Господин следователь 16

Глава 1

Евгений Шалашов

Господин следователь — 16

Вместо пролога

Не удивлюсь, ежели Анна Игнатьевна со временем получит баронский титул. К зависти всех прочих фрейлин, она нынче любимица императрицы. Анна Игнатьевна и Мария Федоровна, после стычки с козой, ощущают себя «боевыми подругами», а то, что мои девчонки пока не стали кавалерственными дамами, так только в силу возраста…

И от своих обязанностей фрейлины не отлынивает. Все успевает. Вон, съездила во дворец, проверила готовность капусты, убедилась, что она «дошла», и наварила щей и научила этому царского повара.

По слухам, Его Императорское Величество теперь требует, чтобы «череповецкие серые щи» ему подавали и на обед, и на ужин. Анька жалеет, что маловато капустки запасли, придется в Череповец писать, дозаказывать. А там, глядишь, столичные рестораторы подхватят идею, и можно будет отведать деликатес с Шексны и в столице. Денег сестричка на этом не заработает, но ведь не все меряется деньгами, зато авторитет ее вырос, а придворные дамы теперь одолевают записочками с просьбой, чтобы госпожа Сизнева их навестила и преподала уроки поварского мастерства. Но у студентки и фрейлины на такие пустяки совершенно нет времени.

Зато Аньке пришла в голову идея издать брошюру, в которой будут перечислены ее кулинарные рецепты. С «Подарком молодым хозяйкам» госпожи Молоховец она конкурировать не станет, Елена Ивановна для богатеньких пишет, а эта будет рассчитана на наш средний класс — семьи чиновников, учителей, врачей. Череповецкие серые щи, запечённый судак — блюда достаточно демократичные. Даже «селедка под шубой» по карману любому разночинцу, не говоря уже о драниках. А драники, в принципе, можно готовить и без яиц, была бы картошка.

Разумеется, идея брошюры обсуждалась на «литературном совете». Решили, что дело нужное. А потом наш сплоченный авторский коллектив пошел дальше. А почему бы не написать пособие по домоводству?

Я как-то читал «Книгу о ведении домашнего хозяйства» под авторством миссис Битон. Разумеется, на английском языке, но его-то, в отличие от французского, с которым у меня до сих пор нелады, знаю. Правда, прочитав некоторые рецепты и рассуждения, засомневался в своем знании. Допускаю, что омары «неудобоваримы», я все равно не поклонник морепродуктов, а вот то, что «картофель является подозрительным продуктом, потому что он, как и прочие корнеплоды, может быть ядовит», это как понимать? А то, что Битон рекомендует варить макароны один час сорок минут? Либо я чего-то не понял, либо миссис предпочитает варить кашу из макарон.

Но у мисс Битон прописано немало полезного — например, как выводить пятна с одежды, как в домашних условиях приготовить порошок от блох, сварить гуталин и чернила.

У нас сейчас растет количество молодых семей, которые не могут позволить себе прислугу, а наша Леночка знает немало полезных сведений, что могут пригодится неопытным хозяйкам. Ей и матушка что-то подскажет, и тетушка напишет.

А я повспоминаю, так тоже вспомню разные хитрости из своего времени — секреты мытья стекла, чистки обуви и даже селедки с помощью жестяных пробок от пива. Какой-то японец патент взял, миллионы на этом заработал.

Со стиркой, с той вообще просто: раскладываешь штаны на твердой поверхности, поливаешь водой, а потом, с помощью щетки да хозяйственного мыла отскабливаешь. Потом опять побольше воды, чтобы прополоскать, а на ночь положить штаны под матрас. Под матрас класть не мокрыми, а просушить. Зато с утра штаны будут глажеными.

Нет, если я опишу подобную стирку-глажку, девчонки меня не поймут. Лучше опишем способ выведения чернильных пятен с помощью помидор. Кстати, недавно Полинка испачкала любимую Анькину блузку (ну, как всегда, взяла у сестрички в гимназию). Девчонки чуть не поскандалили из-за этого, горничные не знали, как застирать, а тут пришел братец Ваня и все исправил! И кто после этого молодец?

А еще, в обязательном порядке, в «Домоводстве» будет несколько страниц, посвященных гигиене — о том, что руки следует мыть и перед едой, и после посещения туалета. И чистить зубы.

Я даже решил, что ради такого дела можно слегка сплагиатить и украсть у Корнея Ивановича четверостишие.

Да здравствует мыло душистое,

И полотенце пушистое,

И зубной порошок,

И густой гребешок!

Стыдно, конечно, но кто знает, не будет ли от моей кражи польза?

А еще убедить читателя, что не следует пить сырую воду и, обязательно мыть яблоки и прочие фрукты-овощи!

Разумеется, народ не кинется сразу мыть руки и кипятить воду, но хотя бы задумываться начнет. А вдруг Николай Михайлович Пржевальский прочитает, а потом, не заспешит напиться прямо из реки, не заразится брюшным тифом, а дотерпит, пока не вскипит котелок с чаем[1]?

Ладно, пусть не Пржевальский, а кто-то другой, о котором потомки не знают, останется жив и совершит что-то важное и великое. А не совершит — ничего страшного.

Полине для наглядности поручим нарисовать какого-нибудь страшного зверя (подскажу что-нибудь!), который забирается в наш кишечник из некипяченой воды.

Впрочем, это отдельная тема. О том, что нельзя пить сырую воду, мы потом еще и комикс составим. Комикс — почти что лубочная картинка, доходчиво и просто.

Так что мы и денежек заработаем, и обществу пользу принесем.

[1] Есть версия, что Николай Михайлович умер не от брюшного тифа, а от возвратного, переносчиком которого являются клещи.

Лавка игрушек

Столица просыпается в шесть часов утра. Гудит гудок, да еще и не один, и по их сигналам тоненькие струйки работников устремляются на фабрики и заводы. Среднестатистический чиновник, вроде меня, поднимается позже, часиков в семь, потому что на службу ему являться либо к девяти, а то и к десяти часам.

Но семья Чернавских, неизбалованная поздними подъемами, поднимается в шесть, потому что в семь утра у нас завтрак, а потом начинаем разбегаться кто куда. Единственный день на неделе, когда мы вместе весь день, а завтрак сдвигается на час позже — воскресенье. По воскресеньям мы всей семьей отправляемся в церковь. Сразу скажу — когда попал в этот мир, воскресные моления казались чем-то странным, архаичным. Ну, разумеется, Леночку можно было увидеть, с друзьями-знакомыми поболтать. Теперь я уже не просто привык, а втянулся. А то, что рано вставать, так это нормально.

Вот и сегодня, Чернавские вернулись из храма и уселись за стол. А после завтрака ко мне пристала Анька.

— Вань, ну

Конка в Санкт-Петербурге есть, только я на ней ни разу не ездил, потому что нет надобности. Ходит такое чудище, похожее на двухэтажный вагон по Невскому, народ возит. Скорость даже пониже, нежели у того пароходика, на котором мы на Крестовский остров катались. Извозчик довезет раза в три быстрее. Но народ все равно ездит, даже ссорится из-за посадочного места.

Вон, и Аньке приспичило прокатиться. Зачем, спрашивается? Хочет освоить все виды транспорта? Так это бы мне надо, а не уроженке этого мира, но я к подобным «новшествам» равнодушен. Помнится, ей и в Москве «восхотелось» покататься на конке, и мы с ней даже разочек прокатились. У меня никаких впечатлений, тоска смертная.

С конкой есть еще кое-что. Про себя вообще умолчу, но и Анне Игнатьевне конка не по чину. Понятно, что полтора года назад, в Москве, она была всего-то простой крестьянкой, с сомнительным статусом воспитанницы Ольги Николаевны Чернавской, а нынче дворянка, да не простая, а приближенная к императорской особе. Или двум особам? Таким особам конка не полагается, уж слишком это плебейский вид транспорта.

— Ваня, ну чего ты молчишь? — не унималась барышня. — Опять собираешься лениться и под кофеек книжки читать?

И что такого? Я как раз и планировал посидеть дома и что-нибудь почитать. Любимая жена собралась к портнихе — ей к январскому балу во дворце следовало ни жить, ни быть, а получить розовое платье в русском стиле. А куда деваться? В январе в Аничковом дворце император с императрицей дают бал для молодоженов, именуемый Розовым, а «граф и графиня Чернавские-младшие» туда тоже приглашены. Кто является молодоженами, я себе представляю смутно. Понятно, что это молодые супруги, но вот сколько времени они ими числятся? Не то месяц, не то целый год. Как выяснилось, мы с Еленой пока подпадаем под эту категорию. Во-первых, со времени нашей свадьбы еще и года не прошло. Во-вторых, детьми не обременены. Надеюсь, что пока, а со временем мы исправимся.

В государевых приглашениях прописано не только время и место, но и форма одежды. Для женщин «розовое», а-ля-рюс, а для мужчин — фрак или мундир. Надеюсь, фрак не розового цвета? И хорошо, что мужчинам не навязывают требования явиться в костюме стрельца или скомороха.

Нам с женой принесли приглашения за два с лишним месяца до мероприятия. Ну да, как же без нас-то? Я бы без бала обошелся, а теперь вон, окромя вальса и мазурки приходится разучивать еще полонез. И как танцевать со шпагой? Вон, господ офицеров с самого детства учат танцевать и со шпагой, и без, а мне каково? Без шпаги бы устоять на ногах, да не наступить на ноги партнерше. Посему, на семейном совете решили, что лучше мне являться во фраке, а для орденов Владимира и Анны (которые постоянного ношения) следует заказать уменьшенный вариант. Но я даже заказывать не стал, а зашел во французскую лавку, купил готовые «фрачники». И для строительства фрака вызвали портного прямо на дом, а на первую примерку только через три дня. Так у меня все просто, цвет ткани для фрака не перепутаешь. А вот пошить платье для женщины-«молодоженки», это процесс. Пожалуй, посложнее, нежели изготовление платья для концерта у императора. Там-то нам никто дресс-код не навязывал, а тут еще розовую ткань искать.

Чтобы создать платье в русском стиле, понадобилось время. Вначале все дружно сидели, ломали головы, а потом Полинка нарисовала эскиз. Получалась не то боярыня, не то боярышня. Впрочем, самое главное видно — что это наряд молодой и знатной женщины, а что еще надо? Да, головной убор. Я предлагал какую-нибудь шапочку, вроде тюбетейки, но девчонки мой вариант забраковали. Дескать — если русское, то обязательно кокошник. Кокошник, если не изменяет память, это девичий головной убор? Но пусть будет. Теперь требуется воплотить коллективную задумку в настоящее платье.

Лена решили отправиться к портнихе вместе с Полиной. Что ж, все логично. Если мадмуазель Онцифирова разрабатывала модель, так ей и детали обсуждать. Анька для такого важного дела не подойдет, а Иван тем более. Но на конку-то зачем? Есть ведь транспорт и не такой экстремальный.

— Ваня, ты бы съездил, — попросила меня Лена. Посмотрев на Аньку, слегка улыбнулась: — Анечка, ты потом с Иваном по лавкам пройдешься, козлушек вместе поищите. А вдруг что-то интересное появилось?

— Точно, и козлушек в твою коллекцию поищем, — радостно заявила Анька.

Козлушку поискать? Прозвучало словно обещание купить Ване мороженое за примерное поведение. Но, с другой стороны… И впрямь, можно составить Аньке компанию, прокатимся, а потом пройдемся по магазинам. Свою коллекцию мелкого рогатого скота я всегда рад пополнить. И Анька нынче негуленая.

Вообще-то, сестренка у меня золото, а не девчонка, а в последние несколько дней уже не орет. Правда, орала не из-за своих капризов, а из-за того, что малость оглохла на оба уха… Поперлась, видите ли, на полигон испытывать вместе с Панпушкой новый состав взрывчатки, но никто не посоветовал рот открыть.

А кто остался крайним? Понятное дело, что Семен Васильевич Панпушко. Военный министр, которому доложили об испытаниях, естественно узнал о том, что его любимица (да-да!) плохо слышит, пообещал, что поручик Панпушко штабс-капитана не увидит до седых волос, прошение о святом Станиславе 2 степени, пусть еще не подписанное, но уже подготовленное, он самолично спустит в сортир.

Потом, разумеется, новость дошла и до генерала Веригина. Что сказал дед бедному поручику, умолчу, но Семен Васильевич к отставному генералу уже две недели в гости зайти боится. Но гнев генералов перетерпеть можно. Самое скверное, что на Семена дуется Вера, его кузина. К слову — у кузенов никакого романа нет, просто Веру поручик любит, как положено любить младшую сестру. И отношения у них примерно такие же, как у нас с Анькой. А Веру, надувшуюся на братца, можно понять — староста Медицинского училища, изъясняющаяся с девчонками на повышенных тонах, не подарок…

Но я надеюсь, что все войдет в свою колею. Вон, Анька уже все слышит, а генералы простят. Главное, что мелинит теперь есть.

Я вздохнул как можно горестнее, но сочувствия от своих чад и домочадцев не увидел. Родители даже рады, что останутся без своего семейства, и я их понимаю. Все-таки, один выходной день можно провести вместе и от молодежи отдохнут.

— Поехали, чего уж теперь, — махнул я рукой.

— Вот

Конечно обманет. Не помню, чтобы Анька мне пироженку покупала. Впрочем, она же знает, что я этого сделать не позволю. И не в деньгах тут дело. Так, ритуал.

Что ж, поедем. Вот только оденусь, но не в мундир, а в статское платье. И пальтишко. В мундире надворного советника и с крестами на демократическом транспорте стану смотреться чужеродно. Фуражку форменную? Нет, шляпа сойдет.

Конка у нас ходит от Знаменской площади, которая неподалеку от Николаевского вокзала. В будущем здесь обустроится станция метро Площадь восстания. Можно бы сесть где поближе, но мы решили отправиться на извозчике до конечной остановки, чтобы не портить эксперимент.

Прождали минут десять, если не дольше, пока не дошли два битюга, впряженные в сарай на колесах, на боках у которого надпись: «Первое конное общество желѣзныхъ дорогъ». Название было какое-то сюрреалистическое. Конные железные дороги плоховато ложились на мое сознание, но что поделать, ежели вагон тащат кони? Почему никто конку для рекламы не использует, а[1]?

Я заплатил два пятачка усатому мрачному дядьке — кондуктору. Судя по его побагровевшему лицу, бедолаге приходится целый день торчать либо на солнце, либо на пронизывающем ветру.

Мы с сестричкой прошли внутрь и я приготовился занять место у окна.

— Вань, а пойдем на «империал», — хитренько прищурилась девчонка.

— Куда? — не понял я слова.

— Туда, наверх, — подняла Анька глазенки, да еще и лапкой махнула, чтобы я точно уж догадался. — Сверху все интереснее.

Наверх мне лезть не хотелось, да и места там слишком уж э-э… пролетарские, стоят не пять копеек, а всего три, но барышня уже поскакала к выходу, а потом зацокала каблучками, взлетая наверх по трем ступенькам небольшой лестницы. Кондуктор ринулся следом, вопя, что «Женщинам и барышням на империал нельзя, не положено», но куда там. Ежели Анька заняла место, хрен ты ее сгонишь. И мне теперь никуда не деться, поплелся следом. Не будешь же говорить, что побаиваюсь высоты? Еще пришлось сунуть кондуктору гривенник, чтобы не орал.

Елки-палки. Кто-то экономит с «империалом», а кому-то приходится переплачивать за него.

Странно, но, когда лазал на Исаакий, обозревал окрестности, головокружения и страха не испытывал, а тут неприятно.

Наверху имелись продольные скамейки, типа «линейки», и барьерчик, чтобы пассажир не навернулся с вагона раньше времени. Пожалуй, брякнешься, так костей не соберешь.

Потянулись вывески на первых этажах, отличающиеся цветом и надписями. Вон, синие с красным, с надписями «Питейный домъ» и «Портерная лавка», синяя вывеска «Ренскій погребъ», с виноградной кистью, наползающей на буквы, а позолоченные крендели в представлении не нуждаются. Еще заинтересовала «Молочная ферма». Тут что, коров разводят или просто торгуют молочкой? А «Овошенная торговля», видимо, овощи? Золоченая голова быка что означает? Видимо, торговлю мясом. Почти на каждом доме висело, что тут гостиница или отдельные нумера, зато по всему проспекту не было красно-сизых вывесок[2].

О, а тут витрина с книгами. А почему я об этом книжном магазине не знаю? Непорядок.

Забавно, я ведь все эти вывески уже видел, но в памяти они не откладывались. Можно сказать, что посмотрел на Невский проспект новым взглядом. Авось пригодится. Пожалуй, Анька права, что вытащила меня покататься на конке. Особенно, что открыл для себя очередной книжный. И это, судя по корешкам книг — букинистика. Обязательно туда наведаюсь, возможно, что прямо сегодня.

От размышлений и созерцаний отвлекло конское ржание и ругань. Оказывается, с Надеждинской улицы на нас выскочил фургон, перевозящий мебель и теперь извозчики выясняли — кто нарушил правила уличного движения? Не врезались, так уже хорошо. Да, а виноват-то кто? Вроде бы, у нас преимущество, коли мы двигаемся по рельсам, но ломовик так не считал. Дескать — смотреть надо было раззяве, что он выезжает! Сюда бы городового, так нет пока дорожной полиции. И правила, которые есть, никто не соблюдает. Вон, только что «по встречке» пронесся лихач на резиновом ходу, едва не протаранив нашу колымагу. Не иначе, какой-нибудь купчик кутит или гвардейские офицеры отправились куда-то в поисках приключений.

Как хорошо, что я в партикулярном платье. В мундире пришлось бы слезать со своего насеста, и вмешиваться. А так, сидишь себе и делаешь вид, что ты самый обычный обыватель.

— Давай у Гостиного двора сойдем, — дернула меня Анька за рукав, потом пожаловалась. — Лавка тут жесткая, я себе всю задницу отсидела.

Ну, коли сойдем, а не поедем до конца, так и ладно. Мне тоже тащиться надоело. Я даже замечание за некрасивое слово делать не стану. А жесткая лавка — это не страшно. Хуже, если бы она с занозами оказалась. Пришлось бы оказывать друг другу помощь.

Остановка, если мне память не изменяет, оказалась там, где в моем времени окажется подземный переход.

Мы с трудом протиснулись сквозь небольшую толпу, пытавшуюся забраться на «империал», перевели дух. Кажется, и меня и сестренку слегка помяли.

— Анька, я больше с тобой на конку ни ногой, — предупредил я. — Лучше пешком ходить, чем на такой тарантайке.

— Я и сама больше на нее не пойду, — хмыкнула Анна. — Мне просто любопытно стало — у нас девчонки на ней постоянно ездят.

Ну да, конка — всего пять копеек, а извозчик, как минимум двугривенник, разница для студенток-медичек есть. Экономия в пятнадцать копеек дает возможность перекусить. Но я бы, на их месте, ходил пешком. И деньги целы, и физкультура с утра.

— Куда дальше? — поинтересовался я и предложил: — Пойдем в кофейню, как в старые и добрые времена. Потом козочек пойдем искать.

— Пойдем. Только, давай вначале в Гостиный двор зайдем, в лавку с игрушками, — сказала Анька. — Я для Нюшки что-нибудь присмотрю, да и ты бы для своего Саньки какую-нибудь игрушку купил. Только ружья да сабли не бери, рано ему еще.

Анька снова наступила мне на мозоль. Ну, подумаешь, прикупил я для своего крестника Сашки Литтенбранта оружие, так оно на вырост. Будет парню лет пять или шесть — спасибо крестному скажет. Ну, сам не скажет, мамка с папкой про дядю Ваню вспомнят.

В Гостином дворе не одна лавка с игрушками, а штук пять, но Анька потащила меня в самую лучшую — лавку Дойникова.

У самого входа мы наткнулись на стол, заставленный жестяными лошадками и барашками. Приказчик, специальной щеточкой очищавший игрушки, завидев нас отчего-то заулыбался, а потом отогнул голову у одного из барашков, а тот жалобно проблеял: «бэ-э…»

— Годится для коллекции? — поинтересовалась Анька.

— Ты что, издеваешься? — возмутился я.

Анька деловито принялась разбирать игрушки. Забраковав двух лошадок и трех баранов, отобрала для нас с десяток, кивнула мне — мол, рассчитайся.

Вот, как всегда. Ладно, что не особо и дорогие — по полтиннику штука. Упаковав все в бумажный картуз (пакет, если кто-то не понял), я поплелся дальше.

Все бы хорошо, но сквозняки. Но из-за игрушек можно и потерпеть. А их тут много, прямо-таки глаза разбежались. Чего тут нет! Куклы и меховые игрушки, дудки и барабаны. А оружия столько, что можно снарядить целый полк, а то и два. Целый прилавок был заставлен иноземными куклами, самого разного размера и на разный вкус. И фарфоровые куклы, и Арлекины, и какой-то горбатый дядька с огромным носом. Кто это, кстати? Носатый Квазимодо или немецкий вариант Петрушки?

А здесь пристроились изделия народных промыслов — деревянные медведи и мужики, бьющие молотом по наковальне. Птицы всякие. А это что?

— Берем, — твердо заявил я приказчику, ткнув пальцем яркую фарфоровую козочку, стоящую в позе балерины.

— Вот, сударь, глядите, она заводная, — сообщил мне довольный парень, вставляя ключик в то место, над которым у козы торчит хвост.

Приказчик прокрутил пару раз, раздалась музыка, а козочка, повернувшись на одном месте, поклонилась, да еще и сделала ручкой. Копытцем, то есть.

Игрушка стоила дорого, пять рублей, но когда я думал о деньгах?

— Ваня, давай мы еще куклу возьмем, — предложила Анька, потом поправилась. — А лучше две.

Куклы были очень красивыми — с фарфоровой головой, и в нарядном платье.

— Не рано Нюшке в куклы играть? — засомневался я.

— А это не Нюшке, а нам с Полиной, — сказал Анька.

— А Лене? — слегка возмутился я.

— А ей не надо, — буркнула Анька. — Ленка сказала, что раз она замужняя, то ей пора от кукольных игр отвыкать. Говорит, что ей уже девятнадцать лет, перед мужем стыдно.

— Фигня, — отмахнулся я. — Если покупать, так для всех.

— Тогда и маменьке купим, — засмеялась Аня.

— Берем и маменьке.

Уверен, что кукле обрадуется любая барышня, независимо от возраста. Ну, не будет Леночка с матушкой в куклы с девчонками играть, так на шкаф их посадят. Оставим этих кукол на потом, на будущее… А вдруг пригодятся?

Куклы оказались подороже козы — по десять рублей. Ну, что поделать? А у меня и денег-то осталось всего ничего — тридцать рублей. Думал еще, надо больше взять, потом решил — а зачем? Правда, имеется чековая книжка.

— Голубчик, а вы чеки берете? — поинтересовался я у приказчика.

— Смотря от кого, и на какой банк, — насторожился тот.

Я молча выложил на прилавок свою визитную карточку. Тот ее прочитал, и вытаращил глаза.

— Ваш-ше сиятельство, так мы вам попросту счет пришлем, к концу года оплатите, — сообщил приказчик, явно польщенный, что у него отовариваются графы. — И отправим все с нашим посыльным, а не с шапкой[3].

— Лучше сразу, — решил я. — Не люблю счетов, предпочитаю сразу платить. Сейчас только еще что-нибудь гляну.

А еще я увидел… Да! Овальные коробки с оловянными солдатиками.

Солдатики самых разных времен и эпох — и всадники, и пехота. А еще к ним прилагаются пушки, маленькие домики и деревья. Пожалуй, можно устроить сражение.

— Давай, — велел я приказчику. — Двадцать коробок. Война 1812 года.

Тот совершенно не удивился, а лишь уточнил:

— Вам которых? Наших или Наполеоновских?

— И тех, и тех, — сказал я. — И, чтобы кавалерии было поровну, и пехоты. Но главное — артиллерию не забудь. Пушек двадцать, а лучше больше. С посыльным на Фурштатскую пришлешь. Да, еще тот пакет, что со мной, тоже отправь.

— Ваня, куда тебе столько? — удивилась Анька. — Ты же в солдатики не играешь, зачем? И крестникам твоим еще рано в солдатики играть. Взял пару коробок, так и хватит.

— Это я не себе, — отмахнулся я, кивая приказчику, чтобы тот дал мне перо. Заполняя в чеке сумму цифрой и прописью — сто двадцать рублей, хмыкнул: — А вот кому я солдатики подарю, пока умолчу. А мы с тобой в кофейню пойдем, прошлое вспомним, когда ты еще просто Нюшкой была, а я для тебя Иваном Александровичем.

— Только ты в этот раз пироженок много не бери, — строго предупредила девчонка.

Вообще-то, кто-то меня собирался пироженкой угостить? И кто бы это мог быть? А уж глазенки-то какие невинные…

— Не больше двух, — согласился я, но Анька не поверила.

— Ка-нешна, ты наберешь, а мне есть придется.

[1] Станут использовать позже, в 1890-е годы

[2] Красно-сизые вывески обозначали торговлю крепкими напитками, типа водки. Обычно, это были «Казенные питейные заведения».

[3] В те времена в столице существовали отличающиеся друг от друга цветом шинелей и околышками фуражек — оранжевые, красные, синие, черные и зеленые. Посыльных именовали по цвету околышков «красная» шапка, «синяя» и т. д. Посыльные стояли на перекрестках и около лавок, в ожидании заказов.

Глава 2

Старый новый друг

— Давно мы с тобой вдвоем в кофейню не заходили, — сказала Аня, когда мы перешли Невский проспект и устроились в одной из кафешек.

Я только пожал плечами. Анечка и сама должна понимать, что я нынче человек женатый, и мне положено по кафешкам не сестричку водить, а супругу. А еще опасался, что если мы с Анькой пойдем куда-то вдвоем, то обязательно, по закону подлости, напоремся на кого-то из моей прежней жизни. Вернее — из жизни моего реципиента. Оно мне надо?

Только раскрыл рот, чтобы что-то ответить, как барышня приподнялась над столиком, кивнула кому-то и расплылась в улыбке.

— Знакомого встретила? — поинтересовался я.

Надеюсь, мой вопрос прозвучал не слишком ревниво? Сестренке шестнадцать, самое время влюбиться в какого-нибудь оболтуса, потом переживать из-за сердечных мук. А мне ведь ее утешать придется…

— Знакомую, — поправила меня сестричка. От сердца у меня отлегло, а Анька пояснила. — Бывшая фрейлина государыни — Ольга Борисовна. У нее батюшка при дворе служит, она к нему в гости приезжала, заодно государыню навестила, нас и познакомили.

Я хотел посмотреть — что за бывшая фрейлина, но ее заслонила спина официанта. Не разглядел, так и ладно.

— А почему бывшая? — спросил я. Не то, чтобы это меня интересовала, а так, для поддержания разговора.

Анька собиралась ответить, но теперь официант подошел к нам. Мы заказали по любимой пироженке,

Официант отвесил поклон и ушел.

— А бывшая, потому что замуж вышла, и ребеночка родила. — принялась объяснять Анька. Хотела еще что-то рассказать, но прервалась: — Похоже к нам ее муж идет.

К нам и на самом деле подошел молодой — едва ли старше меня мужчина, в распахнутом пальто, из-под которого выглядывал костюм-тройка, сшитый из дорогой ткани. В моей реальности бы сказали — накачанный парень, а тут скажу, что просто здоровый, с квадратной челюстью, прикрытой бородкой. И что-то в этом человеке было знакомо, я его где-то видел. Не то на заседании суда, не то на старой фотографии.

Нет, определенно на фотографии, только там он лет на двадцать постарше. И я этого человека знаю. Вроде, и в этой жизни мы были знакомы, а то и дружны. Как чувствовал — пойдешь куда-то с Анькой, напорешься на прошлое.

— Здравствуйте Иван… Александрович, — поприветствовал меня мужчина с некоторой запинкой при упоминании отчества. — Моя супруга предлагает вам, и вашей спутнице соединить наши столики. Если, разумеется, у вас нет возражений.

— Аня, ты как? — поинтересовался я, на что Анечка кротко кивнула. Ну да, нам бы и вдвоем неплохо поболтать, но тут отказывать неудобно. Тем более человеку, благодаря которому я когда-то защитил кандидатскую диссертацию.

— Петр Аркадьевич, мы со спутницей не возражаем, — ответил я и за себя, и за свою барышню.

Эх, не быть мне настоящим русским барином. Я бы сейчас принялся подзывать официанта, извиняться и просить, чтобы столики сдвинули, а Столыпин только пальцами щелкнул, как к нам подбежали и все сделали.

— Ольга Борисовна, очень рада вас видеть, — склонила головку Аня, поприветствовав, как полагается, старшую по возрасту и социальному положению даму.

— Анна Игнатьевна, прошу прощения, если я помешала вам и вашему спутнику побеседовать тет-а-тет, — улыбнулась госпожа Столыпина. — Понимаю, что неприлично мешать, но женское любопытство пересилило. Надеюсь, вы представите нам с супругом своего кавалера?

Я был занят тем, что отодвигал для Ани стул. В иное время сестричка сама бы все сделала и плюхнулась, не дожидаясь галантного обращения, но тут она барышня.

— Ольга, я и сам могу представить тебе спутника Анны Игнатьевны, — сказал Петр Аркадьевич — Это мой бывший товарищ по университету Иван Александрович Чернавский.

— Граф Чернавский? — уточнила Ольга Борисовна, потом перевела взгляд на мою руку, украшенную обручальным кольцом. Подняв голову, посмотрела на Аньку, потом укоризненно на меня. Видимо, собиралась что-то спросить, но вместо этого лишь растерянно проговорила:

— Простите, наверное, не стоило вас тревожить.

Мы с Анькой переглянулись. Кажется, госпожа Столыпина решила, что у фрейлины императрицы роман с женатым мужчиной. В газетах, разумеется, обо мне пишут, но далеко не все подробности жизни семьи Чернавских известны широкой публике. А уж родственные связи тем более.

— Петя, ты не считаешь, что нам лучше уйти? — спросила Ольга Борисовна у своего супруга. Но тот не понял вопроса жены и только недоуменно хлопал глазами.

— Оля, но ты же сама предложила нам сесть вместе с Анной Игнатьевной? А я увидел Ивана… Виноват, Ивана Александровича. Я давно хотел с ним поговорить. Да мы с тобой уже и заказ сделали, неприлично.

И что, госпожа Столыпина такой ярый поборник нравственности? Ну, увидела незамужнюю барышню в компании женатого мужчины, и что такого? Зачем раньше времени делать выводы?

Я посмотрел на Аньку. А та, поняв меня без слов (мы с ней иной раз можем не говорить) вначале подняла глаза к небу, потом кивнула и предложила:

— Ваня, давай не будем морочить головы хорошим людям. Иначе они могут невесть что подумать.

А мы должны что-то кому-то объяснять? Впрочем, если для Ани это важно, так и я не умру, если объясню.

Ишь, хорошие люди. Я посмотрел на Петра Аркадьевича. А можно ли будущего премьер-министра считать хорошим человеком? Сложный вопрос.

В своей диссертации, посвященной Аграрной реформе Столыпина на Европейском Севере, я доказывал на конкретных цифрах, что реформа способствовала «пауперизации» крестьянства и социальному расслоению российской деревни. Помнится, один из моих оппонентов, который не был специалистом по Столыпину, зато был ярым поклонником Никиты Сергеевича Михалкова, пытался со мной спорить и доказывать, что если бы реформа была доведена до конца, то в России настало бы изобилие и вдоль кисельных берегов заструились бы молочные реки. Пришлось осторожно объяснять доктору наук, что история не имеет сослагательного наклонения, а в диссертации речь идет не о том, что могло бы быть, а о том, что было на самом деле.

С другой стороны, тот Столыпин, который сидит напротив меня, еще и не думает ни о каких реформах. Или думает? Но ясно одно, что Петр Аркадьевич не из числа горлопанов, а человек дела и искренне хочет улучшить положение дел в России.

Пожалуй, не стоит становиться в позу, да еще и ссориться с умным человеком, а то, что Петр Аркадьевич умен — это понятно. А еще он первоклассный управленец. Вдруг пригодится на что-нибудь? А госпожа Столыпина, скорее всего, просто опасается попасть в какую-нибудь грязную историю, а если и не попасть, так стать свидетельницей.

Поэтому, улыбнувшись, сказал:

— Ольга Борисовна, вы очень деликатная женщина, но уходить никому никуда не стоит. Если для вас это важно, то здесь нет ни интрижек, ни супружеских измен. Анна Игнатьевна, — кивнул я на барышню, — особа весьма красивая, да и я мужчина хоть куда, но мы здесь оба присутствуем с ведома моей супруги, а еще на правах родственников. Формально фрейлина Сизнева считается воспитанницей моей матушки, фактически она мне сестра. А с сестрами можно посещать не только кафе, но и рестораны.

— Забыл добавить, что во время венчании я держала венец над головой твоей жены, — хмыкнула Анька, высматривая официанта с пирожными. Пожав плечами, добавила: — Впрочем, мы вам свою компанию не навязываем, можем попросить переставить столик на место.

От расстройства Ольга Борисовна даже со стула вскочила. Похоже, ей и на самом деле стало неловко.

— Простите меня, — покаялась супруга Столыпина. — Просто, во время нашего знакомства во дворце мне очень понравилась Анна Игнатьевна, а когда увидела вас вдвоем, вы мне показались прекрасной парой, а тут обручальное кольцо… И не подумала, что вы являетесь родственниками.

— Да, дорогая, не нужно делать поспешных выводов, — крякнул Петр Аркадьевич, потом пояснил: — Я ведь не только про тебя сейчас говорю, но про себя. Мы с Иваном Александровичем были дружны почти четыре года, я был уверен, что знаю о всех его родственниках, но он никогда не говорил о сестре. Я-то подумал, что он

Господи, ну тебе-то какое дело? А, он сейчас попросту помогает жене сохранить лицо. Дескать — любимая, ты едва не сделала глупость, так ведь и я не лучше.

— Давайте господа поговорим о чем-то другом, — предложил я. — Можно о погоде, о ценах на нефть, о курсе доллара.

— О ценах на нефть? — слегка растерялся Столыпин. — А кому эта нефть нужна? Если только керосин делать, так говорят, он скоро не нужен будет, на электричество перейдем. А доллар, это что?

И чего это я такое ляпнул? Ну, бывает, ляпнешь, а потом жалеешь.

— Это Иван Александрович так шутит, — хмыкнула Аня. — А нефть — она много кому нужна, а вот про доллар я ничего сказать не могу.

— Доллар — это валюта Северо-Американских соединенных штатов, — изрек я с важным видом. — Сейчас этот доллар никому не нужен, но лет через сорок-пятьдесят фунты вместе со стерлингами за пояс заткнет.

— Я и говорю — шутник у меня братец, — посмотрела на меня Анька так, как смотрит старшая сестрица на младшего братца — бестолкового, но любимого.

К счастью, официант уже нес заказ для Столыпиных. Ольге Борисовне мороженое и кофе, а Петру Аркадьевичу пирожное и огромный — какой-то нестандартный стакан с крепким чаем.

— А нас сегодня отправили погулять, — пояснил Столыпин, подтягивая к себе стакан. — Ольга Борисовна целыми днями с Машенькой, даже нянькам не доверяет, я на службе, времени почти нет.

Машенька — дочка? А кто же еще? Я только про Наталью помню, которая пострадала при покушении на премьер-министра, да о сыне

— А вы, Петр Аркадьевич, где нынче служите? — поинтересовался я. — Не в МВД ли часом?

Будущий реформатор осторожно взял стакан, покачал головой, показывая, что он горячий, потом ответил:

— По завершении университетского курса я и на самом деле служил в МВД, но нынче служу в Министерстве государственных имуществ. Там и оклад больше, и для роста возможностей больше. Правда, командировок много, но что поделать? А я нынче тружусь в департаменте земледелия и сельской промышленности.

Интересно, а почему это в Министерстве госимуществ оклады больше, нежели в Министерстве внутренних дел? Разве они не одинаковые во всех ведомствах? Или он имеет в виду, что в госимуществе должность повыше получил? Ну, вернется он потом в МВД, и станет там самым главным.

— А я ведь тоже об Иване Александровиче нехорошо думал, — признался вдруг Столыпин. — И струсил, уж если быть совсем откровенным. Узнал, что тебя… вас, в провинцию определили на службу, хотел написать, но испугался последствий.

Супруга отвлеклась от своей чашки кофе, положила ладонь на руку мужа.

— Петя, ты не струсил, не наговаривай на себя. Ты прямо скажи Ивану Александровичу, что поверил наговорам о том, что он решил пойти против государя императора. А те, кто идут против государя, не могут быть твоими друзьями.

Ишь ты, это же прямо слова кого-то из политических деятелей. А, вспомнил. Это говорил товарищ Кедров, один из организаторов ВЧК — дескать, все враги Советского государства являются моими личными врагами. А до него кто-то еще говорил. Не припомню. А супруги Столыпины мою персону обсуждали.

А Петр Аркадьевич, взяв ладонь супруги в свою руку, помотал головой и твердо сказал:

— Нет, Ольга, я хочу назвать вещи своими именами. С моей стороны это была именно трусость, а не что-то другое. И я даже не могу попросить прощения у Ивана Александровича, не имею права, потому что сам бы такого никому не простил. В сущности я предал старого друга.

Покойный Завьялов, земля ему пухом (на самом-то деле такого желать нельзя, даже мерзавцу), каялся немного иначе. Но в чем-то схоже. Но Завьялов с Прохоровым и на самом деле сделали для меня гадость, если не сказать большего. А в чем же Столыпин провинился?

А я… Не знаю, обижался бы тот Иван Чернавский на своего старого друга, а мне было все равно. Ну, испугался Столыпин за свое будущее, так не он первый, не он последний. Можно ли считать поведение будущего реформатора предательством? А черт его знает. И что ему сказать-то? По отношению к самому Столыпину у меня нет никаких обид, а вот на его супругу я немного сердит. Ишь, глупость какую удумала! Роман, видите ли усмотрела.

Я воспользовался заминкой, возникшей благодаря появлению официанта с заказом для нас с Аней. Барышня не торопилась напасть на свою пироженку, а с любопытством посматривала на меня. Наверняка обдумывает — как ей подыгрывать братцу, если понадобится. Ну, Анька не бросит, подыграет.

И мой ответ все-таки родился.

— Петр Аркадьевич, я не очень понимаю, в чем выразилось ваше предательство? — поинтересовался я. — Ложных доносов вы на меня не писали, на улицу Гороховую их не относили. Думаю, что вы и понятия об этом не имели. Или в том, что когда отец забрал меня из университета и определил на службу, а вы не стали мне писать, выяснять, как там дела у старого друга?

Про себя подумал — вот был бы номер, если бы мне пришло письмо от Столыпина. Дескать: «Друг Ваня, с приветом к тебе друг Петя Столыпин. Как ты там поживаешь?» И что бы я с этим письмом стал делать? Допустим, какой-нибудь бы ответ и дал, написав о погоде, о службе и об истории города Череповца. Нет уж, как хорошо, что мне никто не писал.

— Хотя бы письмо-то я должен был написать, чтобы вы не чувствовали себя одиноким, не посчитали, что вас все бросили и все от вас отвернулись, — упрямо сказал Столыпин.

— Бросьте, — отмахнулся я. — Я, поверьте, даже не помышлял ни о письмах, ни о подарках. Наверняка у вас и без меня забот хватало, так что не ворошите прошлое, а думайте о будущем.

— Петя, Иван Александрович прав, — сказала госпожа Столыпина. — Прошлое ворошить глупо. У каждого в прошлом есть то, о чем не хочется вспоминать. Не стоит этому виснуть на ногах и мешать идти вперед.

Посмотрев на меня, спросила:

— Вы ведь и на самом деле не сердитесь на моего мужа? Поверьте, Петр уже давно себя изводит этой историей. Я ему сразу сказала, что нужно попросту отыскать Ивана, поговорить с ним, но он был против.

— А почему он был против? Сели бы, попили кофе, поговорили, — пожал я плечами.

На самом-то деле я бы не обрадовался появлению «старого» друга. На кой он мне нужен? Полез бы не только с извинениями, но и с какими-то общими воспоминаниями. Вон, я до сих пор с ужасом

— Если бы я пошел вас искать после получения вами чинов и наград, после пожалования вам титула, то это бы выглядело дурно. Получается — если друг оказался в беде, от него следует отказаться, а как только он вновь оказался на коне, то бежать к нему с распростертыми объятиями, — хмуро сказал Столыпин.

— Петр Аркадьевич, обниматься нам вовсе необязательно, — примирительно сказал я. — Возобновлять старую дружбу тоже не стану предлагать, смысла не вижу. Но кто нам мешает просто приятельствовать?

Я решил, что сказал все очень хорошо и красиво, а теперь заслуживаю и пирожное. А где оно?

Вот, как всегда. Пока мы с Петром Аркадьевичем о всякой ерунде толковали, произошла масштабная катастрофа — у меня пироженку стырили.

— Ну и…? — кивнул я на пустую тарелку. — И кто ты после этого? Ладно, дома скажу.

Называть вещи своими именами — то есть, фрейлину императрицы назвать козлушкой в присутствии посторонних неприлично. Впрочем, она и сама знает.

— Ваня, прости, я вас заслушалась, и не заметила, как все съела, — хмыкнула Анька. — Но ты не волнуйся, я еще одно тебе закажу.

Анька махнула рукой, подзывая официанта.

— Нам еще одно кремовое пирожное. Нет, лучше два.

Я укоризненно посмотрел на Аньку — опять станет жаловаться на пузико, но промолчал.

Официант собрался уходить, но Столыпин его остановил:

— Братец, у вас ведь шампанское есть?

— Так точнос-с.

— Иван Александрович, не возражаете? — поинтересовался будущий премьер у меня. Я возражать не стал, а Петр Аркадьевич продолжил: — Лучше бы водки, но коли с нами дамы, то обойдемся шампанским.

— Петр, я согласен, что обойдемся шампанским, — улыбнулся я, протягивая руку Столыпину. — А водки мы с тобой как-нибудь потом выпьем.

Отвечая на мое рукопожатие, мой бывший, а может, теперь еще и будущий друг, растроганно ответил:

— Иван, обязательно. Спасибо тебе.

А я, улыбаясь, раздумывал — Анька шестнадцать, а пить-то ей уже можно? Не привлекут ли меня к ответственности за спаивание несовершеннолетней?

Ладно, у нас не двадцать первый век, а девятнадцатый и бокал шампанского для барышни разрешен.

Глава 3

Полезные советы

Мы велели извозчику сделать круг, проехав по Невскому на Васильевский остров, а уже оттуда к нам, через Литейный мост. Прокатимся малость, развеемся, пирожные утрясутся и запах шампанского выветрится, пусть Аня только и пригубила. Из-за запаха, конечно, это я парюсь, никто бы ничего не заметил, но мысль гложет, что девчочку-подростка спаиваю. Вернемся — получу от родителей нагоняй.

— Все-таки, странный ты человек, Иван Александрович, — задумчиво сказала Аня.

— А почему так официально? — удивился я.

— Официально, это я так, к слову пришлось. А странный, потому что готов прощать всех и каждого, — пояснила сестренка, просовывая свою руку сквозь мою и прижимаясь к плечу. — Конечно, Ваня, это не мое дело, но я бы на твоем месте Столыпина не простила. И что с того, что друг оказался врагом самодержавия? Разве это причина отказываться от друзей?

Аня на протяжении нашей беседы с четой Столыпиных вела себя сдержанно. Обычно она любит задавать вопросы, а тут помалкивала, только пироженки трескала. Показалось мне или нет, что она даже не стала чокаться с Петром Аркадьевичем, сделав вид, что не смогла дотянуться? Нет, не показалось. Анька, в некоторых делах, более жесткая, чем я. Понятно, с одной стороны подростковый максимализм — сплеча, и наотмашь, с другой, Аня считает, что верить человеку можно лишь один раз. Тот, кто подвел однажды, подведет и во второй раз.

В принципе, я с сестренкой согласен. Но здесь имеется некая деталь. Как объяснить, что на самом-то деле я ничего не помню? Да и откуда помнить о том, что случилось не со мной? Для меня Петр Аркадьевич абсолютно чужой человек, который отчего-то считает себя моим другом, да еще и переживает за свое поведение. Я же пытаюсь рассуждать чисто рационально — Столыпин, возможно, не сделает в этой реальности той карьеры, которая ему выпадет в моей истории, но каких-то высот достигнет. А мне толковые люди, способные поменять ход событий (легонечко, без крутых поворотов) очень нужны.

Анька продолжала капать на мозги.

— Как ты считаешь, случись такое в Череповце, Василий Яковлевич бы от тебя отказался?

— Если бы Василий узнал, что я против царя пошел, запросто, — хмыкнул я. — Для нашего с тобой друга изменить государю, все равно, что изменить родине.

Мой друг Василий Абрютин офицер, пусть и отставной, а для таких присяга государю превыше всего. И он прав.

Сестренка слегка смутилась, потом принялась разъяснять:

— Нет, Ваня, я немножечко не про то. С той прокламацией, да с доносом, там же дело темное было, верно? Я ж помню встречу с Завьяловым, и все остальное…

Я покивал, а Анька продолжила:

— Вот ты скажи — про тебя еще заведомо ничего неизвестно, а твой друг бы тебя во враги отечества определил? А как же хваленая презумпция невиновности?

Понятно, что Абрютин был бы уверен во мне до конца, а тех, кто ему слухи принес бы или сплетни… В Городской управе, где расположена канцелярия исправника, крыльцо высокое, а с учетом того, кабинет Василия на втором этаже, так еще и лестница крутая. Опять-таки, не забуду, как Василий был готов ради меня отдать последние деньги, и дом продать. А еще был уверен, что Вера его поддержит. Но Абрютин, он офицер, а вот Столыпин-то просто студент. Был, по крайней мере.

Вместо того, чтобы сразу ответить, кивнул на спину кучера, на которой виднелся номер «2021». А ведь это год, из которого я попал в эту реальность. Это что-нибудь означает? Думаю, только то, что извозчик «легальный», имеющий свой собственный номер на извозчичьей бирже, а параллельно еще и подрабатывает на полицию. Искать тут какой-то символ не стану, глупо.

Уши извозчикам на то и даны, чтобы слушать. Впрочем, что он такого крамольного может услыхать? Да ничего этакого.

— Аня, мне кажется, дело-то тут не только во мне, а еще и в том, чем сам Петр Аркадьевич в ту пору занимался, — миролюбиво сказал я, потом поправился: — Хотел сказать, чем он был занят в то время, когда меня в правонарушении обвинили.

Ишь ты, как я сформулировал! Так ведь юрист, блин. В чем я не прав? Любое преступление является правонарушением, просто оно тяжкое. А уж крамола и заговор против особы государя — тем паче.

— И чем это он был занят? Женился? — саркастически поинтересовалась

С этим я согласен. Да, а что в то время делал Петр Аркадьевич? Биографию Столыпина помню, пусть не в деталях, могу напутать с годами — справочника-то под рукой нет, не говоря уже о Википедиях. Так, дочка у них маленькая совсем, наверное, ей около годика. Значит, родилась она в прошлом, 1884-м году. Мои злоключения (соответственно, и злоключения Ивана Чернавского) начались в 1883-м году. Ага, сообразил.

Осторожно подбирая слова начал свой монолог, он же размышления вслух.

— Анечка, мне кажется, что в то время Столыпин попросту не думал ни о каком Иване Чернавском, Императрица тебе про Ольгу Борисовну что-нибудь говорила? — Аня только плечиками пожала, а я продолжил: — У Столыпиных семейная история очень похожа с историей нашей государыни и государя. Умер старший брат, у него осталась невеста, а невеста потом стала женой младшего брата. Только, у Петра Аркадьевича брат — если мне память не изменяет, звали его Михаилом, не от болезни умер, а на дуэли погиб. Как я слышал, перед смертью брат взял руки своей невесты и младшего брата, соединил их вместе, и завещал им любить друг друга.

— Если он был в состоянии соединить руки невесты и младшего брата, то Михаил Столыпин не погиб, а получил смертельное ранение, — уточнила медичка.

— Анька, не занудствуй, — попросил я. — Я сам помню, чем отличается тяжкое телесное повреждение, повлекшее смерть потерпевшего, от непосредственного убийства. Тут и статьи разные, и наказание будет вынесено другое, но сути-то оно не меняет. Ты же про Пушкина помнишь — мы говорим, убит Дантесом, но если юрист возьмется трактовать, то опять-таки получается тяжкое телесное с вытекающими последствиями…

— Кажется, поняла, — хмыкнула барышня. — Ты имеешь в виду, что в тот год, когда тебя папа Саша в ссылку в Череповец отправил, у Петра Аркадьевича были иные заботы, более важные?

Приятно иметь дело с умной девчонкой, хотя, иной раз, и страшновато становится. Все понимает, а соображает быстрее, нежели ей расскажешь.

— Вот-вот, я про это и говорю. У Столыпина в ту пору иные заботы были, поважнее, нежели какой-то друг. Брат умер, хлопоты с похоронами, потом сватовство, еще нужно траур выдерживать, потом свадьба. Так что, не до меня ему было.

Аня некоторое время помолчала, потом сказала:

— Знаешь, Ваня, мне кажется, здесь не только в завещании дело. Если бы Петр Аркадьевич Ольгу Борисовну не полюбил, разве стал бы исполнять какое-то завещание? А Ольге Борисовне каково? Предположим, ей бы младший брат покойного жениха не понравился, разве она бы замуж пошла?

Здесь я с сестренкой полностью согласен. Не пошла бы девушка замуж за нелюбимого, пусть бы ей покойный жених это и завещал. Воля покойного священна? Да ну, имеются способы обойти эту волю. Ее бы собственные родители будущее венчание пресекли, или родители Петра не пожелали бы, чтобы младший сын связал судьбу с невестой старшего.

Но самое главное, в чем сомневаюсь, так это в том, что Михаил завещал свою невесту младшему брату. Он мог бы попросить брата позаботиться о девушке, помочь ей, если понадобится — это да, тут я согласен. Но навязывать бы не стал. Мне видится совсем другое. Невеста старшего брата и младший братец полюбили друг друга, а чтобы в глазах окружающих это не выглядело неприличным, придумали легенду. Так, вроде, все пристойно, а в чем-то и романтично. И молодые супруги, судя по всему, счастливы. Так и ладно, и слава богу.

— Петр попросту постеснялся сказать, что он про меня забыл, вот и придумал — мол, поверил, а теперь совесть гложет.

— Все равно, я не понимаю, — покачала головой Аня. — Допустим, первый год он невестой был занят, потом женой, но потом-то он мог бы тебе письмецо написать?

Барышня призадумалась, потом спохватилась:

— А, поняла. Ты же у нас почти сразу прославился, орден получил, ему неудобно было. Тогда, получается, он не такой и предатель?

Кажется, Ане стало немножечко неудобно, поэтому я пришел ей на помощь.

— Давай-ка лучше о деле, пока время есть.

— Давай, — согласилась Анька. — Ты помнишь, что обещал для книжки про домоводство полезные советы составить?

— А я обещал? — прикинулся я шлангом. Лень сейчас было думать.

— Ваня⁈ — слегка возмутилась Анька.

— Так у нас тут коляска, ни ручки нет, ни карандаша.

Анна только безмолвно хмыкнула, давая понять, что уж ей-то никакие карандаши не нужны — так запомнит. Верю. С ее-то памятью я бы уже министром был.

Я принялся вспоминать полезные советы, спрятанные в общей тетради моей мамы. Ей, жене офицера, мотавшейся вместе с мужем и сыном по гарнизонам, в голодные девяностые годы, когда отцу жалованье (тьфу ты, зарплату) не платили месяцами, пришлось выкручиваться, поэтому у нее имелась тетрадь, куда записывались рецепты, а еще всякие полезные хитрости.

А я иной раз, на правах историка, из любопытства, залезал в тетрадь мамы, и листал ее, удивляясь находчивости нашего народа. Но вот что бы такое вспомнить, чтобы пригодилось в 19 веке?

Про чистку хрусталя и стекла я уже вспомнил, совет в нашу книжицу войдет. И что еще интересного? То, что линолеум следует протирать олифой? Или, чтобы бороться с молью, нужно напихать в карманы и рукава шубы таблетки «Антимоль»?

Олифа у нас есть, сам видел, как ее делают из прогорклого подсолнечного масла, а вот линолеума пока нет. В богатых домах паркет натирают воском, а в бедных полы просто моют. Ну, а в совсем бедных, там пол вообще земляной, засыпанный соломой. Вместо таблеток народ успешно борется с молью с помощью табака или полыни. Полынь, как я уже убедился, гораздо успешнее химии.

Что еще? А, про то, что коралловые бусы можно почистить, если опустить их на несколько минут в мыльную воду с нашатырным спиртом, потом протереть насухо. Ага, очень актуальный совет. До фига у нас женщин, имеющих коралловые бусы? А у тех, что имеют такое украшение, сами придумают, как их чистить. Не стоит страницы засорять. Нет, нужно что-то действительно дельное.

— Можно народу дать дельный совет, касающийся высаживания картошки, — глубокомысленно изрек я.

— И какой же?

— По весне высаживать семенную картошку в небольших сетях, вроде авоськи, а осенью, когда урожай собирать нужно, дернуть за ветку, вся свежая картошка в сетке окажется, — сказал я. — В этом случае клубни подбирать не понадобится — выкопал, сразу в ведро кидай, или в корзину. Обычно картошку два человека копают, а тут один управится.

Судя по взгляды сестрицы, она

— Вань, не поймет народ твои шуточки, — вздохнула Анька. — А тот, кто всерьез воспримет, замучается сажать, вытаскивать, да и сеток не напасешься. Стоп, а что за авоськи такие?

Авоськи я и сам видел давно, в девяностые, пока не появились полиэтиленовые пакеты, но попытаюсь объяснить.

— Авоська — это сумка на всякий случай, — сообщил я. — Она вроде кошелки, только из ниток, или тонких веревок. На Шексне рыбаки рыбу ловят такими, только побольше. В карман засунул, а когда что-то нужно в лавке купить — вытащил, сложил, и домой пошел.

Объяснил, называется. И сам запутался, и Аня ничего не поняла.

— Домой приедем, ты мне ее нарисуешь, — решила барышня. — Мы потом с Полиной посмотрим, перерисуем. Авоськи, вот это интересная штука.

Ну Анька, ну голова! Может, и на самом деле сгодится советская идея? Значит, внедрим авоську в массы. Сделаем опытный образец, а потом подрядим кого-нибудь для массового воплощения. А хоть тех же женщин из Дома трудолюбия, о которых печется Милютин. Или задействовать арестантов, сидящих в Литовском замке, или на Шпалерной. Не принудительно, а по желанию. И копеечку заработают, и польза для народа.

— Аня, авоськи — это на перспективу, а нам нужно что-то придумать, чтобы картошки побольше сажали.

Обязательно нужно расширять посевы картофеля. Понятно, что картошку у нас сажают, не шарахаются, как при Петре Великом от «дьявольского» плода, но все равно еще недостаточно. В том же Белозерском уезде, со слов жены, крестьяне считают «земляные яблоки» баловством, и не сажают ее, предпочитая традиционную репу.

А на севере Вологодской губернии, если судить по данным статистики, ее вообще не садят. И в Олонецкой губернии такая же картина.

Может, за счет интереса к драникам народ зашевелится? Нет, не зашевелится. Крестьяне, которые картошку должны сажать, книжки по домоводству читать не станут. На земства надо давить, а еще на уездные власти, на сельскую интеллигенцию.

И как, скажите на милость, использовать книгу по домоводству для решения важных задач? Что бы такое придумать?

О гигиене мы напишем, укажем на важность фруктов и овощей, о пользе лука и чеснока.

Что там еще у нас растет на крестьянской или обывательской грядке? Свекла всякая, капуста с редькой, морковка.

О, ведь в книге можно привести рецепт морковного супа по рецепту доктора Моро[1].

Я ведь про такой суп вспоминал, но не знал, под каким видом подать идею. В приключения сыщика Крепкогорского морковный суп не монтировался, во все остальное тоже. А здесь — идеальный вариант.

Правда, для супа нужен определенный сорт моркови, но ничего страшного. Пока будем использовать те сорта, что у нас есть, а потом выведем наилучший. Дед как раз собирается в своей оранжерее экспериментировать, подкинем ему идею с морковкой, а Лена поможет. Так, это на будущее, а пока проведем эксперимент.

— Ань, ты в морковке разбираешься? — поинтересовался я и, не дожидаясь ответа, сказал: — Нужно купить два фунта хорошей морковки, потом ее помыть и почистить.

— Купим, почистим, — кивнула Анька. Посмотрела на меня с интересом: — А что дальше?

— А дальше ничего сложного. Порежем морковку на кубики, потом станем ее варить около часа…

— На медленном огне? — уточнила девчонка, хотя и так понятно, что на медленном.

— Ага, на медленном, — кивнул я, — и варим, пока она не разварится, а потом мы ее разомнем, как пюре. Соль добавляем по вкусу.

— А Ленка меня на кухню впустит? — оживилась барышня, потом хмыкнула. — Как же, впустит она… Ладно, лучше я с ней связываться не стану, на дворцовой кухне приготовлю, государю попробовать дам.

— Правильно, с Леной лучше не связываться, — согласился я. — Пусть государь попробует, и все его семейство, а потом мы напишем, что морковный суп — это не просто суп, а лекарство. Он, кстати, здоровье укрепляет, особенно для детишек полезен.

Чем хороша Анька, так это тем, что не задает мне лишних вопросов, а верит.

Вру. Верит не всегда, и вопросы задает с избытком. Просто у девчонки есть какой-то особый нюх на то, что предлагает брат Ваня. Если братец предлагает дельную вещь, Анечка сразу поддерживает. А не сильно дельную, так пропускает мимо ушей. Сейчас вот, уловила. И уже готовится вносить свои коррективы.

— Нет Ваня, морковный суп мы лекарством называть не станем, дипломированные лекари нас на смех поднимут. Лучше объявить, что морковный суп обладает лекарственным воздействием, а его польза для укрепления здоровья доказана многочисленными научными исследованиями. Ежели, государыня похвалит, можно это считать доказательством? Еще хотела тебя попросить, чтобы вы с Леной концерт в нашем училище устроили. Девочки давно просят, и господин Бородин уже не раз просил, а маменька стесняется к тебе подойти.

[1] Австрийский педиатр Эрнст Моро пришел к выводу, что морковный отвар способен вдвое снизить детскую смертность.

Глава 4

Опознание трупа

В дверь постучали.

— Входите, — отозвался я, с сожалением отрываясь от бумаг.

И это были не черновики о Крепкогорском, и даже не очередной очерк о русофобии англичан — напишу, но попозже, а Тематико-экспозиционный план будущего исторического музея Министерства внутренних дел. Отец уже не первый раз напоминал о моем собственном обещании, которое я дал ему давным-давно, когда впервые увидел из окна кареты старую будку, выкрашенную в черно-белые цвета в «елочку», где когда-то стоял человек с алебардой. Будку, кстати, батюшка уже одолжил у градоначальника, а тот даже не подумал возражать. Наверняка она гнилая, потребуется заменить доски, перекрасить, но все равно, отреставрированный экспонат гораздо лучше, нежели новодел. Отец сказал, что отправит запрос еще и в Москву, а вдруг в первопрестольной сохранились подобные будки? Вот только, отдадут ли? А вдруг московский градоначальник сам пожелает свой собственный музей создать? У древней столицы всегда имеются какие-то «терки» с имперской.

По моему разумению, если князь Долгоруков отдаст приказ о создании собственного музея, то это послужит на общее благо. К тому же — конкуренцию никто не отменял.

Из разных концов империи в будущий музей слали вооружение и амуницию полицейских: кожаные каски с навершием и без, алебарды и тесаки, которыми были вооружены будочники и солдаты инвалидных команд, некогда выполнявшие функции полицейских, трещотки, а еще — рогатины.

Из-за рогатин пришлось провести целое расследование: покопался в старых журналах, попросил отца, чтобы тот своих подчиненных потряс, особенно тех, кто постарше. Узнал, что деревянными рогатинами вооружались городские обыватели, которых городничие

И это было уже после городской реформы Екатерины Великой, которая полицейское начальство создала, а вот самих полицейских еще не было. Пришлось городничим выкручиваться.

Нужны манекены будочников, квартальных. Вот только, мундиров нет, придется копии делать.

Эх, бросить бы мне должность судебного следователя и стать директором, или просто хранителем музея истории правоохранительных органов. Уж я бы развернулся! Для души бы работал.

Но кто мне даст? Придется так, на общественных началах.

Музей начинается не с экспонатов, а с плана, в котором будет прописана идея, необходимые экспонаты, а еще то — где экспонаты брать.

Первый раздел будущего музея я назвал «Сказом о сыске», и там будет история правоохранительных органов от Рюрика и до Алексея Михайловича, когда функции полиции исполняли княжеские дружинники, а позже — стрельцы. Идей-то я набросал, но как их воплотить в жизнь? То есть — в экспозицию? Видимо, следует представить «Русскую правду». Вопрос — а как это сделать? Подлинников нет, а если бы они и были, по правилам музееведения их выставлять нельзя. Ладно, ограничимся стендом и каллиграфией. Пусть художник постарается, нарисует старинную грамоту.

Текст такой: «Не будет ли татя, то по следу женуть: аще не будет следа ли к селу или к товару, а не отсочать от собе следа, ни едуть на след или отобьютьс то тем платить».

Поставим манекены, на которых будут старинные кольчуги и кафтаны стрельцов. Понятно, что подлинников не найдем, сойдут и копии.

Еще мы поместим на стены портреты русских правителей. Как же без них? И Рюрик нужен, и Иван Калита, и Алексей Михайлович. А там, где «Русская правда», Ярослав Мудрый.

Стук в дверь раздался в тот момент, когда я обдумывал следующий раздел экспозиции, посвященный созданию регулярной полиции, уже и эпиграф подобрал: «Полиция — есть душа гражданства и всех добрых порядков и фундаментальный подпор человеческой безопасности и удобности»[1].

В мой кабинет вошел Александр Алексеевич Казначеев в полицейской шинели, в погонах коллежского секретаря. Шинель у него не новая, но приличная. Верно, нечасто в форме приходится ходить, а на новый мундир деньги тратить, при многочисленных детках, трудновато, да и смысла большого нет. А вот погоны у начальника сыскного отделения свежие. Наверняка он и в форму-то обрядился, чтобы похвастаться. Понимаю. Я сам такой.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — поздоровался главный сыщик столицы.

Да, слышал, читал, что главный сыщик у нас Путилин, но Иван Дмитриевич либо начальствует, либо на больничном сидит, а службу тянут простые люди, вроде моего кума. Просто про них книги не пишут и сериалы не снимают.

— Александр Алексеевич, мы же с вами договорились, — укоризненно сказал я, поднимаясь из-за стола. — Мы ж с вами теперь кумовья, какие благородия?

Кум только плечами пожал — дескать, положено так, потом скромно сказал:

— Я, Иван Александрович, поблагодарить вас хотел, — скосил взгляд Казначеев на погон. — Господин Виноградов сказал, что вы рапорт на имя градоначальника написали, чтобы мне чин побыстрее вышел. Хотел вас как-нибудь к себе в гости зазвать, на пироги. Фимка мне все уши прожужжал — какой же Иван Александрович умный! Все знает, все понимает.

Ага, прожужжал. А умный я потому, что не сам говорил, а что Фимку Казначеева слушал, не перебивал. Но паренек и на самом деле толковый, я бы с ним с удовольствием еще разок пообщался. И пироги еще…

— С удовольствием, — пообещал я и спросил: — Не возражаете, если я с супругой приду?

Не только мы с Анькой пироги любим, но и Леночка. А супруга у Казначеева мастерица печь.

— Мы с женой вам обоим будем рады, — всплеснул руками коллежский секретарь, но тут же засомневался: — Вот, только, пойдет ли графиня к нам пироги есть? Мы-то люди простые, вы-то у нас бывывали, а как жена? Чай, Елена Георгиевна не просто дворянка, а графиня…

— Так ведь она не графиней родилась, — улыбнулся я. — А пироги у вашей супруги знатные, они и государю бы понравились, не только графине Чернавской, я в этом даже не сомневаюсь.

Может, зря я Елену приплел? А вдруг и на самом деле моей кареглазке не понравится? Я-то ладно, и на самом деле простой, а моя жена, как-никак, дочь статского советника. Вдруг ей не понравится идея сходить в гости в дом коллежского секретаря?

Нет, определенно зря я дал обещание от имени супруги. Но, чего уж теперь, поздно.

Кажется, мы поздравились, о пирогах предварительно договорились, а в чем подвох? Не может такого быть, чтобы сыскарь просто так пришел.

— Александр Алексеевич, ты ведь наверняка по делу? — полюбопытствовал я.

— Вот, ничего ведь от вас не утаишь, — деланно вздохнул Казначеев.

— Неужто убийство, и следователь в запое? — полюбопытствовал я.

— Убийство, это вы верно заметили, но следователь не в запое. Иная беда. Вы нам не поможете труп опознать?

Вот теперь и мне настало время всплеснуть руками.

— Опознать? — вытаращился я на кума. — Александр Алексеевич, я и сам-то в Петербурге без году неделя живу. У меня здесь и знакомых-то почти нет, какое опознание?

А те, с кем знаком, так они либо на Шпалерной, в предвариловке, либо уже в Литовском замке сидят.

— Верно говорите, а вдруг? Все дело в том, что на трупе никаких бумаг нет, окромя визиток. Визитки-то разные, но одна из них ваша.

Казначеев положил на стол визитную карточку, на которой значилось «Следователь по особо важным делам Череповецкого Окружного суда Ивана Александрович Чернавский». Никаких пометок, заломанных уголков на ней не было.

— Любопытно, — покачал я головой, потом поднялся со стула и пошел к вешалке, потому что в Петербургском суде бывают перебои с дровами, и верхнюю одежду лучше в шинельную не сдавать.

Одеваясь, заметил:

— Визитки свои я много кому давал, понятное дело, что не упомню — кому именно, но поедем на труп, посмотрим. А вдруг и на самом деле опознаю? Опознание трупа нередко приводит к раскрытию самого преступления. И это я не из книжек, а по собственному опыту помню.

А не опознаю, так что я теряю? Может, Казначеев мне какую-нибудь идею подскажет для будущего рассказа о Крепкогорском? Нельзя же все время адаптировать аглицкие мотивы, пора собственные сюжеты внедрять. Или украсть что-то из розыскной практики. Главное, не вестись на полицейские байки.

Или напротив — собрать эти байки и издать отдельной книгой.

Осень — опять у нас дождь. Ладно, что извозчик догадался поднять верх у своей коляски. Пока ехали на место преступления, Казначеев вводил меня в курс

— Гостиница на Стремянной совсем небольшая, в один этаж, на пять нумеров, зато с пансионом. Узнавал — за нумер и стол двадцать пять рублей в месяц надо платить, недорого.

По столичным меркам даже и дешево. Я бы сказал — очень дешево. В начале своей служебной карьеры я у Натальи Никифоровны две комнаты снимал, с питанием. Считай — тот же пансион, и платил пятнадцать рублей в месяц. Однако, Череповец — уездный городишко, там цены ниже, а тут столица. Будь это койко-место с хозяйским столом — еще туда-сюда, но отдельная комната? Может, постояльцы еще отдельно за дрова платят, за керосин?

Впрочем, а почему я решил, что двадцать пять рублей — это дешево? Наверное, по себе меряю. Студенту или чиновнику младшего разряда четвертной — сумма большая.

— Отставной унтер из пехтуры гостиницу держит, вместе с женой, — продолжил Казначеев рассказ. — Хозяева в одном крыле живут, там еще кухня, а в другом постояльцы обитают. Супруга и за кухарку, порой и за горничную, а супруг и за дворового мужика, и за управляющего, и в лавку за продуктами ходит. Из прислуги только мальчишка-коридорный — белье меняет, поручения всякие выполняет. Он-то покойника и обнаружил. С утра явился белье менять, а постоялец на кровати лежит. Парень поначалу решил, что спит, попыталась растормошить — дескать, встали бы, сударь, я вам постель поменяю, а он холоднющий. Испугался, заорал, тут и народ сбежался, и хозяин пришел, доктора вызвали, а тот сразу сказал — мертвый, мол, и не своей смертью помер, а помогли. Потом за городовым побежали. Ну, а там вы и сами поняли. Я со своими парнями часа через два прибыл.

Понял. В переводе на наш язык — место происшествия уже посетили постояльцы, прошлись по нумеру, словно стадо лосей, все затоптали. Не исключено, что и улики (если они имелись), уже уничтожили. Про отпечатки пальцев лучше вообще не вспоминать.

— А причина смерти? — поинтересовался я.

— Как выразился доктор — асфиксия, — сообщил Казначеев. Хмыкнул: — А если попросту, так придушили его. И удушение произошло не с помощью каких-то средств, вроде веревки, а руками. Горло синющее, тут и без доктора ясно, что руками душили. Сильный, стало быть, убийца попался. Мертвый он со вчерашнего вечера.

Задушили, да еще и руками? Не часто такое встретишь. В моей практике, пусть и не очень-то большой, такого еще не было. Была однажды веревка, но там генерала вешали двое. Кузнец Шорин — мой первый «клиент», любовнику своей жены шею сломал, а еще в ручей сунул. Да, наверное, преступник был сильным. Или был в таком гневе, который силы придает.

— Александр Алексеевич, а зачем покойнику опознание проводить? — спросил я. — Постоялец при заселении обязан свою фамилию назвать, и прочее.

В идеале, он еще и паспорт должен предъявлять, чтобы управляющий поставил его на учет в полицейском участке, но могли и не спросить, особенно, если постоялец житель столицы, то документа, удостоверяющего личность, у него могло и не быть. А взять нумер в гостинице, даже при наличии собственного жилья, не возбраняется. И если клиент скажет, что он местный, проверять никто не станет. Все с его слов.

— Так в том-то и дело, что сомнения у нас, что покойник тот, за кого он себя выдал. В регистрационном журнале он записан как Сергей Сергеевич Иванов, проживающий на Галерной 15. Я своего человека на Галерную отправлял, нет там таких. Визитницу у покойника глянули, а там как раз и ваша карточка лежит. Думаю, а вдруг узнаете? Понимаю, конечно, что вы человек занятой, но ради такого дела точно, что не откажете.

Кум хитренько посмотрел на меня, а я не удержался и рассмеялся:

— Жук ты, господин Казначеев.

Понимаю, что неприлично смеяться, коли речь об убийстве идет, но Александр Алексеевич, он точно жук. Понимает, что не удержусь, а примусь за расследование убийства.

Нет, не примусь. Меня просили опознание провести, так и проведу. А вдруг покойник знакомый? Опознаю, и обратно. Мне что, больше всех надо? Пусть это дело следователь расследует, который за полицейским участком закреплен, а я лучше ТЭП составлять стану, больше пользы для правоохранительных органов.

Извозчик проехал по Литейному, повернул Невский, а потом снова свернул. остановился возле деревянного дома по улице Стремянной, а когда мы вылезли из коляски, привычно протянул ладонь за своим двугривенным. Мы с Казначеевым почти одновременно сунули руки в карманы, но Александр Алексеевич меня опередил:

— Моя надобность — я и плачу.

Спорить не стал. Казначеев дядька принципиальный, «разъездные» деньги ему тоже выделяют, а мне экономия. Ух ты, целых двадцать копеек сберег.

— Следователь с участка подошел? — поинтересовался я.

Александр Алексеевич неуверенно пожал плечами:

— Вроде, должен подъехать, но кто его знает?

Вот, опять проблемы с оповещением. Следователя могло и на месте не оказаться, мало ли что. Ладно, на месте разберемся. «Дежурная» папка у меня с собой, а там все необходимое имеется.

Мы с Казначеевым вошли в гостиницу. Миновали сени, прошли в переднюю, выполнявшую функцию вестибюля — стойка, за ней висит несколько гвоздиков с ключами. К ключам, как водится, прицеплены деревянные «груши», чтобы постояльцы с собой не таскали. И темновато здесь.

За стойкой сидел пожилой коренастый дядька в старом мундире без погон, без прочих знаков или медалей, с длиннющей бородой. Завидев целого надворного советника, он встал и даже вскинул ладонь к старой фуражке. Пришлось и мне отвечать на приветствие.

— Вот это хозяин, — кивнул Казначеев на дядьку, хотя я уже и сам догадался.

Называть имя и фамилию владельца гостиницы коллежский секретарь не стал, да мне это пока и не нужно. Дело-то не мое, пусть свидетелей допрашивают без меня.

— Нам дальше, — сказал Александр Алексеевич.

Мы прошли по коридору, который освещался только светом из небольшого оконца. Отметил про себя, что постояльцам в темное время по какой-то надобности приходится со свечой ходить. А еще — если убийство случилось поздним вечером (труп-то уже холоднющий), то убийцу (если он пришлый) могли и не рассмотреть.

— Этот нумер дороже, — сообщил Казначеев, изображая из себя гида. — Он тут такой единственный, из двух комнат и берут за него аж тридцать пять рублей. И зачем одному человеку две комнаты?

Голос коллежского секретаря прозвучал неодобрительно. Правильно, за тридцать пять рублей кое-кто семью кормит, а тут за две комнаты, когда можно обойтись и одной.

Мы прошли внутрь. Комнаты смежные. Одна, судя по письменному столу, заваленному письмами, газетами и бумагами и этажеркой с книгами — нечто вроде кабинета, а вторая, отделенная

Кабинет нам пока не нужен, поэтому сразу же прошли в комнату с кроватью, на которой лежало тело.

Я подошел поближе, посмотрел на покойника. У нас еще утро, света вполне достаточно, чтобы рассмотреть. Смерть, конечно, меняет черты лица, но не настолько, чтобы пропала одутловатость, и выпяченные губы. А ведь не зря Казначеев меня привез. Знакомый господинчик. Не помню только — зачем я ему свою визитную карточку, давал? Но если она у него имелась, значит, давал.

Я уже стал прикидывать, как стану составлять Акт осмотра места происшествия, но опять отогнал от себя эти мысли. Нет-нет, пусть «территориал» трудится.

— Ну как, Иван Александрович? Знакомы? — с надеждой спросил коллежский секретарь.

М-да… Знакомый. Вот уж не ожидал я его здесь увидеть.

[1] Петр Великий «О полицейских делах».

Глава 5

Рутинная работа

Я чуть замешкался, а Казначеев уже поторапливал.

— Иван Александрович, так кто это?

Вишь ты, сыщик копытом бьет, желает убийство раскрыть. Что же, поможем. Опознание трупа, иной раз, половина успеха.

— Записывайте — Синявский Игорь Модестович, дворянин, отставной поручик, выдававший себя за отставного майора. Возраст… — призадумался я, вспоминая, — слегка за тридцать. Специализация — брачные аферы. Он у меня в Череповце по одному делу проходил, мне его из Петербурга этапировали.

Кого-то другого я бы пожалел, но глядя на труп Синявского, почему-то не ощутил в себе ни капли жалости. Это плохо? Но в свое собственное оправдание могу сказать, что и злорадства не испытывал. Брачных аферистов не уважаю, но душить я бы их не стал. Вот, если бы их можно было топить, тогда стоит подумать…

— Синявский… Синявский, — принялся вспоминать Казначеев. Так и не вспомнив, покачал головой: — С брачными аферистами ни разу не сталкивался, так что, не упомню.

Пояснил:

— У нас брачными аферистами Петька, то есть, Суровцев Петр Иванович занимается.

— Суровцев? — переспросил я. Вспомнилось, как Виноградов, оттирая водкой руки, испачканные в типографской краске, рычал на какого-то Суровцева: — Это не тот ли Суровцев, который недалеко от закутка вашего начальника сидит?

— Он самый, — подтвердил Казначеев. Хохотнул: — Петр, хотя и выглядит полным оболтусом, но свое дело знает. У него и учет по аферистам имеется, и сам он не один раз шельмецов ловил. Бывает, знаете ли, когда барынька вдруг опамятует, да к нам бежит — дескать, отдала деньги, спасите-помогите.

— И как, удается помочь? — поинтересовался я.

— Редко, — вздохнул Казначеев. — Мошенники, которые к барышням незамужним да вдовушкам в доверие втираются, народ хитрый. Ежели сам не признается, что деньги вымогал — ничего не докажешь. Иных до суда доводили, а там адвокаты хвосты пушат — мол, добровольно деньги давала, криминала тут нет. А присяжные лишь посмеются — мол, дура-баба, сама виновата, коли имение мужнино на мошенника спустила. Могла бы и догадаться, что тебя, старую клушу, молодой красавец за деньги любит, а не за твою красоту.

Тут я согласен с коллежским секретарем. Даже в моей реальности альфонсам да прочим паразитам, при наличии электронных средств — когда записывают уговоры и обещания, удается отмазаться от наказания.

— Мошенник этот и в Череповце успел наследить? Как и успел?

— Он по почте мошенничал, — пояснил я. — Но он у меня не по мошенничеству проходил, а по убийству. Я его подозреваемым считал и запрос в МВД посылал. У вас на него материалы должны быть.

Допустим, в само министерство запроса не посылал, а писал отцу, но это одно и тоже. Но ведь товарищ министра откуда-то брал данные на мошенника, а кроме, как из Сыскной полиции, больше неоткуда.

Я вкратце пересказал Александру Алексеевичу историю бедной Зиночки Красильниковой. И о том, как в юности ее совратил мерзавец, сбежавший от мести Красильникова-старшего в Питер, и о том, как пользуясь ее добротой, желанием женщины обрести свое счастье, отставной поручик вытягивал из нее деньги на «лечение дочери». Про убийцу Зиночки — парикмахера Ваньку Сальникова, обокравшего «пахана» из Вязовской лавры, Казначеев знал, рассказывал я ему.

А вот о том, какую «воспитательную работу» мы с Абрютиным провели в отношении Синявского, я пока промолчал. В принципе, это было не совсем законно, а я-то в глазах моего кума имею репутацию законника.

А еще — ежели, предположим, Синявского убили из-за очередной женщины, которую он облапошивал, получается, зря мы с исправником его два месяца казенной пищей кормили. Обидно, понимаете ли. Моя недоработка как педагога.

— В общем, — подвел итоги Казначеев, — Как только здесь, на месте, определимся, так я к Петьке и подойду. Все, что у него на Синявского имеется, включая его баб и адреса, мы посмотрим. Вдруг да и на убийцу выйдем?

На месте определиться… Кажется, и сказано много, и ни о чем.

— А вот и господин следователь явился, — обрадовался Александр Алексеевич.

И точно, в нумер вошел мой коллега — совсем еще молодой, не больше тридцати лет, но уже титулярный советник.

Нет, не подумайте, что чванюсь, но из-за чинов с орденами иной раз кажется, что мой возраст составляет не двадцать два года, а лет сорок. А что такое тридцать лет? Фи.

— Здравствуйте господа, — строго сказал следователь, обращаясь к сыскарям. Правильно, следователь должен выглядеть для Сыскной полиции страшным зверем, чтобы боялись и уважали. Но завидев меня, спал с лица: — Ваше Сиятельство, а вы тут зачем? Это же мой участок.

Следователя этого я знал лишь шапочно. Кажется, зовут Александром Дмитриевичем, а фамилия у него Буров. Я бы вообще не был с ним знаком, но он раньше сидел на одном этаже со мной, а нынче, значит, попал на участок?

— А вы сюда каким боком? — поинтересовался я, протягивая парню руку.

Буров, осторожно пожимая графскую длань, скривился:

— Прежний следователь на пенсию вышел, участок нынче пустой. Вот, господин прокурор меня сюда и определил. Говорит, временно. Но, сами понимаете… Четыре дела у меня в производстве, не знаю, где время взять[1]!

Ну да, это я понимаю. Текучка кадров, недостаток сотрудников «на местах». Не стоит у Министерства юстиции очередь из желающих занять должность следователя. Перевод из «центрального офиса» в участок формально понижением не является, но такие переводы мало кто любит.

Если кто-то считает, что мой коллега сейчас устроит скандал, примется качать права — мол, кто это поел из моей чашки, то будет глубоко неправ. Во-первых, Буров знает, что следователь по важнейшим делам сам имеет право выбирать себе дело. У нас ведь поводом к открытию уголовного

Но это формально. Во-вторых, (а это самое главное) любой нормальный чиновник всегда рад, если его работу выполнит кто-то другой. Только в фильмах следователя наказывают тем, что отстраняют от дела, а в реальности совсем по-другому. Взяли мое дело? Ну так и слава богу, меньше мороки. Премия по итогам года и так будет, жалованье прежнее.

Но я господина Бурова разочарую.

— Я, Александр Дмитриевич нынче выступаю в роли опознавателя, — кивнул я на тело, лежавшее на кровати. — Так уж все вышло, что я этого господина знаю. Вернее, — поправился я, — знал господина Синявского при жизни. И вот, по просьбе наших коллег из Сыскной полиции провел опознание. Для вас потом рапорт напишу, — пообещал я, — а вы его в дело вошьете. Авось мои сведения пригодятся для раскрытия преступления.

Буров, явно мечтающий о том, что следователь по важнейшим делам сейчас его отпустит, еще раз скривился, а Казначеев подлил масла в огонь.

— У вас, господин титулярный советник, еще другая работа имеется на сегодня, — сообщил Александр Алексеевич. — В Кузнечном переулке ночью доходный дом Шахина обнесли — четыре квартиры, где жильцов нет, двери вскрыли. Что украдено пока неизвестно, но что-то вынесли. Не иначе, мебель. Я туда пока Григорьева послал, пусть походит, поспрашивает, извозчиков опросит — наверняка вывозили, но надо бы и следователю подойти. Мы, как здесь все закончим, сразу туда. И вы, как тут закончите, тоже туда подходите.

Буров, чтобы не выругаться, стиснул зубы. Я его понимаю. И убийство надо расследовать, и кражи. На кражи бы эксперта-криминалиста послать, отпечатки пальцев снимать, но…

Вот ведь, какая незадача.

Такие совпадения, как несколько преступлений подряд, да на одном участке, бывают. Не часто, надо сказать, но случаются. Как в поговорке — то густо, а то пусто. И убийство, по уровню сложности и важности, стоит на первом месте, нежели квартирные кражи. Уж когда сыскари освободятся — бог ведает. Конечно, в Кузнечный переулок отправятся и полицейские в мундирах, во главе с приставом, что-то поделают, но от них нечасто польза бывает. Но это уже не моя печаль.

Я уже собрался уйти, но посмотрев на несчастное лицо Бурова, передумал. И впрямь — как-то неудобно стало. Я буду сидеть в кабинете, писать свой Тематико-экспозиционный план, а человеку придется крутиться и туда, и сюда.

— Идите-ка Александр Дмитриевич в Кузнечный, — предложил я. — Сделаете протоколы осмотра, примете жалобы потерпевших, домовладельца опросите… Ну, чего я вас учить буду? Сами знаете, лучше меня. А я пока тут побуду, поработаю. Посмотрим, что и как, первоначальные следственные действия проведу, а там видно будет.

Титулярный советник Буров горячо пожал мою руку и убежал, надеясь, что не передумаю. И правильно. Он сейчас прибежит в «обнесенный» дом, быстренько сделает первичные следственные действия, всех допросит, а уж отыщут ли сыщики воришек — бог ведает. А мне тут возись… И я Леночке записки не отправил, что на обед не приду. Впрочем, супруга знает — если Иван не пришел, значит, что-то случилось.

— Вот, как всегда — если с Казначеевым свяжешься, так на свою задницу приключений найдешь, — пробурчал я, пытаясь присмотреть себе удобное место, куда можно пристроиться и начать писать главный документ — Протокол осмотра места происшествия.

Наверняка Александр Алексеевич слышал мою ворчание, потому что только улыбнулся. А ведь наверняка заранее знал, что я за дело возьмусь. А если не знал, так предполагал.

В соседней комнате стоит письменный стол, было бы удобнее писать именно на нем, но в этом случае осмотр будет некачественным. Посему — пожертвую удобствами ради точности.

Устроившись на стуле (а бывало, что и стоя приходилось писать), на второй положил свою волшебную папочку, и принялся за работу.

Эх, канительное это занятие. Смотрим, как полагается, слева направо, фиксируем всю имеющуюся мебель, описываем положение трупа, лежавшего на кровати… Стоп.

— Изначально покойник как лежал? — спросил я у коллежского секретаря.

— Поперек кровати лежал, как коридорный сказал, — доложил главный сыскарь. — Покрывало было сбито, говорят, потом поправили…

Твою мать… Покрывало они поправили, и тело уложили. Башку бы коридорному оторвать, а потом не на плечи, а в иное место поставить.

— Коридорного первым на допрос доставить, — приказал я. — Составьте мне список всех, кто здесь был.

— Уже составили, — ответил Казначеев. — Список имеется, со всеми данными. И парни мои всех опросили, кого застали. Последним покойника живьем сам хозяин видел.

Приятно иметь дело с толковым человеком. Впрочем, зачем я хвалю Казначеева, если это его прямые обязанности? Задача Сыска преступления раскрывать, а моя задача преступника на скамью подсудимых определить.

Впрочем, чрезмерно торопиться не стану, для начала почитаю объяснения, взятые сыскарями, составлю график, а там и начну работать. Но этом потом, завтра-послезавтра.

И мне еще нужно доктора допросить, который смерть зафиксировал. Вот ведь, не догадались его до моего приезда попридержать, лови его теперь.

В Протокол внесу запись о положении тела на момент осмотра, и никак иначе. Позже коридорного допрошу, он мне еще и схему составит.

Теперь придется вставать, осматривать тело, записывать — во что был одет покойник? Более подробно в морге рассмотрим, когда разденем.

Пока лишь внешний осмотр. Это все обязательно, в таком деле мелочей нет. И цвет штанов обязательно записать, и указать, что левая пола пиджака имеет небольшую дыру (или отверстие?) треугольной формы, со слегка обугленными краями. Вероятно, пиджак прожгли во время глажки. И что это нам дает? Либо то, что прислуга неаккуратная (как моя Анька, в свою бытность Нюшкой мундир сожгла — я не забыл!), либо то, что господин Синявский собственноручно гладил пиджак. Возможно, это знание нам где-то и пригодится, но, скорее всего, что нет. Но все равно фиксируем.

Рубашка несвежая. И в платяном шкафу чистого белья нет. Стало быть, гостиничный номер — это его временная берлога, а настоящее жилье в другом месте. Впрочем, это я и так знал, просто еще один факт.

Что-то на шее покойного не так. Багровая синева — след от руки (или рук?) убийцы, это понятно. А что за розовая сыпь по горлу? Нет, не сыпь, а какая-то пыльца. Пыльца в октябре месяце?

Не удержавшись, слегка дунул и «пыльца» полетела.

— Александр Алексеевич, а что тут за хрень? — спросил я у Казначеева.

— Ох, Иван Александрович, — с досадой отмахнулся Казначеев. — Это у нас Сатрапов инициативу решил проявить. Взял у одной постоялицы пудру, да горло обсыпал. Потом собирался труп на

— Он что, решил отпечатки пальцев с горла Синявского снять? — догадался я.

— Ага, собирался, — кивнул Александр Алексеевич. — Но я как увидел, так сразу его обматерил и велел идти свидетелей искать. А что, я неправильно сделал? — забеспокоился коллежский секретарь.

— Нет, вы правильно поступили, — сказал я. — Следы пальцев рук снимают с твердых поверхностей — с дерева, со стекла. И то не каждая поверхность подойдет. С человеческого тела их не снять, как не старайся — кожа деформируется, никакие потожировые следы не удержатся. Но парень все равно молодец, вы уж его шибко-то не ругайте.

— Так я и не спорю. Парень толковый, а коли иной раз пинать, чтобы не заносило — так и совсем золотой.

Пинать, это никогда не вредно, если по делу. А Сатрапов и на самом деле молодец, инициативу проявил. Определенно, человек на своем месте. А то, что он некоторых вещей не знает, так ничего страшного. У нас про отпечатки пальцев вообще мало кто знает, а Сатрапов уже и преступление раскрыл и сам додумался до фиксации потожировых следов. Пожалуй, следует его потом в полицейскую академию определить.

— Вы меня потом с Сатраповым познакомьте, — попросил я. — Судя по всему, интересный человек.

— Познакомлю, — пообещал Казначеев, а потом с тревогой спросил: — Вы его в следователи переманивать станете? Так у него никакого образования нет, кроме армейского. Он читать-писать на службе научился, куда ему в следователи?

Судя по тому, что Александр Алексеевич беспокоится, как бы парня куда не переманили, агент Сыскной полиции Сатрапов — ценный кадр.

— Не стану я никуда Сатрапова переманивать, пусть он в Сыскной полиции служит, больше пользы, — улыбнулся я и пояснил: — А вот об учебе для агента, да о его классном чине надо подумать.

— О чине подумать надо, — согласился Казначеев. — Вот только, пусть он еще пару годиков в простых агентах потрется, опыта поднакопит, тогда и думать надо.

Вот тут Казначееву лучше знать. Он сыскарь от бога, своих подчиненных лучше знает, ему и решать.

— Что в карманах у покойного было? — посмотрел я на Казначеева.

Александр Алексеевич кивнул, отошел к подоконнику, на котором стоял бумажный пакет и лист бумаги.

— Вот, не извольте беспокоиться, — тряхнул Казначеев пакетом, а потом взял лист бумаги. — Ценности и деньги убийца не взял. Здесь часы золотые с цепочкой, запонки с жемчугом, бумажник в котором двести двадцать рублей с мелочью, носовой платок. Все заактировано. Проверять станете?

Я кивнул. То, что сыскари акт составили, это они молодцы. Но проверять все равно придется, потому что мне содержимое карманов придется в собственный документ вставлять. В том смысле — что не само содержимое, а перечень. Ну, все поняли.

Я посмотрел личные вещи, обратил внимание на часы. Помню, как Синявский, сидя передо мной, демонстративно щелкал крышкой — дескать, времени у него нет, а тут еще в какой-то Череповец вытащили.

Часы, кстати, остановились. Часовая стрелка замерла на одиннадцати часах, а минутная — на половине шестого. Это что-то значит? Скорее всего, только то, что Синявского убили до того, как он успел завести часы. Завод кончился, часики остановились.

[1] Фи, четыре дела. У автора бывало и по шесть «светлых», и по двадцать «темных» одновременно.

Глава 6

«Биржа обмана»

Тело отставного поручика Синявского увезла труповозка, а я, озадачив одного из парней Сыскной полиции, отправил его следом за санитарами, вместе с Постановлением о вскрытии. Пусть агент на вскрытии поприсутствует, а потом Акт мне привезет. В принципе, причина смерти ясна — асфиксия, но во всем должен быть порядок.

Сыскная полиция себе сама дело отыщет. Вон, орлы Казначеева уже опрашивают потенциальных свидетелей, проводят подомовой обход, а как только возникнет что-нибудь интересное, перехвачу инициативу и уже допрошу с чувством, с толком. И еще с чем-нибудь.

Сам же уселся за письменный стол покойного и попытался систематизировать все то, что находится сверху, на столешнице. Потом ящики осмотрю.

Первая версия, что убийство совершено на почве «профессиональной деятельности» покойного. Да, если Синявского убили из-за того, что он обманывал женщин, то на какой это почве? В смысле — что за мотив? Месть? Какая-то барышня, понявшая, что ее «разводят на бабки», решила удушить мошенника? Сомневаюсь, что у женщины хватит сил задушить крепкого мужчину, но чем черт не шутит? Опять-таки, не исключено, что за женщину решил отомстить ее родственник или друг. Ежели речь шла о крупной сумме, то вполне.

Теоретически, такое могло быть, но, чтобы убедиться, что так случилось в реальности, нужно копать поглубже. И начну я «раскопки» с разбора бумаг.

За кажущимся, на первый взгляд, беспорядком имелась определенная система. Слева расположился бювар с чистой бумагой, посередине стола канцелярский прибор. Машинально отметил, что прибор из самых дешевых, для гимназистов и присутственных мест.

Справа лежат газеты, причем, исключительно провинциальные. Тут вам и «Владимирские губернские ведомости», и Симбирские, и Вятские, и даже родные — Новгородские, которые я читал в Череповце. Логично, что в газетах аферист ищет свой «материал» для работы. Но у меня имеются два вопроса. Вопрос номер один — зачем Синявскому, который в гостинице выдавал себя за другого человека, «провинциальные ведомости», если объявлений, в которых дамы искали себе подходящую партию достаточно и в столичных газетах? Да что там — не помню, чтобы хоть в какой-то губернской газете печатали подобное объявление. Все-таки, тут и огласка возможна, и перед соседями неловко, а в Питере-то кто тебя знает? Второй вопрос — а где вообще Синявский брал «губернские ведомости»? Впрочем, ведомости можно выписать и здесь, в столице. Правда, их станут доставлять попозже, нежели столичную прессу, так что в этом такого? Вон, в наш уездный городок губернские газеты привозили через три дня после выхода.

Газеты я тоже просмотрю, особенно «неофициальный» раздел, в котором печатают объявления.

А что у нас в ящиках?

В правой части, в верхнем ящике, чистые конверты, сложенные пополам, а еще — почтовые марки. Некоторые наклеены на конверт, другие лежат отдельно. Марки штука такая, они денег стоят.

Выдвинул нижний ящик, глянул и присвистнул.

— Чего это вы? — заволновался отставной боцманмат.

Вроде бы, во флоте какое-то поверье имеется, мол — если свистеть на палубе, так ветра не будет? Или напротив — шторм начнется? Нет, не помню. У нас, у «сухопутчиков», имеется

— Иди, Александр Алексеевич, работа для тебя будет, — позвал я Казначеева. — Только ты еще и хозяина гостиницы позови, как свидетеля.

— Мать твою так! — выругался коллежский секретарь, глядя на беленькие рублевые бумажки, заполнявшие почти весь ящик.

Еще раз подтверждается, что преступление совершено не в корыстных целях.

И сколько тут «беленьких»? А хрен его знает. Много.

— Считайте, ваше благородие, у вас хорошо получится, — ласково сказал я.

— Так может, вы сами и сочтете? — с надеждой спросил Казначеев. — Вам все равно теперь Акт изъятия писать.

— Давайте-давайте, не отлынивайте, — шутливо приказал я сыскарю, а потом признался. — Александр Алексеевич, я и свои-то деньги считаю, так постоянно путаюсь, а коли начну чужие…

Фразу не договорил, махнув рукой. Пусть кум сам все поймет.

— Сатрапов, Константина Макарыча позови, — мрачно приказал Казначеев своему подчиненному, единственному из тех, кого он оставил под рукой.

Как я уже понял, Константином Макарычем зовут отставного унтера — хозяина гостиницы. Что-то мне имя и отчество напоминало, но, что именно, пока не вспомнил. «Макарыч, принимай аппарат»? Но тот Макарыч был просто Макарычем, без отчества.

Чтобы облегчить людям работу, вытащил ящик из пазов и передал его Казначееву. Пусть мучаются. А я пока стану содержимое других ящиков изучать.

Что ж, судя по всему, Синявского сидение в Череповецкой тюрьме ничему не научило, и он опять принялся дурить барышень и вдовушек, мечтающих выйти замуж. Правда, тактику отставной поручик поменял, теперь он не требовал переводить деньги на Центральный почтамт, до востребования, а принимал их прямо на дому. Вот только, почему купюры мелкие? Брать по рублю как-то несерьезно.

А в правом верхнем ящике лежат использованные конверты, а еще письма.

Ухватив первое попавшееся письмо, прочитал:

'Здравствуйте уважаемый господин Иванов. Не имю чести знать вас лично, поэтому не обращаюсь к вам по имени и отчеству, а лишь по фамилии.

Я считаю, что лучше всех претенденток могу подойти на должность горничной баронессы г-жи N. Об этом может сказать и мое образование, и трудолюбие.

Меня зовут Инна Ивановна Глецкер, мне двадцать пять лет, православная, дочь почетного потомственного гражданина города Владимира, закончила Владимирскую женскую гимназию. Я хорошо знаю французский язык и русскую литературу, хорошо танцую и прекрасно играю на фортепиано.

Я очень аккуратна и умею выполнять все работы по дому — мою полы, стираю и глажу белье и прочее.

У меня имеется опыт службы в качестве гувернантки — пять лет являлась гувернанткой дочери купца второй гильдии г-на Козлова, имею от него самые благоприятные рекомендации. В случае надобности могу исполнять обязанности гувернантки для членов семьи госпожи баронессы или компаньонки.

Посылаю вам условленную сумму в два рубля, а также конверт и почтовую марку для ответа. При необходимости готова прислать вам аттестат зрелости, а также свои отзывы и рекомендации от г-на исправника и отца благочинного.

С уважением И. Глецкер'

Просмотрел еще несколько писем. Не то, чтобы они были написаны под копирку, но все равно — барышни, имеющие гимназическое образование (одна даже написала, что из дворян), просились в горничные к некой баронессе, чье имя обозначалось, как в старинных романах — баронесса N. Некоторые вкладывали в конверты еще и свои фотографии. Есть тут и симпатичные, и просто хорошенькие. Ладно, если бы хлопотали о месте гувернантки, а то ведь в горничные просятся. Что за чудеса?

А на кой леший горничной знание французского языка и умение игры на фортепиано, не говоря уже о чем-то ином? Умные хозяева держать умных слуг не станут.

Есть у меня одна знакомая горничная — наша Людмила, некогда служившая в Смольном институте, но она — статья особая. Решила, понимаете ли, зарабатывать физическим трудом, так флаг ей в руки. Но, в основном-то, девушки, закончившиеся гимназии понимают, что нужно устраиваться получше, нежели в горничные.

Посмотрев на Казначеева, хмуро слюнявившего бумажные рубли, поймал его взгляд, чтобы понять — не отвлекаю ли от дела, спросил:

— Александр Алексеевич, а где у нас прислугу нанимают? Есть какое-то специальное место?

Мне вдруг вспомнился собственный визит в дом Онцифировых и довольно-таки некрасивая сцена, когда хозяйка дома кричала на свою (теперь уже на нашу) горничную и требовала, чтобы Маша отправилась на поиск служанки, а еще переживания девушки, которая говорила — мол, и рада бы найти, да не знает, где прислугу искать. Я ведь тоже не в курсе — где искать кухарку или горничную для дома. Надеюсь, что не понадобится, а вдруг? Или потенциальные работницы сами по домам ходят? А может, придется по деревням ездить, самому искать? А может, имеется какая-нибудь контора?

Оказывается, это не совсем так.

— На Никольском рынке, там где Торговые ряды, уголок имеется, — пояснил Казначеев. — Справа, если со стороны Крюкова канала смотреть — там как раз и будет биржа.

— Биржа? — переспросил я, вспоминая, а где у нас Торговые ряды на Никольском рынке? А, вспомнил. Это все недалеко, на Садовой.

— Биржа для горничных на втором этаже, там можно про работу спросить, — уточнил отставной боцманмат. — Заплатишь двугривенный — тебе и скажут, куда идти. Ну, это если хозяйка заявку на горничную подала. Но деньги-то не у всех есть, поэтому девки из деревень, бабы тутошние, с утра пораньше к колоннаде приходят, там и стоят, ждут, чтобы их наняли.

Мне отчего-то стало не по себе. Представил такую картинку: стоят в ряд женщины, а мимо проходят наниматели, осматривавшие потенциальную прислугу. Не то на рынок рабов похоже, не то на ярмарку лошадей. Бр-рр.

— И что, нанимают?

— Так по-разному, — пожал плечами коллежский секретарь. — Бывает, девки целыми днями стоят, никто не подходит, а бывает, что их сразу и влет расхватывают. День на день не приходится. В посудомойки при ресторанах еще многие нанимаются — за ними хозяева тоже приходят, пусть там и жалованье поменьше, зато спокойнее, нежели в господских домах.

Это я себе представляю. У посудомойки все-таки стабильная работа, а в барском доме бегать приходится с утра и до ночи.

— А если не наняли, то где приезжие девки ночуют? — не унимался я.

— Так кто где. Кто-то в ночлежку идет, если деньги имеются, кто на вокзал, а кто-то у родственников или знакомых. Еще можно с дворником договориться, если тот добрый — во двор впустит, в дровяник. Чаще всего те едут, у кого в Питере кто-то да есть, и знают — кому кухарка там, или горничная нужны, —

Я покивал, а Казначеев, хитренько посмотрев на меня, сообщил:

— А вот нянек в Летнем саду лучше искать.

— В Летнем саду? — удивился я. Кажется, Летний сад не место для нянек. Или место?

Как там у классика?

— Чтоб не измучилось дитя,

Учил его всему шутя,

Не докучал моралью строгой,

Слегка за шалости бранил

И в Летний сад гулять водил.

Есть какая-то связь или уж так исторически сложилось?

— Няньки неподалеку от памятника Крылову толкутся, — усмехнулся Казначеев. — Если что, на бусы смотрите. Если баба там, или девка с яркими бусами, так точно, что это нянька.

Да? Не знал. Хотел спросить — почему няньки обязательно с бусами, но до самого дошло. Бусы — это игрушка для младенцев. Я-то, по своим «деревенским» меркам считал, что в няньки идут сопливые девчонки, но в столице не так. Так наверное, это и правильно. Куда годится, чтобы один ребенок присматривал за другим?

Так, все ясно. Господин Синявский, судя по всему, открыл «биржу труда» в гостиничном нумере.

Но почему корреспондентки образованные особы?

Ответ отыскался там, где я его и искал — в «Вятских губернских ведомостях», на последней странице.

'Баронесса г-жа N., проживающая в Санкт-Петербурге в собственном доме возьмет на службу в качестве горничной образованную особу не старше 35 лет, обладающую скромным нравом и отличающуюся трудолюбием.

Условия для претенденток — жалованье 300 рублей, предоставляется стол и кров, а также половина одного дня в неделю для собственных надобностей.

В самое ближайшее время госпожа баронесса собирается отправиться за границу, поэтому барышням, владеющим французским языком и умеющим играть на фортепиано, будет выплачиваться жалованье 400 рублей в год.

В случае положительного ответа вам будет оплачены дорожные расходы до Санкт-Петербурга.

Претенденткам, желающим занять должность горничной у госпожи баронессы следует написать по адресу Санкт-Петербург, ул. Стремянная дом 6, для Сергея Сергеевича Иванова. Барышням, желающим получить ответ в течение двух недель, следует вложить в свое письмо чистый конверт и почтовую марку.

Для ускорения рассмотрения вашей кандидатуры рекомендуется вложить в ваше письмо два рубля'.

Для очистки совести посмотрел объявления в «Новгородских губернских ведомостях», а прочие и листать не стал. Все и так ясно. Судя по всему господин Синявский дал объявления в дюжину губернских газет. Во сколько ему это обошлось? Одно объявление — десять рублей, не меньше, но в провинции расценки ниже, чем в столице. Думаю, рублей сто заплатил, а номер газеты ему могли прислать из редакции, в подтверждение, что объявление напечатано.

Забавно. Условия для горничной поистине сказочные — ну-ко, ты, 300 рублей в год! А уж 400 рублей — так вообще с ума сойти можно. У горничной «потолок» — сто — сто двадцать рубликов год. Гувернантка, насколько я помню, получает не то семнадцать, не то двадцать рублей.

И понятно, почему все «претендентки» — барышни с гимназическим образованием. А кто еще станет газеты читать? Явно не крестьянки и не дочки мещан. И кто еще умеет играть на фортепиано и знает французский язык, если не гимназистки? А ради 400 рублей в год, да еще с «кровом и со столом», можно и сословные традиции нарушить.

А ведь «заманушка» получилась нажористая. Верить или нет? Уж слишком хорошие условия, чтобы быть правдой. Но, как я понимаю, где-то в глубине души девушки думают — а вдруг да есть такая баронесса, готовая швырять деньги на ветер? И некая логика имеется. Поездка за границу, как же горничной, да без знания французского языка? А в крайнем случае — чем они рискуют? Два рубля — посильная сумма не то, что для образованной барышни, но даже и для крестьянки. И конверт с маркой стоят тридцать копеек. Жаль, конечно, но не смертельно. Два рубля — не деньги, а сто раз по два рубля, уже неплохо.

А ведь Синявского, в случае чего, и к уголовной ответственности не привлечь. И сумма смешная — два рубля, и потерпевшие далеко. Никакой мировой судья из-за такого не станет пачкаться. И отставной поручик в объявлении указывает — мол, «рекомендую», а не в обязательном порядке. А что касается факта существования баронессы — так он имя пообещал не называть. И ничего не обещает. Эх, ну не сукин же ты сын.

— Иван Александрович, шестьсот семьдесят рублей насчитали, — подал-таки голос Казначеев. — И могли хотя бы трехами посылать, все легче.

Я грустно покивал, вписывая сумму изъятых денег и количество купюр в Протокол осмотра места происшествия. Вздохнул, вспоминая, что по правилам следовало записывать номер каждой из бумажек, но потом решил, что не стану. У меня дело не по факту мошенничества, а по убийству, и номера значения не имеют.

Шестьсот семьдесят разделить на два — сколько будет? Не поленившись, взял бумажку и посчитал. Получилось, что Синявский обманул триста тридцать пять женщин.

Расходы у мошенника составили сто тридцать пять рублей — сто на объявления ушло, тридцать пять за комнату. Наверняка еще что-то было, значит, округляем до полутора сотен. Чистая прибыль составляет пятьсот двадцать рублей.

Нет, определенно, сукин сын. Одно утешает — покойный сукин сын.

Но за два рубля убивать никто не пойдет.

Глава 7

«Карта» преступления

— Может, перекусить сходим? — нерешительно предложил Казначеев, увидев, что я закончил с писаниной, а теперь принялся систематизировать письма, найденные в ящиках стола.

Я решил их пока просто разложить по городам и губерниям. Здесь далеко не все послания, если судить по количеству денег, но сотни полторы, если не две, наберется. Надо бы прочитать, вдруг что-то и отыщу, но понимаю, что прочитать такое количество эпистол у меня сил не хватит. Да и есть ли смысл? Я письма и к делу приобщать не стану, оформлю отдельной справкой. Нет, зачем вообще справка? Пересчитаю, да впишу в Акт осмотра общее количество.

О чем там кум-то твердит? Перекусить? А, ну да. Пожалуй, что и нужно, только как с расследованием? Агенты Сыскной уже провели обход? Но парни и без меня дело знают.

— Что свидетели говорят? — поинтересовался я у Александра Алексеевича.

— Так как

— Приметы запомнил? — оживился я.

— Какие уж там приметы, — отмахнулся главный сыскарь столицы. — Роста среднего, телосложения крепкого, лица не разглядел — темно. Возраст — немолодой, и не старый. Голос обычный — не заикается, не хрипит. Еще борода интересная — рыло заросшее, щеки наполовину чистые, а усов нет.

М-да, приметы не слишком запоминающиеся, но уже кое-что. Рыло заросшее, а усов нет. Не иначе, шкиперская борода. Или, как у покойного президента САСШ Линкольна. Носят у нас такие, сам видел. Коли в цивильном пальто, да в фуражке — точно, что не офицер, а чиновник. Военным можно только в мундире ходить, а нашему брату разрешено с гражданским платьем форменную фуражку носить. Да, хозяин ведь сразу сказал, что фуражка чиновничья.

Не уверен, можно ли считать подобное описание зацепкой? Сколько в столице чиновников — действующих, а еще отставных, под такое описание подойдет? А если мастеровой, напяливший чиновничью фуражку?

Но Казначеев, вместо того, чтобы поговорить со мной, опять пристал:

— Иван Александрович, пойдемте обедать. Нумер запрем, а ключ с собой заберем.

В брюхе у меня что-то забурчало. Не иначе, оно сигнал подает, что коллежский секретарь прав, перекусить бы не вредно. Я нынче не обедал, а до ужина еще далеко.

— А куда пойдем? — спросил я. — Я здешних заведений не знаю. Может, на Невский, где рестораны?

Но коллежский секретарь не был настроен ходить по ресторанам. Он в них вообще не ходит, предпочитая что-то попроще.

— Тут неподалеку хороший трактир имеется, — сказал Александр Алексеевич. — Там и супчик мясной, каша вкусная. Рисовую подают, пшенную. Уж не побрезгуете простой едой?

— Простой-то едой не побрезгую, но трактир-то небось, для извозчиков? — вздохнул я.

Надеюсь, перловкой в трактире не кормят?

— Ну, почему для извозчиков, он для всех, — сказал Казначеев, потом до него дошло. Он-то, в мундире коллежского секретаря еще мог пообедать в одном заведении с извозчиками и мастеровыми, а надворный советник? Вот-вот…

— Мы сейчас у Макарыча для вас какую-нибудь хламиду найдем, — нашелся Александр Алексеевич.

И впрямь, у хозяина гостиницы нашлась старая чиновничья шинель с чистыми петлицами, означающими, что одежда когда-то принадлежала канцеляристу без чина. Носить вещи с чужого плеча мне раньше не доводилось, но все бывает впервые. А шинель, пусть слегка и поедена молью, но запахов нет, да и не особо грязная. Сойдет.

В трактире к коллежскому секретарю и его спутнику в старой шинели, похожему на начинающего свою карьеру чиновника, отнеслись со всем уважением и почтением. Половой нас провел к «отдельному» столику, чья «отдельность» заключалась в том, что он был отгорожен засаленной занавеской от основного зала.

— Вы, Иван Александрович на обстановку-то не смотрите, — слегка виновато произнес Казначеев, словно оправдываясь. — Бедненько здесь, лавки и столы простые, без скатертей, зато все чисто. Посуда у них тоже всегда чистая, посетителей не обманывают, не слышал, чтобы кто-то расстройством желудка маялся. А самое главное — если извозчики сюда ездят, значит, трактир хороший.

Ну да, ну да. Наслышан я про такие трактиры, в которых и миски не моют, а наливают новому посетителю в ту посудину, которую вернул прежний. И с наличием извозчиков та же примета, как в моем времени — если в забегаловке на трассе едят дальнобойщики, не отравишься.

Половой нас спрашивать не стал — что, мол, угодно, а сразу же притащил миски с супом, и кашей.

Супчик был на самом деле неплох. С мясом, с какими-то овощами. Александр Алексеевич, съев половину миски, вывалил туда свою кашу.

— Со службы привычка осталась, — усмехнулся коллежский секретарь. — Бывало, борщ наваристый дают, а каша сухая, масло закончилось и жира нет. Так мы гущу выхлебаем, а кашу туда…

Я не нашелся, что ответить, но по примеру опытного товарища тоже бухнул кашу в остатки супа. Попробовал. А ведь и неплохо получилось, но сделай я нечто подобное на каком-нибудь званом обеде, или в ресторации, меня не поймут. Вот, Аньке бы подобное сошло с рук, да не просто сошло, а ее примеру последовали бы все остальные, решив, что это последний писк ресторанной моды.

Когда брал в руки миску с кашей, удивился легкости. Сначала не понял, потом сообразил, что она деревянная.

— Ничего себе! — удивился я вслух, а в ответ на вопросительный взгляд Казначеева пояснил: — Ни разу не видел, чтобы миски из дерева подавали. Ложки, подносы всякие, тарелки какие-нибудь под хлеб или пироги, это ладно. Но под кашу?

Казначеев посмотрел на меня с неким недоумением. Пожав плечами, сказал:

— Так это ж трактир, посуды не напасешься. И выпившие заходят, да и неловкости случаются. Глиняные-то бьются, а деревянные — они прочные. Колются, конечно, если от большой дури об пол стукнуть, но года три или четыре служат. Под щи с супами дерево не годится, разбухнет, и вкус не тот, а под кашу — так отчего бы не ставить? Мыть такие труднее, нежели глиняные, но все чисто.

Я еще раз осмотрел миску. Какая-то она непривычная, грубоватая.

— Странно, — опять изумился я. — Такое впечатление, что посудину не на токарном станке точили, а вырезали вручную. Вон — следы от стамески видны. Такая работа дороже глины встанет.

— Не, не скажите, — не согласился со мной Казначеев. — Это же Илакинская артель сработала, такая миска копейки стоит.

— А что за артель? — заинтересовался я.

— Петр Илакин — младший сынок купца Илакина, у которого четыре пивоварни, во время турецкой войны воевать убежал. Повоевал, с войны вернулся с медалями, но без руки. Отец, понятное дело, попереживал, но рад-радехонек, что жив сынок. Он бы младшенького женил, да к какому-нибудь делу приставил — все-таки, одной руки нет, но вторая-то на месте, а Петр сказал — сам себе дело отыщу. Отец перечить не стал — мол, живи как хочешь, денег тебе на первое время дам. А младший снял пару сараев по Неве, крыши там перекрыл, печки поставил, а потом начал собирать вокруг себя таких же как он — слепых, безногих, безруких. И солдат, и мастеровых, которые на фабриках увечья получили. Немало у нас убогих, которые не хотят в богадельне сидеть, или за счет родственников жить. Стали увечные деревянную посуду делать. Поначалу-то все косо да криво,

— Уважаю, — искренне сказал я.

Это я не только про баб, что за увечного замуж готовы пойти, а вообще, о Илакине-младшем, и о его работниках. Конечно же люди, оставившие свое здоровье или конечности на войне, на фабрике, должны получать пособия от государства. Или от хозяина, по чьей вине произошла авария. Но инвалид, желающий жить своим трудом, а не за счет пособия, заслуживает уважения.

Я бы еще пораспрашивал — не делают ли в артели игрушки? Предположим, изображающие домашнюю живность, но каша стынет.

Как только мы прикончили первое и второе блюда, соединенные вместе, половой притащил большой чайник, чашки, блюдечко с наколотым сахаром и солидный кусок пирога.

Трактирный пирог был поплоше, нежели те, что пекли дома, но для общепита неплох.

— Нажористо, — сообщил я, допивая вторую чашку.

— Как, простите? — не понял мое словечко коллежский секретарь.

— Нажористо — сытно и просто, — перетолмачил я слово, которое и сам-то узнал только в Череповце. Не помню, от кого и услышал?

— А, оно самое и есть, — согласился Александр Алексеевич, которого от горячего бросило в пот. Вытащив платок, отерев лицо и шею, главный сыскарь заметил: — Домой каждый раз не успеваю обедать ходить, на ресторации денег не напасешься, а тут, пусть и без разносолов, но все вкусно и дешево — три алтына. А можно еще дешевле, если на весь месяц абонент взять за два с полтиной. Не бог весть сколько, но экономия получается.

Не стал поправлять, что правильно говорить не абонент, а абонемент, попытался прикинуть — сколько сэкономить? По мне, двадцать копеек не деньги, но для кого-то это приличная сумма.

Действительно, простой трактир, но все здесь свежее. И чай хорош — крепкий, ароматный. Обычно-то я кофе беру, но здесь не пожалел о своем выборе. Вообще, нам никто меню не показывал. Судя по всему, в трактире практикуется «комплексный» обед с фиксированной ценой.

Три алтына — это девять копеек. Интересная цена. Верно, чтобы посетители не считали медь, а просто оставляли на столике серебряный гривенник, а копеечка — тоже деньги.

Вернувшись в гостиницу, мы с Казначеевым уселись около письменного стола, который прежде служил покойному местом, с которого он распускал по всей России свои щупальца, возвращавшиеся обратно с парой рублей. В смысле — каждое щупальце денежку притаскивало.

Так, ушел в дебри. Лучше поближе к делу.

— Есть идеи? — спросил я у коллежского секретаря.

Судя по мрачному виду сыщика, а еще и моего кума, идей у него не было.

— Будем искать, — только и сказал Казначеев. Покрутив головой, хмыкнул: — Может, так оно интереснее, если зацепиться не за что? Как полагаете?

Как я полагаю? Я полагаю, что зря я с этим делом связался, скинуть бы его на коллегу, ушедшего описывать кражи, но теперь уже и отступать неудобно. А еще положено руководить ходом расследования. А коли так — стану руководить. В том смысле, что я-то стану рукой водить, а работать будет Сыскная полиция, потому что я в единственном экземпляре, а у Казначеева людей много. Не завались, но человек пять он привлечет.

— Ну-с, Александр Алексеевич, каковы ваши планы? — строго спросил я коллежского секретаря.

— Я завтра у Суровцева все выгребу по мошеннику, — ответил Казначеев. — Посмотрим, кому покойник насолить мог, кто жалобы на него писал, а кто аферисту морду набил. Парни мои извозчиков потрясут — не отвозил ли кто пожилого чиновника?

Все правильно. И старые связи следует отрабатывать, и подозреваемого искать.

— Еще адрес нужно узнать, — подсказал я. — У Суровцева должен быть адрес, с которого Синявского ко мне выдернули. Не исключено, что там что-то интересное отыщем.

— Да, адрес постоянного проживания — это само-собой, — закивал Александр Алексеевич.

— Так, пляшем от печки, — сказал я. — Все, что у нас имеется на данный момент — характеризующие данные господина Синявского.

Из бювара покойного вытащил чистый лист бумаги, и принялся составлять План оперативно-следственных мероприятий.

Правда, он у меня получался немного странный. В центре — фамилия покойного, а стрелочками отметил потенциальных убийц. Вернее, те факторы, из-за которых могли убить мошенника.

— Значит, сначала у нас идет основная «специализация» Синявского — вдовушки, с которыми он знакомился на кладбищах, — сказал я, нарисовав первую стрелку. — Ежели кого-то обманул на большую сумму, то мог вмешаться кто-то из родственников потерпевшей.

— И как этих вдовушек искать? — задал Казначеев резонный вопрос.

Согласен. Смутно себе представляю, как искать вдовушек, в доверие которых втирался отставной поручик. Еще думаю, что таких было не слишком и много. Все-таки, основной процент умерших молодых мужчин — мастеровые да крестьяне, пришедшие на заработки. У большинства здесь и жен-то не было, а коли у кого и остались вдовы, так что с них взять?

Не может такого быть, чтобы на кладбищах стояли женщины, в ожидании, что их разведут на деньги.

Следующая стрелка выводит на женщин, которых Синявский обманул путем переписки. Кроме Зинаиды Красильниковой я никого не знаю, нужно искать архив покойного. Если, разумеется, он не спалил весь компромат.

Обманутые провинциалки, которых агитировали стать горничными баронессы? Впишу, разумеется, но в качестве кандидатур на роль убийц вряд ли они подойдут. И расстояния большие, и суммы не те, за которые убивают.

И что остается?

Остаются у нас неучтенные факторы. И даже спонтанное убийство, не имеющее отношение к прошлым «художествам» Синявского тоже отрицать не стоит. А постояльцы гостиницы могли придушить отставного поручика? А хозяин? Судя по внешнему виду, дядька крепкий. Мотив у него мог быть? А хрен его знает.

Константина Макаровича сыскари опросили, но я его еще допрашивать стану, попытаюсь разговорить.

Я посмотрел на Казначеева, спросил:

— Значит, покопаетесь в прошлом Синявского, извозчиков отработаете, а что еще?

— Еще я парней пошлю визитные карточки отрабатывать. Вы карточки не убирайте

Ага, а я уже и конвертик чистый взял, чтобы сложить туда визитки и приобщить к делу. Собирался сам с ними поработать, но, если сыскари возьмут отработку на себя — так ради бога. Мне работы меньше.

— Вот это правильно, — согласился я. — Меня, как подозреваемого можно вычеркнуть. Мотив отсутствует, к тому же, на весь вечер, когда произошло убийство, у меня твердое алиби. Домашние подтвердят, что я с шести вечера и до утра был дома.

— Так домашние-то, ваше сиятельство, народ заинтересованный, — фыркнул Александр Алексеевич.

— А на суде это роли не играет, — хмыкнул я. — К тому же — в качестве свидетелей еще и горничные выступят, и дворник.

— Н-ну, тогда я ваше алиби проверять не стану, поверю на слово.

Ишь, шутник военно-морской. Нет, если бы я захотел придушить Синявского, сделал бы это раньше, в Череповце. Оформили бы потом с Абрютиным как самоубийство или несчастный случай. Допустим, грибков несвежих наелся, отравился, а Федышинский бы акт о смерти подписал.

А если серьезно, то кого тут подозревать? Вот визитки баронессы фон Гинк, статского советника Ермакова, генерал-лейтенанта Ледорубова и прочих, не ниже пятого класса. На их фоне старая визитная карточка судебного следователя Чернавского совершенно терялась. Не иначе, покойный таскал ее исключительно из сентиментальных соображений. В память, так сказать, нашей «дружбы».

И кто потенциальный убийца? Баронесса, статский советник, генерал? Нет, сомнительно.

Самый подозрительный тип из тех, чье имя встретилось на визитной карточке — ротмистр лейб-гвардии Кирасирского Е. И. В. полка Василий Чобиток.

Кирасирский полк — тяжелая кавалерия, а это, все равно, что тяжелые танки в моем времени. И сами кирасиры парни здоровые, на ходу подкову с чужого мерина сдерут, на свое копыто прибьют. М-да… На свое копыто.

Ежели Чобиток состоит в родстве с захороненным в Киево-Печерской лавре святым Илией Печерским, который, вроде бы, является прототипом Ильи Муромца, то вполне себе мог. У богатыря, пока он жил в селе Карачарово, неподалеку от Мурома, в детстве было прозвище Чоботок. А где Чоботок, там и Чобиток. Потомок Ильи Муромца и трак порвет на британский флаг, и ствол узлом на шее завяжет, вместо галстука, а уж отставного поручика придушить — раз плюнуть. Но какой мотив мог быть у гвардейского офицера для убийства брачного афериста? Сестрицу развел на деньги? Нет, танкист, то есть, кирасир, душить бы не стал, а по башке подковой заехал. Может, карточный долг? Нет, за такое не убивают. Продулся бы Чобиток в преферанс, он бы свой танк, тьфу ты, кобылу (нет, не свою, а чужую, как Атос) продал, но карточный долг отдал.

Жаль, ротмистр по ведомству военной прокуратуры проходит, придется запрос отправлять, а армейцы своих всегда горазды «отмазывать». Но мы придумаем, как ротмистра на допрос вытащить, а при желании и в гражданскую камеру определить. Был бы ротмистр, а камерой мы его обеспечим.

Глава 8

Два совещания

От Сыскной полиции никаких новостей, сам не дергаюсь, адрес Синявского не ищу. Да я себе смутно представляю, как его искать? Пусть Казначеев своих парней напрягает, это их работа.

А у меня сегодня свои дела. Вернее — две важных встречи. Хорошо, что оба адреса недалеко друг от друга. Вначале на Невский, в конспиративную квартиру, а потом опять на Невский, к Аничкову мосту, и направо.

Наволоцкого я последний раз видел две недели назад, когда мы с ним договаривались о проверке на вшивость господина Неулыбина — чиновника Департамента внешних сношений Министерства внутренних дел. Кажется, времени немного прошло, но что-то изменилось в облике Николая Ивановича. Не то в плечах раздался, не то дюйма на два подрос. Смотрит не так, чтобы свысока, но слегка надменно.

— Не иначе, орденом наградили? — предположил я.

Сказал наугад, но, как оказалось, почти угадал.

— Орденом не орденом, но со вчерашнего дня я особа четвертого класса, — важно изрек Наволоцкий. — Не вам одному, господин граф, чины да ордена получать.

Теперь понятно, почему Николай Иванович выглядит так серьезно, это он просто к новому чину привыкает. Понимаю.

— Ого, сердечно вас поздравляю, Ваше превосходительство, — искренне сказал я, пожимая руку. Поинтересовался: — Вы по гвардии генерала получили, или армейского?

Николай Иванович слегка скис.

— Увы, по гражданскому ведомству, не генерал, в прямом смысле, а действительный статский советник, — сообщил «рыцарь плаща и кинжала», но уточнил: — Но звание полковника гвардии осталось за мной.

А такое возможно? Интересно, а жалованье ему станут платить и как гвардейскому полковнику, и как статскому генералу? Но спрашивать о доходах дурной тон.

— Все равно, Николай Иванович, генерал, он и в Африке генерал. А мне теперь как к вам обращаться — как прежде или титуловаться?

Наволоцкий только рукой махнул.

— Если государь император вам разрешает себя по имени-отчеству звать, то какое титулование? Начнете титуловать, так и мне придется вас сиятельством звать. Давайте-ка лучше о деле.

— Давайте, — немедленно согласился я. У меня через два часа еще одна встреча, рассусоливать некогда.

Николай Иванович вольготно расположился на табуретке, попытался даже откинуться, не сообразил, что не получится, а мне удалось подавить смешок.

— Так вот, Петр Сергеевич Неулыбин время от времени встречается с советником английского посольства сэром Джеймсом Ричардом Комптоном. Само по себе это не преступление, в сущности — в этом и состоит служба его департамента, но они слишком часто встречаются. Можно, разумеется, справится у начальника Первой экспедиции — поручал ли тот Неулыбину такие встречи, но пока подождем. И еще одна странная деталь — Неулыбин отправляется на встречи не в мундире, а в статском костюме. Спрашивается — зачем ему это?

— Логично, — кивнул я. — Неулыбин не желает привлекать внимание, но делает все, чтобы на него обратили внимание.

— Так обратили лишь потому, что вы нам о нем рассказали, — хмыкнул Наволоцкий.

— А у этого, у английского сэра Джеймса, какие обязанности? — поинтересовался я.

— Обязанности у него самые простые — способствовать развитию взаимовыгодных отношений между Российской империей и Соединенного королевства. Дружен с нашими издателями, с журналистами. Всегда в курсе, какие новости будут напечатаны в «Правительственном вестнике», о чем болтают в великосветских салонах.

— В общем, шпион, — пришел я к выводу.

Николай Иванович спорить не стал, но уточнил:

— Так любой дипломат в какой-то мере разведчик. Наше посольство в Лондоне тоже старается и с журналистами тамошними дружить, и с издателями. В министерство иностранных дел обстоятельные доклады пишут — каковы умонастроения в английском обществе,

А вот я позволил себе не согласиться с Его превосходительством и твердо сказал:

— Нет, наши дипломаты — это разведчики, а ихние — это шпионы.

— Ну, вы у нас писатель, вам видней.

— И чем я сэра Джеймса заинтересовал? Неужели сказками да рассказами про сыщика?

Хотел спросить — как же англичане догадались, кто стоит за псевдонимами Артамонов с Максимовым, но это уже сомнительная тайна, коли о ней даже гимназисты знают.

— А заинтересовал их не писатель Максимов, сиречь, граф Чернавский, а некто, кто печатает без своей подписи очерки в государственных газетах, включая губернские ведомости. Сеют, говорят, раздор и смуту между нашими империями. Вы, часом, не знаете, кто их пишет?

Наволоцкий посмотрел на меня с легкой усмешкой. Уж он-то явно знает о моих англофобских статьях, но вслух не говорит. И я знаю, что он знает.

Но я лишь вздохнул и картинно развел руками.

— Ох, Николай Иванович, много на Руси писателей развелось. Всё пишут и пишут, читать не успеваешь.

— От нашего лондонского корреспондента сведения поступили — шибко англичанам очерки эти не нравятся, а особенно тот, который об английском образовании написан — мол, розга дисциплину крепит, и воспитывает настоящих джентльменов. Очень им хочется с автором познакомится. Вы-то этот очерк читали?

— Конечно читал, — кивнул я. — У меня, пусть на чтение времени не хватает, но этот читал. Но на фоне остальных — безобиднейший очерк.

— Э, не скажите, — покачал головой Наволоцкий. — Там, где неизвестный автор политику англичан критикует — дело житейское, конкретики нет. А вот с образованием — удар по долгосрочным планам и интересам. У наших англоманов мода такая — отправлять своих отпрысков в аглицкие школы, потом в Оксфорд там, или в Кембридж. Но если раньше желающих столько было, что англичане могли выбирать, то теперь количество изрядно снизилось. Более того — кое-кто своих детишек из Англии уже забрал, решив, что среди родных осин нужно образование получать.

— И что, неужели у нас так много желающих детей в английские школы отправлять? — удивился я.

— В точных цифрах не скажу, это уже в Министерство иностранных дел — они паспорта выдают, но не меньше, чем пятнадцать или двадцать человек в год. А в этот год только трое собираются ехать.

Пятнадцать-двадцать в год. В год, вроде и немного, а если брать за десятилетие? И это не кто-то там, из разночинцев, а дети родовитых и очень богатых семей. Вернуться, с помощью родственников поступят на службу, сделают карьеру. А ведь по сути — это потенциальные агенты влияния, воспитанные не просто в духе любви и преклонения к Великобритании, а ощущающие себя частью высшего британского общества. Или, в силу привитого комплекса неполноценности (а в частных школах его быстро привьют!) мечтавшие быть англичанами больше, нежели сами англичане. А «старый школьный галстук», полученный каким-нибудь Юсуповым или Куракиным после выпуска в частной школе, будет для него важнее государственных интересов России.

— Кстати, — заметил Наволоцкий, — господин Комптон помогает родителям своих детишек в английские школы определять. Раньше нужно было либо с кем-то из наших дипломатов знакомство водить, либо самому в Англию ехать, школу искать, с тамошними директорами договариваться, а те кобенятся, цену повышают, а с Комптоном все быстрее решалось. Он и с директорами списывался, и с деньгами иной раз помогал, если род известный, но карман пустой.

— И подозрения у Комптона вызвал господин Максимов? — осторожно спросил я, а потом пожал плечами: — А не проще ли было провести стилистический анализ текстов? Сравнить опусы господина Максимова и неизвестного автора, сделать выводы? Зачем им черновики антианглийских статей?

— Вот тут я ничего не могу сказать, — развел руками Николай Иванович. — Сам я в словесных премудростях не силен, про такие анализы слыхом не слышал. Возможно, что проводили анализ, а может и не смогли. Все-таки, кто попало такой анализ не сделает, специалист нужен, а где в Англии такого профессора взять? Но не исключено, что у нас утечка.

Утечка с того секретного адреса, на который я отправлял свою корреспонденцию? Если так, то все очень плохо. Допустим, своего адреса и фамилии на конверте я не оставлял, но разглядеть на почтовом штемпеле «Череповец» — не велика премудрость, а сложить два и два каждый сумеет.

Другой вопрос — а что дальше? Пока не знаю.

— Как я понимаю, резких движений делать не станем, — предположил я. — Я пишу свои черновики, горничная их относит титуляру, зарабатывает свой семишник, а Неулыбин передает советнику. У Комптона дипломатическая неприкосновенность, трясти Неулыбина пока смысла нет… Я правильно мыслю?

— Совершенно верно, — кивнул Наволоцкий. — Пока у нас в руках ничего нет, кроме предположений. Разумеется, государю я обо всем доложу, вдруг он что-нибудь присоветует?

Не знаю, что такого государь присоветовать сможет? У меня, скажем, никаких идей нет. Через мои черновики втюхивать англичанам какую-нибудь дезинформацию? Даже не смешно.

Расставшись с новоиспеченным генералом, побежал дальше. Мне даже извозчика смысла не было брать — идти-то пять минут.

Сегодня собрались в Аничковом дворце почти полным составом — капитулом ордена святой Ксении. Отсутствовал только наш командор, у которого есть и более важные дела, и самый младший член ордена — Михаил, заболевший ветрянкой. Зато присутствовала красивая и очень грустная молодая дама, говорящая по-русски с сильным немецким акцентом. Мне ее представили как Елизавету Федоровну, без титулов, а выяснять — кто такая, кому она родственницей доводится, я не стал. Верно, чья-то супруга. И почему на совещании присутствует посторонние, тоже не мое дело. У нас здесь Ксения Александровна главная.

Нет, определенно, что-то знакомое — Елизавета Федоровна. Потом вспомню.

Комната, в которой мы собрались, была достаточно уютной, сравнительно небольшой. Впрочем, смотря с чем ее сравнивать. Если с моими комнатами в иной реальности — она огромная, а если с залами дворца, так и маленькая.

Обстановка спартанская. Длинный стол, венские (!) стулья, а из украшений лишь образ святой Ксении, да портрет почившего в бозе императора Александр Освободителя, с траурной лентой.

Да, еще наличествовала шпага, которой принцесса Ксения посвящала нас в рыцари.

На повестке дня стояло два вопроса — финансовая помощь Женскому медицинскому институту, который теперь числится под патронажем Ксении Александровны, а значит — орден святой Ксении тоже за него отвечает, и расширение состава ордена.

Вопрос с финансированием обсудили быстро. Наследник престола, стараясь держаться солидно, сказал, что государь император уполномочил его передать, что Положение об учреждении Женского медицинского института святой Ксении он подпишет, а деньги

— Ремонт и благоустройство института и больницы обойдется в двадцать тысяч рублей, — сообщил я. — Моя сестренка — та, что Анна Игнатьевна, — уточнил на всякий случай, — придумала, как сэкономить пять тысяч. Поэтому, нам понадобится только пятнадцать тысяч. И эти средства семья Чернавских найдет.

Найдем, а куда мы денемся?

— Прастите, что фмешифаюс, — проговорила Елизавета Федоровна. — Но я готофа сама фытелить денги. Мошете фзять наличтными, мошете присылать стчета.

Возражать я не стал. Желает выделить деньги — и ладно, и слава богу. А вот акцент у дамы ужасен. Все-таки, чья она жена? Ясно, что кого-то из Великих князей, возможно, что братьев государя. Не то Павла Александровича, не то Сергея Александровича. Вот, Леночка бы моя сразу сказала, она родственные связи августейших особ на уроках учила. А мне, вроде, полагается знать, но не знаю, а спрашивать неудобно.

Как ни странно, но второй вопрос оказался сложнее. Что значит расширение членов ордена?

Я-то думал, что орден святой Ксении это так, несерьезно, чисто шутка для молодежи, но окружающие, прознав о его создании, восприняли все всерьез. А тут уже и гонор, и желание заполучить нечто, что имеется далеко не у всех. Появился, понимаете ли, некий орден, состоящий из родственников имперской фамилии, и примкнувший к ним новоделанный граф Чернавский.

Наша хранительница — юная принцесса Ксения показала список из двух листов, заполненный фамилиями претендентов. А там и великие князья, и всякая «особоприближенная» шушера, вроде старой аристократии. Пытался откреститься — мол, есть хранительница, есть командор, решайте сами, кого брать, а кого нет.

Увы, отмазка не сработала. Наша принцесса посмотрела на меня своими огромными глазами и сказала:

— Наш командор — Его Императорское Величество мне сообщил, что этот вопрос мы должны решить сами, без него. Мол — он нам всецело доверяет. Мы должны предоставить ему кандидатуры, а он, на правах командора, их утвердит. И вычеркнет только тех, кто заведомо недостоин принадлежать к этому ордену.

Ай да государь император. Ушел от ответственности. Вероятно, правильно сделал. С государственными наградами все четко и ясно — имеется статут, есть люди, которые к орденам представляют, а здесь-то что? Считай — частный орден, не наградной, а совсем непонятный. Одного примешь, другой обидится.

И, вообще, мое дело-то здесь сторона. Вон, передо мной будущий император сидит, великие князья, княжна, а я-то что? А я буду сидеть тихонечко, как мышь под веником. Мне преступления расследовать надо, а не о большой политике думать. Вот только августейшие особы так не считали. И Ксения смотри такими глазищами.

— Иван Александрович, вы основатель ордена и его первый рыцарь, — заявил цесаревич. — Поэтому, мы посовещались в семейном кругу и решили, что в вопросе о членстве главное слово остается за вами.

Ну ничего себе! Это называется не честь графу Чернавскому оказать, а кинуть ему подлянку. Это же ко мне теперь очередь выстраиваться станет из царедворцев. А уж врагов-то я себе наживу! Умеет семейство Романовых стрелки переводить.

Но думал я недолго. Сейчас самое главное уйти от ответственности, а там поглядим.

— Мне кажется, не стоит спешить с расширением ордена, — сказал я. — Думаю, нам вначале следует написать Устав и Программу. Мы-то поначалу решили, что орден радеет о будущем России, но наверное, все следует как-то конкретизировать. Что же мы хотим? Пока предлагаю каждому из рыцарей подумать, записать свои мысли, а через месяц всем встретиться, обсудить идеи, составить план.

Может, предложить ордену пятилетний план? Электрификацию провести, план ГОЭЛРО, индустриализацию. Шучу. А вот заполучить в состав ордена людей, что считаются элитой России, очень заманчиво.

— Для рыцарей нужен специальный значок, — вступил в разговор великий князь Георгий Александрович. — Простенький, и чтобы никто не видел.

— Лучше в виде жетона, — загорелся цесаревич Николай. — Или брелока, который можно носить на цепочке. Он, вроде и есть, но никто не знает, кроме избранных.

Господи, ну как же я не люблю этих «избранных». Что ни «избранные» считающие себя выше других, то получится какая-нибудь секта. Но деваться некуда. Если имеется Общество, автоматически следует придумать свой собственный знак, членское удостоверение.

Мичман Романов усмехнулся:

— Получится, как с орденом святой Анны.

А что там у нас с орденом святой Анны? А, так этот орден придумал «русский Гамлет» — великий князь Павел Петрович, для награждения своих друзей и соратников. Великий князь не имел право учреждать ордена, но захотел человек насолить матери, пусть и тайком. А закреплялся крест на эфесе, чтобы в присутствии посторонних его легко можно было прикрыть пальцем. Императрица Екатерина о новом ордене узнала сразу, но всерьез его не восприняла. Дескать — играет мальчик, так и нехай играет.

— Иван Александрович, вы как считаете? — спросил Георгий Александрович.

— Главное, чтобы нас не приняли за масонов. Символы какие-то, знаки. А в конечном итоге все выродится в пустую символику, да никому не нужные ритуалы. Но касательно будущих членов. Я предлагаю поступить так — каждый из членов ордена имеет право раз в год представить на рассмотрение капитула двух кандидатов. Если все будут за — он становится полноправным членом.

Голосование проводить не стали, но все закивали.

— А как часто можно выдвигать кандидатов? — спросила принцесса Ксения. — И станем ли мы принимать в орден женщин?

Цесаревич пренебрежительно оттопырил губу, а мичман Александр переглянулся с Великим князем Георгием. Но я лишь пожал плечами.

— А чем женщины хуже мужчин? Вот, — обозначил я легкий поклон в сторону молчаливой родственницы Романовых, — Елизавета Федоровна сегодня показала, что она достойна стать рыцарем. Мы бы рассуждали, судили и рядили, а она уже решила нашу проблему. И теперь, бог даст, Институт святой Ксении получит здание.

Про «судили-рядили» я малость преувеличил, но молодой поросли Августейшего дома про это знать не стоит. Пусть проникаются уважением к человеку, готовому без разговоров отдать пятнадцать тысяч.

Молодые люди захлопали глазами, а принцесса и ее родственница заулыбались. Оказывается, Елизавета Федоровна становится гораздо красивей, если улыбается.

Мне показалось, что родственница, несмотря на ее акцент, пользуется у молодежи уважением, поэтому и цесаревич, и прочие молча осмысливали мое предложение,

— И как мы станем называть женщин? Рацарша? Кавалерственная дама? Или тоже хранительница?

— Хранительница может быть лишь одна, у нас она уже есть, — покачал я головой. — Думаю, все будут называться одинаково — рыцари. Зачем их делить по половому признаку? Рыцарь ордена святой Ксении — Анастасия там, Ольга, разве плохо звучит? Если мне не изменяет память, в Средние века бывали случаи, когда женщина становилась рыцарем, и орденом Подвязки женщин награждали. А я предлагаю посвятить в рыцари Елизавету Федоровну. Это моя первая кандидатура.

Ксения посмотрела на Елизавету Федоровну.

— Тетушка Эльза, если вы пожелаете, я могу тотчас же посвятить вас в рыцари.

Тетушка прижала руки к груди, склонила голову.

— Сочту за тчесть, — сказала она. — Но не лутче ли, естли в рытцари примут моего мужа — великаго князя Сергея?

А, значит, все-таки супруга великого князя Сергея Александровича, будущего градоначальника Москвы. Про этого князя слухом много ходит, а свою жизнь он закончит так же, как и отец. А Елизавета Федоровна будет всю жизнь его любить, и хранить память о муже вплоть до своей трагической кончины в Алапаевске.

И еще она старшая сестра нашей будущей императрицы Александры Федоровны. И как бы так сделать, чтобы Виктория Алиса (как там дальше?) Гессен-Дармштадская ею не стала? Подумаю, время у нас имеется. Отчего-то душа не лежала к тому, чтобы Сергея Александровича принимать в наш орден.

— Елизавета Федоровна, став рыцарем ордена, вы получаете право выдвинуть своего супруга кандидатом в рыцари, — заметил я. — Не сомневаюсь, что он будет рад получить протекцию от супруги.

Младшее поколение Романовых переглянулось. Я чего-то не знаю в отношениях между супругами? Скажу правду — я вообще об этом ничего не знаю. Знаю только, что были женаты, воспитывали чужих детей, потому что своих не было. А вот как отнесется младший брат императора, узнав, что рыцарство ему предоставила жена? Хм…

Великая княгиня преклонила колено, а ее младшая родственница — Великая княжна, осторожно опустила на ее плечо клинок шпаги и произнесла необходимые слова посвящения.

Когда женщина встала, я сказал:

— Какой у нас будет отличительный знак — я не знаю, но Николай Александрович вместе с братьями о нем подумает. А я предлагаю сделать гимном нашего ордена этот текст.

И я тихонько запел:

— Россия — священная наша держава,

Россия — хранимая богом страна.

Могучая воля, великая слава —

Твоё достоянье на все времена!

Славься, Отечество наше свободное,

Братских народов союз вековой,

Предками данная мудрость народная!

Славься, страна! Мы гордимся тобой!

Попрошу потом Леночку музыку подобрать, а потом мы возьмем, да и споем гимн ордена на каком-нибудь мероприятии.

Глава 9

Советник со шпагой

В вестибюле Аничкова дворца я принял от раззолоченного лакея шинель, фуражку и шпагу. Да, коль скоро императора во дворце нет, то с оружием приходится поступать на общих основаниях — сдавать при входе.

Посмотрел на часы — половина девятого, батюшка, скорее всего, уже дома, скоро накроют на ужин.

Сто раз мне говорено было, что лицам моего чина и положения не положено… нет, тавтология, нужно другое слово подобрать, но в голову ничего не приходит. В общем, надворным советникам следует не пешком по темным улицам шариться, а брать извозчика и отправляться домой исключительно на конно-колесном ходу.

Так нет же, до сих пор какие-то студенческие замашки, решил пройтись вдоль набережной Фонтанки, полюбоваться осенней водой — на что она будет похожа, на свинец, или на сталь? — потом свернуть на Пантелеймоновскую улицу, пройти на Литейный, а там уже до Фурштатской рукой подать.

Спрашивается, а чего любоваться на воду, если луна спряталась в густых тучах, фонари горят через один, и почти ничего не видно?

Зато слышен плеск волн о гранит, а еще доносившиеся крики и матюги. Что за дела? Идущий передо мной дядька резко повернулся и побежал назад, а я шел вперед, представляя себя атомоходом во льдах Арктики.

Темновато, но удалось рассмотреть, что два мужика нападают на одного, а тот молча отмахивается. Дерется неплохо — это я как бывший профессионал говорю, но пропускает удары, а чуть в стороне стоит еще один бандит — здоровенный бугай. Если и этот вступит в драку, то шансов у парня нет. Но пока не вступает, потому что места здесь мало, а зайти сзади мешает гранитный поребрик. Или, нападавшие прекрасно знают, что следует измотать противника, а это лучше делать, когда нападают не одновременно, а по очереди. Один бьет, второй отдыхает.

А парень-то не мастеровой или торговец, а офицер. Фуражки на голове нет, сбили, но форменная шинель, медные пуговицы и погоны различимы даже в сумерках. А рядом с офицером на корточках сидит женщина, закрывающая голову руками. Грамотно села!

Умный человек, на моем месте, побежал бы звать на помощь городового, но я не настолько умный. Тем более, что тут женщина, а еще и офицер. Считай — наших бьют! И куда я после этого денусь?

— Отставить! — рявкнул я.

Драка ненадолго затихла, но появление одинокого путника в чиновничьей шинели бандитов не испугала, а петлицы и крест тоже впечатления не произвели. И офицер не воспользовался случаем, чтобы прорваться ко мне. А, так рядом с ним дама, которую он не может бросить.

Один из нападавших — невысокий, но верткий, кинул здоровяку:

— Тимоха, разберись с чинушей, тока насмерть не убивай. Убьешь — сам потом топить станешь.

Ничего себе заявочки! Не иначе, не просто гоп-стопники, а бандиты-убийцы. И слово-то какое чинуша, словно бы из советского времени.

Тимоха, услышав приказ, заступил дорогу. Вытаращившись на меня, сплюнул себе под ноги.

— Слышь, чинуша, шел бы ты мимо, целей будешь, — хмыкнул здоровяк, а я тоже хмыкнул в ответ:

— Щаз, только трусы подтяну.

— Чё? — не понял Тимоха.

— А чё, так через плечо, не горячо? — отозвался я, расстегивая шинель, чтобы не сковывала движения.

— Чё — не горячо? — слегка опешил Тимоха. Вон, даже вскинутую руку, опустил.

— А горячо, так перекинь на другое плечо, — посоветовал я и нанес первый удар.

Классика. Не знаешь что делать, бей первым, а там будет видно.

Кто другой от моего удара сейчас бы должен уйти в глубокий нокаут. Все-таки, прямой в челюсть, вес у меня изрядный, а в удар я вложился хорошо. А этого только откинуло на пару шагов, и кепка с него слетела. Зато мой кулак заныл так, словно я бил не в челюсть, а в тот самый гранит. Рука в перчатке,

— Н-ну, паскуда, — сказал Тимоха и, снова сплюнул. Потрогал челюсть, словно ставил ее на место, сказал с неким уважением: — А знатно ты мне в рыло в… л. Н-ну, не взыщи чинуша.

Кулак у парня с мою голову, но от размашистого удара я ушел легко, а еще и врезал правой ему под ребра, а левой приложил в челюсть.

Нет, ну до чего же живучий! На ринге бы он точно «поплыл», а тут пофиг. Парень постоял с полсекунды, башкой потряс. Откуда такие берутся? Ему бы в будущее попасть, так все чемпионские пояса бы взял.

— Л-ладно, сам напросился, — выдохнул Тимоха, вытаскивая из-за голенища нож.

Здоровяк согнулся, растопырил руки. Я уже говорил, что сумерки, видимость скверная, но я отчетливо видел белые зубы, белки глаз, а еще почему-то лезвие ножа. Тимоха всерьез собрался меня убить. И я каким-то шестым, или девятым чувством понял, что парень это делать умеет.

Эх, ну почему отец меня на бокс отдал, а не на самбо? Сейчас бы я ловким приемом выбил оружие, да и заломал здоровяка. Но самбо в девяностые годы еще не в моде было, да и тренеров не хватало.

С ножом в руках бандит выглядел еще опаснее и, почему-то, стал шустрее. Ловко отбил мой удар, сделал выпад, от которого я едва ушел. А мне еще пришлось краешком глаза следить, чтобы сообщники здоровяка не ударили в спину. Но нет, они сами заняты, а офицер не желает сдаваться и продолжает отмахиваться, пусть и устало. Но все равно, долго не выдержит. Он и так молодец, что до сих пор держится.

Я снова попытался ударить, но уже хуком, попал, но вскользь, отпрыгнул. А тут еще и шинель мешает — а скидывать некогда, да еще и шпага путается в ногах.

Так, шпага?

— Ты чё, думаешь железкой своей дотянешься? — усмехнулся Тимоха, когда я выхватил свое наградное оружие.

Фехтовальщик бы сейчас сделал пару-тройку движений, и здоровяк упал. А я? Фехтовать не умею, а просто махать шпагой туда-сюда бесполезно, клинок слишком легкий. «Восьмерку» выписать сумею, вот и все. Если бы при мне была шпага пехотного образца, подаренная Абрютиным, тогда да, что-то да получилось. А эта чиновничья, она даже не из стали, а из железа. Мне бы сейчас полено, как в старые-добрые времена или лопату.

А я вдруг вспомнил, как меня учили танцевать вальс. Зря, что ли Леночка старалась?

— Раз-два-три, раз-два-три! — прошептал я сам для себя, приставными шагами делая полукруг, вытягивая вперед руки, словно пытаясь удержать партнершу, а потом, оказавшись сбоку от Тимохи, сделал выпад, нацеливаясь точно в шею противника, но тот дернулся и клинок угодил чуть выше.

— А-а-а! Убили! — завопил здоровяк, падая на колени и роняя при этом нож.

Мать честная, я же не этого хотел! Я и всего-то собирался уколоть бугая, отвлечь его, а клинок шпаги, словно сам по себе, проткнул обе щеки насквозь. Как это так?

Минус тебе, господин следователь. Должен бы и сам знать и помнить, что человеческое тело — очень мягкий материал, его способно пробить не то, что железо, а даже дерево.

— Убили! Насмерть убили! — продолжал орать Тимоха, зажимая обе щеки руками. Решил, видимо, что кровь хлещет потоком.

Ну да, из курса судебной медицины помню, что раны эти не опасные, но болезненные. Там и крови-то почти нет. То есть, кровь-то есть, но ручьем не течет.

— Э, ты чё натворил-то⁈ — завопил низенький главарь, отвлекаясь от офицера, а зря, потому что тот, воспользовавшись ситуацией, совсем не по благородному заехал бандиту сапогом между ног, а когда тот согнулся, еще и добавил сверху.

А третий, замерший на мгновение, в припадке праведного гнева и ярости кинулся на меня, желая отомстить за раны товарища. Раззудись плечо. А вот защита у парня не поставлена. Это зря, потому что его наскок я встретил прямым ударом в лоб. Эх, не подумал, что в руке у меня оказалась многострадальная шпага. Эфес, если точнее.

Хрясь. Дзинь.

Твою ж мать, ну кто же такие шпаги-то делает? Эфес, не выдержав удара и встречи с твердой человеческой костью, развалился, клинок упал на мостовую. Но зато упал и третий бандит.

Вспомнились мушкетеры, которые умудрялись лупить горожан эфесами шпаг, не вынимая из ножен, и не ломая их. Так то мушкетеры, а не чиновники.

Ну вот, враги повержены, мы победили. А я, как последний дурак, до которого долго доходит, вдруг вспомнил, что у меня в кармане лежит полицейский свисток, которым я последний раз пользовался… Не помню, а пользовался ли вообще? Нет, в Череповце было дело, воспользовался, но по какому случаю?

Подать сигнал удалось не сразу, потому что свисток забился каким-то сором, скопившимся в кармане шинели.

Вначале получился лишь жалкий писк, но потом свисток «заработал», и свистнул я вполне качественно, хотя и дыхание во время драки сбилось и руки немного дрожали. Нехорошее это дело с людьми драться, да и отвык я от физической нагрузки, дыхалку сбил. Срочно нужно если не спортом, так физкультурой заняться.

Раненый здоровяк, между тем, уже не орал благим матом, а только поскуливал, продолжая закрывать щеки руками. Ишь, резкая боль ушла, в себя приходит. А вот этого нам не надо.

— Сиди где сидел, а иначе на кровь изойдешь, — настрожил я, а потом, закрепляя слова, похлопал ладонями по его же рукам, и здоровяк снова заверещал.

— Иван, — протянул я руку офицеру, успевшему поднять свою фуражку и водрузить ее на законное место, сиречь, на голову. Как же офицеру, да без фуражки?

— Так я вас сразу узнал, Иван Александрович, — пожал мне руку офицер. — Спасибо вам огромное.

— Алексей Павлович, каким судьбами? — удивился я.

Поручик Салтыков, с которым мы два раза ехали от деревни Мятлово (я даже название запомнил) в Санкт-Петербург. В первый раз его чуть Анька на дуэль не вызвала, а во второй раз мы с ним беседовали о графе Толстом и о «толстовстве». И чего он кулаками-то махал, если у него сабля имеется?

— Сослуживец приболел, ходил навестить, — пояснил поручик. — Шел к себе на квартиру — я недалеко живу, вижу, что бандиты барышню пытаются ограбить. Вначале хотел словами воздействовать, но пришлось драться.

Так, а где у нас барышня?

Барышня у нас на месте, уже поднялась, пытается привести себя в порядок, пальтецо отряхивает.

— Иван Александрович, спасибо вам, а особенно господину поручику. А господин поручик — настоящий рыцарь. Ну, и вы тоже, особенно

Нет, определенно, город Санкт-Петербург — это деревня. Причем, она размером с Борок. И тут знакомые, и там земляки. А в нашу сторону уже бегут двое городовых. Сапожищами так топают, что вся рыба в Фонтанке разбежится и мигрирует в Финский залив, минуя Неву.

Барышня почему-то занервничала.

— Стеша, у тебя вид на жительство есть? — поинтересовался я.

— Был, но я его дома забыла, — быстро отозвалась Стешка.

Уж слишком быстро, чтобы быть правдой. А я прежде ее о документах не спрашивал, так ведь и надобности не было.

Про вид на жительство из вежливости спросил, из-за поручика. Ежели, что и есть из документов у мадмуазель Стефи, то только «желтый билет». Но сомневаюсь, что Стешка его выправила. Все-таки, на панели она не стоит, а если и стоит, то нечасто, нет такой надобности.

— Стешенька, ты сейчас быстренько от нас убегаешь, берешь извозчика, и уматываешь к себе, — кивнул я барышне. — А мы с господином поручиком делаем вид, что не успели тебя задержать. Деньги на коляску имеются? Вот и прекрасно, а теперь все, дуй отсюдова. С документами мы потом решим, позже, когда увидимся.

Стешка девка умная. Понимает, что с полицией ей лучше не связываться. За проживание без документов вернут на историческую родину. И покровитель не спасет, и я помогать не стану.

Девушка не побежала от нас сломя голову, а исчезла тихонько, мелкими, но достаточно быстрыми шажками ушла с набережной и растворилась в темноте, затерявшись среди домов.

— Знакомая ваша? — как бы между делом поинтересовался поручик, наблюдая за приближением полицейских, которые не просто бежали, а еще и свистели в две дудки. Наверное, два полицейских свистка должны что-то да означать?

Салтыков, пусть и весь из себя романтик, но не дурак, и определить, кого он сейчас спасал, вполне способен. Приличная барышня в эту пору дома сидит, книжки читает.

— Хуже, — вздохнул я. — Стеша — это не просто знакомая, а моя землячка, из Череповца, как и я. Предлагал я ей за ум взяться, работу найти, даже с деньгами мог бы помочь, но не хочет…

Вру. Ничего я Стешке не предлагал, смысла не видел. Конечно, попроси она о помощи, помог бы деньгами (в разумных пределах), и с документами (муж, проживающий в Череповце, разрешил жить отдельно), но это ее выбор.

Но врать не стану, имеется еще один важный момент. Стешка мне уже помогала, и убирать ее из столицы на «историческую» родину — не в моих интересах. Кто знает, не понадобятся ли мне ее услуги?

Информационные, если кто-то не понял…

— А что мы полиции говорить станем? — поинтересовался поручик.

— Всю правду, и только правду. Вы заступились за женщину, я вам помог, а то, что женщина убежала, в чем тут наша вина? Полиция прибежит, пусть ее и ловит.

А городовые уже добежали до нас. Узрев, что перед ними судейский чиновник в немалых чинах и с орденами, да еще и поручик рядом, слегка струхнули. Один из полицейских, вроде, знакомый. Ну да, участок-то господина Сакса, меня тут знают. И чего-то стесняются городовые.

Посему, пришлось брать командование на себя.

— Молодцы, быстро прибыли, благодарю за службу, — веско произнес я. — Высвистывайте подкрепление, ищите извозчика, а этих архаровцев пакуйте до утра в камеру. Завтра с утра приду, показания дам.

— Ваше высокоблагородие, а может, прямо сейчас? — попросил тот городовой, что постарше, с погонами фельдфебеля. — У нас в участке только младший помощник пристава, второй день на службе, ничего толком не понимает, а его высокоблагородие только завтра будет.

Фельдфебель, разговаривая со мной, присматривал за злодеями, а когда увидел движение одного из них — того, которого я принял за главаря, умело треснул его по затылку эфесом своей «селедки», не вынимая оружие из ножен. Вот уж, точно, Портос! Приложился качественно, но не убойно. Сознание главарь не потерял, но стоял себе на коленках смирненько, словно зайчик.

Младший помощник пристава, насколько я помнил, кандидат на должность пристава или старшего помощника. Обычно, из армейских офицеров, пожелавших сменить род деятельности. Если второй день на службе, то проку от него мало.

— А подкрепление мы уже вызвали, извозчик сейчас прибудет

— Съездим, господин поручик, дадим показания? — предложил я. — Или вы только с военным следователем общаться готовы?

Ни полицейский, ни следователь не имеют права задерживать офицера, если тот не желает давать показания. Надеюсь, поручик Салтыков не станет упрямиться?

— А что еще остается делать? — развел руками поручик, а потом автоматически ухватился за эфес форменной сабли. Нет, ну что же ты ее не вытаскивал?

Чтобы засунуть задержанных бандитов понадобилось два извозчика и четыре городовых. А мы с фельдфебелем и поручиком решили пройти пешком, тем более, что до участка рукой подать. Нет, определенно Александро-Невская полицейская часть становится для меня родной. А еще Каланчовская, Адмиралтейская, Коломенская. А скоро и все остальные и прочие.

Прежде чем идти, я собрал останки своего оружия — сломанный клинок, помятый эфес. И орден святой Анны покорежен. Некогда Владимир был попорчен, а теперь и Анна. Надо будет специальную шкатулочку завести, в которую стану складывать предметы, пострадавшие во время службы. Разбитые часы, ордена. Жалко, что пуля, выпущенная из ружья дезертира, затерялась в череповецкой грязи. Еще бы полено, которым я кузнеца лупил.

— Иван Александрович, а без меня вам никак нельзя обойтись? — спросил вдруг поручик.

— А что такое? — удивился я.

— По службе у меня неприятности могут быть, — вздохнул поручик.

— А что по службе? — не понял я. — Вы же не в кабаке скандалили, драк пьяных не затевали, а напротив, совершили благородное дело — женщину спасали.

— Я ведь сейчас в казарме должен находиться, — признался поручик и пояснил: — Я нынче дежурством с товарищем поменялся, должен в полку пребывать. Ежели из полиции командиру сообщат, может нехорошо получится. Больших-то неприятностей не случится, но все равно, не хотелось бы. И сам получу по первое число, и товарища подведу, а еще и батальонного нашего.

Не знаю, может, мудрит поручик, слишком страхуется. Но если опасается товарищей подвести, да непосредственного командира, тогда ладно.

— Бегите… господин поручик, — махнул я рукой, едва удержавшись, чтобы не назвать его по имени-отчеству. — Будем считать, что я пришел на помощь неустановленному офицеру.

Юридическая коллизия, блин. Потерпевшей нет, еще один потерпевший — он же свидетель, тоже удрал. Остается в гордом одиночестве надворный советник Чернавский, задержавший бандитов. Но ведь и я нынче потерпевший, а еще лицо, пытающееся пресечь хулиганские действия неизвестных лиц. По Уголовному Кодексу РФ это для троицы являлось бы отягчающим фактором, а что по

Само-собой, что городовые рапорта напишут, подтвердят, что и дамочка была, и офицер.

— Иван Александрович, ей-богу, сбегаю в казарму, командиру завтра с утра покажусь, а потом готов и показания дать, — клятвенно пообещал Салтыков, скрываясь в ночи.

Ага, даст он показания. Свищи теперь. Найду, конечно, если понадобится, но может и не понадобится.

Но и меня одного вполне хватит, чтобы закатать всю троицу годика на три-четыре, а то и побольше. Нападение на судебного следователя! Не открутятся, и не отвертятся. А если к этому делу Казначеева подключить с его парнями (а они подключится), то еще какие-нибудь темные делишки всплывут!

Впустила меня Маша. Я кивнул девушке, стянул перчатки (правую придется выкинуть, значит, и левую тоже), осторожно пристроил на табурет газетный сверток, лязгнувший металлом и поинтересовался:

— Что у нас нынче?

— Барин и барыня спят, молодая барыня не спит, ждет, — доложила Маша. — Велено вас сразу в ванну вести, потом кормить станем.

— А девчонки?

— Барышни норовили вас дождаться, но Елена Георгиевна их спать загнала.

Вот и правильно. С Еленой Георгиевной, это не с матушкой, с ней не забалуешь. Графиня Чернавская-старшая обретенных дочек холит и лелеет, потакает, а младшая графиня быстро младших сестренок спать загонит, не посмотрит, что фрейлины.

Горничная с трудом сдерживала зевоту, и мне стало стыдно. Времени половина первого ночи, а она не спит.

— Маша, шла бы ты спать, — предложил я. — Я уж как-нибудь сам разберусь, и умоюсь, и поем.

— Да не, я завтра посплю, — отмахнулась горничная принимая шинель. Тряхнула, собралась пристроить на вешалку, ахнула: — Батюшки, Иван Александрович, кто это вас так?

М-да… Левая пола шинели разрезана. А я-то это и не заметил.

— Так это, за гвоздик зацепился, не обращай внимания, — заюлил я.

— Иван Александрович, нешто я совсем дура? — обиделась Маша. — У меня ж сынок подрастает, знаю я, как за гвоздь цепляются. А тут ровненько, будто бритвой по вам чиркнули. Дайте-ка я вам бок посмотрю — не зацепило? Не ранили часом?

Горничная, не спрашивая разрешения, ухватила меня и развернула к себе. Усмотрев, что мундир цел, значит, и бок у барина в порядке, закрестилась.

— Ой ты, слава те господи, — выдохнула Маша. — А я уж хотела к Анне Игнатьевне бежать.

Анна Игнатьевна у нас слывет целительницей. Всех лечит. И горничных, и прочих.

Я же, тем временем, критически осматривал шинель. Как вещественное доказательство она мне ни к чему — факт нападения зафиксирован, а вот проблем испорченная одежда прибавит. Поручить Маше, чтобы заштопала? В штопаной ходить неприлично, а та, другая, она у меня зимняя, на меховой подкладке. Дела. Впрочем, имеется еще накидка, которая крылаткой именуется, от ветра спасет, а скоро уже ноябрь, это уже зима. Ну, почти зима. Как-нибудь да перекантуюсь. И будет повод заказать новую шинелку. Но есть один момент.

— Маша, выручай, — попросил я.

— А что надо сделать? Говорите, я все для вас сделаю!

И смотрит на меня с таким видом, словно из окошка сигануть готова.

— Машенька, что бы такое придумать, чтобы была причина эту шинель выкинуть? Так, чтобы пореза никто не увидел, особенно Елена Георгиевна. Понимаешь, о чем я? Как нам эту шинель испортить?

Маша думала не слишком долго, потом сказала:

— А с шинелью так можно — я, вроде бы, ее чистила, потом сушила, а по дурости в печке угли горячие пошерудила, не доглядела, а один стрельнул, дыру прожег. Вину на себя возьму. Годится?

— Умница! — похвалил я девушку. Так бы взял, да расцеловал от избытка чувств, но нельзя. Сказал другое:

— Я тебя потом поругаю, даже ногами потопаю для приличия. Главное, чтобы никто не знал.

Надеюсь, Леночку удастся обмануть? Главное, чтобы Анька не догадалась.

Глава 10

Промашка следователя

Кажется, все прошло гладко. Маша с утра сделала грустные глазки, покаялась молодой хозяйке, что на рассвете чистила шинель Ивана Александровича, потому что барин куда-то сел не туда, или не в то, куда следует садиться, пятно посадил, а она чистила-чистила, намочила, решила быстренько просушить, а уголек… Виновата, конечно, но что теперь делать? Мол, готова из жалованья оплатить.

Разумеется, горничная была мною отругана (нет, без повышения голоса), я даже руками помахал, но все простил. Дескать — все понимаю, бывает, не ты первая, кто хозяйские вещи жжет. Не стал говорить, что есть у меня некая барышня, которая тоже когда-то прислугой служила, так до сих пор за штаны не рассчиталась. Или это сюртук был?

Заполучив момент, когда жена отвернется, прикоснулся к ладошке горничной и поблагодарил ее одними губами. К моему удивлению, девушка крепко-крепко пожала мою ладонь, а потом принялась плакать.

— Машенька, ты что? Никто на тебя не сердится! — удивленно посмотрела на горничную моя супруга, а потом перевела свой карий взгляд на меня. При служанке мужа отчитывать не положено, но во взгляде явственно читалось — дескать, из-за ерунды не стоит женщину до слез доводить.

В общем, Машенька прощена, а испорченная шинель забыта. А то, что Ивану придется на службу в крылатке идти, так он сам виноват — неча было садиться туда, куда не надо.

Фух. Пронесло.

Махнув извозчику, запрыгнул в коляску и поехал на службу.

С Фурштатской на Литейный вывернули не сразу, потому что по мостовой, занимая около трети дороги, маршировали какие-то юнкера, численностью не меньше роты. Это кто же такие? Не иначе, Михайловское артиллерийское училище повели в гости к старшим товарищам — к слушателям Михайловской академии.

Юнкера маршировали, чеканя шаг, а еще пели. Какая-то строевая песня, но слова знакомые.

Пусть вороны гибель вещали,

И кони топтали жнивьё,

Мужскими считались вещами

Кольчуга, седло и копьё.

Во время военной кручины,

В полях, в ковылях, на снегу

Мужчины, мужчины, мужчины

Пути заслоняли врагу.

Ё-мое! Это когда же успели слямзить, да разучить, а еще и под строевой марш переделать? А ведь неплохо получилось.

Значит, кто-то из сидевших в зале во время концерта имеет хорошую память. И песня ушла в народ. На авторские права претендовать не стану, главное, чтобы польза была.

Какое-то слово, словно царапнуло. Что не так? А, мы же пели преграждали, а тут — заслоняли. По мне, преграждали, звучит лучше.

Мое начальство относится ко мне достаточно лояльно, а где-то и неплохо, потому что я близостью к императору не чванюсь, крестами не хвастаюсь, веду себя достаточно уважительно по отношению к старшим по

Я человек дисциплинированный, субординацию понимаю, осознаю, что будь я хоть трижды любимцем государя императора, но доложить о том, что случилось вчерашним вечером, своему начальству обязан. Ибо, любое бюрократическое учреждение, а также любая иная организация, подразумевает наличие дисциплины, а начальство должно быть первым, кто узнает о ЧП, случившемся с их подчиненными. Посему, явившись на службу, сообщил своему куратору, товарищу прокурора коллежскому советнику Бобрищеву-Пушкину, что подвергся нападению, вступил в неравный бой, а еще сломал о супостата свою шпагу.

Подробности Александр Михайлович слушать не стал, а моментально вскочил, почти вытолкал меня из своего кабинета, и потащил прямо к господину Дыновскому — окружному прокурору. Дескать — не стоит дважды пересказывать один и тот же рассказ.

И вот, сижу, излагаю события. Изложил, разложил все по полочкам — с момента моего выхода из Аничкова дворца, и до того половины первого ночи, когда я оставил свои письменные показания в полицейском участке. Они у меня были достаточно подробные, чтобы следователю, который будет вести дело, работы было поменьше — перепишет, и все дела. Единственное, что не упомянул, так это имя своей землячки, и фамилию господина поручика. Появятся, так сами назовутся, а нет, так и смысла нет. А так, я же не обязан был знать собственных соучастников. Нет, слово неправильное, но иного придумать не могу.

Слушали господа начальники, не перебивали. В конце рассказа во взоре прокурора Санкт-Петербургского судебного округа Ивана Федоровича Дыновского появилась досада, а глаза его товарища, господина Бобрищева-Пушкина излучали неимоверную грусть.

А все потому, что начальникам теперь расхлебывать то, что я вчера сотворил, кинувшись на помощь офицеру и «таинственной» незнакомке. Кажется, все правильно сделал, пройти мимо совесть не позволяла, но…

Вот-вот, опять это проклятое но, потому что не полагается судебным следователям в драки лезть.

— Дело-то вам придется вести, — кивнул прокурор Бобрищеву-Пушкину.

Александр Михайлович это и сам понимал. Ежели, в совершенном преступлении в качестве свидетеля или потерпевшего проходит следователь-важняк, так и уровень того, кто станет расследовать, должен быть выше. А вот, скажем, если бы я сам «засветился» в качестве подозреваемого (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить), пришлось бы материалы передавать выше, Судебной палате, а то и Сенату. И там, уровень дознавателя, должен быть не менее прокурорского.

— Может, у господина министра справимся? — робко поинтересовался Бобрищев-Пушкин.

— А что нам министр? — хмыкнул Дыновский. — Он нам ответит, что это наша прерогатива. К тому же, оснований для открытия уголовного дела пока нет, потому что материалы у полиции. Я ему пока даже докладывать не стану.

— Так чего тянуть? Иван Александрович составит рапорт на ваше имя, на основании его рапорта откроем дело, затребуем у полиции материалы, вот и все, — пожал плечами коллежский советник. — Злодеев, которые на него напали, в дом предварительного заключения определим, чтобы полиция их в Литовский замок не упекла. Тут хоть на допросы ходить поближе.

— Дело-то мы, допустим, откроем, а что потом? — спросил прокурор, с иронией посмотрев на своего товарища. — Каковы судебные перспективы? Девицы, за которую вступился офицер, у нас нет, значит, ее показаний не будет. А поручик, за которого вы вступились, он точно пообещал прийти и показания дать?

— Обещал, — кивнул я. — А девицу полиция искать станет.

— Будем надеяться, что потерпевшая и свидетель отыщутся, показания дадут, а если нет? — поинтересовался Дыновский.

В поручике Салтыкове я был уверен, хотя, кто его знает? Он обещал, а раз обещал, то должен свое обещание исполнить, как полагается офицеру. Но могут вмешаться какие-то неучтенные факторы — заболел, начальство на гаупвахту определило за подмену с дежурством, полковой командир накричал и запретил показания давать. Ручаться в ком-то можно только тогда, когда свидетель сидит у тебя в кабинете, а ты записываешь.

И со Степанидой пока неясно. Полиция сделает вид, что ищет, но на самом-то деле искать не станет. Городовые ее не видели, а мы ее личность не светили. Имя не называлось, примет особых у девки нет. Заляжет моя землячка на дно, ищи ее.

Положим, я-то ее найду, другое дело, что сам пока не знаю — а стоит ли искать? Допустим, уговорю девушку выступить на суде в качестве потерпевшей, малость простимулирую. С «легализацией» вопрос решим — выдадут девке какую-нибудь бумажку, где она будет числиться вдовой портнихой, и все дела. Но стоит ли оно того? А самое главное — ей-то это надо? Моя землячка в таких кругах обитает, где свои понятия и законы. Стоит ли ей в роли потерпевшей на заседания суда ходить? Мне Степанида уже пару раз доброе дело делала, возможно, что опять придется к ее помощи прибегать. В сущности, землячка сейчас является моим личным агентом, и в этом качестве она мне гораздо нужнее. И важнее. Значит, плывем по течению.

— Что злоумышленники в полицейском участке показали? — спросил Дыновский.

Допрос в участке проводил не я, потому что следователь в данном случае лицо заинтересованное, но знаю, что один из злодеев — который в чувстве остался, рассказал, что они хотели девицу ограбить, та закричала, а ей на помощь офицер и пришел. Тот, что в «отрубоне» после удара в лоб, до утра не очухается, а Тимоха разговаривать не мог.

Вот об этом я начальникам и сказал.

— Покушение на грабеж, нападение на представителя власти, вроде, все ладно, и до суда можно довести, но имеется одно но… — покачал головой Дыновский.

Ну вот, опять но.

— А если девица не отыщется, офицер ваш не найдется, что дальше будет? — спросил прокурор. Посмотрев на своего товарища, задал тому риторический вопрос — Александр Михайлович, подозреваемые на суде могут изменить свои показания?

Бобрищев-Пушкин, как и прокурор, человек многоопытный, сообразил моментально. Хмыкнул:

— Да запросто. Если при хорошем адвокате, а тут даже не хороший, любой сойдет, дело прямо в суде рассыплется. Присяжные заседатели в невиновные определят, вот и все дела.

Статский советник перебил своего товарища еще более громким хмыканьем:

— По этому делу адвокаты в очередь выстроятся, чтобы разбойников выгораживать. Как-никак, здесь сам Чернавский замешан, а Чернавского ущипнуть — святое дело. А даже не ущипнуть, а хотя бы на его фоне на публике появиться — так считай, имя тебе обеспечено. А уж газетчики столько шума поднимут!

Не удивлюсь, если шум

Александр Михайлович, примеряя на себя роль присяжного поверенного, мрачно сказал:

— Скажут разбойнички, что гуляли они себе чинно-благородно по набережной, никого не трогали, а тут на них неизвестный чиновник налетел, наорал, да еще и шпагой принялся тыкать, эфесом по голове бить. Вон — доктор освидетельствование проведет, у одного несчастненького сквозное ранение щек, а у второго сотрясение мозга.

Утрирует, разумеется, мой начальник, но все возможно.

— Да, а сами-то вы, Иван Александрович, не пострадали? — спохватился Дыновский, с надеждой посмотрев на меня: — Слава богу, что без ранений обошлось, но, может, царапины какие имеются, порезы? Я бы сейчас же курьера за доктором послал, вас освидетельствуют. Это же для процесса крепкое доказательство!

Оба начальника в четыре глаза уставились на меня, рассматривая, нет ли на физиономии следов схватки?

— Увы, — вздохнул я, — пострадала только шинель, но прореху заметил лишь ночью, когда домой вернулся.

— Так ничего страшного. Показывайте свою одежду, я осмотр проведу, приобщим ее к делу, как вещественное доказательство, — оживился Бобрищев-Пушкин. — Где шинель-то?

Я замялся, потупил взор. Это же надо было так лопухнуться! Если бы дело касалось не лично меня, а абстрактного потерпевшего, я бы про такое не забыл, а вот когда сам стал центром внимания, сплоховал.

— Шинель, вероятней всего, уже в печке сгорела, — сообщил я и, предупреждая возмущение начальства, пояснил: — Если бы я разрез в полицейском участке обнаружил, тогда бы сразу сообразил, а я ее только дома заметил.

Не стал говорить, что дыру заметила горничная, это неважно.

— Испугался, что мать с супругой увидят, расстроятся, — продолжил я, — поэтому, велел горничной быстренько от шинели избавиться, и вину на себя взять. Откровенно-то говоря, в тот момент меня больше беспокоило, что жена испугается, нежели вещественные доказательства.

Начальники переглянулись. С одной стороны, они понимали, что следователь совершил глупость, с другой, у них тоже матери с женами есть, понимают, что волновать любимых женщин никому не хочется.

— А вы думаете, они не узнают? — с иронией поинтересовался Дыновский. — Надеетесь, что батюшка промолчит?

Я только плечами пожал. Будь это обычная ночная драка, в которой никого не убили, не покалечили (проткнутые щеки никто за серьезную травму не посчитает), все бы осталось на уровне полицейского участка, вошло бы в ежемесячный отчет, не более. А тут, из-за моей персоны, пристав о случившемся обязательно доложит своему начальству, тот поставит в известность градоначальника, из канцелярии господина Грессера копия пойдет в министерство, прямиком на отцовский стол. К тому же, я даже не сомневаюсь, что Пётр Аполлонович сразу же уведомит о том государя. Ну как же, Чернавский-младший опять отличился. Были такие случаи в истории, чтобы гражданский чиновник применил свою шпагу не как украшение, а как оружие?

Одна надежда, что до того, как дело получит огласку, денька два-три у меня есть, а отец не станет рассказывать домашним о происшествии.

— Надеюсь, меня самого к уголовной ответственности не привлекут, — улыбнулся я, хотя улыбка вышла натянутой. — Все-таки, городовые подтвердят, что была женщина, был офицер. Да и первоначальные показания, которые с разбойников в участке взяли, тоже никуда не денутся.

Начальство покивало.

— Думаю, горячиться пока не станем, а подождем дальнейшего развития событий, — решил-таки Дыновский, потом кивнул: — Идите, Иван Александрович, работайте.

Я вышел, перевел дух, кивнул нашему начальнику канцелярии и пошел к себе.

Все так, как говорил Дыновский, судебных перспектив мало. Но просто выпускать на свободу трех мерзавцев? Надеюсь, пристав уже поставил в известность Сыскную полицию? Пусть сыскари теперь с ними поработают, авось что-то и выбьют.

Около моего кабинета переминался с ноги на ногу мой нынешний помощник Сатрапов. Надо бы хоть имя-отчество у парня узнать, неудобно как-то.

— Здравия желаю, — вытянулся в струнку агент, словно унтер на строевом смотре.

— Рад вас приветствовать, — пожал я руку сыщику. — Ужасно стыдно, но Александр Алексеевич нас не представил, а я вашего имени и отчества не знаю. Как звать-величать?

— Евгением Александровичем зовут, — отозвался Сатрапов. Застеснявшись, сказал: — Но лучше, ваше сиятельство, если вы меня попросту станете звать, по имени.

Вообще-то, обращаться по имени к человеку, который старше тебя лет на десять, неприлично, но здесь иные расчеты.

— Тогда и вы ко мне без сиятельств, без благородий, а по имени-отчеству, — хмыкнул я, открывая дверь. — Проходите, Евгений, садитесь. Вы же по делу нынче?

Агент Сатрапов вошел, огляделся. Убедившись, что кабинет судебного следователя ничем не отличается от иных и прочих, уселся и сказал:

— Так точно, Иван Александрович, по делу. Вы приказали алиби проверить у тех, чьи визитные карточки при Синявском были.

— Да? — приятно удивился я. — Быстро вы.

— Так господин коллежский секретарь на эту работу почти всех отрядил, — пояснил Сатрапов. — Мол — чем быстрее, тем лучше. Узнали, что генерал Ледорубов уже с год, как преставился, статский советник Ермаков в Варшаве нынче, по служебной надобности, и у всех прочих все чисто. Мы же у дворников справлялись — были ли господа дома или нет? А женщин, которые на карточках значатся, решили не беспокоить.

Типа, женщина не смогла бы здорового мужика задушить? Не смогла бы, но у женщины мог оказаться муж, брат или любовник. Или, как в некоторых фильмах, преданный дворецкий, готовый ради хозяйки пойти на преступление.

Но что-то мне подсказывало, что отработка хозяев визитных карточек — дохлый номер. Вот, разве что, кирасир.

О нем-то Сатрапов и заговорил.

— Александр Алексеевич сказал, что ротмистр Чобиток вам самым подозрительным показался.

— Точно, — кивнул я. — Гвардейцы, а особенно кирасиры с кавалергардами, они всегда самые подозрительные. Но как вы сумели гвардейского офицера проверить?

— А он в гостинице купца Броненосикова два дня и две ночи в подкидного дурака играл, нам о том коридорный поведал.

— Успешно?

— Всех тонкостей не знаем, известно только, что господин ротмистр в пух и прах проигрался, все деньги, что при себе были, и даже кобылу с кирасой проиграл.

— Однако… — покачал я головой, мысленно сочувствуя кирасиру, оставшемуся и без коня, и без панциря. Кирасу, допустим, только на парады надевают, а как же без лошади?

Нет, этот ротмистр явно не потомок Ильи Муромца, потому что богатырь в карты отродясь не играл, а если

Но это мы оставим историкам азартных игр, а мне нужно расследовать убийство господина Синявского, а еще озадачить Сыскную полицию задержанными.

Сейчас записочку для Казначеева набросаю — какие вопросы «злодеям» следует задать, и с Сатраповым передам. А вот потом… А что потом? Есть кое-какие идеи.

Глава 11

«Гражданская» вдова

Домашний адрес Синявского отыскали не сразу, но все-таки отыскали. Из той квартиры, что значилась в списках Суровцева, господина Синявского попросили съехать за неуплату еще восемь месяцев назад. А это, по моим прикидкам, как раз и соответствует возвращению афериста на брега Невы с берегов Шексны, из Окружной тюрьмы.

Хозяин сказал, что собственной мебели у Синявского не было, а только одежда, да разное барахло. Письма еще были, бумаги всякие, книги. Все это управляющий в комнату хранения вынес, а Синявский, как новое жилье отыскал, с собой забрал. Про женщину, о которой мне вещал мошенник в Череповце, ничего неизвестно. Не исключено, что была какая-то сожительница, но куда пропала, никто не знает.

А парней Казначеева нужно похвалить. Не знаю, как уж им удалось, но удалось-таки отыскать адрес покойного. Спрашивал Александра Алексеевича — как именно, но отставной боцманмат только хитро улыбался и говорил, что нельзя разглашать служебные тайны. Потом, когда я ему напомнил, что я не только следователь, но еще и кум, а родственников вводить в заблуждение некрасиво, признался, что тут все просто. Синявский, когда съезжал со старого жилья, оставил адрес, по которому следовало пересылать почту.

Вот ведь, а я тут в похвалах рассыпаюсь, а все так просто! Жук у меня кум, но за что он большой молодец, так это за то, что его парни уже поработали с задержанными, кое-какую информацию получили. На признание в убийстве разбойнички пока не раскололись, но пару краж Казначеев уже раскрыл.

Нынче господин Синявский проживает (проживал, то есть), в доходном доме на Владимирской улице, на четвертом этаже. Квартира в семь комнат, которые снимают семьи «среднего» достатка, с годовой платой в 500 рублей. Пятьсот рублей, по сравнению с отцовской платой — ерунда, но семь комнат, это не два этажа, да еще конюшня с каретным сараем как у нас.

Правда, он не числился ни владельцем, ни арендатором. Согласно «квартирной книжки»[1], копия которой хранилась в полицейском участке, нанимателем семикомнатной квартиры был покойный инженер Литвинов, скончавшийся два года назад. Господин Литвинов, пусть и считался простым инженером, не имеющим чина, занимал какой-то пост в правлении Киево-Брестской железной дороги. Явно, что был он человеком небедным, но на железной дороге произошли какие-то изменения, должность он потерял, а заодно и изрядную долю сбережений.

Синявский же, если верить прислуге и дворнику, оставался ночевать два, а иной раз три раза в неделю, а остальное время проводил неизвестно где. Ну, мы-то знаем, что он себе еще и гостиницу снимал. В чем была необходимость снимать номер, если у тебя есть жилье, не очень понятно, но, верно, какой-то смысл был. Не исключено, что отставной поручик, по совместительству аферист, попросту не хотел посвящать новую женщину в свои делишки.

— Аренда проплачена на два года вперед, в доме проживает вдова — госпожа Литвинова, но о присутствии жильца хозяйка в участок не сообщала, — усмехнулся Казначеев.

Ну, что ж… Адрес есть, уже хорошо. Будет плохо, если вдова станет упираться и открещиваться от знакомства с Синявским, но все равно признается. Полиция у нее уже была, с их слов, смерть восприняла спокойно, отказываться от знакомства не стала. А мне теперь нужно допросить госпожу Литвинову, и провести осмотр в ее доме.

— Сходите со мной или Сатрапова в помощники дадите? — поинтересовался я.

— Сам бы сходил, но мне инструктаж на Каланчевской проводить, — ответил Казначеев. — А Сатрапова берите, он давно просится с вами куда-то сходить. Только, не позабудьте, что вы обещали…

— Не сманю я Сатрапова в следователи, не сманю, — усмехнулся я. — Да и как мне его сманить, если с ваших слов у него никакого образования нет?

Не стал объяснять, что следователь, пусть он и числится по важнейшим делам, подбором и расстановкой кадров не занимается. С этим у нас либо к Бобрищеву-Пушкину, а то и к самому Окружному прокурору.

Эмилия Михайловна Литвинова — полноватая особа среднего возраста, «гражданская» супруга покойного господина Синявского изволила принять меня и моего нынешнего помощника в зале, в том уголке, что именовался «уголком для визитеров»: диван, два глубоких кресла, которые именуют «бержерками», производства Тура[2], а еще несколько стульев.

Агент Сатрапов скромно устроился на стуле, а я посчитал возможным сесть на диван.

Перед диваном стол, покрытый скатертью, имитирующей траву, а на нем фарфоровая лампа, расписанная под цветочный букет. Мода нынче такая? Не знал. У нас на квартире все проще, без прибамбасов.

В зале, как и положено, имелось фортепиано, но судя по тому, что на крышке, прикрывающем клавиши, стоят какие-то безделушки, им не пользуются или пользуются редко. На нашем инструменте ничего лишнего не стоит, кроме нот. Но для нот у нас на этажерке уже места не хватает. Леночкина слабость, но мы эту слабость поддерживаем всей семьей. А уж после того, как сам Бородин предложил моей супруге учиться в консерватории, так и вообще…

Так, отвлекся, я о чужой квартире, а не о нашей.

В общем, все здесь как в «лучших» домах столицы. Вон, на стене картина, на которой изображен Фауст, играющий в шахматы с Мефистофелем. В чьем-то доме я уже видел такую картину. Не исключено, что она тоже «типовая», равно как и фортепиано, и мебель.

Эмилия Михайловна уже знала о смерти своего сожителя, но траурного «протокола» не соблюдала — одета в синее платье, никакого черного цвета. И я не заметил, чтобы госпожа Литвинова выглядела слишком расстроенной.

Можно ли именовать женщину вдовой, если она являлась сожительницей, а не законной женой?

— Сударыня, а вы давно знакомы с Игорем Модестовичем? — задал я первый вопрос.

Упрется или нет? Нет, решила-таки облегчить душу.

— Мы с ним познакомились с полгода назад, на кладбище, — сообщила Эмилия Михайловна. — В тот день исполнился ровно два года, как я потеряла своего мужа. Я навестила его могилку, положила на нее свежие цветы, а Игорь Модестович в это время навещал могилы своей жены и дочери. Мы с ним побеседовали, разговор затянулся, а потом он пригласил меня попить кофе, поговорить о жизни и смерти. Я не сочла предосудительным

Ага, это я помню. Метода записного брачного афериста. Господин Синявский предпочитал знакомиться с безутешными вдовами именно на кладбищах, утешал их, а заодно брал в долг деньги, которые не возвращал. А тут, вишь, отыскал себе и квартиру, и спонсоршу. Молодец!

А госпожа Литвинова продолжала свой рассказ:

— Игорь мне рассказывал, что потерял жену и ребенка, а еще его по облыжному навету продержали в тюрьме целых три месяца! И ладно бы, если это была столичная тюрьма, а это была захудалая тюрьма какого-то городишки, в которой по камере бегали крысы, а с потолка постоянно капала вода.

Вот тут я слегка обиделся. С каких это пор Череповецкая тюрьма стала захудалой? Вполне себе комфортабельная, а для Синявского, как дворянина, отвели отдельную камеру с кроватью и постельным бельем. Сиди да радуйся, а он тут своим бабам жалобиться.

— Вы планировали узаконить свои отношения? — спросил я.

Госпожа Литвинова призадумалась, потом ответила:

— Вы знаете, в этом не было особой необходимости.

Посмотрев на меня, вдовая инженерша усмехнулась:

— Видите ли, господин следователь, я не так глупа, и не настолько самонадеена, чтобы не понимать, что молодому человеку — а Игорю Модестовичу за тридцать, для мужчины это не возраст, нет нужды связывать свою судьбу с пожилой женщиной. Возможно, что он и на самом деле несчастен, но ему следовало искать кого-нибудь помоложе.

Я уже собирался сказать нужный для ситуации комплимент — дескать, не стоит кокетничать, вы еще очень молоды, как госпожа Литвинова сообщила:

— Мне пятьдесят лет, а если я выгляжу на сорок пять, это ни о чем не говорит. Мое лицо — это одно, а внутреннее состояние совсем другое. Влюбляться в Игоря Модестовича я не собиралась, а отдавать ему то, что оставил мне муж, тем более. Меня устраивало, что в моем доме иной раз бывает мужчина, но не более. Игорь как раз и подходил для этой роли.

Честный ответ. И не выкручивается, не пытается показаться лучше, чем она есть. Слегка циничная дама, но так даже лучше, нежели сюсюканье. А в пятьдесят лет жизнь для женщины не заканчивается.

— А вам известно, чем господин Синявский зарабатывал себе на жизнь? — поинтересовался я.

— Не имею ни малейшего представления, — пожала плечами Эмилия Михайловна. — У меня достаточно средств, чтобы скоротать оставшиеся годы, а на чужие деньги я никогда не зарилась. Его доходы — это его доходы. Заплатить за ужин в ресторане я могу и сама, но я предпочитаю ужинать дома.

Задумавшись на секунду, сказала:

— Игорь говорил, что у него имеется армейская пенсия, что ему идут выплаты за его раны и ордена. Он солгал?

— Ваш э-э… — замялся я, обдумывая, кем бы назвать Синявского, потом нашелся, — ваш друг был уволен со службы без права ношения мундира. Соответственно, никакой пенсии у него нет, и никогда не было. А ордена, которые он на себя цеплял, куплены в лавке.

— Вы уверены? Игорь показывал мне награды, включая медаль «За взятие штурмом Геок-Тепе», говорил, что эта награда ему дороже его крестов.

Я принялся вспоминать фотографическую карточку Синявского, на которой он был заснят в мундире майора. Ордена помню — Станислав, а еще аж две Анны. И на груди, и на шее, но без мечей. А что за медали? Так на снимке даже сквозь лупу не разобрать. Вспомнить бы еще, что за Геок-Тепе такой? Да еще и медаль в честь его взятия есть?

О, вспомнил. Это же Туркмения, Ахал-Текинская экспедиция генерала Скобелева. Я иронически улыбнулся, покачал головой и сказал:

— Не мог господин Синявский Геок-Тепе брать, потому что к этому времени он уже в отставке пребывал. Селение брали в восемьдесят первом году, а Игоря Модестовича вышибли со службы годом раньше. Если хотите — я вам могу официальную справку представить.

— Нет, я вам и так верю, — хмыкнула хозяйка. — Вы не похожи на человека, способного лгать о мертвом. Но Игорь очень интересовался Ахал-Текинской экспедицией. Он даже собирал газетные вырезки, покупал какие-то брошюрки.

Правильно делал, что интересовался. Косишь под ветерана Туркестанской экспедиции — нужно учить матчасть. А лгать о мертвых не нужно, но и правду не всегда следует говорить. Но я скажу так, как оно есть.

— Главным источником доходов у отставного поручика служили деньги, которые он вытягивал у женщин.

— Вот как? — слегка удивилась Литвинова. — А каким образом он это делал?

Она действительно такая наивная? Не слышала про брачных аферистов? Или ей просто любопытно? Может быть и так, и этак.

— Игорь Модестович знакомился с молодыми вдовами на кладбищах, входил им в доверие, а потом занимал деньги, — принялся я объяснять. — Вначале брал небольшие суммы — десять, двадцать рублей, обещал их вернуть, возвращал в условленный срок, а когда к нему проникались доверием — брал значительно больше. Бывало, что двести рублей, а бывало, что и тысячу. Вот такие суммы он уже не возвращал. Разумеется, расписок с него никто не брал, поэтому в суд обращаться бесполезно. Брат одной из потерпевших барышень ему как-то физиономию начистил, но заработал за это штраф от мирового судьи. Так что, семья потеряла деньги дважды. Сколько таких обманутых женщин — нам неизвестно. Не думаю, что Синявский знакомился только на кладбищах, есть и другие места для знакомств.

— Мерзавец, — сквозь зубы проговорила Эмилия Михайловна. Как мне показалось, сказала вполне искренне. Что бы это значило?

— Он успел взять взаймы и у вас? — заинтересовался я.

Госпожа Литвина кивнула. Прикусив губу, сказала:

— Игорь и на самом деле брал у меня понемножку — бывало, что и двадцать рублей, а бывало, что и пятьдесят, но всегда аккуратно их возвращал. Дескать — банк снова задержал выплаты, а у него встреча с боевыми товарищами. Я даже смеялась — дескать, стоит ли возвращать такие мелочи, но он говорил, что наши отношения это одно, но в деньгах всегда должен быть порядок. Не скрою — мне это нравилось. Но неделю назад он взял у меня тысячу. Сказал, что собирается войти в правление какого-то пивоваренного завода, нужен первый взнос. И, разумеется, расписки я с него не взяла. Когда мне сообщили, что его убили, то я простилась с деньгами. Как вернуть деньги с покойника? Жалко, конечно денег, но что поделать? А он, выходит, собирался меня обмануть?

Я только руками развел. Где нынче пребывает эта тысяча, нам неизвестно, а коли

— Но это еще не все, — продолжал я. — Отставной поручик внимательно отслеживал объявления, которые давали в газетах барышни, мечтающие встретить свою судьбу, писал им письма, опять-таки, входил им в доверие, а потом вытягивал из них деньги.

Госпожа Литвинова с недоумением посмотрела на меня.

— И что, находились такие дурочки, которые отправляли деньги незнакомому человеку?

— Находились, — кивнул я. Не вдаваясь в подробности, рассказал: — Была женщина — достаточно молодая, которая поверила в то, что Синявский отставной майор, отмеченный наградами, что у него на содержании имеется малолетняя дочь, больная чахоткой, и что его пенсия целиком уходит на лечение девочки. Так вот, она отправила Синявскому семь тысяч, но была готова отдать и все остальное. А денег у нее было немало.

— И вы ее не остановили?

— А как остановить женщину, которая верит не здравому смыслу, а нежным чувствам и любовным письмам? — ответил я вопросом на вопрос. — Не думаю, что кому-то вообще удалось остановить влюбленную женщину.

Госпожа Литвинова поначалу вскинула брови, но потом кивнула и улыбнулась. Вероятно, вспомнила что-то из своей собственной жизни.

Так, контакт с хозяйкой я установил, теперь пора переходить к главному.

— Вы не знаете — имелись ли у Игоря Модестовича враги?

— Враги? — переспросила хозяйка дома. — Если они и были, то мне о них ничего неизвестно. Конечно, он говорил, что у него имеются недоброжелатели, но никогда не называл конкретной фамилии. Вот, разве что — кто-то сподобился посадить Игоря в тюрьму в каком-то городе? Но этот кто-то вряд ли стал бы его убивать. Как вы считаете, господин Чернавский?

Моя собеседница так пристально посмотрела мне в глаза, что стало смешно. Все-таки, Эмилия Михайловна знает немного больше, нежели она говорит. И я, слегка укоризненно сказал:

— Вот видите, хотя бы одну фамилию своего недоброжелателя Игорь Модестович вам назвал, а вы говорите — никого не знаете. И он напрасно хаял нашу тюрьму — сухая, чистая, и никаких крыс.

Госпожа Литвинова улыбнулась.

— Чисто случайно. Однажды Игорь увидел «Правительственный вестник», в котором было сказано, что граф Чернаский-младший награжден орденом святого Станислава, и долго ругался. Сказал, что по милости этого молокососа и карьериста, он провел в тюрьме целых три месяца. Будь это кто-то другой, он бы попытался получить компенсацию, но с сыночка товарища министра, да еще и любимца государя, взятки гладки. Свяжешься, так потом сам виноват останешься.

В ответ я только вздохнул:

— Я очень жалею, что у меня не было возможности посадить Синявского годика на два, а еще лучше — на три. В этом случае он бы и наказание понес за свои деяния, а еще бы и жив остался. Все-таки, я сейчас расследую не его аферы, а убийство.

— Мне кажется, обманутые женщины не стали бы убивать из-за денег, — заметила Литвинова.

Вот тут я с ней согласен. Из ревности женщина убить способна, а вот чтобы убивала из-за того, что ее «развели» на деньги, про такое не слышал. Но, опять-таки, если я об этом не слышал, то это вовсе не значит, что такого не существует. Все в этом мире случается.

— Эмилия Михайловна, в вашем доме остались вещи господина Синявского?

— Я приказала горничной повесить его мундир и статский костюм в шкаф покойного мужа — он все равно пустует. Само-собой, что где-то и его нательное белье лежит — но это тоже к горничной. Еще позволила пользоваться кабинетом супруга. Сама я туда не захожу, нет надобности. Игорь притащил туда какие-то книги, бумаги.

— Надеюсь, вы позволите мне ознакомиться с его вещами? — спросил я.

— С бумагами или с одеждой?

— И с тем, и с этим, — ответствовал я. — Если ваша горничная проводит моего помощника в вашу гардеробную, то он бы осмотрел одежду покойного господина Синявского. Подсказка может оказаться в кармане, еще где-то…

— Еще на изнанке рубашки, там где метка для прачки, — подал голос Сатрапов.

— Совершенно верно, — согласился я. — Одежда может сказать о многом, а личные бумаги еще больше.

[1] Квартирная книжка — тот же контракт между домовладельцем и квартиросъемщиком. Книжка печаталась в типографии градоначальника, содержала в себе условия найма, главными из которых являлось своевременное внесение жильцом платы, соблюдение порядка и чистоты, осторожного обращения с огнем, запрещение проводить переделку помещений без согласования с хозяином, условия, при котором жилец съезжает. В книжке имелась опись мебели, которую владелец предоставляет своим жильцам.

В этой же книжке указано — кто оплачивает дрова, содержит швейцара и дворника.

Одним из важнейших условий для квартирантов являлось наличие прислуги, имеющих либо вид на жительство, либо паспорт. Кроме того, в случае, если жилец принимает на постой других жильцов (субарендаторов), он обязан уведомить о том полицию.

[2] Тур, как и Гамбс, был одним из наиболее известных производителей мебели.

Глава 12

Кабинет инженера

Кабинет покойного господина Литвинова, как и положено, был мрачен и деловит. Темно же, елы-палы. В первую очередь я подошел к окну, потянул за шнур, чтобы раздвинуть шторы и запустить немножечко света. И, разумеется, сразу же напала «чихотка».

Отчихавшись, я глубокомысленно заметил:

— М-да…

Госпожа Литвинова, вместо того, чтобы пожелать мне доброго здоровья, с иронией отметила:

— Мой покойный супруг здесь нечасто бывал, он предпочитал служебный кабинет, в здании правления, дома лишь отдыхал, а читал только «Биржевые ведомости». А Игорь… Игорь Модестович, предпочитал работать при свете лампы, тем более, что днем он отсутствовал.

В кабинете наличествовали все стандартные атрибуты делового человека — письменный стол с канцелярскими принадлежностями, глубокое хозяйское кресло, вдоль одной из стен оттоманка и мягкая мебель, а вдоль другой массивный библиотечный шкаф с застекленными полками, за которыми стояли кожаные, с позолотой, корешки. Надписи на иностранных языках. Интересно, что там за книги?

На стенах картины, гравюры, множество фотографий в массивных рамках. Посмотришь, и сразу поймешь, что хозяин кабинета связан с железными дорогами — всюду изображены вокзалы, куда прибывают поезда; солидные дядьки на фоне паровоза.

На книжном шкафу стоит макет железнодорожного состава, и на столе паровозик. Жалко, нет игрушечной железной дороги, она бы здесь гармонично смотрелась.

Но мне важно отыскать не следы покойного инженера Литвинова, а указание на то, почему убили Синявского? Узнаю, тогда смогу ответить — кто убил?

Не удержавшись, открыл дверцы

— Не трудитесь, Иван Александрович, — усмехнулась Эмилия Михайловна. — Здесь все книги бутафорские.

— В каком смысле бутафорские? — растерялся я.

Госпожа Литвинова подошла к шкафу, осторожно постучала костяшками пальцев по книжным корешкам, и пояснила:

— Бутафорские — в том смысле, что здесь только имитация переплетов, а на полках стоят деревяшки.

Видимо, у меня был такой растерянный вид, что госпожа Литвинова засмеялась, потом сказала:

— Заметно, что вы не имели дело со съемными квартирами. Хозяин обязан сдать жильцу комнаты с мебелью, а если в кабинете имеется книжный шкаф, так и с книгами. А зачем тратить лишние деньги, если можно обойтись бутафорией? Кожу под переплеты можно в переплетных мастерских купить, по сравнению с книгами — деньги небольшие. Жильцы, если у них имеются собственные книги, просто прикажут убрать фальшивки, и сами заполнят полки теми изданиями, которые им нужны.

Вот уж истинно, век живи, век учись. Никогда в жизни не слышал, что существуют бутафорские книги.

У родителей квартира съемная, но книги у нас настоящие. Надо будет матушку спросить — не было ли и на Фурштатской такого?

— Мои собственные книги, что я читаю, в будуаре, — сообщила Литвинова.

Я уже ждал, что Эмилия Михайловна скажет, что там имеются издания и «Обыкновенного чуда», и «Приключений деревянного человечка», и сборники о князе Крепкогорском. Спросит, а не планируется ли продолжение «Принцессы Марса»?

Но к счастью, а еще к моему тайному разочарованию (чего уж врать-то?), спрашивать не стала. Возможно, не читает она такую литературу, а если и читает, то не знает, что перед ней знаменитый автор.

— Книги Игоря Модестовича внизу, — кивнула госпожа Литвинова на нижнюю полку, — там у него еще газеты и журналы лежат. Еще в ящики стола понапихано, но с этим вы сами разберетесь.

Я только кивнул. Разумеется, проверю я и ящики стола, и ниши осмотрю, и даже карманы выверну. Вернее — их уже Сатрапов выворачивает, смотрит — нет ли чего интересного?

— Иван Александрович, а мне обязательно присутствовать при обыске? — поинтересовалась госпожа Литвинова. Поморщившись, уточнила свою позицию: — Я понимаю, что вы здесь надолго, но мне это неинтересно.

— Вообще-то, у вас сейчас проходит не обыск, а только осмотр, — уточнил я. — Если бы производили обыск, то я бы вам предъявил соответствующее постановление, обосновывающее данное действие, оно бы было за подписью прокурора, еще бы и понятых пришлось звать. А у вас лишь осмотр, который, как я надеюсь, поможет установить убийцу Игоря Модестовича.

Осмотр, он дело добровольное, в отличие от обыска, но процессуальные нормы должны быть соблюдены.

— Так вы и осматривайте, если это необходимо, — слегка раздраженно сказала хозяйка. — У меня с этим помещением связаны плохие воспоминания, тяжело здесь находиться.

— Эмилия Михайловна, а как же мне без присутствия хозяйки? — запротестовал я.

Ага, уйдет, а потом заявит, что я в ее отсутствие какую-нибудь хреновину утащил, вроде серебряного ножичка для разрезания бумаг. Вон, на столе лежит. И как серебром конверты вскрывать, неудобно же?

Но хозяйка и на самом деле побледнела, прислонилась к дверному косяку. Того и гляди, в обморок упадет. Что же ей так в кабинете не нравится? Или здесь что-то случилось? Может, и на самом деле отпустить несчастную женщину, а я тут один покопаюсь? Одному-то спокойнее, когда над душой не стоят. Но нельзя.

— Вы мне тогда горничную пришлите, — предложил я. — Пусть прислуга, на правах вашего доверенного лица, поприсутствует. А мне одному — ну, никак нельзя.

Это только в моем любимом сериале «Убийство в Мидсомери» инспектор Барнаби (и тот, что Том, а потом и Джон) вместе с сержантом проводит обыск без понятых, а иной раз и без хозяина дома, а потом найденные улики тащит в суд. У нас бы суд такие доказательства попросту не принял. Где гарантия, что они не подкинуты?

— Аграфена с вашим помощником костюмы Игоря Модестовича проверяет, — хмыкнула госпожа Литвинова. Махнула рукой: — Иван Александрович, осматривайте один. Право слово, мне здесь тяжело…

Немного помедлила, потом призналась:

— Здесь, в этом кабинете, умер мой муж. Он двое, если не трое суток просидел в этом кресле…

— В смысле, просидел трое суток? — не понял я.

— Я была в Москве, у своих родственников, а Сергей умер здесь, сидя в кресле, — показала Эмилия Михайловна на предмет мебели. — Так уж случилось, что он умер один. Из прислуги у нас только горничная, да кухарка, потому как камердинера рассчитали, когда муж ушел на покой. У него было слабое сердце, пришлось оставить службу в правлении, — пояснила госпожа Литвинова.

У меня несколько другие сведения, но непринципиально — почему господин Литвинов покинул правление Брестско-Киевской железной дороги.

— Горничная, естественно, ездила со мной, а кухарка, которая должна была в мое отсутствие накрывать на стол и кормить мужа, не обратила внимание, что он не вышел в столовую. В первый день прошлась по комнатам, но в кабинет не зашла. Она ведь знала, что хозяин сюда редко заходит. Решила, что барин уехал в клуб, или еще куда-то, больше его не искала. Я вернулась, и застала мужа сидящим в кресле. Доктор потом сказал — сердечный удар, сделать ничего уже было нельзя…

Кажется, госпожа Литвинова была выдержанной женщиной, но тут она прикусила губу, а из ее глаз потекли слезы.

— Простите, с тех пор я ненавижу этот кабинет, потому что мне постоянно кажется, что Сергей сидит здесь, за этим столом, в этом кресле. Не понимаю, почему он сюда зашел? Еще раз простите…

Эмилия Михайловна вышла, а я слегка растерялся. То ли идти следом, и попытаться ее успокоить, то ли остаться, и продолжить осмотр. Официальное, пусть и устное разрешение хозяйки у меня есть.

Но не остался. Почему-то померещился трупный запах, хотя с момента смерти Литвинова прошло два года, и кресло теперь смущало. Я же в него чуть не сел!

Эмилия Михайловна сидела на диване и плакала.

А я без приглашения, а просто, почти по-свойски, уселся рядом и спросил:

— Вам очень одиноко?

Странный вопрос. И зачем я его вообще задал? Женщине, которая старше, нежели моя здешняя матушка, вдова, наверняка одиноко. Детей, насколько я знал, у Литвиновой нет.

— Очень.

— А почему бы вам не плюнуть на Санкт-Петербург и не переехать туда, где ваши родственники? — спросил я. — Они же у вас в Москве?

Эмилия Михайловна вытерла слезы, попыталась улыбнуться:

— Видите ли, мои родственники — братья и сестры, родители уже

То, что покойный муж был «выкрестом», я уже и сам догадался. Но зачем родственникам из этого проблему-то делать?

— Но мужа теперь нет, вы одна. Что им теперь вас корить?

Госпожа Литвинова вздохнула:

— К родственникам можно приехать, побыть у них с неделю, а больше я не выдержу. Они по-прежнему зудят, твердят — вот, испортила себе жизнь, а мы-то тебе говорили… Как такое слушать? Неделю еще терпеть можно, а больше никак. Могла бы купить в Москве собственный дом, но какой в этом смысл? И с родственниками плохо, и одной тяжело.

— А замуж выйти?

Эмилия Михайловна засмеялась, даже плакать перестала.

— А за кого выходить? Свободных мужчин моего возраста не так и много, а если такие и есть, то где их искать? Сваху нанять? Так я бы наняла, но не знаю, где свахи обитают. Знаете, я даже собиралась подать объявление в газету — мол, вдова пятидесяти трех лет, недурна собой, имеющая собственный капитал, желает познакомиться с вдовцом для серьезных намерений. Поговорила о том с Игорем, но он меня убедил, что на мое объявление обязательно ответит какой-нибудь мошенник, который станет тянуть у меня деньги.

Теперь стало смешно мне. Брачный аферист пугает женщину мошенниками? Он ее искренне предупреждал или какие-то планы имел на Литвинову? Да, хозяйка уже говорила, что Синявский предлагал ей руку и сердце, но она отказалась. Мудрая женщина. Нет, тут дело не только в возрасте и мудрости. Судя по всему, господин Синявский, хотя и был какое-то время ее сожителем, но любви к нему у вдовы не было. Была бы любовь, она бы так быстро не согласилась с тем, что ее сожитель мошенник, а защищала бы его с пеной у рта.

Правда, тысячу рублей она все-таки потеряла.

— А вы возьмите, подайте объявление и не бойтесь, — подсказал я. — У вас уже некоторый опыт общения с жуликами имеется, да и не производите вы впечатление доверчивой женщины…

— Не произвожу? — перебила меня Литвинова. — А как же знакомство с Синявским, который оказался прохвостом? Все-таки, отдать тысячу рублей может не просто доверчивая женщина, а полная дура. Я же Игоря в дом взяла, чтобы хоть кто-то рядом был. Поговорить он умел, да. Постель была, но для меня это уже не главное. И кабинет ему отвела, чтобы он… Ну, чтобы он там сидел, и мои страхи развеял.

Прозвучало забавно — в дом взяла, словно выброшенного щенка. Ладно, что не подобрала. Обидно, наверное. Впрочем, Синявский иного отношения и не заслуживал.

— Эмилия Михайловна, давайте честно — усмехнулся я — Эта тысяча — не последние ваши деньги, верно?

— Допустим, — не стала спорить Литвинова.

Сумму дохода я спрашивать не стал. Муж занимал должность в правлении железных дорог, значит, деньги были. Не исключено, что Эмилия Михайловна еще и пенсию за супруга получает, ценные бумаги имеются.

— Тогда можно считать, что вы эту тысячу не потеряли, а удачно вложили.

— В каком смысле?

— Вы теперь не станете давать в долг крупные суммы. С мужчинами, которые откликнуться на ваше объявление, будете более осторожны.

— Вот этого я тоже боюсь, — призналась Литвинова. — А если я буду чересчур осторожна?

— А вы попробуйте, а там видно будет, — посоветовал я. — Но в любом случае решать вам.

— Иван Александрович, а можно вас попросить об одолжении?

— О каком? — насторожился я.

— Если познакомлюсь с мужчиной, можно я скажу — мол, прежде чем дать ответ, хочу посоветоваться с племянником?

— А причем здесь я?

— А я скажу, что мы с вами в родстве, пусть и в дальнем. Если я сообщу своему будущему э-э… поклоннику, что следователь Чернавский мой племянник, пусть и дальний, это отвадит любого мошенника.

— ?

— Муж вашей тетушки, отставной полковник Павел Андреевич Винклер сослуживец моего брата, а мы с Винклерами даже состоим в каком-то родстве, — пояснила госпожа Литвинова. — Павел Андреевич очень вами гордится, говорит, что вы у него останавливаетесь, когда в Москве бываете. А если мы в родстве с ними, так и с вами.

Вот оно как. А кто на меня с кулаками бросался? Не Павел ли Андреевич? Ну, это дело давнее. Мы тогда подрались, потом помирились, по рюмочке коньяка выпили. Отставной полковник настойчиво предлагал мне жениться на Аньке. Или она еще Нюшкой была?

А что, жалко мне, что ли? Пусть эта дама говорит, что она моя тетка. Я уже и так понял, что у меня везде либо тетушки, либо сестры. Еще одну тетушку как-нибудь да переживу.

— Простите, а как ваша девичья фамилия? — поинтересовался я. Интересно же, кто у меня теперь в родственницах будет.

— По батюшке моя фамилия Литтенбрант, — сообщила Эмилия Михайловна, потом уточнила: — Только мы не фон Литтенбранты, а просто Литтенбранты, без фонов. Наш предок в Россию при Петре Великом приехал, мосты строил, дворянство здесь получил, православие принял. От немцев только фамилия осталась, даже языка толком не знаю.

Знакомая фамилия. Моя бывшая квартирная хозяйка теперь ее носит. Помню, как Петр Генрихович ко мне в зюзю пьяный приехал, когда сынок родился.

— А новгородские Литтенбранты вам не родственники? — поинтересовался я.

— Вполне возможно, что и родственники, — пожала плечами Эмилия Михайловна. — У родоначальника нашего не то десять, не то двенадцать детей было, и все мальчишки. Расползлись они по России, своих детей наплодили, сложно теперь сказать — родня или нет,

— У меня крестник имеется — Сашка Литтенбрант, в Череповецком уезде живет, который в Новгородской губернии. Будем считать, что вы с новгородскими Литтенбрантами в родстве. Так что, смело говорите, что следователь Чернавский — ваш дальний родственник. В конце концов, — философски заметил я, — все мы потомки Адама и Евы.

Я уже хотел встать, чтобы на правах новоявленного «племянника», а не следователя, осмотреть кабинет, как явился Сатрапов вместе с горничной. Судя по тому, что агент виновато развел руками, ничего интересного не обнаружено.

— Пусто? — поинтересовался я, хотя и так все понятно.

— Так точно, — кивнул агент. — Карманы пустые, в швах ничего нет. Сапоги новенькие есть, осмотрел — у сапожника Буркова тачал, клеймо стоит, но нам это ничего не даст.

Это точно. Вот, если бы мы неопознанный труп нашли, клеймо бы наводку дало, а тут пустышка. Озадачив агента — пусть с кухаркой поговорит, с дворниками, кивнул горничной

Я собрался плюхнуться в кресло, чтобы было удобнее осматривать содержимое ящиков стола, но… Ничего, постою.

Что ж, начну с нижней полки книжного шкафа. И что читал покойный Синявский? Так, имеется несколько «Военных сборников» за разные годы, из некоторых торчат закладки. Вот на эти странички и заглянем. Статьи разных авторов: «Туркмения и Туркмены», «Блокада Плевны», «К штурму Плевны 30–31 августа 1877 г.».

Еще имеется книжечка Максимова (нет, не того, который сказки пишет, а другого) «Две войны 1876–1878 гг.»; Гейнс, «Очерк боевой жизни Ахал-Текинского отряда»; Градовский, «М. Д. Скобелев. Этюд по характеристике нашего времени и его героев».

Есть еще несколько книг и брошюр, но нет смысла перечислять, и так очевидно, что Синявский изучал походы генерала Скобелева, и его воинские подвиги. Молодец, матчасть изучал досконально. При случае сумеет и дамам пыль в глаза пустить, и даже с участниками походов разговор сможет поддержать.

Книжные полки я осмотрел, журналы и брошюры сложил обратно.

Переходим к письменному столу. Садиться не стану, я лучше пешком постою.

На самом столе только чернильный прибор, нож для разрезания бумаги, шикарная модель паровоза.

Была бы здесь такая вещь, как перекидной календарь, наверняка бы отыскал что-то полезное. Фамилию, адресок, что-то еще. Увы, подобные календари еще не придумали, хотя настенный отрывной календарь я недавно видел в доме у Казначеева[1].

Перекидные календари в моей реальности давно не в ходу, проще иметь «напоминалку» в телефоне, но я запомнил, что у отца в году так… девяносто девятом (он тогда занимал должность заместителя командира батальона), на столе стоял такой календарь.

Эврика! А отчего бы нам с Анькой не запустить перекидные календари? Штука-то нужная и для чиновников, и для купцов, да и для многих, кому важно иметь перед глазами график встреч и мероприятий. Эскиз нам Полинка разработает, а наполнение придумаем. Понятное дело, что там будут указаны праздничные и торжественные даты, останется свободное место для записи личных планов, а еще дадим немножечко полезного текста. Пусть даже это касается событий русской истории, уже неплохо.

Только нужно все хорошенько обдумать, поискать издателя, который бы не украл идею. Но это пусть Анька думает, она у нас президент корпорации.

Ладно, отвлекаться пока не буду, дело надо делать.

В правых ящиках — во всех четырех, лежат «Биржевые ведомости». Стало быть, это наследие покойного Литвинова. Газеты старые, пожелтевшие, смысла ворошить я их не вижу. Вряд ли там отыщется что-то нужное.

А вот левая часть письменного стола, определенно, принадлежала Игорю Модестовичу. В верхнем ящике шкатулка, в которой лежат «боевые» награды. Тут и Станислав, и две Анны, куча медалей. Ну да, медали и на самом деле «разношерстные», а некоторые Синявский не мог бы получить в силу своего возраста. Здесь же конверт с фотографическими карточками — размноженный фотопортрет бравого майора с орденами. Такую карточку Синявский Зинаиде Красильниковой посылал, помню я ее. Верно, не одна только Зиночка посылала объявления в газеты.

Второй ящик был вообще пустой, в третьем лежали газеты. Явно не покойного инженера. «Санкт-Петербургские ведомости», «Правительственный вестник» пятилетней давности. Вот их-то я заберу, полистаю, но уже в своем собственном кабинете.

А под газетами спрятан странный предмет. Нет, даже два предмета. Во-первых, гладкая доска, на которой выжжены буквы (в два ряда, полукругом), а еще цифры от единички и до нуля. Слева — слово «нет», справа «да».

А второй предмет, он тоже деревянный, но маленький, и виде сердечка с дыркой.

Спрашивается — а что это такое? А ведь похоже, что знаю.

[1] Считается, что первым отрывным календарем стал календарь, изданный Сытиным в 1885 году. Так что, ГГ опоздал.

Глава 13

Свадебные арапы

Я сложил на край стола все то, что посчитал «перспективным» и заслуживающим изучения — старые газеты и фотографии господина Синявского, а еще ту доску. Я даже вспомнил, что ее именуют уиджа, и предназначается она для проведения спиритических сеансов. И что, спиритические сеансы уже в ходу? Я отчего-то думал, что они попозже у нас появятся, лет через десять. Аккурат настанет «переломный» момент, когда уходит одна эпоха, а следом за ней наступит другая. Писатели и поэты Серебряного века увлекались оккультизмом, особенно Блок с Кондратьевым.

Сам же я и в своей реальности к вызову духов относился скептически, а здесь, после того, как стал более-менее регулярно посещать церковь, и подавно.

Открыв дверь кабинета, спросил хозяйку, кивая на стол:

— Эмилия Михайловна, не возражаете, если я с собой заберу все это?

— Хоть весь кабинет выносите, мне не жалко, — махнула рукой Литвинова. — Правда, мебель не моя, а домовладельца, но если нужна, берите. Я даже сама за все заплачу.

Шутница, моя новообретенная тетушка. Но самое интересное, что письменный стол мне понравился. При иных обстоятельствах либо поймал бы хозяйку на слове, либо переговорил с домовладельцем и откупил.

— Я тут заметил такую странность, — высказал свое недоумение. — Почему-то у Игоря Модестовича не было ни записной книжки, ни блокнота. Он что, никаких записей не вел?

Этот вопрос меня беспокоил и в прошлый раз, когда проводил осмотр в гостиничном нумере, и теперь. Я считал, что мошеннику следовало записывать фамилии и адреса своих жертв, систематизировать информацию, даже иметь какие-то психологические портреты женщин, которых он обманывает. Ольга, допустим — романтическая натура, ей нужно стихи Шиллера или Гете посылать, а Мария желает детишек побольше иметь — значит, следует говорить о чем-то домашнем. Картотека, допустим, это чересчур, но записная книжка была бы кстати. Была бы такая книжка, так возможно, что я нашел бы какую-нибудь зацепочку. Или напротив — начали бы отрабатывать имена, потеряли бы время. Вон, как с визитками.

— У Игоря была превосходная память, — пояснила Эмилия Михайловна — Он сразу запоминал адреса, фамилии. Так что, надобности что-то записывать у него не было.

Неужели у Синявского была такая же абсолютная память, как у моей Аньки? Нет, такого не может быть. У меня самого память неважная — постоянно имена забываю, исторические даты, а уж про телефонные номера вообще молчу! Свой собственный номер запомнил с грехом пополам, разложив на исторические даты. Потом сам же их и забыл. Здесь телефонов нет, но имеются дни рождения, именины. Поэтому, стараюсь все записывать. Правда, записных книжек никогда не было — записываю нужное на листе бумаги, а то и на обрывке. Иной раз теряешь такой клочок, а потом ищешь. Спасибо, что нынче за мной девчонки приглядывают —

По крайней мере, теперь я понял отсутствие «справочного аппарата» у Синявского. Зачем он нужен человеку, который и так все помнит? К тому же, у Игоря Модестовича, как я понял, имелась привычка «зачищать хвосты», уничтожая все то, чем он занимался, добывая копеечку. Улик меньше для суда, если что.

Разумеется, после осмотра письменного стола у меня имелись вопросы. Например — а где документы, касающиеся самого Синявского? Аттестат зрелости, метрическая выписка, документы, подтверждающие его чин? Где письма от родственников или знакомых? Вон, давно ли я здесь, в этой реальности, а у меня уже собственный архив скопился. И это при том, что я не люблю писать письма, а все, что касается литературной деятельности, переписок с издательствами, с редакторами, хранится у Ани.

Нет, загадочная личность господин Синявский. Не пришлось бы делать запрос в военное ведомство, а это надолго. Если только дедушку подключить, а тот своего друга-министра попросит, чтобы ускорить процесс. Синявский в каком полку служил? По учетам полиции этого нет. Там все попросту — «отставной поручик, отставленный из полка за предосудительные связи с женщинами без права ношения мундира». За «предосудительные связи с женщинами» из армии не увольняют. Если офицер завел шашни с женой сослуживца — так тот на дуэль вызовет, а если с женой штатского, так попросту посмеются. И за хождение по проституткам не выгонят. Верно, какие-то аферы проворачивал. На фотографиях он в мундире пехотного офицера, но это нам ни о чем. Там он вообще майор.

Если ниточка из прошлого тянется?

Так, запрос я на Синявского дам. Еще придется его прежнюю сожительницу отыскивать, с которой он на предыдущей квартире жил. Возможно, она что-то поведает?

— Эмилия Михайловна, а к вам не заходили какие-нибудь знакомые вашего друга? — спросил я.

Госпожа Литвинова покачала головой, усмехнулась:

— Игорь Модестович не приводил в дом своих знакомых. К тому же, я бы сама запретила сюда кого-нибудь приводить. Был, знаете ли, один неприятный эпизод в самом начале нашей э-э… дружбы.

Эмилия Михайловна замолкла, поглядывая на меня с таким видом, словно бы не решаясь поведать некую тайну. Я бы подождал, но времени жалко, а у меня еще много вопросов, поэтому слегка надавил:

— Н-ну, дорогая тетушка, от племянника-то секретов у вас не должно быть. Что за неприятный эпизод? Неужели чей-нибудь разъяренный муж?

— Не чей-то муж, а ко мне явился распорядитель свадеб и заявил, что господин майор его очень подвел. Дескать — ему уже деньги заплачены, как свадебному арапу, а он не явился на свадьбу.

— В смысле, свадебному арапу? — не понял я. — А кто это такие?

Эмилия Михайловна с удивлением посмотрела на меня.

— А вы разве не знаете?

— Даже не слышал, — честно признался я. — Знаю, что на свадьбы генералов зовут, для представительства, но у меня такой надобности не было.

Потом пояснил с некоторым смущением:

— Я сам женился не очень давно, полгода прошло, но два генерала, пусть и гражданских, на свадьбе присутствовали. Правда, один из них мой отец, второй — мой начальник. А вот про арапов впервые слышу.

— Свадебными арапами отставных офицеров зовут, которых на свадьбы приглашают, — пояснила Литвинова. — Офицеры, они и тост умный скажут, и станцуют с какой-нибудь дамочкой, а им за это и заплатят, напоят-накормят. Как же на купеческой свадьбе без генерала, или свадебного арапа? Нельзя-с, неприлично. И распорядители специальные имеются, которые гостей рассаживают по рангу, и развлекут, и все организуют.

— М-да… — покачал я головой.

Смутно себе представлял, чтобы кто-нибудь из моих друзей-офицеров, хоть в той реальности, а хоть в этой, пошли бы на чужую свадьбу выступать в роли «арапов». Знаю, что в девяностые сослуживцам отца приходилось подрабатывать — у кого свои машины имелись, те таксовали, а некоторые даже грузчиками или охранниками трудились.

Но осуждать нынешних отставников за то, что они «подрабатывают» не буду, не имею права. Те, кто ушел из армии в обер-офицерских чинах (а таких большинство), на пенсию, в размере половинного жалованья не шикуют.

Интересно, а откуда пошло такое выражение «свадебный арап»? У меня ассоциация только с фильмом, где Ибрагима Петровича играет Владимир Семенович. Свадебные арапы, литературные негры. Нет, все не то. Возможно, из-за какой-нибудь моды, когда всенепременно на торжестве должны присутствовать арапы, а коли их нет, так и иные сойдут?

С распорядителями свадеб тоже интересно. Человек, безусловно, нужный и важный. На нашей с Леночкой свадьбе никакого распорядителя не было, а как-то все само-собой шло.

Стоп. Чего это я вру? Просто забыл, а распорядитель-то был. Точнее — распорядительница, потому что в этой роли выступила Мария Ивановна Лентовская, дочь городского головы, жена моего бывшего начальника, а еще и мой добрый друг. Именно она помогала Аньке венец над головой Лены держать, она же людей нанимала, которые и коляски около храма расставляли, и с плавучим рестораном все вопросы решала, и оркестр нанимала. Я же тогда был в некой эйфории, мало что видел, и ничего не помнил.

— А почему он на свадьбу-то не явился? — поинтересовался я, прикидывая, стоит ли искать свадебного распорядителя, допрашивать его? Или нет смысла?

— Игорь потом сказал, что заплатили ему мало. Он договаривался с отцом жениха о пяти рублях, а распорядитель отдал только два. Дескать — остальные деньги натурой будут, отдадут закусками и вином, а ему деньги были нужны.

— Но деньги он не вернул?

Чуть было не вырвалось — «перевел на карту?», но удержался. Сам не понимаю, отчего иной раз лезут реалии из будущего. Видимо, прошлые тридцать лет дают о себе знать.

— Деньги мне пришлось возвращать, — хмыкнула Эмилия Михайловна. — Стыдно было из-за такого пустяка, как два рубля, скандал затевать.

Ясно. Значит, распорядитель исключается из числа подозреваемых. Ну как же так, никаких зацепок. Решил попробовать еще раз.

— А все-таки, Эмилия Михайловна, — попросил я. — Подумайте немножечко, попытайтесь вспомнить, может, вспомните какого-нибудь странного человека? Косо на вас посмотрел, ходил перед окнами. Не обязательно из числа знакомых. На улице, в храме… Ну, мало ли кто.

Так и хотелось указать приметы мужчины, о котором говорил хозяин гостиницы, но не стал. Назову, так «тетушка» начнет вспоминать, так ведь и вспомнит-таки человека, соответствующего описанию, а если это не тот? Я ведь до сих пор не уверен, что некий пожилой мужчина, в фуражке чиновника, и является убийцей. Это всего лишь одна из ниточек, но не следует из этой нити делать канат, на конце

Госпожа Литвинова опять пожала плечами, а я снова начал настаивать.

— Эмилия Михайловна, а давайте вы к окну подойдете, посмотрите, повспоминаете. Вдруг вам мостовая что-то подскажет, дерево. Кто-то из-за дерева вышел, по мостовой с задумчивым видом шел… Или, предположим, представите, как вышли на улицу, а там…

— А ведь и точно! — всплеснула руками Литвинова. — Дня три… нет, больше — с неделю назад, около дома торчал какой-то мужчина. Я бы про него и не вспомнила, торчит и торчит, но теперь кажется, что он слишком внимательно на дом наш смотрел.

С неделю назад… Так это накануне убийства брачного афериста. Вот тут я понял, что испытывает собака, учуявшая дичь. Подозреваю, что если кто-то со стороны на меня глянет, увидит, как я потянулся, закрутил носом, как гончая.

Взяв себя в руки, как можно спокойнее спросил:

— А как он выглядел? Приметы какие-нибудь запомнили?

— Подождите-ка, — сказала Эмилия Михайловна, подняв вверх указательный палец. Встав с дивана, еще раз сказала: — Подождите.

Хозяйка вышла из гостиной, а я остался в некотором недоумении — чего это она?

Ждать пришлось недолго. Эмилия Михайловна вернулась, держа в руках пачечку дешевых книжонок без переплета. Массовые издания, где печатается «низкопробная» литература. Именно так печатались наши «Приключения деревянного мальчика», «Принцесса Марса» и иные.

Литвинова, свалив книжки на стол, начала их нервно перебирать.

— Да где же она? А, вот…

Эмилия Михайловна взяла в руки «Обыкновенное чудо», принялась листать страницы, посматривая на иллюстрации. Найдя нужную, резко ударила по ней ладонью:

— Вот, тютелька в тютельку.

А на рисунке был изображен охотник, в ученики к которому поступила Принцесса, переодетая мальчиком. И охотник тот был крепок, коренаст, а еще и со шкиперской бородкой. Правда, на голове была охотничья шапочка, а не фуражка, но это уже детали. Фамилии иллюстратора нет, почему он выбрал такой типаж, я не знаю.

Что ж, отлично. Значит, теперь мы знаем, как выглядит подозреваемый. Разумеется, иллюстрация, это не фотографическая карточка, но уже хорошо. Полицейские ориентировки из моего времени еще хуже, но их используют. А у меня, признаться, была идея попросить Полинку составить рисунок по словесному описанию подозреваемого. Эта книжечка у меня есть, значит, Полине работенка отыщется — пусть картинку перерисует, а Сыскная полиция ее размножит.

— Этот человек просто стоял и глазел? Вас он ни о чем не спрашивал?

Эмилия Михайловна опять призадумалась, ответила неуверенно.

— Мне показалось, что он с нашим дворником о чем-то разговаривал, но о чем именно, я не знаю. Ко мне он точно не подходил, вопросов не задавал.

Что ж, поговорим с дворником. А, так с ним пошел Сатрапов беседовать, авось что-нибудь и узнает. Например — фамилию, а еще адрес.

Наверное, пора мне и честь знать. Возьму с собой газеты, прочие бумаги, да и пойду. Официальный допрос Эмилии Михайловне проведу позже — формальный, без каких-то там подробностей. Типа — была знакома, однажды даже деньгами выручила, вот и все. Зачем вытаскивать на заседании суда (это, если я убийцу отыщу) лишние детали? Они ни мне не нужны, ни правосудию, ни самой женщине. А вдруг да устроит свою судьбу?

Но у меня есть еще один вопрос.

— Эмилия Михайловна, а вы про уиджу мне ничего не подскажете?

— Простите? — не поняла женщина. — Про какую-такую виджу?

Я встал, взял в руки спиритическую дощечку, показал ей.

— Вот эта штука именуется уиджа.

— Первый раз вижу, — покачала головой Литвинова. — А что это за доска? Может, у Игоря со службы осталась? Что-то такое с картами связано? У моего покойного мужа были линейки какие-то, бруски, готовальни. Где-то в чулане все лежит. Может, и это для чего-то годилось?

Ага, со службы. Спиритическая доска и планшет, чтобы съемку местности проводить и карты-двухверстки рисовать.

— Она для спиритических сеансов предназначается, — пояснил я. — Кладут такую доску на стол, сверху указатель, протягивают руки, а потом духов вызывают, вопросы задают. А планшетка на буквы указывает, а из букв слова составляют. Или просто — да, нет.

Откровенно-то говоря я совсем не уверен, что спиритические сеансы проводят именно таким образом. Сколько народа должно быть? Сам в подобных мероприятиях не участвовал, а то, что видел по телику, не особенно понятно.

— Господи, глупость-то какая! — усмехнулась Литвинова. Покачала головой. — Я, когда еще не замужем была, с подругами на Святки гадала: возьмем какую-нибудь толстую книгу, в нее ножницы вставим, потом ленточкой обвяжем. Кто-нибудь за ленточку держит, книга висит, а мы завываем — мол, дух… ну, какого-нибудь знакомого, про которого известно, что умер, не слишком-то вредного, приди к нам, отвечай на вопросы… Если книга влево качнется, то да, а вправо, то нет. Матушки нас поругивали, но не слишком. Говорили, что и сами в молодости гадали.

Я едва удержался, чтобы не засмеяться. Этот способ гадания и я знаю. Помнится, в студенческие годы, был как-то в общаге, в гостях у наших девчонок, которые тоже на Святки решили погадать. И книгу толстенную взяли — учебник по педагогике, изданный в восьмидесятые годы прошлого столетия. Этот «кирпич» в комнате полсотни лет пролежал, никто не выкинул. Возможно, был он переходящим, и не одно поколение студенток истфака на нем гадало.

Девчонки мне доверили ленточку подержать, на которой «кирпич» висел. И вызывали мы духа… Елы-палы, а ведь вызывали-то мы дух Петра Аркадьевича Столыпина. О чем спрашивали, уже и не вспомню, наверное, какие-то глупости. Но к концу гадания рука у меня устала.

Вот ведь, перед Петром Аркадьевичем, с которым мы на днях шампанское пили, даже и стыдно. Он-то бедолага не знает, что я его дух вызывал, а еще и диссертацию по его реформам защищал.

— Жаль, что про спиритические сеансы вам ничего неизвестно, — вздохнул я. Не знаю, имеет ли эта доска какое-нибудь значение? Тут пятьдесят на пятьдесят — либо имеет, либо не имеет.

На прощание попросил:

— Если вам что-то станет известно, вспомните что-то — пришлите с посыльным записку. Либо в Окружной суд, либо прямо ко мне домой — на Фурштатскую.

Глава 14

Желтая пресса

Что у нас имеется по убийству господина Синявского? Полина перерисовала портрет Охотника из «Обыкновенного чуда» на отдельный лист. Будем считать, что он составлен по словам очевидцев. Еще есть имя и отчество, которое «раздобыл» Евгений Сатрапов из беседы с дворником.

Работник метлы и лопаты поведал, что недели за две до убийства к нему подходил какой-то мужчина, похожий на описание — с бородой, росшей из рыла,

Что ж, уже лучше, чем было вначале, но как в полумиллионном Санкт-Петербурге отыскать человека, пока не знаю. Составить ориентировку, размножить ее в типографии МВД, расклеить на заборах и дать объявление в газеты? В принципе, можно попробовать, но выйдет ли из этого толк? Не слышал, чтобы в моей реальности полицейские ориентировки способствовали поиску преступников. Так что, этот вариант мы пока прибережем.

Попробуем пойти другим путем. Еще бы его найти, этот путь. Я даже согласен на тропку, заросшую лопухами, так и ее нет.

Я сижу в своем кабинете, разбираю газеты пятилетней давности, которые изъял из квартиры госпожи Литвиновой, но пока не нашел в них ничего интересного. Официальные сообщения, великосветские новости, сообщения от собственных корреспондентов с полей сражений. Или, правильнее сказать, с оазиса? А еще штудирую книжки, посвященные генералу Скобелеву и его роли в Ахал-Текинской экспедиции. Сразу скажу — зачитался. Я ведь все равно в душе остался историком, что бы там не творил в свое рабочее время. Впрочем, следователи с историками схожи.

Что я раньше вообще знал о присоединении Туркестана к России? Так, фрагментарно. И надобности у меня не было, да и история не слишком-то громкая. Ну да, казалось бы, что тут такого, в чем сложность присоединить племенной оазис восточнее Каспия, с населением около ста тысяч человек? Это вам не Бухарское или Кокандское ханства, с многомиллионным народом. Или народами.

И пусть я рассуждаю как великодержавный шовинист (или я и на самом деле шовинист, просто маскируюсь?), но присоединять эту территорию к империи было насущной необходимостью: следовало ликвидировать угрозу набегов на территории, отошедшие к России в результате военных походов в Среднюю Азию, а еще — пресечь проникновение английского влияния из Афганистана. Вообще, поход следовало затевать лишь ради того, чтобы «англичанка» в очередной раз не нагадила. Гадит же, зараза такая, и очень умело.

Но повторюсь, подробностей Ахал-Текинской экспедиции я не знал. Не может историк знать все на свете, не зря же в нашем мире существует узкая специализация. А тут, читая старые страницы, всплывали интересные подробности. Как же все там непросто было. И совсем по-новому удалось разглядеть генерала Скобелева, которого я считал храбрым и решительным командиром, но, не более того. А успехи в военных операциях относил к личному мужеству генерала и умению подать пример подчиненным. Как в легендарном фильме: «Где должен быть командир? Впереди, на лихом коне!»

Оказалось же, что Скобелев был не просто рубакой, а очень толковым военачальником, понимавшим, что победа в бою зависит не только и не столько от передовых частей, храбрости и упорства воинов, но и от тыловых служб. Что очень важным делом является транспортировка боеприпасов и продовольствия, своевременная эвакуация раненых, организация санитарного контроля. А еще он прекрасно осознавал роль железных дорог, поэтому лично контролировал строительство железнодорожной линии от побережья Каспия, проверял организацию складов с провизией, располагавшихся по всей трассе, а не сосредоточенных в одном месте.

Ну вот, увлекся тем, чем увлекаться не должен, начал экскурс в историю, ушел в сторону и потерял время, необходимое для расследования убийства. Как же связана Ахал-Текинская экспедиция, старые газеты со смертью господина поручика. Отставного. Может как-то и связано, а может, я опять для себя лишние проблемы ищу? Не исключено, что отставной поручик Синявский, играя роль ветерана боевых действий, готовился очень основательно. Правда, была ли в этом такая необходимость? Мне представляется маловероятным, что какая-то из жертв брачного афериста, знает все нюансы Ахал-Текинской экспедиции. Да что там — всех тонкостей даже и сами ветераны не знают.

Нет, определенно надо копать в другом месте. Но что-то мне показывало (или подсказывало) что я иду правильно. Вот только, пока не понял, куда иду.

Отложив газеты, принялся мастерить из них аккуратную стопку. В голову ничего не лезло, думал — на что бы мне отвлечься? Написать, что ли, очередной антианглийский опус?

И тут, разумеется, меня отвлекли.

— Тук-тук, а я к вам, Иван Александрович.

Разумеется, начальники заходят в кабинет без стука. Ну, этот хоть имитирует. Но все равно, почему-то это меня раздражает. На кого злюсь? На начальника или на самого себя?

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие, — поприветствовал я товарища прокурора, отрывая задницу от стула и старательно маскируя свое недовольство.

— Сидите-сидите… — замахал руками Бобрищев-Пушкин, в одной из которых был зажат исписанный лист бумаги. Махнув им, словно флагом, радостно сообщил: — Слава-те господи, отыскался-таки след Тарасов!

— Это вы о чем? — не понял я.

— Свидетель объявился, — сказал товарищ прокурора, потом пояснил. — Ну, тот поручик, который вместе с вами на набережной Фонтанки сражался, а потом исчез. Так он рапорт на имя своего воинского начальника написал. Теперь можно совершенно не волноваться, что кто-нибудь начнет делать из вас зачинщика драки. Я поручика даже допрашивать не стану, а попросту рапорт в дело вложу. Читайте.

Бобрищев-Пушкин положил на стол обстоятельный рапорт, составленный поручиком лейб-гвардии Измайловского полка Салтыковым на имя своего непосредственного командира, с визой командира полка генерал-майора Свиты господина Маклакова: «Передать градоначальнику». И подпись. А куда еще отправит полковой командир рапорт подчиненного, касающийся происшествия, случившегося в городе на Неве? Только начальнику сего града. А в канцелярии специальный чиновник нам перешлет.

Хм… А я и не знал, что наш случайный попутчик и ярый «толстовец», отдававший почти все жалованье на одну из нелепых общин последователей графа Толстого гвардеец-измайловец. Впрочем, мог бы и сам догадаться, что офицер, служивший в пехоте, расквартированной в столице, не просто армейский поручик, а гвардеец. Но я попросту не стал брать это в голову, и заморачиваться.

А тут даже не рапорт, а целый доклад, в котором повествовалось, как он, возвращаясь в казармы родного полка, увидел молодую женщину, по виду — приличную особу, к которой пристают три негодяя, угрожающие ножами и требующие у несчастной деньги. Разумеется, пройти мимо гвардейский поручик не мог, поэтому пришел на помощь барышне. Револьвера у него при себе не было, пришлось действовать кулаками. Началась схватка, а потом к нему на

Сам гвардейский поручик Салтыков, убедившись, что злоумышленники задержаны, юная дева, испугавшись, сбежала, а господин следователь жив, отправился для исполнения своей службы.

— Господи! — невольно вырвалось у меня. — Салтыкову бы романы про мушкетеров писать, или газетные очерки. Я и шпагу-то как оружие впервые использовал, она у меня все больше для украшения болталась.

— Так в газетах-то и без поручика есть кому писать, — улыбнулся Бобрищев-Пушкин. — Неужели не читали?

— Читал, но совершенно другие газеты, — кивнул я на стопку пожелтевших «ведомостей». — Изъял из квартиры покойного Синявского. Думаю, вдруг помогут на след убийцы выйти?

Бобрищеву-Пушкину я докладывал, что взял на себя дело по убийству брачного афериста. Тот, разумеется, не возражал, хотя и хвалить меня за инициативность тоже не стал. Дескать — скучно вам, так и работайте. Дело-то глухое, но вдруг что-то и отыщете?

Я ждал, что газетчики обязательно напишут про мой недавний «подвиг», но не думал, что это случится так скоро. Стычка произошла позавчера, а сегодня уже все прописано в газетах? Определенно, кто-то в полицейском участке на репортеров работает.

М-да… А ведь сам собирался обо всем дома рассказать, но проканителился, а теперь новости домашние узнают из газет. Отец-то ладно, переживет. Но Лена с матушкой? И Анька, чует мое сердце, скажет братцу пару ласковых слов. Может, Бобрищев-Пушкин меня в командировку пошлет недельки на две? Я бы Леночке, и маменьке с дороги подробное письмо написал, объяснил ситуацию. А там, глядишь, все и уляжется.

— Знаете, как вас в «Петербургском листке» назвали?

— Либо мушкетером с Литейного проспекта, либо д'Артаньяном из Окружного суда, — вздохнул я.

А чего тут гадать-то? У журналистов фантазия убогая, а если кто-то шпагу берет в руки, так ассоциация с мушкетерами.

— Точно. Я сейчас вам газетку принесу, сами прочтете, — еще раз улыбнулся товарищ прокурора, выходя из дверей.

Александр Михайлович вскоре вернулся, и положил передо мной «Петербургский листок». Наверное, она популярнее, нежели «Аргументы и факты» из моего времени.

— Вот, какие газеты читать нужно, а не те от которых пыль и мухи. Я, как читать стал, песню старую вспомнил.

Ох, лучше бы он не пел. А ведь поет.

В кибитке ехавший полковник,

Со шпагой выскочил в руке,

И завязался бой кровавый

В близи карет да, на песке.

И поет Александр Михайлович очень гнусаво, словно дворовый гитарист-исполнитель, наверное специально издевается.

— Как вам заголовок? Современный д'Артаньян!

Ну да, именно так некий журналюга, укрывшийся под псевдонимом «дядя Митяй» озаглавил свой опус.

— Д'Артаньян, это еще куда ни шло, главное, чтобы не д'Артаньгав, — вяло отозвался я.

— А кто такой д'Артаньгав? — удивился Бобрищев-Пушкин. — Это из какого романа?

— Пес у меня такой был, — не растерялся я. — Я тогда в гимназии — не то в пятом, не то в шестом классе учился, дворник щенка подобрал и мне притащил. Собирался Му-Му назвать, в честь собачки утопленной, но уж очень этот щенок драчливым был. С кошкой подрался — правда, та его отлупила, потом на петуха драться кинулся. Тоже схлопотал, но не сдался. А я как раз «Три мушкетера» прочитал, вот, так и назвал.

— А тут не из «Мушкетеров», а из «Графини де Монсоро» кусок выдрали, — усмехнулся товарищ прокурора и ушел, оставив мне газету, а я принялся читать заметку, матерясь сквозь зубы и подвывая в особо «героических» местах.

'Следователь по важнейшим делам граф Чернавский-младший возвращался домой. День выдался тяжелым, потому что в этот день он раскрыл два ограбления, и вместе с агентами сыскной полиции задержал шайку матерых преступников, которые обворовывали и вывозили все ценное из домов городских обывателей. Теперь же, благодаря следователю и сыскной полиции, злодеи надолго будут упрятаны в тюрьму.

Чтобы отдохнуть и собраться с мыслями, молодой граф решил пройтись пешком вдоль Фонтанки, потому что ночная гладь воды способствует философскому осмыслению мира.

Дома Чернавского ждала молодая жена, которая уже беспокоилась о своем любимом супруге, заботливо укрывая ужин собственной шалью, чтобы он не остыл к приходу любимого, поэтому следователь ускорил шаги.

Внезапно граф увидел, как толпа негодяев атакует гвардейского офицера, защищавшего юную женщину — несчастную сироту, которую родители выгнали из дома. Офицер, под ударами многочисленных ножей, уже истекал кровью, но ему на выручку бросился граф Чернавский.

Чернавский является служителем закона, и первое, что он сделал, попытался увещевать разбойников словами:

— Остановитесь! Своим поведением вы нарушаете Уложение о наказаниях и понесете ответственность за свои преступления! Тяжелая длань закона настигнет вас везде! Но если вы сложите оружие добровольно, то вам будет снисхождение.

Но слова не подействовали на бандитов. Они оставили истекать кровью офицера и взяли молодого графа в кольцо, как стая волков берет в круг добычу. Теперь, вожак стаи должен вцепиться своими клыками в горло!

В лунном свете отразилась улыбка главного негодяя, смотревшего на следователя злобным и пристальным взглядом. В его руке блеснул нож, и он громко закричал:

— Уйди с дороги, несчастный! Нас много, а ты один!

Но бандиты просчитались. Перед ними был не жалкий заяц, который трепещет от одного вида волчьей стаи в человеческом облике, а закаленный воин, привыкший встречать опасность лицом к лицу.

Следователь Чернавский не испугался. И у него было оружие, которым он мог поспорить с огромными ножами разбойников. Верный булатный клинок, врученный графу самим государем и украшенный орденом святой Анны, с которым следователь уже неоднократно выходил на поле брани с беглыми каторжниками, вооруженными топорами, с дезертирами, с контрабандистами, и с другими мерзавцами, свернувшими на кривую дорогу бесчестья.

Молниеносным движением граф высвободил шпагу из ножен, и закрыл собой раненого офицера, пытавшегося защитить несчастную девочку-сироту.

Мгновенным выпадом граф обезоружил первого из разбойников, а второго, замахнувшегося тяжелым тесаком, поразил в лицо клинком. Третьего и четвертого, вооруженных топорами, Чернавский встретил ударами в грудь. Пятый разбойник, испугавшись обнаженного клинка предпочел убежать. Но у шестого злодея под одеждой оказались доспехи, и верный клинок графа сломался у рукоятки.

Чернавский, и сам уже раненый, примотав клинок носовым платком к ладони, встал на одно колено, продолжая сражаться. Шайка разбойников была многочисленна, возможно, молодой граф встретил бы смерть, но раненый офицер, собравшись с силами, вытащил из ножен шашку, и тоже вступил в бой.

К тому времени, градские обыватели, услышавшие шум и увидевшие схватку, вызвали городовых, которые немедленно ринулись на выручку.

Все разбойники были повержены, а оставшиеся в живых, числом трое,

Бобрищев-Пушкин прав. Журналюга выдрал из «Графини де Монсоро» кусок текста. Тот, где Бюсси д'Амбураз попал в ловушку, устроенную обманутым мужем. Ну хрен с ним, с плагиатором, но как я домой теперь приду?

Скрипнула дверь и в кабинет снова вошел мой начальник.

— Прочитали? — поинтересовался Александр Михайлович: — Я «Петербургский листок» раньше господина прокурора взял, он просил принести.

В нашей конторе газеты выписывают в одном экземпляре, кто хочет — тот сам покупает, а кто деньги жалеет, тот ждет очереди.

Возвращая «Петербургский листок», вздохнул:

— Это же надо такого наворотить! Интересно, для кого такие статьи пишут?

— Как это для кого? — хмыкнул Александр Михайлович, забирая газету. Пояснил: — Для самых широких масс — от извозчиков и до великосветских салонов. «Листок» газета недорогая, доступная, а широкому кругу читателей нужно писать просто и доходчиво. И чтобы пафоса было побольше. А журналист с редактором знают свою читательскую аудиторию, иначе бы не печатали. Но вы не волнуйтесь, — утешил меня товарищ прокурора. — Умный человек, прочитав подобное, только усмехнется, а глупый… А и черт с ним, с глупым.

Бобрищев-Пушкин, посмотрев на мой стол, спросил:

— А что у вас за физиономия торчит?

Где это у меня физиономия торчит? А, так это рисунок злоумышленника из-под старых газет торчит.

Я взял «портрет» злодея и показал товарищу прокурора. Александр Михайлович, подержав рисунок, только бровями повел.

— На американского президента похож. Как там его звали? Линкольн?

— Похож, — согласился я. — Особенно, если по бороде судить. Но у президента физиономия уже, а у этого харя толстая.

— Борода интересная, — согласился товарищ прокурора, потом задумчиво изрек: — А ведь я подобную бороду где-то видел…

— Не припомните? — с надеждой поинтересовался я. — Кстати, убийцу зовут Илья Александрович, а фамилия неизвестна.

А вдруг да и вспомнит?

— Илья Александрович? — переспросил Бобрищев-Пушкин. Снова хмыкнул: — А ведь и точно, и физиономию видел, и имя-отчество где-то слышал. Вспомнить бы, где именно? Сами знаете, сколько людей мимо нас проходит.

Здесь я согласен. Наш брат, судейский чиновник, и на самом деле общается со множеством людей, а уж помощник прокурора, который на процессах выступает, сталкивается еще чаще.

Уже на выходе из кабинета Бобрищев-Пушкин изрек:

— Точно помню, что было это года три, если не четыре назад. Но при каких обстоятельствах? Нет, не по служебной надобности, это точно. Не то в какой-то редакции, не то еще где. Попробую вспомнить.

Глава 15

Домашние следователи

Домой возвращаться страшно, нужен повод, чтобы задержаться. И он нашелся.

Не везет мне со шпагами. Одна нынче во дворце пребывает, другая, сломанная и помятая, завернута в газету и припрятана до лучших времен. Как-нибудь, как один останусь, попробую очистить ее от чужой крови, выпрямить. А то и попросту выкину. Но пока рука не поднимается.

Французская лавка мосье Динера, что на углу Бассейной и Надеждинской, специализируется на продаже холодного оружия. Можно купить хоть кавалергардский тесак, хоть кортик студенческий, а хоть и прямой бебут. В столице подобных лавок несколько штук, но эта мне ближе.

Твердо знаю, что мне нужна чиновничья шпага, с клинком, вроде того, что подарил когда-то Василий Абрютин. Вряд ли еще раз выпадет случай изобразить мушкетера (тьфу-тьфу, чтобы не сглазить), но шпага должна быть настоящей. Эх, почему «абрютинской» при мне не было?

Впрочем, может и хорошо, что в тот злополучный вечер у меня в руках оказалась простая шпага с железным лезвием. С пехотной-то, со стальным жалом, мог бы натворить дел — попал бы туда, куда наметил, и проткнул бы насквозь не щеки, а горло, а это для Тимохи верная смерть. С одной стороны — мерзавца не жалко, но с другой, не хочется душегубцем-то становиться.

Зайдя в лавку, я огляделся. Помещение напоминало хранилище какого-нибудь музея — фонды холодного оружия. Стеллажи, заставленные саблями и шашками, полки, с которых свешивались эфесы, застекленные витрины, в которых лежали клинки. Из-за стеллажа вынырнул приказчик — парень лет двадцати пяти.

— Здравствуйте, сударь, чего изволите?

— Шпага нужна, — четко сказал я. — А к эфесу «клюковку» прикрепить.

— Вам, сударь, железная подойдет?

Судя по выговору, он был из Ярославской губернии. Даже и странно. Обычно, ярославские парни трудились официантами, а потом быстренько делали карьеру в общепите, становясь управляющими ресторанов, трактиров, а то и сами накапливали деньжат для открытия собственного дела. Впрочем, ярославец, трудившийся в оружейной лавке, это меньшая странность, нежели сочетание мосье и Динер.

Железных шпаг, стоимостью в три рубля, имелось достаточно, а вот стальных, пехотных, почему-то нет. Странно. Череповецкий исправник как-то умудрился раздобыть хороший клинок на обычной ярмарке, а в столице России его нет.

— А что со стальными случилось? — полюбопытствовал я.

— Так спросом они не пользуются, — охотно пояснил парень. — Господам офицерам парадные шашки нужны, а господа чиновники, вроде вас, шпаги подешевле предпочитают.

— А если заказать? — поинтересовался я. — Не может такого быть, чтобы где-нибудь да пехотных шпаг не было? На складе где-то, или у кузнецов?

— Заказать-то не сложно, и в Москве такие шпаги делают, и в Туле. Только, дорого выйдет, — покачал головой парень. — С заказом обойдется в двадцать рублей, да и ждать не меньше месяца. Впрочем, — хитренько посмотрел на меня парень, — лично для вас, Ваше Сиятельство, мы скидку готовы сделать.

— На мне написано, что я сиятельство? — мрачно поинтересовался я.

— Так ваше сиятельство, мы, пусть и темные люди, но газеты-то все равно читаем, — осклабился парень. — Хозяин с утра сказал — мол, ежели граф Чернавский прежнюю шпагу о злодея сломал, так новую придет покупать. Это, коли он жив остался, а он жив, и от суда ему к нам ближе идти, нежели в другую лавку. Мол — его сиятельству только за саму шпагу заплатить, и ту цену, что оружейник возьмет, а наценка и дорожные расходы — побоку. В пять рублей вам новая шпага обойдется.

— А почему, братец, ты решил, что я Чернавский? — хмыкнул я. Вроде, портретов моих в газетах не печатают, я не князь Крепкогорский.

— Так потому и решил, что вы граф Чернавский, раз шпагу пришли покупать.

Железная логика у парня.

— Ладно, давай закажем. — махнул я рукой. — И сразу запиши, чтобы мне на эфес орден святой Анны прикрепили.

— Я и записывать не стану, так запомню, — кивнул приказчик. — Заказик сделаю, «клюковку» тоже приделаем, а потом счетец вам домой вместе с товаром доставим.

Слегка царапнуло слово товар, применительно к шпаге, но уж ладно. Для приказчиков из книжной лавки книга тоже просто товар, а не источник знаний.

Выходя вспомнил д'Артаньяна из «Двадцати лет спустя». В ту пору, когда он снимал себе комнатенку под потолком у прекрасной трактирщицы по имени Мадлен. У лейтенанта королевских мушкетеров шпага была рабочим инструментом, а клинков имелось только два. И как он управлялся?

Вернувшись домой, еще с порога оценил напряженную обстановку в нашей квартире, потому что встречавшая меня Маша была очень напряжена.

— Ну как там у нас дела? — поинтересовался я.

— Барыни и барышни в гостиной сидят, вас ждут, — сообщила горничная, забирая крылатку и фуражку.

Чует мое сердце, сейчас будет «разбор полетов». Надеюсь, женщины меня бить не будут? А то возьмут, да как наваляют, вчетвером-то! И отец на службе, заступиться некому. Вот, разве что Кузьма, но тоже сомнительно. Рыжий в семейные дрязги человечков не лезет, он выше этого.

Усевшись на низкий табурет, чтобы было удобнее снимать калоши, подозвал девушку и спросил на самое ушко:

— Про шинель ничего не говорили?

Мария, оглянувшись в сторону комнат, так же на ухо ответила:

— Елена Георгиевна не спрашивала, поверила, а вот сестрица ваша, еще вчера интересовалась — а чего это шерстью воняло? А сегодня меня в угол зажала, и такой допрос учинила, что я чуть не обмочилась от страха… Ой, простите, Иван Александрович, нечаянно вырвалось.

— Ничего страшного, — усмехнулся я. — Анна Игнатьевна кого хошь до сырости доведет.

Что да, то да. От Аньки даже известный женоненавистник военный министр Ванновский вздрагивает, а уж он-то повоевал на своем веку.

— Ага, это точно. Пристала — дескать, Мария, ты на дурочку-то совсем не похожа, чтобы шинель после чистки на огне сушить. И не сгорит шинель, если на нее уголек стрельнет, а только прогорит. Подпалина будет, или дыра, так из остального можно братишке куртку скроить. Признавайся — шинель в крови была, а Иван Александрович приказал ее сжечь?

— И что ты ответила? — полюбопытствовал я.

— Так призналась, куда деваться? Сказала — что грязная вся, на спине и по подолу кровь. А барышня мне — а кровь внутри или снаружи? И так глянула, что я опять едва не обмочилась. Отвечаю — только снаружи, изнутри не было. И мундир на Иване Александровиче чистенький был. Тут Анна Игнатьевна кивнула, и сказала, чтобы молодой барыне ничего не говорила. Я и пообещала, что не скажу.

— Умница, — похвалил я горничную, опять подавив в себе желание чмокнуть ее в лоб. Нет, нельзя.

— Так куда там, умница… — пригорюнилась девушка. — Следом за Анной Игнатьевной и Елена Георгиевна идет, стала про шинель спрашивать — мол, кровь где была? А мундир, не в крови ли? А рубашка нательная? Ну, пришлось и молодой барыне отвечать. Я вот, туточки показала, — указала Маша на свой рукав, и на плечо. — А еще вот тута, — похлопала себя по заднице.

На рукаве да на плече кровь могла быть, а на заднице-то она откуда бы взялась?

М-да, семейка у меня. Сплошные следователи. Сейчас они мне допрос учинят, причем, с пристрастием, а то и с рукоприкладством.

Решив, что по дороге зайду в спальню, сниму китель, а заодно и шейный крест — отдохну от регалий, узрел там Кузьму, угнездившегося между наших подушек. Лежал этот рыжий пройдоха с таким видом, словно постель принадлежит ему одному.

Эврика!

В гостиную, где меня ожидали дамы, я вошел, держа на руках наше рыжее «сокровище».

Наглаживая Кузьму, оценил обстановку. Матушка сидела в кресле, возле стола, девчонки устроились на диване, а Леночка на стульчике у фортепьяно. И все четверо читали газеты. Не иначе, перечитывали столичную прессу.

— Кхе-кхе, — закашлял я, привлекая к себе внимание. Еще разочек погладив кота, спросил: — Котика никому не надо? Котик хороший, мягкий.

Котик на руках — стабилизирующий фактор, создающий положительную атмосферу. Даже если мои родные и любимые женщины собираются меня отругать, то при Кузьме постесняются это делать. Правда, если кот сидит на чужих руках, то кому-то сразу же станет завидно. Интересно, кто из женщин дрогнет первой? В принципе, я догадываюсь, кто это будет.

— Дай сюда Кузю, — приказала Анька, соскочившая с дивана. — Тебе котика нельзя доверить, ты его плохому научишь!

Любимая фрейлина государыни попыталась отобрать у меня кота, а тот, успевший угреться на руках хозяина, заверещал, вырвался, саданул задними лапами будущую кавалерственную даму, да еще и тяпнул ее за ладонь, а потом удрал.

— Ах ты собака страшная! — выругала Анька ни в чем не повинное животное. Подумаешь, немножечко поцарапал! Может, мохнатик сам не хотел, чтобы его тягали туда-сюда?

Вот что бывает, если хватать котиков тогда, когда они сами этого не хотят. Зато «войнушка» сняла напряжение, и я мог с чистой совестью расцеловать всех своих родственниц.

Помнится, вначале путался — кого мне целовать первой — маменьку или супругу? Ради такого дела с Леночкой посоветовался, но та твердо сказала — разумеется, первой целуют маменьку, как старшую, а уже потом всех остальных, по нисходящей. Сестричек, в принципе, можно вообще не целовать, но если поцелуешь, так ничего страшного. Поэтому, я чмокнул в щечку графиню Чернавскую-старшую, нежно поцеловал младшую графиню (щечка холодной осталась, с чего бы это?), приложился к лобику Полинки, и, проигнорировав Аньку, уселся в свободное кресло.

— Так, а я в чем перед вами провинилась? — напряглась младшенькая, уперев руки в боки.

— А ты Кузьму тиранишь, — парировал я. — Бедный котейко.

— Чего это он бедный? — возмутилась Анька. — Он, между прочем, меня за руку тяпнул. Как ты выражаешься — сделал кусь.

— Вот я и говорю — бедный Кузя. Сделал кусь дикой Аньке, наверняка подхватил что-то, лечить придется.

И все бы свелось к нашей перепалке с сестричкой, но это увлекательное занятие пресекла моя любимая супруга.

— Ваня, ты зубы не заговаривай, не отвлекай внимания, — строго сказала Леночка. Посмотрев на Аньку, не менее строго заявила: — И ты, Анна, братцу не помогай. Я вижу, что вы здесь пытаетесь перед нами спектакль устроить, родственнички… хитропопые.

Ну ничего себе! Такого из уст своей воспитанной супруги я ни разу не слышал. Видимо, накипело. Мы с Анькой переглянулись, в глазах у сестренки появилось слегка виноватое выражение, типа — сам виноват, что женился на умной барышне, которая сразу считывает нашу игру.

— Лен, а что такого случилось, чтобы судилище здесь устраивать? — пожал я плечами.

Хотел предложить поговорить отдельно, но в разговор вмешалась матушка.

— Ваня, никто судилища не устраивает, а вот твоя жена, и все остальные близкие

— Я сам о себе новости из газет узнаю, — фыркнул я. — Прочитал сегодня в «Петербургском листе» такого, что господин Дюма — царство ему небесное, в гробу от зависти перевернется. Рядовая стычка расписана, словно Полтавское сражение. Если бы что-то серьезное произошло, я бы вам первым рассказал.

— Иван, к нам сегодня от государыни курьер приходил, справлялся — как дела у Ивана Александровича, как здоровье? — вздохнула Леночка. — А я даже не знала, что отвечать. Сказала — мол, на службе Иван Александрович, а что случилось? А он — Ее Императорскому Величеству известно стало, что граф Чернавский позавчера в сражении участвовал, беспокоится. И она озабочена, и великая княжна переживает, и прочие члены семьи. А я стою, как последняя дурочка, молчу. Только и сказала, что все хорошо, супруг жив-здоров. Потом посланник от Великого князя Сергея Александровича — мол, как здоровье у графа?

Сергей-то Александрович каким боком? Мы с ним даже незнакомы.

Анна Игнатьевна тоже внесла свои шесть копеек.

— У нас в училище девчонки допытывались — как мол, здоровье у твоего старшего брата? Дескать, если он с целой ватагой разбойников бился, наверняка и сам пострадал? А Нинка Мышецкая предложила приехать и оказать тебе медицинскую помощь. Конечно, я ей объяснила, что если поедет, так я потом ей самой помощь оказывать стану, вроде и поняла.

— И господин Бородин сегодня в училище примчался, хотя собирался в Москву на несколько дней съездить, супругу проведать, — грустно дополнила матушка.

Надеюсь, это все? Оказывается, что нет.

— Полина, ты тоже скажи, — кивнула Анька сестренке и та послушно сказала:

— Меня с утра к госпоже директорше вызывали, так мадам Бернс тоже спрашивала — все ли в порядке? Дескать, она с огромным уважением относится к Ивану Александровичу, если что-то нужно — пусть скажет.

Ух ты, сколько шума из ничего. Оправдываться не хотелось, а придется.

— Так газет-то подначитались, вот и вообразили, невесть что, а журналисты, как всегда врут, — фыркнул я. — Вспомните про Антошу Чехонте. Уж как он по нашей семье прошелся. А тут — чем больше крови, тем лучше тираж продается.

— Ваня, газеты после десяти утра приносят, а новости о тебе раньше стали известны — еще со вчерашнего дня, — сказала матушка. Посмотрев на меня, спросила: — Ты уж, сынок, прости нас за любопытство, но интересно стало, отчего все про стычку с разбойниками знают, а мы нет?

Определенно, скорость распространения слухов в Санкт-Петербурге сопоставима со скоростью распространения слухов в Череповце. Нет, даже быстрее. Но в Питере и жителей больше, поэтому и скорость распространения информации выше. Кстати, во сколько раз?

— Так и я о себе таких новостей не слышал, — покачал я головой. — Все было гораздо проще.

— А как все было?

— Шел я по набережной после визита во дворец, — начал я. Спохватившись, что не успел рассказать о совещании рыцарей ордена святой Ксении, сообщил:

— Да, на ремонт будущего Медицинского института деньги внесет Елизавета Федоровна, супруга великого князя. Она молодец, только по-русски пока говорит плохо, акцент сильный…

— Ваня, о ремонте потом, — мягко пресекла мой монолог матушка.

— Ага… — сбился я с мысли, но поймал ее, и принялся рассказывать дальше: — Значит, пошел я пешком, увидел, как три мужика офицера метелят…

— Что делают? — вытаращилась Полина, а вот Леночка деловито разъяснила:

— Метелят, означает колотят, или бьют. Из Вани опять жаргонизмы лезут…

— Ага, бьют, — согласился я. — Но он, тот офицер, он молодец, сопротивляется. Кстати, — снова отвлекся я. — Офицер этот наш знакомый, поручик, которого мы пару раз подвозили, его Аня убить хотела или на дуэль вызвать. Судаков его фамилия.

— Не Судаков, а Салтыков, — немедленно поправила меня Анька. — Однофамилец Полинкиной подруги. И звать его Алексеем. И я его не всерьез хотела убить, а понарошку, чтобы он нас от сказки не отвлекал.

Неплохая идея — убить понарошку. Надо взять на заметку.

— Анна, не отвлекай Ивана, не уводи нас в сторону, — сказала Леночка таким тоном, что мне самому больше не захотелось отвлекаться.

— В общем, гляжу, поручик бьется с тремя мужиками, защищает какую-то женщину. Я вначале рявкнул — мол, разойдитесь, а они на меня ноль внимания. Пришлось в свисток дунуть, подмогу вызвать, а потом шпагу вытащить, махнуть ею пару раз, а тут полиция прибежала, всех повязала. Так что, все предельно скучно и обыденно. Никаких баталий, ранений. А уж за слухи и сплетни, равно как за статьи в газетах, я не в ответе. Ну, сами-то посудите, откуда в наше просвещенное время кольчуги, о которых сломалась шпага?

Мои женщины обменялись взглядами. Вроде, Полина поверила, а вот остальные?

— А что со шпагой? И кровь на тебе откуда? — спросила Лена.

Ну вот, заврались мы с горничной, теперь выкручивайся. Зачем Маша вообще про кровь сказала? А, так это не она сказала, это Анька домыслила.

— Я шпагой махнул, одного из мужиков по физиономии зацепил — чисто случайно, нос расквасил, а второй сам упал, когда полиция подбежала и извозчик подъехал. Они же все пьяные были, на ногах не держались. Вот, зацепился за оглоблю, на ступеньку упал, — вдохновенно соврал я. — А шпагу пытался обратно засунуть, но промазал мимо кармана, она упала, на нее ногой наступили. Дохлая шпажонка-то оказалась. А сам в крови испачкался позже, когда городовые всех повязали, и в коляску грузили. Разбойники сейчас в участке сидят, агенты Сыскной полиции их по прежним преступлениям колют.

— Колоть, это правду говорить заставляют? — робко уточнила Полина.

Я молча кивнул, порадовавшись за сообразительность нашей младшенькой. Быстро девчонка усваивает термины будущего. И не только она. Подчиненным Александра Алексеевича тоже понравилось слово колоть, а уж фраза «раскололся, как сухое полено», вошла в обиход сыщиков так привычно, словно всю жизнь существовала.

Пожалуй, если так дальше дело пойдет, то все мое вмешательство в эволюцию ограничится лишь анахронизмами.

Матушка, почти не вмешивалась, но по окончанию моего рассказа посмотрела на Леночку:

— Врет?

— Врет, — кивнул супруга. Подумав, добавила: — Но врет очень правдоподобно.

— Лен, он не врет, он слегка привирает, — хмыкнула Анька. — Вернее — он сказал нам правду, но не всю. Но главное, что наш Ваня жив и здоров, а все остальное уже неважно.

Я только развел руками. Дескать — не хотите верить, заставлять вас не стану.

— Как я понимаю, чаем меня сегодня поить не будут? — поинтересовался я, стараясь, чтобы голос звучал иронично, а не обиженно.

Теперь настал черед

— Ваня, глупости не говори, — сказала маменька, переводя взгляд на Лену.

— Сейчас и пойдем, — кивнула супруга. — Только, мы вначале в спальню зайдем, вместе с Аней осмотр ему проведем.

— Не надо ничего осматривать, — едва не завопил я. — У меня все в порядке, было бы не в порядке, заметили бы…

Ага, куда там рыпаться или сопротивляться. В женском царстве я не хозяин, придется подчиняться.

После осмотра, впрочем, достаточно поверхностного, потому что Анька даже штаны с меня не стала снимать, ограничившись верхней частью тушки, мы отправились-таки пить чай.

Только уселись, как горничная, которая Людмила, принесла мне записку.

— С курьером прислали, — сообщила бывшая преподавательница Смольного института. Поджав губы, заметила: — Я курьеру двугривенный дала, из своих…

— Возверну, — пообещал я, разворачивая бумажку и вчитываясь в текст.

"Ув. Иванъ Александровичъ.

Я вспомнилъ, гдѣ видѣлъ сію страшную рожу и слышалъ имя.

Въ оккультномъ салонѣ госпожи Лидіи Макаревской, на Офицерской.

Съ уваженіемъ, А. М. Бобрищевъ-Пушкинъ".

Глава 16

Взятка вареньем

Отловить в Санкт-Петербурге коллежского секретаря Казначеева задача не из легких. Поэтому, я теперь его не ловлю, а посылаю записочку — дескать, нужна встреча. Если у меня спешки нет, то предлагаю Александру Алексеевичу самому время и место назначить, а иной раз и сам указываю.

А на сегодня я прямо в здании Сыскной полиции встречу назначил, благо, что кабинет там у него есть, пальчики у задержанных Волков уже откатал, а салон оккультистки где-то неподалеку. И пусть мне компанию сам Казначеев составит, это надежнее.

— Здравия желаю, ваше сиятельство, — поприветствовал меня Александр Алексеевич, поднимаясь из-за стола и вскидывая ладонь с якорем к отсутствующей бескозырке. Спохватившись, крякнул: — Привычка.

Привычки, штука неубиваемая, по себе знаю. Я сам иной раз, при входе в комнату, пытаюсь нашарить отсутствующий выключатель, хотя за два с половиной года мог бы привыкнуть.

Протягивая руку начальнику убойного отдела Сыскной полиции (нет такой должности, но по жмурикам Казначеев главный) я покачал головой и укоризненно сказал:

— Александр Алексеевич, от вашего обращения хочется сквозь землю провалится. Сколько ж можно? Договорились ведь, по имени-отчеству, но на ты. А вы меня, как неродного, то высокоблагородием обзовете, то светлостью.

— Эх, Иван Александрович, так дело-то не в этом, — слегка смущенно отозвался кум, пожимая мне руку. — Просто, приятно мне вас сиятельством называть, вот и все. Нечасто так обращаться приходится. Думаю — вот, целый граф у меня в кумовьях ходит, не чванится ни титулом, ни чином. Вот, помнится, был у нас на судне мичман, барон фон Миллер, тот даже у всех прочих офицеров требовал, чтобы его титулом именовали, а не по чину, и не по имени-отчеству.

Интересно, господа офицеры его в сортире не утопили? Виноват, в гальюне. Следовало бы. Ишь, барон, да еще и фон Миллер. Шлецера у них не было?

Я только рукой махнул, но припугнул:

— Если еще раз ко мне по титулу обратитесь, я к вам с женой пироги не приду есть.

Приглашение отведать пироги у Казначеевых, мы с Леночкой уже обсудили, предварительное согласие супруги я получил. Теперь бы время выбрать, чтобы устроило и меня, и их.

— Как это не придете? — возмутился Казначеев. — Да меня супруга с дома сгонит, если я графа с графиней в гости не приведу. Она уже всем соседям нахвасталась, кто у нас кум, и что он с молодой женой в гости пообещал прийти. И Фимка вчера весь день переживал, в гимназии с друзьями поссорился — заспорили, сколько разбойников с Чернавским билось? Кто говорит — десять, а кто двадцать. Фимка стоял на том, что пятнадцать.

— Так и сказали бы парню правду — и всего-то их трое, а с Чернавским поручик был, — выразил я недоумение, но Казначеев только головой покачал.

Начальник «убойного» отдела был одним из первых, кто узнал все обстоятельства ночного «сражения». Видимо, свои служебные дела он оставляет за порогом дома.

Зато сейчас Александр Алексеевич посмотрел на меня. Определенно, что-то ему от меня надо.

— Нет, даже не думайте, — насторожился я. — По вашему хитрому взгляду вижу, что вы меня снова припахать хотите.

— Да ни в жисть, — закрестился мой кум, но глаза при этом оставались такими же хитрыми. — Не припахать, а только легонечко помочь. Мои парни все уже сами сделали — и допросы провели, и даже Акт осмотра составили — с картинкой, как вы любите, даже с врачом договорились, чтобы Акт вскрытия составил без направления. И дело чистенькое, гладенькое. Злоумышленники задержаны, во всем сознались, свидетели имеются. Прокурор обвинение подпишет, и можно суда дожидаться.

— Опять, небось, следователя нет? — вздохнул я. — И кто на сей раз?

— Так все тот же, господин Писарев, — хмыкнул Казначеев. — Он у нас опять заболеть изволил.

Ага, «русская» болезнь. Бедный Писарев, ему еще до пенсии пару лет «болеть». Ежели, от цирроза печени не загнется, то и после пенсии на службе останется. Некомплект, елы-палы.

— И что от меня требуется? — мученическим тоном спросил я.

— А всего-навсего, чтобы вы бумаги поглядели, списочек накидали — что поправить, а что дополнить. У меня в агентах Савелий Сысоев есть, парень грамотный, почерк хороший, гимназию закончил, — сообщил Казначеев, потом поправился, уточнив: — Ну, почти закончил, из седьмого класса за вредность характера выгнали.

— Выгнали за вредность характера, а вы его в агенты взяли? — удивился я.

— Подробностей не знаю, а воинскую повинность Савка отбыл, ефрейтора выслужил, медаль заработал, чего бы его в Сыскную не взять? У нас ученых не завались. Через годик-другой на коллежского регистратора экзамен сдаст. Так что, вы ему памятную бумажку составьте, он все сделает, а мы потом к господину Писареву сходим, он все подпишет. Мы даже обвинительное заключение для прокурора изладим, образец есть.

Определенно, завидую я своему коллеге. Пребывает в постоянном запое, дела за него Сыскная полиция оформляет, а казна жалованье платит. И, что интересно, начальство знает, а я помалкиваю, не устраиваю скандал.

Вру, не завидую я титулярному советнику Писареву. Я бы со скуки сдох, если бы дома сидел, и жалованье за просто так получал. А еще бы совесть замучила.

— Бумаги мне в Окружной суд пришлите, все посмотрю, — пообещал я. — Памятную бумажку составлю, но сам делать ничего не буду. Да, — спохватился я, — если Акт о вскрытии, значит, убийство какое?

— Оно самое, — кивнул Казначеев. — В Вяземской лавре постояльцы крысу придушили, к Катькиному… виноват, к Екатерининскому каналу средь бела дня топить понесли, а их городовой увидал, подмогу высвистал. Тут уж, понятно, задержали да повязали.

Лучше бы, конечно, сразу к Обводному тащить, можно бы на самоубийство жмура списать, но Фонтанка тоже сойдет.

— Так пьяные они были, а у соседей ума не хватило до темноты задержать, вот и все, — хмыкнул Казначеев.

Александр Алексеевич в раздумчивости почесал затылок.

— Единственная закавыка, что покойник у нас бесфамильным проходит. Не знаю, как личность установить. Сойдет, разумеется, и неизвестный, но лучше бы личность установить.

Личность и на самом деле нужно установить. Иначе — похоронят, а потом выяснится, что не того. М-да, не того.

— Неужели его в лавре никто не знал?

— Только по имени знали — Сидорка, а в лавру его девка какая-то пристроила. Говорят из Новгорода приехал, пока мы в Новгород запрос пошлем, с приметами, месяц пройдет, а то и больше.

В голове у меня что-то щелкнуло. Сидорка, а в лавру девка пристроила… Кажется, сумею я сыскарям помочь.

— У Сидорки, случайно, пальцы не перебиты? — поинтересовался я на всякий случай.

— Точно, перебиты. Сломаны были, срослись криво, — кивнул Казначеев, с удивлением воззрившись на меня.

Последние сомнения исчезли. Эх. Сидорка, жил ты скверно, и умер ты плохо. Послушался бы Стешку, нашел какую-нибудь работенку, остался бы жив.

— Александр Алексеевич, с тебя уже не один пирог, а два, — сказал я. Подумав, добавил: — Еще и варенье потребую к пирогам. Желательно, из черной смородины.

Пирог и так не один будет, это я знаю. Но пусть варенье ставит. Я что, должен Сыскной полиции жмуриков за просто так опознавать? Тем более, что кум меня припахивать не стесняется. Взятку в виде варенья не постесняюсь взять.

Александр Алексеевич и ухом не повел, а лишь спросил:

— А яблочное не подойдет? Супруге летом не до варенья было, смородину не покупали, сами на дачу не ездили, но яблочного я наварил. Как это — на зиму, да без варенья? Купил на рынке яблок с полпуда, да и сварил.

Вот за что уважаю Казначеева, так за то, что он ко многим вещам относится с флотской невозмутимостью. Хотя, мог бы и удивление выказать — дескать, с чего это вдруг следователь варенье просит?

— Подойдет, — не стал я капризничать, тем более, что жене Казначеева и на самом-то деле было не до варенья. Муж, дети, да еще и беременность. А то, что коллежский секретарь сам варил, это подняло авторитет сыщика в моих глазах. Умение варить варенье — это ладно, но где же он время-то нашел? Надеюсь, шкурки с яблок Александр Алексеевич догадался срезать, и косточки вынуть?

— Сидорке фамилия Востротин, — сообщил я. — Отчество, если не ошибаюсь, Михайлович. Сколько лет — точно не знаю, но можно написать, что тридцать. Православный, крестьянин Череповецкого уезда Новгородской губернии. Неоднократно привлекался к уголовной ответственности за кражи, но из-за малозначительности ущерба отделывался небольшими сроками в два или три месяца. Я сам его как-то к мировому судье отправлял. А пальчики ему воры поездные в дверях придавили, потому что он без разрешения на их территорию сунулся. При желании можешь в Череповец запрос отправить, быстрее получится, нежели через губернатора. Информация точная, пусть и получена мною случайно.

— Иван Александрович, а ты нам официальную справочку не составишь? — умильно заглянул мне в глаза Казначеев. — Вроде, как акт опознания. А варенье из черной смородины я у соседей спрошу. У них дача имеется, хвастались, что варенья знатного наварили. Уж баночку-то другую всяко дадут.

Н-ну, за черную смородину составлю справочку. И даже Абрютину напишу (если не забуду), что один из наших архаровцев закончил свою нелепую жизнь в городе на Неве. Может, родители или родственники у Сидорки живы?

Хотя, не стану я Абрютину писать. Если дело касается опознанного иногороднего трупа, то положено, чтобы канцелярия градоначальника направила в канцелярию губернатора официальное извещение о смерти крестьянина Сидора Востротина. Он же в нашем уезде (нет, Череповецкий уезд уже не мой, это я по привычке) в каких-нибудь списках значится, возможно, кто-то налоги за него платит. Так что, пусть будет официальная бумага, чтобы все было по закону.

— А что за девка могла Сидорку в Вяземскую лавру пристроить? — как бы невзначай поинтересовался я.

— Так никто не знает, — пожал плечами Казначеев. — Спрашивали, сказано было — мол, чистенькая вся, одета дорого, речь гладкая, значит, не уличная девка. Либо горничная из хорошего дома, либо курсистка. Курсистки, иной раз, любят добрые дела делать. Подберут какого-нибудь пропойцу, крышу ему отыщут. На гостиницу у них денег нет, а лавра всех примет. Тут, конечно, барышне смелость нужна, чтобы одной в лавру сунуться, но курсистки всякие бывают. Эта, скорее всего, из медичек, потому что медички, иной раз, постояльцам помощь оказывают, квартиросъемщиков знают. А эту, которая Сидорку пристроила, никто и не искал. На-кой она нам сдалась?

Ишь ты, Стешку за курсистку приняли. Но со стороны она и на самом деле выглядит прилично. Особенно, если по вечерам одна не шляется. А вот о том, что курсистки-медички в лавре бывают, я не знал. Надо будет у маменьки справиться, или у Аньки.

Пора тему сменить.

— А как там мои гаврики? — поинтересовался я, потом уточнил. — Ну, которых мы с офицером на набережной Фонтанки задержали.

Эх, Александр Алексеевич, а ведь и тут эта девушка, которая Востротина пристроила, засветилась. Сплошной Череповец кругом. Но говорить об этом не стану, чтобы не выглядеть в глазах сыщика чересчур осведомленным. Я и так уже второй труп опознаю.

— О, из них посыпалось, словно из дырявого мешка, — рассмеялся Казначеев. — Мы же их припугнули — дескать, за нападение на офицера, а еще и на графа Чернавского, надворного советника, следователя по важнейшим делам, который еще и сынок товарища министра, вам не суд присяжных положен, а военный трибунал, как государственным преступникам. И тут уж не каторга бессрочная светит, а виселица.

— И клюнули?

Военного трибунала разбойникам точно не светит, потому что умысла совершить террористический акт у них не было. Стычка на улице, драка, даже убийство — это иное. Уголовщина, а не политика. Но бандитам-то это откуда знать?

— А-то, — хмыкнул коллежский секретарь. — Они ведь тоже не дураки, про следователя Чернавского наслышаны. Я с ними по простецки этак поговорил — мол, господин Чернавский, хоть и сердит на вас, но на военном трибунале не настаивает, если вы в

— Буров? — переспросил я. — Который должен был дело по убийству Синявского вести? А еще у него на участке доходный дом Шахина обнесли, он как раз пошел следственные действия проводить.

— Так эти голубчики дом Шахина и обнесли, — пояснил Казначеев. — Аккурат, те четыре квартиры, что пустыми стояли, без жильцов. Признались, что дворник с ними в сговоре был, а еще ломовой извозчик, что мебель помогал вывозить. Всех уже взяли, мебель нашли, вернули. Еще дом на Выборгской, нам про него неизвестно было, а тут сами признались. Двух скупщиков краденого арестовали, барахла нашли много, которое по прежним кражам проходит.

Хотел спросить — а чего Буров матерится? Радоваться следак должен, что кражи раскрыты, потом вспомнил, что за «глухарей» в этом мире следователей и сыскарей никто не бьет, премии не лишает. Раскрытая кража — лишняя работа и головная боль. Так-то бы явился Буров на квартирные кражи, провел осмотр, допросил хозяина, дворника, собрал бы бумажки в папку, и дело в свой стол положил. Полежало бы оно у него, а потом в архив сдал. А здесь, коли воры нашлись, во всем сознались, так и работа имеется — допрашивать надо, обвинения предъявлять, изъятие украденного имущества проводить, расписки получать. Ох ты, а еще владельцев краденого барахла искать.

— Странно… Народ серьезный, мебель вывозит, а чего они на девку напали? — подумал я вслух.

Уличные грабежи и в мою эпоху, и в эту, считаются делом несерьезным, даже, предосудительным. Вот, кража — это по-настоящему, по воровскому.

— Говорят, бес попутал, — усмехнулся Казначеев. — Тимоха Соболев, которому ты, ваше сиятельство, щечки попортил, хотел с ней познакомиться, до дома… хе-хе по вечернему времени проводить, а она, фифа такая, сказала, что с такими не знается, ей чистенькие господа нужны, не меньше, чем за пятерку. Вот, обидно им стало. И не за то, что пренебрегла, а за то, что решила, что пяти рублей у них нет. И всего-то девке подзатыльник отвесили, а тут на них господин офицер несется, и без разговоров в рыло Агею сунул. А Агей — он у них за старшего, неприлично, чтобы рыло чистили.

Ох уж этот бес! И всех-то он путает. Небось, икается бедолаге, как часто вспоминают рогатого. Их путает, а нам расхлебывай.

— Ага, помню такого, — покивал я. — Господин поручик потом Агея очень качественно сапогом между ног приложил.

— Вот-вот… И господин офицер ему в рыло, а потом еще чиновник со шпагой. Да, ваша светлость, тот, которого ты эфесом по башке приголубил, в сознание-то пришел, но говорит худо, и заикается.

Кем меня Казначеев обозвал? Светлостью? А я, кажется, только сиятельство? Запутался в этих титулах, а господин отставной боцманмат изгаляется.

Шут с ним, пусть кум шутит. Главное, что разбойники признались в кражах. А ведь у меня что-то еще было… Точно!

— Что ж, Александр Алексеевич, совсем из головы вылетело, — признался я. — Когда Тимоха на меня с ножом ринулся, атаман ему такую фразу сказал: «Убьешь чинушу, сам топить станешь». Я ведь ее в свое объяснение не вставил, запамятовал в горячке, а сейчас вспомнил. Может, вы этих бандюганов еще и на предмет убийства расспросите?

Казначеев призадумался, покачал головой.

— Кражи-то они на себя взяли, а вот убийство… Тут уж не знаю, сознаются ли? А если даже и сознаются, то что дальше?

Господина коллежского секретаря понимаю. На убийство хорошо раскручивать в том случае, если труп имеется, и подозреваемый. А если покойника нет в наличие, то как? Допустим, даже если душегубы признаются в десяти убийствах, а не в одном, а трупы уже на кладбище похоронены, как неопознанные, или лежат где-то на дне реки. Сыскная полиция действует от конкретного преступления, а не от слов или догадок.

— Н-ну, попробуем, поработаем, — осторожно пообещал Казначеев.

Не стал приставать с расспросами — как там Сыскная полиция собирается поработать, они сами знают. И допросят каждого по отдельности, и внутрикамерную разработку проведут.

— Что ж, ваше благородие, — хмыкнул я, поднимаясь со стула. — Кажется, с этими делами решили, насчет варенья договорились, а теперь мне ваша компания нужна. Вы меня до салона госпожи Макаревской не проводите?

Понятно, что вопрос риторический. Проводит меня кум, никуда не денется.

Глава 17

Оккультистка

Казалось бы, Офицерская улица, на которой расположились два оплота правопорядка Санкт-Петербурга вообще, и Российской империи в частности — Съезжий дом Казанской полицейской части, где обитает Сыскная полиция, и Литовский замок — главная тюрьма столицы, должна быть добропорядочной и пристойной. Так нет же, улица славится своими дешевыми и грязными гостиницами, кабаками и портерными.

Про эти злачные места я наслышан, правда, без подробностей.

Литовский замок, шедевр (ну, пусть преувеличиваю, не самый главный шедевр) архитектуры — с колоннами, с круглыми башнями, но я его почему-то не помню из своего прошлого. Скорее всего, с ним поступили так же, как с Бастилией, которую восставший народ разобрал по кирпичику[1].

Напротив «символа самодержавия», через Крюков канал, двухэтажное здание с вывеской вдоль всей стены «Гостиница „Роза“. Ресторанъ и Отдѣльные нумера для важныхъ господъ».

Александр Алексеевич и повел меня именно к нему.

— Слышали, что здесь в прошлом году случилось? — поинтересовался Казначеев.

Судя по тому, что указывают на отдельные номера, здесь не просто гостиница, а публичный дом, а иначе, зачем дополнительно говорить о том, что и так понятно?

— Проститутка клиента прирезала? Или наоборот? — предположил я.

Случается и такое. В моей практике, надо признаться, подобного не было, а вот мордобой однажды случился.

(Елки-палки, опять Стешка вспомнилась. Это ведь ее как-то побил купец первой гильдии, обвинил в краже, да еще и в участок притащил.)

— Тут история интереснее, — хмыкнул Александр Алексеевич. — Хозяйка гостиницы альбомы держит для посетителей. Пришел в ресторан — а тебе альбомчик выносят, с фотографическими карточками. Выбрал себе барышню, официанта подозвал, в карточку ткнул, а через десять минут тебе нумер указывают, где избранница ждет.

— Не иначе, пришел в ресторан клиент, а в альбоме ему собственная супруга попалась?

Где-то я такое читал. Уж не у Кивинова ли? Там, вроде, муж, воспользовавшись отсутствием супруги, поехал в «массажный» салон, обнаружил в нем собственную жену. Здесь ситуация схожая, но не совсем.

— В тутошнем ресторане молодежь «мальчишники» перед свадьбой устраивает, — сообщил Казначеев. Покосившись на меня, сказал с легким неодобрением: — Типа,

Вроде, никакого намека, но я отчего-то почувствовал себя неловко, словно бы сам устраивал подобный «мальчишник».

— У меня «мальчишник» с родителями выдался, — зачем-то сообщил я. — Они из Питера в Череповец приехали, я их в гостиницу устраивал, а потом целый вечер с ними чай пил.

Не вру ни капли. Мы с отцом по паре капель коньяка выпили, так это не в счет. Если бы кто-то заранее сказал, что накануне свадьбы положено «мальчишник» устраивать — устроил бы, а я и не знал. Да и с кем «мальчишничать»? У Абрютина накануне свадьбы какие-то дела имелись, а с кем мне еще пировать?

— Вот, это и правильно, что с родителями, — похвалил меня отставной боцманмат. — А тут, понимаете ли, учитель правоведения из училища, друзей привел, стол заказал, а потом стал альбом смотреть. А в альбоме-то том, фотокарточка его невесты. Он-то ее невинной и непорочной считал, а тут…

— И что, выбрал невесту, а потом ее и убил? — предположил я.

— Нет, он хуже сделал. Убедился, что альбомчик не врет, невеста в нумере дожидается, пошел домой и повесился…

Спрашивается — какой вывод? А самый простой — не надо было учителю правоведения накануне свадьбы по борделям ходить. Не пошел бы, жили бы они потом долго и счастливо.

Лидия Павловна Макаревская, оккультистка и теософка, проживала в небольшом домике, спрятавшимся за массивным зданием бывшей гостиницы «Роза».

Я даже не думал, что в Санкт-Петербурге такие дома остались. На окраинах, еще ладно, но в центре? Понятно, что в эту эпоху, не то, что в моей реальности, и деревяшек много, и каменные дома пониже. Но все равно — дома солидные, двухэтажные. А тут — домишко, вроде того, в котором я жил в Череповце. Только забора вокруг него не было. Оно и понятно — земля дорогая. Зато вместо забора вокруг дома две поленницы дров. Смелая женщина, госпожа Макаревская! Хранить дрова под открытым небом? Нет, не в смысле противопожарной безопасности, а в том смысле, что разворуют. Или, от воришек защищает «Роза»?

— Непривычный дом, — заметил я, а Казначеев только пожал плечами:

— А что такого? Дом, как дом. На Выборгской таких много, и на Васильевском острове. Я сам бы такой купил, если бы лишние десять тысяч были.

Наверное, зря я удивляюсь. Привык, что Санкт-Петербург — непременно что-то величественное и каменное, но пока реальность иная. Правда, невольно сравнил — в Череповце такой дом обошелся бы рублей в четыреста, а тут аж десять тысяч.

Мы постучали весьма деликатно, но ответа не дождались. Александр Алексеевич хмыкнул, прислушался, еще пару раз треснул кулаком, а потом хорошенечко пнул ногой и рыкнул:

— Откройте, слышу, что кто-то есть!

— Сеанс послезавтра, госпожа устала, — донесся из-за двери скрипучий голос.

— Откройте, — еще раз попросил Казначеев.

— Сказано же — сеанс послезавтра, госпожа не желает никого видеть, устала. Не велено никого впущать, так и не впущу.

Времени еще и одиннадцати нет, когда же она устать-то успела? Духов что ли, ночью гоняла? Нет, скорее ее духи гнали.

Коллежский секретарь вопросительно посмотрел на меня, поинтересовался:

— Может, городового высвистнуть, да дверь выломать?

Выломать дверь, разумеется, заманчиво, но можно обойтись менее радикальными средствами.

— Стучите в дверь, — кивнул я Казначееву.

Сам же, выбрав себе из поленницы поленце потоньше, прошел к окну и принялся барабанить по раме, а пару раз легонько заехал и по стеклу. По опыту проживания в деревянном доме знаю, что удары в окно чувствительнее, нежели стук в дверь. Сразу же возникает чувство дискомфорта. Да и стекла — штука хрупкая и дорогая.

И впрямь — на окне отдернулась занавеска, и изнутри на меня посмотрело женское лицо, со всклокоченными волосами. Для убедительности я еще разочек стукнул по раме, потом кивнул в сторону входа:

— Открывайте, разговор у нас будет.

Услышала ли меня хозяйка сквозь двойную раму, нет ли, но поняла, что от нее требуется и тоже кивнула.

Я вернулся к поленнице, положил «орудие труда» на прежнее место, а дверь уже заскрипела, отворяясь.

На пороге стояла сгорбленная старушка, в одежде, напоминающей монашескую, в черном платке, повязанном так, что видны были только глаза, нос и губы. И впрямь, словно монахиня.

— Не барабаньте тут, в дом проходите, госпожа вас впустить велела, — сказала «монашка», запуская нас внутрь. В передней встала, растопырив руки:

— Подождите, оденется госпожа.

Госпожа Макаревская собралась достаточно быстро — и двадцати минут не прошло, но когда она вышла, я малость опешил от ее облика. Ожидал, что оккультистка появится в каком-нибудь балахоне (или в чем там ходят люди, что дружат с потусторонними силами?), а эта была облачена в мужской костюм-тройку, да еще и при галстуке. Жорж Санд, блин. В моем-то мире особы прекрасного пола, что носят брюки, попадаются чаще, нежели в платьях или юбках, а здесь не припомню — видел ли я женщин в штанах? Кажется, пару раз видел, но это были бурлачки из женской бригады, для них штаны гораздо удобнее, нежели юбки.

Еще ожидал, что это будет пожилая особа, а Лидия Павловна оказалась дамой лет тридцати пяти. Не сказать, что красавица, но, опять-таки, смотря на чей вкус. Мне она не понравилась. Наверное, из-за колючего взгляда и тонких губ, профиля, который делал ее похожей на какую-то птицу.

— И кто вы такие? — строго спросила госпожа Макаревская. — И почему вламываетесь в мой дом?

Ну да, я все понимаю. Спала себе женщина и спала, а тут в дверь стучат, да еще и в окно поленом тычут, стеклу угрожают. Определенно, следовало бы извиниться, попытаться расположить дамочку к себе. Но я тоже не идеален. Иной раз и на меня накатывает, что забываю о приличиях. И что это такое нашло? От того, что заранее настроил себя против оккультистки? Или потому что не понравилась?

— Здравствуйте, — поздоровался я, решив, что поклоном и извинениями за беспокойство себя утруждать не стану.

Постояв пару секунд, передумал. Все-таки, передо мной женщина, и мне с ней работать. Взяв себя в руки, сказал:

— Госпожа Макаревская, я готов принести вам свои извинения за причиненные неудобства, но имеются обстоятельства, когда приходится нарушать чужой сон. Моя фамилия Чернавский, я судебный следователь, а это мой коллега, господин Казначеев, — кивнул я на коллежского секретаря. — У нас к вам будут вопросы. Куда нам пройти, чтобы мы могли побеседовать?

От моего вопроса госпожа Макаревская напряглась.

— А с чего вы решили, что я желаю с вами разговаривать и отвечать на вопросы? Вы

Может, напугать эту даму, что придется вести разговор в участке или в Окружном суде? Нет, пугать не люблю, не спортивно.

— Сударыня, я уже перед вами извинился, — хмыкнул я. — Мы на службе, и стучались к вам не по собственной прихоти, а по служебной необходимости. Ничего личного, сплошная казенщина и рутина. Не соблаговолите ли ответить нам на пару вопросов? Вы ответите, а потом мы уйдем.

— Господин следователь… как вас там? Чернавский? — прищурилась оккультистка, потом задумчиво сказала: — Где-то я уже слышала эту фамилию… Впрочем, — отмахнулась женщина, — это неважно.

Я уловил удивленный взгляд Казначеева. Кажется, в столице мою фамилию только собаки не знают, потому что им это без надобности. Я сделал вид, что не обиделся, а с насмешкой спросил:

— А что для вас важно?

— Важно то, что я не намерена беседовать с вами, отвечать на вопросы. Я отвечаю лишь на те вопросы, которые задают иные силы…

Она ничего не попутала? Иные силы и так знают ответы, к чему им вопросы задавать? Но не исключено, что она и с «иными силами» беседы ведет. А я напомнил:

— Сударыня, в Российской империи главная сила — государь император, а еще законы империи. А с другими силами — это не к нам. Вот как мы уйдем, тут уж вы сами решайте, что станете делать — демона ли из преисподней вызывать, или домовому молочка в блюдце налить.

— Какого демона? Куда молочка? — слегка опешила оккультистка.

— Демон, вероятно, рогатый, — пояснил я. — А молочко домовому в блюдечко льют. Если в чашку или в стакан — дедушка не любит. Придет к вам ночью, и щекотать станет. Но это потом, когда разговор закончим.

Кажется, госпожа Макаревская окончательно растерялась.

— Вы сумасшедший? — задумчиво поинтересовалась оккультистка.

Забавно. Приверженка «иных» сил считает сумасшедшим человека, предлагавшего ей сделать хорошее дело — налить молочка духу дома? И чего это с ней?

А она принялась рассматривать мою фуражку и крылатку, которую не предложила снять. Пристально посмотрела мне в глаза, пришла-таки к выводу:

— Нет, на сумасшедшего вы не похожи. У сумасшедших имеется нездоровый блеск в глазах.

— Вам приходится иметь дело с сумасшедшими? — догадался я.

Правильно, к оккультистам отправляются не слишком-то нормальные люди. Впрочем, наверняка среди них и нормальные люди имеются. И я продолжил:

— Я не прошу вас прибегнуть к помощи иных сил, у нас просьба попроще и поскромнее. Мы с коллегой расследуем убийство, и у нас есть основание полагать, что убийца бывал в вашем доме, посещал ваши сеансы. Не исключено, что он снова у вас появится. Уверен, что потусторонние силы вас обязательно защитят, но стоит ли их тревожить?

Госпожа Макаревская захлопала глазами. Начнет она сейчас ссылаться на «иные» силы или проявит нормальный человеческий страх?

— Так вы нас в гостиную пригласите, или как? — проявил я инициативу.

— Прошу вас.

Ага, толика здравого смысла осталась.

Гостиная Лидии Павловны аскетична — в центре круглый стол, покрытый зеленой бархатной скатертью, вокруг него стулья. По углам — подставки с канделябрами. Ни картинок, ни фотографий на стенах. Соответственно — нет и образов в углу.

Никаких вам хрустальных шаров, чучел или скелетов. Возможно, что истинный спиритуалист должен убирать «орудия труда» в нерабочее время. Вот, разве что вонь от каких-то ароматов указывала, что тут что-то происходит. Или это ароматизированные свечи?

— Вы позволите нам присесть? — кивнул я на стул.

Дождавшись, пока сама хозяйка не усядется (я ей даже стул выдвинул), сел, выложил на стол свою папочку.

— Лидия Павловна, я хочу показать вам э-э… — тут я замялся, успев «поймать» едва не слетевшее с языка слово «фоторобот», — портрет подозреваемого, составленный по описанию свидетелей.

Вытащив из папки рисунок страшного дядьки с бородой, выложил его на стол.

— Не доводилось видеть такого субъекта?

Женщина только глянула на портрет и кивнула:

— Доводилось. Захаживал ко мне на сеансы. Давненько, правда, не приходил. Год, а возможно, что и больше.

Охотничья собака, сидевшая во мне, опять сделала стойку. Стараясь скрыть возбуждение, спросил:

— А как его зовут, не припомните?

Мадам Макаревская задумалась, нахмурила брови, потом пожала плечами:

— Он представлялся, но у нас не принято называть друг друга по имени и отчеству, так я и позабыла.

Откинувшись на спинку жесткого стула, оккультистка деланно улыбнулась.

— Возможно, если я повспоминаю, так вспомню, а может и нет. Все-таки времени прошло много.

Плохо, что забыла, но попытаюсь помочь женщине.

— Лидия Павловна, если вы слышали имя, то вы его обязательно вспомните, — уверенно сказал я.

Казначеев, стоявший за моим стулом, закашлялся, но я помотал головой. Мы пока не станем называть имя и отчество, пусть сама вспомнит. А я достал из папки еще один портрет, на сей раз фотографический.

— А этого господина не узнаете?

— Узнаю, — кивнула Лидия Павловна. — Вот этого я даже помню по имени и фамилии. Господин Синявский, звать Игорем Модестовичем.

Определенно, память на лица у оккультистки была неплохая. А тут даже и имя вспомнила.

— Игорь Модестович случайно у вас денег не занимал? — поинтересовался я.

Госпожа Макаревская дернула плечиком, поджала тонкие губы и нервно ответила:

— А вот это мое личное дело.

Ясно, у этой он тоже занял, но она стесняется признаться. Интересно, куда Синявский истратил все свои деньги? Их же у него должно быть немало, а при обыске отыскали только триста с чем-то рублей. Впрочем, я не ставлю задачу отыскивать следы чужих денег.

— Скажите, а эти два господина не пересекались в вашем салоне?

— Они сидели рядом, — кивнула оккультистка. — Я даже помню, что после одного из сеансов господин с бородой и Игорь Модестович ушли вместе. Но, повторяю, это было давно.

— А вы не вспомните, зачем этот человек приходил на сеанс? — поинтересовался я, еще разок продемонстрировав портрет бородача. — Из любопытства, или он хотел узнать о чем-то личном? Что его привело?

— Простите, господин следователь, — покачала головой женщина, — но я не могу разглашать то, о чем спрашивают иные силы. Это не моя тайна.

Ишь ты, тоже говорит языком французских романов.

— А хотя бы намекнуть? — попросил я. Попытался посмотреть в глаза госпожи Макаревской, но она отвела взгляд.

Напустив на себя умный вид, пустился в рассуждения:

— Как я полагаю, люди желают получить от иных сил ответы на самые важные вопросы. Но важность у каждого разная. Для ревнивого мужа измена жены. Для торговца — удачное вложение капитала. Чем плохо, ежели иные силы отсоветуют вкладывать деньги в какие-то сомнительные акции? Для крестьянина важно — не сдохнет ли

Не уверен, что «иные» силы станут заморачиваться такими вещами. Да что там — уверен, что им такое по барабану. Но пусть это мне сама Макаревская скажет.

— Вы глупы, господин следователь, — презрительно скривилась оккультистка. — Вы меряете все плотскими или материальными мерками, а я имею дело с тонкими материями. На мои сеансы приходят люди, которые желают поговорить с теми из своих близких, которые ушли. Или, — сделала она паузу, — о которых они доподлинно не знают — ушли они или пребывают в нашем мире.

Ага, молодец. Давай дальше.

— То есть, этот человек желал знать, что случилось с кем-то из его близких? — хмыкнул я. — С кем именно? Кого он потерял? Жену?

Я вспомнил кое-что и во мне что-то щелкнуло.

— У этого человека пропал сын? Верно?

Судя по тому, как дернулось лицо оккультистки, я угадал, а она посмотрела на меня с неким изумлением, но сразу же опустила взор.

— Вашего посетителя зовут Ильей Александровичем?

— Да, именно так, — кивнула Макаревская. Посмотрев-таки мне в глаза, сказала: — Вы назвали имя и отчество, теперь я вспомнила его фамилию. Это Илья Александрович Доронин, отставной коллежский советник. А больше я о нем ничего не знаю. Но если вы считаете его преступником, то заблуждаетесь. Он очень добрый и доверчивый человек.

— Лидия Павловна, преступником человека может назвать только суд, — поправил я женщину. — Наша задача состоит в том, чтобы установить круг подозреваемых, а Илья Александрович лишь один из списка.

Не стал говорить, что Доронин не просто один, а единственный, но я пока не уверен, что это он. Зато мы знаем фамилию, чин, а это уже хорошо.

— А Игорь Модестович тоже подозреваемый? — кивнула женщина на фотокарточку Синявского.

Вот те раз. О смерти отставного поручика-афериста во всех газетах писали. Или она газет не читает? Вполне возможно.

— Господин Синявский не подозреваемый, а жертва, — сообщил я. — А вот господин Доронин проходит по делу в качестве подозреваемого.

Макаревская взяла в руки фотографию афериста, вздохнула и положила ее на стол. Ничего не сказала, но, судя по вздоху, распрощалась с деньгами. Но, по крайней мере, она станет считать, что долг ей не вернули по объективным причинам.

— Лидия Павловна, вы нам больше ничего не желаете рассказать? — поинтересовался я. — Возможно, у вас осталась визитная карточка господина Доронина?

Не факт, но на визитке может оказаться адрес подозреваемого. Но Макаревская покачала головой.

— Я не храню визитные карточки посетителей, сразу выбрасываю в печку, мне они не нужны.

— Если на ваш сеанс снова явится господин Доронин, сообщите ему, что его ждут в здании Окружного суда, на Литейном, — попросил я. — Оставил бы вам свою визитную карточку, но вы ее в печку бросите. Просто напомню, что моя фамилия Чернавский.

— Да, а ведь я слышала как-то вашу фамилию, — встрепенулась дамочка. — Один из посетителей, а было это… если не ошибаюсь, с год назад, собирался вызвать дух следователя Ивана Чернавского. Это не вы? А если вы живы, так чего же вас вызывали?

— Так вам виднее, кого вызывать, — хмыкнул я. Полюбопытствовал: — Кстати, а мой дух к вам явился?

— Явился, — кивнула оккультистка. — Правда, он у вас хамоватый. Бывает, конечно, что духи невоспитанные являются, подальше всех отправляют и даже матом. А ваш дух почему-то велел всем лесом идти. Никогда такого не слышала.

[1] Литовский замок сожгли, а потом снесли. А Бастилию, на самом-то деле, продали подрядчику, который заработал на перепродаже старого кирпича. Что-то пошло на парижские мостовые, а из некоторых кирпичей понаделали сувениров — Бастилия в миниатюре, которые охотно покупали путешественники. Даже в Россию такие «крепости» завозили. И не лень было возиться?

Глава 18

Шпаги звон, как звон бокалов

— Иван, а ты нас слышишь? — с беспокойством поинтересовалась матушка. — Сидишь за завтраком, а сам невесть где витаешь.

— А он и не слышит, и ничего не видит, — присоединилась к ней Анька, и немедленно наябедничала: — Ванечка уже второй раз вилкой в ухо залез.

— Где ухо? Какое? — не понял я.

— А то самое, которым слушают, а не в которое вилки засовывают, — важно заявила фрейлина и попросила подругу: — Лена, прикажи Ване ложку подать, так безопасней.

Возможно, что я и на самом деле слишком задумался. Глубоко. Вчера, после того, как пообщался с мадам Макаревской, весь вечер штудировал старые газеты, оставленные покойным Синявским. И, наконец, нашел-таки искомое!

В списках погибших или пропавших без вести при осаде и штурме Геок-Тепе с 24 октября 1880 года по 12 января 1881 г. значился «Доронин Александр Ильич, поручик 1 бригады 19 пехотной дивизии».

Вполне возможно, что Илья Александрович Доронин, которого мы подозреваем в убийстве Синявского, это его отец. Впрочем, если оценивать мою уверенность в процентах, поставил бы… процентов шестьдесят. Нет, даже все семьдесят. Уж слишком велики совпадения, а совпадений в нашем деле не бывает. Но и на сто процентов не замахнусь, надо проверить.

Люди Александра Казначеева наверняка уже разыскивают адрес Доронина-старшего, теперь только вопрос времени — как скоро его отыщут? А отыщут, то признается ли?

— Ваня, а может, тебе и на самом деле ложку подать? Точно, что ты себе вилкой в глаз ткнешь.

Это уже Леночка.

— Останешься без глаза, Лена тебя любить не станет, — хихикнула Анька.

— Нет, с одним глазом она его любить будет, а вот если он себе оба выколет, тогда перестанет, — вставила шпильку и Полинка. — В этом случае Ваня не сможет на супругу смотреть.

— Барышни, не отвлекайте Ивана, — строго сказала Лена. — Глаза он себе не выколет, вилка тупая, а вот жаркое в разные стороны уже летит.

— Так Леночка, возьми ложку, да покорми своего супруга, — хмыкнула маменька. — Или мне доверишь? Сейчас прикажу слюнявчик подать.

Две барыни и обе барышни дружно засмеялись. Озверели женщины. Вон, как лютуют. И отец не заступится — он что, враг своему здоровью связываться с четырьмя женщинами? Чернавский-старший сейчас сидит, чай пьет, крякает, с удовольствием наблюдая за моим избиением. Но он и завтракать раньше пришел, и сейчас умчится на службу, а мне еще тут сидеть.

— Это я так, мысли собираю, — отозвался я, а потом сделал обиженное лицо. — И вообще, я все прекрасно слышал. Сейчас дозавтракаю, и Полину в рисовальную школу отвезу.

Да, женщины мне что-то говорили, просили, чтобы я Полину куда-то отвез. А чего ее возить-то? В гимназию фрейлина пешком ходит, тут идти-то всего минут двадцать. Да, я же

— Ваня, в какую школу? — удивилась Полинка. — В рисовальную школу я по средам и пятницам хожу, а нынче вторник. И хожу не с утра, а по вечерам. Я не туда просила меня отвезти.

А, ну да, не в рисовальную школу, а куда-то еще. Может, в детский садик?

— А куда тебя отвезти?

— Ваня, мадам Бернс очень-очень меня просила, чтобы я тебя в гимназию привезла. Она тебе что-то сказать желает, строго конфиденциально, — сказала самая младшая в нашей семье.

Интересно, о чем мне желает поведать старейшина русской педагогики? Но ехать придется. А вдруг и на самом деле о чем-то важном? И, кроме того, мадам Бернс я уважаю.

Леночка осталась руководить прислугой, Полина Андреевна убежала собираться в гимназию, заявив, что сегодня ей нужен белый передник, а он накрахмален, но нужно проверить, время еще есть, а Аня отвела меня в сторонку.

— Ваня, а ты помнишь моего дядю Романа? — поинтересовалась Анька.

— Дядю Романа? — переспросил я, потом вспомнил: — Это тот, что в ресторане служит?

Ну да, помню. Анька, пытавшаяся сочетать обязанности гимназистки и прислуги, оставила хозяина без обеда, и нам пришлось пойти в ресторан. Помню, я поначалу возмутился, что какой-то официант пытается мою прислугу (или уже сестренку?) вразумлять, но узнал, что родственник, и не стал возмущаться.

— Ага, он самый, — кивнула девчонка. — Он мне письмо прислал, пишет, что собирается в Санкт-Петербург переехать, свой ресторан открыть.

— Дело хорошее, — кивнул я. — Твой дядька, случайно, не ресторан «Череповецкой кухни» собирается открывать?

— Нет, простой ресторан, — покачала головой сестренка, а потом глазенки у нее загорелись: — Вань, а ты у меня гений! Я бы тебя поцеловала, да Ленка сразу в лоб даст… А ведь и взаправду — «Ресторан Череповецкой кухни». Такого еще нигде нет. Дядька будет щи подавать, судачков запеченных, драники, а еще твои оливье и «селедку под шубой». Здорово!

— Точно, — согласился я. Предложил: — А сырники он будет делать?

— Сырники? — навострила барышня ушки, и потребовала: — Рассказывай.

— Лучше я потом покажу, — отмахнулся я, удивившись сам себе. Как это так? Я тут столько живу, а сырники еще не изобрел. Непорядок. Спросил другое: — А нам в ресторан вложиться придется?

— Немножко совсем, — кивнула барышня. — Я считала — тысячи две, может чуть больше. Аренда, если первый этаж, сто рублей в месяц, кухня, дрова. Ну, и все прочее. Повара надо нанять, поваренка, посудомойку. Ну, понятно, что официантов. Продукты, это само-собой. У дядьки-то только триста рублей накоплено.

Для Череповца триста рублей — приличные деньги, но для столицы, чтобы свое дело открыть, маловато.

— Ань, а он сам тебе предложил?

— Нет, Ваня, врать не стану, это моя идея. Он-то побаивается, но я его уговорила. Хочется дядьке Роману свой ресторан открыть, а в Череповце жителей мало и конкуренция сильная. Понятное дело, что мы не за спасибо ему деньги дадим, а в долю войдем. Вернее, — призадумалась Анька, — он у нас, скорее, управляющим станет, не совладельцем. Но в Питере управляющим стать — это круче, чем в Череповце, верно?

— А нам зачем свой ресторан иметь? — поинтересовался я.

— Ваня, так нужно всегда что-то новое осваивать. Чего нам на месте-то топтаться? Опять-таки, Череповец на слуху будет, чем плохо? И деньги лишними не бывают. Думаю, через годик у нас прибыль пойдет, а там посмотрим.

— А кто официальным владельцем станет? Опять Лена?

— Я думаю, дедушку Николая смогу уговорить, — сообщила девчонка, глядя на меня честным взглядом.

— Генерал Веригин станет совладельцем ресторана? — ужаснулся я.

— А что такого? В ресторан он часто ездить не станет, у него и своих дел много, но изредка пусть наведывается.

— Пускай, — махнул я рукой. — Если деда уговорить сумеешь, возражать не стану.

— Вот и славно, — обрадовалась Анька. — Да, а ты когда дедушке солдатиков с пушками повезешь?

Эх, проныра. Догадалась, для кого я оловянных солдатиков в Гостином дворе покупал. Для деда, чтобы тот не скучал. Но у меня все так закрутилось, времени нет, чтобы навестить старика.

— Как воскресенье свободное выкрою, так и поеду.

— Вместе съездим, — кивнула Анька, потом пихнула меня локтем. — Ладно, Полинка уже готова, езжайте.

Извозчик довез нас до ворот, я рассчитался, помог Полине спуститься. Мы пошли, но у самого порога крестовая сестричка остановилась.

— Ваня, а ты не можешь немножечко у дверей подождать? — спросила барышня. — Я зайду, а потом тебя позову. Ну, пожалуйста…

В голосе Полинки появились Анькины интонации, когда девчонке от меня что-то нужно. И ведь знают, плутовки, что не откажу.

— Подожду, — согласился я, не понимая, зачем меня оставляют ждать? Ну, раз Полина просит, то постою возле дверей.

Ждать мне пришлось минут десять. Был бы я человеком курящим, то успел бы пару папирос выкурить, скоротал время. А так, бродил туда-сюда, искренне недоумевая — что за фигня?

Наконец, дверь приоткрылась, и в ней появилась голова здешнего служителя.

— Ваше сиятельство, вас наша мадам просит!

Служитель придержал дверь, чтобы я смог войти в внутрь, в вестибюль.

— Позвольте, плащик ваш приму, и фуражку.

А там… Кажется, весь наличный состав гимназии мадам Бернс выстроился в одну шеренгу, тем более, что учениц в этой гимназии не так и много. Но все равно впечатляет, когда полусотня девчонок стоят перед тобой в белых фартучках.

А впереди шеренги воспитанниц сама директорша. Улыбнувшись обаятельной улыбкой, Маргарита Гурьевна сказала:

— Уважаемый Иван Александрович! Мы очень гордимся тем, что в стенах нашей гимназии училась ваша маменька — Ольга Николаевна, дочь заслуженного генерала, а ныне — графиня Чернавская. Мы также гордимся тем, что сейчас у нас учится ваша названная сестра — фрейлина Ее Императорского Величества Полина Онцифирова. А еще мы очень гордимся вами, как настоящим рыцарем.

Барышни дружно зааплодировали, а я, слегка обалдевший от происходящего, только улыбался, прижимал руку к сердце, пытаясь что-то сказать. Но от изумления выходило что-то невнятное, вроде кваканья. Ну, Полина, устроила братцу сюрприз.

Мадам Бернс подняла длань с лорнетом, девчонки сразу же притихли, а она продолжила:

— Иван Александрович, мы узнали, что в схватке с разбойниками вы потеряли свою шпагу. И мы решили, что вам пригодится наш подарок! — Маргарита Гурьевна повернулась в сторону и кивнула: — Наташа…

И ко мне, едва ли не строевым шагом подошла барышня-гренадер Наталья Салтыкова, державшая в руках оружие.

— Этот клинок когда-то принадлежал гвардейскому офицеру, возводившему на престол государыню Елизавету Петровну, — сказала мадам Бернс. — Мы с ученицами и преподавателями решили, что шпага

Ну ничего себе! Гвардейская шпага времен Елизаветы Петровны? Эфес медный, позолота почти вытерлась со временем, но все равно — прекрасное оружие. Хочу!

Я принял из рук Наташи шпагу, слегка выдвинул клинок из ножен и, как полагается (видел в каком-то фильме!), поцеловал сталь, надеясь, что этим оружием никого не убили, а если убили, так не до смерти. Конечно же, почувствовав на языке кисловатый привкус, решил, что это от старой крови. Резко задвинул клинок обратно в ножны, поклонился и барышням, и директору, и произнес ответную речь.

— Благодарю гимназию, всех учениц, и лично мадам Бернс за драгоценный подарок. Обещаю, что не посрамлю оружие.

Я сказал, девчонки опять зааплодировали.

Мадам Бернс снова подняла свою длань, призывая к порядку.

— Мы благодарны графу Чернавскому за то, что он принял наш подарок. А теперь…

Я рассчитывал, что мадам Бернс распорядится отправить своих гимназисток на занятия, но вместо этого она сказала:

— Иван Александрович, у нас к вам огромная просьба… Окажите нам честь. Исполните две ваших песни.

Я открыл рот, чтобы сказать — мол, я не в голосе, да и супруга отсутствует, и гитары у меня нет, но из-за спин девчонок уже показалась гитара, которую вытащила маленькая, но очень серьезная барышня, а мадам Бернс так на меня смотрела (Анька с Кузьмой отдыхают!), что я не выдержал.

Взял гитару, тронул струны (настроена!), и спросил:

— А что вам исполнить?

— То, что пожелаете, но лучше про любовь, — улыбнулась директорша.

Из строя вышла моя крестовая сестричка.

— Иван, давай мы с тобой споем о расставании… Ту, в которой Лена тебя на рассвете будит. Мы репетировали. У меня, конечно, не получится так, как у Лены, но я постараюсь.

Ага, в заговор по умыканию в гимназию была вовлечена и моя собственная жена. Она еще и порепетировать успела!

Ну, что же теперь делать? И я начал…

Ты меня на рассвете разбудишь,

проводить необутая выйдешь.

Ты меня никогда не забудешь.

Ты меня никогда не увидишь.

Конечно, Леночка поет гораздо лучше, но Полинка очень старалась. Уж как сумели. Аплодисменты не были оглушительными — барышни очень воспитанные, но глаза у девчонок стали мокрыми.

Значит, споем еще. Или я один спою. Посмотрев на мадам Бернс, сказал:

— Тогда еще одна песня, которая может стать гимном вашей гимназии. Попробуем пару раз, вы ее быстро запомните.

И я спел песню, о которой вспомнил, когда мы с девчонками «сочиняли» гостью из будущего. Мне ведь ее хотелось спеть, но повода не было. А теперь есть.

И барышни скоро принялись подпевать.

Прекрасное далеко,

Не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко,

Жестоко не будь.

От чистого истока,

В прекрасное далеко,

В прекрасное далеко,

Я начинаю путь.

А дальше надворного советника понесло… Спел и «Молитву Франсуа Вийона», а еще про беду, у которой глаза зеленые. Ну, а как не спеть это?

Во французской стороне

На чужой планете

Предстоит учиться мне

В университете.

Барышни себе ладошки отбили, а потом, отринув воспитание, принялись повизгивать. Ничего страшного. Девчонки, они везде одинаковые.

Наверное, я бы еще что-то спел, но у меня служба, да и барышням уже пора. Дисциплина в учебном заведении превыше всего.

Девчонки, пусть и неохотно, начали расходиться.

Полинка, довольная по самые уши, сделала мне ручкой, я даже не успел ничего сказать крестовой сестричке (выругать хотел немножко, если совсем честно, но на ушко), зато ее подружка Наталья Салтыкова, подскочила ко мне, ухватила за плечи и расцеловала в обе щеки. От неожиданности я даже вырываться не стал, а если бы и попробовал, так не сумел бы…

— Мадмуазель Салтыкова! Наталья!

— Да мадам, виновата…

— Две недели, по три часа после уроков. Посидите, подумаете о своем поведении.

— Да мадам, виновата, но уж очень хотелось Ивана Александровича поцеловать. А тут, сам бог велел…

— Мадмуазель, четыре недели.

Барышня-гренадер удалилось, гордо держа спину, а мадам Бернс встала передо мной, словно прикрывая от своих учениц. Этак ведь, зацелуют… А потом все дружно станут после уроков сидеть.

Когда девчонки разошлись, госпожа директриса попросила:

— Вы уж на барышню не слишком сердитесь.

— На которую? На Наташу или на Полину?

— На обеих, — рассмеялась мадам Бернс. — Это я попросила Полину сделать для вас сюрприз. А про песни — вы уж меня простите, но очень много разговоров ходит о ваших песнях. Грех не воспользоваться, если ваша сестра моя ученица… Она даже гитару сама выбрала, сказала, что не только с вашей супругой, но и с сестрой советовалась.

Да, заговор.

— О вас и раньше мои ученицы были наслышаны, читали о вас, и ваши рассказы обсуждали, спорили, а теперь, после той статьи о ночном бое, вы взлетели на недосягаемую высоту. Прямо-таки, легендарный герой. Знаете, как завидуют вашей названной сестричке? А заодно и Наташе, потому что ей посчастливилось пообщаться с вами. А уж как барышни теперь ей завидовать станут, что удалось самого Чернавского поцеловать! А теперь все прочие гимназии нам станут завидовать — ну-ко, сам Чернавский у нас пел!

— Надеюсь, моя супруга о поцелуе не узнает, — вздохнул я.

— А вы ей сами скажите, — посоветовала Маргарита Гурьевна. — Думаю, ваша жена ревновать вас не станет, поймет все правильно.

Ох, не знаю. Вот мне, лично, не понравилось бы, если бы Леночку поцеловал в обе щеки какой-нибудь гимназист.

— А за клинок вам огромное спасибо, — поблагодарил я. — Шпага времен Елизаветы — историческая редкость. Может, чья-то реликвия?

— Да уж какая там реликвия, — отмахнулась директорша. — Эта шпага в моем доме лежала, покойный дядюшка откуда-то притащил. Говорил, что принадлежала некому Грюнштейну, но кто это — я уже и не вспомню. Знаю, что гвардеец, из лейб-кампании.

— Зато мне немного о нем известно, — сообщил я. — Петр Грюнштейн, он и на самом деле из тех гвардейцев, которые возвели Елизавету на престол. Если не ошибаюсь, его за это бригадиром сделали, а потом и в генерал-майоры произвели. — Увидев в глазах мадам Бернс удивление, поспешно сказал:

— По странному совпадению, недавно читал работу по дворцовым переворотам, фамилия в памяти отложилась[1].

О том, что Грюнштейн, взлетев в верхние эшелоны власти, повел себя, мягко говоря, не слишком красиво, я промолчу. И о том, что его отправили в ссылку в Великий Устюг за пьяную драку с родственником Разумовского, фаворита императрицы, тоже говорить не стану.

Зато на душе стало гораздо легче. Если ты владеешь клинком, который некогда принадлежал настоящему воину — это одно, придется

Перед тем, как выйти из гимназии, поцеловал руку мадам Бернс, а та, ненадолго задержав мою руку в своей, смущенно сказала:

— Иван Александрович, я вас очень прошу — берегите себя. Если не для себя самого, то для вашей супруги, а еще для тех, кто вас любит. И для нас, ваших читателей. Ваше «Обыкновенное чудо» — это чудо. Да и другие рассказы чудесны.

Я еще раз поцеловал руку директорши, вздохнул:

— Я же не специально приключения для себя ищу, они сами лезут. Цепляются, словно репей к хвосту.

— Образно, — еще раз улыбнулась мадам Бернс. — Но все-таки, берегите себя. И Оленьке Веригиной, то есть, графине Чернавской-старшей привет передайте.

Когда я явился в Окружной суд с исторической реликвией в руках, меня окликнул наш швейцар.

— Ваше высокоблагородие, вам тут посылочку доставили.

Дядька передал мне длинный предмет, завернутый в дорогую бумагу. Уже глядя на посылку, можно понять, что за подарок.

— А кто доставил? — поинтересовался я, забирая сверток.

— Не могу знать, — отозвался служитель, разводя руками. — Одно скажу — посыльный не простой, а при ливрее.

И кто такие? При ливрее, из какого-то великокняжеского дома, потому что иные посыльные ливреи не носят.

В кабинете я положил сверток на стол и принялся его разворачивать. Ну да, так оно и есть.

Если я что-то понимаю в шпагах — а я в них ничего не смыслю, но даже для дилетанта понятно, что оружие не наше, а иностранное. И старое. Не настолько, как то оружие, что подарила мне мадам Бернс, но ему лет пятьдесят, а то и все семьдесят. Обнажив клинок, узрел надпись на французском языке «Vive l'empereur!». Который император по счету? Пожалуй, что первый. Эх, Сергей Николаевич Веселов, если узнает, удавится от зависти.

К клинку приложена записка.

«Господину Чернавскому отъ почтателэй его таланта».

Ни имени, ни подписи. Почерк женский, красивый, не совсем оформившийся, с парой ошибок. Какая-то барышня? Может, хранительница ордена святой Ксении, Ксения Александровна? Великая княжна прислала в подарок русскому чиновнику французскую шпагу? Нет, вряд ли. Здесь даже не в патриотизме дело — «трофейное» оружие не зазорно носить, а в возможностях. Откуда у девочки-подростка, будь она трижды «великой», французское оружие? Да и ошибки смущают…

И кто же это таинственная дарительница?

[1]Врет главный герой, и не краснеет. Вот что он мог читать: https://author.today/work/79626

Глава 19

Поучения генерала Мак Грегора

— Он раскаивается, Ваше Императорское Величество, — твердо сказал Николай Иванович Наволоцкий, поглядывая на государя. — Надворный советник Чернавский больше не станет шпагой размахивать, а сразу городового позовет.

Видимо, в этот момент мне вспомнилась не до конца забытая классика, что отразилось на моем лице, потому что император тут же обратил внимание.

— Я сказал что-то смешное, Иван Александрович? — насторожился монарх.

— Виноват, Ваше Величество, — поспешно пояснил я, — просто, коли речь о шпагах пошла, роман Дюма-отца вспомнил.

— Тот, что про мушкетеров? — догадался император. — И что там вспоминать было?

Молодец, государь, французские романы читает, а то, что подробности не помнит, это не страшно. Я сам напомню.

— Эпизод, когда после стычки мушкетеров с гвардейцами де Тревиль привел друзей к королю, сказал, что они раскаиваются, а Людовик ответил, что не верит их хитрым рожам, особенно той, с физиономией гасконца.

За точность текста ручаться не стану, но близко.

Его Величество переглянулся с Наволоцким, оба вздохнули. Сейчас опять скажут, что Чернавский сумел в очередной раз всех удивить. Или заявят, что надворный советник и кавалер вел себя как подросток. Что ж, они правы.

Главный «особист» Российской империи примчался ко мне после обеда, приказав быстренько брать ноги в зубы и мчаться вместе с ним в Зимний дворец, где нынче обитает государь. Дескать, у Его Величества есть «окно» в расписании, поэтому мы должны успеть.

Я не слишком хорошо понимаю логику императорских перемещений — он то в Царском селе, то в Аничковом дворце, а нынче в Зимнем. Возможно, покушений боится? Нет, государь на потенциальных террористов плюет, а иной раз, словно провоцирует.

У лихача, на котором мы отправились к государю, ни звуковых, ни световых сигналов нет, но мчались быстро, нарушая положенный интервал в две сажени между экипажами, да еще и обгоняя по встречке. Я даже опасался, что кого-нибудь да задавим, но, слава те господи, обошлось.

И вот, мы стоим перед государем, пусть не на вытяжку, но близко, а то, что командор ордена святой Ксении не соизволил указать на стул говорит о том, что он недоволен.

В Зимнем дворце, к слову, вовсю ремонт идет, молотки стучат, топоры рубят что-то твердое, не иначе — железо, а судя по противному скрежету, за стенкой императорского кабинета еще и пилят. И как государь тут работает-то?

Фраза о том, что «надворный советник не станет больше шпагой размахивать», совпала со звуком лопнувшего металла — кажется, полотнище у ножовки лопнуло, а еще с отборнейшим матом. Ну вот, а говорили, что в императорских дворцах стены толстые. Но Его Величество, услышав некрасивые слова, и бровью не повел, зато выдал другое:

— Иван Александрович, не похожа твоя физиономия на гасконскую.

Фух, вроде, не шибко гневается, если на ты.

— Говорят, они на наших грузин похожи, — влез Николай Иванович со своими познаниями наций и народностей Франции.

— Именно, на грузин, а у меня типично новгородская морда, — подтвердил я, радуясь, что рядом Наволоцкий, а не отец. Чернавский-старший ткнул бы мне под ребро, чтобы не болтал лишнего при государе.

— К счастью, нет у нас ни гвардейцев, ни кардиналов, а если бы были, то господина Чернавского давно бы где-нибудь на дуэли прикончили, а то попросту из-за угла кинжалом ткнули, — махнул бородой император в сторону стола и стульев. — Оставим господина Дюма газетчикам, присаживайтесь.

Кажется, государь окончательно сменив гнев на милость. Он и сам уселся, и сразу спросил:

— Николай Иванович, как вы считаете, англичане уже установили, что автором антианглийских статей является граф Чернавский?

— Думаю, что установили, хотя твердой уверенности у них нет, — ответил Наволоцкий. — Попытка получить черновики нужна лишь для окончательного подтверждения авторства. Мы пытаемся узнать, кто передал информацию. Доступ к письмам, что поступают по адресу, на который Иван Александрович отправляет свои очерки, имеют три человека. Мы с вами, и с Иваном Александровичем уже обсуждали, как была установлена личность Чернавского — это не сложно, а вот разоблачить того,

— Болтун — находка для врага, — выдал я фразу, которую запомнил со времен детства.

У отца в каком-то из кабинетов (не то на Камчатке, не то в Кяхте, не то уже здесь, в Подмосковье) висел плакат. Точнее — репродукция плаката, где изображен дядька, болтающий по телефону, а его в это время подслушивает враг — в очках, и с оттопыренным ухом.

Вру. Плакат висел не в кабинете, а в другом месте.

— Правильно сказано, — кивнул государь.

Может, заказать Полинке такой плакат? Правда, с телефонной связью у нас не очень — в Окружной суд до сих пор кабель не протянули, хотя в МВД и в Минюсте связь уже есть, но на перспективу.

— Николай Иванович, вы разбойников проверяли? — спросил император.

Я даже рот открыть не успел, чтобы поинтересоваться — а зачем особому отделу Канцелярии Его Величества проверять каких-то бандитов, как Николай Иванович отозвался:

— Так точно, проверял, с этой стороны все чисто. Англичане нередко используют бандитов в своих целях, но тут самые обычные преступники. И то, что произошло на набережной, просто случайность.

Это что, «особист» проверял хулиганов на связь с английским посольством? Не слишком ли много чести для гопстопников? А еще — а как он их проверял? В камере подсадил «наседку»? Скорее всего, именно так. Но вряд ли у Наволоцкого имеется своя агентура для подобных целей, скорее всего, использовал людей Сыскной полиции. А ведь ни Казначеев, ни иные прочие, мне об этом не говорили.

— Итак, мы знаем, что англичане недовольны статьями и очерками, имеющими антианглийскую направленность, еще им известен автор, — резюмировал император. — И что дальше?

— Думаю, для начала они попытаются договориться с Иваном Александровичем по-хорошему, — ответил главный особист. — Предложат ему деньги, а если откажется, то отыщут иные способы воздействия. Слабых мест у графа Чернавского достаточно, отыщут, куда бить. Вон, хотя бы через Полину Онцифирову.

— А что с Полиной? — нахмурился государь. — Полина Андреевна возведена в ранг фрейлины, она под покровительством императрицы.

— Да, точно, — вздохнул Наволоцкий. — Но отбрасывать такой вариант не стоит. У мадмуазель Онцифировой сложные отношения со своей семьей. Можно предположить, что некто попытается натравить официального отца мадмуазель Онцифировой на Ивана Александровича.

А что может сделать мне директор Азиатского департамента? И смысл-то ему что-то делать?

— Андрей Васильевич уже устраивал мне проверку, — сообщил я. — Более того — собирал обо мне сведения, даже в Череповец своего чиновника отправил, остался доволен услышанным. И мы с ним обсуждали пребывание его законной дочери в нашем доме.

Интересно, а не «вложил» ли я Андрея Васильевича? Не исключено, что чиновника, должного выполнить роль детектива, действительный статский советник отправлял не за свой счет, а за счет казны. Выписал, скажем, ему командировку, прогонные выплатил.

К счастью, государь не обратил внимания на такую мелочь.

— Мы с Иваном Александровичем пришли к выводу, что пока следует подождать развития событий, — сказал Наволоцкий.

— Да, я помню, вы мне докладывали, — кивнул император. — Просто, из-за случая на набережной я решил, что англичане уже предприняли определенные шаги. Все-таки, — улыбнулся Александр Третий, — мы с графом Чернавским принадлежим к ордену святой Ксении, и братьям-рыцарям положено волноваться друг за друга. И о нем очень беспокоятся.

Государь император встал, давая понять, что аудиенция закончена, и мы с гвардейским полковником немедленно вскочили.

Я был слегка разочарован. И что, и это все? А уж я-то ждал чего-то такого, этакого. А то, о чем мы разговаривали, можно было решить и без меня.

— Над чем вы сейчас работаете, Иван Александрович? — неожиданно спросил государь.

— В смысле — над каким делом, или над каким очерком? — не понял я, потом сообразил, что судебные дела, ежели они не чересчур важные, императора не интересуют, поэтому поспешно сказал: — Хотел вкратце изложить русским читателям некоторые идеи мистера Мак Грегора. Или он сэр?

— Какого Мак Грегора? — вскинул государь очи, а его рука, уже протянутая для прощального рукопожатия, опустилась вдоль августейшего туловища.

— Мак Грегора, английского генерала, а уж какая у него должность — не могу знать, — честно сообщил я, потому что о Мак Грегоре вспомнил только сейчас, да и то, с перепуга.

— Чарльз Меткальф Мак Грегор, генерал-квартирмейстер индо-британских войск, — тотчас же уточнил Наволоцкий. — Кстати, он не мистер, а сэр Чарльз, потому как пожалован рыцарским орденом.

— Ну-ка, садитесь обратно, — приказал государь и мы с Наволоцким плюхнулись на свои места.

И чего это они так напряглись? А, елы-палы. Это для меня Мак Грегор — или, Макгрегор, глубокая история, а сейчас он кто? Могу, разумеется, ошибиться, но генерал-квартирмейстер является начальником британской разведки в Индии. Наш современник, а еще — матерый вражина.

И чего я про Мак Грегора-то вспомнил? У меня же еще лорд Байрон не закончен, времени не хватает.

— Иван Александрович, а какие идеи Мак Грегора вы собираетесь изложить читателям? — поинтересовался император. — Да, а откуда вы их почерпнули?

Так, что-то мне эти вопросы не нравятся. Начинает походить на допрос.

— Я слышал о его книге, изданной в Британии, — осторожно сообщил я. — Называется «Оборона Индии». Николай Иванович, есть ведь такая книга, я не ошибся?

Я перевел взгляд на Наволоцкого, тот кивнул, заметив:

— Книга издана в прошлом году ограниченным тиражом — двести экземпляров. Она даже не у каждого члена парламента имеется.

Похоже, что я чуть не влип. Или все-таки влип? Возможно, что труд Мак Грегора и в самой Британии является секретным или для служебного пользования. Судя по всему, «особый» отдел Канцелярии о книге знает, но получить для себя экземпляр пока не может. Придется что-то срочно соврать, а что врать? Не скажешь, что я читал не саму работу Мак Грегора в далеком будущем, а ее краткий пересказ в какой-то книге, посвященной «Большой игре». У нас в универе спецкурс был, по русско-английской внешней политике. Значит, врать следует правдоподобно.

— В прошлом году, когда я в Москве экзамены за университетский курс сдавал, возле библиотеки познакомился с англичанином. Он такой, — сделал я неопределенный жест рукой, слегка скривил губу для большего правдоподобия, — такой… типичный англичанин, средних лет, с вытянутым лицом, в клетчатом костюме, представился как Джон Смит, мы еще посмеялись, что оба Вани. Поговорили об английской литературе, о русско-британских отношениях. Я ему свое англофобство не выказывал, зато Джон, к моему удивлению, является русофилом. Вот он и поведал, что имеется такая книга. Кто-то из его родственников обитает на самых «верхах», дал этому Джону прочесть. Я

Сработало? Должно. А где бы я еще сумел познакомиться с идеями книги, являющейся секретной в самой Британии? Надеюсь, не станут искать Джона Смита, посетившего Москву? Ежели что не так — отмажусь. Он так представился, а если англичанин не Джон Смит, а Джон Буль, или Том Барнаби, я не виноват.

Государь император и начальник особого отдела Канцелярии Его Императорского Величества слушали внимательно, не перебивали, а я старательно придумывал «конструкцию» из тех мер, что предлагал Мак Грегор для защиты Индии от России. А что он мог предложить? Да все тоже самое, что предполагалось делать в моей реальности, в прошлобудущем.

— Лучший способ защиты — нападение, это классика. А лучший способ защитить свои владения от России, сделать нашу империю слабой. Но… — сделал я паузу, — Россия, как единое государство, все равно остается сильной. Значит, главная цель бриттов — расчленить Российскую империю на множество государств. Что там появится на политической карте — Польша с Финляндией, Латвия с Курляндией, сказать сложно, но безусловно, что случится гражданская война между кусками бывшей империи, какие-то наши территории отойдут той же Британии, Турции, Персии.

— И как этого добиться? — мрачно поинтересовался император, потом поправился: — Какие способы предлагает Мак Грегор?

— Сейчас уж я не упомню все способы, их много, — выдохнул я, — но первый шаг — дымовая завеса, сокрытие своих целей. Значит, необходимо дипломатическое заигрывание Британии с Россией. Будут говорить об общих ценностях, о дружбе и сотрудничестве, но при этом не будет никакой конкретики. Но наши местные англофилы, а также примкнувшие к ним либералы, на это клюнут. Клюнут, начнут вещать о либеральных идеях, о нашей отсталости, и о том, что просвещенная Европа желает нам добра, а мы этого не понимаем. Но дипломатические игры — это первый этап. Далее — нужно создавать разветвленную шпионскую сеть в Туркестане, и в Закавказье. Направлять своих эмиссаров для подготовки восстаний внутри России — Польша, Закавказье, даже Финляндия подойдет, если там про национальное самосознание начать говорить. Далее необходимо создать антироссийскую коалицию в составе Германии, Австрии и Турции. В идеале сделать так, чтобы Англии там официально не было, но неофициально англичане станут помогать коалиции и деньгами, и оружием и прочим.

Я опять сделал паузу, припоминая — что бы еще такого могли англичане придумать? А, вот еще что.

— Мак Грегор желает восстановить права англичан на обыск русских торговых судов и запрет русской торговли как морской, так и сухопутной.

Вот теперь я закончил, виновато развел руками, и сказал:

— Все, что вспомнил из книги, а что не вспомнил, могу реконструировать. Не думаю, что Мак Грегор писал что-то оригинальное, отличающееся от иных мнений. Ну, тех же парламентариев. Мне бы еще пару недель в библиотеке посидеть, газеты английские почитать. В «Таймс» политические обзоры пишут, там и антироссийского много. А еще, — посмотрел я на императора, потом перевел взгляд на Наволоцкого, — уверен, что вы не услышали ничего нового. Мне кажется, у Николая Ивановича имеются подобные данные.

Наволоцкий смолчал, так ему и не положено раскрывать свои секреты, зато государь кивнул со значением:

— Имеются, и даже с некоторыми дополнениями.

— Ваше Величество, если позволите, я мог бы сэкономить время для Ивана Александровича, — предложил Николай Иванович. — Я могу передать ему некоторые наработки, если от этого будет польза.

— Не возражаю. — кивнул государь император,

— Я вам передам данные о планах англичан по созданию комиссии для определения северной и северо-западной границы Афганистана, — сообщил Наволоцкий. — Понятно, что границы будут определяться не в нашу пользу. А еще, предложения по заключению наступательного и оборонительного союза англичан с афганскими племенами хезарейцев и чар-аймако.

— Буду весьма вам благодарен, — поклонился я «рыцарю плаща и кинжала», посмотрев на него с уважением. А ведь хорошо наша разведка работает! Я и названий племен-то таких не слышал! Ишь, хазарейцы. Чар-аймаки. И не выговорить.

— В какой форме вы хотите напечатать ваши материалы? — поинтересовался император.

Специально я не планировал, идея сформировалась в процессе разговора.

— А пусть будет в виде поучений, — сказал я. — Этакие… поучения генерала Мак Грегора. Хорошо бы его фотографию в газету поместить. Или карикатуру. И биографию, с указанием всех его заслуг, вроде издевательств над индусами.

— Дельная мысль, — похвалил государь. — И англичанам нос утрем — увидят, что их книги для ограниченного круга читателей для нас не секрет, и наши англофилы призадумаются. Николай Иванович, а вы как считаете?

Наволоцкий был настроен не так радужно, как государь.

— Безусловно, англичане обидятся, а вот наших англофилов не переделать. Вон, — кивнул он в мою сторону, — неужели министр у Ивана Александровича от англофильства откажется? У него весь дом на английских обычаях построен.

А мой министр англофил? Вот уж бы не подумал, что Дмитрий Николаевич англофил. Или англоман? Зато, я теперь понимаю, отчего мне не нравился его сынок — будущий лидер партии кадетов, отец писателя. И вообще партия кадетов не слишком нравилась.

— Но за своими черновиками следите, — напутствовал меня государь. — Не стоит раньше времени дразнить гусей. Пусть вначале «поучения» в газетах появятся, а там посмотрим.

Вот, теперь, вроде бы, и все.

Я собрался встать и откланяться, но государь спросил:

— Как у вас продвигаются дела по ремонту будущего Медицинского института? Деньги сыскали или свои вложите?

— Деньги на ремонт мы нашли, — доложил я. — Причем, все двадцать тысяч пообещала внести ваша невестка.

— Великая княгиня Елизавета Федоровна? — в удивлении вскинул брови государь. Нахмурившись, покачал головой: — Не ожидал…

Его Величество спохватился, оборвав фразу. Не исключено, что собирался сказать — мол, на нее это не похоже, скуповата.

Правильно, не стоит болтать лишнего при постороннем. Если супруга младшего брата императора и прижимиста, как положено немкам из небольших государств, это личное дело Романовых. Но, вполне возможно, что император собирался сказать нечто другое, а я просто реконструирую его фразу.

— В тот день, когда случилась злополучная стычка на набережной Фонтанки, только парой часов раньше, мы как раз обсуждали вопрос о ремонте зданий, — пояснил я. — Принцесса Ксения и великие князья пригласили Елизавету Федоровну на совещание, она обещала дать деньги, еще попросила, чтобы ее супруга ввели в состав ордена. А мы, заодно, великую княгиню в рыцари посвятили.

Его императорское Величество ничего не сказал, а лишь покивал, потом, словно бы спохватился:

— Подождите, у меня для вас подарок имеется.

Государь отошел к своему столу, вытащил из-под него… шпагу. Ага, кто бы сомневался?

— Вначале собирался вам ее просто послать, но решил, что при встрече

Вот оно как? А кто же мне французскую шпагу прислал?

Глава 20

Шпаги звон, как звон бокалов −2

— Разрешите, Ваше Сиятельство? — донеслось от двери, а следом появилась большая ушастая голова.

Разрешать или не разрешать? Мне сегодня ничего не хотелось. С утра, за завтраком, только кофе выпил, даже бутерброд в горло не лез.

Нет, не с похмелья. С похмелья последний раз страдал, когда мы с Абрютиным и Федышинским ездили раскольницу арестовывать. Сегодня страдал от усталости. Вчера, между прочим, в свой единственный выходной, в нашем доме устроили бал. Вернее, репетицию.

На воскресенье у меня имелись свои планы. Я предлагал Леночке съездить в гости к деду, и повод достойный имелся — любимая давно собиралась посмотреть картины, сложенные в чулане, чтобы выбрать парочку для нашей спальни. Генерал предлагал забрать все, но все нам пока ни к чему. А пока супруга делает выбор, мы с дедом бы занялись интересным делом — переиграли бой за Салтановку.

Я же не зря покупал оловянных солдатиков, собираясь увлечь ими старого генерала, но малость не рассчитал — сам увлекся, тем более, что отставной генерал Веригин подошел к делу со всей серьезностью: приказал очистить одну из комнат, заказал столы, а потом еще и мастерил соответствующий пейзаж, чтобы и реки с ручейками имелись, и деревья.

Для изготовления рельефа местности были привлечены все члены семейства: Полина рисовала, Анька с Леной клеили на картон мох, а я мастерил деревья, вспоминая уроки подполковника Беляева из собственной реальности[1]. А генерал ходил кругами, пытался давать советы и торопил, потому что для игры в солдатики он уже пригласил своего старого друга генерала Ванновского.

Первая игра, в которой генерал Веригин выступал за Раевского, а военный министр Ванновский за Даву, была проиграна дедом вчистую.

Генерал два дня шипел, как рассерженная Анька, говорил, что старый пень (это он о Петре Семеновиче, который моложе его на целых семнадцать лет) сплутовал, и вывел свою кавалерию на пушки, хотя она бы до орудий не дошла, а полегла бы, потому что стреляли картечью), а потом ему захотелось отыграться, но вначале порепетировать на родном внуке. Уж внук-то наверняка проиграет.

Министр от повторной игры не отказывался, но вначале хотел озадачить Генштаб и артиллеристов, потому что в процессе «сражения» за Салтановку у кого-то из игроков родилась идея для современных орудий и, соответственно, для современных снарядов. А что если выстрелить гранатой с малым углом возвышения по пехоте? Пришли к выводу, что оный снаряд должен отрикошетить от земли, а потом взорваться в воздухе, и осыпать вражескую пехоту осколками.

Я такой идеи не высказывал, а если и высказал, то только намеком, а может, и в шутку, а генералы в артиллерии разбираются лучше меня, и я тут вообще ни при чем. И пусть господин министр озадачит кого следует, а те проверяют. Ишь, считают, что снаряд не отрикошетит, а зароется в землю…

Повторюсь, я тут вообще ни при чем, и про второе дистанционное кольцо для шрапнельной трубки тоже ни полслова не сказал. Или сказал, но сам не понял, что я сказал? Генералы, они сами додумались.

Так что, Ванновский в ближайший месяц будет занят, но я готов с дедушкой сражение переиграть, и проиграю с огромным удовольствием, но матушка назначила иную тренировку — танцевальную.

Но одного-единственного кавалера (он же тот самый оболтус, которого учат танцам) было мало, поэтому, Анька пригласила своих друзей — капитана Панпушко (ну да, и чин получил, и орден свалился на грудь) и юнкера Владимира Ипатьева, недавно переведенного из пехотного училища в Михайловское артиллерийское. Семен (ну да, мы с ним не так давно на ты перешли), сказал, что юнкер очень талантлив, и что из него обязательно выйдет толк.

Насчет толка не знаю, но юнкер Владимир, кажется, запал на нашу Полинку и уже вовсю строит ей глазки. Ну, строит и строит, а Полина, вроде, особо не возражает, хотя совсем недавно вздыхала по Николиньке Бравлину, мы с Леной уже мысленно примеривали роль родственников. (Нет, ничего мы пока не примеривали. Шестнадцать лет девчонке — это несерьезно. Моей жене, когда мы познакомились, было целых семнадцать!), а Николай в последние два месяца носа не кажет. Верно, заучился. Но хоть записочки шлет, уже хорошо.

Странно, что на Полину запал уже второй э-э… учащийся военного учебного заведения, а вот Анька пока ни одного воздыхателя не нашла, а ведь красивая девчонка. Может, молодые люди побаиваются связываться с умными барышнями? Впрочем, не нашла воздыхателя, так и ладно. И мне спокойнее.

Матушке, имевшей некоторый опыт балов, захотелось устроить не просто репетицию, а тренировку, приближенную к боевой. Бал — это не только пары, вальсирующие (мазурчающие или полонезничающие?) на паркете. Это еще и сутолока, и неловкость движений, многолюдье, когда не только своей напарнице можно ноги отдавить, но еще и с другой парой невзначай столкнуться, и прочее, вроде разбитого носа какой-нибудь дамы. Да-да, и такое бывает. Кавалер размахнулся, и заехал в нос, а потом — скандал, и до дуэлей доходит. А еще слуги, снующие между пар, канделябры, на которых закреплены горящие свечи. Платьице, вспыхнувшее на какой-нибудь барышне — это не миф, а реальность.

Я ж говорю, что моя матушка — дочь генерала, и она знает, что на балах всякое бывает. К слову — сабли господа офицеры во время танцев отстегивают, я мог бы о том у матушки спросить, или вспомнить исторический анекдот, повествующий о том, как поручик Меншиков танцевал на ассамблее при шпаге, за что был бит государем Петром Алексеевичем…

За фортепиано усадили Людмилу, быстренько разбились на пары, в составе Анна-Семен, Полина — юнкер Владимир, и графы с графинями, старшие и младшие. Батюшка упирался, но на него и матушка насела, и Леночка уговаривала. Сдался.

И, началось. И танцевали, и партнерами менялись, и на танцы-то приглашали. А еще, для полноты эффекта, по гостиной хаотично ходили горничные Дуняша и Маша с подносами, заставленными бокалами с шампанским, а еще болтался камердинер Степан с канделябром.

И все прошло благополучно. Подносы не опрокинули, шлейфы у платьев не подпалили, но я устал так, как не уставал в том мире после тренировок. Пожалуй, здесь даже не физическая усталость, а моральная.

Но тренировки — дело хорошее, а работать все равно надо.

— Входите, — разрешил я,

— Вы, часом, не господин Сысоев из Сыскной полиции? — поинтересовался я.

— Так точно, Ваше Сиятельство, — скромно ответил посетитель.

— Ну, коли вы тот Сысоев, о котором мне Александр Алексеевич говорил, то проходите, присаживайтесь, станем уголовное дело до ума доводить, — кивнул я, а потом, подчиняясь правилам хорошего тона, поднялся из-за стола и протянул руку: — Давайте знакомиться. Мы с вами не при дворе, поэтому обращайтесь ко мне попросту — Иван Александрович. Про вас я знаю, что зовут Савелий, а по отчеству?

— Савелий Карпович, — ответил Сысоев, положив папку на стол. Пожал мне руку, но не спешил усесться на стул, а когда я в недоумении посмотрел на парня, сказал: — Мне, Иван Александрович, Его Превосходительство поручение дал — подарок вам вручить от имени Сыскной полиции.

То вам седло большое,

Ковер и телевизор

В подарок сразу врУчат,

А может быть, вручАт[2].

Агент Сысоев улыбнулся и принялся разворачивать сверток.

Нет, только не это! Как же… Шпага, а на лезвии гравировка: «Почтенному графу и надворному совѣтнику и кавалеру Чернавскому отъ Сыскной Полиціи. И. Путилинъ».

Я с Путилиным за все время службы ни разу не пересекался, имел дело либо с его помощником, либо с Казначеевым, а тут, на тебе. С чего это мне такой подарок? Или, это не мне лично, а сыну товарища министра? Типа — нельзя же в стороне оставаться, коли Чернавскому-младшему шпаги дарят.

А их дарили. И в огромном количестве.

За последнюю неделю мой дом и служебный кабинет начали превращаться в настоящий арсенал холодного оружия. Точно, что я готов вооружить целый взвод, еще чуть-чуть, и на роту хватит.

Шпаги мне присылали и частные лица, и организации, и учебные заведения. Одна из первых пришла от «старого» друга Петра Столыпина, вместе с записочкой: «Иван, прими от нас с женой. Гордимся!»

Потом прибыли шпаги от Дирекции императорских театров и от редакции «Нового времени»; от Российского Географического общества (я же не член общества?) и от дирекции Волжско-Камского банка; от министерства Просвещения и от коллегии адвокатов. Совсем неожиданно пришел клинок от… Святейшего Синода.

Восемь шпаг прислали компании гимназистов (с перечислением фамилий), четыре — студенты Санкт-Петербургского Императорского университета (с разных отделений).

Частные лица: актрисы Славина и Муравьева, журналист Ватсон и доктор Сидоров (не сразу и вспомнил, кто такой), а еще — наша собственная горничная Людмила. Для горничной подобный подарок влетает в месячное жалованье, но наша экс-педагог, особый случай. Еще пришла шпага от Эмилии Михайловны Литвиновой (в девичестве Литтенбрант), которая упомянула, что это подарок «племяннику от тетушки» и мне пришлось разъяснять родителям — что за родственница объявилась. Но, к моему удивлению, матушка вспомнила московских Литтенбрантов, сказав, что они и на самом деле кем-то доводятся Винклерам, стало быть, не так уж мы и наврали.

А были еще отдельные гимназисты и гимназистки, чьи фамилии даже нет смысла называть.

К концу недели в доме уже хранилось около сорока, если не больше, клинков самого разного фасона, образца и качества металла. Тут были и шпаги, и палаши, и даже тесак. Проконсультировался с дедом, и тот сказал, что такие носили наши пехотинцы (не для боя, а сугубо из хозяйственных соображений), а потом их передали полиции.

И это, как я думаю, еще не все. Сорок шпаг — это только из Петербурга, а ведь столичные газеты читают и в Москве, и в других городах. Что будет, если провинциальные поклонники сыщика Крепкогорского и следователя Чернавского тоже примутся отправлять мне в подарок клинки? И куда мне столько? Впрочем, пусть присылают. В крайнем случае, можно продать. Выпущу на Невский проспект Аньку с Полинкой, думаю, при их таланте и обаянии, весь товар разойдется часика за три.

Шучу. Дареное не продают, не передаривают, но куда мне оружие девать? Вот, пехотный тесак я передам будущему музею МВД.

Пока приходится отвечать на записки и письма, благодарить за подарок. А как иначе? Люди старались, выбирали, деньги искали.

Разумеется, на секретарскую работу были усажены все мои барышни. Для серьезных людей и официальных учреждений пришлось писать длинные послания, а для всех прочих, чтобы не мучиться, Анька придумала ноу-хау: Полинка рисует охотничью кепку (быстренько так, четырьмя взмахами кисти), а как краска просохнет, Лена пишет красивое слово СПАСИБО, а я расписываюсь. Потом мы запихиваем рисунки в конверты, и все вместе подписываем обратные адреса.

А теперь у меня клинок от самого Путилина. Правда, это мне в той реальности казалось, что начальник Сыскной полиции Санкт-Петербурга великий сыщик, а тут я малость поубавил свои восторги. Тем паче, что у меня еще имеется пример… Мой собственный. «Лучший следователь Российской империи граф Чернавский», ставший таким по милости газет и сплетен. Нет, не горжусь, а переживаю. Случись что-то неловкое — падать будет больно.

Получив еще одну шпагу от имени шефа Сыскной полиции, я имитировал улыбку, выразил благодарность, сунул клинок под стол и перешел к делу.

— Савелий Карпович, давайте материалы по убийству смотреть.

Дело, которое создал агент Сысоев, но за которое получит жалованье алкоголик Писарев, было почти идеальным. Почти, потому что совсем уж идеальных дел не бывает. Здесь, например, у некоторых страниц была неправильная нумерация, Акт вскрытия вшит в конце, а следовало его вшивать сразу, после первичных опросов. И с определением личности покойного Сидора Востротина было пока пусто, но это уже не вина «следователя», а издержки бюрократии. Зато имеется справочка о том, что со слов следователя Чернавского, убитый является крестьянином Череповецкого уезда, и так далее. Даже копия запроса в Череповец, в полицейское управление. Ай да молодец, все учел. Пришлет Абрютин официальный ответ на запрос — и дело можно смело передавать в суд.

Все мои замечания Сысоев записал самым аккуратным образом, даже вложил закладки туда, где что-то требовалось переделать.

Елки-палки, а парень — готовый следователь. Формалист и аккуратист покруче меня. И это замечательно.

— Савелий Карпович, сколько классов гимназии вы закончили? — поинтересовался я.

— Шесть классов, а из седьмого вытурили, — хмуро отозвался Сысоев.

Шесть классов — для начинающего

— Нет желания закончить гимназию экстерном? — поинтересовался я. — Я слышал, что у вас какие-то нелады были, исключили, но возраст пока позволяет. Сдадите за седьмой и восьмой классы, будет аттестат, а с ним уже и в канцеляристы можно.

— И рад бы, только не примут меня на экстерн, — грустно усмехнулся Савелий.

— А что так? — удивился я, потом догадался: — Не иначе, с «волчьим билетом» исключили? Неужели инспектору нагрубили или преподавателю в тесто махорки сыпанули?

Читал я где-то, что какой-то литературный персонаж своему учителю Закона Божия в тесто махорку сыпал. Но там, кажется, была Церковно-приходская школа. А то, что выгнали парня из ЦПШ — так и правильно. Нечего тесто портить.

«Волчий билет», в реальности-то никому не выдается, это означает, что исключенный теряет право восстановления в любом среднеобразовательном учебном заведении империи — хоть в гимназии, хоть в реальном училище. Теоретически, можно обратиться в Министерство Просвещения, или даже к государю, но стоит ли оно того?

— За вредность выгнали, — хмыкнул Сысоев. Вздохнув, сказал: — А вообще, выгнали за то, что я с нашим «греком» на уроке подрался.

Во мне тут же всколыхнулась учительская солидарность, вещавшая, что с учителями на уроках драться нельзя! И правильно, что «волчий билет» в зубы дали. Поделом. А вот судебный следователь отчего-то пожелал узнать подробности.

— А кто драку начал? Преподаватель греческого или вы?

— Так я на уроке захохотал, признаю, что виноват, а грек кинулся мне уши крутить. А я и всего-то его отпихнул, а он на пол упал. Был бы я в классе четвертом, стерпел бы, а тут шестой.

Шестой класс — значит, лет пятнадцать, а то и шестнадцать. Конечно, не дело, если гимназист примется драться со своим учителем, но и тому не стоило здоровому лбу уши драть. Соизмерять должны педагоги свои силы, и силы ученика. Понимаю, детки во все времена наглыми были, самому когда-то хотелось в лобешник особо борзым засветить, но нельзя-с. В моей реальности преподаватель еще бы и срок получил.

— Савелий Карпович, а нет ли у вас желания перейти на службу в судебные следователи? — поинтересовался я.

— Желание огромное, но как это сделать, если образования нет? — загорелся Сысоев.

Есть желание — замечательно. А я-то боялся, что парень в сыскной полиции желает вечно служить. Но таких аккуратистов, как Савелий Карпович, надо хватать и на службу определять.

— Обещать ничего не стану, будем думать, — сообщил я, подталкивая папку с уголовным делом. — Посоветуюсь с начальством — с вашим, и со своим. У вас какой стаж в полиции?

— Три года. Год в городовых прослужил, два года в необмундированных.

Да, будем думать, как принять в наши ряды человека без образования. Но что-нибудь да придумаем.

[1] Для изготовления дерева берется длинный гвоздь, на него насаживается еловая или сосновая шишка. Для устойчивости шляпка гвоздя заливается свинцом или оловом. Потом все красится.

[2] Понятно, что Эдуард Успенский

Глава 21

Ветхий дом

Дом был еще не ветхим, но близким к подобному определению. Двухэтажный, деревянный, а еще с балконом наверху. Где же я видел такие, в прошлой реальности? А, в Вологде видел, на Набережной 6-й армии. Говорят, раньше таких домов было больше, весь берег заполнен, но постепенно их заменили новоделы, и теперь таких зданий уцелело всего ничего. Но это Вологда, губернский (то есть, областной!) центр, а в столице, пусть и в девятнадцатом веке, они невыгодны.

Окна нижнего этажа кое-где выбиты, а кое-где заколочены досками. Бревна черные, а правый угол осел. Четыре трубы, но дым идет только из одной. Не исключено, что в ближайшее время дом снесут, чтобы поставить здесь каменный, солидный, чтобы и жильцы посолиднее были и, соответственно, домовладельцу прибыли шло побольше.

То, что строение снесут, показывал еще и забор, вернее — его отсутствие. Нет ограждения, соответственно, нет дворника, потому что домовладелец не видит смысла выплачивать ему жалованье. А если дом остается без дворника, без догляда, то вскорости он сгорит.

Рядом еще две «деревяшки». Но одна уже с провалившейся крышей, зияет выбитыми рамами, а вторая вообще без крыши, обугленная. Так потихонечку приходят в негодность все дома, из которых уходят люди, чтобы освободить место новой застройке, для новых людей.

Но в этом доме, который нам нужен, еще есть жизнь. Как минимум, в двух верхних квартирах обитают. И не деклассированные элементы, а столичные чиновники.

Отставного коллежского советника Илью Александровича Доронина искали почти три недели. Если бы знать, в каком ведомстве раньше служил чиновник, было бы проще. В департаментах ведется учет бывших сотрудников, потому что некоторым отставникам пенсию по почте шлют.

Сыскная полиция подняла учетные журналы полицейских участков, домовые книги, установила, что оный чиновник пять лет назад проживал вместе с женой в доходном доме Васильева на Арсенальной набережной, занимая вполне пристойную квартиру в семь комнат, а три года назад съехал в Сахарный переулок, выбрав жилье поплоше — в три комнаты. А вот с год назад он и оттуда съехал. Куда именно, в домовой книге не указано, да и не обязан домовладелец отслеживать перемещения бывших жильцов.

Вроде бы, тупик, но все-таки следы отыскали. Агент Сатрапов, отправленный листать учетные журналы в Васильевскую полицейскую часть, обнаружил среди них извещение господина Бороухина, домовладельца дома номер четыре по Соловьевскому переулку, сообщавшего приставу, что дом к следующему году подлежит сносу, а жильцы, за исключением отставного коллежского советника Доронина с супругой, а еще коллежского регистратора Майорова, съехали. Майоров собирался уехать к Рождеству, а Доронин оплатил свое пребывание до весны следующего года, съезжать с квартиры до истечения срока категорически отказывается, несмотря на предложенную компенсацию. Бороухин выражал беспокойство по поводу Доронина, потому что не мог поручиться за безопасность жильцов — а вдруг пожар? Или — если какие бродяги заявятся, ограбят или убьют?

Не знал, что домовладелец отвечает за полную безопасность жильцов.

Кто-то другой мог бы пропустить это извещение, но не Евгений Сатрапов. Настырный и аккуратный. Точно, что парень долго в простых агентах не просидит. Думаю, через пару лет, когда Казначеева отправят на повышение (а его отправят, не сомневаюсь), моему куму будет достойная замена.

— Иван Александрович, один пойдете? — поинтересовался Казначеев, посматривая на агента Митрофанова и двух суровых городовых, которых мы взяли с собой. В Сыскной полиции хлюпики не служат, да и в полицию дохляков не берут, но эти парни отличались от всех прочих. Все трое саженного роста, а кулаки с мою голову.

Не дождавшись ответа, отставной боцманмат решительно заявил, переходя на ты:

— Нет, Иван Александрович, одного я тебя не отпущу. И не говори мне, что ты надворный советник и граф, и должностью выше. Случись что — я перед собственным сыном оправдываться не хочу. По-хорошему, так надобно этого Доронина брать, да в Сыскную везти, а уж там и разговаривать станем. Потому, втроем пойдем.

Вот уж не знаю, как это по-хорошему, если у нас на отставного коллежского советника Доронина ничего нет, кроме подозрений и странных совпадений. Необычная борода — это еще ни о чем. А просто взять, да и притащить немолодого человека на Офицерскую улицу, или в полицейскую часть, неприлично. И дело-то не только в том, что Доронин пойдет писать жалобы, а чисто по-человечески. И кум это прекрасно понимает, и я.

Так что, хотелось бы поначалу поговорить «неофициально», без посторонних, вроде бы, и по-дружески, но…

Чего уж там врать, страшновато. А если это он, наш убийца? А если не пожелает поговорить по душам? У меня, конечно, кулаки крепкие, и новая шпага на боку, и в газетах пишут, что я новый мушкетер на Литейном объявился, но нафиг лишние приключения. Пора бы и поумнеть, и в авантюры не ввязываться. Храбрость хорошо на газетной странице смотрится, а в жизни она, иной раз, граничит с глупостью. Встречаться в одиночку с человеком, способным голыми руками придушить молодого и крепкого мужчину, чревато. Так что, Казначеев прав, один я туда не пойду.

— Пойдем вместе, — решил-таки я, потом уточнил: — Но всей толпой не попремся, только мешать станем. Мы с вами в квартиру зайдем, допрос учиним, а агент Митрофанов пусть на лестнице постоит, подстрахует, а унтера пока на улице покурят. Поговорим с подозреваемым, оценим ситуацию. Если что-то не так пойдет, тогда городовых позовем, уж как-нибудь справимся.

Александр Алексеевич, которому не хотелось спорить с дурными графами, просветлел лицом, кивнул городовым, и хлопнул себя по карману. Не иначе, проверяет — на месте ли у него свисток? А ведь кроме свистка, у начальника «убойного отдела» там еще что-то тяжелое лежит — карман оттопыривается. Кастет, что ли, таскает?

Мы толкнули хлипкую дверь, прошли внутрь. Похоже, что передняя используется редко. Впрочем, откуда-то попахивает кухней, значит, дом все-таки жилой. И дым из трубы шел. Правда, не из той половины, где Доронин с женой живет, а из соседней, где обитает некий коллежский регистратор.

Лестница, как и полагается, скрипит, но хотя бы все ступеньки на месте, и не проваливаются под ногами.

Дверь в квартиру была не заперта. В прихожей, куда мы вошли с Казначеевым, в нос сразу же шибануло неприятными запахами — затхлостью, мочой, лекарствами. Но самый противный, а еще и страшный, слегка сладковатый запах исходил от дальнего угла, где стоял топчан, покрытый тряпками. Нет, это не тряпки, а тело, закутанное в тряпки.

Квартира в две комнаты, мебели почти нет, только топчан, колченогий стол, старая этажерка в углу, забитая журналами и пожелтевшими газетами. А еще табурет, на котором сидел сгорбившийся немолодой мужчина. Услышав шаги, выпрямился, посмотрел на нас и совершенно спокойно сказал:

— Померла, Маша-то у меня.

Мы с Казначеевым одновременно сняли фуражки, перекрестились на единственный образ Пресвятой Богородицы, висевший в изголовье. Первая мысль — а не сам ли он эту Машу убил? Нет, вряд ли, но доктор должен проверить. Профессиональная деформация, точно. А еще порядок.

Мужчина подходит по описанию на подозреваемого. Крепкий, немолодой, с характерной бородой. Правда, за своей «шкиперкой» он давно не ухаживает — щеки поросли щетиной, под носом прорастают усы.

— Ваша фамилия Доронин? — спросил я, хотя и не сомневался в этом. — Имя-отчество Илья Александрович?

— Совершенно верно, — кивнул бородач. — Отставной коллежский советник Доронин.

Надо бы и самим представиться, но это не к спеху, чиновник и сам видит мои эмблемы, понимает, что не дворник к нему в гости зашел.

— Давно супруга-то померла? — деловито поинтересовался Александр Алексеевич.

— Так уж дня три, четвертый пошел, — ответил Доронин.

— А почему она тут лежит? И почему без гроба? — вытаращился Казначеев. — Четвертый день, так уже хоронить пора⁈

— А на что хоронить? — ответил хозяин. — У меня денег нет ни копейки, ни гроб купить, ни похоронить не на что. Все, что продать можно, уже продал. Ни накоплений, одни долги.

Мы с Казначеевым переглянулись. Ситуация непонятная. Даже если долги, то все равно, он пенсию получает. Не может же вся пенсия на долги уходить. Или может?

— А почему вы тут сидите? — спросил я. — В участок надо пойти, приставу сообщить, супругу вашу на кладбище отвезут, похоронят.

Ну да, если нет денег, похоронят за казенный счет, в безымянной могиле. Но уж лучше такая могила, нежели старый топчан.

— Сижу, потому что жду, — спокойно ответил бородач.

Чего это он ждет? Читал, что в средневековых городах, если у семьи не было денег на похороны, то покойник лежал в доме, а соседи и знакомые собирали «гробовые» по медной монетке. Как только накапливалась нужная сумма, так и хоронили. Но у нас такого обычая нет.

— Вот, если еще немножечко посижу, так тоже помру. Глядишь, поверх земли не оставят, похоронят нас вместе с Машей в одной могиле. Куда мне одному-то на свете жить? И для кого теперь жить? Детки погибли, Машенька умерла…

Илья Александрович перевел взгляд на стену, на которой, под образом Богородицы висели фотографические карточки двух офицеров. На одной — штабс-капитан, на второй — поручик.

— Поручика Александром звали? — спросил я.

— Поручика Сашкой звали, а штабс-капитана Колькой, — горько усмехнулся Доронин. — Колька на турецкой погиб, а Сашка при осаде Гаюк-Тепе сгинул.

Значит, я правильно угадал. Не однофамильцы, а отец и сын. Александр Ильич Доронин, поручик 1 бригады 19-й стрелковой дивизии.

Мы снова переглянулись с Александром Алексеевичем. Вроде, и допрос надо проводить, но

Нет, надобно отсюдова сваливать, и быстрее.

— Илья Александрович, если я вам сейчас выйти предложу, вы драться не станете? — поинтересовался я.

— Драться не стану, но выходить отсюда тоже не буду, — твердо ответил Доронин. — Я же сказал, что желаю в одну могилу с Машенькой лечь. А ее увезут, и куда я потом?

Знает ведь, что не могила общая будет, а ров, в который невостребованных да нищих покойников сносят, дожидаются, пока поднакопится, а только потом закапывают.

А вот теперь и я, не менее твердо сказал:

— Выйти придется, потому что покойной Марии — супруге вашей, следует в земле упокоиться, а вам еще жить.

Илья Александрович попытался что-то возразить, но я положил ему руку на плечо. Фамильярность, я такого сам не треплю, но почувствовал, что под ладонью плечо усталого, почти обессилевшего человека. Не знаю, как это понял, но понял.

— Сколько дней вы не ели? — спросил я, но ответа не дождался. Не исключено, что с момента смерти жены он и не ел. — Деньги на похороны супруги я дам, а вас сейчас покормить отведут. Вы, покамест живой человек, а живым о живом надо думать.

О том, что господин Доронин живым нужен именно мне, умолчал. Не потому, что я такой добрый или у меня денег много, а чисто из деловых соображений. Если помрет, как я его допрашивать стану? Денег, конечно, жалко, но что поделать? Уж всяко десятка меня не убьет. Тьфу ты, уже заговариваться начал.

Я решил, что сейчас начну убеждать и уговаривать, а вот Александр Алексеевич Казначеев, не мудрствуя лукаво, вытащил из кармана свисток и дунул в него.

К куму у меня было обращено левое ухо. Вот, на него-то я малость и оглох. Надеюсь, ненадолго, а иначе тоже начну орать, как некоторые студентки после полигона. Пошерудив мизинцем в ухе, потряс головой. Вроде, отлегло. Сдержавшись, чтобы не сказать Казначееву все, что я о нем думаю, ограничился классическим высказыванием:

— Н-ну, боцман… мат, ты даешь… Соловей Разбойник и тот не так верещал.

Коллежский секретарь сделал вид, что смутился.

— Простите, Ваше Сиятельство, малость не рассчитал, — повинился главный сыскарь. Добавил со вздохом: — Вот, в былые-то времена, надо было так свистеть, чтобы отовсюду услышали, да чтобы из всех трюмных закоулков братва на палубу выскакивала.

Вроде, флотская дудочка, если по фильмам судить, звучит нежно? И сигналы подает боцман, а не боцманмат. Но кто их знает, этих флотских? Дикие люди, если по моему куму судить.

Буквально через десять секунд в квартиру влетел Митрофанов, уже приготовившийся биться с преступником, но при виде сгорбленного старика и мертвой женщины на топчане замер в растерянности.

Городовые, дежурившие на улице, вбежали в квартиру минуты через две. И тоже замерли.

— Александр Алексеевич, как вы полагаете, не стоит ли отставного коллежского советника накормить? — предложил я, посмотрев на Казначеева. — И женщину похоронить по людски.

Мой кум из Сыскной полиции кивнул. Посмотрев на городовых, распорядился:

— Парни, вы сейчас извозчика берете, и за доктором отправляйтесь, чтобы тот смерть определил, а потом повозку вызовите, о гробе обеспокойтесь, о могиле. Ну, сами знаете, не в первый раз.

— Слушаюсь, ваше благородие, сделаем, — кивнул старший городовой, потом поинтересовался. — А платить-то кто станет?

Платить… Все бы на деньги мерить. Но полиция, она точно не станет платить, придется опять юстиции отдуваться.

— Сколько надо? — спросил я, залезая во внутренний карман.

— Доктору за вызов два рубля, гроб треха, могилу копать и за крест еще пятерка. Ну, батюшка-то и бесплатно отчитает, но лучше рубль дать.

Это что, одиннадцать рублей получается? Н-ну… Жалко, но что поделать? Будь я просто следователем, даже и по важнейшим делам, не стал бы, а графу, вроде бы, жлобство не к лицу. К тому же, на стене, под образом, два портрета молодых офицеров. Вот это, наверное, все и решило.

С некоторой душевной дрожью вытащил из бумажника красненькую бумажку, а еще зеленую. Подумал — кому деньги отдать, но передал Доронину. Он пока не арестант, пусть сам распорядится.

— Тринадцать рублей. Надеюсь, на похороны супруги хватит.

Старик растерянно смял обе купюры, потом поднялся с табурета. Усмехнувшись, сунул деньги в карман.

— Господин следователь, коль скоро вы обо мне такую душевную заботу проявили, и денег не пожалели, явите милость — добавьте к своей сумме еще пять рублей, — попросил подозреваемый. — Сразу скажу, что вернуть их вам не смогу.

— А почему еще пять? — насторожился я. Он что, собирается еще и поминки за мой счет устроить?

— Добавите пять, я место для себя откуплю, чтобы рядом с Машей похоронили.

Эх, ну что тут поделать? Желает рядом с супругой лечь, понимаю. Значит, еще синенькую добавить.

Теперь, для проформы, надо задать вопрос.

— Илья Александрович, а Синявского-то кто убил?

— Так я и убил, чего уж теперь отпираться?

Ох ты, ну боже ж ты мой. Сам признался, в присутствии свидетелей. Вроде, полагается брать под белые рученьки, да в участок тащить. А мы…

Я посмотрел на Александра Алексеевича, а тот вздохнул, повел взглядом, давая понять, что кто тут главный.

— Командуйте, господин следователь.

— Женщину похоронить, вдовца накормить — только, не перекармливайте, хватит и супчика, а потом ко мне. Нет, — передумал я, — ко мне в кабинет не надо, а отправляйте-ка его на Шпалерную. Постановление о задержании я напишу.

Пусть похоронит свою Машу, а уж потом в камере посидит. Торопиться с допросом не стану, пусть отдохнет, в себя придет. В «Шпалерке» кормят, а новоприбывших еще и в баню водят. Но это я не от чрезмерной заботы, а опять-таки, из голимого прагматизма. Голодный подозреваемый нервничать станет, срываться, а мне обстоятельная беседа нужна.

Глава 22

Невеста для поручика

— А я вас, мсье Жан, в пальте-то и не признала, — слегка растерянно сказала моя землячка Стеша, мой давний и надежный информатор.

Я и на самом деле явился на встречу в цивильном, а не в форменном платье. И даже крест святого Владимира прикреплять не стал — уж слишком я нынче приметная фигура. Фотографий в газетах нет, хотя просят, а крест — примета. А «по гражданке», так самый обычный молодой человек, каких много. Подумывал

Степанида нынче выглядела не как курсистка или гимназистка выпускного класса, которая переоделась и «втихаря» отправилась в кофейню, а как дорогая портниха или горничная из хорошего дома на отдыхе — серая юбка, синяя кофточка с красненькими цветочками, гладко зачесанные волосы, с гребенкой.

— Стешенька, в следующий раз говори не в пальте, а в пальто, — заметил я, стараясь, чтобы тон был не слишком менторским. — И не обижайся, что я тебя поправляю. Мне положено.

Почему мне положено, сам не знаю. Заодно сам себе стал противен, потому что терпеть не могу, если в разговорной беседе кто-то поправляет ударение. Но это тоже — учительская привычка, от которой сложно избавиться.

— Вам можно, — отмахнулась Стешка. — Вы мне словно старший брат.

Внутри все передернулось. Нет, содрогнулось. Ладно, «тетушка» появилась, которая Литвинова, из Литтенбрантов, ее-то можно стерпеть, но на такую сестру, вроде девицы с пониженной социальной ответственностью, я не согласен. Нет уж, шиш.

А эта, которая землячка, продолжала на меня пялиться и разглагольствовать:

— Нет, коли вы не в мундире, так совсем другой человек, вроде, даже и помоложе. И не дашь вам ваших тридцати лет, двадцать пять, не больше.

Раньше бы я обиделся, что меня состарили, но привык, поэтому ответил спокойно, с некоторой ленцой.

— Мундир, Стеша, делает человека взрослей. Ты мне деловое свидание назначила или так, поболтать забежала?

И впрямь, в Окружной суд посыльный принес записочку, где извещалось, что гр. Чернавского ждут в четверг в обычное время и в обычном месте. И подпись — Стефи. Надеюсь, кроме посыльного никто записочку не читал, а иначе, невесть что подумают. Впрочем, с чего это я стал переживать — подумают или нет? А, вспомнил. Засветился же я как-то со Стешкой возле Фонтанки, а там меня Наталья Салтыкова узрела, пришлось потом с Полинкой объясняться. Если по делу встреча, это одно, а болтать со Стешкой «за жисть» желания нет. Что я своим девчонкам скажу, если застукает кто? По делу, тут и совесть чиста, а просто так, врать неловко. Но утром надел гражданку, пояснив домашним, что у меня встреча, на которой я должен быть «инкогнито». А в «предвариловку», где меня Илья Александрович дожидается, завтра пойду. Пусть отставной чиновник и убийца в камере посидит, отдохнет. Я туда три рубля отправил, пусть ему белье чистое выдадут, и покормят по-человечески.

А сам, в четыре часа по полудню, сижу в кафешке, помешиваю ложечкой в чашке, а напротив меня дамочка со стаканом итальянского «винца». к которому ее пристрастил покойный Карло дель Монте.

— Я, Иван Александрович, посоветоваться с вами хотела, — вздохнула Стешка, делая глоточек.

— Всегда пожалуйста, — кивнул я, но напрягся. Советы давать не люблю, потому что совета просят тогда, когда хотят услышать именно то, что хотят услышать. Услышат, но ты потом все равно останешься крайним.

— Мне предложение сделали, а я не знаю — выходить мне замуж, или нет?

Вот те раз… Ее замуж зовут, а она у меня совета спрашивает?

— Стеша, в этом деле никакие советчики не нужны, — хмыкнул я. Подумав немного, догадался: — Если желаешь посоветоваться, значит, какие-то сомнения имеются?

— Так оно и есть, — кивнула Степанида.

— А кто тебе предложение сделал? — поинтересовался. — Неужели Филимон Карлович? Карпович, то есть. Но ты говорила, что он женат.

— Нет, не Филимон Карпович, — покачала головой Стешка. — Алексей Павлович мне руку и сердце предложил.

— А кто такой Алексей Павлович?

— Как это кто? Нешто не помните? — удивилась Стешка вопросу. — Вы же на набережной меня вместе с ним от разбойников защищали. Конечно, в газетах-то о вас больше понаписали, и фамилию указали, и все прочее, но он-то тоже герой. А для меня, вы уж меня простите, — приложила барышня руку к сердцу, — Алексей самый главный герой.

— Так я разве спорю? И газетчиков я не просил обо мне писать, поручик сам мог героем стать, если бы на месте остался, так он шума лишнего не хотел, — растерянно отозвался я, словно оправдываясь за что-то. Видимо, за журналистов.

Поручик лейб-гвардии Измайловского полка Салтыков сделал предложение «жрице любви»? Охренеть. Понимаю, что он «толстовец», но даже оные на подобное не решались.

Чтобы не выглядеть совсем обалдевшим, сделал вид, что занят кофе. А он, сегодня не очень хорош. Возможно, зерна взяли отсыревшие или перележавшие. Или обжарили плохо.

— А когда ты с ним познакомиться успела? — спросил я. — Тебе же велено было убегать, пока полиция твою личность не стала устанавливать. А поручику надо было в полк, у него же дежурство.

Не стал говорить, что из-за их бегства у меня был трудный разговор с начальством, но это мои проблемы.

— Так я же тогда не ушла, а за будочкой спряталась, глядела, как городовые этих бандитов в пролетку сажают, и как вы с Алексеем Павловичем прощаетесь. А как вы уехали, так я за господином поручиком и пошла, — сообщила мне Стешка. Посмотрев на меня, сглотнула слезу: — Я же подумала — а вдруг у господина поручика что-то отбито или сломано? Он же из-за меня в драку влез, нельзя так просто уйти. Догнала, даже под руку предложила пойти или извозчика взять.

Ишь ты, за будочкой она спряталась. Повспоминал, и вспомнилось, что будка, в которой в летнюю пору продают «зельтерскую» воду, там и на самом деле имеется. Там еще штабель дров был, и баржа пришвартована. Есть где укрыться. А я-то решил, что Стешка «растворилась» между домами.

— Ох, Стефи, интересная ты женщина, — улыбнулся я и добавил: — А еще — надежная. Помню, что Сидорку ты своего не бросила, царство ему небесное.

Не то, чтобы Стешка своего бывшего хахаля не бросила — бросила, но чем могла, тем помогла. И денег давала, и в Вяземскую лавру пристроила, а то, что бывший карманник не смог воспользоваться умными советами, тут девка не виновата.

— А что с Сидоркой-то? — заволновалась Стешка. — Неужто помер? Сам помер-то, или убили? Я уж давно о нем не слыхала, думала, что уехал.

— Сидорка у своих соседей деньги украл, а те узнали, и задушили, — коротко объяснил я. — Востротин нынче на кладбище, убийцы в тюрьме.

Стешка вздохнула, перекрестилась:

— Ах ты, господи, прости его душу грешную…

Отпила из стакана не глоток, а почти все, что осталось, посмотрела на меня:

— Иван Александрович, а вы водочки за упокой его души не выпьете?

— Нет, Стеша, не выпью, — покачал я головой. — Свечку, если хочешь, поставлю, даже панихиду закажу, но пить

Кто вообще сказал, что за упокой души непременно полагается пить? И про панихиду я зря сказал, такими обещаниями не бросаются, придется заказывать. Скверный был человек Сидорка Востротин, но не убийца, не душегуб. И женщин не разводил на деньги, в отличие от некоторых других.

— Жалко, — вздохнула девушка. — За упокой души водку полагается пить, а одной водку пить — неприлично.

— Выпьешь потом с поручиком, — предложил я. — Не обязательно говорить, за кого именно. Скажешь — мол, знакомый преставился, вот и все.

Степанида отмахнулась.

— Ладно, как-нибудь да сподоблюсь, с подружками выпью.

— Давай-ка ближе к теме, — поторопил я. — Значит, ты поручика до квартиры проводила, а он тебе предложение сделал?

Степанида немного помялась, помедлила, а потом подозвала официанта, показав тому на пустой стакан — дескать, повторить бы неплохо. Дождавшись, когда принесут еще одну порцию (да, а отчего здесь вино в стаканах подают, а не в бокалах?) отпила глоточек, и пояснила:

— Я Алексея Павловича четыре дня обихаживала. У него же и ссадины были, и синяки, и одно ребро сломано. Я даже доктора вызывала.

Понятно, отчего рапорт Салтыкова в Окружной суд пришел не сразу. А я почему-то эту причину не рассматривал. А должен был догадаться, что в драке поручику перепало.

— А вы-то как, не пострадали? — спохватилась Стешка.

Я только головой покачал. Рассказывать про порезанную шинель? А зачем? Начни рассказывать, так придется и про остальное говорить, а кому это надо? Семейные разборки Стешку касаться не должны, это наши дела. Спросил о другом.

— А что там в полку у господина поручика? От начальства нагоняя не было?

— Денщик в полк ходил, записочку отнес, к Алексею потом друзья приходили, все разъяснилось.

Мы некоторое время сидели молча — я смотрел на кофейную гущу, осевшую на дне, раздумывая — не заказать ли еще чашечку, или не стоит, а Степанида попивала свое винцо. Она, верно, ожидала каких-то вопросов, а я помалкивал. Мне теперь уже интересно стало, почему гвардейский офицер сделал предложение проститутке?

Стешка не выдержала первой.

— Мы с Алексеем Павловичем очень много о графе Толстом говорили, — сообщила она.

Ну да, Алексей Павлович половину жалованья на общину переводит, хотя мог бы потратить деньги с большей пользой.

— Наверное, вы с ним роман «Воскресение» обсуждали, — хмыкнул я, проявляя недюжинную эрудицию.

— А что за роман? — встрепенулась Стешка. — Я у Льва Николаевич все книги прочла — и романы, и повести, и рассказы. А про такой не слышала.

Ну ё-моё… Не стоит лишний раз проявлять эрудицию, общаясь с начитанной особой. Скорее всего, этот роман еще не написан[1]. Придется выкручиваться.

Как можно небрежнее сказал:

— Слышал я краем уха от кого-то из литераторов, что граф Толстой собирается написать роман о князе, в присяжных заседателях был, и увидел, что подсудимая, это девушка, которую он некогда соблазнил и бросил. А теперь переживает, и думает, как ей помочь.

Я опасался, что Степанида начнет расспрашивать, готовился быстренько пересказать ей содержание старого фильма, но она не стала.

— Князья, которые девок совращают, они совестью не мучаются. Утрутся, да и дальше ускачут, — хмыкнула Стешка.

Сразу же вспомнился покойный князь Голицын — биологический отец моих названных сестричек. Вроде, он потом Анькину мать искал? А нашел бы, так что с того? Точно, что не женился, максимум — так это бы с деньгами помог.

— Ладно, Стеша, с предложением-то что? — напомнил я. — Помощь с документами нужна?

Я мысленно прикидывал, что сумею сам сделать, а о чем придется просить других. Нет, в реальности я сам ничего не могу. Допустим, вид на жительство Стешке изладят, попрошу кого-нибудь из знакомых полицейских, а вот с метрической выпиской придется Абрютину писать. Напишу, Василий копию вышлет. Что там еще надо? А, «брачный сыск», в котором будет указано, что у Степаниды нет никаких препятствий к венчанию — ни живого мужа, ни родственных связей с поручиком.

Но начинать придется с метрики. А как «легализовать» крестьянскую девку из Череповецкого уезда? Если бы дело касалось только проживания барышни, то можно было бы выдать ее за горничную, которую выписали из провинции, а то и за вдову какого-нибудь торговца, но с церковью лучше не шутить. Надо мне с кем-то из толковых людей посоветоваться — хоть бы с Саксом, а можно и с отцом. Да, лучше с отцом. Жалко, что у меня такой ценный кадр, как Степанида исчезнет, но пусть девке счастье выпадет.

Впрочем, у Степаниды оказалось свое видение ситуации, и посоветоваться она хотела о другом.

— Документы мне выправлять не надо, потому как Филимон Карпович мне вид на жительство уже выправил, — усмехнулась Стешка. — Я нынче солдатской вдовой числюсь, тут все гладко.

Ишь ты, все гладко. Небось, опять коррупция на отдельно взятом полицейском участке? «Мусорный» князь дал на лапу приставу, а тот бумагу и выправил, чтобы лишних вопросов не было. Мне бы сейчас полагается копытом бить, и начинать расследование, но не стану. Числится проститутка вдовой, так и хрен с ним. Или с ней.

— Я, Иван Александрович, про другое хочу спросить, — приняла Степанида таинственный вид, а дождавшись моего вопрошающего взгляда, спросила: — Как бы мне половчее Алексею Павловичу отказать, чтобы он не шибко обиделся?

Вот те раз! Я-то считал, что она о другом думает, а тут так… Девка-то и на самом деле умная. Понимает, что ничего хорошего не получится.

— Стеша, а отчего ты должна что-то кому-то объяснять? — пожал я плечами. — Алексей Павлович, как я полагаю, человек умный, он все поймет. А нет, так ему же хуже. Пообижается, потом забудет.

— Забудет, но мне все равно его обижать не хочется. Благородный такой. Он-то ко мне с открытой душой — от разбойников спас, а теперь собирается павшую женщину к честной жизни вернуть, как такого обидеть?

Мысленно усмехнулся, услышав про «павшую» женщину, но поправлять не стал[2].

— Так может, он и на самом деле в тебя влюбился? — осторожно поинтересовался я.

— Ох, какая уж тут любовь, если он мне уже неделю талдычит — дескать, я на твое прошлое смотреть не стану, обвенчаемся и ты начнешь новую жизнь, как честная и порядочная женщина, — поморщилась Стешка. Посмотрев на меня, девушка хохотнула:

— Он ведь, ко мне еще не прикоснулся ни разу. Ладно, в первую-то неделю бока болели, а потом? Я-то бы со всею душой и прилежанием, а он мне — мол, до свадьбы никак нельзя. Привыкай к честной жизни. Лестно, конечно, что он о свадьбе говорит, но сколько ж можно

Определенно, поручик Салтыков больше играет в благородство, нежели и на самом деле его проявляет. Иначе бы не талдычил о прошлом, да о честной жизни. Но человек он хороший, тут Стешка права. Не стоит такого обижать.

— А ты осторожненько поинтересуйся — на что вы жить станете? В таком вопросе ничего страшного нет. Ты женщина, ты обязана думать о семейном гнезде, о детях…

В опасении, чтобы Стешка не принялась рыдать — вопрос о детях для нее очень болезненный, поспешно сказал:

— Будут детки, нет ли, как бог даст, но тебе об этом сейчас нужно думать. А у поручика, как я понимаю, больших капиталов нет?

— Откуда у него капиталы? Отец отставной подполковник, семья в Гатчине проживает, сестра младшая в гимназии учится. Алексей Павлович квартиру снимает о двух комнатах, как студент какой, а в передней у него денщик спит.

В принципе, если Салтыков всерьез намерен жениться, то лучше ему самому в отставку уйти, чтобы репутацию не запачкать, и право ношения мундира сохранить. А иначе ему попросту не разрешат жениться. Кажется, рапорт нужно подавать по команде, ждать разрешения от командира полка? Вроде, еще какие-то требования имеются, вроде капитала. А уж про требования к невесте я промолчу. Однозначно, что жениться на «солдатской вдове» Салтыкову не разрешат, а обвенчается гвардеец без дозволения, стопудово, что из гвардии вышибут. Конечно, не пропадет, и семью прокормит. Пойдет на службу в полицию, там люди всегда нужны, в провинцию уедет. В тот же Череповец, уж там-то я его куда-нибудь да пристрою.

Другое дело, что женитьба не нужна ни самому Салтыкову, ни Степаниде.

— Стеша, замуж тебя никто насильно не гонит, это раз, — сказал я. — А два, так ты вполне можешь Алексея Павловича подинамить…

— Что сделать?

— Ну, динамить — давать надежу, не отталкивать своего поклонника, принимать ухаживания, но не оправдывать его надежд, — пояснил я. — Ты вполне себе можешь с полгодика поручика за нос водить. Пусть вначале докажет, что он не только благородный человек, но и хозяйственный. Муж обязан о семье думать, а будущая супруга имеет право знать, что он ее не в шалаш поведет, а хотя бы землянку выкопал.

Чтобы окончательно успокоить девушку, привел ей свой собственный пример.

— Я когда своей будущей жене предложение делал, на родительские деньги не рассчитывал. И на ее приданое тоже. Прикинул, что у меня имеется жалованье, перспективы, значит, семью содержать смогу. Опять-таки, после того, как согласие получил, свадьбу пришлось отложить по некоторым причинам.

Я еще немножко подумал, потом сказал:

— А вообще, Стеша, не стоит тебе ничего выдумывать. Если не любишь, то прямо так поручику и скажи. Мол, простите, Алексей Павлович, человек вы хороший, вы мне нравитесь, но я вас не люблю. А замуж идти только ради замужества, не по мне.

[1] Вот-вот… Роман не то, что не написан, а Лев Толстой еще даже не знает, что станет его писать.

[2] А меня некогда поправил М. А. У., за что ему отдельно спасибо.

Глава 23

Допрос

Допрос отставного коллежского советника Доронина снова пришлось откладывать. Я добросовестно явился на Шпалерную, зашел к дежурному надзирателю, а тот сообщил, что мой арестант приболел — слабость у него и полное расстройство желудка. И пускай доктор его пилюлями пользует, но все равно — второй день понос и рвота.

М-да, а ведь это мой недосмотр. Я же городовым приказал, чтобы они человека покормили, даже денег дал, а они, верно, не поняли, что голодающего несколько дней нельзя закармливать, а следует начинать с самого малого — с чашки бульона, допустим, сухариков, или горсточки отварного риса. И у того, кто давно не ел, чувства меры не будет.

А ведь я просил, чтобы кроме супчика ничего не давали! Вот, пропустили мимо ушей, я недоглядел, а мне теперь ждать. Ладно, время у меня есть, главное, чтобы не помер мой подследственный, не поведав причины, по которой он убил Синявского. Конечно, если помрет, укажу, что признание в убийстве им сделано, сыщики свои рапорта напишут, дело закроем, преступление раскроем, но все равно, неприлично.

Вру. Мне самому нужно понять — почему коллежский советник пошел на убийство Синявского? Догадываюсь, что это как-то связано с погибшим (или пропавшим без вести?) поручиком Дорониным, но догадка, это не то, или не совсем то, что реальный факт. Догадки хороши пока гипотезы набрасываешь, а не тогда, когда дело ведешь.

В ожидании, пока отставной чиновник оклемается, занялся очерком, в котором описывал идеи британского разведчика Мак-Грегора. Наволоцкий мне еще кое-что добавил для размышления. Например — попытку англичан привлечь на свою сторону Персию, пообещав им Закавказье. Но Закавказье, вроде бы, они Турции собирались пообещать? Или я что-то путаю?

Нет, не путаю. Дельная мысль у бриттов обещать кому-то шкуру еще не убитого медведя, а когда медведь будет убит, оставить все себе, а вчерашние союзники еще и между собой подерутся, на радость Туманному Альбиону. Британия, заманивая Россию в Антанту, обещала ей передать контроль над Босфором и Дарданеллами, но спустя много-много лет, когда империя перестала существовать, выяснилось, что в реальности никто ничего не собирался передавать.

Пока работал над «Поучениями генерала Мак Грегора», мой подследственный окончательно оправился, пришел в себя, и теперь был готов к допросу.

Илья Александрович не слишком-то изменился, но, по крайней мере, выглядел не стариком, собирающимся умирать, а просто изможденным пожилым человеком.

— Здравствуйте, господин Доронин, — кивнул я задержанному на табурет, прикрепленный к полу.

И снова поностальгировал, вспоминая родной Череповец, оставшийся в прошлом, и расшатанный табурет в полицейском участке.

— Я ваш следователь, фамилия моя Чернавский, — представился я, потому что в прошлый раз свою фамилию подозреваемому не назвал, а это неправильно. Титул и чин пропустил умышленно, потому что мои петлицы он и так видит, а «графство» в тюремной камере звучит смешно: — Веду дело по факту убийства господина Синявского. В прошлую нашу встречу вы признали себя виновным в совершении данного преступления. Мне можно занести ваше признание в протокол, или у вас имеются какие-то уточнения, возражения?

— Сразу скажу, что мерзавца я убил с заранее обдуманными намерениями, и угрызений совести по этому поводу не испытываю, — заявил мне Доронин. — Жил майор не как человек, и умер, как бешеная

— Нет, Илья Александрович, так нельзя. А Синявский, он не майор, а поручик, — поправил я подследственного. — Майором для солидности представлялся, чтобы пыль в глаза пускать. Все-таки, поручик для его возраста несолидно, а майор — самое то. Как-никак штаб-офицерский чин.

— А мне все едино. Подлец, он в любом чине подлецом остается. И убил я его намеренно.

Эх, Илья Александрович, сам ты себе сразу пожизненную каторгу шьешь. Умысел на совершение убийства, никакого сожаления и раскаяния. Сейчас отставному коллежскому советнику все равно — хоть виселица, хоть плаха, но что потом?

Нет, пожизненную каторгу ему не назначат, но с таким отношением к своей судьбе годиков… восемь он огребет. Или пять. Но это как адвокат постарается, в каком настроение присяжные заседатели придут, что суд решит. Вот только, если подсудимый во время процесса будет настаивать, что замыслил преступление давно, и явился с конкретной целью убивать, никто его спасать не станет.

А у Доронина депрессия, когда ни с кем говорить не хочется. И вещать пожилому человеку, что он жив, что нужно радоваться самому факту существования, и жить дальше, бесполезно.

— Илья Александрович, понимаю, что вам сейчас ни с кем общаться не хочется, но в двух словах… Синявский вам что-то пообещал или в чем-то вас убеждал? Он ведь себя за участника Ахал-Текинской кампании выдавал, верно, говорил, что был знаком с Александром Ильичом, уверял, что ваш сын жив?

Судя по быстрому взгляду, который бросил на меня Доронин, я угадал верно. А что здесь угадывать-то? Илья Александрович ходил на спиритические сеансы вовсе не для того, чтобы пообщаться с сыном, ушедшим в иной мир, а чтобы убедиться, что сына там нет. А такие мрази, как Синявский, умеют находить болевые точки в душе человека, а потом умело ими манипулировать.

Но у отставного коллежского советника все равно не было желания разговаривать. Он только губы скривил и хрипловато буркнул:

— Я сказал, записывайте, как вам угодно, а я подпишу. И чем скорее меня на каторгу отправят, тем лучше. Видеть я никого не хочу, и разговаривать ни с кем не желаю.

— Возраст у вас не тот, чтобы на каторгу идти. Да и обидно, что за негодяя придется наказание получать.

Вот ведь, пытаюсь я его разговорить, пытаюсь. А от него, словно горох от стенки. Никакого понимания текущего момента. Напомнить, что я ему доброе дело сделал, похороны жены оплатил? Неблагородно, конечно напоминать о добром деле, так я в благородство не играю, я дело делаю.

И как мне человека из депрессии вывести? Обычно, в таких случаях, ходят к психологам, пьют антидепрессанты, но у нас эпоха иная, все сами, без наворотов и науки. На дворе последняя четверть девятнадцатого века, доктор Фрейд еще свое учение не создал, и химия у нас не на том уровне, чтобы пилюли от плохого настроения создавать.

Подождать недельку-другую, может и отойдет, но лишний раз идти в предварительную тюрьму желания нет. Я тут и так почти что сиделец. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Поэтому я встал, открыл дверь и подозвал надзирателя, ошивавшегося в коридоре, рядом с камерой. Ему бы полагалось подальше стоять, возле решетки, перегораживавшей коридор, а он тут. Неужели пытается что-то подслушать? Нет, скорее всего, переживает за молодого следователя, оставшегося один на один с убийцей, тем более, что у следователя батюшка большой начальник.

— Братец, ты же сумеешь нам в допросную чаю организовать? — спросил я, а дождавшись изумленного кивка надзирателя, дополнил и уточнил заказ: — Чаю покрепче, не из банного веника, и чтобы стаканы чистые были, и лафитник водочки. И булку белую, можно с маслом.

Свое распоряжение закрепил темно-зеленой «трехой», а потом добавил к ней еще и беленький рубль.

— Сдачи не надо, — зачем-то сказал я, прекрасно зная, что сдачи в таких учреждениях не дают.

Цены в тюрьмах другие, повыше, нежели на воле, но на четыре рубля можно и тут банкет организовать, а не то, что пару стаканчиков чая и рюмку водки. Водку я с подследственным пить не стану, нельзя, а вот чайку попью. Разумеется, чаепитие тоже не приветствуется, но прямого запрета нет, а заказ я делаю за свой собственный счет. Стало быть, в получении взятки в виде чая с булкой меня никто не обвинит, а по всему остальному пусть идут лесом.

Сделав заказ, я уселся напротив подозреваемого, помолчал, потом попросил:

— Илья Александрович, пока чай ждем, мне нужно ваши данные записать.

— Приставучий вы, господин следователь. Я же вам сказал, что нет у меня желания разговаривать. Это я не только про вас, про всех.

Спорить и уговаривать не стал, а только кивнул, открывая протокол и начиная заполнять шапку. — Значит, Илья Александрович Доронин, православный, шестидесяти…

— Шестидесяти трех лет, — подсказал Доронин. Горько усмехнувшись, добавил: — Вдовец.

Остальное я уже знал. Потомственный дворянин, отставной чиновник МПС, коллежский советник. Можно потихонечку задавать наводящие вопросы.

— Вы с Синявским-то давно знакомы?

— Точно не помню, но года четыре, или три.

Ага, похоже на правду. И у меня уже кое-что для протокола есть.

— Как я понял, после знакомства с Синявским вы из хорошей квартиры на Арсенальной набережной съехали? В долги залезли?

— Нет, мы с ним познакомились, когда я в отставку вышел, и мы с Машей на другую квартиру съехали. Но и та квартира была хорошая, только поменьше. А в долги я потом залез, позже.

Сколько получает коллежский советник? Ясно, что побольше, чем я, но у него нет дачи от государя, зато имеется серьезная выслуга лет, а еще право бесплатного проезда по железной дороге внутри империи, и раз в год может съездить за границу за счет МПС. Допустим, тысячи полторы в год он получает. Вернее, получал, потому что выйдя в отставку, пенсия составит половину прежнего жалованья. Допустим, рублей восемьсот в год. Деньги хорошие, но содержать квартиру в семь комнат накладно, а главное, зачем на двоих такая квартира?

Нашу намечавшуюся беседу (ну не допросом же называть?) прервал надзиратель, внесший в камеру поднос, на котором стояли две жестяные кружки с чаем, тарелка с белой булкой, вазочка с икрой, а еще графинчик с водкой и граненая рюмка.

— Простите, Ваше Сиятельство, коровьего масла нет, только икра, — повинился

— Ничего страшного, — отмахнулся я, обратив внимание на поднос. А он был плетеный, да еще и с ручками. Удобная штука. Наверняка прямо тут и плетут. С авоськами бы сюда обратиться.

— А вы, господин следователь, еще и сиятельство? — усмехнулся Доронин, косясь на графинчик, а дождавшись моего кивка, хмыкнул: — Только, водку-то я не пью.

Не пьет водку? Странно, для российского чиновника. Может, он из старообрядцев? Смешно.

— Тогда мы просто чая попьем, — пожал я плечами, подтягивая к себе кружку. — Я нынче домой не успеваю, дел много, вот с вами и выпью. И вы попейте, и булкой угоститесь.

Подавая пример, отломил для себя кусочек, намазал икрой. Так себе икорка — соли много бухнули, могли бы тюремные работники и расстараться для сыночка товарища министра.

Но мой подследственный собеседник так не считал. Довольно-таки деликатно отломил кусок для себя, намазал. Откусил, а когда прожевал, зажмурился от удовольствия.

— Люблю икру, — признался он. — Икорки не пробовал, не соврать бы, года два.

— Она вся ваша, — кивнул я на вазочку. — Я сам не великий любитель икры.

Не вру. К икре всегда относился нейтрально. Илья Александрович жеманиться не стал, а просто съел всю икру, а края вазы вытер оставшейся булкой.

Отхлебнув чаю из кружки (горячая), выдохнул:

— Я ведь вам так спасибо и не сказал… Теперь говорю — спасибо. И Машеньку схоронил, и место рядом с ней мне оставили. Не знаю только, привезут ли меня потом?

То, что Илья Александрович имел в виду, я понял. Но утешать отставного чиновника не стал.

— Это смотря куда вас определят, — хмыкнул я, взяв в руки свою кружку с чаем и принюхиваясь — а что сюда добавили? Не иначе, как мята? И зачем было хороший чай портить?

— Я же на каторге долго не протяну, старый стал, а кто меня с Сахалина в Петербург повезет?

— А вот это уже от вас будет зависеть, — покачал я головой. — Расскажете мне, что к чему, на суде выступите с последним словом, могут и тут оставить, в Литовском замке. У директора тюрьмы записано будет, что место на городском кладбище есть, там и похоронят.

— В замке те сидят, кто непреднамеренное убийство совершил, — усмехнулся Доронин. — Я, пусть и не в юстиции служил, но кое-что знаю.

— А я еще раз скажу, что все лишь от вас зависит. Убийство, оно убийству рознь.

— Нет, врать не стану. Не стану говорить, что совершил убийство в запале, в приступе ярости. Я честно скажу, что искал сукина сына, чтобы убить.

Ох, ну как же тяжело бывает с честными людьми. И Доронин у меня не первый такой. Кажется, намеки ему делаешь, а он… И не скажешь ведь, что я специально подобрал на покойного отставного поручика такие характеризующие материалы, что за одно это Доронина на каторгу не отправят. Уверен, что присяжные, в совещательной комнате скажут — мол, ухайдакали мерзавца, так и ладно. А убийце нужно медаль дать, что убрал лишнюю грязь.

— Вы с Синявским-то где познакомились? В оккультном салоне?

Илья Александрович отвел взгляд, отпил из кружки, кивнул. Верно, не хотелось ему признаваться, что посещал место, куда не рекомендует ходить наша церковь. Или осознавал, что спиритизм — это глупость?

— Пытались сына отыскать? — как можно мягче спросил я. Не дожидаясь ответа, предположил: — А в салоне госпожи Макаревской вы с Синявским и познакомились? А Игорь Модестович, небось, сказал, что был сослуживцем Александра?

Отставной коллежский советник не стал делать изумленный вид и спрашивать, а как это я догадался? Тут все очевидно. А я не догадывался, просто книжки читал. Не про эпоху Александра III, а про другую. Почему оккультизм получил такую популярность на переломе эпох? Русско-японская, Первая мировая, гражданская. Слишком много потерь, а оставшиеся в живых не всегда могли смириться с утратой близкого человека. А тут, просто чуточку раньше, вот и все. Поручик Доронин пропал без вести, родители пытались отыскать хоть какой-то след.

— Н-ну, не совсем сослуживцем, а говорил, что служил он в той же бригаде, той же дивизии, ротой командовал. Мол, лично с Александром знаком не был, только понаслышке. Говорил, что связи остались, может с сослуживцами списаться, узнать, что к чему.

— И вы поверили? — поинтересовался я.

— А как не поверить? Он же досконально все знал — и всех командиров, и места боев, и даже песок описывал, что вокруг оазиса был. Мол — на зубах скрипит, вода плохая, мутная.

Хм… Не зря Синявский материалы кампании штудировал, не зря.

— Он даже знал, где могилы нижних чинов и офицеров, на карте показывал. Но, говорит, в тех могилах поручика Доронина нет, он бы знал. Про Кольку-то, про старшенького, который под Разградом погиб, нам и командир отписал, и друзья его сообщили. А вот о Сашке-то ничего.

Услышав знакомое название, я спросил:

— Разград, это ведь город такой в Болгарии? Его, часом, не Ращукский отряд освобождал?

— Он самый, — кивнул Доронин. Покачал головой и сказал с некой толикой уважения, а может иронии: — Отрадно, что судейские чиновники про ту кампанию знают.

Хвастаться не хотелось, но пришлось.

— Дед мой, пока его не ранили, начальником штаба в Ращукском отряде служил, потом его Ванновский сменил.

— Выходит, ваш дед генерал Веригин? — хмыкнул отставной коллежский советник.

— Совершенно верно. А два его сына, которые мне родными дядями приходятся, тоже погибли. Один в Крыму, а второй в Хивинском походе.

К стыду своему, подробностей гибели братьев матушки я не знал. Наверное, тот Иван Чернавский помнил бы, а я нет.

— А могилы-то ваших дядюшек сохранились?

Кажется, он теперь смотрел на меня немного по-другому.

— Могилы, как у всех, братские, — ответил я.

Про могилы я тоже ничего не знал, потому что никогда не спрашивал. Погибшие дядьки — это вообще что-то абстрактное.

— Братские, это ладно, это тоже могила, а вот когда неизвестно — есть у твоего сына могила, или нет, это хуже.

— Синявский могилу сына пообещал отыскать?

— Нет, Игорь Модестович, вроде, списался с сослуживцами, а те ответили, что вроде бы, поручик Доронин раненым в плен к туземцам попал.

Илья Александрович отвечал нехотя, но его слова я уже мысленно переводил в строчки сухого протокола. Но моя задача — задавать наводящие вопросы, получить ответы и составить полную картину убийства.

— И вы ему отдали все свои сбережения? — спросил я.

— Отдал, но не сразу. Так сразу-то он все деньги и не просил. Все постепенно шло. Поначалу,

Письма он показывал… Так таких писем сколько угодно написать можно.

Илья Александрович посмотрел на свою кружку, в которой чай уже закончился, перевел взгляд на графин. Решительно набулькал себе водки, но не в лафитник, а прямо в кружку, и выпил одним махом. Выпил, вытаращил глаза, схватил себя за горло, словно хлебнул серной кислоты, а не спиртосодержащей жидкости, а я подвинул ему остатки своего чая. Авось не отравится!

Запив, Доронин признался.

— Двадцать лет не пил. Раньше-то шибко принимал, а потом зарок жене дал — ни капли. А вот, не сдержался.

Я только покивал. Не пил двадцать лет, не стоит и начинать, но в случае с Дорониным это уже не страшно.

— А что потом?

— А потом Игорь Модестович раз в два месяца приходил, брал по сто, да по двести. И тоже объяснял — туда, мол послал, сюда. Предлагал почтовые квитанции показать, какими-то бумажками тряс…

— Вы смотрели?

— Да ну, зачем? Квитанции настоящие, а читать — так недоверие хорошему человеку показать.

Ну да, тоже надежная метода. Потрясти бумажками, а человек, их увидевший, будет уверен, что все настоящее. Это как с мелким шрифтом в договоре. Все его видят, но мало кто читает. А Илья Александрович продолжил:

— Пока у меня сбережения были, свои деньги давал, потом в долг начал брать. У кого пятьдесят, у кого сто рублей. У сослуживцев поначалу просил, у друзей. Давали, а потом перестали. Кто тебе в долг даст, если без отдачи? К тому же, беда у нас в министерстве случилась. В прошлом году какой-то писака рассказик тиснул, про крушение на железной дороге. Добро бы настоящее крушение описал, а тут вымышленное…

— Это не в рассказе о князе Крепкогорском? — заинтересовался я.

— Ага, о нем, о гаде…

— Почему это о гаде? — слегка обиделся я, но постарался обиду не показать.

— А как мне его назвать? — нахмурился Доронин. — Добро бы отчет, чтобы все было с цифрами да выкладками, а тут сплошная беллетристика! Из-за рассказика государь проверку приказал по всем казенным дорогам провести, подрядчиков, которые шпалы поставляли, троих в тюрьму посадили, с тыщу верст дорог переделывали, а у нас человек десять уволили без пенсии, включая моего старого друга. Ладно, что я уже в отставке был, меня не коснулось.

Признаться, что я и был автором рассказа? Нет, не стоит. Как можно спокойнее я высказал догадку:

— У друзей вы занимать не могли, стали у других занимать? К ростовщикам пошли?

— И к ростовщикам ходил, и в ссудные кассы, назанимал… — вздохнул Доронин — А господин Синявский прибегал, обнадеживал, что отыскались следы, только далеко Сашку моего увезли, куда-то в горы, но опять деньги нужны. Дескать, его хороший знакомый о выкупе договорился, и всего-то тысячу надо. Мы с Машенькой радовались, а потом к нам судебные приставы пришли.

— И много вышло?

— Десять тысяч рублей, — грустно сообщил Доронин. — Сам не понял — откуда же столько? Вроде, понемножку брал. Имущество описали, но отсрочку дали, все-таки, чин, репутация. А где я такие деньги отыщу? В долг никто не дает, закладывать нечего. А через полгода все мое имущество с аукциона продали, и нам с Машей съезжать пришлось.

— А пенсия?

— Последнюю пенсию я на жилье потратил, до весны оплатил. А остальное в уплату долгов высчитывали. Продали мы с Машей все, что после ареста осталось — тряпки, что приставы не описали. Жалко, с дровами не рассчитал, пришлось ходить сучки собирать, да у соседей воровать. Стыдно, но что делать? А тут и Маша у меня заболела…

— А с Синявским что?

— А как деньги у меня закончились, он и пропал, отыскать не сумел. Потом, правда, его гражданскую жену встретил, Людмилой звать, та говорит — полиция приезжала, Игоря аж в Череповец увезли, в чем-то подозревают, а она уезжает, не желает больше с мошенником дело иметь.

— С мошенником? — переспросил я.

— Именно так. Эта, которая Людмила все рассказала. И как он женщин на кладбищах обманывал, и как на объявления откликался. Добро бы, если бы он эти деньги на нее самую тратил, а он на бегах проигрывал…. Я только ахнул, когда услышал, что Игорь Модестович — брачный аферист. Я потом кое с кем говорил, а они мне — так он же мошенник, неужели не ясно? Мы, дескать, тебе говорили. А у меня, словно с глаз пелена упала. Слышал я, что Синявский мошенник, но не верил. Искал я его, но где там? Потом случайно увидел, как он в доходный дом на Владимирской улице входит, стал выяснять. Дворник сказал, что живет он с Литвиновой, вдовой инженершей. Хотел я сразу в дом зайти, но постеснялся. Знал я когда-то инженера Литвинова, когда тот на Киево-Брестской железной дороге служил, перед тем как в правление войти. Я даже его супругу знавал — Эмилию Михайловну. Не хотелось мне женщину припозоривать. С кем живет, это ее дело. Думаю, в другом месте его отыщу. Потому попросил дворника привет передать, поинтересовался — а где еще Игорь Модестович бывает? А дворник мне и ляпнул — дескать, из гостиницы на Стремянной ему как-то записочку приносили. Думаю, ага, тут-то я тебя и прищучу. Пришел в гостиницу, в нумер его вошел, спрашиваю: «Как мол, Сашку-то моего отыскал?», а он мне с улыбочкой: «Так Илья Александрович, все на мази, только деньги нужны. А денег нет, так какие розыски?» И тут, ярость во мне взыграла…. Не помню ничего, а помню только, как Синявский поперек кровати лежит, уже мертвый.

Выслушав отставного коллежского советника, я не стал ничего записывать. Встал, вызвал дежурного надзирателя, потом сказал:

— Илья Александрович, я к вам еще раз приду. Подготовлю обвинительное заключение, и протокол допроса. Вы посмотрите, и подпишете.

Основное я запомнил, надо только собраться с мыслями, и все записать так, как надо. Так, чтобы присяжные, заслушав речь адвоката, вынесли вердикт «Невиновен». А защитника я найду.

Эпилог

Концерт графа Чернавского с супругой (увы, нравы патриархальные, именно так, с упоминанием жены на втором месте) в

Анька, как и всегда, оказалась права, потому что, явись мы к назначенному времени, то могли бы и не пройти на собственный концерт. У стен Военно-Медицинской академии собралась толпа, словно в ожидании концерта какой-нибудь суперзнаменитости, вроде Полины Виардо или Карузо. А теперь сюда еще и городовые подтянулись, чтобы чего не случилось.

Слухи о необычном дуэте, исполнявшем необычные песни, давно расползлись и по столице, и по России. Не помню, говорил я, или не говорил, но приглашения выступить во дворце какого-нибудь Белосельского-Белозерского или Сумарокова поступали едва ли не ежедневно. Были даже предложения от особо наглых импресарио организовать для нас турне по России, обещая по тысяче рублей за концерт. Поначалу мы что-то отвечали, а потом попросту игнорировали предложения. Обижались на нас, нет ли, не знаю, но в гимназии мадам Бернс, после моего мини-концерта разбили стекла в двух окнах. Неужто из зависти? Или от дурости?

Директор училища господин Бородин договорился с начальником Военно-Медицинской академии господином Быковым, под чьим крылом пока пребывают студентки-медички, чтобы нам предоставили самую большую аудиторию. Поначалу предполагалось, что слушать нас станут лишь слушательницы, да преподаватели, потом решили, что и слушатели академии мужского пола, могут явиться, ежели мест для них хватит.

Анна Игнатьевна, староста, и вообще, мудрая барышня, заранее рассадила своих девчонок, чтобы чужаки не вторгались в женское царство. Кажется, курсисток должно быть человек двести, не больше, но они еще притащили с собой подружек и родственниц, усаживаясь по две штуки (виноват, я барышень в штуках не меряю, само вырвалось), на одно место, и на колени друг друга. Явились парни в мундирах слушателей академии, и тоже принялись рассаживаться так, что диву даешься — как же они втиснулись? Потом в аудиторию стали пробираться и протискиваться вообще непонятные люди.

В конце концов, в наш концертный зал набилось столько народа, что сравнение «как сельдей в бочке» тут не годилось, так как сельдей так тесно не набивают. А вот люди как-то умудряются…

Были заняты все проходы, подоконники (это вообще шикарное место, хотя есть риск выпасть вместе с рамой!), на полу сидели и лежали. Может, мне показалось, что на люстру кто-то забрался? Нет, наверное показалось, но все возможно. Помнится, один наш профессор рассказывал, что в бытность его студентом ЛГУ, именно столько народа набивалось во время лекций Льва Николаевича Гумилева. Но это же Гумилев! Лекцию по этногенезу и биосфере земли сам бы сходил послушать.

Мне пришлось взять на себя роль ведущего, поэтому, перекинувшись взглядом с Анькой, кивнувшей — мол, начинай, начал.

Поздоровавшись со слушателями, поклонился, напомнил, что перед ними супружеский дуэт, состоящий из Елены Георгиевны и Ивана Александровича Чернавских (титулы выпустил, их и так знают) и сказал:

— Уважаемые дамы и господа, коль скоро мы находимся в стенах учреждения, в котором готовят людей самой гуманной профессии в мире, мы начнем с песни, посвященной именно вам.

Смерть не хочет щадить красоты

Ни веселых, ни злых, ни крылатых.

Но встают у нее на пути

Люди в белых халатах.

Люди в белых халатах

Вот опять у нее на пути[1].

Потом была еще одна песня, которая мне очень нравится.

Сестра, ты помнишь, как из боя

Меня ты вынесла в санбат?

— Остались живы мы с тобою

В тот pаз, товарищ мой и брат.

Hа всю оставшуюся жизнь

Hам хватит подвигов и славы,

Победы над вpагом кpовавым

Hа всю оставшуюся жизнь.

Hа всю оставшуюся жизнь[2].

Было опасение, что начнут задавать вопросы, но я всегда ог сослаться на авторское преувеличение. Еще опасался, что эта песни не затронут души присутствующих. Может, они для другого времени? Но нет, затронула. Это было заметно по губам будущих медиков — как барышень, так и молодых людей, повторяющих за нами строки припева. Наверняка попытаются запомнить слова, попросят, чтобы мы записали текст. Надо было заранее сказать, что мы ничего и не для кого записывать не будем. Слушайте и запоминайте. Тексты не мои, слова, скажем так, народные. Впрочем, Анька нас уже слушала, а с ее памятью песня «Люди в белых халатах» скоро станет достоянием всех врачей. Так и пусть. Я авторские не потребую.

Потом мы спели и те песни, что уже исполняли во дворце. Конечно же довели до слез барышень.

И Лена сольно исполнила одну из моих любимых песен.

Сказочный мир,

Удивительный край,

Край тишины,

Там где слышны

Голоса птичьих стай.

Радужный мир,

Он цветами одет.

Голубой небосвод,

Там есть много красот,

Но любимого нет… [3]

А заключительную песню я спел один, потому что мы с Леной ее не репетировали, и я о ней ничего не говорил, а попросту взял, и спел. Это было даже не хулиганство с моей стороны, а не знаю что.

Песен еще не написанных сколько?

Скажи, кукушка, пропой!

В городе мне жить или на выселках?

Камнем лежать или гореть звездой, звездой?..

Судя по обалдело-восторженным взглядам слушателей и слушательниц, я теперь уверен, что Виктор Цой жив.

[1] Стихи Льва Ошанина

[2] П. Фоменко и Б. Вахтин

3] Слова Юрия Энтина. Музыка Александра Зацепина.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Господин следователь — 16