Фатум

Ксения Шаманова

Фатум

Тут дьявол с богом борется, а поле битвы — сердца людей.

Ф.М. Достоевский

I

Я запомнил её живой

— Прошу всех встать. Суд идёт.

Наглая божья коровка сползает по зелёной стене. Единственный жук, от которого не шарахаются брезгливые люди. Я отворачиваюсь и открываю старую записную книжку. Моя дурацкая привычка — писать где придётся… Нахожу несколько чистых страничек в середине, щёлкаю ручкой, опускаю капюшон как можно ниже и ещё сильнее горблюсь. Жаль, что не умею становиться невидимой. Это единственная суперспособность, которой я хотела бы обладать. Человек в чёрной мантии уверенной походкой направляется к столу. Длинные широкие рукава напоминают крылья, которые могут принадлежать только демону. Белые манжеты и воротничок — всего лишь уловка. Разумеется, судья хочет выглядеть ангелом в глазах напряжённых зрителей. Но быть и казаться — два противоположных понятия; нет никаких шансов, что они пересекутся даже в бесконечности.

Судья Гладких И.В. (именно так написано на табличке) оглушает тишину сакраментальной фразой: «Прошу садиться». Сам охотно следует просьбе-приказу и ставит локти на стол. Седые брови и волосы, круглые очки в толстой оправе, съехавшие на самый кончик носа, лысеющий затылок и строгий внимательный взгляд — вот он, настоящий страж правосудия! Никогда не видела настолько спокойных и уважающих себя людей. Ни один мускул не может дрогнуть на этом лице, потому что его обладатель трепетно оберегает каждую нервную клетку. Они ведь не восстанавливаются: уходят в небытие без надежды на возрождение. Судья захватывает в плен несчастную ручку и с силой сжимает в кулаке.

— Подлежит рассмотрению уголовное дело по обвинению Безуглова Рудольфа Валерьевича, директора школы литературного мастерства «Фатум», в совершении преступления, предусмотренного частью 1 статьи 110 Уголовного кодекса Российской Федерации, а именно доведения лица до самоубийства. Преступление было совершено в отношении студентки факультета прозы Лужицкой Алисы Романовны. Сторону обвинения представляет прокурор — Лобанова Елена Дмитриевна, а сторону защиты подсудимого — адвокат Егоров Юрий Михайлович. В качестве потерпевшей выступает бабушка усопшей Уханова Алёна Ивановна. К сожалению, она не может присутствовать на сегодняшнем заседании по состоянию здоровья.

Вздрагиваю от резкого стука деревянного молоточка. Тоже мне, символ неоспоримой власти! И зачем только люди добровольно становятся прародителями шума, желая выглядеть ещё более пугающими?

— Судебное заседание прошу считать открытым. Прокурор Лобанова, представьте суду обвинительное заявление.

Чтобы я так же выглядела в сорок лет! Сдаётся мне, эта эффектная блондинка только что вышла из салона красоты. И как ей удалось добиться такого шикарного цвета волос? Платиновый блонд, классическое каре, идеальная укладка… Когда только успела? Может быть, она вообще не спит, ведь красота требует жертв. Тонкие коричневые брови в стиле Марлен Дитрих. Лёгкий розовый блеск на губах, с которых не сходит напряжённая саркастическая улыбка. Даже мне (хотя я сижу в самом конце зала) становится не по себе, когда эта самоуверенная дама обводит присутствующих полупрезрительным взглядом. Кажется, будто она хочет выжечь клеймо на коже беззащитного зрителя. Выходит, слегка покачиваясь на высоких каблуках, одёргивает полосатую вязаную кофту, небрежно накинутую на плечи, извиняется за то, что позволила себе такую одежду — в зале очень холодно, а она и так немного простужена…

— Благодарю, ваша честь.

Какой приятный голос и какая прекрасная дикция! Видимо, Лобанова нашла своё призвание. Всегда немного завидовала таким людям: они никогда не сомневаются в том, что говорят и делают. У них всё чётко выверено, продумано наперёд и потому безукоризненно правильно.

— Уважаемый суд, уважаемые участники процесса! 19 июля 2022 года в библиотеке школы литературного мастерства «Фатум» было обнаружено тело двадцатипятилетней девушки, студентки факультета прозы Лужицкой Алисы Романовны. Вскрытие показало, что смерть наступила в результате отравления деструктивными ядами. Накануне этого трагического события истец Уханова Алёна Ивановна получила от внучки смс-сообщение:«Меня убивает эта школа, ба… Прости, я больше не могу жить». В найденной предсмертной записке девушка попросила, чтобы её похоронили без свидетелей. Однако, исходя из этого сообщения, можно заключить, что умершая Алиса Романовна испытывала дискомфорт в данном учебном заведении и, по всей видимости, чувствовала сильное моральное давление, оказываемое со стороны руководства школы литературного мастерства «Фатум». Суду известно, что 19 июля за два часа до самоубийства студентка встречалась с директором школы и преподавателем литературы Безугловым Рудольфом Валерьевичем. Хочу добавить от себя, что подсудимый обладает весьма тяжёлым характером и отличается принципиальностью, неуступчивостью и совершенным отсутствием такта.

— Прокурор Лобанова, прошу не делайте поспешных выводов и воздержитесь от оценок. Говорите по существу, — страж правосудия хмурится и скрещивает руки на груди. Во время выступления обвинителя судья теребил белый воротничок, вытирал носовым платком лоб и пил много воды. Лобанову нисколько не смущает такое справедливое замечание. Невозмутимая женщина выдерживает небольшую паузу, обворожительно улыбается и продолжает:

— Прошу прощения, ваша честь. Впредь буду говорить только по существу. Итак, Безуглов Рудольф Валерьевич обвиняется в жестоком отношении к своим подопечным. Когда Алиса Лужицкая покинула кабинет директора, у неё случился приступ панической атаки. У стороны обвинения есть свидетели, которые могут подтвердить, что студентка действительно находилась в тяжёлом состоянии, задыхалась и плакала. Часом позже она прислала бабушке вышеупомянутое сообщение. Алёна Ивановна должна была встретиться с внучкой на выходных, но увы… — прокурор Лобанова тяжело вздыхает. Ненавижу подобные театральные жесты. Не верю, что эта холодная леди действительно сочувствует пострадавшей… Они же были незнакомы! И почему люди всегда хотят казаться лучше, чем они есть на самом деле?

— Многие студенты покинули школу литературного мастерства «Фатум», потому что подсудимый довольно часто повышал голос на воспитанников, называл их творчество никчёмной графоманией и настоятельно советовал никогда больше не марать бумагу. Как можно вести себя подобным образом с ранимыми творческими натурами? Такое откровенное бездушие! Чудовищная безответственность! Разве такие люди, как подсудимый, имеют право заниматься педагогической деятельностью?

— Прокурор, ещё раз напоминаю вам: не делайте поспешных выводов.

— Простите, ваша честь… Увлеклась, — с этими словами Лобанова поправляет причёску, снимает вязаную кофту и вешает на стул. Того и гляди, сейчас расплачется; доброе, благородное сердце переполняет чувство сострадания к несчастной писательнице-графоманке… Обвиняемый не отводит взгляда от потрясённого лица красивой женщины. Нет, не думаю, что он очарован, скорее всего, хочет забрать эту сцену в художественный текст. Директор «Фатума» всегда ворует фрагменты действительности и готов пожертвовать чем угодно ради искусства.

Подсудимый никогда не изменяет своему особенному стилю. Длинный пиджак чёрного цвета, робко выглядывающий воротник серебристой рубашки, крупные синие пуговицы и брошь в виде дракона, который кусает себя за хвост. Носит классические брюки с тщательно отутюженными стрелками. Густые каштановые волосы, чуть длиннее плеч, забраны в полухвост. Когда я разглядываю его лицо, то почему-то вспоминаю японские гравюры с изображением самураев. У Рудольфа такие же утончённые черты, он выглядит мужественным и бесстрашным. К тому же у него смуглая кожа и узкий разрез глаз. Ему самому следует стать главным героем какого-нибудь исторического романа, а не воровать чужие портреты для ещё не написанных текстов. Странно, что на лице директора нельзя прочитать никаких эмоций: наверное, это та рукопись, которая не предназначена для обывателей. Он тщательно оберегает зашифрованные слова на пожелтевших страницах измученной души. Лёгкая ухмылка скользит по тонким линиям губ… Почему он так похож на аристократа, шагнувшего из глуби веков в наш ослепший от зла мир?

— Подсудимый, встаньте, пожалуйста.

Сейчас Безуглов будет отвечать на дурацкие вопросы с благородным видом человека-глыбы. Вытягивается в полный рост и расправляет плечи. По-видимому, серьёзно верит, что за его спиной распускаются чёрные крылья. В одной из своих историй я назвала нашего директора демоном, восставшим из пепла судьбы.

Рудольф обводит присутствующих долгим внимательным взглядом, указательным пальцем касается кончика длинного орлиного носа (это вообще его любимый жест) и кивает, давая знак, что готов к предстоящему диалогу.

Елена Дмитриевна откашливается и, облокотившись на стол, выбрасывает в пространство первую малозначительную реплику:

— Рудольф Валерьевич, расскажите, пожалуйста, о вашей школе. Когда и как вам пришла в голову идея её открытия?

Судебное заседание превращается в интервью: кажется, журналист Лобанова готовит эксклюзивный материал о создателе и директоре первой школы литературного мастерства с пугающим названием «Фатум». Лёгкая усмешка застывает на кончиках пушистых чёрных усов, но подсудимый ничем не выдаёт собственного иронического отношения к происходящему и говорит спокойным, уверенным тоном.

— Это случилось шесть лет назад. Честно говоря, такую идею мне подала моя племянница, которая мечтала стать писателем, но жизнь распорядилась иначе… Девочке было всего двенадцать, когда она умерла. У неё была лейкемия… — Рудольф Безуглов выдерживает небольшую паузу. Зал потрясённо молчит; в этой трагической тишине слышно, как назойливая муха, возомнившая себя Анитрой, танцует прямо над лысым затылком судьи. — Я решил создать школу для людей абсолютно любого возраста. У нас нет никаких ограничений, главное — иметь смелость следовать за мечтой. Я назвал это место «Фатумом», потому что творчество для меня — судьба и предназначение. Однажды почувствовав эту пламенную страсть, ты уже не сможешь сопротивляться, даже если очень сильно захочешь.

И зачем он так старательно жонглирует метафорами? Неужели заметил сгорбленную фигуру в чёрной толстовке, которая прячется в уголке и самоуверенно строчит что-то в потрёпанной записной книжке? Возможно ли, что директор старается ради моего нового романа?

— Подсудимый, говорите по существу. В конце концов вы не на театральных подмостках, — кажется, судью оскорбляет такое откровенное словоблудие. Он снова тянется к бутылке и жадно осушает стакан воды.

— Прошу прощения, ваша честь, — подсудимый опускает глаза, напоминая теперь провинившегося ребёнка, который пытается попросить прощения, но не знает, как это правильно сделать. — Думаю, я ответил на вопрос? — он снова поднимает голову и бросает вопросительный взгляд на прокурора Лобанову.

— Расскажите о самой системе обучения, ваших традициях и новаторствах. Какие у вас есть факультеты? — продолжает интервью эффектная дама.

— Хм… — Рудольф морщится и на какое-то время умолкает. Но ведь это же самый банальный вопрос, который вообще может быть задан на судебном заседании!

— Сейчас у нас предусмотрено обучение на трёх основных факультетах: проза, поэзия и литературная критика. Где-то около тридцати человек на каждом. Также у нас есть свой альманах, в котором публикуются лучшие работы студентов. Если вас интересует, каждый студент должен пройти пятилетний курс обучения и защитить выпускную работу. Это может быть роман, сборник стихотворений или критических статей. Всё вполне традиционно. — Рудольф Безуглов пожимает плечами, будто удивляется: зачем он вообще отвечает на подобные вопросы? Прокурор Лобанова наматывает на палец белую прядь. На розовых губах блуждает едва уловимая насмешка. Неужели эта самоуверенная дама на самом деле думает, что может сломить волю такого сильного противника? Или она действительно считает себя непобедимой?

— Благодарю за ответ. Заранее прошу прощения, Рудольф Валерьевич, но как вы прокомментируете негативные отзывы выпускников в ваш адрес? — хитро щурится, как будто ждёт, что подсудимый покраснеет от смущения, вытрет пот со лба рукавом и заговорит тоненьким надтреснутым голосочком…

— Ваша честь, протестую! — вскакивает с места оскорблённый адвокат. — Подсудимый, вы имеете право не отвечать на такие вопросы.

Егоров Юрий Михайлович — возмущённый защитник директора «Фатума». Он так волнуется, как будто от решения судьи зависит его собственная судьба. В отличие от Безуглова, адвокат, вероятно, привык тщательно бриться каждый день. У него длинный нос с горбинкой, и в профиль он даже немного напоминает Ахматову. На лице застыла трагическая гримаса — воплощение безысходности и непреодолимой обречённости. Сведя густые чёрные брови домиком, мужчина будто просит понимания и снисхождения. Когда он напряжённо вслушивался в чеканные фразы горделивой дамы, на лбу появилась лёгкая паутинка морщинок. И, если бы меня попросили создать портрет борца за справедливость, я могла бы писать с натуры. Адвокат Егоров прикрывает рот подушечками пальцев — на безымянном блестит обручальное кольцо. Этот блеск ослепляет прокурора, и несчастная женщина обиженно поджимает губы. Думаю, никто, кроме меня, не обратил внимания на эту мизансцену; просто я прекрасно знаю, что Егоров — бывший муж госпожи Лобановой. Несколько месяцев назад они развелись и вроде бы из-за супружеской неверности. Впрочем, я могу ошибаться, но на подобные вещи у меня тонкое чутьё: между прокурором и адвокатом летают искры непрощённой обиды и неистребимой ненависти.

Рудольф Валерьевич не считает заданный вопрос бестактным и, конечно, постарается удовлетворить любопытство стороны обвинения. Оказавшись меж двух огней, он расплывается в обворожительной улыбке.

— Я

Адвокат одобрительно кивает, втайне восхищаясь находчивостью подсудимого, и наконец-то позволяет себе снова опуститься на стул.

Прокурор Лобанова задумчиво качает головой.

— Подсудимый, а расскажите, пожалуйста, в каких отношениях вы были с Алисой Лужицкой?

Рудольф Безуглов тревожно поводит плечами, искоса взглядывает на собеседницу и закусывает губу. Впервые за всё это время он не может подавить волнение и почему-то прячет глаза, но голос звучит всё так же уверенно и беспристрастно.

— Знаете… Мне немного тяжело об этом говорить. Я любил Алисочку. Она была такой талантливой, но почему-то всегда сомневалась в себе… Думаю, именно это её и погубило, — подсудимый выдерживает короткую паузу. — Я всегда пытался ей помочь, и, если честно, Алиса называла меня Богом.

Прокурор Лобанова хмурится и продолжает чересчур строгим тоном:

— Тогда почему бедная девочка плакала, когда вышла из вашего кабинета? О чём вы с ней говорили? Вы же знаете, что через пару часов после этого она покончила с собой?

— Протестую! — вскрикивает раскрасневшийся адвокат Егоров. — Это моральное давление на моего подзащитного. Ещё ничего не доказано!

Судья кивает, наливает воду в стакан, откашливается и, поворачиваясь к Елене Дмитриевне, просит не делать поспешных выводов. Наверное, долго тренировался перед зеркалом, прежде чем научился с таким подчёркнутым самодовольством выговаривать одну и ту же фразу.

— Ничего страшного, — снова улыбается подсудимый, который с первого взгляда завоевал симпатию ошарашенной публики. И вправду, есть в нём что-то от Бога. Не могу сказать, от какого именно, но мне кажется, это кто-то из скандинавской мифологии.

— Алисочка действительно плакала. Дело в том, что эта девушка не верила в свой талант. И когда я похвалил её рассказ, она обвинила меня в жестокости. Сказала, что я просто жалею её, а на самом деле считаю бездарностью, сумасшедшей графоманкой… и что её место — в психбольнице. Мне так жаль… я не смог помочь Алисочке… — голос Рудольфа Валерьевича дрожит, но он, разумеется, не даст себе заплакать. Никогда не могла разгадать этого человека: так искусно притворяется или на самом деле сожалеет о навсегда утраченном времени? Но что он мог сделать с плачущей девушкой, утратившей веру в себя? Да, ей нужна была поддержка, но в то же время она боялась каждого неосторожного проявления сочувствия и отвергала помощь, потому что не научилась принимать. Откуда бедной сиротке могли быть известны азы этого таинственного и весьма непростого искусства?

— Ваша честь, — вклинивается в пламенный монолог адвокат, — моему подзащитному трудно справиться с эмоциями. Он относился к Алисе как к родной дочери, — Егоров снова выставляет напоказ обручальное кольцо. Елена Прекрасная с отвращением отворачивается. Судья интересуется, есть ли у стороны обвинения другие вопросы, и эффектная дама поспешно кивает (торопливые слова наскакивают друг на друга, точно сбегают от проницательных полицейских):

— Подсудимый, ответьте, пожалуйста, на мой последний вопрос: где вы были в тот вечер, когда ваша воспитанница совершила самоубийство?

Рудольф Безуглов не изменяется в лице, не сжимает кулаки, не выдавливает из себя улыбку и не прячется в футляр. Не моргнув глазом, он отвечает — так же торопливо, как и прокурор:

— Я поехал в больницу к старшему брату. В тот вечер у него случился инсульт.

— Ваша честь, могу это подтвердить! — адвокат Егоров снова вскакивает с места, обеспокоенный тем, что алиби подзащитного может быть подвергнуто сомнению.

— Брат подсудимого попал в автомобильную аварию полгода назад. После этого у него начались серьёзные проблемы со здоровьем. 19 июля в пять часов вечера Рудольф Валерьевич разговаривал по телефону с Маргаритой Евгеньевной Безугловой, которая приходится моему подзащитному невесткой. Разговор длился шесть минут пятнадцать секунд, после чего подсудимый сел в машину и уехал в больницу, — адвокат суетливо расхаживает из стороны в сторону. Как и большинство людей низкого роста, он хочет быть заметным и делает всё для того, чтобы слушатели его запомнили.

— Адвокат Егоров, суд благодарит вас за такое важное дополнение. Прокурор Лобанова, имеются ли ещё вопросы к подсудимому?

Эффектная дама отрицательно качает головой.

— У стороны обвинения пока нет вопросов к Рудольфу Валерьевичу.

Сейчас начнётся самая интересная часть. Чувствую, что публика уже успела заскучать и требует хлеба и зрелищ. Даже представить не могу, как поведут себя свидетели: кто из них окажется безрассудным правдорубом, а кто ударит острым ножом в спину?

Первым, конечно же, выступит он: растерянный мужчина с густыми бакенбардами и печальным взглядом. Большие глаза за толстыми стёклами очков и плотно сжатые губы придают свидетелю виноватый и скорбный вид. Он теребит воротник чёрной водолазки и беспомощно озирается по сторонам, точно пытается кого-то найти. Проводит по зачёсанным назад волосам и прячет руки в карманах тёмно-синих джинсов.

— Свидетель Вьюшин Алексей Михайлович, куратор Алисы Лужицкой, — отчеканивает секретарь. Мужчина приветствует суд лёгким кивком.

— Уважаемый свидетель, суд предупреждает вас об уголовной ответственности за дачу ложных показаний и отказ от дачи показаний по статьям 307 и 306 Уголовного кодекса Российской Федерации.

Тяжёлый вздох вырывается из груди измученного куратора. Наверное, бедняга провёл бессонную ночь: никогда раньше у него не было таких гигантских тёмных кругов под глазами. Если бы я впервые увидела Алексея Михайловича, то предположила бы, что он находится под действием психотропных веществ. Но я слишком хорошо его знаю, поэтому могу с уверенностью отбросить подобные догадки.

Свидетель говорит неразборчиво, захлёбываясь собственными словами. Судья время от времени останавливает мужчину и просит повторить отдельные фразы.

— Расскажите, пожалуйста, что вы знаете о семье Алисы Лужицкой? Вы же, как куратор, занимаетесь сбором таких данных?

Алексей Михайлович кивает. Он выглядит растерянным и, кажется, совершенно не умеет улыбаться.

— Да, конечно… На самом деле Алиса воспитывалась в детдоме. Мне известно, что мать-одиночка бросила девочку, потому что не могла её прокормить. Также я знаю, что эта женщина впоследствии скончалась в тюрьме. Бабушка Алёна Ивановна нашла внучку всего полгода назад.

— Сколько лет было Алисе, когда она оказалась в детском доме?

— Двенадцать. Но дело в том, что девочка потеряла память. Она не могла вспомнить даже собственное имя. Очень страшная ситуация…

Свидетель вздыхает, горбится, достаёт из кармана платок и вытирает лицо. Не понимаю, зачем они вообще говорят о прошлом.

Прокурор Лобанова ненадолго впадает в оцепенение; она не смотрит на свидетеля и стучит подушечками пальцев по обшарпанному столу. Наконец, поднимает голову, откидывает волосы и задаёт очередной странный вопрос:

— А как бы вы охарактеризовали Алису? Какой она была как… личность?

Куратор Вьюшин хмурится, касается шеи и держит руки перед собой, точно щит.

— Алиса — сложный ребёнок. Но она так старалась остаться хорошим человеком… Знаете, у неё всегда можно было попросить помощи. Такая неравнодушная… Я даже предлагал ей быть старостой группы, правда, она отказалась… Я согласен с тем, что эта девушка была немного замкнутой и неуверенной в себе. Но я поверить не могу, что она могла совершить самоубийство, — бросает испепеляющий взгляд на директора «Фатума». Тот едва заметно усмехается, и его безмолвный ответ заставляет свидетеля крепко сжать кулаки.

— Этот мерзавец убил её! — вдруг выкрикивает Вьюшин. Его лицо багровеет от наконец-то выпущенного наружу гнева.

— Не делайте поспешных выводов! — машет руками обеспокоенный судья. — Говорите по существу!

И мне почему-то вспоминается герой Салтыкова-Щедрина — Органчик, который умел произносить лишь две фразы: «Не потерплю» и «Разорю». Я чуть не рассмеялась в голос! Но в эту минуту ловлю на себе возмущённый взгляд внимательного зрителя и сползаю на самый краешек стула, ещё сильнее натягивая капюшон на глаза.

— Алексей Михайлович, скажите, а Алиса была хорошей ученицей? Вы бы, например, могли назвать её талантливой?

Вьюшин качает головой.

— Конечно. Она должна была стать известной писательницей. Я в это верил, и мне так жаль… Вы знаете, я чувствую себя виноватым за то, что не сумел помочь бедняжке…

— Ваша честь, — прокурор Лобанова безжалостно обрывает зарождающийся монолог и достаёт из спортивной чёрной сумки ученический дневник. — В качестве доказательств свидетель предоставил последний дневник девушки. И мы можем заметить, что преподаватели школы довольно часто хвалили Алису, — она шелестит хрустящими страницами. — Молодец! Умница! Очень хорошая работа! Интересный проект! Благодарность за активное участие в дебатах! — прокурор обводит присутствующих внимательным и весьма самодовольным взглядом. — Все эти комментарии позволяют сделать вывод, что Алиса Лужицкая действительно добросовестно относилась к учёбе. Думаю, школа «Фатум» многое для неё значила.

— Ваша честь! — Юрий Михайлович вскакивает с места и трясёт перед напряжёнными зрителями ещё одним ученическим дневником.

— Это прошлогодний дневник Алисы, и здесь всё диаметрально противоположно! — снова шелестят страницы. — Громко разговаривает на уроке! Не расстаётся с телефоном! Взяла вещи и ушла посреди занятия! Грубо отвечала преподавателю! — он смотрит на прокурора Лобанову, наверняка чувствуя себя победителем. Думаю, адвокат всеми силами стремится произвести впечатление на бывшую жену и одержать над ней верх, а Безуглов — лишь пешка в этой опасной игре. — Что вы на это скажете, свидетель? Как я понимаю, речь идёт об одной и той же ученице?

Алексей Михайлович смущается, подносит кулак ко рту и неловко откашливается.

— Да… У Алисы бывают… бывали… — делает паузу, пытаясь подобрать нужное слово, — странности. Она очень часто меняла имидж: причёску, одежду и даже иногда… как будто сама по себе менялась, становилась более замкнутой и избегала людей…

— Значит, вы признаёте, что Алиса Лужицкая отличалась нестабильностью в поведении? — широко улыбаясь, уточняет адвокат. Он ждёт подтверждения уже витающего в воздухе диагноза и готовится получить дозу шумных аплодисментов. Всё-таки этот маленький адвокатишка — искусный манипулятор. Теперь я понимаю, почему прокурор Лобанова подала на развод.

— Да, но это не значит, что она какая-то… ненормальная… Я ведь уже говорил, девочка воспитывалась в детском доме и в двенадцать лет потеряла память.

— Спасибо, — обрывает неуклюжую реплику защитник Егоров. — Ваша честь, к свидетелю вопросов больше не имею.

— Постойте, — прокурор Лобанова не разделяет ликующего настроения бывшего мужа и не чувствует себя побеждённой. Она резко вскакивает из-за стола; стул жалобно скрипит и падает на пол. — У меня есть ещё один вопрос. Вы ведь видели, как Алиса Лужицкая 19 июля выходила из кабинета подсудимого? В каком она была состоянии?

Вьюшин слегка пошатывается, но вовремя хватается за край трибуны, бросает презрительный взгляд на подсудимого и в очередной раз вздыхает.

— Да, я всё видел. У неё началась паническая атака. Ей не хватало воздуха, и она громко кричала. Казалось, сейчас захлебнётся рыданиями. Как же она тогда рыдала! — закрывает лицо руками и замирает на несколько минут. Вдруг поворачивается в сторону Безуглова и смотрит так, точно видит директора «Фатума» впервые. Нижняя губа подрагивает, широко раздуваются ноздри, а глаза превращаются в узкие щёлки.

— Этот человек — чудовище! Он страшный манипулятор. Моя дочь тоже погибла из-за него!

Я роняю ручку; она катится по грязному полу и прячется под чужим ботинком. Ещё пара секунд — и раздаётся хруст. Человек уничтожает бедняжку, навсегда лишая её способности облекать ещё немые идеи в словесную плоть. Хорошо, что я взяла с собой карандаш. Правда, после таких заявлений хочется захлопнуть записную книжку и уйти из здания суда. Это место, где разрушаются идеалы и робкие надежды на хэппи-энд. Неужели Рудольф Валерьевич мог довести кого-то до самоубийства?

…моя дочь тоже погибла из-за него…

О чём говорит куратор и почему он продолжает смотреть на подсудимого с такой испепеляющей ненавистью?

— Не приплетай сюда Анну, — морщится директор «Фатума». Кажется, он действительно выбит из колеи. Понятия не имею, о какой Анне идёт речь, но, думаю, Безуглов чувствует вину перед ней. Ещё немного — и склонит голову, во всём признается, потребует приглашения на казнь, потому что терпеть муки полоумной совести выше его сил.

— А разве не ради любовных связей ты открыл эту школу? Крутишь романы с молоденькими студентками, высмеиваешь их творчество и разбиваешь чужие мечты. Знаешь, как страдала моя дочь, когда ты её бросил? Она кричала, что ей больше незачем жить! Из-за такого недочеловека, как ты! — свидетель сжимает кулаки с такой силой, что белеют костяшки. В эту минуту он похож на разъярённого зверя: кажется, ещё немного — и набросится, чтобы растерзать жертву.

— Ваша честь! Я протестую! — пытается спасти положение бедный адвокат. На щеках выступают болезненные пунцовые пятна. Он не может допустить поражения и не хочет видеть торжествующий взгляд прокурора. Снова выставляет на всеобщее обозрение обручальное кольцо, но голос

— Всё это не имеет отношения к делу. Как вы могли заметить, свидетель испытывает личную неприязнь к моему подзащитному. Прошу принять это во внимание.

Судья кивает, берёт молоточек и задумчиво вертит в руках.

— Ваша честь, — прерывает его раздумья Елена Лобанова, — вопросов к свидетелю больше не имею.

Абсолютно непроницаемое лицо. Сложно догадаться, о чём она думает. Возможно, жалеет о том, что однажды связала себя узами брака с эгоистом, который едва ли когда-нибудь сможет подарить избраннице столько же любви и нежности, сколько дарит самому себе.

Вьюшин уходит — подавленный, сгорбленный, с выпотрошенной душой; прямо сейчас, в кромешной тьме его хрупкого мира, не остаётся ничего, кроме пустоты. Думаю, она поглотила даже ненависть. Но и подсудимый выглядит измученным, точно кто-то поджёг его сердце, и оно сгорело дотла, оставив после себя ничтожную горстку пепла. Кто эта Анна и почему воспоминание о ней приносит сильному, как скала, человеку столько боли? Делает его мягким, как расплавленный пластилин?

— На самом деле, — вдруг начинает говорить он, — я очень виноват перед дочерью Алексея Михайловича.

Адвокат замирает в недоумении; широко распахнутыми глазами он наблюдает за каждым отточенным жестом подзащитного. А тот наливает воду — мимо стакана, и все видят, как трясутся слабые руки с красной нитью на запястье.

— Она очень плохо писала… А я не мог лгать ей. Бедная девочка! Она всем сердцем любила своего жестокого преподавателя, который стал для неё тираном.

Зрители расчувствовались и снова приняли сторону подсудимого. Мы охотнее всего понимаем тех, кто совершает ошибки и сам же раскаивается в содеянном. И ты тотчас же успокаиваешься: значит, ничего страшного, все люди неидеальны, всё будет в порядке, надо только покаяться… Бог простит и в знак утешения похлопает тебя по спине.

Если честно, мне всё ещё не по себе. Упоминание об Анне многое изменило, и я почти верю в виновность подсудимого, потому что Вьюшин не умеет врать. Возможно ли, что директор использовал бедную девушку, бросив к её ногам прекрасные, но ложные надежды, чтобы однажды растоптать и оставить след, который ничем невозможно стереть?

— Приглашается свидетель Иванов Лаврентий Петрович, студент факультета поэзии.

Это Лавр — самый добродушный человек во вселенной. Такой смешной и нелепый, как, впрочем, и всегда; но забавнее всего, что он вообще не осознаёт собственной нелепости, и от этого хочется смеяться ещё громче и сильнее. Встаёт у трибуны и поправляет галстук-бабочку. Всегда заботится о внешнем виде: строгий классический костюм, до блеска начищенные ботинки, слегка приподнятые на затылке светлые волосы. Когда замечаешь на себе его по-детски любопытный взгляд, чувствуешь, как невесомое тепло наполняет каждую клеточку похожего на шахматную доску тела. И сам на пару мгновений становишься таким же беспечным ребёнком, гоняющимся за солнечным диском, как за футбольным мечом. Перед началом неизбежного диалога Лаврентий оглядывает публику и судорожно трёт кончик вздёрнутого носа. Он ведёт себя так каждый раз, когда собирается читать стихи.

— Прошу прощения, не Ивано́в, как вы изволили выразиться, а Ива́нов, с ударением на первом слоге. Знаете такого поэта Серебряного века? — Лавр вынимает из кармана синих брюк скомканный листок бумаги, разглаживает и откашливается…

— Извините… Алиса была мне так дорога! Я написал эпитафию и хочу прочесть её вам, — откидывает голову, вытягивает вперёд измятый лист и готовится произнести первую фразу, но судья скрещивает руки и отрицательно качает головой.

— Уважаемый свидетель, суд просит вас воздержаться от лирических отступлений.

Лавр поджимает губы, снова комкает бумагу и прячет в карман. В воздухе застывает невысказанный укор:

Не вынесла душа поэта позора мелочных обид[1]…

О смертельной обиде на жестокую толпу говорят его округлившиеся глаза и дрожащие пальцы, прижатые к губам. Но на открытый протест Иванов всё-таки не решается. Лавр даже выдавливает из себя улыбку, вот только она, как бегущая строка, не задерживается дольше мгновения, становясь пылью на стёклах памяти.

— На самом деле мы с Алисой были не очень хорошо знакомы, — запинаясь, начинает говорить Лаврентий, — то есть она… я… я любил её творчество, — свидетель густо краснеет: он не привык делать подобные признания в прозе.

— Какие отношения были у Алисы с подсудимым? — прокурор Лобанова резко прерывает зарождающееся лирическое отступление.

— Я ничего об этом не знаю, — Лавр прячет руки за спину и плотнее прижимается к трибуне, чтобы никто не заметил трясущиеся колени. — Но школа у нас очень хорошая, — поспешно добавляет он, избегая встречаться взглядом с Безугловым, который даже не обращает никакого внимания на взволнованного поэта и разглядывает сидящую на стакане муху. Адвокат встаёт, неловко задевая стаканчик рукавом, и муха отправляется в шумный полёт над головой его подзащитного.

— Свидетель, пожалуйста, успокойтесь, — Егоров говорит неожиданно тихим и спокойным голосом. Эта напускная невозмутимость ему не к лицу. — Просто расскажите, какой вы запомнили Алису Лужицкую?

Лавр облизывает пересохшие губы и, теребя пуговицу на рукаве, отвечает:

— Я запомнил её живой.

Пуговица выскальзывает из рук. Свидетель наклоняется, чтобы её поднять, но внезапно передумывает и выпрямляется:

— Да… Она сама была жизнью.

* * *

— Молодой человек! Вам нужно позаботиться о зрителях. Согласитесь, это не очень приятно, если на завтрашнюю поэтическую дуэль придут одни критики… Впрочем, и поэты — не самая благодарная публика. Каждый из них втайне считает себя непревзойдённым. Найдите пару-тройку прозаиков, которые ни черта не смыслят в законах стихосложения. Пусть кивают из вежливости и аплодируют для красоты, — человек с трудным именем хлопнул растерянного студента по плечу. Это был куратор с факультета поэзии, которого предпочитали называть «извините» или «прошу прощения, вы не могли бы подсказать…», потому что почти никто не мог запомнить, Рафут он Сахиб оглы, или Махмед Бахрам оглы, или ещё кто-нибудь в том же духе.

Куратор — коренастый мужчина с густыми, сведёнными вместе бровями. Из-за этих бровей взгляд казался строгим и тяжёлым. Говорят, на занятиях по стихосложению с первой минуты воцаряется мертвенная тишина, и, если всё же находится нечаянный нарушитель дисциплины, преподаватель готовит для него особый котёл в аду. Парень с фамилией поэта-символиста застыл посередине коридора, зачем-то вытянув руки. В школе литературного мастерства «Фатум» давно привыкли к подобным причудам. Может быть, у человека внезапный приступ вдохновения? К таким вещам следует относиться уважительно, и лучше спокойно обойти очарованного творца, а не вступать с ним в диалог.

— Привет! — звонкий, почти детский голос прозвучал, как танцующая мелодия, похожая на сюиту Грига. В уголках светло-синих глаз искрилось счастье. Парень невольно улыбнулся в ответ.

— Меня зовут Алиса, хотя, если хочешь, можешь называть меня Марго. Лучше не спрашивай, как эти два имени вообще могут быть связаны друг с другом. На этот вопрос я точно не отвечу, — Алиса продолжала улыбаться, и люди, проходящие мимо, принимали незнакомцев за близких друзей.

— Очень приятно. А я Лаврентий, но лучше называй меня Лавром. Не люблю своё полное имя, — он протянул Алисе руку, которую девушка пожала с поспешной благодарностью. Лавр собирался задать вопрос, чем он может быть полезен, но передумал и выразительно посмотрел на загадочное лицо Алисы-Марго. В «Фатуме» практически невозможно встретить излишне общительного человека; в основном Лавра окружали мрачные замкнутые натуры, прячущие душу под толстым футляром. Даже если за ним скрывается виолончель, сложно понять это с первого звука. А прежде чем восторженная мелодия оглушит хладнокровную тишину, пройдёт несколько лет или даже столетий.

— Если честно, я слышала ваш разговор… ну… с тем чернобровым преподавателем, — Алиса отчаянно коверкала сонорные звуки, особенно сильно доставалось «л» и временами — бедняжке «р». Лавр знал: этот дефект речи называется ламбдацизмом, но почему-то большинство homo sapiens упорно продолжает именовать его картавостью. Дядя Лаврентия тоже не выговаривал букву «л», но потом занялся работой над дикцией и так увлёкся, что в конце концов сам стал логопедом. Поэт улыбнулся: маленький недостаток делал незнакомку ещё милее. И почему-то постоянно хотелось смеяться, как будто она уже поделилась с ним куском ослепительного счастья. Лавр принялся тереть кончик вздёрнутого носа — это всегда помогало ему собраться с мыслями; даже в этот раз он вмиг посерьёзнел и немного нахмурился. Оставалось только надеяться, что Алиса не из прозаиков, ведь Бахрам оглы весьма нелестно отзывался о студентах этого факультета.

— Я как раз из прозаиков, — будто прочитав его мысли, сказала новая знакомая. На блестящих от гигиенической помады губах засияла улыбка. Лавр невольно покраснел; его пальцы теребили галстук-бабочку, а глаза бегали в разные стороны. И почему куратор так громко разговаривает и никогда не следит за языком? А ещё поэт, называется… Но незнакомка совсем не выглядела обиженной, и Лавр немного успокоился.

— Знаешь, я здесь новенькая. И мне всё интересно. Я ищу друзей. Правда, я не очень хорошо разбираюсь в поэзии, — это торопливое замечание заставило собеседника в очередной раз покраснеть, — но была бы рада сходить на поэтическую дуэль. Шикарное название, — Алиса подняла длинные каштановые волосы, собираясь забрать их в хвост, но передумала и отпустила — золотые пряди рассыпались по плечам.

— Буду очень рада… Да это просто восхитительно! — Лавр наконец-то посмотрел Алисе прямо в глаза. Последний румянец исчез с бледных щёк, и поэт снова коснулся смешного маленького носа, слегка пошатнулся, но всё-таки удержал равновесие и положил тёплую руку на плечо незнакомки.

— Только ты это… не бери в голову… Он говорил такие глупые вещи. Не воспринимает всерьёз тех, кто пишет прозу, — Лавр принуждённо рассмеялся, надеясь обратить сказанное куратором в нелепую шутку. Кажется, он впервые понял, что такое испанский стыд. И почему студент вынужден оправдываться за дурацкие слова преподавателя?

— Да ладно тебе, — собеседница хлопнула в ладоши. — Видишь, я даже умею аплодировать для красоты.

Лаврентий Иванов был одним из тех самонадеянных людей, которые считают, что настоящий гений рождается один раз в сто лет. В глубине души он знал: будет с достоинством нести это почётное звание, как лавровый венец на голове. Но никто из друзей и близких не посмел бы обвинить Лавра в излишнем высокомерии и уж тем более эгоизме. На самом деле несчастный всё время сомневался; его слабое сердце раздирали страшные муки, которые однажды подтолкнули измученного Сальери к убийству весёлого друга, гуляки и гения, Божьего избранника — Моцарта. Стоит ли вообще браться за перо, если ни одна из твоих попыток не приносит никаких плодов?

Хочешь признания и славы. Хочешь быть похожим на Бога. Но между тем ты всё равно остаёшься одним из многих. Все лавры достаются кому-то другому — тому, кто, может быть, никогда не старался по-настоящему. Зачем же продолжать, если тебе не суждено однажды сесть на чужоежеланноеместо?

Лавр проткнул вилкой пластилиновую котлету и тяжело вздохнул. Алиса громко рассмеялась, но в знак уважения к чувствам страдающего поэта почти сразу прикрыла рот рукой.

— Извини, просто мы сидим в столовой всего пять минут, а ты уже три раза вздохнул, как будто вселенная вот-вот разлетится на куски, — поспешно объяснила она и откусила сахарную булочку. Алиса всегда всё делала наоборот: начинала обед с десерта, а заканчивала супом.

— Вселенная разлетится на куски, — монотонным голосом повторил Лавр. — Сразу чувствуется, что ты homo scriptor[2]. Кстати, а ты никогда не задумывалась, зачем вообще всё это делаешь?

Алиса подавилась и долго не могла откашляться; Лавр рассеянно постучал по её спине с такой силой, что из глаз бедняжки брызнули слёзы.

— Боже… со мной часто такое случается. Я ведь обычно обедаю в одиночестве. Из-за этого хочется побыстрее всё съесть, чтобы не расплакаться от жалости к себе. Тороплюсь по привычке, — улыбнулась она и залпом выпила полстакана чая. — Так о чём ты меня спрашивал? Задумывалась ли я, зачем… Конечно. Наверное, каждый творческий человек об этом думает. И иногда хочется всё бросить, чтобы окончательно не сойти с ума, — впервые за это время Лавр увидел, как выглядит лицо Алисы без улыбки. Теперь она казалась серьёзной и даже слегка печальной, и поэт решил перевести тему, но новая знакомая отрицательно покачала головой.

— Нет, давай продолжим. Ты хочешь знать, обязательно ли быть гением? Думаю, что нет. Есть такое простое правило, которое нравится

— Да, если следовать твоему правилу, всё кажется таким простым и понятным, — Лавр откинулся на спинку стула и сцепил пальцы так, что они хрустнули. — Но если ты не гений, зачем тогда так мучиться?

— Хм, — Алиса сощурилась, заправила мешающие пряди за уши и задумчиво проговорила:

— В этой жизни все мучаются. Если не всегда, то время от времени. Мы живём в очень жестоком мире, — она вытянула руки перед собой, — видишь, мой маникюр красноречивее слов. Мы как фигуры на шахматной доске. И когда партия перейдёт в эндшпиль, не каждая пешка сможет стать ферзём.

— И это совсем не восхитительно, — Лавр обожал жонглировать этим словом. — Но знаешь, иногда кажется, что у других всё иначе…

— Легко только там, где нас нет, — перебила Алиса.

Лавр обхватил руками голову. Растрёпанные светлые волосы торчали теперь в разные стороны. В представлении девушки-прозаика настоящий поэт выглядит именно так: немного неуклюжий, задумчивый и очарованный, с охапкой светлых запутанных кудрей и вечно удивлёнными глазами, похожими на морские волны.

— Всегда себя так успокаиваю. И именно поэтому, мой дорогой Лавр, я люблю жить. Я слишком сильно люблю жизнь, чтобы от неё отказываться, — она внимательно разглядывала смущённое лицо поэта, опёршись подбородком на сложенные руки.

И в эту минуту Лавру кажется, что сама вселенная носит брекеты и улыбается, сбивая случайного наблюдателя с ног потоком сияющего света. Ещё немного, и планета зальётся смехом; невозможно сопротивляться зарождающейся мелодии и не поймать её ритм.

Поэтическая дуэль проводилась в школьной библиотеке; это место Алиса называла островком счастья. Женщина в жёлтом платье с толстыми косами на макушке была первым человеком, которого писательница встретила в «Фатуме». Спустя несколько минут они уже пили душистый чай с розмарином и имбирём, и Татьяна Валерьевна рассказывала новой знакомой забавные истории. Вечно у этих поэтов что-нибудь случается: кто-то устраивал в общежитии настоящий погром, тоскуя по несчастной любви; кто-то залезал в библиотеку по ночам через окно, потому что якобы не мог писать стихи в другом месте. Случались и такие поэты, которые выносили в коридор письменный стол, забирались на него, обязательно в нелепой одежде или попросту в пижаме, и, раскинув руки, выкрикивали рифмованные строчки. В общем, Алиса с первой же секунды внезапного знакомства прониклась доверием к этой добродушной женщине. Сейчас она стояла, прислонившись к книжному шкафу, с такими же толстыми косами, в круглых очках, как и тогда, и внимательно наблюдала за шумными гостями.

Сложно было догадаться, о чём думала библиотекарша на самом деле; возможно, проклинала нарушителей спокойствия и мечтала, чтобы странное мероприятие поскорее закончилось. Алиса помахала задумчивой женщине и сочувственно покачала головой. Казалось, все зрители прекрасно знали друг друга: она услышала столько восторженных криков и увидела так много дружеских объятий! Может быть, поэтому почти сразу почувствовала себя лишней, заняла место в уголке и принялась разглядывать бумажного журавлика — случайного пленника кактусовых колючек.

Алиса пододвинула растение ближе: однажды на нём появятся прекрасные цветы, и пусть красота не будет длиться дольше мгновения, всё же она того стоит. Наконец наступит момент, когда этот печальный журавлик вырвется на свободу и станет одним из тысячи, и тогда произойдёт долгожданное чудо…

— Привет! Тоже здесь первый раз? — звонкий детский голос вывел мечтательницу из оцепенения. Она повернулась и увидела улыбающееся лицо с красивыми светло-зелёными глазами. Незнакомка на самом деле была похожа на ребёнка: такая же непосредственная и жизнерадостная.

Алиса невольно улыбнулась, увидев клетчатый берет с козырьком, неуклюже свалившийся набок. Его хозяйка покраснела, по всей видимости осознав, что выглядит немного нелепо, поправила козырёк и протянула белую, почти прозрачную ладонь.

— Меня зовут Саша. Саша Ветрова. Недавно поступила на факультет прозы.

Алиса слегка пожала протянутую руку: казалось, пальцы незнакомки сделаны из хрусталя и вот-вот сломаются. «Похожа на куклу барби, — отметила про себя. — Вот только безумно живая», — но ничего не сказала вслух. Юная коллега по перу достала из миниатюрного фиолетового рюкзачка расчёску и провела по белым кукольным волосам. «Такие длинные и такие прямые», — отметила Алиса, совершенно позабыв о необходимости представиться. Она коснулась своих непослушных каштановых кудряшек и недовольно тряхнула головой. Ведь существуют же почти идеальные люди, почему только ей так не повезло с внешностью? Писательница тяжело вздохнула, и собеседница как будто немного насторожилась. Она прижалась к спинке стула и облизала сухие губы. Широкие чёрные стрелки делали её глаза большими и немного печальными. Сейчас они казались слишком испуганными, как у заблудившегося зверька, который потерял маму. Загадочная девушка спрятала руки в больших карманах длинного серого пиджака.

— Наверное, я тебе не понравилась? — послышался приглушённый вопрос.

Алиса положила руку на плечо несчастного ребёнка и обворожительно улыбнулась. Едва ли кто-нибудь мог устоять перед Алисиной улыбкой, которая имела эффект зеркала: наблюдатель обязательно повторял это невесомое движение губ, а потом удивлялся собственной беззаботности.

— Нет, с чего ты взяла? Прости, я так долго разглядываю людей… Мне обычно очень интересно заводить новые знакомства. Но, как писатель, я немного странная, — затараторила она. Ей на самом деле очень понравилась Саша, и, возможно, они могли бы стать хорошими подругами.

— А как тебя зовут? Просто ты ничего не сказала, вот я и навоображала всякого, — глаза Саши, похожей на живую куклу, засияли. «Взгляд, который способен растопить даже самые ледяные сердца», — отметила про себя её очарованная собеседница.

— Извини ещё раз… Я Алиса, — она немного помолчала и, как будто что-то вспомнив, добавила:

— Алиса Лужицкая. И я тоже недавно поступила на факультет прозы.

Саша захлопала в ладоши; козырёк клетчатого берета снова опустился на глаза. Она не обратила на это никакого внимания, достала из рюкзака телефон в ярко-жёлтом чехле и предложила новой знакомой сделать фотографию на память. Алиса успела заметить интеллигентное лицо Бунина на экране блокировки.

Вечером счастливая Саша Ветрова опубликовала новый пост в своём блоге:«Всем привет, сегодня у меня наконец-то появилась подруга».

Поэтическая дуэль началась — без секундантов, докторов и пистолетов. Впрочем, в мире существует оружие пострашнее: именно оно, согласно Священному Писанию, и дало начало нашему земному аду.

Лавр выглядел взволнованным, точно от результатов этого поединка и в самом деле зависело будущее. Алиса

Алевтина Лысенко — одна из лучших учениц школы литературного мастерства «Фатум». Сокращённо — Тина, но ни в коем случае не Аля. Так же, как и Ахматова, ненавидит, когда её называют поэтессой. Только поэт — и никак иначе; она не может позволить, чтобы люди искажали это потрясающее слово. Тина коснулась широкого чёрного ободка, точно это был её личный магический источник сил. Тёмно-каштановые волосы с подвитыми кончиками доходили до лопаток. Шею обнимал кожаный чокер с кольцом посередине, а запястья обхватывали блестящие браслеты. В библиотеке было невыносимо душно, и она потянулась к ним, но передумала снимать, едва заметно вздрогнув в такт внезапной мысли.

Лавр взял микрофон и поздоровался с публикой. Вместо галстука-бабочки на жёлтой рубашке красовался огромный чёрный бант.

— Вот же дурак, — шепнул куратор с факультета поэзии. — Всё это уже было у Маяковского.

Саша бросила на раздосадованного мужчину вопросительный взгляд: неужели он не мог оставить этот комментарий при себе? Надо же хотя бы немного соблюдать правила приличия! Но Алиса наклонилась к её уху и предупредила:

— Он у них такой и есть… странный. Лавр уже к этому привык.

— Ого! А ты знаешь Лаврентия? — удивилась Саша Ветрова, округлив глаза.

— Знаю. Он меня сюда и позвал.

— Вау! Оставим ему отзыв? — новая подруга взяла в руки стикеры с совами, которые предназначались для обратной связи.

Алиса сощурила глаза.

— Хм… Даже не знаю. — она посмотрела на коренастого смуглого мужчину с густыми чёрными бровями. — Их куратор сказал, чтобы мы просто кивали из вежливости и аплодировали для красоты.

Между тем Лавр откашлялся, оправил рубашку и, зачем-то прикрыв глаза, начал рассказывать о себе. Алевтина не отводила от него взгляда, но сама ничем не выказывала волнения и смиренно ждала своей очереди. У неё была такая идеальная осанка, и она держалась с такой грацией и хладнокровием, что Алиса невольно сравнила девушку с ожившей статуей и на всякий случай записала случайную мысль в блокнот. Сложно предугадать, кто однажды появится на страницах историй писателя. Никогда не знаешь наверняка и, что самое удивительное, не можешь это контролировать. Порой герои сами решают, кому оставить право на жизнь, а кого навсегда вычеркнуть из списка действующих лиц.

— Меня зовут Лаврентий Иванов. Прошу иметь в виду два важных факта. Я не люблю это громоздкое имя, поэтому близкие люди называют меня Лавром. А ещё я неслучайно произнёс свою фамилию с ударением на первом слоге. Знаете такого поэта Серебряного века — Вячеслава Ива́нова? Вот я как раз его однофамилец.

На этом моменте куратор в отчаянии закрыл руками лицо: ему было стыдно за то, что говорил перед публикой самый любимый студент. Впрочем, теперь они квиты.

Алевтина, напротив, не сдержала улыбки, хотя на первый взгляд могло показаться, что ей это совершенно не свойственно. Снежная королева едва не растаяла, но вовремя взяла себя в руки. Теперь она была увлечена разглядыванием понурых лилий на собственных ногтях.

— Меня попросили коротко рассказать о начале своего творческого пути, — Лавр сделал небольшую паузу и потёр кончик носа. — Что ж, вспомню один забавный и восхитительный случай, — он рассмеялся и провёл рукой по растрёпанным волосам, сощурился, взял пластиковый стаканчик и поднял над головой, точно собираясь сказать тост. — Сейчас прозвучит слишком пафосно, но первое стихотворение я написал в пять лет. Да, ещё даже в школу не ходил, а уже бездумно рифмовал слова, — он взглянул на куратора, который стоял рядом с пустым стулом, смиренно сложив руки на груди. — Как-то раз в нашем доме собралось очень много людей. Кажется, отмечали что-то… Даже не помню, какой это был праздник, — снова коснулся покрасневшего носа. — Но не в этом суть. Прямо за праздничным столом я прочитал моим родственникам своё совершенно дурацкое стихотворение… Знаете, о том, как птички поют и в воздухе восхитительно пахнет дождём, — бант на шее развязался, и Лавр ухватился пальцами за концы шёлковой ленты. Тина снова разглядывала воодушевлённое лицо соперника. Она никак не могла оставить в покое свои волосы: то заплетала косу, то снова распускала.

— Представляете, мой дорогой Рашид Бахрам оглы и все остальные слушатели, тогда я впервые услышал гул аплодисментов, — в эту минуту куратор просиял, и Алиса невольно поймала себя на мысли: быть может, чтобы стать любимым студентом этого уважаемого человека, достаточно просто запомнить его имя?

— Как же это было восхитительно! Мне стали так часто говорить о моём таланте, что я и сам в конце концов поверил в свою исключительность. Собственно, благодаря поддержке моих родных, я сейчас и стою тут, прямо перед вами! — публика зааплодировала, а Рашид Бахрам оглы даже прослезился и крикнул сакраментальное «браво».

Лавр, весьма довольный собой, но всё-таки заметно раскрасневшийся, передал микрофон мертвенно бледной Тине. На её лице не осталось и тени улыбки — в отличие от соперника, она казалась строгой и высокомерной. Тина защищала свой маленький уютный мир и не собиралась приглашать в него первого встречного.

— Приветствую дорогих зрителей и всех ценителей моего творчества, — её голос звучал немного приглушённо, но между тем уверенно. — Вы знаете, я очень не люблю все эти нелепицы вроде рассказов о себе, — невольно столкнувшись с вопросительным взглядом Лавра, Тина отвернулась. Она даже не замечала, что левой ногой отбивает нестройный тревожный ритм. Густые пряди упали ей на глаза, но Тина не шевельнулась и не попыталась их убрать.

— Меня воспитывали в строгости и постоянно повторяли, что знание правил этикета — это ключ к успеху. Будто бы, если ты знаешь, в какой руке держать вилку, а в какой — нож, всё само собой встанет на свои места. Даже если твоя проблема куда глубже, — Тина сжала кулак и поднесла ко рту, выдержав небольшую паузу. И неожиданно улыбнулась — куратор-скептик поднял брови и снова нахмурился. Это была минута воскрешения мёртвого солнца морозным зимним днём. Вот только иллюзия тотчас же рассеялась, когда её создательница всё осознала. Не стоило обнажать душу перед публикой до начала дуэли. Это может разрушить приятное впечатление и уничтожить первые ростки симпатии.

— А если хотите узнать обо мне больше, внимательно слушайте. Сегодня я читаю только для вас.

Жил-был юноша с сияющими глазами, рождённый под звездой греховного уныния. После смерти дочери одна сильная женщина купила внука у его отца. Ценой звонким, как оглушительная пощёчина, монетам, стало вынужденное забвение. Но женщина не желала внуку зла, напротив, иногда именно любовь становится причиной самых страшных преступлений… Сверстники боялись мальчишку, а он бежал от них, укрываясь в своём ковчеге, построенном на основах любви и надежды. Но однажды и они рассыплются — станут пылью под копытами гнедого коня. Останется лишь ненависть — возможно, фальшивая, всего лишь футляр для уязвлённого сердца; но всё же это разрушительная сила, способная погубить мир снаружи и мир внутри. Наверное, бедный мальчик с рождения знал, какой короткий путь ему отмерян и, глядя на себя в зеркало, замечал, как с каждым годом в сияющих глазах остаётся всё меньше света. Он провожал ускользающую юность скорбной улыбкой.

Лавр изменился, как только произнёс первую строчку лермонтовской поэмы «Демон». Это его родственная душа, которой было суждено навеки остаться юной. А Лавру ещё только двадцать один год, и он верит, что не повторит судьбу кумира. Ему страшно и горько думать о смерти. Зрители с настороженным восхищением наблюдали за тем, как преображалось лицо печального чтеца.

Когда он верил и любил,

Счастливый первенец творенья!

Не знал ни злобы, ни сомненья,

И не грозил уму его

Веков бесплодных ряд унылый[3].

Алиса в каждом герое Лермонтова находила черты самого автора, и от этого невольного узнавания становилось ещё страшнее. Мурашки липкими гусеницами проскочили по её телу. Саша Ветрова наблюдала за Лавром, приоткрыв красивый большой рот, и в конце концов сказала новой подруге, что никогда прежде не слышала такого душераздирающего чтения.

— Извини, я немного картавлю, когда меня переполняют эмоции, — поделилась Саша и густо покраснела. Алиса ничего не ответила, но вдруг подумала, что они вдвоём прекрасно справляются с ролью, которую навязал им Бахрам Оглы. (Кажется, она наконец-то запомнила его отчество, но теперь никак не могла вспомнить имя). Алиса зааплодировала, когда Лавр замолчал и поклонился.

И всё-таки тяжело приходится не только мужчинам: есть женщины, имена которых остаются в истории, и никто не посмеет взять ластик и стереть священные буквы. Юдифь — возможное имя той, что превратилась в соляной столп. Известна как жена Лота, не сумевшая выбраться из Содома. Говорят, это её наказание, которое она заслужила… Казалось бы, что может быть проще — уйти и ни разу не оглянуться? Справился? Пожалуйста, забирай своё спасение и делай с ним всё что вздумается. Но дело совсем не в этом: жена Лота скорбела, потому что там, на Родине, остались её драгоценные воспоминания. Может быть, дарованная ангелами милость и есть настоящее проклятие для преданных душ?

Но громко жене говорила тревога:

Не поздно, ты можешь ещё посмотреть

На красные башни родного Содома,

На площадь, где пела, на двор, где пряла,

На окна пустые высокого дома,

Где милому мужу детей родила[4].

По щеке пробежала прозрачная дорожка из слёз, и Тина остановилась, склонила голову, прижав микрофон к губам. Тяжёлый вздох вырвался на свободу, как закованный в кандалы каторжник; надменная девушка с идеальной осанкой теперь беззвучно плакала, обнимая сгорбленные плечи. Лавр вскочил с места, подчиняясь первому порыву — броситься к сопернице, обнять и успокоить, но она снова выпрямилась и окончательно овладела собой, только глаза продолжали поблёскивать.

— Восхитительно, — выпалил несчастный поэт; его смелую реплику заглушил гул аплодисментов. Объявили небольшой перерыв, и за столом критиков громко заговорили. Измождённый Лаврентий рухнул на стул рядом с Алисой, надеясь набраться сил перед следующим раундом.

— Не слишком я опозорился? — шепнул он вздрогнувшей от неожиданности Алисе.

— С ума сошёл? Это было… — она внимательно посмотрела на вытянувшееся от любопытства лицо собеседника и уверенно добавила:

— Восхитительно!

Лавр просиял и сладко потянулся, как довольный сытый кот. Казалось, ещё немного — и он замурлычет от удовольствия.

— Ты классный, — подтвердила Саша Ветрова, подняв большой палец. — Хочу тебя нарисовать… Можно? — румянец заиграл на её вечно бледных щеках. Эта девушка сомневалась в каждом сказанном слове, и любая её реплика напоминала просьбу: «А разрешите мне, пожалуйста, заговорить!»

— А ты художница? — спросил поэт, резко повернувшись в сторону незнакомки.

Саша пожала плечами, точно сама не знала ответа на такой непростой вопрос. Впрочем, непризнанным творцам всегда сложно прикрывать собственную нерешительность за громким званием. Называть себя поэтом только потому, что пишешь стихи? От этого веет излишней самонадеянностью. Но в то же время с одной хрустальной честностью и удивительной скромностью не уйдёшь дальше письменного стола.

— Вообще-то, я пишу комиксы, — улыбнулась Саша, но тотчас же отвернулась. — И мне понравился твой стиль, поэтому…

Лавр не дослушал робкое объяснение: один из критиков взял микрофон и поприветствовал публику. Он поправил небрежно наброшенный на плечи длинный серый шарф, спрятал левую руку в карманах широких брюк и, тряхнув кудрявой головой, огласил долгожданные результаты:

— В первом раунде желанные пять баллов, — он снова вытащил из кармана руку и показал зрителям пять пальцев, — получает Алевтина Лысенко, — критик ненадолго отложил микрофон и с таким важным видом слушал аплодисменты, словно они предназначались не победительнице, а ему самому.

Тина сидела в уголке, приложив сложенные ладони ко рту. Она даже не подняла головы, когда услышала результаты, зато Лавр заметно побледнел, и Алиса увидела, как подрагивает его нижняя губа.

— Не переживай, — шепнула. — Это всего лишь первый раунд.

Поэт покачал головой и указал на критика, который в ту же минуту встретился с ним взглядом и с высокомерной вежливостью улыбнулся. Правда, эта улыбка вышла неправдоподобной и какой-то кривой, как будто у парня атрофировалась одна сторона лица.

— А это всего лишь Макс Летов. И он меня ненавидит.

Скептик достал из сумки очки в фиолетовой оправе, надел (они почти сразу сползли на нос) и взял исписанный бумажный лист.

— А у Лаврентия… Лаврентия Иванова, — Макс, разумеется, сделал ошибку в постановке ударения, — два… о нет, прошу прощения! Три балла! — и критик похлопал по корпусу микрофона, но никто не поддержал его одинокие фальшивые аплодисменты.

— А теперь я всё объясню.

Летов положил лист бумаги на стол и нахмурился, принявшись собирать невидимые волосы с широкой

— Кажется, он любит одежду большого размера, — заметила Саша.

Алиса взяла в руки бумажного журавлика и сделала вид, что хочет кинуть его прямо в самодовольного критика.

— Тоже возьмёшь этого идиота в свой комикс?

Макс бросил на девушек внезапный раздражённый взгляд и приложил указательный палец к губам.

— Я понимаю, конечно, что писатели слишком эмоциональны… Но сейчас я попрошу тишины, — критик взлохматил тёмные кудри и, немного подождав, продолжил:

— К сожалению, на наш взгляд, Лавр выбрал не слишком подходящее произведение. Оно… как бы это сказать, — Летов запнулся и радостно подхватил подсказанное коллегой слово, — программное. В школе изучают. И немного поднадоело уже, вы согласны? А вот Тина сделала более удачный выбор. Ахматова… Думаю, ей очень подходят тексты этой поэтессы.

Алевтина поморщилась, услышав кощунственное слово «поэтесса». Для неё оно значило почти то же самое, что «графоманка».

— Также мы отметили Тинину эмоциональность, — самоуверенным тоном добавил Макс. Он снова посмотрел на помрачневшее лицо Лавра, сочувственно развёл руками и, наконец, передал ему микрофон.

Поэт улыбнулся — так, точно происходящее никоим образом его не касалось. Глаза блестели, и едва ли от слёз; Лавр знал, ради чего продолжает бороться. Он всей душой ненавидел критиков, но даже под их давлением не мог изменить мечте. Поэт взял в руки микрофон, не глядя на самодовольное лицо недруга.

— Это стихотворение я написал полгода назад. Сразу предупреждаю: оно не всем нравится. А впрочем, в любую эпоху люди стремились изгнать бабочку из поэтиного сердца. Буду рад, если найдётся хотя бы один человек, который выслушает мою исповедь и поддержит её искренними аплодисментами.

Крылья в ремонте, моя дорогая,

Знаешь, быть может, уже не починят,

Жить научусь, как и все, не летая,

Кто я и где мне остаться отныне?

Алиса покачала головой. Да, больше половины своей жизни люди лишь существуют, даже не подозревая о сломанных крыльях. Но ремонт, как и всё на свете, однажды заканчивается, и иногда, благодаря качественной работе, крылья становятся ещё более крепкими. Попробуешь — и сможешь взлететь так высоко, как никогда прежде. Но люди редко возвращаются за ними, и чаще всего даже не могут вспомнить, в какой ремонтной мастерской их оставили.

Она перевела взгляд на Макса Летова. Тот беспечно раскачивался на стуле и болтал ногами в зелёных кроссовках с ярко-жёлтыми шнурками. Наконец, замер в неслучившемся полёте, коснулся взлохмаченных кудрей, точно желая проверить, на месте они или нет, и опёрся щекой на руку. Не защищённый от падений стул опустился на пол с предательски громким стуком. Лавр впал в полуминутное оцепенение, забыв следующую строфу, но Макс нисколько не смутился и даже не покраснел. Поэт потёр шею сзади и тихо рассмеялся; на лбу выступила испарина. Когда он читал стихи, то исчезал для пространства здесь-и-сейчас и погружался в только что созданный новый мир, но любой случайный звук извне мог заставить его вернуться. И нужно было снова отыскать потерянную микровселенную и нырнуть, чтобы продолжать чувствовать слова каждой мурашкой на теле.

Алиса испортила одного журавлика, расправила бумагу, черкнула пару раздражённых строк, скомкала и, улучив удобный момент, кинула скучающему критику. Он поймал комок, словно знал заранее и ждал; развернул записку и бросил красноречивый взгляд на Алису. В нём не было ожидаемого раздражения, а на лице не появилось кривой ухмылки; Макс только слегка приподнял брови и скрестил руки. При этом он продолжал разглядывать багровую от возмущения незнакомку, и та отвернулась, приложив ладони к горячим щекам. А Лавр успел вспомнить слова и нырнуть в ту самую пучину, где зародилась его первая строка:

Лишь бы обнять твои хрупкие плечи,

Шёпотом славить уснувшее солнце,

Мне бы дождаться коротенькой встречи,

Только не стать для тебя незнакомцем.

Алиса невольно вздрогнула: чей-то бумажный ком прилетел ей прямо в затылок. Она сощурилась и сжала записку в кулаке. Кажется, этот надменный критик нарывается на следующую словесную дуэль, а она слишком хорошо владеет оружием, чтобы позволить себе проиграть.

Её некрасивый пляшущий почерк (слова глядят в разные стороны, готовясь растерзать друг друга):

«Тебе не стыдно?»

Его мелкий, но неожиданно аккуратный:

«Литературным критикам, к несчастью, нередко приходится копаться в мусоре. Но я этого не стыжусь».

Нахальный постскриптум написан крупными печатными буквами:

«МАКИЯЖ ПОПРАВЬ — ТУШЬ РАСТЕКЛАСЬ».

«И кого это он назвал мусором?» — Алиса поджала губы. Унижение коллеги по перу она восприняла как личное оскорбление. Достала из кожаной сумки зеркальце в ту самую минуту, когда раздались звонкие аплодисменты. Саша толкнула подругу в бок:

— Ну ты чего? Поддержи Лавра!

На сцену вышла Тина — всё такая же серьёзная и строгая. Глядя на гордо поднятую голову и идеально прямые плечи, можно было подумать, что она считает себя единицей среди нулей. Тина проводила соперника снисходительным взглядом, а тот ушёл — поникший, сгорбленный и опустошённый. Алиса открыла рот, чтобы сказать юноше слова поддержки, но тот отодвинул стул и отвернулся. Тина коснулась подола платья, поправила полурасплетённые косы и, взглянув на Макса Летова, кивнула:

— Благодарю жюри за внимание, которое вы проявили ко мне. Я очень ценю любую конструктивную критику.

Макс выпрямился, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и стал обмахиваться руками. Алиса тоже почувствовала, что в зале стало слишком душно, но всё-таки мысленно прокляла критика, заметив его очарованный взгляд.

«А тебя только красивые девушки интересуют?»— написала она, но так и не решилась бросить записку. В конце концов, зачем тратить время на диалог с глупыми людьми? Как и Лавр, непризнанная писательница ненавидела критиков. И почему-то сразу вспомнилось вытянутое лицо директора, который читал чужую рукопись с застывшей ухмылкой на лице.

— Пфф, — Рудольф Валерьевич нахмурился и отбросил тетрадь с таким пренебрежением, словно всё это время держал в руке омерзительное насекомое, — это же графомания!

Алиса опустила глаза; и, хотя эти слова предназначались совершенно другому человеку, она едва не разрыдалась посреди занятия. По лицу текли прозрачные слёзы, когда несчастная студентка подняла руку и срывающимся голосом задала неожиданный вопрос:

— Значит, графоманам, по вашему мнению, запрещено заниматься творчеством? — Алиса сломала кончик карандаша, которым всё это время обводила знак бесконечности на разлинованном листе.

Именно тогда похожий на самурая человек в деловом чёрном пальто с клочками кошачьей шерсти на воротнике впервые заметил эту бесстрашную студентку. Он забрал длинные растрёпанные волосы в хвост, взял пластиковый стаканчик и сделал шумный глоток.

— А почему бы и нет? — Рудольф Безуглов одарил студентов широкой улыбкой;

— Алиса Лужицкая, — студентка выронила измученный карандаш, и он укатился под чужой стул. Рудольф неожиданно встал, выбросил пустой стаканчик из-под кофе в урну, подошёл к Алисе и облокотился на её стол. Полминуты смотрел в широко распахнутые глаза, затем наклонился и с видом героя-благодетеля вернул ей карандаш.

— Проблема графомана в том, что он с упрямством убийцы-маньяка охотится за несчастными жертвами и требует от них любви и признания, — улыбка окончательно исчезла с лица Безуглова. Он говорил холодным, жёстким тоном, а его узкие глаза казались теперь ещё меньше.

— Как вы думаете, если маньяк запугал жертву, получит ли он желанную любовь? — скрестил руки и встал за кафедру. Рудольф повернулся к окну: солнце скрывалось за налитыми свинцом скорбными тучами. Алиса сглотнула, ощутив неприятную сухость во рту.

— Разумеется, у любого правила есть свои исключения, — Рудольф вытянул сцепленные в замок пальцы, расслабил и опустил руки. — Например, стокгольмский синдром. Но, согласитесь, милая Алиса, это ведь болезнь, — он сел на стул, положив одну ногу на другую.

— Я вас поняла, — тихо сказала она. — Вы считаете, что графоманам нужно сидеть и не высовываться, — нижняя губа Алисы заметно дрожала.

— Заметьте, я выразился более… метафорично, — деликатно напомнил директор.

— Ваши метафоры не спасают, — отрезала студентка, и её глаза блеснули — казалось, они могут испепелить всю планету и не оставить ничего, кроме горстки праха.

Рудольф Безуглов развёл руками: пора прекратить этот затянувшийся разговор и перейти к лекции о нарратологии.

— Тогда скажу просто и понятно: пока графоман молчит — мир в безопасности.

Алиса зажмурилась, пытаясь прогнать неприятное воспоминание; Тина читала, прикрыв глаза, совершенно другим голосом — неожиданно мягким, напевным. Кажется, будто ты плывёшь в лодке, слушаешь крики чаек и подчиняешься неторопливому ритму, а течение относит тебя на несколько эпох назад.

Мы бросили жребий легко и бесстрашно,

И в эту минуту погиб Фаэтон,

Земли не коснувшись, мы строили башню

Из кости слоновой. За ней — Рубикон.

Алиса заметила, с каким вниманием Лавр вслушивался в каждое слово соперницы, и ловил взглядом её жесты. Что это: зависть или искреннее восхищение?

Но даже не думай туда возвращаться,

Откуда однажды с надеждой сбежал,

И дай обещание: не появляться,

Люблю, но не жду

(Неизбежный финал).

В кого она так отчаянно влюблена?

— Такая красивая, — шепнула Саша. Подруга покачала головой.

— Это точно. Выглядит как богиня, которая родилась из морской пены.

— Интересное сравнение.

— Да нет, самое обыкновенное, — махнула рукой Алиса.

А потом лирическая героиня попрощалась с возлюбленным, предчувствуя крушение хрупкой башни из слоновой кости. Он исчез, а девушка так и осталась стоять на пороге неизбежного финала.

В середине стихотворения Тина открыла глаза, но её взгляд скользил мимо слушателей, словно между поэтом и толпой выросла нерушимая стена. Но когда всё закончилось и в зале послышались чьи-то восхищённые реплики, а Бахрам Оглы неожиданно для самого себя закричал «браво», Тина обернулась к сопернику. Дуэлянты несколько секунд разглядывали друг друга так, точно встретились впервые. Казалось, вот-вот случится примирительное рукопожатие, но Тина повернулась к поэту спиной и зашагала к противоположному углу стола.

Макс Летов торжественно поднялся со стула, неодобрительно покосился на Алису, которая громко обсуждала с новой подругой творчество Толстого и Чехова, и подошёл к окну. За пыльной стороной стекла начинался вечер, и небо провалилось в румяные щёки полусонного бога, а Лужицкая подбрасывала смелые реплики, как мячики во время игры в пинг-понг. Она говорила, что восхищается мастером короткой прозы, ведь иногда слова затрудняют понимание идеи. Несколько штрихов — и образ сияет в лучах майского солнца, но всё же многословие Толстого обезоруживает. Ты невольно поддаёшься очарованию длинных историй и уже не пытаешься вырваться на свободу. Читатель становится единым целым с художественным текстом, и по холодной коже вместо мурашек пробегают случайные строчки. Макс улыбнулся и задумчиво покачал головой. Эта эмоциональная девушка, уничтожившая бумажного журавлика ради гневной записки, стреляла без промаха. Критик вытащил из груди невидимую стрелу и сделал вид, что не заметил поджатых губ и полупрезрительного взгляда Алисы. Макс заговорил ровным голосом, высоко подняв острый подбородок:

— Итак, объявляются результаты второго раунда, — он откашлялся (это было необходимой прелюдией к его торжественной речи). — По моему скромному мнению, прекрасно то стихотворение, в котором понятна каждая строчка. И не нужно лезть в словарь, чтобы объяснить смысл какого-нибудь мудрёного слова, — он искоса взглянул на Тину, которая сидела у распахнутого окна, опёршись на подоконник. Капельки пота, похожие на слёзы, блестели на висках. Тина забрала волосы за уши. Как и всегда, она сохраняла серьёзное выражение лица и не позволяла нахальному румянцу выступить на узких скулах. Камешек, брошенный в её сад, замер под ногой задумчивого хозяина: ни одна колкая фраза не собьёт поэта с намеченного пути.

— Вы можете со мной не согласиться, — продолжал Макс Летов, — но, на мой взгляд, залог успеха — в минимализме. Конечно, работа Алевтины Лысенко заслуживает высоких баллов, но на этот раз жюри отдаёт предпочтение Лаврентию… — критик споткнулся, — Иванову, — растянул гласные так, чтобы никто не понял, на какой слог он поставил ударение, — в его стихотворении не было лишних метафор. Он написал о том, что на самом деле чувствовал.

Лавр встрепенулся, как испуганная птичка, подался вперёд и застыл с широко открытым ртом и вытаращенными глазами. Саша Ветрова слегка толкнула поэта, надеясь, что это приведёт его в чувство:

— Ну вот! А ты говорил, что он тебя ненавидит!

Лавр встал, сделал шаг по направлению к притихшему Летову, но остановился и пробормотал:

— Не может быть.

Тина даже не повела бровью, когда услышала окончательное решение судей: «Ничья». А Лавр пошатнулся, ощутив внезапную слабость в коленях. На миг ему показалось, что весь этот библиотечный зал с шумными ладонями зрителей сжался до размеров птичьей клетки.

— И последний раунд — импровизация. Сейчас я назову случайную тему, — Макс потряс перед зрителями целлофановым пакетом с аккуратно свёрнутыми бумажками, — и дуэлянты попробуют сочинить по строчке стихотворение из трёх-четырёх строф. Но оно не должно быть верлибром…

Алиса оглядывается по сторонам: она не помнит,

Мелодии съедают друг друга, пока не превращаются в неразборчивый шум. Алиса падает на колени, и в эту же секунду перегорают две последние лампочки. Пустынную комнату поглощает голодная тьма.

— Да что же это такое? — она срывается на крик, и эхо вторит её страданиям.

— Импровизация, дорогая, — насмешливо отвечает тот, кого она так отчаянно ищет.

Когда на пороге возникает его силуэт, Алиса протягивает руку. Хочет что-то сказать, назвать имя, но ещё не знает, сколько в нём будет букв. Кожей ощущает чужое прикосновение — и просыпается.

Алиса поёжилась: вот почему от слова «импровизация» веяло холодным замогильным ветром страха. Впрочем, дуэлянтам досталась гораздо более жизнерадостная тема — лето.

Лавр ещё пару секунд переминался с ноги на ногу и водил указательным пальцем по кончику носа. Наконец, на бескровных губах блеснула слабая улыбка:

Рыжий кусок раскалённого солнца

Тина не растерялась и сразу же выпалила:

Падает с неба в карман,— и можно было подумать, что эта девушка никогда не теряет самообладания, но Алиса заметила стиснутые кулаки. Всё это время — от начала и до конца словесного поединка — Тина сдерживала себя, пряча от других истинные чувства.

Хитрый июнь воду пьёт из колодца, — продолжил швыряться метафорами Лавр, а ненавистник красивых фраз Макс Летов поморщился. Тина закусила губу, раздумывая над рифмой, и громко, но без особенного воодушевления закончила строфу:

Кровь приливает к вискам.

Алиса вздрогнула от неожиданного прикосновения и хриплого шёпота над ухом:

— Если ты Алиса Лужицкая, то после мероприятия зайди к Безуглову.

Она обернулась: охрипший от бесконечных «браво» голос принадлежал куратору с факультета поэзии. Бахрам оглы выставил вперёд руку и отрицательно покачал головой, чтобы остановить зарождающийся вопрос. Студентка-прозаик облокотилась на стол. Где-то на самом дне живота оборвалась одна из натянутых струн.

— Ты в порядке? — спросила Саша Ветрова, коснувшись плеча задумчивой подруги.

Алиса кивнула, дождалась паузы между строфами и шёпотом призналась:

— Просто я немного боюсь нашего директора.

Саша Ветрова повела плечами:

— Брр… Это точно. Такой неприятный.

Тина ворвалась в невесёлые мысли девушки очередной метафорой, от которой у Макса Летова запершило в горле.

Рыжий ожог беззаботного лета…

Лавр поправил шёлковый бант на жёлтой кофте и продолжил:

Не бледной коже тоски.

Тина потянула вниз пряди запутанных волос:

Мы собираем в корзинку моменты, — она посмотрела сопернику прямо в глаза, и тот заметно смутился, но всё же овладел собой и растерянно пробормотал:

Вечность деля на куски.

— Я бы никогда так не смогла, — сказала Саша. — Вот почему я и не пишу стихи. Пытаешься не сбить ритм, но из-за этого всё становится каким-то искусственным.

Алиса наклонила голову на бок и сняла с щеки новой знакомой выпавшую ресничку. Саша залилась краской, а козырёк клетчатого берета снова сполз на глаза.

— Извини, что смутила тебя.

— Ничего страшного! Всё в порядке. Правда, — прокартавила Саша, сталкивая друг с другом торопливые слова, — когда кто-то касается моего лица, я всегда невольно зажмуриваюсь и готовлюсь к пощёчине.

Алиса не стала ничего спрашивать, но именно тогда она пообещала себе, что будет приглядывать за этим добрым одиноким ребёнком.

Макс Летов снова попросил тишины — пришло время узнать результаты поэтической дуэли и надеть лавровый венок на голову победителя. Он поправил полосатый шарф, затянув его потуже, спрятал правую руку в карман брюк, а левой обнял уставший микрофон. Тот огласил библиотечный зал истошным воплем прокажённого.

— Извините. На этот раз я буду кратким. Во время третьего раунда Лаврентий блистательно справился со своей задачей. Но вы видели, какой грациозной и невозмутимой была Алевтина? Чтобы стать поэтом, важно не только научиться писать стихи, но и правильно подать себя.

Лавр опустился на стул, руки безвольно повисли в воздухе. Всё предрешено, и вовсе не обязательно дослушивать монолог Летова до конца. Тина не улыбнулась, не бросила надменный взгляд на проигравшего, холодно ответила на рукопожатие Макса и даже не поблагодарила за лавровый венок. Она продолжала оглядываться на Лавра, и в её глазах Алиса уловила проблеск сочувствия. Поэт избегал встречаться взглядом с соперницей, но проводил её вялыми аплодисментами. Тина вышла из зала, не дождавшись зрительских отзывов.

В школе неожиданно отключили электричество. Алиса услышала вздох облегчения:

— Слава богу, что не во время мероприятия.

Кто-то толкнул её, и она врезалась в письменный стол. Цветочный горшок тревожно закачался на месте, но не упал. Алиса достала телефон, чтобы включить фонарик. Всего десять процентов зарядки, а значит, через пару минут экран предательски погаснет. Она осторожно пробралась к выходу, сетуя на куриную слепоту. И почему, как только выключают свет, её охватывает такой чудовищный страх?

Алиса собиралась приободрить Лавра и поблагодарить Сашу за приятную компанию, но не нашла ни одного знакомого силуэта и застыла посреди длинного коридора. Обняла себя за плечи, закрыла глаза и сделала глубокий вдох. В голове, как клавиши печатной машинки, стучали слова куратора-поэта:

«Если ты

В эту минуту она бы всё отдала, чтобы стать другой: только не Алисой Лужицкой, посмевшей вступить в спор с преподавателем-демоном. Внимательные сощуренные глаза. Слегка растрёпанные волосы. Полуулыбка на уголках губ. Он всегда смеётся над протестующими одиночками и их жалким воплем в пустыне. Мудрый хранитель истины. Что ему нужно от несчастной студентки, с которой он виделся лишь однажды? Алиса отчаянно затрясла головой, пытаясь прогнать назойливые мысли. Догадки пугали её: а вдруг каждому новичку «Фатума» предстояло заключить сделку с дьяволом? Мурашки побежали по коже, а объятие бабочки больше не помогало успокоиться. Люди рассеялись, точно всё увиденное и услышанное Алисой было странным и шумным сном. Нужно было двигаться хотя бы вперёд. Кроме куриной слепоты, Алиса страдала ещё одной болезнью — топографическим кретинизмом.

Лужицкая припоминала, что кабинет директора находится на втором этаже, а библиотека — на четвёртом. Но для начала нужно найти лестницу, которая приведёт её в ад. И какой здравомыслящий человек добровольно решится на такое испытание? Алиса зажмурилась: может быть, не ходить, проигнорировать сообщение, назваться другим именем, сбежать? Отдалённые голоса прервали её поток сознания, и она с надеждой бросилась на звук, как будто всё это время была на необитаемом острове и наконец-то заметила огонь от костра. Но внезапно замерла у полуоткрытой двери: женский силуэт болтал ногами, сидя на парте, а мужской — гладил возлюбленную по волосам. Алиса совсем не хотела, чтобы её обнаружили, поэтому, скрестив пальцы, загадала желание исчезнуть. Наверняка сбежала бы, если бы знала куда, но сердце делало такие пируэты в груди, что ей пришлось остановиться и задержать дыхание. Казалось, даже на расстоянии можно услышать этот оглушительный стук.

— Любимый, ты что, обиделся? — знакомый и одновременно чужой голос. Алиса нахмурилась: она определённо знала этот тембр.

— Придумываешь, — фыркнул в ответ парень. — Я рад за тебя. Ты это заслужила, — слегка обиженный надтреснутый голос. Слова не соответствовали чувствам, и Алиса вздохнула. Но почти сразу опомнилась, прикрыла рот рукой и отошла от двери. Влюблённые ничего не услышали. Алисе стоило оставаться незаметной: теперь она просто подслушивала чужой разговор и едва ли нашла бы слова для оправдания.

— Ты лучший! — девушка чмокнула молодого человека в щёку.

— Знаешь, — продолжила она уже совсем другим, серьёзным тоном, — тебе действительно не надо было выбирать Лермонтова.

— Почему это? — искреннее изумление и лёгкая досада.

— Не знаю… — пауза длиною в несколько секунд. Женский силуэт пожимает плечами. — Он такой мрачный, и я его побаиваюсь.

Алиса снова закрыла рот руками, чтобы не вскрикнуть: она неожиданно осознала, кто эти влюблённые.

— Тогда мне нужно было выбрать Есенина? — послышался сдавленный смех и щелчок зажигалки.

— Терпеть его не могу! — отрезала девушка. — Ты же знаешь, больше всего тебе подходит Маяковский.

Шумная затяжка. Алиса закрыла нос, чтобы не закашляться. Ещё одна болезнь — непереносимость запаха сигарет.

— И почему это он мне подходит? Из-за жёлтой кофты? Думаешь, Лермонтов никогда бы не надел ничего вызывающего?

— Лаврик, давай не будем спорить, — погладила возлюбленного по руке.

Алиса перестала подглядывать и прислонилась к стене. Страшная боль в затылке мешала ей думать. Она обхватила голову, которая напоминала теперь раскалённый шар и грозилась взорваться.

Сложно представить, что грациозная девушка-поэт, не умеющая улыбаться, может осыпать возлюбленного уменьшительно-ласкательными суффиксами. Лаврик — это почти что котик, зайчик и иже с ними. Алиса подавила рвотный рефлекс: романтика для неё — всего лишь розовая выдумка коммерческого писаки. «Безуглов бы убил за такие выражения», — внезапно подумала она.

— Прогуляемся, когда все уйдут спать? — предложил Лавр, но, как показалось Алисе, без особого энтузиазма.

— Не сегодня. Ты же знаешь, что произойдёт, если кто-нибудь узнает о наших отношениях, — с нескрываемой горечью ответила Тина.

— Это будет восхитительный скандал, — весело заявил Лавр. Казалось, на самом деле он обрадовался этой отложенной встрече.

И как они могут любить друг друга? Два человека, которые пару минут назад сражались на дуэли? Но всё-таки невозможно поверить, что словесный поединок станет серьёзным препятствием для влюблённых. Алиса присела на корточки: ноги устали от высоких каблуков, и лучше бы она надела привычные кроссовки, чтобы не обрекать себя на такие мучения.

— А кто та девушка, с которой ты провёл полдня? — послышались ревнивые нотки.

У Алисы предательски заурчало в животе. Она села на холодный пол, обхватила колени и опустила голову. Нужно отсюда выбираться, вот только как и куда?

— Алиса-Марго, — ответил Лавр. — Классная девчонка. Весёлая такая.

— Что-то я не видела её на нашем факультете, — хладнокровным тоном заметила Тина. «Делает вид, что ей без разницы, а внутри всё кипит от злости», — подумала Алиса и решила, что в её романе обязательно будет героиня, похожая на Тину.

— Она из прозаиков, — спокойно отозвался Лавр, словно не замечая зарождающейся вспышки ревности.

— Прозаики, — пренебрежительно проговорила девушка-поэт. — Из прозаиков я уважаю только Чехова… за минимализм. А остальные… они все скучные.

Скучные. Скучная. Скука. Алиса ненавидела эти слова. Они напоминали ей разъярённых крыс, готовых наброситься друг на друга и сгрызть заживо. Она закрыла глаза…

Крошечная девочка с вьющимися волосами стояла у огромных ворот с протянутой грязной ладошкой. Слишком худенькая и хрупкая для своего возраста, она напоминала сновидение. Казалось, нужно только открыть глаза, чтобы оно рассеялось, как дым от трубки безучастного сторожа. Девочка решительно прорвалась через ворота, когда дверь ворчливо скрипнула, и мужчина в чёрной рясе бросился прочь, не разбирая дороги. Несчастная попрошайка с любопытством взглянула на серое, изрытое морщинами лицо. Но оно не выразило ни тени изумления. Священник не удостоил бедняжку вниманием.

Девочка взошла на ступеньки и остановилась перед входом старого покосившегося здания с зелёной крышей. Одна нога — босая и чёрная от грязи, вторая — в красном сандалике. Коротенькая лиловая юбочка едва прикрывала разбитые коленки. Правда, глядя на уверенное нахмуренное лицо, можно было подумать, что эта девочка больше никогда не позволит себе упасть.

— Вот пугало, — бросил ей в лицо долговязый мальчишка в безразмерной вязаной кофте с заплатками на локтях. Он держал за руку высокую девчонку в резиновых сапогах до колен. Она трясла светлыми кудряшками из стороны в сторону и хохотала над каждым словом нахального спутника.

— Мамочка, что ль, бросила? — девчонка толкнула попрошайку, и та слетела со

Маленькая незнакомка напоминала заблудившегося волчонка (правда, она ещё не знала, что это станет её вторым именем. Первое имя — Алиса. Только девочка всё равно его не вспомнит, и воспитательница возьмёт судьбу брошенной бедняжки в свои руки. Отчество и фамилию она выберет сама, когда вырастет).

Долговязый парень закатил глаза и протянул ладонь, подражая незнакомке, а его подружка исступлённо заматерилась. Никто не заметил, как омрачилось лицо девочки. Она заскрежетала зубами и топнула ногой. Ещё одна девчонка с грязными, прилипшими к коже волосами и выбитым передним зубом положила холодный камень в протянутую руку Волчонка. На скулах незнакомки заиграли желваки; она плюнула в лицо обидчице. Та замахнулась, но всё-таки не ударила, скривилась и плюнула в ответ.

— Я бы тебя побила. Но воспиталка тогда меня точно вытурит.

Подружка долговязого парня приобняла любительницу драк и сказала — нарочито громко, глядя прямо в глаза девочке с волчьим взглядом:

— Пойдём отсюдова. Она такая скучная.

Алиса не расслышала пару ругательств, презрительно брошенных долговязым парнем. Но слово «скучная» врезалось в её память. Даже сейчас, в этом душном тёмном коридоре, Лужицкая слышит издевательскую реплику:

— Она такая скучная.

Абсолютное попадание в интонацию, но Тина не могла об этом знать: ни о волчонке, ни о девочке с выбитым зубом. Всего лишь случайность, совпадение, вот только ногти Алисы с силой впились в ладони так же, как и несколько лет назад. Тогда у неё был камень, и она бросила его вдогонку обидчикам, но не попала. Девочка рухнула на колени и разрыдалась, а они даже не обернулись.

Включился свет, от которого сразу же зарябило в глазах. Алиса встала и столкнулась с ошеломлённой Тиной. Она крепко сжимала дверную ручку и несколько секунд разглядывала вытянувшееся лицо шпионки.

— Давно ты здесь? — охрипшим голосом спросила Тина. Побелевшие губы превратились в тонкую, небрежно нарисованную линию.

— Только что пришла, — соврала Алиса. Она увидела, что Алевтина наконец-то сняла браслеты, которые так сильно мешали ей во время поэтической дуэли. Алиса заметила на её запястьях свежие красные полосы. Лавр появился в дверном проёме, перехватил взгляд непрошеной гостьи и заслонил собой возлюбленную.

— Ты не можешь никому об этом рассказывать, — Лавр поднёс к губам указательный палец. — Ни о венах, ни о нас, поняла?

Алиса кивнула: в горле страшно пересохло, и она мечтала только добраться до комнаты, выпить стакан воды и скрыться под одеялом.

— Пожалуйста… Марго, — поэт нахмурил лоб, вопросительно поднял бровь и зачем-то похлопал собеседницу по плечу.

Алиса растерянно покачала головой и вдруг увидела спасительную лестницу, которую не заметила в темноте. Не попрощавшись с влюблёнными дуэлянтами, она кинулась вниз по ступенькам. Перепрыгивала через одну, но даже не замечала этого и, наконец, растянулась на полу не в силах пошевелиться. Из разбитой коленки потекла кровь, а из глаз брызнули слёзы. Алиса подобрала слетевшую с ноги туфлю: как и ожидалось, каблук не выдержал и сломался. Придётся добираться до комнаты босиком.

— Не меня ищешь? — чья-то тяжёлая ладонь самоуверенно опустилась на плечо.

Она подняла глаза, хотя уже знала, что увидит директора, и закусила губу, пытаясь сдержать рыдания:

— Искала, но так и не нашла, — тоном обиженного ребёнка сказала Алиса.

Рудольф улыбнулся и потрепал студентку по голове.

— Нашла. Я же здесь.

Он повернулся к ней спиной и наклонился:

— Забирайся. Я помогу тебе.

Алиса улыбнулась сквозь слёзы и с усилием поднялась.

— Спасибо. Обойдусь.

Безуглов беспомощно развёл руками.

— Как пожелаешь. Просто знай: я люблю помогать людям.

В ту минуту Алиса могла поклясться, что увидела светящийся нимб над головой директора и решила уточнить:

— Вы что, Бог?

Перед глазами закружились горделивые мотыльки, бездумно рвущиеся к ускользающему свету. Она хотела сказать что-то ещё, но не успела: потеряла сознание.

* * *

— Простите, — Лаврентий достаёт из карманов джинсов дребезжащий телефон, — моя девушка в больнице, поэтому я не выключил звук.

Внезапный порыв ветра опрокидывает стоявшую на окне пустую вазу, и грязная жёлтая занавеска шуршит в ворчливом недоумении. Я разглядываю неуклюжие кофейные пятна на ткани, как будто неаккуратный зритель однажды вытер ей липкие руки. Лавр роняет телефон, так и не ответив на звонок. Едва ли это звонила Тина. Говорят, после оглашения результатов одной международной премии они с Лавром жутко поссорились. Тину пригласили в Италию, заплатили огромную сумму и предложили сотрудничество с известным издательством. Ходят слухи, что сейчас она пишет роман в стихах а-ля «Евгений Онегин». Но каково же было Лавру, когда он узнал, что все лавры (позволю себе эту игру слов), вопреки всеобщим ожиданиям, достались его возлюбленной? Он начал разговор о расставании, потому что рядом с Тиной чувствовал себя жалким и совершенно несостоятельным как поэт, а так хотелось стать самой яркой звездой на высоком и бесконечном небе. Тогда Тина поклялась, что покончит с собой, потому что не вынесет одиночества, ведь жизнь без Лавра — это пустыня с бесплодной, выжженной солнцем землёй. И она сдержала обещание, но всё равно осталась в живых, потому что ещё не пробил её час, а впереди, быть может, ждала новая счастливая жизнь.

Лавр переминается с ноги на ногу и неотрывно следит за безумными танцами давно не стиранной занавески. Я поднимаю вазу, которая, по-видимому, даже не собиралась разбиваться, и ставлю её рядом с собой. Стеклянный взгляд поэта скользит по моей руке и тотчас же разлетается на мириады осколков. Лавр наконец-то наклоняется, чтобы забрать телефон, и удаляется из зала. Никто больше не собирается осыпать его вопросами, как убийцу-рецидивиста — проклятиями.

Адвокат благодарит свидетеля за подробный рассказ и берёт в руки пульт — на экране появляются угловатые серые буквы.

— Диссоциативное расстройство идентичности, — отчеканивает Юрий Михайлович, — это серьёзное психическое заболевание. Знаете, что чувствует человек, в теле которого существует несколько личностей? — он чешет гладко выбритый подбородок. — Надеюсь, что нет. И я тоже. Это довольно редкое расстройство. Обычно развивается под влиянием тяжёлых психических травм. Думаю, не стоит повторяться и напоминать слушателям историю детства несчастной Алисы, — безымянный палец с сияющим обручальным кольцом застывает на щеке. Не думаю, что прокурор Лобанова продолжает обращать на это внимание. Она щурится, точно ей мешает яркий солнечный свет, и намеренно громко вздыхает, выказывая пренебрежение каждой реплике незадачливого адвоката. — Временами Алиса менялась до неузнаваемости. И не только внешне, — он бросает красноречивый взгляд

— Ваша честь! — прокурор Лобанова тоже выступает вперёд и протягивает адвокату руку. Разумеется, не для рукопожатия: ей нужен пульт. — При всём моём уважении к Юрию Михайловичу… — Лобанова на пару мгновений умолкает. Окно с шумом захлопывается, и часть жёлтой занавески оказывается на улице. Развевается на ветру, как флаг. А может быть, бьётся в эпилептическом припадке и кричит о помощи. Я встаю и снова открываю окно.

Елена Дмитриевна кивает в знак благодарности и продолжает:

— Я считаю, что адвокат не может ставить такие диагнозы. Это не в его компетенциях, — одну руку она ставит на пояс, а другой — переключает слайд. — Алиса Лужицкая вела блог. Прочитаю вам запись о той самой Марго, с которой имел удовольствие познакомиться наш свидетель.

На экране я вижу фотографию жизнерадостной девушки со светлыми, каштановыми, почти рыжими волосами. Глаза сияют, как снег в лучах ослепительного солнца. Сложно поверить, что эта задумчивая, но всё-таки счастливая фея однажды возьмёт в руки пузырёк с ядом.

— Марго, двадцать три года. Ценительница прекрасного. Очень чуткая, тонко чувствует эмоции других людей. Всё ещё верит в добро и возможность чуда. Экстраверт. Доброжелательная, к ней всегда можно обратиться за помощью. Искренняя. Лицемерие и зависть — это не про неё. Обожает талантливых писателей и поэтов. Борец за справедливость. Любит зелёный цвет. Предпочитает платья свободного кроя. Эстет с сияющими глазами. Вечно влюблённая в жизнь… — Елена Дмитриевна откашливается; в зал залетает шмель и кружит над головой одного из зрителей. Он снимает шляпу и размахивает ей то в одну, то в другую сторону. Рудольф Безуглов откидывает волосы и всё с тем же невозмутимым видом выслушивает встревоженный шёпот адвоката.

— Марго — это всего лишь персонаж, — замечает прокурор Лобанова. — Многие писатели составляют портреты своих героев и даже проигрывают определённые эпизоды в реальности, — она пожимает плечами. — И это не диагноз. Творческому человеку такое простительно.

Судья поправляет очки, съехавшие на самый кончик носа, и сжимает молоточек, который кажется миниатюрным в сравнении с его гигантскими пальцами. Ожидаемого столкновения со столом не происходит, и в качестве главного оружия страж правосудия использует заметно охрипший голос. Если в ближайшем будущем возьмутся за публикацию книги «Цитаты великих», в неё совершенно точно войдёт любимая фраза судьи Гладких И.В.: «Не спешите с выводами!»

Пора приглашать следующего свидетеля. Мне хочется громко чихнуть, чтобы заглушить монотонную речь секретаря. Просто я знаю, что произнесённое вслух имя вызовет у его носителя жуткую неприязнь. Но я всего лишь писатель, не имеющий права изменять ход истории. Меня не должны заметить: я сторонний наблюдатель, который прячет уставшее лицо под капюшоном. Что ж, придётся бедняге Элису выдержать эту пытку:

— В зал судебного заседания приглашается Дубров Леонид Леонидович, студент факультета прозы.

Раздаётся страшный грохот, и все оборачиваются. Солнечный луч скрывается за густой тучей, опьяневшей от небесных коктейлей. Кто-то встаёт с места, чтобы закрыть окно. По жёлтой занавеске скользит, как стартующий конькобежец, бурая капля. Внутри прозрачной вазы затихает шмель…

II

Она всегда была чокнутой

Саманта не любит плакать. Она знает, что уныние — грех. Но в то же время без него невозможно существование вечности. Жизнь вырванного из контекста человека-строки — это не более чем застывшие слёзы мима. Каждый из нас ждёт новой истории, частью которой может стать, если найдётся лишнее пустое место. Не понравился сюжет? Всё ещё есть шанс выкарабкаться и перескочить в другой текст.

За окном разлетается на куски смиренное небо, а ветер приносит из древних пещер отчаяние и мрак. Может быть, у него биполярное расстройство? Вчера — мирно плывущие полусонные облака, сегодня — вспышки разъярённых молний и громовые раскаты. После пламенного заката — обжигающий рассвет, а самые чёрные, непроглядные ночи случаются перед светлыми, ангельски чистыми днями. И если сама природа настолько непостоянна, как можно обвинять человека — создание настолько несовершенное и к тому же восторженно глупое? Миром правит стихия, а больше ничего не важно. Всё остальное — пыль под копытом дьявола.

— Алисочка, вы хорошо себя чувствуете?

Прежде всего остального она увидела густые бакенбарды и услышала слабый запах горького мужского одеколона. Затем появились глаза неопределённого цвета; они внимательно разглядывали побледневшее лицо студентки сквозь толстые стёкла очков, перемотанных изолентой. Всегда немного смущённый, с краснеющими щеками, Алексей Михайлович Вьюшин не привык оставаться в стороне и спешил с протянутой рукой помощи даже к тем, кто этого не просил. Алиса не любила неутомимых спасателей с их слащавым тоном и вечно встревоженным взглядом, но куратор стал для неё забавным исключением. Чрезмерная любовь к ближним нисколько его не испортила; он заслужил славное прозвище Душечка и студенческую любовь, которая, однако, не имела ничего общего с уважением.

— Всё хорошо, Алексей Михайлович, — заверила Алиса Лужицкая и закрыла рукой только что написанный этюд. Правда, таким неразборчивым почерком, что куратор всё равно ничего бы не понял. Она хотела поправить причёску, но, едва коснувшись головы, вздрогнула. Всё ещё не могла привыкнуть к новому имиджу. Подушечки пальцев нащупали заколку в виде спящего дракона, которая едва удерживала полухвост из толстых ярко-синих дред.

— Смотрю, сегодня не все присутствуют на занятии, — куратор подошёл к столу, взял длинный классный журнал и встал за кафедру. — Куда подевалась Саша Ветрова?

Послышался слабый хлопок: упала Алисина брошь, которую хозяйка приколола утром к воротнику чёрного пиджака. Это была бабочка с голубыми крыльями. Алиса наклонилась, чтобы её поднять, и вскрикнула, случайно уколов палец. Она разглядывала капельку на коже так, точно никогда раньше не видела кровь и ничего не знала о её существовании.

— Наверное, заперлась в комнате и плачет, — сострил курносый мальчуган с копной белокурых кудрей. Миша Андреев — самый юный ученик «Фатума». Говорят, первая его книга появилась на прилавках магазинов, когда ему исполнилось пятнадцать. Юношу называли гением, и он с гордостью нёс это звание, позволяя себе временные капризы и истерики. Куратор Вьюшин снисходительно покачал головой, но Алиса сжала кулаки и оглянулась на самодовольного студента. Когда Миша Андреев принялся изображать одногруппницу — тереть глаза и делать вид, что вздрагивает от

— Сумасшедшая?

— Когда речь идёт о моих друзьях — да, — отрезала Алиса, бросив на Андреева такой презрительный взгляд, как будто он был не человеком, а гадким насекомым, и отвернулась к окну. На улице шелестел дождь, и маленькие люди суетились, как муравьи, толкая друг друга локтями. Ни один из них не взял с собой зонт, слепо доверившись лживому прогнозу погоды.

— У Ветровой есть друзья? — послышалась чья-то удивлённая реплика. Но Алису не слишком волновало, кем была хозяйка этих насмешливых слов. Она никогда не стремилась найти общий язык с теми —другими— потому что весь мир делился для неё на две неравные части. С одной стороны, Алиса и её демоны, созданные силой воображения, а с другой — безликая толпа. Люди никогда не любили её, где бы она ни появлялась и какую бы роль на себя ни брала; Алиса отвечала взаимностью и чувствовала себя вполне удовлетворённой. Но Саша напоминала ей мотылька, случайно залетевшего в чужую квартиру. Привлечённая слабым источником света, она не находила в себе сил вернуться, потому что в глубине души боялась навсегда остаться во тьме. Алиса подхватила с тетради серебряный стразик и попыталась водворить его на чёрный ноготь безымянного пальца.

— Это что за чудище? — спросил Андреев у единомышленницы, которая наматывала на палец густую рыжую прядь и, не стесняясь, во все глаза рассматривала худенькую фигурку в длинном пиджаке с огромными бордовыми пуговицами.

— Лужицкая. Та самая, которая спорила с Безугловым.

— Да ладно? Вчера она выглядела лучше.

— Угу. А сейчас просто девочка из 2007-го.

Густой румянец залил полные щёки куратора, даже бакенбарды как будто сделались красными от возмущения. Небрежным взмахом руки он опрокинул кружку с письменного стола, и она разлетелась вдребезги, обрадовавшись долгожданному освобождению. Вьюшин молча взял щётку и совок. Душечка считался прекрасным преподавателем и приятным человеком, правда, ему никогда не давались воспитательные беседы. Алексей Михайлович знал за собой эту слабость и мечтал измениться: стать строгим и, возможно, немного бессердечным. Но всё заканчивалось виноватой улыбкой и беспомощной просьбой: «На этот раз я вас прощаю. Вот только больше так не делайте, хорошо?»

Девушка с густо подведёнными глазами и проколотой бровью кивнула — синие дреды на затылке подпрыгнули, точно и они принимали просьбу куратора. Алиса подняла с пола сломанную заколку. Дракону не суждено проснуться: его лишили права дышать огнём.

Алексей Михайлович выбросил осколки в урну и попросил Алису закрыть окно, чтобы никто не простудился. Затем он откашлялся, взял в руки старую тетрадь с пожелтевшими страницами и заговорил слегка охрипшим голосом — подрагивающим, как пальцы парализованного пианиста.

— Пришло время для разминки, мои друзья, — он всегда так обращался к студентам, и они ценили это: куратор не имел привычки ставить себя выше воспитанников. Поговаривали, что Душечка родился с плюшевым сердцем. — Вам нужно написать сцену для рассказа. Или романа, как пожелаете. Тема — расставание в саду, — он выставил вперёд обе руки. — У вас ровно десять минут.

— Да я десять минут только думать буду! — послышался раздосадованный вопль с последней парты. Алексей Михайлович снял очки, подышал на стёкла и протёр рукавом чёрной водолазки. На полных губах застыла беспечная улыбка — выражение ребёнка, рассказывающего об игрушке, которую он любит больше всего на свете.

— Не тратьте время на жалобы, дорогой друг. Дерзайте…

* * *

Мэри сжимала распечатанное письмо. Она выучила каждую букву и запятую наизусть. Сегодня решится её судьба: Джон наконец-то сделает ей предложение. Она станет счастливой, она станет женой! Мэри смотрела на свой безымянный палец и видела обручальное кольцо. Прекраснее Венеры и ярче Сириуса. На щеках застыли слёзы, и она обняла плечи, хотя и не чувствовала холода. Ветер ломал кривую ветвь старой ивы.

Это место принадлежало только им двоим: заброшенный сад, обнесённый давно покосившимся забором. Голые деревья и дикие лиловые цветы пытались изгнать заблудшего человека из своего рая, но Мэри и Джон не поддавались на эти уловки. Они приходили сюда каждую субботу на закате и сидели под ивой, держась за руки. По небу каталось румяное солнце. Мэри склоняла голову и засыпала на плече возлюбленного, а Джон гладил её по волосам и пел колыбельную. Но сегодня он выглядел подавленным, прятал глаза, избегал смотреть на Мэри и не ответил на её объятие. Девушка отстранилась, не почувствовав привычного прикосновения тёплых ладоней.

— Что такое? — чужим голосом спросила она.

— Я уезжаю, — Джон прислонился к стволу старого дерева.

— Я поеду с тобой, — Мэри не хотела слышать продолжение.

Джон покачал головой и провёл холодными пальцами по щеке девушки.

— Нет. Мы больше никогда не увидимся, Мэри, — он отвернулся, собираясь уйти, но Мэри обняла его сзади, крепко сцепив пальцы на животе.

— Ни за что. Не смей так говорить!

— Я женат, Мэри. Женат, и ничего не могу с этим поделать.

Руки девушки безвольно повисли в воздухе.

— Почему ты… — она недоговорила, почувствовав, что задыхается.

— Моя жена — сумасшедшая. Но я должен быть с ней. Я пообещал.

И не говоря больше ни слова, Джон пошёл прочь.

* * *

Татьяна умолкла, ожидая аплодисментов. Эта девушка выглядела как типичная отличница. Туго заплетённые длинные косы, минимум косметики, робкие веснушки на щеках и скромная улыбка. Специалист по романтической прозе.

Алиса фыркнула: что за банальщина! Всё заимствовано у других — никакой новизны. Вьюшин задумался и с минуту безмолвно смотрел в пол, то и дело потирая шею.

— Так, — наконец заговорил он, — тебе стоит поработать над эмоциями. Она не просто почувствовала, что задыхается, а одежда сковывала её, и девушка расстегнула верхнюю пуговицу на платье… Голова закружилась, и она схватилась за ствол дерева, чтобы не упасть… — Алексей Михайлович поправил съехавшие на нос очки. — А ещё мне очень не нравятся все эти американские имена. Если действие вашего произведения происходит в России, то пусть героев будут звать не Мэри и Джон, а Мария и Иван.

— Спасибо, учту, — Татьяна села, оправив клетчатый сарафан.

— Кстати, эта сумасшедшая жена напомнила мне о книге «Джен Эйр», — куратор обвёл взглядом настороженных студентов. — Помните мистера Рочестера?

— Я вас поняла, — отличница склонила голову, избегая

— В целом очень даже неплохо, — он зааплодировал и кивнул зрителям, чтобы те последовали его примеру. — Может быть, есть ещё желающие высказаться?

Длинная рука с массивными перстнями затанцевала в воздухе. На ногтях облупился синий лак, а указательный палец украшал металлический коготь. Властелин колец потянулся, как проснувшийся кот, и, нарочито громко зевнув, сказал:

— Я хочу прочитать.

Алиса медленно опустила руку. Она никогда раньше не обращала внимания на этого долговязого панка с фиолетовым ирокезом. Впрочем, парень предпочитал использовать парту как подушку и лишь изредка поднимал голову, чтобы почесать затылок и размять затёкшую шею. Но сейчас он выглядел решительным и даже несколько самоуверенным, правда, глаза испуганно бегали в стороны, точно не могли привыкнуть к дневному свету. Незнакомец прикрыл их ладонями и замер на пару секунд.

— Вы с Алисой подняли руки одновременно, — заметил куратор. Он сел, тесно придвинувшись к пыльному, заваленному бумагами столу, заметно сгорбился, сделавшись похожим на гнома, и опёрся подбородком на ладонь. — Но для начала мне бы хотелось послушать вас, господин Дубров, — на губах застыла снисходительная улыбка, которая всегда появляется у преподавателя, когда его хулиган-воспитанник внезапно изъявляет желание выступить. «Посмотрим, на что ты способен, дорогой болван», — будто бы говорит этот недоверчивый взгляд. Лицо господина Дуброва оставалось равнодушным и застывшим, как у экспоната музея восковых фигур. Сложно смутить человека с татуировками-рукавами: Алиса успела разглядеть маски комика и трагика, а вокруг них — угрожающую надпись на латыни.

— Vita brevis, ars longa, — одногруппник неожиданно повернулся. Лужицкая покраснела, возненавидев свою слишком бледную кожу и неисправимую привычку смущаться в любой неудобной ситуации. Она сделала вид, что ей душно, и пододвинулась к окну. Дождь закончился; на стёклах остались капли, как шрамы под кожей неправдоподобно жизнерадостного человека. Никто не знает и не видит, а он живёт таким — изуродованным и измученным, но всегда смеётся громче других.

— У меня ещё много татуировок, — эпатажный писатель надул из жевательной резинки огромный синий пузырь. — Остальные ты увидишь, если познакомишься со мной поближе, — он отвернулся с видом беспечного ребёнка, который привык говорить всё, что вздумается, и Алиса снова увидела выбритые виски и зачёсанные вверх яркие пряди. Ветер вырвался из засады, как индеец, сжимающий томагавк, подхватил со стола Дуброва несколько исписанных листов, но не тронул его причёску.

— Леонид, прошу приступить к чтению, — Вьюшин бросил красноречивый взгляд на часы.

Дубров фыркнул и ударил по столу — звук вышел оглушительным, как выстрел. Отличница Татьяна поёжилась и отодвинулась ближе к двери — на всякий случай, чтобы сбежать, если правила и устои «Фатума» не выдержат натиска студента-бунтаря.

— Не называйте меня так, — отчеканил господин Дубров — его и без того загорелое лицо теперь совсем почернело. Между густыми бровями пролегла тяжёлая складка, и в эту минуту он напоминал старика, утомлённого слишком длинной дорогой. — У меня есть псевдоним. Меня зовут Элис.

«Почти тёзки», — подумала Алиса и, облокотившись на стол, принялась слушать этюд писателя. Он начал читать: его голос изменился, стал тихим и монотонным, но даже несмотря на это, автора выслушали. Пауза напряжённой тишины длилась до самой последней строчки.

* * *

Садовник рыдает, сидя на земле, обожжённой ледяным дыханием голодной ночи. Луна устало катится по небу, придерживая круглый живот, и закатывает глаза, как эпилептик во время последнего припадка. Но вопреки ожиданиям завистливых звёзд, не умирает, останавливается на середине пути и наблюдает за вздрагивающими плечами крошечного человека.

— Я люблю тебя, — продолжают повторять губы — потрескавшиеся, как лак на ногтях покойницы.

Маничев потерял невесту, не успевшую стать его женой. Он купил свадебное платье и туфельки с серебряными пряжками, правда, они не подошли ей по размеру. Маничев хотел, чтобы у Таи были маленькие ножки, и он сорвался, накричал на любимую, дал ей пощёчину. Она плакала, обнимая худые плечи, и размазывала по лицу синюю тушь. Садовник наклоняется, чтобы поцеловать мёртвую невесту в губы. Пора подняться с колен, захлопнуть крышку гроба и засыпать его землёй. Он посадит здесь цветы — её любимые — белые тюльпаны, и будет приходить сюда каждый день, ухаживать, поливать, вдыхать аромат… Теперь Тая наконец-то будет принадлежать только ему, потому что никто никогда не узнает о её смерти.

— Иногда нужно расстаться, чтобы стать единым целым, — говорит вслух. Садовник в последний раз проводит по белым, как подвенечное платье, волосам, склоняется к самому уху возлюбленной и шепчет, точно она всё ещё может услышать:

— Я бы позволил тебе жить, если бы ты полюбила меня.

Садовник оглядывается и вскрикивает: бутоны алых роз засохли, так и не распустившись, в том самом месте, где он похоронил свою Маргариту.

* * *

— Да уж… Вот тебе и расставание в саду. — Вьюшин покачнулся на стуле, снял очки, посмотрел сквозь стёкла и отложил в сторону. Пару секунд куратор вытирал платком вспотевший лоб — с ним это всегда случалось, когда он волновался. — Вот уж не думал, что кто-то напишет о маньяке-насильнике. Сначала Тая, потом Маргарита… Или наоборот… Вы пишете хоррор?

Элис насмешливо взглянул на Алексея Михайловича: молодой писатель ненавидел банальные вопросы, но всё-таки посчитал нужным уточнить:

— Я пишу литературные сериалы. И да, это, разумеется, хоррор, — раскатистый звук заставил преподавателя вздрогнуть; он испуганно надел очки и встал со стула.

— Конечно, есть языковые недочёты. Но в целом… — куратор подошёл к окну и облокотился на подоконник. Ветви тополей медленно покачивались в такт мыслям наблюдателя. Алиса скомкала вырванный блокнотный лист и швырнула в урну. Неожиданное прямое попадание, на что она совершенно не надеялась.

— Ты чего? — шепнул Элис.

Алиса откинула мешающие дреды и остановила взгляд на растянутой мочке уха коллеги по перу. «Вот это тоннели», — чуть скривившись, подумала она. Сама Алиса боялась физической боли и никогда бы не решилась на такие эксперименты. Когда пару дней назад делала пирсинг, то не могла сдержать рыдания и уже в глубине души ненавидела новый, совершенно чужой для неё образ. Вслух она сказала:

— Идея была такая же.

— Да ладно? — Элис в очередной раз ударил по столу, но уже ненамеренно. Его заглушил звонок с пары, и все начали расходиться. Неуравновешенный панк преградил единомышленнице дорогу.

— Ну чего тебе? — Алиса цокнула языком и резким движением отодвинула татуированную руку. — Думаешь, один такой гений?

— Куда ты смотришь? Вон сюда смотри, — он показал на широкий карман с логотипом группы «Nirvana».

Алиса снова взглянула на свой значок и хлопнула себя по лбу:

— Значит, соулмейты?

— Угу. Сначала я тебя вообще не замечал. А сегодня почти влюбился, — он договорил последнюю фразу с такой иронической интонацией, что Алиса решила пропустить её мимо ушей.

— А почему у тебя женский псевдоним?

— Это долгая история. Если хочешь, можем встретиться вечером. Тогда я тебе расскажу. — Элис подмигнул и надел на её руку силиконовый браслет с тремя значками — анархия, любовь и мир. Последний из них, пацифик, немного стёрся, но панк сказал, что в этом нет ничего страшного.

— А ты просто Алиса?

Она пожала плечами.

— Когда мне скучно, я меняю псевдонимы. Сейчас я Саманта.

— Не слишком благозвучное имя.

— Это ненадолго.

Элис попрощался с новой знакомой у дверей переполненной столовой, а сам ускользнул в раздевалку за ветровкой.

Как только Алиса осталась в одиночестве, к ней вернулись тревожные, мучительные мысли, и захотелось надеть гигантские наушники, чтобы отключить настойчивый зловещий шёпот у себя в голове. Она остановилась на пороге, не решаясь зайти в столовую, и в то же время не могла развернуться и сбежать. Рудольф заметил её, чуть склонил голову и сделал приглашающий жест. Он высоко поднимал стакан с чаем, как будто держал в руках бокал, и о чём-то увлечённо рассказывал безмолвным и слегка утомлённым слушателям. Марья Семёновна, вахтёрша и по совместительству уборщица «Фатума», вежливо улыбалась, но постоянно оглядывалась по сторонам. Она тщетно искала причину, которая позволила бы ей уйти, и не решалась встать из-за стола первой. Приходилось смиренно ждать окончания затянувшегося монолога, в котором женщина не понимала ни слова. Она никогда не тратила время на бесплодные думы о высоких материях, а просто выполняла то, что от неё требовали. Если кто-нибудь разобьёт стакан — Марья Семёновна встанет, возьмёт веник и соберёт осколки. Но от философских диспутов о контекстах, подтекстах и метатекстах у неё начинала болеть голова. Вторая не менее рассеянная слушательница директора медленно водила вилкой по трещине на тарелке и уклончиво качала головой, когда слышала своё имя. Алиса узнала в этой печальной девушке Тину и невольно перевела взгляд на её руки. Всё те же массивные неудобные браслеты надёжно прятали изуродованные запястья. Тёмные, не поддающиеся маскировке круги под глазами придавали Алевтине ещё более измученный вид. Сколько бессонных ночей она провела в поисках подходящей рифмы?

Алиса подошла ближе и встала в очередь, но аппетит безнадёжно исчез и на еду не хотелось даже смотреть; она решила взять кофе и спрятаться в уголке. Рудольф продолжал наблюдать за ней, и от этих коротких косых взглядов колотилось сердце, точно оно было барабаном, а директор — музыкантом. Он держал в руках не только барабанные палочки, но и ключи от лабиринтов и порталов бесчисленного множества художественных миров. Тина отодвинула стул, когда Безуглов коснулся её щеки.

— Ты умница. Горжусь, что у меня есть такие талантливые студентки.

Тина улыбнулась одними уголками губ и решительно встала.

— Извините, я кое-куда опаздываю. — она подхватила поднос и попрощалась с Марьей Семёновной, которая тотчас же последовала её примеру. Женщина напоминала птичку, по случайности угодившую в ловушку, и вот наконец настала торжественная минута, когда клетка распахнулась. Потрясённая и счастливая, она всё-таки вырвалась на волю, но ещё не решалась подниматься слишком высоко к уже чужим и опасным облакам.

— До свидания, — выдавила из себя Марья Семёновна и на пару секунд застыла с грязной тарелкой в руках.

Рудольф тоже поднялся, подхватив стакан с недопитым чаем, и ненадолго задержался у меню, где стояла прижавшаяся к стене Алиса.

— Нельзя заставлять директора здороваться с тобой первым.

— Здрав… вству… те, — Алиса запуталась в буквах испуганного слова, которое неожиданно оказалось слишком сложным.

Безуглов ничего не сказал, ещё раз взглянул на синие дреды студентки, будто бы нечаянно вздохнул и ушёл, намеренно задев Алисино плечо. Она до сих пор не могла забыть ту ночь…

Голова кружилась с такой чудовищной скоростью, точно превратилась в карусель; Алиса не понимала, где находится, она видела только фиолетовые пятна и очертания невесомых вещей. Чья-то рука, показавшаяся ей гигантской, размешивала сахар в чашке. Алиса ненавидела сладкий чай, но хитрый демон заставил её сделать глоток. Она поморщилась и хотела выплюнуть, но вместо этого испуганно проглотила, узнав в большеруком демоне директора «Фатума». Морщинки в уголках его глаз продолжали упрямый танец, и от этой улыбки слегка умилённое и одновременно насмешливое лицо делалось по-настоящему страшным. Алиса дёрнулась с места, намереваясь уйти, но голова снова закружилась, резкая боль ударила по затылку невидимым кирпичом. Она прислонилась щекой к углу стола и еле слышно застонала. Если бы превратилась в волка, то завыла бы на придуманную луну, чтобы выпотрошить уставшую душу. Кстати, чай оказался зелёным: Алиса терпеть его не могла.

— Не хочешь — не пей. Я не для этого тебя позвал. — Рудольф выпрямился, сцепил руки за спиной и запрокинул голову. Он так увлечённо разглядывал трещины на потолке, что Алиса невольно подняла глаза. Над головой качалась хрустальная люстра, и последняя оставшаяся в живых лампочка устало освещала маленький кабинет, похожий на кладовую.

— Это сон, — она указала пальцем на люстру.

— Это голова твоя бедовая, — Рудольф снова пододвинул к ней чашку с безобразно зелёным и непростительно сладким чаем. — Только в обморок больше не грохайся.

Алиса опустила голову, которая казалась ей слишком тяжёлым грузом, и сделала отчаянную попытку выпить остывший чай. Она поперхнулась и забрызгала тетрадь Безуглова, на обложке которой небрежным почерком было выведено слово «роман».

— О чём пишете? — Алиса густо покраснела, но попыталась скрыть смущение за беспечным тоном.

Рудольф взял в руки тетрадь, провёл ладонью по однотонной серой обложке и положил на подоконник.

— Это тебя не касается.

Директору надоело играть роль любезного наставника, поперечная морщина на переносице превратилась в толстую линию, глаза ещё сильнее сузились, а на скулах, как одинокие стражники, заходили желваки. Наверное, они оберегали его тщательно скрываемые чувства. Впрочем, Алиса не могла понять, кем был этот суровый, властный человек — отрицательным или положительным персонажем. Но точно главным: второстепенные роли, разумеется, не

— Я хочу уйти… Можно? — Алиса не решалась взглянуть на директора; её пальцы, сжимающие белую чашку, заметно подрагивали. Дракон схватил новую жертву: сможет ли он её отпустить? Или с жестокостью палача расправится с ней, отобрав право даже на последнее слово?

— Я не прощу твоей дерзости, Алиса Лужицкая, — он отчеканил каждое слово, точно сомневался в способности собеседницы правильно воспринимать его реплики.

— Что же я сделала?

— Никто и никогда не спорит с директором. — Рудольф смотрел на Алисины пальцы и водил ручкой по небритому подбородку. Студентка спрятала руки в карманах, и чашка завальсировала на столе, воображая себя балериной, но остановилась, так и не дождавшись аплодисментов.

— Но я…

— Тсс, — директор поднёс указательный палец к губам. — Мне не нужны оправдания. Теперь у тебя есть только два пути: быть моим верным подданным или… — он сделал небольшую паузу. Алиса заметила лёгкую насмешку, уютно устроившуюся на его тонких губах. Возможно, это всё-таки сновидение, а человек, сидящий перед ней, лишь иллюзия, глупая выдумка? И надо коснуться этой ледяной кожи, чтобы она рассыпалась. Алиса протянула руку…

— отчисление, — продолжил Безуглов. — Такая вот игра на выбывание. Нет ничего сложного: тебе всего-навсего нужно приходить сюда каждый раз, когда я позову. Что же ты выберешь?

Алиса вздрогнула: она всё ещё слышала эхо жестокого вопроса, и не сразу поняла, что произошло в измерении здесь-и-сейчас. Горячая вода текла по её щекам, смешиваясь с чёрной тушью; она поднесла руку к промокшим дредам и сняла с головы липкую вермишель, похожую на гусеницу. За спиной послышался отвратительно громкий хохот, должно быть, человек скоро захлебнётся смехом и больше не вынырнет. Только открытый рот и вытаращенные глаза откажутся повиноваться смерти.

Миша Андреев нахально размахивал перед одногруппницей пустой тарелкой из-под супа. Вокруг него собралась группка восхищённых обывателей; они громко обсуждали нелепый вид девочки из 2000-х, но Алиса не разбирала ни слова. Она чувствовала, как дрожит нижняя губа, и боялась, что снова не сдержит слёз, а значит, всё потеряно. Они никогда не забудут, что однажды заставили её плакать. Но смех прекратился: татуированная рука ударила смеющегося человека по лицу. Из носа потекла кровавая струйка. Андреев наградил обидчика торжественным комплиментом из непечатных слов.

— Видок у тебя просто кошмарный, — успел шепнуть панк, прежде чем получил удар в челюсть. Безумный анархист сплюнул: Андреев выбил ему передний зуб.

— Что здесь происходит?

«Что же ты выберешь?»

Алиса выронила из рук пустой стакан. Она не ошиблась: нахмуренные чёрные брови, густые усы с бородкой под бледными губами, вечно сощуренные глаза, растрёпанные длинные волосы. Алиса невидимой кистью писала на холсте воображения его портрет, собирая целое из частей, как картинку из пазлов. Зачем директор вернулся? Она же видела его спину! Плечо до сих пор горело, когда Лужицкая вспоминала якобы случайное прикосновение…

— За мной, оба! — Рудольф схватил Элиса за руку и бросил высокомерный презрительный взгляд на Андреева. — Если ты пишешь роман о буллинге, это не значит, что нужно им заниматься.

— Но вы же… — уязвлённый писатель недоговорил, получив от директора красноречивый пинок.

— Чего стоим? Живо за мной!

* * *

Внутри меня расцветал розовый куст. Я заботилась о нём и поливала цветы. Но однажды розы увяли. Случился пожар, который оставил после себя лишь горстку пепла. Пыталась посадить ещё раз — тщетно. Больше ничего не цветёт. Впереди только пустота. Затем — агония и жалкое, бесславное превращение в нуль.

— Трогательно, но безыдейно.

— Чистой воды графомания.

— Девушку надо лечить.

— Пусть пишет, только ничего больше не присылает.

Алиса подглядывала за редакторами, которые жестокими словами терзали её несчастную рукопись и собирались устроить торжественные похороны под издевательское чавканье уничтожителя бумаги. Один из критиков, как будто почувствовав на себе взгляд чужака, обернулся. Он смотрел прямо на Алису, уставшую прятаться, но делал вид, что никого не замечает. А она увидела прыщавое лицо подростка — знакомого долговязого парнишку в вязаной кофте. Почему он здесь? Нет, всё-таки показалось: это мужчина средних лет с охапкой каштановых кудрей и веснушками на щеках. Наваждение рассеялось, и наблюдательница даже немного успокоилась. Правда, она не хотела видеть, как её текст пожирает безобразная машина.

— Один мудрец сказал, что мысль есть стрела, пущенная из лука.

Чёрные остроносые ботинки уверенно застучали по деревянному полу. Алиса сжалась, испугавшись решительного тона, способного пробудить дьявола. Но незнакомец прошёл мимо, задев её плечом, и, казалось, не обратил на бедную графоманку никакого внимания. Перевела взгляд на свои руки и вскрикнула: она на самом деле превратилась в невидимку. Крик растворился в угрюмой тишине, которая даже не повела ухом. Жужжание надоедливой мухи казалось оглушительным в сравнении с человеческим голосом. Никто не слышал и не видел автора осмеянной рукописи, и, если бы не странное чувство стыдливой жалости, Алиса сама бы усомнилась в собственном существовании.

Вошедший человек был в маске из чёрной ткани; он спрятал волосы под капюшоном тёмно-серого плаща, но невидимая наблюдательница знала его имя. Оно сорвалось с губ, повиснув на качелях в воздухе: что-то произошло, и те не вернулись. Продолжили танец над землёй, избегая смертельно опасных прикосновений.

— Кто вы? — спросил человек с веснушками. Он повернулся в профиль, и Алиса внезапно узнала в нём избалованного одногруппника. Но как Миша Андреев смел судить о качестве чьей-то рукописи? Странно, что она приняла этого самоуверенного юнца за серьёзного мужчину.

— Бродяга-философ, — незнакомец в маске повёл плечами. Ледяной ветер щекотал босые ноги Алисы. Она обняла себя, надеясь согреться и немного успокоиться. А между тем обняла лишь пустоту.

— Не бойтесь, я услышал запах роз и решил заглянуть на огонёк. В конце концов розовый куст — это только этап.

Рудольф Безуглов снял капюшон: густые чёрные волосы рассыпались по плечам. Он достал из кармана плаща сигару и спички, равнодушно выслушал отказ редакторов и закурил в одиночестве.

«Ещё один графоман», — раздалось в голове Алисы. Сама она ни о чём не думала: это была чужая мысль.

«Кажется, здесь пора открывать психиатрическую клинику», — ещё одна не выпущенная наружу реплика, которую Алиса услышала так отчётливо, как если бы её произнесли вслух.

— Позвольте спасти эту небрежную рукопись от коварного уничтожителя бумаги. — Рудольф опустился на корточки перед машиной, которая замерла в покорном ожидании расправы. Её создали только для того, чтобы разрушать.

— Наверное, тот, кто придумал

Редактор, похожий на Мишу Андреева (Алиса, правда, уже начала сомневаться, что это действительно был он) толкнул в бок молчаливого коллегу.

«Не стоит с ним спорить, лучше на всё соглашаться», — услышала, когда Рудольф Безуглов с беспечным видом принялся топтать сигару ботинком. Поднялся, вытянувшись во весь рост, снова надел капюшон и протянул редактору руку в кожаной перчатке.

— Алиса Лужицкая, — прочитал таким удивлённым голосом, точно никогда раньше не слышал её имя. — Я бы посоветовал этой девушке взять мужской псевдоним.

Безуглов сунул рукопись в рюкзак и направился к выходу, так и не удосужившись поднять с пола потухшую сигару.

— Зачем же вам этот мусор? — крикнул ему вдогонку веснушчатый редактор, но никто не отозвался. Графоман исчез, украв чужую графоманскую историю.

Алиса открыла глаза и облегчённо вздохнула: руки и ноги на месте, значит, это всего лишь очередное сновидение. Слишком много побочных эффектов от снотворных. Скомкала пустую пачку и бросила в урну. Часы показывали три часа ночи, и можно было перевернуться на другой бок и отключить назойливое сознание, но спать совершенно не хотелось. Она натянула пальто с оборванными пуговицами прямо на ночную рубашку, завязала шнурки на старых ядовито-жёлтых кедах и выскользнула за дверь.

В студенческих общежитиях по ночам останавливается время. Девушка стояла на кухне с лопаткой в одной руке и томиком стихов Бродского — в другой. Пахло невкусными котлетами, которые подпрыгивали на сковородке под закрытой крышкой. Полусонный юноша с зигзагообразным шрамом на щеке вышел из умывальника, на ходу вытирая мокрые волосы махровым полотенцем. В конце коридора полулежала на коврике влюблённая парочка: по всей видимости, их выгнали из комнаты, и они не нашли более подходящего места для романтического свидания. Послышался звук бьющихся бокалов, истошный вопль и отчаянное ругательство. Алиса отвернулась и вышла на лестницу. На широком подоконнике курил призрак, укутанный в застиранное синее покрывало. Рука с перстнями рисовала на запотевшем стекле таинственные знаки, напоминающие китайские иероглифы. Фиолетовый ирокез заметно сник: жидкие волосы угрюмо рухнули на бритый висок. Призрак повернул голову и выронил сигарету. Опухшая нижняя губа с запёкшейся кровью заметно подрагивала.

— Видок просто кошмарный, — Алиса залезла на подоконник, обняв голые колени, и высунула голову в окно. Свежий ветер защекотал ноздри, и она трижды чихнула.

— Украла мою фразу, негодница, — улыбнулся Элис. Он снял покрывало и бросил на Алисины колени.

— Закутайся, а то простынешь, — панк захлопнул окно. — Кстати, у тебя тоже кошмарный вид, — Элис достал из кармана поцарапанное зеркальце и протянул подруге. Она увидела вытянутое лицо с огромными испуганными глазами. На нижних веках застыли тёмные полосы. Алиса коснулась одной из них и размазала по щеке.

— Забыла стереть тушь перед сном, — вернула зеркальце Элису и накинула на ноги тёплое покрывало.

— Слушай… по поводу этюда… — Элис расчесал упавший ирокез рукой и обнял татуированные предплечья. — У тебя правда была такая же идея?

Алиса кивнула.

— Вот же чёрт! В этом мире невозможно придумать ничего оригинального, — панк покопался в поясной сумке. Через пару секунд у него в руке появилась губная гармошка. Прежде чем Алиса успела что-то сказать, он заиграл незатейливую мелодию. Звук дребезжал, как свисток закипающего чайника; фальшивые ноты царапали слух несчастного слушателя. Но Алиса выдержала пытку и с облегчением заметила, что не дождавшийся комплиментов собеседник положил инструмент в карман.

— Мы поколение плагиата, — заключил горе-музыкант. — Эту мелодию придумал я сам. Но кто знает, может быть, на другом конце вселенной найдётся человек, который сочинил то же самое?

— Не думаю, — поспешила уверить Алиса.

— Кстати, а почему ты выбросила свой этюд? — внимательный взгляд Элиса остановился на двух острых шипах вокруг правой брови единомышленницы.

— Потому что… — она выдохнула и тряхнула головой: дреды упали на лицо, скрывая неожиданный румянец. — По сравнению с твоим, он был слишком жалким.

Элис отвернулся. Он тоже заметно покраснел, но не хотел, чтобы собеседница увидела его смущённое лицо. Любой творец мечтает услышать похвалу от другого творца и немного стыдится этого желания.

— Знаешь, Саманта, — он впервые назвал Алису вымышленным именем; глаза Элиса блеснули, как у кошки, которая крадётся по тёмному подвалу в поисках места для ночлега. Алиса поняла, что смелый бунтарь чувствует благодарность, граничащую с уважением. Кажется, они действительно могли подружиться. — Я пишу хоррор, потому что в нашем мире никак по-другому. Чтобы создать красоту, надо разрушить уродство.

— Человеку постоянно приходится сражаться со злом. Но иногда так хочется поддаться… — Алиса стёрла рукавом чужие знаки и нарисовала на стекле неправдоподобно идеальный круг.

— Вот-вот. Хоррор — это наша реальность, — Элис достал новую сигарету, но не закурил, заметив, как поморщилась подруга, заранее уткнувшись носом в покрывало.

— Забей. Я не буду. Просто подумал, что ты тоже курильщица.

— У меня аллергия.

— Понял.

Элис слез с подоконника и вытянул затёкшие ноги.

— Тебе ещё интересно, почему я Элис?

Она кивнула, раскуталась и тоже спрыгнула на пол.

— Я одна живу. Могу предложить красный чай и малиновую пастилу.

* * *

Они боялись её: хрупкой девушки с золотистыми локонами. Мила, лучезарна и настолько совершенна, что напоминала барби, живущую в кукольном домике. И всё-таки под её проницательным взглядом ты чувствовал себя мишенью; только приблизишься, чтобы дружелюбно протянуть руку, и тотчас же отскочишь, побежишь без оглядки. Сложно найти четырнадцатилетнего подростка с такими же безумными и пустыми глазами.

Она закрывалась от людей в выдуманном деревянном доме, где не находилось места никому, кроме фарфоровых кукол. Такие же идеальные, как их хозяйка, они отталкивали наблюдателя своим бездушием. Узкие зрачки выжигали клеймо на спине пустоты.

Алису называли сумасшедшей коллекционеркой, но она никогда не воспринимала это как оскорбление. Ей не нравились люди: в большинстве своём они лишь наполовину присутствовали в этой незримой реальности и никому не приносили пользы. Именно поэтому девочка ещё больше гордилась собственной уникальностью. Каждой кукле из своей огромной коллекции она дала имя и для каждой придумала особенный сюжет. Алиса обожала разыгрывать фантастические сценки, воображая, что этот вымышленный мир и есть настоящая жизнь.

Однажды она попыталась стать частью толпы, которую всегда презирала. Но девочку отказывались замечать, как будто у неё совсем не было тела, а душа… та и подавно никого не интересовала. Лучше любить кукол: они никогда не ударят в спину и не покинут в

Но наступила минута, когда проверенная схема, как старая, заброшенная лодка, дала течь: Алиса встретила юношу с бледной кожей и блестящими голубыми глазами. Он тоже напоминал фарфоровую куклу. Единственное отличие заключалось в том, что юноша был живым — живым и настоящим. Умел дышать, мог обнять за плечи и прошептать проклятие в предрассветный час. Тогда Алиса забросила свою коллекцию, нашла на чердаке пыльную печатную машинку и принялась отбивать нестройный ритм по ночам. Алекс стал её главным вдохновителем. Он первым читал небрежные рукописи, задумчиво водил красным карандашом по листу, а потом уходил варить кофе. Возвращался, ставил горячий капучино на стол, снова брал испещрённый пометками лист и начинал говорить… Алиса жадно ловила каждое его слово и исправляла словесные нелепости. А потом неугомонное воображение рождало новые метафоры, из которых писательница плела очередную паутину. Она плакала, закрывая руками лицо, над судьбой какого-нибудь персонажа и просила прощения у Дьявола (потому что верила только в него) за отвоёванное у тьмы право творить.

В конце концов Алиса стала сетевым писателем. Придумывала уникальные псевдонимы, но ни один из них не стал её именем — не прижился, оторвался, как пуговица на рукаве любимой рубашки. И только банальное Элис пришлось по душе её личному хранителю вечности. Но всё это пустяки (подумаешь, имя!), важнее всего — тот таинственный дар, которым она, как оказалось, обладала.

Однажды Элис потеряла блокнот, в котором записывала идеи для будущих историй; впрочем, она только думала, что потеряла, на самом же деле его украла одноклассница — королева фанфиков. Именно так называли девушку читатели, опьянённые её дерзостью. После уроков она собирала вокруг себя нескольких фаворитов, залезала на парту, пошатываясь на высоких каблуках, и читала вслух, коверкая слова и делая глупые ошибки. Как будто специально ставила ударения вопреки правилам русского языка, находя в этом особенное очарование.

— Я писатель, и мне всё можно, — любила повторять эпатажная девушка.

Элис презирала писак, которые делают вид, что занимаются великим искусством, а по факту лишь переписывают чужие сюжеты. Она никогда не участвовала в этих жалких (как говорила Алексу) сходках и торопилась поскорее сбежать домой — в приют пленительных грёз и разрушительной красоты. Там, под тусклой лампой, с печатной машинкой на столе, она могла быть самой собой и в то же время кем-то другим. Разумеется, придуманным, но всё-таки более настоящим, чем её одноклассники.

Королева фанфиков, заражённая вирусом зависти, похитила главное сокровище гениальной соперницы — идею литературного хоррор-сериала, над которым Элис работала уже пять лет. И вот эта розовощёкая блондинка на высоких каблуках забирается на изрезанную канцелярским ножом парту и рассказывает о новом ориджинале. Пишет якобы несколько бессонных ночей подряд. Элис сжимает кулаки: если попытается сказать воровке хотя бы слово, захлебнётся непрошеными слезами. Она разворачивается, в её карих глазах извергаются вулканы, губы, накрашенные чёрной помадой, дрожат от невысказанной обиды. Уже точно знает, что отомстит, но пока плохо представляет, как именно. Она наряжает единственную нелюбимую куклу в вишнёвое платьице, завивает её белые волосы, берёт ножницы и отрезает ресницы, останавливается, разминает затёкшие пальцы, ненадолго задумывается и протыкает большие кукольные глаза. Всё равно в них нет даже намёка на существование души. В этот вечер Алекс не смог до неё дозвониться: Элис отключила оба телефона и заперла дверь изнутри. На послушных клавишах замирали сбивчивые слова…

Ангелина Иванова, королева фанфиков, упала на катке и сломала обе ноги. Она больше не сможет залезть на школьную парту в любимых туфлях. Читатели потеряли писательницу, которую почти сразу забыли. А та постоянно вспоминала прежнюю жизнь и время от времени рыдала на кровати, обнимая плюшевую игрушку. Теперь Ангелина Иванова передвигалась с помощью инвалидной коляски.

Руки Элис немного дрожали, когда переворачивали хрустящие страницы: Дьявол исполнил её желание, и месть состоялась. Правда, писательница не сразу поверила в свой удивительный дар, посчитав случившееся самым обыкновенным совпадением. Подумаешь, написала эпизод об одной непримечательной второстепенной героине! Подумаешь, отправила её кататься на коньках и с кровожадным воодушевлением описала неудачный прыжок! Подумаешь, предсказала инвалидность… Удивительно, конечно, что всё произошло именно так, а не иначе, но не она судья: такими полномочиями обладает лишь тот, кто свыше. Элис отодвинула печатную машинку; она ещё не знала, что должна заплатить двойную цену за такое неслучайное совпадение.

Кульминацией хоррор-истории стал пожар, который устроил жизнерадостный пациент, сбежавший из психиатрической клиники. Когда Элис описывала обугленные стены, разбитые стёкла и гигантскую дыру на потолке, она представляла соседний деревянный домик. Терпеть не могла вечно пьяного мужчину с извилистым шрамом во всю щёку, его полумёртвую жену с разбитым носом и синяками на ногах. Писательница лишь иногда ловила себя на странном для неё чувстве жалости к маленькой светловолосой девочке в рваном платьице. Дочь беспечных алкоголиков по ночам бродила вокруг дома, слушала крики, пронзительный визг и бездарную игру на гитаре, никак не решаясь зайти. Девочка пряталась на крыльце, боясь, что о ней вспомнят и уведут, смотрела, как купаются в ночном бассейне такие же, как она, босоногие звёзды, куталась в рваное пальто, прятала в карманах замёрзшие пальцы, но никогда не плакала. Элис много раз говорила об этом с Алексом: ребёнок, у которого нет будущего, всё-таки для чего-то живёт и продолжает верить… Может быть, просто в избавление от мук или в возможность настоящего чуда. Правда, откуда такой малышке, никогда и ни от кого не получавшей любви и ласки, знать о существовании какого-то волшебства? Элис сама на него не надеялась, именно поэтому она и выбрала хоррор. Когда спускаешься в придуманный ад, жизнь в реальном мире кажется более сносной.

Элис решила спасти бедную девочку, засыпающую на холодном крыльце под враждебным небом. Безымянный юноша в жёлтом свитере ворвётся в горящий дом и вынесет несчастную из огня. Но зачем он вернётся? Почему ему так хочется помочь непутёвым родителям-алкоголикам? Элис считает, что они заслуживают смерти, но не может противостоять дьявольскому обаянию сюжета. В жизни каждого творца однажды наступает такая минута: автор устраняется, не в силах продолжать историю, и она пишется сама по себе.

Элис невидящим взглядом-клинком вспарывала тишину, но не рыдала. Слёз почти не осталось. Руки комкали краешек платья любимой куклы с отбитым после падения

— Этого не может быть! — Алиса вскочила со стула и растерянно заходила по комнате, спрятав за спиной стиснутые руки. — Так не бывает! Это же просто выдумка? — она остановилась перед задумчивым панком, доедавшим фруктовый мармелад.

— Это история моей сестры. Я знаю, что такого не бывает, но всё же это случилось, — сухо отозвался он. — Всё, что она писала, всегда сбывалось. Моя Алиса убила своего парня через текст.

Лужицкая села на краешек стула и взяла в руки чашку с остывшим каркаде. Два обнявшихся чайных листа плавали в кровавой воде. Алиса с шумом поставила чашку на стол. На белом фарфоре остался след от губной помады, похожий на одно из пятен Роршаха.

— Я часто находил сестру, — продолжил Элис, — в совершенно невменяемом состоянии. Она падала на колени перед окном и не откликалась на мой зов. Тогда я подходил к ней, разворачивал к себе и с ужасом растягивался на полу. Алиса так закатывала глаза… Знаешь, будто тело ещё здесь, а душа уже… уже… — голос охрип, и говорящий замолчал, отвернув лицо. На тусклый свет лампы прилетел одинокий мотылёк, закружил под пыльной лампочкой, обжигая крылья и не чувствуя боли. Алиса встала и прикрыла окно.

— То, что ты видел… — она села на кровать и закуталась лоскутным одеялом. — Это произошло до или после?..

— Это происходило всегда, — Элис взял чашку и надел тапочки. — Пойду помою.

— Оставь. Лучше расскажи мне, что с ней случилось… с твоей сестрой?

Панк не обернулся, застыв у двери; правая рука обнимала ручку, левая — держала фарфоровую чашку.

— Знаешь, я расскажу тебе, но только не сейчас, — он громко, но очень неестественно зевнул. — Кстати, сходи к Ветровой. Андреев её уже давно травит.

— Сашу? — приглушённым тоном спросила Алиса.

Она всё с той же растерянностью провожала взглядом полёт заблудшего мотылька.

— Ну. Он же пишет роман про буллинг. Нашёл себе жертву — вот и играет.

— Понимаю…

— В смысле? — Элис едва не выронил чашку. — Думал, это против твоих принципов.

— Да, — Алиса спрятала лицо на коленях. — Я о другом. Прежде чем что-то написать, надо проиграть сюжет в реальности… — её голова упала на подушку.

— Спокойной ночи, Саманта, — Элис выключил лампу, спугнув тоскующего мотылька. — Это я всё-таки вымою, — он открыл дверь, подхватил со стола вторую чашку с пятном от коричневой помады и вышел из комнаты.

* * *

Небо угрюмо свесило ноги, сидя на больной спине Атланта. По-видимому, оно грозилось упасть и задавить какого-нибудь замечтавшегося путника. Алиса невольно обхватила руками затылок и зажмурилась. Чёрные вороны с тревожным криком проносились прямо над головой, словно предчувствуя неизбежную трагедию. Холодные руки неуверенно скользнули по щекам, безобразно тусклое солнце стыдливо отбросило тень, как девушка, скидывающая платье перед сном. Алиса увидела рядом фиолетовый силуэт и снова поверила в реальность собственного существования: у призрака не может быть тени. Впрочем, никогда ничего не знаешь наверняка. Лужицкая теряла равновесие, жадно хваталась за воздух, как будто он был в силах удержать наполненное бесполезным сором человеческое тело. Она упала на колени, прекратив сопротивление. Огромный готический собор, как погребальная ладья, медленно плыл по волнам Алисиного сознания, то исчезая в туманной дымке, то снова появляясь. Она никогда не понимала стихотворение Мандельштама, но теперь видела ясно и отчётливо то самое чудо, которое отвергала прежде. Крестовый лёгкий свод играл мышцами, как самонадеянный спортсмен, обречённый на скорую гибель, ещё ничего не зная о происках коварной судьбы. Какое божество держало на ладонях эти массивные остроконечные башни, высеченные из мрамора? Алиса подползла ближе (она всё ещё не могла встать и, казалось, разучилась ходить. Покрасневшие колени не чувствовали боли, но Лужицкая даже не пыталась найти логическое объяснение, она продолжала передвигаться ползком (маленький человек с испуганными глазами, рождённый не для полёта). На витражном окне танцевали ангелы с блаженными лицами, а между ними стоял босоногий ребёнок в клетчатом платье. Откуда он тут взялся и какой художник посмел осквернить гармонию и красоту откровенным бытом и безобразием? Ребёнок закрывал руками лицо, к незащищённым слабым ногам прилипли толстые комья грязи. Ангелы поднимали бродяжку, унося за собой наверх. Драгоценные камни, рассыпанные над белокурыми головками, сияли с таким же надменным самолюбованием, как звёзды; янтарная луна строго поглядывала на земную рабу и не подпускала слишком близко. Алиса отвернулась: болели ослеплённые глаза. Ирреальные картинки сменяли друг друга, когда она касалась век, и жизнь проносилась вокруг, играя всеми цветами радуги. Голова кружилась, хотелось лечь на траву, широко раскинув руки. Но здесь нет никакой растительности — только голая земля и асфальт.

Три двери, ведущие в храм, составляли полукруг и напоминали волшебный портал. Рискнёшь зайти — и едва ли однажды вернёшься домой. Алиса хотела, но не могла приблизиться, ей почему-то казалось, что внутри собора можно обрести нечаянную истину. Прямо сейчас он замирает в предчувствии полёта, но как только нога странствующего безумца переступит порог — храм наконец-то воспарит ввысь, столкнув в пропасть и Атланта, и небо. Основание шпиля окружали бронзовые статуи, похожие на людей, которые впадают в оцепенение, получая известие о смерти близкого человека. Алиса боялась этих горделивых особ с округлыми плечами и томным взглядом. Кто знает, сколько бы преступлений обрушилось на мир, если бы их вдруг выпустили из тюрьмы? Вздрогнула, узнав в одной из этих статуй собственную нескладную фигуру. Вечно изумлённые глаза, смотрящие не на-, а сквозь-, губы сомкнуты, как затворённая наглухо дверь, медальон в виде полумесяца на длинной шее, татуировка-бабочка на ключицах… Она и не она одновременно. И всё же Алиса как будто стояла перед зеркалом. Она подняла руку, чтобы перекреститься. Пальцы не послушались — Алиса никогда раньше не верила в Бога.

— Что вам здесь нужно? — раздался над ухом чей-то недовольный бас.

Два стражника преградили путь восторженной незнакомке: оба в доспехах и с длинными мечами в ножнах. Один из них — молодой и курносый, голова не покрыта, светлые локоны сияют ярче солнца, второй — среднего возраста, темноволосый, с тонкой линией губ и воспалённым взглядом. Казалось, он может видеть то, что недоступно другим. Полубезумный рыцарь повторил

— Оставьте её. Она пришла ко мне.

Стражники вежливо расступились, а курносый юноша сделал неловкий реверанс. Девочка, совсем не похожая на принцессу, одним движением руки подняла Алису на ноги. Чёрные волосы незнакомки были подстрижены до плеч, а густая ровная чёлка, намного выше бровей, придавала хозяйке суровый вид. Острый длинный нос так и норовил подняться кверху, полные губы растянулись в снисходительной улыбке. Девочка обвела Алису холодным колючим взглядом и крепко схватила за руки, точно боялась, что она сбежит:

— Помоги моему брату. Я знаю, ты можешь.

We don’t need no education,

We don’t need no thought control[5].

Алиса лениво потянулась и выключила будильник. Угрожающие цифры на экране мобильного телефона заставили её подскочить и спрыгнуть с кровати прямо в одеяле. Будильник звонил уже пятый раз, достигнув последней стадии принятия неизбежного. Обычно Алиса вставала на сигнале под названием «торг». Пора добавить шестой будильник с пометкой «бесконечность». Мало ли не проснётся раньше.

Она вспомнила готический собор и девочку с каре, похожую на зомби. Алиса поёжилась, небрежно бросила одеяло на кровать и схватила зубную щётку. И какому такому брату она должна помочь? Впечатлённая сновидица не переставала об этом думать, пока чистила зубы. Не успела обвести заспанные глаза чёрным карандашом и поспешно выскочила из общежития. Первая пара у Безуглова, и, если Алиса не придёт вовремя, он назначит штраф и позовёт к себе в кабинет после занятий. Лужицкая затрясла головой, не замечая недоумённый взгляд прохожего: только не кабинет, вовсе не хочется лишний раз оставаться наедине с директором. Но ведь она согласилась на сделку с Дьяволом, или молчание не считается абсолютным согласием? Видимо, считается, иначе бы «Фатум» отчислил нахальную студентку, посмевшую вступить в спор о графомании с властителем студенческих судеб. Чья-то татуированная рука змеёй обхватила шею задумчивой спорщицы.

— О боги! Какой кошмарный вид! Не выспалась, что ли? — Элис преградил подруге путь, опустил руку и спрятал в кармане рваных джинсов.

— Ну чего тебе? — Алиса недовольно поморщилась. — Из-за кого я, по-твоему, не выспалась? — она отодвинула собеседника так, точно тот был мешающим туалетным столиком.

— Ну извини, — Элис снова догнал подругу и пошёл рядом. Ирокез самодовольно покачивался в такт репликам своенравного хозяина. «И когда только успел навести красоту?» — подумала Алиса, натягивая скептическую ухмылку.

— Пошли… Покажу тебе одно классное место, — панк схватил её за руку, уводя от литературной школы, но та толкнула невежливого товарища в бок.

— Эй! С ума сошёл? Первая пара у Безуглова!

Элис остановился и как будто замешкался, о чём-то напряжённо раздумывая. На самом же деле он разглядывал покрасневшее лицо подруги с проницательностью следователя, пытающегося уличить преступника.

— А ты его любишь, что ли?

Алиса размахнулась и залепила надоедливому собеседнику звонкую пощёчину.

Безуглов не пришёл на занятие: как сообщил куратор, у него появились важные, неотложные дела. Вьюшин махнул рукой и не поставил замену.

— Можете пока написать что-нибудь, — растерянно пробормотал он и хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла. Именно поэтому Элису всё-таки удалось привести угрюмую девушку на чердак многоэтажного дома. Панк объяснил, что в однокомнатной квартире на девятом этаже живёт его бабушка, поэтому у него имеются ключи к здешним мирам. Впрочем, Алиса ни о чём не спрашивала и совершенно не интересовалась, куда её ведут. Но, оказавшись на крыше, она заметно ожила. Отсюда город казался маленьким, будто бы собранным из конструктора лего, а проносящиеся автомобили напоминали разноцветные кирпичики, из которых невозможно построить ни один дом. Люди блуждали по запылённой мостовой, как молекулы, и это броуновское движение вызывало у наблюдателей-гигантов смех и жалость одновременно. Но как только один из прохожих задумчиво поднимал голову и замечал на крыше две чёрные фигуры, те сами превращались в ничтожных карликов. Истина — в глазах смотрящего…

Элис опустился на корточки, чтобы завязать шнурки, а Алиса рухнула на колени, закрыла глаза и раскинула руки. Но вдруг кое-что вспомнила, вздрогнула и вскочила, как ошпаренная кипятком.

— Сон! Элис! Мне снился сон! — она хлопнула друга по плечу.

— Сны на то и сны, чтобы сниться. Ничего удивительного, — он отстранился, потирая ушибленную руку. — Целый день меня бьёшь.

Алиса не обратила никакого внимания на обиженные нотки в его голосе и даже не подумала извиниться. Она чуть ли не прыгала перед Элисом, то и дело дёргала его за рукав и брызгала слюной.

— Это… это просто невозможно! Ты даже представить себе не можешь, что мне снилось. Точнее, кто… — сбивалась и проглатывала окончания слова. В её голове только что зародилась идея, и она не понимала, почему не догадалась об этом сразу после пробуждения. — Мне приснилась твоя сестра… Такая чёрненькая с каре, правильно?

Элис нахмурился и кивнул, он вытащил из кармана сигарету, совершенно забыв об Алисиной аллергии. Она и сама об этом уже не помнила, только чихнула пару раз, но не придала тому никакого значения.

— Она просила тебя спасти! — глаза Алисы загорелись, как у хищной кошки, почуявшей добычу.

— Очень может быть, — Элис равнодушно затянулся. Алиса наконец-то села, но отодвинулась от края: голова кружилась, когда она смотрела вниз.

— Знаешь, я ничему не удивляюсь… Всё, что связано с моей сестрой, это такая мистика. Уверен, даже сейчас она наблюдает за нами.

Алиса обернулась, точно на самом деле ожидала увидеть за спиной странную черноволосую девочку из готического замка.

— Люди не могут видеть призраков, — беспомощно развёл руками Элис и потушил сигарету. Он достал из рюкзака толстую тетрадь в серой обложке и зашелестел жёлтыми страницами, исписанными аккуратным круглым почерком.

— Хочешь услышать, как она умерла? — не оборачиваясь, спросил Элис. На шее выступили капельки пота. Панк стёр их пальцем и задержал руку. Ветер играл нашивкой на кармане, ехидная улыбка на логотипе «Нирваны» заметно подёргивалась, подражая измученному эпилептику.

* * *

Когда я открываю глаза, небо над головой кажется таким же мягким, как плед: хочется протянуть руку, коснуться и укутаться… Провести невидимые линии по ласковым облакам. Подушечки пальцев сохранят прикосновение и бережно закроют на ключ шкатулку воспоминаний.

Прячу лицо в душистой траве, омытой солнечным дождём, и в эту минуту всё становится таким простым — постижимым — на кончиках ресниц застывают робкие слёзы вселенной. Может быть, формула счастья — это звенящий смех после беззвучного плача? Двойная радуга надо мной — это мост, который я должна пройти

Прислушиваюсь к мелодичному шелесту стрекоз. Кажется, не только я, но и незримые боги ветра невольно задерживают дыхание, наблюдая за смелыми танцами милых подруг моей вечной юности. И жилки на прозрачных крыльях напоминают переплетённые линии на ладонях. Наше таинственное родство отнюдь не случайное совпадение в паутине бессмертия.

Поднимаюсь — солнце освещает извилистую тропу — обжигаю ноги (обувь — оковы, которые лишают бесценной свободы), бегу к реке и опускаюсь перед ней на колени. Прими эту безмолвную молитву — не бойся моего человеческого обличья — я сестра твоя, и по нашим жилам течёт одна и та же серебряная кровь. Сажусь в любимую лодку и начинаю долгую прогулку до известного пункта назначения — ведомая лучами-нитями смеющегося солнца, похожего на волшебный клубок. Когда берёшь в руки вёсла, представляешь, будто за спиной раскрываются крылья… И в такие мгновения понимаешь, сколько усилий нужно приложить, чтобы однажды взлететь к небесным вершинам. Но моя судьба — вечно смотреть на них, находясь под-, а не над-.

Я вижу человека на берегу. Он играет на ханге. Мне кажется, эти танцующие звуки способны исцелить любые раны. Но не решаюсь заговорить, ведь я — энергия разрушения — наслаждаюсь издалека. Мы, конечно, виделись раньше, а я почему-то никогда не могу запомнить выражение его лица…

Поднимаю голову: по уставшему небу скользит последний упрямый луч. Красное колесо скрывается в чертогах нежного покоя. А я вижу тень — тёмную фигуру — кляксу над спящей водой. Двойник приближается, ещё немного — и наши взгляды встретятся. В тот самый миг всё закончится, потому что ладья, на которой я плыву — погребальная.

* * *

Элис захлопнул тетрадь и обернулся к слушательнице: она стучала пальцами по коленкам и наблюдала за вороной, которая задумчиво бродила по крыше. Наверное, недоумевала, что делают люди здесь, на такой высоте. От них едва ли возможно спрятаться, их больше семи миллиардов, и они возомнили себя властелинами всех божественных тварей. Ворона махнула крылом, посетовав на несовершенство мироустройства. А странники, похожие на две точки в конце стихотворной строки, остались, продолжая играть словами в пинг-понг.

— После того как она это написала… Она… успокоилась, — Элис закусил губу и впился ногтями в ладонь. Единственный способ не обнажить собственную слабость — причинить себе физическую боль. — Алиса мечтала о такой смерти. Остаться там, где она родилась и куда всегда возвращалась, когда я находил её такой, — поёжился, словно от холодного ветра, но Алиса поняла его лучше, чем понимал он сам.

Она крепко сжала руку Элиса — его губы подёрнулись и растянулись в неуклюжей, но благодарной улыбке.

— Значит, вот каким был её конец, — она ощущала сухость во рту и, стиснув зубы, шумно вдыхала воздух. Алиса знала этот симптом и не могла допуститьто самое, чему он всегда предшествовал. Только не сейчас и только не при этом человеке, который и сам с улыбкой держится над пропастью.

— Смерть во сне. Хотя, знаешь, иногда я не уверен в том, что она действительно умерла, — Элис встал и вытянулся во весь рост, положив руки на плечи. — А иногда мне кажется, что она и не существовала вовсе, — выпрямил спину и снова спрятался за растерянной улыбкой. Он протянул Алисе руку с двумя перстнями, и подруга коснулась его холодных пальцев, но не поднялась, словно не вполне понимала, где находится и зачем вообще делает все эти грустные жесты.

— Дурочка… Так и собираешься сидеть тут с таким скорбным выражением лица, как Алёнушка?

Она наконец встала, а он вытащил из кармана телефон, включил музыку, прибавил громкость и положил его на Алисин рюкзак. Лужицкая сделала один осторожный шаг, ещё пару, споткнулась и чуть было не упала, и вдруг поймала ритм, вцепилась в рубашку партнёра и расхохоталась. Элис хотел спросить её, сумасшедшая она или нет, но передумал, поддался обаянию неожиданного веселья и рассмеялся в ответ. Они танцевали под «Another brick in the wall» Pink Floyd — та самая песня, которая вырвала Алису из мрачного сновидения и помешала дать фальшивое обещание девочке с каре. Алиса никогда не училась танцам, любила рок-н-ролл, но ненавидела всё, что связано с теорией и правилами, она наслаждалась, мечтая раствориться в музыке, нырнуть и стать добровольной утопленницей. Только сейчас Лужицкая увидела настоящее лицо неожиданного друга: почти полное отсутствие бровей, добрые и одновременно испуганные глаза (видимо, страх всегда идёт рука об руку с красотой), горбинка на носу и острый подбородок. И он тоже разглядывал подругу, которой рассказал свою историю и тем самым связал их души прочными узами. Алиса не выдержала звука его дыхания, отстранилась и перевела взгляд на татуированное предплечье.

— Vita brevis, ars longa[6], — прочитала она. — Почему именно эти строки?

Элис остановился, слегка сгорбился и положил руки в карманы, приняв обычный равнодушный вид.

— Это же очевидно… Смотри: когда я умру, частичка меня всё ещё будет жить… Моё творчество останется. Никогда об этом не думала?

Алиса покачала головой.

— Думала, но иногда мне кажется, что в этом нет никакого смысла…

— Давай хотя бы попробуем обдурить смерть? — Элис широко улыбнулся и подмигнул подруге. — Кстати, я умею рисовать татуировки хной. Если захочешь…

— Никогда не писала хоррор-истории, — перебила его Алиса. — Научишь?

— Точно! — Элис хлопнул себя по лбу. Его лицо сияло, освещённое лучами невидимого внутреннего солнца. Алиса любила такой свет больше всего, но она почти никогда его не видела: люди всегда смущаются, когда он пытается пробиться наружу.

— Предлагаю классную штуку… Давай проучим наших одногруппников и отомстим за Сашу Ветрову?

* * *

Андреев водил по клетчатому листу чёрной гелевой ручкой, вычерчивая корявые квадраты и скособоченные треугольники. В последнее время он не мог облечь мысли в слова, а сюжеты замерзали в подворотнях сознания. Иногда хотелось, чтобы кто-нибудь Незримый указал ему дальнейший путь и раскрыл причины этого необходимого движения. Всего несколько букв отделяет молчание от монолога, но пока на этом усталом листе нет ничего, кроме геометрических фигур. Парень нервно грыз колпачок от ручки и чуть было не проглотил, когда в комнату ввалилось громадное и весёлое тело одногруппника.

— Эй! — Павлик открыл дверь ударом ноги и выплеснул полбанки пива на брюки страдающего автора.

— Если тебя поймают с пивом в общежитии, то обязательно отчислят, — пообещал незадачливый писатель, злобно сплюнув. Ему пришлось встать

Павлик скривился и улёгся на кровать; по его огромному животу торжественно ползла муха, одурманенная запахом алкоголя.

— Да брось. Никому нет дела, чем я занимаюсь перед сном, — тяжело вздохнув, он приподнял голову и заглянул в облитую пивом тетрадь.

— Нет вдохновения? — с ноткой сочувствия в голосе спросил он.

— Угу, — огрызнулся Андреев, схватил тетрадь, смял и выкинул в урну с мастерством баскетболиста, забрасывающего мяч в корзину.

Муха вздрогнула, услышав оглушительный храп человека с мягким животом, поднялась в воздух и застыла на перегоревшей лампочке. По крайней мере, здесь она чувствовала себя в относительной безопасности. Сжав кулаки, Миша выскочил за дверь: пьяный товарищ, взрывающий вселенную нахальным храпом, раздражал его ничуть не меньше, чем клетчатый лист с неидеальным кругом. В коридоре было неприятно зябко и одиноко; Андреев пожалел, что не захватил с собой ветровку, но возвращаться к храпящему Павлику и безумной музе совершенно не хотелось. Он остановился, прислонившись к липкой стене, на которой какой-то отчаянный студент выгравировал красным слово «Fuck» и прислушался.

На третьем или, может быть, даже втором этаже кто-то играл на флейте. Миша бросил взгляд на часы: уже полвторого ночи, кто позволяет себе такую дерзость? Андреев спустился. Он любил музыку, но сейчас мечтал посидеть в тишине и не слышать эти нервные фальшивые звуки. Миша включил свет, но музыкант не прервал игру, точно и не заметил внезапного разрушения тьмы. Это была девушка с длинными светлыми косами в белой ночной рубашке. Она стояла спиной к неожиданному зрителю и продолжала раскалывать тишину на куски. Миша тотчас же узнал её: Татьяна Ильинская, отличница и всезнайка, которую никто никогда не видел с распущенными волосами — даже соседки по комнате. Андреев постучал в распахнутую дверь и, нахмурившись, ждал, когда наконец флейта умолкнет и девушка обернётся. Но она снова не обратила внимания на настойчивый звук и, казалось, стала играть ещё громче и настолько фальшиво, что Мише пришлось заткнуть уши.

«Сомнамбула, что ли?» — от этой внезапной мысли стало немного не по себе.

— Татьяна! Таня! — почти закричал Андреев, удивляясь, почему никто больше не просыпался и не выходил из комнаты. Ильинская играла с таким остервенением, что ни один здравомыслящий человек не выдержал бы и сорвался на крик. Миша не вытерпел, подошёл к флейтистке, схватил за плечи и развернул к себе.

Мелодия оборвалась — Андреев громко закричал. На бледном лице Татьяны не было ничего, кроме рта — гигантского и чёрного, как земля на могиле самоубийцы. Страшное существо надвигалось на блуждающего одиночку, а тот истошно умолял о пощаде и звал на помощь… А вдруг никто не отзывался потому, что чудовище уже поглотило всех? Шесть фиолетовых рук тянулись к беспомощному писателю. На лбу выступили капельки пота, но бедняга даже не позволял себе стереть их рукавом.

— Здравствуй, дорогой, — пропело существо слащаво-приторным тоном отличницы Татьяны.

Андреев бросился бежать, перепрыгивая через четыре, а то и пять ступенек; только бы поскорее добраться до комнаты, запереть дверь на ключ и спрятаться под одеялом. Истошно храпящий Павлик казался ему теперь самой желанной компанией: вдвоём ведь ничего не страшно, правда? А храп и надоедливое любопытство можно стерпеть. Он добежал до комнаты, схватился за дверную ручку и с силой дёрнул…

Чудовище бежало следом, но Миша успел, спасся, а значит, теперь всё будет хорошо. Он откажется даже от творчества, лишь бы ему позволили жить,пожить ещё немного.

— Па… Паша! — задыхаясь, Андреев бросился к кровати друга и рухнул перед ним на колени. Кудрявая голова поднялась с подушки — и Миша увидел изуродованное лицо с выколотыми глазами. Оно ещё существовало и даже пыталось что-то сказать. Из мягкого живота торчал окровавленный кинжал. Жадные мухи облепили клинок. Толстая рука с короткими пальцами потянулась к шее Андреева. Он не мог сдвинуться с места. Ноги и руки приросли к полу. Между тем кто-то уверенно дёргал ручку двери. Ещё немного — ионоворвётся в комнату. Миша закрыл глаза и кожей почувствовал ледяное дыхание непобедимого противника… Ехидный издевательский голос застрекотал в ухо:

— Ты ведь и сам ненавидишь истории с хэппи-эндом.

* * *

Алиса рухнула на пружинистую кровать и громко рассмеялась. Она никогда ещё не ощущала такую свободу и лёгкость во время творческого процесса; иногда он был для неё страшным мучением, но сейчас — удивительным и приятным полётом. Возможно, это магия, которую незаконным путём использует Элис, и он едва ли когда-нибудь в этом признается. Будет щурить глаза и увиливать от ответа, отрицая любые доводы. А может быть, хоррор действительно спасёт мир от падения, каким бы неминуемым оно ни казалось, потому что любое явление в сущности своей — антиномия. Смех и ужас порой становятся родственными душами.

— Слушай, а мы не слишком с этим Андреевым? — она вытерла выступившие от смеха слёзы.

— Да наплевать. Всё равно это только выдумка, — махнул рукой Элис. — Я, конечно, украл у сестры псевдоним, но её дар мне не передался, — он листал тетрадь с эскизами татуировок. Алиса попросила изобразить на запястье знак бесконечности, и панк вспомнил, что уже рисовал нечто подобное. Что же было написано вокруг?

— Очень жаль, — Лужицкая перехватила руку Элиса и остановила взгляд на драконе, извергающем пламенный поток.

— А ты жестокая. Мне было бы жалко Таню. Она просто хорошо учится и никому не мешает, — панк почесал бритый затылок. Бедняге ужасно надоело каждый день укладывать ирокез, и теперь вместо него красовался колючий зелёный ёжик. Алиса сама покрасила другу волосы, и с тех пор их называли сумасшедшей цветной парочкой.

— Не люблю отличниц, — тряхнула дредами она. — К тому же Таня — та ещё выскочка. И мне совсем не нравится её творчество.

— Зато она соблюдает все правила сюжетостроения, а не как мы с тобой.

— Я думала, ты вообще против любых правил.

— И ты не ошиблась, — Элис всё-таки нашёл знак бесконечности в виде ленты Мёбиуса и надпись на латыни hic et nunc[7]. — Банально, но чертовски точно. Я так и стараюсь… Жить здесь и сейчас. А люди обычно завидуют, потому что не могут себе такого позволить. Они пытаются научить меня жить по-своему, —

— Но ты не поддаёшься, — закончила его мысль Алиса, протянула руку и зажмурилась. — А это больно?

— С чего бы? Это же ненастоящая татуировка. Кстати, давай напишем ещё одну историю? — Элис достал пластиковую тарелочку и кисть.

— А Мишке Андрееву ещё не слишком сильно досталось? — Алиса потрепала друга по голове: с тех пор как он побрился, ей нравилось это делать. Элис казался ей большим ребёнком — непоседливым и легкомысленным, но при этом на удивление добрым. И как только ему удалось сохранить такое чистое сердце, в котором помещалось столько любви и нежности?

— Нет, не про него. Давай про Безуглова, — он насыпал в миску хну, бросил горстку сахара и накапал эфирное масло. По комнате распространился терпкий запах лаванды; у Алисы, вообще чувствительной к подобным запахам, защипало в носу, и она трижды чихнула. Зелёный порошок в столовой ложке рассыпался на колени Элиса. Он не обратил на это никакого внимания, плеснул в миску немного воды и принялся медленно размешивать густую смесь. — Надо будет ещё настоять несколько часов, так что ты это… убери своё запястье. Выглядит просто кошмарно. Ты что, воздухом питаешься?

— Не надо про Безуглова, — Алиса облизала пересохшие губы и убрала руку со стула. В последнее время она заметно похудела; Элис говорил, что подруга буквально таяла на глазах. Она не придавала этому никакого значения, её и раньше нередко называли анорексичкой. Уже несколько недель с отвращением смотрела на любую пищу и в глубине души знала таинственную причину своего недомогания. Это началось сразу после первой встречи с директором в тесном, похожем на гроб, кабинете.

— Неужели и вправду влюбилась? — Элис даже присвистнул и выронил грязную кисть. Она упала прямо на мохнатые Алисины тапочки с двумя ехидными зайцами.

Лужицкая неприлично выругалась и потянулась за пачкой влажных салфеток.

— Так и не ответила на вопрос. А я задаю его тебе уже второй раз, — панк поднял кисточку и плеснул в миску ещё немного кипятка. — Извини, конечно, но твои зайцы на тапочках всё равно очень страшные.

— Не твоё дело, — буркнула Алиса, нахмурившись. — Я люблю своих зайцев, а Безуглова — нет… Я его боюсь, — на лбу собрались складки, как оборки на платье; прислонилась спиной к стене и обняла колени. Она вдруг поняла, что и сама только что осознала присутствие неуправляемого животного страха внутри себя.

— Ладно, прости. В него вряд ли можно влюбиться, — Элис, не поднимая глаз, боролся с комочками в получившейся смеси. — Если честно, мне на него наплевать, но, знаешь… Он меня немного напрягает. Только и ищет повод, чтобы отчислить.

Алиса внимательно посмотрела на друга и положила руку на его плечо.

— Я заметила… На парах, да и вообще… Он постоянно к тебе придирается, с тех пор… с тех пор как мы с тобой подружились.

Элис отодвинул миску, вытер руки о джинсы, обернулся к Алисе и, слегка приподняв брови, нарочито громко рассмеялся.

— Не льсти себе. Он начал придираться ко мне намного раньше, и ты тут совершенно ни при чём. Понимаешь, как ты сама верно подметила, я постоянно нарушаю правила. Безуглов знает, что я курю траву и делаю это прямо в общежитии. Но у него всё равно нет никаких доказательств, и это его раздражает. Я сплю на парах, дебоширю и распиваю алкоголь по ночам. Но я быстр, как молния, и неуловим, как черепаха, которую никак не может догнать Ахиллес. Ха-ха, а ведь и правда: Ахиллес её прекрасно видит, но обогнать не в состоянии. А так хотел бы поднять в воздух и как следует проучить, — Элис взял с кровати подушку и пододвинулся к стене. — Короче, я у него на крючке, но вытащить из воды такую тяжёлую удочку — силёнок не хватит.

— Ты играешь с огнём, — покачала головой Алиса. Она внезапно побледнела, как будто незваный вампир высосал из её слабого тела всю кровь.

— Плевать, — Элис прикрыл глаза. — Я панк и король хоррора, и мне абсолютно по барабану все эти ваши ничтожные Андреевы или жестокие Безугловы. Я сам по себе…

— Жестокий… А ведь и правда… Какое точное определение!

* * *

Паук влюбляется, но он не умеет любить с таким же самозабвением, как иной хордовый. Впрочем, многие из них идут по следам жадного паука и даже не предполагают возможность существования другого пути. Чёрный, как дьявол, ловкий, как цирковой артист, он наблюдает за полётом избранницы издалека и не решается завести неторопливый разговор. Ещё не получил согласия, а уже знает: прекрасная летунья станет его невестой. Но он не привык к долгому ожиданию, ненавидит, когда срываются планы и всегда забирает силой то, что заставляет его сердце биться сильнее. Никаких угрызений совести и чувства вины: жертва сама попадает в ловушку, не замечая расставленные палачом сети. Муха барахтается в паутине и с отчаянием утопленника пытается выбраться, но уже слишком поздно. Любовь паука не знает границ, ещё немного — и он задушит возлюбленную в крепких объятиях. Она корчится, извивается, пытается сопротивляться, но каждый безумный жест делает её на шаг ближе к гибели.

Алиса отвернулась: она впервые была свидетелем такой страшной расправы. На старом письменном столе с двумя параллельными друг другу трещинами дремал серебряный портсигар. Рудольф Безуглов почти не курил, но обожал подобные вещи. Субличность аристократа довольно ухмылялась, когда ей позволяли выбираться наружу и прикасаться к очередному экспонату — настолько совершенному, что человек рядом с ним казался бракованным товаром. На самом краю лежала золотая тарелочка. Одно неосторожное движение локтем — и ей не избежать падения. Тогда горделивая птичка, кусающая лавровую ветвь, разлетится на куски, как однажды погибнет и сама Вселенная, обезображенная жаждой мести. Недочитанная «Анна Каренина» с цветными закладками-стикерами и грязная серая кружка с кофейной гущей, зачем-то поставленная прямо на обложку, дремали после очередной бессонной ночи. Только воображение и суеверный страх перед неотвратимым помогут разгадать значение пятен Роршаха на дне кофейной кружки. Человек в чёрном капюшоне сдул с патефона пыль и поставил старую пластинку с неразборчивой надписью, стёртой безжалостным временем. Он сел на краешек деревянного табурета и снял мокрый плащ. Дождь продолжал стучать по стёклам, всё ещё надеясь на гостеприимный приём, но музыка заглушила остальные звуки.

The wise man

To the dawn of the light[8].

— Люблю Scorpions, — зачем-то сказала Алиса, сцепив пальцы в замок. Рудольф налил кипяток в кружку, и кофейный аромат укутал комнату невидимым плюшевым пледом. Лужицкая закрыла глаза, почувствовав, как тяжелеют веки; она больше не находила сил для сопротивления.

— Надеюсь, сегодня ты не будешь падать в обморок, — резкий насмешливый голос вывел её из полузабытья. Алиса выпрямилась, подняла кружку и сделала шумный глоток — она никогда раньше не пробовала настолько крепкий кофе. Поморщилась, но продолжила пить.

Над головой директора висели старинные часы с заметной трещиной на корпусе. Маленькая коричневая дверца внезапно открылась, и на порог выпрыгнула встревоженная кукушка. Алиса вздрогнула, потому что птичка заглушила Scorpions; выросшая в плену, она кричала о жестокой власти непобедимого времени и о том, что полночь — это шаг, приближающий к смерти. Впрочем, закончится песня, пластинка издаст последний ворчливый звук, Рудольф Безуглов уронит тяжёлую голову на вытянутые руки, Алиса спрячется внутри сновидения, как Ной, уповающий на спасительную силу ковчега, а кукушка продолжит открывать дверцу новым поколениям. Отодвинула чашку и приготовилась попрощаться с молчаливым слушателем, но не смогла произнести ничего, кроме:

— Поздно…

Рудольф бросил на Алису такой удивлённый взгляд, точно до сих пор не замечал её присутствия в тесном кабинете с жадным пауком, мирно посапывающим в прозрачном стакане. Муха умолкла, потеряв всякую надежду на спасение, и паук с трепетом обнимал мёртвую невесту.

— Опиши свой последний сон.

Рудольф выключил музыку и забарабанил по столу. Алиса только сейчас заметила, какими ухоженными были его ногти: аккуратно подпиленные, округлые и розовые, как у ребёнка. Директор сделал вид, что не заметил любопытного взгляда студентки, и широко зевнул, но как будто немного покраснел и прикрыл рот рукой. Запястье директора обнимала тревожно-красная нить. Неужели он верит в обереги? Алису не покидало ощущение, что её втянули в игру на выживание, правила которой она не знала и не могла знать. Как вести себя теперь, чтобы не проиграть, и какое суровое наказание следовало за поражением? Алиса жаждала получить ответы и одновременно боялась колючего прикосновения возможной правды. Человек, с обречённым видом перебирающий пуговицы на рубашке, держал в руках концы длинных нитей, а Алиса билась в воздухе, как кукла-марионетка. И сейчас ей снова пришлось подчиниться требовательному тону кукловода.

— Я видела огромный готический замок, — заговорила, пряча воспалённые глаза. (Кажется, это уже третья бессонная ночь подряд). — На витражных окнах парили ангелы и ещё… — Алиса сделала паузу, споткнувшись и изранив босые ноги острыми лезвиями слов, — девушка… девушка, которая чувствовала боль… Сильную, душевную боль… — поддавшись обаянию повторов, она уже не могла остановиться.

— Так, — Рудольф вытянул скрещенные пальцы и как будто случайно коснулся холодной руки собеседницы.

— А почему ты решила, что она испытывает боль? — директор налил в чайник воду из двухлитровой бутылки и нажал на кнопку. Послышалось неразборчивое ругательство: уставший домосед защекотал воду с таким остервенением, словно желал отомстить за чёрную неблагодарность хозяев. Сколько можно врываться в его сон и заставлять работать ради какого-нибудь горького кофе, которому всё равно суждено остаться недопитым?

— Она… Та девушка закрывала лицо, — Алиса облизала губы и зачем-то изобразила страдающую героиню своего сновидения. — А ещё там были статуи.

— Статуи? — поднял брови директор. Его длинные пальцы бегали по давно не бритому подбородку. Указательный коснулся кончика носа, и едва уловимая улыбка временно исказила уголки тонких губ.

Алиса кивнула:

— Да. На одной из них была я.

— Ты была статуей?

— Что-то вроде того. Правда, не совсем. Как будто я и в то же время не я… — сама поняла, что окончательно заблудилась в лабиринтах воображения, заражённого вирусом бессонницы. Она накрыла горячий лоб ледяной ладонью в надежде, что это поможет ей привести мысли в порядок.

— Кажется, я тебя понял. Это была обыкновенная статуя. Но когда ты посмотрела на неё, то вдруг узнала себя, — Рудольф развязал галстук, который сдавливал его горло и не давал дышать в полную силу. Он вообще ненавидел галстуки, называл их удавками и никогда не носил, но сегодня директор почему-то изменил своим привычкам. Алиса проводила его торопливые жесты растерянным взглядом.

— Ну да… Знаете, как будто столкнулась с доппельгангером, — откинула длинные дреды и поправила на затылке чёрную заколку с белым черепом. — Вы, наверное, считаете меня сумасшедшей? — спросила из вежливости, чтобы не показаться лгуньей и фантазёркой.

— А что в этом не так?

Чайник вскипел, но Рудольф даже не обернулся; кофе в фарфоровой кружке давно остыл — директор как обычно выпил только половину.

— Послушай, Алиса, я даже не спрашиваю, почему ты вдруг изменила имидж. Думаешь, какие-то доппельгангеры страшнее твоих синих дред и пирсинга? — Рудольф приглушённо рассмеялся, но его взгляд оставался таким же хладнокровным. Алиса невольно вздрогнула: «А вдруг он не человек? Или это очередной сон?» Она покачала головой, ущипнула себя за руку и вскрикнула от боли: «Наверное, все эти хоррор-истории с Элисом не проходят бесследно».

— Это не самое главное. В этом сне я разговаривала с девочкой.

— Твоя статуя ожила?

Шутка не удалась: Алиса посмотрела на директора с возмущением. Зачем он попросил рассказать об этом? Не для того ли, чтобы вдоволь над ней посмеяться?

— Это была хозяйка готического замка. Она попросила меня спасти её брата.

— Вау, — Безуглов зааплодировал. — Не хочешь написать новеллу по мотивам своего сновидения?

— Нет. Это не совсем моя история. На самом деле… Она принадлежит Элису.

Алиса дотронулась до щёк: они горели, но руки всё ещё оставались холодными.

— Элису? — Рудольф заметно повеселел, и на этот раз его глаза покорились обаянию громкого смеха. Алиса могла поспорить, что он впервые снял перед ней маску. Но искренность почти никогда не длится дольше нескольких испуганных секунд.

— Я так понял, ты имеешь в виду Леонида Дуброва. Вы с ним подружились, не так ли? — Рудольф сощурил глаза, повертел в руках кофейную кружку и, поморщившись, снова поставил на стол.

— Да, мы дружим, — Алиса неловко закашлялась. Она вспомнила, что говорил Элис: Рудольф хочет поймать его с поличным, чтобы прогнать из «Фатума».

— Если честно, — Рудольф почесал затылок, — он мне немного досаждает.

Алиса с удивлением уловила в его голосе виноватые интонации.

— А всё потому, что в

— Вы точно не собираетесь его отчислять? — Алиса с надеждой посмотрела на директора.

Рудольф поспешно замахал руками. Он будто и сам боялся такого поворота событий.

— Просто я хочу немного его припугнуть. Совсем чуть-чуть, — Рудольф снова выпрямился, встал с табурета, подошёл к окну и спрятал руки за спиной.

— Поможешь?

* * *

— Значит, вы говорите, что Алиса Лужицкая предала вас? — вопросительно поднимает брови Юрий Михайлович. Адвокат то и дело кусал губы, как будто что-то напряжённо обдумывал или волновался за собственную репутацию. Правда, как только тон свидетеля резко изменился и он бросил в сторону погибшей первый камень-обвинение, Егоров судорожно ухватился за новую соломинку. Его сердце, встревоженное танцующей надеждой, часто забилось, и он слегка пошатнулся, потому что голова закружилась, а перед глазами запрыгали разноцветные, похожие на каучуковые мячики пятна.

Панк в рваной клетчатой рубахе, напоминающей дешёвую шахматную доску, кивает и пододвигается к адвокату — единственному, кто был достоин его доверия. Тёмно-фиолетовые круги под глазами обозначились сильнее и стали ещё больше, а над ними виднелись лишь узкие щёлочки. Заглянешь из любопытства — но ничего не разглядишь и уйдёшь, разочарованно махнув рукой. Что с ним происходило всё это время? Я никогда раньше не видела Элиса таким подавленным и опустошённым. Кажется, он окончательно потерял себя. И эти обвисшие щёки, искривлённый рот, поблёкшие татуировки…

— Мы с Алисой сидели в её комнате и выпивали. Она любила грушевый сидр, — Элис чешет затылок и на несколько секунд выпадает из реальности. Он смотрит в одну точку — между густыми бровями адвоката Егорова.

— В общем, я тогда расслабился, потому что считал её другом. Вы знаете, я думал, она реально классная и понимает меня. С ней я мог оставаться самим собой, но… — панк запинается, не справляясь с давлением слишком тяжёлых слов — не поднимешь и не выбросишь в мусорное ведро. Он сцепляет пальцы и вытягивает руки перед собой, словно они стали его личным щитом. — Я тогда курил траву. Она была не против. Даже про аллергию свою забыла, — Элис безрадостно, сухо смеётся и потирает красные, воспалённые веки. — Я всё-таки хоррор-писатель, знаете ли… Могу творить только в состоянии изменённого сознания. — на щеках выступает болезненный румянец. Он расстёгивает верхнюю пуговицу на рубашке. — Короче, мы сидели в комнате и смеялись так неистово, как будто только что сбежали из психбольницы. И тут ворвался он, — Элис показывает пальцем на Безуглова, который, кажется, даже не слушает свидетеля, только покусывает усы и простодушно улыбается. — Ты ворвался в Алисину комнату, — но даже отчаянно брошенное в лицо «ты» не заставляет директора «Фатума» возмущённо сжать кулаки. Он только останавливает недоумённый взгляд на затылке адвоката, как бы спрашивая: «Когда этот цирк наконец-то закончится?»

Но адвокат жадно ловит каждое слово, сказанное или вынесенное в подтекст. Всё, что говорит этот человек с растрёпанным ирокезом, представляется Егорову важным и неоспоримым доказательством сумасшествия Лужицкой.

— Безуглов притащил с собой копа, — Элис отворачивается, чтобы не видеть издевательски непроницаемое лицо директора. — Меня арестовали. А Алиса… Она даже не пошевелилась. Сидела как статуя. А ведь это она меня и выдала… — он громко ругается матом. Нахмуренная Елена Дмитриевна делает ему кислое замечание, но Элис никогда не подчиняется правилам. Вот и сейчас он только скалится, обнажая неровный ряд пожелтевших зубов, и, разумеется, не собирается извиняться.

— Скажите-ка, Леонид Леонидович, — отчеканивает каждое слово прокурор Лобанова. — Вы сейчас проходите лечение в наркологической больнице?

— И что с того? — Элис смотрит на неё с вызовом.

Зрачки снова расширяются, в глазах пляшут огоньки, как у хищника во время выслеживания добычи. Он нарочито громко хохочет и беспечно машет рукой.

— Вы не думайте, я не зависим. А даже если и зависим, то точно не от наркотиков. Я писатель, — его голос дрожит, и последние слова он договаривает приглушённым тоном:

— Я изэтогоболота не могу выбраться.

— Скажите, Элис, — насмешливо качает головой Лобанова, — а вы ведь тоже обманули свою подругу. У вас никогда не было сестры.

Свидетель стискивает зубы и закатывает рукава. Он смотрит на идеально уложенное каре прокурора и ничего не говорит в своё оправдание.

— Это не относится к делу, — резко обрывает затянувшуюся паузу адвокат.

— Очень даже относится, Юрий Михайлович. Друзья так не поступают, — зловеще шепчет Лобанова. Она наматывает на палец толстую прядь и с ехидной насмешкой посматривает на бывшего мужа. Он морщится: его нижняя губа заметно подрагивает. Егоров откидывает со лба прилипшие волосы и поворачивается к Элису, который нетерпеливо топчется на одном месте.

— У меня есть одна запись. Погибшая сделала её в жалобной книге. Можете рассказать подробнее, что тогда произошло?

Элис сияет: он, разумеется, с радостью поделится такой важной информацией, которая поможет доказать невменяемость предательницы.

— Мы пришли в кафешку, а Алиса ко всему придиралась. И столик грязный, и официант — тормоз, и ошибки в меню… Сказала, что расхотела есть мороженое, потому что оно у них с двумя н, — свидетель раскатывает рукава и заметно горбится, пряча руки в карманах. — Представляете, она даже вылила кофе на ботинок официанта! А знаете почему? — он обводит зрителей таким заговорщицким взглядом, как будто пересказывает сюжет шокирующего детектива.

— В него добавили сахар, а Лужицкая ненавидела сладкий кофе!

Рассказчик останавливается, давая понять, что это и есть финал невероятной истории, но никто из слушателей даже не награждает его желанными аплодисментами.

— А потом она потребовала жалобную книгу? — адвокат Егоров берёт в руки пульт, но не переключает слайд, ожидая услышать утвердительный ответ свидетеля.

— Угу, потребовала. Причём все удивились, мол, какие-такие жалобные книги, в XXI веке живём. Если хотите, то оставьте отзыв на сайте заведения…

— Но Алиса, по всей видимости, настояла, и жалобную книгу всё-таки нашли.

— Ну да… На обложке был такой толстый слой пыли.

— «Всего лишь один островок ада в этом прогнившем мире», — медленно читает адвокат. На экране мы видим фотографию распахнутой книги с пожелтевшими страницами и блёклыми клеточками. Размашистый почерк и очень сильный нажим: кособокие буквы словно вдавливаются в бумагу. Наверное, Алиса в ту минуту очень сильно торопилась, если только не… Впрочем, кто я такая, чтобы об этом судить?

— Она всегда была чокнутой, — разводит руками Элис. Всё-таки роль предателя совершенно ему не подходит, но, если мир и вправду театр, кто сказал, что мы имеем право сами выбирать роли?

— Спасибо, свидетель, больше вопросов к вам не имею, — Юрий Михайлович садится на стул и дрожащей рукой наливает воду в стакан.

— Ваша честь, — прокурор Лобанова поворачивается к судье. Он вертит в руках шариковую ручку и безразличным взглядом провожает шахматную спину свидетеля. — Мы не можем доверять этим показаниям. Господин Дубров всё ещё проходит лечение в наркологической больнице. К тому же он постоянно придумывает истории… Я ведь неслучайно внесла уточнение касательно его несуществующей сестры.

Илья Валентинович останавливает прокурора движением красной ладони:

— Сядьте, прокурор Лобанова. Давайте пока не будем спешить с выводами.

Я смотрю на Элиса, когда он выходит, и не узнаю в нём того самого жизнерадостного человека, с которым мне однажды довелось познакомиться. Что-то в нём как будто рассыпалось, не выдержало зимнего холода, выключилось, потому что перегорела лампочка, а вставить новую пока не хватало ни времени, ни сил. Наверное, он чувствует на себе мой взгляд, поэтому останавливается и насмешливо кивает в мою сторону. Неужели узнаёт меня? Не может быть, ведь мы виделись так давно. Элис открывает рот с таким усилием, точно ему требуется отодвинуть заржавевший замок.

Кажется, я растерянно улыбаюсь, хотя на самом деле хочу его ударить. Он наклоняется над моим ухом и щекочет молчание оглушительным шёпотом:

— Вазу можешь отдать?

Я отстраняюсь и натягиваю капюшон на глаза.

— Но там шмель, — осторожно напоминаю я. Никто не обращал на меня внимания. Почему он заметил? Когда я усыпила бдительность и где проявила неосторожность?

— Вот именно, — глаза Элиса загораются. В мешках под ними можно утаить шило. — Потому и прошу. У меня идея…

Звучит как диагноз, но я всё равно отдаю, потому что, во-первых, это не моя ваза, а, во-вторых, ради идеи писатель готов на всё. Я это хорошо понимаю.

На экране появляется очередная запись из творческого блога Алисы Лужицкой с фотографией мрачной девушки в драповом чёрном пальто. Синие дреды небрежно забраны на затылке в пучок, длинные наращённые ресницы создают надёжное укрытие для слишком печальных глаз, губы, накрашенные коричневой помадой, плотно сжаты, а на щеке — S, нарисованная хной. Первая буква имени…

— Саманта, — прокурор Лобанова надевает очки и поворачивается к экрану. — Депрессивная. Страдает биполярным аффективным расстройством. Интроверт. Не идёт на контакт. Иногда может проявлять необоснованную агрессию. Упрямая и верная своим принципам. Пишет хоррор-истории: это её личный способ защиты и мести…

Елена Дмитриевна снимает очки, облизывает губы и натягивает бесцветную улыбку.

— Это вторая героиня Алисы. Несложно догадаться, что девушка на время превратилась в Саманту, чтобы лучше понять её характер. Мне бы очень хотелось поговорить с психотерапевтом погибшей, но, к сожалению, Марина Романовна немного опаздывает, — Лобанова бросает красноречивый взгляд на часы. — Тогда вызываем следующего свидетеля.

Я роняю блокнот, и на меня оглядывается несколько человек; к счастью, некоторые, занятые собственными размышлениями, ничего не замечают. Но я всё-таки краснею и ёрзаю на неудобном стуле.

— В зал судебного заседания приглашается Летов Максим Алексеевич, студент факультета литературной критики.

Я готовлюсь увидеть ухмыляющееся лицо напыщенного аристократа, укутанного в ядовито-зелёный шарфик.

III

Потому что я любил её

Пламя костра готовилось обнять небо, заболевшее звёздной оспой, и рыжие, как волосы ведьмы, вспышки водили хоровод, не касаясь земли. Кедровка, точно ребёнок, требующий внимания, пронзительно кричала и выгоняла белок, чтобы защитить тяжёлые шишки. Хвойный запах кружил голову: у Алисы невольно закрывались глаза. Лес пел тихую колыбельную, укачивая младенца-путника, и снова юность стучалась в сердце, похожее на окно, а вера царапала испуганное сознание… Вдруг всё ещё возможно? История не закончена, пора написать эпилог о бесконечной жизни и неотвратимом бессмертии, если… Все условия сойдутся в одной крошечной точке на блюдце Вселенной. Она осторожно несёт его на ладонях и слегка покачивается, но удерживает равновесие и спасает от звонкого падения. В полумраке очертания строгих деревьев напоминали призраков, и, может быть, поэтому всё происходящее так сильно походило на сказочное сновидение.

Озноб резвой крысой проскочил по коже уставшей мечтательницы; обманчивое тепло от костра обернулось хладнокровным демоном с обрезанными крыльями. Алиса очнулась, когда из рук выпала потрёпанная книга с жёлтыми страницами, разрисованными текстовыделителями, — малое собрание сочинений И.А. Бродского.

Как жаль, что тем, чем стало для меня твоё существование,

Не стало моё существование для тебя[9].

Алиса вытянула ноги и, опёршись на локти, принялась искать созвездия, но не знала почти ни одного названия. Как ограничен человеческий кругозор и как много на свете безымянных вещей! Впрочем, разве тем, кто слышал их имена, живётся легче и счастливее? Ни для кого не секрет, что знания приумножают скорбь.

Кедровка запела: красиво и чисто, улучив момент, когда можно выйти на авансцену и опрокинуть ожидания слушателей удивительным редким талантом.

Алиса закрыла глаза и оказалась в освещённом концертном зале. Оркестр играл Равеля, и звуки, наталкивающиеся друг на друга, останавливали время. Мелодичность и диссонанс, любовь и отчаяние порождали очередную параллельную вселенную в безграничном квантовом мире. Захотелось полететь в космос и стать одним из сияющих плазменных шаров. Через века долетать отражённым светом до жителей печальной планеты. Писать постскриптумы на ладонях потенциальных родственных душ и слушать биение сердца: вдруг откликнется?

Кто-то потянул Алису за рукав. Она открыла глаза и сразу же громко чихнула, распугав таёжных музыкантов. Человек растерянно улыбнулся и накинул плащ на её плечи.

— Спасибо. А ты не замёрзнешь? — Алиса недоверчиво покосилась на тоненькую рубашку с короткими рукавами. Собеседник туже завязал на шее длинный полосатый шарф.

— Я согрет невидимым внутренним светом, — засмеялся, потому что не привык к высокопарным репликам. Суровый критик, циничный антиромантик с привычной асимметричной улыбкой присел рядом с Алисой на корточки и протянул замёрзшие ладони к костру. Золотистая прядь капризным завитком упала на лоб. Алиса невольно залюбовалась изящным профилем немногословного собеседника, но, уличив себя в этом, покраснела и отвернулась. Лучше бы спрятаться в кокон и не показываться на глаза хитрому наблюдателю

— Как дела с творчеством? — Макс Летов зашелестел упаковкой от горького шоколада. Разломил на две неравные части и протянул Алисе меньшую из них.

— Пытаюсь выбраться из трясины бесполезных верлибров, — отрицательно покачала головой: она с детства недолюбливала горький шоколад. Однажды её обманула воспитательница в детском доме, пообещав сладкое за хорошее поведение. В общем-то, ничего сложного, нужно было только научиться не обращать внимания на издёвки звероподобных сверстников. Перестать мастерить кукол вуду и прокалывать острой иглой их глаза. Не срываться на крик и давить проклятия так же безжалостно, как тараканов. Алиса всё-таки справилась, отыскав единственный выход — слушать музыку всякий раз, когда остаёшься один на один с толпой. Но в награду за выдержку получила лишь противную горькую дольку, которую вообще было кощунственно называть шоколадом.

— Думаешь, верлибры — это такое уж бесполезное занятие? — Летов обнял колени в серых, поблёкших от бесконечных стирок джинсах. Густые кудри рассыпались по плечам, как золотые монеты в руках старой цыганки.

— Вот у меня и вправду всё глухо. Вы, писатели, называете это состояние творческим кризисом, а я — критическим коллапсом. Можете отпевать молодого, но уже давно не подающего надежды публициста.

— Это временно, — Алиса покосилась на полосатый шарфик. Возможно ли, что Летов с ним родился? Не конкретно с полосатым, а вообще. Кажется, это больше, чем просто стиль.

Она зачем-то попыталась приободрить жертву коллапса, но такие люди едва ли нуждаются в советах и поддержке.

— А ты изменилась, — взгляд Макса стал неожиданно серьёзным. Его глазам, цвета окроплённой росой травы, всё-таки хотелось доверять. — Честно говоря, мне никогда не нравился этот Дубров, а вы таскались с ним друг за другом, как Сид и Нэнси. Хорошо, что его отчислили.

Алиса повела плечами; не грел ни костёр, ни плащ, ни разговор, который пытался претендовать на звание задушевного.

— Он был моим другом, — приглушённо отозвалась она, не поворачивая головы к собеседнику.

Макс поднял с земли томик Бродского, открыл на первой попавшейся странице и загнул уголок.

— С ума сошёл? — Алиса выхватила из рук преступника книгу.

— Люблю это стихотворение про одинокого подростка в трусах. Оно заражает жизнью.

— Это не повод загибать уголки, — отрезала Лужицкая. — К тому же… Как оно может заражать жизнью? Всё же с точностью наоборот!

— Вот именно, — Летов взлохматил кудри и едва заметно улыбнулся. На уголках губ остались следы от шоколада.

— Прочитаешь — и хочешь жить вопреки. Но я пришёл сюда не для того, чтобы говорить о Бродском.

— Конечно. Я знаю, — Алиса сняла плащ и бросила угрюмому скептику, даже не удосужившись поблагодарить за временное тепло. — Ты пришёл меня мучить.

Алиса до сих пор не могла простить записку, брошенную на поэтическом вечере, как перчатку. В честном поединке пока ещё нет победителей, но она уверена, что не уступит.

Макс коснулся гладких каштановых прядей Алисы. Она вздрогнула: и сама никак не могла привыкнуть к новой причёске. Аккуратное каре с короткой чёлкой. И это после ярко-синих дред! Вовсе не удивительно, что у людей возникали вопросы. Но как она могла оставаться Самантой после разлуки с Элисом, которого всё ещё никто не понимал, упрямо называя нелюбимым именем?

— Такие мягкие. Приятно на ощупь, — Летов опустил глаза и как будто даже смутился, но Алисины сомнения тотчас же рассеялись, когда он продолжил:

— А вот эти ужасные круглые очки тебе совершенно не идут. Выглядишь как ботан!

— А тебе не идут шарфики! — парировала Алиса, но почти сразу пожалела, заметив, как задёргалась нижняя губа критика.

— В прошлой жизни мы с тобой явно чем-то сильно досадили друг другу, — сквозь зубы проговорил он.

— Даже не сомневаюсь, — Алиса встала и отряхнулась, на светлых джинсах осталось пятно от сырой травы.

— Уже уходишь?

— Вспомнила, что должна найти Сашу. Мы вообще-то были вместе.

Макс с неожиданной поспешностью перехватил её руку.

— Постой… Я хотел, чтобы ты мне что-нибудь почитала…

Алиса нерешительно села: от ледяного прикосновения Летова пробирало до дрожи, и проворные слизкие червячки танцевали вальс на паркете ошеломлённых нейронов.

— Бродского? — растерянно открыла книгу на странице с загнутым уголком.

— Я его и так… наизусть. Лучше прочитай мне свой бесполезный верлибр.

Я завариваю красный чай в пакетиках,

Разбивая красивое блюдце за ненадобностью,

потому что оболочка всегда так отвратительна,

и от тления спасает только кинцуги.

Летов покачал головой.

— Кинцуги — японское искусство склеивания разбитой посуды. Интересно… — невидимый паук сплёл тонкую паутинку морщинок на его лбу. — А продолжение есть?

Алиса кивнула, достала из собрания сочинений Бродского свёрнутую в трубочку бумагу и протянула Летову. Он разгладил лист, изуродованный косыми строчками, как тело мученика — стигматами.

— Дурацкий почерк, — попыталась оправдаться она.

— Типичная болезнь писателя.

Лира, Лебедь и Орёл начертили треугольник на спине тоскующей Астерии. Иногда на небо трудно смотреть: затекает шея и щиплет глаза. В такие минуты и совершаются на земле разные чудеса, но запечатлеть мгновение не под силу ни одному смертному.

Ветер шелестел страницами распахнутой книги. Костёр погас, и иллюзия тепла превратилась в безнадёжную горстку пепла, а фальшивое взаимопонимание рассыпалось, как карточный домик.

Алиса едва не уснула — сидя на холодной земле и обнимая затёкшие ноги. Она никого не увидела рядом, когда открыла глаза и обернулась. А был ли здесь случайный друг?..

— Алиса! — раздался за спиной звонкий голос подруги.

Лужицкая обернулась, увидев перед собой сияющее лицо Саши Ветровой. Две полурасплетённые косы, щербинка между зубами и лёгкие морщинки в уголках глаз придавали ей сходство с легкомысленным ребёнком, вернувшимся после долгой, но совсем не утомительной прогулки. Она широко улыбнулась и бросилась в Алисины объятия. А та почти привыкла к повышенной эмоциональности лучшей подруги, но каждый раз немного удивлялась и влюблялась в неё ещё сильнее. Никто не имел права обижать Сашу и даже случайно задевать плечом или растерянно наступать на ногу. За любой агрессивной репликой, камнем брошенной в её сторону, должно было последовать суровое наказание. И Алиса поклялась, что убьёт каждого, кто попытается унизить эту смеющуюся девушку в клетчатом берете с козырьком. Не могла этого объяснить, но с первого же взгляда почувствовала чудовищное притяжение, которое перечёркивало одиночество жирным красным крестом. И если понадобится, Алиса задавит собственный эгоизм, схватит меч и щит, чтобы сражаться

У неё никогда не было настоящих подруг, а те, кого она ошибочно принимала за родственных душ, в конце концов снимали маски и обнажали истинное обличье. Алиса давно привыкла к предательству, на которое способен почти каждый homo sapiens (быть может, именно разумность и является первопричиной любой вражды, угрюмой ненависти и неприрученной зависти), но Саша казалась другой: беззащитной девочкой, затерявшейся в голодном космосе.

— Ты что, общаешься с этим Летовым? — поджала губы и поправила настойчиво сползающий на глаза козырёк.

«Значит, он всё-таки здесь был», — Алиса сдвинула брови, точно пытаясь что-то припомнить, чихнула и потёрла нос. Кажется, плащ циничного собеседника не сумел спасти одинокую мечтательницу от неминуемой простуды. Она поднялась, выпрямила спину и зажмурилась, ощутив покалывание в ногах — не стоило так долго сидеть в одном положении.

— Ты же знаешь, мне он совсем не нравится. Просто сел рядом — пришлось терпеть, — Алиса улыбнулась и поправила очки. Прикоснувшись к холодной дужке, вспомнила высокомерный тон самолюбивого критика: «Выглядишь как ботан!» Впрочем, вполне себе справедливое замечание, но с недавнего времени Алиса не могла по-другому: она с головой окунулась в учебную деятельность и решила во что бы то ни стало добиться почётного звания лучшей студентки «Фатума». Может быть, в таком случае Безуглов оставит её в покое и договор с дьяволом всё же удастся расторгнуть? Алиса повела плечами и встретилась с вечно испуганным взглядом подруги. Сегодня она нарисовала такие густые и длинные стрелки, что её глаза выглядели гигантскими. Кажется, такими они и были у главных героинь Сашиных комиксов.

— Что-то совсем холодно. Как там… все?

Саша хлопнула себя по лбу, только сейчас вспомнив, зачем искала Алису. Ненавидела собственную забывчивость и привычку отключаться от действительности. Считала, что только поэтому и превратилась в изгоя — мишень для плевков и оскорблений. Одноклассники однажды прозвали её блаженной, и когда их издевательства делались совершенно невыносимыми, Саша кусала губы и зажмуривалась, прогоняя непрошеное вдохновение. Если она не успеет — исчезнет, а когда вернётся — увидит следы от насмешек-ожогов на бледной коже и ощутит боль уколов под ней. Не стоит надеяться на легендарное появление deus ex machinа. Даже Он бессилен в толпе и против неё.

— Да я же как раз поэтому за тобой и пришла! Безуглов собирает всех ровно через… — она бросила взгляд на часы и договорила уже приглушённым виноватым тоном:

— Кажется, мы опоздали.

* * *

— В Древнем Риме верили в фатов — божеств, которые определяют человеческую судьбу в момент рождения. Ваш новый дом неслучайно называется «Фатумом». Если вы однажды переступили его порог, то уже никогда не сможете сойти с предначертанной дороги, ибо за стенами нашего мира не существует ничего, кроме слепой пустоты и щемящего забвения. Но не беспокойтесь: скорее всего, вы и сами не захотите уйти; кто знает, по какой причине… Будьте уверены, что вынужденное пребывание внутри башни из слоновой кости нисколько вас не потревожит. Более того, вам даже понравится, как бы страшно, тяжело и одиноко иногда ни было… Готовьтесь к этому, ведь никакой утопии не случится, потому что автор предпочитает суровый реализм. Да, безусловно, настанет момент, когда захочется всё бросить — из рук выпадут нити, связывающие между собой тайные, а подчас и совершенно противоположные смыслы. Но разве кто-нибудь из вас надеется на чудо?

Утвердительно покачайте головой — и я скажу вам, что вы не имеете права мечтать. Думаю, каждый из вас с детства всосал в себя с молоком матери простую истину: чудеса случаются только тогда, когда ты делаешь их своими руками. Грезить в ожидании — пустое и бесполезное времяпрепровождение. Мечты существуют лишь для того, чтобы однажды стать реальностью. Фатум — это только толчок или, если хотите, стимул, а будущее — плод вашего творчества. Итак, перейдём к сути. Мы вместе отправляемся в долгий путь, чтобы в один удивительный момент разойтись в разные стороны. Вы спросите, отчего невозможно остаться единым целым, а я отвечу: увы, истинное волшебство созидается в одиночестве. Вы должны попытаться выключить шум внешнего мира внутри своего сознания, устранить все помехи и сконцентрироваться на личной радиоволне. Что бы ни говорили восторженные гуманисты, жизнь — это всё-таки соревнование, и, если хотите победить, вам придётся сражаться до конца.

В назначенный час я буду ждать храбреца, который не побоится поднять камень. Желанный Алатырь лежит между Навью — царством мёртвых, Правью — миром божеств и Явью — нашей несовершенной Вселенной. Даже если вы одновременно доберётесь до бел-горючего камня, победит лишь тот, кто успеет произнести написанное на нём Слово. Тогда я услышу, появлюсь и протяну руку, чтобы отвести в место, где исполняются мечты.

Но прежде каждому из вас важно осознать вот что: мечта, за которой вы решились последовать, может быть только одна. Не две с половиной и не три, иначе «Фатум» захлопнет перед вами двери. Подумайте, что вы желаете больше всего на свете? Ради чего согласились отправиться со мной в опасное путешествие?

Алиса успела заметить змеиную ухмылку, пробежавшую по сухим губам Безуглова. Он откашлялся и отвернулся, делая вид, что всецело погружён в наблюдения за нахмуренной совой, слегка раздражённой человеческим присутствием.

— Я вас ненавижу, — в отчаянии бросила Алиса, больше всего на свете желая заставить этого хладнокровного человека ощутить хотя бы слабый укол совести. Неужели он никогда прежде не слышал этот тоненький, немного писклявый голос, который обыкновенно кричит о самых постыдных ошибках нерадивого хозяина?

— Я давно это предчувствовал, но никак не мог понять почему… — Безуглов повернулся и насмешливо посмотрел в Алисины глаза. Он с большим усилием прятал холодную улыбку, но тщетно — она прорывалась наружу и щекотала изумлённую паузу. Лужицкая сглотнула: да как он смеет делать вид, что ничего не случилось?

— Вы прекрасно знаете, о чём я. Точнее, о ком, — её глаза блеснули. Безумно захотелось залепить пощёчину этому беззаботному человеку, породнившемуся с Дьяволом. Однако любая ожесточённая схватка между директором и учеником заведомо обречена на трагический финал.

— Ты изменилась, и мне это нравится, — Безуглов потрепал Алису по голове, как если бы она была его любимым, но совершенно непослушным ребёнком. — Даже эти нелепые круглые очки, — он рассмеялся, но так приглушённо, словно находился на другом конце вселенной.

— Не смейте, — тряхнула головой; каштановые пряди рассыпались по плечам, а короткая чёлка смешно и обиженно подпрыгнула в ответ на издевательские

— Мы в одной команде, и я так счастлива… — Саша умолкла, увидев Безуглова. Он молча поднялся, подхватил кожаный рюкзак и ушёл, что-то напевая себе под нос. Наверное, отправился на охоту за вдохновением. И как только такие люди умудряются стать писателями? Алиса неопределённо покачала головой.

— Он что, пристаёт к тебе? — округлив глаза, прошептала Саша.

— Конечно же, нет… Какие глупости ты иногда выдумываешь, — подруга, принуждённо зевнув, выхватила из Сашиных рук стикер. — Значит, говоришь, мы в одной команде? Тогда давай победим.

Стало смеркаться, и только надменная луна с саркастической усмешкой на невидимых губах лениво бросала бледный луч света на протоптанную дорогу. Казалось, человеческим следам вполне можно доверять, и, если продолжать путь, наступая на каждый из них, когда-нибудь дойдёшь до конечной. Что будет ждать тебя там, в самом финале, в преддверии неизбежной развязки? Этого всё-таки не знает никто.

Алиса прятала замёрзшие ладони в дырявых карманах старого плащика и задумчиво поглядывала на поникшие ветви деревьев. В фиолетовом сиянии вечера они напоминали призраков, покинувших тесные гробницы, чтобы воссоединиться с миром живых. Закрыла глаза, подождала несколько тревожных секунд и снова открыла: наваждение рассеялось, лес снова превратился в рачительного и гостеприимного хозяина. Саша тоже молчала, но её совершенно не интересовало то, что находилось в поле зрения или под мокрыми ботинками, которые безжалостно топтали жухлые листья. Она не отрывала взгляда от звёзд. Они заговорщицки переглядывались и нарушали стройные ряды созвездий — быть может, поэтому наблюдательнице никак не удавалось их найти.

Неожиданный треск заставил обеих вздрогнуть и повернуть друг к другу настороженные лица. Саша обхватила запястье подруги и задержала дыхание. Алиса заметила, как задрожали её колени. Лужицкая поёжилась, прижалась теснее к Саше и с силой сжала её плечо, как будто это могло спасти от предначертанной гибели… Неужели Рудольф — искусный авантюрист и эксплуататор, а неминуемость смерти — тот самый финал, который уже давно придумал директор для своих невежественных студентов? Нижняя губа подруги заметно задрожала. Рот исказила такая кривая ухмылка, будто Саша вот-вот зайдётся в истерике, а затем бросится на землю не в силах сдержать истошные рыдания. В своём воображении Алиса видела эту картину так отчётливо, точно всё это уже происходило в действительности, и дело тут совершенно не в Саше Ветровой. Быть может, эта девушка никогда не позволит себе обнажить душу перед случайным попутчиком (и тем более — близким другом, ведь только незнакомцу мы можем открыться по-настоящему), но самой Алисе подобное было не чуждо. Она прекрасно знала, что это значит — потерять всякий контроль над собственными эмоциями. Абсолютная беспомощность и безобразное отчаяние — два гигантских чудовища, два голодных огнедышащих дракона, победить которых не под силу даже самому ратному воину. Но из большого искривлённого рта подруги вырвался вовсе не крик (хотя, признаться, в эту минуту она действительно напоминала героя картины Мунка), а смех — оглушительный и звенящий, как ночной дождь, мерно вышагивающий по скользким крышам. Саша толкнула Алису в бок и показала на покосившуюся ветвь кедра. Юркий бельчонок припрятывал орешки и, беспокойно озираясь, поднимал пушистый рыжий хвост — ещё немного, и он достанет до неба. Кто знает, возможно, оно зальётся румянцем, как бледный юноша с горящим взглядом, смущённый чьей-то невольной улыбкой или вырванной из контекста фразой.

— Смотри, какого малыша испугались, — давясь смехом, говорила Саша, продолжая крепко сжимать покрасневшую руку подруги.

— Да здесь и не такого испугаешься, — пробормотала Алиса, аккуратно высвобождая запястье. Она закусила губу, нахмурилась и скрестила руки на груди. Её бросило в жар, и на щеках появился болезненный румянец, который совсем не хотелось показывать спутнице. Лужицкая отвернулась, слегка откашлялась и присела на корточки, делая вид, что завязывает шнурки на кедах. Почему они вообще должны гулять в этом сумрачном лесу, подвергая и без того слишком хрупкую жизнь опасности? Алиса даже не сомневалась, что каждый их осторожный шаг — на самом деле робкий танец на лезвии острого ножа. А виноват был только он: сверхчеловек, возомнивший себя властителем чужих судеб, автор, превративший свою и чужую жизнь в текст. Она сжала кулак и постучала по груди, собираясь повернуться к подруге, принуждённо рассмеяться в ответ и бросить какую-нибудь малозначительную реплику, но вместо этого снова подскочила на месте. На этот раз Саша не удержалась от крика, а испуганный бельчонок тотчас же скрылся, выронив шишку из лап. Звериный вой оглушил круглую планету, а луна, глубоко обиженная и уязвлённая, закрыла лицо ладонью: она стыдилась бездарного пародиста в костюме волка. Оборотень вытянулся во весь свой двухметровый рост и снял волчью голову перед побледневшими девушками. Самовлюблённый циник лоснился от удовольствия, и Алиса, не выдержав, залепила ему звонкую пощёчину. Тот даже зажмурился, не предполагая такого нападения, ошеломлённо почесал за ухом и приложил холодные пальцы к вспыхнувшей щеке.

— Ты чего, совсем шуток не понимаешь? — Макс Летов стиснул зубы и сощурил глаза. Он испепелял подруг взглядом разъярённого хищника. Но вскоре снова овладел собой, расправил плечи и заговорил уже с привычной саркастической интонацией.

— Если хотите знать, я тоже в вашей команде, — он достал из кармана жёлтую карточку и приблизил её к Алисиным глазам. Та поморщилась и отступила на несколько шагов назад. — А вы даже не удосужились меня найти и подождать. Так что, — Макс поднял и отряхнул голову волка, — считайте, это была моя месть.

— Мы и вправду испугались, — жалобным тоном отозвалась Саша. Белые пряди, запутанные капризным ветром, упали на глаза. Она убрала волосы за уши и почти сразу отвела взгляд. Впрочем, Макс всё равно не обращал на неё никакого внимания, а продолжал гипнотизировать окончательно сбитую с толку Алису.

— Ты имеешь хотя бы слабое представление о правилах приличия? — раздражённо закричала Лужицкая. Она бы снова накинулась на бездарного пародиста с кулаками, представляя на его месте директора «Фатума», который зачем-то отправил их в это странное и неприятное путешествие. Но выражение лица критика внезапно изменилось: от прежнего самодовольства и напыщенности не осталось ни следа. Летов всё-таки отвернулся, запустил руку в кудрявую шевелюру и долго не мог высвободить мизинец, завязал потуже шарфик, а потом пробормотал с неожиданной робостью:

— Извини.

Алисе всё ещё хотелось ударить незваного попутчика, а после такого извинения — намного сильнее, чем раньше, но она только

— Ты в порядке?

Подруга кивнула, не скрывая щенячьей благодарности за этот вопрос, и застенчиво улыбнулась. Эта улыбка появлялась на её губах всякий раз, когда рядом с ней находился малознакомый человек. Тот, кому она не могла сразу довериться, и тот, в чьи глаза она не решалась смотреть. Алиса прекрасно знала стеснительный характер подруги и потому неосознанно заслонила её собой, точно Летов действительно был волком, готовящимся к роковому прыжку.

— Ладно, проехали. Неужели вы поверили, что здесь водятся волки? — Макс спрятал звериную голову в рюкзак, достал трубку и закурил. Всего несколько коротких пауз — и сизые колечки затанцевали в воздухе, то притягиваясь друг к другу, подобно страстной паре, то разлучаясь и разбегаясь по разным уголкам вселенной.

— У страха глаза велики, — Саша с силой дёрнула козырёк берета, пытаясь спрятать лицо от проницательного собеседника.

— Я до сих пор в это верю, — Алиса повела плечами и поправила дужку круглых очков. — Безуглов на всё способен.

Макс затянулся, выпустил кольца дыма и, мечтательно провожая их взглядом, продолжил ленивым и совершенно хладнокровным тоном:

— Да ты преувеличиваешь. Он всё-таки директор и несёт ответственность за нашу безопасность.

— Рудольф Валерьевич — страшный человек, но не настолько, чтобы… — Саша запнулась и, с нескрываемым ужасом посмотрев на Алису, договорила уже шёпотом, — хотеть убить нас.

Алиса вздрогнула, нахмурила брови и ударила Летова по спине с такой силой, что он поперхнулся.

— Прекращай курить и пойдём уже искать этот чёртов камень, — размахивая руками, она уверенно двинулась вперёд, как будто в одну секунду избавилась от прежних сомнений и страхов. Летов тронул Сашу за руку и указал на исчезающую фигуру, которая тревожно подпрыгивала на фоне ночного неба, желая достичь седьмой вершины и покорить вечность.

— Эй, торопыга, нас-то подожди! И вообще, ты уверена, что знаешь, куда нужно идти?

Алиса обернулась, расчесала пальцами короткую чёлку, поправила вечно спадающие очки и снова спрятала руки в карманах.

— А разве ты знаешь? — она сделала акцент на слове «ты», подбросив его в воздух с вызовом жонглёра, который кидает очередной шар, чтобы потрясти публику.

Но желание опрокинуть самонадеянность циничного критика — поистине непосильная задача; он лишь сдержанно улыбнулся и потрепал себя по голове, ещё сильнее взлохматив и без того запутанные кудри.

— Мы должны свернуть с этой бесполезной тропинки и пойти напролом, прямо к горе, — его длинная рука взметнулась к небу. За туманной дымкой, что угрожающе висела над деревьями, виднелся высокий холм. Алисе он показался настолько далёким, что она предпочла тотчас же подвергнуть сомнению догадки Летова. И почему это они с Сашей должны доверять какому-то выскочке? Шли же спокойно всё это время по чужим следам… В конце концов проторённая дорога — это значит дорога проверенная, а для хождения по неизвестным тропам у них совсем не осталось времени.

— Глупости! При чём тут вообще какие-то горы? Нам просто нужно найти камень!

Макс снова толкнул Сашу в бок, призывая её посмеяться над легкомысленной подругой, но та вспыхнула и отодвинулась от спутника, потирая ушибленное место.

— Это ты глупая, Лужицкая, — тоном, не терпящим возражений, заявил Летов, — чтобы чего-то добиться, надо одолеть гору. Вот, в общем-то, и вся истина, — он отвернулся, делая вид, что собирается продолжить путь в одиночку. — Ариведерчи, я откланиваюсь.

— Эй! — Саша перехватила его руку. — Не бросай нас, мы ведь в одной команде.

Макс запрокинул голову и громко рассмеялся — лес тактично отозвался ему эхом и нескоро умолк.

— Видишь, даже твоя подруга оказалась куда смышлёнее, — он подмигнул покрасневшей Саше. — Ну что, пойдёшь одна по своей проторённой дорожке?

Луна зажмурилась, точно соринка попала ей в глаз, и наедине с этой всепоглощающей тьмой хотелось выть. Может быть, Алисе тоже стоит надеть нелепую волчью голову, чтобы напугать других случайных попутчиков? А вдруг она никого не встретит в конце избранного пути? Лужицкая остановилась, прислушалась к стрекоту кузнечиков, как будто они могли подсказать правильный ответ, впилась ногтями в ладони и даже вскрикнула, потому что не рассчитала сил. Гордыня сражалась на шпагах с несметными полчищами сомнений: исход битвы, разумеется, был предрешён, но Алиса не собиралась так просто сдаваться.

— Если мы не найдём камень, я тебя убью, — её глаза хищно блеснули, и было слишком сложно не поверить этой угрозе.

— Договорились, — Макс соединил большой и указательный пальцы, сделав жест «OK». — А пока мы будем идти, я развлеку вас одной историей.

— Собственного сочинения? — поинтересовалась Саша.

— Вау! Литературный критик пробует свои силы в писательском мастерстве, — Алиса даже зааплодировала. Макс отрицательно покачал головой и дёрнул за концы своего шарфика. Тугой узел сдавил шею критика, но тот не придал этому никакого значения.

— Не собираюсь я тратить время на вашу ерунду. Вообще-то, я человек серьёзный, — литературный критик выпрямился: такой идеальной осанке позавидовал бы даже иной эллин.

— Я знаю одну историю, которую написал Безуглов. И это не выдумка, — Макс сбавил тон, точно испугавшись, что у деревьев могут быть уши. — Он принёс её Женьке Громову, получил жёсткую критику и в итоге так и не опубликовал.

— Кто такой Женька… — Алиса недоговорила, внезапно вспомнив знаменитого куратора с факультета литературной критики. А знаменит он был запанибратскими отношениями со своими студентами. Впрочем, когда речь идёт о критиках, сложно говорить о правилах этикета: других таких нигилистов, как они, стоит ещё поискать. На самом деле Евгений Борисович Громов — это сухонький старичок, который шаркает по коридору с зонтом-тростью и время от времени останавливается, чтобы оглядеть опешивших студентов с ног до головы. В такие минуты его пластилиновые губы растягиваются в презрительной ухмылке, и бедному ученику «Фатума» становится не по себе. В мире встречаются такие люди, под прицелом взгляда которых чувствуешь себя обнажённым.

— Ну и что? Хочешь поделиться с нами неудачным опусом директора? — Алиса нервно рассмеялась.

— Дело даже не в том, что он неудачный. Просто… — Макс делал слишком много пауз, что показалось слушательнице странным. Никогда не замечала, чтобы этот самоуверенный человек так волновался.

— Его история основана на реальных событиях, — Летов облизал пересохшие губы. — Итак, готовьтесь… — продолжил торжественным и привычным надменным тоном. — Я расскажу вам трогательную историю о первой и

* * *

Рудольф стоял и наблюдал, как вздрагивают худенькие плечи, которые он не мог обнять. Если задуматься, то Аня никогда не давала ему на это разрешение, а когда нужно спрашивать — всегда немного больно.

— Анна, — позвал тихим, приглушённым голосом, точно они встретились под водой, поглощающей звуки. Любил называть её именно так, полным именем. Судьба, вечно неприветливая и грубая, наконец-то сменила гнев на милость и обернулась к измученному писателю лицом. На вот тебе Музу, защищай и согревай, а если упустишь — пеняй на себя, больше никаких подарков ты не получишь.

Рудольф хотел убрать каштановые пряди с заплаканных глаз девушки, но задержал руку, одновременно желая и боясь случайного прикосновения. Но если он ничего не предпримет прямо сейчас, мстительная вечность обязательно всадит кинжал в спину — Муза исчезнет, как ласковое сновидение на рассвете.

Аня обернулась, и застывшая в воздухе рука мягко опустилась в карман джинсовых брюк. Рудольф неловко кашлянул. Его открытый рот жадно ловил воздух.

Так что же, разве эти хрупкие плечики дрожали не от змеиных объятий слёз? Бледное лицо с широко распахнутыми глазами тряслось в приступе немого смеха. Невидимые демоны танцевали на горячих углях, обжигая пятки, но ничего не чувствовали: абсолют равнодушия вместо океана боли. И эти огромные глаза… Они ведь всё-таки блестели, но не от слёз. Так могли блестеть глаза у Медузы Горгоны, которая готовилась превратить случайного созерцателя в камень.

— Ты согласился с ним, — отчеканила каждое слово, как будто собиралась убить остриём звуко-буквенного клинка.

— Я не…

Не смог ничего объяснить, только разводил руками, пытаясь поймать хотя бы одно подходящее слово, но космос отказывался протягивать руку помощи. Из-за недостатка кислорода кружилась голова, и, казалось, ты вот-вот прекратишься, не успев подумать о том, что случится после…

«И всё-таки я должен что-то сказать. То, что перечеркнёт всё… прошлое… Слова, способные спасти», — Рудольф судорожно ухватился за край стола.

— Что ж, прошу прощения, — Анна поклонилась директору в пояс, не переставая криво ухмыляться. Она всегда была настолько искренней и естественной, что теперь Рудольф невольно отступил и оглядел её строгим внимательным взглядом. Когда эта жизнерадостная девочка с блестящими глазами успела так повзрослеть?

— Почему ты извиняешься? — едва сумел выдавить он.

Слова треснули, как разбитое зеркало, и разлетелись на тысячи острых осколков.

— А вы не знаете? Я извиняюсь за истерику в полупрозе, — нижняя губа задрожала, и Анна тотчас же закусила её, чтобы проницательный собеседник не успел ничего заметить.

Но он, разумеется, заметил и хотел броситься к ней, взять за руки, обнять, как можно крепче притянуть к себе, прошептать на ухо, что всё обязательно будет хорошо, и тогда снова настанет рай для двоих. Но минута безнадёжно упущена, и шип-обвинение, брошенный униженной Музой, достиг цели.

— Я не говорил, что это плохо, — Рудольф сел рядом с Аней на мокрую от растаявшего снега скамейку.

— Но ведь это был слабый верлибр, разве не так? — бросила на него пытливый взгляд. Значит ли это, что надежда всё ещё не угасла?

— Я уверен, ты сможешь написать лучше, — он взял её за руку и поднёс тонкие пальцы к губам, но не успел обжечь их поцелуем — Аня вскочила с места и сжала кулаки.

— Не смей прикасаться ко мне! После всего… Как ты вообще можешь? — дьявольские огоньки в её глазах предупреждали: она не намерена ни играть, ни шутить. — Ты вечно надеваешь маску, когда читаешь мои тексты! Неужели так сложно быть искренним? — маленькая девушка с каштановыми косами напоминала ведьму, чудом спасённую от публичной казни на костре. Но она не собиралась благодарить за это судьбу — подобное совсем не в её привычках. Изрыгать проклятия и придумывать самые изощрённые способы мести — вот что определяло её земное существование, и она, разумеется, не могла не следовать собственному предназначению.

Рудольф задумчиво коснулся подбородка и забарабанил пальцами по коже. Сложно представить, но несколько фрагментов вечности назад всё было иначе и он действительно был другим — может быть, немного глупее, но всё-таки лучше. Не носил маски, потому что умел улыбаться ярче солнца. Под кожей струился, разгоняя тревожные тучи, тёплый свет, рождающий луч любви. Может быть, эта изумительная чистоплотность души в итоге и поставила табу на честность? Когда хочется выглядеть хорошим в чьих-то глазах, сложно оставаться настоящим, волей-неволей начинаешь фальшивить, уверовав в очищающую силу лжи во спасение.

— Я действительно считаю тебя талантливой, — вытолкнул наружу очередную ложь.

— Но они смеялись надо мной! — на Аниных щеках выступили красные пятна. Рудольф прекрасно знал, чему это чаще всего предшествует. И если он прямо сейчас не найдёт правильные слова, чтобы удержать Музу от следующего неосторожного шага, — трагедию не предотвратить.

— Они захлёбывались смехом и показывали на меня пальцами. Я никогда не забуду их уродливые рты! И я никогда не забуду, как ты извинился за мою истерику в полупрозе, — Анна с грохотом открыла дверцу служебной машины.

— Ты не умеешь водить, — напомнил Рудольф, слегка сжимая её запястье.

— Плевать, — она села за руль — подушечки пальцев заметно подрагивали, но на лице появилась такая отчаянная решимость, что директор в очередной раз отступил. Он разглядывал её чужие черты и не узнавал в этой полубезумной деве-воительнице прежнюю беззащитную Музу. Почему она не могла просто оставаться рядом с ним? Зачем вечно стремилась к чему-то большему и… ненастоящему? Прямо сейчас Рудольф скажет ей правду, с которой придётся смириться, если между жизнью и творчеством она всё-таки выберет жизнь.

— Ты не станешь известной писательницей, дорогая, — он положил руку на её плечо. — Понимаешь, это ведь не кузнечное дело. Должно быть нечто особенное, божья искра или что-то в этом роде. Но это не значит, что я разлюблю тебя, Анечка, нет… Ты моя Муза, и без тебя я окончательно пропаду.

— Вот оно что, — она покачала головой. — Ты предлагаешь мне быть твой тенью. Верной подружкой продажного писаки! — захлёбывалась словами, потому что они резали горло острой невысказанностью. — Я никогда не соглашусь прислуживать тебе, слышишь? Ни за что и никогда!

Резкий рывок. Ещё пара секунд — и машина сделает сальто-мортале. Рудольф хватает руль, толкая Анну в сторону, потому что всё ещё надеется спасти её ускользающий мир. Но она отталкивает его, раздавая щедрые удары

— Я не хочу, чтобы меня спасали! — кричал изнутри капризный ребёнок. Но глаза молчали совершенно о другом: они умоляли пощадить её талант, выдернутый с корнем, как падшее дерево.

* * *

— Всё это… не могло быть на самом деле, — выпалила Алиса, рассеянно разглядывая прилипшие жёлтые листья на кедах. — Просто выдумка, вот и всё, — она принуждённо рассмеялась, чтобы сбросить груз сомнений с отяжелевшего сердца. И почему её вообще беспокоит личная жизнь Безуглова?

— Аня — погибшая дочь Вьюшина, — прошептал Летов, игнорируя Алисины насмешки.

— Не может быть! Дочь нашего Душечки? — округлила глаза Саша Ветрова. Она всегда недолюбливала Безуглова, а теперь, после рассказанной Максом истории, считала директора бездушным чудовищем. Как он мог сказать этой несчастной девушке такие жестокие слова? И неужели не чувствует угрызений совести, ведь она на самом деле погибла по его вине?

Макс кивнул.

— Ага. Поэтому они в контрах. Разве вы не замечали?

— Точно! А я ещё думала, почему они избегают друг друга, — покачала головой Саша. — И ты же видела красную нить на его запястье? — она слегка толкнула подругу в бок.

— Красная нить для него — это память, — с важным видом заметил Макс, почёсывая нос. — Винит он себя… За то, что выжил в этой автокатастрофе, а девушка погибла…

Алиса нервно сглотнула, ощутив неприятный вяжущий вкус на кончике языка. Кажется, с раннего утра ничего не ела, с чего бы это? Она машинально взяла из рук Летова измятую тетрадь с жёлтыми страницами и недоумённо покачала головой, заметив размашистый почерк директора. «По крайней мере, автор точно он… Совсем не похоже на мистификацию». Из заметно потрёпанной тетради выскользнула ярко-жёлтая визитка с искривлёнными буквами (да кто вообще пользуется таким витиеватым и совершенно нечитаемым шрифтом?)

— Упс, совсем забыл, — Макс хлопнул себя по лбу и поднял визитку прежде, чем Алиса успела на неё наступить. — Набираю новую команду для нашего пресс-центра. Ты ведь с недавних пор заделалась отличницей?

Лужицкая фыркнула, как до глубины души обиженная кошка, задержала руку в воздухе, намереваясь дать сдачи надоедливому критику, и всё-таки опустила. Но глаза отказывались смириться с неслучившейся пощёчиной, и из огоньков опасного пламени возрождалась ведьма.

— Я всегда хорошо училась, — процедила сквозь зубы она, и круглые очки, подпрыгнув, скользнули на кончик носа — того и глядишь упадут и разобьются за несколько шагов до пропасти.

— А ты и так выглядишь отличницей, спортсменкой, комсомолкой и просто красавицей, — Макс сжал плечо заметно раскрасневшейся Саши. — Мы ждём вас! Вступайте в наши ряды скромных, но амбициозных акул пера! — он выставил вперёд ладонь с широко растопыренными пальцами, точно воинствующий нигилист, который выкрикивает с трибуны очередной затасканный лозунг.

Макс запнулся на ровном месте и, наверное, полетел бы прямо в мокрую траву, охлаждённую нетрезвым дыханием ночного ветра, но Саша вовремя ухватилась за край его куртки. Алиса поджала губы и бросила на подругу косвенный взгляд: сама она не только не стала бы протягивать руку помощи этому самовлюблённому цинику, но и поставила бы ему подножку, чтобы посильнее ударился. Зябко повела плечами: и откуда в ней столько злобы и агрессии? Библия учит любить ближнего, но всякий ли случайный попутчик достоин этого почётного звания? Алиса тряхнула головой и с досадой поморщилась: всё-таки короткие волосы совсем не подходили её бунтарскому духу. Да и образ отличницы, который она на себя принудительно натянула, пришёлся не по размеру, и очень хотелось снять это тесное платье, но получилось бы только с треском и неизбежными дырами по всей ткани.

— Ребята, это же камень!

Крик Летова был таким оглушительным, что Алиса вздрогнула и с минуту не могла осознать, в какой из параллельных вселенных вдруг очутилась и есть ли вообще выход из этого лабиринта.

— А мы ещё даже не поднялись на гору, — задумчиво почесала затылок Саша. Она на время сняла берет и расчесала светлые волосы, в которых запутались влажные листья. В эту минуту Саша ещё сильнее напоминала ожившую куклу барби, сбежавшую из миниатюрного домика на поиски мифического счастья. Волевая и независимая, она бросилась навстречу неожиданным открытиям, одно из которых — обретение себя. Вот только ключ, который держит в руке, непростительно ржавый. Войдёт ли он в замочную скважину и возможно ли сделать решительный поворот, чтобы открыть одряхлевшую дверь?

— Про гору я просто так сказал. Это был идеальный образ. Вам ли, писакам, о таком не знать?

Алиса поморщилась: ненавидела это пренебрежительное слово, которое придумали для самонадеянных графоманов. В отличие от «писак», она собиралась связать судьбу с высоким искусством. Впрочем, признавала, что и это несколько самонадеянно, но мечтала оправдать смелые притязания на бессмертие. Она выхватила из рук Летова камень прежде, чем он успел вытолкнуть наружу слова, написанные на стикере. Губы зашевелились, между бровей пролегла напряжённая складка; Алиса почесала нос, хмыкнула и, наконец, оглушила дремлющую планету возмущённым взглядом.

— Нам от твоей пантомимы, как от козла молока… Читай давай вслух, — потребовал Макс, пытаясь разглядеть таинственное послание.

— Да глупости какие-то. Уверен, что это правильный камень?

— А ты видела много подписанных камней? — Летов покрутил пальцем у виска. Алиса стиснула зубы: какое удивительное искусство — делать из другого человека посмешище, вооружившись одной колючей репликой. Но искусное словоблудие — стихия каждого уважающего себя критика.

— Ладно, — как будто сдалась и продолжила охрипшим голосом, — читаю…

Порывистый ветер зашелестел сухими ветками, и на голову Максу свалилась кедровая шишка. Он потёр ушибленный затылок и развёл руками, точно не понимая, за какие грехи понёс такое неожиданное наказание.

Алиса мстительно улыбнулась и поднесла камень к запотевшим стёклам очков.

Направо пойдёшь — навеки уснёшь,

Налево пойдёшь — друга убьёшь,

Прямо пойдёшь — ничего не найдёшь.

— Вот же бред, — Сашины глаза округлились, как случалось всякий раз, когда она отказывалась что-либо понимать. Проглотила коварную «р» в последнем слове, и Летов чуть было не прыснул от смеха, но вежливо ущипнул себя за руку.

— Да уж. Очень даже в духе Безуглова, — нижняя губа Алисы

— А на мой скромный взгляд, — в эту секунду Летов коснулся шарфика, точно проверяя, не украл ли его какой-нибудь недоброжелатель, — нет тут ничего сложного.

— Помните, Рудольф сказал, что только один человек способен добраться до финиша? — Макс обвёл слушательниц загадочным любопытным взглядом. Самодовольный румянец на щеках обнажал его истинные мысли. Впрочем, нельзя было сказать, что он слишком стремился их скрыть. — Я пойду налево, и тогда точно выиграю. Посудите сами, почему я вообще должен о ком-то заботиться? Плевать я хотел на этого друга. В конце концов, это сегодня мы друзья, а завтра он первым всадит кинжал в мою спину. Мы живём в век индивидуализма, где умным признаётся тот, кто умеет постоять за себя, отказавшись от нелепых привязанностей. Никому от этого не лучше: ни первому, ни второму, так что мой выбор очевиден, — он скрестил руки на груди и высоко задрал острый подбородок. Короткая пухлая шея робко выглядывала из-под шерстяного шарфика.

— Ты… — Алиса задохнулась, не сумев подыскать верное слово. — Я в шоке. Надеюсь, наши пути никогда больше не пересекутся. — она скривилась и тряхнула головой, точно прогоняя неприятную возможность повторной встречи. — Да неужели ты никого по-настоящему не любил?

— У меня была девушка, — нахальная кривая насмешка медленно сползла с потрескавшихся губ Летова. — Её звали Лола, и… да… я любил её… — он помолчал, потирая подушечками пальцев воспалённые покрасневшие веки. — Но, знаете, она была не достойна такой самоотверженной любви. В мире вообще не существует людей, которые были бы этого достойны, — Макс шмыгнул носом, зарылся в шарф и заметно сгорбился. Алиса жадно ловила каждый неожиданный жест, пытаясь разгадать спрятанные чувства собеседника. Человек, пару минут назад кричавший о своей готовности убить друга, теперь отводил взгляд и прикрывал рукой дрожащие губы, делая вид, что зевает. Он надолго замолчал, принявшись отрывать заусенец с большого пальца.

— А я пойду направо, — Саша выпрямилась и с вызовом посмотрела на Летова, чего с ней никогда раньше не случалось. Алиса на пару секунд застыла с открытым ртом, заметив этот совершенно чужой взгляд, который мог принадлежать человеку, только что бросившему жребий и решившему перейти Рубикон.

— Я пойду направо, потому что… — снова начала картавить, но сама этого не замечала, с каждым словом увлекаясь всё сильнее, — лучше пожертвую собой, чем другом. Нет, никогда я не подвергну жизнь близкого мне человека опасности! — сорвалась на крик и блестящими от непрошеных слёз глазами посмотрела на строгое лицо лучшей подруги. Говорят, родственные души могут услышать друг друга даже на расстоянии; и вовсе не нужно уметь читать чужие мысли, чтобы понять Сашины чувства. Говоря о близком человеке, она, конечно, имела в виду Алису.

— А ты излишне… — она осеклась, чуть было не сказав «блаженная». Одногруппники бросали это слово в сторону Саши как оскорбление. — В общем, я не согласна с вами обоими. Я готова пойти прямо, потому что только так никто не пострадает. И пусть я проиграю, ведь иногда нужно уметь с честью выносить поражение. Но распоряжаться чужими судьбами — не в моих полномочиях. Жизнь — это дар свыше. Пусть тот, кто её даровал, и забирает, если хочет… А я, пожалуй, продолжу свой робкий танец на острых осколках судьбы.

Макс закатил глаза и заткнул уши, давая понять, что всё сказанное Алисой — откровенная чепуха. Да и верил ли он вообще в духовное начало? Скорее, отрицал, презирая философствующих романтиков в юбке.

— Поменьше пафосных фраз, пожалуйста. Уши вянут.

— Ну так и не слушай, — Алиса сорвала с камня стикер, скомкала, бросила на землю и придавила ногой. — Кто сказал, что это взаправду? Всего лишь квест, глупая игра, — она с облегчением выдохнула, пнув ногой обнажённый камень. На губах появилось подобие улыбки, но момент нерешительного зарождения оказался слишком хрупким и рассыпался, как ягоды из рухнувшей на землю корзины.

— Я бы не был так уверен, — Макс вытянул вперёд сцепленные в замок пальцы — и они хрустнули. — Кто знает, возможно, Безуглов собирается провести чистку, — голос предательски дрогнул. Критик недовольно поморщился и почесал нос. Нельзя позволять себе выглядеть слабым. Всю свою сознательную жизнь он придерживался простого принципа пещерного времени: «С волками жить — по-волчьи выть».

Алиса, конечно, заметила нотки сомнения и страха в голосе высокомерного спутника, и от его невольно проявленной слабости сделалось не по себе. Возможно ли, что даже Летов боится Безуглова и тоже не знает, чего ожидать от взбалмошного директора? Новорождённые мурашки танцевали фокстрот, скользя по телу, как по паркету. Что, если они, студенты «Фатума», стали безвольными марионетками в руках кровожадного кукольника? Она вздрогнула, снова вспомнив паука-сладострастника из кабинета директора. Будучи коллекционером невест, он не мог позволить хотя бы одной жертве вырваться из смертельных объятий. Убийство для него — единственный способ обладать желанным объектом. Чтобы подарить себе слабую иллюзию счастья, нужно превратить живое в неживое. Правда, такое сомнительное счастье длится не дольше мгновения.

Алиса достала мобильный телефон. Сети, разумеется, не было, впрочем, она всё равно не знала, кому позвонить. Единственная близкая подруга только что сделала осознанный выбор и повернула направо, приготовившись пожертвовать жизнью ради идеи. Иногда жертвы бывают необходимыми и даже неизбежными, потому что того требуют высшие обстоятельства, но зачастую это лишь предлог, которого страстно ищет любой слабохарактерный человек. Добровольно согласиться на роль безропотного чудака, чтобы избежать строгих обвинений в алчности и подчёркнутом индивидуализме? Лужицкая покачала головой, пытаясь отогнать мысли, жужжавшие, как пчёлы, над ухом и наконец ужалившие в висок, включила фонарик на телефоне и подняла высоко над головой. Алиса ненавидела темноту и одиночество; когда она оказывалась на улице в поздний час, то всегда бормотала под нос стихи. Это должно было отпугнуть самонадеянных маньяков, которые, как представляла себе она, не выдерживали натиска рифмованных строк и падали навзничь, загипнотизированные силой поэзии. Но прямо сейчас Алиса не могла вспомнить ни одного выученного наизусть стихотворения. Случайные строки распадались раньше, чем успевали приблизиться друг к другу, как будто кто-то нарочно возводил между ними стену. И зачем ей понадобилось спорить с Максом и Сашей? Самая умная или… благородная? Захотелось сыграть в сверхчеловека? Но ведь в таком случае она выбрала бы другой путь. Пошла бы направо, как это сделала Саша, вооружившись смелостью и внутренней силой,

Она запнулась и ухватилась за ветку, чтобы не упасть; телефон выскользнул из рук, луч света от фонарика ударил ей в глаза. Алиса зажмурилась и тотчас же подскочила на месте, словно кто-то незримый брызнул в её лицо кипятком. Чья-то длинная фигура в чёрном драповом пальто, испуганно озираясь, неловко задела Алису плечом и, издав громогласный звериный рык, сорвалась на бег. Подчинившись необъяснимым инстинктам, она бросилась в погоню за незнакомцем, который нёсся впереди со скоростью и ловкостью лани. Ещё не могла знать противника, но уже понимала: это её враг № 1, она должна догнать нахального дезертира во что бы то ни стало. Растрёпанные, как пряди волос, мысли кровью приливали к вискам. Алиса жадно глотала губами воздух, сетуя на полное отсутствие физической подготовки. В эту секунду поклялась себе, что обязательно запишется в какую-нибудь спортивную секцию и начнёт бегать по утрам. А пока нужно крепче сжать кулаки и стиснуть зубы, чтобы проучить беглеца в чёрном. Он напоминал резвого вороного коня, который жаждет подняться к небесам, одетым в траурный наряд.

Наконец, преследуемый оступился, не выдержав силы проклятий, посылаемых в спину, как дротики для игры в дартс, и, возможно, потянул мышцу. Он внезапно рухнул на землю и застонал. Алиса остановилась, обхватила колени, пытаясь отдышаться, а когда выпрямилась, долго не могла прийти в себя. Голова кружилась, и перед глазами мельтешили довольные собой мушки. Если бы травма противника не оказалась настолько серьёзной, он бы за это время успел долететь до Марса.

— Совсем дура? — незнакомец сплюнул. — В догонялки поиграть захотелось?

Алиса поставила руки на пояс, сощурила глаза и нахмурилась, напоминая строгую учительницу, которая отчитывает нерадивого ученика за невыполненное домашнее задание.

— Вот ещё! Делать мне больше нечего! Вообще-то, ты побежал первым. Выглядишь подозрительным, — она положила руки на его плечи, но тот стряхнул их, как если бы они были оковами, и повернул к ней смеющееся лицо. Вечный противник Алисы, гениальный юнец с разросшимся до необычайных размеров эго — Миша Андреев, герой хоррор-историй двух мстительных авторов. С минуту они смотрели друг другу в глаза, точно пытались убить наповал тяжёлым, преисполненным необузданной ненависти взглядом. Случается, что ты становишься невольным пленником внезапной антипатии. Почти ничего не знаешь о человеке, но уже заражён вирусом неистребимого отвращения. Любая взаимность усиливает эффект. Вспышка молнии не может быть разрушительнее презрения, которое испытывают друг к другу новоиспечённые враги.

Бесцветные глаза с маленькими бусинами-зрачками, короткие рыжие ресницы и усыпанный коричневыми веснушками широкий нос. Всего лишь школьник-подросток, случайно оказавшийся в теле взрослого. Два выступающих наружу передних зуба мешали ему закрыть большой рот. Андреев выглядел так, точно всегда насмехался над другими, ощущая собственное превосходство.

Наконец, он поднялся и пошёл, время от времени останавливаясь и разглядывая что-то во тьме. Каждый его последующий шаг был отточен, как у балерины, и маниакально осторожен, как у крадущейся крысы, которая сумела-таки обойти ловушки, расставленные глупым человеком. Алиса наблюдала за жестами врага № 1 и успела перехватить его руку, мешая коснуться очередного исписанного камня.

— Почему ты выбрал эту дорогу? — стиснула пальцы Андреева с такой силой, что он побледнел и закусил губу. — Отвечай!

— Так же, как и ты. Неужели до тебя не дошло? — Андреев цокнул языком, всем своим видом пытаясь показать пренебрежительное отношение к сопернице, которую он считал слишком посредственной и недалёкой. — Ладно, уговорила, скажу. Да отпусти же ты меня! Я и так получил травму, — он поднял правую ногу в воздух и тотчас же скривился от чудовищной боли.

Алиса смилостивилась над раненым и ослабила хватку, но руку всё-таки не отпустила.

— У меня есть ключ. Я нашёл его рядом с тем камнем раньше вас, — Андреев вытащил из кармана ржавый ключик с брелоком в виде Эйфелевой башни. Он протянул его одногруппнице с таким бережным благоговением, точно этим ключом можно было открыть тайные врата мира. Алиса так же бережно приняла его, повертела в руках с лёгким недоумением и увидела на оборотной стороне приклеенный лист с кривыми буквами:

Не верь словам, они — обман.

Андреев с силой оттолкнул девушку, и она уронила ржавый ключ в замёрзшую траву. Приклеенные слова обесценивали написанное на камне, и теперь картинка в голове Алисы понемногу складывалась. Разумеется, Безуглов — тот ещё азартный игрок, и не стоило так просто доверять его посланию. Но ведь он, должно быть, предполагал, что только по-настоящему сумасшедшие люди, узнав о последствиях своего выбора, пойдут прямой дорогой.

— Эй! — Алиса кинулась к противнику, который, воспользовавшись её замешательством, поднимал с земли массивный серый камень. В лунном сиянии он казался заплаканным: а вдруг именно в него и превратилась несчастная мать Ниоба, потерявшая своих детей из-за слишком острого языка?

Здесь ничего ты не найдёшь,

Ведь то была совсем не ложь.

Андреев выронил камень и обессиленно упал на траву.

— Всё кончено. Чёртов Безуглов! — он выругался с таким искренним презрением к директору, что Алиса долго не могла определиться, закрыть ей уши или наградить талантливого сквернослова восхищёнными аплодисментами.

— Мы проиграли, — совершенно спокойным голосом проговорила Алиса. Она села рядом с врагом № 1, обхватив колени руками. Он лежал на траве, закрыв ладонью лицо, и ничего не отвечал. Прислушалась: уж не плачет ли? В конце концов, если верить древнегреческим мифам, даже камни умеют рыдать.

— Почему ты так одержим этим? Безуглов всего-навсего придумал квест, чтобы мы не скучали во время похода.

Андреев убрал пальцы с правой стороны лица — нет, ничего подобного, враг № 1, разумеется, не плакал.

— А ты? Разве ты сама не одержима?

— Я первая спросила. И в кого ты такой невежливый? — Алиса хлопнула одногруппника по плечу. Тот что-то недовольно промычал себе под нос и перевернулся на другой бок, спиной к надоедливой собеседнице.

— Хорошо, я отвечу. Просто я всегда и во всём должен быть лучшим. Надеюсь, такого объяснения тебе достаточно?

Алиса кивнула.

— Вполне. Быть может, и я такая же, как ты.

— Даже не сомневаюсь, — Андреев приподнялся на локтях и снова повернулся к Лужицкой. Она едва выдержала его проницательный и насмешливый взгляд. Но отвернуться тоже не могла — ещё покажется жалкой.

— А ты изменилась. Стала настоящим ботаном. Хотя это лучше, чем синие дреды. Синие дреды — тот ещё кошмар.

Алиса едва удержалась, чтобы не выбить

Андреев, почувствовав угрозу, неловко откашлялся и поспешил перевести тему:

— А всё-таки интересно… Какой ответ был правильным? Куда нам следовало идти?

Алиса нехотя поднялась на ноги и бросила недовольный взгляд на Андреева. Он перевернулся на другой бок, закрыл глаза и непростительно громко засопел.

Лужицкая коснулась ногой тела высокомерного гения, подрагивающего от тревожного храпа, пытаясь понять, действительно ли Морфей забрал его в своё царство. Впрочем, она совсем не расстроится, если вместо бога фантазий и грёз за незваным спутником придёт непоколебимый Аид.

Алиса тряхнула головой: и когда только девочка-ботанка в круглых очках успела стать такой жестокой? Возможно, опыт написания хоррор-историй не проходит бесследно и сбежавший автор никогда не станет прежним, потому что пути назад нет. Любое возвращение — это фикция, способная подарить крылья надежды лишь на короткое мгновение.

— Ребята! Наконец-то я вас нашёл!

Алиса вздрогнула: кажется, она только что на время исчезала из реальности. Подобное случалось с ней не единожды и всегда предшествовало зарождению нового сюжета. Но сейчас ничего не произошло. Ростки робкой идеи погибли, не успев распуститься.

Гость, явившийся из жестокого внешнего мира, спугнул бренное мгновение, и оно рассеялось в воздухе, как последний выдох засыпающего человека. Именно поэтому Алиса взглянула на куратора с неподдельной злобой и нескрываемым раздражением. Алексей Михайлович почти полминуты молча хлопал длинными ресницами, как бы не понимая, почему студентка не радуется такому неожиданному спасению. Правой рукой он почесал жидкие бакенбарды; очки оказались на самом кончике носа, будто готовясь рухнуть на землю, а большой рот растянулся в нелепой улыбке. Наконец Алиса заметила, что Вьюшин держит на руках спящую Сашу, и с криком бросилась к подруге, помня, какой страшный путь она выбрала.

— Что с ней случилось? — накинулась на куратора с такой опрокидывающей ненавистью, точно он был главным виновником всего происходящего. Конечно, Душечка не писал сценарий и не заставлял студентов участвовать в этом квесте, но ведь он промолчал, а значит, дал согласие на эксперименты безумного директора (или, правильнее сказать, диктатора?). Что, если Саша действительно уснула навеки? Кто возьмёт ответственность за её смерть? Неужели Безуглов до сих пор не может понять, что «Фатум» — это не плод его фантазии и не текст, который пишется сам по себе, а реальность, мир, где всё происходит по-настоящему? И жизнь, и смерть, как инь и ян, отталкиваясь друг от друга, всё-таки притягиваются, потому что любое сопротивление — всего лишь скелет выпотрошенной идеи. И когда чёрная сторона окончательно поглотит светлую, захваченный врасплох человек выйдет за рамки сценария. Алиса сжала кулаки; ногти царапали ладони и оставляли следы, но она не чувствовала боли, а только боялась разрыдаться, когда услышит правду.

— Обморок, — Вьюшин опустил глаза; стёкла очков сильно запотели, а он никак не мог их снять.

В подтверждение слов куратора Саша наконец-то открыла глаза, поморщилась и чихнула. Она далеко не сразу поняла, где находится. Саша даже сладко потянулась, как после пробуждения в приятное выходное утро, но, встретившись взглядом с Душечкой, внезапно закричала:

— Отпустите! Отпустите меня! Почему вы меня держите?

Алиса погладила встревоженную подругу по плечу. С минуту Саша смотрела на неё так, точно видела впервые. Но всё-таки узнала и вздохнула с облегчением. Даже её лицо в это мгновение смягчилось: исчезла паутинка морщинок со лба, а на губах заиграла лёгкая улыбка. Теперь всё в порядке; если Алиса рядом, значит, уже ничего не страшно и можно довериться даже хищнику. Родственная душа обогреет и защитит от бессовестных порывов одичавшего ветра.

— Кажется, теперь я припоминаю… — Саша прикрыла глаза. — Сначала было так хорошо, спокойно. Знаете, абсолютная тишина… Да нет, конечно, не знаете. Ни одно смертное существо… — Алиса и Вьюшин переглянулись: по всей видимости, девушка бредила и её нужно было срочно увезти в больницу. Лужицкая взяла мобильный телефон, решительно провела по экрану и с досадой положила обратно в карман. В таком глухом лесу это самая бесполезная вещь для путника. Но Саша, к счастью, пришла в себя и договорила уже с открытыми глазами:

— Я и сама услышала такую тишину впервые.

Сашины щёки заметно порозовели, и она попросила Вьюшина отпустить её.

— Ничего страшного, не волнуйтесь за меня, — она посмотрела на Алису с благодарностью. — Просто упала и, наверное, ударилась так сильно, что у меня случился болевой шок. А потом я, скорее всего, так и уснула, — залилась звонким смехом, который оборвался так же резко, как и начался. Саша побледнела и указала дрожащей рукой на бездыханное тело.

— Это… кто?

Вьюшин побледнел ничуть не меньше студентки и медленно, осторожными шагами приблизился к спящему человеку. Тот продолжал храпеть с таким искусным самозабвением, что куратор тотчас же успокоился. Разумеется, очень странно, почему громкие крики и разговоры не смогли пробудить утомлённого писателя, но, по крайней мере, он жив — в этом нет никакого сомнения. Алиса вспомнила, как несколько минут назад призывала к недоброжелателю бога царства мёртвых и громко рассмеялась, не обращая внимания на вопросительные взгляды спутников.

— Он милый, когда спит, — справедливо заметила Саша. Она достала из рюкзака резинку для волос и, держа её в зубах, принялась заплетать длинную косу.

— И не говори. Просто какой-то примерный мальчик, который во всём слушается старших, — добавила Алиса. Подруги переглянулись и прыснули. Вьюшин нахмурился, коснулся шеи, подушечки пальцев защекотали ворот серой водолазки, а на лбу выступили капельки пота. Измождённый куратор присел на корточки рядом с юным гением — живым доказательством того, что злодейство и гениальность вполне себе совместимы.

— Кстати, Алексей Михайлович, а кто победил? — Алиса вспомнила вопрос Андреева, который он задал перед тем, как провалиться в сон. Действительно, какой из множества вариантов — правильный? Или это просто игра, тщательно продуманная Безугловым, и в ней не может быть ни победителей, ни побеждённых?

— Лаврентий Иванов, — зевнув, отозвался куратор. Разумеется, Вьюшин ошибся в произношении фамилии несчастного поэта, и из аристократа Ивáнова он снова превратился в дворового мальчишку и отъявленного плута Иванóва.

— Лавр? — Алиса широко распахнула глаза, как будто кто-то резко включил свет, разрушив непроглядную тьму. Что же мог выбрать этот тоскующий поэт, когда прочитал послание на камне?

— Но как ему это удалось? — Саша заправила за ухо выпавшую из косы капризную прядь и слегка пошатнулась, ощутив слабость в коленях. Алиса обняла подругу за талию, не дав потерять равновесие. Она и сама вдруг

— Ничего особенного, — Вьюшин отмахнулся, а Андреев поднял голову, что-то ворчливо пробормотал и снова забылся сном, точно он был его защитным панцирем.

— Лаврентий вообще никуда не пошёл. Просто сел на траву и увидел камень с надписью:

Порой никуда нам не нужно идти,

Чтобы себя наконец-то найти.

— Гениально, — пробурчал Андреев, который всё-таки проснулся и теперь потирал заспанные глаза рукавом. — То есть на всех камнях были разные надписи?

Вьюшин развёл руками.

— Не думаю. Скорее, камней было несколько. Кому как повезло… — он обречённо вздохнул и посмотрел на часы. Щёки куратора заметно затряслись; Алиса подумала, что для бедного Душечки это далеко не первая бессонная ночь в последнее время.

— Ладно, наплевать, — она махнула рукой, сделав вид, что совершенно не интересуется непройденным квестом. — Мне изначально не понравился сценарий. Слишком много тёмных, неясных мест, — она поправила очки и провела рукой по волосам. Сознание расщеплялось на раскалённые куски, и пазлы больше не подходили друг другу, а неуловимые мысли не складывались в цельную картинку. Андреев озвучил вопрос, который Алиса спрятала в тайнике своего разума.

— Тогда какое слово было ключевым?

Вьюшин сцепил пальцы, вытянул вперёд — они хрустнули и побелели от напряжения, откашлялся, потому что успел подхватить простуду, и, наконец, ответил заметно охрипшим голосом:

—Судьба. Лавр нашёл его. Оно было записано одними согласными буквами в левом нижнем углу.

— Хм, судьба… фатум… — Алиса почесала затылок и резко повернулась, случайно задев Сашу плечом.

— Прости. Я тебя не сильно ударила? — шепнула подруге. Та отрицательно покачала головой.

— Именно, фатум, — согласился Вьюшин. Он выпрямил затёкшие ноги и протянул руку Андрееву. Тот, разумеется, только насмешливо поглядел на неё и отвернулся. Правда, у него далеко не сразу получилось встать самостоятельно.

— Лаврентию подарили право на публикацию сборника. Безуглов сказал, что сам этим займётся и договорится со своим издателем.

Алиса ничего не сказала и даже не кивнула, как это сделала по природе своей молчаливая Саша. Подруга не наморщила лоб и не облизала губы, как её враг № 1 Андреев. Она только опустила голову, делая вид, что внимательно разглядывает собственную обувь. Но в эту минуту Алиса не видела ни узоры грязи на расшнуровавшихся кедах, ни свежие пятна на поблекших джинсах; её воображению представлялась книга. Настоящая бумажная книга с хрустящими страницами, которые пахли типографской краской. Писательница подносила их к самому лицу и, прикрыв глаза от удовольствия, вдыхала манящий аромат. Ходики в грудной клетке отбивали нестройный ритм, когда Алиса снова и снова разглядывала обложку с именем… Не чьим-нибудь, не чужим, а своим, данным от рождения… наверное, она бы никогда не смогла взять псевдоним. Что это: гордыня и тщеславие, свойственные любому homo scriptor? Как бы то ни было, человекопубликованныйне должен стыдиться собственного эгоизма. Его руки дрожат, когда он сжимает книгу, а подушечки пальцев получают приятные ожоги от прикосновения к новеньким страницам. Но что происходит? Куда всё исчезает? Алиса отчаянно ищет слова, которые рассыпаются, как сахар, и тотчас же исчезают из поля зрения. Пытается поймать несколько, чтобы собрать хотя бы строчку, но вместо этого ловит только пустоту.

Пламя костра угрюмо тянулось к холодному небу, потому что недостижимое и противоположное притягивает сильнее, чем доступное и созвучное. Но желанного становления неделимым элементом не происходит, а язычки пламени больше не щекочут ледяную шею далёкого бога — всё-таки они слишком земные и привязанные к жизни. Если вдруг огонь, не удовлетворённый судьбой, заразится жаждой мести, вселенная распадётся на куски, не выдержав разрушительной страсти стихии.

Макс Летов, обняв колени, не отводил взгляда от разгорающегося костра, и в эту минуту его можно было заподозрить в сочувствии романтизму. Когда Алиса положила руку на плечо циничного философа, он обернулся и закатил глаза. — Я вообще-то размышляю, — проворчал Макс, прижимая платок к разбитому носу, из которого сочилась кровь.

— Что с тобой? — небрежно спросила Алиса.

— Подрался с другом, — так же небрежно отозвался Летов и махнул в сторону одногруппника. Алиса не помнила его имя (оно точно было не слишком мудрёным: то ли Василий, то ли Фёдор), но знала, что это близкий приятель Летова, его главный помощник в пресс-центре. На мрачном опухшем лице красовался фингал, искусно поставленный прямо под левым глазом. Впрочем, благодаря этому, его внешность теперь не казалась такой же невзрачной, как раньше. Алиса открыла рот, желая бросить какую-нибудь язвительную реплику, но не успела — Безуглов выпрямился, выступил вперёд и попросил у слушателей тишины и внимания.

— Всем доброго рассвета! Прошу прощения, что наше мероприятие несколько затянулось. Но ведь, согласитесь, развивать выносливость нам тоже необходимо? Каждый писатель, схваченный в плен дедлайнов, однажды не спал ночами, повышая уровень кофеина в крови. Даже если вам пока ещё всё это незнакомо, готовьтесь: выпускники «Фатума» обязательно извлекут кипу хрустящих рукописей из тёмных ящиков письменного стола. — Рудольф обвёл присутствующих взглядом Одиссея, который пытался обхитрить циклопа, назвавшись подложным именем.

— А если вы не стремитесь к чему-то большему, можете прямо сейчас встать и уйти, — он сделал продолжительную паузу и закурил трубку. В тусклом сиянии пробуждённого солнца директор «Фатума» напоминал задумчивого эльфа, собирающегося в Валинор.

Никто не сдвинулся с места, и небрежная улыбка скользнула по бледным губам директора.

— Давайте подведём итоги, а то мне вас немного жаль. В ваших мешках под глазами можно носить песок, а из меня он уже и так сыплется, — Безуглов поправил откуда-то взявшиеся очки и достал из кармана смятую жёлтую бумажку. Алиса не понимала: его пальцы на самом деле так сильно дрожали или это была очередная мистификация? По-видимому, директор в эту минуту хотел выглядеть дряхлым стариком, который того и гляди пошатнётся, упадёт на траву, закроет отяжелевшие веки и наконец-то выпустит из грудной клетки душу-страдалицу, оставив в мире живых лишь жалкого двойника.

— Камней действительно было несколько, и некоторые надписи противоречили друг другу. Однако не стоило воспринимать всё всерьёз, — он бросил быстрый взгляд на бледную Сашу и подавился глухим смешком. — Отчаянная девушка, готовая пожертвовать собой ради друзей! — проговорил Рудольф совершенно другим тоном, с придыханием,

— Саша Ветрова, — дождавшись наивысшей точки напряжения, продолжил Безуглов, — знала о том, что должна уснуть навеки. Бедняжка сильно ударилась и испытала болевой шок, — он говорил с таким фальшивым, высосанным из пальца сочувствием, точно Саша была всего-навсего героиней бульварного романа. А между тем она сидела прямо напротив тирана и закрывала руками пылающее лицо. Алиса обняла подругу за плечи, потому что хотела защитить и помочь спрятаться от пытливых глаз зрителей. Но их внимание рассеялось, как только директор нашёл новых жертв — насупленных критиков с избитыми лицами. Маленькая дуэль, вырванная из контекста интеллектуального романа XIX века, закончилась весьма благополучно, если не принимать во внимание небольшие и в целом незначительные травмы. Вот только искусство прощения требует больших усилий и временных затрат. Иные сердца напоминают железные двери с заржавевшим замком: распахиваются далеко не сразу и не всегда.

— Эти разукрашенные юноши согласились на убийство близкого друга. Возможно, они по натуре своей одиночки и потому так легко решились на этот шаг. Но судьба сыграла с приятелями злую шутку и столкнула их лицом к лицу. Наверняка они осознали, насколько дороги друг другу, — в глазах Рудольфа заплясали озорные светлячки. — Они оба заразились вирусом индивидуализма и неуступчивости, вот почему их поединок оказался неизбежным, — директор говорил нараспев, прикрыв хитрые глаза, и, если бы ирония приняла человеческий облик, у неё совершенно точно было бы лицо Безуглова. — Может быть, вы что-нибудь слышали об эффекте Пигмалиона? — Рудольф уже давно скомкал обрывок бумаги и катал его в ладонях, как хлебный шарик, а теперь бросил страдальца в костёр. Директор спрятал освобождённые руки в карманах пиджака. На воротнике не было пуговицы, а на рукавах красовались дыры. Прежде директор никогда не позволял себе надевать подобные вещи. Он следил за внешним видом с беспокойством светской барышни и потому всегда выглядел безупречно. Алиса нахмурилась и провела холодными пальцами по глубоким складкам, обозначившимся на лбу. Наверное, стоит отучать себя от этой привычки, иначе быстро состарится. И всё-таки хотелось знать: какую роль играет этот мистификатор-кукольник прямо сейчас?

— Давно известно, что наши мысли материальны. Точнее сказать, человек сам всеми силами приближает эту материализацию. В нашем случае участники, сделавшие свой выбор, подсознательно подготовились к его последствиям. Всё просто: мозг тотчас же запустил механизм, который и вызвал эффект самоосуществляющегося пророчества, — Рудольф поднял указательный палец, словно произнёс великую мудрость. Над его головой замерцал нимб, который, однако, почти сразу исчез, скрывшись за облаками. Видимо, понял, что оказался не на своём месте.

— Не буду вас больше томить и перейду к торжественной части. Как вы, верно, уже догадались, у нас есть победитель. Поаплодируем: поэт Лаврентий Иванов, — шелест аплодисментов заглушил исковерканную фамилию победителя. Да он и сам как будто позабыл о своём духовном родстве с Вячеславом Ивановым и смиренно скрестил руки. В конце концов, что значит одно неправильно поставленное ударение в сравнении с той славой, которая неожиданно обрушилась на его кудрявую голову? Рудольф так же смиренно дождался возвращения относительной тишины и продолжил:

— Принцип «а ларчик просто открывался» работает до сих пор. Зачастую человек сам всё усложняет и собственными руками строит преграды на своём пути. Но Лаврентий нашёл правильный способ. Единственно верный из бесчисленного множества возможных. Он решил ничего не делать и благодаря этому выиграл. Остался на месте и ждал, когда всё завершится само по себе, — Рудольф выставил вперёд ладонь с длинными пальцами и ухоженными круглыми ногтями. Казалось, он собирался продекламировать стихотворение — Алисина догадка неожиданно подтвердилась:

Блажен не тот, кто всех умнее —

Ах нет! Он часто всех грустнее.

Но тот, кто, будучи глупцом,

Себя считает мудрецом[10].

Тина, которая ещё совсем недавно аплодировала громче всех, с нескрываемым возмущением провожала театральные жесты директора. В эту минуту она была похожа на волчицу, которая готовится к смертельному прыжку. Алиса заметила хищный взгляд, недвусмысленно говорящий о том, что директор вот-вот будет растерзан. Но спасать Безуглова совершенно не хотелось, и она снова обвинила себя в безжалостном равнодушии к иным человеческим судьбам. Однако всё-таки сделала смелый выпад:

— Объясните же нам, Рудольф Валерьевич, в чём заключается идейный смысл вашего квеста? — Алиса решительно вышла из круга и поставила руки на пояс. Дерзкий взгляд обезоруживал и мог смутить кого угодно, но только не Безуглова. Он усмехнулся краем рта и провёл пальцами по подбородку. Директор молчал, давая студентке высказаться, и она злилась на свою несдержанность, но всё равно не могла остановиться.

— По вашей логике, тот, кто прикладывает усилия и делает шаг вперёд — едва ли чего-нибудь достигнет. Зато тот, кто сидит сложа руки и ждёт у моря погоды, получит всё, что захочет. Какая-то сказка про Емелю на печи получается, — она села, скрестив руки на груди, и тем самым дала понять, что её монолог закончен.

Рудольф снял очки и протёр стёкла рукавом пиджака.

— Госпожа Лужицкая, а вы опять вступаете в спор с директором? — он пригрозил ей пальцем, точно разговаривал с нашкодившим ребёнком о его непростительном поведении. Алиса вспыхнула, опустила руки и сжала кулаки.

— А разве я не имею права на свободу слова? — она прикусила язык, чтобы не выпустить наружу следующую колкость: «Да кто вы такой, чтобы запрещать мне высказываться?»

— Дело не в этом, — ленивым тоном отозвался Безуглов и неприлично громко зевнул, — это всего лишь квест. Игра, которая не имеет никакого отношения к реальности. И превыше всего в ней ценится смекалка. Карамзин уже всё сказал задолго до меня: «Блажен не тот, кто всех умнее». Догадаться о самом примитивном способе быстрее остальных — вот в чём и заключается идейный замысел моего квеста.

Безуглов откинул назад длинные волосы и, не дожидаясь возражений, пошёл по направлению к палатке с видом аристократа, измученного бесконечным самолюбованием. Алиса положила руки на Сашины плечи. Глаза подруги время от времени закрывались, и она едва держалась, чтобы не растянуться прямо на траве под холодным небом, ещё не обожжённым лучами утреннего солнца. Товарищ Летова с подбитым глазом

— Все преподы только что ушли. Неужели пропустите такое веселье? — он опустился на корточки перед Сашей Ветровой и осторожно ткнул её в бок. — Пила, что ли?

Она отрицательно покачала головой, засопела носом и пробормотала что-то малоразборчивое.

— Так, подружку свою уложи спать, а сама сюда возвращайся, — то ли Василий, то ли Фёдор схватил нечаянную жертву за предплечья и широко распахнутыми глазами осмотрел её изнурённое впечатлениями лицо. Одобрительно покачал головой и ущипнул Алису за щёки. Лужицкая отстранилась и хотела бросить вдогонку колкую реплику, но передумала — Сашина голова упала на её плечо, и тревожный храп подруги защекотал уши.

— Да, Алиска, — подключился Макс Летов. (И когда это она позволяла ему так коверкать собственное имя? Всегда ненавидела уменьшительно-ласкательные суффиксы, которые не имеют никакого отношения к искренности. За километр веет подделкой и фальшью).

— Мы тут в «Мафию» хотим сыграть, — он поднял над головой две бутылки вина и подмигнул угрюмой писательнице, — присоединяйся.

Говорят, что вечный закат в природе невозможен: пройдёт немного времени и обязательно наступит рассвет. Быть может, в эту минуту ты всё ещё будешь спать, но, когда твои глаза откроются — в распахнутое окно постучит настойчивый солнечный луч. Даже не сомневайся — он пройдёт сквозь стекло, если ты отвернёшься, отказавшись впустить незваного гостя. Не хочешь попадаться в ловушку, потому что помнишь фразу, написанную на кольце царя Соломона? Да, разумеется, «и это пройдёт», но ведь истина, как и красота, в глазах смотрящего. Единственный закон, которому подчиняется вселенная — равновесие. Миру приходится поддерживать баланс и, подобно Арахне, всё время плести клубок из противоречий-нитей. В конце концов, на какой затерянной планете танцевало бы воплощённое добро в скорбный час отсутствия зла? Люди, звери и даже вещи — всё на свете отбрасывает тень, и, если выключить электричество и потушить свет, эта тень останется внутри. Она не устроит бунт, не оцарапает горло, не растревожит разум; она лишь будет терпеливо дожидаться своего часа — той самой минуты, когда наконец-то можно вырваться из лабиринта жадного Минотавра.

Это всего лишь игра, и Алиса согласилась принять её правила. Она закрыла глаза, потому что в пределах ирреального пространства наступила ночь. Не открыла в тот опасный момент, когда пробудилась мафия, и только взволнованно затеребила ремешок от часов. Случайный шум посеял зерно сомнения в головы мирных жителей. Всё-таки Василий (да ещё и Петров) пострадал от когтистых лап своенравной судьбы, в то время как доктор лечил одну испуганную поэтессу, а любовница кутила с Максом Летовым.

Убитый насупился, потёр зачесавшийся кончик носа, несколько раз чихнул и поджал губы. — Сволочи вы все! — совершенно не церемонясь, выругался он, налил вино в пивную кружку и сделал шумный глоток.

— Давайте посовещаемся, попробуем найти преступника и отправим его в тюрьму! — внесла справедливое предложение Тина, которая взяла на себя самую ответственную роль — ведущего игры.

— Это Лужицкая, — Летов развернулся в сторону притихшей девушки, цокнул языком и покачал головой. — Определённо, она. Решила отомстить Ваське и поскорее свалить из игры.

— Согласен. Больше никто бы не посмел убить такого гениального критика, — Петров поднял кружку и, не дожидаясь реакции остальных участников, залпом выпил вино, точно это был не благородный напиток, а обычная вода. Казалось, между ним и бывшим оппонентом не осталось больше никаких недоразумений, и Макс взирал на своего приятеля с нежной благодарностью. По крайней мере, так представлялось Алисе — бедной птичке, попавшей в клетку в наказание за доверчивость.

— Убитым право голоса не давали, — буркнул нахмуренный Лавр. Интересно, чем продиктовано такое нечаянное заступничество? Неподдельным сочувствием коллеге по перу или личной неприязнью к литературным критикам с раздутым эго?

Петров выставил вперёд ладонь, поцеловал серебряный перстень на указательном пальце, поднёс его к губам и кивнул.

— Я тоже считаю, что мафия — Алиса Лужицкая, — тряхнула светлыми кудряшками примерная ученица Татьяна. С тех пор как Алиса обогнала её на контрольных и зачётных работах по нескольким предметам, уязвлённая отличница всеми фибрами души возненавидела соперницу. Конечно, происходящее — всего лишь игра, но почему бы не использовать этот внезапный шанс уязвить ненавистного противника?

— Если честно, я слышала шум с её стороны, когда просыпались мафиози.

— Кстати говоря, я тоже слышала! Наверное, Алиса в это время как раз указывала на Васю!

— Точно-точно! Посмотрите, как она раскраснелась! Алиса ведь вообще не умеет врать…

— Насчёт этого, конечно, я бы поспорил, но преступник — точно она.

— Тогда… будем голосовать?

Тина тяжело вздохнула и развела руками.

— К сожалению, вы посадили в тюрьму мирного жителя.

Алиса и вправду покраснела; по вискам стучали молоточки боли, а очертания человеческих фигур становились штрихпунктирными линиями на ватном одеяле наступающего утра. Она приложила ледяные ладони к щекам и вскрикнула, как от ожога, но никто не услышал этот сдавленный крик — он прозвучал лишь в голове изгнанницы. Огромные красные руки в знак примирения протягивали ей кружку, доверху наполненную вином. Алиса отодвинулась и бросила на вино такой обезумевший взгляд, словно её обманывали и это был вовсе не дар Бахуса, а вражеская кровь, пролитая в неравном поединке.

— Я не буду, — глухо отозвалась она, едва шевеля побелевшими губами. — Пожалуйста, оставьте…

— Да ладно тебе, — Макс хлопнул её по плечу: рука критика превратилась в тяжёлую плеть. Алиса затрясла головой в разные стороны и обхватила колени, пытаясь выстроить стену между собой и враждебным миром. Невидимые пальцы тряслись в оглушительном хохоте, указывая на обнажённую ведьму, а безжалостное пламя костра раздирало её плоть.

— Серьёзно, Алис, ну ты чего? Мы же просто веселимся! Выпей вина — таковы правила нашей игры.

— Отстаньте от неё. Не хочет — и не хочет. Давайте продолжим…

— Ага. Вам не кажется, что мы слишком жестоки?

— Да что такого в том, чтобы выпить это треклятое вино? Мы же ей не яд предлагаем!

* * *

— Мы же ей предлагаем не яд.

Длинное вытянутое лицо, которое может принадлежать только дьяволу. Курчавые пряди скрывают расслабленный лоб. Ярко-красные губы, как ягоды рябины, распадаются в зловещей черноте, и звуки осколками зеркала ранят тишину. Плевки слов ударяют сильнее пощёчин; чья-то ладонь, притворяясь ласковым котёнком, щекочет шею и вдруг сжимается в зловещий кулак, выпуская на волю голодного льва. Но Алиса отворачивается. Она никогда не подчинится

И всё вокруг тускнеет — Алиса устала сопротивляться; губы дрожат, и отвратительная жидкость обжигает кончик языка. Она зажмурила глаза, представляя себя в другой, параллельной вселенной, где не существует ни вражды, ни агрессии, а люди, может быть, даже любят друг друга. Прямо как в стихотворении Уитмена, которое она прочитала вчера, когда пряталась в библиотеке от чудовищ с гигантскими ртами:

Приснился мне город, который нельзя одолеть, хотя бы напали на него все страны вселенной,

Мне мнилось, что это был город Друзей, какого ещё никогда не бывало,

И превыше всего в этом городе крепкая ценилась любовь,

И каждый час она сказывалась в каждом поступке жителей этого города,

В каждом их слове и взгляде[11].

Алиса проговаривала эти строки про себя, чтобы на время отключить безобразную действительность. Ни в коем случае не открывать глаза, иначе не справишься. Иначе тебе и вправду придётся признать поражение. Внезапно смешки стихли, хватка ослабла, и Лужицкая смогла вдохнуть и выдохнуть, не опасаясь, что доступ к кислороду будет перекрыт, а для неё самой придумают наказание страшнее смерти. Верёвки всё ещё обжигали запястья, а голова кружилась так сильно, что, казалось, целый мир превратился в безумную карусель. Хотела остановить, выскочить, спасти своего маленького светлячка, который до сих пор бьётся под коркой её сердца. И если загубят, выключат свет, бросят бедняжку под копыта Сатаны, ничего нельзя будет изменить, потому что возрождение невозможно, а воскресение — это лишь сказка для печальных детей с глазами взрослых.

— Она жива? — раздался чей-то встревоженный голос. Человек, разумеется, испугался, но едва ли за измученную жертву. Он испугался за самого себя: как бы чего не вышло, ведь в противном случае придётся держать ответ на суде. И не перед кем-нибудь земным, а перед собственной совестью. Впрочем, и её тоже можно выключить, нужно только нащупать правильную кнопку. Но если ошибёшься — другой возможности у тебя уже не будет.

— Пусть подыхает. Кто о ней станет жалеть? — язвительный плевок попал на левую щеку. Руки сжались в кулаки, но верёвки не позволили сорваться и обнажить перед другими непобедимую волю к жизни. Голова свесилась набок — Алиса добровольно подставила правую щеку…

По лбу покатились капельки пота, встретившись на перепутье и слившись воедино; голова раздувалась до необычайных размеров и постепенно превращалась в колючий шар. Попробуй прикоснись — на подушечках пальцев тотчас же выступит кровь. Алиса увидела себя со стороны: вот она прячется в шкафу, опасаясь, что её обнаружат, найдут и снова начнут пытать. Вот она обнимает худые плечики дрожащими ручонками и закусывает губу, чтобы не разрыдаться. На обнажённом теле отшельницы — тяжёлые вериги. Каждое прикосновение — это почти как удар плетьми, всё быстрее приближающий к пропасти. Ещё немного — и упадёшь, не успев раскрыть незримый парашют. Ангел пролетит над твоей головой, и ты успеешь заглянуть в его лицо, но не сможешь коснуться руки. Разум отделяется от тела, которое отныне живёт по своим правилам. Что это так громко колотится внутри испорченного двуногого механизма? Неужели тот самый маленький дырявый мешочек с четырьмя кармашками, поэтично и пошло именуемый сердцем? Но роза пахнет розой, хоть розой назови её, хоть нет[12].

Алиса разглядывала собственные руки. Пальцы кривлялись в презрительной насмешке над неуклюжей хозяйкой. Прямо сейчас они набросятся на шею, сдавят змеиным кольцом и окончательно лишат воздуха. Алисины губы слабо зашевелились: она хотела выкрикнуть проклятие и прогнать хитроумных монстров, собранных из пазлов её ненадёжного тела.

— Алиса, приди же в себя наконец! — чужая рука отвела дрожащие пальцы и спрятала в карман, как бы желая успокоить и отогреть. — Медленный вдох и выдох… Вдох и… Давай, ну же! — продолжал говорить предательски знакомый голос, но она не сразу разгадала его интонации. Решила довериться и невольно подчинилась обаянию неузнанного человека. С минуту они дышали в унисон, пока выражение лица попутчика не стало вполне отчётливым. Это же… Это же… кто? Алиса прищурилась, непринуждённая улыбка вальсировала на кончиках губ. Почему-то хотелось смеяться, но всё-таки сдержалась. Ей казалось, что это признак дурного тона, а с чудесным незнакомцем надо оставаться сильной, слегка загадочной и очаровательной, но при этом недосягаемой.

— Говорят, когда у человека паническая атака, нужно переключить его внимание на что-нибудь другое, — таинственный собеседник почесал затылок. Он всё ещё сжимал Алисину руку, защищая её от холодного ветра и огненной жажды разрушения.

— Мы собираемся проводить литературный бал. Кажется, я уже об этом говорил? Не уверен, потому что у меня память, как у рыбки Дори. В общем, ты должна выбрать образ — писателя, его жены, поэта, любовника поэтессы, литературного критика… Да кого сама пожелаешь! Век не имеет значения. Пушкин будет танцевать в обнимку с Анной Ахматовой, чему она, к слову сказать, была бы несказанно рада.

Алиса выхватила руку, подула на неё, как будто только что обожглась, и фыркнула, всем своим видом выражая пренебрежительное недовольство разгаданным собеседником. Хлопнула себя по лбу: и как только она могла не узнать Летова? Да ещё и позволила ему сократить дистанцию! Алиса отодвинулась на противоположный конец бревна и опустила голову. По кедам полз паучок: перепрыгивал с одного на другой, не найдя более экстремального аттракциона.

— Ну, теперь ты точно пришла в себя! — Макс откашлялся, завязал потуже шарфик и зашелестел упаковкой из-под горького шоколада. Щедро разломил на равные части и протянул три большие дольки Алисе. — Давай начнём с этого, а потом… — он поднял над головой бутылку красного вина, но, перехватив настороженный взгляд, поставил её на землю. — Кажется, она обречена остаться непочатой, — уныло заметил критик.

— Вообще ничего не помню, — Алиса зевнула. — Как я здесь оказалась и почему…

— Вот и славно. Тебе и не стоит всё это помнить. Знаешь, говорят, именно воспоминания — главная причина преждевременных смертей… — он запустил ладонь в кудрявую шевелюру.

— Говорят? — Алиса закатила глаза. — Придумываешь. Никогда ничего подобного не слышала.

— А разве ты не знаешь один простой секрет? — Летов вытянул ноги и положил руки на колени. — Когда на кого-нибудь ссылаешься, тебе охотнее верят. Мне следовало бы придумать, что это фраза Ницше или Шопенгауэра. В таком случае ты бы с глубокомысленным видом покачала головой.

Алиса откусила плитку, поморщилась и сразу же выплюнула.

— Как ты можешь это есть? — она порылась в рюкзаке в поисках воды, и Макс с самодовольной ухмылкой протянул ей вино.

— Раньше тоже не мог. Но пришлось, — он сделал паузу и склонил голову, спрятав лицо за волосами. — Моя жена обожала горький шоколад. Каждое утро начиналось с плитки и чёрного кофе.

— Твоя… кто? — Алиса поперхнулась, хотя ещё даже не сделала ни глотка.

— Я был женат, — приглушённым тоном отозвался Летов. — Всего два года, но мне хватило, чтобы навсегда разочароваться в женщинах.

— Она бросила тебя из-за дурного характера? — не удержалась Алиса. Каждый жест собеседника казался ей тщательно отрепетированным. Она не верила, что такие люди могут испытывать боль.

— Она бросила меня из-за другого мужчины, — Макс запрокинул голову и оскалился, как одинокий озлобленный волк. — Встречалась с ним ещё до брака со мной, представляешь? Ну и продолжала…

Алиса придвинулась и задержала руку над сгорбленным плечом страдающего эгоиста, но так и не решилась опустить. Неужели этот циничный критик всё-таки живой, настоящий, и прямо сейчас он неожиданно снял перед ней маску?

— Почему… — она недоговорила — любые слова обесценивались, как только они попадали в охрипшее горло поруганной тишины.

— Всё очень просто. Она хотела стать художницей, а он помог ей продвинуться… Лола говорила, что я её просто не понял. Якобы должен был закрыть глаза на такие измены, потому что они оправданы… «Это самоотречение, милый, во имя искусства, ты должен это принять, если любишь»… Кажется, так она сказала мне напоследок.

Макс встал, надел на плечи рюкзак и, натянув привычную скептическую улыбку, указал в сторону палаток.

— Может, по домам?

Алиса тоже встала, растерянным взглядом оглядела собеседника, хотела что-то сказать, но вместо этого только тяжело вздохнула.

— Не надо, не сочувствуй, — отмахнулся критик. — Видишь, до сих пор жру этот дурацкий шоколад. И, что самое удивительное, мне он нравится, — он пошёл вперёд, пиная сухие ветви и мёртвые жухлые листья.

— Макс, — после недолгой паузы окликнула его Алиса.

— Чего тебе? — он остановился, но даже не обернулся.

— Хочешь, напишу репортаж об этом вашем литературном бале?

Макс повернул лицо: глаза загорелись, как у хищника, издали почуявшего добычу.

— Так, значит, станешь участником нашего пресс-центра? — он захлопал в ладоши и театрально рассмеялся. — Уверен, мы с тобой точно не сработаемся!

* * *

Захожу в ярко освещённый зал и наблюдаю за тем, как подвыпивший Александр Сергеевич Пушкин обмахивается собственным париком. Заляпанный мелом чёрный фрак растягивается на полу под ногами утомлённого светила поэзии. Толстые короткие пальцы сжимают гусиное перо, и осоловелый взгляд останавливается на грациозной Наталье Николаевне. Фёдор Михайлович Достоевский в цилиндре и с зонтом-тростью делает перед красавицей небрежный реверанс, она чуть склоняет голову в знак презрительного уважения, и, подбирая полы шелестящего платья, убегает в сторону. По дороге она неосторожно задевает Пушкина плечом, даже не удостоив его взглядом, и перо падает на пол, расплёскивая чернила по начищенному до блеска паркету. После мазурки Александр, несколько уязвлённый, но в целом почти довольный холостой жизнью, берёт микрофон, который оглушает гостей чудовищным писком.

— Раз-раз, — зачем-то щёлкает пальцем, как будто воображает себя волшебником, способным изменять судьбы ворчливых предметов. Накинутый сюртук с оборванными пуговицами напоминает плащ Гудвина. Ведущий неприлично громко откашливается — да так, что застигнутым врасплох слушателям приходится заткнуть уши.

— Ещё раз приветствую дорогих писателей… ик… поэтов… ик…

— Критиков, — перебивает нахмуренный Виссарион Белинский. Его глаза хищно поблёскивают: готова поспорить, что он задумывает очередную подлость. Как бы посильнее кольнуть острым пером-шипом, чтобы вытравить невинную бабочку из поэтиного сердца? Да ещё и до неприличия красивый Бунин, заложив руки за спину, ходит кругами по паркету. Время от времени он останавливается, оглядывает присутствующих взглядом безумного гения и тяжело вздыхает. Нет, Иван Алексеевич едва ли заражён той самой онегинской хандрой, что заставляет ехать на бульвар, надев широкий боливар, и мчаться к Talon, чтобы выпить вина и отведать окровавленный ростбиф[13]. Бунин, так же как и Белинский, выискивает жертву для унижений, ведь это согревает его слегка замёрзшее самолюбие. Кого бы назвать садистическим эротоманом или мошенником и словоблудом? Писатель задумчиво почёсывает гладко выбритый подбородок.

— Я хочу сказать, друзья, — продолжает Пушкин, поправляя свесившийся набок парик, — хочу сказать, что путешествие во времени возможно! И я объявляю открытым наш литературный бал «Столкновение эпох», — пошатывается, но всё-таки удерживает равновесие, наливает в бокал шампанское и улыбается, обнажая ровный ряд белоснежных зубов.

Белинский кладёт на моё плечо липкую ладонь и приближает ко мне красное лицо. Я замечаю на его шее искусно завязанный чёрный шарфик, говорю, что уважаемый критик, конечно, носил только галстуки, но он не верит и отрицательно качает головой. Я отстраняюсь, потому что от его дыхания можно опьянеть.

— Ну что, Ленка, давай столкнём наши эпохи? — он ломает на столе горький шоколад и прячет один квадратик за щекой.

Ленка — это на самом деле Елена Сергеевна Шиловская, последняя жена и муза Михаила Булгакова. Та самая великая женщина, которая была согласна терпеть причуды любимого человека. Я не отвечаю, потому что, подобно Маргарите, терпеть не могу самовлюблённых критиков с дерзкими мечтами о всеобщем признании и славе. Мой муж обнимает меня сзади, я оборачиваюсь и целую его в щёку. Улыбаюсь, замечая восторженный детский румянец, и смотрю в большие глаза, похожие на два фонарика, которые способны расколоть тьму на куски. Забираю за уши его белые кудри, предательски выскочившие наружу, советую немного нахмуриться и опустить шляпу.

— Мне было непросто отказаться от привычного берета, — шепчет Михаил в ответ.

Начинается вальс, но я не иду танцевать,

Маяк обнимает талию возлюбленной и смотрит на неё с таким благоговением, словно перед ним воплощённая Вечная женственность, внезапно сбежавшая из стихотворения символиста. Не побоялась причудливого мира, в котором поэзия становится «истрёпанной девкой», а красота — «кощунственной дрянью»[14]. Лиля сжимает плечо партнёра и с вызовом смеётся — едва слышно, самоуверенно, но всё-таки почти искренне. Знаю, Брик была не способна по-настоящему любить мужчину; она любила исключительно саму себя — такую, какой становилась рядом с временным избранником. Приятно чувствовать на себе восхищённые взгляды, ещё приятнее — знать, какое преданное сердце лелеет твой недостойный образ.

Но нет, это не столкновение зеркальных душ в лабиринте суетливых жестов и громких слов. Это духовное родство, которому чуждо всё, что противоречит сущности истинной любви. Новая Лиля ведёт себя совершенно по-другому: растерянно улыбается, доверчиво склоняет голову, слушая реплики Владимира, и всецело отдаётся поэтической власти его движений.

Маяковский и Лиля вращаются против часовой стрелки, как будто бросили вызов всем существующим правилам. Они не замечают заворожённых созерцателей, чьи сердца всё сильнее опьяняются белой завистью и чьё восхищение достигает кульминации… Развязка всё никак не наступает, и её предчувствие продолжает держать в оцепенении. Наблюдаешь — почти не дышишь — плечи поднимаются, не в силах пробить брешь в потолке, чтобы коснуться неба, и смиренно опускаются.

Один большой шаг и следом — два маленьких, просто повторяй и, быть может, поймаешь ритм вселенной. Но ты сбиваешься — злишься на себя и всё равно сбиваешься, тщетно надеясь достичь совершенства.

Поворот — и звёзды плавно опускаются на ресницы танцоров, а затем падают прямо в глаза. Захотят вернуться — обязательно выпадут робкими слезами тихой бессонной ночью. Красивые тела превращаются в призрачные создания, способные покорить высоту и скорость. Маяк и Лиля поднимаются на носочках с грациозностью кошек, гуляющих по лунным тропам. Он берёт её прозрачную руку и приподнимает над головой, а она кружится, как планета — с тем же отчаянием и обречённостью, но с той же болезненной любовью. Теперь я вижу и будто бы снова верю: вот оно, долгожданноенастоящее, освобождённое от шелухи навязанных приличий. Кораблекрушение на паркете не приводит к гибели, а приостанавливает ход времени во имя неизречённой мысли. Партнёры приближаются друг к другу… Прямо сейчас под натиском упрямой реальности сказка разрушится. Маяковский и Лиля Брик завершают танец изящным поклоном и поворачивают к зрителям счастливые лица. Я аплодирую — так громко, как это только возможно, хотя никогда прежде не занималась ничем подобным. Наверное, берегла ладони для особенного момента, и вот он наконец-то настал.

— А тебе не кажется, что пора принять морфий? — мой муж щурит глаза и поднимает бокал с шампанским. Я чокаюсь, не успевая прийти в сознание, и облизываю сухие губы. Надо что-то сделать. Елена Булгакова не может стоять в стороне и просто молчать. Оборачиваюсь к Михаилу и отрицательно качаю головой:

— Никакого морфия, слышишь? Я не могу позволить тебе оставить меня одну, — прикусываю язык, потому что озвучиваю глупость. И мне кажется, прямо внутри меня живёт обозлённый кукольник, который управляет моими словами и время от времени обстреливает ими собеседников.

Булгаков морщится, наклоняется над моим ухом и говорит голосом Саши Ветровой:

— Как думаешь, неужели Елена Булгакова тоже была эгоисткой?

Опускаю глаза и пожимаю плечами.

— Всё может быть. Ты знаешь, ни одно чувство не лишено эгоизма. Это отправная точка для всего…

Полупьяный Белинский в обнимку с совершенно невменяемым Аполлоном Григорьевым встаёт у меня на пути, когда я собираюсь подойти к столу за шампанским.

— Ты такая милая в этом образе, — измазанные шоколадом губы растягиваются в небрежной улыбке. Григорьев едва успевает ухватиться за край стола, когда Белинский отпускает его руку. (Не знаю, стоит ли писать об этом в репортаже, но наш главный редактор и вправду удачно перевоплотился. Никогда бы не подумала, что из него выйдет настоящий критик. Зачесал назад вечно растрёпанные волосы и приклеил короткую бороду. Знаете, у него оказался неожиданно высокий лоб… Неужели он на самом деле умный, просто прячется, как черепаха под панцирем? Уверена, этот фрагмент в скобках никогда не станет достоянием публики, и наш дорогой редактор беспощадно вычеркнет его остро заточенным красным карандашом).

— Так что насчёт шарфиков? Думаешь, Белинский напялил бы эту нелепицу? — тяну на себя концы шарфа. Виссарион Григорьевич внезапно трезвеет и перехватывает мою руку.

— Прекрати. Любой актёр привносит в свою роль маленький уникальный элемент. Уверен, если бы Белинский столкнулся со мной лицом к лицу, он бы обязательно поинтересовался, где я купил этот шарф.

Перевожу взгляд на бледнеющего Аполлона и шепчу Белинскому, чтобы он принёс для товарища тазик. Вспоминаю этого скромного юношу, который в обычное время предпочитает оставаться незаметным. Да уж, в тихом омуте действительно водятся самые сумасбродные черти.

Белинский отмахивается от моих слов, подходит к Пушкину, дёргает за бакенбарды и что-то говорит, показывая на сцену… Спешу слиться со стеной, чтобы снять с себя ответственность за мучительный стон Аполлона Григорьева. В конце концов, не я ведь наливала ему вино? А Блока поблизости не наблюдаю, чтобы высказать пару реплик по поводу опошленной фразы «in vino veritas[15]».

Пушкин сжимает в руках микрофон, снова стучит и, наконец, оглашает публику торжествующим криком:

— Награждается лучшая пара сегодняшнего вечера: Лаврентий Иванов и Алевтина Лысенко в образе Владимира Маяковского и Лили Брик! А это значит, что в первом туре факультету поэзии начисляется сразу пятьдесят баллов!

Шумные аплодисменты заглушают тяжёлый вздох Виссариона Белинского и сорвавшееся с его острого языка нецензурное слово. А я радуюсь даже больше Тины, которая сложила ладони вместе, но ни разу не хлопнула. Лавр обнимает её за талию и целует в макушку. Но никто ни на что не обращает внимания: сегодняшним вечером разрешено всё, что запрещено.

— Подождите, — Пушкин поднимает указательный палец, — это ещё не всё. Хочу сказать, что по итогам голосования победителем в номинации «Лучший образ» становится… — он делает предсказуемую паузу, — Василий Петров в роли небезызвестного Аполлона Григорьева!

Владимир Набоков в шортах и спортивной рубашке кружится в танцевальном вихре с сачком в руках. И кого только он пытается здесь поймать? Бабочки давно покинули ад. Конечно, всё может быть совсем иначе, и этим сачком писатель мечтает словить идею за хвост. А потом, по словам высокомерного красавца Ивана Бунина, займётся словоблудием и мошенничеством, отбивая неторопливый ритм на печатной машинке.

— Вы испачкали мой пиджак! — отчеканивает каждое слово Иван Алексеевич и останавливается, чтобы почистить одежду.

А вот ещё одна «необыкновенно противная душонка»[16] — из символистов, потомков необузданных романтиков. Она поправляет аккуратные кудри, садится на высокий стул и зажигает сигару. В белом обтягивающем платье красавица похожа на невесту, сбежавшую из-под венца.

— Вы знаете, — дёргает за рукав Пушкина, — сегодня во сне я видела четырёх гигантских пауков. Смотрите, — она указывает на барную стойку, но Пушкин не поднимает головы — он совсем не слушает пространные речи мистической сновидицы и даже забывает кивать в знак пренебрежительной вежливости. — Вон та зловонно сумрачная пыль[17]… У меня жутко болят от неё глаза, — Зинаида Гиппиус разражается хриплым кашлем. Бунин с пиджаком в руках цокает языком и закатывает глаза. Сложно представить, кто из коллег по перу возмущает его сильнее: полусумасшедший коллекционер чешуекрылых или эмансипированная покровительница пауков.

А где-то в параллельной вселенной задумчивая Марина Цветаева обменивается рукопожатием с внимательным Пастернаком. Расстояние преодолено, вёрсты и мили рассеялись, как кольца дыма, выпущенные из курительной трубки философа, а два разных конца земли превратились в один остров. Ещё чуть-чуть, и сочувствие Бориса Леонидовича достигнет апогея, он пороется в сумке и достанет крепкую верёвку, на которой впору повеситься, если станет совсем невмоготу. Действительно не знает, чем обернётся эта злая шутка или предпочитает не знать?

Пушкин врывается в мои размышления очередным громогласным объявлением.

— А сейчас — свободный микрофон! Все желающие могут представить свои гениальные опусы нашей разношёрстной, но в целом талантливой публике!

Я выступаю вперёд, потому что ещё могу спасти сомнительную репутацию факультета прозы. Принимаю микрофон, как дар, и прикрываю глаза, чтобы никого не видеть. Впрочем, не уверена, что на меня вообще обращают внимание. На всякий случай представляюсь во избежание иронического вопроса: почему это Елена Булгакова начала писать странные опусы?

Эта девочка устала быть хорошей. Натягивать улыбку, как капюшон, бессовестно дождливым днём и протягивать слабую руку очередному просителю. Помогать, даже когда коленки разбиты и кровоточат, а парализованные чувства раскалывают сознание на части истошным воплем: «Не смей!»?

Нет, эта девочка научилась отказывать людям и принимать рассыпанные по земле проклятия, как благодать. Она устала быть слабой, цепляться за чужие холодные пальцы и молить о хотя бы одном не lonely дне. Буду любить, буду спасать, буду согревать от холода, терпеть и молчать, музыкой разбивая тишину в хрипящем наушнике…?!

Нет, эта девочка устала быть удобной. Растворение в другом разрушает возможность счастья. А она всегда мечтала стать просто счастливой — не богатой, не красивой, не успешной — к чёрту! — любимой. Но умела лишь отдавать, а принимать было не у кого. Никто никогда не видел в ней личность. Она пряталась, как испуганный котёнок в картонной коробке, пытаясь скрыться от пронзительного холода, но всё-таки продолжала мёрзнуть.

Эта девочка устала гибнуть: стряхнула с себя оковы, сжала кулаки и выжила. Она больше не мотылёк, который стремится к свету, потому что его манит даже самое бледное отражение лицемерного неравнодушия. Может быть, она теперь тьма? Может быть, жаждет мести? Пусть накажут всех тех, кто недолюбил её в ответ.

Нет, эта девочка не собирается никому мстить. Она избегает людей не потому, что ненавидит. Она им больше не верит и поэтому не хочет быть хорошей. Бессмысленно надевать маски — они всё равно не спасают от вируса предательских насмешек.

Эта девочка стала собой. Безукоризненно одинокой. Но настоящей.

Вялые аплодисменты провожают робеющую девушку, а она лишь склоняет голову как будто в знак благодарности, облизывает сухие губы и расплывается в неуклюжей вежливой улыбке. Белинский перехватывает руку Елены Булгаковой и, крепко сжимая запястья, отводит в сторону. Она спотыкается на ровном месте и неожиданно для самой себя выкрикивает грубое ругательство. Дотошный литературный критик выпрямляется, бросает на несчастную жертву надменный взгляд и приглашает сесть за столик.

Чьё-то недопитое шампанское осаждают две жадные мухи. Тревожно оглядываюсь в поисках паука, выслеживающего будущую невесту. Зажмуриваюсь и наконец-то прихожу в себя: я снова во власти знакомого наваждения. Не знаю, что это, но, быть может, в такие минуты душа отделяется от тела и наблюдает за его искусственными жестами со стороны. Белинский протягивает мне плитку горького шоколада, а я, разумеется, отказываюсь, иначе подчинение обаятельному злу неизбежно. В таком случае мне ничего не останется, как послушно качать головой и соглашаться с каждым выброшенным на берег словом.

— Ну и что это было? — гулкий звук разрывает мою тишину. Округляю глаза и поджимаю губы: разве я что-нибудь сделала не так?

— Ты знаешь, — Виссарион Григорьевич отклеивает бороду и проводит подушечками пальцев по освобождённой коже.

— Ни идеи, ни подходящей формы. Одно безобразное и в целом откровенно омерзительное для публики нытьё, — он строит шоколадную башню из кривых долек, но всё распадается, а шоколад тает в тёплых руках. Я протягиваю ему пачку с влажными салфетками.

— Почему же нет идеи? Люди разбили надежды девочки-одиночки, и она решила стать сильной.

На искривлённых губах критика бродит колючая ухмылка. Я даже чувствую, как эти иглы впиваются в мою ничем не защищённую кожу. Но что-то наподобие сердца, изувеченного жаждой признания, подпрыгивает внутри меня, как баскетбольный мяч, который, увы, обречён пролетать мимо корзины — касаться с упрямой надеждой, но никогда не попадать.

— И что значит нет подходящей формы? — продолжаю размахивать руками перед задранным носом собеседника. — Хочешь рифмованных строчек? Знаешь, они далеко не всегда способны передать главное… Проза даёт гораздо больше простора для творчества. Писатель должен быть свободным! — я вскакиваю с места, стул качается и едва не падает. Некоторые относительно трезвые поэты с любопытством поглядывают в нашу сторону. А мне уже всё равно, я продолжаю отстаивать свои жалкие права… Белинский вытирает руки и складывает ладони домиком. Какие у него длинные пальцы! Такие бывают только у музыкантов или… аристократов-бездельников.

— Дело тут вовсе не в этом, — Виссарион морщится и ёрзает на скрипучем стуле. — Проза или стихи… это всё такая условность! Я говорю о другом. Твоя история не для масс. Она неуместна в таком месте и в таком обществе. Это ведь исповедь обиженной девочки. А исповедуются сама знаешь где… Иди с этим к священнику или психиатру.

Хочу ударить кулаком по столу, но знаю, что этот театральный жест не может свергнуть могущественную несправедливость. Снова сажусь и скрещиваю руки на груди: не могу победить, но, возможно, у меня получится держать оборону? Мой личный щит дрожит от тяжёлых ударов тирана слов, как от родительских оплеух за схваченные на уроках двойки. (Забавное сравнение: люблю говорить о том, чего на самом деле не знаю).

— Это не исповедь… Это отрывок… — в моём голосе звучат жалобные нотки, точно я умоляю бессердечного мальчика отдать мою любимую игрушку. А он только смеётся, потому что ему безумно весело наблюдать за тем, как страдают другие. — Фрагмент из романа, который я сейчас пишу. Это лишь чувства моей героини…

— Положим, так оно и есть, — ненадолго снимает шарфик и чешет шею собеседник, — но тебе ли не знать, что каждый герой — альтер эго автора. И пусть писатель — посредственная добродетель, а его персонаж — привлекательный злодей… У всего на свете есть своя тень, а у человека — не только снаружи, но и внутри.

Меня обезоруживает его правота.

Знаю, в конце я должна написать что-то вроде: спасибо, надеюсь, вам было интересно читать мой репортаж и т. д., и т. п. Но, признайтесь, ни черта вам не интересно и, скорее всего, вы даже не сумели добраться до этих строчек. Зато я займу пару полос школьной газеты. (Едва ли меня вообще опубликуют, но, честно признаться, моя дерзость довольно-таки забавная. Почему бы не устроить вечеринку для своей души, загнанной в лабиринт рамок?) В общем, дорогие читатели, литературные балы — обитель пьянства и разврата, поэтому очень вам советую принять в этом участие в следующем году. Только заранее продумайте образ, не надо притворяться женой Михаила Булгакова, когда вы танцуете на углях догорающего дня, как Настасья Филипповна. Кстати, предлагаю организаторам замечательную идею: как насчёт того, чтобы сделать бал литературных героев? По-видимому, это намного увлекательнее, тем более каждый персонаж — тень своего автора, двойник, близнец, доппельгангер — да как вашей душе угодно.

С вами была Окси Фро

— Совсем с катушек слетела? — Макс бросил на стол изуродованную красным цветом статью нерадивой журналистки. Он сжал губы, одёрнул неудобный пиджак, немного успокоился, нащупав новый ядовито-зелёный шарфик, нахмурил густые брови и развалился на стуле, забросив одну ногу на другую.

— Что это за подвыпивший Александр Сергеевич Пушкин? Это светило или…

— Сатира, — не моргнув глазом, перебила Алиса, которая заранее подготовилась к опасному диалогу. На всякий случай взяла с собой наушники — вдруг критик настолько разойдётся, что придётся заглушать его бестолковые реплики русским панк-роком.

— А Белинский? Специально выставляешь меня неадекватным? — Летов поднял листок и прочитал вслух:

— «Его глаза хищно поблёскивают: готова поспорить, что он задумывает очередную подлость», — критик снова отбросил статью и застонал, как зверёк, попавший в ловушку. Макс вскочил со стула, поставил чайник и положил в кружку две столовые ложки растворимого кофе.

— Согласись, что так гораздо интереснее. Я ведь пишу репортаж, а не скучную заметку, — Алиса развела руками. Запутавшийся провод от наушников ехидно поглядывал на неё со стола. — Или мне следует переписать в духе «что, где, когда?» и «чудесное мероприятие, побольше бы таких!»?

Макс закатил глаза и забрался с ногами на письменный стол. Он наблюдал за тем, как кипит в чайнике уставшая вода, и водил пальцами по тщательно выбритому подбородку.

— Я уже молчу про липкую ладонь и красное лицо, — Летов заговорил приглушённым голосом. — Ты что, ненавидишь меня?

— А ты сомневался? — Алиса приправила безжалостный вопрос смешком — таким же ядовитым, как шарф собеседника.

— И это взаимно, — отрезал мстительный Макс. — Не знаю, на что я надеялся, когда позвал тебя в пресс-центр, — Макс встал, потому что чайник наконец-то вскипел. Вкус кофе ворвался в тесный кабинет, и Алиса зашмыгала носом. В последнее время у неё была аллергия на любые сильные запахи. Она открыла окно и облокотилась на подоконник.

— Ладно, чёрт с тобой. Но всё, что про вальс — никчёмная лирика.

— Да ладно? Это же победители бала! — Алиса резко обернулась к критику, который посмел покуситься на святыню. Именно этим фрагментом репортажа она дорожила больше всего и считала, что заслужила сказать о себе, как Блок: «Сегодня я гений!» Макс со вздохом взял со стола искалеченный лист:

— «Но нет, это не столкновение зеркальных душ в лабиринте суетливых жестов и громких слов. Это духовное родство, которому чуждо всё, что противоречит сущности истинной любви», — критик нарочито громко рыгнул.

— По-моему, ничего лучше этого я никогда не писала, а вот ты омерзителен! Вообще-то рядом с тобой девушка! — вскипела Алиса.

Макс сделал шумный глоток и расхохотался, выплеснув кофе на стол.

— Извините, а я даже не заметил. Впрочем, для меня ты просто бесполое существо, которое доставляет мне слишком много проблем. Ладно, плевать и на твой вальс. Объясни лучше, что это за вставки в скобочках?

— Это ремарки, — Алиса закрыла окно: мурашки

— Ты пишешь, что редактор не пропустит твой текст и тебя никогда не опубликуют… Знай, так оно и есть! — Макс отодвинул кружку, разорвал статью, бросил бумагу на пол, придавил ботинком и с торжествующим видом отошёл, чтобы полюбоваться скомканной жертвой.

— А как же две с половиной полосы, которые ты выделил для моего репортажа? — Алиса наклонилась, собрала бумажки и разложила на столе. — Успеешь написать за ночь? Не думаю, что верстальщик будет доволен.

— Знаю, сам виноват. Это твоя первая и последняя работа для нашей газеты! Кстати, убирай свою недоисповедь. Хочешь потешить эго — выложи в интернет! Вдруг найдётся дурак, который это оценит?

Прим. ред.:статья Окси Фро публикуется в авторской редакции.

Прим. авт.:и всё-таки редактор оценил мою забавную дерзость.

* * *

— По всей видимости, у вас были не самые тёплые взаимоотношения с Алисой Лужицкой? — прокурор бросает проницательный взгляд на критика. Тот теребит в руках носовой платок и время от времени высмаркивается. Нос покраснел, а глаза заметно опухли, точно Летов провёл немало бессонных ночей и теперь не вполне осознавал, где находится и зачем он здесь. Старый шарф, давно поблекший от пощёчин времени, небрежно накинут на плечи. Я никогда раньше не видела этого сильного человека таким беспомощным и… жалким.

— Да, свидетель, объясните… Вы же не питали к девушке особой… симпатии, — адвокат Егоров спотыкается на слове и откашливается. Думаю, он устал и мечтает поскорее сбежать из этого душного зала. У него такое красное лицо, что хочется плеснуть в него холодной водой, чтобы оживить. — Почему, поясните, почему вы всё время плачете?

— Потому что я любил её, — Макс наконец-то поднимает голову и с вызовом смотрит на адвоката. Голос и руки подрагивают в едином ритме и, кажется, вместо критической статьи он мог бы сейчас написать стихотворение. — Я любил Алису Лужицкую! — чуть было не срывается на крик, но звук трещит, как стакан из старой столовой.

— Отпустите его, — судья внезапно стучит молотком по столу. Никто не смеет ослушаться его приказа, а я… даже представить себе не могу, что Макс Летов может кого-нибудь полюбить, тем более Алису Лужицкую. По-моему, это ещё более неожиданно, чем предательский поступок Элиса, который оказался лишь пародией на благородного безумца, сошедшего с книжных страниц печальной истории. А Макс начинал утро с горького шоколада, пил вино, курил трубку, мастерски жонглируя призрачными кольцами, и насмехался над чужими исповедями. С волками жить — по-волчьи выть. Если однажды совершишь досадную ошибку и обнажишь перед другими ранимую душу, стая найдёт, за что загрызть самонадеянного изгоя. И такой человек любит странную девочку Алису?

— Окси Фро — ещё одна героиня недописанного романа Алисы Лужицкой, — прокурор Лобанова поворачивается к экрану. Та самая пай-девочка, чьи записи в дневнике читал куратор Алексей Михайлович.

Правда, как показалось мне, случайному наблюдателю, этот образ совсем не удался писательнице. Даже в репортаже сквозь туманные слова проглядывает чертовщинка… Возможно, в глубине души Алиса всегда оставалась Самантой. Но девушка на фотографии всё-таки улыбается: лучики солнца гуляют в волосах, круглые очки в чёрной оправе так и норовят соскользнуть на кончик носа, небрежно остриженная короткая чёлка обнажает высокий лоб… Непоседливый и капризный ребёнок или утончённая натура с широким кругозором? Всего лишь человек и вместе с тем «мыслящий тростник».

Окси — девочка, помешанная на учёбе. Гиперответственность и комплекс отличницы. Больше всего на свете боится упасть лицом в грязь. Увлекается журналистикой. Стремится принимать участие во всех делах школы. Пугающе энергичная. Мало кто понимает, как можно быть такой неутомимой труженицей. При этом сложно сказать, что она сосредоточена исключительно на себе. Напротив, Окси всегда рада помочь другим людям. Привыкла брать всё в свои руки, иначе будет мучиться угрызениями совести.

Эх… недостижимый идеал.

Прокурор Лобанова облокачивается на стол, подпирая щеку рукой. — Чудесное замечание в конце, не так ли?

Адвокат Егоров смущается, поймав на себе торжествующий взгляд вчерашней жены и сегодняшней соперницы.

— Я смею предположить, что это очередная субличность Алисы Лужицкой, порождённая её страстным желанием походить на некую Окси Фро… — Юрий Михайлович шумно выдыхает. Он и сам понимает, что беспомощно цепляется за слова, но они, строптивые, изменяют хозяину и не складываются в общую мозаичную картинку.

— Марина Романовна, психотерапевт Алисы, уже подъезжает. А пока предлагаю ознакомиться с зачётной работой этой непростой девушки, — Елена Дмитриевна смотрит на судью. Он кивает, не желая вступать в бесполезные пререкания. Впрочем, судебный процесс напоминает ему морскую стихию. Сегодня — тишина и очаровательное спокойствие, завтра — губительная страсть и, возможно, даже смерть. Бессмысленно оказывать сопротивление — приходится только подчиниться.

Зачётная работа Алисы Лужицкой

Сказка-притча «По-настоящему»

Капризный ветер ворвался в распахнутое окно, как морская волна, и смахнул с пюпитра одинокий нотный лист. Птицы щебетали о начале нового дня, в котором всё может быть одинаково — или же совершенно по-другому; только человек — хозяин своей самонадеянной судьбы. Но каждый ли осознаёт, какой силой наделён с самого момента рождения и как ей, собственно, пользоваться? Солнечные лучи тянулись друг к другу и всё-таки не могли броситься в объятия; светить людям — вот их непростая, а подчас и вовсе не благодарная задача.

Алиса проснулась от тревожного сигнала будильника. Она нехотя поднялась с кровати; посидела немного на краешке, обняв плечи, тяжело вздохнула, вспомнив о необходимости идти на работу, встала и закрыла окно. Весенний день обещал быть тёплым, но пока девушка не могла согреться. Она с сожалением посмотрела на свёрнутое в кокон одеяло, заправила постель и подошла к зеркалу, как делала каждый день через несколько минут после пробуждения.

В комнате стоял трельяж; большое зеркало отражало человеческую фигуру в полный рост. Алиса давно заметила, что слишком изменилась за последние два с половиной года. Кажется, непозволительно сильно располнела (пора начать заниматься спортом и перестать есть вредную пищу). Да, она, как и всегда, чувствовала себя недовольной, но сегодня всё было как будто иначе: то ли ощущалось немного острее, то ли чего-то недоставало. Алиса перевела взгляд на своё лицо, не сомневаясь, что увидит уставшие глаза с покрасневшими веками и заметную морщинку на переносице, но…

Не увидела. Даже красивую родинку над губой, которой некогда гордилась (говорят, это знак Венеры и его обладательницам обеспечено счастливое будущее). Впрочем, ни уставших глаз, ни морщинки — ничего. У Алисы больше не было лица.

Сначала она

Ей казалось, что она сходит с ума и всё это — обман зрения, галлюцинация. Страх цепкими холодными щупальцами сдавливал её слабое сердце. Тяжёлый груз, привязанный к сердцу, как каучуковый мячик, падал в чистилище живота и проворно отскакивал от его стенок. Куда он устремлялся? Бедняжка знала: это то самое место, которое называют адом.

У Алисы, конечно, больше не было лица, но жизнь продолжалась, и тысячи жителей её небольшого городка вылезали из своих нор, чтобы выполнять миллионы дел. Даже если у тебя по какой-то причине нет лица, ты всё ещё не имеешь права забывать о своих обязанностях. Так и Алисе пришлось выслушивать гневную тираду директора музыкальной школы. Всего несколько дней до международного конкурса, в котором участвует Алисина воспитанница! Как можно позволить себе заболеть? Но безответственная преподавательница не могла дать разумных объяснений, проще было сказать, что это очень серьёзная (и, возможно, неизлечимая) болезнь. Но всё время скрываться от людей и не выходить из квартиры девушка, разумеется, не могла. В совершенной растерянности Алиса открыла ноутбук и написала в поисковике: «Отсутствие лица. Что делать?»

Омоложение лица и подтяжка кожи.

Онемение лица.

7 методов «вернуть лицо на место»…(с надеждой перешла на эту страницу, но почти сразу закрыла, разочарованно вздохнув). Нужно было найти человека, который поможет вернуть её лицо на место… по-настоящему. Но кого искать? Потомственную ясновидящую гадалку? Парапсихолога со стажем? Или, может быть, психиатра?

Не успела она подумать об этом, как вдруг в самом низу открытой страницы появилось всплывающее окно. Алиса прочитала сообщение, которое отобразилось рядом с фотографией серьёзного интеллигентного мужчины с забавными усиками.

«Нужна помощь?»

Алиса вполне отдавала себе отчёт в том, что занимается откровенной чепухой и впустую тратит время, но это была её последняя надежда (согласитесь, ведь не каждый день у человека пропадает лицо).

«Здравствуйте»,— напечатала она и ненадолго задумалась. Может, её отследят по IP-адресу, приедут сюда и заберут в психбольницу? Алиса ещё раз подошла к зеркалу: а вдруг показалось? Но действительность растоптала её ложные надежды.

«Кто-то украл моё лицо, — продолжила печатать Алиса. —Точнее, его попросту нет… Оно исчезло!!!»

Отправлено. Теперь остаётся только ждать людей в белых халатах.

Буквально через минуту она получила ответ.

«Понимаю. Иногда такое случается, но вы только не переживайте. У меня большой опыт в подобных вопросах».

— Он смеётся надо мной? — выпалила вслух Алиса, но всё-таки решила идти до конца и довериться опытному незнакомцу.

«Сколько я должна вам заплатить, чтобы мне вернули лицо?»— написала Алиса, понимая всю абсурдность ситуации, но уже даже не пытаясь найти причины случившегося. Лишь бы всё это оказалось страшным сном и новый сигнал будильника заставил её пробудиться… по-настоящему.

«Не в деньгах дело. Да мне они и не нужны. Я ничего не могу изменить. Я выступаю лишь посредником».

Она чуть было не разбила экран.

«Но вы сказали, что у вас большой опыт! И при чём тут посредник? Что вы несёте?»

«У меня действительно большой опыт, и я выступаю посредником между вами и вашим сбежавшим лицом. Но вернуть его можете только вы сами. Если вы готовы попробовать, я напишу способ».

«Разумеется, я готова! Как я вообще могу жить без лица? Говорите же ваш способ… Умоляю!!!»

Алиса скрестила пальцы и закрыла глаза — прямо как в детстве, когда загадывала желание, увидев на часах комбинации с одинаковыми цифрами. Наконец долгожданный звук нового сообщения разрушил напряжённую тишину.

«Возьмите в руки какой-нибудь круглый предмет. Желательно клубок. Лягте на кровать и постарайтесь уснуть. Только про клубок не забудьте… Он должен всё время находиться в руках!»

— Вот же бред…

Однако у Алисы не было другого выхода: приходилось верить незнакомцу из интернета на слово. Найти клубок не составило никакого труда: она как раз не успела довязать шарф в подарок лучшей подруге. Несчастная последовала чёткой инструкции таинственного посредника: забралась на кровать, легла на спину и закрыла глаза. Дрожащие пальцы впились в клубок. Вот только спать совершенно не хотелось. Да и как можно уснуть, находясь в таком напряжённом состоянии, ничего не зная о судьбе своего блудного лица? Алиса снова чуть было не расплакалась, и, чтобы немного отвлечься, начала считать овец. Странный способ, который никогда не помогал ей уснуть.

Раз овечка.

Два овечка…

Двадцать пять овечек!!!

Ветер стал ещё сильнее, казалось, он был чем-то раздражён и теперь мстил случайным прохожим. Солнце спустилось на ночлег в свой кукольный дом, и на небе, испещрённом следами уснувшего ребёнка, застыла хрупкая тайна воспоминания. Тяжёлые ветви угрюмых деревьев угрожающе нависли над головой маленького испуганного человека. Густой, непроходимый лес предупреждал путника о возможных трагических последствиях, ведь впереди — настоящий лабиринт, из которого не поможет выбраться даже нить Ариадны.

Алиса в нерешительности остановилась. Клубок выскочил из её ослабевших рук и, точно живой, поскакал по извилистым тропам. Она успела ухватиться за нить и обвязала её вокруг пальца.

«Вау! Прямо как в сказке!» — думала Алиса, срываясь на бег, потому что едва успевала за проворным клубком. Наконец клубок остановился, замерев неподалёку от деревянного домика. «Настоящая избушка на курьих ножках!» — изумилась она и нерешительно постучалась. Дверь скрипнула, будто бы только и ждала этого робкого стука. Мурашки затанцевали на обнажённых руках безликой девушки, которая даже не подумала накинуть куртку. Впрочем, разве можно всерьёз заботиться о тёплой одежде, когда ты потерял нечто более важное? К сожалению, лицо нельзя взять и надеть точно так же, как какую-нибудь ветровку. Ощущение безысходности снова охватило несчастную жертву, и в этот момент она твёрдо решила переступить через свой страх. Сначала увидела огромный крючковатый нос, а только потом — сгорбленную фигуру с клюкой.

Седые волосы, казалось, давным-давно не знали прикосновений расчёски; запутанные клочья торчали в разные стороны. Глубокие морщины избороздили жёлтое лицо, и сложно было сказать, сколько лет прожила на свете эта безобразная старуха с подбитым глазом.

— Куда ты, девица, путь держишь?

Алиса невольно отступила, ощутив зловонный запах, исходящий от древней хозяйки.

— Я… я… — она замялась, не зная, как следует себя вести и что нужно говорить, чтобы не разгневать старуху.

— Вижу, что у тебя нет лица, — пришла на помощь собеседница. Она подняла клубок, подула на него, как бы желая очистить от прилипших травинок, и торжественно вручила путнице. — Что ж, думаю, смогу тебе помочь… — старуха снова оглядела Алису с ног до головы и добавила:

— Если, конечно, ты сумеешь мне понравиться.

Алиса улыбнулась, пытаясь казаться как можно более доброжелательной, но вдруг вспомнила, что старуха всё равно не сможет увидеть эту улыбку. Поёжилась, представив, как жутко, должно быть, выглядит.

— А вы… вы… Баба-яга? — вдруг выпалила Алиса и почти сразу об этом пожалела. Старуха подняла левую бровь, вонзила клюку в землю и одарила незваную гостью презрительным взглядом.

— Совсем с ума сошла? Какая я тебе Баба-яга? Или вместе с лицом ты ещё и зрение потеряла? — она покрутилась перед Алисой в поблёкшем залатанном халате с изображением птиц и сделала неловкий реверанс.

— Я лесная королева. Разве ты не видишь?

Алиса сглотнула, судорожно выбирая следующую реплику. Старуха обещала помочь при обязательном соблюдении одного простого условия. Но возможно ли ей понравиться? Если нельзя пустить в ход мимику, придётся прибегнуть к чудодейственной силе слов.

— Извините… Кажется, с глазами что-то не то… Понимаете, я никак не могу привыкнуть к тому, что у меня нет лица. Всё вокруг видится каким-то другим, искажённым… Приношу свои извинения: теперь-то я совершенно отчётливо вижу, что никакая вы не Баба-яга, а самая настоящая королева лесов! — эхо зааплодировало в такт восхищённому возгласу Алисы. Она отступила ещё на несколько шагов, потому что старушечий запах становился совершенно невыносимым. Единственный уцелевший глаз старухи гордо блеснул. Она откинула назад растрёпанные пряди и застенчиво захихикала.

— Скажи, а ведь и вправду нет никого на свете красивее меня?

Алиса поспешно кивнула: кажется, лёд понемногу начал таять, и, возможно, ей удастся выбраться из логова Бабы-яги живой.

— Конечно, вы самая красивая женщина во всей вселенной! — подтвердила Алиса. Но её голос слегка дрогнул, и она испугалась, что старуха почувствует эту неискренность. Однако собеседница выглядела весьма довольной: у неё даже щёки разрумянились от такого комплимента.

— Ладно. Подожди здесь, и я принесу тебе твоё лицо.

Губы, неловко разъехавшиеся в стороны.

Слегка наморщенный лоб.

Странный блеск в суженных зрачках.

Кажется, обладатель такого лица вот-вот заговорит самым приторным, до тошноты слащавым тоном. Но это лицо, несомненно, принадлежало Алисе, и она всё-таки приняла его из рук старухи.

— Спасибо, вот только… — неуверенным голосом заговорила бедняжка, — это будто маска… Такое застывшее выражение. И я никак не могу его изменить.

Но дверь захлопнулась, и старуха исчезла. Может быть, нужно довольствоваться малым? Ещё совсем недавно у Алисы не было никакого лица, а теперь она уже не могла смириться с новым, только что приобретённым выражением. Ещё немного — и она бы разрыдалась, рухнув в шершавую траву. Но клубок вдруг вырвался из её рук и снова потянул растерянную хозяйку за собой. Ветер усилился, и в какой-то момент Алиса едва не упала, не в силах сопротивляться его порывам. Казалось, кто-то коварный и до безобразия самовлюблённый задался целью сбить её с ног. Пришлось зажмурить глаза, которые тоже не выдерживали такого безумного нападения; и наконец, существо, дувшее ей прямо в лицо, угомонилось. Алиса услышала издевательский звонкий хохот.

Она наклонилась, чтобы поднять клубочек, но чьи-то грациозные ноги в пуантах наступили на нить. Алиса нахмурилась:

— Эй! Что ты делаешь?

Перед ней стояла прекрасная незнакомка в роскошном свадебном платье. Поджав губы, она с нахальным видом разглядывала раздосадованную гостью. Взгляд остановился на нелепом выражении нового лица Алисы, и незнакомка вновь не удержалась от громкого хохота. Алиса закусила губу; слёзы продолжали подкатывать к горлу, но она не могла позволить себе разрыдаться на глазах у этой надменной девушки. «И всё-таки, как она прекрасна», — завистливая мысль острой иглой уколола измученное сердце. Незнакомка, разумеется, знала о том, каким величайшим даром обладает, и, пользуясь своей силой, позволяла себе говорить колкости прямо в лицо.

— Ну ты и уродина, — нисколько не церемонясь, заметила гордая красавица. — И что это за дурацкий вид?

Алиса склонила голову: рядом с этой девушкой она действительно чувствовала себя уродом. В голове пронеслись тревожные воспоминания. А ведь она почти всегда считала себя хуже других. Завидовала подруге, которая последовала за своей мечтой и стала профессиональной певицей. Завидовала ученикам, у которых всё ещё было впереди. А сама Алиса, наверное, никогда не выберется из этого топкого болота и до конца своих дней останется второсортной учительницей музыки…

— Я потеряла лицо, — тихо отозвалась она. — И вот сейчас иду на поиски… Клубочек привёл меня к вам.

— Ясно, — незнакомка распустила белоснежные кудрявые волосы, и Алиса ахнула: они доходили до самых колен. — Я королева ветров, — красивая девушка подмигнула гостье. — Хочу — казню, а хочу — помилую. Впрочем, если поможешь мне, я верну тебе твоё лицо.

Где-то в холодном тёмном туннеле засиял свет последней надежды. Алиса уверила королеву, что готова исполнить любую её просьбу.

— Тогда заплети мне сотню косичек, — потребовала она.

День сменился ночью, а ночь — утром, и золотистое солнце заиграло в блестящих волосах королевы ветров. Пока девушка пересматривала сны, точно фильмы в кинотеатре, Алиса продолжала плести косы. Она даже не обращала внимания на боль в спине, затёкшую шею и уставшие руки. Прозрачная слезинка упала на пробор королевы: Алиса не прекращала думать о собственной ничтожности. «И весь мир к ногам таких, как она, и совсем ничего для таких, как я!» — говорила она себе и заливалась беззвучными слезами.

Наконец, когда причёска была готова, Алиса получила вознаграждение.

Слегка поднятые брови.

Паутинка морщинок на лбу.

Сощуренные глаза.

Оскаленные зубы.

Кажется, обладатель такого лица вот-вот растерзает жертву за её превосходство. Но это лицо, несомненно, принадлежало Алисе, и она всё-таки приняла его из рук прекрасной королевы.

— Спасибо. Вот только… Это будто маска. И я снова не могу изменить застывшее выражение…

Но королева ветров точно растворилась в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое дуновение. Алиса опустилась на землю

— Как тебе не стыдно? — раздался громкий недовольный голос. — Тратить бесценное время на такие пустяки! Вытри слёзы и приступай к работе!

Перед растерянной Алисой возвышалась фигура грозного мужчины в тюбетейке. «Такой длинный нос… Неудивительно, что он любит лезть не в свои дела». И всё-таки Алиса последовала совету загорелого незнакомца и даже пожала крепкую, точно высеченную из камня руку. Мозоли изувечили подушечки пальцев трудолюбивого мужчины, но он не придавал этому никакого значения. Путница заметила, что незнакомец нервно постукивает левой ногой, точно не может устоять на одном месте, потому что ему не терпится приступить к работе.

— Простите… Меня зовут Алиса, и однажды я проснулась без лица… То, что вы видите перед собой, это маска. И сейчас я… пытаюсь найти… — она споткнулась, почувствовав на себе испепеляющий взгляд нетерпеливого собеседника. «Может, клубочек что-то перепутал?» — поймала себя на тревожной мысли, но вслух, разумеется, ничего не сказала. Мужчина с длинным носом не ответил, а только поманил Алису за собой. Путь был не слишком долгий, но и не короткий, и несчастная ощутила боль в ступнях. Наконец незнакомец остановился перед двумя башнями, составленными из деревянных ящиков.

— Нужно перенести их во-о-он туда, — мужчина указал на старую хижину, которая находилась в паре километров от них. — Справишься до полуночи — и я помогу тебе вернуть лицо.

Тяжёлый вздох, исторгнутый из груди Алисы, оглушил вселенную, и та встрепенулась, отозвалась испуганным эхом и спряталась от человеческих глаз, как проворная кошка. Подняла первый ящик и тотчас же пошатнулась, казалось, ещё немного — и она рухнет на колени. Но разве можно было прожить оставшийся фрагмент вечности с выражением чёрной зависти на лице? Алиса вспомнила о своём недуге, крепче вцепилась в ящик и, превозмогая боль, понесла его к хижине. Приходилось несколько раз останавливаться, чтобы отдышаться. Всё-таки Алиса не слишком привыкла к физическому труду, зато она всегда и всюду носила с собой неподъёмную свинцовую усталость. Работа в музыкальной школе не приносила никакого удовлетворения: только моральное истощение и совершенный упадок сил. Эту стезю она выбрала слишком поспешно, под влиянием чудовищного страха перед неизвестностью грядущего. Почему однажды свернула с намеченного пути, уверив себя в отсутствии таланта и растоптав застенчивую мечту? В тот момент она обрекла себя на скорбь по навсегда утраченному времени.

Когда работа была закончена, Алиса не могла даже выпрямить спину, а её покрасневшие руки вздрагивали от напряжения. Незнакомец вернулся, протянул девушке бутылку воды, дождался, пока измождённая коллега утолит жажду и подарил ей ещё одну надежду на возвращение…

— Спасибо, ты мне очень помогла. Вот вознаграждение, как мы и договаривались.

Изломанные дуги пушистых бровей.

Фиолетовые круги под потухшими глазами.

Капельки пота, вытекшие из глубоких морщин на лбу.

Нездоровые красные пятна на щеках.

Искусанные до крови губы.

Кажется, обладателю такого лица взгромоздилась на плечи вселенская усталость, и он, должно быть, давно мёртв, по инерции таская за собой вышедшее из строя тело. Но это лицо, несомненно, принадлежало Алисе, она всё-таки приняла его из рук трудолюбивого незнакомца.

— Спасибо… Вот только… Это будто маска, и я никак не могу изменить это застывшее выражение.

Но мужчина исчез, так и не дослушав печальную реплику бедной девушки.

— Что же это такое? — вдруг закричала она, обнаружив, что клубочек пропал, а нить, обнимавшая мизинец, оборвалась. — Почему ты так несправедлив ко мне? — Алиса обратила взгляд к ночному небу, бросив вызов невидимому божеству.

Уходи

Из мира серых будней

И спаси

Всех тех, чей путь так труден,

Обними за плечи

Человека рядом,

Потому что вечность —

Это домик с садом, — хрустальный голос возносил к звёздам знакомые наивные фразы. Несколько звонких аккордов — и напряжение достигло кульминации.

Поющая девушка продолжила:

Возделывай свой сад.

Возделывай свой сад.

Возделывай свой сад.

— Возделывай свой сад, — не удержалась Алиса, потому что узнала некогда сочинённую и оставленную на пыльном комоде песню. Так и не решилась сыграть её перед публикой.

На глазах появились совершенно другие слёзы — казалось, она забыла о потерянном лице и недавнем отчаянном ропоте. Мир снова обрёл чёткие контуры и выглядел в её глазах так, точно всё вдруг стало иначе,по-настоящему.

Алиса пошла по следам ускользающей мелодии, то и дело запинаясь, потому что болели ноги, но она не позволяла себе останавливаться. Девушка играла на гитаре, прикрыв глаза и впустив в себя красоту, собранную с потайных уголков земного и иноземного мира, не боясь остаться в чужом мгновении, не страшась бури и натиска со стороны сварливой действительности. Водила по струнам с такой лёгкостью, словно её пальцы превратились в крылья. Нежный голос стал путеводной звездой для заблудившейся тишины.

Длинные каштановые волосы волнами спадали на плечи. Незнакомка была одета в красивое тёмно-зелёное платье с плиссированной юбкой. Алиса не сдержала удивлённого возгласа: это же то самое платье, которое уже несколько лет пылилось у неё в шкафу! Когда-то обожала его, а потом оно перестало подходить ей по размеру, но выбросить — не поднималась рука. Сколько удивительных совпадений…

Игра прекратилась; певица заметила Алису, отложила гитару и улыбнулась… так, будто знала слушательницу уже очень давно, может быть, несколько лет или даже столетий. Алиса прикрыла руками рот…

Сияющие глаза и пушистые ресницы.

Тонкие линии губ.

Румянец, играющий на щеках.

Лицо, освещённое рыжим солнцем.

Веснушки на кончике носа…

И родинка над губой.

Это лицо, несомненно, принадлежало Алисе… Но когда она видела его отражение в последний раз?

— Как такое возможно? Ты поёшь мою песню! У тебя моё платье и… — не в силах справиться с эмоциями, она задыхалась, но собеседница спокойно продолжила её недосказанную фразу:

— И у меня твоё лицо, — певица рассмеялась, и даже её смех звучал так же прекрасно, как только что сыгранная мелодия. — Разве ты не за этим сюда пришла?

Алиса нервно сглотнула. Ей казалось, что у неё атрофировалась челюсть и она растеряла все слова.

— Но как же… как же… вернуть? — послышались плачущие интонации, на которые собеседница отреагировала всё той же немного снисходительной улыбкой.

— Всё возможно, — девушка протянула Алисе гитару. — Продолжишь второй куплет?

— Но…

Певица приложила указательный палец к губам.

— Ну уж нет! Никакие отговорки не принимаются! —

— Если, конечно, ты всё ещё хочешь вернуть настоящее лицо…

Пальцы примкнули к струнам, покрывая их страстными поцелуями после невыносимо долгой разлуки. Аккорды не сразу подчинились сосредоточенной певице; гармония воцарилась в тот самый момент, когда серьёзность уступила место успокоению и… свободе.

Игривый ветер ворвался в распахнутое окно, а солнечные лучи потянулись друг к другу, чтобы обнять. И даже настойчивый сигнал будильника не потревожил безмятежный сон, в котором не было места фальшивым ожиданиям.

Всё снова стало по-настоящему — так, как и должно быть.

* * *

— Вот видите, видите! — прокурор Лобанова вскакивает со стула. Её глаза горят, как у взбалмошной кошки, сбежавшей из дома через распахнутое окно. — Алиса всё время боялась потерять лицо. Это затянувшаяся депрессия, а вовсе не диссоциативное расстройство. Девушка просто нуждалась в помощи, которую никто в вашей школе, — сжимая кулаки, она оборачивается к подсудимому, — не смог ей оказать.

— Уважаемый прокурор, вас не просили интерпретировать текст добровольно ушедшей из жизни студентки! — судья словно пробуждается от продолжительного сна и даже привстаёт, чтобы напомнить о своей власти, но почти сразу со вздохом опускается на стул, который скрипит под тяжестью его инертного тела.

— Елена Дмитриевна права, — в зал судебного заседания входит приятная во всех отношениях дама среднего возраста. Она останавливается, оглядывает слушателей любопытным взглядом и с приклеенной улыбкой подбирается к трибуне. — Извините за мой внешний вид, — женщина одета в клетчатую рубаху и джинсы-варёнки. — Не успела переодеться после похода.

Секретарь растерянно качает головой и всё-таки объявляет:

— Приглашается свидетель Белкина Марина Романовна, психотерапевт Алисы Лужицкой.

IV

Мы были только друзьями

Всё когда-нибудь происходит впервые. Эта прописная истина вселяет надежду, но нисколько не утешает. Алиса кусала ногти, хотя никогда прежде не становилась пленницей этой вредной привычки, топталась в коридоре, не обращая внимания на расшнурованные кроссовки, и считала до трёх вот уже добрые полчаса. Закрывала глаза, слушала сбивчивую мелодию своего дыхания, шептала цифры, сталкивая их друг с другом и путаясь… Снова и снова ставила на повтор и ни на шаг не приближалась к двери. В конце концов, может быть, оттуда кто-нибудь выйдет? Тогда она сделает вид, будто в сияющий весенний день в порыве поэтического восторга без определённой цели прогуливается мимо кабинета психотерапевта Белкиной М.Р. Ну и фамилия: сразу вспоминается покойный Иван Петрович, выдуманный мистификатором-Пушкиным. Может быть, и эта невидимая женщина за тяжёлой дверью — плод художественного вымысла? Тогда вполне вероятно, что Алисе всё это только грезится и на самом деле она бродит по нагретым солнцем тропам в парке недалеко от дома. Дом… Алиса хлопнула себя по лбу, пытаясь выбраться из темницы наваждения. Разве можно забывать о том, что у тебя нет и никогда не было дома?

Вывеска с чёрными буквами угрожающе косилась на нерешительную пациентку. Наконец, Алиса робко постучала в дверь, прислушалась и, не дождавшись ответа, легонько толкнула… Кофейный аромат защекотал ноздри. Кружка с недопитым капучино дремала на краю письменного стола. Выбравшиеся из принтера листочки теперь небрежно улеглись друг на друга и грелись на солнце, как спящие котики. Косой луч пробивался сквозь стекло, замутнённое от вековой пыли, и рисовал зайчиков на жёлтой обшарпанной стене. Женщина откинулась на кресле и смотрела в потолок, точно вместо нескольких трещин ожидала увидеть звёзды. Она, казалось, даже не замечала застывшую у порога посетительницу, странствуя по другим вселенным. Алиса знала и слышала истории о людях, чьи души умеют отделяться от тела и разговаривать с другими, такими же бесплотными духами. Подошла ближе и наклонилась над устремлённым кверху лицом экзальтированной женщины. Очки в голубой оправе послушно держались на голове, украшая коротко стриженные волосы, как ободок сбежавшей на поиски счастья принцессы. Маленькие уши едва выносили тяжесть громоздких серёг в виде серебряных полумесяцев. Шею сдавливало такое же массивное колье, а на скрещенных пальцах томились кольца и перстни, возможно доставшиеся в наследство от богатой прабабушки. По ярко накрашенным вишнёвым губам скользила призрачная улыбка. Если приглядеться, можно подумать, что какой-нибудь бездарный мастер приделал её на суперклей. Но вот голова психотерапевта слегка наклонилась, на носу собрались лёгкие морщинки, и возвращённая действительность исказила нарумяненное лицо… Она чихнула, оглушив тишину неизбежной внезапностью.

— Прошу прощения… — женщина сладко потянулась, точно и действительно всё это время спала с открытыми глазами.

— Давно вы здесь? — выпрямилась, принявшись собирать невидимые ворсинки с просторной бежевой кофты.

Алиса неопределённо покачала головой и опустилась на коричневый кожаный диванчик с царапинами на спинке. Кто знает, возможно, это средство снятия напряжения для клиентов? Руки тревожно ощупывали сумку, которой посетительница прикрывала дрожащие колени.

— Вижу, вы ко мне записывались, — психотерапевт натянула очки и заводила указательным пальцем по бумажному листу.

— Как бишь вас зовут… Лужицкая… Что-то не могут разобрать ваше имя… Ах эта медсестра Никитина! Ну что за безобразный почерк? — последние негодующие реплики она проговорила так быстро, точно боялась, что её перебьют. Алиса тоже выпалила на одном дыхании:

— Меня зовут Мэри.

Она совсем не хотела, чтобы её уличили в таком простодушном обмане.

— Как же… — Белкина ещё раз пригляделась к каракулям медсестры, но в конце концов махнула рукой и предпочла согласиться с пациенткой. — Хорошо, Мэри, — она немного споткнулась, зевнула, убрала на подоконник кружку с кофе и снова затараторила:

— Так, так, так… И что же вас ко мне привело?

* * *

— Это была миниатюрная девочка, похожая на куколку. В шёлковом изумрудном платьице, едва доходившем до коленок, с кожаной сумочкой, расшитой бисером и перекинутой через плечо. Немного стеснительная и в то же время лёгкая, как дыхание дремлющего поэта… — Марина Романовна даже закатывает глаза в порыве нечаянного вдохновения, и прокурор Лобанова любезно предлагает ей воды. Свидетельница отрицательно качает головой и продолжает, возвращаясь к обыденной прозе:

— Разумеется, я тогда прочитала её настоящее имя. Но понимаете, это такой психологический ход… Мне всегда интересно, как пациенты назовут себя сами…

Адвокат Егоров чешет кончик носа и поднимает руку, как ученик на уроке, который просится выйти.

— Извините, Марина Романовна, а как вы считаете… Что это значит, когда человек использует подложное имя?

Лобанова тяжело вздыхает и даже цокает языком: когда-то она влюбилась в эти высокопарные книжные выражения будущего мужа, а потом с такой же силой возненавидела их. С тех пор прекрасная Елена

— Да ничего особенного, — Марина Романовна пожимает плечами и тем самым тотчас же разбивает надежды мстительного адвоката. Неужели и эта добродушная дамочка приняла сторону его бывшей сварливой жены?

— Все мы люди, и нам всем хочется немного пофантазировать… добавить, так сказать, красок в нашу скупую действительность. Например, я тоже иногда воображаю себя Софией, — Белкина усмехается, но её никто не поддерживает, и она снова принимает серьёзный вид. — В общем, Алиса была… девушкой неординарной. Одни эти розовые волосы чего стоили! А в глазах сердечки так и прыгали! Чудеса в решете! — она потирает руки с таким самозабвением, как будто задумывает маленькую шалость, способную опрокинуть любые ожидания слушателей, — Мэри была такой жизнерадостной и влюблённой во время нашей первой встречи, что я невольно вспомнила свою молодость… Какое прекрасное время и как я была счастлива! — Марина Романовна пошатывается — по всей видимости, от переизбытка чувств. Судья стучит молоточком, но слово, невысказанное, повисает в воздухе.

* * *

Алиса забрала за уши кудрявые розовые пряди и заговорила тихим, немного охрипшим голосом. Солнце скрылось, и в кабинете стало темно, но ей это даже нравилось. Психотерапевт Белкина развернулась к окну — пациентка могла видеть только её спину. Разумеется, Марина Романовна всё прекрасно слышала, но она знала, как смущает любого клиента строгий проницательный взгляд. Пусть лучше говорит так, как если бы он находился на исповеди и изливал душу высшему разуму через молчаливого посредника. За несколько лет работы женщина прекрасно усвоила этот суровый жизненный урок: пациенту не нужны ни советы, ни рекомендации, ведь он сам знает ответы на свои вопросы. И если ему хочется закричать — что ж, и этому здесь никто не будет препятствовать. В такие минуты Марина Романовна была готова кричать вместе с мучеником.

— Вчера на закате я зашла в книжный магазин за пару минут до закрытия, чтобы влюбиться, — начала свою исповедь Мэри.

* * *

Он заворожённо проводил подушечками пальцев по корешкам книг, прикрывал глаза, точно о чём-то задумываясь, и вдруг выходил из минутного оцепенения, тряс головой и садился на корточки перед картонной коробкой. Брошенные книги в тесных обложках обиженно поглядывали на человека в синей униформе. Боялись, что их спрячут в тёмном подвале и забудут, заперев тяжёлую дверь на засов. Алиса видела, как длинные пальцы пробегали по измученной шее, а колечки каштановых волос щекотали кожу. Капельки пота скользили по бледному лбу, и на переносице собралась мечтательная паутинка. Разве это возможно — остановить поток его красивых мыслей? Созерцательница даже не сомневалась в их безукоризненной красоте и жаждала только подслушать, но незнакомец казался недосягаемым. Алиса любила вышивать идеалы по канве скупой действительности. Но теперь она знала: человек с грустной улыбкой на тонких губах — воплощённая чистота, дух самозабвенной любви, идиллия распадающегося космоса… Пустит ли он её в свой мир? Откашлялась, сделала неловкий шаг и пошатнулась — уборщица только что вымыла пол — но не упала, зато привлекла рассеянное внимание мечтательного чудака. Тот почесал лоб, случайно задел локтем одну из книг, уронил на ногу и поморщился от нечаянной боли.

— Извините, — сам не понял, за что попросил прощения, но слово не вернёшь, — мы закрываемся через минуту, — он посмотрел на часы. Алиса прочитала на бейдже имя и должность взволнованного незнакомца: Исаев Роман, продавец-консультант. Она молча протянула ему руку, и он, не медля ни секунды, пожал её с необъяснимо пылкой благодарностью.

— Но всё-таки, — предпринял ещё одну попытку грустный мыслитель, — вы ищете что-то? Если это так, назовите автора, и я постараюсь вам помочь. На его щеках выступил румянец смущения и усталости, и Алисе захотелось вырвать этого марсианина из плена чахлой жизни. Ему не место в маленьком книжном магазинчике напротив школы литературного мастерства с торжественным названием «Фатум». И если судьба ещё не успела защитить робкого богоборца, она, создательница вымышленных миров, сделает этот восторженный шаг к бесконечности.

— Да, я ищу книгу… — выронив первые слова, она запнулась, — то есть книги… Знаете писательницу Алису Лужицкую? — опустила голову, и непослушные розовые пряди упали прямо на глаза. Даже не попыталась их отбросить, а напротив, укрывалась ими, точно панцирем или щитом.

— Впервые слышу, — молодой консультант пожал плечами и нахмурился, стараясь выхватить из тенёт памяти смутное воспоминание. Наконец, отрицательно покачал головой и отодвинул мешающую коробку. Алиса звонко и беззастенчиво рассмеялась, когда заметила разноцветные носки, выглядывающие из кроссовок.

— Я так понимаю, это современная литература? Очень странно, я слежу за всеми новинками. Может быть, ещё не успели привезти?

— Не волнуйтесь! Их не привезут. По крайней мере, пока. Алиса Лужицкая — это я, — голос дрогнул, хотя Алиса вовсе не хотела обнажать врождённую неуверенность. Да, она совершенно точно знала, что эта несимпатичная черта характера появилась на несколько минут раньше её неидеального тела.

Роман поднял брови, завязал распущенные волосы в хвост и впервые улыбнулся по-настоящему — так, что в уголках глаз затанцевали проворные морщинки.

— Ничего себе! Значит, вы писательница?

Алиса наклонилась над его ухом:

— А вы хотите стать моим читателем?

* * *

Девушка чуть старше 20 лет. Розовые волосы. Любит красивые шифоновые платья. Растерянная улыбка как отражение блуждающих мыслей. Отказывается от настоящего имени и предпочитает называть себя Мэри. Черты характера: импульсивна, эмоциональна и излишне вспыльчива. С трудностью контролирует собственные чувства. Есть подозрение на пограничное расстройство личности. Определённо, имеются суицидальные наклонности. Любит создавать мифы. Тип темперамента, согласно опроснику Айзенка, — меланхолик. Однако есть чёткие проявления холерического поведения. Интеллект, согласно тестированию Кеттела, — выше среднего. Обладает хорошим вниманием и абстрактным мышлением. Эмоциональная стабильность достаточно слабая, отсутствует сопротивляемость фрустрации, клиентка характеризуется повышенной тревожностью.

Адвокат Егоров снимает очки и пару долгих секунд смотрит в одну точку на потрескавшейся стене.

— Послушайте, но ведь ваша характеристика противоречит словам… Вы пишете, что у Алисы Лужицкой было подозрение на пограничное расстройство личности, а между тем только что назвали её абсолютно здоровой! — он даже возвышает голос для создания особого патетического эффекта. Бывшая жена устаёт парировать и в очередной раз морщится. Марина Белкина поправляет причёску, кашляет в кулачок и приклеивает к губам приторную улыбку.

— Разве я говорила что-то подобное? Да существуют ли на земле совершенно здоровые люди? Неужели вы уверены в своём душевном здоровье? А вы? Вы?

Марина Белкина собирает с кофты невидимые ворсинки. Беру свои слова назад: она ведь тоже человек. Всего лишь человек, который умеет выслушивать крики взбалмошных одиночек и не кричать в ответ.

— Вы что, хотите поймать меня на слове? — наконец-то прекращает суетливые движения и обезоруживает адвоката взглядом, преисполненным врачебной циничности.

— Девочка покончила с собой, — Марина Романовна достаёт заранее подготовленный носовой платок и подносит к глазам — но так аккуратно, чтобы не растеклась тушь. — Вы думаете, что мне легко это пережить? Разумеется, я чувствую себя виноватой, — голос срывается, и она договаривает последнюю реплику хриплым шёпотом.

* * *

— Я чувствую себя виноватой, — вздохнула Мэри, поднеся холодные ладони к пылающим щекам.

— За что? — Марина подняла голову. Рука непроизвольно водила по тетрадному листу и чертила геометрические фигуры. Это был первый вопрос, заданный психотерапевтом посетителю.

— За то, что я влюбила его в себя. — Мэри поджала губы, забралась на диван с ногами и положила подбородок на колени.

— Но ведь и ты его любишь, не так ли? — психотерапевт скомкала изрисованный листок и с первой же попытки попала в урну. Кажется, пробормотала что-то вроде: «Не зря я десять лет занималась баскетболом».

— Люблю, — чистосердечно призналась клиентка. — Но я не знаю, к чему это приведёт. Мне очень хочется извиниться перед ним за то, что я — это я.

— За это не извиняются, дорогая Ал… Мэри.

Снежинки кружились над смуглыми крышами ночного города. Звёзды недоверчиво перешёптывались о чём-то, точно обдумывали план мести. Вот только кому они собирались мстить? А причина, конечно же, всегда найдётся. Тишина выстреливала звуками проносящихся мимо автомобилей, и где-то вдалеке куковала кукушка. Но если ещё не пришло твоё время, ты её не услышишь, как бы ни старался напрячь слух. Два человека — высокий юноша в длинном драповом пальто с едва заметной морщинкой на переносице и миниатюрная девушка, такая худенькая, что, казалось, вот-вот исчезнет при первом же дуновении ветра, шли рядом, едва соприкасаясь локтями. Глядя на них, никто бы не подумал, что эти двое познакомились всего-навсего полчаса назад. Писательница и читатель по случайности столкнулись в бесконечности — в том самом месте, где пересекаются параллельные прямые.

— О чём же вы пишете? — Роман делает полукруг.

— О Боге и Дьяволе, — Алиса завершает фигуру. — О той борьбе, которая происходит внутри каждого из нас.

— Вы продолжаете традиции Достоевского? — смеётся, когда его замёрзшие пальцы не попадают в карман.

— Вовсе нет! Я убеждена, что тот, кто не сумел противостоять Дьяволу, лишается права на спасение, — хлюпает носом. Алиса ненавидит холодные ночи, но сейчас ей совсем не хочется уходить.

— То есть у ваших героев не остаётся шанса исправиться? — накидывает длинный вязаный шарф на Алисины плечи. Она благодарит и прячет в нём щёки, улавливая запах сигарет.

— Вы курите? — не находит ответа на предыдущий вопрос.

— Уже нет. Бросил. — Роман разводит руками, как будто собирается обнять морозный ветер, пощипывающий мочки ушей надоедливого путника.

— Значит, вы смогли противостоять Дьяволу.

Задумчивый хранитель книг отрицательно качает головой.

— Значит, я смог измениться.

— Вам дали шанс на спасение?

— Я сам себе дал этот шанс.

Алиса остановилась, чтобы лучше рассмотреть лицо загадочного собеседника. Прежде она видела людей с таким высоким лбом только на портретах в музейных галереях. На тонких скулах грезил избалованный мир, а в тёмно-зелёных глазах отражалась вечность. Хотелось протянуть руку и коснуться этой идеальной кожи — вдруг всё обман, иллюзия, которая вот-вот рассыплется? Спрятала замёрзшие пальцы в карманах: она не хотела, чтобы красивый незнакомец распадался на пазлы.

* * *

— Вы знаете, — заговорила сбивчиво и увлечённо. (Марина Романовна заметила смешливых светлячков в зрачках клиентки. Казалось, они что-то замышляли и тихо переговаривались меж собой). — Знаете, — повторила ещё раз, точно боялась, что ей не поверят, — у него гигантское сердце, которое, как маяк, может освещать дорогу заблудшим путникам.

— Не надо, милая, — психотерапевт сняла очки, принявшись тереть уставшие веки, — ты идеализируешь, а идеальных людей не существует.

— Откуда вы знаете? — капризные недоверчивые нотки заставили слушательницу улыбнуться.

— Думаешь, я никогда не влюблялась? — Марина Белкина продемонстрировала указательный палец с обручальным кольцом. — Вот оно, пожалуйста! Крест на всей моей жизни!

— Значит, вы разлюбили своего мужа? — Мэри расслабила колени и прислонилась к спинке дивана. Розовые волосы льнули к нему, как к магниту. Приглушённый свет утомлял клиентку. Она закрыла глаза. Марина Романовна поднялась со стула.

— Любовь не может длиться вечно, дорогая. Это преходящее чувство. А потом ты пресыщаешься — и всё, — психотерапевт обречённо вздохнула, — твой любимый человек, ради которого ты был готов свернуть горы, превращается в неподъёмное грузное тело, умеющее только жрать и спать. Вы уж простите за мой французский, — посмотрела на часы. — Сожалею, но ваше время вышло.

Клиентка нехотя поднялась.

— Сколько я вам должна за консультацию?

* * *

Роман отрывал заусенцы — на пальцах выступили капельки крови. Поморщившись, он потянулся за влажными салфетками.

— Моя глупая привычка… Начинаю грызть ногти или отрывать заусеницы, когда нервничаю, — он виновато поджал губы. — Раньше снимал напряжение с помощью сигарет, а вот теперь… — не договорил, сгорбился и опустил голову. Спутанные пряди упали на глаза, и Алиса сама убрала их за уши. Почудилось, что таинственный собеседник вздрогнул, но всё-таки не исчез. Возможно ли это: реальность впервые одержала верх над обманом? Пьющий нектар обольстительной выдумки трезвел перед не менее очаровательной действительностью. На всякий случай ущипнула себя за руку — поморщилась от боли и подула на покрасневшее место.

— Почему вы нервничаете? — наконец-то выпустила на волю осторожный вопрос.

— А вы не догадываетесь? — перешёл на шёпот, но почти

Скупые снежинки таяли на вязаном шарфе, а хитрый ветер как будто на время приутих. Может быть, ему надоело бесчинствовать и тоже захотелось блаженного спокойствия. Звонкая сирена разрывала тишину на куски. Алиса оглянулась и увидела несущуюся в бездну скорую помощь. Где-то на другом конце вселенной умирал какой-нибудь страдалец, так и не дождавшийся бескрылых ангелов в белых затасканных халатах. А воскрешённая путница наслаждалась нечаянным счастьем, внезапно обрушившимся на плечи. Слегка их помассировав, она выпрямилась и повернула лицо к смущённому хранителю книг. На уголках губ усмехались звёздочки, и пробуждённые бесенята в глазах играли в пинг-понг невидимым мячиком. Да как смел этот человек, похожий на доброго Бога, так убедительно лгать?

— Вы были слишком увлечены своей работой… Нет, вы даже не заметили, как я к вам подошла! А я наблюдала… наблюдала за вами издали!

— И о чём же вы думали, пока… пока наблюдали? — они ловили ритм друг друга и делали паузы, в которые едва не проваливались неосторожные слова.

— О том… Я думала… Вы знаете… о том, как сильно хочу вытащить вас из этого магазина… Он так похож на тюрьму! — последнюю фразу Алиса выпалила на одном дыхании.

Роман снова не сдержал улыбки, и звёздочки затанцевали на его лице, встревоженном ночным ветром. Он нахально трепал каштановые волосы, словно ослеп и принимал их за кружащихся бабочек с опалёнными луной крыльями.

— Ничего себе! Мы с вами точно родственные души! Я ведь тоже всё время хочу кого-нибудь спасти, — он остановился на крыльце «Фатума», прислонясь к кирпичной стене. — Смотрите, мы прекрасно дополняем друг друга даже в таких мелочах! Вы — писательница и учитесь в школе литературного мастерства, а я — в колледже на библиотекаря… Может быть, это судьба, и моё предназначение — знакомить потенциальных читателей с вашими книгами?

Алиса отвернулась и натянула капюшон на голову.

— Не говорите так, иначе мне будет стыдно… Вдруг я не смогу оправдать ваших ожиданий?

— Ничто и никогда не изменит моё мнение о вас.

И вновь прикосновение обжигающего румянца, сопротивляться которому невозможно, — приходится принимать, краснеть, прятаться и всё-таки оставаться. Алиса взобралась на несколько ступенек, облокотилась на перила и бросила будто невзначай:

— Это взаимно.

Роман мечтал изменить мир к лучшему. Благородная цель, заведомо обречённая на провал. Он проверял пульс пьяного человека, который лежал на мостовой и бредил о невозвратимом прошлом. Кормил голодных собак и отвозил раненых котят к ветеринару. Бежал в горящий дом, не веря пожарным, что там больше никого не осталось, и спасал несчастную душу, засыпающую в оковах тела. Проходя мимо нищего, давал ему кусок хлеба и пару звонких монет. Обнимал за плечи неслучившихся самоубийц, которые за несколько мгновений до-, в самозабвенном отчаянии, забирались на крышу многоэтажного дома. Роман, как и Гудвин, лишь притворялся волшебником и между тем всё равно совершал чудеса. Не называл своего имени, даже когда умоляли, и только улыбался в ответ — с робкой грустью и благодарностью за дарованную возможность преобразить мгновение.

— Да бросьте… — прокурор Лобанова насмешливо качает головой и встаёт, не успевая удержать пошатнувшийся стул. Он с грохотом валится на пол, а женщина выходит из-за стола и, сцепив пальцы, останавливает взгляд на последнем окне в зале. Мне кажется, что она смотрит прямо на меня, и я прячусь за шершавой обложкой старого блокнота.

— Таких людей не существует. Я знаю, что Роман Исаев занимается волонтёрской деятельностью. Эта организация называется «Дом надежды» или что-то вроде этого… Но вы же психотерапевт и сами понимаете, что нельзя никого идеализировать, — она переводит взгляд на растерянного адвоката, который шуршит бумагами и совершенно её не слушает.

— Разумеется, — Марина Белкина зевает, прикрывая накрашенный рот рукой. — Я лишь передаю общее содержание моих бесед с добровольно ушедшей из жизни Алисой Лужицкой. Кто, как не я, может предоставить суду самую достоверную информацию? Я знала о её перевоплощениях, я слышала, как она плакала. Однажды она жаловалась мне, что больше всего на свете боится потерять лицо. Сначала я думала, это всего-навсего способ привлечь внимание… Сами понимаете, сирота, душевные травмы, чувство ненужности… Тебя уже однажды бросили, и теперь ты подсознательно ждёшь повторного предательства…

— Марина Романовна, — бесцветным тоном продолжает Елена Лобанова. В эту минуту даже её идеально уложенное каре кажется поникшим и обмякшим, как тело покойника. — Вы помните вашу последнюю консультацию с Алисой Лужицкой?

Марина Белкина качает головой — длинные серьги-кольца звенят аплодисментами. Она снова достаёт платок, утыкается в него носом, всхлипывает и, бормоча надтреснутое «извините», опускается на табурет рядом с трибуной.

* * *

Нетерпеливый стук в дверь. Марина Белкина облила брюки горячим кофе, но не успела коснуться тряпочки, как на пороге слабо освещённого кабинета появилась сгорбленная фигура в чёрном. Психотерапевт тотчас же забыла о коричневом пятне на белой ткани, вскочила со стула и подбежала к бледной пациентке. Казалось, она едва держится на ногах и вот-вот рухнет без сознания, если ей не помочь присесть на диван. Марина Романовна крепко сжала ледяные пальцы девушки и приложила к губам. Горячее дыхание всё равно не спасло от предначертанной гибели.

— Что с тобой произошло? — шёпотом спросила женщина. Круглые очки, придававшие хозяйке вечно удивлённый вид, скользнули на кончик носа.

Вместо нежно-розовых волос — небрежный чёрный пучок на макушке. Тёмные круги под глазами кричали о бессонных ночах и кошмарах наяву. Сухие бледные губы, сжатые в тонкую линию, тревожно оберегали чужой секрет. Пациентка достала из кармана солнечные очки и спрятала за чёрными стёклами опухшие красные веки.

— Мэри… — позвала Марина Романовна и осеклась, осознав ненадёжность и хрупкость этого имени. Клиентка отрицательно покачала головой: на губах зазмеилась демоническая насмешка.

— Алиса. Меня зовут Алиса. Вы же знаете… Почему продолжаете играть по моим правилам? — прислонилась к холодной спинке кожаного дивана и раскинула руки.

— Хорошо… Алиса… О чём бы ты хотела сегодня поговорить? — Марина Белкина, как обычно, скрестила пальцы и закинула одну ногу на другую. Но её щёки подрагивали, и она никак не могла понять, что это такое: неужели ей действительно небезразлична судьба этой пациентки? Психолог должен оставаться

— Я вряд ли смогу сегодня разговаривать, но я заранее оплатила эту консультацию, — она обнажила ровный ряд белых зубов. У иного наблюдателя мурашки пробегут по коже от такой улыбки.

Марина Романовна достала из ящика коробку со цветными карандашами и вырвала листок из пухлой тетради на кольцах. Это был привычный способ занять ребёнка, которого приводила на психотерапию какая-нибудь семейная пара, искалеченная чередой неразрешимых конфликтов. Спонтанно нарисованная иллюстрация зачастую оказывалась ключом к разгадке очередной драмы. Два взрослых человека обжигали друг друга ненавидящим взглядом, не понимая, в какой момент всё вдруг затрещало по швам. А ребёнок уже знал ответы на самые мучительные вопросы, вот только никто не слышал слабый голос его души. Алиса напоминала рано повзрослевшую девочку с печальными глазами и всё ещё чистым, но уже израненным сердцем. Кто с таким удивительным мастерством пускал стрелы в эту дрожащую от бесконечных оскорблений мишень? Алиса послушно взяла в руки красный карандаш и нарисовала жирный круг. Полюбовалась на произведение искусства издали и снова положила на стол. Чёрным цветом она изобразила решётку. Затем сняла очки, рассеянно взглянула на внимательную Марину Романовну и принялась растирать подушечками пальцев воспалённые веки.

— Алиса! — психотерапевт настороженно приподнялась. — Алиса, дорогая, прекрати! — она обхватила запястья пациентки. — Алиса, если не можешь рассказать, хотя бы напиши, — Марина Романовна пододвинула к ней огрызок карандаша. Она кивнула и нацарапала на листе такие кривые печатные буквы, как будто никогда прежде не умела писать от руки:

Я БОЮСЬ РУДОЛЬФА БЕЗУГЛОВА.

* * *

Прокурор Лобанова благодарит свидетельницу и бросает косвенный взгляд на подсудимого. Он водит пальцами по пыльному столу и чертит никому не известные знаки. Его чёрные волосы закрывают лицо. Одно плечо кажется выше другого. Нижняя губа вздрагивает всякий раз, когда Марина Романовна повышает голос.

— И вы до сих пор считаете эту девушку нормальной? — поспешно спрашивает адвокат, чтобы опередить любой справедливый вопрос.

— Всё зависит от того, какой смысл вы вкладываете в это слово, — пожимает плечами психотерапевт. Она одёргивает рубашку и прячет руки в карманах джинсов, выставляя наружу большие пальцы.

— У Алисы Лужицкой не было психического заболевания, это я могу сказать точно. Но она травмированная, понимаете? И это всё объясняет, — Марина Романовна поворачивается к обезоруженному адвокату спиной. Секретарь объявляет имя следующего свидетеля слегка охрипшим и заметно уставшим голосом. Я оборачиваюсь, когда слышу фамилию человека, которого любила Мэри.

— В зал судебного заседания приглашается Исаев Роман Тимофеевич, студент колледжа библиотечных и информационных технологий.

В эту минуту я вижу, кого обнимают его сильные загорелые руки. Он целует новую возлюбленную в макушку, стирает слезу с бледной щеки, обжигает ухо горячим утешительным шёпотом и уверенным шагом направляется к трибуне.

* * *

Рома жил в однокомнатной квартирке на окраине города вместе со старшим братом. Николай Исаев лишь изредка появлялся дома, платил по счетам и снова уезжал на неопределённый срок. Рома одновременно ненавидел и обожал его: сложно было не восхищаться человеком, который сделал себя сам. И в то же время тяжело слушать восторженные отзывы бабушки и ловить на себе её разочарованный взгляд. Она всегда рассказывала друзьям и соседям о своём старшем внуке, который ездит в командировки за границу и презентует жизненно важные проекты в области пластической хирургии. Главное, что Николай стал настоящим врачом и дал торжественную клятву Гиппократа, а чем конкретно занимаются пластические хирурги, её уже нисколько не волновало. «Доктор не будет тратить время на ерунду», — любила повторять она, бросая на пол учебник по библиотековедению. Именно поэтому Роман решил съехать: он знал отношение бабушки к его занятиям. А ещё подозревал, что причина её вечного недовольства заключается совсем в другом. Она ведь прекрасно понимала, почему Исаев-младший выбрал такой неблагородный путь. Чувство вины, как червь, грызло изнутри, и что-то похожее на сердце, покрывшееся уродливыми стигматами, вскрикивало от неистребимой боли. А её всегда хочется спрятать от других.

Мать умерла во время родов. Единственная и любимая дочь бабушки. Рома никогда не видел её лица, потому что все фотографии были тщательно спрятаны, а на вопросы мальчика отвечали угрюмым молчанием. Отец защищал сына и ругался с тёщей в гостиной комнате. Но несмотря на закрытую дверь и приглушённые голоса, Рома всё понимал. Его кумир, личный Бог, источник скупой любви и тепла, уходил из мрачной комнаты с румянцем на щеках и трясущейся нижней губой. Он растерянно обнимал младшего сына и вырывался из дома, как из плена, на несколько бесконечно долгих дней.

А потом Исаев оказался в тюрьме, получив несправедливое обвинение в коррупции. Рома знал: всё это глупости, ведь отец — этот сотканный из достоинств человек, образец нравственности, идеал — никогда бы не опустился до взяточничества. Разумеется, его обманули, подставили, предали те люди, которых он считал своими друзьями. Пятнадцатилетний подросток остался в одиночестве на своей крохотной планете, до которой никогда не долетали космические корабли. Старший брат уже уехал в Германию на стажировку, бабушка уволилась из продуктового магазина и почти не выходила из дома. Каждый вечер она отправляла безропотного внука за бутылкой вина или чего-нибудь покрепче. Иногда он возвращался ни с чем, потому что бдительные продавцы просили показать документы и гнали его прочь, называя желторотым юнцом. Тогда бабушка подзывала внука к себе, поднимала голову с подушки и, сощурившись, вглядывалась в пристыженное лицо.

— Ты похож на неё… Похож! Разве ты имеешь на это право? Поди прочь! Даже видеть тебя… противно.

Рома нажал на кнопку электрического чайника. Алиса села на краешек старого углового дивана с тошнотворно зелёными цветами и вежливо дожидалась первого слова. Комната показалась ей довольно большой, но ужасно неуютной; не хотелось бы остаться здесь в одиночестве.

— Извини за такой минимализм, — развёл руками Рома и виновато улыбнулся. Чего же он стыдился? Старого шкафа с незакрывающейся дверцей или деревянного стола со сломанной ножкой? Казалось, поставишь на него локти — и случится маленький апокалипсис. Книги и учебники, небрежно разбросанные на полу, влекли к себе, звали случайного наблюдателя на время оборвать связи с грубой неотёсанной реальностью. Но жёлтые стены вырывали пришельца из объятий красивой выдумки. Они надвигались, они давили и грозились раздавить окончательно, если вовремя не очнёшься. Алиса тревожно повела плечами и сделала торопливый глоток, когда Роман поставил перед ней кружку с горячим зелёным чаем.

— Извини, чёрный закончился, а кофе не купил, — сел

— Ты слишком много извиняешься, — справедливо заметила Алиса. Она обожгла язык и теперь с плохо скрываемой обидой взирала на белую кружку с двумя царапинами, параллельными друг другу.

— Ну извини, впервые приглашаю девушку домой.

На этот раз они оба рассмеялись по-детски счастливым, заливистым смехом, точно за плечами не было груза тяжёлых воспоминаний, а впереди не могло быть ничего, кроме абсолютного света и безусловной любви.

* * *

Беги.

Беги так быстро, как только можешь.

Даже если тяжелеют икры и катастрофически не хватает кислорода.

Беги в полную силу, чтобы никто не догнал. Любое промедление, минутная пауза, внеплановая остановка могут стать решающими.

Если хочешь спасти затравленное эго и освободиться от оков замшелой действительности, продолжай движение. Не оборачивайся, иначе не выживешь.

Беги так же быстро, как пряничный человечек. И да, не надо вспоминать версию с трагическим финалом. Любая сказка — это вымысел, любой рассказчик — осьминог, который цепкими щупальцами хватается за случайные образы и переставляет их с клетки на клетку, пока не победит индивидуальность.

Когда Рома читал начало романа «Шаман из космоса» вслух, Алиса мечтала раствориться в воздухе, превратиться в призрака-невидимку. Продолжать наблюдать, но при этом не обнажать собственного присутствия. Мечта, заразившая её слабое сердце с детства. Из всех суперспособностей она бы выбрала только эту: подслушивать чужие разговоры, вглядываться в лица близких и одновременно бесконечно далёких людей, оставаясь незаметной для других. Но действительность всегда разрушает волшебство, и все твои желания терпят поражение в неравной схватке с правилами-гигантами, придуманными авторами-лилипутами. Алиса заглянула через плечо растерянного читателя в исписанный мелким почерком лист. Рома снова отрывал заусенцы с измученных пальцев и кусал губы, как будто физическая боль была его личным окном в бесконечность. Алиса крепко сжала его холодные руки: ни за что больше не даст ему страдать. Писатель должен до последней капли крови защищать того, кто читает его небрежные рукописи.

— Почему не печатаешь? — наконец спросил он. Алиса отогревала его замёрзшие пальцы в своих тёплых ладонях. Роман оторвался от блокнота и улыбнулся — так ласково, как может получиться только у ребёнка, для которого мир — это чертог священной красоты и безукоризненного взаимопонимания.

— Не знаю… Когда сажусь за компьютер — мысли не идут. Мне нужно чувствовать прикосновение бумажного листа, водить по нему ручкой, вычёркивать странные фразы и представлять, как я обнимаю каждое отвергнутое слово, чтобы успокоить.

— Я тебя понимаю, — Роман прислонился к диванной спинке, поднёс Алисину руку к губам и поцеловал горячие пальцы. Лужицкая вспыхнула, но не шевельнулась и даже не спрятала сияющие глаза. Она с нахальным любопытством рассматривала немного печальное и светлое лицо. Казалось, внутри этого почти совершенного тела жил одинокий фонарщик и время от времени выпускал наружу робкие лучи. Увлечённый читатель вслушивался в растерянный стук мыслей, которые продолжали биться в клетке встревоженного разума юной писательницы.

— Я имел в виду совсем другое, — он отпустил руку, и та безвольно упала на его колени. Роман вздрогнул, как будто получил ожог, но промолчал, провёл пальцами по вспотевшему лбу и усмехнулся:

— Чёрт, мысли путаются… Твоя ладонь как выплеснутый из кружки кипяток.

Алиса поспешно спрятала руки в карманах, но аккуратно очерченный рот собеседника внезапно искривился. — Боже мой, я ведь не хотел… Алиса, — он приблизился к её лицу. Она задержала дыхание, разучившись делать выдохи, как будто примитивная человеческая способность вмиг превратилась в искусство, подвластное только богам и иным бессмертным духам. — Я хотел спросить, почему ты не публикуешься? Зачем тебе этот «Фатум?» Возможно ли, что ты специально убегаешь от самой себя?

Алиса шумно выдохнула и отрицательно покачала головой.

— Нет, мне нужен «Фатум». Пойми. Без него я окончательно пропаду, — она спрятала розовые пряди за уши и отодвинулась. Щёки горели с такой силой, точно их жгли на костре, и сама Алиса в эту минуту напоминала невинно осуждённую ведьму.

— Что будет дальше в твоём романе? — Рома зашелестел страницами, но они оказались пустыми — Алиса всегда разбрасывала фрагменты по разным блокнотам, а потом не могла восстановить порядок и плела паутину из хаоса. Вот только космос пока не получался — всего лишь жалкая пародия на тот самый шедевр, о котором она мечтала всю свою сознательную жизнь.

Пожала плечами, забралась с ногами на диван, обняла колени и положила на них подбородок. Она была похожа на одинокого котёнка, сбежавшего из мрачного дома, где никто никого не любит и не ждёт.

— Никита Сенин, мой главный герой, будет путешествовать по кофейным вселенным.

— Кофейным вселенным? — глаза Романа округлились. — Такого поворота событий я точно не ожидал! Значит, этот Никита и есть тот самый шаман из заголовка?

Алиса кивнула, взяла чашку с уже остывшим чаем и сделала глоток. Поморщилась, потому что он показался ей неожиданно горьким. Положила на ладонь кусочек тростникового сахара, но так и не поднесла ко рту. В её руках он выглядел как миниатюрный домик, в котором живёт такой же крошечный и никому не известный смотритель маяка.

— Шаман, но не в прямом смысле. То, что с ним происходит, не слишком от него зависит. Скорее, сама жизнь сделала из него шамана.

— Как же такое возможно? Я думал, жизнь может сделать кого-то несчастным, лишить опоры и смысла, но чтобы шаманом… О таком, признаюсь честно, я слышу впервые.

— А вот так, — Алиса спрятала сахар за щекой. — Лучше ничему не удивляться, правда? Жизнь ведь полна сюрпризов…

Роман положил ногу на ногу и обхватил себя за плечи. Внезапная пауза слилась с колокольным звоном за окном. Хранитель книг выпрямился, с удивлением посмотрел на свои ладони, как если бы видел их впервые, потянулся за сахаром, но вдруг передумал и взял вместо него холодную чашку.

— Скверно. Надо снова греть воду, — бессвязно пробормотал он, но так ничего и не сделал.

— Никита встретится с девушкой, которая не мокнет под дождём. Она даст ему билет на автобус. И вот тут-то всё и начнётся… Сначала он спасёт мальчика по имени Кит…

— Стоп-стоп! — замахал руками Рома. — С этого момента я прочитаю сам! — он и вправду выглядел испуганным, точно Алиса собиралась открыть ему опасный секрет, который он был не в состоянии сохранить.

— Но я ведь ещё не дописала, — она рассмеялась, и в зелёных глазах заиграли

— Знаешь, я ни с кем раньше так свободно не обсуждала свои сюжеты.

— А я никогда раньше не общался с настоящей писательницей, — Рома снова опрокинул все её сомнения той же по-детски ласковой улыбкой. Алиса хотела ему доверять, и это желание исступлённо целовало некогда заледеневшее сердце в надежде растопить и составить слово «вечность» из льдинок, превратившихся в пазлы.

— И всё-таки есть ещё кое-что, о чём я хотел бы узнать… С шаманом всё более-менее понятно. Но почему он из космоса?

Алиса прижала пальцы к расплывшимся в улыбке губам. Она уже давно ждала этого вопроса, но до сих пор не нашла на него ответ.

— А это уже пусть решают читатели. Вот только… Ты никогда не задумывался о том, что мы все так или иначе прибыли в этот мир из космоса?

Роман покачал головой, между бровей пролегла задумчивая складка. Наконец морщинки на лбу разгладились, и он просиял.

— Я понял! Ты имеешь в виду, что все люди — дети Бога?

— Конечно. И однажды бедняги попадают в логово Дьявола.

— Но мы же пытаемся сопротивляться соблазнам…

— Лишь некоторые. Но знаешь… Перед путешествием в хаос Бог даёт каждому из нас чистый лист. Мол, держи и заполняй, всё в твоих руках, свой сценарий пишешь ты сам.

— Но мы всё поняли неправильно.

— Мало того, мы ещё и придумали судьбу.

— Наверное, для того, чтобы оправдываться.

— Оправдываться и срывать злость… Как ты думаешь, Рома, есть ли у нас шанс вернуться в космос?

— Шанс есть всегда. Но надо ли возвращаться, когда его можно просто создать?

Рома взглянул на часы и хлопнул себя по лбу.

— Чёрт, у меня сегодня ночная смена в театре!

— Ты что, ещё и там успеваешь работать? — Алиса нехотя поднялась с дивана и застыла на месте, дожидаясь, когда затёкшие ноги снова обретут опору и получат прежнее равновесие как дар.

— Ага. Охранником. Два через два. То в книжном магазине, то в театре. Хочешь пойти со мной?

* * *

Дездемона

Мой Отелло!

Отелло

Я удивлён не менее, чем счастлив,

Тебя увидеть здесь. О радость сердца,

Когда всё бури ждёт такой покой,

Пусть ветры воют так, чтоб смерть проснулась!

И пусть корабль ползёт на кручи моря

Мощней Олимпа и скользит в глубины

Бездонней ада. Умереть сейчас

Я счёл бы высшим счастьем. Я боюсь —

Моя душа полна таким блаженством,

Что радости, как эта, ей не встретить

В безвестных судьбах.

Дездемона

Небо, ниспошли,

Чтоб наша страсть и счастье возрастали

День ото дня!

Отелло

Аминь, святые силы!

Мне трудно говорить об этом счастье:

Мешает здесь. Я слишком рад. И это,

(целует её)

И это — будь вершиною разлада

Меж нашими сердцами[18].

— Не понимаю! — Алиса с досадой бросила книгу на фортепиано, и она обиженно захлопнулась. — Никогда не могла понять Отелло… Почему он сомневался в любимой?

Рома достал из кармана смятый носовой платок, расправил и помахал Алисе. Сцена получилась комической, точно они прощались навеки в худших традициях кинематографа, поэтому оба не удержались от смеха. Лужицкая растянулась на сцене, как на траве, и положила руки под голову. Быть может, невидимые для других звёзды воскресали, когда она смотрела наверх и сквозь потолок обнимала небо?

— Согласен с тобой. Сомнение в любимом человеке — такая же глупость, как этот чёртов платок! Ведь если любишь — должен доверять?

— Да. Любовь — это безусловное доверие, — Алиса приподнялась на локтях, взяла книгу и зашелестела страницами — будто мириады бабочек захлопали крыльями в одну и ту же хрупкую секунду. Красота не длится дольше мгновения, иначе она называлась бы по-другому.

Отелло

Достань мне яду, сегодня вечером, Яго. Разговаривать с ней я не стану, иначе её тело и красота опять обезоружат мою душу. Сегодня вечером, Яго[19].

Алиса закатила глаза.

— И даже если бы всё это было правдой, разве он имеет право распоряжаться чужими судьбами? Никто не имеет. Мы ведь не Боги. Иначе умели бы воскрешать.

Роман покачал головой и тоже взял книгу.

— Не можешь воскресить — не смей убивать. Ты поразительно точно выразила эту мысль. А я… раз мы с тобой изменили первоначальному замыслу… прочитаю за Дездемону.

Дездемона

О, я безвинной смертью умираю[20].

Он пощекотал подбородок, нахмурился и присел на корточки рядом с Алисой.

Дездемона

Никто не сделал. Я сама. Прощай.

Привет мой мужу милому. Прощай!

(Умирает.)[21]

— Смотри, все её мысли перед смертью обращены к возлюбленному. Она же любит его до последнего вздоха!

— Да, но она не смогла бы жить, зная о его предательстве, — Алиса повела бровью. Колени дрожали от соприкосновения с холодным полом, и она поднялась, скрестила руки на груди, заходила по сцене. Рома наблюдал за каждым её отточенным движением. Здесь и сейчас она напоминала актрису, которая пытается вжиться в роль. Высокая и почти призрачная в сиянии рампы, парила не в воздухе, а прямо над ним, время от времени досадливо поджимала губы, гневаясь на глупые идеи у себя в голове, прикладывала пальцы к губам и снова отнимала… Алиса была феей в хрустально-серебристом платье с плиссированной юбкой, закрывающей колени; наядой, вырвавшейся из подводного плена, с вьющимися светло-розовыми волосами и скользящей улыбкой… Кажется, тёплые лучи солнца освещали её миниатюрное гибкое тело изнутри. Молчаливый танец всё-таки закончился. Алиса села на стул возле фортепиано, открыла клап и приложилась щекой к клавишам. Робкий переливчатый звук заставил Романа пробудиться от блаженного полусна. Он откашлялся и углубился в книгу.

Отелло

Она сошла в горящий ад, как лгунья.

Убийца — я.[22]

— А потом Эмилия ответит, что Дездемона — ангел, а легковерный Отелло — чёрный бес, — Алиса опустила пальцы на клавиши.

— Знаешь, а я всегда мечтала научиться играть, вот только возможности не было… Бывало, воспитательница запрётся в комнате и включает Рахманинова. А я хожу по коридору и слушаю, слушаю, слушаю… Как заворожённая! И бог знает, сколько времени я проводила в этом холодном чёрном коридоре. Музыка спасала меня! Музыка исцеляла мой страх…

Рома встал, спрятал книгу в ящике письменного стола, принесённого невесть откуда в качестве декорации, обхватил локоть рукой, шумно сглотнул и сделал первый испуганный

Выключили электричество. Тусклый свет рассеялся, как наваждение, ничего не осталось, тьма поглотила всё — и даже звук.

— Что ты? — раздался тревожный голос. Но он прозвучал точно из подземелья, а фигура собеседника окончательно исчезла из поля зрения. Возможно ли, что одиночество сыграло с Алисой такую злую шутку и этот незримый друг не более чем выдумка?

Алиса обхватила себя за плечи и закрыла глаза. Пусть это будет дурным сновидением, а когда она проснётся — всё вернётся на свои места. Быть может, очнётся в полупустом книжном магазине перед закрытием, положит тёплую ладонь на плечо растерянного консультанта и назовёт своё имя снова… А сейчас музыка. Ей обязательно нужна музыка. Она представит…

Но что это такое? Печальные аккорды, сорванные с гитарного грифа, порождали рассеянные звуки. Они становились всё громче, накатывались друг на друга и ласкались, как морские волны. Алиса снова открыла глаза, доверчиво протянула руку и почувствовала робкое прикосновение холодной ладони смотрителя маяка.

Сомнений быть не могло: это был он, человек с гигантским сердцем, освещающим дорогу заблудшим путникам. Приятный мужской голос вырывался наружу из мобильного телефона… Алиса жадно ловила взглядом слабую вспышку света.

Застыв на ветру,

У синего льда.

Я скоро умру —

Уйду навсегда[23].

— Обожаю эту песню. Конечно, она очень грустная, но это первое, что я смог найти у себя в телефоне. Когда помогаешь человеку, ты ведь просто подчиняешься инстинктам. Сердце само подсказывает тебе, что ты должен сделать в следующую секунду. А ведь именно музыка спасает тебя, неправда ли?

Алиса кивнула. — Музыка и… ты, — она положила голову на его плечо.

Всё, что любил, но не ценил,

Потерял я вмиг,

И навсегда Всадник из льда

Позабыл твой лик[24].

Девочка в ночной пижаме сидела у двери воспитательницы, обнимая озябшие коленки. Она не знала, когда умрёт: прямо сейчас или минутой позже. Представляла, как её кладут в маленький тесный гроб. Вытянутые лица с уродливыми ртами плюются на выбеленную щеку покойницы и вместе с комом земли бросают последнюю язвительную насмешку, которая падает на крышку гроба и застывает стеклянной каплей дождя. А может быть, её и вовсе не похоронят: скажут, что не заслужила такой чести. В конце концов, у кого найдутся средства на похороны какой-то сиротки? Всё рассеется, как дым, — любое воспоминание, оставленное ручкой в тетради. Они сожгут её рукописи одной промозглой ночью, а пустые страницы безжалостно вырвут — в детском доме чистая бумага пригодится. Замёрзшая девочка повела плечами: кажется, всё ещё жива, потому что до сих пор слышит приглушённые звуки концерта № 2, неровное дыхание и небрежный храп женщины с каменным лицом. Когда музыка замирала, Алиса нехотя поднималась и медленно брела в комнату, где спали такие же брошенные дети. Но она не смогла им понравиться, как будто прилетела сюда с другой планеты на неопознанном летающем объекте. Кто знает, может быть, так оно и было, просто девочка совершенно не помнит страницы своей прошлой жизни, заполненные чьим-то бисерным почерком.

И между тем, ощущая себя неисцелимо чужой, Алиса всё ещё мечтала стать любимой. Гораздо чаще, чем собственные похороны, она представляла, как дверь отпирается… Девочка открывает глаза, поворачивает голову, щурясь от внезапной, резкой вспышки света, и видит женщину в белой ночной рубашке с полурасплетёнными косами. Она пахнет парным молоком, дегтярным мылом и яблочным пирогом, который обычно дают на полдник по праздникам.

Алиса улыбается, тянет прозрачные руки и оказывается в тёплых объятиях. Малиновые губы воспитательницы слегка подрагивают — как и всегда, когда она волнуется. Женщина берёт девочку на руки, приносит в свой светлый комнатный мир и укутывает одеялом. Потом задувает пламя свечи над головой утомлённого ребёнка, и девочка проваливается в сон… Ей снится прекрасный город, что на другом конце нашей несовершенной вселенной, где люди сидят в кругу и пожимают друг другу руки. Алиса наблюдает за их светлыми лицами из центра круга и почему-то хочет шалить и смеяться. Какой-то старец с длинной, аккуратно расчёсанной бородой грозит ей пальцем. Девочка собирается встать и подбежать к нему, но не может пошевелиться.

— Как же тебе было одиноко, бедненькая, — Роман гладит Алису по голове. Она снова превращается в того самого недолюбленного ребёнка, который подбирает крошки поруганной любви с обеденного стола скупой жизни.

— Знаешь, это было самое приятное сновидение, хоть и в конце мне стало страшно… Но я просыпалась, ты знаешь, я ведь всегда просыпалась. А вот однажды чуть не застряла там…

— Во сне? — Рома продолжал гладить её волосы, нанизывая на пальцы кукольные пряди. Какой же она ребёнок! Разве взрослой девушке придёт в голову выкрасить их в такой цвет? И эти платья, которые она носит… Точно явилась из таинственной эпохи Возрождения.

— Да, ты знаешь… Мне снилось, будто у меня не было имени. Меня называли К-140 или что-то в этом роде. Я жила на счастливой планете, просто совершенно не ценила этого. С такой страстью к страданиям мне было суждено стать человеком.

— Кем же тогда ты была раньше, если не чувствовала себя человеком? — Рома говорил тихо, почти шёпотом, точно боялся спугнуть Алисины мысли. Впрочем, он и сам ненавидел громкие звуки, боялся их с младенчества, потому что после каждой ссоры с отцом бабушка закрывалась на кухне и била посуду. Осколки с таким грохотом падали на пол, что мальчик захлёбывался плачем — вот только его всё равно никто не слышал. Старший брат вёл бабушку за руку, усаживал на диван и открывал аптечку. А потом бинтовал, бинтовал, бинтовал — казалось, тому не будет конца.

— Заткните кто-нибудь это исчадие ада! — кивая в сторону детской кроватки, кричала она. И снова крик — орудие, способное разбить вдребезги любую надежду на чудо.

— Я была гомункулом. Искусственным ребёнком, которого создал доктор Т. Так было написано на его белом халате, а больше я ничего не знаю, кроме этой единственной буквы… Такой тёплой, — Алиса прикрыла глаза, пытаясь что-то припомнить.

— Я просила отпустить меня на Землю, а он… он предупреждал меня. — она замолчала. Её дыхание стало прерывистым.

— Что же он тебе говорил? — Рома разрушил затянувшуюся паузу.

— Он говорил, что Земля — это сумрачный лес, в котором я обязательно заблужусь. И пути назад не будет. Люди… Они жестоки… Гораздо хуже диких зверей! Те

— Но есть и другие, Алиса. Разве мы с тобой волки?

Рома уткнулся в её плечо: он всхлипывал.

— Были волками, пока не нашли друг друга. Но это… такое… редко случается.

— И всё же случилось…

— Ты плачешь?

— Замёрз. Рассказывай дальше.

— Я ушла из лаборатории. Я добровольно отказалась от тёплого дома и даже памяти… Отреклась от рая, чтобы меня закидали камнями в аду.

— Кто же посмел… — Рома не договорил, шмыгнув носом. Глаза сияли предательским серебром слёз. Алиса всё поняла и ничего не стала спрашивать. Она продолжила заметно охрипшим голосом:

— Люди, которые назывались моими друзьями. Мы лепили вместе замок из песка, и вот я неосторожно задела его ногой… Он рассыпался. Тогда они назвали меня ведьмой и кинули первый булыжник, который пребольно ударил по затылку. Всё случилось так, как и было предначертано. Я рухнула на колени и крикнула:

— Небо, за что? Скажи мне, небо, за что столько зла?

И мне ответили. Кто-то ответил мне!.. Голосом Доктора Т.:

Здравствуй, девочка, это планета потерь,

В равнодушной толпе ты навеки одна.

Роман обнял рассказчицу за плечи и шёпотом защекотал ухо:

— Теперь ты не одинока, милая Алиса. Я буду защищать тебя, — поцеловал в макушку. — Буду! — повторил он громче — и в эту секунду зажёгся свет.

Она подняла голову и улыбнулась — слова победили тьму.

— Разве один человек может спасти другого?

— Конечно. А что в этом удивительного? Мы можем спасти друг друга, если пожелаем… Хотя бы друг друга, Алиса! Разве этого мало?

— Много. Даже слишком, — она закрыла клап, и пианино снова превратилось в неудобный чёрный стол, на который режиссёр скидывал отвергнутые сценарии.

— Знаешь, я ведь тоже часто задумываюсь о собственном предназначении. Что я должен сделать? Объясните же в конце концов! Ежедневно выживать просто потому, что так надо, или рискнуть и раскинуть руки? Вдруг не распнут? Вдруг за ними всё-таки появятся крылья? Моя мать умерла, когда рожала меня, отец сидит в тюрьме за взяточничество, старший брат сбежал за границу, а бабушка — сумасшедшая… У меня ничего нет, кроме слабой веры. Веры в то, что я ещё могу добавить пару фраз от себя для сюжета нашего будущего. Нашего, понимаешь? Я хочу сделать что-нибудь полезное для мира… Я хочу помочь тому, кто заблудился. И именно поэтому я так сильно мечтаю спасти тебя.

— Ты прямо как Данко…

— Но ты ведь не наступишь на моё гордое сердце, как это сделал одиносторожный человек[25]?

* * *

Ночь безжалостно срывает одежду с незащищённых деревьев и волком воет на уставшую луну. Просит забрать её страдания, потому что больше всего на свете мечтает освободиться и, может быть, надеется выжить, но воля угрюмой одиночки с круглым лицом непреклонна. Алиса ёжится от бессовестного холода, поднимается по ступенькам и робко отворяет дверь общежития. Видимо, придётся объясняться с комендантом, почему она мечтает попасть в свою тёплую комнату после закрытия. Но Лужицкая всё-таки была счастлива, как никогда прежде. Щёки горели от прикосновения тёплых губ гостя из королевства книжных историй. Это было непреодолимое притяжение и родство душ, о котором она так часто мечтала, но даже не надеялась однажды отогреть в ладонях руку дорогого единомышленника.

Оглушительный голос внезапно разогнал её мысли, как щекотанье язычками пламени распугивает встревоженных бабочек. И они исчезают, защищаясь от боли, и в то же время продолжают кружиться над пропастью в ожидании смертного часа.

— Идём за мной! — тяжёлая рука обрушивается на слабое плечо мечтательницы, и она не успевает сказать ни слова в своё оправдание. Рудольф Безуглов, выросший перед ней, как Мефистофель перед Фаустом, уводил непослушную студентку в кабинет директора. Алиса ненавидела это место, но она знала, что провинилась и вынуждена следовать указаниям непоколебимого тирана. Почему он здесь в такой поздний час? Студентка оглядела хозяина «Фатума» внимательным взглядом. Под спешно накинутым на плечи пиджаком торчала ночная пижама в полоску, напоминающую линии на тетрадном листе. Безуглов наконец-то себя выдал: не было никакого уютного ковчега, куда спешил самовлюблённый директор после утомительного дня. Он жил прямо здесь, в школе литературного мастерства, и, может быть, поэтому в его кабинет так просто можно было попасть через запасной выход из общежития.

— Извините, — выпалила первое слово Алиса. — Я опоздала… Мне нужно было решить кое-какие дела. Но не могли бы вы отпустить меня сейчас? — приложила пальцы к вискам. — Я немного устала… Очень хочется спать, — в знак подтверждения она громко зевнула.

— Ты наказана, — Рудольф нахмурился, бросил на стол связку ключей, включил лампу и отодвинул стул, но не сел, неопределённо покачал головой, задумчиво пожевал концы чёрных усов и с силой рванул на себя ящик. — Помнишь наш уговор? Ты обещала помогать мне. И сейчас тебе предоставляется уникальная возможность отработать…

Алиса замерла у двери. Хотелось поскорее повернуть назад, добраться-таки до спасительной комнаты, запереться на ключ и скрыться под одеялом. Только бы не видеть это лицо, жёлтое в тусклом сиянии лампы, узкий разрез глаз и сомкнутые губы. Смешанные чувства — отвращение и благоговение — охватили её с такой силой, что она не могла даже пошевельнуться. Алиса всё ещё помнила, как назвала Рудольфа Валерьевича после первой встречи. Он и сейчас оставался тем же Богом, как и тогда, вот только в эту самую секунду она заметила в нём борьбу двух начал. Директор вступил в кровавый поединок с собственной тенью: Бог и Дьявол схватились врукопашную на глазах случайного созерцателя.

— Что я должна… — Алиса заговорила тихим охрипшим голосом. Рудольф отодвинул ещё один стул и сделал приглашающий жест.

— Считай, что это небольшая стажировка. Не уходи, пока не закончишь. С завтрашних занятий я тебя отпускаю.

Алиса послушно села, но никак не решалась пододвинуться и облокотиться на письменный стол. Рудольф Валерьевич, как фокусник, сбежавший с циркового представления, раскладывал перед ней карточки, исписанные мелким почерком. С первого взгляда не смогла разобрать ни одного слова, сплетённого из корявых, совершенно нечитаемых букв.

— Что это такое? — она перешла на шёпот. Директор на секунду остановился, снова покачал головой, затем беспомощно развёл руками и развалился на скрипучем кресле у стены.

— Это мой роман. Точнее, план. Скелет, в общем… — он принялся массировать виски — и только

— Я не могу стать вашим литературным рабом, — мечтала сказать это решительным тоном, вскочить со стула и уйти, с торжественным грохотом захлопнув за собой дверь. Но вместо этого поперхнулась собственными словами и осталась сидеть на месте. Рудольф не услышал дерзкой реплики провинившейся студентки.

— Отключи в себе писателя, — пробормотал директор, закрывая тяжелеющие веки. — Мысли как читатель… Пожалуйста… Сам я не смогу… — тишина поглотила его не выпущенную наружу боль.

Алиса впилась ногтями в ладони и едва слышно застонала. «Омрачённое счастье». Заглавие распавшегося на части романа как нельзя лучше отражало её душевное состояние. Она вцепилась в пряди розовых волос…

1

Мира. Моя жена, которую язык не поворачивается назвать бывшей. До сих пор помню, как она простирала ко мне длинные руки в тяжёлых наручниках и умоляла помочь… Никогда не понимал людей, которые так страстно желают жить, особенно когда впереди не ожидается ничего, кроме закономерного восхождения ко дну. Я отвернулся, и её увели, а шорох рыданий назойливо стучал по батареям каждую ночь с момента нашей разлуки.

2

Мальчик и девочка, по всей видимости недавно познакомившиеся и отчаянно влюблённые друг в друга, шепчутся за моей чувствительной спиной. Они не знают, что я могу видеть их испуганные лица, не поворачивая головы. Впереди идёт подвыпившая женщина в вечернем фиолетовом платье. Останавливается, чтобы снять туфли на высоких каблуках, и продолжает неловкое приближение к неизвестному будущему уже босиком, гордо поднимая обувь над кудрявой головой. Наблюдатели шепчутся сзади, а я достаю из кармана острый нож. Он блестит в пурпурном сиянии опасной ночи.

3

Кай — мой родной брат, с которым мы постоянно соперничали. Сначала по-дружески, а потом… Собственно, это я украл у него Миру. Увёл в ту самую минуту, когда она согласилась стать женой моего близнеца… Показал подложное письмо, которое написал сам, и сделал обоих несчастными. Здесь, в этом сумрачном неземном мире, справедливость восстановилась. Теперь Мира — это Марина Петрова, известная гимнастка. Кай — успешный предприниматель, владелец крупной торговой компании. Максим Желтков… Кажется, такое у него сейчас имя. Недавно они поженились; я увидел их счастливые лица на обложке одного журнала.

4

Зачем я послушал Доктора? Зачем я сотворил из него кумира и поверил ему? Ходил за ним по пятам с записной книжкой и просил повторить, чтобы лучше понять. Может быть, поэтому я не смог вынести его отчаяния, когда всё развалилось на куски. Доктор сидел на краешке стула, обхватив голову, и часто дышал. Я бросился перед ним на колени и попросил отпустить…

5

Я напоил любопытных подростков чаем. Оказывается, они начитались второсортных детективов и решили немного поиграть. Я сразу подошёл на роль подозрительной личности, поэтому ребята незамедлительно последовали за мной по пятам. Мальчику хотелось выглядеть благородным в глазах и без того восторженной девушки. Подобно мужественному Дон Кихоту, этот безумец бросился защищать честь и достоинство босой дамы, сбежавшей от пьяных приятелей. Я рассказал им свой секрет. Никакой я не маньяк, а лишь пытаюсь примерить маску, которая никогда не подходила мне по размеру. Я писатель, и поэтому моя жизнь превратилась в сюжет.

6

Любое представление о безукоризненно счастливом мироустройстве заведомо утопично. Даже Доктор не смог построить рай на земле. А это значит, что не сможет никто. Люди слишком алчные по своей природе, поэтому они не заслуживают счастья. (Они не умеют им правильно пользоваться!!!)

7

Мы столкнулись в поликлинике. Мира меня не помнит. Кай презрительно отодвинулся, когда заметил мой выпачканный дорожной пылью пиджак. Всё бесполезно. Я единственный хранитель памяти. Доктор предупреждал. Он знал, что я не смогу справиться с тем, что посчитал своим предназначением. Нужно было остаться. Быть может, я был рождён подмастерьем?

8

Сколько ролей мне ещё предстоит сыграть?

9

Их увели из нашего вымышленного рая. Бросили лицом в грязь реальности. Доктор точно не выдержит, а я всё равно ухожу. Я не смогу жить без Миры, даже если она никогда меня не вспомнит. А возможно, я не смогу и без Кая.

10

Любые планы обречены на провал. Я опять выхожу на охоту, достаю верёвку, представляю, как накидываю её на шею случайной встречной, которую посчитал достойной истинного счастья, закрываю рот и увожу в подвал. Нет, мне уже не хочется писать о честном маньяке, возомнившем себя спасителем униженных и оскорблённых. Всё равно у него ничего не получится. Мир осознанных сновидений, который он предлагает жертвам, очередная утопия. К тому же этот чудак перестал меня слушаться, и я окончательно его разлюбил. Единственный выход — разойтись в разные стороны и больше никогда не преграждать друг другу путь. Но если я не напишу этот роман, разве Мира меня узнает? Ей единственной я доверял свои идеи, и только она читала мои черновики с кофейными пятнами на размытых строчках.

* * *

Алиса потёрла затёкшую шею. И что ей делать с этими набросками? Сюжет вроде бы вырисовывается… Главный герой — писатель, который был подмастерьем у какого-то там Доктора. Тот мечтал создать утопический мир, но ничего не вышло. Брата и жену героя забрали и, по-видимому, стёрли им память. Теперь он мечтает, чтобы они вспомнили… А ещё он вроде бы хочет создать новую реальность с помощью осознанных сновидений и потихоньку набирает людей, зачем-то прикидываясь маньяком… Наверное, понимает, что не сможет найти смелых добровольцев, готовых ринуться в неизвестность. Алиса тяжело вздохнула. Много туманных мест, которые нуждаются в уточнении. Как ей было бы интереснее прочитать эту историю? Она взяла в руки красный карандаш — незаменимое орудие редакторских пыток. Но её не просили становиться кем-то большим, чем просто читателем. Наверное, стоит начать с влюблённой парочки, которая выслеживает маньяков по ночам. А потом перейти к Доктору и вставить монолог героя о безнадёжности счастливого мироустройства. Затем должны появиться те самые герои, ради которых писатель отрёкся от своего кумира. Вот только… С кого начать? С Миры или всё-таки с Кая? Что, если мучительная любовь к брату

Тяжёлая рука опустилась на её сгорбленное плечо. Она вздрогнула и, не оборачиваясь, растерянно пробормотала:

— Я ещё не закончила… Мне кажется, этот сюжет… — осеклась не в силах подобрать нужное слово. Бывают обстоятельства, при которых любые слова обесцениваются, а правила важны не более чем использованная влажная салфетка, брошенная на асфальт.

Длинные загорелые пальцы принялись собирать со стола небрежно разбросанные карточки. Алиса услышала щелчок зажигалки за спиной. Она повернулась, выхватила её из рук, грубо отодвинула взбалмошное тело человека в чёрном и выскочила за дверь. Мгновение было упущено, прежде чем Алиса успела сделать решительный жест. Она осталась сидеть на электрическом стуле и зажмурилась, чтобы ничего не видеть. Но запретный плод сладок, а сопротивление невозможно, когда ты единственный свидетель бытовой трагикомедии. Рудольф Безуглов с потрясающим стоицизмом наблюдал, как догорают на ржавом блюде одинокие бумажные идеи. Его вытянутое лицо, освещённое необузданным пламенем, казалось ликом печального ангела, повернувшегося к Богу спиной. Скрещенные пальцы щекотали небритый подбородок. Губы безмолвно двигались, точно пытались собрать из воздуха пока ещё не изречённые слова. Алиса прислушалась: ни звука, кроме прерывистого дыхания директора и жадного чавканья красных язычков, беспощадно пожирающих бумагу. Суженные зрачки неотрывно следили за тлеющими фразами, руки обняли слабую шею и, наконец, безвольно повисли под столом. Казалось, голова, лишённая равновесия, не выдержит и упадёт — в огонь — к истерзанным стихией фразам — туда, где ей самое место… Мысли, как жадные мухи, роились в этом новорождённом аду; впереди не было ничего, кроме пустоты и смерти. Смерть… Может быть, это и есть абсолютная пустота?

Алиса вытянула вперёд руки, испачканные синими чернилами. Ничего не изменилось: всё так же постоянно пачкается, как и в детстве. Ко всему прочему, она никогда не умела правильно держать ручку — даже ноготь на среднем пальце приобрёл весьма искажённую форму. Лужицкая облизала сухие губы и ощутила приторный вкус пасты с отвратительным фруктовым ароматизатором. Наверное, вдобавок щёки вымазала — сущий ребёнок, вечно играющий роль напыщенного взрослого.

Рудольф заправил за ухо толстую чёрную прядь. На блюде остались причудливые угольки, и точно никогда прежде они не были ничем большим. Директор, плотно сжав побледневшие губы, бросил рассеянный взгляд на молчаливую наблюдательницу. С минуту он как будто не узнавал её, хмурился, силясь вспомнить, как она здесь оказалась в такой поздний час. Затем хлопнул себя по лбу, встал и, сцепив руки за спиной, заходил по кабинету. Алиса ухватилась за край стола — голова кружилась, как происходило почти всегда в этой тесной келье.

— Зачем вы это сделали? — наконец разрушила притаившуюся тишину.

Рудольф усмехнулся, остановился у зарешёченного окна и провёл пальцами по верхней губе. Застыл на пару мгновений, почесал густые усы и обернулся. Вопросительные знаки заплясали в карих глазах, и отчаянная насмешка искривила огромный рот. «Что это он… Помешанный?» — внезапная мысль обожгла Алисины щёки, и она приложила к ним холодные, напряжённые и заметно подрагивающие пальцы.

— Просто хотел показать, что нужно делать с такими сюжетами, — его нос с горбинкой напоминал клюв.

— Надеюсь, у вас… у вас… — Алиса нервно сглотнула, — сохранилось?

Что именно? Первоначальный вариант? Черновик? А может быть, окончательная версия? Нет, Безуглов не способен на равнодушное самоистребление; это бродячий фокусник, факир, дилетант, желающий походить на гения-злодея. Рудольф сощурил глаза: самодовольный ястреб готовится к неожиданному прыжку, который решит судьбу случайной жертвы.

— Думаешь, я бы струсил? — он снова опустился в кресло, покрутил в руках серебристую зажигалку, щёлкнул и поднёс к коже. — Считай это моим уроком. Если ты не знаешь, как следует обращаться со своими безумными идеями, просто сжигай. Безжалостно. Не давай им никакого шанса. Реванш — это всегда надежда, а знаешь, для чего она нужна? Чтобы оправдать! Себя, подлеца, оправдать! — Безуглов ударил кулаком в грудь. Сейчас он встанет, подхватит со стола канцелярский нож и проведёт клинком по немеющей шее студентки.

— Сколько ролей мне ещё предстоит сыграть? — тяжёлый язык падает на дно выкричанной немоты.

— Ты до сих пор здесь?

* * *

— Сколько ролей мне ещё предстоит сыграть? — хрипела в трубку, пока Рома водил по пыльному стеклу и рисовал кривой и неуклюжий знак бесконечности.

— Как ты думаешь, если хотя бы один читатель сохранил в памяти слова автора, его рукописи уже не считаются сгоревшими?

Алиса как будто увидела, как он задумчиво покачал головой. Она даже знала, как поджимаются его губы, когда он пытается найти ответы на её вопросы. Быть может, это всё лишнее и нужно только позволить им остаться риторическими?

— Кто для тебя этот Безуглов? — треснул утомлённый голос собеседника.

— Исчадие ада, — Алиса пожала плечами, подошла к зеркалу и закусила губу, увидев худенькие плечики, сотканные из мурашек, скачущих по коже голодного ветра. За последние дни она ещё сильнее похудела и, казалось, таяла, как неприрученная льдинка на ладони кукольника.

— Зачем он попросил меня помочь, а потом сжёг… Прямо на моих глазах? Что он хотел этим показать?

— Не думаешь, что его объяснение может оказаться правдой? Именно так и следует поступать с неудачными сюжетами.

— Глупости, — фыркнула в ворчливую трубку. Конечно, Рома, должно быть, сильно устал, но всё-таки… почему он отказывается её понимать?

— Возможно, я просто не справилась… Он попросил меня на время отключить в себе писателя и оставить только… читателя, слышишь? Знаешь, что это означает? — она чуть было не сорвалась на крик, а её уравновешенный собеседник, разумеется, нахмурился и на время отодвинул телефон от покрасневшего уха.

— И он подумал, что читатель не разберётся… Потому что директор собрался написать роман-лабиринт, — она забралась на кровать и укутала покрывалом озябшие ноги. — Точно! Лабиринт! Я должна была найти нить!

— Алиса, — тон психиатра, который тщетно пытается успокоить плачущего пациента. — Ты Алиса, а не Ариадна. Не надо брать на себя больше, чем ты можешь вынести. А этот директор… Он же помешанный!

Алиса зарылась носом в подушку и пробормотала:

— Одиночка… Он одиночка…

Она перевернулась на другой бок.

— Эй… Рома?

— Я тебя слушаю.

— А если бы я тоже только играла роль, как бы ты тогда отреагировал?

— Что ты пытаешься этим сказать?

— Представь, что с тобой вовсе не Алиса…

— Не Алиса? Тогда кто же?

— Всего лишь одна из её героинь.

— Ты начинаешь нести

— Доброе утро.

* * *

Парень в кожаной коричневой куртке хмурится. Он тщетно пытается кого-то найти, но не находит, мучается, облизывает пересохшие губы, поправляет небрежно собранные в хвост волосы и время от времени потирает ладони, как будто замёрз. Я знаю, кого ищет этот встревоженный взгляд утомлённого зверька, по случайности угодившего в капкан. Ещё немного — и молодой человек начнёт грызть ногти, пока не опомнится и не разглядит в туманных очертаниях мир действительный, ненастоящий. Впрочем, разве кто-нибудь из нас имеет право устраивать проверки на подлинность? Только в том случае, если и сам истребил в себе любое фальшивое звучание. А Рома — клубок, сплетённый из страхов: боится, что люди узнают его биографию и обесценят поступки. Дадут временное право на реабилитацию, заглянут в лицо его сегодняшнего дня и отмахнутся, как от песчинки, прилипшей к подошве ботинка. В конце концов обществу откровенно безразлично, чем ты занимаешься, ему нужны лишь результаты… Глупые подтверждения того, что ты чего-то стоишь. Какая хитро сплетённая система-паутина: сама Арахна не решилась бы на подобные ухищрения! Серый человек горбится и облокачивается на трибуну. Человекпробуждённыйвыпрямляется и машет рукой хрупкой блондинке в замшевом берете с козырьком.

— Извините, больше я ничего не могу вам рассказать. Можно мне пойти к своей девушке? Она очень сильно переживает, ведь Алиса была её лучшей подругой, — Рома делает неосторожный шаг, поскальзывается и чуть не валится на пол. Судьба заставляет его остановиться и тяжело вздохнуть в ответ на пытливый взгляд прокурора Лобановой.

— Постойте, — выброшенное слово звучит громовым раскатом, внезапно разразившим отдыхающее небо. — Насколько я знаю, вы встречались с Алисой Лужицкой? — хмурится даже её элегантно уложенное каре. Прикоснёшься — получишь электрический разряд. Адвокат Егоров дёргает галстук, неловко кашляет и, краснея от духоты и напряжения, начинает обмахиваться самодельным веером. По всей видимости, непредсказуемая память воскрешает одну из драматичных сцен его прежней семейной жизни.

— Разумеется, нет, — слащавая улыбка щекочет малиновые губы свидетеля. В эту минуту он напоминает застигнутого врасплох ребёнка, которого уличили в краже шоколадных конфет. — Конечно, — Роман откашливается, — мы были только друзьями. Я и не любил её вовсе. Она сама это всё придумала. Знаете, Алиса та ещё выдумщица… С ней так сложно, — он шлёт печальной блондинке воздушный поцелуй. На её бледных щеках вспыхивает пламенный румянец благоговения.

— Совсем стыд потерял? — грозный кулак ударяет по спине свидетеля.

Человек в зелёном шарфике останавливается на половине пути. Какой-то незнакомец спешно перехватывает его дрожащую руку, уговаривая выдохнуть, сесть и замолчать…

Молчи, скрывайся и таи

Все чувства и мечты свои[26]…

— Судья! — неугомонный критик показывает пальцем на беспечного рассказчика. — Он лжёт! Позвольте мне ещё кое-что добавить…

Адвокат смотрит на часы и отрицательно качает головой.

— Ваша честь, давайте пощадим себя и наших зрителей! Время свидетеля вышло. Всё, что выходит за рамки, будет сочтено за пустые домыслы.

Прокурор Лобанова с такой силой давит на ручку, что та оглушительно щёлкает и выскакивает из рук.

— Ваша честь, позвольте Максиму Летову высказаться.

Илья Валентинович комкает носовой платок, кладёт на стол и придавливает пустой бутылкой из-под воды.

— Говорите. Только не задерживайте, — судья с неодобрением косится на наручные часы с чёрным, заметно облезшим ремешком.

Рома кидается в зал, к возлюбленной, и крепко сжимает её запястье. Она что-то шепчет ему на ухо, и он целует её в макушку. Я отворачиваюсь: ненавижу наблюдать за омерзительными ласками умалишённых людей. А уж в том, что любовь — это синхронное схождение с вершин ума на дно вопиющей глупости, я совершенно не сомневаюсь.

Макс прижимает пальцы к опухшим векам.

— Мы встретились на катке…

* * *

Коньки оставляли трещины на спящем льду; ещё немного — и его изувеченное тело не выдержит и начнёт мстить. Саша Ветрова совсем не умела кататься: ноги то и дело разъезжались в разные стороны, и каждый пугливый шаг становился мучительной пыткой. Кудрявые белые пряди выбились из-под берета, капризный мороз оставил красные пятна на её щеках не в силах нащупать тонкую грань между нежными и колючими поцелуями. Она достала из карманов старой спортивной куртки вязаные рукавички. В эту неосторожную минуту Саша могла бы плюхнуться прямо на безжалостный лёд, но смелая уверенная рука в кожаной перчатке вовремя поддержала её и притянула к себе. Это был хранитель книжной мудрости, достойный преемник неутомимого Борхеса, заступник слабых и униженных — тот, кого Алиса с улыбкой называла личным Спасителем. Во рту пересохло. И почему дыхание незнакомца так обжигает щёки?

— Ну как ты, дорогая? — Алиса подхватила подругу с другой стороны, и они покатились по обманчиво послушному льду уже втроём.

— Всё хорошо, — Саша перевела взгляд на Рому: в её глазах танцевали мотыльки с прозрачными крыльями, согретыми пламенем бледной свечи. И когда эта девочка с кукольным лицом успела так повзрослеть? Кто зажёг внутри неё яркий свет? Алиса покачала головой в такт собственным торопливым мыслям. Она всегда воспринимала Сашу как удивительно одарённого ребёнка, которого нужно защищать от гибельного холода враждебного мироздания.

— Неправда ли, он у меня очень добрый? — зашептала Алиса ей на ухо.

Саша ответила растерянным кивком. Её пальцы продолжали сдавливать руку проводника, а он лишь улыбался, ничего не говорил и вёл в сторону вечной юности и красоты.

— Он моё чудо, — прошелестела Алиса и ощутила внезапный толчок в спину.

— Вау, какая пренеприятная встреча! — Макс Летов резко повернул девушку к себе и сдавил её руку с такой хищной силой, что Алиса тотчас же обозвала его безжалостным диктатором. Летов в новом полосатом шарфе потрепал старую знакомую по лохматой фиолетовой шапке и покрутил в руках выбившиеся розовые пряди.

— Что это за кукольный цвет? Зачем опять испортила волосы?

— Тебя спросить забыла! — Алиса вырвалась на волю и показала ненавистному критику язык. И зачем здесь этот сквернослов и хам? Она оглянулась: Роман держал Сашу за руку, и они медленно кружились в выдуманном вальсе с такой отрешённостью, точно никого в этом мире не существовало, не существует сейчас и никогда не будет существовать потом, в одном из бесчисленных вариантов фарфорового будущего.

— Нашла нового парня? — Макс собрался сделать прыжок, но запнулся и засеменил вслед за спутницей, как подавленный старик на закате жизни, которая оказалась не длиннее огрызка карандаша.

— У

— Ладно-ладно, верю! — Макс поднял ладони вверх и подмигнул собеседнице. Игривый жест вычеркнул всякую серьёзность из его дерзкой реплики. Впрочем, всё, что он говорил и делал, Алиса воспринимала не иначе как самую отвратительную дерзость. — Кажется, они с твоей подружкой напрочь о тебе забыли… Поедем, хоть познакомлюсь…

Максим чешет покрасневший кончик носа и откидывает прядь, настойчиво падающую на лоб. Хмурится, с явным неодобрением поглядывая на воркующую парочку. Саша то и дело прикладывает к глазам носовой платок, но в них нет слёз. Напротив, она сияет, как никогда прежде, словно все звёзды, собранные в охапку, рассыпались по её хрупкому призрачному телу. Волшебник, танцующий на задворках смущённого сознания, кладёт их в карман и щурится, не выдерживая таких ослепительных вспышек. Словом, Саша Ветрова влюблена, и это лучистое и обжигающее, как стакан горячего молока перед сном, чувство исцелило её скорбь. Да и скучала ли она вообще по своей печальной подруге, уснувшей за холмами созвездий? Рома гладит её ладонь, изрезанную путаными линиями, которые однажды соединятся в бесконечности, перед тем как прекратит существование всё живое на земле.

— Я его узнал, — отчеканивает измождённый критик. Его лицо дёргается, как у человека, обожжённого кипятком. Он сводит густые брови к переносице и ещё раз повторяет:

— Я узнал его, — голос звучит почти так же убедительно, как и всегда; но критик не играет роль и не заслоняется от мира неприступной стеной привычной язвительной насмешки.

— Мы учились в одном классе, когда нам было по пятнадцать, — Летов касается складок, обозначившихся на лбу, зябко поводит плечами и чуть сбавляет тон. — Я рассказывал об этом Алисе, но она затыкала уши, — насмешка искривляет его рот. — Да разве она вообще меня когда-нибудь слушала? Я был всего лишь шутом… Всего лишь шутом, который прислуживает королю на глазах у придворной дамы.

* * *

«Дмитрий Вершинин — один из лучших поэтов современности. Как это возможно: добиться таких высот в столь юном возрасте? Молодой человек пережил настоящую трагедию: в четыре года он внезапно ослеп. В эту самую минуту ему показалось, что мир превратился в чахлую и скупую пустыню, правда, появления шестикрылого серафима как-то не предвиделось. Ничего, кроме петли одиночества и отсутствия даже самой слабой надежды на воскресение… Но незрячий поэт сумел сохранить зоркое сердце», — Рома отложил школьную газету и закатил глаза.

— Ну сколько можно петь дифирамбы этому паразиту? — мальчишка щёлкнул ручкой и пририсовал вечно изумлённой физиономии Вершинина кошачьи усы.

— Может, он в прошлой жизни мир спас? — одноклассник надул из жевательной резинки огромный розовый пузырь. Через пару секунд тот с неподражаемым треском лопнул, и парень едва не подавился.

Роман пожал плечами и защекотал подбородок, как делал всякий раз, когда что-нибудь обдумывал.

— Не знаю-не знаю. Такие вряд ли кого-нибудь спасают… Тут дело в другом…

— Да всё просто! Его продвигают, потому что он слепой. Не такой, как все, гений и бла-бла-бла, — одноклассник цокнул языком, взял в руки статью с изуродованной фотографией и, недолго думая, залепил левый глаз Вершинина жвачкой.

— Короче, ребята, чтобы стать знаменитым, надо ослепнуть, — Исаев поднял указательный палец, совершенно уверенный в том, что действительно изрёк мудрость.

— Прекрати, — вихрастый мальчишка с вечно недовольным лицом вскочил с места, прикрепил к странице недочитанной книги магнитную закладку, захлопнул роман Ницше «Так говорил Заратустра» и положил в рюкзак.

— Да, Вершинин — чёртов сноб, но ведь ты с ним вроде как общаешься?

Рома бросил на сверстника насмешливый взгляд и отмахнулся:

— Уж кого-кого, а тебя, Летов, тут вообще никто не спрашивает.

* * *

Дмитрий сидел на длинной скамейке, прислонившись к холодной стене, и вертел в руках незажжённую папиросу. На первый взгляд — ничем не примечательный школьник в расшнурованных ботинках и с зелёным ранцем за плечами. Пухлощёкий и веснушчатый обитатель гигантской планеты, которому, казалось бы, не суждено оставить след на страницах истории. Но как только он выпрямляется, нарочито высоко задирает голову и выпускает наружу пару удачно срифмованных строк, рядом появляются зрители. Скептически настроенные, насмешливые и восхищённые, они не скупятся на аплодисменты и втайне друг от друга следят за личной жизнью таинственного эксплуататора слов. Что это за магическая или, сказать по правде, дьявольская притягательность, которая обезоруживает каждого, кто когда-либо случайно задевал плечом «незрячего поэта с зорким сердцем?» Рома, тяжело вздохнув, опустился перед Вершининым на колени и принялся завязывать его шнурки.

— Волнуешься? — наблюдая за плавными движениями длинных ресниц, Исаев невольно вздрогнул: неужели под этими тяжёлыми веками нет ничего, кроме пустоты? Каково это — постоянно, каждую по случайности затянувшуюся паузу, каждое вырванное из контекста мгновение, видеть лишь тьму? Что-то похожее на совесть царапнуло его бесчестное сердце, но надменный тон собеседника вмиг уничтожил ростки невольного раскаяния. Рома отрицательно покачал головой: никакой пощады с его стороны не будет, Вершинин должен быть наказан за своё бахвальство и раздутое до космических размеров эго.

— Разве мне есть об чём волноваться? — заметная картавость и показное нарушение правил грамматики русского языка заставили случайного наблюдателя прыснуть. Рома обернулся: над ним возвышалась долговязая фигура растрёпанного скептика, который носил фамилию лидера «Гражданской обороны». Макс хлопнул опешившего Вершинина по плечу:

— Удачи, брат! Сегодня приду тебя послушать.

Дмитрий кивнул, едва ли разобрав, кому из одноклассников принадлежит этот звонкий и жизнерадостный голос. Но между тем он с жадностью ребёнка, требующего внимания к своей скромной персоне, обхватил запястье Летова.

— Благодарю, — облизал губы, твёрдо решив перейти на высокопарный слог. — Послушай, я запланировал беседы с публикой между своими выступлениями. Как ты думаешь, стоит ли говорить о слепоте? Или ограничиться темами, которые связаны непосредственно с творчеством?

Макс выхватил руку и пожал плечами, точно Вершинин мог видеть его жест.

— Дим, ну ты чего? В этой слепоте и заключается сила твоего творчества, — сказал Рома, поймав на себе подозрительный взгляд Летова.

* * *

Алиса не слушает; она, разумеется, не хочет верить: ещё не подготовилась к крушению идеала. И если это случится, что ей делать с обломками? Корабль всё равно никуда больше не поплывёт. Прекрати! Вот бы кто-нибудь вырвал твой грешный язык! Роман Исаев — это

— Дурочка, я всё это видел собственными глазами. Думаешь, я буду придумывать такие вещи? — Макс не решается обнять её слабые, вздрагивающие от немых рыданий плечи.

— Ты ошибся! Ты перепутал… Рома тебя не помнит!

* * *

— Ваша честь! — свидетель Исаев вскакивает со стула и указывает пальцем в сторону Летова. Галстук-бабочка душит шею молодого человека, и он безжалостно срывает петлю, бросает под ноги и яростно топчет, словно это вовсе не галстук, а вся его жизнь. Щёки горят, как у чахоточного, умоляющего Бога дать ему желанное освобождение — быструю и спокойную смерть. Макс искоса взглядывает на окончательно уничтоженного противника, и довольная улыбка впервые за всё это время змеится на его губах.

— Не понимаю, какое отношение имеет моё прошлое к…

* * *

Чудовищный восторг разбивает фарфоровые лица вдребезги. Публика рыгает оглушительным смехом. Кто-то бросает проклятия и ругательства в незащищённую спину хозяина зоркого сердца. Камень попадает в цель: Вершинин пятится, спотыкается о микрофонный кабель и растягивается на полу. Зрители продолжают кричать и требовать хлеба и зрелищ. «Зело дивно!», давай ещё, ну что, будешь читать нам свои мерзкие стишочки, нищеброд и попрошайка, хочешь получить милостыню — стой на паперти. Всех этих крикунов и пересмешников объединяла жестокая радость от развенчания культа личности слепого херувима.

Рома, скрестив руки на груди, наблюдает за тем, как бледнеет лицо уязвлённого самозванца и как его пальцы неосознанно тянутся к глазам, чтобы спрятать непрошеные слёзы. Над несчастным поэтом торжественно, точно флаг, развевается огромный плакат:

На цыпочках стою…

Подайте, Христа ради!

— Он написал это, — Макс развалился на стуле и закинул одну ногу на другую. — Твой парень, Алиса. Вершинин доверял ему и попросил подготовить этот плакат. Написал вместо «и звуки ощущаю» — «подайте, Христа ради!» Чувствуешь разницу? — критик покачал круглым носком ботинка и снова вскочил на ноги. Алиса сидела на кровати, повернувшись к стене, и слушала встревоженный шёпот стрелок на разбитых часах. Почему они упрямо продолжают движение и до сих пор не хотят останавливаться?

— Ну и что с того? — выдавила она из себя. — Это же шутка… Просто шутка…

— Жутко, — оборвал её Летов, слегка сдавил её плечи и, наклонившись над ухом, продолжил:

— Сразу после поэтического вечера Дмитрий Вершинин повесился. Незрячий поэт с зорким сердцем, — глаза Макса блеснули, — или просто пятнадцатилетний мальчишка, который не вынес позора мелочных обид?..

* * *

Я перевожу взгляд на Рому. Он держится за краешек стула и отрешённо посматривает в потолок. Саша тянет его за руку, всё ещё веря в спасительную силу своей ослепшей любви, но свидетель Исаев срывается с места. Он бежит, переворачивая свободные стулья, и задевает пальцами мою щеку. Я поднимаю голову — смотрю прямо на его дрожащую нижнюю губу. Рома тоже меня замечает, пытается что-то сказать, но ему не хватает воздуха. Сжатый в кулак судьбы, скомканный и выпотрошенный, он теряет сознание, не успевая добраться до заветной двери.

— Объявляется перерыв, — молоточек в руках судьи рассекает воздух.

* * *

Макс Летов пил молочный коктейль и время от времени толкал задумчивую Алису в бок. Наконец, она отодвинулась на безопасное расстояние, нахмурила густые рыжие брови и повернулась к Саше.

— Мне кажется, ты совсем ничего не ешь. Хочешь попробовать мой клубничный чизкейк? — не дожидаясь ответа, Алиса отломила кусок и положила его на Сашину тарелку. Подруга расплылась в смущённой улыбке.

— Всё нормально… Просто я сегодня так счастлива! А когда я счастлива, то не могу много есть… — Саша провела пальцами по пробору — она редко снимала берет перед незнакомыми людьми. Но Рома располагал к себе и каждым осторожным жестом и вежливым словом разрушал неловкость, как фокусник, который прячет в кармане носовой платок, а достаёт белоснежного голубя.

— Рад был познакомиться, — Исаев слегка наклонил голову. На густых чёрных ресницах ещё таяли робкие снежинки, а по щекам стекали слёзы Вселенной, согревшейся под лучами солнечной улыбки. Рома высыпал в американо сахар и принялся размешивать его ложкой, а Алиса прислушивалась к этой новорождённой мелодии и отмахивалась от мрачных мыслей. «Этого не может быть. Летов что-то путает… Да и с каких пор я доверяю этому сумасшедшему критикану? Он злой и холодный… Настоящий Кай, замороженный Снежной королевой». Она встретилась взглядом с Ромой и улыбнулась. В его глазах засияла вечность. Может быть, Алиса и не представляла, как она выглядит, но совершенно точно знала, что это слово не нужно было составлять из кубиков льда, оно уже существовало, жило в полную силу, и можно протянуть ладонь, чтобы прикоснуться… «Рома тёплый и домашний. Похож на вязаный свитер. Наденешь — и сразу согреешься».

Макс причмокнул губами и с сожалением покосился на опустевший стакан. Рома вёл себя так, точно видел Летова впервые — Алиса была уверена, что такую непринуждённость невозможно сыграть. Наблюдая за поведением актёров на театральных подмостках, всегда можно уловить лёгкую наигранность и неестественность. Но хранителя сада расходящихся тропок нельзя было упрекнуть в неискренности, не хотелось кричать «не верю» и требовать сыграть сцену заново. Алиса наклонилась над ухом подруги и шепнула:

— Как меня раздражает этот Летов!

Саша покачала головой и, в свою очередь, добавила:

— И зачем он за нами увязался?

Рома сделал шумный глоток и поморщился — кофе оказался слишком горячим.

— Значит, тебя называют Суперменом? — Макс почесал нос и поправил зелёный шарфик, вымазанный молоком рот искривился в неприятной насмешке. Алиса повела плечами: даже ей, не участнику разговора, а лишь невольной наблюдательнице, сделалось не по себе. Она раскатала рукава старой серой водолазки, чтобы скрыть мурашки, самоуверенно вышагивающие по паркету её кожи.

Рома, казалось, не заметил ни высокомерного тона, ни кривой ухмылки собеседника и всё так же вежливо продолжал выбрасывать наружу причёсанные фразы.

— Да, я ведь член волонтёрской организации. «Дом надежды» называется… Может быть, слышали? — Рома наконец-то согрелся, и на щеках заиграл румянец. Он сделал ещё пару глотков, сцепил пальцы в замок и опёрся подбородком на сложенные руки. С минуту молодые люди смотрели друг другу в глаза, точно оценивали собственные шансы на победу в предстоящем словесном поединке. Алиса внимательно наблюдала за тем, как Рома скользил серьёзным взглядом по непроницаемому лицу противника, чесал за ухом, точно больной кот, морщил лоб

— Простите, никогда раньше не сталкивался с настоящими суперменами, — Макс вытер рот кончиком вязаного шарфа. Верхняя губа Алисы заметно приподнялась. Скривившись, Лужицкая отвернулась, не желая больше видеть неопрятного литературного критика, уверенного в собственном величии.

— Да что вы, — Рома отмахнулся, потёр бровь, бросил дикий взгляд на подушечки пальцев, как если бы видел их впервые, взял в руки густую прядь и потянул вниз.

«Он волнуется, или Летов ему просто неприятен?» — Алиса коснулась кончика носа, поймала на себе вопросительный взгляд Саши и, через силу улыбнувшись, засунула в рот огромный кусок чизкейка.

— Я не виноват, что меня так называют, — между тем продолжал Роман. Он совершенно не знал, куда деть руки, которые в эту минуту почему-то ему мешали. — На самом деле я просто стараюсь делать то, что в моих силах.

Макс заметно сгорбился и, подперев ладонью щеку, облокотился на стол.

— Расскажите… — зевнув, попросил он. — Что же вы такое де… — широкий зевок поглотил окончание его фразы. Критик даже не удосужился прикрыть рот.

— Не думаю, что вам это интересно, — Рома сощурился и выпрямился. Он наконец-то нашёл применение своим неприкаянным пальцам — они обхватили кофейную кружку. Алиса заметила, что его руки немного подрагивают, и как бы невзначай толкнула локтем. Извинилась и обворожительно улыбнулась. Саша вздрогнула от неожиданности и выронила вилку, почему-то густо покраснев, точно совершила непростительный проступок, о котором узнали строгие взрослые. Наклонилась, чтобы отыскать её под столом.

— Она прямо у меня под ногами, — Макс ботинком пододвинул к Саше столовый прибор. — А мы ведь ровесники. Не лучше ли перейти на более неформальное общение? — его брови приподнялись. Казалось, он затевает опасную игру и хочет обвести соперника вокруг пальца, чтобы заставить его играть по своим правилам. Рома кивнул, всеми силами пытаясь сохранить равнодушный вид. Но на лбу выступили капельки пота, ворвавшись, как непрошеные гости, и Алиса не могла не обратить внимания на замешательство возлюбленного. Хотелось стукнуть вечно ухмыляющегося эгоиста по голове, схватить Рому за руку и сбежать из этой тесной кофейни, прочь от плохого кофе и невкусного чизкейка, в комнатный мир, где им никто не посмеет помешать. Но в глубине души она желала знать правду.

— Конечно. Я только рад с тобой сблизиться. На первый взгляд может показаться, что я необщительный человек. Но на самом деле мне очень нравится заводить новые знакомства.

Макс задумчиво застучал по столу.

— Я догадывался, — буркнул он, даже не поглядев на собеседника.

— Так приятно, что в нашем мире есть люди, которым небезразлично несчастье других, — внезапно вмешалась Саша, подхватывая белую прядь и наматывая её на палец.

— Прекрати, — Рома принялся растирать виски. — Ты меня смущаешь, — лёгкая улыбка заиграла на уголках его губ. Но Алиса заметила, что он выглядит не просто уставшим, а измождённым, точно Летов, как опытный вампир, высосал из жертвы всю энергию и бодрость духа. И несчастный человек, опустошённый, лежал неподвижно ничком, безнадёжно лавируя между сном и реальностью.

— Однажды Рома даже спас самоубийцу, — заметила Алиса, но тотчас же прикусила язык. Макс явно заинтересовался, выпрямился и откинулся на спинку стула. Глаза округлились и загорелись, как у голодного хищника.

— Да ничего особенного. Алиса преувеличивает. На самом деле я просто остановил одного пьяницу, который собирался спрыгнуть с моста.

Рома откинул назад мешающие пряди и прикрыл ладонью нижнюю часть лица. Что он делает — стирает незваную улыбку, которая всё-таки нашла пристанище на губах довольного хозяина, невзирая на то, что её никто не ждал?

Макс хмыкнул — Алиса поспешно наступила ему на ногу, но тот даже не обратил на это никакого внимания. Он выпустил на волю демонов прошлого и сильно побледнел.

— Был у меня один знакомый… Не сумел его спасти, — Летов приложил пальцы к губам и сурово посмотрел на собеседника.

— Я… сочувствую… — Рома смешался, не вполне понимая истинного значения этого тяжёлого взгляда.

— Да уж… До сих пор виню себя в этом, — Макс прикрыл глаза и уже совсем другим, не своим, чужим голосом продекламировал:

На цыпочках стою

И звуки ощущаю.

Алиса почувствовала, как внутри обрываются провода, соединяющие её испуганную душу с застывшим телом. Саша крепко сжала холодную руку подруги и, кажется, шепнула на ухо что-то похожее на вопрос…

Раздался грохот — это писатель за соседним столиком случайно разбил фарфоровое блюдце. Рома взглянул на часы и пробормотал:

— Я… Мне…. То есть… — он никак не мог сформулировать предложение и только беспомощно указывал на часы. Алиса вовремя пришла ему на помощь.

— Да, конечно, тебе ведь нужно идти на работу. Увидимся завтра.

Она встала, поцеловала Рому в щёку и вздрогнула — в нём больше не осталось ни крупицы жизни. То был мертвец, по инерции продолжающий играть роль живого человека.

* * *

Алиса умыла лицо, совершенно позабыв о подкрашенных тушью ресницах. По щекам полились чёрные слёзы; она посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Нижняя губа предательски подрагивала и обнажала фальшь. Она налила в ладонь немного жидкого мыла и потёрла веки, в глазах так защипало, что Алиса чуть было не расплакалась. Или, скорее всего, разрыдалась бы в голос, вот только сама не вполне сознавала причины, но злилась, с беспомощной силой злилась на человека, который разрушил её любовь. Нет, это был не Рома, ведь он всё ещё оставался маяком для одиноких скитальцев, правда, его безжизненный тусклый свет отравлял темноту подчёркнутым равнодушием. Кто-то повернул дверную ручку, и Алиса закрыла руками выпачканное косметикой лицо.

— Боже, ушла — и с концами, — раздался над самым ухом бодрый жизнерадостный голос. И почему она сегодня так счастлива? Почему, чёрт побери, Алиса не может разделить тёплую радость подруги? Натянуть бы на ледяные ладони, как варежки, и согреться промозглой ночью. Саша достала из косметички помаду и пододвинулась к зеркалу. Алиса выключила кран, и вода стихла, похоронив невыплаканные слёзы печальной девушки в гробу торжественного молчания. Лужицкая недовольно вырвалась на волю, когда подруга

— Что такое? Ты чем-то расстроена? — Саша поджала пухлые вишнёвые губки, словно бы желая выразить сочувствие, но в уголках глаз всё равно танцевали небрежные морщинки. Казалось, неуклюжий художник нарисовал их случайным взмахом кисти, а исправлять ничего не стал, ведь истинная красота таится в лёгком несовершенстве. Точно так же и в каждом дилетанте растёт маленький гений, которого надо время от времени поить водой и светом, чтобы в конце концов вырос и наполнил благоуханием сад. Алиса отрицательно покачала головой, с мокрых поблекших прядей стекали капризные капельки, браслет от часов неожиданно расстегнулся, и они рухнули на пол, изуродованный чужими слезами.

Саша наклонилась и подобрала часы. Она заметно нахмурилась и как будто что-то бормотала под нос, когда осматривала циферблат. Затем вытянула трубочкой накрашенные губы и беспомощно развела руками.

— Ну вот… треснули…

Алиса принуждённо рассмеялась и выхватила часы.

— Ничего страшного… Подумаешь… Они даже не остановились… — шумно выдохнула и спрятала браслет в карман. Саша вскочила на ноги, оправила вязаную кофту с изображением сонного медвежонка, и, подойдя к зеркалу, откинула назад блестящие светлые волосы.

— Спасибо… Спасибо, что позвала меня сегодня. Это самый счастливый день в моей жизни.

Алиса сощурилась и пожала плечами:

— А по мне, день как день. Да ещё и этот Летов… Всегда появляется там, где его не ждут, — взяла с раковины кожаный рюкзачок. Он выглядел заплаканным.

— Да, Макс, конечно, раздражает, — Саша не переставала улыбаться собственному отражению. «Она красива, потому что счастлива, а я… — Алиса закусила губу, — опустошена».

— Хватит болтать. Лучше пойдём отсюда, — Лужицкая махнула рукой в сторону двери. Странно, что за всё это время в уборную никто не зашёл. Впрочем, кофейня действительно осиротела; скрылся из виду хозяин полосатого шарфика, исчез писатель, оставив после себя на столе смятую сторублёвую купюру и шариковую ручку. Только презабавная парочка — девчонка с золотистыми локонами и низкорослый мальчуган в громадном синем пиджаке — уплетала засохшие сэндвичи и как будто никуда не торопилась. Алиса с трудом отвела от них взгляд: всегда немного завидовала очаровательной юности с беззаботными разговорами и застенчивыми улыбками. Тому времени, когда горячо веришь в неразрешимость собственных проблем и преувеличиваешь свою роль на круглолицей одинокой планете. Алиса повела плечами, точно сбрасывая с себя весьма неудобное ситцевое платье, из которого давным-давно выросла. Пора примерять новое — вечернее — с длинным разрезом слева — не щёлкать, а медленно застёгивать молнию, опасаясь зацепок — гордо выпрямлять спину и забирать волосы на макушке.

— Рома такой вежливый и добрый, — зашептала Саша, обжигая подругу горячим дыханием. От неё пахло клубничными духами, карамельным латте и необузданным счастьем, словно все блага мира упали на дно её распахнутого сердца. Кажется, она наконец-то его открыла.

— Думаешь? — Алиса жадно проглотила реплику подруги. Хотелось, чтобы она не останавливалась, говорила, одаривала комплиментами, хвалила, как можно больше хвалила…

— Конечно. А разве это не очевидно? — Саша забрала волосы в хвост и натянула замшевый берет с козырьком.

— Ну разумеется… А как же иначе? — Алиса повела плечами и застегнула последнюю пуговицу на пальто. Но самонадеянная петля отвергла страдалицу, и та покатилась по полу, прямо под ноги кудрявой девочке с сияющими глазами и набитым ртом.

* * *

Если верить словам прокурора Лобановой, несчастный свидетель очнулся и с ним теперь всё в полном порядке. Марина Романовна успокаивает его зелёным чаем с жасмином и душещипательными беседами. Словом, можно не беспокоиться и продолжать судебное заседание. Елена Дмитриевна оборачивается к экрану, на котором появляется улыбающееся лицо с большими грустными глазами.

— Девушку, которую вы видите на фотографии, зовут Мэри, — берёт в руки пульт управления и опирается на стол. — Смотрите, что написала Алиса в своём блоге…

Безнадёжная мечтательница. Романтичная натура с наивной уверенностью в завтрашнем дне. Вечно влюблённая в фантом. Искусная создательница идеалов. Не прекратит улыбаться даже с кинжалом в сердце, который всадила жестокая рука друга. Мечтает узнать рецепт счастья и сварить зелье, чтобы напиться допьяна. Отравление неминуемо — жизнь не позволит с таким легкомыслием относиться к своей возвышенной особе и обязательно отомстит, призвав на помощь непобедимую армию смерти.

Просто хочет, чтобы её любили в ответ.

Верит в сказки. Мечтает пуститься в мужественный полёт прямиком до конечной… Впрочем, это всё не то. Глупости какие… Мэри — ребёнок, заражённый вирусом любопытства, только и всего.

Елена щурится, облизывает губы и угрожающе вскидывает кулак, точно собираясь выкрикнуть лозунг. Её голос звучит твёрдо и уверенно — прокурор Лобанова не сомневается в собственной правоте.

— Разве вам ещё не ясно? Мы делаем бедную девочку жертвой судебной ошибки! — она обводит зрителей торжествующим взглядом, и они замирают, как статуи, задерживая дыхание, словно опасаются, что неосторожный вдох-выдох разрушит хрупкое бытие. — Это не самоубийство, — Елена Дмитриевна заметно сбавляет тон, — общество погубило её… Безжалостная среда, которая уродует и калечит слабых…

Полосатая вязаная кофта морщится на стуле. Кажется, прокурор Лобанова перестала мёрзнуть.

— Прекратите, — адвокат стирает рукавом выступивший на лбу пот и делает неуверенный шаг. — Что ж вы в самом деле… Вы превращаете судебное заседание в откровенный фарс!

Елена поворачивается к бывшему мужу, ставя руки на пояс, как случалось прежде в минуты семейных драм. Она хмурится, но на губах играет озорная улыбка. Королева контрастов удерживается от дерзкой реплики и снова берёт в руки пульт управления.

— Вы знаете, в Алисином блоге мы нашли видео… Его снимал экс-возлюбленный усопшей Роман Исаев.

По залу прокатывается тревожный шёпот: ожившие статуи чувствует запах кульминации. Прямо сейчас они доберутся до истины… Вот только зачем? Разумеется, мы все хотим видеть правду — обнажённую, только что сбросившую вериги, израненную, но не потерявшую себя. Глаза, наполненные невыплаканной грустью, широко распахиваются, и маникюрные ножницы в дрожащих пальцах отрезают чужие ожидания. Всё фальшивое, надуманное, псевдовеликое уступает место главному… А впрочем, нужна ли этим людям истина, которая противоречит их убеждениям? Каждый из нас пытается спасти свой мир — а больше ничего, всё остальное — фантом, потому что выходит за рамки нашего восприятия.

Девочка с розовыми волосами бродит босиком по золотому песку, обжигая осиротевшие ноги. Подобрав подол сарафана — длинного, синего, как не тронутое облаками небо, — несётся к воде и разбрызгивает её вокруг, сетуя, что не может перебраться на другой берег пешком. Наконец, поворачивается: на губах сияет улыбка, порождённая немым

— Хватит снимать, просто иди ко мне, — раскидывает руки в ожидании объятия. И вдруг начинает смеяться — сначала тихо-тихо, как колокольчик, с такими же мелодичными перезвонами-переливами, затем всё громче, запрокидывает голову и провожает закат нахальным хохотом…

Видеозапись обрывается, а вместе с ней исчезает и новоявленная Лилит.

— Прокурор Лобанова, — судья поднимает кверху небритый двойной подбородок. — Попрошу вас впредь не тратить время на подобные… — он умолкает, подбирая подходящее слово. Снимает очки и протирает носовым платком запотевшие стёкла.

— Выходки, — любезно подсказывает адвокат Егоров. Неожиданная поддержка со стороны судьи заметно приободряет его, и он, помолодевший, счастливый, выпрямляется и опускает руки, которые до этой торжественной минуты были сжаты в кулаки. Бессильная злоба рассеивается, как дым сигареты беглого преступника.

— Подобные выходки, — соглашается Илья Валентинович, причмокивая губами, — это не улика и не доказательство. Это… — он рисует в воздухе небрежный круг, в очередной раз не заканчивая фразы.

— Личное видео, — щёлкая пальцами, замечает Егоров. Он бросает косвенный взгляд на строгую бывшую жену, которая сидит на краешке стула, отодвинувшись от стола, со скрещенными руками на груди и смиренным выражением лица. Что это: буря в тесном стакане, которая грозится с минуты на минуту разбить постылые стены и обрушиться на беззащитный мир? Беги. Спасайся, если можешь. Запомни: ещё не поздно, и у тебя есть шансы до тех пор, пока не наступила следующая секунда.

— Личное видео, — на автомате повторяет господин судья. — Вы же понимаете, что нарушаете правила?

Елена Дмитриевна собирается возразить и даже подаётся вперёд, приготовляясь встать, но внезапно передумывает и сжимает губы в тонкую линию.

— Ваша честь, — адвокат выглядит счастливым, словно судебное заседание уже закончилось и он одержал блистательную победу над своим главным противником. — Суд не волнует психическое состояние самоубийцы. Я лишь хочу доказать невиновность своего подзащитного. Он не причастен к этому делу.

— И между тем вы постоянно пытаетесь выставить бедняжку в дурном свете! — выкрикивает раздосадованный прокурор.

Ветер шелестит и играет с занавеской — поднимается буря. Пластиковый стаканчик падает. Прокурор Лобанова не удерживается. Хочет выбросить в раскалённое пространство ещё одну колкую реплику, но судья выставляет вперёд ладонь, давая понять, что больше не потерпит никаких препирательств.

— Ещё есть свидетели? — Илья Валентинович оборачивается к секретарю. Маленькая сухонькая женщина в сером клетчатом костюме кивает.

— В зал судебного заседания приглашается Ветрова Александра Сергеевна, студентка факультета прозы.

V

Алиса хотела меня убить

Хрупкая, как спичка, гаснущая на ладони. Бледная, как восковые слёзы свечи, гибнущей у изголовья кровати схимника. Маленькая девочка в одежде взрослой женщины, которая собирается победить мир оружием губительной красоты. На колготках — зацепки и узелки, чёрная расклешённая юбка не доходит даже до коленок, небрежно накинутая на плечи кофта не спасает от чудовищного холода. На груди — крест, и свидетельница прикладывает его ледяную плоть к губам. Достаёт пудреницу, морщится, глядя на отражение, пробегает спонжем по щекам, шумно захлопывает, прячет в кожаном рюкзачке, откашливается и натягивает козырёк берета на глаза. Как обычно горбясь, закусывает губу и начинает говорить тихим, немного хриплым голосом:

— Добрый день. Меня зовут Саша Ветрова.

— Мы это знаем, — резко обрывает её прокурор Лобанова. Она сидит, развалившись на стуле, нахально забросив одну ногу на другую, и критическим взглядом оценивает внешний вид свидетельницы. Говорят, блондинки либо понимают друг друга с полуслова, либо с полувзгляда вонзают кинжал в спину. Елена Дмитриевна забирает за уши выбившиеся из причёски пряди и скрещивает руки на груди, точно защищаясь от возможных нападок белокурой девушки.

— Кстати, хочу предупредить вас об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний, — прокурор снова меняет позу, пододвигается к столу и складывает руки домиком. Она разглядывает собственный маникюр с таким удивлением, как будто видит его впервые. Впрочем, нужно же было на что-то смотреть, пока оробевшая свидетельница силится сформулировать новую мысль. Не удивляйтесь и не осуждайте, мол, с факультета прозы, а связно выражаться не умеет; это извечная проблема писателя: он приучается думать с пером в руках или, в крайнем случае, перед горящим экраном компьютера. На вкус и цвет, как говорится… Простите, я отвлекаюсь, и моё повествование становится излишне затянутым. Должны же мы, в самом деле, нащупать кульминацию, чтобы в конце концов опрокинуть читательские ожидания.

— Извините… — Саша закрывает ладонями напудренные щёки. — Я очень сильно волнуюсь, но в моей честности вы можете быть уверены… Если бы Алиса могла меня сейчас слышать… — она достаёт из кармана платок, но так и не доносит его до глаз.

— Насколько я знаю, вы предоставили суду голосовые сообщения, — адвокат выступает вперёд, пряча сзади сцепленные в замок пальцы. Наверное, у него затекла спина — таким мучеником он кажется в эту минуту. Саша Ветрова ухватывается за реплику неожиданного союзника, как за спасительную соломинку. А, по-моему, это признак дурного тона, да ещё и уголовное преступление — нарушать тайну переписки. Судя по всему, когда человек умирает, любые правила обесцениваются, но, согласитесь, никто ведь не знает, что ожидает нас за чертой. Может быть, мы продолжим наше невидимое существование, чтобы с ужасом наблюдать за происками относительно живых существ? Лишённые права на месть, мы обречены оставаться в аду, ведь быть соглядатаем — тяжёлое испытание. Возможно ли оспорить суровость такого наказания?

— Ваша честь, разве это не проникновение в личную жизнь потерпевшей? — словно читает мои мысли прокурор Лобанова. Бывший муж, разумеется, замечает, что она назвала Алису Лужицкую «потерпевшей», а не усопшей, как следовало, и разражается неистовым возмущённым кашлем.

— Ваша честь, — наконец обретает дар красноречия адвокат, — я считаю, что это очень ценные сведения. Позвольте послушать…

Голос 1(спокойный, но измученный). Приходи на крышу.

Голос 2(сдавленный, приглушённый; слышатся чьи-то пьяные выкрики, словно на заднем плане идёт пир и, вероятно, во время чумы). Что-то случилось?

Голос 1(словам предшествует невольно сорвавшийся вздох). Нет… (гул свистящего ветра прячет ещё одно слово). Мне есть что тебе

Голос 2.Алиса, не томи… что-то плохое? (звук бьющейся посуды и чьё-то сочное ругательство в лучших фольклорных традициях).

Голос 1.Я нашла свою бабушку. Из грязи в князи. (захлёбывается смехом, как человек, близкий к истерическому припадку).

Голос 2(слегка раздражённый). Рома с тобой?

Голос 1.Нет… (пауза длиною в несколько секунд и прерывистое дыхание — то ли замёрзла, то ли всё-таки плакала). Он где-то…

Голос 2(кто-то выкрикивает тост за счастье). Вы поссорились?

Голос 1(неожиданно громко и не без нотки недовольства). Это лучший человек на земле. (Кого только пытается в этом убедить, ведь никто и не сомневается в его безукоризненной честности?)

Голос 2. Я знаю, Алис… Позвони Марине Романовне (не то чтобы хочет отделаться, но всё же заметно устаёт от бессвязного диалога, как устают от утомительного сюжета слишком длинной книги без намёка на внятную развязку).

Голос 1.Хватит, Саш… Просто приходи на крышу.

Саша тогда помогала матери готовить блюда для банкета. Её семья владела пельменной, и дочка время от времени подрабатывала у родителей, иначе им было не справиться с таким огромным количеством заказов. Отряхнула руки, испачканные мукой, сняла фартук и поцеловала вспотевшую маму в щёку.

— Прости… Если хочешь, могу сегодня поработать на доставке, но сейчас…

Вопрос жизни и смерти. Так всегда, когда дело касается Алисы Лужицкой. Вероятно, она и сама не знала, чего от себя ожидать в следующую минуту: да, эта девушка была такой же непостоянной, как время. Она могла босиком бегать вслед за часовой стрелкой и всё-таки каждый раз сбиваться, вырываясь из тесного круга. Надуманные ограничения никогда не приходились по размеру её непокорной душе. Именно поэтому Саша, не задумываясь, выбежала из пельменной, вызвала такси и поехала к той самой многоэтажке, на крыше которой подруги провели вместе немало печальных вечеров.

Свидетельница мнёт в руках несчастный носовой платок, но при этом остаётся на удивление спокойной и сдержанной. Голос больше не дрожит, в глазах не стоят слёзы, хотя она и могла бы закапать капли, как это делают иные актёры, чтобы их отчаяние выглядело естественным. Ветрова лишь на мгновение останавливает поток сознания и застёгивает вязаную кофту на все пуговицы, скрывая полупрозрачную кофту с глубоким круглым вырезом.

— Значит, вы никому не рассказали, куда поехали? — правая бровь прокурора заметно приподнимается. Её длинные пальцы вальсируют по страницам распахнутого блокнота.

— У меня не было времени. Я беспокоилась за подругу, — Саша поджимает губы и внезапно снимает с головы берет, оскорбляя дотошную женщину дерзким насмешливым взглядом. Быть может, свидетельница думает о том, что эта эффектная блондинка тщетно пытается поймать угасающую молодость за хвост, но её красота вот-вот иссякнет, рассыплется, развеется по ветру, как прах самозванца.

— То есть вы предполагали, что она может покончить с собой? — хищные глаза адвоката загораются жадным блеском. Саша машет руками, разрушая его надежды, словно песочный замок.

— Нет, что вы! Я даже и представить себе не могла, что Алиса может быть способна… — её голос хрипнет. Глаза привычно округляется, делаясь огромными и безумными. Любой наблюдатель бы содрогнулся и заподозрил свидетельницу в помешательстве, но публика оказалась незрячей. — На такое, — шёпотом договаривает Саша.

* * *

На большой перемене несколько прозаиков организовали тесный круг. По-видимому, чтобы стать его частью, нужно было заключить сделку с Дьяволом. Миша Андреев — юный писатель, так рано снискавший признание добропорядочных читателей, рассказывал сюжет сказки с несчастливым концом. Он был убеждён, что этот жанр никогда не утратит актуальности и новые Андерсены необходимы обществу, как глоток свежего воздуха. Неожиданно свалившаяся на голову популярность разрешала самонадеянному автору использовать в речи штампы. Судя по комментариям в социальных сетях, творчество Андреева ценили за неистощимый запас острых шуток, способных проткнуть противника, точно шпага. Король чёрного юмора откинул мешающую чёлку, шепнул что-то толстому собеседнику и кивнул в сторону одинокой девушки в клетчатом берете с козырьком. Может быть, она слушала музыку или просто забыла выдернуть наушник из правого уха. С одной стороны, умоляла оставить её в покое, а с другой, была готова поддержать разговор, если потребуется. Между тем Саша разглядывала скетчбук и проводила пальцами по изогнутым линиям, словно пытаясь проверить на прочность. Выдержат ли столкновение с реальностью, когда она решится вынести рисунок на всеобщее обозрение или… суд?

— Эй ты, в берете! — Андреев в развалку засеменил по коридору и остановился возле побледневшей одногруппницы-одиночки. Она прислонилась к стене, сожалея, что не может слиться с ней, сбежать, исчезнуть, но даже самое сильное желание не способно задавить здравый смысл. Невольно приходится подчиняться законам логики, если ты, конечно, не пещерный человек на необитаемом острове. Михаил выхватил скетчбук, закусив губу, пролистал, как неинтересную книжку с весьма предсказуемым финалом, наконец, захлопнул, небрежно бросил на подоконник и задумчиво защекотал подбородок. Видимо, он очень гордился лёгкой щетиной, которая придавала его лицу самодовольный, но, увы, не мужественный вид. Затем будто бы опомнился, отвёл руки и усмехнулся.

— Умеешь только всякие безделушки рисовать? — он намеренно выбирал слова, которые ранили как можно сильнее. Писателям в этом нет равных: это настоящие мастера унижений, и от их острого язычка следует держаться подальше, иначе рискуешь заразиться вирусом самобичевания.

— Я создаю графические романы, — вспыхнула Саша, пряча за спиной обиженный скетчбук. — И это не безделушки. Сейчас такое очень популярно.

Она неслучайно так выразилась: Саша прекрасно знала, к чему стремилась продажная душа молодого автора. Андреев откинул чёлку, совсем недавно подстриженную по выдуманной им самим моде, и осклабился, выставив наружу два передних зуба. Его на удивление маленький рот был не в состоянии скрыть это несовершенство, полученное в дар от природы. Миша повернулся к товарищам, которые молча, затаив дыхание, наблюдали за театральным действом, всплеснул руками, словно приглашая зрителей полюбоваться наглостью сумасбродной девицы, и толкнул её.

— Сначала свой дурацкий колпак с головы сними, а потом уже умничай, — сорвал клетчатый берет и отбросил в другой конец коридора. — Вы верите, — он обратился к паре зевак с факультета поэзии, — что эта дамочка когда-нибудь станет популярной? — Андреев шумно цокнул языком. — Глупая, — уже намного тише добавил подающий надежды писатель. — Знай своё место! — собирался плюнуть в лицо ненавистной девчонке, но не успел. Алиса схватила его руку и скрутила за спиной с такой силой, что невольная жертва охнула

— Что такое? — Тина вопросительно подняла бровь.

— Думаешь, это нормально? — вскинулась раскрасневшаяся незнакомка. Солнечный луч, заглянувший в приоткрытое окно, покрыл её веснушки на носу внезапными страстными поцелуями. Жертва не вынесла такой атаки и громко чихнула. Тина невольно отступила, поморщилась и пригладила безукоризненно прямые блестящие волосы.

— Я ничего не заметила, — она подобрала упавшие на пол наушники и вместе с ними брелок с космонавтом, который обронила храбрая воительница во время очередного сражения.

— Вот это меня и пугает… больше всего… — Алиса обернулась к пристыженным зрителям, сложила ладони вместе, прикрыв глаза, коснулась ими кончика носа, точно в безмолвной, ей одной понятной молитве, и облизала сухие потрескавшиеся губы. — Вы все погрязли в равнодушии, — твёрдо и решительно проговорила она. Безжалостно коверкала сонорные звуки, но никто не смеялся: люди чувствовали себя побеждёнными и оплёванными. Только Андреев не смирился с исходом игры и попытался взять реванш. В гробовом молчании он сжал кулак и торжественно вознёс его над головой рыжеволосой ведьмы. Саша Ветрова, всё это время ритмично хлопавшая ресницами, вырвалась из своего уголка и встала между двумя врагами, как бы готовясь принять удар на себя. Миша Андреев принуждённо рассмеялся, расслабил руку, бросил быстрый взгляд на часы и спрятал подрагивающие от напряжения пальцы в карман.

— Не беспокойся. Я не бью девушек, — он снова откинул чёлку, вытер влажный рот рукавом, но так и не смог стереть упрямо выступающие вперёд неровные зубы. Эта особенность придавала ему ещё более нахальный вид. По странному стечению обстоятельств, Андрееву приходилось улыбаться, даже когда совсем не хотелось. Алиса взяла Сашу под руку, провела подушечками пальцев по заплаканному лицу и, наконец, потрепала по голове, как нашкодившего ребёнка.

— Ты в порядке? — шепнула, наклонившись над ухом.

— Благодаря тебе, — глаза спасённой сияли, но не от слёз, как несколько фрагментов вечности назад. Всё её существо было преисполнено любовью к случайной заступнице, которая светила, как маяк, вопреки густой тьме.

А потом Саша рисовала обезображенное недоумением лицо молодого писателя, подающего надежды на гибель книжной культуры. Так она написала в очередном комиксе; осталось только добавить последние штрихи — и история будет готова. Алиса нарисовала над преогромным ртом Андреева чёрные тараканьи усы. Сама скривилась, когда увидела результат, но между тем подруги остались довольны и дружно расхохотались.

— А глаза… Слишком добрыми получились, не находишь? — Алиса, трясясь в беззвучном смехе, взяла в руки карандаш. — Они у него вечно вылезают из орбит, когда начинает волноваться… А тут, представь себе, получил такой неприятный отзыв! — она откинулась на спинку стула, приложила руку ко лбу и театрально заохала. — Непризнанный талант! Как же мне это пережить? Разве я не сделал всё, что мог, ради своей популярности?

В глубине души каждый писатель мечтает стать известным, даже если пытается казаться благородным и отчуждённым от многоликого божка толпы. Клянётся, что никогда не преклонит перед ним колено, но едва ли сможет исполнить клятву, когда заблудится на перепутье. Что ты выберешь? Будешь до конца своих дней писать в стол, сохранив при этом никому не нужную честь, или отречёшься от истины, чтобы познать горькую сладость головокружительного успеха? Андреев не был куклой-марионеткой, порождением фальшивого мира, ведь он никогда не скрывал лицо под маской кротости и благонравия. Что же в таком случае происходило с нами, насмешливыми наблюдателями за его неминуемым падением? Разве мы не были тогда всего лишь завистниками, подобно Сальери, который бросил отраву в бокал создателя «Реквиема»?

— Саша, но почему… Почему именно комиксы? — Алиса давила ложкой дольку лимона в чашке. Липкие капельки брызнули на сосредоточенные веснушки.

— Графические романы, — Саша зевнула, точно ей надоело из раза в раз повторять одно и то же. Но Алиса ещё не слышала привычного объяснения, тем более она была её спасительницей, поэтому Ветрова запрятала нарастающее раздражение где-то внутри себя и закрыла дверь на ключ. — Их не считают за серьёзную литературу. Но почему бы и нет? Это настоящее произведение искусства, к тому же автору приходится затрачивать ещё больше сил, чем обычному писателю, — она покраснела, вдруг осознав, что собеседница может воспринять эти слова как личное оскорбление. Однако Алиса только задумчиво водила пальцами по столу, составляя из хлопьев пыли буквы эльфийского алфавита. Саша наклонилась над таинственными письменами в надежде, что в её глазах они смогут обрести смысл, но только покачала головой и в торжественной тишине допила остывший чай. Да, может быть, Алиса и вправду волшебница, эльфийка, посланница свыше, а вовсе не ведьма. Подруга наблюдала за тем, как сходятся на переносице густые рыжие брови, а приоткрытый рот упрямо хранит молчание; наконец, пальцы стирают силуэты на столе — и манускрипты становятся достоянием блаженного небытия.

— Я заметила, что у неё крашеные волосы и нарисованные веснушки. Ещё подумала: зачем ей всё это и какая она настоящая? — Саша облокачивается на трибуну, вперив невидящий взгляд в трещину на стене — прямо над лысеющей головой судьи.

— Значит, — прокурор Лобанова встаёт и проходит вокруг стола, отчаянно цокая каблуками, — это была Марго?

Саша Ветрова кивает, приседает на табурет, надевает головной убор и снова скрывает лицо под спасительным клетчатым козырьком.

— Совершенно верно, — слабым, безжизненным тоном отвечает она. — Тогда я встретила Марго.

Адвокат Егоров тоже поднимается со стула, поводит плечами, точно замёрз от ледяного дыхания мрачных мыслей, и опережает зарождающийся вопрос бывшей жены.

— Уважаемая свидетельница, вы назвали подругу Марго. Скажите, пожалуйста, вы общались со всеми личностями Алисы Лужицкой? Вы замечали что-то… — он запинается, мужественно встречая укоризненный взгляд прокурора, и продолжает взволнованным полушёпотом:

— …странное?

Саша пожимает плечами и с выражением христианского смирения возлагает ладони на сведённые вместе колени, как цветы на братскую могилу возле вечного огня.

— Да, она, конечно, часто меняла внешность, но… —

— Вы знаете, мне казалось, что рядом со мной Алиса всегда оставалась настоящей.

Елена Дмитриевна накидывает на плечи вязаную кофту и с материнской нежностью улыбается свидетельнице, будто хочет успокоить, привести в чувства испуганного ребёнка, притянуть к себе и убаюкать.

— Конечно-конечно, — она никогда не уродовала речь лексическими повторами просто так, — и не могло быть иначе, вы ведь лучшие подруги.

Юрий Михайлович сверкает глазами, как хищник, у которого отобрали добычу прямо накануне ужина. Он не может позволить хитрому прокурору вводить в заблуждение его союзницу. Тем более и сам адвокат на протяжении долгих лет попадался в капканы, ловко расставленные опасной супругой.

— Вы никогда не интересовались, почему Алиса всё это делала? — звучит так, как если бы несчастная самоубийца успела совершить ряд самых изощрённых преступлений перед закономерным эпилогом.

Саша всхлипывает, шмыгает носом и высмаркивается. Исполнив своё предназначение, платок канул в Лету широкого кармана.

— Мне нравилось, что моя подруга такая разная. Думала, это такой стиль… Я же не знала… не знала… — первые за всё это время слёзы мешают Саше закончить мысль. Прокурор Лобанова позволяет себе неслыханную выходку: пробирается за трибуну и крепко обнимает рыдающую свидетельницу. Судья описывает в воздухе круг снятыми с руки часами, но всё-таки молчит, решая не обнажать собственную бесчувственность перед зрителями, которые, по-видимому, испытывают теперь нечто подобное состраданию.

Наконец, Саша высвобождается из объятий коварной женщины и уже совсем другим, ровным и бесцветным голосом договаривает:

— Не знала, что это болезнь.

Адвокат щёлкает пальцами: шах и мат, дорогая Лёля! Обручальное кольцо блестит и переливается при тусклом свете догорающего дня, а блондинки всё-таки никогда не доверяют блондинкам.

— Расскажите нам о Саманте, — самодовольно ухмыляясь, требует он.

* * *

Жизнь замирает, когда наступает ночь. Люди танцуют в чертогах своего сознания, на спинах лунных китов, и вслушиваются в щебет завтрашнего дня. Всё случится в точности так, как нужно; но пока не отступила тьма, можно нарушить любой запрет. Парень в рваных джинсах не спал — мучился, кусал беззащитные пальцы, курил сигары одну за другой и отлавливал идеи в сачок будущего замысла. И вроде бы наконец-то поймал: можно заглянуть, достать, положить на ладонь, поднести к носу, чтобы ощутить аромат. Но нет, это всего лишь иллюзия, и ничего больше; это не идея, а бледное отражение, мираж и выдумка. Грация искривлённого мира рассыпается, как только прикасаешься к ней тревожной рукой в дерзкой попытке сжать, остановить бьющееся мгновение, обмануть инопланетных жителей, заражённых вечной тоской по недостижимому идеалу. Элис придавил ногой отжившую свой короткий век сигарету и повернулся к молчаливой девушке, которая расположилась на другом конце подоконника, обняв колени слабыми руками.

— Чего пришла? — грубый, исключающий всякое дружелюбие тон заставил одиночку вздрогнуть. Она нехотя подняла голову и бросила на панка полупрезрительный взгляд. И что Алиса могла найти в этом пустом человеке с татуированными предплечьями и растрёпанным ирокезом? Саша прислонилась щекой к холодному стеклу и устало пробормотала:

— А тебе что за дело? — вытянула ноги, чтобы прогнать раздражённого человека, укутанного в плюшевый плед.

— Я Саманту жду, — повёл плечами Элис, не собираясь уступать измученной мечтательнице любимый подоконник. Никто в общежитии не претендовал на это место: а вдруг кошмарные идеи угрюмого хоррор-писателя имеют свойство распространять заразу и мстить самонадеянным художникам слова?

— Я тоже. Только не Саманту, а Алису, — пробурчала Ветрова, ухватившись за холодную ручку окна. — Это моя лучшая подруга, — зачем-то добавила она.

— Верю, — Элис вовсе не желал вступать в спор с этой девчонкой; в конце концов, он всегда ценил своё время. Панк взглянул на часы. Всего лишь полпервого — вместе с полудрёмой наваливалось одиночество.

Алиса взяла за руки обоих пленников печальных фантазий, и они впервые оказались на крыше замёрзшего спящего дома втроём. Саша боялась подходить к самому краю и закрывала глаза всякий раз, когда это делала бесстрашная подруга. Не выдерживала слепой муки, приоткрывала веки, наблюдала за тем, как развеваются на ветру синие дреды, а маленький силуэт постепенно превращается в родинку на левой щеке капризной богини судьбы. Элис почти всё время молчал, и вовсе не потому, что его стесняло присутствие робкой блондинки в берете, казалось, он был не в силах справиться с гнетущим ужасом необузданных мыслей. Предчувствие новой истории или призрак прошлой — недописанной и неотомщённой? Алиса села на корточках рядом с другом и, положив голову на его плечо, принялась напевать выдуманную мелодию. С одной стороны, она будто дразнила безусловным сходством с мириадами старых песен, а с другой — упрямо отвергала возможность любого столкновения с чужими замыслами. Алиса, несомненно, была её творцом. Голос становился всё увереннее и громче, а слова, напротив, ещё неразборчивее, чем в первую секунду внезапного зарождения.

Вдруг послышались чьи-то размеренные шаги, Элис не шелохнулся, Саша приложила указательный палец к губам, умоляя о тишине, а Алиса умолкла, теснее прижавшись к полусонному человеку в тёплой косухе. Как на крыше дома, принадлежавшего семье Элиса, мог раздаваться этот бесцветный голос? Гость остановился, прекратив бессмысленное движение, и по этой причине не столкнулся лицом к лицу с затаившимися студентами «Фатума».

Он разговаривал по телефону и, по всей видимости, не с тем человеком, которого дерзнул бы назвать другом или даже приятелем.

— Хватит. Пора прекращать эти спектакли. Мы не на театральных подмостках, — директор говорил громким, раскатистым голосом, совершенно убеждённый в том, что его никто не сможет услышать — в такой час и в таком месте едва ли можно переживать за конфиденциальность.

Алиса невольно вздрогнула, услышав щелчок зажигалки.

— Надо убираться, — шепнула Элису, но тот прикрыл её рот ладонью в кожаной перчатке.

— Алексей Михайлович, — между тем продолжал самоуверенный голос. — Если вы не прекратите свои необоснованные обвинения в мою сторону, я буду вынужден уволить вас.

— Вьюшин! — шепнула Саша. Над случайными жертвами нависло неловкое молчание, а где-то на другой стороне крыши встревоженно зашевелились. Неужели Безуглов услышал? Что будет, если он обнаружит любопытных скитальцев, которые самым нахальным образом нарушили сразу несколько правил? Во-первых, глубокой ночью самовольно покинули стены общежития, наплевав на комендантский час, а во-вторых, затаив дыхание подслушивали чужой и, вероятно, весьма опасный разговор. Но Рудольф Валерьевич предпочёл ничего не заметить и сухо, всё так же раздражённо, но уже гораздо сдержаннее буркнул в трубку:

— Аня

Звуки длинных гудков. Директор ещё немного потоптался, вызволил из самых недр лёгких тяжёлый вздох и, наконец, ушёл. Алиса вскочила на ноги, подобрала сумку, надела через плечо, даже не обратив внимания на перевёрнутый ремень, и сжала губы. Саша заметила, что её подруга дрожала, встревоженно переглянулась с отрешённым панком и хотела было что-то сказать, но Лужицкая опередила бесполезную реплику:

— Пойдёмте, пожалуйста… У меня очень сильно кружится голова.

Остаток ночи показался автору графических романов мучительно долгим. Саша металась по тесной комнате, как загнанная в клетку птичка с обломанными крыльями, и думала, думала, думала… пыталась остановить бешеный поток мыслей — и всё-таки не могла. Что она в силах сделать для своей спасительницы, которая меняется в лице всякий раз, когда видит Безуглова?

— Значит, признаёте, — холодным тоном замечает прокурор Лобанова, смерив свидетельницу ледяным надменным взглядом.

Рудольф Валерьевич щурится, чешет затылок, пододвигается к самому столу и с насмешливым видом ставит на него локти. Зрители замечают небольшую дыру на его и без того залатанном рукаве. Пусть вас это нисколько не удивляет: наш директор всегда был королём метаморфоз, и с каждой секундой он становится всё более похожим на настоящего писателя. Думаю, «Фатум» осиротел в тот самый час, когда Алиса Лужицкая, подняв кружку с водой, приняла смертельную дозу снотворного. Итак, залатанный рукав и прилипшие к влажному лбу спутанные пряди… Безуглов проглатывает комок лёгкого недовольства и с вызовом смотрит на Сашу Ветрову. Свидетельница, даже не поднимая головы, ощущает на себе этот взгляд и тотчас же сжимается, как бедная бабочка в кулаке мучителя, на время утрачивая способность связно формулировать мысли.

— Кажется, мы опять лезем в личные дела, ваша честь? — директор хлопает по столу и с такой неожиданной резвостью разворачивается к адвокату, что тот подскакивает на месте. — Что это вы, уважаемый Юрий Михайлович, совсем меня не защищаете? — Рудольф хмурится, его левая щека дрожит.

— Разве я вам мало заплатил? — отчеканивая каждое слово, директор выпрямляется, кладёт ладони на колени и кивает в сторону окончательно уничтоженной свидетельницы. — А вам, дорогая Александра Сергеевна, угрожает отчисление за грубое нарушение правил «Фатума», — он снова отодвигается и закидывает ногу прямо на стол. На ботинках запеклись кусочки высохшей грязи, как кровь вокруг опустошённой раны. Боли больше не будет, зато навсегда останется воспоминание, которое едва ли можно оттереть салфеткой или полотенцем.

— Не беспокойтесь, Саша, — прокурор сменяет гнев на милость, вновь попадаясь в ловушку материнских инстинктов, — он ничего вам не сделает, — Елена оглядывается на Рудольфа, который с поразительным вниманием рассматривает собственное колено, точно невиданное произведение искусства в картинной галерее. — Вас никто не тронет и не отчислит, — она ударяет себя в грудь. — Я этого не допущу!

Адвокат невольно робеет, услышав те же самые слова, которые жена сказала ему перед разводом: «Ты никогда не будешь счастлив. Я этого не допущу!» — пальцы тревожно щекочут обручальное кольцо. Егоров облегчённо выдыхает: всё в порядке, он абсолютно счастлив, реплика прокурора Лобановой давно утратила силу. В конце концов, никогда не стоит доверять излишне поспешным заявлениям.

— Я говорю только правду, — оправившись от потрясения, бормочет Саша. — Я ничего не выдумываю… Я рассказала то, что услышала… — прячется за козырьком. Только сейчас я заметила, как сильно она картавит, словно опасаясь брать на себя ответственность за чётко произнесённые фразы. Гораздо выгоднее спрятать их в футляре лёгкой неуверенности.

— Рудольф Валерьевич, — продолжает Саша, — Рудольф Валерьевич, — повторяет, всхлипывая, — нехороший человек. Вы и представить себе не можете, насколько.

Безуглов прячет ноги под столом, откидывает назад длинные волосы и вполне себе добродушно смеётся. Так мог бы отреагировать воспитатель на забавную выходку ребёнка. Его широкие плечи вздрагивают от смеха, но глаза даже не улыбаются. Прижимая ладони к щекам, директор пытается скрыть болезненный румянец.

— А вы, Александра Сергеевна, очень хорошая подруга?

Саша падает на табурет и обнимает плечи. Её волосы кажутся мне слишком белыми для такого чёрного места.

* * *

Люди преклоняются перед зеркалами и в то же время больше всего на свете мечтают разбить стекло. Это всего лишь иллюзорный способ избавиться от своего наскучившего эго. Но между тем ничего не происходит: любая смерть существует исключительно в пределах нашей головы, впрочем, как и сама жизнь. Саша всецело отдалась во власть строгой, спокойной и степенной спутницы. Прямо сейчас она добровольно отрекалась от собственной личности, чтобы слиться с двойником — пугающе прекрасным, до безумия близким и вместе с тем неизбежно далёким. Алиса спрятала под шляпой белые кудряшки и невольно расхохоталась, точно ребёнок, который сделал маленькую шалость и теперь ждёт реакции ничего не подозревающих родителей. И, разумеется, знает, что его никто не будет ругать, разве только погрозят пальчиком, поцелуют в щёчку и попросят больше так не делать. Новоиспечённый Булгаков неосторожно тряхнул головой, и непокорённые кудряшки снова рассыпались по плечам.

— Слушай, а может… — Саша недоговорила, только потянулась в сторону берета, но Елена Сергеевна с резвостью пантеры перехватила руку неудавшегося мужа. Ничего — немного подправит грим, нацепит монокль — и сходство выйдет поразительным. Главное — никогда и ни при каких обстоятельствах не позволять Михаилу Афанасьевичу снимать шляпу.

— Таких козырьков мой муж не носит, — муза опечаленного писателя сурово нахмурила чёрные брови. Она поправила тёмные кудряшки, щекочущие лоб, достала карманное зеркальце и накрасила губы яркой вишнёвой помадой. Саша узнавала и не узнавала подругу одновременно: Алиса менялась таким поразительным образом, что все вокруг давно перестали обращать внимание на эти перевоплощения. Её глаза всегда сияли, точно она не уставала влюбляться в каждый новый день, даже если он мстил жертве безысходной тоской и дикой грустью, с которой было не так-то просто справиться. Но жизнь человека длится до той самой минуты, пока не заканчивается сопротивление. Как только это произойдёт — спасения не будет, и можно не ждать пощады и прекратить верить в чудо. Всё обессмысливается, если ты устал бороться.

Кое-как уложив непослушные волосы, Саша вскочила с места и подлетела к окну, желая восхититься очарованием подбирающейся к городу зимы. Но вместо этого только вскрикнула, сама испугалась такого неожиданного проявления чувств и закрыла руками искривившийся рот. Алиса облокотилась на холодный подоконник и принялась вместе с подругой наблюдать за происходящим; в эту минуту Михаил Булгаков и его последняя жена Елена Шиловская смотрели, как рушится чья-то чужая жизнь.

Подруги синхронно вздрогнули, услышав внезапный стук в дверь. На пороге показался надушенный Виссарион Григорьевич Белинский. Критик немного потоптался, точно собираясь с мыслями, с надменным видом оправил элегантный пиджак и, откашлявшись, произнёс:

— Ну и ну! Вот это парочка, — Макс Летов, всплеснув руками, присел на краешек стула и достал из кармана длинную сигару, ещё не тронутую ядовитым дыханием небытия. Алиса поморщилась: все жесты этого хладнокровного скептика казались ей заранее продуманными и тщательно отрепетированными.

— Чего пришёл? — не скрывая недовольства, спросила она. Подушечки пальцев растерянно пробегали по нахмуренному лбу. Морщинки, напоминавшие тонкую паутину, сплетённую величайшим мастером, таили настороженные мысли. Ей казалось, что она не успела додумать что-то по-настоящему важное и теперь никак не могла вспомнить, какую идею по неосторожности оставила в чертогах забвения.

— Чёрт, — Макс убрал сигару, так и не решившись поднести её ко рту. — Я пришёл из-за Вьюшина. Вы случайно не видели своего чокнутого куратора?

Саша снова вскрикнула и обернулась к окну, но метель уже успела замести следы недавнего прошлого.

— Только что был… — она показала на окно и растерянно пожала плечами.

Макс встал и заходил по комнате, как будто обдумывая композицию новой критической статьи. Дошёл до окна, заглянул, словно не веря встревоженным ноткам в голосе Саши Ветровой, и остановился, прижавшись к подоконнику спиной.

— У него жена наглоталась таблеток, — задавленным тоном проговорил бледный литературный критик. — Это уже не в первый раз после смерти дочери… Хотя, — он вздохнул, сцепив подрагивающие пальцы в замок, как если бы сжал в смертельных объятиях страдающую одиночку, — они даже не живут вместе.

— Так вот почему… — Саша неосторожно задела шляпу, и спрятанные белые пряди рухнули на плечи, наконец-то дождавшись освобождения. Булгаков рассыпался — Елена Сергеевна поставила руки на пояс и бросила подозрительный взгляд на трагикомического героя в шарфике. Так мог смотреть следователь на ломающегося преступника, которого давным-давно вывели на чистую воду, но он всё-таки продолжал прятаться и отрицать вину.

— Откуда ты всё знаешь? — Алиса мечтала увидеть замешательство на лице критика, но тот лишь с заговорщицким видом покачал головой и ухмыльнулся:

— Что ж, выдам ещё одну свою тайну. Я — приёмный сын Рудольфа Безуглова.

Саша открыла рот, так и не сумев выговорить ни слова, а Алиса, опустив руки, села на незаправленную кровать.

— Да, он усыновил меня, когда мне было тринадцать… Посочувствовал, заметил потенциал и решил спасти… чтобы окончательно погубить.

Алиса поднесла к губам холодные пальцы. Сказанное Летовым никак не укладывалось в голове: едва ли Безуглов мог быть настолько сердобольным, чтобы стать для кого-то отцом. Она вздохнула, выпрямилась и бросила прощальный взгляд на окно. Последние снежинки таяли на коленях вечности. А ведь она просто странница, случайно занесённая в чужой мир, и совершенно ничего не знает ни об этом тающем снеге, ни о людях, которые хоронят себя в сугробах. Пытаешься познать, открыть хотя бы один секрет, замедляя бег времени, но всё равно не можешь нащупать истину. Каждый человек носит внутри себя целое кладбище, и однажды в нём совсем не останется свободных мест. Алиса потянулась к сумке, чтобы записать нечаянную мысль. Макс наклонился над ухом задумчивой писательницы и похлопал по плечу:

— Не смей грустить! Ты должна сделать хороший репортаж.

* * *

Елена Дмитриевна стучит по столу авторучкой, прежде чем рука судьи касается заветного молоточка.

— Саша, я думаю, суд не слишком интересуют родственные связи твоих приятелей. Говорите ближе к делу, — сжимая губы, прокурор выставляет вперёд унылый циферблат часов, который всё равно никто не смог бы разглядеть.

— Извините, — Саша принимается массировать виски, не решаясь поднять глаза на строгую блюстительницу законов.

— Я сбиваюсь… Мне непросто, — слова-оправдания оставляют суровых диктаторов безучастными. Адвокат шепчет что-то своему подзащитному, но тот никак не реагирует, а только отодвигается от назойливого собеседника. Раскрытие семейной тайны никоим образом не затрагивает подсудимого; как выяснилось позже, Макс Летов был не единственным приёмным сыном Безуглова. Скольких бездомных детей приютил директор, чтобы забрать их в «Фатум»? И только Алиса, повстречав этого Дьявола в обличье Бога, всё-таки осталась одинокой.

— Лучше расскажите, как вы познакомились с Романом Исаевым, — врывается в мои сбивчивые мысли прокурор Лобанова. Чего она добивается? Алисе уже всё равно, в какой из эпизодов вечности её неверная подруга жадно вгрызлась зубами в запретный плод чужого счастья. Между тем Саша будто приободряется, расправляет плечи и с уверенностью в собственной правоте продолжает:

— Да они с Алисой и не встречались вовсе, — Ветрова намеренно делает вид, что не расслышала вопрос прокурора. — Алиса выдумала эту любовь в своей голове. — Саша обнажает ровный ряд белых зубов. В эту минуту она напоминает оскалившуюся волчицу. — Девочка с розовыми волосами была сталкером. До сих пор об этом никто не сказал, но я… — сдавливает собственные пальцы, — не стану молчать. Знаете, — оглушает слушателей сочувственным вздохом, — Рома даже собирался обратиться в полицию.

* * *

Он стоял на балконе, высунув сжатый кулак в распахнутое окно, и наблюдал, как осыпается воображаемый пепел. Всего пару месяцев назад Рома бросил курить, но до сих пор не мог привыкнуть к опустошённым пальцам на фоне измученной луны. И он, и она, случайный наблюдатель, задумчивый странник, давным-давно завершивший кругосветное путешествие, слились в единое целое, обретя друг в друге родственную душу. Шестое чувство сталкивало их лицом к лицу с собственной неполноценностью, и оба мечтали заявить о своих правах, выступить вперёд, оставив позади невзрачную посредственность, запомниться… Но луна, испугавшись опасного притяжения, махнула пушистым рыжим хвостом и скрылась из виду. Рома потёр покрасневшие веки и отвернулся; холодные ладони Саши Ветровой упали на его озябшие плечи. Единственное, что оставалось — согреваться вдвоём, защищая друг друга

— Мне нужна твоя помощь, — Рома провёл подушечками пальцев по бледным щекам возлюбленной. — Ещё немного — и я окончательно потеряю себя, — он перешёл на шёпот, точно опасаясь, что его слова может расслышать какой-нибудь изощрённый зритель.

— Мне так жаль, — Саша спрятала лицо на его груди. — Если бы я только могла, дорогой…

Он поцеловал её в макушку и тяжело вздохнул.

— Если честно, я так устал играть роль, которую она мне навязала… Она давит на меня, понимаешь? Словно я её марионетка. А я хочу быть с тобой, — крепче прижал к себе возлюбленную, и та услышала нестройное биение его уставшего сердца.

— Пойми, я ведь тоже не могу… Я люблю Алису! — Саша невольно отстранилась и приложила ладонь к горячему лбу. — Чёрт, видишь, меня даже в жар бросает! Она защищает меня… Алиса… Я люблю её, — совсем сбилась и опустила глаза, принявшись разглядывать одинокую пуговичку на Ромином рукаве.

— А я люблю тебя, — отозвался он с такой горячностью, что невозможно было усомниться в искренности сорвавшегося признания. Саша покраснела от удовольствия.

— И я тебя… очень.

Мобильный телефон отозвался бетховенской «Патетической», но Рома сбросил звонок и выключил звук. На экране продолжала сиять беспечная улыбка девушки с розовыми волосами и имя над фотографией:

Моя Мэри.

Сама переименовывала, страстно желая уничтожить любое упоминание об Алисе. Пусть остаётся в своей подозрительной Стране чудес, а здесь и сейчас на авансцену выходит другая личность — на первый взгляд, слабая и беспомощная, но на самом деле — сильная духом владычица чужих судеб.

Саша проходит по залу, пряча за спиной руки, точно они были связаны, передвигается медленно и с трудом, как будто ноги болят от тяжёлых кандалов, и, наконец, останавливается возле меня. Наклоняется, поднимает с пола магнитную закладку с Достоевским, о которой я совершенно забыла, и протягивает мне. Я благодарю свидетельницу кивком, но капюшон не снимаю — она ведь тоже прячет насмешливые глаза за козырьком клетчатого берета. Скрипит дверь — и на пороге появляется растерянный Исаев. Он скользит по лицу девушки быстрым взглядом и опускается на стул. Пальцы теребят фенечки на запястьях. Саша легонько сжимает его руку и возвращается к трибуне. Илья Владимирович даже отрывается от бутылки с водой, чтобы напомнить бесцеремонной свидельнице о запрете передвигаться по залу судебного заседания. В эту минуту подсудимый ударяет адвоката в бок и тот, глубоко уязвлённый, вскакивает с места, требуя тишины. Гроза заканчивается, и оробевшее солнце потихоньку справляется с неожиданным смущением. Первые освежающие лучи касаются бумажного листа. Я обвожу их силуэты и пририсовываю сверху зайчика, который получается таким измождённым, как будто он по неосторожности угодил в капкан. Адвокат Егоров обрушивается на свидетеля, как карточный домик падает на пол, потому что не умеет долго держать равновесие; и Саша, не ожидав такого нападения, тянется к беззащитным ногтям. Эту вредную привычку она определённо позаимствовала у Романа.

— Довольно вдаваться в подробности, Александра Сергеевна, — Юрий Михайлович немного хмурится, и его брови складываются домиком, как у любопытного ребёнка. — Расскажите нам, что случилось тогда на крыше.

На этот раз даже прокурор Лобанова не вступает в спор с бывшим мужем и только укоризненно смотрит в сторону заметно побледневшей свидетельницы и, вздыхая, переводит взгляд на часы. Судья что-то бессвязно бормочет: в его бутылке почти совсем не осталось воды.

— Нет. Позвольте мне завершить, — Саша отрицательно качает головой, не переставая безжалостно обкусывать ноготь на большом пальце левой руки.

— Вау, — Елена Дмитриевна усмехается, обнажая белые зубы. Передние заметно испачканы красной помадой. — А разве вы забыли, уважаемая свидетельница, что обещали говорить только правду и ничего не утаивать? Пока вы находитесь в здании судебного заседания, любое умолчание приравнивается к сокрытию важной информации, а следовательно, является преступлением.

Саша поднимает голову, снимает берет, на этот раз пряча его в рюкзаке, и с вызовом смотрит на изрядно поднадоевшую блондинку с заснувшими материнскими инстинктами.

— Я буду говорить правду, вот только она вам совсем не понравится.

Рудольф Безуглов не выдерживает и смеётся, но вовремя замечает раздражённое недоумение на лице судьи, бормочет что-то вроде извинения и превращает внезапный смех в кашель.

— Что вы хотите этим сказать? — глаза адвоката Егорова сильно сужаются. Руки тянутся к шее, чтобы поправить галстук.

Саша откидывает назад длинные волосы, закатывает рукава вязаной кофты и с нелепой ухмылкой проговаривает так отчётливо, как никогда прежде не умела:

— Той ночью Алиса Лужицкая хотела меня убить.

* * *

На город опустилась безмолвная темнота, и безумие защекотало напряжённые нервы жителей гигантского земного шара. На пятом этаже ругались разгорячённые алкоголем супруги. Жена кидала на пол коллекционные фигурки сошедшего с ума мужа и наступала на осколки босыми ногами, совсем не замечая крови. Мужчина бешено заламывал руки, ещё пытаясь спасти заведомо обречённое на гибель имущество, изрыгал проклятия, пока наконец не решился… В старом сейфе лежал заряженный пистолет, и несчастный коллекционер взвёл курок. За стенкой дремал поэт, истерзанный муками совести; он мечтал высвободить боль, но вместо этого был вынужден отбывать наказание. Нескладные строчки дразнили собственным несовершенством, и только выстрел на время разрушил мучительное молчание. Где-то внизу отмечали юбилей, играла громкая музыка, сверкали танцующие фонарики, и наряженные соседи то и дело выпрыгивали на улицу, чтобы покурить дорогие сигары и обсудить хозяев квартиры. А ещё был мальчик с шестнадцатого этажа, топтавшийся на балконе, невзирая на пронизывающий холод. Он ждал возвращения матери, которая в семь часов утра вышла из дома на работу и до сих пор не вернулась. Ребёнок не услышал выстрел, потому что в эту самую минуту ему позвонил мамин начальник и сообщил такую новость, что бедняга выронил телефон и рухнул на колени.

Миллиарды людей в стоп-кадре. У каждого — своя история, и у каждой — свой финал. Комический или трагический — это не так уж важно, потому что фатум никого не пощадит и обязательно отплатит за звонкий смех двойной монетой, выкованной из серебряных слёз. Девушка в зелёной толстовке стояла у самого края, готовясь объявить протест высоте и закону всемирного тяготения. Она вытянула вперёд руки, ладонями к себе, и, казалось, была поглощена разглядыванием извилистых сюжетных линий на прозрачной коже. Её фигуру соткали из воздуха — настолько невесомая,

— Что с тобой произошло? — она отстранилась и наморщила нос: от Алисы сильно пахло алкоголем. Саша забрала чёрные пряди подруги за уши. — И волосы… Почему такой цвет?

— Это мой натуральный цвет, — Алиса присела на корточки, спиной к засыпающему городу, и слегка покачнулась. Саша обхватила её запястья и притянула к себе.

— Прошу тебя, держись подальше от края… — голос заметно дрогнул. Толстые белые косы, забранные на затылке, упали на колени. Саша взяла одну из них в руки и принялась описывать ей невидимый круг, не замечая этих неосознанных бессмысленных движений.

Алиса сглотнула, высвободила уставшие от объятий запястья и снова надела капюшон — так, чтобы спрятать глаза.

— Не беспокойся. Нет ничего такого в том, чтобы сидеть на краю. Миллионам людей только и остаётся что ежедневно держаться над пропастью. Держатся и зажмуриваются: того и глядишь, упадут. Но вот проходит очередной одинаковый день, а они всё-таки не падают. Просто чудесно: получена новая отсрочка! Наверняка завтра… Пусть всё самое страшное случится завтра. Бог только знает, когда это «завтра» наступит, — дрожащие пальцы стиснули лямку кожаного рюкзака. Лужицкая села, вытянув ноги в тёмно-серых потёртых джинсах. Саша всплеснула руками, взглянув на Алисины кеды, и потянулась к шнуркам, но та с подчёркнутым недовольством дёрнулась, пригрозив подруге пальцем.

— Ну что, дорогая? Вот и развязка. Ты видела все мои перевоплощения. И вот она я, прямо перед тобой, — сняла капюшон — на бледных щеках выступил болезненный румянец. Алиса будто не говорила, а бредила, в покрасневших от бесконечных бессонниц глазах потухли прежние огоньки, и губы заметно потрескались, хотя настоящие холода всё ещё не наступили.

— Ты напилась, — Саша достала из сумочки телефон и провела по экрану. — Я позвоню Роме…

Алиса перехватила её руку и сжала пальцы с такой силой, что Саша чуть было не расплакалась. Глаза хищно блеснули: разве физическая боль может быть мучительнее страдания иного рода? Душевных терзаний, которые грызут пленника, как крысы — клетку? Нет, совершенные глупости! Сашины слёзы скоро высохнут — стоит только немного ослабить хватку. А вот её, Алисины, рыдания едва ли когда-нибудь стихнут. Можно попытаться отключить все звуки, раздражающие чувствительный слух Вселенной, вот только это не поможет. Даже тишина бывает оглушительной.

— Я позвала тебя, а не Рому, — Алиса спрятала руки в карманах, и Саша облегчённо вздохнула. — Знаешь, — кривая усмешка исказила уголок рта, — я ведь и сама умею звонить людям, — рассмеялась, как блудница, приговорённая к смерти, — но позвонила не кому-нибудь, а тебе, — внезапно её лицо снова стало серьёзным. Саша не знала, как объяснить подобные перепады настроения. Что она… играет новую роль или действительно помешалась? Саша поправила клетчатый берет и отодвинулась; теперь между подругами можно было возвести стену.

— Я нашла свою семью, — заговорила Алиса хладнокровным и беспристрастным тоном. — Я тебе сейчас расскажу…

Алиса бежала по хорошо знакомым тропам, прижимая к груди телефон. С тех пор как она покинула стены этого серого унылого здания с обшарпанной табличкой на двери, то пообещала себе никогда не возвращаться. Она боялась, что снова окажется за решёткой, в одиночной камере, куда не проникает ни один солнечный луч. И так темно, так сыро, что можно простудить и без того измученное сердце. Никакой надежды на спасение, и ничего, кроме полумрака и тревожного биения стрелок.

Дверь ворчливо скрипнула и всё-таки открылась; сейчас Алиса выглядела ничуть не лучше, чем в тот день, когда впервые переступила порог детского дома. За дверью показалась воспитательница — теперь уже пожилая, располневшая женщина в ситцевом платье, которое гораздо больше напоминало халат. Маргарита Семёновна всё ещё полупрезрительно поджимала губы, когда с ней кто-то заговаривал, не отвечала на приветствие, не носила обручальное кольцо на пальце (и, по всей видимости, за все эти годы так и не вышла замуж), забирала волосы на макушке и останавливалась, чтобы отдышаться, когда поднималась по лестнице. Интересно, включает ли она Рахманинова по ночам? Может быть, другая бесстрашная воспитанница сидит в холодном коридоре, слушает музыку и засыпает в надежде на то, что женщина догадается, откроет, впустит, укутает одеялом… Алиса покачала головой: пора бы стряхнуть с себя оковы наваждения и прогнать призраков трудного детства. Сейчас она имеет право даже спросить:

— Как вы поживаете?

Маргарита Семёновна на пару секунд остановилась, прислушиваясь к звукам давно забытого голоса. Сначала она по привычке не собиралась удостаивать гостью ответом, но вдруг, о чём-то вспомнив, резко обернулась. Слащавая улыбка затрепетала на каменном лице, взмахнула крошечными крыльями, но не улетела — оказалась инвалидом.

— Спасибо, Алисочка… Всё хорошо. — воспитательница потрепала её по голове — в точности как в тот день, когда пообещала сладкое, а принесла горький шоколад. Пухлые щёки подрагивали от натянутых струн добродушия — вот-вот сорвутся и издадут пренеприятный звук. Алиса не очень хорошо играла на гитаре, поэтому отступила и поправила взъерошенные волосы.

— Как же тебе повезло, дорогая! Твоя бабушка — очень порядочная дама… Признаться, я была так удивлена! Но ты достаточно настрадалась. О судьба! Какие приятные сюрпризы ты порой преподносишь!

Она ещё долго охала в коридоре, выкидывая из себя театральные реплики, а задумчивая воспитанница уже сидела за длинным деревянным столом, покрытым старой застиранной скатертью, и читала лицо незнакомки, как книгу писателя-постмодерниста. Уже немолодая, но всё ещё привлекательная женщина с длинными седыми локонами, забранными в полухвост, окольцованными пальцами обнимала белоснежную чашку. Алёна Ивановна пила зелёный чай, делая маленькие глотки, и с нескрываемым любопытством наблюдала за смущённой, покрасневшей внучкой. Алиса

— Ну здравствуй, дорогая.

Алиса вздрогнула и даже оглянулась, будто ожидая увидеть за спиной какого-нибудь самоуверенного мужчину… Нет, ошибки быть не могло: сентиментальная барышня опрокинула её ожидания, как только выпустила на волю несколько вежливых и потому малозначительных слов.

— Здравствуйте, — Лужицкая откашлялась. И почему она робеет в компании этой степенной, чопорной дамы? Это её бабушка, а значит, можно обнять за плечи, вдохнуть запах ароматных духов и шепнуть о том, как сильно скучала… Алиса усмехнулась: всё возможно, пока ты не позволяешь своему воображению выходить за рамки дозволенного. Как только оно пересекается с реальностью, прежние мечты обнажают собственную несостоятельность и отступают, не оставляя после себя ничего, кроме соблазнительной пустоты. И ты хватаешься за неё, тоскуя по утраченному идеалу, пытаешься удержать в крепких объятиях, но она всё-таки ускользает — всегда ускользает, сколько бы ни старался оседлать неотвратимость. Ты ещё слишком слаб, скиталец, отдохни, согрейся у костра, и, если до сих пор не смирился, попробуй в последний раз.

— Прости, что тебе пришлось здесь жить, — погладила смущённую внучку по руке — та оказалась ледяной, как у мертвеца, которого провожают в ад.

— Мне действительно очень жаль, — бабушка ненатурально всхлипнула, достала носовой платок и поднесла его к густо накрашенным ресницам. Сделала вид, что вытирает слёзы, но очень аккуратно, чтобы случайно не испортить макияж.

— Всё в порядке, — Алиса осторожно высвободила руку и одарила Алёну Ивановну вежливой слащаво-приторной улыбкой. Но лёгкая складка между бровей выдавала заученную ложь: она так и не научилась лгать. Даже когда стала писателем, то не смогла освоить тайны этого поразительного искусства. Впрочем, прозаики никогда не лгут; работа воображения не имеет ничего общего с ложью, а суть любого произведения искусства — художественная правда. — Меня здесь никто не обижал, — зачем-то продолжила Алиса. Её голос дрогнул, но бабушка, к счастью, ничего не заметила. Алёну Ивановну вообще мало интересовали чужие реплики, зато она умело жонглировала собственными словами, нанизывая их на невидимые нити. Тянула за концы, хитро подмигивая собеседнику, и тот, как тряпичная кукла, добровольно покорялся движениям мудрой хозяйки.

— Ты помнишь маму? — вдруг спросила бабушка, коснувшись указательным пальцем кончика носа и сощурившись.

Алиса отрицательно покачала головой: память к ней не вернулась. Быть может, это было не наказанием, а скорее, наоборот, жестом милосердия со стороны судьбы?

— Она была глупой, — небрежно махнула рукой Алёна Ивановна и отодвинула чашку, которая тревожно закачалась на столе, но удержалась и всё-таки не рухнула. — Да, моя дочь была ужасно глупой, — женщина открыла серебряный портсигар. — Убила мужа из-за ревности, — взяла сигару и поднесла зажигалку. — Как ты уже догадалась, речь идёт о твоём отце, — Алёна Ивановна шумно затянулась. — Потом её посадили в тюрьму, да там она и сгнила, — рассказчица ухмыльнулась, точно речь шла не о её родной дочери, а о героине второсортного романа.

Алиса невольно отодвинулась, вперив сосредоточенный взгляд в кофейное пятно на бумажном листе. Она чуть-чуть приподнялась, заразившись внезапным любопытством: заявление о расторжении брака Щукиной Маргариты Семёновны. Значит, воспитательница всё-таки успела стать жертвой семейной драмы.

— Да и твой отец на самом деле тот ещё ловелас… Он заслужил смерть от руки ревнивой жены, — Алёна Ивановна стряхнула пепел в пустую чашку. — А познакомились они на приёме у психиатра. То есть он был психиатром, а она — пациенткой. Гремучая смесь. Но мне показалось это забавным, поэтому я поддержала их любовь. Дочь и так достаточно меня измучила со своими голосами и видениями, — женщина повела плечами.

— Но тебя они любили. Причём оба. Даже когда твой отец возвращался домой после страстной ночи с любовницей, он всегда спрашивал о тебе. Да и твоя мать никогда не ссорилась с ним при тебе, — Алёна Ивановна окинула рукав своей блузки критическим взглядом. Кажется, всё-таки успела чем-то запачкать. — А когда решила убить мужа, отправила тебя ко мне в гости. Ещё так странно посмотрела и зачем-то попрощалась, как будто уже предвидела, что не сможет поступить иначе, — женщина вздохнула, точно актриса второго плана на театральных подмостках. Алиса подняла голову и выпрямилась; она совсем не хотела показывать собеседнице подлинные чувства, но мертвенно бледное лицо выдавало её потрясённость услышанным. Есть вещи, о которых людям не следует знать, тем более, если сама память сделала такой выбор и задвинула ненужные воспоминания так глубоко, что невозможно вытащить. И только опасные щипцы друга-недруга упорно подбираются к запрятанному сокровищу, которое, как и любые другие богатства, приносит несчастной жертве лишь страдания и боль. Алиса ничего не хотела вспоминать: гораздо лучше, как и прежде, считать себя потерянной дочерью природы. Только она её вскормила и воспитала, и только природу следует называть матерью.

— А вы? — задела локтем многострадальную чашку, и та наконец-то совершила триумфальное сальто-мортале. — Она ведь оставила меня у вас… — Алисе не хватило воздуха, чтобы продолжить.

Алёна Ивановна подняла выщипанные брови-ниточки и бросила докуренную сигарету под стол. — Я была слишком молода, Алисочка, к тому же не замужем. Сама не знаю, кем был твой дед. И если не дай бог ты когда-нибудь окажешься в подобной ситуации, то вспомнишь свою бедную бабушку и поймёшь… — она снова приложила к глазам носовой платок — всё с той же грациозной аккуратностью.

— Я вышла замуж за одного богатого старика… О как он любил меня! — Алёна Ивановна вздохнула, но уже не так тяжело, как пару минут назад, а с каким-то радостным злорадством. Алиса встала, чтобы открыть окно, — иначе задохнётся, потеряет сознание и едва ли дослушает сентиментальную историю бабушки до конца.

— Он оставил мне наследство, а теперь я передаю тебе все богатства, которыми владею,

— Почему я потеряла память?

— Я попыталась тебя отравить и полумёртвую бросила около детдома… А ты выжила, но из-за стресса ничего не смогла вспомнить.

— Как же тогда вы узнали…

— Совесть меня замучила, вот и стала наводить справки… Но ты ведь не обижаешься, дорогая? Это ведь всё в прошлом, не так ли?

А потом Алиса на несколько мгновений оказалась в раю — в том самом соловьином саду, куда безумно тянет и влечёт необъяснимая магнетическая сила, но где, в общем-то, нет места настоящей жизни. Всего лишь мираж, неудачная сказка с глупым финалом, поэтому бессмысленно надолго задерживаться в персонажах. Но время ещё не вышло и можно дать волю фантазии. Что, если этот шикарный особняк с видом на озеро будет принадлежать ей, Алисе Лужицкой, чудаковатой писательнице, сбежавшей из «Фатума»? Что, если старый пыльный сундук, доверху наполненный драгоценностями, отныне станет её собственностью? И новая молодая хозяйка будет носить старинные платья, курить тонкие сигары, пить ликёр в середине дня и приказывать слугам готовить дом к встрече с самыми именитыми гостями?

— И всё это моё, — скорее, утвердительно, чем вопросительно, произнесла Алиса, глядя на себя в зеркало. Неужели эта унылая девушка в толстовке с немытыми волосами вдруг стала богачкой, которая до конца своих дней ни в чём не будет нуждаться?

— Ну разумеется, милочка, — бабушка обняла внучку за плечи и улыбнулась своему изящному отражению, — твоё и ничьё больше.

* * *

Алиса замолчала, внезапно поднялась на ноги и, криво усмехнувшись, протянула Саше руку. Та нехотя встала и, почему-то избегая смотреть на подругу, покачала головой:

— Да уж. Вот это сюрприз. Даже не знаю, поздравлять тебя или… — она осеклась. В Алисиных глазах заплясали огоньки, точно фонарики в руках Дьявола, с помощью которых он пытается подать сигнал SOS.

— А ты поздравь, Сашенька, — Алиса презирала уменьшительно-ласкательные суффиксы, поэтому Саша вздрогнула и невольно отстранилась. Что происходит? Она действительно видела все перевоплощения подруги и любила каждое из них. Но эта неправдоподобная кривая ухмылка, бледные дёргающиеся щёки и безумный взгляд не вызывали ничего, кроме необузданного, дикого, животного ужаса.

— Я же теперь так богата, — Алиса сделала несколько медленных шагов вперёд и резко обернулась. Саша задержала дыхание. Пальцы теребили браслет из разноцветных бусин, но она, конечно, ничего не замечала. Это был Алисин подарок. — Ты бы видела бабушкин особняк… Знаешь, как показывают в сериалах? — громко рассмеялась, хотя не сказала ничего смешного. Саша нахмурилась, браслет обиженно свалился под ноги, и бусины рассыпались.

— Вот же, — Алиса подняла одну из бусин, — совсем не бережёшь подарки! — она подошла к краю и широко раскинула руки. — Как же хочется летать… Господи!

— Как ты? — Сашин голос дрожал. Она боялась, что подруга оступится, но почему-то не смела приближаться, чтобы предупредить возможный полёт. — Твои родители… — начала сильно картавить, — это так сложно — простить их.

Алиса опустила руки, смерила подругу хладнокровным взглядом и пожала плечами, снова превратившись в капризного ребёнка, который сбежал из дома якобы ради благородной цели.

— Глупости. Моя мать убила отца из-за ревности. Бабушка сказала, что он этого заслуживал. А мама понесла наказание. По-моему, всё справедливо. Тебе так не кажется?

Саша побледнела, как луна, которая уже почти целый час с укоризной поглядывала на странниц-одиночек, посмевших нарушить её покой.

— Не смотри на меня так серьёзно… — Алиса сбавила тон. Глаза потускнели, как будто в её доме отключили электричество. — Или осуждаешь? Считаешь меня плохой? — вонзила в ладони ногти, как шипы. — Глядя на тебя, всю такую правильную и хорошую, я всегда чувствую себя плохой, — протянула руки, как бы приглашая подругу подойти ближе. Та, как заворожённая, не отрывала взгляда от Алисиного лица, похожего на маску мима. Наконец, улыбнулась — улыбка вышла хрупкой, вот-вот рассыплется от чьего-то неосторожного прикосновения — кивнула и подошла. Это же её спасительница, та, что всегда заступалась и оберегала, разве она может навредить, обидеть, предать? Крепко обняла подругу, желая поддержать, нашептать на ухо много приятных слов, пообещать, что останется рядом вопреки любым препятствиям. Давай будем вместе, так гораздо легче бороться со злом и больше шансов преодолеть страхи, только не уходи, не отказывайся от помощи, смахни излишнюю гордость, она тебе не к лицу…

— Саша, — тихо позвала Алиса. От неё пахло вином и неистребимой грустью. Саша высвободилась из тесных объятий, посмотрела подруге в глаза и содрогнулась. Если бы пустота ненадолго предстала перед человеком в подлинном обличье, она выглядела бы не иначе как эти обугленные зрачки под веером длинных чёрных ресниц.

— Ты ведь мне доверяешь? — вопрос, который задают перед тем, как вонзить кинжал в спину. Главное — не спорить и на всякий случай не отворачиваться. Саша Ветрова, разумеется, кивнула.

— Конечно. Как ты можешь… сомневаться? — нервный смешок, неожиданно вырвавшийся из недр заячьей души, стёр последнее слово. Но Алиса и так бы всё поняла, даже если бы рот подруги оставался закрытым. Глаза способны сказать гораздо больше слов, которые можно просто-напросто выдумать, слепить из фраз снежок и бросить в собеседника, играючи и весело смеясь.

— А ты бы умерла за меня? — Алиса продолжала обстреливать выбранную мишень. Королева метаморфоз распустила волосы — чёрные пряди с нахальством и дерзостью рассыпались по плечам — а заколку, державшую их в неволе, выбросила. Несчастная жертва чужой халатности полетела с крыши, неловко кувыркаясь в воздухе и стремясь к земле, как к магниту. Притяжение неизбежно причиняет боль, а окончательное слияние означает смерть одной из частиц, поглощённой другой — более сильной и потому непобедимой.

— Зачем ты задаёшь такие… — Саша шумно выдохнула, — ужасные вопросы?

— Потому что я бы за тебя умерла, — прошептала Алиса. Её горячее дыхание обжигало уши. И вдруг она развернула подругу за плечи лицом к кровожадному городу, который любил хлеб и зрелища, поэтому никогда никого не спасал. — Закрой глаза, — с учительской строгостью скомандовала Алиса, зная, что подруга не посмеет ослушаться, — раскинь руки. Давай полетаем…

Пронзительный крик разбил бокалы, сжатые крошечными ручонками звёзд.

— Пощади! — Саша широко распахнула глаза. Недремлющий хищник-ветер безжалостно трепал белые косы и

— Почему все так боятся умереть? — Алиса цокнула языком и закатила глаза. — Конец всё равно одинаковый… — она громко зевнула, села на корточки и сжала Сашину руку. — Дело только во времени. Вынужденное существование в неизвестности портит наши и без того бракованные души. Все знают развязку, но никто и понятия не имеет, когда она наступит.

* * *

Саша рыдает — и на этот раз по-настоящему. Однако, когда человек постоянно играет роли, ему совсем перестаёшь верить. Любая правда воспринимается как очередной вымысел. Ветрова забывает о существовании носового платка и вытирает слёзы рукой.

— Алиса хотела меня убить, — голос внезапно прерывается. Саша облокачивается на трибуну и наклоняет лицо. За длинными белыми прядями не видно ничего, кроме уязвлённой, истерзанной, растоптанной обиды, которую испытывает иной ребёнок, не получивший желаемого от строгих родителей. — Слышите?.. — на длинных ресницах застывают хрустальные слёзы. Саша всхлипывает — так, словно у неё отобрали любимую игрушку. — Алиса хотела убить меня! — срывается на крик. Судья ударяет кулаком по столу, отбрасывая в сторону никчёмный молоток.

— Выведите свидетеля, — лицо белеет, как у статуи, слепленной амбициозным горе-скульптором.

— Хорошее решение, — прокурор Лобанова, положив одну ногу на другую, прищуривается и поджимает губы. О чём она размышляет? И связаны ли эти мысли с судебным заседанием? Быть может, элегантная женщина витает в облаках, позабыв об Алисе Лужицкой, Саше Ветровой и уж тем более бывшем муже, который наблюдает за ней, оскалив зубы, как дикий зверь в преддверии пиршества. Он с радостью ухватывается за новую идею и уже собирается встать, пожать руку свидетельнице и выступить с пламенной речью. Елена опережает его намерения, сразу почувствовав неладное, и резко встаёт. Стул торжественно поскрипывает, благоговея перед своей повелительницей.

— Что вы всё заладили: хотела убить, хотела убить… Каждый из нас ежедневно мечтает кого-нибудь убить, но ведь не убивает же! — прокурор бросает косвенный взгляд на судью. — Имеют значение только действия. А, как известно, наши поступки зачастую противоречат нашим желаниям, — поднимает вверх указательный палец, воображая себя китайским мудрецом, каждое слово которого — неоспоримая истина. — Насколько я поняла из вашего рассказа, Алиса даже протянула вам руку, — Елена Дмитриевна обводит присутствующих заговорщицким взглядом. — Иными словами, Алиса Лужицкая спасла вас от гибели, — переходит на шёпот, но он звучит громче даже самого оглушительного слова.

— Ваша честь, — она оборачивается к судье, больше не удостаивая вниманием пристыженную Сашу. — Ещё есть вопросы к свидетелю?

Илья Валентинович отрицательно качает головой: он заметно устал и последние полчаса то и дело поглядывал на часы, как будто это могло приблизить конец судебного заседания.

— Больше вопросов не имею, — говорит Юрий Михайлович, который, казалось, настолько опешил от убедительных выводов бывшей жены, что позабыл собственные реплики. Актёры обычно импровизируют: они не имеют права показать своё замешательство. Ничто не должно сбивать их с толку. Адвокат Егоров, безусловно, обладает прекрасными актёрскими данными и умело пользуется ими в повседневной жизни.

— Но у меня есть один важный документ, — вдруг спохватывается Егоров, принявшись рыться в длинной жёлтой папке. Елена хмурится: что он ещё придумал? Ничуть не изменился после развода; до сих пор притворяется беспомощным, чтобы нанести решающий удар в самом конце. Какого туза в рукаве он припрятал на этот раз?

— Результаты графологической экспертизы, — адвокат наконец-то достаёт нужную кипу листов, слюнявит палец и переворачивает страницу. — Мы пригласили профессионального почерковеда, который проанализировал записи Алисы на полях школьных тетрадей, — он чуть горбится и углубляется в чтение.

«На протяжении нескольких месяцев добровольно ушедшая из жизни девушка писала на полях слово «Help». Стоит обратить внимание, что подобный нарочитый повтор является своего рода криком о помощи. Алиса Лужицкая, несомненно, хотела, чтобы преподаватели или одногруппники нашли её записи. Но нас интересует не столько содержание, сколько почерк, которым написано указанное выше слово. Довольно непросто охарактеризовать личность девушки, потому что каждый из пяти раз у неё менялся размер и наклон букв, степень нажима и характер написания слов. Рассмотрим первую запись, сделанную в тот жизненный период, когда Алиса называла себя Марго. Все буквы написаны слитно, что свидетельствует о развитом логическом мышлении пишущего. Сильный наклон вправо позволяет предположить, что перед нами — целеустремлённая личность. Круглые буквы говорят о природной отзывчивости. Однако у Саманты слова опускаются, а это характерно для пессимистически настроенных людей. У такого человека нет уверенности ни в себе, ни в завтрашнем дне. К тому же мы не видим никакого наклона: обыкновенно, подобным образом пишут упрямые люди. Буквы по форме совершенно разные, что говорит о тревожности и внутренней противоречивости. Окси пишет точно так же, как отличница в прописях. Можно отметить лёгкий наклон вправо — именно так учат писать в школе. Идеальный почерк может свидетельствовать о патологическом перфекционизме. Мэри пишет немного небрежно, размашисто, но между тем буквы выглядят крошечными. Очень сложно разобрать написанное, но мы уже знаем, что слово повторяется, и едва ли девушка позволила бы себе нарушить закономерность. По всей видимости, Мэри — творческая натура, ищущая своё место в жизни.

Последняя запись принадлежит безымянной субличности. Печатные буквы, которые стоят друг от друга на значительном расстоянии, несколько раз обведены чёрной ручкой. При этом строка явно уходит вверх, что говорит о тщеславии и жажде получить признание. В целом можно заключить следующее: девушка была сильно напугана, поэтому она писала английское слово с таким нажимом и даже разорвала тетрадный лист. Тот факт, что всё это было написано одним человеком, а не пятью разными людьми, позволяет высказать предположение о психической нестабильности, крайней степени неуравновешенности, а возможно, даже серьёзном заболевании», — адвокат Егоров снимает очки. Елена Дмитриевна закатывает глаза и топает туфлей, чуть было не сломав каблук.

— И что? Будем делать такие заключения из-за какого-то глупого слова на полях?

— Да, — судья вспоминает незаслуженно забытую реплику и поскорее выпускает её наружу:

— не спешите с выводами! — он оборачивается к прокурору Лобановой,

Елена Дмитриевна отрицательно качает головой, состроив гримасу неподдельного сожаления. Если бы она знала, в каком музее спрятан такой удивительный экспонат, то пробралась бы туда поздней ночью, чтобы выкрасть, дразня глупую сигнализацию.

— К несчастью, я ничего не смогла обнаружить, — прокурор разводит руками и спугивает громким тяжёлым вздохом капризную муху.

Я поднимаю голову. Моя рука продолжает дописывать угрюмые слова на автомате. Мой роман подбирается к неминуемой развязке — и вовсе не потому, что автору хочется как можно скорее распрощаться с наскучившими персонажами. На самом деле писатель совершенно бесправен: однажды заключив сделку с дьяволом, он до конца своих дней прислуживает законам повествования. Идея неизбежно берёт верх над жалким мыслителем, нашёптывает глупости и водит за нос, пока окончательно не разобьёт надежды, оставив под ногами хрупкую пыль. Наклоняешься, чтобы собрать, но она испаряется, как только чувствует прикосновение самонадеянного чужака, и оставляет ни с чем, захлопывая перед ним дверь. На протяжении нескольких фрагментов беззубой не-вечности я делилась с вами, мои дорогие не-читатели, собственными размышлениями. Я наполняла каждый не самый удачный эпизод дыханием своего отчаяния. Именно оно и стало отправной точкой для моего рассыпающегося сюжета. Прошу простить меня, если вы сочли выспренные речи недостоверного рассказчика столь убедительными, что ни разу не подвергли сомнению заведомо противоречивые факты. Я не берусь быть судьёй (довольно и того, что я вынудила вас переступить порог этого неуютного зала судебного заседания) и совсем не хочу навязывать свою единственно не-верную точку зрения утомлённым не-зрителям. Ваши ладони устали от отсутствия аплодисментов. Внимательно посмотрите друг на друга, чтобы увидеть самих себя. Но моё не-лирическое отступление слишком затянулось, чтобы какой-нибудь изощрённый скептик согласился его оправдать. Снимаю капюшон и поднимаюсь со стула, прижимая к груди блокнот с последней чистой страницей. Боюсь, что отнимут? Не то чтобы; просто здесь — внутри — вся моя жизнь. Вы, наверное, думаете, что за время моих ни к чему не обязывающих разглагольствований сама вечность успела слетать в открытый не-космос? Вот она вернулась к жизни, осев на разбитой тарелке с убогим узором… Открою вам секрет: всё совсем не так, как вы думаете. Шагну на пару ступеней назад, чтобы не тревожить вашу ненадёжную память.

Неожиданно с места поднимается низенькая женщина в таком ярком жёлтом платье, что у меня рябит в глазах при одном взгляде на эту элегантную одежду. Толстые каштановые косы аккуратно забраны на макушке. Круглые очки прячут притаившиеся в маленьких глазах слёзы. Она подходит к трибуне, даже не спрашивая разрешения, виновато склоняет голову и представляется:

— Здравствуйте, меня зовут Татьяна Валерьевна. Я… — она делает неловкую паузу, облизывает потрескавшиеся губы и продолжает, — библиотекарь. И я хочу сделать заявление.

Подсудимый даже привстаёт и с любопытством оглядывает тоненькую фигурку уже немолодой женщины с грустным взглядом.

— Извините, уважаемая! Но вас нет в списке свидетелей, — отчеканивает судья, — поэтому мы вынуждены… — не успевает договорить, потому что Татьяна Валерьевна прерывает его фразу пронзительным выкриком:

— Это я убила Алису Лужицкую! Понимаете?! Это сделала я! — она даже ударяет себя кулаком в грудь. Наверное, уже готовится принять любое, даже самое жестокое наказание. Что может довести человека до такой степени отчаяния?

Елена Дмитриевна делает несколько шагов по направлению к новоиспечённой убийце, но останавливается.

— Так, так, так… Значит, вы признаёте себя виновной в смерти студентки «Фатума»?

Библиотекарша кивает, снимает круглые очки и вытирает тряпочкой запотевшие стёкла. По щекам струятся прозрачные ручейки.

— Позвольте поинтересоваться, — адвокат Егоров водит авторучкой по подбородку, — как же вы… убили?

Рудольф Безуглов невольно ухмыляется, но никто этого не замечает… Конечно же, кроме меня.

— Она попросила у меня ключ в ту ночь… Сказала, что ей нужно прочесть кое-какие книги… Ну я и разрешила, — Татьяна Валерьевна всхлипывает. — Я и подумать тогда не могла, что Алиса… Алисочка…

Адвокат хмурит брови.

— Стало быть, вы просто дали ей ключ?

Елена Дмитриевна нервно смеётся, снова садится на стул и вытягивает руки вперёд, как ленивая кошка, которая потягивается в ранний утренний час и снова засыпает, раздражая бедных хозяев собственной беспечностью и… свободой.

— Уважаемая, вы ничего плохого не сделали. Вы действительно не могли знать, чем всё это закончится. Прошу сесть на своё место.

Татьяна Валерьевна кивает и с заметным облегчением уходит из зала, не дожидаясь окончания судебного заседания. Наверное, её совесть успокоилась, как только она произнесла вслух сакраментальное признание. Однако к нему отнеслись слишком несерьёзно, и женщина почувствовала себя свободной от вины. Да, она действительно совсем тут ни при чём. Разве библиотекари должны брать ответственность за самоубийство обезумевших читателей? Пусть даже оно и происходит в стенах храма мудрости…

Судья оборачивается к прокурору Лобановой.

— Есть ли информация о последней личности Алисы Лужицкой?

Елена Дмитриевна вздыхает:

— К несчастью, я ничего не смогла обнаружить.

Девушка, сидевшая на последнем ряду, неожиданно встаёт и громко откашливается — не потому, что охрипла, а просто хочет привлечь всеобщее внимание к своей скромной персоне.

— Потому что это невозможно, и я совсем не уверена, что к несчастью, — странная зрительница гордо выступает вперёд, воображая себя артистом, которого вызывают на бис. Худенькая, бледная, в безразмерной чёрной толстовке и ядовито-жёлтых кедах. На голове — растрёпанный пучок, на лице — застывшая улыбка, какие бывают у маньяков или мономанов. По залу прокатывается гул, похожий на ропот разгневанного богоборца. Кто-то всплескивает руками, кто-то вскрикивает, а кто-то падает в обморок, потому что обожжённое кипятком сознание не может принять новую правду.

— Это была не субличность, — между тем продолжает незнакомка, не обращая внимания на взволнованных слушателей, — это была настоящая Алиса, — смеётся, но быстро овладевает собой. — Исходная версия, — уже намного тише добавляет она, — прототип для будущих пародий, — подходит к трибуне свидетеля и поворачивается лицом к залу.

— Здравствуйте, мои дорогие друзья. Наверное, расстроились из-за моей безвременной кончины? Уже успели соскучиться? — девушка распускает волосы — чёрные пряди рассыпаются по плечам, как последние тучи рассеянной бури.

Рудольф Безуглов встаёт, вытягивает вперёд сцепленные пальцы, сладко зевает, точно сытый кот, объевшийся консервов, и с серьёзной дерзостью произносит:

— Finita la comedia[27], — его чёрные усы самодовольно шевелятся.

Илья Валентинович берёт в руки бесценный молоточек и отвешивает столу звонкую пощёчину. Он впервые за всё

Елена Дмитриевна не удостаивает бывшего мужа ни словом, ни взглядом, а тот хмурится, поправляет обручальное кольцо и что-то шепчет судье. Все трое вежливо кланяются залу, но, так и не дождавшись оваций, уныло занимают свои места. Наконец, один из взбешённых зрителей вскакивает с места, переворачивает стул и кричит, указывая пальцем на мурлычущего от удовольствия директора «Фатума»:

— Это ни в какие ворота… — лицо Алексея Михайловича Вьюшина, куратора факультета прозы, становится багровым. Он задыхается и делает длинные паузы, время от времени постукивая ботинком. — Да как вы только посмели… Это же ребёнок… Алиса… Её нельзя винить, но вы… ты… — его ноздри раздуваются. Кажется, Душечка и сам не замечает, что перешёл на ты. Впрочем, сейчас это последнее, о чём он может думать. — Ты не имеешь права называться директором! — Вьюшин плюёт себе под ноги.

— Не спешите с выводами! — внезапно появившаяся на авансцене Марина Романовна поднимает над головой лист с печатью, смутно напоминающий серьёзный документ.

— Я получила разрешение на проведение закрытого психологического эксперимента. Всё совершенно законно. Кроме того, нам даже предложили арендовать здание суда, а эти замечательные актёры, — психотерапевт оборачивается и указывает на притихшего судью и его уставших помощников, — постарались на славу и достойны самых громких аплодисментов! — она немного ждёт в надежде добиться обратной связи от нерадивых зрителей, но не слышит ничего, кроме напряжённого молчания. — Ну что вы, в самом деле? Давно не бывали в театре? Забыли о правилах приличия? — Марина Белкина закатывает глаза и обречённо машет рукой. — Ну и чёрт с вами. А я, пожалуй, поаплодирую. Хотя бы Алисиной бабушке, которая оплатила нам весь этот бал-маскарад.

Слышатся одинокие аплодисменты. Немного помедлив, подключаются актёры, всё ещё не оправившиеся после неудачного спектакля; Алиса и Рудольф молча смотрят друг на друга, как сценарист, недовольный постановкой своей драгоценной пьесы, и режиссёр, в целом согласный с приятелем-сценаристом, но не желающий этого признавать.

— Я рад, что ты жива, Алиса, — говорит Макс Летов. Трясущимися руками он поправляет развязавшийся шарфик и, не отрывая взгляда, наблюдает за девушкой, сбежавшей из Царства мёртвых, потому что ей там наскучило.

— Да уж… Я сразу понял… что-то здесь нечисто! — хлопает себя по колену Элис, делая вид, что принюхивается, как собака, ищущая след преступника.

— Ты обманщица, — Рома щурится и сильнее сжимает хрупкое запястье возлюбленной. Саша точно прирастает к полу, превращаясь в фигуру изо льда; она прекращает удивляться, делать неуклюжие жесты и говорить малозначительные реплики.

— Не больше, чем ты, — отвечает Алиса, облизывая потрескавшиеся губы. Рома не знает, что прямо сейчас она сжимает в карманах кулаки, которые мечтают нанести нахальному предателю сокрушительный удар.

— Я никогда не обманывала тебя, Саша, — она переводит взгляд на подругу. Та невольно вздрагивает, очнувшись от мучительного сна наяву, открывает рот, но вовремя задавливает слово — оно не успевает выскользнуть. — С тобой я всегда была самой собой. Ты ведь знаешь, — Алиса сглатывает, закусывает губу, отворачивается и с минуту молчит, не желая обнажать душу перед скучающими зрителями. Чудесное воскрешение самоубийцы недолго оставалось сенсацией. Наблюдатели жаждали крови, но их вынудили довольствоваться хэппи-эндом.

— Я действительно любила тебя, Рома, — Алисин голос немного дрожит. Она злится на хладнокровного преемника Борхеса, который встречает каждую её фразу кривой полуулыбкой, но гораздо больше — на саму себя за то, что продолжает бездумно растрачивать драгоценные слова. — Да, тогда я была Мэри. Но ведь ты прочитал столько книг… Разве ты не знаешь, что в каждом герое похоронен его автор?

— Зачем… — Саша спотыкается на первом же неосторожном слове, — Алиса, — она поднимает козырёк многострадального берета — по-видимому, ей хочется выглядеть самодовольной, дерзкой и независимой. Можно не сомневаться в том, что она гордится собой и своим выбором. И даже если каждый из нас вынужден подчиняться коварным проискам фатума, окончательное решение всё равно принимает ненадёжное сердце. Мы строим башню из детских кубиков, втайне мечтая коснуться седьмого неба. Но всё разрушается, как только гордый человек переступает грань дозволенного и делает тщетную попытку преумножить дары небес.

Нет никакого богоподобия, наши возможности ограничены, а жизнь — это тюремное заключение; быть может, ты и мечтаешь сбежать, но вместе с тем слишком сильно боишься. А вдруг впереди вовсе не освобождение, а пустота? Тебя ждёт неминуемое забвение, сколько бы опечаток ты ни оставил на неуклюжих страницах собственного сценария. Единственное, что в наших силах — поступки, продиктованные хриплым голосом полубезумного отчаяния. Порой они опрокидывают смелые планы, которые строила Вселенная, чтобы приблизить нас к развязке, и мы получаем очередную отсрочку.

— Алиса, — повторяет Саша Ветрова, невольно робея под прицелом насмешливого взгляда бывшей лучшей подруги, — зачем ты разыгрывала весь этот спектакль?

Алиса касается кончика носа, проводит пальцами по пыльной трибуне и пожимает плечами, точно и сама себе удивляется, когда воскрешает в памяти странные события недавнего прошлого.

— Думаю, я всего лишь жертва искусства, — она вздыхает — так тяжело, как будто на её слабые плечи обрушивается гигантский неподъёмный мир. Затем чешет затылок, закусывает губу и с минуту наблюдает за плавными движениями изгнанной мухи. Вдруг та успокаивается и затихает, найдя себе место на оконной раме. Алиса улыбается, но почти сразу овладевает собой, и капризные уголки губ снова опускаются. На миг ей кажется, что в пустынном зале нет никого, кроме неё, и вытянутые лица принадлежат вовсе не людям, а призракам. Чего же тогда ей бояться? Рождённый тенью не может стать человеком. Алиса защищает себя решительной правдой:

— Это было ради моего романа. Я хотела сыграть своих героинь в реальной жизни, чтобы лучше понять их характер.

Печальный смех обманщицы щекочет напряжённую тишину, и та почти сдаётся под его натиском, раскалываясь на мириады неравных частиц.

— Четыре сюжетные линии. Четыре разные девушки, — Алиса щёлкает пальцем и замирает в ожидании новой идеи. Наконец, ловит бедняжку в сачок воображения и продолжает — уже намного спокойнее, чем пару секунд назад. — Но ничего не вышло, и, кажется, я только

— Она сумасшедшая, — шепчет побледневший Роман Исаев.

Разъярённый скептик в зелёном шарфе замахивается, чтобы ударить невежественного любовника, но задумчивый поэт перехватывает его руку.

— Не надо, Макс, — бледный юноша поправляет нелепый галстук в полоску, который сдавливает шею, как петля. — Я понимаю тебя, Алиса.

Глаза воскрешённой девы блестят: нежная благодарность смешивается с обжигающей горячей кровью и разливается под кожей, напоминая сладкое вино, которое, однако, придётся по вкусу далеко не каждому.

— Спасибо, Лавр.

Она знала, что поэт должен её понять, ведь это единомышленник, родственная душа; вот только, в отличие от него, у Алисы никогда не выходило ничего серьёзнее верлибров. Она улыбается — и на этот раз по-настоящему. Неожиданно тёплые руки обхватывают её холодные плечи. Горячее дыхание обжигает мочку уха:

— Давайте оставим Алису Лужицкую в покое. Она сегодня столько всего о себе наслушалась… И, прямо скажем, не самых приятных вещей, — Рудольф Безуглов отодвигает Алису, как куклу, и оборачивается к зрителям. Приёмный сын директора, Макс Летов, поглядывает на него из-за угла с показным презрением, напоминая обиженного волчонка. Алексея Михайловича удаётся вывести из зала, иначе бы и он превратился в подсудимого, только уже не в подставного, а самого что ни на есть настоящего. Как бы то ни было, вымысел никогда не сможет вытеснить реальность окончательно. Алиса занимает место в зрительном зале, в первом ряду, прямо напротив жестокого кукольника, угодившего в ловушку мании величия. Он отряхивает чёрную рубашку, облокачивается на трибуну, обнимает предплечья и заметно сбавляет тон:

— Я заключил договор с одним известным издательством. Хотел рассказать о нашей школе литературного мастерства. Надеялся, что молодые люди и девушки, которые писали в стол, наконец-то найдут дорогу к читательскому признанию. Я верю, что «Фатум» изживёт страх и неверие в свои силы, — Рудольф Валерьевич достаёт из кармана трубку, но не позволяет себе закурить во время нечаянной исповеди. Ему просто нужно что-то держать в руках, время от времени подбрасывать в воздух и ловить, воображая себя жонглёром. — Сначала я собирался написать нон-фикшн. Это ведь так сейчас популярно, — директор криво усмехается. — Потом мне пришла в голову одна потрясающая идея… Что, если показать школу через призму восприятия одного из студентов? — его глаза округляются и становятся неправдоподобно большими. — Вот почему я заставлял Алису приходить ко мне и рассказывать… Не беспокойтесь, — трубка выпадает из рук, и застигнутая врасплох ладонь замирает в воздухе, — это не имело ничего общего с доносами. А Леонида Дуброва выдала не Алиса, — Безуглов бросает красноречивый взгляд на посапывающего панка. Измученный бесконечным судебным разбирательством, он не выдержал и добровольно отдался во власть Морфея. — В конечном счёте я передал роман в надёжные руки талантливой студентки, — Рудольф Валерьевич убирает прилипшую ко рту прядь, — не могло быть и речи, чтобы Алиса писала документальную прозу. Это совсем не вяжется с её характером. Но я всё ещё мечтал о достоверности, — Безуглов шумно выдыхает, — и тогда я предложил Алисе этот эксперимент.

Зрители шумят, готовясь освистать неугодного оратора, но директор вовсе не собирается сражаться с разъярённой толпой.

— Она была слишком наивна, и поэтому у неё ничего не выходило, как следует. Я лишь хотел доказать ей, что люди совсем не безгрешны. Вы можете упрекать меня, что я устроил для вас этот спектакль. Но разве вы сами не играете роли? Каждую секунду, всё это чёртово время… Его и так слишком мало…

Зрители пристыженно умолкают, и Рудольф снова ощущает себя властелином чужих судеб — повелителем фатума.

— Но ничего-ничего, я вас не обвиняю. Я ведь и сам такой же… На Страшном суде каждому воздастся по делам его, — Безуглов проводит пальцем по небритому подбородку и несколько секунд молчит, то ли собираясь с мыслями, то ли просто желая выглядеть эффектно.

— Я сказал Алисе, что только суд поможет раскрыть истинную сущность человека. Она не хотела мне верить, но всё-таки согласилась… — директор «Фатума» снова делает непродолжительную паузу и шепчет:

— Ради искусства.

Некоторые утомлённые зрители покидают душный зал фальшивого судебного заседания. Кажется, они наконец-то прозрели: больше не будет ни хлеба, ни зрелищ, стоило только уйти намного раньше, может быть, до начала… но potius sero quam nunquam[28].

— Добро и зло в человеке борются, — говорит Безуглов, скрещивая руки на груди. — А до суда он и сам не знает, что в итоге победит. Но как же ускорить этот… процесс? — Рудольф Валерьевич давится сухим нервным смешком. — Признаться честно, мне совсем не понравился роман, над которым Алиса так упорно работала. Я знал, что она рождена для чего-то большего. Я знал, что её предназначение — написать о фатуме. Я ухватился за Алисину идею жизнетворчества и… — он закрывает уши, чтобы не слышать возмущённые реплики.

Захлопнув блокнот, я поднимаю его высоко над головой, а потом вскакиваю с места и бросаю прямо в зал. Черновик романа шлёпается на пол, но никто не решается к нему прикоснуться.

— А я ведь с ним спорила… Я поспорила с ним, представляете? До последнего верила в доброе начало… Утешала себя, что оно гораздо сильнее… — машу рукой, потому что моим слушателям, в общем-то, наплевать.

* * *

Итак, смотри: свет, который в тебе, не есть ли тьма?

Лк 11:35

Но посмотри: порой и видимая тьма таит в себе внутренний свет.

Алиса Лужицкая

Примечания

1

М.Ю. Лермонтов. Смерть поэта.

2

Человек пишущий.

3

М.Ю. Лермонтов. Демон.

4

А.А. Ахматова. Лотова жена.

5

Pink Floyd. Another brick in the wall.

6

Жизнь коротка, искусство вечно.

7

Здесь и сейчас.

8

Scorpions. Send me an angel.

9

И.А. Бродский. Postscriptum.

10

Н.М. Карамзин. Гимн

11

У. Уитмен. Приснился мне город…

12

У. Шекспир. Ромео и Джульетта.

13

А.С. Пушкин. Евгений Онегин.

14

Д. Бурлюк. ПЛАТИ — покинем НАВСЕГДА уюты сладострастья.

15

Истина в вине.

16

Так отзывался И.А. Бунин о Зинаиде Гиппиус.

17

З. Гиппиус. Пауки.

18

Шекспир. Отелло в пер. М. Лозинского. Акт 2. Сцена 1.

19

Шекспир. Отелло в пер. М. Лозинского. Акт 4. Сцена 1.

20

Шекспир. Отелло в пер. М. Лозинского. Акт 5. Сцена 2.

21

Там же.

22

Там же.

23

Эпидемия. Всадник из льда.

24

Та же песня.

25

М. Горький. Старуха Изергиль.

26

Ф.И. Тютчев. Silentium!

27

Представление окончено.

28

Лучше поздно, чем никогда.