Дворянин с понедельника. Часть 2

Глава 1

Андрей Федин

Дворянин с понедельника. Часть 2

Ждать пришлось недолго. Меня провели в кабинет, где Илларион Петрович стоял возле письменного стола. У собора я видел его среди людей и потому прежде заметил положение. Здесь положение никуда не исчезло, но получило кабинет, домашний сюртук и раскрытую книгу, лежавшую поверх нескольких писем. Князь посмотрел сперва на меня, затем на каталог и снова на меня. Последовательность была правильной: личность, предмет, возможная связь между ними.

Я поклонился и приготовился начать с типографии. Илларион Петрович лишил меня этой возможности.

— Алексей Николаевич. Вчера я говорил о вас с братом.

Заготовленная фраза больше не требовалась. Князь сам открыл разговор моим именем, добавил Сергея Петровича и сообщил, что вчерашнее знакомство уже получило продолжение в семейном кругу. Лучшего вступления я не придумал бы (хотя утром честно пытался).

— Надеюсь, князь Сергей Петрович не ограничился моими недостатками. Для первого разговора их было бы слишком много, пришлось бы задержать вас до обеда.

Уголок рта Иллариона Петровича слегка поднялся.

— Сергей умеет быть кратким, когда говорит о недостатках других.

— Редкое качество. Обычно эта тема придаёт людям красноречие.

— Вы нашли с ним общий язык? — спросил князь.

— Мы нашли несколько слов, значения которых понимали одинаково. Для первого знакомства это уже успех.

Князь указал на кресло и сел сам.

— Брат сказал, что вы вернулись из Америки с весьма самостоятельными представлениями о здешних порядках.

— Значит, он был ко мне добр. Мои представления пока значительно самостоятельнее моих знаний.

— Вы охотно это признаёте.

— Знания легче приобрести, когда окружающим не приходится сперва доказывать, что они у тебя уже есть.

Илларион Петрович задержал на мне взгляд. Я получил первую настоящую реакцию князя: он ожидал либо оправданий, либо американской бесцеремонности, а услышал признание, которое не принижало говорящего. Приём был старый и надёжный. Отобрать у собеседника очевидное возражение следовало раньше, чем он успеет придать ему собственную формулировку.

Князь посмотрел на каталог.

— Алексей Николаевич, поставьте его на стол. Иначе наш разговор закончится раньше по причине вашей физической усталости.

— Каталог исполняет сразу две обязанности: представляет американскую печать и внушает уважение к её объёму.

Я положил книгу на указанное место. Стол принял её с глухим стуком.

— Вторая обязанность исполнена, — сказал Илларион Петрович.

Князь провёл ладонью по переплёту, но открывать каталог не стал.

— Михаила Андреевича я помню хорошо. Он долго служил при моей матери. Для нас с Сергеем он никогда не был просто одним из людей дома.

Тон изменился едва заметно. Исчезла светская проверка, но не точность. Илларион Петрович не произносил положенных слов о преданном слуге; он вспоминал конкретного человека.

— Михаил Андреевич говорил мало, — продолжил князь. — Зато после его слов обычно становилось понятнее, что следует делать. В юности подобное качество замечаешь позднее, чем следовало бы.

— Дядя почти ничего не рассказывал мне о службе у вашей матери.

Ответ оставался правдой и не требовал чужих воспоминаний.

— Это на него похоже, — сказал Илларион Петрович. — Он никогда не торговал доверием прежних хозяев.

— Значит, торговые способности в семье достались мне.

Князь перевёл взгляд на каталог.

— Алексей Николаевич, вы быстро освоились с наследством.

— Илларион Петрович, пока я освоился с необходимостью платить жалованье. Всё остальное пришлось поставить ему на службу.

— И память о Михаиле Андреевиче тоже?

Вопрос был задан по-прежнему вежливо, но князь уже проверял цену моей предприимчивости. Я мог немедленно отступить и заверить его в чистоте намерений. Именно это сделал бы посетитель, которому требовалось благосклонное мнение. Мне требовался сам Илларион Петрович.

— Нет, ваше сиятельство. Память о дяде открыла мне дверь. Удерживать вас в разговоре она не обязана.

Князь слегка откинулся в кресле.

— Вы уверены, что сумеете? — спросил он.

— Вы ещё не велели меня проводить. Пока расчёт оправдывается.

Теперь он улыбнулся уже открыто.

— Сергей не преувеличивал.

— Это относится к недостаткам или к самостоятельным представлениям?

— Я ещё не решил.

— Тогда каталог прибыл вовремя. Он позволяет отложить решение под видом делового интереса.

Илларион Петрович, наконец, открыл книгу. Он перелистнул несколько страниц, не обращая внимания на закладки, и остановился на листе, который я показывать первым не собирался. В этом тоже имелась проверка: князь не желал следовать маршруту, приготовленному неизвестным владельцем типографии. Я не стал поправлять его выбор. Человек охотнее изучает предмет, когда уверен, что нашёл нужную страницу сам.

— Вы принесли его, чтобы предложить мне услуги типографии? — спросил князь.

— Да.

— И не опасаетесь, что американские образцы скорее покажут недостатки вашей мастерской?

— Опасаюсь, ваше сиятельство. Поэтому принёс их лично. Бумага не умеет вовремя изменить тему.

— А вы умеете?

— Это одна из немногих работ, для которых мне пока не требуется Климов.

— Кто такой Климов?

— Работник типографии, который не позволит мне продать вам то, чего типография не сможет напечатать. Набором заведует он, прессом — Степан Лукич Рогов. Я отвечаю за намерение заказчика.

— За намерение? Поясните.

— Техническую возможность они установят без меня. Гораздо труднее понять, ради чего человеку понадобилось размножить одну мысль в сотне экземпляров.

— Чтобы её прочли.

— Это расход бумаги, а не цель, — сказал я.

Князь поднял взгляд от страницы.

— Вы отделяете чтение от цели печати?

— Разумеется, ваше сиятельство. Никто не печатает приглашение ради того, чтобы приглашённый познакомился с текстом. От него ждут появления в определённом доме, в определённый час и желательно в подходящей одежде. Объявление печатают не ради чтения, а ради покупки. Письмо — ради ответа. Книгу — ради того, чтобы чужая мысль получила больше одной жизни.

— Последнее звучит слишком возвышенно для владельца мастерской без заказов, — сказал князь.

— Владельцу мастерской с заказами пришлось бы говорить о сроках и цене. Нужда пока оставляет мне свободу рассуждать о бессмертии.

Илларион Петрович рассмеялся негромко и снова посмотрел на страницу.

— Сергей сказал, что в Америке вы приобрели необычные привычки.

— В Америке, ваше сиятельство, приобрели привычку приписывать мне всё, чему здесь не сразу находят объяснение.

— Удобная страна.

— Чрезвычайно удобная. Она далеко, велика и не имеет возможности возражать.

— Однако вы там прожили пять лет, — сказал князь.

— Настоящего американца это убедило бы лишь в моей неопытности, — ответил я. — Здесь же пяти лет достаточно, чтобы ожидать от меня сведений обо всём континенте.

— Я как раз намеревался вас расспросить.

— Тогда постараюсь сохранить репутацию континента, не сообщив о нём ничего окончательного.

Князь закрыл каталог на заложенном пальце.

— Чем вы занимались в Америке, Алексей Николаевич?

— Наблюдал, как люди убеждают друг друга расстаться с деньгами, временем и предубеждениями, — ответил я. — Первое удаётся легче всего.

— Вы были торговцем?

— Отчасти.

— Чем торговали?

— Уверенностью, что решение принято покупателем самостоятельно.

Илларион Петрович не улыбнулся. Он рассматривал меня уже без помощи каталога.

— Это опасный товар, — сказал он.

— Только для продавца, ваше сиятельство. Покупатель почти всегда уверен, что принёс его с собой.

— И теперь вы намерены продавать его через типографию?

— Я намерен печатать то, после чего человек делает следующий шаг. Иногда покупает. Иногда отвечает. Иногда приходит туда, куда без хорошего приглашения прийти не собирался.

— А иногда женится?

Вопрос прозвучал слишком естественно. Илларион Петрович мог просто продолжать перечень человеческих действий. Но разговор впервые приблизился к моей настоящей задаче без единого усилия с моей стороны.

— Иногда, — сказал я. — Хотя в подобных случаях типографии благоразумнее отвечать только за приглашения.

— Почему?

Князь приподнял брови.

— Потому что неудачный шрифт можно заменить до печати. С выбором супруга или супруги общество почему-то предпочитает действовать в обратном порядке.

Илларион Петрович снова открыл каталог.

— Ваш американский взгляд становится занимательным.

— Это ещё русский взгляд, ваше сиятельство. Американский начинается там, где я предполагаю на нём заработать.

Илларион Петрович задержал палец между страницами каталога.

— А до этого вы чем занимались?

— Выяснял, стоит ли вам что-нибудь предлагать, — сказал я.

— Уже выяснили?

— Ещё нет, ваше сиятельство. Вы слишком быстро задаёте вопросы.

— Обычно мне ставят в заслугу обратное.

— Обычно от вас ждут согласия. Я же пока выясняю, на что именно вы соглашаетесь.

Князь хмыкнул. В его взгляде не появилось раздражения. Он скорее проверял, как далеко я готов зайти, пока вежливость сохраняет приличный костюм и не начинает размахивать руками.

— Вы приехали продавать услуги типографии и начали с оценки заказчика, — сказал Илларион Петрович.

— Плохой заказчик обходится дороже плохого заказа, — сообщил я.

— Чем?

— Он требует сделать невозможное, меняет решение после набора, считает собственные сомнения недостатком печатника и платит последним.

— Вы описываете князя или купца?

— Профессия здесь не зависит от сословия.

— Смелое утверждение в княжеском доме.

— В типографии титулы приходится набирать из одних и тех же литер.

Илларион Петрович посмотрел на каталог, затем на меня.

— Но крупнее.

— По желанию заказчика.

— Значит, равенство заканчивается у наборной кассы?

— Оно заканчивается раньше, ваше сиятельство. У желания увидеть своё имя крупнее соседского.

Князь улыбнулся. На этот раз просто учтиво: ответ явно доставил ему удовольствие.

— В Америке имена печатают иначе? — спросил он.

— Там охотнее печатают собственное имя, — ответил я.

— Здесь я тоже не замечал недостатка желающих.

— Здесь имя часто получает вес до появления на бумаге. В Америке бумаге приходится помогать ему с самого начала.

— Алексей Николаевич, хотите сказать: вы научились этой помощи?

— Я научился замечать, что люди редко покупают то, что им предлагают вслух.

— А что они покупают?

— Представление о себе после покупки.

Илларион Петрович откинулся в кресле. Я, наконец, увидел у него на лице то выражение, ради которого прежде приходилось полчаса разогревать зал. Собеседник уже не просто слушал ответ — он примерял его к знакомым лицам.

— Допустим, я заказываю у вас книгу, — сказал князь. — Кем я желаю себя представить?

— Это зависит от книги.

— Предположим: философский трактат.

— Человеком, которому недостаточно иметь мнение. Ему нужны свидетели.

— Стихи?

— Человеком, готовым простить себе искренность при условии хорошей бумаги, — ответил я.

— Родословная?

Я покачал головой.

— Тут типография бессильна, ваше сиятельство. Заказчик уже всё о себе решил.

Князь рассмеялся и покачал головой.

— А если молитвенник?

— Это зависит от того, для себя он его печатает или раздаёт другим.

— Вы находите тщеславие даже в молитве?

— Нет. Но оно иногда приходит вместе с переплётом.

— Алексей Николаевич, вам доводилось видеть много молитвенников в Америке?

Вопрос был произнесён легко, но вернул разговор туда, где у меня не имелось ни твёрдой почвы, ни памяти Алексея. Илларион Петрович не забыл первоначальной темы. Он просто позволил мне уйти от неё достаточно далеко, чтобы посмотреть, каким способом я стану возвращаться.

— Меньше, чем людей, готовых объяснить соседу правильный способ молиться, — сказал я.

— Это наблюдение или уклонение от ответа?

— Профессиональное обобщение.

— Вы всё превращаете в профессию.

— Она надёжнее воспоминаний. Воспоминания зависят от рассказчика, профессия — от результата.

— И всё же вы прожили там пять лет, — сказал князь.

— Так утверждают мои документы, ваше сиятельство. А ещё: загар и окружающие.

— А вы сами так не утверждаете?

— Я опасаюсь людей, способных подробно рассказать о пяти годах собственной жизни. Обычно после третьего года слушатель начинает расплачиваться за чужую память своим временем.

Князь постучал ногтем по переплёту.

— Алексей Николаевич, вы считаете моё время дорогим?

— Иначе не пришёл бы к вам с каталогом.

— Но вы пришли без приглашения.

— Приглашение позволило бы вам, ваше сиятельство, заранее решить, сколько минут мне уделить. Теперь решение приходится принимать во время разговора.

— Вы намеренно лишили меня удобства?

— Я предложил вам любопытство вместо расписания.

Князь хмыкнул.

— И уверены, что обмен выгоден?

Я повёл плечом и ответил:

— Ваше сиятельство, вы ещё не позвонили слуге.

Илларион Петрович бросил взгляд на шнур звонка. Тот находился совсем рядом с его рукой.

— Возможно, я жду подходящей паузы, — сказал князь.

— Тогда мне следует говорить без остановки.

— Это было бы первое ваше средство, которое я счёл бы грубым.

— Значит, у меня сохраняется запас остальных.

Князь снова открыл каталог.

— Здесь много объявлений, — сказал он.

— Объявления кормят типографии чаще, чем книги.

— Печальное признание.

— Книги требуют от печатника уважения. Объявления — денег. Деньги приходят регулярнее.

— Вы предпочитаете объявления?

— Я предпочитаю типографию, которая дожила до следующей книги.

— Михаил Андреевич рассуждал иначе.

— Поэтому мне досталась типография без заказов.

Реплика прозвучала жёстче, чем я рассчитывал. Князь перестал листать. Память о Михаиле Андреевиче имела для него цену, и он не собирался позволять мне превращать её в коммерческий недостаток.

— Вы торопитесь судить о его делах.

— О его долгах, ваше сиятельство. С делами мне ещё предстоит разобраться.

— Это не одно и то же?

— Если бы было одним, богатые люди всегда оказывались бы правы.

Илларион Петрович медленно закрыл каталог. Я выдержал его взгляд. Отступить и объяснить, что не хотел задеть память о дяде, означало бы признать фразу случайностью. Она не была случайной. Мне требовалось понять, ценит ли князь согласие собеседника больше его мысли.

— Продолжайте, — сказал князь.

— Михаил Андреевич сохранил мастерскую,

— Вы намерены изменить типографию?

— Я намерен дать ей причину существовать.

— Печатать.

— Печать — действие пресса. Причина возникает раньше.

— У заказчика.

— У его читателя, — сказал я.

Князь чуть приподнял брови.

— Читатель ещё не знает о заказе, — сказал он.

— Поэтому о нём забывают чаще всего.

Я придвинул каталог ближе к себе, но не открыл его.

— Допустим, ваше сиятельство, вы решите напечатать обращение к городу. Можно подробно изложить всё, что вы считаете важным. Хорошая бумага, понятный набор, достойное имя внизу. Текст получится безупречным.

— И бесполезным?

— Не обязательно. Его прочтут люди, которым и без того хотелось с вами согласиться. Остальные найдут причину отложить лист после первой половины страницы.

— Что предложили бы вы?

— Сначала понять, какое решение должен принять читатель.

— Вы говорите об обществе, — сказал князь, — будто оно состоит только из покупателей.

— Покупатель расстаётся с деньгами. Общество расстаётся с привычкой. Второе обычно труднее.

— И вы, Алексей Николаевич, умеете продавать новые привычки?

— Иногда.

— В Америке?

— Везде, ваше сиятельство, где человек предпочитает считать решение собственным.

Илларион Петрович посмотрел на меня поверх каталога.

— Вы снова не ответили на вопрос, — сказал он.

— Я снова ответил на полезную часть вопроса.

— Полезную кому?

— Нашему разговору.

— Значит, вы, Алексей Николаевич, решаете, какая часть моего вопроса достойна ответа?

— Нет, ваше сиятельство. Я решаю, на какую часть способен ответить интересно.

— А как же правда?

— Правда без интереса остаётся непрочитанной.

Илларион Петрович сощурился.

— Это удобный принцип, — сказал он.

— Опасный, ваше сиятельство. Им пользуются и те, у кого нет правды.

Князь провёл пальцем вдоль края страницы.

— И типография служит всем одинаково?

— Пока заказ не нарушает закона и может быть оплачен — почти.

— Вас это не беспокоит?

— Меня беспокоит другое, ваше сиятельство: напечатанная ложь выглядит аккуратнее устной.

— И дольше живёт.

— Если хорошо составлена.

— Вы готовы хорошо составить ложь?

— Нет.

— Почему? — спросил князь. — Она принесла бы деньги.

— Потому что повторный заказ обычно дороже первого, а доверие выгоднее разовой оплаты.

— Даже нравственность вы, Алексей Николаевич, переводите в расчёт.

— Расчёт легче проверить, ваше сиятельство.

— А бескорыстие?

— Его слишком часто предъявляют без документов.

Князь усмехнулся и снова занялся каталогом. Он уже не пытался получить от меня американские названия, даты или описание городов. Теперь он проверял систему: насколько далеко я способен оправдать профессиональным расчётом то, что остальные называли убеждениями. В этом была его собственная хитрость. Илларион Петрович не спорил с принципом прямо. Он доводил его до места, где мне пришлось бы либо отказаться от него, либо показаться торговцем всем подряд.

— Допустим, вам предложат напечатать письмо, способное погубить чужую репутацию, — сказал он.

— Заказчик принесёт доказательства?

— Он принесёт деньги.

— Тогда сначала заплатит за чтение доказательств.

— Их нет.

— Значит, письмо не попадёт в набор.

— Вы откажетесь от прибыли?

— Я откажусь от будущего суда, двух врагов и работника, который начнёт считать хозяина типографии подлецом.

— Мнение работника входит в ваши расчёты?

— Он остаётся со мной после ухода заказчика, — сказал я.

— А если князь потребует?

— «Потребование» не создаст доказательств, ваше сиятельство.

Илларион Петрович не отвёл взгляда.

— Вы всем князьям отвечаете так?

— Пока вы первый.

— И как вам первый опыт?

— У князей есть преимущество, — сказал я.

— Какое?

— Они реже слышат отказ. Поэтому внимательнее замечают форму ответа.

На лице Иллариона Петровича мелькнула улыбка.

— А содержание?

— К нему приходится возвращать, ваше сиятельство.

— Вы сейчас меня вернули?

— Я стараюсь.

— Не слишком почтительно.

— Зато без свидетелей.

Князь тихо рассмеялся. Формальная осторожность ещё сохранялась в обращениях, но разговор уже перестал быть визитом неизвестного владельца типографии. Илларион Петрович не отпускал меня потому, что я принёс американскую редкость. Ему нравилось находить в моих ответах второй смысл и проверять, имеется ли третий. Он остановился на странице с печатным приглашением. Лист был строгим, почти пустым: имя, день, час и несколько строк, оставлявших вокруг себя достаточно пустоты.

— Здесь удивительно мало текста, — сказал он.

— Приглашение не обязано объяснять гостю всю ценность вечера.

— А если ценность сомнительна?

— Тогда длинное приглашение только предупредит его заранее.

— Что же заставит прийти?

— Имя хозяина, — сказал я. — Имена остальных гостей. Любопытство. Обязанность. Надежда встретить нужного человека. Иногда — страх, что без него произойдёт нечто важное.

— А удовольствие? — спросил князь.

— Его обещают последним. Оно, ваше сиятельство, хуже поддаётся проверке.

— Вы и семейные вечера рассматриваете как торговое предложение?

— Любое приглашение просит человека отдать несколько часов жизни. Это дороже бумаги.

Князь покачал головой.

— Семья может просто позвать знакомых, — сказал он.

— Может, — ответил я. — Но тогда каждый знакомый получает собственную версию причины. К вечеру в гостиную приезжают двадцать человек, приглашённых на двадцать разных событий.

— И печать спасает семью от недоразумений?

— Нет, ваше сиятельство. Она делает недоразумение одинаковым для всех.

Илларион Петрович рассмеялся громче прежнего. Я позволил ему закончить и не стал сразу добавлять следующую мысль. Хорошая шутка открывала внимание, но слишком быстрая вторая превращала разговор в выступление. Князь должен был почувствовать, что сам задаёт направление разговора, хотя направление уже вело к нужной мне теме.

— Вы, кажется, невысокого мнения о семейных собраниях, — сказал он.

— Напротив, ваше сиятельство. В них особенно ясно видно, кто ради кого пришёл.

— И это полезно?

— Если хозяин умеет смотреть.

— А если не умеет?

— Тогда он весь вечер уверен, что гости пришли к нему.

Илларион Петрович провёл пальцем по напечатанному имени хозяина.

— Положение обязывает считать именно так, — сказал он.

— Положение даёт право не проверять.

— Вы полагаете, что это право утомляет?

Вопрос прозвучал спокойно, но впервые Илларион Петрович слегка приблизил разговор к себе. Он не жаловался и не искал сочувствия. Просто проверял, заметил ли я цену той лёгкости, с которой перед ним открывались двери и соглашались собеседники.

— Любое право утомляет, ваше сиятельство, если никто не решается им не воспользоваться, — сказал я.

Князь поднял глаза.

— Объясните, Алексей Николаевич.

— Если человеку постоянно уступают лучшее место, однажды он перестаёт понимать, где хотел сидеть сам.

— В Америке мест не уступают?

— Уступают. Но чаще требуют, чтобы владелец места сначала доказал его ценность.

— И вы предпочитаете доказывать?

— Я привык знать, за что мне аплодируют.

Илларион Петрович задержал взгляд. Слово вырвалось из прежней жизни, но само по себе не выдавало ничего невозможного. Ораторам аплодировали и здесь. Опасным было другое: я ответил слишком лично.

— Вам часто аплодировали? — спросил князь.

— Достаточно, чтобы не доверять аплодисментам.

— А чему вы доверяете?

— Тому,

— Вы снова вернулись к последствиям.

— Я предупреждал.

— Нет, Алексей Николаевич. Вы отвлекали.

Я улыбнулся.

— Значит, безуспешно.

— Не совсем. Мне было интересно наблюдать.

— Это уже результат.

— Для типографии?

— Пока для меня.

Князь положил ладонь на открытую страницу.

— Вы приехали продать мне печать, а продаёте разговор.

— Разговор легче доставить без пресса, — сказал я.

— Но труднее повторить в сотне экземпляров.

— Поэтому хорошие разговоры остаются дорогими.

Илларион Петрович снова посмотрел на приглашение.

— А если речь идёт не об обществе, а о двух людях?

Тема изменилась почти незаметно. Семейные вечера сузились до двух участников.

Я не торопился. Слишком быстрый интерес выдал бы цель моего визита точнее прямого вопроса.

— Тогда печатное слово становится опаснее, — ответил я.

— Почему?

— Его нельзя исправить выражением лица.

— Зато можно обдумать прежде, чем отправить.

— Это преимущество для автора, ваше сиятельство, и неприятность для получателя. Он видит только окончательную версию и не знает, сколько других версий было уничтожено.

— Алексей Николаевич, вы советуете о важных вещах говорить только лично?

— Я советую сначала решить, требуется ли ответ.

— Например? — спросил князь.

— Просьбу лучше произнести. Обещание полезно написать. Извинение зависит от проступка. Отказ следует выбирать по тому, сколько достоинства вы намерены оставить другому.

— А признание?

Я встретил его взгляд.

— Признание печатают лишь тогда, когда больше боятся молчания, чем огласки.

Илларион Петрович не улыбнулся. Он медленно перевернул страницу.

— И женщины? — спросил он.

Вопрос относился к американской публике, но разговор наконец приблизился к предмету, ради которого я согласился таскать по городу книгу весом с небольшое наследство. Теперь следовало не проявить излишней радости. Собеседник, заметивший, что случайно открыл нужную тебе дверь, иногда закрывает её просто для восстановления порядка.

— И женщины, — ответил я.

— Под собственным именем?

— Если хотят.

— У нас даме иногда проще высказать мысль в гостиной, чем увидеть её напечатанной.

— В гостиной мысль быстро получает чужого автора.

Илларион Петрович перевернул страницу.

— Вы защищаете женское авторство? — спросил он.

— Я защищаю точность, ваше сиятельство. Если мысль принадлежит женщине, чужое имя делает текст неточным.

— Очень деловой взгляд.

— У типографии нет другого, пока не оплачен счёт.

— А если семья сочтёт такое имя нежелательным? — спросил князь.

— Тогда семье придётся объяснить женщине, почему её мысль хороша для домашнего разговора и опасна для бумаги.

— Вы уверены, что объяснение улучшит семейную жизнь?

— Нет. Но его отсутствие обычно улучшает её ещё меньше.

Князь положил локоть на подлокотник. Он не спешил соглашаться, но и не закрыл тему рассуждением о женской чувствительности и надлежащих занятиях дамы. Уже полезно. Анфиса Парамоновна не нуждалась в мужчине, который разрешит ей думать. Ей требовался мужчина, способный пережить последствия.

— Вы судите о семейной жизни уверенно, — сказал Илларион Петрович. — Вы женаты?

Я покачал головой.

— Нет.

— Тогда источник вашей уверенности становится интереснее.

— Я много лет работал с аудиторией, ваше сиятельство.

Слово выскочило прежде, чем я успел заменить его чем-нибудь менее точным. Впрочем, аудитории существовали и в этом веке. Опасность начиналась с численности, электрического света и людей, покупавших себе новую жизнь с экрана телефона.

— С людьми, — добавил я. — Достаточно долго, чтобы заметить: женщина почти всегда различает, обращаются к ней лично или сразу ко всем.

— Мужчина не различает? — спросил князь.

— Различает. Но чаще готов считать общее обращение личным, если его имя поставлено в начале.

— Вы невысокого мнения о мужчинах.

— Они удобная публика.

— А женщины?

— Более дорогая.

— Почему?

— Им требуется смысл.

Князь приподнял подбородок.

— Вы говорите это, чтобы понравиться женщинам? — спросил он.

— Женщин здесь нет.

— Тем безопаснее.

Последнее слово прозвучало сухо. Князь не приглашал меня к комплиментам противоположному полу. Он проверял, не превращу ли я принцип в лесть при первой возможности. Анфиса Парамоновна поступала почти так же, только не считала нужным давать собеседнику время на исправление.

— Хорошая печать не должна льстить читателю, — сказал я. — Она должна дать ему причину продолжить чтение.

— А если читательница хочет лести? — спросил князь.

— Тогда она найдёт её без помощи типографии. Этот рынок, ваше сиятельство, никогда не страдает от недостатка предложений.

Илларион Петрович рассмеялся.

— Алексей Николаевич, вы предлагаете оставить лесть частным исполнителям?

— У них больше опыта и меньше расходов на бумагу, — сказал я.

— Однако семейная жизнь без лести, вероятно, стала бы слишком ясной.

— Ясность редко разрушает хороший союз. Она только быстрее обнаруживает плохой.

— Это уже опасная реклама.

— Для плохих союзов.

Князь закрыл каталог. Пальцы остались лежать на переплёте. Я не мог понять, задела ли его фраза или он просто решил отделить тему от американских образцов. Спрашивать было бы преждевременно. Илларион Петрович и без того выдавал ответы исправно; требовалось лишь не сообщать ему, какие именно.

— Вы полагаете, семья тоже нуждается в печатном представлении? — спросил он.

— Она уже представляет себя обществу, — сказал я. — Печать только делает это заметнее.

— Каким образом?

— Любой дом сообщает, кого принимает, кого избегает, чьё имя ставит рядом со своим, какое событие считает достойным огласки и о чём предпочитает молчать. До типографии эти решения передают через слуг и знакомых. После типографии остаётся экземпляр.

— И его можно предъявить.

— Или перечитать, — сказал я.

— Семья редко любит, когда её перечитывают, Алексей Николаевич.

— Поэтому семейные тексты требуют особенной осторожности.

— Что вы называете семейным текстом? — спросил князь.

— Всё, что один член семьи сообщает обществу от имени остальных.

Илларион Петрович повёл рукой.

— Муж, например?

— Чаще всего, — ответил я.

— А жена?

— Реже. Поэтому её слова замечают чаще.

— И что должен сделать разумный муж, если жена желает говорить от собственного имени?

Вопрос мог оставаться отвлечённым. Мог продолжать разговор об Америке. Мог быть простой проверкой моей уверенности. Илларион Петрович не снабдил его ни одной лишней подробностью, и я оценил вежливость: собеседник оставил мне возможность ошибиться самостоятельно.

— Сначала прочесть, — сказал я.

— А затем? — спросил князь.

— Если написано хорошо — не мешать.

— Если плохо?

— Сказать правду прежде наборщика. После набора она станет дороже.

— Вы оставляете мужу право возражать?

— Разумеется.

— Но не запрещать.

— Запрет не улучшает рукопись, — сказал я.

— Он может спасти репутацию семьи.

— Ненадолго. Городские разговоры печатаются без станка и расходятся быстрее.

Илларион Петрович провёл пальцами по каталогу.

— Значит, по-вашему, умная жена удобнее молчаливой? — спросил он.

— Умная жена удобной бывает не всегда, — сказал я.

— Наконец, вы перестали её рекламировать.

— Я не рекламировал удобство.

— А что?

— Союз, в котором оба знают, с кем живут.

Князь посмотрел на меня пристально.

— Вы допускаете, что жена может быть умнее мужа? — спросил он.

— Это происходит без моего разрешения.

— Разумный ответ.

Я пожал плечами.

— Практический.

— А муж когда

— Обычно позднее, чем жена, — сказал я.

Илларион Петрович кивнул.

— Иногда последним.

Он произнёс это без горечи и без желания придать фразе личный смысл. Простое наблюдение, проверенное жизнью либо чужими ошибками. Для моей задачи разница была существенной, но выяснять её сейчас означало бы окончательно снять с визита вывеску типографского дела.

— Что ему остаётся? — спросил я.

— Слушать раньше.

Ответ последовал сразу. Князь не стал защищать мужское достоинство, устанавливать пределы женской свободы или объяснять, что в достойном доме подобные вопросы разрешаются иначе. Он назвал действие. Анфиса Парамоновна потребовала бы большего, но именно с такого ответа могла начать разговор.

Илларион Петрович откинулся в кресле.

— Алексей Николаевич, теперь позвольте мне подвести итог вашему визиту, — сказал он. — Вы пришли предложить услуги типографии. За это время выяснили, помню ли я Михаила Андреевича, как отношусь к людям, состоящим у меня на службе, считаю ли титул достаточной причиной для внимания и способен ли муж признать ум жены. Замечу: Америка помогла вам выяснить всё это, не задав ни одного прямого вопроса.

Он перечислил маршрут точнее, чем мне хотелось. В прежней жизни хороший собеседник редко видел устройство разговора целиком: каждый замечал ту часть, которая относилась лично к нему. Илларион Петрович следил и за предметом беседы, и за причинами его перемещения. Управлять его вниманием можно было лишь до тех пор, пока он считал направление занимательным.

— Вы забыли каталог, — сказал я.

— Нет, — ответил князь. — Про каталог я как раз помню.

— Тогда мой визит прошёл удачно.

— Для кого?

— Для типографии, разумеется.

— Алексей Николаевич, вы опять уклонились.

— Я перевёл вопрос в профессиональную область.

Отрицать очевидное уже не имело смысла. Оставалось выбрать, кем выглядеть: предприимчивым владельцем мастерской или молодым человеком, явившимся без приглашения исследовать характер князя. Хитрый рекламщик по крайней мере имел понятную причину находиться в этом кабинете.

— Я пришёл к вам, ваше сиятельство, не только за заказом, — сказал я.

Илларион Петрович не шевельнулся.

— Мне требовалось понять, стоит ли предлагать вам услуги лично или достаточно прислать обычное рекламное объявление.

— И что же вы поняли? — спросил князь.

— Объявление вы бы прочли. Меня — выслушали.

— Значит, я удобный заказчик?

— Нет, — сказал я. — Удобный заказчик уже согласился бы сделать заказ из вежливости.

— А хороший?

— Хороший задаёт вопросы, замечает уход от ответа и не требует согласия ради своего титула.

— Алексей Николаевич, вы всё-таки продаёте мне типографию.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — это безопаснее, чем признаться, что разговор оказался интереснее заказа.

Князь несколько секунд смотрел на меня, затем опустил взгляд на каталог.

— Вы умеете оставлять собеседнику приятное толкование, — сказал он.

— Обычно люди выбирают его сами. Я только не мешаю.

— В Америке это тоже считается ремеслом?

— О! Там за него берут деньги.

— А здесь?

Я улыбнулся.

— Здесь я пока работаю ради знакомства.

Илларион Петрович хмыкнул и снова открыл каталог. Теперь он не перелистывал страницы в поисках очередного повода для вопроса. Прочитал один лист, перевернул следующий и задержался на нём дольше. В моём присутствии книга служила реквизитом разговора. Без меня ей предстояло бы доказать собственную ценность, что было справедливо, но рискованно: каталог не обладал ни голосом, ни моей способностью вовремя изменить тему.

— Оставьте его, — сказал князь.

— Каталог?

— Да. Я просмотрю его вечером. Внимательно и без ваших объяснений.

— Без объяснений он потеряет часть преимуществ.

Князь кивнул.

— Вот я и хочу установить, какую, — сказал он.

— Боюсь, что значительную, — заявил я.

— Алексей Николаевич, вы слишком скромны для человека, приехавшего без приглашения продавать князю последствия.

— Скромность помогает назначать цену.

Илларион Петрович закрыл каталог и положил его рядом с письмами.

— Я верну его сам.

— Я пришлю ученика. Когда?

— Не нужно, — сказал князь. — Мне любопытно увидеть типографию Михаила Андреевича и узнать, что вы намерены с ней сделать. Кроме того, разговор у вас, вероятно, звучит иначе, когда вы сидите за собственным столом.

— Не уверен, ваше сиятельство. Стол тоже достался мне от дяди.

— Тогда проверим хотя бы помещение.

Князь позвонил. Слуга вошёл почти сразу.

— Проводите Алексея Николаевича.

Мы поднялись.

— Заказа я вам не обещал, — сказал князь. — Но каталог оставляю.

Илларион Петрович поклонился. В начале разговора его поклон точно обозначал разницу между хозяином дома и неизвестным посетителем. Теперь движение осталось столь же безупречным, но уже не завершало знакомство. Я ответил и вышел вслед за слугой.

В передней мне подали шляпу. Обе руки впервые за утро оказались свободны. Каталог остался в кабинете, и его отсутствие ощущалось почти как внезапное облегчение долгов: имущество по-прежнему принадлежало мне, но временно занимало чужой стол.

Глава 2

Обратно я ехал без каталога. Колени впервые за утро ничем не были заняты, обе руки лежали свободно, и только правая перчатка по-прежнему находилась в кармане. Я обнаружил это уже на половине дороги. Возвращаться ради восстановления симметрии не имело смысла: князь мог решить, что американское воспитание требует наносить каждый деловой визит дважды.

Заказа я не получил. Не было ни текста, ни тиража, ни цены, ни срока — ничего, что Климов согласился бы внести в производственную книгу. Зато Илларион Петрович оставил у себя каталог, собирался изучить его вечером и пожелал лично осмотреть типографию. В прежней жизни такой результат назывался бы продолжением переговоров. Здесь он пока считался отсутствием каталога и неизвестной датой княжеского визита.

Главное состояло в том, что желание приехать высказал сам Илларион Петрович. Я не просил его посетить мастерскую, не назначал удобного часа и не оставлял приглашения, от которого воспитанный хозяин дома мог избавиться вместе с прочей корреспонденцией. Князь сам решил увидеть типографию после разговора. Значит, разговор сделал больше, чем мои утренние приготовления, хотя ни одна из подготовленных фраз так и не получила права на существование.

С Илларионом Петровичем следовало быть осторожнее. Он замечал направление беседы, позволял провести себя несколько шагов, а затем спокойно называл дорогу, по которой мы шли. Для большинства слушателей достаточно было незаметно подвести мысль к нужному выводу. Князь предпочитал сначала обнаружить руку на собственном локте, потом решить, стоит ли продолжать движение. Это усложняло задачу и делало её интереснее.

В качестве возможного жениха Илларион Петрович прошёл первую проверку лучше, чем я ожидал. Титулом он не прикрывался, умную женщину неудобством не считал и на вопрос о превосходстве жены не потребовал немедленно защитить честь всего мужского пола. Более того, князь умел слушать, замечал чужую мысль и не путал возражение с непочтительностью. Для Анфисы Парамоновны это было существенно: рядом с ней мужчина без подобных

Недостатки у князя тоже имелись. Илларион Петрович слишком привык видеть скрытую цель раньше, чем собеседник успевал придать ей приличный вид. Жизнь рядом с таким мужем требовала точности даже за завтраком. Кроме того, князь хорошо сознавал собственное положение и слегка тяготился им, но привычка к уступкам всё равно оставалась привычкой. Я пока не знал, способен ли он отказаться от неё там, где одного умного ответа недостаточно. Однако вычёркивать его имя было рано. Кандидатура заслуживала продолжения — формулировка осторожная, но после одного разговора даже брачные проекты не следовало продавать с пожизненной гарантией.

Извозчик остановился возле ворот. Я расплатился, вышел и только тогда снова заметил свободные руки. Утром каталог мешал открывать двери, садиться в дрожки и сохранять достоинство. Теперь его отсутствие казалось доказательством результата. Не самое дорогое имущество предприятия осталось в княжеском доме, зато единственное, способное само привести князя обратно.

В типографии звенели литеры. Через открытую дверь мастерской доносился скрип пресса. Работа продолжалась в том же порядке, в каком я её оставил, и уже одним этим требовала осторожного сообщения. Утром я объявил Иллариона Петровича будущим заказчиком. Возвращаться со словами «он ничего не заказал» было честно, но не обязательно. Правда не обязана начинаться с наименее полезной своей части.

Я вошёл в мастерскую. Егор поднял голову первым и сразу посмотрел на мои руки.

— А каталог где? — спросил он.

Климов перестал разбирать форму. Рогов повернулся от пресса. Вопрос о результате визита был задан раньше, чем я успел снять шляпу.

— Каталог остался у князя, — сказал я.

— Забыли? — спросил Егор.

— Князь выбирает.

Эта формулировка произвела именно то действие, ради которого была выбрана. Егор посмотрел на Климова. Климов — на меня.

Рогов вытер пальцы о ветошь и спросил:

— Что выбирает?

— Пока образцы. Если вечер пройдёт удачно — услуги типографии.

Климов положил литеру в нужное отделение.

— Заказа нет?

— Ещё нет.

Я снял шляпу и положил её рядом с конторской дверью.

— Зато Илларион Петрович изъявил желание лично осмотреть мастерскую.

Егор выпрямился.

— Сюда приедет?

— Для осмотра типографии это удобнее, чем везти к нему пресс.

Рогов оглянулся на машину. Княжеское любопытство не изменило ни железа, ни винта, ни необходимости чистить нажим. Он снова взял ветошь.

— Когда? — спросил Климов.

— Не сообщил.

— Сегодня? — сказал Егор.

— Возможно.

Егор произнёс:

— Завтра?

— Тоже возможно.

Егор посмотрел на дверь, проверяя, не стоит ли князь уже во дворе. Яков Осипович перевёл взгляд с разобранной формы на кассы, затем на пресс. Ни одного срочного распоряжения он не произнёс. Это было разумно: мастерская должна была выдержать княжеский осмотр потому, что работала, а не потому, что за пять минут до его приезда получила новое распоряжение.

— Продолжаем в обычном порядке, — сказал я. — Яков Осипович, подберите два оттиска, за которые нам не придётся оправдываться. Степан Лукич, князю следует увидеть исправный пресс, а не результат испуга перед его титулом. Егор Никитич, пока никому не сообщайте о визите.

— Даже матушке?

— Особенно матушке. Иначе точную дату нам назовут на рынке раньше самого Иллариона Петровича.

Егор с некоторым сожалением вернулся к литерам.

— А каталог князь сам привезёт? — спросил он.

— Сам.

Климов снова взялся за форму.

— Значит, приедет.

— Именно, Яков Осипович. Когда — не сказал.

Я прошёл в контору, оставив дверь открытой. За спиной снова зазвенели литеры, а пресс ответил коротким скрипом. У типографии по-прежнему не было первого заказа. Зато князь уже «выбирал».

* * *

Во вторник князь не приехал. Утром это обстоятельство ещё не существовало. Илларион Петрович не назвал дня, следовательно, каждый новый час сохранял все возможности предыдущего. Я пришёл в контору раньше обычного, велел оставить дверь в мастерскую открытой и разложил на столе хозяйственные книги Михаила Андреевича. Со стороны всё выглядело именно так, как должно было выглядеть утро владельца действующего предприятия: перед ним лежали цифры, в руке находилось перо, а выражение лица свидетельствовало о решениях, которые пока не требовалось принимать.

Хозяйственные книги для этой цели подходили превосходно. Человек, склонившийся над толстой тетрадью, всегда казался занятым, даже если уже четверть часа пытался понять, почему одна и та же сумма стояла сперва в расходе, затем на полях и ещё раз написана внизу страницы. Михаил Андреевич вёл записи аккуратно, но для себя. Он знал происхождение каждого рубля, назначение каждой покупки и причину, по которой некоторые фамилии были подчёркнуты, а другие обведены дважды. Мне достались только чернила и уверенность покойного владельца в том, что объяснять очевидное нет необходимости.

Я сравнивал даты, переносил отдельные суммы на чистый лист и постепенно устанавливал устройство прежнего хозяйства. Бумага покупалась не тогда, когда становилась дешёвой, а когда заканчивалась. Ремонт производился после появления поломки. Деньги выдавались в дни, когда их требовалось выдать. В этом имелась строгая система, основанная на последовательном наступлении неприятностей. Современное управление отличалось главным образом тем, что неприятностям заранее присваивали названия, сроки и ответственных.

За стеной работали Климов, Рогов и Егор. Ожидание князя никто не обсуждал. Оно проявлялось иначе. При каждом стуке колёс Егор замедлял движения. Рогов продолжал заниматься прессом, но один раз протёр уже чистую часть второй раз. Климов положил отобранные оттиски на край стола, откуда их можно было быстро достать, и больше к ним не прикасался. Типография вела себя совершенно обычно, только это обычное поведение было заранее приведено в порядок.

Первый экипаж проехал мимо. Второй остановился у соседнего дома. Третий задержался возле наших ворот, и Егор успел выпрямиться прежде, чем с улицы донёсся голос торговца, спрашивавшего дорогу. К полудню мастерская научилась различать княжеский визит по отсутствию князя.

Я не выходил даже во двор. Илларион Петрович мог приехать именно в ту минуту, когда владелец типографии отправился пройти несколько саженей ради независимости от собственного ожидания. В прежней жизни для таких случаев существовали администраторы, секретари и телефоны. Здесь предприятие располагало Егором, но поручить ему встречу князя означало заранее подготовить Иллариону Петровичу объяснение, что хозяин отлучился на пять минут и просил подождать. Пять минут обладали неприятным свойством становиться особенно длинными в присутствии знатного посетителя.

К обеду хозяйственные книги перестали сообщать мне новые сведения и начали повторять уже известное: денег было мало, расходов много, а почерк Михаила Андреевича не улучшался от моего внимания. Я закрыл последнюю тетрадь и достал английскую книгу из вещей Алексея. «The Pathfinder; or, The Inland Sea» выглядела достаточно иностранно, чтобы оправдать моё пребывание за столом, и достаточно серьёзно, чтобы никто не принял

Я положил книгу чуть левее чернильницы, где её было видно из мастерской, и открыл примерно на середине. Американская биография нуждалась в постоянном подтверждении. Документы действовали на чиновников, каталог — на князей, английская книга — на всех остальных. Алексей предусмотрительно привёз целый отдел общественных доказательств, хотя вряд ли догадывался, что однажды они будут работать вместо него.

Читать я на английском языке действительно умел. Вот только современный английский держался уверенно до тех пор, пока Купер не начинал описывать предмет, исчезнувший из повседневной жизни задолго до моего рождения. Тогда фраза оставалась понятной, отдельные слова узнавались, но вместе они обозначали устройство лодки, часть снаряжения или действие, о котором автор не счёл нужным сообщить читателю из другого века. Приходилось возвращаться к началу абзаца и строить догадку по последствиям. Чтение напоминало разбор хозяйственных книг, только Михаил Андреевич хотя бы не отправлял своих должников через леса к Великим озёрам.

Около двух часов во дворе снова остановился экипаж. В мастерской стих звон литер. Я не поднял головы и дочитал предложение до конца. Колёса вскоре загремели дальше. Так прошла большая часть дня. Я читал, делал пометки на отдельном листе и время от времени перелистывал хозяйственные книги, поддерживая необходимое сочетание иностранной образованности и местной деловитости. Ни одно из занятий не требовало моего постоянного присутствия в конторе. Именно поэтому я не покидал её ни на минуту.

Ближе к вечеру ожидание стало заметнее оттого, что все старались его не показывать. Егор перестал смотреть на ворота первым, но всякий раз видел их последним. Рогов установил на место снятую деталь пресса, проверил нажим и принялся складывать ветошь. Климов убрал отобранные оттиски в ящик не вместе с остальными, а положил их сверху. Князь ещё мог приехать завтра, поэтому лучшие образцы не возвращались в общий порядок. Они просто перестали ждать на виду.

— На сегодня всё, — сказал, наконец, Климов.

Егор посмотрел в сторону двора. Там никого не было.

— Всё, — повторил он и принялся закрывать кассы.

Ни князя, ни каталога, ни заказа типография во вторник не получила. Зато мастерская была вычищена лучше, чем утром, хозяйственные книги разобраны на несколько страниц дальше, а моя американская репутация подкреплена половиной главы из романа Купера. День нельзя было назвать потерянным. Для этого пришлось бы признать, ради чего именно мы его берегли.

В среду ожидание князя уже не занимало отдельного места. Оттиски оставались в ящике у Климова. Пресс был исправен. Егор занялся литерами и реагировал на уличный шум только тогда, когда тот становился достаточно громким, чтобы отвлекать без ущерба для достоинства. Я снова открыл хозяйственную книгу, но теперь положил рядом обычный лист с расчётами. Английский роман остался на полке. Поддерживать американскую легенду два рабочих дня подряд одним и тем же способом значило превратить её в расписание.

Утро шло спокойнее. Я несколько раз выходил из конторы в мастерскую, расспрашивал Климова о старых записях, смотрел, как Егор делал уборку, и вернулся за стол без необходимости прислушиваться к скрипам и дребезжанию каждого экипажа. Илларион Петрович сказал, что приедет. Следовательно, существовали две возможности: он сдержит слово, или даст мне полезное основание пересмотреть первые выводы о его характере. Обе приносили результат. Вторая только хуже подходила типографии.

После полудня во дворе застучали колёса. Никто не остановил работу. За воротами послышались звуки мужского голоса, затем хлопнула дверца экипажа. Егор поднял голову, но не выпрямился. Климов продолжал читать строку старого оттиска. Рогов один раз повернул рукоять пресса и только потом посмотрел на вход. Я тоже остался за столом. После вчерашнего дня следовало хотя бы несколько секунд изображать владельца типографии, к которому князья приезжали в рабочее время без предварительного соглашения и иногда вынуждены были дождаться конца строки.

Шаги пересекли двор. Дверь мастерской открылась. Егор первым увидел вошедшего и сразу встал. Климов положил оттиск на стол. Рогов отпустил рукоять пресса. В дверях стоял Илларион Петрович. Каталог он держал под мышкой. Книга вернулась в типографию с князем. Для печатной рекламы это был результат, которого я сам ещё не умел обещать.

Я поднялся из-за стола не сразу. Илларион Петрович уже увидел меня в конторе, склонившимся над хозяйственной книгой, а работники увидели князя, приехавшего без напоминаний и державшего под мышкой наш каталог. Торопливый выход испортил бы обе картины. Я закончил строку, положил перо и только после этого прошёл в мастерскую.

За несколько секунд Климов, Рогов и Егор успели занять положения, которые считали рабочими. Егор стоял возле кассы, хотя ещё минуту назад сидел. Рогов держал руку на рычаге пресса, не поворачивая его. Климов поднял со стола оттиск, отложенный ещё в понедельник для княжеского осмотра. Мастерская продолжала работу с такой старательностью, что работа временно остановилась.

Илларион Петрович заметил это раньше меня. Он обвёл взглядом кассы, пресс, сложенную бумагу и троих работников, затем посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич.

— Ваше сиятельство. Вы выбрали удачное время. Типография как раз упражнялась вас не ждать.

Егор опустил глаза к кассе. Климов сохранил полную серьёзность. Рогов передвинул ладонь по рукояти пресса и этим ограничил участие в общей оценке моей фразы.

— Значит, вчерашнее ожидание было заметнее? — спросил князь.

— Вчера мы ещё не знали, в какой день следует изображать безразличие.

Илларион Петрович взглянул на работников. Теперь они слушали уже совершенно открыто, хотя каждый продолжал держать при себе орудие труда. Князь мог решить, что я признаюсь в двухдневном ожидании. Работники могли решить, что приезд был запланирован именно на среду. Обе аудитории получили достаточно правды и не всю её сразу. Это обычно помогало разговору.

— Я не называл дня, — сказал Илларион Петрович.

— Поэтому мы подготовились ко всем.

— Практично.

— Несколько утомительно, — признал я, — зато безошибочно.

Я подошёл ближе и указал на каталог.

— Ваше сиятельство, вижу, американская печать пережила вечер в княжеском доме.

— Она пережила его лучше некоторых книг, — ответил Илларион Петрович.

— Не сомневался. Каталог не требует понимать автора целиком. Достаточно выбрать страницу.

— В этом его преимущество перед большинством авторов.

Князь передал мне книгу. Я принял её обеими руками и сразу почувствовал знакомый вес. Каталог вернулся без повреждений, закладки остались в нём, но две из них были переставлены. Илларион Петрович не ограничился отмеченными мною образцами и составил собственный порядок. Владелец книги получил обратно не только имущество, но и следы внимательного чтения. Для первого ответного визита этого было больше, чем обещанный заказ, и значительно полезнее в присутствии работников.

— Ваше сиятельство, вы изучили его основательно, — сказал я.

— Настолько, насколько можно

— У каталога честная цель. Он не собирается менять убеждения читателя. Ему достаточно, чтобы читатель захотел заказать следующий лист.

— Вы уверены, что одно не связано с другим?

— После хорошего каталога человек начинает верить, что ему всегда недоставало именно той вещи, о которой вчера он не знал.

Илларион Петрович посмотрел на открытую мастерскую.

— В таком случае ваша книга опаснее, чем кажется.

— Поэтому я принёс её к вам закрытой. Вы открыли сами.

Уголок его рта дрогнул. Егор перевёл взгляд с князя на меня. Ему было шестнадцать лет, но устройство публичного успеха он понимал быстро: утром хозяин типографии сидел без заказов, а теперь князь приехал обсуждать американскую книгу и улыбался его ответам. Для Егора дальнейшие доказательства могли уже считаться излишеством. Климов, вероятно, ждал текста, тиража и предоплаты. Рогов — бумаги, краски и возможности выполнить обещанное. У каждого слушателя имелась собственная мера триумфа.

Илларион Петрович подошёл к ближайшей кассе. Климов отступил ровно настолько, чтобы не заслонять её, но не оставил князя без объяснений.

— Это рабочий набор? — спросил Илларион Петрович.

— Разбираем прежнюю форму, ваше сиятельство, — ответил Климов.

Князь посмотрел на литеры в его руке.

— Значит, текст уже напечатан.

— Давно.

— И теперь перестаёт существовать.

— Литеры пойдут в другую работу.

Илларион Петрович перевёл взгляд на меня.

— В каталоге этого не показывают, — сказал он.

— Каталоги предпочитают начинать с готового результата, ваше сиятельство. Вид разобранного обещания плохо способствует торговле.

— Однако типография большую часть времени занимается именно этим?

— Приводит чужие мысли в порядок, печатает их, а затем разбирает на части. Если бы подобное можно было делать со всеми произнесёнными словами, семейная жизнь стала бы значительно тише.

Егор улыбнулся прежде, чем успел скрыть улыбку. Князь заметил и его.

— Вы ученик?

— Егор Никитич Синицын, ваше сиятельство.

— Давно учитесь?

Егор посмотрел на Климова.

— Учился прежде у Михаила Андреевича. Теперь снова работаю.

Ответ прозвучал короче обычного. Присутствие князя отняло у Егора значительную часть разговорчивости. Илларион Петрович не стал расспрашивать дальше и повернулся к прессу.

Рогов убрал руку с рычага.

— Он исправен? — спросил князь.

— Исправен.

— Алексей Николаевич говорил о нём с большой надеждой.

— Прессу надежда не нужна.

Илларион Петрович посмотрел на Рогова чуть внимательнее.

— А что нужно?

— Хорошая бумага, ровный набор и чтобы не торопили.

— Последнее обычно труднее достать?

— От заказчика зависит.

Князь перевёл взгляд на меня.

— Теперь я понимаю, почему вы не обещаете сроки без совета, — сказал он.

— Степан Лукич считает время по работе пресса. Заказчик — по собственному нетерпению. Моя обязанность состоит в том, чтобы эти две меры встретились до ссоры.

— И часто встречаются?

— У нашей типографии пока не было случая проверить.

Я произнёс это спокойно. Заказов действительно не было, скрывать очевидное перед людьми, получавшими от меня жалованье, и князем, стоявшим посреди пустой мастерской, не имело смысла. Уверенность, построенная на отрицании факта, годилась только до первого вопроса. Гораздо выгоднее было забрать факт себе и придать ему нужное направление.

— Зато, — продолжил я, — у нас нет ни одного просроченного заказа и ни одного недовольного клиента. Начало почти безупречное.

— Вам удалось превратить отсутствие дела в преимущество, — сказал Илларион Петрович.

— До появления первого клиента это единственный доступный товар.

Климов положил оттиск на край стола. Князь заметил движение.

— Вы хотели мне что-то показать?

— Алексей Николаевич велел подобрать две прежние работы Михаила Андреевича, — ответил Климов. — Простую и сложнее.

Илларион Петрович взял первый оттиск. Провёл взглядом по строкам, поднёс лист ближе к окну и посмотрел на оборот.

— Ровно, — сказал он.

— Ровно, — подтвердил Климов.

Похвала и согласие заняли два слова. Яков Осипович не стал объяснять князю, сколько в них содержится профессиональной ценности. В этом и не было необходимости. Илларион Петрович взял второй оттиск, задержался над ним дольше и вернул оба Климову.

— Каталог произвёл на меня двойственное впечатление, — сказал он уже мне. — Некоторые страницы разумны. Другие старательно доказывают, что печатник получил в своё распоряжение слишком много украшений и не нашёл в себе сил отказаться ни от одного.

— Американская умеренность требует большого выбора, чтобы человек мог лично отказаться от большей части.

— Вы намерены повторять эти образцы?

В мастерской стало тише, хотя до этого никто не работал. Вот теперь разговор приблизился к тому, что трое моих слушателей считали настоящим делом. Любая неосторожная фраза немедленно превратилась бы для князя в обещание, а для работников — в производственное распоряжение. Отвечать следовало сразу и точно.

— Нам нет смысла копировать их целиком, — сказал я. — Каталог показывает способы привлечь внимание. Мастерская должна применять только то, что способна исполнить без стыда и повторить без чуда.

Рогов едва заметно кивнул. Климов не изменил лица, но оттиски остались на столе, а не вернулись в ящик. Деловой владелец был признан условно годным ещё на одну реплику.

— Значит, вы привезли образцы того, чего не собираетесь печатать, — заметил Илларион Петрович.

— Я привёз чужие ответы. Польза каталога состоит в вопросах, которые после него возникают.

— У меня возникло несколько.

— Тогда он уже отработал дорогу из Америки.

— Например, почему на одних страницах свободное место выглядит достоинством, а на других — недостатком содержания?

— Потому что пустота тоже нуждается в намерении. Если её оставили ради внимания к нескольким словам, она работает. Если автору просто нечего было сказать, бумага сообщает это раньше читателя.

— И как вы отличаете одно от другого?

— По тому, знает ли заказчик, что должно произойти после чтения.

Илларион Петрович провёл пальцем по краю каталога, который я всё ещё держал в руках.

— Вы возвращаетесь к последствиям, Алексей Николаевич.

— Они оплачивают печать, ваше сиятельство.

— Но не всегда измеряются деньгами.

— Деньги удобны только тем, что их можно пересчитать. Остальные последствия часто важнее и значительно хуже помещаются в хозяйственную книгу.

Климов посмотрел в сторону открытой конторы, где на столе лежали тетради Михаила Андреевича. Князь проследил за его взглядом.

— Вы действительно ведёте книги сами? — спросил он.

— Пока пытаюсь понять те, которые достались мне от Михаила Андреевича.

— Успешно?

— Сегодня установил, что один и тот же рубль способен появиться на трёх страницах и всё равно отсутствовать в кассе.

Князь усмехнулся.

— Это свойство денег не зависит от страны, — сказал он.

— Утешительно. Значит, Америка не испортила мне расчёты окончательно.

Илларион Петрович улыбнулся и ещё раз осмотрел мастерскую. Он увидел именно то, что я хотел показать: старое, но работающее помещение; троих людей, знающих собственное дело; владельца, который не притворялся печатником, зато понимал, что

— В каталоге есть несколько решений, которые могли бы быть полезны и здесь, — сказал князь. — Не в том виде, в каком они напечатаны. Сам принцип расположения текста, мера свободного места, различие между частным сообщением и публичным объявлением. Вы правы: копирование было бы нелепо.

— Лишить американский образец американского усердия — уже значительная переработка.

— Некоторым страницам она необходима.

— Мы готовы оказать эту услугу, ваше сиятельство.

— Я ещё ничего не заказываю, Алексей Николаевич.

— Поэтому услуга пока бесплатна.

Егор снова улыбнулся. Климов опустил глаза к оттискам. Рогов повернулся к прессу, но не взялся за рычаг. Разговор продолжался на глазах у всех троих, и каждый слышал в нём своё. Князь не дал заказа. Хозяин типографии не просил его об этом дважды. Каталог был изучен, мастерская осмотрена, её возможности не преувеличены. Для публичной части визита результат получался почти образцовым: обе стороны сохраняли свободу, а свидетели могли рассказать, что князь приехал обсуждать печать и не нашёл причин закончить разговор у двери.

Теперь требовалось убрать свидетелей прежде, чем Илларион Петрович перейдёт от типографии к настоящей цели своего приезда (я сомневался, что его привели сюда мысли о работе типографии). Князь уже осмотрел пресс, поговорил с работниками и высказал мнение о каталоге. Оставаться в мастерской дальше означало либо продолжить экскурсию по кассам, либо дать Егору материал для семейного пересказа на несколько вечеров. Я положил каталог на стол рядом с оттисками.

Сказал:

— Ваше сиятельство, некоторые детали удобнее обсудить в конторе. Там хозяйственные книги, бумага и стулья. Последнее особенно способствует продолжительным деловым решениям.

— А здесь? — спросил князь.

— Здесь Степан Лукич может решить, что мы мешаем прессу.

Рогов посмотрел на нас.

— Мешаете.

Князь рассмеялся. Одно слово Рогова завершило публичную часть лучше любой моей формулировки.

— В таком случае не станем ставить разговор выше производства, — сказал Илларион Петрович.

— Яков Осипович, каталог пока оставьте здесь, — распорядился я. — Позднее вместе посмотрим отмеченные князем страницы.

Климов положил ладонь на переплёт.

— Посмотрим.

— Егор Никитич, принесите в контору ещё один стул.

— Сейчас.

Егор бросился к стене, где стояли два старых стула, выбрал менее потёртый, затем посмотрел на второй и, видимо, решил, что княжеское достоинство не улучшится от долгого сравнения мебели. Он унёс первый в контору. Я пропустил Иллариона Петровича вперёд, но князь задержался возле двери.

— Алексей Николаевич, — сказал он достаточно громко, чтобы слышали работники, — каталог оказался полезнее, чем я предполагал.

— Я предупреждал, ваше сиятельство, что без моих объяснений он потеряет часть преимуществ.

— Именно это я и проверял.

— И каков результат?

— Объяснения не обязательны.

Егор застыл со стулом в руках. Климов посмотрел на меня. Князь выдержал паузу ровно столько, чтобы трое слушателей успели получить удовольствие от моей неудачи.

— Но делают просмотр значительно занимательнее, — закончил он.

Егор внёс стул в контору. Климов вернулся к кассе. Рогов наконец повернул рычаг пресса. Илларион Петрович прошёл мимо меня, оставив победу аккуратно разделённой между каталогом и его владельцем. Я вошёл следом и прикрыл дверь: не до конца. Полностью закрытая дверь немедленно превратила бы деловой разговор в тайну, а открытая позволила бы Егору услышать новости раньше меня. Узкая щель сохраняла приличие и требовала от любопытных некоторого труда.

Глава 3

Князь занял принесённый стул. Я сел за стол, отодвинув хозяйственную книгу и расчёты. Теперь Илларион Петрович увидел, чем именно я занимался до его приезда: несколько перенесённых на бумагу сумм, чистый лист с вопросительными знаками и перо, которым владелец типографии пытался привести наследство в состояние, пригодное для дальнейшей жизни.

— Какие детали вы хотели обсудить? — спросил князь.

Я мог назвать страницы каталога, возможности мастерской или отсутствие конкретного заказа. Все три темы уже выполнили свою работу в присутствии работников. Илларион Петрович знал это не хуже меня.

— Те, ради которых вы приехали, — ответил я.

— Алексей Николаевич, вы уверены, что каталог не был достаточной причиной? — спросил князь.

— Для возвращения каталога достаточно ученика. Для осмотра типографии — четверти часа. Вы провели здесь больше.

Он положил перчатки на колено.

Произнёс:

— Скажите, Алексей Николаевич, вы получили билет на субботний бал?

Вопрос застал меня не врасплох, а без необходимых сведений. Это было значительно удобнее: отсутствие сведений можно исправить, тогда как врасплох обычно заставали уже после того, как человек успевал ответить.

— Нет, ваше сиятельство.

— Тридцатого августа губернатор и губернский предводитель дворянства дают бал по случаю тезоименитства государя наследника. В залах Благородного собрания.

— Моё неведение приобретает официальный размах, — сказал я.

— Вход по именным билетам, — сообщил князь.

— Ваше сиятельство, даже это не помогло мне догадаться, что один из них должен принадлежать мне.

Илларион Петрович слегка улыбнулся.

— Списки составлялись до вашего, Алексей Николаевич, возвращения. О вас могли просто не знать.

Я кивнул.

— Приятно получить объяснение, в котором общество не отвергло меня, а лишь не успело заметить.

— Это недоразумение нетрудно исправить.

Князь произнёс фразу спокойно. В прежней жизни за подобным спокойствием обычно стояли должность, знакомство либо помощник, которому через минуту предстояло обнаружить, что его рабочий день только что изменился. Здесь Иллариону Петровичу хватало имени. Оно открывало списки не хуже ключа и, вероятно, требовало меньше усилий при повороте.

— Я поговорю с губернским предводителем, — продолжил он. — Ваш билет доставят.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Князь сощурился.

— Алексей Николаевич, вы слишком легко согласились.

Я развёл руками.

— Я семь дней в городе. Пока рано отказываться от общества, которое ещё не успело составить обо мне окончательного мнения.

— Оно составит его на балу, — заявил князь.

— Значит, билет даёт не только право войти, — сказал я, — но и возможность лично присутствовать при изготовлении собственной репутации.

За неплотно прикрытой дверью звякнули литеры. Работа в мастерской продолжалась, хотя отдельные звуки временами становились подозрительно редкими. Щель оставалась слишком узкой для Егора, но слуху она ничем не препятствовала. Хорошо, что разговор перешёл к балу уже в конторе. К вечеру город всё равно мог узнать о моём билете, однако предпочтительно было сначала его получить.

— Алексей Николаевич, вы танцуете? — спросил князь.

— Надеюсь установить это до того, как потребуется доказательство.

— В Америке танцы не входили в ваше образование?

— Америка отвечает уже за слишком многое. Не станем возлагать на неё ещё и мои ноги.

— На губернском балу их придётся предоставить отечеству.

— Отечество переживало и более тяжёлые испытания, — сказал я.

Илларион Петрович негромко

— Ваше сиятельство, — сказал я, — раз вы намерены исправить одно недоразумение, позвольте проверить, насколько широко простирается ваша власть над ними. Мне понадобятся ещё два приглашения.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

— Вы быстро освоились с губернским гостеприимством, Алексей Николаевич. Минуту назад не знали о бале, а теперь уже составляете собственный список.

— Ваше сиятельство, хорошее предложение следует развивать прежде, чем собеседник успеет вспомнить об ограничениях.

Князь на шутку не среагировал.

— Кого вы хотите пригласить? — спросил он.

— Парамона Ильича Хлудова и его дочь, Анфису Парамоновну.

Имя прозвучало впервые в наших разговорах. Илларион Петрович не переспросил, но небольшая пауза появилась. Князь уже слышал фамилию Хлудова, знал самого купца; в губернском городе большое состояние редко обладало полной тайной.

— Хлудов купец, — сказал он.

— Да, ваше сиятельство.

— Благородное собрание всё же является собранием дворянства. Купеческие семьи туда приглашают не по обычному порядку.

— Обычный порядок и создал недоразумение, с которым я к вам обращаюсь.

— Вы полагаете отсутствие Хлудова недоразумением? — спросил князь.

— Отсутствие Анфисы Парамоновны, — уточнил я.

Илларион Петрович откинулся на спинку стула.

— А её отец?

— Необходимое сопровождение.

Князь усмехнулся.

— Вы предлагаете пригласить дочь и прилагаете к ней отца? — спросил он.

— Именно, ваше сиятельство. Для меня Парамон Ильич в данном случае будет приложением к дочери, а не наоборот. Но таковы нравы: приложение придётся поставить первым и напечатать более крупным шрифтом.

Улыбка Иллариона Петровича стала заметнее.

Князь поинтересовался:

— Алексей Николаевич, почему Анфисе Парамоновне необходимо быть на этом балу?

— Ей не необходимо. Я хочу, чтобы у неё была возможность решить самой.

— Она просила вас о приглашении?

— Нет, — признался я.

— Она знает, что вы его добываете?

— Тоже нет.

Я покачал головой.

— Тогда вы несколько свободно распоряжаетесь её возможностями, — заявил Илларион Петрович.

— Возможностью нельзя распорядиться за другого, ваше сиятельство. Её можно только создать или не создать. Воспользоваться ею Анфиса Парамоновна сумеет без моей помощи.

Князь провёл пальцем по краю перчатки.

— Алексей Николаевич, вы часто занимаетесь созданием чужих возможностей?

— Значительно чаще, чем собственных. Чужие обычно обходятся дешевле.

— Но в данном случае вы просите князя вмешаться в списки губернского бала?

Князь посмотрел мне в глаза.

Я не отвёл взгляда.

— Я обещал Анфисе Парамоновне посетить первый достойный городской вечер вместе с ней.

— Вы уже успели давать ей обещания?

— Одно. Для недели знакомства это весьма умеренный тираж.

— И она его приняла? — поинтересовался князь.

— С условием, что вечер действительно окажется достойным, — ответил я.

— Вы уверены, что губернский бал удовлетворит её требованиям? — спросил князь.

— Нет. Поэтому хочу присутствовать при проверке.

— А если не удовлетворит?

— Анфиса Парамоновна скажет об этом раньше меня.

— Прямо? — удивился князь.

— Достаточно прямо, чтобы сомнений не осталось, — сообщил я. — Иногда вежливость после её слов сохраняется только благодаря хорошему воспитанию собеседника.

Илларион Петрович улыбнулся.

— Вы описываете её с явным удовольствием.

Вопроса в его реплике не было, но ответ ожидался. Словно Илларион Петрович проверял уже не необходимость приглашения, а моё место рядом с Анфисой Парамоновной. Спросить прямо, ухаживаю ли я за ней, означало бы придать знакомству вес, которого князь пока не имел оснований ему придавать. Поэтому он оставил вес мне.

— Хороший собеседник вообще доставляет удовольствие, — сказал я. — Особенно если не позволяет повторять удачные доводы дважды.

— Она красива? — спросил князь.

— Да.

— Алексей Николаевич, вы ответили слишком быстро.

— Красота — самое простое из её достоинств. Для неё не требуется доказательств, достаточно только зрения. Всё остальное приходится замечать в разговоре.

Князь чуть повернул голову.

— И вы хотите, чтобы это заметили на балу? — спросил он.

— Я хочу дать балу шанс.

— Вы невысокого мнения о губернском обществе.

— Напротив, ваше сиятельство. Я настолько высокого мнения о нём, что прошу подвергнуть проверке.

Илларион Петрович взял со стола чистый лист, но пока не коснулся пера. Моё имя он обещал внести почти сразу. С Хлудовыми дело требовало большего. Богатство Парамона Ильича делало его известным, но не превращало Благородное собрание в купеческое. Князю предстояло не просто напомнить обо мне, а предложить устроителям исключение. Исключение всегда нуждалось в причине, даже когда причиной служила прихоть достаточно знатного лица.

— Губернатор может спросить, почему следует пригласить Хлудовых, — сказал князь.

— Скажите, что Парамон Ильич — один из заметных торговых людей города.

— Этого недостаточно. Заметных купцов больше, чем свободного места в залах.

— Тогда скажите правду.

— Какую именно?

— В городе живёт образованная молодая женщина, и сословный список не умеет этого учитывать.

— Это не довод для губернатора, — сказал князь.

— Для губернского предводителя?

— Ещё меньше.

— Значит, придётся воспользоваться вашим именем.

— Вы быстро нашли ему применение.

— Оно уже было крупно напечатано, — сказал я. — Я только определил целевую аудиторию.

Илларион Петрович улыбнулся, но покачал головой.

— Если я попрошу внести Хлудовых по личному желанию, решат, что я намерен оказать купцу особое внимание.

— Вы и намерены.

— По вашей, Алексей Николаевич, просьбе.

Князь взял перо.

— Вы довольно свободно распоряжаетесь и моей репутацией, — сказал он.

Илларион Петрович посмотрел на меня поверх пера.

— Как полностью зовут Хлудова? — спросил он.

— Парамон Ильич Хлудов.

— А дочь?

— Анфиса Парамоновна Хлудова.

Илларион Петрович записал оба имени. Почерк у него был ровный, без хозяйственной изобретательности Михаила Андреевича. Каждая фамилия находилась на одной строке и не пыталась продолжить существование на полях.

— Алексей Николаевич, вы сказали, что купец является приложением, — произнёс князь, не поднимая головы. — Но билет всё равно придётся выдать ему отдельно.

— Так даже лучше, ваше сиятельство. Парамон Ильич не любит зависеть от приложений.

— А дочь зависит от него?

— В вопросе появления на балу — да. В остальных вопросах зависимость постоянно обсуждается обеими сторонами и не всегда с одинаковым результатом.

— Он строгий отец?

— Практичный.

Илларион Петрович хмыкнул. Лист с тремя именами лежал между нами: «Алексей Николаевич Ветров, Парамон Ильич Хлудов, Анфиса Парамоновна Хлудова». Князь ещё не видел Анфису, но уже знал, что она образованна, красива, точна, требовательна к обществу и способна заставить вежливость собеседника обратиться к хорошему воспитанию за поддержкой. Для первого представления сведений было достаточно. Всё остальное ей следовало сообщить самой.

— Я поговорю с губернским предводителем сегодня, — сказал Илларион Петрович. — Ваш билет действительно является простым упущением. С Хлудовыми потребуется отдельное слово, но, думаю, вопрос решится.

— Благодарю вас, ваше сиятельство.

— От их имени тоже?

— Нет. Пока только от своего. Парамон Ильич предпочитает благодарить после получения результата, а Анфиса Парамоновна — после

Князь сложил лист вдвое и убрал во внутренний карман сюртука.

— Если приглашения будут доставлены, вы сопроводите Хлудовых? — спросил он.

— Если Анфиса Парамоновна согласится, — сказал я.

— А если откажется?

— Тогда на балу будет одной умной женщиной меньше, и никто, кроме нас, не узнает причину.

Илларион Петрович поднялся. Я тоже встал. За дверью снова раздался скрип пресса, затем короткий стук. Работники терпеливо позволяли князю обсуждать детали, хотя ни одна из них пока не принесла типографии ни строки набора.

Илларион Петрович надел перчатки.

— Хорошо. Я исправлю недоразумение.

— Их три.

— Ваше уже исправлено. Хлудовы составляют ещё одно.

Я открыл дверь в мастерскую. Егор тут же опустил голову к кассе, хотя литера в его руке находилась над одним отделением подозрительно долго. Климов работал. Рогов тоже. Княжеский визит снова получил трёх свидетелей, но содержание последней части разговора осталось в конторе.

Илларион Петрович остановился возле каталога.

— Его я возвращаю окончательно, — сказал он.

— Жаль. Он хорошо справился с доставкой князей.

— Теперь вам придётся искать другой способ.

Князь посмотрел на меня, но уточнять не стал. В его кармане лежали три имени, одно из которых он знал, второе, вероятно, слышал, а третье уже успело его заинтересовать. Для среды этого было достаточно.

Он попрощался с работниками и вышел во двор. Егор дождался, пока шаги удалятся, затем посмотрел на меня.

— Заказал что-нибудь?

— Пока нет.

— А о чём говорили?

Я взял каталог со стола.

— О распространении печатной продукции среди избранной аудитории.

Климов поднял глаза.

— Что печатать?

— Три именных билета. Но, к сожалению, не у нас.

* * *

В четверг типография вернулась к обычной утренней суете. Климов разбирал старые формы, Егор раскладывал литеры, Рогов занимался прессом. После двух дней, проведённых в ожидании князя, стук колёс уже не заставлял мастерскую временно забывать о работе. Князь обещал поговорить с губернским предводителем, но не назначил ни срока, ни способа доставки результата. Билет мог появиться утром, вечером, на следующий день либо не появиться вовсе, если губернское гостеприимство внезапно вспомнит о правилах. Но я его ждал. Поэтому не выходил из дома с утра. После двух дней ожидания князя это уже начинало походить на новую систему управления: всякое значительное событие сперва лишало хозяина возможности покинуть собственное помещение.

После завтрака я открыл сундуки. Одежда Алексея уже успела распределиться по степени пригодности. Дорожные сюртуки сохраняли следы пути и годились для занятий, не предполагавших близкого рассмотрения. Тёмный сюртук, в котором я ездил к Хлудовым и Иллариону Петровичу, подходил для визитов и деловых разговоров. Имелись жилеты, рубашки с высокими воротниками, брюки, сапоги и перчатки. Отдельно висел парадный губернский мундир. За шесть дней мундир едва ли успел изменить размер или политические убеждения. На мне он сидел плотно, воротник держал голову в установленном государством положении, а пуговицы уже были вычищены. Если на билете потребуют парадное платье, вопрос решался без дальнейшего участия с моей стороны: губернское общество увидит тот же мундир, только на этот раз при музыке.

Сюртук был удобнее. В нём можно было свободно поворачивать голову, дышать без предварительного согласования с воротником и при необходимости покинуть помещение быстрее, чем того ожидал церемониал. Однако бал в Благородном собрании устраивали губернатор и губернский предводитель по официальному случаю. Появиться там в обычном сюртуке означало бы либо продемонстрировать американскую независимость, либо сообщить окружающим, что у меня нет подходящей одежды. Первая версия продержалась бы до первой встречи со знатоком формы. После этого общество получило бы вторую и распространило её значительно успешнее любой типографии.

Я отложил мундир, не вынимая его полностью, и занялся рубашками. Одна требовала привести в порядок воротник, у другой обнаружилась разошедшаяся нитка возле манжеты. В прошлой жизни подобные обстоятельства не доходили до моего сознания: одежда появлялась выглаженной, застёгивалась, исполняла публичную обязанность и исчезала после выступления. Здесь каждая рубашка требовала личного управленческого решения. Наследство постепенно знакомило меня с настоящей ценой независимости.

От остальных вещей практической пользы для бала было немного. Несколько платков, дорожные мелочи, щётки, письменные принадлежности и предметы, назначение которых я уже установил либо не собирался устанавливать до крайней необходимости. Американская книга могла подтвердить моё прошлое перед любознательным собеседником, но носить её с собой на бал было бы чрезмерно. Каталог уже доказал, что печатная продукция способна открыть дверь княжеского дома. Требовать от романа Купера приглашения на танец значило злоупотреблять литературой.

К полудню я выбрал рубашку, отложил жилет и сапоги, а затем вернул вещи на места. Окончательное решение зависело от билета, которого у меня пока не было. Вполне могло оказаться, что я подготовил наряд для вечера, куда меня никто не пригласил. Такое занятие называлось либо предусмотрительностью, либо самонадеянностью; разница устанавливалась после получения конверта.

Я перешёл в контору и занялся хозяйственными книгами. Дверь в мастерскую оставалась открытой. Не ради посыльного (днём она почти всегда стояла так), а потому, что Климов время от времени отвечал на мои вопросы о прежних расходах. Михаил Андреевич записывал суммы аккуратно и объяснял их экономно. Иногда возле покупки стояло одно слово, понятное ему и бесполезное наследнику. Особенным доверием пользовалось обозначение «нужно». Под ним могли скрываться бумага, ремонт крыши, новый инструмент или решение, стоимость которого покойный владелец предпочёл не обсуждать даже с собственной книгой.

После полудня в калитку постучали. Егор вышел во двор. Я не поднялся сразу. За последние дни к типографии приходили торговец бумагой, мальчишка с поручением для Прасковьи Ивановны, и мужчина, который перепутал наши ворота с соседскими. Губернское общество пока не отличалось от них особенным способом стука. Из двора донёсся незнакомый голос. Егор ответил, затем появился в двери мастерской.

— Алексей Николаевич, к вам служитель из канцелярии губернского предводителя дворянства.

Теперь я положил перо. Вслед за Егором вошёл молодой канцелярский служитель с плоским пакетом. Климов перестал перебирать литеры. Рогов выпрямился у пресса. Они не знали ни о бале, ни о просьбе Иллариона Петровича, ни о трёх именах, записанных князем в конторе. Они увидели лишь официального посланца, прибывшего в типографию и спросившего хозяина.

Я вышел ему навстречу.

— Алексей Николаевич Ветров?

— Да.

— Из канцелярии господина губернского предводителя дворянства.

Он подал пакет. Моё имя было выведено на лицевой стороне разборчиво и без сокращений. Приглашение ещё не существовало для меня окончательно, но уже произвело впечатление на мастерскую. Егор рассматривал пакет с большим вниманием, чем иной заказчик рассматривал готовый оттиск.

— Благодарю, — сказал я.

Служитель поклонился.

— Ответа не приказано.

Я не стал вскрывать пакет в

Я разрезал край бумаги ножом и достал именной билет. На нём стояли моё имя, субботняя дата, адрес залы Благородного собрания и указание явиться в парадном платье. Утренний спор завершился официальным решением. Мундир победил, не покидая сундука.

Служитель дождался, пока я просмотрю билет, и вышел. Егор проводил его до двери. Климов первым вернулся к работе, хотя теперь перекладывал одну и ту же литеру с места на место несколько медленнее. Рогов посмотрел на бумагу в моей руке.

— Что принесли?

— Разрешение провести субботний вечер среди губернского дворянства.

Егор вернулся из передней.

— На бал?

— На бал по случаю тезоименитства государя наследника.

Климов протянул руку.

— Позвольте взглянуть.

Я передал ему билет. Он прочёл текст, проверил ровность строк и плотность бумаги. Для Якова Осиповича приглашение на губернский бал прежде всего оставалось печатной работой. Общество могло делиться на сословия, чины и степени влияния; Климов делил его на хороший набор и плохой.

— Чисто отпечатано, — сказал он.

— Именно поэтому событие заслуживает нашего внимания.

— Какое событие? — спросил Егор. — Что вас пригласили?

— Это приятно мне. Для типографии важнее другое.

Я забрал билет и положил его на край наборного стола, чтобы все трое видели текст.

— Утром я оставался владельцем мастерской, которого на балу не ожидали. Теперь несколько строк на бумаге позволяют мне войти в Благородное собрание, представиться людям, принимающим решения, и весь вечер находиться среди будущих заказчиков. Бумаги ушло меньше листа. Последствия заняли целую субботу.

Рогов взглянул на билет.

— Без подписи не пустят.

— Разумеется. Печатное слово редко действует в одиночку. Ему требуются имя, печать и кто-нибудь достаточно влиятельный, чтобы распорядиться их поставить.

Я не назвал князя. Работникам незачем было знать, кто именно исправил отсутствие моего имени в списках. Для них приглашение пришло из канцелярии губернского предводителя, а хозяин типографии превратил его в деловой результат. Этой информации было вполне достаточно. Избыточные подробности вообще вредили хорошей рекламе: слушатель начинал понимать, какую часть успеха обеспечил не рекламируемый товар.

— Получается, билет тоже объявление? — спросил Егор.

— Значительно лучше, — ответил я. — Обычное объявление просит читателя прийти. Этот билет сообщает, что прийти разрешено только названному читателю. Ограниченный доступ всегда повышает интерес к помещению, даже когда внутри играют те же музыканты и подают тот же ужин.

— А типографии от этого что? — спросил Рогов.

— На балу будут люди, которым требуются приглашения, объявления, программы, частные письма и прочие доказательства общественной деятельности. Я намерен напомнить им, что типография Михаила Андреевича снова работает.

Климов вернул взгляд к кассе.

— Лишь бы не обещали лишнего.

— Я буду рекламировать наши возможности, Яков Осипович, а не собственную фантазию. Они пересекаются значительно реже, чем хотелось бы владельцу предприятия.

Я забрал билет и отнёс в контору. Положил его рядом с каталогом. Американская книга привела в мастерскую князя; губернский билет должен был вывести владельца мастерской к обществу. Ни один предмет пока не принёс типографии денег, но оба уверенно занимались привлечением аудитории. В прежней жизни за такую работу пришлось бы платить рекламному отделу. Здесь отдел состоял из двух печатных изделий и не просил жалованья по субботам.

На билете стояло только моё имя. О Парамоне Ильиче и Анфисе Парамоновне я из него ничего не узнал. Илларион Петрович мог добиться их приглашений одновременно с моим, мог заниматься ими отдельно или обнаружить, что купеческое происхождение сопротивляется княжескому влиянию успешнее, чем предполагалось. Мой билет не давал ответа ни на один из этих вопросов.

Я убрал его в ящик стола. Снова отметил, что мундир был выбран без примерки. Рекламная стратегия на субботу получила помещение и аудиторию. Оставалось выяснить, появится ли на этом балу Анфиса Парамоновна — и не придётся ли Парамону Ильичу впервые узнать, что в одном светском проекте он назначен приложением к собственной дочери.

Глава 4

В пятницу до полудня я приехал к Хлудовым. Вчерашний билет лежал в ящике моего стола и уже исполнил всё, что мог: подтвердил собственное существование, решил вопрос с мундиром и дал работникам основание считать губернский бал частью рекламной кампании типографии. Теперь требовалось установить, добралась ли княжеская любезность до купеческого дома. Мой билет об этом не сообщил.

В передней меня встретил уже знакомый лакей и сразу же провёл в гостиную. Парамон Ильич сидел у стола, Анфиса Парамоновна — возле окна с раскрытой книгой (если бы не сменила одежду, я бы решил: она сидела тут с моего прошлого визита). Между ними лежали два одинаковых пакета из канцелярии губернского предводителя дворянства. Один уже был вскрыт. Из него выглядывал край плотного билета. Вопрос решился прежде, чем я успел его задать.

Парамон Ильич постучал пальцем по пакетам.

— Два приглашения в Благородное собрание, — сказал он. — Мне и дочери. Вот теперь сижу и думаю, сколько губернскому дворянству от меня понадобилось.

Анфиса Парамоновна подняла глаза от книги.

— Отец уже определил цель бала. Осталось узнать размер пожертвования.

— Для одной любезности два билета слишком щедро, — ответил Парамон Ильич. — Значит, следом явится подписка. На ремонт, богадельню, музыку, украшение залы, либо на всё вместе. Когда дворянство вспоминает купца, у дворянства обычно имеется расход.

Я снял перчатки и подошёл к столу. Оба пакета были адресованы верно. Имя Парамона Ильича стояло на первом, имя Анфисы Парамоновны — на втором.

— Оба дошли, — сказал я. — Прекрасно.

Палец Парамона Ильича замер. На меня взглянула и Анфиса Парамоновна. Я взял билет Анфисы Парамоновны, прочёл её имя и положил бумагу перед ней.

— Вчера губернское общество ещё обходилось без вашего присутствия, — сказал я. — Сегодня оно официально просит вас пожаловать.

Парамон Ильич перевёл взгляд с билета на меня.

— Вы к этому причастны?

— Полностью.

Я выдержал паузу. В зале на двенадцать тысяч мест она потребовала бы света, тишины и человека за пультом. В гостиной Хлудовых хватило двух билетов и купца, который впервые рассматривал меня без заранее рассчитанной в уме суммы.

— Один мой знакомый согласился исправить упущение губернского списка, — продолжил я. — Князь Илларион Петрович Неретинский.

Имя легло на стол рядом с приглашениями. Анфиса Парамоновна чуть прикрыла книгу. Парамон Ильич откинулся в кресле и несколько секунд рассматривал меня. Ещё неделю назад он назвал Иллариона Петровича единственным достойным кандидатом и одновременно человеком почти недостижимым. Теперь этот самый князь по моей просьбе обеспечил его семье вход в Благородное

— Вы знакомы с Илларионом Петровичем? — спросил купец.

— Наше знакомство уже выдержало каталог, американскую печать и осмотр типографии. После этого я позволил себе одну просьбу.

— Он согласился?

— Билеты подтверждают, — сказал я.

Парамон Ильич взял приглашение дочери и снова прочёл имя. Канцелярский шрифт обладал перед устным рассказом важным преимуществом: купец доверял бумаге, особенно после появления на ней печати.

— Значит, денег им пока не требуется, — произнёс он.

— Бал переживёт субботу за счёт прежних средств, — заверил я. — Ваш капитал приглашён отдыхать вместе с владельцем.

— Капитал отдыхает только в чужом воображении.

— Тогда предоставьте ему парадный мундир и возьмите с собой.

Анфиса Парамоновна закрыла книгу окончательно.

— Алексей Николаевич, какое отношение князь Илларион Петрович имеет к моему посещению бала?

Она произнесла имя спокойно.

Прямой ответ требовал той же точности.

— Он помог мне исполнить обещание, данное вам. Я говорил о первом достойном городском вечере. В субботу губернское общество собирается в полном составе и берёт на себя смелость соответствовать этому определению.

— Вы уже признали вечер достойным?

— Я обеспечил ему испытание.

— Мною?

— Вашим мнением.

Анфиса Парамоновна посмотрела на билет.

— Для оценки бала достаточно рассказа участника, — сказала она.

— Рассказ участника прежде всего оценивает самого участника. Личное наблюдение надёжнее.

— Алексей Николаевич, вам требуется моё заключение о губернском обществе?

— Мне требуется ваше право его составить. Считайте приглашение дружеским участием в отношении вас.

Парамон Ильич перевёл глаза на меня. Формулировка его устроила меньше, чем готовая сумма или точное обязательство. Дружеское участие плохо помещалось в расчётах и почти всегда требовало дополнительных вопросов.

Анфиса Парамоновна провела пальцем по краю билета.

Сказала:

— Я предпочитаю беседы, где собеседника слышно без оркестра.

Я пожал плечами и ответил:

— На балу придётся подходить ближе.

— И говорить громче.

— Зато собеседник получит возможность проявить настойчивость.

Анфиса Парамоновна усмехнулась.

— Губернские балы щедры на настойчивых собеседников. Именно поэтому я охотно уступаю их другим дамам.

Её голос сохранял обычное спокойствие. Билет оставался перед ней, книга лежала закрытой. Отказ ещё отсутствовал, согласие тоже. Анфиса Парамоновна выбрала удобную середину.

Я сел в кресло напротив.

Спросил:

— Тогда билет останется дома?

— Билет способен провести вечер на столе без ущерба для репутации, — ответила Анфиса Парамоновна.

— Для собственной — безусловно. Его имя в списке гостей отсутствует.

Она взглянула на меня.

— Моё присутствует.

— Я так и сказал. Пустое место в Благородном собрании тоже прочтут. Каждый гость предложит собственную редакцию причины. К утру город получит полное собрание объяснений.

Анфиса Парамоновна повела плечом.

— Город любит литературные занятия, — сказала она.

— Особенно без участия автора.

— Вы предлагаете мне ехать ради управления толкованиями?

— Я выясняю цену отказа.

Парамон Ильич слегка сдвинул билеты к середине стола. До этой минуты он позволял разговору идти между нами. Теперь его пальцы легли поверх обоих приглашений. Кожа возле виска натянулась, губы собрались плотнее. Он посмотрел на дочь, затем на билет с её именем. Губернское дворянство впервые открыло перед Хлудовыми двери, причём после личного слова Неретинского. Пустое место Анфисы Парамоновны превращало редкую любезность в публично возвращённый товар. Парамон Ильич всю жизнь торговал и прекрасно знал разницу между отказом от покупки и возвращением подарка.

— Отказ оскорбит общество? — спросила Анфиса Парамоновна.

— Общество выдержит, — ответил я. — Парамон Ильич тоже. Вопрос касается последствий, которые вы готовы им предоставить.

Её отец провёл большим пальцем по сгибу пакета. Движение получилось медленным. На обычном торге оно предшествовало бы сумме, после которой дальнейшие возражения потеряли бы хозяйственный смысл.

— Бал дают губернатор и губернский предводитель, — сказал Парамон Ильич. — Билеты именные. Князь слово сказал. Город заметит.

Анфиса Парамоновна повернулась к нему.

— Вы уже решили? — спросила она.

— Я перечислил обстоятельства.

— В вашем исполнении обстоятельства редко оставляют место для выбора.

— Выбор есть. Последствия тоже есть.

Он произнёс это спокойно. Для Парамона Ильича свобода решения всегда сопровождалась счётом. Дочь могла выбрать любой исход при условии готовности оплатить его общественную стоимость. У купеческой самостоятельности имелись твёрдые цены и крайне редкие скидки.

Анфиса Парамоновна снова посмотрела на билет.

— Когда начинается бал?

— В приглашении указан вечерний час, — ответил отец.

— Я умею читать, батюшка.

— Тогда знаешь ответ.

Она оставила реплику без продолжения. Парамон Ильич тоже замолчал. Его ладонь по-прежнему лежала возле приглашений, и я почти видел, как в голове купца субботний вечер переходил из области возможного в раздел предстоящих расходов: карета, платье дочери, собственная одежда, время, необходимые поклоны и беседы с дворянами, чьи фамилии вдруг приобрели цену.

Моя задача требовала последнего уточнения. Слишком сильный нажим дал бы Анфисе Парамоновне дополнительную причину остаться дома. Слишком ранний уход оставил бы ей удобную иллюзию свободного выбора без общественной цены. Требовался один вопрос, обращённый только к ней.

— Анфиса Парамоновна, завтра вас ждать?

Она посмотрела прямо на меня.

— Завтра вы увидите, насколько высоко я ценю ваше дружеское участие.

Ответ годился сразу для согласия, отказа и последующей претензии. Она сохранила все позиции и уступила только время. Хорошая переговорная работа. Я бы одобрил её охотнее, если бы результат требовался кому-нибудь другому.

— Тогда оставлю субботе право на окончательную формулировку.

— Суббота получила от вас слишком много полномочий.

— У неё осталось меньше суток. Временная власть развращает слабее.

Парамон Ильич подвинул билет дочери обратно к ней.

— Посмотри платье после обеда.

Анфиса Парамоновна положила ладонь поверх бумаги.

— Я посмотрю.

Два слова дали отцу достаточно для начала приготовлений и сохранили дочери право считать решение своим. В прежней жизни подобный результат назывался предварительным согласием. В доме Хлудовых он назывался пятницей.

Парамон Ильич снова обратился ко мне:

— Значит, князь знает, что мы будем?

— Князь знает о выписанных приглашениях, — ответил я.

— А на балу он будет?

— Будет.

Купец кивнул. Вопрос касался влиятельного знакомого, открывшего его семье двери Благородного собрания. Для Парамона Ильича присутствие Иллариона Петровича повышало ценность вечера и требовало запомнить, кому следовало выразить благодарность. Никаких дополнительных объяснений я ему оставлять не собирался. Князь пригласил Хлудовых по просьбе знакомого дворянина; купец получил редкий доступ; его дочь — возможность увидеть общество, прежде доступное ей лишь со стороны. Вся конструкция выглядела культурно, общественно и совершенно безопасно. Именно такие конструкции требовали особой осторожности.

Я поднялся. Анфиса Парамоновна оставила билет возле книги. Парамон Ильич задумчиво смотрел на оба.

— А если я решу остаться дома? — спросила Анфиса Парамоновна.

— Тогда Парамон Ильич получит весь объём княжеского внимания в одиночку.

Она взглянула на отца. Парамон Ильич тоже представил эту перспективу. Судя по его лицу, беседа с князем без дочери теряла значительную часть привлекательности, хотя

— Я подумаю, — сказала Анфиса Парамоновна.

— До завтра, — ответил я.

Она чуть склонила голову. Окончательного согласия по-прежнему не прозвучало. Зато билет остался возле её книги, Парамон Ильич распорядился посмотреть платье, а княжеское имя уже стало частью семейного обсуждения субботы. Я попрощался и вышел.

Илларион Петрович выполнил просьбу полностью. Его слово открыло купеческой семье двери дворянского собрания и стало известно хозяину дома. Князь согласился показать своё расположение там, где его увидят губернатор, предводитель, дворяне и все специалисты губернского города по чужим намерениям. Сословная дистанция для него существовала, однако поклоняться ей он, по всей видимости, не собирался. В списке достоинств возможного жениха появилась ещё одна строка.

Анфиса Парамоновна сохранила решение за собой. Парамон Ильич уже перевёл решение в область приготовлений. Разница между ними составляла несколько часов и одно платье. Для моей цели этого хватало. Завтра князь и Анфиса Парамоновна с большой вероятностью окажутся в одном зале. Дальше требовалось познакомить их так, чтобы встреча выглядела естественным следствием бала, а моё участие — обычной светской любезностью. В прошлой жизни подобную работу выполняли сценарий мероприятия, рассадка и команда организаторов. В губернском городе мне достались два именных билета, настороженная молодая женщина и её отец, уже мысленно подавший карету к крыльцу. Проект двигался по плану.

* * *

К типографии я вернулся после полудня. В мастерской ещё работали, из кухни тянуло луком и жареным мясом, а Прасковья Ивановна переходила из кладовой в жилые комнаты — занималась уборкой. Моё появление она отметила одним взглядом, увидела чистые сапоги и, видимо, решила, что пятничный визит обошёлся без происшествий, достойных отдельного разговора.

Я прошёл в контору и занялся счетами. Теперь субботний план располагал князем, балом, тремя билетами и предварительным согласием Анфисы Парамоновны, выраженным через обещание посмотреть платье. Для большинства проектов этого хватило бы до следующего совещания. В доме Хлудовых совещания происходили без объявления и завершались распоряжениями Парамона Ильича.

Ближе к вечеру в калитку постучали. Через двор прошли быстрые шаги, затем в двери конторы появился молодой посыльный в тёмной поддёвке. В руке он держал сложенный лист.

— От Парамона Ильича Хлудова Алексею Николаевичу.

— Я Алексей Николаевич.

Он подал записку и остался возле двери. Бумага была сложена вчетверо, имя стояло снаружи, сургуча Парамон Ильич тратить не стал. Я развернул лист.

«Алексей Николаевич. Завтра перед балом будем у вас с Анфисой. Прошу дождаться. В Благородное собрание поедем вместе. П. Хлудов».

Парамон Ильич уложил решение дочери, собственную карету и мой субботний распорядок в три строки. Четвёртая досталась подписи. Купец обладал редкой способностью экономить слова именно там, где уже распорядился чужим временем.

— Парамон Ильич ждёт ответа? — спросил я.

— Велел передать, чтобы записку получили.

— Получил. Передайте, что буду ждать.

Посыльный поклонился и ушёл. Я перечитал записку ещё раз. Анфиса Парамоновна выбрала причину, по которой согласилась. Парамон Ильич сразу снабдил причину каретой и маршрутом. Семейная свобода получила колёса.

Совместная поездка устраивала меня со всех сторон. Хлудовы добирались до Благородного собрания вместе со знакомым дворянином, что придавало их появлению естественный вид. Я получал время поговорить с Анфисой Парамоновной до бала и мог заранее определить, с каким настроением она собирается оценивать губернское общество. Кроме того, закрытая карета доставит мой мундир к месту назначения без слоя городской пыли. Для первого светского выхода это преимущество почти равнялось княжескому знакомству. Я сложил записку и положил возле билета.

Прасковья Ивановна вошла с чистой скатертью на руке. Взгляд её прошёл от письма к билету, затем остановился на мне.

— Завтра за вами заедут?

— Парамон Ильич с дочерью.

— К балу?

— Именно.

Она положила скатерть на спинку кресла.

— Мундир и жилет достаньте. Рубашку тоже. Перчатки где?

— В спальне.

— Сапоги поставьте возле сундука.

— Я как раз собирался спросить, сможете ли вы…

— Смогу.

Вопрос лишился окончания за отсутствием практической пользы. Прасковья Ивановна уже распределила мою одежду по завтрашнему утру и теперь ожидала только исполнения распоряжения.

— Мундир недавно чистили… чистил, — сказал я.

— В собор ходили?

— Он успел испортиться?

— Пыль на плечах. Воротник освежить. Пуговицы проверить.

Она взяла скатерть.

— После ужина всё положите на кресло в спальне. Утром приду раньше.

— Насколько раньше? — спросил я.

— Настолько, чтобы вы успели одеться.

Прасковья Ивановна посмотрела на меня, затем на билет.

— Самостоятельно к ужину приходите. Через четверть часа поставлю.

Она вышла. Я остался перед запиской Хлудова и приглашением губернского предводителя. За одну неделю вокруг моего появления на балу успела сложиться целая инфраструктура: князь обеспечил билеты, Парамон Ильич — карету, Прасковья Ивановна — одежду. Мне оставались разговор, знакомство и несколько часов общественной жизни, которые следовало превратить в брачный проект и, желательно, в рекламу типографии.

* * *

В субботу Прасковья Ивановна пришла раньше обычного. Я услышал её в передней ещё до завтрака: открылась дверца шкафа, по полу прошла щётка, затем в спальню внесли сапоги, уже потерявшие следы вчерашней пыли. Парадный мундир висел на спинке кресла. Рядом лежали белая рубашка, жилет, галстук и перчатки. Весь комплект занимал половину комнаты и сообщал, что губернское общество ожидает от меня значительно большего порядка, чем типография.

За стеной тоже начался рабочий день. Звон литер возник один раз, затем уступил место шагам. Климов прошёл через мастерскую и через несколько минут вернулся обратно (я узнал его шаги). Егор дважды пронёс вдоль окон небольшую стопку бумаги. Рогов вышел во двор, постоял у сарая и вернулся к прессу. За неделю люди успели привести в порядок всё, до чего добрались руки. Теперь порядок требовал постоянного подтверждения.

Я позавтракал и прошёл в контору. Хозяйственные книги лежали на столе, рядом стояла чернильница, в ящике хранился билет. Можно было провести субботу за цифрами и дать работникам ещё один день на изучение чистоты мастерской. Вечером предстояло отправиться в помещение, где соберутся почти все состоятельные заказчики города. Поэтому я открыл книгу расходов, посмотрел на последнюю сумму и закрыл её снова. До бала она всё равно не улучшилась бы.

Прасковья Ивановна вошла после обеда и положила на стол чистый платок.

— Одеваться пора через час.

— Карета будет ближе к вечеру.

— Мундир тоже будет ближе к вечеру, если вовремя начнёте.

Она унесла со стола пустую чашку и вышла. Я посмотрел на закрытую дверь. Семнадцать лет публичных выступлений приучили меня к расписаниям, где каждая минута имела владельца. Прасковья Ивановна освоила ту же систему без календаря, совещаний и отдельной должности координатора. Разница заключалась в том,

Через час она вернулась за мной. Рубашка уже ждала на кровати. Прасковья Ивановна проверила воротник, провела пальцем вдоль манжеты и подала жилет. Я оделся, завязал белый галстук и потянулся к мундиру.

— Стойте, — сказала она.

Щётка прошлась по плечу ещё раз. Прасковья Ивановна осмотрела ткань возле пуговиц, сняла с рукава нитку и отступила на шаг.

— Теперь надевайте.

Мундир сел привычно. Высокий воротник сразу напомнил телу о молебне и потребовал держать голову в положении, одобренном государством. Я застегнул пуговицы. Прасковья Ивановна поправила нижнюю, затем проверила остальные. Подала мне перчатки и занялась галстуком. Узел, который я считал вполне приличным, получил два новых движения и стал выглядеть лучше. Публичная уверенность часто зависела от деталей, которых публика не замечала. В прежней жизни к ним относились свет, звук и правильно посаженный пиджак. Здесь судьбу впечатления решали нитка, щётка и Прасковья Ивановна, державшая меня за воротник.

— Голову выше, — сказала она.

— Выше воротника она всё равно не поднимется.

— Значит, стойте спокойно.

Она разгладила ткань у плеча и отошла к окну. Я посмотрел в зеркало. Парадный мундир снова сделал из владельца типографии губернского дворянина с ясным положением, воспитанием и вполне определённым прошлым. Последние два свойства принадлежали Алексею. Первое досталось мне вместе с пуговицами.

— Годится, — сказала Прасковья Ивановна.

— На какой срок?

— До кареты.

— Прекрасно. Дальше ответственность переходит к Хлудову.

— В карете не трите рукав о дверцу.

— Передам это Парамону Ильичу отдельным условием поездки, — пообещал я.

Прасковья Ивановна собрала щётку, нитки и ножницы. У двери остановилась.

— Через мастерскую осторожнее идите. Там пыль.

— Мы неделю её убирали.

— Вот именно.

В мастерской шаги опять сменили звон. Я вышел из спальни, прошёл через гостиную и остановился у двери рабочей половины. Появление хозяина в парадном мундире прекратило звуки быстрее княжеского визита. Егор держал в руках полоску бумаги. Климов стоял у стола. Рогов положил ладонь на пресс и посмотрел на мои сапоги.

— Господа, — сказал я, — сегодня типография займётся привлечением заказчиков за пределами мастерской.

Климов оглядел мундир.

— Печатать будете на балу?

— Только впечатление.

Рогов провёл ладонью по краю пресса.

— Заказ принесите.

— Именно за ним и еду.

Егор приблизился на шаг.

— Князю о нас напомните?

— Илларион Петрович уже знает о типографии.

— Губернатору тогда.

— Начну с людей, которым требуется печатать чаще одного раза в год. Губернаторская благодарность обладает большим весом, но губернаторские заказы встречаются реже.

Климов перевёл взгляд к окну.

— Карета подъехала.

Во двор вошёл глухой стук колёс. Лошади остановились у крыльца, звякнула сбруя. Егор оказался у окна раньше остальных. Я подошёл к нему. Парамон Ильич прислал карету, которая могла бы служить отдельным доказательством его состояния. Закрытый кузов покрывал тёмный лак; на дверцах блестели небольшие металлические ручки, по углам стояли фонари. Стёкла отражали двор и открытые окна мастерской. Кузов покачался на рессорах уже после остановки, затем постепенно успокоился. Пара гнедых лошадей стояла перед крыльцом. Одинаковая масть, одинаково ухоженная сбруя и серебристые бляхи сообщали о деньгах яснее герба, которого у купца всё равно не имелось. Кучер сидел высоко на козлах. Лакей спрыгнул с задней площадки, раскрыл дверцу и опустил подножку.

— Богатая, — сказал Егор.

— Вместительная, — поправил Климов.

— Для нас это важнее, — добавил я. — В богатую карету хозяин типографии может не поместиться. Во вместительную — поместится вместе с будущими заказчиками.

Рогов посмотрел на высоту колёс.

— На поворотах держитесь.

Прасковья Ивановна появилась из жилой половины со шляпой в руке.

— Перчатки.

Я показал обе руки.

— Уже при мне.

— Наденьте в карете.

Она подала шляпу, затем ещё раз провела пальцами по плечу мундира. Работники наблюдали. Отступать от публичной уверенности уже не позволяли ни мундир, ни карета, ни Прасковья Ивановна, которая в последний миг поправила мне воротник.

— До понедельника, господа, — сказал я. — Яков Осипович, закрывайте в обычный час. Следующую неделю начнём с заказов либо с нового способа их искать.

— Лучше с заказов, — ответил Климов.

Я вышел во двор. Лакей держал дверцу. Парамон Ильич сидел по ходу движения и занимал свою половину сиденья вместе с правом распоряжаться поездкой. Чёрный фрак плотно сходился на его груди; под ним виднелся белый жилет. Белый галстук был завязан тщательно и немного туже, чем требовало удобство. Через жилет проходила знакомая тяжёлая цепочка часов. Парамон Ильич надел светлые перчатки, но одну уже снял и держал в руке. Даже на губернский бал он ехал с рукой, готовой проверить бумагу, деньги или исполнение обещания.

Анфиса Парамоновна сидела напротив отца. Поверх платья лежала лёгкая вечерняя накидка, раскрытая у груди. Под ней виднелся светлый шёлк с мягким серебристо-голубым отливом. Плотный лиф спускался к талии острым мысом; широкая юбка занимала оставшуюся часть сиденья и ещё немного пространства, которое каретный мастер, вероятно, предназначал для ног пассажиров. Низкий вечерний вырез смягчала полоса тонкого тюля. Короткие рукава открывали белые перчатки выше локтя. На шее лежала одна нитка жемчуга. Волосы были разделены прямым пробором, гладко уложены у висков и собраны сзади; среди тёмных прядей виднелись небольшие жемчужные булавки. Закрытый веер она держала поперёк колен.

За неделю я видел Анфису Парамоновну в трёх платьях и при каждой встрече получал новое доказательство финансовых возможностей её отца. Парамон Ильич вкладывал деньги в безопасность, дом, образование дочери и ткань. Последняя занимала в карете больше всего места и потому лучше остальных поддавалась наружной оценке.

— Алексей Николаевич, — сказал Хлудов. — Садитесь. Время идёт.

— Вижу, решение принято окончательно.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня.

— Карета уже выехала, — сказала она. — На этом этапе отказ потребовал бы открыть дверцу.

— Парамон Ильич предусмотрительно остановился у моего крыльца. Здесь вас могли бы услышать работники.

— Тогда отец объяснил бы им пользу губернских балов.

— Польза есть, — сказал Хлудов. — Пригласили — надо ехать.

— Исчерпывающая программа вечера, — заметил я и поднялся в карету.

Лакей закрыл дверцу. Кузов качнулся под моим весом. Я устроился рядом с Парамоном Ильичом, стараясь выполнить распоряжение Прасковьи Ивановны и сохранить рукав в отдалении от дверцы. Юбка Анфисы Парамоновны уже заняла пространство напротив. Колени пришлось поставить под углом, который губернский мундир считал неподобающим, а карета — единственно возможным.

Парамон Ильич постучал в стенку. Карета тронулась. Рессоры приняли первый толчок, колёса загрохотали по камням двора, затем звук стал мягче на улице. Через стекло я увидел Егора у окна. За его плечом стоял Климов. Рогов остался возле пресса, хотя голову повернул к воротам. Отъезд хозяина в богатой купеческой карете выглядел убедительнее всех моих речей о будущем типографии. Оставалось вернуться с заказом и не

Парамон Ильич осмотрел мой мундир.

— Подходит, — сказал он.

— Прасковья Ивановна пришла к тому же заключению после проверки каждой пуговицы.

— Пуговица оторвётся — заметят.

— Именно поэтому я еду сидя.

Анфиса Парамоновна раскрыла веер на несколько пластин и снова закрыла.

— Вы собираетесь весь вечер рекламировать типографию? — спросила она.

— Лишь в подходящих разговорах.

— Как вы определяете подходящий разговор?

— Собеседник должен располагать средствами и причиной печатать.

— В таком случае губернатору повезло. У него есть средства губернии и причина сообщать о каждом своём действии.

— Средства губернии требуют особой осторожности. Я предпочту частных клиентов.

— Значит, бал для вас является торговой поездкой? — сказал Парамон Ильич.

— Для вас тоже.

— Я торговать сегодня не собираюсь.

— Ваше появление уже сообщает дворянству о состоянии дома Хлудовых, вашей карете, платье Анфисы Парамоновны и готовности принять редкое приглашение. Дальше можно весь вечер молчать. Основное объявление состоялось у подъезда.

Хлудов посмотрел на дочь, затем на собственный белый жилет.

— Карета моя.

— Поэтому объявление выглядит убедительно.

Анфиса Парамоновна повела веером.

— А моё платье тоже участвует в объявлении?

— Платье сообщает, что Парамон Ильич способен оплатить любой достойный выбор дочери.

— Даже выбор остаться дома?

— Для него потребовалось бы меньше ткани.

Она чуть улыбнулась и отвернулась к окну. Парамон Ильич поправил цепочку часов. К пятнице Анфиса Парамоновна сохранила право считать поездку собственным решением. К субботе решение получило платье, карету и двух сопровождающих мужчин. Свобода в губернском городе предпочитала путешествовать с полным обеспечением.

Мы проехали несколько улиц. Вечер оставался сухим и тёплым, однако солнце уже опускалось за крыши. Пыль поднималась за колёсами, достигала окон и оставляла на стекле мутные полосы. Закрытый кузов действительно спасал мундир. Но Прасковья Ивановна всё равно нашла бы пыль на плечах после возвращения; её хозяйственное зрение проникало сквозь дерево, стекло и лучшие намерения.

Чем ближе становилось Благородное собрание, тем чаще встречались экипажи. Кареты и коляски двигались в одном направлении, кучера придерживали лошадей у перекрёстков, лакеи на запятках поглядывали вперёд. Возле здания образовалась очередь. Свет горел в высоких окнах, над подъездом висели фонари. По ступеням поднимались мужчины в мундирах и фраках, дамы в светлых накидках держали юбки над пылью. Слуги принимали гостей у дверей и освобождали подъезд для следующего экипажа.

Наша карета остановилась не сразу. Парамон Ильич посмотрел на часы.

— Начало указано через четверть часа.

— Мы успеваем, — сказал я.

— Успеваем войти. Ещё здороваться.

— Благородное собрание предусмотрело это в программе.

— В билете не написано.

— Самые продолжительные части программы печатают реже остальных.

Анфиса Парамоновна убрала веер в небольшую сумочку и поправила накидку. Парамон Ильич надел вторую перчатку. Подъезд приблизился на одну карету. Лакеи впереди открыли дверцы, выпустили пожилую даму с двумя молодыми девушками и снова подняли ступеньку. Экипаж отъехал. Кучер Хлудова тронул лошадей.

Наш лакей спрыгнул на землю ещё до полной остановки. Дверца открылась, подножка опустилась. Первым вышел Парамон Ильич. Он ступил на камень, повернулся и подал руку дочери. Анфиса Парамоновна собрала край юбки, поставила ногу на ступеньку и сошла. Я вышел следом. Мундир пережил дорогу. Прасковья Ивановна получит подтверждение только утром.

У входа стоял швейцар в парадной одежде. Рядом с ним служитель принимал билеты и сверял имена со списком. Парамон Ильич подал сразу три. Служитель нашёл моё имя первым, затем перевёл палец ниже. Возле фамилии Хлудовых задержался на секунду, посмотрел на Парамона Ильича и снова на лист. Княжеское слово вошло в официальный список, однако купеческая фамилия продолжала привлекать внимание даже после печати.

— Парамон Ильич Хлудов. Анфиса Парамоновна Хлудова, — произнёс служитель.

— Собственными лицами, — сказал Хлудов.

Билеты вернулись к нему. Швейцар распахнул внутреннюю дверь. Мы вошли в переднюю, где уже теснились слуги, прибывшие гости и верхняя одежда. Мужчины снимали плащи и шляпы; дамы освобождались от накидок. Воздух пах пылью, тканью, воском и духами. Из глубины здания доносилась музыка: оркестр настраивал инструменты, отдельные звуки повторялись и обрывались.

Глава 5

Служитель гардероба принял мою шляпу. Другой помог Анфисе Парамоновне снять накидку. Под ней платье открылось целиком. Светлый шёлк менял оттенок при каждом движении; широкая юбка держала форму за счёт нижних юбок и расходилась от узкой талии мягким колоколом. Вечерний вырез оставлял открытыми плечи, тюль проходил по краю тонкой светлой полосой. Жемчуг на шее оказался единственным крупным украшением. Парамон Ильич мог снабдить дочь половиной ювелирной лавки и выбрал дорогую сдержанность. Возможно, выбор принадлежал Анфисе Парамоновне. По её предыдущим нарядам второе казалось вероятнее.

Анфиса расправила перчатки.

— Теперь губернское общество получило право оценивать платье? — сказала она.

— Оно воспользуется этим правом без разрешения, — ответил я.

— А вы уже воспользовались.

— Я представляю сторону, оплатившую доставку.

Парамон Ильич услышал последние слова.

— Доставку оплатил я.

— Поэтому моё наблюдение осталось бесплатным.

— Бесплатное обычно выходит дороже, — сказал он.

Мы поднялись по широкой лестнице. На площадке стояли ещё два служителя и направляли прибывающих к залам. Свет шёл от настенных ламп и многочисленных свечей. В зеркалах удваивались мундиры, белые плечи, цветные платья и движения вееров. Каждый новый гость на несколько секунд видел себя частью губернского общества раньше, чем общество успевало составить о нём мнение.

У дверей большого зала ожидали устроители. Губернатор и губернский предводитель дворянства встречали прибывающих, принимали поклоны и обменивались несколькими словами с каждым. Рядом стоял распорядитель, произносивший имена. Очередь двигалась медленно. Знатный гость получал немного больше времени, дальний знакомый — немного меньше, однако всем доставалась одинаковая возможность поклониться в нужном месте.

Распорядитель назвал меня первым.

— Алексей Николаевич Ветров.

Губернский предводитель узнал имя. Взгляд его на миг остановился на моём лице.

— Рад видеть вас, Алексей Николаевич. Князь Илларион Петрович говорил о вашем возвращении.

— Его сиятельство придал возвращению общественную пользу.

— Надеюсь, город удержит вас дольше Америки.

— У города теперь есть типография. Аргумент весомый.

Предводитель улыбнулся. Губернатор обменялся со мной поклоном и несколькими учтивыми словами о дороге. Разговор занял меньше минуты и уже выполнил задачу: моё имя прозвучало возле входа, Америка была подтверждена, типография упомянута перед человеком, через которого проходила значительная часть губернской общественной жизни. Первый рекламный контакт состоялся прежде музыки.

Распорядитель назвал Хлудовых. Парамон Ильич шагнул вперёд, поклонился губернатору и предводителю. Анфиса Парамоновна ответила на приветствие лёгким наклоном головы. На её лице сохранялась спокойная внимательность, знакомая мне по гостиной. Только теперь перед ней находились не книга и двое мужчин, а зал, полный людей, готовых изучать редкое появление купеческой дочери среди дворянских гостей.

— Рад приветствовать вас, Парамон Ильич, — сказал губернский предводитель. — И вас,

— Благодарю за приглашение, — ответил Хлудов.

Слова прозвучали учтиво и сжато. Купец принял оказанную честь, сохранил достоинство и удержал при себе мысли о будущей подписке на богадельню. Анфиса Парамоновна поблагодарила хозяев вечера. Её голос дошёл до ближайших гостей и сразу привлёк несколько взглядов. Платье сообщило о достатке. Манера держаться добавила сведения, которые деньги купить могли лишь вместе с длительным воспитанием.

Мы прошли в зал. Помещение оказалось выше и просторнее, чем я ожидал от губернского города. Свет отражался в зеркалах и полированном полу. Вдоль стен стояли кресла для старших дам, дальше открывались двери в соседние комнаты. Музыканты занимали место на возвышении. Гости собирались небольшими группами, раскланивались, обменивались именами и сразу переходили к чужим. Мужчины в мундирах образовывали цветные пятна среди чёрных фраков; женские платья заняли остальную часть палитры. Белые перчатки объединяли всех и создавали впечатление, что губерния заранее вымыла руки перед общественной жизнью.

Парамон Ильич остановился чуть в стороне от входа и оглядел зал.

— Иллариона Петровича найдём, — сказал он. — Поблагодарю лично.

Тон у него стал деловым. Благодарность князю уже вошла в список обязательных действий наряду с прибытием, поклоном губернатору и сохранением дочери в пределах видимости. Парамон Ильич поправил перчатку.

— За приглашение, — добавил он. — Благодарить через вас выйдет неправильно.

— Согласен, — сказал я.

Вся задача знакомства получила готовый светский повод. Парамон Ильич сам собирался подойти к князю. Анфиса Парамоновна сопровождала отца. Мне оставалось находиться рядом и в подходящую секунду назвать два имени. Ни сватовство, ни проверка совместимости, ни брачный проект в этом действии не участвовали. Купец благодарил знакомого князя за приглашение дочери. Даже губернское общество, посвятившее себя толкованию чужих намерений, получало вполне приличное объяснение.

Я осмотрел ближайшие группы. Иллариона Петровича среди них не было. У окон стояли несколько мужчин постарше, возле хозяев вечера задерживался военный, у дальней двери разговаривал Сергей Петрович с двумя знакомыми. Старшего брата рядом с ним я не увидел.

Парамон Ильич обратился к распорядителю, проходившему вдоль стены:

— Князь Неретинский Илларион Петрович уже прибыли?

— Его сиятельство ещё в пути, Парамон Ильич.

— Хорошо.

Купец принял ответ и встал так, чтобы видеть вход. Анфиса Парамоновна раскрыла веер.

— Бал начался с ожидания, — сказала она.

— Для вас он начался ещё вчера, — ответил я.

— Вчера я могла закрыть книгу и остаться дома.

— Сегодня книгу заменил веер.

Она посмотрела на сложенные пластины.

— Его тоже можно закрыть.

— Губернское общество воспримет это спокойнее.

Парамон Ильич снова взглянул на двери.

— Князь приедет.

— Обещал быть, — согласился я.

Музыканты закончили настройку. Новые гости продолжали входить, имена звучали у дверей одно за другим. Мы отошли к стене. Парамон Ильич следил за прибывающими. Анфиса Парамоновна медленно двигала веером. Я тоже смотрел на вход. Повод для знакомства уже был готов. Сам князь пока ехал по собственному расписанию.

В середине зала освобождали место для полонеза. Молодые мужчины постепенно отрывались от дверей и окон, дамы переходили ближе к матерям и старшим родственницам, распорядитель несколько раз прошёл вдоль оркестра, хотя музыканты и без него знали, где сидят. Губернское общество готовилось двигаться попарно и в установленном порядке. До начала танцев оно успевало ещё раз осмотреть себя: кто приехал, кто отсутствовал, какое платье появилось впервые, и какой мундир за лето стал теснее.

Парамон Ильич следил за входом. Анфиса Парамоновна держала раскрытый веер у пояса. Несколько дам уже успели рассмотреть её платье, жемчуг и купеческое происхождение; на последнее ушло больше времени, хотя оно было известно заранее. Две молодые женщины прошли мимо нас, поклонились мне и Хлудову, затем одновременно повернули головы к Анфисе. Синхронность получилась без репетиции. В прежней жизни за такое совпадение движений режиссёр трансляции похвалил бы постановщика.

Я повернулся к Хлудову.

— Парамон Ильич, вы говорили, что встречались с Илларионом Петровичем по делам.

— Встречались, — ответил он. — Князь меня знает.

— Тогда расскажите нам о нём, пока он едет.

Купец отвёл взгляд от двери.

— Вам?

— Анфисе Парамоновне. Я послушаю вместе с ней.

— Разве вы сами не знаете?

— Мы знакомы несколько дней. Князь успел расспросить меня об Америке, осмотреть типографию и составить мнение о моих способах вести разговор. Семейную летопись мы оставили до следующего визита.

Анфиса Парамоновна чуть повернула веер.

— Зачем мне семейная летопись князя? — спросила она.

Вопрос прозвучал спокойно. Она заметила выбранную тему, но цели за ней ещё не увидела.

— Через несколько минут отец намерен представить вас Иллариону Петровичу, — ответил я. — Разговор проходит приятнее, когда имя собеседника означает больше, чем его положение в списке гостей.

— Для обычной благодарности достаточно знать, за что благодарят.

— Парамон Ильич редко ограничивается обычной благодарностью. Он предпочитает понимать, кому именно она достанется.

Хлудов посмотрел на меня.

— Раз уж князь слово за нас сказал, знать о нём полезно.

— Вот видите, — сказал я. — Это хозяйственная предусмотрительность. Я только воспользовался ею первым.

Анфиса Парамоновна раскрыла веер ещё на одну пластину.

— Тогда рассказывайте, батюшка. Послушаем, сколько город успел прибавить к одному княжескому имени.

Парамон Ильич посмотрел на нас обоих, затем придвинулся на полшага. Музыка и разговоры позволяли говорить вполголоса. Ближайшая пожилая дама сидела в нескольких саженях от нас и была занята молодой родственницей, которая уже третий раз поправляла перчатку.

— Я скажу только то, о чём весь город говорит, — произнёс Хлудов. — Домашних дел князя я не знаю.

— Городские сведения нам и требуются, — сказал я. — Домашние Илларион Петрович при желании сообщит сам.

Парамон Ильич ещё раз взглянул на вход.

— Первый раз он женился молодым. Жена была из хорошего рода. После родов умерла. Ребёнок тоже умер.

Веер Анфисы Парамоновны остановился. Всего на секунду: следующая пластина уже легла на прежнее место, и лёгкое движение воздуха снова коснулось её плеча. Она смотрела на отца.

— Потом Илларион Петрович женился вторично, — продолжил Хлудов. — Брак тоже был равный, подходящий. Детей в нём не случилось. К тому времени и отец его умер, и мать. Всё родовое хозяйство сошлось в его руках. Вторая княгиня тоже умерла. С тех пор живёт один.

Купец перечислил смерти тем же голосом, каким мог назвать переход дома от одного владельца к другому. В его изложении человеческая жизнь сразу принимала форму, пригодную для понимания: два брака, два наследства, один оставшийся хозяин. Сочувствие Парамон Ильич проявлял иначе — он избегал лишних подробностей и торопился перейти туда, где сведения снова можно было измерять.

— Состояние у князя крепкое, — сказал он. — Родовые земли, деревни, лес. Хлебные угодья хорошие. Мельницы дают доход. Дом здешний вы видели. Есть капитал в бумагах и вкладах. После

На последней фразе Парамон Ильич посмотрел на дочь. Быстро, одним движением глаз, после чего снова обратился ко мне. Он говорил о княжеской независимости, однако слово «приданое» всё-таки нашло дорогу в разговор. Купцу трудно было обсуждать состояние мужчины, совершенно забыв о состоянии женщины. Профессиональная привычка сильнее светской обстановки.

— Земли много? — спросил я.

— Достаточно.

— Это такая мера?

— Лучшая. Когда земли мало, называют число. Когда много — называют её владельца.

Анфиса Парамоновна перевела взгляд на зал. Перечень лесов, мельниц и процентных бумаг привлёк её слабее рассказа о первой жене. Парамон Ильич тем временем продолжал. Он слышал о качестве почвы, о лесных дачах, о старом родовом доме и о доходах, которые сохранялись даже в неудачный год. Точной суммы он, разумеется, не называл. Купец мог обсуждать чужие капиталы подробно, сохраняя достоинство владельца одним отсутствующим числом.

Я слушал его и смотрел на Анфису Парамоновну. Светлый шёлк её платья менял оттенок, когда она поворачивалась к отцу. Жемчуг лежал у основания шеи, тёмные волосы были гладко собраны и закреплены небольшими булавками. Красоту Анфисы установили ещё при первой встрече; последующие только добавляли освещение. Ум тоже не требовал новой проверки. Она читала, писала, спорила, замечала слабое место раньше, чем собеседник успевал прикрыть его второй фразой. Деньги Парамона Ильича уже заняли карету, дом, платье и два билета в Благородное собрание. Их хватило бы и на мой долг, и на типографию, и на несколько лет спокойной работы.

Мысль появилась без приглашения: почему я вообще ищу ей другого мужа? При добровольном браке долг исчезал. Мастерская сохранялась. Денежный резерв переставал уменьшаться каждую субботу. Парамон Ильич получал зятя, которого уже успел проверить кредитом; Анфиса Парамоновна — мужа, способного уважать её мнение и хотя бы понимавшего, что оно у неё имеется. По числу решённых задач вариант превосходил большинство моих прежних программ.

Я посмотрел на Анфису внимательнее. Отметил: сердце билось спокойно. Оно однажды уже сорвало мне финал перед двенадцатью тысячами зрителей, а теперь исполняло работу без нареканий. Голова тоже сохраняла полный порядок: долг — тысяча восемьсот рублей серебром, проценты — шесть годовых, типографии нужны заказы, приданое Хлудова закроет всё сразу. Рядом с любимой женщиной такая точность расчёта показалась бы подозрительной.

Я видел мужчин, терявших голову из-за женщин менее красивых, менее образованных и значительно более трудных в общении. Они забывали встречи, меняли решения, подписывали невыгодные договоры и называли всё это внезапной ясностью. Рядом с Анфисой Парамоновной я помнил размер долга до копейки, хотя копейки в документах уже давно отсутствовали. Диагноз получался вполне определённым.

Она мне нравилась. Я уважал её ум, получал удовольствие от разговоров и охотно помогал ей добиться той жизни, которую она выберет. Для брака этого могло оказаться достаточно по меркам Парамона Ильича. Для меня — нет. Деньги я привык зарабатывать сам. Превращать чужую дочь в способ расчёта с её отцом означало решить финансовую задачу ценой всей последующей жизни. В прошлой жизни я продавал людям сложные программы, но ни разу не предлагал жениться на инвесторе.

Я заработаю снова. Сначала разберусь в городе, получу первые заказы, пойму, кто за что платит и какие слова здесь разрешено печатать. Если вообще займусь печатаньем. В подтверждение будущего успеха у меня пока имелись типография без клиентов, долг под залог дома и несколько работников, уже неделю изобретавших занятия. Доказательная база выглядела скромнее уверенности. Такое со мной случалось и прежде; обычно именно с этого начиналась новая программа.

Парамон Ильич за это время добрался до хозяйственного управления князя.

— … Землю он не запускает, — говорил купец. — В городе бывает, в имения ездит, отчёты смотрит. По рукам приказчикам не бьёт, но считает всё. Дом содержит без лишней показухи. Лошадей хороших держит. Долгов, способных заставить его искать богатую жену, за ним не слышно. Иной князь титул носит впереди, а за титулом кредиторы идут. У Иллариона Петровича порядок другой.

— Папенька, вы описываете князя главным образом через имущество, — заметила Анфиса Парамоновна.

— Имущество показывает, как мужчина распоряжается тем, что ему досталось.

— А две умершие жены?

Парамон Ильич поправил перчатку.

— Это горе, а не хозяйство.

Ответ получился грубее светской беседы и честнее большинства соболезнований. Анфиса Парамоновна закрыла веер до половины.

— Значит, у князя нет детей? — спросила она.

Хлудов посмотрел на дочь.

— Ребёнок был. От первой жены. Умер. Я уже сказал.

— Во втором браке?

— Детей не было.

Он помолчал, проведя большим пальцем по краю перчатки. Оркестр заиграл несколько первых тактов, затем остановился: распорядитель ещё держал центр зала закрытым для входящих гостей.

— Мне вчера рассказывали, — продолжил Парамон Ильич, — в роду второй княгини бездетные браки часто бывали. Илларион Петрович здесь ни при чём.

Анфиса Парамоновна медленно раскрыла веер.

— Вчера?

Парамон Ильич взглянул на неё, потом на меня.

— Вчера.

— Вы успели расспросить о роде покойной княгини за один день?

— Спросил у человека, который знает.

— Почему?

— Раз уж князь оказал участие, и нам предстоит благодарить его лично, полезно понимать семейные обстоятельства.

Объяснение годилось для Анфисы Парамоновны ровно настолько, насколько Парамон Ильич рассчитывал. Она ничего не сказала, только провела большим пальцем по крайней пластине веера.

Я тоже промолчал. Для простой благодарности сведения о бездетных браках в роду второй жены представляли ограниченную пользу. Парамон Ильич мог по-прежнему считать мой замысел американской авантюрой, но уже вчера нашёл человека, способного рассказать о семейной способности князя продолжить род. Купеческая проверка началась раньше встречи товара с покупателем и добралась до свойств, которых в приличном обществе обычно касались либо после помолвки, либо никогда.

План получил первого настоящего сторонника. Сторонник пока избегал этого наименования и собирал сведения под видом подготовки благодарности. В прежней жизни такая стадия называлась внутренним согласованием. Самый влиятельный участник проекта уже изучал риски, сохраняя право заявить, что просто поинтересовался.

— А сам Илларион Петрович что об этом говорит? — спросила Анфиса Парамоновна.

— Мне — ничего, — ответил Парамон Ильич.

Она повернулась ко мне.

— Вам?

— Мы обсуждали печатное слово, семейные решения и право женщины говорить от собственного имени. Подробности его браков в программу разговора не вошли.

— Вы говорили с князем о семейных решениях?

— Каталог располагает к неожиданным темам.

— Американский?

— Единственный, который у меня есть.

Парамон Ильич нахмурился.

— При чём тут каталог? — спросил он.

— Он привёл князя в типографию, — ответил я. — Дальше работал уже разговор.

— Заказ он дал?

— Пока выбирает.

— На мельницы у него решение нашлось быстрее.

Анфиса Парамоновна улыбнулась и снова повернулась к дверям. Вопрос о детях остался без продолжения. Я запомнил сам вопрос, быстроту, с которой он прозвучал, и то, что княжеские капиталы такого интереса у неё не вызвали. Делать вывод было рано. Она могла оценивать практическую сторону возможного знакомства, думать о судьбе двух умерших женщин либо просто исправлять неполноту рассказа отца. Для первой встречи любой из вариантов годился лучше полного равнодушия.

В зале произошло небольшое движение. Люди у дверей расступились, распорядитель повернулся к входу, несколько мужчин одновременно посмотрели туда же. Парамон Ильич прервал рассказ на середине фразы и выпрямился.

Имя прозвучало достаточно громко, чтобы его услышали возле оркестра:

— Князь Илларион Петрович Неретинский.

Парамон Ильич поправил перчатку. Анфиса Парамоновна закрыла веер.

Князь приехал. У дверей зала сразу стало теснее. Распорядитель произнёс имя Иллариона Петровича, ближайшие мужчины повернули головы, несколько дам прервали разговоры. Князь поклонился губернатору и губернскому предводителю, обменялся с ними несколькими словами, затем задержался возле пожилой дамы в тёмном платье.

По залу прошла едва заметная перестановка: одни гости подвинулись ближе к входу, другие заняли места, с которых новое прибытие было удобнее рассматривать. Высокое положение обладало полезным свойством: человеку редко приходилось самому искать общество — общество заранее распределялось вокруг него.

Парамон Ильич сделал движение вперёд и остановился.

— Подождём, — сказал он.

— Вы торопились поблагодарить князя ещё в карете, — напомнил я.

— Сейчас рано.

— Благодарность имеет установленный час?

— У всякого дела есть порядок. Сперва хозяева вечера, старшие дамы, близкие знакомые. Подойти к князю у самой двери — значит потребовать, чтобы он занялся нами раньше остальных.

Хлудов говорил вполголоса и продолжал следить за Илларионом Петровичем. Торговля научила его ждать нужной минуты лучше многих придворных. Покупатель, поставщик и князь различались положением, зато попытка перехватить любого из них у входа одинаково ухудшала условия разговора.

— Через несколько минут подойдём, — добавил Парамон Ильич.

— Светский этикет устроен по купеческим правилам?

— По купеческим правилам человек сам знает, кто ему нужен.

Анфиса Парамоновна слушала нас, медленно складывая веер. Взгляд её оставался обращён к залу. Илларион Петрович закончил разговор с пожилой дамой, ответил на поклон военного, затем посмотрел в нашу сторону. Сначала он увидел меня. После этого его взгляд перешёл к Парамону Ильичу и задержался на Анфисе Парамоновне. Я успел заметить, как князь изменил направление.

— Похоже, порядок решил сократить ожидание, — сказал я.

Илларион Петрович сам направился к нам. Гости расступались перед ним без суеты, оставляя достаточно места для прохода и одновременно получая возможность услышать первые реплики. Публичный разговор всегда имел больше участников, чем собеседников. В прежней жизни их присутствие обозначали камеры. Здесь хватало вееров, повёрнутых на нужный угол.

Я поклонился.

— Ваше сиятельство.

— Алексей Николаевич.

Илларион Петрович перевёл взгляд на Хлудова.

— Парамон Ильич, рад вас видеть.

Купец поклонился.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, за оказанное внимание. Приглашение доставили своевременно. Мы его ценим.

В голосе Парамона Ильича отсутствовала заискивающая благодарность. Князь оказал услугу, купец её принял и теперь подтверждал, что долг учтивости учтён. Любой другой долг Хлудов предпочёл бы видеть на бумаге.

— Я рад, что вы приехали, — ответил Илларион Петрович.

Парамон Ильич повернулся к дочери.

— Позвольте представить Анфису Парамоновну, мою дочь.

Князь поклонился.

— Анфиса Парамоновна.

Она ответила ему лёгким поклоном.

— Ваше сиятельство. Благодарю за участие.

— Алексей Николаевич приписывает мне слишком большую часть заслуги. Я только напомнил, что список гостей оказался неполным.

— Списки редко замечают собственные недостатки, — сказала Анфиса Парамоновна.

Илларион Петрович посмотрел на неё внимательнее.

— Поэтому им иногда требуется человек со стороны, — сказал он.

— Алексей Николаевич охотно берётся за эту должность, — заявил князь.

— Он успел продемонстрировать её достоинства.

Я стоял рядом и впервые за вечер не нуждался в управлении разговором. Представление состоялось по инициативе Парамона Ильича, князь подошёл сам, Анфиса Парамоновна ответила собственной репликой. Проект на несколько секунд обрёл самостоятельность. Это обычно считалось успехом, хотя профессиональная привычка всё равно требовала держать руку возле воображаемого пульта.

Илларион Петрович снова обратился ко мне.

— В одном вы меня не обманули, Алексей Николаевич.

— Только в одном? Я рассчитывал на более широкий предварительный итог.

— Анфиса Парамоновна действительно красива.

Комплимент прозвучал спокойно, без светской сладости. Князь сообщил наблюдение, а не предложил немедленно им восхищаться вместе с ним.

Анфиса Парамоновна чуть склонила голову.

— Теперь остаётся установить, в чём Алексей Николаевич позволил себе преувеличение, — сказала она.

— Для этого потребуется более продолжительный разговор, — сказал Илларион Петрович.

— Он обычно и рассчитывает на продолжение.

— Хорошая реклама редко заканчивается после первого объявления, — заметил я.

Князь улыбнулся. Возле него уже остановился мужчина в придворном мундире, ожидавший возможности поздороваться. Илларион Петрович ответил ему лёгким движением головы и снова посмотрел на Анфису Парамоновну.

— Надеюсь, вечер даст нам возможность продолжить знакомство, — сказал он.

— Вечер только начинается, ваше сиятельство, — ответила Анфиса Парамоновна.

Она оставила выбор темы князю и выбор времени обстоятельствам. Для первого обмена репликами результат получился вполне достойным. Илларион Петрович поклонился нам и отошёл к ожидавшему мужчине.

Парамон Ильич проводил князя взглядом. Благодарность была передана, дочь представлена, ответ князя получен. Купеческая часть плана завершилась без лишнего расхода слов. Хлудов уже собирался что-то сказать, когда заметил среди гостей знакомого дворянина. Тот тоже увидел его и поднял руку.

— Алексей Николаевич, побудьте с Анфисой, — сказал Парамон Ильич. — Я поздороваюсь.

— Конечно.

Он отошёл через зал. На его месте сразу возникло свободное пространство, которого прежде не хватало ни платью Анфисы Парамоновны, ни моему замыслу. Оркестр тем временем закончил приготовления. Скрипки взяли первые тихие ноты, распорядители направляли пары к середине зала. Губернатор подал руку даме, которой предстояло идти с ним во главе шествия. Остальные мужчины уже выбирали партнёрш либо спешили подтвердить выбор, сделанный заранее.

Анфиса Парамоновна посмотрела на формирующиеся пары, затем на меня.

— Алексей Николаевич, вы готовы танцевать полонез? — спросила она.

— Моя готовность пока существует отдельно от умения.

— Они часто знакомятся уже во время танца.

— Насколько быстро предстоит двигаться? — уточнил я.

Анфиса Парамоновна закрыла веер.

— Вы действительно спрашиваете о скорости полонеза?

— Я предпочитаю узнать характер опасности до вступления в неё.

— Опасность будет двигаться медленно. Полонез — шествие. Первая пара ведёт, остальные следуют за ней. Несколько поворотов, поклоны, проход через зал. От вас требуется идти в такт и помнить, что рядом находится дама.

— Последнее я способен выполнить без музыки.

— Тогда остаётся ходьба.

— Ходить я умею уверенно.

— По прямой?

— При необходимости могу продемонстрировать поворот.

Анфиса Парамоновна посмотрела на пары, уже выстраивавшиеся у входа

— Алексей Николаевич, вы собираетесь пригласить меня, или мы так и простоим у стены весь вечер?

Вопрос был задан без кокетства. Она приехала на бал, выдержала осмотр губернского общества, познакомилась с князем и теперь требовала от сопровождавшего её мужчины исполнить самую обычную обязанность. Моё признание в танцевальной беспомощности её положение не улучшало.

— Должен предупредить: танцую я плохо.

— Насколько плохо?

— Пока располагаю только чужой уверенностью, что получил дворянское воспитание. Собственных доказательств ещё не собирал.

— Полонез подходит для первого опыта. Смотрите на пару впереди и повторяйте её движения.

Решение оказалось оскорбительно простым. Семнадцать лет я убеждал людей перестать следовать за большинством, выбрать собственный путь и действовать независимо от чужого мнения. Теперь успешное начало губернского бала требовало обратного: встать за другими людьми и точно идти туда, куда они повернут. Сложность задачи сразу уменьшилась. Я умел наблюдать за аудиторией, замечать ритм и перестраиваться по реакции зала. Вместо тысяч слушателей передо мной будет одна пара. Вместо сцены — полированный пол. Упасть предстояло с меньшей высоты.

Я поклонился и протянул Анфисе Парамоновне руку.

— В таком случае окажете мне честь пройти полонез?

Она положила пальцы в белой перчатке на мою ладонь.

— Окажу. Постарайтесь сохранить платье.

— Прасковья Ивановна поручила мне то же самое относительно мундира. У вечера уже две согласованные цели.

Мы направились к остальным парам. Я выбрал место, откуда хорошо видел мужчину впереди. Он держался уверенно и, судя по возрасту, успел пережить достаточно полонезов, чтобы заслуживать временного доверия.

Оркестр поднял первые торжественные такты. Распорядитель подал знак ведущей паре. Я посмотрел на ноги мужчины передо мной. На ближайшие несколько минут он стал руководителем моей танцевальной подготовки, хотя сам об этом ещё не знал.

Глава 6

Мужчина передо мной шагнул, перенёс вес на другую ногу и плавно двинулся вперёд. Я повторил движение с небольшим опозданием. Следующие два шага пришлись уже в музыку, зато третий вышел длиннее требуемого и приблизил мой сапог к краю юбки Анфисы Парамоновны. Анфиса слегка отвела подол и продолжила движение, сохранив руку на моей ладони.

— Шаг короче, Алексей Николаевич.

— Принято.

— Голову поднимите. Пара впереди видна и без подробного изучения сапог.

Я поднял голову. Мужчина, назначенный мной руководителем танцевальной подготовки, уже поворачивал вслед за общим рядом. Пришлось догонять рисунок, а не его каблуки. Анфиса Парамоновна чуть изменила положение руки, обозначив нужное направление. Движение оказалось яснее объяснений: вперёд, лёгкий поворот, ещё три шага, поклон встречной паре. От меня требовались внимание и умеренная длина ног. Первым я располагал в достатке; второе приходилось регулировать на ходу.

Пока мы стояли у стены, зал представлялся множеством отдельных лиц, платьев и разговоров. Полонез собрал всё в одно движение. Губернатор вёл первую даму вдоль дальней стены, за ними тянулась цепь пар, огибала середину зала и возвращалась к окнам. Свет от люстр падал на пол широкими жёлтыми пятнами. Сотни свечей горели над головами, в настенных канделябрах и возле зеркал; воск уже стекал по высоким стержням и собирался возле металлических чашечек. Между окнами висели большие зеркала, удваивавшие ряды гостей, пламя и белые плечи дам. Губернское общество получило второй экземпляр самого себя и, судя по частым взглядам в стекло, считало копию вполне достойной.

Полированный пол скользил сильнее, чем обещал его спокойный блеск. Воздух успел нагреться от свечей, людей и плотной одежды. Пахло воском, духами, пудрой, кожей перчаток и тканью, долго пролежавшей в закрытых шкафах перед торжественным выходом. От оркестра доносились скрипки, глубокий бас и духовые, которые придавали каждому повороту государственную значительность. Музыка шла плавно, с тяжёлым первым ударом. Даже человек, впервые слышавший её, понимал, в какую секунду полагалось поставить ногу и показать окружающим, что именно это место он выбрал заранее.

По сторонам зала сидели старшие дамы. Одни следили за дочерьми и племянницами, другие занимались всем обществом сразу. Веера раскрывались и закрывались, головы склонялись друг к другу, отдельные фамилии переходили от кресла к креслу быстрее музыки. Молодые девушки в светлых платьях шли рядом с офицерами и чиновниками, стараясь сохранять разговор и осанку одновременно. Мужские мундиры отличались цветом воротников, шитьём, эполетами и количеством знаков, значение которых я пока понимал приблизительно. Чёрные фраки встречались реже и среди яркой формы выглядели почти вызывающе скромно. Каждый чин был пришит к одежде, каждая степень богатства отражалась в ткани, драгоценностях и уверенности лакея, оставшегося внизу.

На прежней сцене аудитория сидела лицом ко мне. Здесь она двигалась вокруг, проходила навстречу, оказывалась за плечом и смотрела через отражение в зеркале. В первых рядах бывшего зала я различал десятки реакций; на балу требовалось следить сразу за партнёршей, музыкой, соседними парами и краем чужой юбки. Технически задача была сложнее выступления. К тому же зрители могли наступить мне на ногу и продолжить оценку с более близкого расстояния.

Ряд повернул к середине. Я последовал за мужчиной впереди, выдержал три доли и на четвёртой начал поворот раньше него. Анфиса Парамоновна удержала мою руку.

— Ещё шаг вперёд.

Я сделал шаг.

— Теперь поворачивайте.

На этот раз мы вошли в фигуру вместе с остальными. Пары разошлись на две длинные линии, обогнули свободное пространство и снова встретились ближе к оркестру. Навстречу прошли губернатор, князь Сергей Петрович, несколько пожилых сановников и молодые офицеры, прекрасно знавшие, куда ставить ноги. Один из них успевал кланяться дамам, разговаривать со своей спутницей и рассматривать следующую пару. Многозадачность существовала задолго до компьютеров и уже тогда использовалась главным образом для светских знакомств.

— Вы часто танцевали? — спросила Анфиса Парамоновна, когда линия снова выпрямилась.

— Частота сохранилась в прошлом. Мне достался только её предполагаемый результат.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Вы говорите странно.

— Америка отнимает у человека множество привычек. Некоторые возвращаются позже других.

Объяснение прозвучало достаточно правдоподобно для зала, где никто не собирался проверять его во время полонеза. Анфиса Парамоновна приняла ответ и перевела взгляд на пару впереди.

— На следующем повороте держитесь ближе ко мне. Ряд станет уже.

— Вы ведёте танец значительно лучше губернатора.

— Он ведёт весь зал. Мне достался один спутник.

Мы подошли к окнам. В тёмных стёклах отражались свечи и движущиеся фигуры; за ними угадывался вечерний двор, где ждали кареты и лошади. Внутри музыка, шёлк и позолота старались убедить гостей, что город состоит главным образом из этого зала. За окнами оставались пыль, лавки, мастерские, долги и моя типография, где Климов, вероятно, уже закрыл ставни. Благородное собрание требовало от действительности парадной одежды и допускало её внутрь только

Мы прошли мимо ряда кресел. Несколько дам поклонились мне, затем посмотрели на Анфису Парамоновну. Одни ограничились быстрым взглядом, другие задержались на жемчуге и платье. Пожилая женщина у колонны сказала что-то соседке, прикрыв губы веером. Соседка подняла брови и проводила нас глазами до следующего поворота.

— Вы уже составили мнение о вечере? — спросил я.

— Пока я составляю список людей, которые решили меня узнать.

— Он велик?

— Трое поклонились отцу ещё у входа. Двое сделали это после приветствия губернского предводителя. Одна дама только что вспомнила мою мать, хотя прежде обходилась без этого воспоминания много лет.

— Полезное наблюдение.

— Вы ради этого привезли меня сюда?

Вопрос прозвучал без прежней игры. Анфиса Парамоновна смотрела вперёд и следовала музыке. Я тоже выбрал прямой ответ.

— Я хотел, чтобы вы увидели общество сами. Чужой рассказ оставил бы за рассказчиком право выбрать подробности.

— Теперь подробности выбирает общество.

— Зато вы видите весь выбор.

Она промолчала несколько тактов. Ведущая пара направила «procession» вдоль противоположной стены. Цепь вытянулась, затем согнулась широким полукругом. Мне пришлось следить за расстоянием до впереди идущего мужчины. Первый танцевальный опыт уже научил меня одному: дворянская осанка мало помогает, когда сосед внезапно сокращает шаг.

— Здесь много людей, знакомых отцу, — сказала Анфиса Парамоновна. — В лавке или конторе они говорят с ним о товаре, поставках, деньгах. Здесь каждый сначала вспоминает, что он не дворянин.

— Обстановка напоминает.

Перед нами прошёл чиновник с золотым шитьём на воротнике. Он поклонился Анфисе Парамоновне, увидел её спутника и добавил поклон мне. Его дама улыбнулась, хотя знакомство между нами отсутствовало. Следующая пара прошла без всякого приветствия. Социальная арифметика выполнялась на ходу: титул, чин, фамилия, сопровождающий, место в ряду. В прежней жизни подобные вычисления скрывались за списками гостей и расположением мест. Здесь их производили глазами.

— Илларион Петрович подошёл к нам сам, — сказала Анфиса Парамоновна после паузы.

— Подошёл.

— Остальные это заметили.

— Для того и существует общество.

— Вы рассчитывали на его внимание?

— Рассчитывал, что князь соблюдёт собственную любезность. Направление своих шагов выбирал он.

Анфиса чуть повернула голову в сторону Иллариона Петровича. Князь находился у дальней стены и разговаривал с губернатором. Расстояние и проходящие пары позволяли рассмотреть только его профиль и светлую перчатку, лежавшую на спинке кресла.

— Он сказал, что вы его не обманули, — произнесла Анфиса Парамоновна.

— Для нескольких дней знакомства это хорошее начало.

— Значит, прежде вы описывали меня князю.

— Назвал красивой, образованной и способной говорить прямо.

— Последнее обычно употребляют после ссоры.

— Я представил это достоинством заранее.

Она посмотрела на меня.

— А недостатки?

— Оставил вам право сообщить их лично.

Анфиса Парамоновна отвела взгляд, однако угол рта чуть приподнялся. Разговор завершился сам: музыка стала громче, ряд разделился, и нам пришлось пройти между двумя встречными линиями. Улыбка исчезла раньше следующей пары. Анфиса Парамоновна поклонилась знакомой даме, затем негромко напомнила мне держать руку выше.

Я танцевал плохо. После нескольких кругов это уже стало установленным фактом, который можно было учитывать без ущерба для достоинства. Я делал шаг шире остальных, вступал в поворот на половину доли позже и один раз поклонился паре, предназначавшей поклон соседям. Никто не остановил музыку, губернатор не покинул зал, мундир оставался застёгнутым. После каждой ошибки я находил общий рисунок и продолжал движение. На сцене уверенность тоже редко означала полное отсутствие промахов. Публика быстрее замечала человека, который сам объявлял собственную ошибку бедствием.

Анфиса Парамоновна помогала без лишнего усердия. Она предупреждала о повороте, сокращала шаг возле колонн и один раз сильнее оперлась на мою руку, когда полированный пол увёл сапог в сторону. Благодарности она от меня не ждала; танец требовал совместного движения, и она выполняла свою часть. Через несколько минут я перестал смотреть вниз. Музыка распалась на понятные тройки, расстояние между парами стало предсказуемым, а повороты читались по движению первых рядов. До хорошего танцора мне оставалось чужое детство с учителем танцев. Для безопасного завершения полонеза хватало нынешнего вечера.

Когда цепь снова прошла возле зеркал, я впервые увидел нас целиком. Парадный мундир держал мою спину прямее привычного. Анфиса Парамоновна двигалась спокойно, светлая юбка расходилась при поворотах и собиралась возле её ног на прямом участке. Со стороны мои ошибки терялись среди десятков одинаковых движений. Отдельный участник танца мог колебаться при каждом шаге, но общий строй во время танца всё равно сохранял торжественность. Общество обладало той же способностью: оно поглощало частные затруднения и продолжало церемонию, пока никто не падал посреди зала.

Ведущая пара сделала последний проход. Музыка приблизилась к завершению, мужчины выпрямились, дамы приготовились к заключительному поклону. Я увидел движение впереди, дождался нужной доли и повернулся к Анфисе Парамоновне. На этот раз мы поклонились одновременно. Её платье пережило мой первый танец без повреждений, а Прасковья Ивановна получила бы обратно мундир с тем же числом пуговиц.

— Для человека, опасавшегося скорости, вы неплохо справились, — сказала Анфиса Парамоновна.

— Скорость оказалась милосердной. Повороты предупреждали заранее. Ценю такое обращение.

— Следующий танец потребует большего.

— Тогда сегодняшний успех следует использовать экономно и пока им не рисковать.

Она взяла меня под руку, и мы двинулись к прежнему месту у стены. Пары расходились по залу. Мужчины отводили дам к родственникам, новые кавалеры уже приближались, оркестранты перелистывали ноты. Разговоры вернулись сразу и заглушили последние звуки полонеза. После общего движения зал снова распался на небольшие кружки, каждый со своим центром, слушателями и человеком, уверенным, что именно здесь обсуждают самое важное.

Парамон Ильич оставался у противоположной стены. Знакомый дворянин удерживал его разговором, показывая что-то в сторону дверей. Хлудов увидел нас, проверил глазами дочь и продолжил слушать собеседника. Мы остановились возле свободного кресла. Анфиса Парамоновна раскрыла веер и сделала несколько движений у лица.

— Желаете сесть? — спросил я.

— Пока постою. После полонеза сидеть странно.

Я кивнул и заметил: к нам шёл молодой офицер. Он появился из группы у колонны и выбрал прямой путь, заставив двух мужчин отступить в стороны. На вид ему было лет двадцать восемь. Ростом он превосходил меня на полголовы, широкие плечи заполняли парадный гусарский мундир без лишней натуги. Грудь на мундире пересекали ряды шнуров, у бедра висела сабля, узкие рейтузы уходили в блестящие сапоги. Тёмные усы были аккуратно подстрижены; загорелое лицо сохраняло живость, которой официальный костюм лишь добавлял заметности. Офицер двигался торопливо, но каблуки ставил точно. Танцы явно входили в его образование в большем объёме, чем в моё наследство.

Офицер остановился перед Анфисой Парамоновной и поклонился. Сначала ей, затем мне.

— Поручик Николай Аркадьевич Сабуров, — представился он.

Затем

— Сударыня, прошу простить меня. Мне требуется объясниться с господином Ветровым. Разговор займёт несколько минут и вас никоим образом не касается.

Анфиса Парамоновна слегка наклонила голову. Сабуров повернулся ко мне всем корпусом. Стоял он прямо, широко расставив ноги, и говорил громче, чем требовало расстояние между нами.

— Алексей Николаевич, во время полонеза вы несколько раз смотрели в мою сторону. Последний ваш взгляд был настолько дерзок, что я требую объяснений. Возможно, в Америке подобная манера считается обычной. Здесь офицер вправе понимать её как намеренное оскорбление. Я предлагаю вам сейчас же, громко и при присутствующих, признать свою ошибку и принести мне извинения.

Он остановился лишь для вдоха.

— Кроме того, ваш взгляд выражал явное пренебрежение к военному мундиру. Прошу также признать прямо, что вы не питаете должного уважения к военным. Откровенный ответ я предпочитаю двусмысленности. После него решим, достаточно ли одного извинения или потребуются дополнительные объяснения.

Сабуров успел предъявить мне взгляд, Америку, мундир и всю русскую армию. Оставалось определить, в какой последовательности я должен просить у них прощения. Ещё одно обвинение картину не испортит.

— Поручик, советую вам меньше пить. Тогда чужие взгляды покажутся вам менее наглыми.

Анфиса Парамоновна опустила веер. Сабуров моргнул и сразу продолжил. Голос стал громче, темп сохранился.

— Теперь вы ещё и обвиняете меня в пьянстве. Я подошёл к вам спокойно, назвал себя, указал на оскорбление и предложил достойный выход. В ответ вы позволяете себе замечание, порочащее офицера при даме и перед всем залом. Я требую извинения уже за две вещи: за вызывающий взгляд во время полонеза и за слова о вине. Заодно прошу ответить на поставленный вопрос. Уважаете ли вы русских военных или считаете возможным обращаться с ними подобным образом?

За его плечом остановились двое молодых мужчин. Один поправлял перчатку уже дольше, чем требовала того перчатка. Второй повернулся к оркестру, оставив ухо Сабурову. Возле кресел стих один из разговоров.

Поручик снова заговорил:

— Господин Ветров, я допускаю, что за пять лет вы отвыкли от наших правил. Поэтому даю вам возможность закончить дело здесь. Произнесите ясно: «Поручик Сабуров, я посмотрел на вас дерзко, ошибся и прошу прощения». Затем извинитесь за намёк на опьянение. Я приму ваши слова во внимание и решу, считать ли объяснение достаточным.

Он составил для меня текст, назначил громкость и оставил себе право оценить исполнение. От меня требовалось лишь повторить. В прежней жизни за чтение чужого сценария хотя бы платили.

— Переходите сразу к делу, поручик. И не отвлекайте меня понапрасну от общения с дамой.

Сабуров умолк. Несколько секунд он смотрел мне в лицо, затем кивнул.

— Прекрасно. Итак, вы посмотрели на меня вызывающе, отказались извиниться, обвинили меня в пьянстве, уклонились от прямого ответа об уважении к военным и объявили моё требование пустой помехой вашему разговору с дамой. Я в последний раз требую полного и публичного извинения!

— К делу, поручик.

— Прекрасно. Господин Ветров, завтра к вам явятся мои секунданты. Назовите адрес.

— Дом при типографии Михаила Андреевича Ветрова.

— Я знаю, где это.

— Прекрасно.

Сабуров поклонился мне, затем повернулся к Анфисе Парамоновне.

— Сударыня, ещё раз прошу простить за разговор в вашем присутствии. Ни одно моё слово к вам не относилось.

— Я это поняла, поручик, — ответила она.

— Благодарю.

Он поклонился ей глубже, развернулся и направился через зал. Возле колонны Сабуров остановился рядом с другим офицером. Тот наклонился к нему, Сабуров сказал несколько слов. Оркестранты тем временем поднимали инструменты, мужчины подходили к дамам, распорядитель освобождал середину зала. Музыка получила право продолжаться.

Анфиса Парамоновна проводила поручика взглядом.

— Вы действительно на него смотрели?

— Во время полонеза я старался видеть всех, кто двигался мне навстречу.

— Он выбрал из них себя.

— У поручика решительный характер.

Она закрыла веер.

— А вы посоветовали ему меньше пить.

— Рядом стояла дама. Мне требовался ответ, который легко запомнить и трудно перепутать.

— Это у вас получилось.

Глава 7

Парамон Ильич всё ещё разговаривал у противоположной стены. На нас он пока не смотрел и мог ещё несколько минут считать вечер удачным: дочь танцевала, князь принял благодарность, губернское общество не потребовало денег. Секунданты в этот расчёт войти пока не успели.

Я увидел Иллариона Петровича. Князь стоял возле колонны в десятке шагов от нас. Мужчина рядом продолжал что-то ему рассказывать, но Илларион Петрович слушал уже вполоборота. Нас он заметил по крайней мере тогда, когда вокруг поручика Сабурова начали собираться особенно занятые гости.

Князь ответил собеседнику, поклонился и направился к нам. Шёл он без поспешности. Я успел поправить манжету, достать перчатку и обнаружить, что пальцы сжали её сильнее необходимого. Значит, вызов всё-таки пробил мою уверенность. Снаружи повреждение пока оставалось косметическим; внутри я уже составлял перечень современного оружия, которое никогда не держал в руках.

Илларион Петрович остановился рядом и поклонился Анфисе Парамоновне.

— Возникли трудности, Алексей Николаевич? — спросил он.

Помощи не предложил, Сабурова возвращать не собирался и готового решения из кармана не достал. Князь оставил мне право самому назвать размер происшествия. Щедрость имела свои пределы.

— Поручик пришлёт ко мне секундантов.

— Я понял.

Его взгляд опустился к моей руке. Я разжал пальцы.

— Сам вызов меня не смутил, — сказал я несколько быстрее, чем требовалось для убедительности. — Меня затрудняет порядок. Русского дуэльного кодекса я не знаю. В Америке подобные дела наверняка устраивают иначе. Кроме того, я всего неделю в городе. Ещё не нашёл человека, который обсудит, из какого оружия меня удобнее убить.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня. Илларион Петрович слегка повернул голову.

— Писаного русского кодекса пока нет, — сказал он. — Есть обычай. Его знают офицеры, секунданты и те, кому часто приходилось присутствовать при чужой несдержанности.

— Удобная система. Правила отсутствуют, а нарушение уже состоялось.

— Дуэльный обычай вообще предпочитает начинать с последствий.

Князь говорил спокойно, без желания сделать угрозу меньше. Это раздражало и одновременно помогало: обещание, что всё обязательно закончится благополучно, сейчас прозвучало бы гораздо тревожнее.

— Завтра секунданты Сабурова явятся к вам, — продолжил он. — Они назовут оскорбления и передадут требование удовлетворения. Ваш секундант выслушает их, потом поговорит с вами. Сперва обе стороны выяснят, можно ли закончить дело объяснением или извинением.

— Сабуров уже дважды получил отказ.

— От вас. Секунданты нужны ещё и затем, чтобы противники на время перестали разговаривать лично. В некоторых случаях это спасает больше жизней, чем врач.

Анфиса Парамоновна раскрыла веер на несколько пластин.

— Значит, их первая обязанность — примирить стороны? — спросил я.

— Попытаться, — ответил князь. — Взять

— А остальные?

— Остальные потом и запоминаются.

Илларион Петрович на секунду посмотрел в сторону Сабурова. Поручик разговаривал с офицерами. Жесты оставались быстрыми, но руки к эфесу больше не тянулись. Свою часть вечера он завершил и теперь, вероятно, выбирал тех, кому завтра предстояло продолжить её без музыки.

— Если Сабуров потребует именно публичных извинений? — спросил я.

— Мой долг будет установить, допускает ли его требование достойную для вас форму.

Я посмотрел на князя.

— Ваш долг?

— Вы сказали, что секунданта у вас нет.

— Пока нет.

— Теперь есть.

Он произнёс это спокойно и перевёл взгляд на оркестр, где служитель раскладывал ноты по пюпитрам. Никакой паузы для благодарности князь не оставил. Возможно, знал, что я всё равно ею воспользуюсь.

— Ваше сиятельство, — сказал я, — вы предлагаете стать моим секундантом?

— Предлагаю.

— Причина ссоры не украсит ваше имя.

— Причины дуэлей редко украшают участников. Поэтому их обычно пересказывают после третьего бокала, когда требования к красоте снижаются.

— Вы уверены?

— Да.

Короткий ответ закрыл вопрос. Илларион Петрович не ссылался на прежние дуэли, не обещал заставить Сабурова отступить и не превращал услугу в жест покровительства. Он просто занял свободное место рядом со мной. В городе, где я прожил десять дней, это место до сих пор оставалось вакантным.

— Благодарю, ваше сиятельство. Принимаю.

— Тогда до появления секундантов вы ничего поручику не пишете, объяснений не ищете и новых поводов не создаёте.

— Последнее зависит от того, сколько офицеров успело увидеть мой взгляд.

— До утра смотрите преимущественно на дам.

Анфиса Парамоновна чуть подняла веер.

— Поручик и к этому способен предъявить претензию, — сказала она.

— Тогда Алексей Николаевич хотя бы выберет более традиционный повод, — ответил князь.

Он снова обратился ко мне:

— После попытки примирения обсуждают условия. Оскорблённая сторона предлагает оружие и способ поединка. Секунданты проверяют, насколько условия равны и соответствуют тяжести оскорбления.

— У Сабурова тяжесть уже распределена по четырём пунктам.

— Четырём?

— Наглый взгляд, пренебрежение к военному мундиру, обвинение в пьянстве и попытка избавиться от него ради разговора с Анфисой Парамоновной.

— Последний пункт особенно опасен?

— Он произнёс его с большим чувством.

Князь слегка повёл бровью.

— Поручик обстоятельно распорядился несколькими минутами.

— Он даже подготовил текст моего извинения. Мне оставалось повторить с выражением.

— Вы отказались от предложенной роли?

— За чтение чужого текста я привык получать деньги.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня поверх веера.

— В этот раз вам предложили сохранить жизнь, — сказал князь.

— Условия оплаты следовало назвать сразу.

Илларион Петрович выдержал короткую паузу. Его взгляд оставался серьёзным, но возле рта появилась едва заметная складка.

— Чаще выбирают пистолеты, — продолжил он. — Возможны сабли или шпаги. При холодном оружии обе стороны должны владеть им достаточно сходно, иначе секунданты обязаны возражать.

— Тогда сабли и шпаги можно вычеркнуть. Моё владение ими обеспечит Сабурову слишком спокойное утро.

— Алексей Николаевич, вы вообще держали в руках оружие? Стреляли?

— Разумеется.

Я не уточнил, что это было ещё во время несения срочной службы — да и там я чаще стрелял из танка.

Анфиса Парамоновна медленно закрыла веер. Илларион Петрович посмотрел на меня внимательнее, но американское объяснение лежало на поверхности и пока исправно обслуживало самые неудобные пробелы.

— Своему секунданту сообщают всё, — сказал он. — Особенно то, что может изменить условия.

— Значит, вы первым в городе получите полный перечень моих военных достоинств. Он не займёт много времени.

— Это позволит перейти к важному.

— Уже преимущество.

Князь продолжил без насмешки:

— При пистолетах определяют расстояние. Возможна стрельба с места. Возможен подход к барьерам: противники начинают дальше, идут навстречу и стреляют в установленных пределах. Договариваются, кто стреляет первым, либо дают право выстрелить по готовности. Иногда достаточно одного обмена выстрелами. Иногда условия предусматривают продолжение.

— До убедительного результата?

— До результата, признанного секундантами достаточным.

— Хорошо, что меру достаточности устанавливают люди, стоящие в стороне.

— Именно поэтому секундант должен обладать здравым смыслом.

— И желанием сохранить участника живым.

— Желательно. Но не обязательно.

Последние слова князь произнёс сухо. В списке дуэльных требований жизнь, как я понял, занимала не первое место. Сначала шли честь, равенство условий, порядок выстрелов, свидетели и врач. Живой противник считался удачным завершением, но обязательным условием программы не являлся.

— Врач присутствует всегда? — спросила Анфиса Парамоновна.

— При благоразумных секундантах — да.

— Благоразумный человек согласится участвовать в таком деле?

— Благоразумие действует в пределах уже принятого решения.

— Удобное ограничение, — сказал я. — Иначе весь порядок лишился бы участников.

Анфиса Парамоновна повернулась ко мне.

— Алексей Николаевич, вы говорите об этом спокойно.

— Я слушаю спокойно. Говорить придётся завтра, уже через князя.

— Несколько минут назад ваша перчатка считала иначе.

Она заметила. Илларион Петрович тоже заметил, а теперь получил подтверждение, что наблюдение не принадлежало ему одному.

— Перчатка недавно пережила полонез, поручика и назначение секунданта, — ответил я. — У неё насыщенный вечер.

— Отпустите ткань, — сказал князь.

Я снова спрятал перчатку и убрал руку за спину.

Илларион Петрович объяснил, что при поединке на холодном оружии заранее определяют предел: первая кровь, серьёзная рана или невозможность продолжать. Место выбирают вдали от лишних свидетелей. Время — обычно раннее. Власти дуэли запрещают, но вмешиваются чаще после того, как общество успело получить результат и начать его обсуждать.

— То есть государство появляется к завершению? — спросил я.

— Государство любит оформленные события.

— В этом оно похоже на типографию.

Анфиса Парамоновна перевела взгляд с князя на меня.

— Вы можете отказаться от дуэли?

— От неприемлемых условий — да, — ответил Илларион Петрович. — Секундант обязан их оспорить. От удовлетворения вообще — тоже возможно. Только после этого спор заканчивается для участников и начинается для общества.

— Общество уже приступило, — сказал я.

Возле кресел две дамы продолжали говорить, почти не глядя в нашу сторону. Одна держала веер перед лицом, вторая слушала, слегка повернув голову. Сабуров успел отойти к противоположной стене, а вызов уже путешествовал по залу без него. Устная печать работала быстрее моей мастерской и обходилась без бумаги.

— К утру история улучшится, — заметил князь. — В ней появятся удар, обнажённая сабля и, возможно, женщина.

— Женщина стояла рядом.

Анфиса Парамоновна подняла подбородок.

— В этой истории я участвовать не намерена.

— Тогда обществу придётся придумать другую, — сказал Илларион Петрович.

— Оно справится, — ответил я. — У него полный зал авторов и ни одного редактора.

Парамон Ильич возвращался к нам через зал. Увидев князя, он замедлил шаг, подошёл и остановился чуть в стороне. Поклонился Иллариону Петровичу и остался там, откуда слышал разговор, но не прерывал его. Он успел уловить последние слова об обществе;

Музыканты заняли места. В зале началось движение: мужчины направлялись к дамам, женщины закрывали веера и вставали с кресел. Несколько молодых офицеров прошли возле нас. Один посмотрел на Анфису Парамоновну, затем на Парамона Ильича и князя. Решительность офицера оказалась рассчитана на менее укреплённые позиции.

Илларион Петрович проследил за формирующимися парами.

— Вы собираетесь танцевать, Алексей Николаевич? — спросил он.

— Моё умение уже привело ко мне одного поручика. Следующий танец может обеспечить целый штаб.

— Сабуров предъявил претензию к вашим движениям?

— К взгляду. Ноги остались без обвинения исключительно из-за недостатка внимания.

Анфиса Парамоновна посмотрела на меня.

— Во время полонеза вы относились к ним строже, — сказала она.

— Тогда я ещё считал падение худшим возможным завершением танца.

Князь повернулся к ней:

— А вы, Анфиса Парамоновна?

— Я танцевать готова.

Она сказала это спокойно, без скрытого подтекста. Вокруг уже складывались пары, но губернские кавалеры выбирали знакомых дам. Купеческую дочь успели рассмотреть, обсудить и признать красивой; для приглашения требовался следующий общественный шаг, а с ним зал пока не торопился.

— Анфисе Парамоновне придётся эту музыку выслушать у стены, — сказал я. — Общество добивалось её появления значительно увереннее, чем теперь распоряжается результатом.

Парамон Ильич нахмурился. Его глаза прошли по молодым мужчинам, уже ведшим партнёрш к середине зала. Взгляд купца мог бы ускорить поставку товара, вернуть долг или заставить приказчика перепроверить счёт. Кавалеры под его действием лишь выбирали путь подальше.

Илларион Петрович обратился к нему:

— Парамон Ильич, позволите пригласить вашу дочь на следующий танец?

Хлудов сразу поклонился.

— Для нас это честь, ваше сиятельство.

Князь посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич?

— Я сопровождал Анфису Парамоновну сюда и полностью поддерживаю переход к более опытному партнёру.

— Вы даёте разрешение?

— Да, ваше сиятельство.

Илларион Петрович дождался обоих ответов. Затем повернулся к Анфисе Парамоновне.

— Окажете мне честь?

Она посмотрела на отца. Парамон Ильич уже отступил на полшага. Потом её взгляд остановился на мне.

— Князь знает порядок танца лучше, — сказал я. — Для вашего платья это важное преимущество.

— Вы всё-таки признаёте опасность своих ног?

— Только после официального расследования поручика.

Анфиса Парамоновна закрыла веер и обратилась к Иллариону Петровичу:

— Окажу, ваше сиятельство.

Князь поклонился и подал ей руку. Она положила руку на его ладонь, и они направились к середине зала. Гости расступались перед ними охотно. Несколько мужчин, ещё минуту назад прошедших мимо Анфисы Парамоновны, теперь смотрели паре вслед. Князь одним приглашением сообщил обществу то, на что моему объяснению потребовался бы целый вечер.

Парамон Ильич занял место рядом со мной. Его дочь и Илларион Петрович остановились среди первых пар. Музыканты подняли смычки. Я снова достал перчатку. На этот раз она почти не сопротивлялась. Я хмыкнул и подумал о том, что к завтрашнему утру у меня уже имелись князь-секундант, противник-гусар и полное отсутствие навыков обращения с оружием. Зато брачный проект сейчас впервые двигался по залу без моего участия. Для одного танца результат получился вполне успешным.

Смычки опустились одновременно. После полонеза зал сразу стал другим. Длинная колонна распалась на пары; мужчины положили ладони дамам на талию, дамы коснулись их плеч, соединённые руки поднялись чуть в сторону. Первые пары двинулись вдоль стен и начали поворачиваться на каждом такте. За ними пошли остальные. Через минуту середина зала уже вращалась.

Илларион Петрович повёл Анфису Парамоновну с первых шагов. Её юбка развернулась, закрыла княжеские сапоги, затем собралась складками и снова расширилась на повороте. Они вошли в общий круг без остановки. Князь держал Анфису уверенно и проводил между соседними парами раньше, чем те успевали приблизиться.

Я отметил, что смотреть на вальс оказалось значительно удобнее, чем участвовать в танце. Музыка больше не требовала от меня считать шаги, беречь чужое платье и одновременно изображать дворянское воспитание. Теперь я видел весь зал.

Пары двигались вдоль стен, вращаясь каждая вокруг своей оси. Светлые юбки то раскрывались, то спадали; тёмные фраки и мундиры оставались внутри цветного движения. В зеркалах возник ещё один круг, теснее настоящего. Свечи отражались десятками огней. Золото на воротниках и эполетах вспыхивало возле колонн и пропадало у окон. Скрипки вели мелодию, духовые подталкивали её, бас исправно отсчитывал тройки. В таком сопровождении даже случайный поворот приобретал вид решения, принятого задолго до начала бала.

Князь с Анфисой прошли мимо нас первый раз. Она смотрела через его плечо, следила за движением впереди. На следующем круге Илларион Петрович что-то сказал. Анфиса повернула к нему голову. Ответила уже возле дальней колонны.

Слов я разобрать не мог. Проект впервые остался без моего руководства и при этом продолжал двигаться. В прежней жизни в такой момент у меня имелись микрофоны, служебный монитор и человек в наушниках.

Здесь имелся Парамон Ильич, который подошёл ко мне и спросил:

— Поручик зачем приходил?

— Потребовал публичных извинений.

— За что?

— Я на него посмотрел во время полонеза.

Хлудов перевёл взгляд на танцующих.

— Только посмотрели?

— Поручику хватило. Потом он потребовал признаться в недостаточном уважении к военным.

— Признались?

— Посоветовал ему меньше пить.

Парамон Ильич повернул ко мне голову.

— При Анфисе?

— При ней.

— Дальше что?

— Завтра пришлёт секундантов.

Пальцы Хлудова прошли по часовой цепочке и остановились возле кармана.

— Драться будете?

— Сначала попробуют договориться.

— Кто с вашей стороны?

Я показал глазами на князя.

Хлудов проследил за Илларионом Петровичем. Тот как раз вывел Анфису из тесного места возле колонны и вернул в общий круг.

— Сам вызвался?

— Сам.

Парамон Ильич несколько секунд смотрел на меня, затем снова повернулся к залу.

— С поручиком до завтра молчите.

— Илларион Петрович распорядился так же. Такое количество советов уже похоже на общественное согласие.

— Тогда исполните.

На этом вопрос о моём поведении был закрыт. Хлудов перешёл к следующему.

— Анфису он в разговор втянул? Поручик.

— Сразу извинился перед ней и сказал, что дело касается только меня.

— Имя её называл?

— Он его ещё не знал.

Парамон Ильич кивнул. Пальцы оставили цепочку.

Князь и Анфиса снова прошли перед нами. Илларион Петрович говорил. Анфиса слушала, затем ответила. На следующем повороте князь пропустил вперёд пару, изменил шаг и снова занял свободное место.

— О чём говорят? — спросил Хлудов.

— Отсюда слышны только скрипки.

— Она смотрит на него.

— Вижу.

— По сторонам почти не глядит.

Я проследил за дочерью купца. На очередном круге Анфиса снова что-то сказала князю. Илларион Петрович дождался конца фразы, наклонил голову и ответил уже после поворота.

Возле окон

Илларион Петрович держал прежний темп. Он заранее освобождал место для поворота, сокращал шаг возле колонн и пропускал торопливые пары. Анфиса уже смотрела только на него. Один раз улыбнулась и сразу что-то ответила.

— Танцует хорошо, — сказал Парамон Ильич.

— После моего полонеза сравнение особенно выгодное.

— Я про князя.

— Я тоже.

Хлудов посмотрел на меня.

— Князю про Анфису что говорили?

— Что она красива, образованна и умеет отвечать прямо.

— Всё?

— Этого хватило для приглашения.

— Про приданое говорили?

— Нет.

— Почему?

— Илларион Петрович способен содержать дом без денег вашей дочери.

— Я спросил другое.

— Про приданое не говорил.

Хлудов кивнул, снова замолчал.

Князь с Анфисой двигались вдоль дальней стены. В зеркале они появились раньше, чем добрались до нашего места. Лица в отражении терялись, зато весь рисунок пары был виден целиком. Илларион Петрович держался прямо. Светлое платье Анфисы расширялось на каждом повороте. Разница в возрасте замечалась; разница в сословии существовала только для тех, кто знал фамилии.

Я поймал себя на том, что уже оценивал их рост, осанку и общий вид рядом. Ещё немного — и потребовалась бы ведомость с графами. Ограничился тем, что видел: танец продолжался, разговор тоже.

— Это вы его для неё выбрали, — сказал Парамон Ильич.

— Вы назвали князя первым.

— Назвал единственным достойным. Это разные вещи.

— Я проверил доступность.

— И что?

— Князь пришёл на бал, пригласил Анфису и разговаривает с ней. Пока доступность подтверждается.

Парамон Ильич посмотрел на меня.

— Для вас это всё только дело?

— Я обещал вашей дочери достойное знакомство.

— Знакомство устроили.

— Остальное принадлежит им.

— А если ничего не выйдет?

— Тогда закончится вальс.

Хлудов медленно провёл пальцем по цепочке.

— Вы легко говорите, — сказал он.

— Тяжёлые формулировки танцу не помогут.

— Я про Анфису.

— Она сама скажет, что думает.

— Мне?

— Тому, кому сочтёт нужным.

Парамон Ильич перевёл взгляд на дочь. В этот раз цепочку трогать не стал.

— Мне скажет.

— Тогда вам останется услышать.

Он нахмурился, но продолжать спор не стал.

Музыка ускорилась. Или танцующие начали проходить перед нами чаще. Несколько дам уже покинули круг. Молодые пары держались ближе к середине, опытные выбирали широкий путь вдоль стен. Свечи нагрели зал; воск стекал в чашечки канделябров, воздух стал плотнее. Возле окон открыли одну створку. Оттуда потянуло вечерней прохладой, и ближайшее пламя задрожало.

На очередном круге князь сказал Анфисе длинную фразу. Она выслушала, потом ответила двумя короткими. Илларион Петрович задал вопрос. Это было видно по движению головы и паузе. Анфиса отвечала почти до следующей колонны.

— Теперь говорит она, — произнёс Хлудов.

— У князя появилась возможность узнать то, что вы уже знаете.

— Я многое знаю.

— Потому он и спрашивает у неё.

Парамон Ильич поджал губы. Его дочь и князь исчезли за двумя парами, затем появились ближе к оркестру. Музыканты повторили основную тему. Ведущие пары стали замедляться. Кавалеры выводили дам из общего движения и делали последние повороты возле стен. Илларион Петрович провёл Анфису через освободившуюся середину, остановился на заключительном такте и поклонился. Она ответила. После этого князь предложил ей руку.

Обратно они шли медленнее. Разговор продолжался. Анфиса сказала несколько слов. Илларион Петрович ответил уже возле нас.

Парамон Ильич выпрямился.

Князь подвёл Анфису к отцу и поклонился.

— Благодарю вас, Анфиса Парамоновна.

— И я вас, ваше сиятельство.

Илларион Петрович повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич, завтра буду у вас до прихода секундантов.

— Буду ждать.

Он поклонился Парамону Ильичу, затем Анфисе и отошёл. Возле губернатора его остановил пожилой чиновник. Князь повернулся к нему и остался в той группе.

Анфиса раскрыла веер. Несколько прядей выбились возле виска.

Парамон Ильич оглядел её платье, перчатки и лицо.

— Устала?

— Нет, батюшка.

— Князь хорошо танцует?

— Хорошо.

— О чём говорили?

— О книгах.

— Только?

— Потом о другом.

— О чём?

Анфиса провела веером у лица.

— Я поддерживала беседу, батюшка.

Парамон Ильич открыл рот, замер… и закрыл его. Анфиса посмотрела на музыкантов, которые уже меняли ноты.

— Князь вам понравился? — спросил он всё-таки.

— Разговор с ним оказался интересным.

Хлудов принял ответ без дальнейших вопросов. Пальцы снова нашли цепочку, но часы он доставать не стал.

Анфиса повернулась ко мне.

— Илларион Петрович рассказал, что завтра сначала попробует договориться.

— Мне он сказал то же самое.

— Вы его послушаете?

— До утра я вообще намерен проявить редкое послушание.

Она раскрыла веер шире. Возле колонны один из молодых дворян посмотрел на неё, сказал что-то своему спутнику и поправил перчатки. Его товарищ тоже повернул голову.

До вальса мужчины ограничивались взглядами. После вальса один из них уже двинулся в нашу сторону. Парамон Ильич заметил его почти одновременно со мной и отступил на полшага, освобождая место перед дочерью.

Глава 8

Молодой дворянин остановился перед нами, поклонился Парамону Ильичу, затем Анфисе Парамоновне. Представился он достаточно отчётливо, однако фамилия утонула в первых звуках оркестра. Купец выслушал просьбу, посмотрел на дочь и отступил ещё на полшага. Анфиса приняла приглашение. Через минуту новый кавалер уже вёл её к середине зала.

Вальс князя дал результат быстрее любого официального представления. До него мужчины смотрели на Анфису издали, оценивали платье, отца и возможные последствия знакомства. После него первый кавалер прошёл через зал сам. Князь Илларион Петрович потратил на общественное признание купеческой дочери один танец и несколько поклонов. Мне для сходного результата прежде требовались аренда площадки, рекламный бюджет, фотографы, публикации и команда, которая три дня спорила, в каком месте поставить фамилию главного гостя.

Пары собирались для кадрили. Четыре пары становились друг против друга, образуя отдельное каре. Рядом складывалось второе, затем третье. Кавалеры проверяли расстояние, дамы расправляли юбки, распорядитель проходил между группами и направлял тех, кто выбрал место, уже занятое чужим платьем. Оркестр несколько раз повторил вступление. Последние участники торопливо присоединились к своим партнёрам, после чего музыка получила право двигаться дальше.

Анфиса Парамоновна оказалась во втором каре. Её кавалер танцевал уверенно, хотя с княжеским вальсом сравнение ему пользы не приносило. Кадриль требовала меньше близости и больше порядка: пары сходились, расходились, переходили на противоположные места и ждали своей очереди. Между фигурами оставались короткие паузы для разговора. Новый знакомый воспользовался каждой. Анфиса отвечала, один раз показала веером в сторону оркестра, потом повернулась к соседней даме. Через несколько минут она уже

Парамон Ильич следил за дочерью. Он перестал трогать часовую цепочку и держал руки за спиной. Временами его взгляд переходил на остальных кавалеров возле стен. Те теперь смотрели на Анфису открытее. Один дождался окончания очередной фигуры, приблизился к краю танцующих и что-то сказал её нынешнему партнёру. По тому, как оба поклонились друг другу, следующая кадриль получила предварительного владельца.

Я остался рядом с Хлудовым. Спокойствие продолжалось меньше минуты. Первым ко мне подошёл пожилой господин с орденом в петлице. Он сообщил, что слышал о моём возвращении, выразил соболезнование по случаю смерти Михаила Андреевича и почти сразу перешёл к Америке. Сочувствие заняло одну фразу. Океан потребовал значительно больше времени. Господина интересовали длительность пути, американские города, местные нравы и причины, по которым русский дворянин мог провести там пять лет. Я ответил только на то, что подтверждали документы и общий здравый смысл. Путь был долгим. Страна — большой. Нравы отличались. Последнее объясняло всё и ничего, поэтому собеседник принял его особенно охотно.

Он ушёл, получив сведения из первого источника. Источник при этом никогда не бывал в Америке девятнадцатого века и знал о собственном путешествии меньше слушателя. Впрочем, прямой доступ к фактам редко мешал хорошему общественному впечатлению. В прежней жизни половина экспертов строила выступления на трёх статьях, одном перелёте и фотографии возле чужого офиса. У меня имелись паспорт, каталог и пять лет официальной биографии. По меркам публичного авторитета комплект выглядел солидно.

Следом подошли двое мужчин помоложе. Один расспрашивал о дорогах и морском путешествии, второй слушал и временами вставлял уточнения, которые уже содержали желаемый ответ. Америка в их изложении состояла из лесов, новых машин и людей, каждый день начинавших новую жизнь. Последнее звучало подозрительно знакомо. Я подтвердил предприимчивость части населения и оставил леса без комментариев. Томагавк лежал дома и пока оставался единственным американским предметом, способным придать разговору ненужную убедительность.

Потом вспомнили типографию. Сначала один из собеседников спросил, сохранилась ли мастерская Михаила Андреевича. Второй заинтересовался американскими образцами печати. Я сообщил, что мастерская действует, работники на месте, каталог тоже. Упомянул приглашения, объявления, торговые листки и возможность обсудить заказ. Всё это произнёс спокойно и в подходящей последовательности. В прошлой жизни такая часть называлась обязательным упоминанием партнёра. Её ставили ближе к концу выступления, произносили без заметной тоски и считали исполненной, когда название прозвучало вслух.

Типография пока оставалась имуществом, доставшимся вместе с домом, долгом и людьми, которым требовалось жалованье. После решения с Хлудовым её можно было продать. Мысль о продаже выглядела проще ежедневной борьбы за бумагу, заказы и сроки. Другой владелец мог считать печатное дело призванием. Я пока считал его зданием, оборудованием и способом сохранить заложенный дом.

Поэтому рекламировал мастерскую без прежнего азарта. Каждый собеседник узнавал, где она находится и что способна напечатать. Этого хватало для соблюдения приличий перед Климовым и собственной совестью. Заинтересованного человека я приглашал зайти. Человека, обещавшего непременно заглянуть, отпускал без попытки назначить день. Семнадцать лет продаж учили различать будущего клиента и гостя, которому приятно произнести слово «непременно». Второй обычно исчезал сразу после мероприятия, сохраняя превосходные намерения.

Гости подходили по одному и небольшими группами. Одни начинали с Америки и заканчивали типографией. Другие соболезновали Михаилу Андреевичу, затем спрашивали, надолго ли я останусь в городе. Третьи сперва упоминали мастерскую, а уже потом вспоминали о смерти её прежнего владельца. Порядок тем сообщал о собеседнике больше самих вопросов. У одного имелось объявление, которое следовало напечатать осенью. Другому требовались новые визитные карточки, хотя вслух он пока только восхищался иностранными шрифтами. Третий собирался познакомить меня с человеком, способным дать заказ. Имя этого человека не прозвучало. Подобные рекомендации обладали удивительной лёгкостью: их удобно было носить годами, никому не передавая.

Я отвечал, кланялся и повторял безопасные сведения. Никого к себе не звал первым. Гости сами находили дорогу от соседних групп, а после разговора уносили моё имя дальше по залу. Реклама типографии работала без моего участия примерно так же, как знакомство Анфисы. Для профессионального самолюбия картина получалась спорной. Семнадцать лет я учился управлять вниманием, а здесь князю хватило одного вальса, поручику — одного вызова, мне — стоять на месте.

Кадриль продолжалась. Пары менялись местами, соединяли руки, расходились по сторонам. Во время фигур гости следили за музыкой и распорядителем; в паузах разговор возобновлялся на том же слове. Старшие дамы сидели вдоль стен и наблюдали за молодёжью. Некоторые пользовались лорнетами, хотя расстояние до ближайших танцующих составляло всего несколько шагов. Лорнет придавал их взгляду официальное основание и позволял рассматривать чужое платье.

Мужчины постарше собирались возле дверей и окон. Одни обсуждали городские дела, другие — лошадей, службу и общих знакомых, отсутствовавших в зале. Отдельные гости уходили в соседние комнаты и обратно возвращались только через несколько минут. Служители проносили по залу подносы с водой и прохладительными напитками. Дамы брали бокалы осторожно, чтобы сохранить сухими перчатки; мужчины выпивали быстро и сразу освобождали руки для новых приветствий.

Торжество сейчас жило сразу в нескольких темпах. Оркестр держал общий. Танцующие подчинялись фигурам. Родители следили за приглашениями на танцы. Чиновники обменивались сведениями, собравшись возле колонн. Молодые офицеры успевали танцевать, разговаривать и замечать, кто ещё появился в зале. Старшие гости сидели, но участвовали во всём происходящем через взгляды и короткие замечания соседям.

В прежней жизни устройства подобных вечеров выглядели современнее и работали почти так же. У входа стояли стойки регистрации, здесь проверяли именные билеты. Там выдавали бейджи с должностями, здесь чин и состояние носили прямо на мундире, платье и количестве поклонов. Там фотографировали возле стены с названиями партнёров, здесь гости задерживались у зеркал. Там люди проверяли телефоны, здесь раскрывали веера и склонялись к соседям. Инструменты изменились. Желание узнать, кто приехал, сколько стоит его одежда и с кем он разговаривает, пережило технический прогресс без заметных потерь.

На моих мероприятиях всегда существовало место, где собирались самые важные гости. Организаторы называли его закрытой зоной, ставили отдельную мебель и человека со списком. Здесь ограждение отсутствовало. Пространство возникало вокруг губернатора, губернского предводителя и князей само. Люди подходили, задерживались на положенное время и отходили, освобождая место следующим. Никто не требовал браслета другого цвета. Достаточно было знать собственное положение и положение человека перед собой.

Возле губернатора я увидел братьев Неретинских. Илларион Петрович стоял ближе к окну, Сергей Петрович — справа от него. Старший князь был выше; седина у его висков выделялась при свете канделябра. Сергей выглядел моложе, его волосы оставались тёмными. Говорил

Сходство проявлялось в линии лица и посадке головы. Двигались они по-разному. Илларион оставался почти неподвижным; Сергей время от времени менял положение, пропуская гостей и возвращаясь ближе к брату. Один из знакомых поклонился им, братья ответили, после чего разговор возобновился. С моего места слов услышать было невозможно.

Сергей Петрович заметил меня между проходившими гостями. Его взгляд остановился на несколько секунд. Я поклонился. Он ответил тем же точным поклоном, который я уже видел у Лапшина и возле собора. Илларион проследил направление его взгляда, увидел меня и тоже слегка наклонил голову. Затем к ним подошёл пожилой чиновник, и оба князя повернулись к нему.

Рядом со мной тем временем появился новый собеседник. Он начал с соболезнования, перешёл к американской торговле и закончил вопросом о цене печати сотни объявлений. Цену я назвать отказался: Климов ещё не видел текста, бумаги и требуемого срока. Алексей, возможно, знал расценки мастерской наизусть. Мне память владельца по-прежнему доставляли без производственных приложений.

Я предложил принести текст в типографию. Мужчина обещал сделать это в ближайшие дни. Его обещание звучало увереннее прежних, потому что рядом уже стояли количество и предмет печати. Я запомнил лицо. Имя пришлось повторить про себя дважды. Карман для визитных карточек у меня имелся, сами карточки гости в этот вечер почему-то предпочитали заменять надеждой на мою память.

После него подошла дама средних лет. Она расспросила об Америке через мужа, который стоял рядом и почти всё время молчал. Её интересовали американские женщины, их образование, манеры и свобода в выборе мужа. Ответы требовали знаний, которых у меня имелось меньше, чем уверенности у собеседницы. Я ограничился тем, что заверил: обычаи различались от семьи к семье и от города к городу. Универсальность этой формулы почти сравнялась с моей пятилетней заграничной биографией. Дама осталась довольна и ушла сообщать кому-то, что американки пользуются большой свободой. Я такого вывода вслух не делал. Общество снова справилось с содержательной частью самостоятельно.

На прежних мероприятиях участники тоже слышали больше, чем им говорили. После трёхчасового выступления ко мне подходил человек и благодарил за мысль, которой в программе не было. Иногда мысль оказывалась разумной, и я начинал использовать её в следующем выступлении. Авторство быстро переходило к тому, у кого имелись сцена и микрофон. Здесь сцены у меня пока не было, зато Америка давала достаточно пространства для чужих открытий.

Кадриль закончилась. Кавалеры отвели дам к родственникам, однако Анфиса Парамоновна до нас сразу не дошла. Её остановила одна из участниц танца, затем к ним присоединилась старшая дама. Молодой дворянин, танцевавший с Анфисой, представил ещё одного мужчину. Тот поклонился ей и обратился к Парамону Ильичу уже через расстояние, дожидаясь его взгляда.

Хлудов подошёл ближе. Выслушал просьбу, спросил дочь. Анфиса ответила и вернулась к нам уже с занятой следующей кадрилью. Первый кавалер поклонился ей на прощание. Второй остался рядом ещё на несколько минут. Он говорил спокойнее прежнего и почти всё время обращался к Анфисе, хотя дважды включил в разговор её отца. Парамон Ильич отвечал кратко. Я стоял достаточно близко, чтобы при необходимости быть представленным, но необходимость отсутствовала.

До вальса Анфису рассматривали. Теперь вокруг неё образовался собственный небольшой круг. Дамы знали, с кем она танцевала. Мужчины знали, что Илларион Петрович сам попросил разрешения у отца и сопровождающего. Одного княжеского приглашения хватило, чтобы прежняя осторожность уступила место хорошим манерам.

Анфиса держалась уверенно. Она принимала представления, отвечала на вопросы и сама спрашивала, когда тема представляла интерес. При пустом комплименте благодарила и переводила разговор дальше. Возле неё задерживались дольше, чем требовалось для одного поклона. Парамон Ильич сперва стоял рядом, затем отошёл к знакомому на несколько шагов. Глаз с дочери он не спускал, но разговором уже не управлял. Я снова оказался свободен и тут же получил ещё троих желающих узнать об Америке.

К концу следующей четверти часа моя заграничная жизнь обрела размеры, заметно превосходившие доступные мне сведения. Гости установили, что за океаном быстро строят города, широко применяют машины, ценят предприимчивость и печатают всё, что способно привлечь покупателя. Последнее я подтвердил охотнее других. В подтверждение упомянул каталог. Двое пожелали его увидеть. Один вспомнил о собственных торговых объявлениях. Я пригласил всех троих в мастерскую, стараясь вложить в приглашение ровно столько участия, сколько требовала вежливость.

В прежней жизни после такого разговора я бы передал людей помощнику, получил их адреса, назначил следующий шаг и к утру увидел в таблице три новых контакта. Сейчас помощник находился дома, таблица была прошита в хозяйственной книге, а следующий шаг зависел от того, действительно ли господа вспомнят о типографии после сна. Я поставил мысленную отметку возле трёх лиц и на этом признал работу выполненной.

Оркестр готовился к новой кадрили. Анфиса Парамоновна уже стояла рядом со следующим кавалером. Парамон Ильич вернулся к ней перед самым началом, убедился, что мужчина представлен должным образом, и снова отошёл. Первая фигура собрала пары в каре.

Я посмотрел на зал. Мой первый губернский бал развивался успешнее многих торжеств, за которые в прежней жизни платили целые отделы. Гости пришли вовремя, музыка работала, главные лица были видны, нужные знакомства происходили, слухи распространялись без отдельного бюджета. Даже скандал уже имелся. Современный организатор добавил бы освещение, фотографов и отчёт по итогам. Губернское общество обходилось свечами, памятью и завтрашними визитами.

* * *

Следующие танцы прошли быстрее, чем первые. Анфиса Парамоновна успела ещё раз встать в кадриль, познакомилась с двумя дамами и получила приглашение на танец, названия которого я не разобрал из-за оркестра и разговора возле самого уха. Парамон Ильич всякий раз спрашивал дочь, она всякий раз отвечала сама, а кавалеры постепенно привыкали к тому, что купеческое происхождение допускает светлое платье, хорошую речь и вполне обычный поклон.

Я продолжал стоять возле стены и принимать гостей, которых интересовала Америка. К концу вечера она стала ещё больше, предприимчивее и загадочнее. Типография тоже получила известность, хотя пока существовала главным образом в будущих намерениях господ, обещавших непременно заглянуть. Слово «непременно» обладало здесь той же стоимостью, что и прежде: произносилось бесплатно, звучало солидно и редко добиралось до кассы.

Мазурку объявили позднее. Музыка стала резче, шаги — громче, а мужчины получили возможность показать залу сапоги, осанку и воспитание одновременно. Пары двигались

Анфиса Парамоновна осталась возле нас. Пояснила мне, что мазурку занимали заранее, а в начале вечера её фамилию ещё только учились произносить. Теперь несколько молодых мужчин поглядывали в нашу сторону, но музыка уже распределила пары и исправлению эта ситуация не подлежала.

Илларион Петрович танцевал с темноволосой дамой. Он держался так же уверенно, как во время вальса, только мазурка требовала от него больше движений. Анфиса один раз посмотрела туда, затем повернулась к отцу. Парамон Ильич тоже заметил князя, достал часы, проверил время и вернул их в карман. Содержание этой последовательности он оставил при себе.

Сабуров находился среди танцующих. Там он выглядел естественнее, чем во время нашего разговора. Поручик двигался быстро, точно попадал в музыку и на каждой фигуре успевал освободить место для соседней пары. Его партнёрша улыбалась. Один раз её веер выпал из руки; Сабуров поднял его до следующего такта, подал даме и продолжил танец с того места, на котором остальные уже успели оказаться. Смотреть на него долго я воздержался. Один вызов за разглядывание уже входил в программу вечера. Второй сделал бы мою репутацию слишком однообразной.

Мазурка продолжалась значительно дольше прежних танцев. Участники менялись местами, выбирали пары для отдельных фигур, собирались в группы и снова расходились. Возле стен становилось теснее: старшие гости придвигали кресла, молодые мужчины ждали своей очереди, дамы обмахивались веерами. Несколько раз музыка стихала, разговоры сразу заполняли зал, затем оркестр снова поднимал общий ритм.

Когда мазурка закончилась, двери столовой уже стояли открытыми. По залу прошёл запах горячей еды. Гости выстраивались без объявленной команды: мужчины предлагали дамам руки, старшие и более важные двигались первыми, остальные находили место следом. Парамон Ильич посмотрел на меня, потом на дочь.

— Алексей Николаевич проводит тебя.

Анфиса положила пальцы на мою руку.

— На этот раз без музыки.

— Это повышает мои шансы.

— И ответственность. Сейчас смотреть на чужие ноги уже незачем.

Парамон Ильич пошёл рядом. Его пропускали охотнее, чем в начале вечера. Одни гости уже познакомились с ним, другие видели дочь рядом с князем. Губернское общество признавало новые обстоятельства быстро, когда их подтверждал человек с титулом.

В столовой стояли длинные накрытые столы. Свечей здесь оказалось меньше, зато жара больше. На белых скатертях теснились блюда, тарелки, бокалы и приборы. Слуги двигались вдоль стульев с подносами, меняли использованную посуду и передавали блюда через плечи гостей. Разговоры отражались от стен и сливались в постоянный гул. Оркестр из зала почти исчез; до нас доходили лишь отдельные звуки.

Нас посадили рядом в средней части стола. Парамон Ильич устроился по другую сторону от дочери. Он сразу проверил, что перед ней стоит чистая тарелка, подвинул ближе воду и только потом занялся собственной салфеткой. Анфиса сняла перчатки и сложила их рядом на столешнице. Я последовал её примеру с некоторым запозданием: русское дворянское воспитание снова передавало мне сведения через наблюдение за соседями.

На столе появились рыба, птица, пироги и блюда, содержимое которых я с первого взгляда не определил. Слуга налил вино, другой предложил горячее. Гости, несколько часов сохранявшие лёгкость движений и светскую умеренность, приступили к еде.

Парамон Ильич ел неспешно и почти не разговаривал. Вопросы он начал после первого блюда.

— Князь завтра во сколько будет?

— До секундантов.

— Они во сколько?

— Сабуров не сообщил.

Хлудов отрезал кусок птицы, поднял глаза от тарелки.

— Ешьте сейчас, Алексей Николаевич. Послезавтра может быть поздно.

Анфиса повернулась к отцу.

— Батюшка.

— Что? Разве я не правду сказал?

Хлудов вернулся к еде. Его забота принимала форму действия, которое можно было проверить: поесть, приехать вовремя, дождаться князя, держать дочь рядом. Сочувствие без распоряжения он, вероятно, считал плохо составленным документом.

Я воспользовался советом и занялся тарелкой. Еда оказалась хорошей, хотя горячее успело пройти длинный путь от кухни до нашего места и добралось уже без прежнего жара. В прошлой жизни на мероприятиях происходило то же самое. Разница состояла в том, что там организатор получал претензию от гостя, сфотографировавшего остывшее блюдо. Здесь гость ел молча и позже рассказывал знакомым о слабости кухни. Технология обратной связи была медленнее, зато окончательнее.

За ужином я впервые получил время подвести итог вечеру. Анфиса Парамоновна вошла в зал купеческой дочерью по редкому приглашению, а к столу пришла после вальса с князем и двух кадрилей с дворянами. Парамон Ильич лично поблагодарил Иллариона Петровича, увидел его рядом с дочерью и пока удержался от составления брачного договора на ближайшей салфетке. Типография прозвучала в нескольких разговорах. Один господин назвал количество объявлений, двое захотели посмотреть каталог, ещё трое обещали зайти. Заказа среди них пока не имелось. Для отчёта Климову материал подходил. Для выплаты жалованья — ещё нет.

Илларион Петрович стал моим секундантом. Эта часть вечера в первоначальную программу не входила. Зато князь получил дополнительную причину прийти в типографию, хотя рекламным успехом считать её было трудно: клиент обычно приходил с текстом и деньгами, секундант — с условиями поединка.

Я нашёл Сабурова за другим столом. Он сидел среди офицеров, ближе к краю, и слушал старшего по возрасту военного. Когда тот говорил, поручик держал бокал на столе и смотрел на него. Потом ответил — быстро, с жестом, но без прежнего нажима. Соседи засмеялись. Сабуров тоже улыбнулся, затем уступил проход слуге и сам подвинул стул, чтобы тот смог поставить блюдо перед пожилой дамой за соседним столом.

Позже к нему подошёл совсем молодой офицер. Сабуров поднялся, выслушал его, задал несколько коротких вопросов и указал на мужчину в конце стола. Молодой офицер поклонился и отправился туда. Поручик снова сел. Ни один жест не напоминал о том, что завтра его люди придут обсуждать моё возможное убийство.

За семнадцать лет выступлений и переговоров я видел достаточно подлецов и лицемеров. Их выдавали мелочи, которым сами они значения не придавали: обращение со слугами, удовольствие от чужого унижения, внезапная глухота перед человеком ниже положением, улыбка после сказанной гадости. Сабуров подал слуге пустой бокал в руки и поблагодарил, уступил место старшему, выслушал молодого офицера, и весь остаток вечера ни разу не посмотрел в мою сторону с торжеством. Вывод получался неудобный: поручик выглядел приличным человеком.

Я снова взялся за вилку. Приличный человек утром собирался прислать ко мне секундантов из-за взгляда во время полонеза. Противоречие требовало объяснения, а доступных фактов не хватало. Возможно, Сабуров действительно придавал офицерской чести форму, способную

Ответа за столом не нашлось. Сабуров разговаривал с офицерами, ел, один раз поднялся для поклона проходившей даме и снова сел. Вид у него был открытый. Вызов он сделал лично, прямо и при свидетелях. Уходить от последствий, судя по всему, тоже не собирался. Я привык замечать скрытые расчёты. Иногда замечал их даже там, где люди просто вели себя глупо. Сабуров мог оказаться именно таким случаем: смелость, прямота и недостаток паузы между мыслью и поступком. Набор качеств подходил кавалерийскому офицеру и плохо подходил соседу по бальному залу.

Анфиса Парамоновна проследила направление моего взгляда.

— Вы опять смотрите на поручика.

— На этот раз изучаю его осторожно.

— Нашли объяснение?

— Пока только противоречие.

— Какое?

— Он держится достойно.

Она посмотрела на Сабурова. Тот в этот момент передавал блюдо соседу.

— Во время разговора он тоже держался прямо, — сказала Анфиса. — Говорил глупости, но верил каждой.

— Это и беспокоит.

— Ложь была бы удобнее?

— Понятнее.

Анфиса отпила воды.

— Алексей Николаевич, вы привыкли понимать людей сразу?

— Привык считать, что понимаю.

— А потом?

— Потом некоторые получали второй шанс меня удивить.

— Поручик получил дуэль.

Анфиса Парамоновна сказала это спокойно и занялась перчатками, проверяя одну из пуговиц.

Ужин продолжался. Блюда меняли, свечи укорачивались, разговоры становились громче. За соседним столом спорили о лошадях. Дальше обсуждали чью-то заграничную поездку. Несколько дам уже поднялись и направились обратно в зал. Мужчины задерживались возле бутылок дольше, но хозяева вечера постепенно возвращали гостей к музыке.

Илларион Петрович сидел ближе к губернатору. Рядом находился Сергей Петрович. Братья несколько раз обменялись короткими репликами. Потом Сергей повернулся к другому соседу, а Илларион посмотрел через столы в нашу сторону. Я слегка наклонил голову. Он ответил и вернулся к разговору.

После ужина мы вернулись в зал. Там снова играла музыка. Часть старших гостей осталась в соседних комнатах, молодые собирались для позднего котильона. Распорядители готовили первые фигуры, переносили несколько стульев и раздавали участникам ленты. Вечер становился свободнее, громче и заметно менее обязательным.

Парамон Ильич достал часы.

— Пора подавать карету, — сказал он.

Анфиса кивнула.

— Я готова ехать, батюшка.

Хлудов посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, вы с нами?

— Мы так и договаривались.

— Тогда ждите здесь.

Хлудов подозвал служителя и велел передать лакею приказ подать экипаж. Карету обещали вызвать по очереди: у подъезда уже собирались слуги других гостей. Парамон Ильич принял это как обычную задержку поставки и больше к вопросу не возвращался.

Мы остались ещё на несколько фигур. Анфиса отказалась от одного позднего приглашения, сославшись на отъезд. Кавалер поклонился и сразу отправился искать другую даму.

Перед уходом Парамон Ильич снова поблагодарил губернского предводителя. Анфиса простилась с двумя дамами, с которыми познакомилась во время кадрили. Я обменялся поклонами с несколькими гостями и получил последнее обещание «непременно» посетить типографию. Оно стало четвёртым или пятым; точный счёт уже не имел хозяйственного значения.

Илларион Петрович находился возле губернатора. Мы встретились взглядами. Князь поклонился Парамону Ильичу и Анфисе, затем мне. Отдельно подходить он не стал. Завтрашний визит уже был назначен, а общество получило достаточно материала от одного вечера.

Мы вышли в переднюю. Служители принесли мне шляпу, Парамону Ильичу верхнюю одежду, Анфисе — накидку. Лакей помог ей закрыть застёжку у горла. За дверями слышались голоса кучеров, скрип колёс и звон сбруи. Кареты подъезжали по одной, забирали гостей и освобождали место следующим.

Пока мы ждали, дверь из внутренних комнат открылась. В переднюю вошёл Сабуров. Поверх гусарского мундира он уже надел шинель, сабля оставалась при нём. Поручик увидел нас, подошёл и поклонился сперва Анфисе, затем Парамону Ильичу. Оба ответили. После этого Сабуров повернулся ко мне. Лицо его было открытым; вчерашней — точнее, сегодняшней — ссоры на нём уже не осталось.

Он улыбнулся и произнёс почти дружески:

— До встречи в понедельник, господин Ветров!

Глава 9

Карета Хлудова отъехала от освещённого крыльца Благородного собрания. Возле подъезда ещё теснились экипажи; кучера перекликались, лакеи открывали дверцы, лошади били копытами по камню. Музыка доносилась из высоких окон и слабела с каждым поворотом колёс. Котильон продолжался без нас. Губернский вечер потерял трёх гостей и сохранил полную способность веселиться дальше. Парамон Ильич занял прежнее место по ходу движения. Анфиса Парамоновна села по левую руку от отца, я устроился напротив них.

В свете боковых фонарей обивка, лица и белые перчатки появлялись на несколько секунд, затем карета проезжала тёмный участок улицы, и внутри оставались только очертания. Парамон Ильич снял шляпу, положил её на колени и проверил часы. Анфиса расстегнула накидку у горла. Я снял перчатки и обнаружил на правой ладони следы от собственных ногтей. Вечер всё же добрался до меня через мундир, ужин и несколько слоёв светского достоинства. Первые минуты мы молчали. После оркестра, голосов и звона посуды каретный скрип почти заменял тишину.

Парамон Ильич посмотрел на дочь.

— Ну? — сказал он.

Анфиса повернула к нему голову.

— Что именно, батюшка?

— Бал. Как тебе?

Она поправила складку накидки.

— Шумный. Длинный. Он гораздо понятнее, чем мне представлялось.

— Жалеешь, что поехала?

— Нет.

Парамон Ильич убрал часы в карман.

Анфиса на несколько секунд задумалась.

— С дамами стало легче беседовать после первой кадрили. Они задавали обычные вопросы: где мы живём, часто ли бываем в городе, у кого я училась. Одна заговорила о книгах. Кавалеры чаще рассказывали о себе. Некоторые успевали сделать это до окончания фигуры.

— Кто-нибудь позволил лишнее?

— Нет, батюшка.

Парамон Ильич кивнул.

— Князь? — спросил он немного погодя.

Анфиса посмотрела в окно. По стеклу прошёл свет уличного фонаря, на мгновение обозначил её лицо и пропал за каретой.

— С Илларионом Петровичем было интересно разговаривать.

— О чём?

— Начали с книг.

— А закончили?

— Вальс закончился раньше разговора.

Парамон Ильич провёл пальцем по краю шляпы.

— Он слушал?

— Слушал. Спрашивал. Возражал… по существу.

На этот раз Хлудов не потребовал подробностей.

Анфиса обратилась ко мне:

— А вам бал показался понятным, Алексей Николаевич?

— У него знакомое устройство, — ответил я. — Важные гости стоят ближе к хозяевам, остальные ищут способ оказаться рядом. Все рассказывают о себе. Уходят домой уверенные, что поучаствовали в светской жизни.

— В Америке иначе?

— Там на подобных собраниях меньше мундиров и больше табличек с именами. Содержание различается слабее.

— Таблички носят на платье?

— На одежде. Имя, должность, иногда название предприятия.

Парамон

— Чтобы сразу было видно, стоит ли разговаривать?

— Разумеется. Надпись часто сообщала больше человека. Здесь эту работу выполняют орден, эполет, карета и место возле губернатора.

Анфиса чуть улыбнулась.

— А что и кому сообщало ваше место у стены? — спросила она.

— Что владелец типографии доступен для беседы и плохо танцует.

— Второе обстоятельство общество установило быстрее первого.

— Зато первое принесёт больше пользы.

Парамон Ильич повернул ко мне голову.

— Принесёт?

— Несколько господ заинтересовались мастерской, — ответил я.

— Заказали?

— До заказа разговор ещё не дошёл.

— Значит, пока не принесло.

Его голос не изменился.

— Вечер всё равно прошёл удачно, — сказал Парамон Ильич. — Приглашение получили. Вошли без затруднений. Князя поблагодарили. Анфису представили. К ужину остались. Уехали вовремя.

— Про поручика забыли, — напомнила Анфиса.

— Его в удачу не считаю.

— Тогда итог почти безупречен, — сказал я.

Карета свернула. Нас качнуло, Парамон Ильич упёрся ладонью в стенку кузова, Анфиса придержала на коленях сумочку. Я поставил ногу в сторону и сохранил достоинство без помощи ближайшей дамы.

Анфиса взглянула на меня, сообщила:

— Мне сказали, что поручик Сабуров уже не раз стрелялся.

Внутри кареты стало тише. Даже колёса на этом участке улицы пошли почти беззвучно и перестали помогать разговору.

Я положил перчатки на шляпу и поправил манжету.

— У меня за спиной тоже немало поединков.

Анфиса посмотрела внимательнее.

— В Америке?

— В разных местах.

Поединков в прежней жизни хватало. Они происходили в переговорных, на сценах, в кабинетах и даже в прямом эфире телевидения (куда мой противник явился с набитой «компроматом» папкой). Оружием на этих поединках служили цифры, выверенные паузы, репутация и способность дождаться, пока собеседник сам произнесёт лишнее. Люди после таких встреч оставались живы. Но несколько моих потенциальных контрактов перенесли тяжёлые ранения.

Я сложил руки на шляпе и посмотрел в окно. Отражение в стекле показывало молодое лицо.

— Поручик, говорят, стреляет хорошо, — сказала Анфиса.

— Это полезное качество для поручика.

— Для вашего противника?

— Для моего противника оно излишне.

Парамон Ильич постучал пальцем по шляпе.

— Алексей Николаевич.

— Я услышал.

— Что именно?

— Сабуров опытен. Я — предмет городского любопытства. В понедельник один из нас рискует испортить обществу хорошую историю слишком ранним её окончанием.

Анфиса свела брови.

— Вам обязательно превращать всё в шутку?

Я посмотрел на неё. В полутьме кареты выражение её лица оставалось серьёзным.

— Нет. Завтра я выслушаю Иллариона Петровича, сообщу ему всё, что умею и чего не умею, и приму решение после разговора секундантов. Этого достаточно до утра.

Она чуть ослабила пальцы на сумочке.

Парамон Ильич кивнул.

— Вот теперь ответ.

Некоторое время мы ехали молча. За окном стало меньше света. Освещённый центр остался позади; фонари попадались реже, между домами лежали длинные тёмные промежутки. От бала у нас сохранились запах воска на одежде, усталость в ногах и несколько тем, каждая из которых могла занять отдельную ночь.

Анфиса первой вернула разговор к прошедшему вечеру.

— Алексей Николаевич, сколько заказов вы приняли для своей типографии?

Я посмотрел на неё.

— Мы уже коснулись этого вопроса.

— Батюшка спросил, принесли ли разговоры пользу. Я спрашиваю о числе заказов. Вы ведь отправились на бал именно ради них? Танцевать после полонеза отказались, у стены провели половину вечера. Значит, могли заниматься делом.

— Я и занимался.

— Сколько?

— Пока работаю на перспективу.

Анфиса повернулась к отцу.

— Батюшка, как это переводится на купеческий язык?

— Заказов нет.

— Формулировка излишне сурова, — сказал я. — Один господин назвал тираж объявлений. Другие собирались посмотреть каталог. Несколько человек обещали зайти.

— День назвали? — спросил Парамон Ильич.

— Нет.

— Текст принесли?

— Мы находились на балу.

— Деньги оставили?

— Парамон Ильич, вы предъявляете к первому знакомству требования готовой сделки.

— Вы пошли искать заказы.

— Я нашёл людей, которым может потребоваться печать.

— Люди были и до бала.

Анфиса прикрыла улыбку краем перчатки.

— Значит, типография получила перспективу, — сказала она, — а Алексей Николаевич — дуэль.

— Для одного вечера портфель событий заполнен, — ответил я.

— Портфель событий нельзя положить в кассу, — сказал Хлудов.

— Зато из него иногда появляется заказ.

— Когда появится, тогда и считайте.

Парамон Ильич снова посмотрел в окно. Анфиса взглянула на меня.

— Алексей Николаевич, вы весь вечер рассказывали, что мастерская печатает объявления, приглашения, торговые листки и едва ли не всё, что помещается на бумаге.

— Каталог утверждает именно это.

— Каталог составлял Михаил Андреевич?

— Мастерская осталась прежней.

— Хозяин другой, — сказала Анфиса.

— В этом и состоит новая часть предложения.

— Тогда мне особенно интересно увидеть первый заказ.

В её голосе исчезла насмешка. Она положила перчатки в сумочку и закрыла застёжку.

— Я не видела вашей мастерской, — продолжила Анфиса. — Мне рассказывали о ней. Слышала, что вы собираетесь искать заказчиков. Сегодня вы нашли несколько обещаний. Я с удовольствием посмотрю, что произойдёт, когда кто-нибудь принесёт вам настоящий текст, назовёт срок и потребует готовую работу.

— И цену, — добавил Парамон Ильич.

— И цену, батюшка.

— Вы хотите присутствовать при первом заказе? — спросил я.

— Хочу увидеть, как вы с ним справитесь.

Карета снова повернула. Впереди показалась моя улица.

Я придержал шляпу, дождался, пока колёса вышли из колеи, и посмотрел на Анфису.

Сказал:

— Обещаю: первый триумф моей типографии вы увидите первой.

* * *

Утром после обедни мы с Прасковьей Ивановной вернулись домой. Она вошла через кухонную дверь, я — через парадную, хотя обе двери вели в одно здание. Сам не понял, почему пошёл именно туда: в воскресенье в типографии никто не работал, и впечатление производить мне было решительно не на кого.

В мастерской стояла непривычная тишина. Наборные кассы были закрыты, пресс темнел возле стены, на столах лежали накрытые формы. Климов, Рогов и Егор получили законный выходной и пользовались им вдали от хозяина, который за последнюю неделю успел обеспечить мастерскую только княжеским визитом, губернским балом и возможным заказом на собственные похороны.

В церкви Иллариона Петровича я не встретил. Утренний визит князя сохранял все свойства обещания, кроме точного времени. Секунданты Сабурова тоже собирались явиться сегодня, однако поручик ограничился понедельником для нашей встречи и воскресеньем для предварительных хлопот. Час хлопот он предоставил выбрать им самим.

Я оставил сюртук на себе. Переодеваться в домашнее значило рисковать тем, что князь войдёт в минуту, когда буду находиться без галстука. Сидеть в конторе с утра до вечера тоже выглядело чрезмерным почтением к людям, ещё не постучавшим в дверь. Поэтому я прошёл в контору. На столе лежали хозяйственные книги, каталог и рукопись Анфисы Парамоновны. Рядом стояла чернильница. Всё годилось для человека, который спокойно ждёт князя и секундантов.

Ни один предмет не отвечал на вопрос,

С оружием могло оказаться иначе. Рука помнит движение, которое повторяла сотни раз. Тело способно выполнить привычное действие раньше, чем голова подберёт ему название. Я видел это у музыкантов, спортсменов и операторов, которые находили нужную кнопку во время прямого эфира, хотя после него не могли объяснить, куда именно нажали. Оставалось предоставить телу предмет и посмотреть, что оно с ним сделает.

В кладовой возле двора нашлась прямая палка (длиной немного больше руки). Прасковья Ивановна, вероятно, предназначала её для какого-нибудь понятного хозяйственного дела. Я временно повысил предмет до холодного оружия и унёс в мастерскую. Свободного места между наборными столами хватало для осторожного опыта. Я закрыл дверь в жилую часть, отодвинул стул и взял палку правой рукой.

Сначала она была шпагой. О шпаге я знал немногое: ею кололи, держали перед собой и в фильмах непременно делали несколько красивых движений до первого удара. Я вытянул руку. Палка указала на деревянную кассу уверенно — касса могла бы счесть себя вызванной на поединок.

Я переставил правую ногу вперёд. Потом решил, что вперёд полагается поставить левую. Вернул правую на место и в итоге занял такое положение, словно собирался осторожно достать предмет с верхней полки.

Сделал выпад. Острие палки остановилось в нескольких сантиметрах от стены. Правая нога поехала по гладкой доске, свободная рука взлетела вверх и поймала равновесие раньше, чем его пришлось искать на полу. Тело умело удержало меня в вертикальном положении. Для дуэли это было полезно, но недостаточно.

Я повторил движение чуть медленнее. Рука пошла вперёд, плечо осталось на месте, шаг получился увереннее. Отметил, что некий навык в моём теле всё же присутствует. Это могла быть привычка тыкать в экран указкой во время презентации. Я усмехнулся, покачал головой. Шпага исчезла.

Теперь палка стала саблей. Саблей полагалось рубить. Здесь мои сведения приобретали почти профессиональную полноту. Я поднял оружие над плечом и провёл косой удар. Палка рассекла воздух, задела край висевшего полотна и сорвала его с гвоздя. Полотно упало на пол. Побеждённый противник сопротивления не оказал.

Второй удар я направил ниже. Палка описала широкую дугу, рукав сюртука натянулся у плеча, а конец палки едва не добрался до наборной кассы. Я вовремя его остановил. Сабельный бой в помещении типографии грозил раньше уничтожить шрифт, чем противника. Климов едва ли признал бы это достойным применением наследства.

Я перешёл ближе к прессу, где было просторнее, и попробовал снова: сверху, сбоку, короткий шаг, поворот. Отдельные движения выходили быстро. Последовательность распадалась после второго. Палка вела себя с редкой принципиальностью: оставалась палкой при любом названии.

Через несколько минут я положил её на стол и осмотрел ладонь. На коже появилась красная полоса. Настоящий фехтовальщик, вероятно, держал оружие иначе. Настоящий плотник тоже.

Со стрельбой возможности проверки оказались ещё скромнее. Пистолета в доме я пока не находил, а стрелять из палки не согласился бы даже Сабуров. Я выбрал гвоздь в дальней стене, вытянул правую руку и прицелился в него указательным пальцем. Потом закрыл левый глаз; открыл, закрыл правый. Гвоздь сместился. Я повторил опыт и установил, что один глаз действительно мешает меньше другого.

До звания стрелка оставалось найти пистолет, порох, почувствовать отдачу, определить умение зарядить современное оружие и способность попасть из него во что-нибудь ценнее стены. Я согнул палец, изображая спуск. Рука чуть дёрнулась вниз. При втором нажатии она осталась на месте. Третья попытка выглядела почти убедительно.

Я оказался способен за десять минут научиться прекрасно стрелять из собственного указательного пальца. Заподозрил, что на дуэлях этот вид оружия, вероятно, не признавался. Поднял полотно, повесил его обратно и вернул палку в кладовую. Следов подготовки осталось немного: сдвинутый стул, красная ладонь и ещё меньше уверенности в военном образовании Алексея.

В конторе я открыл рукопись Анфисы Парамоновны. Страницы были исписаны красивым почерком. Несколько мест Анфиса исправила, зачеркнув слова и вписав новые над строкой. На полях встречались короткие пометки. Текст касался старых книг, печати, владельческих записей и признаков, по которым один экземпляр книги отличался от другого.

Я прочёл первый абзац. Потом второй. Вздохнул и вернулся к первому. Глаз проходил по строкам исправно. Отдельные слова сохранялись: переплёт, лист, печать, владелец. Смысл оставался на странице. Между двумя предложениями появлялись Сабуров, его секундант, князь и пистолет, которого в доме (вероятно) не было.

Я перелистнул страницу. Начал чтение с середины: решил, что новое место потребует большего внимания. Способ помог добраться до третьей строки. Потом рука сама легла на красную полосу от палки. Рукопись пришлось закрыть.

Я подошёл к окну. Воскресная улица жила тише, во время будней. Проехала телега, прошли две женщины, мальчик задержался у ворот и заглянул во двор. Княжеская карета не появилась. Секунданта (или секундантов) с поручением от Сабурова тоже не было. На стекле осталась полоска пыли. Я провёл по ней пальцем и неожиданно вспомнил Лермонтова. Точнее, дату, затерянную среди других дат в учебнике по истории; и короткую фразу из биографии поэта. Этим летом (1841 года) Лермонтов погиб на дуэли.

Я вернулся к столу, открыл тетрадь и снова прочёл первую строку. До конца страницы так и не добрался. Потому что в наружную дверь постостучали. Я закрыл рукопись Анфисы Парамоновны. Имя Лермонтова осталось в памяти рядом с нынешним годом. Прошёл к парадной двери. На крыльце стоял Илларион Петрович. Карета ожидала у ворот.

Князь передал мне шляпу и перчатки, обменялся со мной поклоном и прошёл в контору. Илларион Петрович сел возле стола.

— От Сабурова уже приезжали? — спросил князь.

— Нет, ваше сиятельство.

— Тогда расскажите, что именно он счёл оскорблением.

Я сел напротив. Отметил, что Илларион Петрович не стал спрашивать, как я провёл утро, хорошо ли спал и не изменил ли решения.

— Началось с моего взгляда во время полонеза, — сказал я. — Сабуров объявил его дерзким. Затем обнаружил в нём пренебрежение к военному мундиру и ко всем русским военным.

— Вы что-нибудь говорили о мундире?

— Нет.

— О русских военных?

— Тоже нет.

Князь кивнул.

— Оскорблённый офицер редко экономит на причинах, — сказал он. — Что было дальше?

— Поручик потребовал публичного извинения и сам предложил текст. Мне оставалось повторить его достаточно громко. После чего Сабуров собирался решить, удовлетворён ли.

— Вы отказались.

— Посоветовал ему меньше пить. Тогда чужие взгляды должны были казаться

Илларион Петрович поднял глаза.

— Именно так и сказали?

— Почти дословно.

— При Анфисе Парамоновне?

— При ней и при нескольких господах. Разговор собирал слушателей быстрее, чем музыка танцующих.

Князь помолчал. На его лице ничего не изменилось, однако перчатки он отодвинул дальше от себя.

— Сабуров решил, что вы назвали его пьяным?

— Он решил это без моей помощи. Я давал совет на будущее.

— Различие тонкое.

— Зато полезное для трезвого человека.

Илларион Петрович не ответил на замечание.

— Что было после этого?

— Он потребовал полного извинения уже за взгляд, мундир, русских военных и за вино. Я предложил ему переходить к делу и не мешать моему разговору с дамой. Он сообщил, что пришлёт секундантов.

— Вы приняли вызов?

— Да, ваше сиятельство.

— Понятно.

Князь некоторое время смотрел на закрытую рукопись.

— Теперь о пределах, Алексей Николаевич. Что я вправе предложить от вашего имени?

— Я готов сказать, что не намеревался оскорбить Сабурова взглядом и не выражал пренебрежения ни к мундиру, ни к военной службе. Готов признать, что замечание о вине было резким.

— Извиниться за него?

— Если форма позволит окончить дело без ущерба моей чести и репутации.

— Это мне предстоит установить. Публичное извинение исключено?

— Да, ваше сиятельство.

— Полное извинение по тексту Сабурова?

— Исключено.

— Даже если без него примирение окажется невозможным?

— Исключено, — повторил я.

Илларион Петрович принял ответ без видимого одобрения.

— Алексей Николаевич, вы хотите избежать встречи?

Вопрос прозвучал без насмешки.

— Предпочту избежать, ваше сиятельство.

— Но просить об этом не станете.

— Предпочтение ещё не просьба, ваше сиятельство.

— Для пистолетной пули различие ничтожно.

— Для людей, которые будут рассказывать о нём, значительно.

Князь посмотрел на меня внимательнее.

— Пули обычно меньше заботятся о репутации, чем люди, — сказал он.

— Поэтому пулями занимаетесь вы, ваше сиятельство. Репутацию я оставлю себе.

Угол его рта немного сдвинулся, но князь сразу вернулся к делу.

— Итак, я могу предложить объяснение относительно взгляда, подтверждение уважения к военной службе и сожаление о резкости замечания насчёт вина. Я не могу предложить публичного извинения, признания намеренного оскорбления или просьбы избавить вас от поединка. Всё верно?

— Именно так.

— Остальную форму вы предоставляете мне?

— Да, ваше сиятельство.

— Не станете требовать, чтобы Сабуров взял назад каждое сказанное слово?

— Нет.

Илларион Петрович слегка приподнял брови.

— Почему?

— Я не собираюсь воспитывать поручика за одно воскресенье. Достаточно, если вы найдёте способ закончить дело.

— Здравое решение, Алексей Николаевич. Воспитание взрослых мужчин обходится дороже дуэли и даёт менее заметный результат.

Он взял перчатки, разгладил пальцем складку на их коже.

— Сабуров может настаивать, что оскорбление было нанесено при свидетелях и потому частного объяснения недостаточно.

— Тогда сообщите ему, что первым оскорблением он назвал мой взгляд. Я не приглашал свидетелей смотреть, куда направлены мои глаза.

Князь оставил ответ без продолжения. Некоторое время в конторе было слышно только тиканье часов из жилой половины. Каталог занимал середину стола, рукопись Анфисы Парамоновны лежала возле чернильницы, а из-под хозяйственной книгой выглядывал лист с подсчётами. Обстановка годилась для обсуждения бумаги, долгов и будущих заказов. Честь русского офицера помещалась здесь с некоторым трудом, но собственного помещения у меня для неё не имелось.

— Вчера я объяснил вам обязанности секундантов, — сказал Илларион Петрович. — Если мир окажется невозможен, мы перейдём к условиям встречи. Пока я спрашиваю только о примирении.

— Я понял, ваше сиятельство.

— Хорошо. Тогда один последний случай. Секундант Сабурова предлагает частное объяснение. Вы подтверждаете отсутствие намерения оскорбить. Сабуров не приносит извинений и ничего не берёт назад, но считает дело оконченным. Вы согласитесь?

Я не ответил сразу. Вопрос отличался от прежних. Князь не предлагал мне унижение. Он предлагал оставить Сабурову его мнение и получить взамен мир.

— Если моё объяснение не будет названо признанием вины или просьбой о прощении, соглашусь.

— Этого достаточно.

Илларион Петрович произнёс слова без удовлетворения, словно получил нужную границу и перестал её проверять.

— Вы ожидали другого ответа? — спросил я.

— Я ожидал, что вы потребуете от Сабурова публично отказаться от всех обвинений.

— Тогда нам понадобился бы второй бал.

— И ещё одна дуэль после него.

— Типография пока не может позволить себе столько светской жизни.

Я улыбнулся. Потому что заметил: Илларион Петрович не убеждал меня отказаться от поединка и не восхищался готовностью идти на него. Одна крайность показалась бы ему глупостью, вторая — той же глупостью в мундире. Он приехал уменьшить ущерб, не обсуждая, заслуживают ли участники спасения от собственных слов.

— Есть ещё что-нибудь, чего я не должен говорить от вашего имени? — спросил князь.

— Не говорите, что я ищу встречи.

— Вы её приняли.

— Принял. Это не означает, что я питаю пристрастие к ранним прогулкам с пистолетом.

— Сабуров питает.

— У него шире круг развлечений.

— Он считает поединок обязанностью, а не развлечением.

— Люди особенно охотно исполняют обязанности, которые им нравятся.

Илларион Петрович посмотрел на меня. На этот раз в его лице появилось больше усталости, чем иронии.

В дверь снова постучали. Мы оба повернули головы. Я поднялся и пошёл в переднюю. На крыльце стоял офицер лет тридцати. Он был среднего роста, плотного сложения, с коротко подстриженными тёмными усами. Форменный сюртук сидел аккуратно, без заметного стремления понравиться владельцу. Офицер снял фуражку и поклонился.

— Штабс-капитан Павел Дмитриевич Сомов. Имею поручение от Николая Аркадьевича Сабурова.

— Алексей Николаевич Ветров. Прошу войти.

Сомов переступил порог и подождал, пока я закрою дверь.

Я провёл его в контору. Илларион Петрович встретил гостя стоя.

— Князь Неретинский. Я принял на себя обязанности секунданта Алексея Николаевича.

Сомов поклонился.

— Ваше сиятельство.

Он повернулся ко мне.

— Поручик Сабуров уполномочил меня вести переговоры от его имени. Вы подтверждаете, что поручили ваше дело князю Неретинскому?

— Подтверждаю.

— Благодарю.

Сомов занял предложенный стул, положил фуражку на колени и обратился к князю:

— Николай Аркадьевич не отказывается от вызова. Вместе с тем он не препятствует попытке окончить дело объяснением.

— С неё и начнём, — ответил Илларион Петрович.

— Я готов выслушать ваше предложение.

— Сперва сравним изложение обстоятельств. Мне известна версия Алексея Николаевича. Вам — версия поручика Сабурова.

Сомов немного наклонил голову.

— Разумеется.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, дальше мы поговорим без вас.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Я взял со стола рукопись Анфисы Парамоновны. Сомов встал, освобождая проход между стулом и стеной. Я поклонился обоим и вышел в мастерскую. За дверью первым заговорил Сомов. При мне его фразы были сжаты до необходимого; теперь он излагал поручение подробнее. Голос оставался спокойным. Илларион Петрович не перебивал.

Я дошёл до дальнего наборного стола, поставил рядом стул и сел. Рукопись открылась

В конторе ответил Илларион Петрович. Его голос звучал тише, и слов я не разобрал. Подходить к двери не имело смысла. Я доверил князю переговоры не до первой паузы. Через некоторое время Сомов заговорил снова. Затем передвинули стул, и в комнате наступила тишина. Я придержал страницу пальцем. Меня не позвали. Я перевернул лист.

Глава 10

До конца следующей страницы я не добрался. Дверь конторы открылась, и в мастерскую вышел Сомов. Фуражку он уже держал в руке, перчатки успел надеть. Штабс-капитан остановился возле порога, поклонился мне.

— Алексей Николаевич.

— Павел Дмитриевич.

Больше он ничего не сказал. Я проводил его до наружной двери, подождал, пока он спустится с крыльца, и запер замок. Понаблюдал в окно, как у ворот Сомов сел в ожидавший экипаж. Лошадь тронулась без понукания, колёса прошли вдоль забора и скрылись за соседним домом. Ни по походке штабс-капитана, ни по продолжительности поклона я не определил, отправил ли он меня на дуэль или только закончил воскресный визит.

Илларион Петрович остался в конторе. Когда я вернулся, он стоял возле стола и застёгивал сюртук.

— Примирения не будет, Алексей Николаевич, — сказал князь.

Я сел на стул.

— Сабуров отверг объяснение?

— Все объяснения, кроме полного публичного извинения. Сомов получил на этот счёт ясное поручение и не имел права принять иного.

— Значит, поручик подготовился к переговорам, заранее исключив переговоры.

Илларион Петрович сел напротив. Говорил он без раздражения. Я заметил: неудача не удивила его и не требовала утешения — она лишь перевела дело к следующей части.

— Я предложил частное объяснение, — продолжил князь. — Затем сожаление о резкости ваших слов. Потом формулу, при которой ни одна сторона не признавала вины. Сомов отверг всё. Сабуров требует, чтобы вы при вчерашних свидетелях признали взгляд намеренным оскорблением, подтвердили, что слова о вине были обвинением в пьянстве, и просили прощения.

— Полк и русская армия остались в тексте?

— Сомов согласился ими пожертвовать.

— Первая уступка.

— Не Сабурова. Секундант исключил лишнее из изложения. На исход это не повлияло.

Я провёл большим пальцем по краю рукописи. Сабуров начал с одного взгляда, присоединил к нему мундир, армию, вино и публику, а затем отказался расстаться даже с той частью, которую придумал без моего участия. Для поручика, обвинявшего меня в чрезмерной выразительности, он располагал богатым запасом собственного содержания.

— Условия согласованы, — сказал Илларион Петрович. — Завтра, в шесть часов утра.

— Где?

— За городской заставой. В берёзовой роще возле старой дороги. От тракта её закрывает перелесок, от города ехать недолго. Для подобных дел выбирают места именно такого рода: достаточно близко для участников и достаточно далеко для любопытных.

— В шесть уже будет светло?

— Достаточно для пятнадцати шагов.

— Хорошо, что природа учитывает требования чести.

Князь не отозвался на замечание.

— Сомов настоял на раннем времени из-за службы Сабурова. Завтра поручик не стоит в карауле, но к утренним занятиям должен вернуться в полк. Если встреча окончится без задержек, он успеет.

Понедельник Сабурова был составлен плотно: сначала защитить честь выстрелом, затем проверить людей, лошадей и сбрую. Мне предстояло занять промежуток между рассветом и службой. Когда-то подобные окна в расписании я называл удобными для короткого совещания.

— Дуэль неподвижная, — продолжил Илларион Петрович. — Расстояние между местами — пятнадцать шагов. Сходить с места нельзя. Каждый имеет право на один выстрел.

Он говорил последовательно, не проверяя после каждого пункта, понял ли я. Я слушал и запоминал. Пятнадцать шагов утром выглядели менее отвлечённо, чем вчера за ужином. Даже моя мастерская позволяла отмерить такое расстояние, если убрать два стола и пожертвовать частью стены.

— Стрелять будете по очереди, — сказал князь. — Кто стреляет первым, решит жребий. После первого выстрела второй сохраняет право на свой, но должен воспользоваться им не позднее одной минуты.

— Минута после чужого выстрела кажется щедрым сроком.

— Только до попадания.

— А если первый промахнётся?

— Тогда минута покажется длиннее.

Князь произнёс это сухо. Он не старался придать условиям ни особой торжественности, ни утешительный вид. Пятнадцать шагов оставались пятнадцатью шагами независимо от того, каким голосом их назвать.

— Жребий бросают на месте? — спросил я.

— Да. Секунданты проверят оружие, отмерят расстояние и определят очередь. Перед началом мы ещё раз предложим примирение. Если Сабуров сохранит нынешнюю позицию, распорядитель объявит условия.

— Кто будет распорядителем?

— Решим утром. Это не меняет ваших обязанностей.

— Стоять на месте и не опоздать с выстрелом.

Мне не требовалось изображать знание того, чего я не знал. Князь сообщал необходимые действия сам, поскольку отвечал за их соблюдение. Ни один вопрос о том, с какой стороны держать пистолет до команды и куда девать вторую руку, я задавать не собирался. До утра оставалось время выяснить это без ущерба для образа человека, за плечами которого Анфиса Парамоновна уже подозревала множество поединков.

Илларион Петрович взял со стола перчатки, но надевать не стал.

— У вас есть враги в городе, Алексей Николаевич?

Вопрос не относился к расстоянию или жребию. Я поднял глаза.

— Пока не успел завести.

— Я спрашиваю серьёзно.

— Известных мне врагов нет, ваше сиятельство.

Ответ был правдив в той части, за которую я мог отвечать. У Алексея враги могли иметься. Он оставил мне имя, тело, документы, долги и пять лет американской жизни, о которой окружающие знали больше нынешнего владельца. Отдельного перечня недоброжелателей среди бумаг не нашлось. Возможно, подобные списки дворяне держали в памяти; именно этой части наследства я не получил.

Князь провёл пальцами по перчатке.

— Я почти ничего не знаю о Сабурове, — сказал он. — Встречал его в обществе, слышал несколько рассказов. Этого недостаточно.

— Сомов не внёс ясности?

— Он исполнил поручение. О характере доверителя говорить отказался.

— Верность обязанностям?

— Либо отсутствие материала.

Я подождал. Илларион Петрович не торопился продолжать. Он несколько секунд смотрел на хозяйственную книгу, затем перевёл взгляд на меня.

— Сабуров может быть бретёром, — произнёс он. — Может искать поединки и пользоваться любым поводом. Но полный отказ от уступок заставляет допустить ещё одну возможность.

— Какую?

— Чужое поручение.

В мастерской снова стало слышно тиканье часов из жилой половины. Я не двинулся.

— Вы полагаете, меня хотят убить?

— Я полагаю, что человек, о котором мне почти ничего не известно, добивается встречи на пятнадцати шагах из-за взгляда. Пренебрегать лишней причиной было бы неразумно.

— Кто мог дать ему такое поручение?

— Потому я и спросил о

Я посмотрел на закрытые кассы за дверью мастерской. За одиннадцать дней город успел предоставить мне кредитора, князя, невесту для князя, приглашение на бал и дуэль. Враг вполне мог затеряться среди прочих приобретений, не успев представиться.

— В городе — никто, — сказал я. — По крайней мере, никто не объявлял себя моим врагом прямо.

— Враги редко начинают знакомство с этой части.

— Тогда круг подозреваемых становится слишком широк.

— Алексей Николаевич, не расширяйте его без необходимости. Я лишь предупреждаю.

— Ваше сиятельство, вы сами считаете версию вероятной?

— Я считаю её возможной. Между этими словами помещается большая часть человеческих неприятностей.

Он надел перчатки.

— Я постараюсь узнать о Сабурове больше до утра, — сказал князь. — Не обещаю результата. В воскресенье люди охотнее бывают дома, но хуже отвечают на вопросы.

— Особенно о дуэлях.

— Особенно о поручениях, которые могут ими закончиться.

Илларион Петрович поднялся. Я встал следом.

— Прошу меня извинить, Алексей Николаевич. Мне пора ехать. Сегодня у губернатора небольшой вечер, а мне ещё нужно переодеться.

— После переговоров о пятнадцати шагах общество должно показаться спокойным занятием.

— Вы мало знаете наше общество.

— Меньше двух недель.

— Этого достаточно для опасений, но недостаточно для выводов.

Он взял шляпу в передней. Я открыл наружную дверь. Карета по-прежнему ждала у ворот; кучер сидел неподвижно, поводья лежали на коленях.

— Завтра я заеду за вами, — сказал князь. — Будьте готовы до половины шестого.

— Буду, ваше сиятельство.

— И постарайтесь выспаться.

— Это входит в условия?

— Нет. Поэтому выполнить будет труднее.

Он поклонился и вышел. Я дождался, пока карета отъедет, затем закрыл дверь. Воскресенье освободило от работы Климова, Рогова и Егора. Иллариону Петровичу оно оставило переговоры о дуэли и вечер у губернатора. Разные положения давали разные способы отдыха. В конторе всё лежало на прежних местах. Рукопись Анфисы Парамоновны находилась возле чернильницы, под хозяйственной книгой выглядывали мои подсчёты.

* * *

К рукописи я больше не вернулся. Поужинал, проверил наружную дверь, поставил свечу возле кровати и лёг раньше обычного. Прикинул, что до шести утра оставалось достаточно времени для сна. Я решил не расходовать его на мысленную стрельбу из пистолета, которого ещё даже не видел.

Раньше в моей жизни важные встречи нередко начинались утром. Ранние эфиры, переговоры и выступления требовали явиться с ясной головой, даже если вечером команда обнаруживала новую проблему (клиент менял половину условий или организаторы вспоминали о дополнительной репетиции). Я давно научился прекращать подготовку в установленный час. Телефон отправлялся подальше от кровати, будильник получал своё поручение, презентация оставалась до утра. Здесь телефона не было. Будильника тоже. От прежнего порядка сохранилось главное: после отбоя я переставал улучшать завтрашний день.

Ночью я проснулся один раз. Приподнял голову и прислушался. В доме было тихо (хотя я почти не сомневался, что по дому сейчас бродил кот). Часы в передней продолжали ходить, ветер за окном не шумел, дверь оставалась запертой. Я перевернул подушку, лёг на другой бок и снова уснул.

Встал с кровати до пяти. За окнами начинало сереть. Я умылся холодной водой (заодно и окончательно проснулся), оделся и несколько минут потратил на галстук. Галстук относился к предстоящей встрече серьёзнее владельца и требовал безупречного узла. Со второй попытки мы достигли соглашения.

В мастерской было темно. Я прошёл между кассами, открыл внутреннюю ставню и посмотрел на пустые столы. Климов, Рогов и Егор появятся значительно позже. Ранний поединок обладал по меньшей мере одним хозяйственным достоинством: уехать можно было до их прихода. После бала они ожидали заказов. Бал принёс несколько обещаний, один полонез, знакомство с поручиком и назначенную на шесть часов дуэль. Из всего списка только последнее имело точное время, место и вторую сторону, готовую исполнить обязательство. Печатное дело пока уступало светской жизни по качеству организации.

Если всё закончится быстро, я мог вернуться к началу работы и сообщить, что утро прошло на встрече. Эта формулировка оставалась правдивой и не требовала показывать работникам пятнадцать шагов, жребий и доктора (если он вообще будет — вчера я это не уточнил). Результаты встречи работникам всё равно пришлось бы оценивать по состоянию хозяина.

Я вернулся в жилую половину, надел сюртук и перчатки. Красная полоса на ладони от вчерашней палки почти исчезла. Подвижность пальцев сохранилась полностью; великие достижения вчерашней школы фехтования не оставили долговременных последствий.

Возле ворот застучали колёса. Карета остановилась, лошади фыркнули, затем послышался голос кучера. Я взял шляпу и вышел. Илларион Петрович уже поднимался на крыльцо. Он был выбрит, волосы лежали аккуратно, галстук сидел без единой уступки раннему часу. Вчерашний вечер у губернатора не оставил на нём следов, доступных моему наблюдению. Из кареты следом за князем вышел мужчина с небольшим кожаным футляром в руке. Он был старше князя, носил серый дорожный сюртук и при поклоне придержал футляр коленом.

— Доброе утро, Алексей Николаевич, — сказал князь.

— Ваше сиятельство.

Илларион Петрович оглядел мой сюртук, перчатки и лицо. Потом задержал взгляд на глазах.

— Вы спали?

— Да.

— Всю ночь?

— Почти всю.

Князь посмотрел на меня ещё несколько секунд. Ни похвалы, ни совета в продолжение не последовало.

— Доктор согласился сопровождать нас, — сказал он.

Доктор поклонился.

— Алексей Николаевич.

— Господин доктор.

Он перевёл взгляд с моего лица на руки, затем снова взял футляр за ручку.

— Жалоб на здоровье нет?

— До настоящего утра не было.

— Я спрашиваю о теле.

— Тело тоже не жаловалось.

Доктор принял ответ без улыбки. Он спустился к карете. Илларион Петрович остался на верхней ступени и снова посмотрел на меня.

— Вы готовы?

— С половины пятого.

— Почему так рано?

— Не хотел заставлять вас ждать.

— Меня или Сабурова?

— Ожидание Сабурова не входило в мои утренние планы.

Князь кивнул в сторону кареты.

— Поедем.

Доктор устроился рядом с Илларионом Петровичем и поставил кожаный футляр между сапогами. Я сел напротив. Кучер закрыл дверцу, лошади тронулись, и через несколько минут дом вместе с типографией скрылся за поворотом. Первое время мы молчали. Город ещё не успел проснуться окончательно. Ставни на лавках оставались закрытыми, возле домов подметали мостовую, из ворот выезжали телеги. У булочной разгружали корзины. Запах свежего хлеба проник в карету и напомнил, что значительная часть населения начинала понедельник без оружия.

Илларион Петрович смотрел в окно. Несколько раз он переводил взгляд на меня. Вопросов не задавал, утешений не предлагал, рассуждать о храбрости явно не собирался. Поединок представлял для него дело, которое следовало провести без ошибок. Моё поведение, судя по этим взглядам, составляло дополнительную часть утренней программы.

Доктор прикрыл глаза. Я решил было, что он намерен воспользоваться дорогой

За окном закончились городские дома. Дорога пошла между полями. Над травой ещё держалась роса, в кустах перекликались птицы, на востоке поднималось солнце. Погода обещала превосходный день. Доктор начал с руки, но, судя по его обстоятельности, располагал сведениями и об остальных частях тела.

Следующий его пациент получил пулю в нижнюю челюсть. Несколько зубов исчезли сразу, ещё два пришлось удалить позднее. Раненый три недели питался жидкой пищей и объяснялся письменно. Каждый день он требовал зеркало и сердился, когда слуга приносил маленькое. Рана зажила, нижняя часть лица осталась перекошенной, а повод дуэли участники позднее пересказывали по-разному.

Илларион Петрович продолжал смотреть в окно. Я поступил так же. Доктор не нуждался в вопросах. Ему достаточно было дороги и слушателей, которые не могли выйти до остановки.

Он перешёл к ранениям в бедро. У одного господина пуля повредила сосуд. Секунданты перетянули ногу платком, но узел держался плохо, ткань быстро пропиталась кровью. Доктор наложил перевязку и оставался возле постели раненого до вечера. Больной прожил ещё несколько дней.

Другому повезло больше. Пуля прошла через мышцу, не задев кости. Через два месяца он уже ходил с тростью и рассказывал знакомым, что пострадал при падении с лошади. Семейство приняло эту версию. Лошадь к обсуждению не пригласили. Карета покачнулась на колее. Доктор придержал футляр коленями и продолжил.

Особенно опасными он считал ранения живота. Отверстие на сюртуке могло оказаться небольшим, крови снаружи почти не было, раненый разговаривал и уверял, что врач не нужен. Потом появлялись боли и жар. Один господин после выстрела сам сел в экипаж и всю дорогу бранил кучера за медленную езду. К ночи его удерживали в постели во время приступов. Через два дня он умер.

Доктор называл расположение ран, цвет крови, время появления жара и последние просьбы больных. Человеческое тело в его изложении обладало значительным терпением, но заранее сообщать свои пределы отказывалось.

Я посмотрел на небо. Оно оставалось ясным. Возле дороги пели птицы, над полями поднимался туман, воль дороги женщина несла к колодцу два ведра. Жизнь занималась обычными делами. Моё же утро отличалось наличием доктора, заранее подготовившего для него несколько вариантов продолжения.

После ранения живота он вспомнил простреленное плечо, затем ухо. Один дуэлянт лишился части мочки и впоследствии уверял знакомых, что пуля прошла в вершке от головы. Доктор не соглашался с таким способом измерения, но спорить с выздоровевшим не стал. Выздоровевшие дуэлянты охотно увеличивали меткость противника и собственное хладнокровие.

Лошади перешли на шаг. Рассказ дошёл до ранения в грудь. Доктор описал пенистую кровь, затруднённое дыхание, положение больного в постели и звук при каждом вдохе. Снижение скорости позволило мне услышать все подробности. Кучер, вероятно, не подозревал, какую услугу оказывает медицинскому просвещению пассажиров.

Илларион Петрович повернул голову, когда доктор упомянул пулю, оставшуюся возле лопатки.

— Её извлекли? — спросил князь.

— Нет, ваше сиятельство. Она легла глубоко. Попытка причинила бы больше вреда.

— Больной выжил?

— На третий день умер от воспаления.

Князь снова обратился к окну. Единственный заданный им вопрос заметно ухудшил исход рассказа. Я молчал. Доктор тоже ненадолго замолчал, но вскоре вспомнил ранение шеи. До результата этого случая мы не добрались. Кучер свернул с большой дороги. Колёса пошли мягче по влажной земле. Между деревьями показался экипаж, затем рядом с ним второй.

Илларион Петрович приподнял занавеску.

— Сабуров и его секундант уже приехали, — сказал он.

Доктор прекратил рассказ на середине предложения, взял футляр за ручку и посмотрел наружу. У пациента с ранением шеи появился шанс выжить хотя бы до обратной дороги.

Глава 11

Кучер остановил карету у края рощи. Илларион Петрович первым ступил на траву. Доктор выбрался следом, поставил возле колеса кожаный футляр и прикрыл рот ладонью, подавил зевок. Я вышел последним. Сабуров ждал возле экипажа. Тёмный военный сюртук был застёгнут до воротника, сапоги блестели, руки поручик держал за спиной. Его брови сходились над переносицей. Прежняя разговорчивость осталась в субботнем зале. Там Николай Аркадьевич располагал вниманием дамы, музыкой и несколькими свидетелями. В роще присутствовали только два секунданта, доктор и я. Для пафосной речи состав оказался неблагоприятным. Сомов стоял у складного дорожного стула. На сиденье лежал плоский деревянный футляр.

Сомов шагнул навстречу князю и поклонился.

— Ваше сиятельство.

— Павел Дмитриевич.

Сабуров приветствовал Иллариона Петровича, затем повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич.

— Николай Аркадьевич.

На этом мы исполнили утренние обязанности вежливости. Сабуров отошёл к экипажу и посмотрел на деревья. На меня он больше не глядел. Секунданты остановились в стороне. Илларион Петрович говорил негромко и делал паузу после каждого предложения. Сомов выслушал до конца.

— Частное объяснение при нас обоих, — сказал князь. — Алексей Николаевич подтверждает отсутствие намерения оскорбить и выражает сожаление о резкости замечания.

— Поручик Сабуров оставил прежнее требование без изменения.

— Он требует публичного извинения?

— Да, ваше сиятельство.

— Других полномочий у вас нет?

— Нет.

Илларион Петрович задал ещё два вопроса. Сомов ответил теми же словами, только порядок их изменил. Переговоры пришли к месту, где дальнейшая точность уже ничего не улучшала.

Князь вернулся к нам.

— Господа, я обязан в последний раз предложить примирение. Алексей Николаевич готов подтвердить, что его взгляд не содержал намеренного оскорбления и не выражал пренебрежения к военной службе. Он выразит сожаление о резкости слов относительно вина. Объяснение останется между присутствующими.

Сабуров повернул голову.

— Этого недостаточно, ваше сиятельство.

— Вы настаиваете на публичном извинении?

— Да.

Илларион Петрович посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич?

— Мой ответ прежний, ваше сиятельство.

Князь подождал несколько секунд.

— Примирение невозможно. Приступаем.

Сомов поклонился. Сабуров отошёл к своему экипажу. Публичное извинение сохранило все слова, зато владельцы слов теперь могли перейти к пистолетам.

Секунданты направились в глубину рощи. Возле дороги земля шла под уклон. Дальше над травой выступали корни. На участке между берёзами нашёлся муравейник. Илларион Петрович указал на него тростью, Сомов обошёл кругом, и площадку перенесли на несколько метров. Муравьям уступили без переговоров. Нам подобная любезность уже не полагалась.

Погода поддерживала мирные занятия. Солнце поднялось над деревьями, роса блестела на траве, птицы перекликались в ветвях. Доктор снова зевнул и взял футляр.

— Господа, прошу поторопиться, — сказал он. — Меня ждут больные.

— Нам требуется ровная площадка.

— Требуется сухая, — ответил доктор. — Ровную вы всё равно испортите сами.

Илларион Петрович прошёл вперёд и тростью раздвинул высокую траву.

— Здесь, — сказал он.

Сомов осмотрел землю, поднял лежавшую между кочек ветку и отнёс её к кустам. Потом прошёл площадку до конца и вернулся.

— Место пригодно, ваше сиятельство.

Доктор поставил футляр у поваленного ствола.

— Благодарю, — произнёс он.

Доктор сел, снял перчатки и положил их на крышку. Птицы продолжали петь. Из всех присутствующих только они проснулись утром по собственной воле. Доктор вынул часы, посмотрел на циферблат и вздохнул.

Сомов открыл деревянный футляр. Там на зелёном сукне лежали два пистолета с длинными стволами и тёмными рукоятями. Рядом находились пороховница, пули, пыжи и шомполы. Князь взял первый пистолет, осмотрел замок и заглянул в ствол. Сомов проверил второй. Затем они поменялись оружием.

Я следил за их руками. На балу Сабурову понадобился длинный разговор, чтобы подготовить вызов. Для подготовки оружия хватило нескольких движений. Сомов отмерил порох. Илларион Петрович наблюдал за меркой. Свинцовая пуля исчезла в стволе, за ней вошёл пыж. Сомов вогнал заряд шомполом. Второй пистолет зарядили тем же порядком.

— Оружие готово, ваше сиятельство, — произнёс Сомов.

Князь достал из кармана белый платок и положил его на траву. От него он отсчитал пятнадцать шагов. Сомов прошёл то же расстояние обратно, остановился у первого платка и попросил передвинуть второй на половину ступни. Илларион Петрович исполнил просьбу. Нашей чести требовалась точность, недоступная вчерашнему разговору.

Сомов положил на дальнем месте свой платок. Пятнадцать шагов теперь существовали не в княжеском объяснении. Я видел каждый из них на влажной траве.

— Поручик Сабуров встанет там, — сказал Сомов.

Илларион Петрович указал мне ближнее место:

— Алексей Николаевич, ваше место здесь.

Сабуров снял шляпу и передал её секунданту. Из карманов он вынул часы, кошелёк и связку ключей. Всё легло в шляпу. Поручик расстегнул верхнюю пуговицу сюртука, поправил воротник рубахи. Сомов сказал ему несколько слов вполголоса. Сабуров кивнул.

Князь подошёл ко мне.

— Освободите карманы от твёрдых предметов.

Я отдал ему деньги, ключи от дома и складной нож. Нож принадлежал Алексею. Его присутствие обнаружилось лишь теперь, когда воспользоваться им уже не разрешали. Илларион Петрович положил всё это в мою шляпу и передал её доктору. Доктор заглянул внутрь, придвинул шляпу к медицинскому футляру. Врачебный надзор над моими деньгами и ключами начался раньше надзора над телом.

Сомов достал из внутреннего кармана небольшую записную книжку, вырвал чистый лист и разделил его на две части. У одной бумажки он надорвал угол. Обе сложил несколько раз и передал князю. Илларион Петрович перемешал их в ладони.

— Господа, — сказал князь.

Сабуров подошёл первым и взял записку. Мне досталась вторая. На моей бумажке угол оставался целым.

Сомов развернул жребий поручика.

— Первый выстрел за Николаем Аркадьевичем.

Сабуров вернул бумагу. Ни его брови, ни рот не дрогнули. Право первым стрелять с пятнадцати шагов не улучшило поручику настроения. Мне досталось ожидание, и оно тоже не вызвало благодарности.

Доктор поднялся с поваленного ствола, подошёл к середине площадки и открыл часы. Сомов занял место в стороне от Сабурова. Илларион Петрович принял у него пистолеты и ещё раз проверил замки.

Первый он отнёс поручику. Второй вложил рукоятью в мою правую ладонь.

— Ствол вверх, Алексей Николаевич, — сказал князь. — До команды место не оставляйте.

Я поднял оружие. Тяжесть пистолета отозвалась в кисти. Указательный палец я держал снаружи скобы. При обычных обстоятельствах это правило сопровождалось бы безопасной площадкой, инструктором и мишенью из бумаги. Нынешняя мишень носила военный сюртук и уже получила право стрелять первой.

Илларион Петрович отошёл.

— Господа, условия вам известны, — сказал он. — Расстояние пятнадцать шагов. Оба остаются на местах. Каждый имеет один выстрел. Поручик Сабуров стреляет первым. После его выстрела Алексей Николаевич располагает одной минутой. По окончании минуты я прекращу поединок. Вопросы есть?

— Нет, ваше сиятельство, — ответил Сабуров.

— Нет, — произнёс я.

Доктор поднёс часы ближе к глазам.

— Я готов.

Илларион Петрович посмотрел сперва на Сабурова, затем на меня.

— Начинайте.

Сабуров опустил руку. Он сделал это одним движением. Чёрный круг ствола оказался напротив моего лица. Поручик слегка повернул корпус и поднял локоть. Его взгляд прошёлся по прицелу.

Дуло пистолета походило на объектив камеры, вот только под ним не горел красный огонёк. Теперь впереди меня находился чёрный круг. Один ствол, один поручик и один зритель с моей стороны.

Перед камерой требовалось сохранять правильное выражение лица. Перед пистолетом требовалось не сходить с платка. Второе задание содержало меньше пунктов и давалось мне труднее.

Я удерживал голову прямо. Воротник давил на шею. Левая рука сжала край сюртука, но я разжал пальцы. Потом возникло желание перенести вес на другую ногу. Я подавил это желание: не шелохнулся.

Сабуров целился.

За спиной у меня лошадь ударила копытом. Кучер тихо заговорил с ней. Птица над Сабуровым пропела ноту, затем вторую и резко замолчала.

Поручик выстрелил.

Грохот прошёл между деревьями. Дым закрыл Сабурову лицо. Справа от моей головы послышался свист. Я не успел понять, принадлежал ли он пуле или воздуху.

Я остался стоять.

Сначала проверил ноги. Не дрожат. Потом мне потребовался вдохнул. Воздух вошёл в лёгкие. Пальцы сжимали пистолет. Правое ухо заложило, во рту стало сухо, воротник затянулся ещё сильнее.

Я провёл ладонью по груди, словно стряхнул с ткани грязь. На сюртуке отверстия не нашлось. Боль всё не появлялась. Доктор не двинулся с места.

Сабуров опустил разряженный пистолет.

Дым уходил между берёзами. Поручик посмотрел на меня.

— Алексей Николаевич, ваша минута уже идёт, — сказал князь.

Я опустил руку и направил пистолет на Сабурова. Правая рука не дрожала. Удары сердца отдавались в горле и мешали спокойно дышать. Рукоять давила на ладонь.

Я поднял оружие выше и навёл мушку на тёмный сюртук. Сабуров стоял у своего платка. Правую руку с разряженным пистолетом он держал вдоль бедра. Левую убрал за спину. Расслабил плечи.

Мушка замерла немного ниже воротника. С расстояния в пятнадцать шагов я видел пуговицы, складку ткани возле плеча и белую полоску рубахи. За тёмным сукном находились рёбра, лёгкие и сердце. Доктор ждал возле дерева, приготовил инструменты для исправления последствий моего решения.

Я посмотрел Сабурову в лицо. Поручик встретил мой взгляд. Он не отвернулся и не поднял подбородок. В субботу я сумел прочесть его решимость раньше первых слов. Сейчас лицо ничего мне не сообщило.

— Сорок секунд, — сказал доктор.

Я снова посмотрел вдоль ствола. Палец вошёл в скобу и коснулся спускового крючка.

Передо

Я поднял руку — указал стволом пистолета значительно выше головы Сабурова и выстрелил. Отдача толкнула ладонь. Дым попал в лицо. На дальних ветвях зашевелились листья, птицы сорвались с деревьев и перелетели за рощу.

Мелькнула мысль: «Если бы я прицелился, то попал бы?»

Илларион Петрович подошёл и принял у меня пистолет.

— Оба выстрела произведены, — сообщил он. — Поединок окончен, господа.

Сомов забрал оружие у Сабурова. Доктор закрыл часы и подошёл сперва к поручику.

— Ранены?

— Нет.

Доктор повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич?

Я покачал головой.

— Нет.

Он осмотрел мой сюртук спереди, затем обошёл меня и вернулся к своему футляру.

— Превосходно, — сказал доктор. — Хорошее утро.

Сабуров направился ко мне. Хмурое выражение сохранялось на его лице пока он шёл по площадке. Возле моего платка поручик остановился, посмотрел на меня, затем на мою правую руку. Угол его рта поднялся.

— Алексей Николаевич, почему вы не выстрелили в меня? — спросил Сабуров.

Я ухмыльнулся.

— У меня нет к вам претензий, поручик. Ранняя побудка не стоит того, чтобы из-за неё портить ваш военный мундир.

Сабуров перевёл взгляд на мой сюртук.

— Вы приняли вызов. Я выстрелил первым.

— У вас был шанс, Николай Аркадьевич. Вы промахнулись.

Поручик усмехнулся и шагнул мимо.

Возле моего плеча он задержался и произнёс:

— Вы ошиблись, Алексей Николаевич. С пятнадцати шагов я никогда не промахиваюсь.

Сабуров продолжил путь. Объяснения от него не последовало. Он подошёл к Сомову, забрал свои вещи. Верхнюю пуговицу сюртука застегнул на ходу.

— Павел Дмитриевич, мы опаздываем, — сказал он.

— Да, Николай Аркадьевич.

Сомов уложил пистолеты в деревянный футляр, закрыл крышку и поклонился Иллариону Петровичу. Потом поклонился мне. Сабуров уже садился в экипаж. Сомов последовал за ним, кучер тронул лошадей, и колёса прошли по влажной траве к дороге.

Доктор подождал, пока экипаж скроется за деревьями.

Потом он поднял с земли медицинский футляр и обратился к князю:

— Господа, мы скоро поедем в город? Пациенты ждут.

* * *

Карета остановилась у моего дома. Я поблагодарил Иллариона Петровича поклоном. Князь ответил движением головы. Доктор приподнял два пальца, не выпуская из другой руки футляр. На обратной дороге он к ранениям не возвращался. Утро не предоставило ему нового материала, и медицина перенесла это разочарование достойно. Кучер тронул лошадей. Через несколько секунд карета скрылась за поворотом.

Я вошёл через парадную дверь. Прасковья Ивановна вышла из кухни с деревянной ложкой в руке. Тёмный передник был присыпан мукой, рукава платья закатаны. Она посмотрела на меня, затем на часы в передней и снова на меня. Я снял шляпу, положил её на сундук и обнял Прасковью Ивановну. Ложка осталась возле моего плеча. Второй рукой Прасковья Ивановна упёрлась мне в грудь, отстранилась и принюхалась: сперва к воротнику, потом наклонилась ближе к лицу.

— Прасковья Ивановна, как же я рад вас видеть!

Она ещё раз втянула носом воздух.

— Совершенно трезв, — заверил я.

Прасковья Ивановна осмотрела мои глаза, провела ладонью по рукаву, ощупала локоть и поправила воротник. Ткань везде оставалась цела. Затем она забрала ложку с моего плеча и вернулась на кухню. Моё возвращение было принято, причина объятий — отложена до появления более убедительных объяснений.

В мастерской я распахнул ставни. Солнечный свет лёг на наборные кассы, столы и железный пресс. Всё стояло на прежних местах. За время моего отсутствия мастерская не разорилась, не сгорела и не успела перейти к другому владельцу. Утро продолжало проявлять необыкновенную щедрость.

Я прошёл между столами и коснулся края пресса. Пистолет оставил возле большого пальца красный след. Ладонь сгибалась, ноги не дрожали, сюртук не требовал штопки. Доктор зря возил футляр, а я впервые за последние дни не жалел о бесполезной услуге.

Первым пришёл Климов. Он снял сюртук, повесил его в передней и прошёл к наборным кассам. Рогов появился следом, принёс завёрнутый в ткань инструмент и положил возле пресса. Егор вбежал последним, увидел меня и остановился у двери. Его взгляд прошёл по моему лицу, рукам и сюртуку. Потом он снял фуражку и аккуратно поставил её на полку.

Я дождался, пока все трое соберутся в мастерской.

— Господа, оставьте на минуту кассы и пресс.

Климов повернулся ко мне. Рогов положил инструмент. Егор подошёл ближе. В дверях жилой половины появилась Прасковья Ивановна с полотенцем в руках. Видимо, необычное поведение хозяина требовало наблюдения до полного выяснения обстоятельств.

Я встал у края наборного стола взмахнул рукой.

— Господа, сегодня утром я понял одну полезную вещь. Пятнадцать шагов — очень небольшое расстояние. На нём помещаются два человека и множество глупостей. Наша мастерская больше. Следовательно, здесь должно поместиться нечто разумное.

Климов перевёл взгляд на мою правую руку. Рогов нахмурился. Егор открыл было рот… но промолчал.

— Подробности моего утра работе не помогут, поэтому оставим их людям, у которых слишком много свободного времени. Поговорим о том, ради чего мы открываем эту дверь каждый день.

Я провёл ладонью по столу.

— Первый заказчик уже существует, господа. Он ещё не вошёл сюда и, вероятно, не считает себя первым. Сейчас он занят собственными делами: заканчивает письмо, спорит с управляющим, готовит объявление, приглашение или рукопись. Он знает, что текст ему понадобится. Он знает имя нового хозяина типографии. Он слышал, что здесь спрашивают не только о бумаге и числе страниц.

Я посмотрел на Климова, затем на Рогова и Егора.

— Через день, господа, через неделю или после обеда он откроет эту дверь. В этот миг мы не должны начинать становиться хорошей типографией. Поздно начинать. Он должен увидеть, что мы ею уже стали.

Я указал на наборные кассы.

— Пусть он увидит шрифт, подготовленный до его прихода. Не груду литер, среди которых требуется искать нужную букву, а выбор. Строгий — для объявления. Чистый — для приглашения. Спокойный — для книги.

Рогов повернул голову к прессу.

— Пусть он услышит от Степана Лукича не рассказ о том, почему машина сегодня не желает работать. Пусть он услышит срок изготовления заказа. Настоящий срок, за который можно отвечать. Пресс может скрипеть, требовать масла и иметь собственные взгляды на понедельник. Заказчик узнавать об этом не обязан.

Егор опустил глаза на стопу бумаги.

— Пусть он получит лист без пятен, загнутых углов и следов пальцев. Егор подаст его так, что даже

Прасковья Ивановна сложила полотенце. Климов замер возле открытой кассы, положив ладонь на её край.

— Господа, мы не будем встречать первого заказчика просьбой спасти мастерскую. Ему безразличны наши долги, трудности и героическая борьба с неисправным винтом. Он придёт спасать собственное дело. Мы покажем, что здесь оно получит форму, срок и достойный вид.

Я прошёл к прессу.

— Сегодня у нас есть редкая роскошь: можно исправить ошибку до того, как нам за неё заплатят. Завтра каждая неверно выбранная литера станет испорченным листом бумаги. Каждая задержка — чужим недоверием к нашей работе. Каждая наша небрежность обернётся рассказом, который разлетится по городу быстрее любого объявления и испортит нам репутацию. Значит, сегодня мы ошибёмся бесплатно и исправим всё, что сумеем найти.

Рогов взял инструмент, но я поднял ладонь.

— Ещё минуту, Степан Лукич. Пресс от нас не уйдёт. Я проверял: тяжёлый.

Он оставил инструмент на столе.

— Мы сделаем несколько образцов. Не для красоты и не для того, чтобы любоваться собственной работой. Один лист должен заставить прочитать объявление до конца. Другой — принять приглашение всерьёз. Третий — показать автору книгу ещё до того, как она стала книгой. Когда заказчик возьмёт образец в руки, объяснять мастерство уже не потребуется. Объяснения часто начинаются там, где работа не справилась сама.

Я остановился возле Егора.

— И никаких ожиданий у окна. Заказчики не приходят быстрее оттого, что на улицу смотрят четыре человека. Когда дверь откроется, каждый из нас будет занят делом. Это производит лучшее впечатление и значительно меньше утомляет шею.

Егор опустил голову.

Я вернулся к столу, сказал:

— Нам не требуется верить в успех мастерской, господа. Вера удобна по воскресеньям, когда работники остаются дома. Сегодня понедельник. Сегодня нужны чистые кассы, исправный пресс, хорошие образцы и люди, знающие своё дело.

В мастерскую проникали уличные звуки, скрипели приоткрытые ставни.

Я продолжил:

— Господа, я не обещаю вам лёгкой рабочей недели. Лёгкие недели редко оставляют после себя работающие предприятия. Я обещаю другое: каждый вечер мы будем видеть, что изменилось за день. Сегодня подготовим образцы продукции. Завтра покажем их городу. Потом напечатаем первый заказ так, чтобы второй заказчик пришёл к нам по рассказу первого.

Я взял верхний чистый лист и положил его на середину стола.

— Сейчас это бумага. Через несколько часов она станет доказательством того, что типография вернулась к работе. Через несколько дней такой лист принесёт нам следующий заказ. А потом наступит утро, когда мы перестанем спрашивать, придут ли заказчики, и начнём решать, чей заказ ставить в работу первым.

Я поднял чистый лист.

— За работу, господа! Нам предстоит напечатать будущее раньше, чем город догадается его заказать.

Климов открыл соседнюю кассу. Рогов направился к прессу. Егор осторожно выровнял стопу бумаги. Прасковья Ивановна посмотрела на всех четверых, покачала головой и ушла в кухню. Через минуту там загремела посуда: домашнее хозяйство не нуждалось в мотивационной речи и приступило к будущему значительно раньше нас.

* * *

После ухода работников я перенёс образцы в контору и поставил на стол две свечи. Дневного света уже не хватало: мелкие буквы сливались, края оттисков терялись в вечерней серости, а американский каталог при слабом освещении получал незаслуженное преимущество. Его плотная бумага оставалась белее нашей и возвращала свет лучше. Америка выигрывала сравнение ещё до знакомства с содержанием.

Климов оставил три чистых оттиска и несколько испорченных проб с исправлениями. Первым лежало торговое объявление: крупный заголовок, две строки о товаре, цена и место продажи. Раньше весь текст занимал середину листа одним плотным прямоугольником. Климов считал такую форму удобной для набора. Я считал её удобной для заказчика, желающего спрятать цену от покупателя. После третьей переделки цена оказалась в отдельной строке, адрес поднялся выше, а два почтительных оборота исчезли совсем.

Утром Яков Осипович выслушал мои объяснения и спросил:

— Заказчик согласится вычеркнуть собственные слова?

— Сначала он увидит оба оттиска.

— Выберет длинный.

— Тогда мы получим деньги за длинный. Образец должен показать, что у него имелся выбор.

Климов посмотрел на перечёркнутые строки.

— Выбор прибавляет две пробы.

— Прибавим их стоимость к цене.

После этого спор потерял для него значительную часть смысла. Яков Осипович признал новое правило печатного дела, когда оно получало место в счёте.

Вторым был книжный титул. Для проверки шрифта я предложил название «О пользе порядка в домашних делах». К вечеру оно приобрело неприятную убедительность. Под титулом оставалось место для имени автора, ниже стояли город и год. Американская страница из каталога выглядела свободнее: вокруг пяти строк сохранялось столько чистой бумаги, что местный автор наверняка потребовал бы поместить туда предисловие, посвящение и два отзыва знакомых. Наш оттиск получился теснее. Климов отказался уменьшать название ещё на одну ступень.

— Мельче можно набрать, — сказал он. — Читать станут при хорошем зрении.

— Автор захочет видеть название из другого конца комнаты, — возразил я.

Рогов, проверявший в тот момент нажим, поднял голову от пресса:

— На этой бумаге мельче нельзя. Краска забьёт середину букв.

Этим разговор закончился. Моё представление о красоте уступило бумаге, краске и человеку, отвечавшему за то и другое. В последние дни я привыкал к полезному свойству материального мира: он возражал без почтения к должности владельца.

Третьим лежало приглашение на обед. Именно его я придвинул ближе к свечам. На плотном листе стояло: «Н. Н. имеет честь просить господина», дальше шла свободная строка для имени приглашённого, «пожаловать к нему к обеду» «сентября ___ дня, в ___ часов». Внизу написано меньшим шрифтом: «О согласии просят уведомить».

Текст окружала тонкая прямоугольная рамка. Украшений Климов не добавил. У мастерской имелись завитки, виньетки и несколько наборных цветов, однако после американского каталога я уже знал, до какой степени печатник способен украсить приглашение, пока гость не забудет, куда его вообще звали.

Первую пробу Климов набрал иначе. Вверху стояло длинное почтительное обращение, затем следовало уведомление о намерении хозяина «иметь удовольствие видеть у себя» приглашённого, а день и час прятались возле нижнего края.

Я прочитал текст дважды и спросил:

— Что должен сделать получатель?

Егор ответил первым:

— Приехать к обеду.

— Когда?

Он снова посмотрел на лист и нашёл число не сразу.

— Вот здесь.

— Значит, число стоит не там.

Климов взял пробу у него из рук.

— Оно стоит после обращения.

— Получатель уже знает, что его уважают. Теперь ему нужно узнать день.

— Заказчик может пожелать больше почтения.

— Оставим ему место перед подписью. При

Егор улыбнулся. Климов поджал губы и вернул лист на верстатку. Через четверть часа появилась вторая проба. Имя приглашённого поднялось вверх, число и час заняли отдельные места, обращение сократилось. Егор приложил к свободной строке наборную линейку.

— Длинная фамилия войдёт? — спросил я.

Климов назвал число литер, которые помещались на строке. Егор выслушал, затем показал на собственное имя, написанное мною на краю первой пробы.

— А с отчеством?

Яков Осипович передвинул линейку и пересчитал.

— Впритык.

— Приглашать станут господ, — сказал я. — У господ встречаются родители. Оставим место для отчества.

Климов расширил строку. Для этого пришлось сузить поля. Рогов снял следующую пробу, осмотрел рамку и провёл пальцем возле нижнего угла.

— Тут нажим сильнее.

— Исправите?

— Исправлю.

Он не стал объяснять, каким способом. Я тоже не спрашивал. Каждый из нас сохранял право на собственную область тайных знаний: Рогов располагал прессом, я — уверенностью, что заказчик сначала смотрит на своё имя.

Теперь я положил рядом американское приглашение. На странице каталога было ещё меньше слов. Имя, день и час занимали центральное место, вокруг них оставались широкие поля. Бумага плотнее, шрифт тоньше, рамка собрана из мелкого орнамента, которого в наших кассах не имелось. Ставить два листа рядом ради состязания было рано. Американский образец выглядел дороже.

Наш лист выигрывал в другом. На нём сразу находились имя, день, час и просьба об ответе. Каждую строку можно было прочитать при свечах. Рамка держалась на одинаковом расстоянии от края, краска нигде не расплылась. Климов взял принцип из каталога и собрал его из собственных шрифтов. Рогов заставил этот принцип отпечататься на бумаге. Егор нашёл место, где длинное имя могло испортить всё предприятие ещё до обеда.

Утром я обещал, что первый заказчик увидит готовую типографию. К вечеру на столе лежало три доказательства. Денег они пока не приносили, однако их уже можно было положить перед гостем без объяснения устройства пресса, недостатка литер и моих сложных отношений с ремеслом.

Я придвинул приглашение к краю каталога и снова сравнил поля. Утром мне отмеряли пятнадцать шагов. Днём я требовал оставить вокруг четырёх строк несколько сантиметров свободной бумаги. К вечеру оба расстояния занимали меня всерьёз. Первое сохранило жизнь. Второе должно было принести заказ. Понедельник постепенно исправлял собственную репутацию.

Полосатый кот сидел на соседнем стуле и наблюдал за перемещением листов. В мастерской он появился незадолго до ухода Егора, обошёл кассы, заглянул под пресс и устроился в конторе. Молоко, оставленное Прасковьей Ивановной, осталось нетронутым. Кот пришёл по делам, содержание которых мне по-прежнему не сообщали.

Он поднялся на стол, переступил через торговое объявление и поставил передние лапы на американский каталог. Хвост лёг поверх книжного титула. Приглашение осталось свободным.

— Выбор понятен, — сказал я. — Торговля и литература вас пока не убедили.

Кот посмотрел на меня, потом сел на американский образец приглашения. Я осторожно потянул каталог к себе. Кот выпустил когти и удержал страницу. Пришлось остановиться. Печатная промышленность Соединённых Штатов получила защитника, не знакомого с её достижениями и совершенно равнодушного к моему мнению.

— Мне нужно сравнить листы.

Хвост дважды ударил хвостом по титулу.

— Это деловой разговор.

Кот повернул голову к окну. Я протянул руку, намереваясь снять его со страницы. Кот поднял переднюю лапу. Когти пока оставались спрятанными. Предупреждение выглядело достаточным.

Руку я убрал. Наши отношения сохраняли ясность: стол принадлежал мне до его появления, после его появления условия менялись. В этом отношении кот мало отличался от губернского общества, только сообщал правила заранее.

Я взял наше приглашение и поднял к свету. На обороте проступал слабый след нажима. Рогов предупреждал, что более тонкая бумага не годится. На этой бумаге оттиск держался хорошо. Для настоящего заказа следовало предложить заказчику два сорта: дешевле и плотнее. Цена принадлежала мне, расход и срок — Климову, качество — Рогову. Впервые разделение обязанностей не требовало дополнительной речи.

Кот спрыгнул со стола и прошёл к двери конторы. Я услышал стук с улицы — три сильных удара в парадную дверь. Для заказчика было поздновато. Для кредитора время подходило всегда. Для князя существовали слуги и более убедительные способы сообщить о визите. Я оставил приглашение возле каталога, взял свечу и вышел в переднюю.

Кот уже стоял у наружной двери. Уши были подняты, хвост тянулся вверх. При моём приближении он отступил на полшага и пропустил меня к замку. Я открыл дверь. На крыльце стоял поручик Сабуров. Фуражку он держал под мышкой. Кот проскользнул между моими сапогами, вышел на крыльцо и потёрся боком о его ботфорт. Николай Аркадьевич опустил на спину кота ладонь, затем посмотрел мне прямо в глаза.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — я пришёл перед вами покаяться.

Глава 12

Я посмотрел на Сабурова, потом опустил глаза. Кот прижимался боком к ботфорту сапог поручика и тёрся лбом о голенище. Я снова посмотрел на Николая Аркадьевича. Тот ждал. Фуражка оставалась под мышкой, на сапогах засохла дорожная пыль, волосы у висков примялись после головного убора. Утром я видел это лицо с пятнадцати шагов над пистолетным стволом. Вечером оно находилось по другую сторону моего порога и предлагало покаяние.

Кот поднялся на задние лапы и потянулся к руке Сабурова. Николай Аркадьевич подхватил его рукой под грудь. Полосатый устроил передние лапы на рукаве мундира, повернулся боком и сразу замурлыкал. До сих пор наши отношения с этим животным строились значительно медленнее.

— Алексей Николаевич, впустите меня. Хочу объясниться.

Я посторонился. Кот пересёк порог на руках у гостя. Я запер наружную дверь и повёл Сабурова через мастерскую. После рабочего дня здесь пахло краской, бумагой и маслом. На верстаке Рогова лежала сложенная ветошь. Возле касс остались обрезки пробных листов. В глубине мастерской темнел пресс, на железной раме поблёскивал свежий след масла.

В конторе горели две свечи. На столе лежали образцы, над которыми мы возились днём. Я собрал торговое объявление, книжный титул и приглашение, вложил их между страницами американского каталога, закрыл тяжёлую книгу и поставил её на полку. Сабуров проводил каталог взглядом. Возле стула он остановился.

— Позволите присесть?

— Прошу.

Поручик сел, придерживая кота локтем. Полосатый дважды переступил по его коленям, свернулся, свесил одну лапу поверх мундира и зажмурился. Через несколько секунд мурлыканье заполнило паузу в разговоре. Сабуров провёл ладонью по кошачьей спине.

— Коты чувствуют хороших людей, — сказал он.

Мурлыканье стало громче. Показания свидетеля выглядели убедительно. Особенно с учётом того, что подкупить его мне за всё время знакомства

— Я скажу сразу, Алексей Николаевич. На балу я повёл себя недостойно. Поэтому и приехал. Просить у вас прощения.

Он чуть передвинулся на стуле.

— Накануне мы играли в карты. Засиделись допоздна. Сначала шли деньги. Потом кому-то пришло в голову поставить другое. Проигравший на ближайшем балу должен был добиться настоящей дуэли и принять выстрел с пятнадцати шагов.

Сабуров погладил кота большим пальцем между ушами.

— Проиграл я.

Пауза вышла совсем небольшой.

— Служба иной раз надоедает до зубной боли, — продолжил Сабуров. — Утром манеж. Потом бумаги. Потом лошади. Потом дежурство. На следующий день то же самое, только лошадь может быть другая. Вечером собираемся, играем, спорим, выдумываем разную дурь. В тот раз выдумали особенно удачно.

Он поморщился.

— Нет. Удачно — дурное слово. Выдумали и согласились. Я согласился тоже. Проиграл — исполняй.

Сабуров говорил быстро. Фразы временами налезали одна на другую, потом он останавливался на полуслове, выбирал другие слова и продолжал. Кот принимал изменения темпа без возражений.

— Алексей Николаевич, сами понимаете, первого встречного я вызвать не мог. Представьте. Стоит господин на балу, или танцует, или разговаривает, никого не трогает — а я лезу к нему с пистолетами. Это уже совсем дрянь. Мне нужен был противник настоящий. Такой, перед которым самому не стыдно встать. Понимаете?

Он поднял на меня глаза.

— Потом мне сказали про вас.

Моя рука замерла у края столешницы.

Сабуров этого не заметил.

— Я сразу понял: годитесь.

Поручик провёл пальцем по усам.

— Ну посудите сами, Алексей Николаевич. Я же понимаю. Другой континент. Леса. Охотники. Индейцы. Дикие звери. Там без оружия куда? Вы прожили так пять лет и вернулись целым. Значит, стрелять умеете. И, скорее всего, очень хорошо.

Я вздохнул. Америка в губернском пересказе становилась всё полезнее. За океаном Алексей уже успел выучиться торговле, приобрести необычные привычки, пережить индейцев и теперь оказался отличным стрелком. При таком темпе ещё несколько новых знакомств могли открыть во мне китобоя.

Сабуров продолжил вполне серьёзно:

— Я даже обрадовался. Наконец, подходящий противник. И не мальчишка, которого можно напугать первым требованием. Вы жили среди дикарей пять лет — вас нашим балом не удивишь. И дуэлью.

Последнее предположение было особенно несправедливым… к балу.

— Дальше требовался повод, — сказал он. — Я увидел ваш взгляд и прицепился к нему. Ну… вы помните. Потом начал тянуть мундир, службу, извинения. Вы ответили про вино. Тут уже всё пошло само.

Он опустил глаза на кота.

— Алексей Николаевич, я прекрасно понимал, что никакого оскорбления во взгляде не было. И что русскую армию вы в тот вечер не собирались унижать. Мне требовалось довести дело до вызова. Вот. Я довёл.

Мурлыканье стихло. Кот открыл глаза и положил подбородок Сабурову на запястье.

— Вот это и было мерзко, Алексей Николаевич. Не карта. За карты отвечаю я. Не пари. На него я согласился сам. А то, что вы ничего об этом не знали. Я заставил вас защищать свою честь из-за моего проигрыша.

Поручик убрал ладонь со спины кота.

— Стрелять в вас я не собирался. Моей частью пари был ваш выстрел. Моя ставка, мой риск. Поэтому утром свою пулю я отвёл. Вы должны были получить настоящее право выстрелить в меня. И получили.

Теперь Сабуров посмотрел на меня.

— А вы подняли ствол.

Он помолчал.

— Ответ про мундир был хороший. Очень хороший. Но я ведь видел, куда вы сначала целились.

Кот ткнулся лбом в его неподвижную ладонь.

— Алексей Николаевич, вы могли меня убить. Имели право. Должны были! Вы ведь ничего обо мне не знали, кроме того, что я сам устроил ту ссору и только что выстрелил в вас. И всё равно отвели пистолет.

Сабуров выпрямился.

— Я не умею просить прощения красиво. Да и красиво здесь получится хуже. Я поступил с вами подло. Признаю. Вы со мной — благородно. Простите меня, Алексей Николаевич.

В конторе потрескивал фитиль свечи. Из мастерской пахло свежей краской. На полке за плечом Сабурова стоял каталог, набитый чужими образцами хорошей печати. Кот снова ткнулся носом в ладонь поручика.

Я посмотрел Николаю Аркадьевичу в глаза.

— Принимаю ваши извинения.

Сабуров кивнул.

— Благодарю.

Ладонь снова прошлась по кошачьей спине. Через несколько движений руки вернулось мурлыканье. Николай Аркадьевич посидел ещё секунду, затем хлопнул свободной рукой по колену.

— Теперь второе, — сказал он. — Я вас сегодня угощаю. В ресторации при гостинице. Наши собираются вечером. Поедемте со мной, Алексей Николаевич!

Сабуров чуть подался вперёд.

— Там кормят прилично. Нормальная еда. Горячая. Есть отличный ростбиф, пироги, рыба. Хозяин достаёт хорошее рейнское, а если повезёт — шампанское. И никакой церемонии: сел, ешь, пьёшь, говоришь.

Сабуров оживлялся с каждой фразой.

— Будет человек шесть, может восемь. Наши офицеры. Все нормальные! Почти все.

Он поднял палец.

— Штабс-капитан Сомов поёт. Вот это беда, предупреждаю сразу. После второй бутылки уверен, что у него тенор. После третьей убеждает в этом остальных. Зато знает такие истории про Кавказ, за которые в приличном доме его выставили бы после первой. В ресторации обычно дают договорить.

На лице Сабурова появилась улыбка.

— Карты наверняка будут. Играть вас никто не тянет. Я сегодня сам за вами прослежу. Часам к девяти начнут спорить о лошадях. К десяти выяснится, что каждый присутствующий служит в лучшем полку империи. Потом обязательно вспомнят начальство. Тут я советую слушать внимательно: люди после второй бутылки сообщают о своих командирах сведения, которых не найдёте ни в одном официальном документе.

Кот приоткрыл глаза. Сабуров почесал ему подбородок.

— А главное — там весело! Без дам, без поклонов через зал, без необходимости стоять возле стены и следить, кому вы уже представлены. Захотели — спорите. Захотели — пьёте. Захотели — молчите и едите. У нас, правда, молчать долго никому не удаётся.

Он перевёл дыхание и добавил уже серьёзнее:

— Поедемте, Алексей Николаевич. Я хочу познакомить вас со своими. Нормально познакомить. Не через пистолет.

Сабуров тут же продолжил:

— И сегодня всё за мой счёт. Ешьте сколько хотите. Пейте что хотите. Если Сомов запоёт — можете уйти.

Я взглянул на полку. Из каталога на несколько линий выступал край плотного листа. Приглашение?

— Согласен, Николай Аркадьевич. Я составлю вам компанию.

Сабуров расплылся в улыбке. Кот замурлыкал у него на коленях, словно тоже согласился.

* * *

Ресторан занимал первый этаж гостиницы. Через переднюю, где уже висело несколько шинелей и военных плащей, мы прошли в зал с тремя окнами

Офицеров собралось семеро вместе с Сабуровым и Сомовым. Старший, плотный штаб-ротмистр с начинающей седеть бородой, занял место ближе к середине стола. Рядом сидел худой капитан с длинными пальцами; он всякий раз отодвигал бокал на ширину ладони после того, как пил. Два поручика расположились напротив. Молодой корнет сначала держался прямо, тщательно следил за старшими и через полчаса уже смеялся раньше всех.

Сабуров представил меня каждому, сообщил про Америку и ограничился этой частью биографии. После вчерашнего бала и сегодняшнего утра Алексей Ветров приобрёл среди местных офицеров достаточную известность без моего участия. Двое уже слышали про дуэль. Капитан слышал ещё и про пять лет среди индейцев. Источник второй новости сидел справа от меня и наливал рейнское с совершенно чистой совестью.

За первый тост выпили сдержанно. После второго переставили два стула. После третьего штаб-ротмистр расстегнул верхний крючок мундира, корнет начал рассказывать капитану о достоинствах молодой серой лошади, а один из поручиков отодвинул блюдо с рыбой и потребовал вернуть пироги.

Я узнавал порядок. Корпоративы проходили приблизительно те же стадии. Сначала отдел продаж держался возле отдела продаж, начальство сохраняло должностные лица, а молодой менеджер старательно вспоминал имена директоров. Через час люди менялись местами. Ещё через час обнаруживались певцы, философы и специалисты по вопросам, которыми в рабочее время занимались совершенно другие подразделения.

Здесь отделами служили чины и эскадроны. Вместо бейджей имелись эполеты. Караоке ещё предстояло изобрести. В остальном человечество к двадцать первому веку достигло удивительно скромного прогресса.

После горячего один из поручиков передал Сомову семиструнную гитару. Штабс-капитан поставил бокал, взял инструмент, подтянул две струны. Сабуров немедленно напомнил компании о теноре. Сомов посмотрел на него, ещё раз проверил верхнюю струну и начал петь.

Предупреждение Сабурова оказалось несправедливым к штабс-капитану. Сомов пел хорошо. Настоящая опасность появилась после первого куплета, когда остальные решили ему помочь.

Песня была солдатская, про ученья, командира, ранцы, амуницию и радости военной жизни. Припев заканчивался словами «Любо, братцы, жить!», и этой частью песни компания овладела сразу. Штаб-ротмистр вступал низко и на полтакта позже. Молодой корнет, напротив, спешил и старался компенсировать неточность громкостью. Сабуров держался посередине, зато отбивал ладонью ритм по столу и один раз едва не отправил собственный бокал на пол.

Сомов дождался окончания общего припева, поправил струну и продолжил с прежним выражением лица. В будущем за подобную стойкость звукооператору доплачивали.

После солдатской песни корнет попросил «Среди долины ровныя». Здесь желающих помогать стало меньше. Сомов пел спокойнее, гитара звучала негромко, и даже корнет сумел просидеть целый куплет, удерживая бокал обеими руками. Потом вернулись пироги, вино и разговоры, а инструмент остался возле Сомова, прислонённый к его стулу.

Сабуров вспомнил про мою типографию после того, как капитан заговорил о дороговизне книг. Николай Аркадьевич сразу повернулся ко мне и начал выяснять, много ли вообще можно заработать печатным делом.

Я объяснил ему разницу между работой типографии на заказ и издательством. В первом случае хозяин получал деньги за определённое число листов: набор, бумагу, печать. Сделал работу, получил плату, освободил станок для следующей. Издатель играл в другую игру. Он выбирал сочинение, договаривался с автором, вкладывал собственные деньги в бумагу и печать, затем продавал один тираж многим читателям. Один набор текста мог принести выручку сотни и тысячи раз, если книга находила покупателей.

Сабуров слушал очень внимательно. Я добавил главное ограничение. Бумага, которая лежит на складе, умеет превращать издателя в бедняка ничуть не хуже карт. Поэтому сначала следовало понять, кому нужна книга, сколько таких читателей найдётся, где они смогут её купить и согласятся ли подписаться заранее. Книжные лавки давали путь в другие города; подписка показывала спрос до выхода всего тиража. Удачное издание кормило издателя дольше разового заказа. Неудачное тоже кормило, только уже бумажного торговца, которому приходилось сбывать остатки.

Мне потребовалось ещё несколько минут, чтобы перечислить цензуру, стоимость бумаги, жалованье наборщиков, расходы на автора и необходимость найти хорошую рукопись. Сабурову хватило первой половины. Через минуту он уже пересказывал соседям мои осторожные рассуждения без единого «если». В его изложении я собирался печатать книги большими тиражами, продавать их по всей России и получать с каждого сочинения деньги во многих городах одновременно. Из моего плана исчезли цензура, склад, плохие продажи и автор, способный написать книгу, которую захотят купить. Осталась прибыль.

Я впервые наблюдал собственную презентацию после обработки человеком, полностью свободным от службы финансового директора. Штаб-ротмистр заинтересовался размером тиража. Капитан спросил, сколько нужно денег для начала. Молодой корнет хотел знать, можно ли напечатать книгу про лошадей и заработать больше, чем стоит хорошая лошадь. Разговор быстро ушёл от типографии к сравнительной доходности издательства, коннозаводства и карточной игры. Последнюю отрасль собравшиеся знали лучше остальных.

Сабуров в этом споре держался моей стороны. Он ссылался на Америку (хотя американскую модель издательского дела я ему вообще не описывал) и уверял остальных, что Ветров уже всё рассчитал. Я к этому времени успел рассчитать только количество выпитых бокалов и потерял точность после четвёртого.

Потом Николай Аркадьевич объявил, что скоро и сам станет богаче. Разговор вокруг него собрался сразу. Поручик рассказал о пожилой родственнице. Она тяжело болела и решила оставить ему небольшое наследство. За деньгами и бумагами позднее придётся ехать в Петербург. При упоминании родственницы Сабуров заговорил тише и смотрел в стол. Следующая часть рассказа касалась денег, и товарищи встретили её значительно бодрее.

Штаб-ротмистр предсказал новую лошадь. Один поручик отвёл лошади две недели и отдал первенство картам. Корнет считал, что Николай Аркадьевич способен совместить обе статьи расходов в один вечер. Капитан, который до сих пор участвовал в разговоре редко, назначил наследству срок жизни в месяц. Сабуров сперва посмеялся вместе со всеми. Потом поставил бокал возле тарелки.

— Смейтесь, господа. Эти деньги я действительно потрачу. Сразу. Только на другое.

За столом ещё улыбались. Николай Аркадьевич провёл ладонью по усам и заговорил дальше.

— Господа, у нас здесь ещё живут старики, воевавшие в двенадцатом году. Есть офицеры, есть нижние чины. Одних весь город знает. Других знают в доме, на своей улице, среди старых товарищей. Пока они живы, можно спросить. Можно вспомнить полк, сражение, поход. Потом старик умрёт. Сын ещё помнит. Внук уже скажет только: дед воевал с французами. Потом и этого не останется.

Улыбка исчезла с

— Мы каждый год говорим про двенадцатый год, — продолжал Сабуров. — Говорим про Москву, Бородино, Париж, государя, генералов. Всё это должно помнить. Только войну ведь выиграли многие тысячи. У каждого было имя. Наши земляки тоже там были. Я хочу собрать их всех. Всех, кого сумеем установить. Заказать большую доску, выбить имена и повесить её на главной площади.

Он оглядел стол.

— Пусть там стоит генерал, если был генерал. Пусть рядом будет штабс-капитан, поручик, корнет, рядовой. Мне всё равно, в каком порядке их напишут, лишь бы никого не потеряли из-за чина или бедности семьи. Мальчишки будут проходить через площадь и читать. Родные смогут привести детей и показать фамилию. Через двадцать лет останется доска, и город будет знать, кого он отправил на ту войну.

Сабуров положил обе руки на стол.

— Наследство небольшое. На имение его всё равно не хватит. На богатство тоже. Значит, пусть хватит на память. Я хочу потратить его на это.

Некоторое время слышались шаги слуги в соседней комнате и потрескивание свечей. Первым заговорил штаб-ротмистр. Он хотел знать, сколько фамилий придётся собрать. Потом капитан спросил, где Сабуров собирается проверять списки. Один из поручиков поинтересовался стоимостью большой доски. Вопрос о разрешении на главную площадь возник следом.

Список Сабуров изобразил ладонью над столом, проведя ею от графина до хлебной корзины. Размер будущей доски показал обеими руками. Для цены жеста уже не нашлось.

В будущем на этом месте появлялась бы презентация из сорока слайдов, смета и человек из юридического отдела с испорченным настроением. Сабуров располагал двумя руками, будущим наследством и главной площадью. По скорости запуска он превосходил большинство моих прежних команд.

Я спросил про источники имён. Тут разговор стал общим: вспомнили стариков, живших в городе, семьи умерших ветеранов, полковые сведения, бумаги в учреждениях. Через несколько минут штаб-ротмистр уже спорил с капитаном о том, кого считать земляком: родившегося здесь, жившего здесь после войны или служившего из этой губернии. Сабуров требовал брать всех и расширял круг каждым новым примером. Проект рос быстрее будущей доски. Я запомнил одну его фразу: у каждого было имя.

Дальше вечер снова вернулся к своему прежнему порядку. Сомову передали гитару. Корнет потребовал солдатскую песню ещё раз. Сабуров объявил, что американец обязан рассказать про Америку, поскольку компания уже достаточно выпила, чтобы слушать внимательно.

Здесь я оказался на знакомой территории. Проверяемые сведения о пяти годах Алексея у меня по-прежнему помещались в нескольких бумагах и чужих разговорах. Зато в голове сохранились Купер, школьная география, фильмы, книги и семнадцать лет сценической практики.

Я выбрал север. В моём пересказе Америка быстро обзавелась лесами, холодом, долгими дорогами, индейцами, охотниками и расстояниями, на которых ближайший сосед становится философским понятием. Точные города и даты я обходил. Зато хорошо работали снег, костры, следы, реки и необходимость принимать решение до того, как появится возможность собрать совещание.

Офицеры слушали. Сабуров слушал особенно жадно и время от времени пересказывал соседу последнюю подробность, успевая слегка её улучшить. Если я упоминал двухдневную дорогу, через несколько минут она занимала три дня. Встреченный в рассказе индеец к следующему кругу вина обзаводился ружьём. Одинокая зимовка постепенно приблизилась к экспедиции.

Мне оставалось лишь следить за ростом собственного американского прошлого. На корпоративах будущего эту функцию выполняли фотографии: к утру любое событие получало доказательства. Здесь доказательством служил Сабуров. Метод был менее точным и значительно быстрее.

После севера дошли до Аляски. Название вызвало вопросы, затем разговор перешёл к золоту. Золото окончательно победило издательское дело. Штаб-ротмистр потребовал объяснить, правда ли его там находят в реках. Корнет сразу заинтересовался, можно ли отличить золотой песок от обычного. Капитан заметил, что молодой офицер способен потерять жалованье и без поездки через океан, поэтому экономия на дороге уже делает Россию выгоднее Америки.

Сомов играл негромко, пока остальные спорили о золоте. Потом поручик вернулся к лошадям. Через несколько минут золото, кони и американские индейцы существовали в одном разговоре и уже никому не мешали. Обычно эта стадия корпоратива наступала ближе к полуночи. Общая тема исчезала, стол делился на три самостоятельных совещания, а каждый участник был уверен, что именно его разговор добрался до главного.

Здесь произошло то же. Штаб-ротмистр обсуждал с капитаном памятную доску. Два поручика выясняли достоинства разных пород лошадей. Корнет убеждал Сомова взять выше в следующей песне. Сабуров одновременно участвовал во всех трёх разговорах и ещё следил, чтобы мой бокал оставался наполненным. К концу вечера я начал подозревать, что дуэль была самой безопасной частью знакомства с гусарами.

Потом события стали располагаться в памяти крупными кусками. Сомов снова пел. Сабуров рассказывал мою американскую историю человеку, который сидел за тем же столом и слышал исходный текст час назад. Штаб-ротмистр требовал шинель. Корнет искал фуражку и обнаружил её на соседнем стуле. Передо мной появилось последнее блюдо, назначение которого я уже не установил.

На улице воздух оказался холодным. Меня усадили в экипаж. Сабуров сообщил кучеру мой адрес и велел ехать живее. По мостовой застучали колёса, фонари начали сменять друг друга за окном, а повороты губернского города приобрели значительно больше характера, чем им полагалось по дневному знакомству.

До дома меня доставили с ветерком. Я запомнил парадную дверь, тёмную переднюю и лестницу. Потом спальню. Я сел на край кровати, ухватил левый сапог обеими руками и стянул его. Поставил на пол, лёг боком, взялся за голенище правого сапога… и уснул.

Глава 13

Проснулся я от металлического звона. Несколько секунд лежал с закрытыми глазами, пытаясь определить источник этого звука. Звон повторился, за ним раздался короткий стук. Из мастерской. Работники уже пришли.

Я открыл глаза. Правый сапог оставался на ноге. Левый стоял возле кровати, аккуратно и совершенно отдельно от остального костюма. Сюртук за ночь смялся на боку, галстук съехал к плечу. Голова при попытке подняться отозвалась тяжёлым ударом где-то за лбом. Левый сапог выглядел единственным участником вчерашнего вечера, который вовремя остановился.

Я сел. Комната слегка изменила положение, потом вернулась на место. За стеной снова звякнули литеры. В двадцать первом веке похмелье хотя бы позволяло обвинить бармена, качество алкоголя или последний коктейль. Здесь рейнское было хорошим, шампанское настоящим, а компания приятной. Ответственность приходилось нести лично, что заметно ухудшало лечебный эффект жалоб.

Я стянул второй сапог, умылся холодной водой и некоторое время держал мокрые ладони на лице. Вода помогла ровно до того момента, когда пришлось наклониться за чистой рубахой.

Пахло краской, железом и сухой бумагой. После ресторана запах производственного помещения казался почти нравственным наставлением. Я прошёл в контору. На столе разложил хозяйственную книгу, несколько чистых листов, чернильницу и рукопись Анфисы Парамоновны. Книгу открыл слева, рукопись положил перед собой, перо — справа. Получилось убедительно.

Из мастерской хозяин типографии был виден сидящим за столом, среди бумаг, с пером под рукой. С расстояния в десяток метров никто не мог определить, что уже третью минуту он читает одно предложение о владельческой записи в старой книге и всякий раз теряет его смысл возле последней строки.

Я перевернул страницу. Анфиса писала разборчиво. Чернила не расплывались, поправки были понятны, поля оставались достаточно широкими. Ни одного из этих достоинств моя голова сегодня не ценила. Через полчаса я обнаружил, что палец лежит на одном и том же абзаце. К полудню я прочёл несколько листов. По количеству перевёрнутых страниц результат выглядел прилично. По количеству понятых мыслей он уступал даже вчерашнему пению корнета.

Прасковья Ивановна позвала к столу. После горячей еды, чая и примерно получаса, проведённого без книг, цифр и громких офицеров, я постепенно вернулся к реальности. Боль в голове отступила, свет перестал раздражать глаза. Я поднялся из-за стола и прислушался к собственному организму.

Двадцатипятилетнее тело справлялось с последствиями ночных развлечений заметно быстрее прежнего сорокалетнего. Раньше бы после такого вечера я к обеду только начинал заключать перемирие с желудком и переносил серьёзные решения на вторую половину следующего дня. Здесь же организм уже требовал продолжать работу. Молодость, как оказалось, была не только состоянием души, а еще и обладала очень полезной скоростью восстановления.

Я вернулся в контору и снова открыл рукопись. Теперь дело пошло лучше. Анфиса не пересказывала подряд всё, что находила в отцовском собрании. Она сравнивала, сомневалась, возвращалась к прежним записям, отмечала расхождения. В одном месте несколько строк были зачёркнуты целиком, рядом мелким почерком помещалась новая версия. На другой странице вопросительный знак стоял возле собственного вывода. Это я понимал.

Содержание старых изданий оставалось для меня чужой территорией, зато способ работы был знаком. Анфиса искала подтверждения, различала факт и предположение, исправляла сама себя. Для человека, которому рукопись предстояло вернуть с каким-нибудь осмысленным замечанием, это уже давало надежду.

Проблема начиналась там, где требовалось определить, права ли она. Я мог увидеть, что доказательство построено аккуратно. Проверить само доказательство мне было нечем. Названия старых книг, годы изданий, особенности печати и владельческие пометки существовали для меня только в её тексте. Анфиса могла сделать блестящий вывод или блестяще ошибиться — в обоих случаях я с одинаковым уважением дошёл бы до точки.

После обеда я продвинулся значительно дальше. На полях появились мои карандашные отметки: вопрос, непонятный термин, место, которое стоило перечитать. Возле нескольких страниц я поставил короткие черточки. К концу рабочего дня рукопись уже перестала казаться сплошной стеной учёности. В стене появились двери. Правда, большая часть дверей вела в помещения, где я по-прежнему ничего не узнавал.

В мастерской Климов начал складывать использованные инструменты. Рогов протирал металлическую часть пресса. Егор собирал с верстака обрезки бумаги. Со стороны парадной двери раздался быстрый стук. Через несколько секунд дверь распахнулась, и в мастерскую вошёл Сабуров.

Ножны с саблей ударились о косяк. Николай Аркадьевич придержал их ладонью и сразу направился ко мне. На нём был мундир, сапоги покрывала дорожная пыль, в руке он держал перчатки. Кот, сидевший возле тёплой стены, поднялся и пошёл ему навстречу. Сабуров на ходу подхватил его. Кот устроился на предплечье поручика с быстротой, которую в отношении меня по-прежнему считал излишней.

— Алексей Николаевич, спасайте, — выдохнул Сабуров. — Сто приглашений. К понедельнику. Я уже обещал.

Я положил карандаш на рукопись.

— Добрый вечер, Николай Аркадьевич.

— Добрый. Теперь выслушайте. Ужин офицерский, большой. Позовут около восьмидесяти человек, может больше. Поэтому хотят сотню: часть испортят, пока подпишут, кого-нибудь вспомнят в последний день, кто-нибудь вернётся в город. Имя вписывают рукой. День, час, место и кто приглашает — печатать.

Он положил перчатки на стол, достал из внутреннего кармана сложенный лист и развернул передо мной.

— В прошлый раз звали через знакомых и служителей. Одному передали семь часов, другому восемь, третий явился к девяти и уверял, что именно так ему сказали. Сами понимаете. До первого тоста это ещё недоразумение. После второго уже вопрос чести. Теперь решили раздать карточки.

Кот у него на предплечье замурлыкал.

Сабуров ткнул пальцем в середину текста.

— Здесь имя приглашённого. Оставьте места щедро. У военных фамилии иногда длиннее послужных списков.

Палец спустился ниже.

— День отдельно. Час отдельно. Чтобы господину для понимания приглашения не требовались свеча, терпение и штабной писарь. Бумага нужна хорошая, плотная. Рамка строгая. Без цветов. Если такую карточку по ошибке положат рядом с приглашением барышне, разница должна обнаружиться без свидетелей.

Климов у касс поднял голову.

Сабуров повернулся в его сторону.

— И все сто одинаковые. Это обязательно.

— Здесь вам повезло, — сказал я. — Типография умеет повторять однажды сделанную вещь.

— Прекрасно. Значит, половина дела уже готова.

Я прочёл принесённый текст.

— Что именно вы успели пообещать?

Сабуров ответил сразу:

— Настоящее американское качество.

Я поднял глаза.

— В каком выражении?

— Почти в этом. Сказал: «Ветров напечатает по-американски. Увидите разницу сразу». После этого мне велели самому ехать к вам и договариваться.

— А разницу в чём обещали?

— Алексей Николаевич, если бы я знал, я бы вам сейчас объяснил.

Он погладил кота.

— Должно быть лучше здешнего. Берёшь карточку — и видно, зачем вы пять лет прожили за океаном.

Американская командировка продолжала приносить результаты, происхождение которых Сабуров уже не мог объяснить.

Я встал, снял с полки каталог и положил его перед поручиком.

— Николай Аркадьевич, посмотрите образцы. Покажите, что вы продавали.

Сабуров взглянул на каталог. Задача его нисколько не смутила. Он усадил кота удобнее и принялся листать страницы. На третьей странице задержался.

— Слишком нарядно.

Перевернул ещё две.

— Это похоже на надгробие. У нас ужин, Алексей Николаевич. Желательно пригласить господ до того, как пригодится такой лист.

Ещё страница.

— Тут лучше. Только мелко. Пока дочитаешь час, ужин уже начнётся.

Он вернулся назад. Из каталога выскользнул лист и лёг на стол. Наш пробный оттиск приглашения. Сабуров прижал его ладонью.

— Вот!

Он взял образец и поднял его к свету.

— Вот это я им и обещал!

Он положил образец поверх принесённого текста и начал показывать пальцем:

— Имя отдельно. День отдельно. Час сразу находится.

Сабуров ещё раз осмотрел лист.

— Даже лучше, чем я рассказывал.

Рекламная кампания впервые оказалась скромнее продукта.

Я положил рядом с напечатанным приглашением его текст.

— Этот придётся сократить и переставить.

— Делайте!

— Перед тиражом будет пробный оттиск.

— Прекрасно!

— Сто экземпляров к понедельнику. Сделаем всё возможное.

Сабуров посмотрел на меня поверх приглашения.

— Мне особенно нравится конец вашей фразы.

— Остальных заказчиков подвинем.

— Вот теперь нравится вся.

В мастерской звякнула литера.

Сабуров достал кошелёк.

— Алексей Николаевич, это аванс. Остальное получите после. На бумаге не экономьте. Всё же для офицеров. Если понадобится добавить — только скажете.

Монеты легли рядом с рукописью Анфисы. Первые деньги типографии, пришедшие не из моего кармана, наследства или обещаний о прекрасном будущем. На ощупь этот способ ведения дел нравился мне значительно больше.

Сабуров снова поднял приглашение.

— Значит, к понедельнику?

— Сделаем всё возможное. Остальные заказы отложим.

Он удовлетворённо кивнул.

— А пробу когда увижу?

Я посмотрел на принесённый текст.

— К пятнице.

— К пятнице?

— Получите первый оттиск. Посмотрите текст, бумагу, рамку. Если всё утвердите, останутся суббота и воскресенье на тираж.

Сабуров быстро пересчитал дни.

— Хорошо. В пятницу приеду. Утром?

— После обеда.

— После обеда так после обеда. Зато в воскресенье я смогу увезти всё?

— Если после пробы не появится желание переписать половину приглашения.

— Не появится. Текст уже согласован.

Он постучал пальцем по принесённому листу.

— Эти господа два вечера решали, писать «имеет честь просить» или «покорнейше просит пожаловать». Второй вариант победил большинством, потом всех убедили, что приглашение на ужин не прошение о помиловании, и вернули первый. Ещё одного обсуждения они не переживут.

Четыре офицера, две формулы вежливости и два вечера. Обычно этот процесс назывался согласованием рекламного текста и требовал присутствия юриста.

— Тогда к пятнице будет проба.

Сабуров протянул мне руку.

— Алексей Николаевич, вы меня спасаете.

Я пожал её.

— Пока только печатаю приглашения.

— Для вас разница есть. Для меня сегодня — никакой.

Он сунул перчатки под мышку и переложил кота.

— В пятницу после обеда. Сто штук к понедельнику. Плотная бумага, строгая рамка, имя вписывается рукой. Всё запомнил.

У двери он поставил кота на пол. Полосатый немедленно потёрся о его сапог. Сабуров провёл ладонью по его спине. И вышел. Дверь закрылась. Кот остался возле порога.

Я взял принесённый текст, пробное приглашение и аванс и повернулся к мастерской. Климов стоял у касс. Рогов держал ветошь возле пресса. Егор прижимал к груди собранные обрезки бумаги. Все трое слышали разговор.

— Господа, первый заказ. Сто экземпляров. Готовый тираж нужен к понедельнику. Первую пробу я обещал показать в пятницу после обеда.

Я положил перед собой принесённый Сабуровым лист и взял карандаш. Текст начинался с длинного уведомления о том, что устроители имеют честь обратиться к господину, чьё имя пока отсутствовало, с покорнейшей просьбой пожаловать в назначенный день к общему столу. До самого ужина оставалось добраться ещё через две строки. Я зачеркнул начало.

— Имя сюда.

Провёл черту ближе к верхней части листа.

— Ниже — приглашение. Одной строкой. Потом место. Отдельно число. Отдельно час.

Карандаш прошёл по бумаге ещё несколько раз. Два почтительных оборота исчезли, один переехал вниз.

— Господин должен взять карточку и за несколько секунд понять три вещи: куда его зовут, когда и во сколько. Почтение оставим, но прятать за ним ужин не будем.

Я повернул лист к работникам. Климов подошёл первым. Прочитал исправленный текст, потом взял наш пробный оттиск и приложил рядом.

— Набрать можно. Эта строка длиннее образца.

Я перечитал её и вычеркнул два слова.

— Теперь?

Яков Осипович прикинул длину по образцу.

— Войдёт.

— Рамка остаётся прежней. Здесь расширим место под имя.

Климов кивнул.

— Утром начну набор. До четверга чистую пробу дадим.

На этом литературная часть заказа закончилась. Яков Осипович забрал текст. Ему требовались буквы, а не мои рассуждения о внимании читателя. Рогов взял пробное приглашение, потёр край листа между пальцами и подошёл к стопе бумаги. Вытащил один лист, приложил к образцу.

— Эта.

— Сколько есть?

— На сто двадцать оттисков хватит.

— Прекрасно. С запасом.

Рогов положил лист возле пресса.

Егор всё это время рассматривал приглашение с другой стороны стола. Потом показал пальцем на пустую строку.

— Алексей Николаевич, сюда ведь имя пером впишут?

— Да.

— Тогда чернила у рамки могут оказаться. Если фамилия длинная.

Я посмотрел на расстояние и передвинул карандашную отметку левее.

— Дадим ещё место.

Егор довольно кивнул и отправился к стопке бумаги. Заказ был распределён меньше чем за пять минут. Климов получил текст. Рогов — бумагу и будущий тираж. Егор — подготовку листов. Мне оставались окончательная редактура. Мотивационная речь в первый рабочий день заняла значительно больше времени. Первый заказ оказался убедительнее.

Я положил аванс на край стола. Климов скользнул взглядом по монетам. Рогов уже отбирал листы. Егор считал их десятками, перекладывая готовые стопки на край длинного стола. Ещё четверть часа назад они собирались заканчивать день. Теперь в мастерской снова звякнули литеры.

Я вернулся в контору. На столе ждала рукопись Анфисы Парамоновны. Головная боль тоже дождалась. Я сел, раскрыл страницу с карандашными пометками и снова увидел названия старых изданий, даты, владельческие записи и выводы, построенные с неприятной аккуратностью.

С приглашением всё было просто. Я знал, чего должен добиться текст, и мог выбросить всё, что этому мешало. Здесь требовалось определить, верен ли сам вывод. Я прочёл отмеченный абзац ещё раз. Потом предыдущую страницу. Вернулся к абзацу. Красивое доказательство продолжало выглядеть красивым. Это было всё, что я мог о нём сообщить с профессиональной уверенностью.

В прошлом я такие ситуации решал довольно буднично. Находил специалиста, которому отдавал материал, задавал три правильных вопроса и получал заключение на две страницы вместо самостоятельного освоения чужой профессии.

Я посмотрел на рукопись. Мне требовался именно такой специалист. Человек, знающий старые книги, издания, владельческие записи и способный за разумное время объяснить, где Анфиса действительно нашла что-то важное.

* * *

За ночь я вспомнил, что князь Илларион Петрович любил книги. Об этом сначала говорил Хлудов, которому в подобных вопросах я доверял примерно на половину, а потом подтвердил и сам князь: американский каталог вернулся от него с переставленными закладками и следами настоящего чтения. Илларион Петрович сумел добраться до содержания после того, как прошёл интерес к обложке. Этого хватало, чтобы попросить у него совета.

То обстоятельство, что на обложке нынешней озадачившей меня рукописи стояло имя Анфисы Парамоновны, превращало разумный выбор ещё и

В среду после обеда я взял рукопись Анфисы Парамоновны и отправился к князю. Климов к этому времени уже собирал набор будущего приглашения. Первый настоящий заказ двигался без моего постоянного участия. Для владельца предприятия это было одновременно приятным открытием и лёгким оскорблением самолюбия.

До княжеского дома я дошёл пешком. День стоял ясный, на мостовой подсыхала грязь, возле лавок разгружали корзины и ящики. На углу спорили два извозчика. Один доказывал своё право на место происхождением, второй — громкостью. Побеждал второй.

В княжеском доме меня уже знали. В передней приняли шляпу и перчатки, слуга унёс моё имя и вскоре провёл в кабинет. Илларион Петрович сидел за письменным столом. Перед ним лежала раскрытая книга, поверх нескольких писем — нож для бумаги. На край стола падал свет из окна. В воздухе держался запах кожи, воска и старой бумаги.

Князь поднялся.

— Алексей Николаевич.

Я поклонился.

— Ваше сиятельство.

Его взгляд остановился на тетрадях.

— На этот раз без американского каталога?

— Сегодня я пришёл с просьбой.

Илларион Петрович указал на кресло.

Я сел и положил связку на стол.

— Ваше сиятельство, мне нужна ваша помощь. Автор этих рукописей — Анфиса Парамоновна Хлудова. Она дала мне эту работу прочесть и ждёт содержательного мнения. Я прочёл большую часть. Ход рассуждений понимаю. Проверить основания некоторых выводов не могу.

Я покачал головой.

Князь развязал тесьму.

— О чём работа?

— О старых книгах из частного собрания. Издания, владельческие записи, история отдельных экземпляров. Я способен оценить, хорошо ли построен аргумент. Если исходная дата ошибочна, моя оценка превращается в комплимент.

Илларион Петрович открыл первую тетрадь.

— А комплимент она у вас не заказывала?

— Напротив. Специально запретила.

Князь поднял глаза.

— Запретила?

— Попросила сначала задать вопрос. И только потом хвалить то, что я действительно понял.

Он снова посмотрел на страницу.

— Разумно.

— Очень. Особенно если заранее известно, что читатель любит производить хорошее впечатление.

Уголок его рта чуть дрогнул.

Я придвинул к князю тетрадь с первой карандашной отметкой.

— Вот здесь я остановился. Я понимаю её вывод. Не понимаю, достаточно ли для него того, на что она ссылается.

Князь прочёл взглядом абзац. Потом предыдущий. Вернулся к отмеченному месту.

— Ваш вопрос поставлен верно.

Это прозвучало слишком быстро для нескольких часов моих вчерашних мучений.

Илларион Петрович провёл пальцем по строке.

— Владельческая запись подтверждает присутствие книги у определённого владельца, но сама по себе ещё не даёт всей истории экземпляра. Здесь ей требуется дополнительное основание. Возможно, оно появится дальше.

Он перелистнул две страницы. Потом ещё одну.

— Вот.

Князь задержал палец возле строки ниже.

— Здесь она его приводит.

Я наклонился над тетрадью. Вчера это место прошло мимо меня с достоинством хорошо одетого мошенника.

— Значит, вопрос снимается?

— Этот — почти. Я бы спросил, почему она расположила доказательство именно в таком порядке. Читатель вынужден поверить выводу раньше, чем увидит обоснование.

Я посмотрел на свою карандашную отметку.

— Уже полезнее.

— Чем?

— Вчера я чувствовал, что здесь что-то не так. Теперь у этого ощущения появилась формулировка.

— Для этого обычно и читают книги внимательно.

— Я рассчитывал, что достаточно просто медленно.

Илларион Петрович перелистнул дальше. На нескольких страницах встретились мои черты и вопросительные знаки. Возле одной он остановился, вернулся назад и сравнил два места.

Я сидел напротив. Тишина продержалась несколько минут. В кабинете слышалось только шелест страниц и далёкий стук колёс с улицы. Князь придвинул тетрадь ближе к свету. Потом взял вторую.

Мне понадобился почти день, чтобы составить список сомнений. Илларион Петрович за несколько минут начал делить их на настоящие и на произведённые недостатком моего образования. Услуга приобретала всё более разумную цену, особенно потому, что цена пока равнялась благодарности.

Он перевернул ещё страницу.

— Здесь лучше.

— Почему?

— Автор отделяет предположение от того, что считает установленным. Это редкая дисциплина. Особенно у авторов.

— Вы говорите с опытом.

— Я читаю с опытом.

Речевые привычки князя снова оказались экономнее моих.

Он прошёл ещё несколько страниц и остановился возле исправленного абзаца.

— Она переписала этот фрагмент.

— В первой версии вывод был жёстче.

— Вы сравнивали?

— Да.

— И?

— Вторая честнее.

Князь посмотрел на меня.

— Объясните.

Вот здесь помощь требовалась уже ему, и положение стало заметно приятнее. Я взял первую тетрадь и нашёл зачёркнутый вариант.

— Здесь она утверждала. Во второй версии оставила вероятность и добавила ещё одно обоснование. Текст стал слабее по тону и сильнее по смыслу.

Илларион Петрович перечитал оба места.

— Согласен.

Одно слово принесло мне неожиданно много удовольствия. В моей прежней профессии за согласие влиятельного слушателя обычно приходилось платить презентацией, кофе и тремя встречами. Девятнадцатый век временами работал быстрее.

Князь откинулся в кресле.

— Какое мнение у вас уже сложилось о работе? — спросил он.

Теперь вопрос находился в области, где мне не требовался запасной специалист.

— Анфиса Парамоновна умеет работать с собственной мыслью. Возвращается к выводам, исправляет их, оставляет сомнение там, где доказательства не хватает. Мне это нравится. О достоверности отдельных выводов я судить не берусь.

Илларион Петрович посмотрел на верхнюю тетрадь.

— Хороший предел.

— Я обнаружил его после нескольких страниц. Обычно мне требуется больше времени.

— Это полезное приобретение.

— Надеюсь сохранить.

Князь снова раскрыл рукопись. Он уже листал её не по моим отметкам. Остановился возле страницы, на которой следов карандаша не было, прочёл её целиком, затем вернулся на лист назад. Имя автора прозвучало в разговоре всего несколько раз. Этого оказалось достаточно. Рукопись справлялась сама. В рекламном деле такой материал считался подарком: продукт объяснял собственные преимущества без участия продавца и не требовал комиссии.

Илларион Петрович поднял голову.

— Это всё из собрания Парамона Ильича?

— Насколько я понял, в основном да.

— Собрание должно быть значительным.

— Парамон Ильич предпочёл бы услышать слово «дорогое».

Князь усмехнулся.

— Одно другому не мешает.

— В его системе оценки первое обычно доказывается вторым.

Илларион Петрович снова посмотрел в рукопись.

— А дочь, судя по всему, измеряет книги иначе.

Я слегка пожал плечами.

— Поэтому рукопись у вас, а счёт за книги остался у Парамона Ильича.

Князь тихо рассмеялся. Потом перелистнул ещё несколько страниц.

— Вы хотите получить от меня два вопроса?

— Два хороших. И предупреждение, если автор где-нибудь уверенно ошибается.

— Скромно.

— Я пришёл просить помощи, ваше сиятельство. В таких случаях полезно создавать впечатление умеренности.

— Только впечатление?

— Мы знакомы достаточно давно, чтобы не злоупотреблять откровенностью.

Князь посмотрел на меня поверх тетради. Несколько секунд лицо оставалось серьёзным, затем он

— Оставьте рукопись, Алексей Николаевич.

Я кивнул.

— Благодарю, ваше сиятельство.

Илларион Петрович собрал тетради, выровнял их края и положил возле своей раскрытой книги.

— За пару вечеров я прочту внимательнее.

Он провёл ладонью по верхней обложке.

Сказал:

— В пятницу я сам привезу рукопись в типографию. Скажем… за час до полудня.

* * *

В четверг после полудня Климов появился в дверях конторы с полоской бумаги в руке. Я как раз разбирал счета за бумагу и постепенно приходил к выводу, что у типографской краски есть замечательное свойство: она пачкает пальцы сразу, а деньги — несколько позже. Яков Осипович положил передо мной полоску. На ней стояли строки будущего приглашения. Пока без рамки и окончательного расположения — чистый набор, снятый для проверки отдельных строк.

— Текст собран, — сказал Климов. — Исправления внесены. Рамку я поставил. Можно закрывать форму и снимать пробу.

Я прочёл строки. Ничего особенно торжественного в них не было. Имя, приглашение, место, день, час. Два дня назад этот текст занимал почти вдвое больше места и начинался с выражения почтения, после которого приглашённый рисковал забыть, зачем вообще к нему обратились. Теперь всё помещалось на небольшом листе.

— Степан Лукич готов?

Климов повернул голову к мастерской.

— Спросите его.

Правильно. Я опять попытался получить у одного специалиста справку за другого. В мастерской Рогов стоял возле пресса. Рядом на доске лежали приготовленные листы бумаги. Он проверял край одного из них пальцами.

— Степан Лукич, пробу сегодня снять можете?

Рогов положил лист обратно.

— Могу.

На этом вопрос для него закончился.

— Краска?

— Готова.

— Пресс?

Рогов посмотрел на станок.

— Работает.

Три ответа, и ни один не пытался улучшить мне настроение. За такую степень деловой честности консультанты из будущего брали почасовую оплату. Егор стоял возле верстатки и следил за разговором. На рукаве у него появилась свежая чёрная полоса, происхождением которой он, судя по всему, ещё не интересовался. Климов положил ладонь на край набранной формы.

— Можно снять первый лист после обеда. Посмотрите, исправим. Завтра утром будет чистая проба.

Первый лист. Я посмотрел на форму. Потом вспомнил вчерашний разговор с князем. «В пятницу я сам привезу рукопись в типографию. Скажем… за час до полудня».

До этого момента две линии существовали отдельно: князь вёз рукопись, работники готовили первый заказ. Теперь между ними оставалось расстояние примерно в один день. У меня возникло искушение назвать это удачным совпадением. Опыт подсказывал, что удачные совпадения особенно хорошо работают после небольшой организационной помощи.

— Первый оттиск перенесём на завтра, — сказал я.

Климов посмотрел на меня.

— Набор готов сегодня.

— Я вижу.

— Исправления тоже.

— Тем лучше.

Яков Осипович подождал продолжения. Ему требовалась причина производственного решения, а не загадочность владельца. За последние дни я уже начал различать эту разницу.

— Так нужно, Яков Осипович.

Климов перевёл взгляд на форму.

— До утра набор постоит, — сказал он.

— Работе это не повредит?

— Нет. Форму закрою сегодня. Утром проверим ещё раз.

Рогов вытер пальцы о ветошь.

— Краску тогда открою утром.

— Прекрасно.

Климов взял свою полоску.

— Во сколько снимать?

Вот здесь начиналась приятная часть.

— Утром. Чтобы к одиннадцати проба уже лежала в конторе.

— Тогда начнём после десяти.

Он произнёс это без любопытства. В этом отношении Климов обладал качеством, чрезвычайно редким среди знакомых мне профессионалов: чужая жизнь интересовала его меньше правильно закреплённой формы. Климов забрал полоску и вернулся к верстатке. Рогов накрыл приготовленную бумагу доской. Егор задержался.

По его лицу было видно, что перенос срока создал у него гораздо больше вопросов, чем у старших работников. Шестнадцать лет были возрастом, когда производство уже требовало внимания, а чужая жизнь ещё сохраняла конкурентное преимущество. Я избавил его от необходимости выбирать.

— Егор Никитич.

— Алексей Николаевич?

— Понадобится сбегать с запиской.

Он мгновенно оживился.

— Сейчас?

— Сейчас.

Егор посмотрел на Климова.

Яков Осипович уже работал над формой.

— Куда? — спросил Егор.

— К Хлудовым.

Он кивнул.

— Записку кому передать?

— Анфисе Парамоновне.

На этот раз пауза вышла заметнее. Егор всё же обладал воспитанием и сохранил открытие при себе.

— Ответ ждать?

— Если дадут сразу — возьмёте. Если попросят прийти позже, возвращайтесь сюда. У нас сегодня есть работа и для ваших ног.

— Я быстро.

— Вот поэтому и посылаю вас.

Егор уже повернулся к двери.

— Сначала записка.

Он остановился.

— Да, Алексей Николаевич.

Скорость требовала иногда напоминать о существовании груза. Я вернулся в контору. На столе лежала чистая бумага. Я подвинул чернильницу, обмакнул перо и написал: «Анфиса Парамоновна». Затем остановился. Приглашение на презентацию обычно решало несколько задач: сообщало повод, давало причину прийти, обещало интерес и аккуратно умалчивало обо всём, что организатор предпочитал показать уже на месте.

Сто восемьдесят лет разницы в датах почти ничего здесь не меняли. Кроме бумаги. Бумага была дороже и не позволяла три раза переписывать неудачное начало без чувства финансовой ответственности. Я написал: «Завтра за час до полудня мы покажем первый пробный оттиск первого заказа типографии».

Посмотрел. Слишком официально. Похоже на извещение от учреждения, которое уже приготовило книгу для жалоб. Взял другой лист. «Анфиса Парамоновна, завтра за час до полудня будет готов первый пробный оттиск нашего первого заказа. Как и обещал, приглашаю Вас взглянуть на результат и решить, заслуживает ли он хотя бы части моих прежних речей о типографии. Если время Вам удобно, буду рад видеть Вас в конторе. Алексей Ветров».

Я перечитал. В записке имелась одна приятная особенность: каждое слово было правдой. Первый заказ существовал. Оттиск будет готов. Обещание я действительно давал. Анфиса действительно могла оценить результат. Имя князя отсутствовало исключительно потому, что к печатному делу отношения не имело. Иногда манипуляция отличалась от хорошей организации только числом участников, которым сообщили расписание целиком.

Я отложил перо. Последнюю мысль лучше было вообще не переводить на язык девятнадцатого века.

Егор появился в дверях.

— Готово?

Я сложил лист вдвое. Конверт для короткой городской записки показался излишней роскошью. Я подписал снаружи имя Анфисы Парамоновны и протянул Егору.

— Передадите в доме. В руки кому положено, а не через половину улицы.

— Понял.

— Содержание тоже оставьте внутри.

Егор чуть покраснел.

— Алексей Николаевич, я чужих записок не читаю.

— Прекрасная привычка. Берегите её. С возрастом вокруг вас появится больше людей, которые сочтут её недостатком.

Он спрятал сложенный лист во внутренний карман куртки.

— Если ответ будет, принесу сразу.

— Идите.

Егор вышел через мастерскую. Через несколько секунд хлопнула наружная дверь. Я остался у стола. На нём лежали счета, хозяйственная книга и черновик первой записки, слишком официальной даже для меня. Я

Князь назначил пятницу «за час до полудня» сам. Анфису на тот же час пригласил я. Оба имели собственную, совершенно приличную причину прийти в типографию. Подобное называлось организацией полезного контакта. Иногда для этого снимали отдельный зал, нанимали ведущего и заказывали кофе. Мне понадобились один пробный оттиск, один шестнадцатилетний курьер и способность подсчитывать время.

Я открыл хозяйственную книгу и возле пятницы написал: «Утро — первая проба». Имена гостей туда не попали. Хозяйственная книга отвечала за работу типографии. Всё остальное пока помещалось у меня в голове. За стеной Климов щёлкнул замком формы. Рогов убирал бумагу под доску. На кухне позвякивала посудой Прасковья Ивановна.

Глава 14

В пятницу утром мастерская открылась раньше обычного. Я пришёл из жилой части, когда Климов уже стоял над формой, Рогов возился возле пресса, а Егор шелестел бумагой. Вчера он вернулся от Хлудовых с устным ответом: Анфиса Парамоновна будет. Князь обещал приехать за час до полудня. Два совершенно самостоятельных визита удивительным образом назначились на одно время. Организатор удивительного совпадения минувшей ночью спал этажом выше и с утра старался выглядеть особенно невинно.

В мастерской занимались другим. Сегодня типография должна была напечатать первый лист первого настоящего заказа. За предыдущие недели она успела получить нового хозяина, трёх работников, долги, американский каталог, мои планы на будущее и устойчивую привычку расходовать деньги. Всё это прекрасно подтверждало существование предприятия, кроме одной мелочи: заказчикам от него пока ничего не доставалось.

Сегодня должен был появиться предмет, за который заплатил посторонний человек. По меркам бизнеса событие почти мистическое. На длинном столе лежала плотная бумага. В форме стоял набранный текст. Рядом с формой Климов оставил вчерашнюю полоску с проверенными строками. Рогов приготовил краску. Егор закончил считать бумагу.

— Сто двадцать листов.

Климов кивнул и поправил край формы.

Я подошёл ближе.

— Доброе утро, господа.

Рогов ответил:

— Доброе, Алексей Николаевич.

Климов провёл пальцем вдоль набора и отчитался:

— Две литеры заменил. Одна поднялась выше строки, другая была из другого начертания. Теперь набор чистый.

— Можно печатать? — уточнил я.

— Можно.

Рогов принёс лист.

— Бумага сухая, — заверил он.

— Краска? — сказал я.

— Готова.

— Пресс?

Степан Лукич положил ладонь на рычаг и сообщил:

— Готов.

Я кивнул. Отчёт был исчерпывающим. Особенно радовал пресс. В нашем молодом предприятии именно он демонстрировал наиболее устойчивую уверенность в будущем.

Егор подошёл к форме.

— Алексей Николаевич, — сказал он.

— Да?

— Первый лист оставим?

Климов посмотрел на него.

— Сначала увидим этот лист.

— Если хороший? — произнёс Егор.

— Хороший оставим.

Егор улыбнулся и уточнил:

— Я про самый первый.

Климов снова занялся формой.

— Он и будет самым первым, — сказал он.

Логика Якова Осиповича была устроена без декоративных элементов. Егор вернулся к бумаге. Рогов ещё раз протёр край талера. Климов проверял строки, уже проверенные утром. Егор выровнял стопку ладонями. Вот так они праздновали. Один проверял, второй чистил, третий считал. Я смотрел на них и чувствовал странное удовлетворение. Простой закончился. Теперь у нас появились оплаченная работа, срок и возможность испортить чужой заказ. Предприятие вступало во взрослую жизнь.

Я посмотрел на часы.

— Снимать будем ближе к одиннадцати.

Климов кивнул.

Я вернулся в контору. Дверь в мастерскую оставалась открытой. Отсюда был виден край пресса и часть длинного стола. Контора сегодня получала сразу несколько назначений: здесь следовало принять гостей, показать первый оттиск и устроить встречу, о режиссуре которой приглашённым знать совершенно ни к чему. Я убрал счета в ящик. Вчерашнюю полоску набора положил на край стола. Потом переложил её ближе к середине. Посмотрел. Вернул обратно. До одиннадцати часов ещё оставалось время. За годы публичных выступлений я усвоил: перед важным началом надо занять руки.

Из мастерской донёсся голос Климова:

— Егор! Дальше от края.

— Я поставил ровно.

— Поставь ровно, но дальше.

Стопка бумаги переместилась. Порядок продолжал уверенно выигрывать у энтузиазма.

Незадолго до одиннадцати у дома остановился экипаж. Я вышел в переднюю. Через минуту появился Илларион Петрович. Под мышкой князь держал перевязанные тетради. Он приехал чуть раньше назначенного часа. И, судя по рукописи в руках, помнил цель визита гораздо лучше, чем я надеялся.

Я поклонился.

— Ваше сиятельство.

— Алексей Николаевич.

Илларион Петрович протянул мне тетради.

— Я прочёл.

Всего два слова.

— Благодарю.

Я принял рукопись. Князь указал на неё.

— Ваш вопрос был поставлен правильно. Только спорное место оказалось немного дальше.

— Нашли?

— Да.

Я провёл его в контору. Илларион Петрович сел, взял у меня верхнюю тетрадь и раскрыл почти сразу на нужной странице. Закладка уже стояла между листами. Это мне понравилось. Вчера я просил помощи у образованного читателя. Сегодня читатель приехал с результатом и собственной закладкой. По моим прежним меркам такой человек уже считался специалистом, которого следовало беречь от отдела закупок.

Князь придвинул тетрадь ко мне.

— Вот здесь.

Я узнал страницу. На поле стояла моя карандашная отметка.

— Я остановился абзацем выше.

— Знаю. Там вопрос возникает. Ответ появляется здесь.

Илларион Петрович провёл пальцем по строке.

— Анфиса Парамоновна приводит дополнительное основание и снимает ваше сомнение.

— Значит, я зря поставил знак?

— Нет. Вы поставили его ровно там, где его поставит внимательный читатель.

Это уже звучало приятнее.

— А спорное место?

Князь перевернул страницу назад.

— Другое. Она знает всё доказательство заранее и потому позволяет себе сделать вывод раньше последнего довода.

Он открыл соседний лист.

— Вот это место я хотел бы обсудить.

— Вывод неверен?

— Я сказал другое.

Спокойно. Без нажима.

Я наклонился к рукописи.

— Тогда вывод верен, но доказательство приходит поздно.

— Возможно. Я хочу понять, считает ли автор эту последовательность намеренной.

— То есть у меня, наконец, появился хороший вопрос к Анфисе Парамоновне?

Князь посмотрел на меня.

— У меня тоже.

Прекрасно. Я приехал к нему за одним вопросом и получил конкурента. Аудитория начинала работать без ведущего. Из мастерской донёсся металлический скрежет. Илларион Петрович повернул голову.

— У вас сегодня работа?

— Сегодня первый настоящий заказ доходит до бумаги.

Князь посмотрел через открытую дверь.

— Я помешал?

— Напротив. Через несколько минут будем снимать первый пробный оттиск. Если ваше сиятельство располагает временем, прошу задержаться.

Он закрыл тетрадь.

— Несколькими минутами располагаю.

Я положил рукопись на стол возле него.

— Тогда сегодня у вас насыщенное утро. Сначала чужая рукопись, потом чужая типография.

Уголок его рта дрогнул. На этом разговор остановил стук колёс с улицы. Я посмотрел на часы. Точно. Анфиса Парамоновна вошла в переднюю. За ней появилась служанка. Анфиса сняла перчатки, передала их служанке и увидела меня.

— Алексей Николаевич.

— Анфиса Парамоновна. Рад вас видеть.

Она сделала ещё

— Анфиса Парамоновна.

— Ваше сиятельство.

Они обменялись поклонами.

Князь перевёл взгляд на меня. Задержал его на секунду дольше обычного.

— Вы ожидали Анфису Парамоновну?

— Да. Я обещал показать ей первый оттиск.

Анфиса вошла в контору.

— Обещал давно, — уточнил я. — До появления первого заказа. Тогда это была вера в будущее.

— Это была очень длинная речь о будущем, — сказала Анфиса.

Я развёл руками.

— Вера нуждалась в аргументах.

Анфиса посмотрела через открытую дверь в мастерскую.

— Сегодня аргументы будут на бумаге?

— Через несколько минут, — пообещал я.

— Тогда я готова простить половину речи.

Служанка устроилась в передней. Оттуда хорошо просматривались и контора, и открытая дверь мастерской. Всё было совершенно пристойно. Настолько совершенно, что человеку с моей биографией организатора мероприятий оставалось только мысленно проверить табличку «регистрация гостей».

Князь всё ещё стоял возле рукописи. Анфиса заметила тетради. Её взгляд задержался на знакомой перевязи. Потом она посмотрела на меня.

— Это моя рукопись?

— Да. Илларион Петрович как раз привёз её. Вчера я попросил его прочесть несколько мест, где моих познаний хватило только на хорошо поставленные знаки вопроса.

Анфиса посмотрела на меня.

— Вы отдали мою рукопись князю?

— Попросил помощи. Вы требовали содержательного разговора. Я решил подготовиться к нему с некоторой профессиональной добросовестностью.

— Какая предусмотрительность.

— Сам поражён.

Она перевела взгляд на Иллариона Петровича.

— И что же, ваше сиятельство?

Князь положил ладонь на верхнюю тетрадь.

— Ваш основной вывод в том месте, которое смутило Алексея Николаевича, подтверждается дальше. Его вопрос снимается.

Анфиса быстро взглянула на меня.

— Значит, читали внимательно?

— Я очень старался соответствовать требованиям автора, — сказал я.

Илларион Петрович продолжил:

— Но дальше возник другой вопрос. Уже у меня.

Анфиса подошла к столу.

— Где?

Князь раскрыл тетрадь на оставленной закладке.

— Здесь вы делаете вывод раньше, чем приводите последний довод.

Она наклонилась к странице.

— Потому что последний довод относится к следующей части.

— По предмету — да. Но без него предыдущий вывод звучит увереннее, чем позволяет уже прочитанное.

Анфиса пробежала глазами абзац.

— Сам вывод вы считаете неверным?

— Нет. Я хочу понять порядок доказательства.

Она подняла голову.

— Это разные вещи.

Она уже протянула руку к тетради, когда в дверях мастерской появился Климов.

Увидев гостей, он остановился, поклонился и обратился ко мне:

— Алексей Николаевич. Форма готова.

Анфиса посмотрела на открытую дверь. Потом на рукопись.

— Книги подождут несколько минут, — сказал Илларион Петрович и закрыл тетрадь.

Я поднялся.

— Прошу сюда. Из конторы всё видно.

Мы подошли к открытой двери. Климов вернулся к форме. Рогов стоял у пресса. Егор держал верхний лист из стопки обеими руками. Работники уже видели гостей, но мастерская сохранила свой порядок.

Климов проверял набор. Рогов наносил краску. Егор ждал команды. У каждого существовало своё дело. Княжеский титул, купеческая дочь и моя торжественность в производственную карту не входили. Я был им за это благодарен.

Климов поднял голову.

— Можно?

Я кивнул.

— Печатайте.

Егор передал лист Рогову. Степан Лукич уложил бумагу, поправил её по краям и взялся за рычаг. Пресс скрипнул. Резко, внушительно. Железо пошло вперёд.

На сцене перед хорошим выходом бывает секунда, когда зал уже стих, музыка ещё не началась и назад идти поздно. Я стоял возле двери собственной типографии и обнаружил ту же секунду перед началом работы старого ручного пресса.

Рогов закончил движение и вернул механизм. Егор подался ближе. Климов протянул руку. Лист вышел из пресса. Яков Осипович взял его за края и несколько секунд смотрел. Рогов заглянул через плечо.

— Нажим ровный.

Климов провёл взглядом по строкам.

— Чисто.

Егор вытянул шею.

— Яков Осипович…

Климов чуть повернул лист в его сторону. Егор увидел оттиск и расплылся в улыбке. Рогов провёл ладонью по рычагу пресса.

— Пошла работа.

От него это прозвучало почти тостом.

Климов поднял лист ещё раз, посмотрел рамку и сказал:

— Первый отложим отдельно.

Егор мгновенно повернулся к нему.

— Оставим?

— Для образца.

Егор кивнул. Термин «для образца» каким-то образом делал исторический сувенир ещё официальнее. Яков Осипович принёс оттиск в контору и положил его на чистую доску.

— Краска свежая, Алексей Николаевич.

— Благодарю.

Он поклонился гостям и вернулся к работе.

Я придвинул доску к середине стола. Белая плотная бумага. Строгая рамка. Свободное место для имени. Короткий текст. Отдельно день, час и место. Вот и всё. Никакого гула серверов, первой оплаты на экране, отчёта продаж, графика с красивой зелёной линией. Просто лист с ещё влажной краской. До этой минуты типография была расходной частью моей биографии. Теперь передо мной лежало доказательство, что деньги способны двигаться и в обратную сторону. Мне понравился этот технологический прорыв.

Анфиса наклонилась первой.

— Значит, это он?

— Он.

— Самый первый?

— Самый первый.

Она посмотрела на меня.

— Вы довольны?

— Стараюсь держаться.

— Получается плохо.

Илларион Петрович подошёл ближе к столу.

Анфиса снова посмотрела на приглашение.

— Первым вижу пустое место.

Я наклонился.

— Для имени.

— Я поняла. Оно сразу заставляет искать, кому адресована карточка.

Князь взглянул на верхнюю строку.

— Имя впишут рукой?

— Да, ваше сиятельство. Поэтому столько места. Некоторые фамилии потребовали предусмотрительности ещё до знакомства с владельцами.

Анфиса провела взглядом дальше по листу.

— Потом сразу находится день, — отметила она.

— И час, — сказал князь.

Анфиса кивнула.

— Текст почти не приходится читать целиком.

— Вот за это я готов принять похвалу, — сказал я.

Анфиса подняла глаза.

— Я пока просто описывала.

— Значит, подожду.

— Вы научились?

— Первый заказ действует воспитательно.

Она улыбнулась и вернулась к листу.

— Рамка строгая.

— Такой и должна быть, — сказал я.

Илларион Петрович ещё раз просмотрел карточку.

— Она не мешает тексту.

— Это уже похвала? — спросил я.

— Наблюдение.

Анфиса указала на свободную строку.

— А если имя окажется очень длинным?

— Это предусмотрели. Место расширили ещё при наборе.

— Тогда придраться труднее.

— Ради этого вас и приглашал.

— Я думала, ради торжества.

— Торжество без критика быстро портит характер.

Князь посмотрел на меня. Анфиса засмеялась.

Климов появился в дверях.

— Алексей Николаевич.

— Да?

— Проба подходит?

Я посмотрел на оттиск ещё раз. Рамка стояла ровно. Строки читались чисто. Свободное место работало именно так, как рассчитывал.

— Подходит. Оставляем.

Климов исчез в мастерской. Решение заняло несколько секунд. Это особенно приятно после недель, когда у типографии имелись только проблемы, а принимать было нечего.

Анфиса уже смотрела на свои тетради.

— Теперь покажите ваш вопрос, ваше сиятельство.

Она обратилась прямо к князю.

Илларион Петрович сел и открыл рукопись на своей закладке.

— Здесь.

Анфиса подошла к столу. Я остался напротив. Князь показал место.

— До этой строки вы строите

Анфиса прочла отмеченный абзац.

— Это подтверждение относится уже к следующей части.

— По предмету — да. По доказательству — к предыдущей.

— Если я перенесу его выше, описание распадётся.

— Я и не предлагаю переносить абзац.

Анфиса подняла взгляд.

— Тогда что?

Илларион Петрович перевернул страницу назад.

— Здесь одной фразы достаточно. Читатель заранее поймёт, что дальше появится ещё одно основание.

Она прочла указанное место.

— И повторит то, что у меня сказано после.

— Тогда после эту фразу можно убрать.

Анфиса перелистнула вперёд. Сравнила. Вернулась назад.

— Получится короче.

— Да.

— Но переход станет жёстче.

— Немного.

— Мне это не нравится.

Князь чуть придвинул тетрадь к ней.

— Тогда оставьте переход и ослабьте сам вывод.

— Зачем?

— В этом месте вы ещё доказали меньше, чем утверждаете.

Анфиса посмотрела на него внимательнее. Разговор изменился. До этого она защищала композицию. Теперь защищала вывод.

— Я доказала достаточно.

— Тогда я пропустил основание.

— Оно на предыдущей странице.

— Я её помню.

Анфиса открыла предыдущий лист.

— Здесь.

Илларион Петрович наклонился. Прочёл. Потом перевёл взгляд на следующий абзац.

— Это подтверждает дату записи.

— И владельца.

— Владельца — вероятно.

— Почему вероятно?

— Потому что здесь речь идёт о семье, а не об одном лице.

Анфиса провела пальцем по строке.

— Ниже есть имя.

— Ниже — да.

Она замолчала на несколько секунд, перелистнула страницу и нашла место.

— Вот.

Князь прочёл.

— Согласен. Это я упустил.

Анфиса сразу подняла глаза.

— Тогда вывод остаётся?

— Вывод — да. Порядок доказательства по-прежнему вызывает у меня вопрос.

Она улыбнулась.

— Это уже честнее.

— Я стараюсь.

Я наблюдал за ними и испытывал редкое профессиональное удовольствие. Проект, который ещё несколько дней назад существовал в моей голове, сам спорил о владельческих записях и уже поправлял собственные ошибки. В маркетинге наступает прекрасный момент, когда можно убрать руки от продукта и перестать ухудшать результат своим участием. Я собирался воспользоваться опытом.

Анфиса придвинула тетрадь к себе.

— Если здесь добавить одну строку…

— Какую?

— Не знаю. Пока.

— Тогда лучше сперва решить, что именно она должна доказать.

— Читателю или вам?

— Это желательно совместить.

Она тихо рассмеялась.

Я уже почти видел, как разговор уходит дальше без всякой помощи, когда входная дверь открылась.

Из передней донёсся громкий голос:

— Алексей Николаевич!

Сабуров. Я посмотрел на часы. «После обеда» всё ещё находилось в будущем. Николай Аркадьевич управлялся со временем примерно так же, как с обещаниями: сначала назначал, потом улучшал по собственной инициативе.

Я вышел в переднюю. Сабуров снимал перчатки. Из мастерской уже появился кот. Полосатый пересёк комнату, обогнул Егора и направился прямо к поручику. Сабуров успел увидеть князя и Анфису раньше, чем кот добрался до его сапог.

Он поклонился.

— Ваше сиятельство.

Потом Анфисе:

— Анфиса Парамоновна.

Только после этого наклонился и подхватил кота. Сословный порядок выдержал испытание. Кот потерял всего несколько секунд.

— Николай Аркадьевич, — сказал я. — Мы договаривались после обеда.

— Знаю. Освободился раньше и приехал раньше. Это же лучше.

В его системе управления сроками спорить было трудно.

— Проба готова.

— Вот поэтому и лучше.

Я провёл его к доске. Сабуров устроил кота на левой руке и наклонился над приглашением. Несколько секунд рассматривал молча. Это было хорошим знаком. Обычно мнение Николая Аркадьевича успевало появиться раньше предмета.

Он прочёл текст сверху вниз.

— День вижу. Час вижу. Куда приезжать — тоже.

Он приподнял край листа.

— Бумага хорошая.

Потом осмотрел рамку.

— И цветов нет.

— Это требование мы запомнили особенно хорошо.

— Правильно. Цветы на офицерском приглашении — прямой путь к неприятным объяснениям.

Он снова прочёл карточку. Кот мурлыкал у него на руке. Из конторы доносились голоса.

— … Здесь я могу написать «следовательно», — сказала Анфиса.

— Тогда фраза станет сильнее самого доказательства, — ответил князь.

— Вы опять хотите ослабить вывод.

— Я хочу, чтобы он соответствовал основанию…

Сабуров поднял голову.

— Они это о чём?

— О старых книгах.

— А.

Он вернулся к приглашению.

— Печатайте.

— Исправления?

Сабуров покачал головой.

— Зачем? Я просил, чтобы господин взял карточку и сразу понял, когда и куда приезжать. Я понял. Остальные офицеры тоже справятся.

Он ещё раз ткнул пальцем в пустое место.

— Хорошо. Сто штук.

— Сто. К понедельнику.

Сабуров кивнул, ещё раз прочёл приглашение.

— Хорошо.

Он постучал пальцем возле пустой строки.

— Бумага именно такая, какую я просил. Печатайте.

— Без исправлений?

— Алексей Николаевич, я приехал проверить приглашение, а не доказать своё участие в его создании. Если начать сейчас двигать строки ради удовольствия, к понедельнику получим другое приглашение.

Редкая для заказчика мысль прозвучала настолько здраво, что я решил её не спугивать.

— Тогда утверждено. К понедельнику будут.

Сабуров кивнул.

— Отлично. Я заеду за ними.

Он ещё раз посмотрел на оттиск и усмехнулся.

— Хорошо вышло. Я почти так им и рассказывал.

Вот это уже было похоже на правду. Изделию удалось приблизиться к рекламе, которая появилась раньше него.

Я проводил Сабурова в переднюю. Кот отправился следом и добился ещё нескольких поглаживаний перед дверью.

— До понедельника, Алексей Николаевич.

— До понедельника.

Дверь закрылась.

Я вернулся в мастерскую.

— Яков Осипович, заказ утверждён. Печатаем сотню.

Климов сразу повернулся к форме.

— Сегодня начнём. Завтра закончим. Потом просушка.

Рогов снял доску со стопы бумаги.

Егор посмотрел на пробный оттиск, лежавший отдельно.

— Алексей Николаевич…

Я уже понял.

— Оставим.

Егор улыбнулся. Климов взял лист за края, ещё раз проверил набор и положил его на свободный угол стола.

— Тогда подпишите дату, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Для памяти?

— Для образца. Через год забудется.

Он произнёс это совершенно буднично и вернулся к форме. Я взял карандаш и поставил на обороте число. Через год. Ещё неделю назад предприятие пыталось дожить до первого заказа. Теперь Яков Осипович уже планировал, что мы будем что-нибудь забывать через год. Пожалуй, это был самый оптимистичный прогноз, который я от него слышал.

Я вернулся в контору. Перед Анфисой Парамоновной лежала раскрытая тетрадь. На полях прибавилось несколько карандашных пометок. Илларион Петрович сидел напротив. Разговор за время моего отсутствия ушёл вперёд: одно место Анфиса собиралась проверить дома, по другому они остались каждый при своём. Я сел за стол.

Рукопись попала к князю через меня. Встречу тоже устроил я. Теперь от меня требовалось главным образом не мешать. Именно это я называл удачной организацией. Раньше меня за неё ещё и благодарили. Здесь мне пока оставили стул.

Через несколько минут Анфиса закрыла тетрадь, собрала рукопись и поднялась. Она поблагодарила меня за приглашение, попрощалась и уехала вместе со служанкой.

Илларион Петрович остался в конторе. Он взял со стола перчатки.

— Алексей Николаевич, позволите один личный вопрос?

— Пожалуйста, ваше сиятельство.

Князь посмотрел на меня.

— Я мог сегодня задеть ваши интересы?

— Если ваше сиятельство говорит об Анфисе Парамоновне, то нет.

— О ней.

— Она мой друг. И ничего более.

— Между вами нет обязательств?

— Нет, ваше сиятельство. Я дорожу её дружбой. Других обязательств между нами нет.

Князь надел перчатки.

— Благодарю.

Илларион Петрович ушёл. Я вернулся к хозяйственной книге. Она встретила меня цифрами, совершенно равнодушными к Анфисе Парамоновне. После визита гостей контора быстро обрела привычный вид. За стеной позвякивал металл, слышались шаги. Я свёл расходы, разобрал записи по заказу и посмотрел на срок. До понедельника оставалось достаточно времени, если суббота пройдёт именно так, как рассчитывал Климов.

Ближе к вечеру он вошёл в контору.

— Форму оставил собранной, Алексей Николаевич. Утром перепроверю и начнём печать.

— Прекрасно.

Климов вернулся в мастерскую. Я снова склонился над книгой. Каждый металлический звон за стеной ещё заставлял прислушиваться. Собственное предприятие обладало неприятным свойством: хотелось лично присутствовать при каждом его движении. К счастью, мастерам моё присутствие требовалось значительно реже, чем мне самому.

К сумеркам мастерская стихла. Егор попрощался из передней, Рогов ушёл следом. Климов задержался дольше остальных и вышел последним. Наружная дверь закрылась. Из жилой части донёсся звон посуды. Прасковья Ивановна занималась ужином. Типография могла сколько угодно вступать в новую эпоху — к столу всё равно следовало являться вовремя.

Я закрыл хозяйственную книгу. Рядом лежал первый оттиск. Днём его передавали из рук в руки, читали, рассматривали. Теперь на столе остался один лист, освещённый свечой. Я взял его. Краска высохла. Плотная бумага чуть пружинила под пальцами.

За последние недели мне досталось необычно много новых званий. Дворянин — без собственных воспоминаний. Американец — без Америки. Дуэлянт — после одного выстрела в воздух. Теперь ещё и печатник. С этим званием, впрочем, возникала небольшая трудность. Климов собрал набор. Рогов снял оттиск. Даже Егор разбирался в кассах лучше меня. Моими были заказчик, текст, срок и счета. При таком распределении заслуг звание печатника следовало носить без лишней заносчивости.

Я повернул лист к свету. И всё же именно печатник из всех моих новых званий нравился мне больше. Дворянство я получил вместе с чужой биографией. Американское прошлое существовало главным образом в рассказах окружающих. Дуэль тоже трудно было считать достижением, особенно с учётом того, куда я целился. А этот лист появился при мне.

В прежней жизни я работал со словами. Можно было провести хорошее выступление, найти нужную формулировку, подтолкнуть, помочь увидеть выход. Дальше результат уходил вместе со слушателем. Иногда он возвращался через месяц в письме. Иногда через год. Иногда ограничивался бодрым обещанием начать новую жизнь с понедельника. Здесь понедельник означал совсем другое. В понедельник Сабуров приедет за сотней приглашений. Ему можно будет сколько угодно рассказывать об американском качестве, но считать он, скорее всего, станет по-русски. Я усмехнулся.

Завтра к первому оттиску должны прибавиться сто экземпляров. Тогда заказ перестанет быть обещанием и станет стопкой бумаги, которую можно перевязать и вручить клиенту. В этом была приятная определённость. Я отодвинул первый оттиск подальше от края стола. Выходило, я действительно стал печатником. По крайней мере, пока рядом не было Климова, способного потребовать доказательств.

Глава 15

В субботу утром я заметил на правой руке Егора несколько свежих царапин. Спросил, где он успел их заработать. Ответ оказался предсказуемым только наполовину. Кот. Егор попробовал его погладить и получил по руке.

А вот объяснение случившегося ученик уже разработал самостоятельно. Сабурову кот позволял значительно больше потому, что у поручика имелись усы. У кота тоже. Этого совпадения Егору хватило для теории. До собственных усов ему оставалось ещё несколько лет, поэтому эксперимент пришлось отложить.

Утро в мастерской началось с проверки формы. Свет падал из окон на верстатки, на металлический набор, на приготовленные листы. У пресса пахло вчерашней краской, деревом и металлом. На полу ещё белела бумажная пыль. Контрольный оттиск поднесли к окну. Несколько секунд его разглядывали при свете. Потом лист отложили в сторону. Пресс заскрипел.

Первое время я стоял рядом. Чистый лист занимал своё место. Краска на форме поблёскивала. Тяжёлый рычаг шёл вниз, дерево отвечало протяжным скрипом, где-то внутри механизма ударяло железо. Потом лист снимали, и на нём появлялись чёрные строки.

Следующий. Ещё один. Через несколько минут отдельные движения слились. Шорох бумаги, скрип, удар, снова бумага. Иногда ритм ломался: оттиск подносили ближе к окну, переворачивали, откладывали в сторону. Потом пресс снова начинал своё дело.

Я попытался считать. Дошёл до одиннадцати. Кажется. После этого решил, что владелец типографии имеет право пользоваться более совершенными средствами учёта — людьми, умеющими не сбиваться.

Выполненная работа заполняла мастерскую постепенно. Утром возле пресса лежала высокая стопка чистой бумаги. К полудню она заметно осела. На другом столе, наоборот, прибавилось листов. Свежие оттиски раскладывали не впритык один к одному; некоторые занимали последние места на досках, и тогда приходилось искать новые.

Запах краски становился насыщеннее. Я несколько раз возвращался в контору, но дверь оставлял открытой. Оттуда уже не было видно отдельных рук и листов. Слышался только пресс. Скрип. Короткий удар. Пауза. Снова скрип. Я попытался заняться своими делами, но через несколько минут обнаружил, что жду следующего удара. Он означал ещё один отпечатанный лист.

Вот это мне нравилось. До сих пор типография умела очень убедительно превращать деньги в бумагу, краску, жалованье и прочие необходимые расходы. Впервые процесс шёл хотя бы немного в обратную сторону.

После полудня я снова вышел в мастерскую. Там стало тесно от отпечатанных листов. Они лежали на столах и досках, сохли, тускнели по мере того, как схватывалась краска. Несколько экземпляров лежали отдельно — один оказался смазан, на другом печать вышла хуже.

Я потянулся к ближайшему листу.

— Алексей Николаевич.

Руку я убрал. Климов прошёл к форме. Рабочая субординация в типографии складывалась своеобразно. Жалованье выдавал я. Свежую бумагу мне трогать запрещали.

К вечеру чистая стопка почти исчезла. Пресс остановился. После целого дня его скрипа тишина сперва показалась неправильной. Ещё несколько минут в мастерской шуршала бумага, переставляли доски, освобождали проходы. Потом и эти звуки стихли. Отпечатанные приглашения оставили сохнуть до следующего дня.

* * *

В воскресенье типография оставалась закрытой для всех, кроме нас. Пресс молчал. В мастерской не было субботней суеты; пахло вчерашней краской, на столах сохли приглашения. Мы пришли только

Теперь приглашения брали в руки. Их смотрели при дневном свете, перебирали, откладывали те, где обнаруживался изъян. Хорошие листы переходили на чистый стол и там постепенно собирались в ровную стопку.

Я наблюдал за этим с куда большим уважением, чем ещё неделю назад смог бы признать. Напечатать сотню оказалось недостаточно. Нужно было получить сотню, за которую потом не придётся извиняться.

Ближе к полудню начали считать. Первый счёт закончился раньше сотни. Из запаса добавили ещё несколько хороших экземпляров. Посчитали снова. Сто. Я пересчитал сам. Тоже сто. Не потому, что кому-то не доверял. Просто первый заказ моей типографии заслуживал личного участия владельца хотя бы на том этапе, который не требовал знания ремесла.

Никто не вспомнил о том, что сегодня выходной. Все будто бы соскучились по «настоящей» работе. Готовые приглашения выровняли и убрали до понедельника. Стопка получилась неожиданно небольшой. Несколько дней разговоров, обещанное Сабурову американское качество, первый оттиск, субботний скрип пресса — всё это теперь можно было поднять двумя руками.

* * *

В понедельник после открытия я задержался в мастерской. Утренний свет лежал поперёк верстаток. В раскрытых кассах тускло поблёскивал металл, на длинном столе разбирали вчерашнюю работу, возле окна уже лежали приготовленные листы. После субботы запах краски въелся в дерево и теперь смешивался с бумажной пылью. Пресс молчал, зато мастерская жила другими звуками: шуршала бумага, звякали литеры, двигалась тяжёлая деревянная рама.

Из передней донёсся голос:

— Алексей Николаевич!

Сабуров сумел войти в дом раньше самого себя. Кот выскользнул из-под верстатки и направился к двери. Через несколько секунд поручик появился на пороге.

— Готово? — спросил он.

— Доброе утро, Николай Аркадьевич.

— Доброе утро, Алексей Николаевич. Готово?

— Готово.

— Показывайте.

До конторы он дошёл, успев оглядеть занятые столы, открытую кассу и приготовленную у окна бумагу. Кот всю дорогу тёрся возле его сапог, пока Сабуров не подхватил его правой рукой.

На моём столе лежали сто приглашений.

— Все?

— Сто.

Сабуров поставил кота на подоконник, взял верхний лист и отошёл к окну. Прочитал. Повернул к свету. Взял второй.

— Вот это дело! В пятницу проба — в понедельник сотня. А я ещё думал, что придётся просить вас поторопиться.

— Вы уже попросили. Вне очереди.

Он посмотрел на меня и рассмеялся.

— Значит, послушались.

Сабуров снова посмотрел на приглашение.

— Хорошо сделали, Алексей Николаевич. Я ведь вас рекомендовал. Теперь можно спокойно показать тем, кто сомневался.

Из мастерской донёсся металлический звон. Сабуров оглянулся на открытую дверь.

— А у вас тут, смотрю, и без нас дел хватает.

Я ограничился улыбкой.

В парадную постучали. Через минуту в дверях конторы появился посыльный.

— От Парамона Ильича Хлудова.

Он подал мне записку. Я развернул её. Парамон Ильич приглашал меня к чаю и сообщал, что Анфиса получила письмо от князя. Я перечитал эту строку. Илларион Петрович действовал без лишних промежутков между намерением и поступком.

Сабуров услышал имя.

— Хлудов?

— Он самый. Парамон Ильич.

Я сложил записку, покачал головой.

— Работа, Николай Аркадьевич. Ни минуты покоя.

Я повернулся к посыльному.

— Передайте Парамону Ильичу: просьбу его исполню.

Тот поклонился и вышел.

Сабуров взял приглашения.

— И я вам мешать не буду, — сказал он.

Кот немедленно покинул подоконник и оказался у него на руках.

У двери Сабуров поднял верхний лист.

Пообещал:

— Это я покажу господам офицерам. Пусть знают, куда идти, если понадобится сделать быстро и хорошо.

* * *

У Хлудовых меня ждали. Слуга открыл дверь почти сразу, принял шляпу и провёл через переднюю. Из гостиной слышался голос Парамона Ильича. При моём появлении купец поднялся. Анфиса Парамоновна встала следом. Я поздоровался с обоими.

— Проходите, Алексей Николаевич, — сказал Хлудов. — Садитесь.

Стол уже был накрыт к чаю. Самовар стоял у края, возле него — заварочный чайник, чашки, сахарница, сливочник и тарелки с выпечкой. Анфиса Парамоновна налила чай, Парамон Ильич предложил мне пирог.

Несколько минут говорили о типографии. Хлудов спросил, много ли работы осталось на сегодня.

— До вечера хватит.

— А без вас справятся?

— Если не задержусь.

Он посмотрел на меня поверх чашки.

— Значит, будем говорить быстро.

Анфиса Парамоновна улыбнулась.

Записка Хлудова лежала у меня во внутреннем кармане. В ней сообщалось, что князь написал Анфисе, и мне предлагалось приехать к чаю. Причину приглашения Парамон Ильич оставил для личного разговора.

Он поставил чашку.

— Анфиса Парамоновна, я Алексея Николаевича сегодня из-за вашего письма пригласил.

Она посмотрела на отца.

— Из-за письма князя?

— Из-за него.

— Зачем?

— Совет спросить.

Анфиса перевела взгляд на меня.

— Какой?

— Алексей Николаевич дворянин, Иллариона Петровича знает, бывает в обществе. Вы прежде князьям не писали. Пусть скажет, как принято, чтобы лишнего чего не вышло.

— Папенька, я умею писать письма.

— Письма умеете. Я про другое.

— Про что?

Хлудов положил сахар в чай.

— Князь человек важный, — сказал он. — Сегодня вы о книгах переписываетесь, завтра мне с ним по делу встретиться придётся. Зачем из-за какой-нибудь неловкости портить отношения?

Анфиса некоторое время смотрела на отца.

— У вас есть дело с Илларионом Петровичем?

— Сейчас нет.

— Тогда вы заранее бережёте отношения для дела, которого ещё нет.

— Именно.

Она повернулась ко мне.

— Алексей Николаевич, теперь хотя бы понятно, зачем вы здесь.

— Теперь понятно, что именно от меня требуется.

Парамон Ильич нахмурился.

— Я что, непонятно объяснил?

— Наоборот, — сказал я. — Теперь мне известно, что от моего дворянства требуется практическая польза.

За последние недели оно принесло мне достаточно обязательств. Было приятно узнать, что хотя бы однажды его можно применить без оружия. Анфиса взяла чашку.

— Хорошо, Алексей Николаевич. Тогда посоветуйте.

— Что именно вас затрудняет?

Она ответила не сразу.

— Илларион Петрович пишет гораздо проще, чем я ожидала. После обращения почти сразу переходит к нашей беседе и к моей работе. Я начала отвечать утром и поняла, что у меня получается совсем иначе.

— Иначе как?

— Почтительнее.

— Это плохо?

— Когда половина начала состоит из почтительности — вероятно, да.

Парамон Ильич поднял голову.

— Половина чего?

— Папенька.

— Я спрашиваю.

— Половина страницы.

Хлудов посмотрел на меня.

— Вот. Так понятнее.

Я спросил Анфису:

— Что вы написали на этой половине?

— Благодарю его за письмо. За внимание к моей работе. За сведения, которые он прислал.

— Что из этого для вас важнее?

— Сведения.

— Тогда за них и поблагодарите.

— А за письмо?

— Если отдельно благодарите за сведения, этого достаточно.

Она немного подумала.

— Хорошо.

Хлудов взял чашку.

— Алексей Николаевич дело говорит.

— Он сказал меньше вас, папенька.

— Поэтому и дело.

Анфиса посмотрела на отца, но продолжила уже мне:

— С началом я разберусь. Дальше труднее.

— Что там?

— Князь со мной

— А вы с ним?

— Тоже.

— Он просит объяснить вашу позицию?

— Да.

— Тогда объясните.

Анфиса провела пальцем по ручке чашки.

— Можно написать так, что несогласие почти исчезнет. А можно написать прямо. Я не знаю, где между этим вежливость.

Вот это уже было ближе к задаче, которую я умел решать.

— Что вы хотите ему сказать?

Она объяснила. Илларион исходил из одного основания, она считала важным другое; поэтому его довод её вывода не менял.

— Так и напишите.

— Так прямо?

— Не пишите, что князь неправ. Напишите, почему ваш вывод остаётся прежним.

Анфиса задумалась.

— То есть спорить не с ним, а с доводом.

— Да.

— Это можно.

Она взяла чашку, но через мгновение поставила её обратно.

— Есть ещё одно.

— Слушаю.

— Илларион Петрович задаёт вопросы. На них я отвечу. Но в письме есть места, где вопроса нет, а мне тоже хочется возразить или добавить.

— Это относится к вашей работе?

— Да.

— Тогда добавьте.

Анфиса посмотрела на меня.

— Просто?

— А почему нет?

— Потому что это уже будет не только ответ на его письмо. Если я сама начинаю развивать разговор дальше — это моя инициатива.

Вот здесь оказалось интереснее. Я до сих пор решал задачу, которую поставил Хлудов: как купеческой дочери написать князю и не задеть его светских чувств. Анфиса спрашивала уже о другом.

— Вы боитесь, что это могут понять иначе?

— Могут.

— Даже если речь только о рукописи?

— Люди редко ограничиваются только тем, что написано.

Парамон Ильич отпил чай.

Раньше я бы посоветовал ей не усложнять: есть мысль — напишите. Но не сейчас. Здесь приходилось объяснять окружающим, почему написано второе письмо.

— Хорошо. Тогда начнём с другого. Вам самой хочется продолжить разговор с Илларионом Петровичем?

Анфиса чуть нахмурилась.

— О моей работе?

— О том, о чём вы сейчас переписываетесь.

— Да.

Ответ последовал сразу.

— Если он больше не напишет, вам будет жаль?

Анфиса промедлила.

Произнесла:

— Да.

— Почему?

— Потому что у меня останется один вопрос.

— Который у вас уже есть?

— Да.

— Он появился из вашего разговора с князем и из его письма?

— Да.

— И если бы тот же вопрос возник в разговоре с человеком без титула, вы бы его задали?

Анфиса посмотрела на меня внимательнее.

— Конечно.

— Тогда вот с этого и надо начинать.

— С чего?

— С вопроса. Он у вас есть не потому, что вам требуется повод написать князю. Вам действительно нужен ответ.

Анфиса несколько секунд молчала.

— Значит, я всё время решала не ту задачу?

— Какую решали?

— Сколько мне позволено написать князю.

— А нужно было?

Она подняла глаза.

— Решить, что я хочу ему сказать.

— Мне тоже так кажется.

Парамон Ильич поставил чашку.

— А по-моему, я вас именно для этого и позвал, — сказал он.

Анфиса повернулась к нему.

— Нет, папенька. Вы позвали Алексея Николаевича, чтобы я не написала ничего неприличного.

— Одно другому не мешает.

— У вас — никогда.

Хлудов пропустил это мимо ушей.

— Так что с вопросом? — сказал я.

Анфиса снова посмотрела на меня.

— Я боялась его задавать.

— Вам нужен ответ?

— Очень.

— Тогда задавайте.

— Прямо?

— Так, чтобы Илларион Петрович понял, о чём вы спрашиваете.

— Можно сформулировать осторожнее.

— Если смысл сохранится — почему нет?

Она кивнула.

— Вот теперь понятно.

— Что именно?

— Вы не предлагаете мне писать смелее. Вы предлагаете не прятать за осторожностью сам вопрос.

Это было точнее, чем я сформулировал бы сам.

— Правильно.

Анфиса некоторое время молчала, потом сказала:

— А если мой ответ просто закончит разговор?

— Вы хотите его закончить?

— Нет.

— У вас есть вопрос, на который нужен ответ?

— Есть.

— Значит, ваше письмо уже не заканчивает разговор.

— А дальше?

— Дальше очередь Иллариона Петровича.

Хлудов нахмурился, но промолчал. Анфиса поднялась, подошла к небольшому письменному столику у стены и принесла свой утренний черновик. Лист остался повёрнут к ней. Она прочла первые строки и зачеркнула одну. Потом ещё одну.

— Здесь действительно половина письма не про то.

— Про что?

— Про то, как я умею быть почтительной.

— Князь это поймёт и без доказательств.

Она посмотрела на меня и снова на лист.

— Оставлю обращение и благодарность за сведения.

— А дальше?

— Дальше отвечу.

Она прочла про себя ещё несколько строк, остановилась и произнесла одну фразу вслух. Вежливость занимала в ней больше места, чем мысль.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил я.

Анфиса повторила ту же мысль обычными словами.

— Вот это и напишите.

— Слишком просто.

— Зато ваше.

Она внесла исправление. После этого я почти не вмешивался. Анфиса работала сама. Несколько раз возвращалась к началу, потом перешла дальше. В конце остановилась.

— Вопрос?

— Что с ним?

— Всё-таки задам его прямо?

— Тогда князь хотя бы поймёт, на что отвечать.

Она записала последнюю строку. Карандаш лёг на стол рядом с листом.

— Теперь знаю.

— Что?

— Что я хочу написать.

Парамон Ильич поднял глаза.

— И князя не обидите?

Анфиса посмотрела на него.

— Папенька, я отвечу на его вопросы и задам один свой.

— Один?

— Один.

Хлудов подумал и кивнул.

Анфиса снова посмотрела на черновик.

— Благодарю вас, Алексей Николаевич. Утром я старалась написать правильное письмо. Теперь получится моё.

Я посмотрел на часы и поднялся.

— Мне пора. В мастерской ещё работают.

Анфиса тоже встала.

— Дальше я сама.

— Так будет лучше.

В передней слуга подал мне сюртук и шляпу. Парамон Ильич вышел следом и подождал, пока слуга отойдёт дверь.

— Алексей Николаевич.

— Да?

— Князь ей ответит?

— Не знаю.

Купец нахмурился.

— Тогда чего вы добились?

Я застегнул сюртук.

— А чего вы хотели добиться, Парамон Ильич?

Хлудов посмотрел на меня.

— Чтобы не оборвалось.

Вот теперь мы говорили об одном и том же.

— Анфиса Парамоновна сама не хочет, чтобы оборвалось.

— Я слышал.

— У неё есть вопрос, на который ей нужен ответ.

— Ну?

— Князь написал первым. Сам продолжил их разговор. Сам задал ей вопросы.

Хлудов помолчал.

— И?

— И нам больше ничего делать не надо.

Он посмотрел на меня так, словно я только что предложил ему оплатить работу за отсутствие работы.

— То есть вы ничего не сделали.

— Я выяснил, что лишнее действие здесь только помешает.

— За это я вас чаем поил?

— И пирогом накормили.

— Алексей Николаевич!

Я улыбнулся.

— Парамон Ильич, ваша дочь сама хочет продолжать разговор с князем. Князь сам нашёл повод ей написать. Если им обоим интересно то, о чём они говорят, наша лучшая помощь сейчас — не вмешиваться.

Хлудов посмотрел в сторону гостиной.

— Сама хочет?

— Сама.

— И вопрос сама придумала?

— Я даже не знаю какой. Мне не нужно было знать вопрос. Нужно было понять, нужен

Хлудов помолчал.

— Нужен?

— Очень, — заверил я.

Он поправил рукав.

— Хорошо.

* * *

Когда я вернулся в типографию, Климов встретил меня в мастерской.

— Алексей Николаевич. Николай Аркадьевич вас дожидаются.

— Давно?

— С четверть часа.

— В конторе?

— Там.

Я прошёл к конторе и открыл дверь. Сабуров стоял возле моего стола. Полосатый кот устроился у него на руках; Николай Аркадьевич гладил его между ушами. Фуражка и перчатки лежали рядом с чернильницей. При моём появлении Сабуров шагнул навстречу.

— Алексей Николаевич, выручайте! — сказал он.

— Что случилось? — спросил я.

— Алексей Николаевич. Приглашения.

Из мастерской донёсся металлический звон. Следом заговорил Климов; ему ответил Егор. Утром я оставил их без заказов. К моему возвращению положение не изменилось, но тишины за стеной не было.

Сабуров провёл ладонью по спине кота и заговорил быстрее:

— Сегодня наши увидели приглашения готовыми. Текст-то они знали — сами два вечера над ним сидели. А тут бумага, печать, всё вместе. Пошли по рукам. Штаб-ротмистр свои визитные карточки достал, положил рядом с вашими приглашениями. Сказал: теперь их стыдно приличным людям давать. Корнет спросил, можно ли у вас так же сделать что-нибудь другое. Потом ещё двое подошли. Через четверть часа все вдруг вспомнили, что мы с вами приятели.

Кот повернулся у него на руках.

Сабуров перехватил его под грудь и продолжил:

— И началось: «Сабуров, посодействуйте». Я сперва штаб-ротмистру сказал, что поговорю. Корнет услышал — ему тоже понадобилось. А там ещё трое стоят и уже ждут, что я за них слово замолвлю. Алексей Николаевич, я понимаю, пятерых сразу нельзя. Хотя бы двоих. Очень прошу.

Он подошёл к столу.

— Я им объяснил, что к Ветрову просто так не сунешься. Работа идёт. Князья тут бывают. Купцы письмами забрасывают. Вы сами тогда сказали, что ради моих приглашений других заказчиков подвинете. Я им так и объяснил.

Сабуров пожал плечами.

— Штаб-ротмистру нужны визитные карточки, — продолжил он. — На этой неделе. После приглашений свои прежние видеть не желает. Хочет бумагу хорошую, печать хорошую. Американскую. Сказал, раз уж делать новые, то у Ветрова.

— А корнету?

— Билеты и программы к благотворительному вечеру с представлением. Там собирают деньги в помощь семье нашего покойного сослуживца. Текст у них уже есть. Это на следующую неделю понадобится.

За стеной опять звякнул металл. Послышались шаги.

— Егор, сюда, — сказал в мастерской Рогов.

— Несу.

Сабуров покосился на дверь и повернулся ко мне.

— Вот видите. У вас и без меня всё занято. Но я им уже сказал, что попробую посодействовать. Штаб-ротмистру хотя бы карточки. Там дело небольшое. Корнету — следом. Вы мои приглашения поставили, значит, и здесь что-нибудь придумаете. Алексей Николаевич!

Сабуров посмотрел мне в глаза.

— Штаб-ротмистр пусть приходит завтра после обеда, — сказал я.

Сабуров выпрямился, улыбнулся.

— Я знал!

— Пусть знает количество визиток и приносит точный текст.

— Принесёт. Сегодня же передам!

Он сделал два шага к окну и сразу повернулся обратно.

— А корнет?

— Послезавтра. Тоже после обеда. С окончательным текстом билета и программы. И с точным количеством экземпляров.

Сабуров остановился.

— Обоих принимаете?

Я кивнул.

— Пусть оба придут. Я посмотрю заказы.

— И постараетесь штаб-ротмистру сделать на этой неделе, корнету — на следующей?

— Постараюсь.

Сабуров шумно выдохнул и снова погладил кота.

— Алексей Николаевич, вы меня спасли. Я им так и говорил: Ветров обещать за глаза ничего не станет, но если дело можно устроить — устроит. Особенно из уважения к господам офицерам.

— Уговорили. Из уважения к господам офицерам постараюсь найти время.

Сабуров хлопнул ладонью по краю стола. Кот дёрнул ухом.

— Простите, — сказал поручик.

Он провёл пальцем по голове кота.

— Вот это я и передам. Штаб-ротмистру — завтра после обеда. Корнету — послезавтра. Вы посмотрите и постараетесь.

— Именно так.

— А остальные пусть пока ждут. Понимать должны. Всех князей сразу в очереди не подвинешь.

Сабуров покачал головой.

Я сказал:

— От моего имени им пока ничего не обещайте.

Поручик поднял не занятую котом руку.

— Я им и не обещал… почти. Сказал, что сперва попробую устроить штаб-ротмистра и корнета. Теперь, конечно, будут ждать. Подождут! Но ведь потом… на следующей неделе…

Сабуров замолчал, взглянул мне в лицо.

— Пусть ждут, — сказал я.

Сабуров поднял брови.

— Правда? На следующей неделе получится?

— Вы им ничего не обещали. Эти двое придут первыми. Дальше посмотрим.

Поручик кивнул и улыбнулся.

— Очередь. Алексей Николаевич, я понимаю.

— Николай Аркадьевич, от моего имени очередь не объявляйте.

— Разумеется. Я только скажу, что сейчас Ветров согласился принять штаб-ротмистра и корнета.

— Поговорю с ними на тему заказов.

— Поговорите, — охотно поправился он. — А остальные пока подождут.

Николай Аркадьевич освоил понятие «дефицит» без помощи учебников по маркетингу.

В мастерской голос Климова произнёс:

— Осторожнее!

Потом несколько секунд слышались только шаги.

Сабуров повернул голову к двери.

— Вот. Я им именно это и объяснял. У вас дело идёт, попасть сразу трудно. Князья — и те ждут.

— Люди заняты.

— Я же говорю.

Сабуров снова прошёлся по конторе. Кот лежал поперёк его предплечья и следил за движением свободной руки.

— Приглашения я завтра дальше покажу. Сегодня ещё не все видели.

— Показывайте.

Поручик сразу оживился.

— Штаб-ротмистр сегодня минут пять бумагу щупал. Потом спрашивает: «А карточки Ветров сделает?» Я ему: конечно сделает. Корнет тут же: «А программы?» Я говорю: типография же, почему нет? Потом стали про сроки спрашивать. Тут я уже сказал — это к Алексею Николаевичу, у него всё расписано.

На последнем слове Сабуров слегка скривился.

— Это я, может быть, широко взял.

Сабуров помолчал, потом усмехнулся и качнул головой.

— Впрочем, я опять начинаю. Всё уже сказал, обо всём попросил и даже получил больше, чем рассчитывал.

Он погладил кота, подошёл к столу и потянулся за фуражкой. С котом на руках это потребовало некоторой изобретательности. Перчатки он прижал локтем к боку, фуражку подхватил свободной рукой.

— Спасибо, Алексей Николаевич. Правда. Выручили.

— Пожалуйста, Николай Аркадьевич.

— Я тогда поеду, пока снова чего-нибудь не попросил.

Сабуров усмехнулся. Из мастерской донёсся голос Климова, ему ответил Рогов. Сабуров на секунду повернул голову к двери.

— Я вам и так сегодня достаточно помешал.

Он направился к выходу, на ходу устраивая фуражку одной рукой. У двери кот зашевелился, и Сабурову пришлось снова перехватить его.

— Ещё раз спасибо, Алексей Николаевич.

— Не за что.

Он уже взялся за ручку, но задержался.

— И за приглашения спасибо. Если бы они вышли хуже… мне сегодня жилось бы гораздо спокойнее.

Сабуров рассмеялся и вышел.

Глава 16

К вечеру мастерская затихла. Последним ушёл

Лист с выписанными датами лежал на столе. Рядом — каталог, который за последние недели успел послужить мне образцом, рекомендацией, доказательством американской биографии и причиной нескольких разговоров, к которым его составители отношения точно не имели. С дневниками успех был скромнее.

В прошлый раз я дошёл до того места, где Алексей уже жил в Америке самостоятельно. Русское имущество он продал. Деньги вывез. Адреса менялись, расходы шли один за другим, встречались фамилии и английские слова. Куда именно ушла большая часть денег, я тогда так и не понял.

Рукописи я сдал Анфисе — теперь снова настала очередь дневников. Я открыл тетрадь на заложенной странице. Первые строки ничего нового не дали. Плата за комнату. Две суммы. Фамилия, очередная. Ещё один адрес. Затем запись о покупке, где знакомым оказалось только слово paper. Бумага.

Ниже стояла сумма заметно крупнее обычных хозяйственных расходов. Я придвинул свечу. Следующая строка содержала слово type. Шрифт. Дальше — ещё один платёж. Потом перевозка. Дальше имя, которое уже встречалось мне на предыдущих страницах.

Я взял карандаш и выписал три строки на отдельный лист. Бумага. Шрифт. Перевозка. Через страницу появилась новая запись. В ней я сперва разобрал только сумму, затем два слова рядом. Printing press. Я посмотрел на лежавший у края стола каталог. Пресс. Какой пресс?

На следующей странице Алексей записал плату за помещение. Не за комнату для проживания — та сумма шла отдельной строкой и раньше уже встречалась. Здесь был другой адрес и другой срок. Ещё ниже значились расходы на масло, ремонт и доставку бумаги. Не перевозка — доставка.

Я вернулся на две страницы назад. Отдельные расходы, которые прежде казались случайными, выстроились яснее. Шрифт. Бумага. Перевозка тяжёлого оборудования. Помещение. Потом ещё бумага. Каталог лежал рядом с дневником. Я раскрыл его на середине.

Поля, рамки, набор, небольшие объявления, карточки. Все эти недели я пользовался им в типографии и считал удобным следом американской жизни прежнего владельца тела. След оказался значительно прямее. Я снова взял тетрадь. Через несколько строк нашлась запись о первом платеже от заказчика. Я прочитал её дважды. Потом следующую. Там уже речь шла о сроке изготовления. Нашёл. Типография. Я положил карандаш. Усмехнулся.

— Вот ты чем занимался.

Мой голос прозвучал в пустом кабинете громче, чем хотелось. Я снова хмыкнул. Взглянул на страницу дневника. Алексей Ветров уехал за океан, продал русское имущество и вложился в печатное дело. Без сомнения.

Я посмотрел на суммы. Сколько именно он вложил, с первого прохода определить было трудно. Расходы растянулись на несколько месяцев. Одни я уже видел раньше и принимал за обычную жизнь. Другие были помечены сокращениями. Но сумма, которую я успел собрать на листе, уже съедала значительную часть денег, вывезенных Алексеем из России.

Каталог тоже перестал быть случайной книгой из багажа. Я перевернул страницу. Первая найденная мной запись о заказе была деловой до скуки. Срок. Бумага. Количество. Полученная часть денег. Остаток после сдачи. Следующая выглядела почти так же. Третья закончилась иначе. Заказ приняли. Работу выполнили. Остаток заказчик обещал внести через несколько дней. Через несколько дней в дневнике появился новый заказ. Старого расчёта рядом не было. Я перелистнул дальше. Там Алексей уже сам вернулся к долгу. Сумма сохранилась. Срок сдвинулся.

Ещё через страницу заказчик заплатил часть. Остальное осталось висеть. Я провёл карандашом по своему листу и приписал: «расчёты после сдачи». В двадцать первом веке я слышал достаточно историй о прекрасных компаниях, погибших не из-за отсутствия клиентов, а из-за отсутствия денег на счёте. Здесь банковского приложения не было. Зато бумагу требовалось покупать вполне материальную.

Следующая запись была именно о ней. Цена выросла. Алексей пометил прежнюю сумму рядом с новой и подчеркнул разницу. Через несколько строк написал о необходимости взять бумагу всё равно: заказ уже обещан. Я машинально посмотрел в сторону мастерской. За стеной стоял наш пресс. В шкафах лежала бумага, которую мы считали листами и стопками. Климов заранее спрашивал, что именно обещано заказчику. Рогов прежде печати смотрел на бумагу. Даже Егор уже знал, что хороший лист, испорченный поспешностью, обратно чистым не станет. Алексей всему этому учился за свой счёт.

Я продолжил чтение. Поначалу предприятие держалось. Заказ. Плата за бумагу. Расчёт. Ещё заказ. Ремонт. Плата за помещение. Новый заказ. Затем между ними всё чаще появлялись отсрочки. Один заказчик обещал рассчитаться после получения собственной платы. Другой внёс только часть. Третий попросил подождать до следующей недели. Следующая неделя наступила вовремя. Деньги — нет. Я усмехнулся и сделал ещё одну пометку. Потом остановился. Пометка получилась слишком знакомой: «Деньги должны прийти». Такая строка встречалась и в моей прежней жизни. Менялись валюта, банки, договоры и способы связи. Фраза пережила всё.

В дневнике Алексей начал считать жёстче. Раньше расходы шли внутри записей. Теперь суммы появились на полях. Он складывал стоимость бумаги, аренду помещения, плату рабочим, ремонт. Рядом ставил ожидаемые поступления. Ожидаемые были большие. Полученные — меньше. Я взял отдельный лист и попробовал свести несколько недель подряд. Получилось плохо. Дневник не был бухгалтерской книгой. Часть платежей сокращалась. Некоторые суммы стояли без объяснений. Иногда Алексей записывал долг, но дальнейший расчёт отмечал одной чертой возле фамилии.

Зато общий рисунок обходился без точной арифметики. Денег всё чаще не хватало именно тогда, когда нужно было покупать материал для следующей работы. Я вернулся к началу найденного участка. Русские деньги. Пресс. Шрифт. Помещение. Бумага. Ремонт. Первые заказы. Почти вся история предприятия уместилась в десятке слов. Человек уехал в Америку начинать собственную жизнь и выбрал дело, возле которого я теперь проводил каждый день. Совпадение мне не понравилось.

Я посмотрел на свои руки. Эти пальцы несколько дней назад держали первый хороший оттиск приглашений Сабурова. Руки знали печатное дело лучше меня. Перелистывая дальше, я наткнулся на более длинную русскую запись среди английских хозяйственных пометок. Алексей написал о задержанном расчёте. Деньги ожидал сразу из двух мест. Один заказ требовал новой покупки бумаги. В конце стояла фраза о помещении: хозяин ждать не собирался.

Я перечитал абзац. Потом следующий. Там появились две новые работы. Значит, клиентов он всё-таки находил. Через день один из них изменил объём заказа. Ещё через день потребовалась дополнительная бумага. Расчёт по старой работе снова перенесли. Я откинулся на спинку стула. Сегодня

Я снова склонился над дневником. Записи постепенно становились скупыми. Раньше Алексей иногда упоминал обед, улицу, знакомого, чью-то удачную фразу. Здесь же между суммами оставалось всё меньше постороннего. Бумага. Расчёт. Срок. Помещение. Долг. Однажды — несколько строк о хорошем заказе, который должен был поправить дела. Через две страницы половина оплаты задержалась. Я перевернул лист. На следующем развороте чернила расплылись у нижнего края. Несколько строк сохранились только сверху. Я разобрал дату, сумму и упоминание бумаги. Остальное вода забрала раньше меня.

Дальше почерк снова читался. Алексей писал, что утром пришлось долго сидеть перед началом работы. Затем шла фраза о слабости. После неё — обычная запись о заказе. Я задержался на строке. Перечитал. Слабость он связывал с жарой и плохим сном. Следующая страница снова состояла из денег. Ещё через несколько дней встретилась дурнота после долгого дня. Сразу следом — замечание, что к утру прошло. Я выписал даты рядом. Две записи. Пока этого было мало даже для подозрения.

Я читал дальше. Несколько страниц прошли без упоминаний самочувствия. Зато положение предприятия ухудшалось вполне последовательно. Бумагу опять пришлось брать до получения старого расчёта. Помещение требовало платы. Очередной заказчик задержал выплату. Другой заказ оказался меньше ожидаемого.

Алексей продал какую-то личную вещь. Что именно — слово я разобрать не смог. Вырученная сумма пошла в дело. Я провёл карандашом под этой строкой. Вот это уже было знакомо без всякого перевода. Когда владелец начинает затыкать оборотные расходы собственными вещами, бухгалтерия переходит в область личной биографии.

Следующая запись занимала всего несколько строк. Денег снова ждали. Бумагу уже купили. Плата за помещение подходила. В самом конце Алексея внезапно заинтересовало собственное сердце. Я подвинул свечу ближе. Фраза была написана по-русски. «От этих денежных тревог сердце опять шалит». Я прочитал её ещё раз. Потом ещё. Карандаш лёг поперёк листа. «Опять». Я вернулся к записи о слабости. Потом к дурноте. Обе были раньше. Слово «опять» не доказывало, что речь шла об одном и том же. Зато теперь я узнал, что в Америке Алексей обеспокоился сердцем.

Я записал дату. Рядом — две предыдущие. Перед глазами возник другой день, другой зал и другое сердце. Две минуты до конца выступления. Боль. Сбитый ритм. Попытка закончить фразу. Потом уже карета и тысяча восемьсот сорок первый год. Я потер грудь через рубаху. Сейчас сердце работало спокойно. Чужое сердце. Я посмотрел на запись его прежнего владельца. Организм однажды уже предъявил мне счёт без отсрочки. У этого тела собственная бухгалтерия могла оказаться не лучше американской.

Я перевернул страницу. Следующая запись снова была о бумаге. Потом заказ. Потом долг. Через день — расходы. Сердце исчезло из дневника так же быстро, как появилось. Это беспокоило сильнее длинной жалобы. Человек отметил неприятность и вернулся к делу. Я дошёл до конца разворота. Там предприятие ещё существовало. Приходили новые работы. Поступали отдельные деньги. Алексей всё ещё рассчитывал выправить положение. До полного провала эти страницы пока не дошли. Я посмотрел на выписанные строки. Печатное предприятие. Потрачены почти все вывезенные деньги. Нерегулярные заказы. Задержки расчётов. Бумага. Помещение. Ремонт. И сердце.

Каталог лежал на столе. Я потянул его к себе и открыл наугад. На странице были карточки и небольшие объявления. Несколько композиций я уже показывал Климову. По одной делали приглашения Сабурова. Получалось, Алексей привёз домой не коллекцию чужих образцов. Он привёз часть собственной работы и собственного поражения. Я закрыл каталог. Последнее слово вышло слишком быстро. Поражение ещё предстояло доказать. Пока я знал другое: предприятие теряло деньги, Алексей продолжал его тянуть и однажды записал, что от денежных тревог у него опять шалит сердце.

Я взял лист с заметками. Внизу написал: «Америка — печатное дело. Вложена большая часть русских денег». Подумал и исправил: «Проверить сумму». Ниже: «Задержки расчётов. Бумага. Помещение. Материалы». Ещё ниже: «Сердце — жалобы уже в Америке. Искать дальше». Я положил карандаш.

В прошлый раз дневники закрыли мне дорогу обратно в Америку. Сегодня они открыли гораздо менее приятную вещь. Я занимался тем же делом, на котором прежний владелец этого тела уже однажды терял деньги. И завтра ко мне должен был прийти новый заказчик. Я закрыл тетрадь. Свеча догорела почти до половины. На стол натекла тонкая полоска воска. Я снял нагар с фитиля, собрал листы и вложил запись с датами под обложку дневника. Каталог оставил рядом. Утром он снова понадобится в типографии. Теперь я хотя бы знал, почему Алексей привёз его из Америки.

* * *

Утром я собрал работников возле длинного стола. Климов отложил верстатку. Рогов вытер руки ветошью. Егор остановился с ящиком литер, который собирался поставить на место.

— Сегодня после обеда придёт заказчик, — сообщил я.

Егор сразу улыбнулся.

Климов спросил:

— Что за работа?

— Визитные карточки. Если господин Сабуров вчера передал всё правильно.

Рогов посмотрел на пресс.

— Печатать сегодня?

— Сегодня принимаем заказ. А ещё создаём впечатление, что свободных рук у нас нет.

Климов поднял глаза.

— Заказов у нас нет.

— Заказчик этого знать не обязан.

В мастерской стало тихо.

— Врать не будем. Если спросит — отвечаю я. Но когда он войдёт, мне хотелось бы увидеть мастерскую, а не троих людей, которые весь день ждали одного штаб-ротмистра.

Егор поставил ящик на стол.

— Что делать?

— То, что и так требует рук. Кассы проверить. Старый набор разобрать. Бумагу пересмотреть. В контору заходить только по делу.

Рогов кивнул на пресс.

— Пустой гонять не стану.

— И не надо.

— Тогда осмотрю нажим. Вчера справа ход тяжелее был.

Климов повернулся к Егору.

— После касс возьмёшь старые формы. По одной. Не перемешивать.

— Я помню.

— Поэтому и говорю.

Я посмотрел на них.

— Главное — когда откроется дверь, никто не бросает работу и не глазеет на заказчика.

Егор опустил глаза.

Климов взял верстатку.

— Значит, работаем.

— Только чуть заметнее.

Климов посмотрел на меня и вернулся к кассе.

До полудня мастерская действительно была занята. Заказов от этого больше не стало, но разобранный после приглашений набор требовал своих мест, старые формы — проверки, бумага — сортировки. Рогов снял боковую крышку пресса и добрался до механизма с маслёнкой. Егор дважды попытался ускорить работу и оба раза получил

После обеда я несколько раз прислушивался к звукам улицы. Около третьего часа у дома остановился экипаж. Егор поднял голову. Климов щёлкнул литерой в верстатке.

— Работай.

Егор склонился над кассой.

Я вышел в контору. Через минуту открылась наружная дверь. Послышался голос Прасковьи Ивановны, затем мужской ответ. Шаги прошли по передней.

В мастерскую вошёл штаб-ротмистр. В ресторане он сидел ближе к середине стола, спорил с капитаном о памятной доске и к концу вечера грозно требовал шинель. Сейчас борода была аккуратно причёсана, мундир застёгнут, в руках он держал перчатки. Он увидел меня и поклонился.

— Алексей Николаевич.

— Рад вас видеть.

Штаб-ротмистр оглянулся на мастерскую. Климов работал у касс. Рогов стоял возле открытого механизма пресса. Егор нёс к длинному столу две формы, прижимая их к груди обеими руками. Для предприятия без текущего заказа выглядело неплохо. Штаб-ротмистр снова повернулся ко мне.

— Я от господина Сабурова.

После субботнего ужина это прозвучало почти официальным рекомендательным письмом.

— Николай Аркадьевич предупреждал.

— Он сказал, что вы согласились меня принять. Если время неудобное…

За его спиной Рогов поставил маслёнку на подоконник. Климов выдвинул следующую кассу. Егор прошёл обратно.

— Время мы для вас оставили. Прошу в контору.

Штаб-ротмистр ещё раз взглянул в мастерскую и прошёл следом. На столе я заранее оставил несколько старых визитных карточек из архива Михаила Андреевича и американский каталог. Штаб-ротмистр сел, перчатки положил рядом. Из внутреннего кармана мундира он достал небольшую карточку.

— Вот мои нынешние.

Я взял её. Плотная бумага. Несколько строк. Всё помещалось, всё читалось. Ничего преступного в карточке не было.

— Что хотите изменить?

Штаб-ротмистр провёл пальцем по краю старой карточки.

— В субботу я бы сказал — ничего. Вчера увидел приглашения Николая Аркадьевича.

Он кашлянул.

— Теперь эта кажется… бедной.

— Сабуров говорил иначе.

Штаб-ротмистр улыбнулся.

— Сабуров сказал, что я объявил её неприличной?

— Почти дословно.

— Я сказал, что такую стыдно давать после его приглашений.

Он подвинул карточку ко мне.

— Текст оставить. Ничего лишнего мне не нужно. Только бумагу лучше и чтобы выглядело… приличнее.

Я открыл каталог на страницах с карточками.

— Вот так?

Штаб-ротмистр наклонился ближе.

— Слишком много украшения.

Я перевернул страницу.

— Здесь имя теряется.

Ещё одну.

— А эта хороша.

Я посмотрел на выбранный им образец, потом положил рядом его старую карточку.

— Почему?

Штаб-ротмистр снова взглянул на страницу.

— Чище.

— Ещё?

Он нахмурился.

— Имя сразу видно.

— Именно.

Я взял карандаш и чистый лист.

— Представьте: вы оставили карточку человеку, который за день получил ещё десяток. Вечером они лежат перед ним на столе. Что он должен увидеть первым?

— Имя.

Я написал имя штаб-ротмистра посередине листа.

— А потом?

— Чин.

Ниже появилась строка меньшего размера.

— Полк?

— Разумеется.

Я добавил третью.

Штаб-ротмистр придвинулся ближе.

— А рамка?

— Нужна?

Он посмотрел на свою старую карточку. Потом на мой лист.

— Пожалуй, нет.

Я отложил карандаш.

— Вот и готово.

Он поднял глаза.

— И всё?

— А чего вам ещё не хватает?

Штаб-ротмистр снова посмотрел на лист. Перед ним были только имя, чин и полк. Между строками оставалось достаточно пространства, чтобы каждую строку можно было прочитать отдельно.

— Бумаги здесь слишком много.

— Бумаги ровно столько же.

Он усмехнулся.

— Вы понимаете, о чём я.

— Понимаю.

Я подвинул к нему старую карточку.

— Здесь вы заплатили за бумагу и постарались использовать каждый вершок.

Потом — мой набросок.

— Здесь вы платите за то, чтобы человеку хватило одного взгляда.

Штаб-ротмистр взял лист.

— Это по-американски?

— Я видел много американских печатных вещей, которые сначала заставляли посмотреть, а уже потом — читать.

Каталог лежал между нами.

— И вы так делали?

Я коснулся пальцем страницы.

— Я смотрел, почему одни образцы запоминаются, а другие нет.

Штаб-ротмистр снова опустил глаза на набросок.

— Значит, имя крупнее?

— Если хотите, чтобы первым увидели имя.

— Хочу.

— Чин меньше.

— Да.

— Полк ещё спокойнее.

Он кивнул.

Я потянулся за карандашом.

— А теперь самое дорогое.

— Что?

Я положил карандаш рядом с листом.

— Больше ничего не добавлять.

Штаб-ротмистр несколько секунд смотрел на карточку.

Потом рассмеялся.

— А я уже хотел спросить про виньетку.

— Поэтому я успел раньше.

— Хорошо. Без виньетки.

Он подвинул лист обратно ко мне.

— Делайте.

Я позвал:

— Яков Осипович.

Климов появился в дверях.

Я передал ему набросок и старую карточку.

— Текст тот же. Имя крупнее, чин ниже, полк третьей строкой. Без рамки и виньетки.

Климов положил рядом обе карточки, посмотрел сначала на одну, потом на другую.

— Имя насколько крупнее?

Я показал на наброске.

— Примерно так. Чтобы сразу бросалось в глаза, но при этом не перегружало карточку.

Климов ещё раз посмотрел на лист.

— Подберу.

Он ушёл к кассам. От касс донёсся короткий разговор с Егором, задвигались ящики. Через несколько минут Климов вернулся с двумя пробными строками, набранными разным шрифтом.

— Вот что есть.

Штаб-ротмистр придвинулся. Климов положил первую строку возле наброска, затем вторую. Офицер посмотрел на обе и указал на вторую.

— Эта.

— Я бы тоже её взял, — сказал я.

Штаб-ротмистр взглянул на меня.

— Почему?

— Первая требует внимания. Вторая его получает.

Он снова посмотрел на строки и улыбнулся.

— Вы опять это делаете.

— Что?

— Заставляете меня самому выбрать, а потом объясняете, почему я выбрал правильно.

— Значит, мой метод второй раз срабатывает.

Штаб-ротмистр рассмеялся.

Климов перевёл взгляд с него на меня.

— Значит, эту?

— Эту.

Он забрал пробные строки.

— Теперь бумагу.

Через минуту на стол легли несколько листов. Штаб-ротмистр взял первый, потёр его между пальцами. Потом второй. На третьем задержался дольше.

— Этот.

— На нём и пробовать? — спросил Климов.

— Да.

— Количество?

Штаб-ротмистр назвал.

Климов прикинул набор.

— Сделаем.

— Когда? — спросил штаб-ротмистр.

Климов посмотрел на меня.

— Если текст остаётся таким, пробу можно дать быстро. Тираж после утверждения.

Я назвал срок.

Штаб-ротмистр кивнул.

— Меня устраивает.

Климов забрал бумагу и вышел. За открытой дверью конторы звякнули литеры. Егор подвинул кассу. Рогов уже закрыл механизм пресса и убирал инструмент. Штаб-ротмистр проводил взглядом Климова.

— Николай Аркадьевич говорил, у вас теперь работы много.

Я положил его старую карточку рядом с наброском.

— Сегодня могу принять ваш заказ.

— Я потому и пришёл сразу после службы.

— Тогда Сабуров правильно рассчитал время.

Штаб-ротмистр усмехнулся.

— Он ничего не рассчитывал. Сказал: «Езжайте после службы, пока Ветров опять куда-нибудь не уехал».

Я записал выбранную бумагу и тираж. После вчерашнего дневника вопрос о деньгах приобрёл новое обаяние.

— Половина вперёд.

Штаб-ротмистр сразу достал кошелёк.

— Разумеется.

Он отсчитал деньги и положил их на стол. Первый заказ Сабурова начинался с его собственного кошелька. Этот пришёл со своим. Так было лучше. Я записал сумму и

— Значит, сначала проба?

— Да. Посмотрите. Если всё устроит — печатаем весь тираж.

Штаб-ротмистр снова взял мой набросок.

— Её можно оставить?

— Конечно.

Он посмотрел на свою прежнюю карточку, потом на лист.

— Теперь старая и правда кажется тесной.

— Вчера вас это ещё устраивало.

— Вчера я не знал, что можно иначе.

Он положил набросок обратно. Вот ради таких фраз стоило держать американский каталог на столе. Штаб-ротмистр поднялся и взял перчатки. В дверях конторы он задержался.

В мастерской всё уже действительно двигалось. Климов набирал первую строку. Егор искал в кассе нужные литеры и передавал их ему. Рогов отложил выбранную бумагу отдельно. Утренний спектакль закончился раньше, чем появился первый зритель. Теперь у работников была работа.

Штаб-ротмистр посмотрел на меня.

— Николай Аркадьевич говорил, к вам трудно попасть.

— Сегодня у вас получилось.

— Через него.

— Это один из способов.

Он улыбнулся.

— Теперь я понимаю, почему он так хвастался приглашениями.

— Скоро будет хвастаться вашими карточками.

— Если получатся.

— Поэтому сначала проба.

Он кивнул.

— Благодарю, Алексей Николаевич.

— Благодарю за заказ.

Штаб-ротмистр поклонился и вышел. Из передней донёсся голос Прасковьи Ивановны. Через несколько секунд закрылась наружная дверь.

Я вернулся в мастерскую. Климов уже собрал имя. Он поднял верстатку.

— Так?

Я посмотрел.

На металле будущая карточка выглядела ещё проще, чем на бумаге.

— Так.

Егор заглянул через его плечо.

— А рамки не будет?

— Не будет.

Он посмотрел на свободное место в форме.

— Пусто же.

Климов повернул к нему голову.

— Хозяин за пустое место деньги взял. Не мешай.

Я посмотрел на Климова. Он продолжил набор. Американское влияние распространялось быстрее, чем я рассчитывал.

— Начинайте с пробы, — сказал я.

— Сделаем.

* * *

В среду после обеда мастерская выглядела уже иначе. Климов стоял у касс над карточками штаб-ротмистра. На длинном столе лежала пробная форма. Егор подавал литеры, Рогов готовил у пресса бумагу. Вчера для первого нового клиента мы изображали занятость. Сегодня изображать было некогда.

Я стоял возле Климова, когда в передней открылась дверь. Егор поднял голову. Климов протянул руку.

— Литеру.

Егор подал нужную. Через минуту Прасковья Ивановна появилась в дверях мастерской.

— Алексей Николаевич, к вам господин офицер.

За ней вошёл корнет. Я видел его прежде среди людей Сабурова, но близко мы почти не разговаривали. Он поздоровался и остановился у входа. Взгляд прошёл по длинному столу, открытым кассам, форме перед Климовым и задержался на Рогове у пресса.

— Алексей Николаевич. Господин Сабуров сказал, вы назначили мне сегодня после службы.

— Назначил. Прошу.

— Я, признаться, опасался, что он решил за вас несколько больше.

Корнет улыбнулся.

Я повёл его в контору. За спиной щёлкнула литера. Корнет обернулся.

— Это для карточек штаб-ротмистра?

— Для них.

Он ещё раз посмотрел в мастерскую и прошёл следом. В руках у него была сложенная вчетверо бумага. Корнет сел, разгладил её на столе.

— Вот текст. Вчера согласовали.

Я развернул лист. Почти весь он был исписан. Сверху стояло длинное название благотворительного вечера. Ниже объяснялось, в пользу кого устраивается сбор. Затем шли место, день, час начала, цена билета, музыкальная часть, фамилии исполнителей, перерыв, представление, ещё несколько фамилий и заключительная фраза о пожертвованиях.

— Это что? — спросил я.

Корнет моргнул.

— Текст.

— Вижу. Чего?

— Билета.

Я снова посмотрел на лист.

— А программа?

Он ткнул пальцем примерно в середину.

— Здесь.

Я поднял глаза.

— Где?

Корнет улыбнулся.

— Понимаю, выглядит несколько…

— Богато.

— Мы вчера почти час спорили, как всё уместить.

— Уместили.

Он рассмеялся.

— Значит, можно печатать?

Я взял карандаш.

— Можно. Только сначала разделим.

— Что?

Я провёл черту после строки с местом, днём, часом и ценой.

— Вот билет.

Постучал карандашом по оставшимся двум третям листа.

— Вот программа.

Корнет посмотрел сначала на верхнюю часть, потом на нижнюю.

— Вы половину текста с билета сняли.

— Больше половины.

— А фамилии?

— В программу.

— Музыкальная часть?

— Туда же.

— Представление?

— Особенно оно.

Корнет откинулся на спинку стула.

— Тогда на билете почти ничего не останется.

— В этом его преимущество.

Я придвинул лист к нему.

— Представьте вечер. Вы подъехали к дому. Темно, фонари, экипажи. Кучер спрашивает, куда именно.

Корнет посмотрел на верхнюю часть листа.

— Адрес.

— У дверей нужно понять, тот ли это вечер.

— Название.

— Во сколько начало?

— Час.

— Сколько стоил билет?

Он указал на цену.

— Вот.

Я перевернул карандаш в пальцах.

— Теперь вы вошли, сняли шинель, сели. Хотите знать, кто играет и что будет после музыкальной части. Что у вас в руках?

Корнет посмотрел на нижнюю половину.

— Программа.

— Теперь они хотя бы перестали мешать друг другу.

Он взял лист. Несколько секунд смотрел на проведённую мной черту.

— А ведь мы вчера всерьёз хотели всё это напечатать на билете.

— Поэтому вам понадобился хороший печатник.

Корнет усмехнулся. Он снова склонился над текстом.

— Хорошо. Билет отдельно. Программа отдельно. Но в пользу кого вечер — на билете оставить надо.

— Конечно.

— Это главное.

— Тогда ставим под названием.

Я взял чистый лист и быстро набросал несколько строк. Название. Под ним — коротко, в пользу семьи покойного сослуживца. Ниже — место и дата. Отдельной строкой — час. Внизу — цена.

Корнет придвинулся.

— Всё?

— Для билета — всё.

— Без фамилий?

— Вы хотите, чтобы билет продавал вечер или членов комитета?

Он рассмеялся.

— Члены комитета предпочли бы второе.

— Пусть устраивают собственный вечер.

— Вы опасный человек, Алексей Николаевич. Половину вчерашнего совещания сейчас уничтожили одной чертой.

— Сэкономил вам следующее.

Корнет взял карандаш.

— Тогда с программой сложнее.

— С ней как раз проще. Там можно рассказывать.

Он перевернул чистый лист.

— Сначала музыкальная часть. Потом перерыв. Потом пьеса.

— Так и ставим, — сказал я.

— Фамилии исполнителей?

— Под соответствующими номерами.

— После пьесы ещё будет сбор.

— Отдельной строкой в конце.

Корнет начал переносить фамилии из своего текста, уже самостоятельно распределяя их между частями. Я смотрел. Штаб-ротмистру вчера требовалось показать, куда направить взгляд. Корнету хватило один раз показать, где разрезать бумагу.

— Вот эту фамилию куда? — спросил он.

— Что он делает?

— Играет перед началом.

— В музыкальную часть.

Корнет вписал.

— А эти двое входят в распорядительный комитет.

— На сцену выходят?

— Нет.

— Тогда зрители переживут.

Он хмыкнул.

— Мне придётся защищать это решение вечером.

— Скажите, что виноват печатник.

— Обязательно.

Из мастерской донёсся голос Климова:

— Егор, держи ровнее.

Ответ Егора утонул в коротком металлическом стуке.

Корнет продолжал править лист.

— Вот теперь действительно короче, — сказал он.

— Теперь это две вещи, а не одна очень уставшая.

Корнет рассмеялся.

— Всё. Показывайте вашему мастеру, пока я снова чего-нибудь не добавил.

Мы вышли в мастерскую.

— Яков Осипович, когда будет удобно, взгляните.

Климов подошёл к нам и поклонился корнету.

— Ваше благородие.

— Яков Осипович.

Я разложил перед ним два листа.

— Новый заказ. Билеты и программы. Текст разделили. Вот билет. Вот программа. Нужно на следующую неделю.

Климов прочитал билет, затем программу. Пальцем провёл по строкам второй.

— Позвольте узнать, ваше благородие, сколько билетов?

Корнет назвал количество.

— Программ?

Получил второй ответ.

Климов ещё раз посмотрел лист.

— Билет сделаем. С программой надо решить размер.

Корнет повернулся к нему.

— Что посоветуете?

— Если позволите, ваше благородие, вот в таком виде на небольшой лист всё поместится, но шрифт придётся брать мелкий.

Он показал на фамилии.

— При свечах будет плохо читать.

Корнет посмотрел на меня.

— А если лист увеличить?

Климов покачал головой.

— Широкую программу начнут складывать, ваше благородие. Сгиб пойдёт через строки.

— Что тогда?

Климов взял чистый лист, сложил его пополам и положил перед корнетом.

— Я бы сделал вот так. Четыре страницы. Снаружи название вечера. Внутри — музыкальная часть и представление. Сзади можно дать заключительную строку о сборе.

Корнет взял сложенный лист.

— Маленькая книжка.

— Лист один, ваше благородие.

Он раскрыл его.

— А читать удобнее.

— Для того и складываем заранее, — сказал Климов. — Тогда гость сам ничего ломать не будет.

Я посмотрел на лист. Вот этого мне каталог не подсказал.

— Мне нравится, — сказал корнет.

Он раскрыл и снова сложил бумагу.

— Так даже лучше.

Климов поклонился.

— Тогда так и наберём, ваше благородие.

— Яков Осипович, а фамилии здесь поместятся?

— Если текст останется таким — поместятся. Но я бы попросил после этого уже ничего не прибавлять.

Корнет рассмеялся.

— Это вы Алексея Николаевича поддерживаете?

— Набор, ваше благородие.

Корнет посмотрел на Климова, потом на меня.

— У вас здесь всё устроено против заказчика.

— Исключительно ради его пользы, — заверил я.

Климов опустил глаза к листу.

— Бумагу показать, Алексей Николаевич?

— Да.

Он ушёл к шкафу. Рогов тем временем снял пробный оттиск карточки штаб-ротмистра и положил его на край длинного стола. Егор сразу потянулся посмотреть.

— Руками не трогай, — сказал Рогов.

Егор убрал пальцы.

Климов вернулся с двумя листами.

— Для билета, ваше благородие, я бы взял плотнее. Его будут показывать при входе.

Он положил второй.

— Программу — на этой. Складывается чище.

Корнет проверил сгиб.

— Берём.

— Слушаюсь.

Климов собрал листы и вернулся к работе. Корнет ещё раз посмотрел в мастерскую. Теперь там одновременно лежала карточка штаб-ротмистра и его собственные два листа. Рогов занимался пробой, Климов вернулся к форме, Егор снова полез в кассу.

— Вчера Сабуров говорил, что к вам ещё попробуй попади.

— Николай Аркадьевич любит помогать репутации.

— Теперь ему можно будет сказать, что хотя бы один раз он не очень преувеличил.

Мы вернулись в контору. Я записал количество, бумагу и срок.

— Половина стоимости вперёд.

— Сабуров предупредил.

Корнет достал кошелёк.

— Что именно он сказал?

— Взять деньги. Потому что Ветров после Америки стал осторожный и даром бумагу переводить не любит.

Он отсчитал сумму. Я выписал расписку и передал ему. Корнет прочитал, убрал в карман, затем взял свой первоначальный лист. Черта карандашом делила час офицерских споров примерно в отношении один к двум.

— Оставлю. Покажу остальным. Чтобы видели, сколько труда вы сегодня выбросили.

— Перенёс.

— Им будет приятнее думать, что выбросили.

Он сложил бумагу.

— Алексей Николаевич, спасибо.

— Заказ ещё надо напечатать.

— Теперь хотя бы понятно, что именно.

Он поднялся. Мы вышли в мастерскую. Климов уже держал пробный оттиск карточки штаб-ротмистра против света. Рогов стоял рядом. Егор заглядывал из-за плеча Климова с безопасного расстояния.

Корнет остановился.

— Можно?

Климов сразу повернулся к нему.

— Разумеется, ваше благородие.

Он протянул оттиск. Корнет взял карточку за края и посмотрел. Имя первым притягивало взгляд. Ниже стояли чин и полк. Никакой рамки.

— Это штаб-ротмистру?

— Да.

Корнет усмехнулся.

— Теперь Сабуров будет виноват ещё в одном заказе. Я тоже такие хочу. Но это потом.

Он вернул карточку Климову.

— Благодарю.

— К услугам вашего благородия.

Корнет попрощался со мной и направился к выходу. Через минуту хлопнула наружная дверь. Я подошёл к длинному столу. Климов положил пробный оттиск передо мной.

— Посмотрите.

Я взял карточку.

— Хорошо.

Климов указал на нижнюю строку.

— Здесь чуть поднять надо.

Я присмотрелся.

— Поднимайте.

Егор уже раскрыл рот.

Климов повернулся к нему.

— Теперь спрашивай.

— Билет сегодня начинать?

— После карточек.

Из передней снова донеслись шаги. Прасковья Ивановна появилась в дверях.

— Алексей Николаевич, Парамон Ильич приехал.

Хлудов вошёл в мастерскую. Он снял шляпу ещё в передней и теперь держал её в руке. Сделал несколько шагов и остановился возле длинного стола.

Пресс был заправлен. У Климова лежала форма карточки. Перед Егором стояла открытая касса. На краю стола оставались два листа корнетского заказа.

Хлудов взял пробный оттиск.

— Чей?

— Штаб-ротмистра.

Он рассмотрел карточку, положил обратно и коснулся пальцем сложенного листа программы.

— А это?

— Сегодня принесли. Билеты и программа к благотворительному вечеру.

Парамон Ильич посмотрел на Климова.

— Значит, работа есть.

— Есть, Парамон Ильич, — ответил Климов.

Хлудов перевёл взгляд на меня.

— Быстро.

Климов опустил голову к форме.

Парамон Ильич ещё раз оглядел мастерскую, потом сообщил:

— Алексей Николаевич, дело есть.

Мы прошли в контору. Хлудов закрыл дверь и положил шляпу на край стола.

— Князь ответил.

— Когда?

— Сегодня утром. Анфиса с тех пор над ответом сидит. Илларион Петрович продолжает разговор: про книги пишет, про её записи, вопросы задаёт. Так она сказала.

Парамон Ильич помолчал.

— Алексей Николаевич…

— Да?

— А как думаете… может, ваша задумка с князем действительно сработает?

Конец второй части.

Ссылка на следующую часть:(https://author.today/reader/643508/6156496)

Если история развлекла Вас, не забудьте нажать на сердечко («нравится»).

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Дворянин с понедельника. Часть 2