, что вождь просит у старших пустить нас на ту косу, где мы встретились, и дать помыть песок. Хочу знать, есть ли в ваших ручьях то, о чём болтают на побережье.

Старшие думали недолго. Мыть разрешили, но при своих людях, и чтобы к вечеру мы вернулись к их огню.

* * *

На косу мы пошли вчетвером, с Саввой и промышленными, а Ефимку и учёных оставили в поселении заложниками, хотя вслух этого никто не произнёс. Четверо охотников сидели на камнях над водой и смотрели, что мы делаем.

Первый лоток я взял сам, с самого дна, из-под камня, где чёрного песка было больше всего. Смывал лёгкое долго, покачивая и наклоняя, пока в воде не осталась одна чёрная кайма, а в ней, стоило повернуть лоток к солнцу, лежали крупинки. Не одна и не две, целая дюжина! И одна из них была размером с чечевицу.

Савва взял самую крупную, положил на обух топора и ударил рукоятью ножа. Крупинка расплющилась в лепёшку и не раскрошилась.

— Золото, вашсиясь. Обманка бы треснула.

Дальше пошли контрольные. В двадцати шагах выше я взял первую, и она дала меньше, четыре крупинки. В тридцати шагах ниже, под соседним камнем, вторую, и она дала как первая. На другом берегу третью, и

Мыли до полудня, вчетвером, сменяясь на лотках, и в коробке из-под чая накопилось столько, что я послал промышленного за весами Лангсдорфа. Подбирал гирьки я сам, пока чашки не встали вровень, и пересчитал их дважды. Полфунта.

Я взял ёмкость в ладонь. Тяжёлая, куда тяжелее, чем положено такой маленькой вещи, и на солнце в ней горело тускло и жёлто. Савва вытер руки о штаны, как будто собирался креститься, промышленные забыли про лотки, а охотники на камнях глядели на нас и на банку, и по их лицам было видно, что они всё поняли. Полфунта за полдня, вчетвером, лотками! А дальше, за холмами, лежал богатый край, хотя из присутствующих знал об этом только я.

И эти земли не были под контролем Испании. Вот что я понял, сидя на камне с нашей добычей в руке. Дон Хосе сам сказал, что за проходами его власть кончается. Земля здесь индейская, ручьи индейские, и золото в них тоже ничьё, пока за ним не пришли всерьёз.

Я сидел и думал над нехитрой ловушкой, в которую угодил. Хозяева этой земли укрывают людей, которых ловит дон Луис. Любой мой договор с поселением обернётся против Аргуэльо, а мне с этой властью ещё жить, торговать и сватать Резанова. Выдам их — и не будет ни переводчика, ни кукурузы, ни ручья, потому что после такого испанцы придут сюда с солдатами, отодвинув меня в сторону.

Думал я долго, потом поднялся, и колени хрустнули.

— Савва, зови этих, с камней. И того, в рубахе, тоже.

Когда беглец подошёл и встал, глядя на коробку, я сказал ему то, что решил, и велел Лангсдорфу перевести слово в слово, а беглецу передать старшим так же.

— Людей я не продаю. Кто пришёл сюда свободным, свободным и останется. Но с этой минуты наше знакомство придётся держать в тайне всем.

Он повторил это охотникам на их языке, и один из них, самый старый, кивнул мне, как кивают равному.

* * *

Огонь вечером развели большой, на площадке между домами, и хозяева выставили кашу, вяленую рыбу и оленину, а мы сухари, солонину, соль и сахар, которого они не знали. Беглецы уже успели передать старшим слова, сказанные на косе. И те садились теперь к огню не с краю, а рядом с ними. На кошме я разложил подарки, бусы, зеркальца, ножи, полосу красного сукна, и старшие, четверо седых и один совсем не седой, с обожжённой рукой, посмотрели на всё это вежливо и не тронули. Тут я понял, что дешевле, чем за ружья, мне отсюда не уйти.

Ладно. Сначала покажем себя!

Ефимка вынес мне топоры, и я всадил три штуки в ствол дуба с двадцати шагов, один за другим, так что второй зацепил рукоятью первый. По кругу пошёл гул, и человек с обожжённой рукой встал, подошёл к дереву и долго вытаскивал топор, пробуя пальцем лезвие. Железо ему понравилось! Тогда Ефимка достал три кожаных мяча и запустил их в воздух, и мальчишки взвыли от восторга, а следом он же взял гитару и выдал свои три аккорда так, что я его чуть не расцеловал.

Ритм у него был свой, а напор мой, и хозяева стали хлопать в ладоши в такт, хоть и слыхом не слыхивали ни про какой Буэнос-Айрес. Черныша я приберёг напоследок. Сел у огня, положил руку на пояс и сказал вслух по-русски совсем другое слово, «Молчать!», а два пальца прижал к ремню, и он гавкнул. Сказал «Голос!», а пальцы убрал, и он промолчал. Старшие переглянулись, и один из них что-то произнёс, а беглец перевёл Лангсдорфу, а тот мне.

— Он говорит, пёс слушает не слово, а тебя. Ты, значит, такой человек.

Правильно говорит. Представление кончилось, пора переходить к делам. Торг открыли старшие, и начали с того, что уже прозвучало на косе. Беглых не выдавать, ни падре, ни солдатам, ни за какую цену, и если солдаты придут за ними, чтобы русские помогли.

Это они хотели услышать при всех и от меня самого. Не вопрос, я повторил! Дальше пошли ружья, порох к ним, топоры, какие я метал, и мотыги. Всё это беглец переводил старшим, а Лангсдорф — мне, и я велел ему переводить короче, одну суть.

Потом перешли к моим условиям. Первое: о жёлтом песке нужно молчать. Не говорить никому, и своим тоже! Второе: право для нас прийти на ту косу, стоять там малым лагерем и мыть, в местах, которые я укажу. Третье: они дают нам проводников и работников по найму, за плату, когда придём. Четвёртое: они продадут нам еду для лагеря — рыбу, дичь, желудёвую муку, а после того, как расширят поле, то и кукурузу.

Человек с обожжённой рукой ответил за всех. Песок нам нужен, это они видели на косе по нашим лицам. Значит, и цена за него не такая, как за бусы. Врать, что песок нам ни к чему, я не стал. Сказал, что в наших краях из него делают украшения и что далёкая власть, которой я служу, такие вещи любит и платит за них. Сколько именно, я, понятно, умолчал.

Дальше спорили о поле, и тут Лангсдорф заговорил от себя. Земля вдоль реки годится под кукурузу, он смотрел два дня, воды хватит, и он это записал. Беглец подтвердил, что сеять умеет и научит других, а расчищать новую землю ему нечем, топор один на всех, мотыга одна, быков нет, семян мало, и главное, лишнее он всё равно не съест, а продавать им некому. Я обещал семенную кукурузу, топоры, пилы и мотыги, а позже, когда встанем здесь крепко, плуг и пару быков. И сказал главное, ради чего затевал весь торг.

— Мы купим всё сверх того, что вы съедите, и по цене, которую назовём сейчас и не изменим. Так что сейте смело! Поэтому большое поле нужно и вам, а не только мне.

Старшие поговорили между собой, и по лицам было видно, что это они поняли лучше всего сказанного за вечер.

Дальше дошло до ружей, и торговаться пришлось всерьёз. Савва ещё в дороге растолковал мне про свой опытный порох, и я повторил здесь его же простыми словами, потому что кидать союзников на первой же сделке не собирался.

Порох у нас двух родов. Свой мы не отдаём, он нам нужен самим. А этот, в бочатах,

Про то, что при таком порохе они без нас не накопят и десяти зарядов и потому никуда от нас не денутся, я говорить не стал. До этого они дойдут сами, со временем.

Отдал я им несколько ружей, все исправные, с кремнями, и все бочата. Тот расставался с ними, как с родными детьми.

Самый тяжёлый вопрос оставили напоследок. Старший, тот, что с обожжённой рукой, спросил прямо, что будет, если солдаты придут не за беглыми, а за всеми, потому что здесь стояли русские.

Врать я не стал и тут. Не обещал воевать со всей Испанией за их деревню, потому что слова не сдержал бы, а за гнилой базар в моей прошлой жизни полагалось отвечать. Но зато дал слово, что обо всём, что услышу у испанцев о походе сюда, предупрежу вперёд, гонцом. Оружие и порох буду возить. А когда встану здесь лагерем, тогда помогу и людьми, и всякому, кому надо будет уйти от солдат, найдётся место при нас.

Старший помолчал, и протянул руку. Я вложил в неё ружьё, то, что было при мне, из наших, а не из подарочных. Он взял его обеими руками, поднял к лицу и передал соседу, затем в том же порядке — другое оружие, бочата с порохом, что вёз Савва, и железный инструмент.

Право работать на косе они давали пока лишь этот сезон, а на большой лагерь со многими людьми придётся договаривать заново, когда я вернусь. Я взял у Горнера карту, и старший с беглецом, глядя на неё как на шкуру с непонятным узором, всё-таки ткнули пальцем в изгиб реки, а я поставил крест. Потом он снял с шеи шнурок с просверлённым камнем и отдал вакеро. Тот объяснил, что с этой штукой нас узнают на реке и не тронут.

Лёг я под утро, положив мешок с золотом под голову, и велел Ефимке поднять всех до света. Весной придётся везти сюда всё, что я тут наобещал.

* * *

Оставив несколько человек на работу, мы покинули индейцев. Обратно шли быстрее, дорога была известная, броды найдены, да и учёные не отвлекались.

Ефимка играл на каждой стоянке, и его уже не гнали. Черныш слушался жеста без слова и очень собой гордился. Учёные три дня спорили о том, как называть увиденное в отчёте, речной наносной металл или самородное золото, но ни один не сказал «моё открытие», и это я оценил.

По дороге я подбивал бабки. Карта с крестом. Право прийти. Люди, готовые работать за плату и молчать за ружья. Поле, которое к следующей осени станет кормить лагерь. И на другой чаше всё обещанное, что теперь придётся везти, покупать и выбивать у Резанова, Баранова и Сукина, каждый из которых за любого человека торгуется как за родного. И ещё одно, о чём дону Хосе знать не полагалось: людей, которых ловил его сын, я видел, кормил с ними из одного котла и обещал им защиту.

Перед самым городом, на последнем холме, откуда уже видно было мачты «Елисаветы» и «Юноны» на рейде, я остановил коня и сунул руку под седло. Коробка была на месте, тяжёлая и тёплая от лошадиного бока. Это уже не рассказ старика у коновязи. Это доказательство, и оно лежало у меня в руке.

Резанов встретил меня у дома коменданта, и вид у него был такой, будто это он две недели мыл песок под дождём. Ну и видок у него! Осунулся, глаза красные, сюртук надет криво. Он схватил меня за руку, не дав слезть с седла, и потащил в сторону от ворот, от учёных и от сержанта, и заговорил, даже не спросив, как мы съездили.

— Кончита согласна, граф. Она дала слово. При мне, третьего дня!

— Ну, так поздравляю, Николай Петрович.

— Её семья против. Дон Хосе молчит и глядит в сторону, а донья Мария Игнасия сказала, что скорее увидит дочь в монастыре, чем за схизматиком, который ей в отцы годится. Она мне это сказала в лицо, при дочери!

Вот те на! Две недели я ждал, что вернусь к пуншу и к поздравлениям, а меня прямо с дороги тянут в чужую семейную свару. Резанов вцепился мне в рукав, как в поручень на палубе в шторм.

— Я надеюсь, ты поможешь убедить их, и мы отправимся к Папе Римскому за разрешением!

Рука моя лежала на луке седла, а внизу, под потником, ожидало золото. Полфунта, коса на реке, крест на карте. С этим к дону Хосе я мог идти уже не как приятель камергера, у которого ловко летают топоры, а как тот, кто предлагает долю в деле.

— Вот ещё! — фыркнул я. — Мы их сами убедим! Слово графа!

Глава 14

Произнес я это куда увереннее, чем чувствовал в душе. Николай Петрович вцепился мне в рукав и смотрел с таким отчаянием, будто Кончиту собирались постричь в монахини прямо сейчас, еще до рассвета.

— Семья против, — плачущим голосом повторил он. — Все против!

— Все — это сколько в штуках?

— Фёдор Иванович, разве сейчас время считать?

Камергер наконец-то отпустил мой рукав и раздражённо окинул взглядом пыльные окрестности пресидио.

— Кончита дала мне слово. Дон Хосе прямо не отказывает, но всё время юлит. Луис смотрит волком, а ее матушка, Мария Игнасия вообще заявила, что скорее отдаст дочь в монастырь, чем замуж за схизматика.

— Отличные новости. Пойдем по порядку. Чего хочет Луис?

— Откуда мне знать?

— А вы с ним разговаривали?

Резанов отвернулся.

— Я сообщил ему, что Кончита станет моей женой.

— Не сомневаюсь, сообщили вы это потрясающе красиво. А спросить забыли!

— О чём я должен спрашивать этого мальчишку?

— Ну, например, горит ли он желанием отпустить родную сестру на другую половину земного шара. В страну, о которой он знает меньше, чем мы о Луне.

Николай Петрович открыл было рот, но передумал и нервно дёрнул пуговицу на мундире.

— Ну да. Он говорил что-то о чести семьи, — нехотя признал камергер. — И требовал гарантий. Спрашивал, какое положение Кончита займёт в Петербурге.

— Здравые вопросы. И что вы ответили?

— Что я камергер двора его императорского величества и вдовец из весьма почтенной семьи.

— Про

— Какие ещё долги?

— Значит, не сказали. Вот и славно!

Н-да, блин! Влюблённый начальник в экспедиции хуже пьяного медведя, не знаешь, когда и кого он задерёт!

— Луис не против вас, — мягче добавил я. — Он бесится, потому что его вычеркнули из процесса договора. Парню нужна своя роль.

— Это — великая любовь, а не сделка!

— Конечно-конечно. Любовь — любовь! Только вот вы верно забыли, что в наше время брак — это, прежде всего, сделка между семьями. Слияние капиталов и власти, так сказать. И каланьи шкуры, корабль, содержание, церковное разрешение, поездка невинной девушки на край света к медведям с казаками почему-то настойчиво требуют делового подхода.

Резанов сердито засопел.

— Перейдем к дону Хосе, — сказал я. — Чего боится он?

— Служебного скандала, очевидно. Губернатора. Церкви. Жены. Подозреваю, что супруги — сильнее всего!

— Значит, твердого отказа нет. Есть чиновник, который пока не видит прибыли, зато отлично видит кучу проблем и рисков.

— Вы опять о прибыли!

— А вы хотите, чтобы старый комендант рисковал карьерой просто ради ваших красивых вздохов под луной? Подумайте сами. Наверняка он мечтает сбыть дочь с рук, пока она не оказалась в старых девах. Это нормально. Но ведь надо соблюсти приличия!

Подошедший Ефимка подхватил дорожный мешок и потянулся к моему седлу.

— Не трогай, — бросил я. — Сам сниму.

Резанов напрягся.

— Вы всё-таки нашли?

Вместо ответа я подошёл к кобыле. Ремень подпруги затянулся намертво, пальцы слушались плохо, так что провозиться пришлось дольше задуманного. Наконец тяжелая ёмкость с нашей добычей легла мне в ладонь. Камергер подошел, с интересом заглядывая мне через плечо. Кажется, он на мгновение даже забыл свою ненаглядную Марию Консепсьон.

— Здесь?

— Именно. Хотите посмотреть, ради чего мы две недели кормили калифорнийских комаров?

Крышка поддалась с сухим щелчком. Внутри тускло блеснули крупицы, чешуйки и несколько увесистых самородков. Не сокровища тамплиеров, конечно, но для стартового капитала — в самый раз. Резанов опустил пальцы в коробку, растёр золотую песчинку на ладони и поднял на меня ошалевший взгляд.

— Сколько тут?

— Без малого полфунта. Искали мы дольше, чем мыли. Четверо мужиков взяли несколько проб, результат везде примерно одинаковый.

Камергер выглядел так, будто ему только что подарили всю Калифорнию.

— Где это?

— Я пометил на карте.

— Покажете?

— Нет!

Улыбка мгновенно сползла с его лица.

— Фёдор Иванович, я вообще-то глава посольства и руководитель компании.

— Именно поэтому и не покажу. Человек вы честный, но горячий. До вечера растреплете всё Кончите, за ужином — её отцу, а к завтраку на россыпь ускачет весь гарнизон. Золото пока побудет у меня. И карта тоже.

И я резко захлопнул крышку перед самым его носом. Отшатнувшись, Резанов гневно сверкнул глазами.

— Вы сделали это открытие, находясь на службе компании! Поэтому…

— Давайте пока не будем делить шкуру неубитого калана. Нам еще предстоит попотеть, чтобы из этого предприятия хоть что-нибудь выгорело. А между тем, подумайте сами — ведь при правильном подходе с помощью этого желтого порошка можно заполучить и богатство, и влияние, и Кончиту, и весь этот край!

Резанов буквально вспыхнул.

— Вы предлагаете мне купить согласие семьи?

— Николай Петрович, давайте говорить серьезно. Ваш с ней брак может прочно связать русский двор с одной из влиятельнейших семей Калифорнии. Глупо делать вид, что мы живём в романе, а не в реальном мире. И мы можем повернуть это дело к выгоде Компании и к славе Отечества.

Камергер промолчал. Коробка весомо тянула мне руку.

— Смотрите, что я предлагаю. Вы с невестой отправляетесь в Россию. Вам всё равно придется вернуться в Петербург, получить разрешение на брак от Императора, дожидаться разрешения Папы Римского и перекрестить невесту в православие. Заодно испросите у императора привилегию на добычу золота. А также людей, корабли, деньги и оборудование.

— А если откажут?

— Будете просить снова!

— Легко вам говорить.

— Мне-то как раз сложнее. Я останусь здесь, с дикарями и испанцами. Объясните государю, что с таким золотом можно построить флот, который будет господствовать в Тихом океане, нанимать целые армии и кормить колонии. Можно забрать себе всю Калифорнию!

При этих словах он выпрямился. Ромео ненадолго уступил место расчетливому акционеру.

— Вы, и правда, считаете это возможным?

— Пока нет. Поэтому нам и предстоит немало поработать, чтобы оно исполнилось. Начнём с Луиса, потом перейдём к его отцу. Марию Игнасию оставим на сладкое. Ей нужно приносить готовое решение, а не ворох наших проблем.

— А я что должен делать?

— Молчать. Не спорить с семьёй, не толкать речей и не обещать Кончите, что мы отплываем завтра утром.

— Не нравится мне ваш план.

— Отлично. Значит, он — рабочий!

Я спрятал золото под камзол и зашагал во двор. Один готов. Осталось уломать остальных.

*.*.*

— Ставлю два бочонка перуанской селитры!

Дон Диего с размахом грохнул ладонью по столу. Серебряная ложка звякнула, пламя свечи испуганно метнулось в сторону.

— Рискуете, дон Диего! — заметил я. — А вы поддержите ставку, Луис?

Да, я и сам не заметил, как начал говорить на испанском. Разумеется, мой словарный запас пока был беден, понимал я далеко не всё, а выразить мог и того меньше, но — говорил! Впрочем, перед этой встречей я усиленно потренировался с Саввой Рыжим, который трещал с местными так, будто прожил тут годы, и Ефимкой, тоже обогнавшим меня в освоении языка. Так что на запланированные мной темы я был готов беседовать без переводчика.

Сын коменданта сидел напротив меня — мрачный, застёгнутый на все пуговицы. За весь вечер он улыбнулся лишь однажды, и то когда кто-то из соседей крупно проигрался.

— Казённое имущество я не ставлю, — процедил Луис.

— Да Бог с ней, с казной. Речь о вашей личной ставке.

— Моих товаров здесь нет.

— Деньги есть у всякого офицера.

— Но не у всякого есть русский граф, который спит и видит, как бы их забрать!

За столом грохнул смех. Даже дон Диего оскалил крупные жёлтые зубы. Игру мы затеяли в подсобке его лавки. Спереди чинно торговали тканями и вином, а сюда тащили товары, о которых таможне знать не полагалось.

Воздух тут был густым от запахов кожи, табака и пролитого агуардьенте. Собралась колоритная компания:

Первую раздачу забрал дон Диего. Селитра осталась при нём, плюс моя шкура. Хозяин лавки любовно погладил мех. Вторую партию урвал молодой ранчеро. За мешок кукурузы он получил мою соль, сияя так, будто только что облапошил всю Российскую империю. А вот третью партию забрал я. Умение играть выручало даже без крапленых карт. Дон Диего скривился и швырнул масть на стол.

— Селитра ваша, граф!

— Пока только один бочонок. Второй оставлю вам для реванша. Разорённый партнер играет скучно.

Спешить было некуда. Самая дорогая победа — та, после которой с тобой больше не садятся играть. А мне нужен был постоянный рынок. Пару партий я слил почти без борьбы, и испанцы заметно оживились. На столе появлялись окорока, говядина, свечное сало, воск и зерно. Цены вслух никто не называл, но в уме все считали с точностью до медяка[1]. Мы нащупывали ту самую грань, где довольными остаются обе стороны. Через час игра превратилась в нормальную биржу. Люди выбегали в лавку, шептались и тащили новый товар. Ефимка сбился со счёта и просто рисовал на бумажках кресты.

Луис всё это время сидел в засаде. Ставил по мелочи, выигрывал, проигрывал. Осторожничал, будто ждал капкана. Но капкан пока лежал в стороне.

— Ещё партию, — предложил я. — Удвоим банк.

— На столе и так достаточно товара, — хмыкнул Луис.

— Товар мне наскучил. Ставьте то, что никому даром не нужно. Испорченный порох, например.

За столом мгновенно повисла тишина. Луис медленно опустил карты.

— Гарнизонный порох принадлежит королю.

— Естественно.

— Тогда с какой стати вы предлагаете мне его ставить?

— Ничего подобного. Я предлагаю вам поставить ваши пиастры. А порох можно спасти и без карт.

Дон Диего перестал улыбаться. О колониальной тайне с гнилым порохом знали все — тайна тем и отличается от сплетни, что о ней молчат хором.

— Спасти? — прищурился Луис.

— Наш мастер смотрел образцы. Всю эту слежавшуюся дрянь можно восстановить.

— Савва сам сказал, что порох никуда не годится!

— В нынешнем виде — да. Но сырьё-то внутри осталось.

— И сколько вы за это сдерёте?

— Годный порох вернём в гарнизон. А негодный остаток заберём себе как плату за грязную работу.

— Роскошно, — фыркнул один из офицеров. — Русские выгребут королевское имущество, а мы им ещё и кланяться будем!

— Можете гноить его дальше, — пожал плечами я. — А за работу заплатите звонким серебром.

Офицер мгновенно заткнулся.

— Отец не пойдет на это без официальной комиссии, — сказал Луис.

— Так пусть назначит её! Вскроем бочки, возьмём пробу. Получится — ударим по рукам. Облажаемся — я сам оплачу расходы, а вы посмеетесь над глупыми русскими.

— При свидетелях?

— Чем больше свидетелей, тем меньше потом вранья и домыслов.

Луис потер подбородок. Холодность испарилась, в глазах загорелся азарт. Парень явно представил, как героически докладывает отцу о спасении арсенала. И на этой радостной ноте он поплыл. В следующей партии Луис пошел напролом, хотя карты буквально вопили «пас».

Я отговаривать не стал и спокойно забрал банк. Луис откинулся на спинку стула и налил себе вина. Лицо он держал, но пальцы побелели от внутреннего напряжения.

— Сколько за мной?

Ефимка заглянул в свои каракули.

— Тридцать восемь пиастров, ваше благородие!

— Завтра напишу расписку, — процедил испанец.

— Вообще не к спеху.

К утру лавка опустела. Ефимка мирно храпел на мешке с кукурузой. Дон Диего придержал меня у выхода.

— Куда везти селитру? На пристани слишком много глаз.

— Предлагайте.

Он покосился на Луиса, который стоял у коновязи, делая вид, что оглох.

— Севернее залива есть дикие бухты, — зашептал торговец. — Туда заходят за шкурами. Офицерам из Монтерея туда тащиться лень. И цена там будет… поинтереснее.

— Договоримся! — улыбнулся я.

На улице висел густой туман. Луис ждал меня у лошадей.

— Завтра я поговорю с отцом. Если ваш Савва не трепач, комиссию соберут. Но за проигранные деньги я отвечаю сам.

Я кивнул. Лед тронулся!

Комиссию дон Хосе созвал через день. В сырой склад набились Луис, седой сержант и падре Мигель. Следом притащили на носилках Эстебана — бледного, злого и въедливого.

— Ради такого цирка стоило встать с постели, — язвительно бросил он. — Граф берется спасти порох, который сам же назвал мусором.

— Мусор тоже стоит денег, если найти правильного покупателя.

— Для того меня и позвали. Буду следить, чтобы русские случайно не унесли испанскую казну в карманах.

— Расслабьтесь, Эстебан. У меня не такие большие карманы.

Первым в склад зашел Савва. Он тут же скомандовал убрать фонари и принести деревянные лопатки — металла рядом с порохом он не терпел. Первую бочку выкатили во двор. Внутри оказалась серая каменная масса. Савва ковырнул её лопаткой, растер крошку пальцами и скривился.

— Срань господня. Отсырело вусмерть!

— Исправите? — сухо спросил дон Хосе. Рыжий был так экспрессивен, что, хотя высказался он по-русски, смысл сказанного дошёл до испанца и без перевода.

— Всё — нет. Из трёх бочек, может, одну нормальную соберем. Пока не расковыряю, врать не буду.

Тут и начался настоящий базар. Просто так подарить нам остатки дон Хосе не мог. Эстебан требовал взвешивать каждую пылинку, падре строчил бумажки. В итоге договорились просто: годный порох возвращается гарнизону, а весь негодный остаток мы забираем как оплату за работу.

Внутри у меня всё мурчало довольным котом: Савва обнадёжил, что из этого шлака сможет сделать порох, если раздобыть селитру. Для взрыва скал сгодится даже колониальная, которую я тут регулярно выигрываю и вымениваю.

— А если годным окажется всё? — прищурился комендант.

— Значит, мы поработаем бесплатно. Но я видел ваши бочки, поэтому не волнуюсь.

Через три дня Савва приготовил первую пробную партию. На испытания за земляным валом снова притащили Эстебана.

— Боитесь пропустить мой позор? — хмыкнул я.

— Жажду увидеть его во всех подробностях.

Зарядили два мушкета.

— Это можно выдать солдатам?

— Эту партию — да!

Эстебан на носилках мрачно молчал.

— Ну, что скажете? — поддел я его.

— Гарнизон получил хороший порох, — выдавил он. — Но меня крайне смущает интерес русских к селитре и тоннам продовольствия.

— Будем печь пироги.

— Из селитры?

— А вам нас жалко?

Эстебан закрыл глаза. Голова у него работала отлично, просто он пока не мог сложить паззл целиком. Услугу мы оказали, пришло время выставить за неё счет.

*.*.*

Вечером дон Диего закатил во дворе попойку в честь спасенного пороха. Жарили мясо, по кругу гуляли кувшины. Луис сидел рядом со мной, расстегнув мундир. Глаза у него блестели от пунша. Я достал из кармана его долговую расписку.

— Узнаете?

— Мой долг.

Я невозмутимо порвал бумажку пополам и швырнул в жаровню. Он оторопел.

— Какого черта?

— Я не беру денег с людей, которые приносят пользу общему делу. Вы пробили комиссию. Мы в расчете. Луис помолчал, а затем до краев наполнил обе чаши.

— За дружбу!

— За выгодную дружбу! Вся остальная быстро портится!

Поговорили о Петербурге. Я не стал грузить парня рассказами про слякоть и воровство чиновников. Сейчас моё дело — реклама! Надо зажечь его мечтой.

— Жаль только, что ваши местные ретрограды не понимают пользы от союза с Россией, — вбросил я.

Сын коменданта тут же набычился.

— Кого вы назвали ретроградами?

— Ну, вашу семью, например.

— Мой отец смотрит в будущее!

— Конечно. Поэтому он и трясется от страха перед губернатором.

— Он отвечает за гарнизон!

— А ваша мать отвечает за то, чтобы сломать дочери жизнь?

Чаша моего собутыльника с грохотом опустилась на стол.

— Не смейте так говорить о моей матери.

— О, наконец-то мы говорим честно. Сядьте! Сегодня мне лень драться.

Луис сжал кулаки, но послушался.

— Чего вы добиваетесь?

— Хочу знать реальные причины вашей семьи.

— Мать боится отпускать сестру на край света. Резанов — старый. Вера — чужая. А отец боится потерять должность, если свяжется с русскими.

— А вы?

— А я не хочу, чтобы Кончита уехала, а мы даже не знали, жива ли она там!

— Так поезжайте с ней.

Молодой испанец замер, словно напоролся на невидимую стену.

— Вы издеваетесь?

— Ни капли. Будете сопровождать сестру. Посмотрите на Петербург, проверите Резанова, проконтролируете церковников.

— Отец меня в жизни не отпустит.

— Напомните ему про спасенный порох. Ловите момент!

Юноша судорожно сглотнул. В его глазах уже маршировала русская гвардия, а сам он гулял по Зимнему дворцу. Он произнёс, как бы пробуя эту мысль на вкус:

— Кончита будет под моей личной защитой. И семья получит своего человека в России.

— Если у вас хватит духу туда попасть. Поговорите с отцом сегодня же, пока пунш делает вас смелым.

Разговор с доном Хосе состоялся на следующий день. Луис завел меня в небольшую комнату при кабинете отца. Комендант сидел над бумагами.

— Благодарю за порох, граф, — сухо начал он. — Гарнизон у вас в долгу. Говорят, и ваша экспедиция прошла удачно?

Вместо слов я выложил на стол ёмкость из-под чая. Дон Хосе открыл крышку, достал золотой комочек и равнодушно попробовал его ногтем. Лицо старика не дрогнуло.

— Где вы это взяли?

— В долине. Четверо людей намыли это за полдня.

Луис вытянулся в струну. Дон Хосе спокойно закрыл банку.

— Зачем вы мне это принесли? — безо всяких эмоций поинтересовался он.

Вот тут я его зауважал. Никаких ахов, вздохов и требований немедленно показать карту.

— Предлагаю вашей семье долю в предприятии.

— В незаконной добыче на земле короля?

— В незаконной добыче участвуют висельники. В предприятии — уважаемые партнеры!

Комендант накрыл коробку ладонью.

— Моя власть заканчивается за забором пресидио. Если я пошлю туда солдат, в Монтерее поднимется вой, и нас с вами вышвырнут отсюда.

— Солдаты мне не требуются, нужно прикрытие. Продовольствие, порох, молчание таможни и предупреждения о планах губернатора. А с местными я разберусь сам.

— Вы предлагаете мне измену? — тихо спросил дон Хосе.

— Я предлагаю подумать, что будет с Калифорнией через десять лет. Метрополия вас бросила. Денег нет. Вариантов два: либо всё подгребет Российско-Американская компания, либо земли заберут американцы. Есть и третий путь: русское покровительство. Вы сохраняете земли и веру, мы даем вам рынок и защиту.

Комендант хмыкнул.

— И это золото должно купить наше покровительство? А при чем здесь моя дочь?

— Кончита — не плата. Ни в коем случае! Но её брак с Резановым свяжет вашу семью с русским двором намертво!

Тут подал голос Луис:

— Я поеду с ней. Буду представлять семью и контролировать… наше золотое предприятие.

Вовремя вступил, парень учился на лету. Дон Хосе долго смотрел на сына, затем подошел к окну.

— Допустим, я соглашусь. Но с условиями. Моя семья сохраняет все права. Религия неприкосновенна. И я не стану поднимать открытый мятеж против короны раньше времени.

— Разумно, — кивнул я. — Мне нужен живой комендант, а не беглец-каторжник.

— Вы хотите слишком многого, граф. Но я поддержу поездку. Луис поедет с сестрой. Если… согласится Мария Игнасия.

— Вы — глава семьи!

— Я командую гарнизоном. А дома всё немного сложнее.

За дверью грохнули сапоги. В кабинет влетел запыхавшийся солдат.

— Господин комендант! С мыса передают — в залив входит русское судно. «Нева»! С рейда ухнула пушка, звук тяжело прокатился над крышами. Уютные семейные интриги закончились. Время пошло на часы. На то, чтобы сломить донью Марию Игнасию, у нас оставались считанные дни.

Финальный босс, так сказать.

Глава 15

Пушечный дым над рейдом ещё не успел рассеяться, а ноги уже несли меня к пристани. Резанов отправился встречать корабль вместе с комендантом, увлекая за собой пеструю толпу из офицеров, солдат, монахов и праздных горожан. Главным же моим желанием было поскорее узнать, загрузилась ли «Нева» на севере льдом? От жившего там делового партнёра я знал, что погода там

Второй вопрос был в том, довезла ли, если загрузилась? Разумеется, перед рейсом офицерам и команде объяснили, как это делал Уоткинс на «Эбигейл», но теперь нам предстояло вскрыть трюм и проверить состояние этого «льда Шредингера».

До корабля, стоящего со спущенными парусами, мы добрались на баркасе. С палубы уже свешивались концы, суетились матросы, и после долгого перехода судно выглядело изрядно потрепанным.

Встретивший нас у трапа Лисянский заметно осунулся и обветрился. Он хмуро наблюдал за суетой, словно за время плавания окончательно убедился в скверном устройстве человечества.

— С возвращением, Юрий Фёдорович! — поприветствовал я капитана.

— Скорее, оно радует вас, граф, чем меня! — сухо отозвался он, поправляя воротник. — Вам хотя бы не пришлось тащить через море замёрзшую воду.

— Растаяла?

— К моему глубокому огорчению, не вся.

— Тогда показывайте.

Оставив Резанова принимать рапорты, мы с капитаном спустились к грузовому люку. Едва матросы сняли брезент и откинули крышки настила, как из открытого зева пахнуло влажным холодом, прелым деревом и хвоей. Уложенные еще в землях масквим глыбы льда, заботливо обтесанные и обернутые рогожей, были щедро пересыпаны сухими опилками вперемешку со мхом. Двойная деревянная обшивка надежно отделяла груз от бортов, отводя талую воду вниз, к помпам. И хотя верхний ряд заметно оплыл, превратившись в округлые валуны, ниже лед сохранил грани, отливая густой синевой в неверном свете матросского фонаря. Спустившись по трапу и разгребая пахнущие смолой опилки, я приложил ладонь к глыбе, тут же обжегшей кожу настоящим, плотным холодом.

— Сколько потеряли? — отряхивая руки, поинтересовался я.

— Если верить штурманским записям, не более десятой части! — ответил Лисянский, хмурясь собственным мыслям. — В верхних рядах больше, но внизу почти всё цело.

Уф-ф! У меня отлегло от сердца. Нет, умом я понимал, что маршрут намного короче, чем от Ситки до Гавайев, и тропического зноя «Нева» избежала, но всё же я не смог сдержать довольной улыбки — опыт удался лучше самых наглых ожиданий.

— Богатыми будем, Юрий Фёдорович.

— В Ситке эта дрянь лежит под ногами, — скривился капитан.

— А здесь её нет. Цена же товара, как известно, определяется не там, где его навалил Господь, а там, где живёт покупатель.

— Испанцы станут платить за лёд? — в голосе Лисянского сквозило откровенное сомнение.

— Ещё и попросят не продавать соседу.

Капитан лишь скептически покачал головой, постукивая пальцами по леерному ограждению:

— Если сумеете сбыть воду, которую вдобавок приходится хранить в холоде, я начну верить, что рассказы о ваших безумных тратах — бессовестная клевета.

— Траты, Юрий Федорович, как раз настоящие, — усмехнулся я. — Оттого и приходится шевелить мозгами.

Учитывая, что в трюме уже набралось воды по щиколотку, тянуть с разгрузкой было самоубийственно.

— Сколько пробудете на рейде?

— Пять дней. Возможно, шесть, — Лисянский посмотрел на снасти. — Надо пополнить воду, принять припасы и осмотреть рангоут. Затем уйду с первым подходящим ветром.

— Семь не дадите?

— Нет!

— Даже ради Николая Петровича?

Лисянский выразительно посмотрел наверх, где Резанов, активно жестикулируя, объяснял что-то дону Хосе.

— Особенно ради Николая Петровича. Если задержимся, он за эти дни успеет затеять ещё три государственных предприятия и влюбиться во вторую дочь коменданта.

— Значит, за пять дней придётся сделать из него жениха, — подытожил я.

— Это не кажется мне самым безумным из ваших замыслов.

На палубу я поднялся с уже готовым порядком разгрузки. Лёд следовало вынимать ночью и на рассвете, пока держится утренняя прохлада. Глыбы предписывалось сразу заворачивать в рогожу, укладывать в лодки под опилки и накрывать парусиной, а на берегу товар уже должны были ждать телеги. Никаких остановок, перекуров и молитв о сохранности — Господь сделал небольшое чудо, дальше начиналась наша работа.

Отправив Ефимку к Беатрис, я велел передать её управляющему дону Мигелю, чтобы тот немедленно поднимал всех работников и открывал подготовленный ледник. По моему настоянию это сооружение заранее обшили вторым рядом досок, туго забив щели мхом, подняли пол над землёй и устроили канавку для талой воды. Пустующая до этого момента постройка выглядела дорогой глупостью, но теперь наступала пора отбивать сделанные вложения.

Разгрузка кипела до глубокой ночи. Матросы, цепляя глыбы тяжелыми клещами, обвязывали их верёвками и с натугой поднимали из трюма. Рабочие на берегу споро принимали груз, перекладывая его в телеги и гоня лошадей к дому Беатрис. Мелочь и обломки при этом складывали отдельно — именно их утром предстояло превратить в лучшую рекламу.

К открытию лавки перед ней уже красовались вынесенные столы. Дон Мигель распорядился наполнить медные тазы колотым льдом, и теперь Беатрис ловко выставляла туда бутылки вина, сидра и молочного пунша. Смотреть на заморскую диковину собралось едва ли не полгорода. Испанцы, конечно, знали, что такое лёд. Приехавшие из метрополии даже изредка сталкивались со снегом, но и для них лёд был чудом, редкой диковинкой. Что уж говорить о тех, кто родился и вырос здесь?

Нет, запотевшая бутылка, истекающая каплями в залитой солнцем Калифорнии казалась им настоящим чудом! Напиток немилосердно ломил зубы, а в тазу, среди обычных опилок, безмятежно лежал кусок зимы, привезённый с далёкого севера.

Первым рискнул офицер из пресидио. Отпив сидра, он удивлённо поднял брови, покрутил стакан в руке и немедленно потребовал вторую порцию.

— Первый за счёт заведения, — громко объявил я, выходя вперед. — За второй платите.

— Сколько? — вояка с готовностью потянулся за деньгами, но, услышав цену, едва не поперхнулся. — За сидр⁈

— Нет, за холод. Сидр можете пить тёплым почти бесплатно!

Офицер недовольно поворчал, позвякивая шпорами, но монету на прилавок всё же положил. Вторым подошёл дон Диего, а за ним потянулись ещё двое офицеров, священник из миссии и супруга одного из чиновников. Беатрис, ослепительно улыбаясь, разливала напитки и терпеливо объясняла каждому желающему, что лёд можно заказать для дома: охладить вино к ужину, сохранить мясо и рыбу свежими или приготовить холодный десерт ребёнку.

К полудню дон Мигель деловито записывал заказы от пресидио, миссии и трёх богатых домов. Дон Диего, распробовав новинку, потребовал доставлять лёд дважды в неделю, а ещё двое покупателей едва не устроили скандал, желая приобрести сразу по целой глыбе. Им вежливо отказали: оптовую торговлю следовало разворачивать лишь после того, как город окончательно

Проведя тонкой ладонью по запотевшему стеклу, Беатрис задумчиво посмотрела на выстроившуюся очередь.

— Они действительно покупают. Но это же просто вода!

— Они платят за возможность показать соседям, что могут позволить себе холодное вино, — поправил я.

— Значит, завтра цену можно поднять? — лукаво прищурилась она.

— Вот теперь из тебя получается настоящий коммерсант.

Первый день торга определенно удался. Во всём остальном мы потратили его совершенно впустую. После полудня Резанов снова отправился к Марии Игнасии, и мне пришлось увязаться следом, главным образом надеясь вовремя прервать этот обреченный разговор. Донья Мария сухо приняла нас в малой гостиной. Дон Хосе, устроившись у окна, старательно делал вид, будто поглощен изучением каких-то бумаг, Луис с хмурым видом рассматривал носки своих сапог, а Кончита стояла возле матери — бледная, как полотно, и отчаянно злая.

Камергер вдохновенно повторял всё, что говорил прежде: о честных намерениях, будущем браке, долге перед государем и необходимости срочно отплыть. Говорил он, надо признать, превосходно — в Петербурге после подобной речи расчувствовавшиеся вельможи выдали бы ему разрешение, казенные деньги и чье-нибудь небольшое имение в придачу.

Мария Игнасия, не перебивая, дослушала тираду до конца, после чего ровно произнесла:

— Моя дочь — не прошение, которое можно подать в канцелярию!

Пришлось вступать мне. Сменив тон на сугубо деловой, я напомнил о согласии дона Хосе, поддержке Луиса и очевидных выгодах для всей семьи, оставив обещания золота напоследок, как самый тяжеловесный аргумент.

— Вы уже убедили мужчин, граф! — осадила меня донья Мария, сцепив руки на коленях. — Показали им земли, торговлю и золото. Я же вижу юную девушку, которую хотят увезти через океан без венчания и защиты.

— Мама… — подала голос Кончита.

— Молчи, Консепсьон!

Девушка вспыхнула, сжав кулачки:

— Я люблю его!

— Через год и проверим, — отрезала мать, даже не взглянув на дочь.

Резанов побледнел сильнее своей невесты, нервно теребя пуговицу на мундире.

— Через год меня здесь не будет!

— Значит, вернётесь. Если ваши намерения настолько серьёзны.

На этом переговоры бесславно завершились. Дон Хосе так и не решился спорить с властной супругой при дочери, Луис тоже предпочел отмолчаться. Оба, будучи людьми разумными, уже вполне согласились с нами, но семейный мятеж предпочитали вести исключительно чужими руками.

Выйдя во двор, Резанов сорвал с рук перчатки и в сердцах швырнул их на деревянную скамью.

— Она погубит всё!

— Пока она только тянет время, — спокойно заметил я.

— Но у нас его нет, мне скоро придётся отплывать!

— Именно поэтому вам больше не стоит к ней ходить!

Камергер резко обернулся, уставившись на меня с неподдельным изумлением:

— И что прикажете делать?

— Ничего. Чем чаще вы станете объяснять донье Марии, что её дочь необходима вам немедленно, тем сильнее она будет держать Кончиту за юбку.

— А вы?

— Попробую зайти с другой стороны.

— С какой? — подозрительно прищурился он.

— Пока и сам не знаю.

И это была чистая правда. Ни золото, ни высокое положение Резанова не оказали решающего действия. Согласие мужа и сына лишь раззадорило Марию: мужчины снова попытались всё решить за нее, оставив ей лишь право покорно кивнуть. Очередной деловой довод она встретила бы как прямой штурм крепости. У нас не было нужных средств, чтобы обеспечить его успех, а на долгую осаду — не было времени.

И подкуп тоже не сработал. Что ж, остаётся придумать хитрость, типа троянского коня!

К вечеру ноги сами принесли меня к дому Беатрис. Лавка была уже закрыта; дон Мигель ушёл проверять свой драгоценный ледник, приказчики разбежались. В пустом дворе на перевернутой бочке сидел Ефимка, остервенело мучая гитару — несколько сносных аккордов он выучил, а нехватку остальных с лихвой заменял усердием. Беатрис, выйдя на крыльцо, вынесла кувшин прохладного вина и два кубка.

— У тебя лицо человека, вчистую проигравшегося в карты, — усмехнулась она, присаживаясь рядом.

— Хуже, дорогая! — криво усмехнулся я. — Проигрыш мужчине я бы перенёс, но тут меня в пух и прах разбила женщина!

— Кончита?

— Нет, её мать!

— Донье Марии проигрывать не стыдно, — Беатрис налила вино. — Она много лет прилежно тренируется на муже и детях.

Когда из дома принесли нехитрый ужин, я в красках описал дневной разговор, не торопясь просить о помощи. Сам ещё толком не понимая, что именно может сделать вдова, я осознавал лишь одно: новые аргументы не помогут!

Требовалось заставить Марию Игнасию хоть ненадолго перестать быть матерью, образцовой женой коменданта и нерушимой защитницей католической веры.

Ефимка на фоне снова взял три своих знакомых аккорда. Ритм вышел кривым и спотыкающимся, но внезапно всколыхнул в памяти что-то давно забытое.

— Повтори, — бросил я слуге.

— Так я уж третий раз стараюсь, Ваше сиятельство, — шмыгнул носом парень.

— Значит, четвёртый выйдет почти музыкой.

Пока он перебирал струны, я выстучал пальцами по столу совершенно другой ритмический рисунок, всплывший из прежней жизни. Беатрис, склонив голову набок, прислушалась.

— Это та музыка, что ты играл на вашем приёме? Какой-то танец?

— Кажется, да! — протянул я.

— Покажи, как под это танцуют! — потребовала она.

Пришлось нехотя подниматься и вспоминать. Шаг, ещё один, резкая остановка, поворот. В голове, как оказалось, уцелело куда больше, чем в отвыкших ногах, так что первые пару минут Беатрис откровенно смеялась. А потом резко перестала.

Отодвинув стол, мы попробовали в паре. Ефимка кое-как подхватил ритм, и пусть получалось грубо, для первого раза вполне годилось. Беатрис с ее врожденным чутьем мгновенно уловила главную суть: в этом танце женщина покорно следует за мужчиной лишь затем, чтобы в следующую секунду заставить его догонять. На третьем круге, плавно обогнув невидимое препятствие, она тесно прижалась ко мне бёдрами. И тогда в голове щелкнуло.

Мария могла из принципа пропускать мимо ушей слова русского графа и камергера, но она непременно послушает Беатрис. Достаточно пригласить ее на женский вечер, угостить вином, показать танец… А дальше останется лишь дать ей возможность самой сделать следующий шаг.

План вырисовывался до крайности бесстыжим. А значит, имел все шансы сработать. Репетиция затянулась далеко за полночь, и последнюю часть танцевальных па мы продолжили отрабатывать уже без гитары и почти без одежды. Кажется, на том поле, где я собирался сыграть, Беатрис понимала больше меня, а я никогда не любил пренебрегать советами опытных профессионалов.

В столовой меня поджидал дон Мигель. Сухой, аккуратный, уже одетый для работы и со всех сторон окружённый стопками счетов, управляющий при моем появлении поднялся. Ни один мускул на его бесстрастном лице не дрогнул: этот человек происходил из семьи крещеных испанских евреев, которая много поколений училась избегать лишних вопросов.

— Ваше сиятельство!

— Дон Мигель, — вздохнул я, вынужденно опускаясь на стул напротив.

Беатрис вошла через минуту — свежая, спокойная, в строгом закрытом тёмном платье. Только чуть заметная лёгкая хромота выдавала вчерашние хореографические изыски. Поймав мой взгляд, она чуть приподняла уголки губ:

— Кофе, граф?

— Лучше бы покоя, но понимаю, что он мне сейчас не светит. Так что да, кофе!

Дон Мигель методично разложил перед собой бумаги.

— Вчерашний спрос оказался существенно выше наших ожиданий. После закрытия лавки люди из пресидио забрали ещё двенадцать мер. Миссия настоятельно просит увеличить поставки. Дон Диего изъявил желание получать лёд дважды в неделю, а несколько купцов уже обрывают пороги, спрашивая, можно ли наладить доставку в Сан-Хосе.

— Прекрасно!

— Нет! — отрезал управляющий.

Похоже, он виртуозно сумел испортить праздник одним коротким словом, но, надо признать, по делу.

— При нынешнем бешеном расходе запасов может не хватить даже до начала лета! — монотонно продолжил он, водя пером по строчкам. — Понадобятся новые хранилища, больше людей и следующая партия с русских кораблей.

— За которой ещё требуется сходить.

— Именно поэтому я и сказал: «нет!»

— Что с ценой? — поинтересовался я.

— Я поднял её с самого утра.

— Насколько?

Мигель сухо назвал цифру.

— Мало.

— Люди станут жаловаться, — предупредил он.

— Эта услуга у нас предоставляется абсолютно бесплатно! — я отпил глоток горячего кофе. — Пусть пользуются!

Беатрис, устроившись во главе стола, вмешалась в разговор:

— Ещё подорожали бочки, корзины и холст. Русские сметают всё, что может держать груз, и в городе уже ходят разнообразные слухи, люди пытаются понять, зачем это понадобилось.

Она знала не всё. Вездесущий Савва доносил мне, что до предела загрузили лесопилку, производя доски для бочек и ящиков, а торговцы лесом расширили сушильни и отправили новые партии за дубом.

— Пусть думают, будто мы собираемся разобрать и увезти Калифорнию.

— Для этого вам решительно не хватит бочек, — педантично заметил Мигель.

— Вот! — я назидательно поднял палец, старательно сохраняя серьёзное выражение лица. — Я с самого утра чувствовал, что в нашем грандиозном предприятии отыщется слабое место!

Беатрис рассмеялась за моей спиной, после чего поставила передо мной чашку.

— Ладно, вернёмся к делам! — посерьёзнел и я. — Сколько именно нужно на расширение нашей лавки?

Он назвал сумму. Вполне терпимую, если не брать в расчет, что таких «терпимых» сумм за последний суматошный месяц набралось на финансирование маленькой колониальной войны.

— Денег, как известно, бывает очень мало, просто мало и всё равно мало, — философски сообщил я. — Но больше, увы, ещё не начеканили.

— Зато вы успели скупить столько еды и питья, что оно физически не поместится на ваших кораблях, — парировала Беатрис, скрестив руки на груди. — И каждое утро умудряетесь находить новый изящный способ ускорить расходы.

— Нельзя останавливаться на достигнутом. Разорение тоже требует определенного размаха и стиля.

— Однако это разорение почему-то с каждым днем делает вас только богаче.

— Поверь, дорогая, я сам не понимаю, в чём тут дело!

Мигель, не обращая внимания на нашу пикировку, подвинул ко мне ещё один исписанный лист. В смете значились расходы на рабочих, срочное расширение ледника и логистику. Цифры выглядели разумно, а значит, спорить не имело ни малейшего смысла.

— Закупайте, — повторил я. — Но без длинных обязательств. Через несколько недель многое кардинально изменится.

Управляющий коротко кивнул, не пытаясь уточнить, что именно я имел в виду. Умница, уже понял, что лишнего я всё равно не скажу!

— И ещё одно. Нам понадобится официальное разрешение миссии, если мы всё же решимся открыть склад возле Сан-Хосе.

— Купим!

— Разрешение? — Мигель скептически выгнул бровь.

— Миссию!

Тут он всё-таки позволил себе легкую, едва заметную улыбку.

— В моей семье еще с давних времен усвоили одно золотое правило: с Матерью-Церковью лучше не спорить в открытую.

— Мудрые были люди!

— Поэтому необходимое разрешение я получу! Но не за один день.

На этом деловая часть утра благополучно завершилась. Управляющий аккуратно собрал свои бесчисленные бумаги, сдержанно поклонился Беатрис и удалился в лавку.

Я не спеша допил кофе. Беатрис пристально рассматривала меня поверх своей чашки, и уголок ее рта подозрительно дрогнул.

— Теперь можешь сказать, зачем пришёл на самом деле.

— Исключительно ради тебя.

— Врёшь.

— Тогда ради твоего бесподобного кофе!

— Ещё хуже.

Она изучила мои повадки достаточно хорошо, чтобы понимать: если граф ни свет ни заря является к любовнице и с готовностью обсуждает цены на бочки, значит, ему непременно что-то нужно.

— Пригласи к себе донью Марию Игнасию, — попросил я, отставляя чашку. Беатрис замерла.

— Для чего?

— Посидеть. Выпить хорошего вина. Поговорить по-женски о нелегкой доле.

— И совершенно случайно встретить тебя?

— Разумеется, но не сразу. Сначала вы всласть обсудите невыносимых мужчин, проблемы с детьми и прочие житейские бедствия. А уже потом появлюсь я.

— А затем?

— Потанцуем.

Откинувшись на спинку стула, вдова смерила меня долгим взглядом.

— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе соблазнить мать Кончиты?

— Я хочу, чтобы ты помогла ей перестать мешать собственной дочери.

— Через мою постель?

— Постель всецело можно оставить тебе. В соседней комнате, если мне не изменяет память, имеется другая.

Беатрис коротко засмеялась, но тут же посерьёзнела, подавшись вперед.

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь?

— Прекрасно это осознаю!

— Донья Мария — не девка из портовой таверны. Она старше меня, куда знатнее и набожнее. Если этот водевиль откроется, тебе будет неловко ровно до первого стакана. А мне, между прочим, придётся дальше жить в этом городе.

— Не

— Мужчины всегда так говорят! А потом женщина остаётся одна разгребать последствия.

Крыть этот аргумент было нечем. Особенно, учитывая, что он исходил от женщины, однажды уже оставшейся вдовой и после этого выстроившей дело крепче и надежней, чем у большинства местных мужчин. Постучав ухоженным ногтем по столешнице, Беатрис вынесла вердикт:

— Помогу. Но у меня есть одно жесткое условие.

— Деньги?

— Деньги у меня уже есть. И, смею надеяться, будут ещё.

— Дом?

— Имеется.

— Тогда ты пугающе опасная женщина, — хмыкнул я. — Тебе почти ничего не требуется.

— Нет, нужно, — она посмотрела мне прямо в глаза. — Даже очень сильной женщине в этих краях полезен крепкий брак.

Вот оно что! Лавка исправно приносила доход, лед обеспечивал нужные связи, а русский граф давал временную защиту, но рано или поздно он уплывёт за горизонт.

— Какого именно жениха мы ищем?

— Мужчина должен быть не слишком старым, не нищим и не откровенным уродом. С положением в обществе. Достаточно умный, чтобы сдуру не разорить моё дело, и достаточно разумный, чтобы не лезть к вдове с расспросами о прошлом.

— Прости, ты ищешь мужа или управляющего?

— Мужа, в отличие от управляющего, можно иногда пускать в спальню.

— Стало быть, требования к управляющему даже выше, — констатировал я, после чего пришлось уворачиваться от брошенной в меня салфетки. А потом предложил: — Дон Диего подойдёт?

Беатрис перестала улыбаться, накручивая на палец кончик салфетки.

— Он часто заходит в лавку.

— Знаю!

— Покупает лёд.

— Человек с очевидно тонким вкусом.

— Подолгу задерживается и болтает.

— Совсем распустился.

— И при этом не предпринимает ровным счетом ничего!

— Это мы исправим!

— Дон Диего любит приятные связи без обременительных обязательств, — предупредила она.

— Значит, самое время сделать ему предложение, от которого он просто не сможет отказаться!

Беатрис недоверчиво прищурилась:

— Ты заставишь его?

— Зачем? Жених по принуждению в итоге обходится куда дороже купленного колониального чиновника. Я просто покажу ему его же выгоду.

— А если он откажется?

— Не откажется. Будет торговаться, ломаться для вида — это святое, но не более того!

Она плавно поднялась, подошла сзади и положила прохладные ладони мне на плечи.

— Добейся, чтобы он явился официально. С цветами, приличным подарком и явно выраженным намерением ухаживать. Только тогда я приглашу Марию.

— Требуешь результат до оплаты?

— Училась у тебя! — парировала она, поглаживая воротник моего камзола.

— Скверно училась. Я обычно беру вперёд лишь половину.

— Вчера ты взял куда больше половины.

— Это можно смело списать на представительские расходы в ходе сложных переговоров.

Беатрис наклонилась к самому моему уху, обдав ароматом мыла и теплой кожи:

— Тогда сегодня пойди и ещё раз покажи, что хорошо умеешь не только танцевать.

*.*.*

Найти Диего не составило труда — ранчеро обнаружился у дальних складов, куда активно свозили селитру и бочки, набитые смесью серы и молотого угля — остатками испортившегося пороха после вымывания из него селитры. На них я взирал с особым удовольствием, как на трофеи, с боем выигранные нами у испанского короля, Эстебана, всей надзорной комиссии и здравого смысла.

Вдовец стоял под навесом, одетый просто, но добротно — сапоги прекрасной кожи, тяжелое серебро на поясе, широкополая шляпа без дешёвого петушиного великолепия, придирчиво проверяя клейма и громко распекая возчика за треснувшую доску.

Крепкий хозяин, земли в избытке, долги в количествах, достаточных, чтобы ускорить рост бизнеса, но не ставить его под угрозу банкротства. Он казался настолько завидным женихом для этих мест, что это даже вызывало подозрения: почему его до сих пор не захомутали? Увидев меня, он махнул рукой, отпуская поникшего возчика.

— Приветствую, граф, ваш товар доставлен в срок!

— Мой товар благополучно перекочевал к Лисянскому, — я подошел ближе, оглядывая штабеля. — А вот мне теперь нужна ваша жизнь.

— Что, вся? Целиком? — усмехнулся испанец.

— Для начала ограничимся семейной.

Диего нахмурился, сдвинув шляпу на затылок:

— Не понимаю.

— Почему вы с таким завидным постоянством ходите к Беатрис, но до сих пор не ухаживаете за ней всерьез?

Он воровато огляделся. Рабочие возились далеко, однако разговор о возможном браке любой нормальный мужчина всегда считает охраняемой военной тайной.

— Она вам пожаловалась?

— Нет. Именно поэтому я и спрашиваю.

— Донья Беатрис — весьма красивая женщина! — осторожно начал ранчеро.

— С этим трудно спорить, — кивнул я.

— Умная. И деловая хватка на зависть многим.

— Уже целых два неоспоримых преимущества!

— Но слишком самостоятельная!

— Для бедного мужа — несомненно. Для богатого же это называется крайне выгодным союзом!

Диего посмотрел на меня куда внимательнее, сцепив руки на поясе.

— О ней в городе ходят разные слухи.

— О вас, представьте себе, тоже. Злые языки болтают, будто вы ведёте темные дела с русскими контрабандистами.

— Но вы ведь не контрабандист, — парировал он.

— Вот видите, как бессовестно врут люди!

Ранчеро коротко хохотнул.

— У неё нет влиятельной семьи, которая могла бы дать достойное приданое.

— Зато у нее есть процветающая лавка, монопольное ледяное дело и толпа постоянных покупателей, весьма состоятельных! — я шагнул ближе. — Через год её имя будут с уважением произносить от президио до самого Сан-Хосе. Через два — любой приличный дом, который может позволить себе выпить холодного вина в жару, станет платить ей звонкой монетой. Вы продаёте мясо, жесткую кожу, жир и свечи. Она же продаёт чистую роскошь. Сложив капиталы, вы вместе получите рынок, куда всем остальным придётся униженно проситься.

— Это в том случае, если ваше ледовое предприятие останется на плаву.

— Останется!

— А если русские вдруг снимутся и уйдут?

— Неверно! Русскиеобязательноуйдут. Но наши деньги останутся!

Диего задумчиво потёр подбородок, глядя куда-то сквозь меня.

— Она никогда не позволит безраздельно управлять собой.

— Жениться ради того, чтобы помыкать женщиной — слишком дорогой способ нанять скверного приказчика. Пусть управляет своим делом сама. Вы же, в свою очередь, получаете долю, прочные связи и рачительную хозяйку, не склонную пускать состояние на французские кружева.

— Полагаете, она согласится?

— Я похож на человека, раздающего гарантии?

— Ничуть!

— Тогда не ждите от меня чудес, мой друг. Начните ухаживать по всем правилам, а дальше — бой покажет!

Заложив

— И всё равно скользкий вопрос приданого останется висеть в воздухе, — наконец, упрямо произнес он.

— Хорошо. Я добавлю от себя часть каланьих шкур и несколько партий дефицитного русского товара. Ограниченных партий, заметьте. Моё природное великодушие имеет строгий предел, перейдя который, оно превратилось бы в непростительную глупость.

— Дьявол побери, граф, почему вы вообще это делаете? — ранчеро непонимающе уставился на меня.

— До слез люблю смотреть на счастливые семьи! — пошутил я.

Диего расхохотался в голос, запрокинув голову. Отсмеявшись, он потребовал:

— А теперь скажите правду.

— Всё просто: мне жизненно необходима одна услуга от Беатрис. Ей для статуса нужен официальный жених. Вам нужна солидная прибыль. Согласитесь, редчайший случай, когда все могут получить желаемое и при этом никто не обязан притворяться праведником.

Такой прагматичный язык испанец понимал лучше любых заверений в дружбе.

— Жениться прямо сейчас не обещаю, — отрубил он.

— Этого и не требуется.

— Но я могу нанести официальный визит.

— С цветами, — нажал я.

— Разумеется!

— И с подарком.

— Граф…

— Хорошим, весомым подарком, дон Диего. Не какой-то побрякушкой, которой отделываются от сговорчивой кухарки после прекрасно проведенной ночи.

— Вы совершенно невыносимый человек!

— Зато исключительно полезный!

Мы ударили по рукам.

*.*.*

Когда я вернулся в лавку, Беатрис стояла за прилавком, деловито сверяя толстую книгу записи заказов. Народу набилось полным-полно: краснолицый офицер из президио шумно требовал отложить лёд для парадного ужина, слуга из дома Аргуэльо бережно упаковывал в корзину холодные бутылки, а двое тощих монахов самозабвенно торговались за бутылку молочного пунша, будто от сэкономленной мелкой монеты напрямую зависело их вечное спасение. Пришлось привалиться к косяку и терпеливо ждать. Наконец, перепоручив клиентов взмокшему приказчику, Беатрис подошла ко мне, вытирая руки полотенцем.

— Ну?

— Завтра дон Диего нанесёт тебе официальный визит. С подобающим букетом и увесистым подарком. А затем намерен продолжить ухаживание по всем правилам осады.

Она молча смотрела на меня несколько долгих секунд, пытаясь найти подвох.

— Что конкретно ты ему пообещал?

— Светлое будущее, расширение рынков сбыта и немного редких русских товаров в придачу.

— Сколько?

— Не настолько много, чтобы эти траты мешали мне спать по ночам! — улыбнулся я.

Забыв о приличиях, Беатрис порывисто обняла меня прямо через прилавок.

— Боже, теперь я на всё для тебя готова!

— Отлично. Тогда помоги соблазнить мать Кончиты.

— Ах да, — она нехотя отстранилась. — На это тоже.

Уединившись в задней комнате, мы в деталях расписали предстоящую операцию. Мария Игнасия должна была получить невинное приглашение на тихий женский вечер. Никакой грязной политики, никаких бородатых русских, никакого навязчивого Резанова. Вдова гарантировала молочный пунш, редкое искристое шампанское и порцию свежайших городских сплетен — последний довод действовал на скучающих благородных дам куда вернее испанского золота.

Сам я должен был появиться значительно позже, разыграв человека, случайно зашедшего по срочному делу. Ефимка с гитарой отправлялся в засаду за ширмой. Чернышу полагался авансовый кусок мяса за абсолютное послушание.

На крайний случай, если вечер безнадежно упрётся в глухую стену приличий, в комнату должен был ворваться приказчик с паническим известием о беде в леднике. Беатрис трагично убегала бы спасать тающий товар, слуги растворялись бы в коридорах, оставляя нас наедине.

— А если она оскорбится и уедет вместе со мной? — засомневалась Беатрис, теребя кружево на манжете.

— Значит, не судьба!

— Ты вообще умеешь признавать поражение?

— Конечно, — пожал я плечами. — А потом хладнокровно исправляю последствия чужими руками.

— А если она останется, выслушает тебя и влепит звонкую пощёчину?

— Левой рукой или правой?

— Какая разница? — опешила вдова.

— Нужно точно знать, в какую сторону вовремя повернуть голову, чтобы смягчить удар.

Беатрис укоризненно покачала головой:

— Постарайся хоть раз в жизни не вести себя как пещерный дикарь.

— Ты не права, дорогая, именно это дамы во мне больше всего и ценят!

Ответить она не успела. У входа, скрипя рессорами, остановилась добротная карета, из которой тяжело выбрался дон Диего. В руках он торжественно сжимал пышный букет, а следовавший за ним по пятам слуга бережно нёс резную шкатулку. Беатрис медленно выдохнула, расправляя плечи:

— Как, по-твоему, это — хороший подарок?

— В сортах дерева не разбираюсь, — шепнул я, отступая в тень. — Но выглядит он увесистым.

Поправив прическу неуловимым женским жестом, вдова выплыла навстречу новоиспеченному жениху. Дальше она вполне могла справиться и сама.

Глава 16

Беатрис все устроила в лучшем виде. Вечером донья Мария де Аргуэльо появилась у нее в гостях. Первым делом дамы попробовали разные виды спиртных напитков со льдом, восхищаясь и ахая. Сопровождалось это, как водится, сплетнями'.

Устроившись в тесной каморке за стеной, я с живым интересом слушал, как женщины перемывают нам кости. Это оказалось весьма занятным, хотя временами нестерпимо хотелось ворваться в гостиную и с возмущением потребовать адвоката.

Ефимка затаился в дальнем конце коридора, предусмотрительно обернув гитару плотной тканью, чтобы та случайно не брякнула в неподходящий момент. Черныш же лежал у моих ног, тихо скуля и страдая от доносившегося из-за двери умопомрачительного запаха ветчины.

Беатрис, как опытный дипломат, начала издалека: неспешно обсудив базарные цены, нерадивых служанок, чью-то скандально расторгнутую помолвку и новое роскошное платье жены коменданта, дамы плавно перешли к кораблям.

— «Нева» вернулась как нельзя вовремя, — как бы невзначай заметила вдова, звякнув бокалом.

— Для русских — несомненно! — ровно отозвалась Мария Игнасия. Судя по безупречно холодному тону, ни сладкий пунш, ни городские сплетни пока не пробили ее глухую оборону.

— Я слышала, что дон Хосе передумал насчёт брака с русским камергером?

— Мужчины переменчивы, — усмехнулась Мария. — Но мы-то знаем, что принимать настоящее решение приходится женщине!

— Значит, вы по-прежнему категорически против?

— Я не слепая, Беатрис, — в голосе доньи зазвучал металл. — Муж в красках расписал мне перспективы в делах. Популярно объяснил, какие выгоды получит наш сын, и как озолотится вся Верхняя Калифорния. Он даже нарисовал мне пасторальное будущее, в котором могучие русские защищают нас от всех бед разом:

— Звучит на удивление хорошо, — кивнула Беатрис.

— Слишком хорошо, слишком! Моей единственной дочери предлагают пересечь океан с мужчиной, который почти втрое старше неё. Без законного брака. Без венчающего священника и защиты семьи. А взамен лишь трясут перед носом мешком с деньгами и рассуждают о высокой политике.

— Вы просто боитесь, что граф Резанов её бросит?

— Я боюсь, что он умрёт в пути! — Мария со стуком поставила чашку. — Или передумает! Или его далекий государь в итоге не позволит ему жениться на католичке. К тому же Святая Церковь может отказаться благословить их союз. Я в ужасе от мысли, что моя Кончита окажется брошенной в чужой, дикой стране, где никому не будет дела до судьбы дочери какого-то коменданта захолустного испанского гарнизона.

За стеной повисла тяжелая пауза.

— И ещё вы до смерти боитесь просто потерять её, — тихо добавила Беатрис. Мария не ответила. Тогда опытная вдова ударила наверняка:

— Знаете, когда умер мой муж, — задумчиво продолжила Беатрис, перебирая бахрому скатерти. — Все вокруг решили, что моя жизнь благополучно закончилась вместе с его последним вздохом. Мне милостиво оставили этот дом, скорбные чёрные платья и право покорно выслушивать советы мужчин, которые не умели заработать и половины того, что сегодня зарабатываю я. Правильной вдове полагается бесследно исчезнуть, физически не умирая.

— Но вы не исчезли!

— Нет. И совершенно не собираюсь. Женщина — это ведь не только покорная дочь, удобная жена или заботливая мать. Иногда она отчаянно хочет сделать свой собственный выбор. Пусть даже плохой.

— Вы сейчас говорите о себе или всё-таки о моей Кончите?

— О нас обеих, донья Мария.

Дождавшись идеального момента, я одернул камзол, толкнул тяжелую дверь и решительно шагнул в комнату с самым безмятежным видом человека, понятия не имеющего о гостях.

— Беатрис, душа моя, у тебя случайно не осталось… Донья Мария? Какая неожиданность.

Мария Игнасия сидела на диване — безупречно прямая спина, строгое тёмное платье, высоко убранные волосы. Перед ней томился почти нетронутый бокал искристого шампанского, хотя молочный пунш, судя по пустой чашке, пошёл куда лучше. Медленно переведя взгляд с меня на хозяйку дома, гостья скептически приподняла бровь:

— Какое удивительное совпадение, граф.

— Для меня — в особенности, — я изобразил галантный поклон.

— Разве вы не знали, что я здесь?

— Разумеется, знал!

Беатрис сокрушенно закрыла лицо ладонью. Мария же, напротив, заинтересованно вздернула подбородок:

— Что ж, по крайней мере, вы не стали увиливать и лгать.

— С вами это абсолютно бесполезно. Вы сердитесь куда сильнее, когда ваш собеседник что-то делает плохо.

Она уже набрала в грудь воздуха для язвительного ответа, но тут в разговор решил вмешаться Черныш. Видимо рассудив, что светская беседа непростительно затянулась, пес деловито выбрался из-за моей ноги, уселся посреди ковра и немигающе уставился на стол с закусками.

— А это ещё кто? — слегка опешила донья Мария.

— Черныш. Наш лучший, не знающий поражений русский дипломат, — представил я пса, который, заслышав свое имя, тут же навострил уши. — Поклонись дамам.

Пёс послушно плюхнулся на живот, вытянул передние лапы и умильно прижал морду к полу. Беатрис в восторге захлопала в ладоши, а Мария, изо всех сил стараясь сохранить ледяную строгость, всё же не смогла удержать предательски дрогнувших губ.

— И что же делает ваш прославленный мастер, когда обычная дипломатия уже не помогает?

— Черныш, умри за честь великой России! — скомандовал я.

Пес моментально завалился набок, театрально задрал все четыре лапы к потолку и замер бездыханной тушкой. Мария не выдержала и рассмеялась — коротко, искренне и почти сердясь на саму себя. Увидев заслуженную награду, Черныш ловко сцапал кусок ветчины из рук Беатрис, после чего немедленно продал ей русскую честь ещё раз, повторив трюк без всякой команды.

Устроившись напротив гостьи, я благоразумно не стал затрагивать ни Кончиту, ни пылкого Резанова. Вместо этого пустил в ход морские байки: в красках расписал, как наши матросы, приняв калифорнийского индюка за редкую водоплавающую птицу, битый час пытались определить, с какой стороны у него киль. Затем поведал историю об офицере, учившем испанский по забористым ругательствам погонщика мулов и целую неделю приветствовавшем коменданта словами, за которые в приличном обществе обычно сразу бьют канделябром. Истории не блистали изяществом, зато были короткими и смешными. К концу второй байки Мария окончательно перестала коситься на спасительную дверь.

Воспользовавшись моментом, Беатрис разлила сидр. И тут из-за ширмы, осторожно перебирая струны, зазвучала гитара. Взяв первые аккорды, Ефимка быстро нащупал нужный ритм. Мелодия выходила куда проще той, что играла в моей памяти, но в ней безошибочно угадывалось главное: пружинистый шаг, хищная задержка, неумолимый напор. Музыка мужчины, не привыкшего просить разрешения приблизиться.

— Кто играет? — Мария удивленно повернула голову.

— Мой слуга, — небрежно крутнув бокал, ответил я.

— Отчего же он прячется?

— Оттого, что хорошая музыка должна удивлять и очаровывать, а Ефимка своей изрядно помятой физиономией способен лишь распугать слушателей.

Из-за ширмы донеслось сдавленное, обиженное покашливание. Поднявшись, Беатрис подала знак:

— Фёдор на днях научил меня одному любопытному танцу.

— Русскому? — поинтересовалась Мария.

— Нет, — я тоже встал, отставляя вино. — Кажется, в этом виде его вообще ещё нигде не придумали.

— Как удобно, — сыронизировала гостья. — Зато никто не сможет авторитетно заявить, что вы танцуете неправильно!

Взяв Беатрис за руку, я уверенно вывел ее на свободное пространство — благо, лишнюю мебель мы предусмотрительно раздвинули по углам. Мария это, конечно, отметила, но предпочла промолчать. Ефимка послушно повторил вступление. Едва моя ладонь легла на спину партнерши, вдова без малейшего смущения подалась навстречу, прекрасно зная рисунок. Первый тягучий шаг, второй, резкий поворот. Мое колено скользнуло между ее ног, вынуждая отступить, затем Беатрис заставила меня догонять и вдруг замерла, словно натолкнувшись на невидимую преграду. Снова бросок вперед. Короткая пауза. Ещё три чеканных шага.

Танго — идеальное вертикальное воплощение самых откровенных горизонтальных желаний. Беатрис играла свою роль превосходно. И вовсе не потому, что успела заучить шаги — она просто знала, чего отчаянно хочет мужчина, и виртуозно умела показать, что получит он желаемое лишь тогда, когда позволит она сама.

Мария поначалу наблюдала за нами с выражением праведного гнева, как на двух дикарей-язычников, нагло оскверняющих приличный католический дом. Однако затем её пристальный взгляд

— Это в высшей степени непристойно, — севшим голосом прошептала Мария.

— Ещё как! — радостно согласилась тяжело дышащая Беатрис.

— И вы танцуете подобное совершенно добровольно?

— О, да!

Идиллию нарушил отчаянный грохот в дверь. На пороге возник запыхавшийся приказчик с перекошенным лицом человека, у которого на глазах рушится дело всей жизни.

— Донья Беатрис! В леднике вода! — завопил он. — Настил опять провалился, две огромные бочки рухнули, дон Мигель велел срочно…

— Иду! — рявкнула хозяйка. Со стуком поставив бокал, она виновато обернулась к гостье: — Тысяча извинений, донья Мария. Но если я сейчас же не спущусь в подвалы, завтра половина города останется без холодного вина на ужин. И поверьте, мне этого не простят куда вернее, чем любую приписанную распущенность.

— Пожалуй, я поеду, — Мария решительно поднялась с дивана. План трещал по швам. Подойдя вплотную, Беатрис мягко взяла её за руки.

— Умоляю, останьтесь ещё хоть ненадолго. Ваша карета подождёт, а Фёдор пока расскажет, чем в итоге закончилась та уморительная история с индюком.

— Он уже рассказал.

— Тогда пусть научит вас этому чертовски приятному танцу.

Мария посмотрела на вдову таким ледяным взглядом, от которого женщина послабее немедленно потребовала бы священника и усиленную охрану. Но Беатрис была сделана из другого теста.

— Если вы действительно хотите уехать, я сию же минуту прикажу подать экипаж, — спокойно добавила она, отпуская руки гостьи. — Вы мне ровным счетом ничего не должны.

Мария медленно посмотрела на меня.

— Идите спасать свой лёд, Беатрис, — наконец выдохнула она. Чмокнув гостью в щёку, хозяйка пулей вылетела из гостиной, увлекая за собой насмерть перепуганного приказчика. Тяжелая дубовая дверь плотно закрылась. Ефимка за ширмой не издавал ни звука.

Мария осталась стоять возле дивана. До спасительного выхода оставалось не больше десяти шагов; за дверью дежурили верные слуги, во дворе дожидалась запряженная карета. Она всё ещё могла гордо развернуться и уехать, сохранив лицо.

— Этот ваш танец… он действительно очень труден? — спросила она, разглядывая узоры на ковре.

— Первые шаги совершенно простые.

— Я спрашиваю исключительно из праздного любопытства.

— Разумеется, — покладисто согласился я. — И только из-за него. Даже не смел в этом сомневаться, донья Мария.

Сняв с плеч тонкую кружевную накидку, она аккуратно перебросила её через спинку дивана.

— Что ж, покажите!

Я подошёл не сразу, давая ей время свыкнуться с мыслью, что это решение теперь полностью принадлежит ей.

— Левую руку кладите сюда, — я коснулся своего плеча. Мария послушалась, а правую ладонь подала с такой настороженностью, словно подписывала кабальный договор. Пальцы у нее были ледяными.

— Теперь смело шагайте назад.

— Почему именно назад? — она упрямо вздернула подбородок.

— Потому что здесь веду я.

— Весьма удобный танец для властного мужчины.

— Секрет в том, что иногда незримо ведет женщина, — я чуть склонился к ней. — Просто глупый мужчина ни в коем случае не должен этого заметить.

Она понимающе усмехнулась. За ширмой вновь ожила гитара. Умница Ефимка, тонко чувствуя момент, взял темп куда медленнее, чем прежде — всё-таки из этого парня мог выйти толк, если его не убьют до этого времени. Мы сделали первый пробный шаг, но Мария отступила слишком далеко, разрывая дистанцию.

— Ближе, — скомандовал я.

— Так вполне достаточно!

— Для чинного менуэта — несомненно.

— Разве мы не танцуем менуэт?

— В менуэте люди чопорно показывают свое воспитание. Здесь же — обнажают характер.

— Ваш несносный характер я уже имела несчастье видеть.

— В таком случае вам совершенно нечего бояться!

— Именно поэтому мне есть чего опасаться, — парировала она, но всё же послушно шагнула ближе.

Едва моя ладонь по-хозяйски легла ей на талию, я почувствовал живое тепло, пробивающееся сквозь плотную ткань. Жесткий корсет железно держал осанку, а многолетняя привычка к самоконтролю — всё остальное. Я плавно повёл её в сторону, но Мария сбилась с ритма и тяжело наступила мне на сапог.

— Ох, простите ради бога!

— Шагайте. Извинение здесь было абсолютно лишним.

Мы повторили связку, и на этот раз она двинулась абсолютно верно.

— Смотрите не на свои ноги, — посоветовал я.

— А куда же?

— На меня.

— Поверьте, это совершенно не помогает.

— Зато это отменно помогает мне.

— Вам вообще подозрительно многое помогает в этой жизни, граф. В особенности — ваше феноменальное отсутствие стыда.

— Стыд — чувство, полезное исключительно для бедных. Он здорово сокращает непомерные расходы на удовольствия. Мария возмущенно фыркнула, но упрямый взгляд всё-таки подняла, встретившись со мной глазами.

Ещё шаг. Звенящая пауза. Плавный поворот. Поначалу она забрасывала меня вопросами после каждого движения, словно прилежная ученица. Куда ставить ногу? Когда правильно переносить вес? Почему здесь нужно замереть и ждать? Эта пустая болтовня прикрывала непривычную телесную близость лучше любой плотной шали. Пока она аналитически разбирала танец на сухие механические части, можно было легко делать вид, будто моего бедра, скользящего возле её бедра, попросту не существует. Но постепенно вопросы иссякли сами собой. Тело впитывало науку куда быстрее неповоротливой совести.

Музыка гипнотически повторяла один и тот же рисунок, пока Ефимка не начал постепенно добавлять ритму напора. Не торопясь, я уверенно вёл Марию по комнате. Её пальцы, поначалу чопорно лежавшие на моем плече, дрогнули и крепко обхватили его, а скованные шаги обрели кошачью уверенность. На очередном повороте она уже не подумала отшатнуться, скользнув так близко, что я почти почувствовал прикосновение ее груди.

— Так правильно? — хрипловато спросила она.

— Гораздо лучше.

— Вы всем встречным женщинам говорите одно и то же?

— Отнюдь. Некоторым я бессовестно лгу.

— А мне?

— Уверен, вы бы сразу заметили!

— Ваша безграничная самоуверенность — это тяжелейший грех, граф.

— Зато чертовски удобный!

Резко развернув Марию, я пропустил её под своей рукой. Партнёрша споткнулась о тяжелый подол платья и, теряя равновесие,

Вблизи, без маски надменной хозяйки дома, женщина казалась настолько моложе, что это изумляло! Не на годы — на спрятанные глубоко внутри желания.

Строгие черты лица неуловимо смягчились, дыхание стало сбивчивым и глубоким. От тяжелого узла волос тонко пахло лавандой, от приоткрытых губ — спелым яблоком и шампанским. Выпила она совсем немного — ровно столько, чтобы перестать изображать перед самой собой сурового инквизитора, но явно недостаточно, чтобы наутро свалить свое решение на коварное вино.

— Ещё раз, — требовательно прошептала Мария. Мы плавно повторили сложную фигуру. Теперь в финале, властно удержав её за талию, я заставил её выгнуться, запрокинув голову, после чего она, повинуясь тяге, вернулась ко мне сама, прижавшись всем телом.

Гитара за стеной сорвалась в быстрый, пульсирующий ритм. Мария уже прекрасно понимала, в какую именно пропасть ведёт эта игра — понимала куда лучше, чем хотела показать. В каждой затягивающейся паузе у нее оставался спасительный выбор. Возмущенно отойти. Громко позвать служанку. Потребовать немедленно подать карету и с позором выгнать меня. В конце концов, залепить мне ту самую звонкую пощёчину, направление которой мы так дотошно обсуждали с Беатрис.

Она молча делала следующий шаг. Под финал мелодии мы двигались как единый механизм, почти не совершая ошибок. Мария покорно следовала за мной, а затем вдруг, повинуясь вспышке упрямства, резко меняла направление, заставляя уже меня на ходу подстраиваться под её ритм. Вот она — настоящая женщина, которую столько долгих лет старательно прятали под сухими именами «жены коменданта» и «матери Луиса и Кончиты».

Прозвучал последний аккорд, повиснув в нагретом воздухе. Я не отпустил её, продолжая сжимать талию.

— Танец закончился, — глухо выдохнула она, глядя мне в глаза.

— Музыка — да, — шепнул я, наклоняясь.

— Граф…

Я поцеловал её, не давая договорить. На какую-то долю секунды она окаменела от неожиданности. А затем, уперевшись ладонями, с силой толкнула меня в грудь — слабо, но вполне недвусмысленно.

Сцепив пальцы на лацканах моего камзола, Мария с силой рванула меня к себе и поцеловала первой. За ширмой мгновенно оборвалась гитара. Послышался торопливый шорох, а затем тихо, без единого скрипа, закрылась боковая дверь. Умница Ефимка — этот парень определенно заслужил щедрую премию и повышение жалования.

Мария целовалась яростно, исступленно, будто желала жестоко наказать меня моим же собственным оружием. Её непослушные пальцы путались в тугих застёжках моего камзола, а сердитый, прерывистый шёпот перемежался хлесткими испанскими ругательствами, половину из которых я даже не знал, зато смысл улавливал абсолютно превосходно. Резко подхватив её на руки, я шагнул к двери спальни.

— Немедленно отпустите, — прошипела она мне в шею.

— Как прикажете!

— Не сейчас, кретин!

До соседней комнаты мы добрались с боем, едва не высадив плечом дверной косяк и чудом не опрокинув хрупкий столик — неистовая страсть вообще отвратительно ладит с расставленной на пути мебелью. Оказавшись у кровати, я поставил Марию на ноги. На какое-то мгновение она попыталась вернуть себе властное лицо доньи Аргуэльо: гордо выпрямилась, одернула растрепавшиеся волосы и уже открыла, было, рот для ледяного приказа.

Но стоило мне ловко расстегнуть первый крючок её платья, как приказ, так и остался непроизнесенным. Более того, со следующими застежками она начала мне нетерпеливо помогать. Жесткий, прошитый китовым усом корсет защищал честь испанской матроны куда надежнее, чем пушки форта защищали местную гавань, поэтому с ним пришлось изрядно повозиться. Не выдержав моей возни, Мария отбросила мои руки, сама остервенело дернула запутанную шнуровку и вдруг рассмеялась — неожиданно низким, грудным и совершенно девчоночьим смехом.

Такой я её ещё никогда не видел. Избавленная от глухой брони платья, от тяжких мыслей о муже, детях, суровом священнике и необходимости в одиночку вершить судьбу Калифорнии, передо мной стояла просто женщина, которая слишком долго заботилась обо всех вокруг, начисто забыв о себе.

*.*.*

Когда у нас, наконец-то, все кончилось, Мария лежала, прижавшись щекой к моему плечу, и лениво водила пальцем по старому шраму, словно уже получила на меня все права. От прежней суровой дамы не осталось и следа. Щёки её ещё горели, тёмные волосы рассыпались по подушке, а на губах блуждала счастливая, почти девичья улыбка.

— Ах, Феодоро… Вы вознесли меня на вершины блаженства! — Она приподнялась и поцеловала меня в губы. — Конт, милый, что же вы раньше молчали?

— Я не смел надеяться. Вы были так холодны, так неприступны… Но любовь, Мария Игнасия, преодолевает все препятствия!

Мария счастливо вздохнула и обняла меня крепче.

— Но Беатрис…

— Что Беатрис?

— Не притворяйтесь. Весь город считает её вашей любовницей.

Я тут же скорчил самую невинную физиономию, на какую способен только человек, не раз дававший показания перед весьма недоверчивыми следователями.

— О, нет! У нас с ней ничего нет! Я лишь просил Беатрис играть эту роль, чтобы скрыть моё истинное чувство и получить возможность бывать рядом с вами.

— Она согласилась?

— Из женского сострадания. Видела, как я страдаю, но дала слово хранить тайну.

Мария снова прильнула ко мне.

— Ах, конт, вы дарите мне счастье! Я уже и не верила, что способна чувствовать такое. Знаете, нас с Хосе сосватали заочно. Это была связь двух семейств. Мой род весьма влиятелен в Мексике, при дворе вице-короля и среди знати Монтеррея. Семье Хосе требовались эти связи, а моим родным — надёжный и достойный зять. Всё решили без нас.

— И вы не любили его?

— Я уважала мужа и всегда хранила ему верность. Мы вырастили детей, честно исполняли свой долг перед семьями и Господом. Но сердце моё оставалось холодно.

— И вы ни в кого не влюбились?

Мария подняла голову и посмотрела на меня с лукавой насмешкой:

— Судите сами, граф: в кого тут влюбляться, в этой глуши?

— Согласен. Выбор здесь и впрямь небогат.

— До вашего появления его вовсе не было.

Она снова потянулась ко мне, но я удержал её, поцеловав только кончики пальцев.

— Однако всё сказанное вами справедливо и в отношении вашей дочери.

Мария резко села и отвернулась, натянув простыню до груди.

— Опять вы за своё.

— А как иначе? Мы с вами, наконец, встретили любовь. Поздно, при самых неподходящих обстоятельствах, когда оба уже не смели на неё надеяться. Но встретили. Что же делать бедной девочке, которая нашла своё

— Ваш Резанов увезёт её на другой край света!

— Потому что на этом краю света, по вашим собственным словам, влюбляться не в кого. Неужели Кончита должна повторить вашу судьбу? Покорно выйти за человека, которого выберут семьи, хранить ему верность, рожать детей — и до седых волос не знать, что женщина вообще способна чувствовать?

Мария ничего не ответила. Только сильнее сжала простыню, глядя в сторону тёмного окна.

Я сел рядом и обнял её за плечи.

— Будьте справедливы, моя дорогая. Вы сами только что сказали, что сегодня впервые узнали настоящее счастье. Не отнимайте у дочери надежду на такое же. Отпустите её. Вдруг Резанов и есть тот человек, которого ей послал Господь?

— Вы бессовестно пользуетесь тем, что я сейчас не способна рассуждать здраво.

— Напротив. Никогда ещё вы не были более здравомысленной!

Она попыталась сохранить суровое выражение, но не выдержала и тихо рассмеялась, уронив голову мне на грудь.

— Какой же вы негодяй, Феодоро.

— Зато без памяти влюблённый.

— И лжец.

— Это уже клевета завистников.

Мария некоторое время молчала, слушая моё дыхание, затем провела ладонью по моей груди и вздохнула:

— Хорошо. Я отпущу Кончиту.

— Вы благословите её брак?

— Благословлю, если ваш камергер докажет, что любит её хотя бы вполовину так, как вы сегодня любили меня.

— Бедный Николай Петрович. Он ещё не знает, какой суровый экзамен ему предстоит.

— И у меня будут условия, — предупредила Мария, снова приподнявшись. — Много условий.

— Называйте.

— Все?

— Сегодня я не способен отказать вам ни в чём.

Она улыбнулась, окончательно поверив в свою власть надо мной. Именно этого я и добивался.

Глава 17

Утром настала пора платить за ночную победу. Донья Мария встретила нас в малой гостиной, уже одетая и причёсанная. Ни следа бурно проведенного вечера. Только веер в её пальцах раскрывался чуть резче обычного. Женщины умеют сдавать крепости так, что победитель потом оправдывается.

Дон Хосе сидел рядом, тяжело опершись о подлокотники кресла. Кончита, стоявшая у окна, не отрывала взгляда от Резанова, который тоже не видел никого, кроме неё. Оба сияли так неприлично, что впору было задёрнуть шторы.

— Я дала графу слово, — сказала Мария, плавно сложив веер. — Теперь хочу услышать ваше, сеньор камергер.

Когда Резанов шагнул вперёд, театрально приложив руку к груди, я вовремя перехватил его за локоть. Ещё секунда — и начались бы стихи, клятвы, отсылки к античности и прочая словесная дребедень.

— Николай Петрович, отвечайте по существу. Дело-то — семейное, высокие слова ценят не шибко высоко.

Он одёрнул кафтан, возвращая себе подобающую чину осанку, и выпрямился.

Мария спокойно перечисляла условия: Кончита уедет уже официальной невестой; в Петербурге Резанов добьётся разрешения на смешанный брак и обвенчается с ней не позднее чем через полтора года; до решения Папы девушку не станут принуждать к перемене веры. Также она получит отдельное содержание и сможет вернуться за счёт камергера, если тот нарушит слово. С ней поедут Луис и набожная компаньонка, которая присмотрит за девушкой в пути.

Ну что же, от своего слова она, действительно не отказывалась, но за ночь успела подумать о гарантиях со стороны жениха.

— Принимаю, — ответил Резанов. — Это все условия?

— Да, все! Не забудьте о праве моей дочери вернуться!

Николай Петрович вспыхнул.

— Сударыня, скорее Нева потечёт вспять, нежели я откажусь от Кончиты!

— Хорошо сказано, — заметил я. — А теперь скажите, подпишете ли вы это сегодня?

Камергер покосился на меня с нескрываемым раздражением. Портить людям торжественные минуты — мой редкий талант.

— Разумеется, подпишу!

Дон Хосе кивнул, словно утвердил приказ по гарнизону.

— Бумаги приготовят к вечеру. Я подпишу согласие со стороны отца. Мария — со стороны матери. Свидетелей найдём.

Кончита подбежала к Резанову, взяв его за обе руки. Тот глядел на неё с ошалелой нежностью, будто ему снова было двадцать, а впереди ожидало не нудное и длинное плаванье, а сплошной майский сад. Мария, сухо поджав губы, не стала останавливать дочь. Дело было сделано, оставалось лишь не дать защитникам опомниться.

— Николай Петрович, едем на «Неву». Выход в море назначим на завтра. Дон Хосе, пусть Луис собирается. Донья Мария, к вечеру мы ждём компаньонку с вещами.

— Я уже послала за доньей Исабель, — сухо ответила она. — Это вдова моего двоюродного брата. Её набожность удовлетворит даже отца Урия.

— Тем лучше!

Резанов хотел остаться. Пришлось почти силой потащить его к двери. Любовь — прекрасное чувство, но им нужно уметь управлять. Уже в галерее меня догнал голос Марии:

— Граф, задержитесь!

Резанов бросил вопросительный взгляд.

— Идите к лошадям, Николай Петрович. Мне поручили дело домашнее, вас не касающееся.

Когда шаги камергера стихли, Мария закрыла дверь. В утреннем свете лицо её казалось строже, чем ночью. Теперь веер не двигался.

— Вы довольны? — спросила она.

— Весьма!

— Я не о дочери.

Улыбку пришлось убрать, чтобы не получить пощёчину.

— Я тоже не о ней.

Мария подошла к открытому окну. Со двора доносился стук копыт, пахло пылью, цветами и холодной водой из фонтана.

— Нас с Хосе поженили родители. Решили, что две хорошие семьи должны стать одной. Согласия не спросили ни у меня, ни у него. Мы научились жить вместе, родили детей. Он ни разу не унизил меня, и я старалась быть верной женой.

Я не стал напоминать, что она это уже говорила вчера. Понимал, что это необходимое вступление к тому, что будет сказано дальше. Она повернулась.

— До вчерашнего вечера!

— Вы же понимаете, что я не могу вас осуждать?Сам я не вижу причин раскаиваться, что добивался вашей любви. Вашего согласия я мог добиться и иначе.

Возвышенно, конечно, но, в конце концов, кабальеро я или так, погулять вышел? Я тоже могу загнуть про любовь, которая превыше всего.

— Перед семьёй вы с доном Хосе свой долг исполняете. Но те, кто свёл вас без спроса, не получили права навсегда распоряжаться вашими душой и телом.

— Удобное рассуждение.

— Я вообще люблю удобные вещи. Хорошие сапоги, заряженные пистолеты и мысли, с которыми можно жить дальше.

Её губы дрогнули, но улыбки не получилось.

— А если Хосе рассуждает так же?

— Значит, он разумный человек. Вы держите дом, растите детей и

Мария помолчала, затем поправила мне воротник. Пальцы на миг задержались у шеи.

— Самонадеянный мальчишка! — тихо произнесла она. — Вы говорите так, будто прожили три жизни.

— Иногда мне кажется, что четыре.

— Вечером я благословлю дочь. И если кто-нибудь посмеет назвать её похищенной, отвечу сама.

— Этого достаточно.

— Нет, граф. Достаточно вам не бывает.

Тут она была совершенно права!

К «Неве» мы добрались поздним утром. Над водой висел лёгкий туман, сквозь который уже пробивалось солнце. На причале пахло смолой, мокрой пенькой и мехом.

Под навесом лежали мои тюки. Три тысячи с лишним каланьих шкур — итог промысла «Елисаветы» и сорока байдарок. Приличный капитал в удобной форме: жалованья не просил, ром не пил, покупателя ждал терпеливо. Чуть дальше матросы кололи лёд для вечернего угощения. В Калифорнии хватало солнца, вина и красивых женщин, зато холод приходилось привозить морем.

По трапу я взлетел так, что встречный матрос едва успел прижаться к лееру. После бессонной ночи молодое тело требовало седла, драки или новой сделки.

Лисянский, хмуро изучавший какие-то судовые бумаги, встретил нас у грот-мачты. По лицу капитана сразу стало ясно: женихов на корабле он любил примерно так же, как крыс в сухарном трюме.

— Четыре пассажира? — переспросил Юрий Фёдорович. — Камергер, девица, её брат и компаньонка?

— Донья Исабель, — поправил Резанов.

— Хоть королева Кастильская. Судно готовится к дальнему переходу. Женщинам нужны отдельные помещения, людям — вода и провиант, сундукам — место. Вдобавок вы грузите мехов на половину состояния Компании.

— Меха мои, — сказал я.

— От этого они меньше места не займут.

— Родители дали согласие, — вмешался Резанов. — Всё будет удостоверено письменно.

— Не её родители командуют моим кораблём. В море, Николай Петрович, вы будете пассажиром, — продолжил Лисянский, не обращая внимания на возмущение вельможи. — На борту распоряжаюсь я. Если это условие вас не устраивает, можете ехать в Петербург сушей.

Резанов побагровел и открыл рот для резкой отповеди.

— Вас ждёт Кончита! — негромко напомнил я.

Камергер закрыл рот.

— Вот и договорились. Николай Петрович, осмотрите свою каюту. Мы с Юрием Фёдоровичем пока обсудим меха.

— Вы каждый раз приводите ко мне неприятности, граф.

— Зато никогда не прихожу с пустыми руками.

Мы отошли к корме. Внизу стучали топоры, скрипели блоки. Перед выходом все торопились, а капитан отвечал за всех дураков на борту.

— Родительское согласие будет. Брат и компаньонка едут с девицей. Провиант я оплачу. Отбываем, как только люди окажутся на борту.

— Окажите мне ещё одну услугу. Последнюю, хоть она и состоит из трёх частей.

Юрий Фёдорович посмотрел на меня тяжело.

— А если откажусь?

— Тогда мы вспомним Лондон: старые корабли, новые бумаги, завышенную цену. Правлению Компании будет интересно.

Капитан отвернулся к воде. На скулах заходили желваки.

— Я ждал этого разговора с самого Ситки.

— Зря! Я не собираюсь доить вас до конца жизни. Исполните поручение — и счёт закрыт.

— Какое поручение?

— Принимаете шкуры и продаёте их на выгодном рынке. После выхода заходите на Гавайи. Остаток льда меняете на сандал и берёте его отдельным грузом. Продадите его в Кантоне.

Лисянский фыркнул

— Вы серьезно? Какой идиот будет менять лед на сандал?

— Король Гавайев, Камеамеа. С ним уже договорились. Ваше дело — привести лед и привет от меня.

Капитан сокрушенно покачал головой. Кажется, такой пронырливости он не ожидал даже от «дикого графа».

— И вот еще что. Деньги за мех передаёте моему отцу, Ивану Андреевичу Толстому. В путешествие я отправился на его средства. Настала пора вернуть долг. Желательно серебром, а не сыновней благодарностью.

Лисянский впервые посмотрел на меня с уважением. Три тысячи каланьих шкур, да еще несколько тонн сандала — это не меньше трехсот тысяч серебром, в сотню раз больше, чем я получил на путешествие. Отдать долг отцу, да еще и сторицей — это по понятиям!

— Шкуры принимаю по описи. Время продажи выбираю сам. Деньги передам через надёжный дом и возьму расписку.

— Согласен.

— А вы молчите о покупке судов. И в Петербурге, и перед правлением Компании.

— Молчу. После исполнения вы мне ничего не должны, и я к этому делу больше не возвращаюсь.

— Бумагу от Ллойда отдадите?

— Нет. Я обещаю только своё молчание. За остальных свидетелей поручаться не нанимался.

Он протянул руку.

— Тогда по рукам!

Ладонь у капитана оказалась сухой и крепкой. Дружба нам для закрытия старой сделки не требовалась.

Лисянский подозвал старшего офицера и велел принимать тюки. Женщинам отдали капитанскую каюту, сам Юрий Фёдорович перебирался к старшему офицеру. Луису нашли место среди пассажиров, Резанову — рядом с бумагами и самомнением.

— Выходим завтра, с утренним отливом, — объявил капитан. — Опоздавших ждать не стану.

— Шлюпку до конца приёма держите у причала.

— До полуночи. Потом добирайтесь на борт вплавь!

— Добрый вы человек, Юрий Фёдорович.

— Это вы ещё не видели меня злым.

Тюки уже отправлялись в трюм. Наконец-то я отпускал «Неву», успев нагрузить её своими заботами почти до ватерлинии. Иначе было бы невежливо. Резанова я поймал у сходней. Он собирался ехать обратно к Кончите и пребывал в таком благодушии, что соглашался даже слушать.

— Теперь о золоте, Николай Петрович!

От лирики мгновенно не осталось и следа, уступив место расчету. Мы отошли к краю причала. За спиной таскали тюки, визжали блоки, ругался боцман. Подходящий фон для государственного предприятия: шум и чужие мозоли.

— Карта где? — спросил Резанов.

— У меня!

— Мне нужны точные сведения. Государь спросит, на каком основании я требую таких полномочий.

— На том, что мы приносим к престолу Его Императорского Величества целую страну света! За это любые привилегии, право, сущая мелочь. Поэтому — требуйте. Право Компании вести разведку и добычу. Нанимать горных мастеров, покупать оборудование, получать кредит, заключать соглашения и пользоваться защитой государства. Требуйте как можно больше! Проси слона, — дадут верблюда.

— Значит, я должен убедить императора, не показывая ни образца, ни карты?

— Образцы будут. Скажете о достоверных признаках и перспективных землях. Карты не будет.

— Почему?

— Потому что нашёл место и договорился с Аргуэльо я. Компания даст законную крышу, людей и снабжение, государь — защиту. Но прииск в казённую бумагу я не

— Российско-Американская компания действует по воле государя! — сухо напомнил Резанов.

— А я её пайщик и действую на свои деньги. Аргуэльо получат долю за покровительство, Компания — прибыль, я — за находку и организацию. Цифры обсудим, когда будет что делить.

К нам пробился запыхавшийся слуга дона Хосе.

— Ваше сиятельство, дон Эстебан направил донесение губернатору. Написал, что — Кончита католичка, разрешения на смешанный брак нет. Губернатор будет обязан проверить, куда русские везут шестнадцатилетнюю девушку.

— До вечера ответ не придёт, — заметил я.

— Настоятель миссии потребует задержать судно до разъяснения.

— На каком основании? Сегодня никто не венчает Кончиту. Она едет с согласия родителей, вместе с братом и доверенной женщиной. Веру менять её не заставляют.

— Дон Эстебан уверяет, что общество увидит похищение, как бы красиво его ни назвали.

— Общество сегодня соберётся у вашего хозяина и посмотрит.

*.*.*

К моему возвращению дом Аргуэльо был полон гостей. В дверях толпились офицеры Пресидио, владельцы ранчо, их жёны и дочери. Во дворе играли скрипка и гитара, за крышами светились огни «Невы».

Главной достопримечательностью оказался лёд. Его подавали в серебряных чашах с вином, мёдом и соком. Кабальеро вздрагивали от холода и просили ещё. Один старик держал кусочек в пальцах, похоже, ожидал, что северное чудо заговорит по-русски. Хороший и дорогой товар — это на девять десятых история. Иногда даже — легенда!

Лёд приплыл почти тысячу морских миль и теперь таял в бокале. С ним даже кислое вино сходило за императорский подарок.

Комендант встретил меня у дверей гостиной.

— Всё готово. Резанов подписал обязательство. Мария привезла Исабель. Священник здесь.

Кончита стояла рядом с маленькой седой доньей Исабель. Вдова осмотрела меня так, будто знала список моих грехов и пришла проверить арифметику. Резанов рядом с невестой выглядел моложе лет на десять. На груди у него сияли ордена, воротник натирал шею, но счастье всё равно вылезало наружу.

Дон Хосе поднял руку. Музыка стихла.

— Друзья, сегодня наш дом провожает дочь в долгую дорогу. Мы с супругой благословляем помолвку Марии де ла Консепсьон с камергером Николаем Петровичем Резановым. Дочь едет в Россию, чтобы жених получил дозволение на брак от государя и церкви.

По комнате прошёл гул. Кто-то ахнул, кто-то зашептался. Кончита шагнула к Резанову и подала ему руку. Николай Петрович на этот раз обошёлся без вечности и могилы. Видимо, утренняя дрессировка не пропала даром.

— Перед семьёй и свидетелями обещаю хранить честь моей невесты, уважать её веру и добиться всех разрешений. Если по моей вине брак не состоится, я обеспечу её благополучное возвращение.

Он подписал лист. Следом расписались дон Хосе и Мария. Донья Исабель поклонилась. Судя по лицу, море уже было перед ней в долгу.

Мария сняла с шеи небольшой крест, надела его на дочь и поцеловала её в лоб. В комнате стало тихо. Даже мне расхотелось шутить. Ночью Мария говорила о праве выбрать самой. Теперь она признавала такое же право за дочерью.

И именно в эту минуту распахнулась дверь. Вошёл сухощавый человек Поклонился хозяевам и священнику, затем поднял запечатанное письмо.

— Я уполномочен доном Эстебаном заявить возражение против незаконного увоза доньи Консепсьон Аргуэльо. До решения духовной власти и губернатора русское судно должно остаться в гавани!

Гости заговорили разом. Резанов шагнул вперёд, но я удержал его ладонью. Сейчас отвечать должен был хозяин дома.

Священник взял письмо, быстро прочёл и нахмурился.

— Церковь не может благословить брак католички с православным без особого дозволения. И мы обязаны убедиться, что девушка не действует по принуждению.

— Безусловно, падре. Потому и спрашивать надо стоящих здесь, а не верить письму.

— Дон Хосе, вы разрешаете дочери отправиться в Россию?

— Разрешаю. Свою волю я изложил письменно и подтверждаю перед всеми.

— Донья Мария, вы согласны с отъездом дочери?

Все взгляды обратились к ней. Мария не опустила глаз.

— Согласна. Компаньонку выбрала я. Дочь едет с моим благословением.

— Дон Луис, вас принуждают сопровождать сестру?

— Попробовал бы кто-нибудь, — усмехнулся он. — Еду по своей воле и отвечаю за её безопасность от имени семьи.

— Донья Исабель?

— Девушка не останется наедине с мужчинами, — отчеканила вдова. — Я прослежу!

Женщины одобрительно закивали. Эстебан зря недооценил вдов. У них своя международная юрисдикция.

Наконец, он посмотрел на Кончиту.

— Вас кто-нибудь заставляет покидать дом?

Она выпрямилась. Голос не дрогнул.

— Нет. Я еду по своей воле. Николай Петрович — мой жених, и я хочу быть с ним.

— Николай Петрович, вы требуете немедленного венчания?

— Нет!

— Требуете, чтобы невеста отказалась от католической веры?

— Нет. Я добьюсь разрешения и исполню условия её семьи.

Теперь тишина работала на нас.

— Итак, падре, — заключил дон Хосе. — О браке прямо сегодня нет и речи, менять веру мою дочь не заставляют. Есть помолвка, согласие родителей, воля невесты, брат и компаньонка. Где похищение?

Священник поджал губы.

— Похищения я не вижу. Но осторожность требует дождаться ответа из Монтерея.

— Тогда покажите приказ губернатора.

Посланник Эстебана вмешался:

— Жалоба уже отправлена.

— Жалоба — не приказ. На каком основании вы намерены задержать иностранное судно?

Ответа не последовало. Дон Хосе сделал шаг вперёд. В эту минуту говорил уже не отец, а комендант Пресидио:

— Распоряжения губернатора нет. Семья действует открыто и берёт ответственность на себя. Я не стану задерживать русское судно по частному письму!

Поддержки посланник не нашёл. Даже священник не торопился превращать осторожность в запрет.

— Я зафиксирую ваше решение и повторю возражение в Монтерее.

— Непременно. Возьмите копию согласия. Губернатор узнает, что так называемая «похищенная» девушка уехала с разрешения родителей, в сопровождении брата и набожной компаньонки.

Сухощавый поклонился и вышел.

— Музыку! — я начал распоряжаться, чтобы не дать времени гостям на дурные мысли. — И вина. Сегодня мы пьём за дорогу, за жениха и невесту. А ещё за тех, кто достаточно молод, чтобы не ждать от жизни письменного дозволения.

Кончита рассмеялась. Музыканты ударили по струнам, и комната ожила.

Через час хлопали сундуки, слуги носились по лестницам. Луис дважды возвращался за забытыми вещами. Донья Исабель проверила багаж, документы и самого Луиса. Последнего особенно тщательно. Резанов сделался послушным и растерянным. Кончита держала его за руку и смеялась. Камергер, директор Компании, тайный советник — всё слетело. Остался мужчина, которому нежданно повезло.

У причала Мария обняла дочь

Когда настала моя очередь прощаться, Мария лишь взглянула на воротник, который поправляла недавно.

— Всё ещё криво, граф.

— Теперь уже поздно исправлять.

— Вам всегда поздно. И всё же вы успеваете.

Она отвернулась первой.

Лисянский принимал пассажиров по списку, как военный груз.

— Камергер. Донья Консепсьон. Дон Луис. Донья Исабель. Четверо. Больше никого.

— А жениха отдельно не считаете? — спросил я.

— Жениха я бы вообще оставил на берегу!

Шлюпка отошла за полночь. Домой я не пошёл. Спать после такого дня казалось мелким мещанством. Перед рассветом на «Неве» забегали огни. Лязгнула цепь, над водой разнеслись команды.

К борту я подошёл на последней лодке. Лисянский разрешил подняться ровно на минуту. Кончита стояла у кормы, зябко закутавшись в шаль. Рядом, словно триумфатор, светился от гордости Резанов. Луис махал шляпой берегу, донья Исабель крестила море.

— Возвращайтесь с разрешением, — сказал я камергеру. — И не потеряйте невесту по дороге.

— Позаботьтесь о нашем деле здесь. И не думайте, я не забыл о своих обязательствах в отношении ваших детей, граф!

— За детей благодарю, за наше золото не беспокойтесь! Пока у меня в нём есть доля, с ним всё будет хорошо.

Лисянский кашлянул.

— Время.

Спускаясь, я поставил ногу на планширь. «Нева» качнулась, матрос дёрнул фалинь, и сапог поехал по мокрому дереву. В лодку я прыгнул уже без достоинства и нога по колено погрузилась в воду. Холод обжёг ногу. Матросы заржали. Луис перегнулся через борт и захлопал в ладоши.

— Так и было задумано! — рявкнул я.

— Не сомневаюсь, граф! — донёсся голос Лисянского.

Матросы налегли на вёсла. «Нева» двинулась к выходу из бухты. На дороге показался всадник. Конь в мыле, в руке письмо. Опоздал — будь у него хоть приказ Папы Римского.

Вернувшись на причал, я смотрел, как наполняются паруса. Уходили невеста, камергер с поручением к императору, три тысячи шкур и куча моих планов. Впереди у них были Гавайи, сандал, Китай и Россия. Позади — Эстебан с опоздавшей жалобой.

После удачно реализованной комбинации всегда оставалась приятная пустота, как после хорошего секса.

Сзади подошёл комендант.

— Молодых мы отправили, — сказал он. — А теперь объясните, граф, как мы будем добывать ваше золото.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Дикий граф. Кабальеро