Двор призрачных сердец

Глава 1

Элис Нокс

Двор призрачных сердец

Я не принадлежала этому месту.

Это было первое, что пронзило сознание, когда золотой свет тронного зала ударил в глаза — ослепительный, безжалостный, словно само солнце решило спуститься под своды Двора Света и посмеяться над самозванкой в чёрном платье.

Я не человек. Я не человек.

Мантра билась в висках в такт сердцебиению — слишком быстрому, слишком громкому. Казалось, они слышат. Или чувствуют, как моя кровь — смертная, тёплая, красная — пульсирует под тонкой маской иллюзии, что уже начала истончаться по краям, как паутина под дыханием.

Два часа. У меня было два часа.

Но сейчас, стоя на пороге зала, где сотни фейри кружились в танце, где музыка лилась как жидкое золото, где воздух был густой от магии и чего-то ещё — чего-то хищного, что скреблось под кожей — два часа казались вечностью и мгновением одновременно.

Шаг вперёд.

Каблук стукнул по мрамору — звук тонкий, острый, как удар иглы по стеклу. Несколько голов обернулись. Несколько пар глаз — нечеловеческих глаз, слишком ярких, слишком знающих — скользнули по мне.

Дыши. Просто дыши.

Но дышать просто не получалось, воздух обжигал лёгкие — сладкий, тягучий, пахнущий жасмином и чем-то ещё. Магнолией? Нет. Глубже. Амброй, мускусом, кожей и желанием.

Двор Света празднует Равновесие — ночь, когда тьма и свет танцуют на лезвии ножа, когда маски скрывают не только лица, но и грехи.

Я читала об этом. В Ордене нам рассказывали о традициях фейри, их праздниках, слабостях. Но детали я находила сама — в запылённых архивах, под тусклым светом лампы. Пока Изабелла спала на соседней кровати, я изучала манускрипты, что другие послушники считали скучными.

Праздник Равновесия. Ночь, когда запреты тают.

Они пьют, они трахаются, они забывают об осторожности.

Идеальное время для охоты.

Ещё шаг. И ещё.

Толпа расступилась не сразу, медленно, будто невидимая волна прошла сквозь зал. Танцующие пары замедлились. Разговоры стихли до шёпота. Головы поворачивались.

На меня.

На чёрное.

Чёрт!

Паника укусила за горло острыми зубами. Я сжала кулаки — ногти впились в ладони, боль отрезвила.

Спокойно. Ты ХОТЕЛА привлечь внимание.

Но не так. Не этот вес сотен взглядов, что ползли по коже как невидимые пальцы, раздевали, оценивали. Не этот гул удивления, что рос с каждой секундой.

— Чёрное, — прошептал кто-то справа. Женский голос, звенящий как разбитое стекло. — На Празднике Света. Как дерзко.

— Или глупо, — мужской голос, низкий, с лёгкой усмешкой.

Я шла дальше — неторопливо, бёдра покачивались (как учила Белла: «Представь, что ты идёшь по воде. Плавно, гипнотически, чтобы они не могли отвести взгляд»).

Чёрный шёлк шелестел с каждым шагом, разрезы по бокам открывали ноги до самого бедра. Я чувствовала взгляды на коже — жаркие, липкие. Кто-то смотрел на декольте. Кто-то на бёдра. Кто-то на лицо — на маску из чёрного кружева, что скрывала верхнюю половину, но оставляла губы и подбородок открытыми.

Я не человек. Я не человек.

Зеркало справа — огромное, в золотой раме, от пола до потолка. Я скользнула взглядом, поймала своё отражение.

Незнакомка смотрела в ответ.

Кожа светилась мягко, золотисто, словно я проглотила звезду. Тёмные волосы с синим отливом рассыпались по плечам волнами. За маской сияли глаза — изумрудные, с золотыми искрами. Губы — тёмно-красные, влажные — приоткрыты, будто я только что вдохнула или застонала.

Богиня ночи среди детей света.

Золушка-самозванка на балу, где её быть не должно.

Охотница в логове зверей.

Всё сразу. И ничто из этого — правда.

Но ложь не становится правдой от повторения.

Я была Аделин. Лин. Девятнадцать лет. Послушница Ордена Железного Креста. Девственница (хотя в этом платье, с этим макияжем, никто бы не поверил). Дочь мёртвых. Возлюбленная пленника.

Джаспер.

Его имя пронзило сердце — остро, сладко, как нож, обмокнутый в мёд. Я почти увидела его — серо-зелёные глаза, тёмные волосы, улыбку, что была только для меня.

Вспомнила тот разговор перед его отъездом. В саду Ордена, под старой ивой, когда он держал моё лицо в ладонях и смотрел так, будто хотел запомнить каждую черту.

«Когда я вернусь с рейда ты пройдёшь испытание, Лин, и став полноценной охотницей... мы сможем узаконить наши отношения. Орден разрешает связи между равными.»

«Узаконить?» —прошептала я, не до конца понимая, что это значит.

Он улыбнулся нежно, обещающе, и в этой улыбке была вся его любовь, вся надежда на будущее, что мы строили в мечтах.

«Мы никогда больше не расстанемся. Я буду любить тебя вечно, Лин. До последнего вздоха.»

Поцелуй страстный, отчаянный.

«Так что жди меня. Я вернусь и всё измениться.»

Но я не дождалась.

Он пропал, его схватили. Увезли в проклятый дворец. И теперь он где-то здесь — под этими мраморными полами, в темнице, окружённый холодом, тьмой, и одиночеством.

Горло сжалось, слёзы кольнули глаза, но я не позволила им пролиться. Не здесь, не сейчас, не в логове врага.

Ты пришла. Так действуй.

Музыка изменилась — струнные стихли, вступили барабаны. Ритм глубокий, томительный, отдающийся в животе, ниже. Танцующие пары замерли, потом начали двигаться снова, но иначе. Тела прижимались друг к другу, руки скользили по спинам, бёдрам. Кто-то целовался прямо на танцполе — жадно, открыто, языки сплетались, стоны терялись в музыке.

Праздник Равновесия. Ночь, когда всё разрешено.

На щеках вспыхнул жар. Я отвела взгляд, споткнулась и тут же уткнулась в чью-то твёрдую грудь. Запах дыма и сандала. Сильные руки удержали меня от падения.

— Осторожнее, красавица.

Голос — бархатный, с лёгкой хрипотцой. Близко. Слишком близко.

Подняв голову, я увидела фейри.

Высокий, под два метра, широкоплечий. Белый костюм облегал фигуру идеально, подчёркивая мускулы. Маска — золотая, в форме солнца — скрывала верхнюю половину лица, но оставляла рот открытым. Губы чувственные, изогнутые в полуулыбке. Волосы светлые, зачёсаны назад.

И фиолетовые глаза как лепестки ириса в сумерках, с серебристыми искрами в глубине, что казалось, смотрели прямо в душу.

Он видит. Он знает.

Нет. Спокойно. Иллюзия держится. Он видит фейри.

— Прости, — отступив на шаг, я высвободила локоть. Голос прозвучал на удивление ровно.

— Не извиняйся. — Он шагнул ближе — намеренно, вторгаясь в личное пространство. Запах усилился. Что-то тёплое, мускусное, мужское. — Я рад столкнуться с такой красотой.

Его взгляд неспешно, откровенно

Кровь загудела в венах. Не смущение. Ярость.

Как он смеет!

Но я томно, холодно улыбнулась.

— Посмотрел достаточно?

Он усмехнулся, поднял взгляд обратно к моему лицу.

— Недостаточно, никогда не будет достаточно. — Шагнул ещё ближе. Рука поднялась — пальцы скользнули по моему плечу, вниз, к локтю. Лёгкое касание, но намеренное. — Танцуешь?

— Нет.

— Почему?

— Не в настроении.

— Тогда пойдём выпьем. — Пальцы сжались на локте — не больно, но крепко. — Я знаю укромное место. Балкон на третьем этаже. Вид на звёзды. Очень... романтично.

Он хочет увести меня. Уединиться. Трахнуть в углу, пока остальные празднуют.

Типичный фейри.

— Благодарю, но нет. — Я высвободила руку резким движением. — Я кое-кого ищу.

— Кого? — В фиолетовых глазах вспыхнуло любопытство. — Может, я знаю. Я здесь частый гость.

Думай быстро. Что сказать?

— Короля.

Слово выскользнуло прежде, чем я успела остановиться.

Идиотка. Зачем ты сказала?

Но фейри только громко, искренне рассмеялся.

— Короля? — Он покачал головой. — Красавица, ты и тысяча других. Сегодня каждая дева здесь мечтает попасть в постель Алистора.

Алистор.

Лис.

Имя обожгло язык.

— Тогда я буду тысяча первой. — Развернувшись, я пошла прочь.

— Подожди! Как тебя зовут?!

Обернувшись на мгновение, я хищно улыбнулась.

— Та, которую ты не забудешь.

И растворилась в толпе.

***

Где он? Где этот чёртов Король?

Я скользила между танцующих — призрак в чёрном среди моря белого. Запахи менялись с каждым шагом — жасмин сменялся ирисом, тот — бергамотом, потом что-то тяжёлое, пряное — пачули? амбра? — и снова цветы, но другие — лилии, гардении, что-то сладкое до тошноты.

Магия давила на плечи как невидимый груз. Кожа покалывала — иллюзия начинала слабеть? Или это просто слишком много чужой магии вокруг?

Холодные пальцы легко, почти невесомо коснулись моей талии. Вздрогнув, я развернулась.

Женщина.

Высокая, стройная. Платье из белого кружева облепило тело, открывая больше, чем скрывая. Маска — серебряная, в форме луны — закрывала только глаза. Губы — пухлые, накрашенные бледно-розовым — изогнулись в улыбке.

— Потерялась, красотка?

Голос был соблазняющий, но низкий для женщины, с лёгкой хрипотцой.

— Нет. Просто ищу...

— Короля? — Женщина усмехнулась. — Все ищут Короля. Но он не ищет никого. Он ждёт, пока добыча сама придёт.

— Я не добыча.

— Нет? — Она шагнула ближе, пальцы плавно провела по моему предплечью. — Тогда кто ты? Охотница?

Я замерла.

Она знает?

Нет. Невозможно. Она просто играет.

— Может быть, — сказала я тихо.

— Тогда будь осторожна. — Её улыбка стала шире, но глаза оставались холодными. — Его Величество любит игры. Но он всегда выигрывает. Всегда.

Она лениво провела пальцем по моей щеке. Потом поднесла палец к губам, лизнула.

— Вкусная, — прошептала. — Но опасная. Ты пахнешь... иначе.

Сердце остановилось.

Она чувствует. Сквозь духи. Сквозь иллюзию.

Беги. СЕЙЧАС.

Но я не побежала. Подняла подбородок, встретила её взгляд.

— Иначе — интересно?

Женщина звонко засмеялась.

— Очень. Но не мне решать. — Её взгляд переместился в глубину зала. — Король там, где азарт. Где толпа забывает осторожность. — Пауза. — Ты найдёшь его быстро. Свет всегда притягивает взгляд.

Она развернулась и, гипнотически покачивая бёдрами, пошла прочь.

Я выдохнула. Руки тряслись.

Ты почти раскрыта. Иди быстрее. Время на исходе.

Я двинулась в указанном направлении, туда, где толпа сгущалась, где свет мерцал ярче, где воздух был плотнее. Музыка здесь стихала до далёкого эха, заглушённая чем-то другим — гулом голосов, смехом, криками. Фейри собирались кучками, прижимались друг к другу, вытягивали шеи, пытаясь увидеть что-то в центре.

Кто-то трогал меня мимоходом — руки касались талии, спины. Кто-то шепнул непристойность на ухо. Я игнорировала, сжимала зубы, протискивалась вперёд.

Шёлк и бархат тёрлись о мою кожу. Чужие запахи — вино, пот, духи — смешивались в удушающий коктейль. Локти впивались в рёбра. Каблуки наступали на подол. Но я не отступила.

Ещё шаг. Ещё один.

И вдруг толпа расступилась. Как занавес, отдёрнутый невидимой рукой. И предо мной открылся круг: широкий, чистый, словно невидимая граница отделяла зрителей от того, что происходило в центре.

Я замерла.

Воздух застрял в горле.

Стол из чёрного дерева, отполированного до зеркального блеска, стоял в центре круга света. Зелёное сукно покрывало поверхность — изумрудное, как мох в лесной чаще. На нём — золото. Горы золота. Монеты, цепи, кольца с драгоценными камнями, что вспыхивали красным и синим под зачарованными люстрами. Долговые расписки — пожелтевший пергамент, перевязанный чёрными лентами. Чья-то жизнь. Чья-то смерть. Всё на кону.

Пятеро игроков сидели вокруг стола. Четверо в масках — золотых, серебряных, украшенных перьями и драгоценностями. Лица скрыты, но напряжённые руки с побелевшими костяшками пальцев их выдавали.

Пятый маски не носил.

***

Я знала, что Короли фейри прекрасны. Читала об этом. Слышала от охотников, что выживали после встреч с Высшими. «Красота как оружие. Красота, что ослепляет, заставляет забыть об опасности, пока клинок не вонзится в спину.»

Но ничто не подготовило меня к нему.

Алистор. Лис. Король Света.

Тот, кто забрал Джаспера.

Он не сидел на троне.

Не возвышался над толпой в золотых одеждах, не принимал поклоны на мраморных ступенях.

Он играл в кости. С азартом, что читался в каждой линии его тела.

Король Света сидел в небрежной позе, откинувшись на спинку кресла — одна рука на столе, пальцы, увешанные причудливыми перстнями, постукивали по краю сукна. Ритмичный звук — тихий, но слышен в мёртвой тишине. Вторая рука держала кости — три кубика, что виртуозно перекатывались между пальцев. Цок-цок-цок. Как метроном. Как отсчёт до взрыва.

Но в каждой линии его тела читалась сила, опасность, власть, что не нуждалась в короне.

Белая рубашка расстёгнута до середины груди — ткань прилипла к коже от жары зала, очерчивая мускулы, намекая на шрам под ключицей. Рукава закатаны до локтей, открывая жилистые предплечья, покрытые тонкой сетью рун, что едва мерцали тускло-серебристым в полумраке. Облегающие чёрные брюки и босиком. Босиком, будто он был в своих покоях, а не на священном празднике.

Рыжие волосы цвета закатного пламени были растрепанные и падали на плечи, на лоб, закрывали один глаз, словно пару минут назад он встал с постели и не удосужился расчесаться. Высокие

Сейчас нижняя губа была прикушена. Зубы впились в мягкую плоть, оставляя красный след от концентрации.

Я не могла отвести взгляд.

И в этот момент он поднял голову.

Я увидела глаза.

Боги.

Серебристо-дымчатые. Как расплавленный металл, как лунный свет на лезвии клинка, как звёзды, утопленные в ртути. Они светились — буквально, физически — мягким холодным светом и смотрели прямо на меня.

Мир замер — музыка стихла до далёкого эха, голоса растаяли, толпа фейри вокруг стала размытыми тенями. Существовали только мы: он и я, охотник и добыча. Кто из нас кто?

Его губы плавно разжались, оставив влажный след, который он тут же слизнул — лениво, почти небрежно. Я проследила движение, не смогла не проследить, и щеки заалели.

Его взгляд скользнул по моему лицу, изучая, оценивая, задержался на маске из чёрного кружева, опустился ниже — к губам — и замер там. Секунда. Две. Вечность.

Я тоже непроизвольно, нервно их облизнула, и его светлая бровь поползла вверх.

Потом пришла улыбка — томительная, хищная, обещающая — одним уголком рта, как у кота, что увидел канарейку и уже знает, как она будет на вкус.

Низ живота непрошенное, пугающее заныл.

Что за...

Я не должна была чувствовать это. Не к нему, не к монстру, что держит Джаспера в цепях. Но тело не слушалось — оно реагировало на взгляд, на обещание в туманных глазах, на полуулыбку, что говорила: «Я вижу тебя всю. И я возьму тебя. Если осмелишься подойти.»

Не поддавайся, Лин. Это магия, чары.

Но ноги двинулись сами, без приказа. Словно кто-то другой управлял моим телом.

Шаг вперёд и толпа плавно расступилась, как вода перед носом корабля, каблук стукнул о мрамор, и его глаза вспыхнули ярче. Ещё шаг. И ещё.

Шёпот прокатился волной — удивлённый, завистливый, похотливый.

— Кто она?

— Чёрное платье... дерзость...

— Король смотрит...

— Удачливая сучка…

Последнее слово укололо, но я не остановилась — подбородок вверх, спина прямая, бёдра покачиваются. Я хищница. Я богиня. Я всё, что он хочет. Притворяйся, пока не станет правдой.

Пятнадцать шагов до стола. Десять. Пять.

И тут меня накрыло — его запах. Дым, тёплый как от костра в осеннем лесу, корица и что-то ещё, тёмное, пряное, опасное. Кожа и пот — лёгкий, почти незаметный, но там. Магия — искры на языке, покалывание в носу. И под всем этим — что-то дикое, первобытное, зов, что отзывался где-то глубоко в животе, ниже.

Феромоны. Фейри-феромоны. Они используют их как оружие.

Я сделала глубокий вдох через рот, минуя нос.

Не поддавайся.

Два шага. Расстояние, за которое он мог бы схватить меня одним рывком.

Но он не встал, не пошевелился — просто смотрел как хищник на раненую птицу: не съест сразу, но и не выпустит, будет играть, изучать, смаковать каждое мгновение перед развязкой.

— Ну здравствуй, — произнёс он низким, бархатным голосом с лёгкой хрипотцой и странным акцентом — не британским, не американским, старым, из времён, когда языки были иными.

Я замерла у края стола.

Дымчатые глаза смотрели прямо в душу.

— Незнакомка в неправильном платье, — продолжал он певучим тоном, с лёгкой насмешкой, словно всё это — игра. — Ты либо до безумия смелая, либо никто не объяснил тебе традиции моего Двора. Чёрное на Празднике Света? — Он присвистнул — тихо, восхищённо. — Обожаю нарушителей правил.

Толпа вокруг нервно, сдержанно засмеялась.

Я сделала глубокий, медленный вдох, заставляя сердце успокоиться.

Говори. Скажи что-то. Соблазни его.

— Возможно, я хотела выделиться, — голос вышел ровнее, чем ожидалось, но хрипловато. Почти сексуально.

Его улыбка стала шире.

— Получилось. — Он откинулся назад, небрежно положил кости на стол. Пальцы постучали по сукну — один раз, два. — Так что привело тебя сюда, красавица? К моему двору, в мою ночь?

К моему двору. В мою ночь, — эхом отозвалось в голове.

Он владеет всем. Этим залом. Этим праздником. Каждым дыханием здесь.

— Любопытство, —ответила я, шагнув ближе. Сократила расстояние до шага. — Слышала, что Король Света играет лучше всех в Подгорье.

— Слышала? — Бровь снова поднялась — рыжая, чуть светлее волос. — От кого?

Ловушка, Лин. Не попадайся.

— От толпы. — Я неопределённо махнула рукой. — Все только о вас и говорят.

— Лестно. — Он наклонил голову заставив рыжие пряди скользнули по щеке, открыть шею. Длинную, с яремной веной, что пульсировала под кожей.

Одного удара клинком — и он истечёт кровью за минуту.

Но у тебя нет клинка. Только….

Позже. Сначала — соблазни его, не будь гусыней.

— Но ты не ответила на вопрос. — Тон изменился, стал тише, бархатистее. — Что ты хочешь? Сыграть? — Пауза. Глаза опустились — к декольте, к бёдрам, к разрезу платья. — Или выиграть?

Липкая, тяжёлая двусмысленность повисла в воздухе.

Кто-то в толпе усмехнулся.

Я фыркнула. — Выиграть. Всегда, только выиграть!

Серебро в его глазах вспыхнуло, стало ярче, почти белым.

— Амбициозная. Мне нравится.

Он встал одним плавным движением, и я поняла, насколько он высокий. Даже на каблуках мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд. Широкие плечи заслонили свет люстры, отбросив тень на моё лицо, и весь мир сузился до него — до серебра его глаз, до обещания в полуулыбке, до жара что исходил от его тела.

Запах усилился — дым, корица, он сам — окутал меня как невидимое облако, плотное и дурманящее. Голова слегка закружилась, но достаточно, чтобы я поняла: это феромоны, его оружие.

Не дыши глубоко. Не поддавайся. И не показывай страх. Хищники чуют страх.

— Так, — прошептал он, наклоняясь ближе, что губы оказались почти у моего уха, — давай проверим твои амбиции.

Его рука как змея, стремительно выстрелила вперёд, крепко схватила моё запястье, и рванула вперёд.

Мир перевернулся, я потеряла равновесие, каблуки скользнули по мрамору, платье задралось, чужие руки и тела мелькнули по краям зрения, а потом я оказалась у него на коленях.

***

Удар был жёстким. Его бедро оказалось под моим — твёрдое, мускулистое, горячее даже сквозь ткань. Инстинктивно я схватилась за что-то для равновесия, и руки сами нашли его грудь.

Чёрт!

Под ладонями разливалось живое, пульсирующее тепло. Рубашка была тонкой, почти невесомой, и сквозь неё я ощущала всё: как ровно и спокойно бьётся его сердце, словно для него сидящая на коленях девушка была

Я видела мужские тела раньше. На тренировочном дворе Ордена, когда в жару солдаты снимали рубахи. Голую кожу, пот, шрамы. Но это было безопасно — они не касались меня, не держали так, не дышали мне в шею.

А сейчас...

Его рука на моей талии была стальной, властной, пальцы впились в шёлк так крепко, что я ощущала давление каждого. Вторая скользнула к бедру, к разрезу платья, где ткань заканчивалась и начиналась голая кожа, коснулась легко, почти невинно, но вверх по позвоночнику пробежала молния, заставившая меня вздрогнуть.

От отвращения. Только от отвращения,— повторяла я мантру, пытаясь убедить себя.

— Тихо, красавица, —произнёс он у самого уха, так близко что губы почти коснулись кожи, и горячее дыхание скользнуло по шее, подняло мурашки. — Не вертись. Ты моя удача сегодня.

«Удача». Хорошо. Пусть думает, что я талисман. Значит захочет оставить рядом.

Толпа ахнула.

Все смотрят. Хорошо. Публичность играет на руку — он не заподозрит опасности.

Я попыталась встать и проверить реакцию.

Он не дал.

Ладонь на талии сжалась крепче, не больно, но непреклонно.

— Сиди тихо, — прошептал он, губы скользнули по краю моей челюсти, оставляя горячий след, — или все увидят, как сильно ты дрожишь.

Проклятье.

Он прав.

Я дрожу — руки на его груди, ноги, даже дыхание сбилось в неровный ритм.

От страха? От адреналина? От того, что план работает, но выходит из-под контроля, от того, что под ладонями я ощущаю налитые сталью мускулы, тепло что впивается в кожу, и что-то ещё — что-то плотное, пульсирующее, прижимается к моему бедру сбоку?

Чёрт! Он возбуждён.

Хотя…хорошо, значит он уязвим. Мужчины теряют бдительность, когда возбуждены — Изабелла повторяла это сотню раз.

— Итак, господа! — Он повысил голос, обращаясь к сидящим за столом. — Последний бросок. И у меня теперь есть талисман.

Он поднёс мою руку к губам и поцеловал — медленно, будто пробуя на вкус. Тёплый рот скользнул по костяшкам пальцев, задержался, и я почувствовала влажное прикосновение языка. Дыхание перехватило.

Тепло разлилось от точки касания вниз к запястью, к локтю, к плечу, к груди, к животу, и ниже — туда, куда не должно.

Что за... Нет. Это неправильно.

Но тело не слушалось. Соски затвердели под тонким шёлком, между бёдер запульсировало.

Игнорируй, Лин. Фокус на цели.

Он опустил мою руку и сплёл наши пальцы.

— Чёрное среди белого, — прошептал он, глядя на наши руки — его пальцы длинные, покрытые шрамами, с цветными кольцами, контрастировали с моими, маленькими, бледными пальчиками. — Ночь среди дня. Тьма среди света. — Взгляд поднялся к моему лицу, и серебро в глазах горело ярко и завораживающе. — Знак от Богов.

Толпа затаила дыхание, я слышала, как сотни лёгких застыли в ожидании. Потом он взял три кубика из слоновой кости, что мерцали в свете люстр и ловко подкинул, поймал, и поднёс на открытой ладони к моему лицу.

— Дунь, — приказал он тихо, голос стал низким и хриплым. — На удачу.

Я наклонилась и тёплое дыхание скользнуло по его руке, обвило пальцы, коснулось слоновой кости — мягко, почти нежно, как поцелуй.

Он вздрогнул.

Всем телом — резко, непроизвольно — под моими ладонями мускулы окаменели оканчательно, его бедро под моим задубело, пальцы на моей талии впились до боли, прежде чем разжаться и сжаться снова.

Его дыхание сбилось, я услышала, ощутила, как грудь стала неровно вздыматься.

Он чувствует это тоже. Что бы это ни было — эту искру, что пробежала, между нами, когда моё дыхание коснулось его кожи.

Уязвим. Сейчас самое время. Но нет — слишком публично. Жди.

— Хорошая девочка, — прошептал он, и голос сломался. Секунда тяжёлой, вибрирующей тишины.

Кулак разжался.

Три белых молнии вспыхнули в полумраке — кубики ударились о стол с глухим стуком, покатились по зелёному сукну.

Время замерло.

Музыка где-то на краю сознания растаяла до едва слышного эха. Сотни фейри вокруг застыли. Я слышала, как их дыхание разом оборвалось, словно кто-то перерезал невидимую нить. Даже воздух перестал двигаться, сгустился, давил на плечи.

Тройная шестёрка.

Ещё одно мгновение абсолютной, оглушающей тишины, словно мир задохнулся.

А потом взорвался.

На зал обрушились оглушающие, дикие, восторженные крики. Кто-то бросал золото в воздух, монеты звенели о мрамор, кто-то колотил соседа по спине, женщины визжали так пронзительно что у меня заложило уши.

— КОРОЛЬ ВЫИГРАЛ!

— ТРОЙНАЯ ШЕСТЬ!

— НЕВОЗМОЖНО!

— БОГИ БЛАГОСЛОВИЛИ ЕГО!

Фейри в золотой маске напротив откинулся на спинку стула — побеждённый, опустошённый, руки безвольно упали на колени. Остальные игроки молчали, смотрели на кубики словно не веря глазам, словно ожидая что те вдруг перевернутся и покажут другие числа.

А Король...

Король откинулся назад — медленно, лениво, утягивая меня за собой так что моя спина прижалась к его груди, и я оказалась между его ног, окружённая им полностью.

Тепло его тела окутало спереди, сзади, везде. Я слышала, как он глубоко дышит, чувствовала, как вздымается грудь за моей спиной, как его подбородок почти коснулся моего плеча.

Рука с моей талии скользнула выше — к рёбрам, и большой палец провёл по краю груди, едва касаясь, невинно, но намеренно.

— Я же говорил, — прошептал он мне на ухо, касаясь губами виска. — Ты моя удача.

Потом зубами легко и игриво прикусили мочку моего уха.

Ещё один разряд — горячий, запретный — пробежал по позвоночнику, заставил инстинктивно сжать бёдра.

Проклятое тело, проклятые фейри со своими феромонами.

— И теперь, красавица, — его ладонь сжалась на моём бедре — властно, обещающе, — я тебя не отпущу.

Тон низкий, бархатный, но в нём читалась сталь. Утверждение. Факт.

Мир качнулся — не от его слов, а от того, как моё тело на них отреагировало.

Дыхание сбилось окончательно, пульсация между бёдер стала нестерпимой.

Нет. Это неправильно. Ты ненавидишь его. Он враг. Он держит Джаспера в темнице.

На ум пришли слова Изабеллы: «Если теряешь контроль — вспомни зачем пришла. Одна ошибка ровно смерть.»

Если я провалю миссию — Джаспер останется в плену. Орден решит, что я дезертировала. Никто не узнает, что я пыталась.

Я сделала вдох — глубокий, через силу, заставила сердце замедлиться, заставила разум вернуться.

Ты пришла его соблазнить. Ты должна вести игру. Не он.

Нет.

Играй. Используй его возбуждение. Веди туда, где сможешь действовать.

Но тело не слушалось. Тело предавало — откликалось на каждое прикосновение, на каждое слово, на каждый вдох что скользил по моей коже.

Тело хотело большего.

А потом он спросил.

— Кто ты? Я тебя знаю? — Он вытянул свободную руку, и слуга моментально вручил ему кубок с вином.

— Нет, — мой голос прозвучал ниже, чем обычно — хрипло, почти сломано. Я прочистила горло, попробовала снова. — Не знаешь. Я... новенькая.

Слово вышло неловко. Словно я солгала. А я и солгала.

— Новенькая, — повторил он, пробуя слово на вкус. — В Дворе Света? Или в Подгорье?

Ловушка. Осторожно.

— В Дворе, —ответила я быстро. Слишком быстро. — Я из... Восточных земель.

Пожалуйста, пусть Восточные земли существуют. Пусть он не спросит подробностей.

— Восточные земли, —повторил он задумчиво, откинулся назад. Поднёс кубок к губам, сделал медленный глоток. Я проследила боковым взглядом как его горло дёрнулось, проглатывая вино. — Далеко. Опасно путешествовать одной.

— Я не одна. — Ложь номер два.

— Нет? — Бровь поднялась. — Тогда где твои спутники?

Чёрт.

— Где-то здесь. — Я неопределённо махнула рукой в сторону толпы. — Разбрелись. Праздник. Ты знаешь, как это.

— Знаю. — Он вернул бокал слуге — осторожно, не пролив ни капли. Поднялся, поставив меня на ноги, и развернул лицом к себе. — Но я не знаю как фейри из Восточных земель попадает на мой праздник без приглашения.

Проклятье.

Приглашения. Конечно, были приглашения.

— Без приглашения, —повторил он тихо, провёл пальцами по своим волосам. — Интересно. Стража обычно не пропускает незваных гостей.

— Может, я их убедила. — Слова вырвались прежде, чем я подумала. Дерзко и опасно.

— Убедила? — Голос стал ниже, почти рычанием. — Как именно?

Рука опустилась и пальцы скользнули по моей щеке. Лёгкое касание, но огненное.

Я снова не смогла сдержаться и вздрогнула.

Он заметил. Конечно заметил. Ничего не ускользало от этих серебряных глаз.

— Ты опять дрожишь, —прошептал он, большой палец провёл по скуле к подбородку, приподнял — заставляя смотреть прямо на него. — От холода? Или от страха?

От ненависти. От близости врага. От того, что тело предаёт, реагирует на прикосновение, когда внутри всё кипит от отвращения.

— Ни от того, ни от другого, —выдохнула я, голос дрожал несмотря на попытки контролировать. — От... предвкушения.

Его губы изогнулись — полуулыбка превратилась в настоящую улыбку. Медленную, хищную, обещающую.

— Предвкушения чего?

Убийства! Мести! Спасения Джаспера!

— Предвкушения тебя, — прошептала я, прижимаясь к нему грудью.

***

Между нами повисла тяжёлая, электрическая, заряженная чем-то опасным тишина.

Музыка играла где-то вдалеке — медленную, чувственную мелодию. Струнные плакали, барабаны стонали. Кто-то смеялся — звук пьяный, развязный. Стекло разбилось — хрусталь о мрамор.

Но здесь, в нашем пузыре, был только звук дыхания.

Его — учащённого и жёсткого.

Моего — прерывистого и дрожащего.

Его рука всё ещё держала мой подбородок — пальцы тёплые, сильные. Большой палец скользнул к моей нижней губе, провёл по ней — медленно, чувственно, будто пробовал текстуру, надавил.

—Смелая, —прошептал он, наклоняясь ближе — так близко, что наши губы почти коснулись. —Или глупая.

—Может быть оба варианта, —выдохнула я прямо в его рот.

—Мне нравятся оба варианта, —его свободная рука легла на мою талию — крепко, властно, сжала так что я ощутила давление каждого пальца. — Но глупые умирают быстрее.

Угроза? Или игра?

—Тогда скорее первое.

Я провела ладонями вверх по груди, к его плечам. Пальцы скользнули под расстёгнутый ворот рубашки, коснулись горячей и гладкой кожи.

Он вздохнул — резко, сломано — и хватка на талии усилилась до боли.

—Ты играешь со мной?

—А ты разве не любишь игры, Лис? —Имя слетело с губ — вызовом и дерзостью.

Его глаза расширились — секунда чистого шока.

Потом он рассмеялся — громко, искренне, запрокидывая голову. Звук заполнил зал, заставил головы обернуться, и стихнуть разговоры.

—Лис, —он повторил, смех стих, но улыбка осталась — опасная теперь. —Давно меня так не называли. Обычно «Ваше Величество» или «милорд». Но Лис...—Он наклонился, проводя носом по моей щеке — мягко, обжигающе. —Только близкие называют меня так. Или враги.

Дыхание перехватило. Сердце пропустило удар.

Он знает. Он чувствует.

Нет. Успокойся. Он просто играет. Проверяет.

— Может, я хочу стать близкой, —прошептала я, поворачивая голову так, что мои губы оказались в дюйме от его.

—Близкой, —повторил он, пробуя слово. Рука с талии скользнула ниже — к бедру, к разрезу платья. Пальцы коснулись голой кожи и поползли к внутренней стороне бедра.

Я задохнулась — не смогла сдержаться. Электрический разряд пробежал от точки касания вверх, к животу, ниже. Вырвался непроизвольный всхлип. Хотя я уговаривала себя, что это намеренно, чтобы сломать его волю, чтобы победить в этой безумной игре соблазнения.

Ведь всё дело в феромонах, магии, чарах. Ты тут ни при чём.

Его ноздри раздулись — он вдохнул, глубже, с наслаждением.

Глаза потемнели — серебро стало стальным, зрачки расширились до черноты.

—Ты пахнешь... странно…

Он чувствует сквозь духи, сквозь магию. Отвлеки его. СЕЙЧАС. Иначе всё пропало.

И я сделала то, чего не планировала. То, от чего Изабелла предостерегала. То, чего боялась больше всего.

Я его поцеловала.

***

Мои губы отчаянно прижались к его, заставляя замолчать и перестать думать.

Он замер, совершенно неподвижный, и я подумала, что всё пропало. Но потом его грудь содрогнулась от смеха прямо мне в рот.

— Боги, — выдохнул он восхищённо. — Смелая девочка.

И мягко, игриво ответил на поцелуй. Язык скользнул, отступил, дразнил. Зубы легко, обещающе прикусили мою нижнюю губу. А потом что-то сломалось.

Рука на бедре рванула меня к нему так резко, что воздух вышибло из лёгких. Вторая взметнулась к затылку, пальцы зарылись в волосы, разрушая укладку, и он поцеловал меня так, что мир перестал существовать.

Это был не поцелуй. Это была война.

Его рот завоёвывал мой — требовательно, беспощадно, кусая, посасывая, не оставляя мне выбора кроме как сдаться. Язык вторгся без разрешения, скользнул по зубам, по нёбу, сплёлся с моим, и я почувствовала вкус — вино сладкое и пряное, корица, что-то тёмное и опасное, что заставило голову закружиться.

Я застонала — не хотела, клялась себе что не дам ему этого удовлетворения,

Он ответил низким, первобытным рыком и поцелуй стал ещё глубже, ещё жаднее, словно он хотел поглотить меня целиком.

Его ладонь скользнула выше под платье, и пальцы коснулись кружева трусиков.

Боже, а фейри вообще носят бельё? Я дёрнулась — инстинктивно, панически, но тонкое кружево между нами, казалось, не имело для него никакого значения. Он не отстранился, под жадными взглядами гостей и придворных целовал меня так, словно я была его собственностью, его правом, его наградой за выигранную партию.

И мои руки — предательницы, изменницы — сами потянулись к его волосам, зарылись в рыжие пряди, мягкие как шёлк, и пальцы сжались, потянули так резко что он вскинулся.

Он прижал меня ближе, впился в меня всем телом так что я чувствовала каждый изгиб, каждую линию, каждую твёрдую мышцу. Грудь. Живот. И ниже — там, где ткань брюк натянулась до предела, едва сдерживая его возбуждение.

Твёрдость, горячая и требовательная, впилась в мой живот.

Жар между бёдер вскипел острый, почти болезненный.

—Алистор,—имя сорвалось с уст прежде чем я успела остановиться.

И это его сломало.

Поцелуй оборвался так резко, будто кто-то разорвал невидимую нить, между нами. Он отшатнулся — на дюйм, не больше — и я увидела его глаза: серебро выгорело до белизны, зрачки расширились настолько что почти поглотили всё остальное, а дыхание — рваное, жёсткое — обжигало мои распухшие губы.

—Пошли, —голос был не его, чужой, хриплый как у человека что слишком долго молчал. — Сейчас. Или я возьму тебя здесь, на этом проклятом столе, при всех.

Его рука сжала мою так крепко что кости заныли, и он рванул меня за собой — не спросив, не дождавшись ответа — просто потащил, как добычу, как трофей.

Мир превратился в размытое пятно света и звука. Толпа расступалась, музыка тонула в шуме крови в ушах, лица мелькали как в дурном сне. Я едва успевала за ним — каблуки стучали по мрамору отчаянной дробью, спотыкалась, но он не замедлялся, не оборачивался, тянул вперёд с одержимостью охотника что учуял кровь.

Боковой коридор поглотил нас — узкий, тёмный, где свет светильников тонул в тенях, где эхо наших шагов звучало как приговор.

Первая дверь — он даже не посмотрел, что за ней — просто толкнул так что створки распахнулись с треском и ударились о стены.

Комната встретила нас темнотой и тишиной.

Лунный свет, проникающий сквозь высокое окно, рисовал серебряные полосы на полу, но остальное тонуло в чернильной мгле.

Он втолкнул меня внутрь — рывком, не церемонясь — дверь захлопнулась за нами, отрезая последние звуки празднества.

Мы остались одни.

Секунда тишины — тяжёлой, вибрирующей от невысказанного. Он смотрел сверху вниз — дыхание рваное, глаза горящие.

— Кто ты на самом деле?

— Загадка, — ответила я.

Его палец медленно обвёл контур моей маски.

— Загадка, — повторил он, пробуя слово на вкус, и палец скользнул к моим губам. — А знаешь, что я делаю с загадками? Разгадываю. Методично. Слой за слоем. — Ухмылка стала опасной, но глаза смеялись. — Сначала маска, потом платье, потом... — Пауза, полная обещаний. — Всё остальное.

Он знает. Он ЗНАЕТ.

Врёт. Проверяет. Играет.

— Я сказала. Восточные…

— О-о-о, — он втянул воздух носом — театрально, нарочито. — Что это? — Ещё вдох. — Под жасмином и магией... что-то тёплое, живое. — Глаза вспыхнули азартом. — Ты не совсем фейри, да? — Улыбка стала восторженной. — Полукровка? Или совсем человек? — Наклонился, прошептал заговорщицки: — Не волнуйся. Я обожаю редкости. Коллекционирую их.

Сердце остановилось.

Иллюзия. Она слабеет.

Я попыталась отстраниться — он не дал, ладонь легла на горло — не сжимая, просто удерживая.

— Я чувствую, —произнёс он тихо, склонившись к моему уху. — Сквозь духи, сквозь магию. Ты пахнешь... иначе. Теплее, человечнее.

Чёрт!!

— Я не….

— И сердце, —перебил он, ладонь с горла скользнула ниже — к груди, прямо над сердцем. — Колотится слишком быстро, слишком громко. Фейри контролируют сердцебиение. Но ты... — Пальцы надавили, чувствуя удары. — Ты не контролируешь.

Беги!

Но куда? Он всё равно быстрее и сильнее.

Остаётся одно — отвлечь и действовать.

— Ты прав, —выдохнула я, подняла руку и коснулась его щеки. — Я не совсем фейри.

Его глаза расширились в них мелькнула секунда чистого торжества.

— Знал, — прошептал он, но не отстранился, не закричал. Просто смотрел — заворожённо, жадно. — Полукровка?

— Что-то вроде того, — я провела пальцами по его скуле, к устам. Его дыхание оборвалось. — Но это неважно. Важно то...

Я потянула его к себе — за волосы, жёстко — и поцеловала снова.

На этот раз иначе.

Джаспер, прости.

Медленно, глубоко, я исследовала его рот языком — так, как Джаспер когда-то учил меня в саду Ордена, украдкой, под старой ивой. Запретные поцелуи, сладкие и невинные, когда он шептал «вот так, медленнее, чувствуй меня».

Но это был не он.

Это был монстр, что держал его в плену.

И мне было отвратительно — от того, как мой язык скользил по его зубам, как я посасывала и покусывала его нижнюю губу, используя каждый урок, каждое воспоминание о единственном человеке, которого любила.

Застонав низко, надломлено, он подхватил меня за талию и поднял.

Ноги обвились вокруг его бёдер инстинктивно. Спина прижалась к холодной стене.

Его твёрдость впилась прямо между моих ног через тонкие трусики, через ткань его брюк, и это словно оборвало последние нити его контроля.

Он набросился — рот нашёл мой, жадный, беспощадный. Это была битва, где он завоёвывал, а я... Проклятье, я сдавалась.

Его руки были везде. Пальцы впились в голую кожу, оставляя отметины. Вторая нашла грудь, сжала через шёлк так что я вскрикнула, а он проглотил звук, большой палец провёл по затвердевшему соску — медленно, издевательски, пока я не задрожала сильнее.

— Боги, — он оторвался от моих губ ровно настолько, чтобы прошипеть эти слова мне в шею, зубы скользнули по коже, оставляя красные следы, метя меня, — ты сведёшь меня с ума, женщина. Совсем с ума. До самого дна.

Его ладонь между моих бёдер переместилась к краю белья.

Сейчас.

А моя рука нырнула в лиф, выхватила крохотный шприц, сорвала колпачок и вонзила иглу ему в шею — всё за одну секунду, не дав себе времени передумать.

Толчок поршня.

Яд влился в кровь.

Я сделала это. Боги, я действительно это сделала.

Замерев, он смотрел на меня — дымчатые глаза расширились, показывая шок и чистое изумление, словно не верил, что это происходит на самом деле.

Его рука медленно поднялась к шее, пальцы нащупали шприц, вытащили. Он поднёс его к лицу, рассматривая пустой цилиндр, каплю крови на игле.

— Серьёзно? Прямо когда я был готов сделать тебе лучшее в твоей жизни... — Слова захлебнулись в смехе. — Жестоко, красавица. Жестоко и изысканно.

Он неловко рухнул на пол, попытался опереться на руку, но мышцы уже не слушались.

— Нирнрут с лунным маком. Профессионально. — Взгляд восхищённый сквозь расползающийся паралич. — Кто ты, красавица? Орден? Наёмница? — Усмешка. — Или просто девушка, которая очень плохо переносит комплименты?

Он качнулся, но всё ещё улыбался — даже падая, даже умирая, он не мог удержаться от колкости.

— Знаешь... обычно... когда я довожу женщину до дрожи... — Тяжелый вдох. — ...она не пытается меня убить. И это... освежает.

Глава 2

Подземелье Цитадели пахло сыростью и старой кровью.

Той, что высыхала веками, впитываясь в камень, становясь частью стен. Что оставляла после себя ржавый привкус в воздухе — металлический и горький, как медяки на языке. Я чувствовала его каждый раз, когда вдыхала глубоко, до самого дна лёгких, и каждый раз давилась.

Холод поднимался от каменного пола, пробирался сквозь тонкую подошву сапог, заползал выше — к лодыжкам, коленям, до самых бёдер. Я сжимала кулаки, ощущая, как ногти впиваются в ладони, оставляют полумесяцы боли. Хорошо. Боль отрезвляла. Напоминала: ты здесь, ты жива, ты сделала это.

Ты поймала его.

Я стояла перед железной клеткой, украшенной рунами, что светились тусклым синим светом, и смотрела на Короля.

На Алистора.

На Лиса.

На монстра в обличии прекрасного существа.

Он лежал на полу, спиной к холодной стене, руки раскинуты в стороны, запястья скованы цепями. Железные звенья — толстые, как палец, — змеились от металлических браслетов к кольцам, вмурованных в камень. Каждое звено покрыто рунами: антимагическими, древними, теми, что вытягивали силу из фейри, как пиявки кровь.

Я знала. Практиковала на пленных низших фейри, которых привозили охотники.

Но никогда не думала, что увижу Короля в этих цепях.

Его белая рубашка — теперь местами порванная и с пятнами грязи была расстёгнута почти до самого низа. Грудь поднималась и опускалась неровно: яд всё ещё действовал. Нирнрут с лунным маком. Смесь, что блокирует магию и замедляет сердце, мышцы, лёгкие.

Пальцы дрожали мелко и хаотично. Веки трепетали, под ними двигались глазные яблоки. Сон? Или борьба с ядом?

Без разницы.

Главное — он здесь. Беспомощный. Мой.

И сейчас — прямо сейчас — он скажет мне, где Джаспер.

Или я заставлю.

Рядом, чуть позади, я слышала дыхание Изабеллы — ровное, контролируемое, дыхание воина, привычного к подземельям и пленникам. Она стояла неподвижно, руки скрещены на груди, взгляд прикован к клетке. Напряжение исходило от неё волнами.

Она впечатлена.

Слышала это в её голосе час назад, когда она впервые увидела его в клетке — после того, как портальный камень выбросил нас обоих в холодное подземелье Цитадели.

«Ты правда сделала это, Лин. Одна поймала Короля».

Гордость, уважение. Что-то ещё — зависть?

Не важно.

Важно только одно. Джаспер.

— Он правда такой красивый, — прошептала Ария справа от меня. Голос тонкий, полный детского восторга и страха одновременно.

Я скосила взгляд.

Десятилетняя девочка стояла на цыпочках, вцепившись пальцами в прутья клетки. Светлые кудри растрепались, выбились из косы. Веснушки на носу. Огромные карие глаза — распахнутые, блестящие — не отрывались от спящего монстра.

— Как принц из сказки, — продолжала она шёпотом, будто боялась разбудить. — Который спит и ждёт поцелуя...

— Он не принц, — голос Изабеллы резкий, жёсткий, как удар кнутом. — Он фейри, монстр, хищник.

Ария вздрогнула, но взгляд не отвела.

— Но такой красивый...

— Красота — их оружие, — сказала я тихо, но твёрдо. Слова Марен, повторённые тысячу раз на уроках. — Они используют её как приманку. Заманивают, очаровывают, а потом убивают.

Моя рука легла на плечо Арии мягко, но властно.

— Никогда этого не забывай.

Она послушно кивнула. Но её взгляд возвращался к нему снова и снова. Будто притягивало магнитом.

Я понимала. Это древнее, звериное притяжение, что живёт в крови. Магнетизм, против которого бессильна логика. Желание подойти ближе, протянуть руку, коснуться, проверить — реален ли он вообще, или это наваждение, порождённое моим измученным разумом.

Феромоны, магия, проклятие фейри-крови, что заставляла смертных терять голову и идти на верную смерть с улыбкой на губах.

Я сжала челюсти так сильно, что зубы заныли.

Нет, это было не притяжение. Это была ненависть — чистая, выжигающая изнутри, праведная ненависть, что жила во мне с того дня, как я потеряла всё.

Он был фейри. Они убили мою семью, стёрли с лица земли всех, кого я любила. Они забрали Джаспера — единственное, что у меня осталось. Они были чумой этого мира, прекрасной снаружи и смертельной до самой гнилой сердцевины.

И этот — Король Света, Трикстер, Лис — был самым опасным из всех.

Я сделала шаг к клетке. Сапог стукнул о каменный пол — звук получился гулким, отразился от сводов подземелья, вернулся искажённым эхом.

Его веки дрогнули.

Я замерла на полушаге, затаила дыхание.

Тишина растянулась тягучая, липкая, наполненная только монотонным звуком капающей воды где-то в дальнем углу. Кап. Кап. Кап. Что отдавалась в висках и сводила с ума своей размеренностью.

Потом он вдохнул.

Глубоко, рвано — будто утопающий, что только сейчас вынырнул на поверхность и жадно ловит воздух. Грудь расширилась под грязной рубашкой, рёбра проступили чётким рельефом, мускулы напряглись и глаза открылись.

Медленно, с той ленивой грацией, что говорила: у него есть всё время мира, спешить некуда, мир может подождать.

Серебро.

Расплавленное, текучее, пылающее во мраке подземелья как два осколка луны, упавших на землю и забывших дорогу обратно на небо.

Они уставились прямо на меня.

И он улыбнулся.

***

Мир сузился до этой хищной улыбки.

Всё ещё припухшие губы от моих поцелуев изогнулись, обнажая белые зубы. Не клыки. Фейри Высших Дворов не имели клыков, но я знала — они могли быть не менее смертельными.

— Ну здравствуй снова, красавица, — голос низкий, хриплый от остатков яда в крови, но всё ещё сохранивший ту бархатную текстуру,

Долгая пауза. Его острый взгляд скользнул по мне медленно, методично, откровенно оценивающе — словно он изучал добычу или произведение искусства. Задержался на кожаном корсете, обтягивающем грудь. Спустился к поясу, где блеснули рукояти кинжалов. Поднялся обратно к лицу, к волосам, убранным в тугую косу.

Губы изогнулись шире.

— О, — протянул он с той интонацией, что обещала неприятности. — Сменила наряд. Жаль, конечно — чёрное платье было восхитительно. Но это... — он тихо присвистнул, почти восхищённо, — ...это возбуждает даже больше, если честно.

Жар мгновенно вспыхнул на щеках.

— Заткнись.

— Кожа, оружие, волосы убранные для боя, — продолжал он, игнорируя мой приказ. — Валькирия, готовящаяся к войне. Или богиня возмездия, пришедшая покарать грешника. — Серебряные глаза сверкнули весельем. — Должен признать, красавица — ты знаешь, как себя подать. Соблазнительница на балу, воительница в подземелье. Какую версию тебя увижу в следующий раз?

— Ту, что перережет тебе горло, если не заткнёшься.

Он довольно засмеялся, небрежно сдув с глаз рыжую прядь.

— Вот эту версию я уже люблю больше всех. Хотя предпочёл бы другие обстоятельства. Без цепей. И желательно без... — он покосился на Изабеллу и Арию, — ...зрителей.

Ария испуганно взвизгнула и спряталась за Изабеллу.

Подруга не дрогнула. Её рука легла на рукоять клинка.

— Молчи, тварь.

— Тварь. — Он попробовал слово на вкус, покачал головой. — Грубовато, хотя, учитывая обстоятельства... — взгляд вернулся ко мне, — ...после того как эта прекрасная леди отравила, соблазнила и притащила меня сюда — думаю, заслужил звание твари.

Я с силой ударила по железным прутьям.

— Заткнись, — голос вышел ровнее, чем я ожидала.

— Или что? — Бровь насмешливо взметнулась вверх. — Ты снова меня отравишь?

Он дёрнул запястьями. Цепи протестующе звякнули, железные браслеты впились в кожу глубже, оставляя красные ожоги.

— Увы, уже в клетке. Хуже некуда, дорогая.

Его взгляд скользнул по подземелью — оценивающе, любопытно, словно он был в музее, а не в тюрьме.

— Хотя должен признать — атмосфера превосходная. Сырость, плесень, запах старой крови. — Он вдохнул глубоко, театрально. — Романтично. Ты точно знаешь, как произвести впечатление на мужчину.

Я не ответила.

Не могла.

Потому что он был прав. Куда ещё хуже? И это бесило сильнее всего.

Он не боялся. Даже сейчас. Даже здесь. Будто это была игра. Очередная забава для бессмертного, что видел всё и перестал удивлялся.

Его взгляд вернулся к Арии.

— А ты кто, маленькая? — голос потеплел, стал нежнее. — Новый охотник в обучении?

Ария выглянула из-за Изабеллы — осторожно, как мышь из норы.

— А-Ария, — прошептала она.

— Ария. — Он попробовал имя, кивнул с одобрением. — Красиво. Как песня. — Ухмылка стала мягче, почти отеческой. — Скажи, Ария, ты тоже охотишься на королей? Или только наблюдаешь?

Она покраснела от корней волос до шеи.

— Я... я учусь... когда вырасту... тоже буду...

— Не разговаривай с ним! — рявкнула Изабелла, дёрнула Арию за плечо и притянула к себе. — Фейри лгут, манипулируют. Он пытается очаровать тебя.

Лис засмеялся — искренне, громко, звук отразился от стен, заполнил подземелье.

— Умная наставница. — Он кивнул Изабелле с показным уважением. — Учит правильным вещам. Не доверять фейри. Особенно таким, как я.

Его острый, пронзающий взгляд скользнул обратно ко мне.

— Жаль, твоя ученица не послушалась. — Пауза. — Иначе я бы не был здесь. А она... — взгляд потемнел, голос понизился, — ...не узнала бы, каково это — целовать Короля.

Сердце пропустило удар.

Я сделала шаг вперёд — резко, не контролируя — руки схватились за прутья клетки. Железо обожгло ладони холодом.

— Заткни! Свой! Рот! — каждое слово через зубы, сквозь ярость, что вскипала в груди, поднималась к горлу, грозила взорваться криком.

— О. — Он сел — с трудом, мышцы дрожали от яда, но он справился. — Вот она, настоящая фурия. Определённо эта версия мне нравится больше.

Моя рука сжалась на прутьях сильнее.

— Это была не я, — голос дрожал, но я продолжала. — На балу. Это была роль. Всего лишь план, чтобы тебя поймать.

— План. — Он повторил слово неторопливо, задумчиво. — Интересный план. Значит, поцелуи — тоже план?

Жар взорвался на лице. Изабелле я не рассказывала всего. Не говорила о том, как его губы двигались по моим. Как я застонала, когда его рука скользнула по бедру. Как на мгновение — один проклятый миг — я забыла, что это план.

Сейчас стыд жёг сильнее любого огня.

— Да.

— А стон, — он продолжал, голос стал ниже, интимнее, — когда моё тело вжималось в твоё — тоже план?

Я не ответила. Не могла. Горло сжалось.

Он победно усмехнулся.

— Так и думал. — Откинулся на стену, устроился поудобнее, словно был дома. — Знаешь, что самое забавное, красавица? Ты можешь врать себе сколько угодно. Но твоё тело... — взгляд скользнул вниз, к моим губам, шее, груди, — ...не умеет лгать. Ты слишком молода и неопытна. Не удивлюсь, если ты ещё и девственница.

— Хватит! — Изабелла шагнула вперёд. — Молчи, пока не стало хуже.

Лис перевёл взгляд на неё лениво, без интереса.

— Хуже? — Бровь вверх. — Дорогая, я в железной клетке с антимагическими рунами, отравленный, в цепях. Повторюсь, что может быть хуже?

— Пытки, — ответила она холодно. — Орден знает много способов заставить фейри говорить.

Повисла долгая и тяжёлая тишина. Потом Лис рассмеялся.

— Пытки! Боги, вы серьёзно?

Его смех стих, но ухмылка осталась.

— Милая моя охотница, — он посмотрел на Изабеллу, потом на меня, — я прожил триста лет. Воевал с Королями. Выживал в подземельях Дикого Двора. Меня пытали так, что ваше воображение даже не дотянется до этих методов.

Пауза. Взгляд потемнел.

— Поэтому поверь мне — ваши пытки будут как... — он задумался, подбирая слово, — ...щекотка. Неприятная, но терпимая.

Изабелла сжала кулаки. Челюсть напряглась.

— Тогда будем пытать, пока не станет нетерпимо.

Лис закатил глаза.

— Дерзкая. Мне нравится. — Он одобрительно кивнул. — Но есть проблема. — Он поднял руки — насколько позволяли цепи — и показал на браслеты на запястьях. — Эти штуки блокируют мою магию. Делают меня слабее, медлительнее,

Его глаза вспыхнули — серебро стало ярче, холоднее.

— Я всё ещё фейри. Высший фейри. Король. И у меня — толерантность к боли, которую ваш разум не способен понять.

Он наклонился вперёд, и цепи натянулись до предела.

— Поэтому пытайте сколько хотите. Режьте, жгите, ломайте кости. — Улыбка стала жестокой. — Я не скажу ни слова. Только буду смеяться.

Тишина.

Абсолютная.

Даже капающая вода замолчала.

Потом Ария — тихо, дрожаще — прошептала:

— Он... он страшный...

Да.

Да, он был страшным. Даже в клетке. Даже отравленный. Даже связанный. Он был самым опасным существом, что я когда-либо встречала.

И я поймала его. Послушница Ордена Железного Креста. Я поймала Короля Света. И теперь мне нужно было заставить его говорить — любой ценой.

Я разжала руки, отпустила прутья, шагнула назад — один шаг, два.

Подняла подбородок. Встретила его взгляд.

— Тогда не будем тратить время на пытки, — голос ровный, холодный. — Скажи мне одно. Только одно. И я отпущу тебя.

Его глаза сузились.

— Отпустишь? — недоверие в голосе. — Просто так?

— Просто так.

Пауза.

— Что ты хочешь знать?

Я сделала глубокий вдох. Воздух обжёг горло.

— Джаспер. — Имя вырвалось — грубо и отчаянно. — Где ты его держишь?

Лис наклонил голову.

— Джаспер, — он повторил имя медленно. — Интересно. Это кто? Брат? Возлюбленный?

Пауза. Он всмотрелся в моё лицо — внимательно, читая каждую эмоцию.

— А-а... возлюбленный. — Усмешка расползлась шире. — Конечно. Всегда возлюбленный. Ради них мы идём на безумства, которые здравый рассудок назвал бы самоубийством. Забавно, как любовь превращает даже умных людей в отчаянных глупцов.

— Отвечай! — выкрикнула я. — Где он?!

Лис откинулся на стену.

— Понятия не имею, красавица.

Мир качнулся.

— Что?

— Не имею, — повторил он спокойно. — Понятия. Джаспер — распространённое имя. Тысячи людей так зовут. Как я могу знать, где конкретно твой?

— Ты... — горло сжалось. — Ты врёшь.

— Почему я должен врать? — Бровь вверх. — Ты поймала меня, я в клетке. Какой мне смысл сейчас лгать?

— Потому что ты фейри! — лицо исказилось от гнева. — Вы все лжёте!

Он вздохнул — долго, с той театральностью, что говорила о многовековой усталости от глупости смертных.

— Стереотипы, — пробормотал он почти с сожалением. — Как утомительно.

Что-то окончательно и безвозвратно сломалось внутри меня.

Ярость взорвалась белым пламенем, выжгла остатки здравомыслия, залила мир красной пеленой.

Моя рука метнулась за спину, нащупала холодную рукоять, спрятанную на поясе в кобуре. Выхватила пистолет — тяжёлый, надёжный, заряженный железными пулями.

Изабелла ахнула.

— Лин, нет!

Я навела на него ствол — на его ногу, чуть выше колена, где пуля причинит боль, но не убьёт.

— Хватит игр, — голос вышел чужим, низким, полным такой ярости, что даже я сама испугалась. — ХВАТИТ твоих насмешек, твоих загадок, твоей проклятой лжи!

Лис посмотрел на пистолет, потом на меня. Серебряные глаза расширились.

— О, — протянул он почти с восхищением. — Оружие смертных. Интересный выбор.

— Заткнись! — палец лёг на спусковой крючок, начал давить. — Ты скажешь мне правду! Где он! ГДЕ ДЖАСПЕР?!

Ствол дрожал в руках, но прицел был наведён точно.

— Последний шанс, фейри. Говори, или я начну стрелять. Сначала нога, потом рука, потом...

— Лин! — Изабелла шагнула вперёд, но я развернулась к ней, не опуская оружие.

— НЕ ПОДХОДИ!

Она замерла, руки примирительно подняты.

— Успокойся. Пожалуйста. Это не...

— Он лжёт! — крик эхом отразился от стен. — Он ЗНАЕТ! Должен знать! Марк видел его! Это был он!

Я развернулась обратно к Лису, палец сильнее надавил на спуск.

Ещё дюйм — и пуля вылетит.

— Говори, или, клянусь всеми богами, я...

Дверь подземелья распахнулась — металл ударился о камень с таким грохотом, что Ария закричала.

Я замерла, пистолет всё ещё нацелен на Лиса, палец на курке.

Обернулась.

В дверном проёме стоял Гроссмейстер Дрейк.

Лицо каменное. Глаза — карие, холодные — впились в меня. В пистолет в моих руках.

— АДЕЛИН! — рёв обрушился громом. — ОПУСТИ ОРУЖИЕ! НЕМЕДЛЕННО!

***

Гроссмейстер Дрейк.

Высокий — почти два метра чистого роста. Широкоплечий, с военной выправкой, что читалась в каждом движении, в том, как он держал голову, как сжимал кулаки. Пятьдесят лет, но выглядел моложе — короткие седые волосы, лицо, изрезанное шрамами (каждый рассказывал историю битвы, что он выиграл), карие глаза смотрели из-под тяжёлых бровей.

Двадцать лет он возглавлял Орден Железного Креста. Легенда среди охотников. Герой, спасший сотни людей от фейри-работорговцев. Тот, чьё одобрение я жаждала больше воздуха.

И сейчас он смотрел на меня так, будто я была худшим разочарованием в его жизни.

Он вошёл неторопливо, тяжёлые шаги отдавались в камне, в моих костях. За ним двое охотников — вооружённые, настороженные, руки покоились на рукоятях мечей.

Воздух в подземелье сгустился, стал плотнее, тяжелее, будто само его присутствие высасывало кислород.

Изабелла резко выпрямилась, рука взлетела к сердцу в приветствии, голова склонилась.

— Гроссмейстер.

Ария попыталась повторить, но руки дрожали так сильно, что приветствие вышло кривым.

Я приросла к месту. Ноги не слушались, превратились в чужие, ватные придатки. Просто смотрела, как он приближается — неумолимо, как надвигающаяся буря, которую нельзя остановить или пережить.

Его взгляд скользнул по клетке, по Лису (который наблюдал за всем с любопытством хищника, увидевшего нечто интересное), потом опустился на меня.

Замер.

Холод в этих глазах обжёг сильнее любого огня.

Не гордости, не восхищения, не облегчения, что я жива.

Ярость.

Праведная, ледяная, абсолютная.

Желудок сжался болезненным комком. Горло перехватило так, что вдох застрял на полпути.

Нет, это неправильно, это всё неправильно.

Я поймала Короля Света. Сделала невозможное. То, о чём другие охотники только мечтали.

Почему он смотрит на меня так, будто я совершила преступление?

Дрейк остановился передо мной — огромный, отбрасывающий тень, что накрыла меня с головой и похоронила в темноте.

Молчание растянулось между нами — тягучее, удушающее, наполненное чем-то страшным, чего я ещё не понимала, но уже чувствовала кожей.

Я ждала. Сердце колотилось так яростно, что заглушало звук капающей воды, дыхание Арии — всё.

Скажи что-то, похвали, признай, что я справилась.

Дрейк глубоко вздохнул — медленно, устало, как человек, смотрящий на руины того, что когда-то было прекрасным зданием. Потом обернулся к клетке,

Снова на меня.

И я увидела приговор в его глазах раньше, чем он открыл рот.

— Гроссмейстер, — слово вырвалось хрипло. Я опустила пистолет. — Я выполнила задание, поймала Короля Света. Одна.

Голос предательски дрожал, но я продолжала, цеплялась за каждое слово, как за спасательный круг.

— Теперь... прошу вас... — глубокий вдох обжёг лёгкие, — ...скажите ему вернуть Джаспера.

Тишина упала тяжёлой завесой.

Дрейк смотрел на меня немигающим взглядом, что пригвоздил к месту острее любого клинка. Потом его рука взметнулась вверх — быстрым, отработанным движением.

УДАР.

Мир взорвался болью.

Ладонь врезалась в щеку с глухим хлопком. Голова дёрнулась в сторону так резко, что в шее что-то хрустнуло. Во рту взорвался металлический вкус.

Равновесие рухнуло.

Я тяжело и неловко упала, как подрубленное дерево. Колени ударились о камень с глухим звуком. Ладони проскользили по влажному от сырости полу, оставив красные полосы. Пистолет отлетел в сторону.

Щека пылала огнём. В ушах звенело высокой нотой. Слёзы хлынули непроизвольно — от боли, от шока, от абсолютного непонимания происходящего.

Он ударил меня?

Гроссмейстер Дрейк. Герой, тот, кого я уважала больше всех, меня ударил.

— ЛИН! — звонкий крик Арии прорезал тишину.

Изабелла шагнула вперёд инстинктивно, рука потянулась к кинжалу (защитить? остановить?), но Дрейк поднял руку — один жест, властный и окончательный.

Стоп.

Она замерла как вкопанная, рука застыла на рукояти.

Я сидела на холодном полу, прижимая ладонь к пылающей щеке, и пыталась понять, что произошло. Мысли путались, не складывались в связную цепочку.

Я поймала Короля Света, рисковала жизнью, сделала то, что считалось невозможным.

За что?

Дрейк нависал надо мной — огромный, каменный, лицо искажено яростью, которую он даже не пытался скрыть.

— Ты выжила из ума? — голос был низким, жёстким, как удар молота по наковальне.

Я не ответила. Не могла — горло сжалось так сильно, что даже вдох давался с трудом.

— ОТВЕЧАЙ, КОГДА ТЕБЯ СПРАШИВАЮТ! — рявкнул он, голос обрушился громом.

Всё тело вздрогнуло.

— Я... думала... — слова не складывались, застревали на языке. — Мы можем обменять его... на Джаспера...

Дрейк рассмеялся — коротким, резким звуком без капли юмора.

— Обменять? — Он медленно покачал головой, лицо исказилось в гримасе отвращения. — Боже всемогущий. Ты правда настолько глупа?

Слово впилось больнее пощёчины, глубже, оставляя раны, что будут болеть долго.

Глупа.

— Мы не воюем с Королями, Аделин! — Он шагнул ближе. Я инстинктивно попыталась отползти, но спина уперлась в холодный камень стены. — Мы охотимся на работорговцев! На тех, кто нарушает Пакт между мирами! Кто крадёт людей из нашего мира, продаёт в рабство! На низших фейри, что пересекают границу без разрешения! На тех, что творят мерзости в тени! На отродий, что пьют человеческую кровь и воруют детей!

Он навис надо мной, голос стал жёстче.

— Но мы НЕ нападаем на Королей Высших Дворов! Не развязываем войны, что уничтожат нас всех!

— Но он нарушил Пакт! — слова вырвались отчаянным криком. — Марк видел! Он сказал, что Король Света напал на них! Забрал Джаспера!

— Домыслы перепуганного мальчишки! — оборвал Дрейк резко. — Свидетельство того, кто сбежал с поля боя, бросив товарищей!

— Марк не врал! — Горячие слёзы окрасили щёки. — Он видел его! Рыжие волосы! Белую мантию! Корону, что светилась как звезда!

— И ДАЖЕ ЕСЛИ ЭТО ПРАВДА! — рёв заполнил подземелье, отразился от стен стократным эхом. — Даже если Король правда забрал Джаспера в бою — это ничего, НИЧЕГО не меняет!

— Как ничего?! — Я попыталась встать, вцепилась в стену, подтянулась, но ноги подкосились снова. — Джаспер в плену! Мы должны его спасти!

— МЫ НЕ ДОЛЖНЫ! — Голос обрушился лавиной. — По протоколу Ордена — если охотника взяли в плен во время боя, он считается павшим! Мёртвым! Мы не рискуем жизнями других, чтобы вернуть одного!

— Но мы МОЖЕМ...

— ЗАБУДЬ ЕГО! — рёв оборвал мои слова, раздавил, похоронил. — Джаспер мёртв, Аделин! Прими это и живи дальше!

Сердце раскололось пополам.

— Он жив, — прошептала я в холодный камень под ладонями. — Я чувствую, я знаю.

Дрейк вздохнул тяжело, устало, и в этом звуке было столько разочарования, что оно физически придавило к полу.

— Ты ещё слишком молода. Влюблённая дурочка, что идёт на поводу чувств вместо того, чтобы слушать разум.

Он наклонился так низко, что я видела каждый шрам на его лице, каждую морщину гнева, каждую искру ярости в карих глазах.

— Ты нарушила всё. Каждое правило, каждую догму, каждый протокол, что держит Орден в безопасности. Выкрала портальный камень, гламур, пошла одна — без разрешения, без поддержки, без плана — против Короля Высшего Двора.

Его голос упал до опасного шёпота, более страшного, чем любой крик.

— И знаешь, что самое худшее? Его уже ищут. Двор Света переворачивает Лондон. Разослали гонцов в каждый Двор. Если след выведет на Цитадель — мы все умрём. Весь Орден. Каждый мужчина, женщина, ребёнок под этой крышей. Сотни жизней.

Желудок провалился в ледяную пропасть.

Я не думала... не подумала о последствиях...

— Из-за твоей глупости, — Дрейк выпрямился, голос стал пустым и безжизненным, — из-за любви к мёртвому человеку — ты подписала смертный приговор каждому, кого знаешь.

Он резко развернулся к охотникам — окончательно, будто обрубил невидимую нить между нами.

— Открыть клетку. Вернуть Королю оружие. Проводить до портала с полными почестями.

— Что?! — слово вырвалось хриплым выдохом.

Изабелла шагнула вперёд, голос дрожал от шока.

— Гроссмейстер... вы не можете быть серьёзны...

— Я абсолютно серьёзен, — Дрейк не обернулся. — Открыть клетку. Немедленно.

Он развернулся, зашагал к клетке тяжёлыми шагами.

Я смотрела — беспомощно, сломленно, как последняя надежда утекает сквозь пальцы — как охотники открывают замки на клетке. Металлический лязг отдавался в груди, как удары похоронного колокола.

Дверь распахнулась.

Лис медленно поднялся. Встал в полный рост, стряхнул серебряные цепи с запястий, что упали на пол с глухим звоном.

Свободен.

Король Света свободен.

А Джаспер...

Дрейк остановился перед Лисом, выпрямился, плечи расправились. Между ними повисла долгая, оценивающая, напряжённая секунда молчания.

Потом Дрейк наклонил голову.

Лёгкий поклон. Уважительный, но не раболепный.

— Ваше Величество, — голос стал ровным, официальным, лишённым эмоций. — Прошу принять мои глубочайшие извинения за... инцидент. Девочка молода и

Слово «девочка» впилось как нож.

Лис усмехнулся слабо, откинул растрепавшиеся рыжие пряди со лба.

— Глупа? — он покосился на меня, серебряные глаза сверкнули. — Не согласен, Гроссмейстер. Смела — да. Отчаянна — безусловно. Изобретательна — восхитительно. Но глупа? — он покачал головой. — Поймать Короля в одиночку — это не глупость. Это либо гениальность, либо безумие. Возможно, и то и другое.

Дрейк сжал челюсть, но промолчал.

— Тем не менее, — Лис продолжал, голос стал серьёзнее, — я понимаю вашу позицию. Орден Железного Креста известен тем, что охотится на нарушителей Пакта, а не развязывает войны с Дворами.

— Именно, — Дрейк коротко кивнул. — Мы не враги вашему Двору, милорд. То, что произошло — трагическое недоразумение, за которое ответственна только одна безрассудная девчонка.

Он даже не назвал моё имя. Будто я перестала существовать.

Один из охотников подошёл, протянул Лису кинжал в ножнах, который я ранее конфисковала.

Лис взял клинок, повесил на пояс с привычной лёгкостью. Потом посмотрел на местами порванную и грязную рубашку. Потёр обожжённые запястья.

— Благодарю за... гостеприимство, — сарказм в голосе был тонким, почти незаметным. — Незабываемый опыт.

Дрейк не улыбнулся.

— Мои люди проводят вас до портала. Ещё раз приношу извинения от имени всего Ордена.

Лис кивнул.

А я стояла у стены, прижав руки к груди, и чувствовала, как мир рушится по кусочку.

Он уходит.

Единственный, кто мог знать правду о Джаспере, уходит. И я ничего не могу сделать.

Лис дошёл до верхней ступени и обернулся.

Взгляд скользнул по подземелью, по Изабелле, что неподвижно стояла с каменным лицом, по Арии, прятавшейся за спиной наставницы, по мне.

Задержался на секунду.

Что-то промелькнуло в серебряных глазах — слишком быстро, чтобы понять. Любопытство? Сожаление? Насмешка?

Потом он отвернулся.

— Готов, — сказал он Дрейку.

— Тогда прошу следовать за мной, Ваше Величество.

Дверь начала закрываться.

Нет.

Нет, нет, нет!

Это неправильно. Это всё неправильно. Я рисковала жизнью. Пошла против Короля. Поймала его ради Джаспера, а теперь Король уходит, и я так ничего и не узнала.

***

Унижение имело вкус — горький, металлический, как кровь на прикушенном языке.

Изабелла подошла бесшумно, обняла за плечи. Её руки были тёплыми, крепкими — якорь в бушующем море.

— Лин... — голос тихий, полный сочувствия, что причиняло больше боли, чем помогало. — Прости. Я не знала, что он... что Дрейк так отреагирует...

Слова застревали в её горле, ломались на половине.

Я не ответила. Не могла. Если открою сейчас рот — сломаюсь окончательно, и все осколки, что ещё держались вместе силой воли, рассыплются по холодному камню.

— Оставь меня, — прошептала я наконец. Голос вышел чужим, плоским и пустым.

Изабелла замерла.

— Лин, не надо сейчас быть одной. Пойдём, я...

— Пожалуйста. — Слово вырвалось сломленным. — Просто оставь меня. Хоть на минуту.

Между нами повисла долгая пауза — тяжёлая, наполненная всем тем, что нельзя было сказать вслух.

Потом её рука медленно отпустила моё плечо. Шаги удалились — осторожные, словно она боялась, что я разобьюсь при малейшем резком движении.

— Пойдём, Ария, — услышала я её тихий голос. — Лин нужно побыть одной.

Всхлип — тонкий, испуганный. Ария плакала. Из-за меня? Или просто от всего, что увидела сегодня — клетка, Король, пощёчина, крах всего, во что она верила?

Их шаги растаяли в коридорах и я осталась одна.

В тишине, наполненной только звуком моего рваного дыхания и далёким эхом шагов тех, кто уходил прочь.

Дрейк, Лис, охранники. Они вели его к свободе.

А я стояла здесь — с пустыми руками, разбитыми надеждами, с вопросами, на которые никто не дал ответов.

Джаспер.

Его имя пронзило сердце — знакомой, ноющей болью, что жила во мне последние три недели, не давала спать по ночам, заставляла просыпаться в холодном поту от кошмаров.

Я пришла сюда ради него. Рисковала всем. И что получила взамен?

Ничего.

Хуже, чем ничего.

Что-то во мне щёлкнуло — тихо, почти неслышно, как ломается тонкая ветка под снегом.

Нет.

Это не может быть концом, я не позволю.

Ноги двинулись сами — сначала медленно, потом быстрее, быстрее, превращаясь в бег.

Я бежала к выходу.

***

Северное крыло Цитадели заканчивалось узким коридором, что вёл к боковым воротам — тем, что использовали для незаметных выходов, когда не хотели привлекать внимание. Массивные дубовые двери были приоткрыты — полоска серого света приглашающе падала на каменный пол.

Я прижалась к стене, затаила дыхание.

Голоса доносились снаружи — приглушённые расстоянием и порывами ветра, что уже начинал завывать предвестником бури.

Дрейк что-то говорил— голос ровный, официальный, лишённый эмоций. Ритуальные фразы прощания.

Ответ Лиса я не расслышала — слишком тихо, слишком далеко.

Я осторожно приблизилась к двери, выглянула.

За порогом открывался узкий служебный двор, где обычно разгружали машины с провизией. Серый камень под ногами, высокая каменная стена справа, слева — начало тропы, что вела через сад к лесу.

И там, в нескольких шагах от ворот, стояли они.

Дрейк — спиной ко мне, широкие плечи напряжены. Двое охранников по бокам.

Лис — лицом к тропе, профиль виден чётко даже в тусклом свете надвигающейся бури.

Небо над ними потемнело до цвета старого железа. Тучи ползли с востока — тяжёлые, набухшие влагой, брюхом почти касались верхушек деревьев. Ветер усилился, рванул ветви, поднял пыль с земли, закружил её маленьким смерчем.

Воздух сгустился: влажный, наэлектризованный, он пах дождём и озоном.

Вороны сорвались с крыш Цитадели — чёрный взрыв, сотни птиц поднялись в свинцовое небо с оглушительным карканьем. Кружили, кричали — предупреждали.

Буря идёт.

Лис остановился у начала тропы, обернулся к Дрейку. Даже издалека я видела, как выпрямились его плечи, как подбородок приподнялся — жест гордости, отказа от помощи.

— Дальше не надо, — голос донёсся чётко, несмотря на ветер. — Я способен дойти до портала сам.

Не просьба. Утверждение. Приказ, облачённый в вежливую форму.

Дрейк замер, словно взвешивая, стоит ли настаивать. Долгая секунда молчания — только ветер выл, только вороны кричали.

Потом Гроссмейстер коротко и уважительно кивнул.

— Как пожелаете, Ваше Величество. — Голос формальный, холодный. — Портал в четверти мили отсюда, прямо по тропе.

— Знаю, — ответил Лис сухо. — Я бывал здесь раньше. До... инцидента.

Пауза наполнилась смыслами, что не нуждались в словах.

Дрейк снова кивнул, развернулся к охранникам.

Охранники выпрямились по стойке смирно.

— Найдите Аделин. Приведите в мой кабинет. Немедленно.

— Слушаемся, Гроссмейстер!

Они развернулись, зашагали обратно к Цитадели, чеканя шаг.

Дрейк задержался ещё на мгновение, глядя на удаляющуюся спину Лиса. Что-то промелькнуло на его лице — сомнение? сожаление? — слишком быстро, чтобы понять.

Потом он тяжело вздохнул, покачал головой и последовал за охранниками.

Они прошли в двух шагах от моего укрытия — так близко, что я различала каждое слово, каждый скрип кожаных ремней на их доспехах.

Я прижалась к стене так плотно, будто пыталась слиться с холодным камнем, превратиться в его часть, стать невидимой. Спряталась за грудой бочек и ящиков с провизией, что стояли в узкой нише. Затаила дыхание до жжения в лёгких.

Сердце колотилось с такой яростью, что казалось — вот-вот вырвется из груди, упадёт на каменный пол, выдаст меня предательским стуком.

Они услышат. Обязательно услышат.

Но нет.

Шаги стихли, и тишина опустилась снова.

Я выждала. Считала удары бешеного сердца — один, два, пять, десять. Каждый длился вечность. Каждый мог быть последним, если они вернутся.

Потом, когда тишина стала абсолютной, я выскользнула из укрытия.

***

Первая капля дождя упала на мой лоб — тяжёлая, холодная, как прикосновение ледяного пальца.

Я замерла на пороге, подняла лицо к небу.

Тучи разверзлись.

Ливень обрушился за секунду — стеной воды, что лилась с неба потоками. Барабанил по камню, по крышам, по моим плечам с оглушительным шумом.

Кожаный костюм держался стойко — современная обработка материала отталкивала воду, не давала промокнуть насквозь. Капли скатывались с плеч и рукавов, стекали вниз, оставляя ткань влажной, но не пропитанной. Но волосы такой защиты не имели — вырвались из тугой косы, прилипли к лицу и шее тяжёлыми мокрыми прядями. Вода находила лазейки — просачивалась за воротник, текла по спине холодными струйками, заставляя вздрагивать.

Гром прокатился над головой — ближе, угрожающе, рвущий небеса.

Молния полоснула горизонт — ослепительная вспышка превратила мир на мгновение в чёрно-белую гравюру.

Я побежала.

По тропе, что вела в лес — узкая, утоптанная за годы, петляла между старыми дубами и соснами. Грязь хлюпала под ногами. Я скользила и чуть дважды не упала, но продолжала бежать.

Лёгкие горели, сердце яростно колотилось. Дождь хлестал в лицо, слепил, но я не останавливалась.

Впереди, сквозь завесу ливня, мелькнул силуэт.

Белая рубашка — яркое пятно в сером мире.

Лис.

Он шёл неспешно, не обращая внимания на дождь, что заливал его с головы до ног. Руки в карманах, голова слегка склонена — словно прогуливался в солнечный день, а не продирался сквозь бурю.

Лес сомкнулся вокруг тропы — деревья-великаны, что помнили времена, когда Цитадели ещё не существовало. Их ветви переплелись над головой, создавая подобие свода, но он не спасал от дождя — вода лилась сквозь листву, превращала тропу в грязный поток.

Впереди показался просвет — поляна.

И там, в центре поляны — арка портала.

Древняя, из чёрного камня, покрытого мхом и светящимися рунами. Даже сквозь дождь я видела, как руны пульсируют тускло-синим — портал спал, ждал активации.

Лис приблизился к арке — ещё десять шагов, девять, восемь...

Я выскочила на поляну.

— СТОЙ!

Крик вырвался хриплым, отчаянным — перекрикивая дождь, гром, ветер.

Лис замер на месте — одна нога в шаге от арки, рука уже поднималась, чтобы коснуться камня.

Медленно, очень медленно обернулся.

Посмотрел на меня сквозь завесу ливня.

Секунда молчания — только дождь барабанил, только гром грохотал где-то над головами.

Потом его губы изогнулись в знакомой ухмылке.

— Ну здравствуй снова, красавица, — голос тёк мёдом, несмотря на хриплость. — Не ожидал так скоро встретиться. Думал, Дрейк уже запер тебя в подземелье.

Я не ответила словами.

Просто стояла под ливнем, тяжело дыша. Руки медленно опустились к поясу — целенаправленно. Пальцы нашли знакомые рукояти в ножнах на бёдрах.

Два коротких клинка — кинжалы с чёрными рукоятями, что Изабелла подарила мне год назад в день, когда я стала полноправным членом Ордена. Я носила их всегда. Они стали частью меня.

Лезвия выскользнули из кожаных ножен с тихим, почти нежным шипением металла о кожу — звук, что всегда предвещал кровь.

Подняла их, развернула в обратный хват — так, как учила Изабелла бесчисленное количество раз на тренировочном дворе. Лезвия легли вдоль предплечий — холодные даже сквозь рукава костюма. Продолжение рук. Продолжение воли.

Заняла боевую стойку — ноги на ширине плеч, колени слегка согнуты для гибкости, вес перенесён на носки, готовая сорваться в любом направлении в долю секунды. Каждый мускул напрягся, готовый к взрыву движения.

Лис посмотрел на клинки в моих руках, потом поднял взгляд к моему лицу.

— О, — протянул он, и что-то потемнело в серебряных глазах. — Ты правда хочешь танцевать этот танец со мной, красавица? С Королём Света. С тем, кто учился искусству убийства, когда мир был моложе и жёстче.

Взгляд скользнул ниже.

— Твои лезвия красивы, но они ещё младенцы. Как, впрочем, и ты сама.

Пауза.

Его рука легла на рукоять клинка у пояса.

Долгая секунда тишины — только дождь барабанил, только гром ворчал вдалеке.

Потом он покачал головой, отпустил рукоять.

Наклонился, поднял с земли длинную ветку — ровную, довольно прочную, что валялась у края поляны. Взвесил в руке, провёл несколько пробных взмахов. Капли дождя слетели с импровизированного оружия.

— Конечно, это не сильно уравнивает шансы. — Серебряные глаза сверкнули весельем. — Ты всё равно проиграешь. Но раз ты так настаиваешь на этом представлении...

Улыбка стала шире, обещающей.

— Я с удовольствием принимаю вызов. Более того, давай сделаем интереснее. — Он наклонил голову, изучая меня. — Если каким-то невероятным, фантастическим, абсолютно невозможным чудом ты победишь... — пауза для эффекта, — ...я так и быть снизойду до твоей просьбы. Попытаюсь выяснить, что стало с твоим возлюбленным. Использую все ресурсы, все связи. Разверну весь Двор Света, если понадобится.

Он сделал ещё шаг ближе, голос понизился до интимного шёпота.

— Но когда ты проиграешь, красавица... — ухмылка стала хищной, — ...ты ответишь на один мой вопрос. Честно и без лжи.

Дождь лился сильнее, превращая пространство между нами в мутную завесу.

— Что скажешь? Принимаешь ставки?

Горло сжалось так, что слова не вышли.

Я просто кивнула.

Он усмехнулся, опустил палку в боевую стойку.

— Вот и отлично. — Серебряные глаза сверкнули в сером свете бури.

Улыбка стала хищной.

— Тебе есть за что стараться. Ради любви стараются сильнее всего.

Что-то взорвалось в груди — ярость, отчаяние, надежда — всё вместе.

Я рванула вперёд с криком.

***

Первый удар — правый клинок к горлу, быстрый, рассчитанный убить за секунду.

Палка взлетела, отбила — движение было ленивым, почти презрительным. Металл звякнул о дерево жалким звуком.

Я не дала ему времени на контратаку. Развернулась всем телом, вложила силу в удар левым кинжалом к рёбрам — туда, где между костями больше всего места, где лезвие войдёт легче.

Палка опустилась, заблокировала удар с той же небрежной грацией.

— Неплохо, — заметил он спокойно, голос оставался ровным, словно мы действительно танцевали, а не сражались. — Скорость хорошая, переходы чистые. Кто учил? Изабелла?

Я не тратила дыхание на слова.

Атаковала снова — серию быстрых ударов, правый-левый-правый-левый, меняла высоту, угол, цель. Горло, рёбра, бедро, снова горло. Пыталась сбить его ритм, найти хоть одну брешь в его защите.

Он отбивал каждый удар этой проклятой палкой. Не напрягаясь. Не ускоряя дыхания. Будто играл с ребёнком, который только учится держать оружие.

— Техника классическая, — продолжал он, отступая по кругу. Каждый шаг рассчитан, выверен до миллиметра. — Школа старая. Удар-блок-контратака. По учебнику. Предсказуемо до скуки.

— ЗАТКНИСЬ! — крик разорвал горло.

Я ударила к его лицу изо всей силы — правый кинжал нацелен прямо между глаз.

Он наклонил голову. Лезвие просвистело мимо так близко, что срезало несколько рыжих прядей. Они закружились в воздухе, упали в грязь, мгновенно промокли.

— Ближе, — похвалил он, и в голосе не было насмешки. Искреннее восхищение. — Намного ближе. Но всё ещё недостаточно, красавица.

Ярость взорвалась белым пламенем. Я забыла о технике, о контроле, обо всём, чему учила Изабелла и наставники годами. Просто атаковала — резала воздух клинками, кружилась, наносила удары откуда могла, куда могла, лишь бы достать его хоть раз.

Хоть. Один. Раз.

Он уходил от каждого удара. Больше не блокировал — просто двигался. Скользил под ливнем, будто танцевал с невидимым партнёром под музыку, которую слышал только он. Шаг влево, разворот корпусом, прыжок назад, наклон.

Грация хищника, что играет с добычей перед тем, как убить.

Лёгкие горели огнём. Каждый вдох давался всё труднее. Мышцы наливались свинцом, отказывались слушаться. Дождь заливал глаза, смешивался с потом, слезами бессильной ярости.

А он даже не запыхался. Дышал ровно и спокойно.

— Знаешь, в чём твоя главная проблема? — голос оставался почти задумчивым, философским, словно мы обсуждали теорию за бокалом вина. — Ты сражаешься эмоцией. Гневом. А гнев — худший советчик в бою. Он делает тебя слепой, предсказуемой, уязвимой.

— ТЫ МОЯ ПРОБЛЕМА! — выкрикнула я, нанося очередной удар, который он снова избежал. — Ты и все фейри в Подгорье!

— Грубо, — усмехнулся он. — Но интересно. Мне нравится.

И тогда он двинулся.

Впервые с начала боя — атаковал сам.

Палка взлетела быстрее, чем я успела среагировать. Ударила по правому запястью — не сильно, но точно. Прямо в нерв, что шёл от локтя к пальцам.

Боль взорвалась молнией, пронзила руку до самого плеча. Пальцы разжались непроизвольно, и клинок вылетел, упал в грязь с глухим чавканьем.

Я отскочила назад, перехватила левый кинжал в правую руку. Рука дрожала — от боли, от усталости.

Лис остановился. Опустил палку. Посмотрел на меня сквозь завесу дождя.

— Последний шанс, красавица, — голос стал серьёзнее. — Сдавайся. Иди домой в свою Цитадель. Забудь эту глупость. Ты хорошо дралась, но этого недостаточно.

Дыхание вырывалось рваными всхлипами. Каждая клетка тела кричала «хватит», требовала остановиться.

Но я не опустила оружие.

— Пока ты жив и продолжаешь лгать — никогда, — выплюнула я сквозь стиснутые зубы. — Отвратительные создания! Красивые маски снаружи, гниль внутри! Вы — монстры!

Что-то изменилось в его лице. Ухмылка исчезла, стёрлась, как дождь смывает рисунок с песка. Серебряные глаза потемнели до цвета грозовых туч.

— Всё, — произнёс он тихо, и в этой тихости была опасность, что заставила инстинкты завопить «беги». — Хватит играть в поддавки.

Он двинулся — стремительная атака, как бросок кобры.

Палка взметнулась, описала размытую дугу. Я попыталась отбить, но он был быстрее. Удар пришёлся по кинжалу, выбил его из ослабевшей хватки прежде, чем я поняла, что произошло.

Второй клинок упал в грязь.

Безоружна.

Но я не сдавалась.

Бросилась вперёд с голыми руками, вложила в удар кулаком всю оставшуюся силу, всю ярость, всё отчаяние последних трёх недель.

Попала.

Костяшки врезались в его челюсть с хрустом. Боль взорвалась в пальцах, а его голова дёрнулась в сторону. Кровь брызнула из рассечённой губы.

Он споткнулся. Сделал шаг назад.

Секунда триумфа.

Я откатилась, руки нашли клинки в грязи, схватили их.

Вскочила на ноги, развернулась, ударила снова — и лезвие скользнуло по его щеке. Неглубоко, но кожа лопнула. Тонкая красная линия появилась от скулы к подбородку. Капли крови смешались с дождевой водой.

Он замер — совершенно неподвижный.

Поднял руку, коснулся щеки. Пальцы вернулись красными.

Посмотрел на кровь. Потом на меня.

Медленно, очень медленно повернул голову. Отбросил палку в сторону. И пошёл вперёд — без оружия, голыми руками, движения текучие, неумолимые, как надвигающийся прилив.

Я ударила — он блокировал предплечьем, толкнул меня ладонью в грудь. Такой силой, что сбил с ног. Я полетела назад, ноги поскользнулись на мокрой грязи. Упала тяжело, неловко. Грязь хлюпнула и облепила спину, волосы, затекла за воротник холодной массой.

Он уселся сверху, колени прижимали бёдра к мокрой земле, руки схватили запястья так крепко, что по пальцам побежали мурашки от онемения. Навис грудой мышц, что проступали под влажной рубашкой.

Дождь лился безостановочно, превращая мир вокруг в размытую акварель серого и чёрного, где границы между небом и землёй стирались. Вода стекала по его лицу, капала с подбородка прямо мне на щёки, смешиваясь с моими слезами — хотя я отчаянно пыталась убедить себя, что это только дождь, только проклятый холодный дождь.

Он смотрел на меня сверху вниз — мокрые рыжие пряди прилипли ко лбу и щекам, обрамляя лицо тёмной медью. Из рассечённой губы и щеки сочилась кровь, растекалась тонкой алой струйкой, смешивалась с дождевой водой.

И улыбался.

Эта проклятая, вечная, насмешливая улыбка, что, казалось, никогда не покидала его губ.

— Сдаёшься? — голос прозвучал почти нежно, с той мягкостью, что была опаснее любой

— Никогда, — слово вырвалось хриплым выдохом. Я извивалась под его весом, пытаясь найти хоть какой-то рычаг, чтобы скинуть его. Бесполезно. Он был не просто сильнее — он был неподвижен, как гора. — Никогда не сдамся тебе, мерзкий фейри!

Ярость кипела где-то в груди — жгучая, всепоглощающая, та самая праведная ярость, что питала меня последние недели. Она требовала выхода, грозила разорвать меня изнутри, если я не найду способ излить её наружу.

— Я поймала тебя! — слова сорвались с губ криком, что эхом отразился от деревьев вокруг поляны, вернулся искажённым, чужим. — ПОЙМАЛА! Значит, по закону чести — ты обязан ответить на мои вопросы! Это древнее правило!

— По закону чести? — повторил он, качая головой так, что капли дождя слетели с волос. — О, моя прекрасная, наивная охотница...

Он наклонился ближе — настолько, что его лицо оказалось в паре сантиметров от моего. Я чувствовала каждый его выдох на своей коже — тёплый, пахнущий вином и чем-то ещё, чем-то диким и лесным.

— Ты правда веришь... — каждое слово он произносил медленно, отчётливо, словно объяснял что-то очевидное, — ...что ПОЙМАЛА Короля Подгорья?

Пауза повисла между нами — наполненная смыслом, который я отчаянно не хотела понимать.

— Трикстера? — продолжал он, и в голосе появились нотки чего-то похожего на гордость. — Плута, обманщика, того самого Лиса, которого даже в давние времена — когда я ещё не носил корону, был просто бродягой с мечом и слишком острым умом — не мог поймать ни один хищник всего Подгорья?

— Что ты... — слово застряло в горле, отказывалось выходить наружу.

Он откинул голову назад, засмеялся — звук разнёсся по поляне, отразился от стволов деревьев, вернулся многократным эхом, что окружало нас со всех сторон.

— Ты думала, я не почувствовал тебя? — когда взгляд вернулся ко мне, в нём плясали искры веселья, смешанного с чем-то более тёмным. — На празднике? Человека, притворяющегося фейри? Иллюзию, наложенную поверх настоящего запаха?

Сердце забилось отчаянно, неровно.

— Я почувствовал тебя в толпе задолго до того, как ты подошла, красавица. — Он наклонился снова, губы почти касались моего уха, дыхание обжигало кожу. — Железо в твоей крови. Страх, что сочился из каждой поры, несмотря на храбрый фасад. Отчаяние, замаскированное под соблазнительную уверенность.

Дыхание перехватило так резко, что в лёгких заныло.

— Мог пленить тебя на месте. Мог закончить твою игру в то же мгновение, как ты подошла. — Голос упал до интимного шёпота. — Но знаешь, что произошло вместо этого?

Пауза. Его губы скользнули по краю моего уха — не поцелуй, просто прикосновение, от которого по телу прошла предательская дрожь.

— Мне стало любопытно.

Он отстранился ровно настолько, чтобы снова посмотреть мне в глаза.

— Что задумала эта отчаянная маленькая охотница? Зачем рискует жизнью, приходя на праздник фейри с фальшивыми ушами и дрожащими руками? — Улыбка стала шире, обнажила белые зубы. — Поэтому я решил позволить тебе сыграть свою игру до конца. Посмотреть, куда она приведёт.

Мир рухнул обвалом, похоронив под обломками всё, во что я верила последние часы.

— Нет... — слово вышло тонким, ломким, как треснувшее стекло.

— Да, милая моя, — ответил он с той мягкостью, что причиняла больше боли, чем грубость. — Тот шприц с ядом — я почувствовал его за добрую секунду до того, как игла коснулась моей кожи. Мог легко отбить твою руку. У меня триста лет практики в уклонении от вещей гораздо более опасных, чем маленький стеклянный цилиндр в дрожащих пальцах.

Он поднял свободную руку, провёл большим пальцем по моей щеке — движение было почти ласковым, заботливым, отчего становилось ещё более чудовищным.

— Но я не стал отбивать. — Улыбка приобрела оттенок чего-то похожего на восхищение. — Потому что мне захотелось узнать — что дальше? Что сделает яростная девочка-охотница с пойманным Королём? Куда приведёт её отчаяние?

Слёзы жгли глаза — не только от дождя, что лился с неба безостановочно. От унижения, что разливалось по венам ядом. От ярости на саму себя, на свою наивность, на веру в то, что я могла — я! — поймать создание, прожившее триста лет.

— Так ты... — голос сломался на половине, пришлось сглотнуть, заставить слова выйти наружу, — ...ты целовал меня, уже зная обо всём?

— Конечно, — он произнёс это так просто, буднично, словно речь шла о погоде. — И знаешь, что было самым восхитительным во всём этом представлении?

Он снова наклонился ближе, и я увидела, как серебро его глаз потемнело до цвета расплавленного олова.

— Ты пахла страхом, отчаянием, решимостью идти до конца несмотря ни на что. — Голос стал темнее, приобрёл бархатистую текстуру, что скользила по коже. — Но под всеми этими слоями, глубоко внутри, прятался ещё один запах. Желание — настоящее, неконтролируемое желание.

Он медленно облизал губы. Я проследила за движением его языка против своей воли.

— Твоё тело не умеет лгать так же искусно, как твой острый язычок, красавица. Даже когда разум отчаянно пытался держать маску, тело выдавало правду. Каждый прерывистый вздох, каждая дрожь под моими руками, каждый тихий стон, что ты пыталась подавить — всё было искренним.

— Заткнись! — крик вырвался хриплым, отчаянным. Я дёрнулась под ним, пытаясь скинуть, вырваться, перестать слышать эти слова, что разбивали последние осколки моего достоинства.

Но что-то треснуло внутри меня окончательно. Всё было ложью.

Каждое мгновение, которым я гордилась.

Я не поймала Короля Света.

Король Света позволил мне думать, что я его поймала.

Поцелуй, от которого ещё горели губы — игра.

Шприц, который я с такой гордостью вонзила в его шею — он видел, мог остановить, не стал.

Клетка, цепи, весь мой триумф — иллюзия, созданная его любопытством и моей наивностью.

Я была просто забавной игрушкой для существа, которое от трёхсотлетней скуки готово на любую авантюру, лишь бы развлечься.

— Ненавижу тебя, — слова вырвались сквозь сжатое горло, сквозь слёзы, что больше невозможно было скрывать под маской дождя. — Ненавижу всех вас до последнего.

Выражение его лица стало мягче.

— Знаю, — произнёс он тихо, почти с нежностью. — Ты ненавидишь нас всеми фибрами своей маленькой смертной души. И знаешь что? Это... глоток свежего воздуха. Искренность в мире лжи — редкость, которую стоит ценить.

Я извивалась, из последних сил пыталась его сбросить.

— Но сейчас это всё неважно, красавица. Потому что ты проиграла. Честно, по всем правилам нашего уговора. — Он наклонился ближе. — А значит, я беру свой приз. Ты ответишь на мой вопрос.

Унижение жгло сильнее холодного дождя, сильнее его слов, сильнее всего, что я испытывала когда-либо.

— Какой вопрос, — процедила сквозь стиснутые зубы.

Он наклонился так, что губы почти коснулись моих. Голос упал до интимного шёпота.

— Когда ты последний раз кончала, красавица?

Мир остановился.

— Что?!

— От чужих рук, — продолжал он бархатным голосом, — или собственных? Твой Джаспер давал тебе удовольствие? Знал, как заставить это прекрасное тело дрожать?

Он отстранился, посмотрел в глаза.

— Или ты всё это время только мечтала, как это — когда кто-то действительно знает, что делать?

Пауза. Серебряные глаза потемнели.

— Судя по тому, что было на балу... — улыбка стала темнее, — ...я думаю, второе. Твоё тело под моими руками очень громко кричало от голода.

Жар взорвался на лице, залил шею, грудь, всё тело.

— Ты... гадкий... мерзкий...

— Жду честный ответ, красавица, — напомнил он, ослабив хватку на секунду, уверенный в победе. — По уговору, без лжи.

Что-то сломалось внутри окончательно.

Правая рука вырвалась свободной — рывок отчаянный, яростный.

Метнулась к поясу. Пальцы нащупали маленький кожаный мешочек на кнопке, расстегнули его одним привычным движением.

— Хочешь правду? — прошипела я, выхватывая чёрный камень. — ПОЛУЧИ ВСЮ!

Я замахнулась и ударила артефактом по его щеке — прямо по ране, что только нанесла. Острый край камня вспорол кожу глубже. Кровь хлынула потоком.

Его глаза расширились — шок, непонимание.

Он перехватил моё запястье — быстро, рефлекторно, пальцы сжались, как тиски. Но не быстрее, чем я сжала ладонь на остром крае камня изо всей силы и прорезала кожу. Кровь хлынула обильная, тёплая, алая — потекла по запястью, между пальцами.

Оросила чёрную поверхность артефакта, смешалась с его кровью.

Слова пришли сами — вырвались откуда-то из глубины памяти, где они спрятались после тех ночей, проведённых над пыльными манускриптами. Древний язык, мёртвый уже тысячи лет. Магия помнила.

— VERITAS OCCULTA! — голос звучал чужим, полным силы. — REVELA QUOD LATET IN TENEBRIS! SANGUINE VINCTA, VERITATE LIBERA!

Последние слова я добавила сама — из отчаяния.

«Кровью связанная, правдой освобождённая».

Камень взорвался светом. Белый поток хлынул из артефакта, залил поляну, превратил мир в одно сплошное сияние. Гром ударил прямо над нашими головами. Земля под нами содрогнулась. И молния вырвалась из камня в моей руке. Серебристо-белый разряд пронзил нас обоих, ушёл в землю.

Боль пришла следом. Глубокая боль, что рвала не плоть. Что-то невидимое впилось в самую суть меня и начало выдирать по кускам.

Мир вокруг начал терять форму. Деревья размылись, превратились в тёмные мазки. Земля под спиной стала текучей.

Я падала сквозь пространство, где верх и низ потеряли значение. Время растянулось. Каждая секунда превратилась в вечность.

А потом пришёл голос — из ниоткуда и отовсюду одновременно. Женский, древний, полный силы.

«Ищешь правду, смертное дитя?»

Я не могла ответить вслух, но мысль сформировалась ясно.

«Да. Покажи мне правду. Пусть Алистор скажет мне правду».

Смех прокатился по пространству между мирами.

«Правда редко бывает тем, чего мы ждём. Правда режет глубже любой лжи. Но ты призвала меня кровью и отчаянием, и я отвечу».

Долгая пауза, наполненная весом столетий. А потом — громкий, окончательный щелчок.

Мир разлетелся на осколки, боль стала абсолютной. Последняя мысль перед темнотой:

Я ошиблась.

Боги, я так страшно ошиблась, но тьма и забвение пришли раньше моего раскаяния.

Глава 3

Сознание возвращалось неохотно, будто душа пыталась выбраться из колодца, вырытого в промёрзшей земле. Каждое движение давалось с трудом, каждый вдох требовал усилий, о которых прежде не приходилось задумываться.

Боль встретила меня на пороге пробуждения.

Тупая, всепроникающая, точно каждая клетка тела помнила то, через что прошла, и теперь оплакивала утраченное. Мышцы ныли протяжно, как натянутые струны после долгой игры. Кости ломило изнутри, будто мороз пробрался под кожу и теперь не желал уходить.

За болью пришла тошнота, накрывшая волной, что не оставила выбора.

Я перевернулась на бок, движение вышло неуклюжим, как если бы тело забыло, как повиноваться воле, и меня вырвало прямо в грязь, что холодно липла к телу.

Противно, унизительно, но отступать было некуда.

Дождь лился не переставая — монотонный, беспощадный, превращающий мир в размытую акварель, где границы между землёй и небом стирались до неразличимости. Капли барабанили по листве, по моим плечам, по чему-то ещё — по ткани, что была мне незнакома, по коже, что пахла не так, как должна была пахнуть моя кожа.

Чужой запах.

Мужской.

Мысль пришла издалека, неясная, но настойчивая, требующая внимания.

Что-то изменилось. Что-то пошло не так. Мир сдвинулся с привычной оси, и теперь всё — абсолютно всё — ощущалось неправильным.

Я заставила себя подняться. Неспешно, преодолевая сопротивление непослушного тела, встала на четвереньки. Руки уперлись в грязь, и я замерла, глядя на них.

Широкие ладони. Длинные пальцы с чётко очерченными костяшками и нанизанными на них кольцами. Загорелая кожа, покрытая тонкой паутинкой белых шрамов.

Не мои руки.

Я подняла одну перед лицом, заставила пальцы согнуться, разогнуться. Они слушались, но ощущения были непривычными — будто я управляла марионеткой, чьи верёвки привязаны не к тем суставам.

Сердце забилось чаще, глухо отдаваясь в висках.

Нет. Это невозможно. Галлюцинация. Последствия магического удара.

Я дышала, пыталась успокоиться, но воздух входил в лёгкие как-то не так. Грудная клетка расширялась сильнее, чем я привыкла. Объём был больше.

И запах.

Мир вдруг стал невероятно насыщенным. Воздух пах дождём, мокрой землёй, прелыми листьями, но каждый аромат был ярче, отчётливее, точно кто-то усилил все ощущения в десятки раз. Я различала вещи, что прежде были недоступны. След зверя на коре дерева, медь крови на ветру, даже тепло живого тела в нескольких десятках шагов.

Паника кольнула под рёбра тонкой иглой. Я подняла голову, заставила размытый взгляд сфокусироваться, и в нескольких шагах от меня, у самого края поляны, в грязи увидела маленькую, хрупкую фигуру.

Тёмные волосы растрепались веером, прилипли к земле мокрыми прядями. Кожаный костюм охотника облегал тело, подчёркивая каждый изгиб.

Моё тело.

Моё лицо, повёрнутое в сторону — знакомое до боли, до последней родинки, до крошечного шрама

Я лежала там.

А я смотрела на себя отсюда.

Разум отказывался принимать эту картину. Реальность трещала по швам, не желая складываться в нечто осмысленное.

Сон, это должен быть сон, кошмар, рождённый магией, ударом, отчаянием.

Но боль была слишком реальной. Запах дождя слишком отчётливым. Грязь под ладонями слишком холодной и липкой, чтобы быть плодом воображения.

Фигура в моём теле зашевелилась и тихо застонала. Звук, который я узнала бы среди тысячи, потому что это был мой голос — высокий, женский. Но интонация...

Интонация была не моя.

Моё тело поднялось, сначала на локтях, потом село, плечи неестественно дёрнулись, руки не сразу нашли опору.

Голова склонилась. Взгляд — мой взгляд, но наполненный незнакомым любопытством — упал на грудь. На женскую грудь в облегающем кожаном корсете.

Долгая пауза, наполненная осознанием. Затем руки — мои собственные руки — неспешно потянулись вверх. Коснулись груди и сжали.

И тогда я услышала его голос.

Мой голос. Женский и высокий.

Но интонации — не мои.

— Хм, — произнёс он задумчиво, ощупывая грудь с откровенным любопытством. — А отсюда вид действительно гораздо лучше.

Мир рухнул окончательно.

Я смотрела на своё тело, в котором жил кто-то другой. Слушала свой голос, произносящий чужие мысли. И постепенно, мучительно долго осознание просачивалось в разум, отравляя каждую мысль ужасом понимания.

Артефакт, обмен, магия, что исполнила желание самым жестоким образом.

Я хотела узнать правду, залезть ему в голову.

И магия дала мне это. Буквально.

Руки метнулись к лицу — к незнакомому лицу, что теперь было моим. Коснулись резких скул, ощутили покалывание щетины под пальцами. Порез на щеке — тот самый, что я нанесла кинжалом минуты или часы назад — жёг, напоминая о цене любопытства.

Я посмотрела вниз на себя.

Широкая грудь под промокшей белой рубашкой. Длинный торс. Узкие бёдра. Ноги — намного длиннее моих собственных.

И ниже...

Между ног — присутствие.

Вес. Ощущение чего-то постороннего, что не принадлежало моей реальности, не вписывалось в карту собственного тела, выстроенную за девятнадцать лет жизни.

Боже, нет. Это не может быть правдой.

Но оно двигалось, когда я сместила бедро. Реагировало на прикосновение ткани брюк.

Жар залил лицо — это лицо, что краснело теперь моим стыдом, моим ужасом перед этой новой, пугающей реальностью.

Я застыла, не смея пошевелиться, будто любое движение окончательно утвердит эту невозможную правду в статусе реальности.

Разум отказывался принимать. Тело кричало о немыслимости происходящего.

Но ощущение было слишком конкретным, слишком физическим, чтобы быть порождением больного воображения.

Чёрт!

Я была в теле мужчины. Полностью, целиком, со всеми анатомическими особенностями, что прилагались к этому факту. В теле короля фейри.

— Нет, — выдох вырвался хриплым, низким, резонирующим где-то в глубине широкой груди. — Это неправильно. Всё это невозможно и неправильно.

Голова охотницы поднялась. Серебряные глаза — его глаза на моём лице — встретились с моим взглядом.

И тогда губы охотницы изогнулись в улыбке, что никогда мне не принадлежала.

— Ну здравствуй, красавица, — произнёс он моим голосом, и абсурдность ситуации обрушилась лавиной. — Или теперь мне следует обращаться иначе? Красавчик, быть может?

Он засмеялся моим смехом, но звучало это как его, насмешливо и легко, точно всё произошедшее было лишь очередной забавной шуткой судьбы.

Паника, что таилась где-то в глубине, вырвалась наружу.

— Что ты сделал?! — крик сорвался с губ, прогремел по поляне. — Что ты сделал с нами?!

Я попыталась шагнуть к нему, но ноги запутались — слишком длинные, непривычные. Упала обратно на четвереньки.

И тогда внутри этого тела что-то проснулось.

Сила, живая, пульсирующая, дикая.

Магия.

Она хлынула по венам расплавленным солнцем, белым, ослепительным, выжигающим всё на своём пути. Каждая клетка вспыхнула изнутри. Кожа начала светится, пробиваясь сквозь промокшую рубашку призрачным сиянием.

И меня пронзила боль. Острая, режущая, будто меня разрывали на части.

И одновременно сладость.

Боль и сладость слились в одно неразделимое ощущение, что заставило закричать.

Крик вырвался сам — не человеческий, звериный, первобытный. Он разнёсся по лесу, заставил воронов сорваться с ветвей чёрной тучей, эхом отразился от деревьев и вернулся искажённым.

Свет взорвался из моих — его — ладоней.

Белый, чистый, ослепительный.

Я подняла руки перед лицом — они пылали, светились изнутри, точно кто-то зажёг под кожей тысячу маленьких солнц.

И тогда в правой руке материализовалось оружие. Мгновенно, будто всегда было там, просто ждало момента проявиться. Меч, выкованный из чистого света.

Клинок пульсировал, дышал, жил собственной жизнью. Длинный, широкий у основания, сужающийся к острию. Рукоять обвивали руны, что светились серебром.

Вес был знакомым этому телу, но чужим мне.

Сила, заключённая в нём, давила на разум, требовала выхода, жаждала разрушения.

Магия бесновалась. Паника питала её, страх усиливал, непонимание превращало в неуправляемую стихию.

Свет рвался наружу волнами — каждая выплёскивалась из меня, расходилась кругами, как рябь по воде.

Первая волна ударила в деревья.

Кора взорвалась щепками. Стволы затрещали, покрылись инеем — нет, не инеем, кристаллами застывшего света, что въелись в древесину, начали пожирать её изнутри.

Вторая волна сильнее.

Земля содрогнулась. Трещины побежали от моих ног во все стороны, светящиеся, будто в них текла расплавленная звёздная пыль.

— Остановись! — голос Лиса — мой голос — прорезал шум магии. — Аделин, дыши! Успокойся!

Но я не могла.

Паника захлестнула с головой. Магия откликнулась на неё, разрасталась, ширилась, пожирала контроль.

Третья волна вырвалась мощнее.

Деревья вокруг вспыхнули — не огнём, светом. Листва обратилась в пепел мгновенно. Ветви рассыпались светящейся пылью. Стволы старых дубов треснули, рухнули с грохотом, поднимая тучи земли.

Меч в руке пульсировал в такт биению чужого сердца. Рвался в бой. Требовал крови.

Я попыталась разжать пальцы, отбросить его, но они не слушались. Будто оружие приросло к ладони, стало её частью.

— ХВАТИТ! — рёв Лиса ближе.

Я обернулась.

Он бежал ко мне — в моём теле, маленьком, хрупком, но двигался с уверенностью того, кто прожил триста лет.

Магия почувствовала приближение.

Инстинкт — его инстинкт, живущий в этом теле — взвыл «угроза».

Меч взлетел сам.

Я попыталась остановить удар, но тело действовало без моего участия. Триста лет мышечной памяти вели клинок по идеальной дуге.

Лис — нет, моё тело — увернулся в последний момент.

Меч рассёк воздух там, где секунду назад была моя голова.

Врезался в землю.

Взрыв.

Свет хлынул из точки удара фонтаном, залил поляну, превратил сумрак в день. Ударная волна сбила с ног

Тишина опустилась на мгновение.

Потом магия вернулась приливной волной, что грозила поглотить всё.

Я лежала на спине под дождём, что шипел, касаясь моей светящейся кожи. Меч всё ещё сжат в руке. Свет пульсировал под кожей, рвался наружу, не находя выхода.

Вокруг — опустошение.

Половина деревьев на поляне лежала повергнутой. Земля была изрыта трещинами, из которых сочился свет. Воздух пах озоном и чем-то ещё — магией в чистом виде, концентрированной до невыносимости.

— Аделин.

Голос тихий. Спокойный.

Мой голос из уст Лиса.

Он осторожно поднялся, держась за бок. Подошёл неспешно, как к дикому зверю.

— Дыши. Слушай только мой голос.

— Я не могу... — слова вырвались хриплым стоном. — Магия... она меня убьёт... я не контролирую...

— Можешь. — Он опустился на колени рядом. — Это моя сила. Я знаю, как с ней обращаться. Слушай меня.

Маленькая рука легла на широкую грудь. Прямо над сердцем.

Тепло. Живое. Успокаивающее.

— Магия Света питается эмоциями. Страх делает её разрушительной. Паника — неуправляемой. — Голос был ровным, гипнотическим. — Дыши со мной. Вдох. Выдох. Ещё.

Я пыталась. Вдох — рваный, неровный. Выдох — дрожащий.

— Хорошо. Ещё. Не думай о магии. Думай о дыхании. Только о дыхании.

Вдох. Выдох.

Свет под кожей пульсировал медленнее.

— Представь, что это вода. Горячая, бурлящая. Ты не можешь её остановить. Но можешь... направить. В русло. Глубоко внутрь.

Вдох. Выдох.

Я представила. Воду, текущую по венам. Бурную реку, что нужно загнать обратно в берега.

Магия сопротивлялась. Рвалась наружу. Но постепенно, мучительно долго, я чувствовала, как она отступает. Уходит глубже. Под кожу. В кости. В место, где она жила столетия, не выплёскиваясь наружу без нужды.

Свет тускнел.

Меч в руке дрогнул и начал терять форму. Рассыпался светящейся пылью, что растаяла в дожде.

Дыхание выравнивалось. Магия затихла, притаилась, свернулась клубком где-то в груди, ждала момента вырваться снова.

Я лежала на спине, смотрела в серое небо, из которого лился дождь. Капли падали на лицо — на его лицо — холодные, успокаивающие.

Вокруг — руины того, что минуту назад было лесом.

Я сотворила это. Я.

Или он?

Граница между нами размывалась с каждым вдохом.

— Я... — голос сорвался, прозвучал хриплым, чужим. — Я разрушила полполяны.

— Да, — согласился Лис моим голосом, и в интонации не было насмешки. Только усталость. — Неплохо для первого раза.

Пауза.

— Когда я впервые пробудил магию Света... — он усмехнулся моими губами, — ...я стёр с лица земли целую деревню. Случайно.

Я повернула голову, посмотрела на него.

— Ты шутишь.

— Нет. — Серебряные глаза смотрели серьёзно. — Поэтому дыши, контролируй. Иначе следующая вспышка будет сильнее, и ты убьёшь нас обоих.

Ужас кольнул под рёбра, но подумать об этом не успела — яростные крики прорезали тишину.

Резкие, множественные, мужские голоса, командные выкрики, лязг металла о металл.

Нет.

Только не это.

Только не сейчас.

Охотники.

***

Я села рывком, обернулась в сторону звука. Между деревьев, с той стороны, где лежала Цитадель, пробивался отряд. Десять, пятнадцать вооружённых людей — кожаные доспехи, мечи наголо, арбалеты нацелены.

Во главе — Дрейк.

Лицо каменное, словно высеченное из гранита. Меч в руке блестел под дождём. Взгляд устремлён прямо на меня — жёсткий, безжалостный, полный праведного гнева.

На Короля Света, находящегося посреди опустошения, со светящейся кожей.

И на маленькую фигуру в кожаном костюме рядом — ту, которая держалась за бок, прижав руку к рёбрам.

На моё раненое тело.

Они видели. Чёрт, они всё видели. Неконтролируемого фейри, который применил магию. И их охотницу, беззащитную, истекающую кровью.

— Отойди от неё! — рёв Дрейка прогремел по лесу, заставил воронов, которые ещё оставались, сорваться с ветвей. — Немедленно отойди, или клянусь — я убью тебя здесь и сейчас!

Ужас сдавил горло ледяной хваткой.

Они думают... они решили...Что я напал на неё. На Аделин. Что это я ранила её, применил магию против человека.

Как объяснить? Как сказать правду, которая прозвучит бредом сумасшедшего?

— Дрейк, нет, подожди... — моё тело поднялось, сделало шаг вперёд.

— Окружить! — приказ Дрейка был чёток, безапелляционен, отточен годами командования. — Арбалеты на изготовку! Стрелять на поражение при малейшей попытке применить магию!

Охотники рассыпались веером, окружая нас профессионально, методично — как волчья стая окружает добычу.

Железные наконечники арбалетных болтов блеснули под дождём.

Все, каждый до единого, нацелены на меня. На Короля. На чудовище, нарушившее договор.

— Вы нарушили Пакт между мирами, — голос Дрейка звучал как приговор, вынесенный судьёй. — Применили магию разрушения в человеческом мире. Напали на нашу охотницу.

Он сделал шаг вперёд, меч направлен в мою грудь, но рука дрожала — не от страха, от ярости, которая сдерживалась из последних сил.

— Я не хочу войны, Алистор. Боги свидетели — я сделал всё, чтобы её избежать. Отпустил тебя. Извинился перед тобой. Но ты остался. Разрушил наш лес. Ранил мою охотницу.

Голос упал до опасного шёпота.

— Даже я не смогу скрыть это от Совета Орденов. Если ты убьёшь её здесь и сейчас — война неизбежна.

Магия под кожей шевельнулась, почуяв угрозу.

Нет. Только не снова.

— Я не нападал... — слова вырвались хрипло, отчаянно. — Это не то, что вы думаете, Гроссмейстер...

— Плевать на твои слова! — выкрикнул один из молодых охотников со шрамом через лицо, шагнув вперёд с поднятым арбалетом. — Он ранил Лин! Убьём ублюдка прямо здесь!

— ТРЕВЕЛ, СТОЯТЬ! — внезапный рык Дрейка обрушился громом. — Ни один выстрел без моего приказа!

Тревел замер, но арбалет не опустил. Ненависть горела в его глазах. Палец дрожал на спуске. И тут Алистор в моём теле шагнул вперёд.

Резко, уверенно, встав между мной и охотниками.

Маленькая фигура, держащаяся за бок, но спина прямая. Подбородок вздёрнут. Серебряные глаза встретились со взглядом Дрейка без капли страха.

— Гроссмейстер, — женский голос прозвучал твёрдо, но с той лёгкой насмешливостью, которая была чисто его. — Вы ошибаетесь. Он не причинил мне вреда. Ну, если не считать пару царапин и изрядно потрёпанную гордость. Но это, знаете ли, издержки профессии.

Дрейк замер. Взгляд метнулся с Лиса на меня, обратно.

— Аделин, отойди от него. Сейчас же.

— О, боюсь, не могу, — моё тело не шевельнулось, только голова склонилась в сторону с той

— Ты истекаешь кровью! — голос Дрейка сорвался на крик. — Держишься за бок! Он применил против тебя силу!

— Не он, Гроссмейстер, — Лис изящно качнул моей головой. — Магия вышла из-под контроля. Но уж поверьте мне на слово — не его. Хотя, признаю, ситуация выглядит... пикантно. Раненая охотница, взбесившийся Король, разрушенный лес. Классический набор для начала войны.

Он усмехнулся моими губами — движение до боли знакомое, но совершенно чужое на моём лице.

— Но сейчас, право слово, не лучшее время для стрельбы. Послушайте...

Глаза Дрейка сузились. Взгляд стал пронзительным, изучающим.

— Что он с тобой сделал? — голос упал до опасного шёпота. — Аделин... ты говоришь не так, как обычно. Двигаешься иначе. И глаза, боги, почему они поменяли цвет?

Рука сжалась на рукояти меча.

— Он околдовал тебя? Ментальная магия? Контроль разума?

— Нет! — я попыталась шагнуть ближе, но голос вырвался хриплым, отчаянным. — Гроссмейстер, вы не понимаете... это не контроль... я... мы...

Слова застряли в горле. Как объяснить то, что само по себе звучит бредом?

Дрейк медленно перевёл взгляд обратно на тело Лиса. Челюсть сжата так, что желваки ходили ходуном.

— Теперь я знаю, как объяснить Совету Орденов, что случилось с моей лучшей ученицей, ты её околдовал.

Голос упал до опасного шёпота.

— Но, если в тебе осталась хоть капля чести, отойди от неё. Позволь нам забрать её. И уходи, пока я ещё держу людей.

И тогда я почувствовала это раньше, чем увидела.

Магия под кожей дёрнулась. Не от страха на этот раз. От чего-то другого. Что-то глубже, древнее, инстинктивное, как дыхание.

Желание исчезнуть, сбежать, раствориться в воздухе.

Мир дрогнул вокруг меня. Пространство искажалось, будто я смотрела сквозь волны жара над раскалённым летним камнем. Границы реальности размывались, теряли чёткость. Воздух начал мерцать и пульсировать вокруг моего тела.

Под кожей вспыхнул свет — тусклый, но видимый даже сквозь промокшую рубашку.

— Он начинает! — крик Тревела прорезал напряжение. — Магия! Снова!

Паника, страх, ненависть. Всё слилось в один миг.

Палец Тревела дёрнулся на спуске.

Щелчок.

Тетива сорвалась с визгом. Болт вылетел — железный, смертельный, нацеленный прямо в грудь.

— НЕТ! — рёв Дрейка запоздал на долю секунды, но было поздно.

Один выстрел запустил цепную реакцию.

Остальные охотники среагировали инстинктивно, увидели выстрел товарища, почувствовали угрозу магии, пальцы сжались на спусковых крючках сами.

Щелчок-щелчок-щелчок.

Десяток болтов сорвались почти одновременно.

— Нет, — выдохнул Лис, обернувшись, и серебряные глаза — его глаза на моём лице — расширились от ужаса. — Только не это... только не телепортация...

— Что?!

Время замедлилось.

Я видела, как болты вылетают — железные стрелы, нацеленные прямо в грудь, в шею, в живот. Видела, как Лис, спасая моё тело, упал на землю, а следом сломался мир.

Реальность схлопнулась в точку — я почувствовала это физически, будто меня втянуло в воронку, выворачивая наизнанку. Внутренности сжались, кости затрещали от давления. Секунда абсолютной пустоты — ни воздуха, ни света, ни звука.

Потом реальность заново распахнулась.

Я оказалась в трёх шагах левее — там, где секунду назад было пустое место. Ноги подкосились от резкого перехода. Головокружение накрыло волной, мир качнулся, грозя сбросить меня обратно в небытие.

Болты пролетели сквозь воздух, мимо, туда, где я стояла мгновение назад и врезались в деревья с глухим стуком, застряли в древесине, дрожа от удара.

— ПРЕКРАТИТЬ ОГОНЬ! — Дрейк развернулся к Тревелу, лицо искажено яростью. — Я ПРИКАЗАЛ СТОЯТЬ, ИДИОТ!

— Аделин! — Лис проворно метнулся вперёд, схватил меня за руку, маленькие пальцы сжали запястье с силой, на которую не должно быть способно моё хрупкое тело, и потянул к порталу в Подгорье.

— Бежим! Сейчас! Пока они не опомнились!

Мы рванули к арке. Переход сквозь портал ударил новой волной тошноты — мир перевернулся, вывернулся швами наружу. Секунда абсолютной пустоты, где не было ни верха, ни низа.

Потом реальность распахнулась заново.

Мы вывалились в Подгорье кубарем, переплетение конечностей и отчаяния, и рухнули на мягкую траву, пахнущую летом и магией.

Мир фейри.

Стрелы просвистели над нашими головами, пройдя сквозь портал. Одна так близко, что зацепила рукав рубашки, прорезала ткань и оцарапав кожу под ней.

Боль вспыхнула острой вспышкой.

Я вдохнула жадно, отчаянно. Воздух ворвался в лёгкие — не такой, как в человеческом мире. Насыщеннее, плотнее, живее. Он пах дикими цветами, озоном после грозы, чем-то ещё — магией в чистом виде, которая пропитывала каждый атом этого места.

Небо над головой было фиолетовым, усеянным звёздами, хотя ещё не совсем стемнело. Три луны висели на горизонте — одна серебряная, другая золотая, третья алая.

Я не успела перевести дух.

Магия рванула снова, я почувствовала это за долю секунды до того, как реальность начала размываться. Инстинкт завопил предупреждением: сейчас сорвётся, сейчас унесёт.

Но я не успела даже вздохнуть.

Изящные руки обхватили меня крепко и намертво, пальцы впились в рёбра с такой силой, что воздух застрял в лёгких. Маленькое, хрупкое тело прижалось к моей спине.

— Только попробуй уронить меня в межмирье, красавица. И клянусь, я найду способ вернуться из небытия исключительно ради того, чтобы сделать оставшуюся жизнь настолько невыносимой, что ты будешь молить о телепортации прямо в пасть дракона.

Магия споткнулась — зацепилась за него, точно якорь, брошенный в бурное море. Но не остановилась. Реальность задрожала, начала терять форму.

— Слушай меня! — голос стал резче, командным. — Магия телепортации работает на образе! Представь место! Конкретное! Безопасное!

— В Подгорье нет безопасных мест! — крик вырвался хриплым, отчаянным. — Я здесь не частый гость!

— Врёшь! — рявкнул он. — Ты охотница! Вы делаете рейды в пограничные земли! Думай! Где ты была?!

Мир размылся.

Магия сорвалась.

Прыжок.

Мы материализовались на каменистой равнине. Ветер выл, сбивал с ног. Вдалеке что-то зарычало — низко, угрожающе.

Но удержаться не удалось.

Мир дёрнулся.

Лес из чёрных деревьев с красными листьями. Земля под ногами была мягкой, будто из пепла.

Снова прыжок.

Река. Ледяная вода до колен. Я начала проваливаться, но пространство дёрнулось раньше.

— Думай, Лин! — рёв Лиса прорезал хаос. — Представь

Паника захлёстывала. Магия рвалась всё дальше, неуправляемая, бешеная.

И тогда его голос изменился.

— Тише, — произнесённый моими губами, он стал спокойным, как поверхность озера в безветренный день. — Дыши медленно. Не думай ни о чём, кроме дыхания.

— Я не могу... магия... она не слушается...

— Она реагирует на эмоции, — объяснил он терпеливо, прижимаясь ближе, будто пытаясь передать спокойствие через прикосновение. — Мои способности нестабильны под влиянием сильных чувств. Страх, паника, желание исчезнуть — всё это активирует перемещение.

Маленькие руки — мои руки — гладили по его рукам медленно, успокаивающе.

— Поэтому дыши со мной. Вдох. Выдох. И представь место, где ты чувствовала себя в безопасности. Не думай о страхе. Только о месте.

Вдох. Дрожащий, рваный.

Выдох.

И тогда в голове мелькнуло воспоминание.

Рейд два года назад. Старая хижина, заброшенная, почти развалившаяся. Мы делали там привал. Изабелла разводила огонь. Я сидела на поваленном дереве и смотрела в сумеречный лес.

Магия жадно зацепилась за образ. Реальность схлопнулась в последний раз. Мир распахнулся заново, и мы упали на пол хижины.

Дождь лил не переставая — тёплый, густой, пахнущий озоном и дикими травами Подгорья. Капли барабанили по провалившейся крыше, по листве за окном, стекали внутрь тонкими струйками, превращая пол в грязное месиво.

Я лежала в его объятиях — нет, в объятиях собственного тела, которое теперь принадлежало другому — и пыталась осмыслить невозможное.

Магия под кожей затихла, но не исчезла. Она притаилась где-то в глубине груди, свернулась клубком, ждала момента вырваться снова. Я чувствовала её присутствие физически — живую, дышащую и опасную.

Чужую.

— Отпусти меня, — голос вырвался хриплым, но требовательным. — Я... кажется, контролирую. Пока.

Лис медленно разжал руки. Серебряные глаза изучали меня с тем любопытством, которое не могла скрыть даже чужая внешность.

— Неплохо для первого раза, — заметил он задумчиво. — Спасибо, что не выбросила нас в океан. Или в жерло вулкана. Это почти талант.

— Заткнись, — выдохнула я. Тяжело дыша, лежала на спине и смотрела в полутёмное пространство.

Лис устало потёр лицо, раскинул руки в стороны.

— А вообще... ты чуть не утащила нас в Дикие Земли... я чувствовал, как мы проскочили мимо них в последний прыжок...

Я не ответила.

Просто лежала, смотрела в потолок, пыталась заставить сердце биться медленнее.

Измотанная и опустошённая магия под кожей затихла. Она ушла глубоко внутрь и притихла.

Тело отказывалось двигаться. Каждая мышца горела, кости ныли, усталость накрывала волнами — тяжёлыми и неумолимыми, стягивающими в темноту.

— Аделин, — голос Лиса донёсся издалека, будто сквозь вату. — Эй, не вздумай засыпать сейчас... нам нужно...

Но тьма пришла быстрее слов.

***

Я сидела на лавочке под дубом, вдавив спину в шершавую кору, что царапала даже сквозь грубую ткань рубашки. Ствол был тёплым, прогретым полуденным солнцем, пахнущим старой древесиной и чем-то терпким, травяным, что росло у корней. Ветви над головой сплетались в густой полог, превращая мир в зелёный сумрак, где звуки тренировочного двора доходили приглушёнными — лязг мечей о мечи как далёкий звон колоколов, крики наставников словно эхо чужой жизни.

Я прижимала колени к груди, обхватив их руками так крепко, что мышцы занемели. Старалась занять как можно меньше места. Быть невидимой. Если я не двигаюсь, не дышу слишком громко, может, они забудут, что я здесь. Может, никто не подойдёт, не спросит «как дела», не заставит притворяться, что всё в порядке, когда мир сгорел дотла три дня назад.

Меня привели сюда после...

Нет.

Не думать, не сейчас, не здесь.

Я опустила взгляд на землю между сапог — утоптанную, твёрдую, покрытую мелкими камешками. Один, два, пять, восемь. Считала их медленно, методично, как учил отец, когда паника подступала к горлу. «Дыши, Аделин. Считай то, что видишь. Возвращайся в настоящее.»

Но отец больше не мог мне это сказать.

Потому что….

Влага жгуче кольнула глаза и я зажмурилась.

— Эй.

Сквозь шум двора пробился мальчишеский голос, чуть хрипловатый, но не грубый и не требовательный. Просто... зовущий.

Я медленно подняла голову.

Передо мной стоял мальчик.

На пару лет старше — двенадцать, может тринадцать. Высокий для своего возраста, худощавый, но с жилистыми руками, где мышцы уже начали проступать под загорелой, ободранной кожей. Тёмные каштановые волосы растрепались, падали на лоб непослушными прядями, словно он только что бегал или дрался. Глаза тёплого орехового цвета смотрели открыто с любопытством.

На подбородке свежий, тонкий шрам, ещё не успевший побелеть.

Руки в царапинах и ссадинах. Рубашка мятая, на локте дырка, через которую виднелась кожа.

Он присел на корточки рядом, не слишком близко, оставив пространство, между нами, словно понимал, что я могу испугаться.

— Ты новенькая, да? Видел, как тебя привели позавчера. Ты три дня здесь сидишь. Ни с кем не разговариваешь.

Горло сжалось так, что слова застряли где-то между сердцем и языком — тяжёлые, как камни.

— Ладно. Можешь молчать. — Он поднялся, сел рядом на лавочку, вытянул длинные ноги, откинулся на спинку. — Я тоже молчал первый месяц. Наставники уже думали, что я немой.

Я скосила на него взгляд. Он смотрел куда-то вдаль, на тренировочный двор, где старшие ученики рубились на деревянных мечах, поднимая облака пыли.

— Меня зовут Джаспер. — Если что.

Джаспер.

Имя легло в голову мягко, как первый снег, запомнилось сразу — не потому, что я хотела, просто оно зацепилось за что-то внутри и не отпускало.

Он полез в карман куртки, достал красное яблоко, чуть помятое с одного бока, но целое. Повертел в руках большими, длинными пальцами, где кожа на костяшках была ободрана до розового. Потом разломил пополам резким, уверенным движением. Хруст разорвал, между нами, тишину. Сок брызнул на пальцы, стёк по запястью.

Он вытер руку о штаны и протянул мне половину.

— На. Ты ничего не ела на завтрак. Видел.

Яблоко лежало на его ладони как дар. Как обещание. Драгоценность, предложенная без ожидания платы.

Медленно, неуверенно, будто боясь, что он одумается и заберёт обратно, я протянула руку. Взяла.

— Вот и отлично, — кивнул он с удовлетворением. Откусил от своей половины с громким хрустом, что отдался в тишине под деревом. Жевал, смотрел на небо сквозь ветви дуба, прищурившись от солнца, что пробивалось сквозь листву золотыми иглами. — Тут не так страшно, как кажется. Наставники орут, но не бьют. Еды хватает. Постель чистая. И...

— ...здесь безопасно. — Голос стал тише, серьёзнее. — Фейри сюда не придут. Стены высокие, магия защитная. Обещаю.

Безопасно.

Слово ударило под рёбра, слёзы хлынули прежде, чем я успела их остановить — горячие, предательские, что катились по щекам и капали на руки. Но на этот раз не от страха. От чего-то другого. Чего-то, что грело изнутри и ранило одновременно, разрывало грудь на части и собирало обратно.

— Спасибо, — прошептала я. Первое слово за три дня.

Голос вышел хриплым, сломанным, почти неслышным. Но он услышал.

Повернул голову, посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом, а потом широко, по-мальчишески улыбнулся, с той лёгкостью, что рождается только в сердце, ещё не знавшем настоящего предательства.

— Не за что. — Он снова откусил от яблока. Жуя, добавил с той серьёзностью, что звучала смешно в устах тринадцатилетнего: — Знаешь, у меня есть теория. Яблоки делают всё лучше. Проверено лично.

Уголки моих губ дрогнули. Шевельнулись впервые за три дня.

Почти улыбка.

Хрупкая, неуверенная, как первый цветок сквозь пепел.

Но настоящая.

***

Ночь пришла, как всегда с кошмарами, что ждали меня в темноте.

Я лежала в своей маленькой комнате, с одной кроватью у стены, столом, заваленным чужими книгами, и окном, выходящим во двор. Пока ещё отдельной. Изабелла сказала, что через неделю меня переведут в общую спальню с другими ученицами.

Но сейчас я была одна.

И это было хуже всего.

Лежала под тонким одеялом, что пахло чужим мылом и не грело, и смотрела в потолок, где тени от луны ползли медленно, меняли форму, превращались в чудовищ с длинными пальцами, что тянулись ко мне из темноты.

Каждый звук заставлял вздрагивать.

Шаги в коридоре — мерные, тяжёлые, патрульного, что проверял помещения перед сном. Скрип двери где-то далеко — протяжный, как стон. Ветер за окном, что царапал стекло голыми ветками, словно кто-то пытался пробраться внутрь.

Всё напоминало.

Дым. Огонь. Крики. И смех тварей, что решили развлечься в человеческом мире.

Я зажмурила глаза так сильно, что в висках заныло. Пыталась не думать. Не вспоминать. Считала вдохи. Раз, два, три. Дыши, Аделин. Просто дыши.

Но сон не приходил.

Только тишина, тяжёлая и липкая, наполненная призраками. И страх, что сидел в груди свинцовым комком, не давая дышать полной грудью.

Дверь тихо скрипнула.

Я замерла. Перестала дышать. Сердце рванулось вскачь.

Кто-то вошёл.

Лёгкие шаги — осторожные, крадущиеся, словно кто-то старался не разбудить.

Я зажмурила глаза ещё сильнее, притворяясь спящей. Натянула одеяло до подбородка. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей комнате.

Пожалуйста, пройди мимо. Пожалуйста, не подходи.

Кровать прогнулась под чужим весом.

Паника взорвалась под рёбрами. Я сжалась, вдавилась в стену, приготовилась бежать, кричать...

Чужое тело легло сзади, не касаясь, просто устроилось на краю кровати, осторожно, чтобы не потревожить.

Потом на плечо легла рука. Поверх одеяла. Лёгкая и успокаивающая.

— Тише, — голос Джаспера прорезал темноту — тихий, сонный, но такой спокойный, что паника начала отступать. — Всё нормально, ты в безопасности.

Я вздрогнула. Всхлипнула, не сумев сдержаться. Влага хлынула снова, пропитала подушку.

— Я слышал, как ты плачешь, — продолжал он просто, без осуждения, без жалости, что была бы невыносима. — Из коридора. Подумал, что тебе одиноко.

— Мне тоже было страшно, — сказал он тихо, почти шёпотом, словно признавался в чём-то постыдном. — Первые месяцы. Каждую ночь снились кошмары. Просыпался и не понимал, где я. Думал, что они вернулись. Что снова...

Голос сломался. Он на секунду замолчал, потом тверже продолжил:

— Но потом прошло. Обещаю, пройдёт.

Рука сжала моё плечо чуть сильнее.

Я повернулась к нему — медленно, неуверенно, всё ещё дрожа.

Он лежал на боку, смотрел на меня в полутьме. Лунный свет падал на его лицо, высветлял скулы, делал глаза темнее. Тёплые, серьёзные глаза, что видели слишком много для тринадцати лет.

— Спи, — сказал он твёрдо, с той уверенностью, что не допускала возражений. — Я посижу. Если что — я здесь. Никто тебя не тронет Аделин, я не позволю.

Я не позволю.

Слова легли в душу тяжестью клятвы. Якорем, за который можно было зацепиться в темноте.

Слёзы высохли, дыхание постепенно выровнялось, и я закрыла глаза. На этот раз не от страха.

Его дыхание было ровным, спокойным — как метроном, под который можно было дышать в такт. Медленно и глубоко, не думая о страхе и крике. Я снова обернулась к стене. Тепло его тела грело спину через одеяло. Рука на плече давала ощущения защиты.

И впервые с той ночи, когда монстры пришли и забрали всё, что я любила, я уснула. Спокойно, глубоко, зная, что кто-то рядом.

Что я больше не одна в этом огромном, пугающем мире, что больше никогда не будет прежним.

***

Я просыпалась медленно, словно всплывала из глубокого тёплого озера, где было безопасно и тихо.

Сначала я почувствовала руки. Они обнимали меня сзади. Потом тело, прижимавшееся к спине крепко и надёжно. Дыхание, ровное и глубокое, согревало шею даже сквозь ткань рубашки.

Знакомое.

Джаспер.

Улыбка тронула губы сама собой, мягкая и счастливая, рождённая в той блаженной дрёме, где ещё можно было верить, что всё вернулось на свои места.

Тело было расслабленным. Усталость отступила, оставив в мышцах лишь приятную истому. Я с удовольствием потянулась, не открывая глаз, и накрыла его руку своей. Сжала пальцы, переплела с его. Они были тёплыми, такими знакомыми, что сердце сладко сжалось.

— Джаспер... — имя слетело с губ сонным шёпотом, полным нежности.

Пауза затянулась. Долгая и тяжёлая.

А потом я услышала голос. Мой собственный, высокий и женский.

— Ну, — произнёс он с насмешливой ленцой, — сейчас ты можешь звать меня как угодно, красавица. Но боюсь, Джаспер не самый подходящий вариант.

Дыхание оборвалось.

— Хотя, признаюсь, — продолжал голос, и я чувствовала, как губы растягиваются в улыбке у меня за спиной, — просыпаться в обнимку с собственным телом... Опыт уникальный. Весьма поучительный.

Реальность рухнула лавиной.

Я села рывком. Сердце забилось бешено, в горле пересохло. Руки уперлись в тюфяк, что пах сыростью и старой соломой.

Обернулась.

На тюфяке, растянувшись во весь рост, лежало моё тело.

Но серебряные глаза смотрели с той вечной усмешкой, которая никогда, ни разу мне не принадлежала.

Лис в моей коже.

— Доброе утро, Ваше Величество, — произнёс он моим

Он потянулся с кошачьей грацией, запрокинув голову, выгнув спину.

— Кстати, спишь ты мирно. Даже тихонько посапываешь. Мило. Не ожидал от яростной охотницы.

Лицо залило жаром.

— Ты... ты обнимал меня?! — слова вырвались хрипло, полны ужаса от осознания. — Всю ночь?!

— По сути, — поправил он философски, непринуждённо наклонив мою голову в сторону, — ты обнимала меня. Весьма крепко, кстати. Вцепилась в мои, то есть свои, руки так, будто боялась, что я исчезну. Я просто не стал будить. Выглядела... умиротворённой.

Он замолчал на секунду. Что-то изменилось в его взгляде, стало мягче, серьёзнее.

— К тому же, — голос потерял насмешливость, — ты шептала имя во сне. Джаспер. Снова и снова. Как мантру. Как молитву.

Пауза. Что-то промелькнуло в серебряных глазах слишком быстро, чтобы понять. Сочувствие? Понимание?

— Должен признать, красавица, — голос стал тише, почти нежным, — ты действительно любишь его. В наши дни это... редкость. Большинство даже не знают, что это такое.

Горло болезненно сжалось, и я не ответила. Просто смотрела на своё лицо, в котором жил кто-то другой. На мои губы, что произносили его слова. На мои руки, что двигались не так, как я привыкла.

И постепенно, мучительно долго реальность вернулась. Тяжёлая, неумолимая, как камень на грудь.

Обмен тел, магия, погоня, телепортация, Подгорье.

Всё это не сон.

Это реальность.

И выхода нет.

— Где мы? — голос вырвался хриплым, низким, чужим. Я всё ещё не привыкла к этому звуку вместо своего.

— Заброшенная хижина, — ответил Лис просто. Он оглядел покосившиеся стены. Местами крыша провалилась, и сквозь дыры виднелось серое небо. — Судя по состоянию, старая человеческая постройка. Лет пятьдесят, не меньше. Твоя память привела нас сюда.

Он посмотрел в разбитое окно, где брезжил серый рассвет, окрашивая мир в оттенки золы и свинца.

— Кстати, добро пожаловать в мой мир, Аделин. Официально.

Он усмехнулся моими губами. Движение знакомое и чужое одновременно.

— Надеюсь, тебе понравится. — Пауза. Улыбка исчезла. Взгляд стал серьёзным, тяжёлым. — Потому что артефакт, который ты использовала, одноразовый. И судя по остаточной магии, которую я чувствую даже в твоём теле... обмен необратим без второго ключа.

Желудок провалился в ледяную пропасть. Мир качнулся, стены хижины поплыли перед глазами.

— Какого второго ключа? — слова едва вышли, застряли где-то между горлом и губами.

Лис усмехнулся моими губами, но в этой усмешке не было веселья. Только горькая ирония.

— Того, — он развёл руками в стороны, — о существовании которого ты понятия не имела. Как, впрочем, и я.

Тишина упала тяжёлым саваном.

— То есть... — голос дрожал, несмотря на попытки контролировать, — мы застряли? Навсегда?

— Боюсь, что да, красавица. — Он откинулся на стену, закрыл глаза. — Пока не найдём второй артефакт. Или того, кто знает, как это исправить. Что в Подгорье задача почти невыполнимая.

Пауза.

— Но вот что интересно, — он открыл один глаз, посмотрел на меня, — ты веришь, что он жив? Твой Джаспер? После трёх недель в плену?

Вопрос повис в воздухе острый, режущий, беспощадный.

Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. В его ладони, большие, с длинными пальцами и шрамами на костяшках.

— Да, — ответила я твёрдо. — Верю.

Лис посмотрел на меня долго, изучающе.

Потом усмехнулся, но на этот раз в усмешке была не насмешка. Что-то похожее на уважение.

— Тогда, красавица, — он поднялся, потянулся моим телом, хрустнув суставами, — нам нужен план. Потому что ты в моём теле, я в твоём, мы застряли в Подгорье, где тебя убьют при первой встрече, а меня... — он хмыкнул, — ну, меня тоже, но по другой причине.

Он протянул мне руку, чтобы помочь подняться.

— Так что давай договоримся. Временное перемирие. Ты помогаешь мне выжить в твоём теле. Я помогаю тебе не спалить Подгорье моей магией. И вместе ищем способ вернуться обратно. И твоего Джаспера заодно.

Я посмотрела на протянутую руку.

На свою руку, которой управлял кто-то другой.

Медленно, неуверенно взялась за неё.

— Перемирие, — повторила я.

Его губы изогнулись в улыбке.

— Отлично. — Он крепко сжал мою ладонь. — Тогда добро пожаловать в худшее приключение твоей жизни, Аделин. Обещаю, будет незабываемо.

И я, глядя в серебряные глаза на своём лице, поняла одно.

Он не шутил.

Глава 4

Первое, что я поняла о теле короля Света — оно никогда не молчало.

Магия пульсировала под кожей постоянным гулом, как далёкая гроза на горизонте. Ощутимая — живая сущность, что дышала в такт сердцебиению, текла по венам вместе с кровью, шевелилась в костях. Я чувствовала её каждую секунду — покалывание на кончиках пальцев, жар в груди, который то разгорался ярче, то затухал до тлеющих углей.

Словно внутри меня поселилось второе сердце, выкованное из расплавленного света.

И оно терпеливо, но настойчиво ждало. Ждало момента, когда эмоции выплеснутся наружу сильнее, чем я смогу контролировать. Ждало, чтобы вырваться и сжечь всё вокруг дотла.

Я сидела на сломанной табуретке у разбитого окна хижины и пыталась дышать медленно, как учил Лис. Вдох на четыре счёта. Задержка. Выдох на шесть. Представить магию как воду в кувшине — она там, она плещется, но не переливается через край, пока кувшин стоит ровно.

Не помогало.

Магия чувствовала моё напряжение, мой страх, мою ярость на эту невозможную ситуацию. И разгоралась в ответ, требуя выхода.

Свет начал просачиваться сквозь кожу на ладонях — тусклое свечение, едва заметное в сером рассвете, но достаточное, чтобы я его увидела.

— Чёрт, — прошептала я, сжимая кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль помогла на мгновение, сила споткнулась и отступила, но ненадолго.

— Дыши, — донёсся мой собственный голос откуда-то из глубины хижины.

Я обернулась.

Лис стоял у дальней стены, изучая содержимое старого сундука, что стоял в углу под слоем пыли и паутины. Моё тело двигалось с его грацией — плавно, уверенно, каждый жест выверен. Он перебирал тряпки и какие-то инструменты, откладывая в сторону то, что могло пригодиться.

Даже сейчас, в чужом теле, окружённый развалинами, он выглядел... собранным и спокойным.

А я разваливалась на части.

— Я дышу, — огрызнулась я. — Это не помогает.

— Потому что ты дышишь неправильно. — Он

Он вытащил из сундука что-то похожее на старый дорожный плащ, встряхнул, оценивающе осмотрел. Пыль взлетела облаком.

— Сейчас магия — это часть тебя. Как рука или нога. Ты же не пытаешься «не думать» о руке, когда тянешься за чем-то? Просто инстинктивно делаешь.

Он повернулся ко мне, серебряные глаза встретились с моими. На моём лице читалась та серьёзность, что казалась неуместной.

— Магия Света отзывается на намерение, а не на контроль. Чем сильнее ты пытаешься её задавить, тем яростнее она сопротивляется. — Он бросил плащ мне. Я рефлекторно поймала. — Поэтому перестань с ней бороться. Просто... позволь ей быть. Как фоновому шуму, как дыханию.

— Легко говорить, — пробормотала я, разворачивая плащ. Ткань была грубой, выцветшей, но целой. — Это не твоя магия сейчас рвётся наружу и грозит спалить всё вокруг.

— Вообще-то, — поправил он с той интонацией, что всегда предшествовала его ехидству, — это именно моя магия. Я знаю её лучше, чем собственное имя.

Он приблизился, остановился в шаге от меня. Наклонил голову, изучая. Потом медленно протянул руку, давая время отстраниться.

Маленькая ладонь легла на широкую грудь. Прямо над сердцем.

Тепло, успокаивающее.

— Чувствуешь? — тише спросил он. — Она пульсирует в такт биению сердца. Не быстрее, не медленнее, а в унисон. Потому что сейчас она и есть часть тебя.

Я смотрела вниз, на его руку на моей груди. На груди этого тела. Господи, это так запутанно.

— Поэтому дыши в такт магии, — продолжал он. — Не против неё. Вместе с ней. Как с партнёром в танце, а не с врагом в бою.

Пульс силы под его рукой мерцал — раз, два, раз, два. Ровно. Спокойно.

Я попробовала. Вдох в такт пульсации. Выдох, когда энергия затихала между ударами.

И почувствовала, как она... успокаивается.

Не исчезает и не отступает, просто перестаёт рваться наружу с такой яростью.

Свечение на ладонях потускнело и ушло обратно под кожу.

Лис убрал руку, удовлетворённо кивнул.

— Вот видишь, уже лучше. — Он отступил на шаг, скрестил руки на груди. — Но это только начало, красавица. — Насмешливая интонация подчеркнула абсурдность обращения к его собственному телу. — Тебе придётся научиться намного большему, если хочешь выжить в Подгорье в теле короля.

— Я не хочу выживать в Подгорье, — ответила я резко. — Я хочу вернуться обратно, найти Джаспера и вернуть своё тело.

— Благородные желания. — Усмешка тронула мои губы. — Но, боюсь, реальность жестока. Ты застряла здесь как минимум на некоторое время.

Он развернулся, зашагал обратно к сундуку.

— Поэтому давай решим более насущные проблемы. Первая — ты голодна. Я чувствую это и, должен сказать, ощущение чертовски неприятное. — Серебряные глаза сузились. — Когда ты кормила это тело последний раз?

— Вчера, утром. Перед... — Слова застряли в горле. — Перед тем, как всё пошло к чертям.

— Вчера. — Лис покачал моей головой — медленно, с явным неодобрением, и движение вышло изящным даже в чужом теле. — Чудесно, просто великолепно, значит, моё тело балансирует на грани истощения.

— Не драматизируй, — огрызнулась я, тоже скрестив руки на груди — на его широкой груди. — Сутки без еды тебя не убьют.

Он приподнял бровь, и в жесте читалось столько снисходительной насмешки, что захотелось ему врезать.

— А как твоё тело отреагирует на еду фейри? — Тон стал серьёзнее. — Я знаю, вы, охотники, принимаете что-то. Защитные настойки, амулеты, заклинания — что-то, чтобы наша пища не влияла на вас магически.

Серебряные глаза впились в меня, не давая отвести взгляд.

— Это до сих пор работает? Или мне придётся рыскать по Подгорье в поисках человеческой еды, которой здесь днём с огнём не найдёшь?

Я стиснула челюсть.

Секрет, это был секрет Ордена, но выбора не было.

— Работает, — коротко бросила я, не вдаваясь в подробности.

Я почувствовала, как вопросы роятся у него в голове. Как именно? Что за защита? Где она?

Но он промолчал. Только легко, одобрительно усмехнулся.

— Хорошо, — кивнул он наконец.

— Но если всё-таки будет возможность раздобыть человеческую еду... — Я сделала паузу, подбирая слова.— ...раздобудь. Не хочу, чтобы моё тело злоупотребляло вашей пищей.

Лис небрежно пожал плечами.

— Как скажешь, красавица. — Лёгкий тон скрывал понимание, что я только что открыла ему брешь в броне. — Постараюсь, хотя обещать ничего не могу.

Он окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы и поморщился.

— Вторая проблема — одежда. Твоя, то есть моя, рубашка порвана, промокла и выглядит так, будто через неё прошло стадо кентавров. Брюки не лучше. Ты выглядишь как бродяга.

— Ты тоже не образец элегантности, — парировала я, кивнув на мой кожаный костюм, что облегал его тело. Корсет был испачкан грязью, на боку темнело пятно крови, а из пореза выступала зелёная травяная кашица, которую Лис нанёс ещё ночью. Пахло резко и терпко, но средство останавливало кровотечение и воспаление.

— Справедливо. — Он хмыкнул. — Хотя должен признать, твоя фигура весьма... компактна и гибка, удивительно, как много мышц в таком маленьком теле.

Жар вспыхнул на лице.

— Хватит обсуждать моё тело!

— Сейчас это моё тело, — поправил он с ухмылкой. — Но ладно, вернёмся к проблемам. Третья — мы в Подгорье. В моих владениях, Двора Света, это хорошо, но...

Он шагнул к окну, выглянул наружу. Рассвет окрашивал небо в оттенки лаванды и золота. Три луны всё ещё висели на горизонте — призрачные, полупрозрачные в свете дня.

— Мы далеко от моего Дворца. Дня три-четыре пути. Может больше, если учесть, что ты до сих пор спотыкаешься о собственные ноги каждые пять шагов.

Желудок сжался.

— И что ты предлагаешь?

— Двигаться. — Он посмотрел через плечо, глаза цвета расплавленного металла блеснули решимостью. — К ближайшему поселению. Найти еду, одежду, коней и информацию. И, возможно, кого-то, кто знает об артефактах обмена.

Пауза затянулась, тяжёлая и наполненная невысказанным.

— Но есть проблема.

— Ещё одна? — Я устало потёрла лицо. Щетина на щеках кололась под пальцами. Непривычное, отвратительное ощущение.

— Ты не умеешь притворяться мной. — Интонация стала серьёзной, лишилась той игривости, что звучала секунду назад. — Твои движения, речь,

Он подступил вплотную. Задрал голову, чтобы посмотреть мне в глаза.

— А в нашей ситуации раскрытие — гарантированная смерть. Для нас обоих.

Холод пробежал по позвоночнику.

— Поэтому я научу тебя. — Решимость в словах не допускала возражений. — Как ходить, как говорить, как смотреть. Как быть королём Света хотя бы внешне.

— За сколько времени? — скептически спросила я.

— За то, что у нас есть. — Он пожал плечами. — Час, может два, прежде чем нам придётся идти. Не идеально, но лучше, чем ничего.

Он отступил на шаг, собираясь начать демонстрацию, но я подняла руку — большую, с длинными пальцами, что всё ещё казались чужими.

— Подожди. — Жар начал подниматься по шее, заливая лицо. — Прежде чем начнём... мне нужно...

Слова застряли в горле, отказывались выходить наружу.

Лис наклонил голову, изучая меня с любопытством.

— Тебе нужно...? — Он протянул слово, явно наслаждаясь моим дискомфортом.

Я скрипнула зубами, заставила себя выплюнуть:

— В кусты. Мне нужно... воспользоваться кустами.

Секунда тишины.

— О. — Протяжно, с той интонацией, что говорила — сейчас будет весело. — Конечно. Как я мог забыть о естественных потребностях.

Он скрестил руки на груди, откинулся на стену.

— Ну что ж, красавица, добро пожаловать в захватывающий мир мужской анатомии. — Пауза для эффекта. — Надеюсь, ты не из тех скромниц, что теряют сознание при мысли взять в руки мужское достоинство? Даже если оно теперь твоё?

Лицо полыхнуло огнём.

— Заткнись!

— Просто уточняю. — Он поднял руки в примирительном жесте, но ухмылка никуда не делась. — Потому что если понадобится помощь — я прекрасный учитель. У меня триста лет практического опыта работы с этим... инструментом.

Я развернулась, зашагала к двери, пытаясь игнорировать то, как он хохотал за спиной — моим смехом, высоким и звонким, но наполненным его мерзким весельем.

— Куда идёшь? — донёсся голос.

— Подальше от тебя!

— За хижиной есть неплохие кусты! — крикнул он мне вслед. — Густые, высокие! Никто не увидит твой позор!

Я выскочила наружу, хлопнув дверью так, что та чуть не слетела с петель.

***

Кусты действительно были густыми.

Я стояла перед ними и пыталась заставить себя двигаться дальше. Руки дрожали, когда опустились к поясу брюк.

Чужих брюк, на чужом теле, с чужой... анатомией, которой мне предстояло воспользоваться.

Боги.

Это было неправильно на стольких уровнях, что разум отказывался это обрабатывать.

Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох. Выдох.

Это просто тело. Временно. Всего лишь биология. Ничего личного.

Мантра не помогала.

Пальцы нашли пуговицы на поясе, расстегнули их. Звук показался оглушительным в утренней тишине леса.

Я стянула брюки ниже бёдер, не глядя вниз, отказываясь смотреть, потому что если увижу — окончательно потеряю остатки самообладания.

Просто сделай это быстро, не думай.

Но как, чёрт возьми, это вообще работает?!

Ненависть обожгла острее стыда. Ненависть к фейри, к их роду, что веками охотился на людей как на скот. К иронии судьбы, что заставила меня носить их кожу, дышать их магией.

Предательство собственного тела было почти физически ощутимым.

— Проблемы, красавица?

Голос прозвучал так близко, что я подпрыгнула, едва не свалившись в кусты.

Обернулась через плечо.

Лис стоял в нескольких шагах, прислонившись к дереву, руки скрещены на груди. В глазах плясали искры озорства.

—ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! — вопль вырвался сам собой.

— Наслаждаюсь представлением. — Он пожал плечами. — Ты уже десять минут торчишь тут, как статуя. Решил проверить — не потеряла ли сознание от невиданной красоты.

Щёки вспыхнули.

— Я... — голос сорвался. — ...пытаюсь разобраться с твоим проклятым телом!

— О, я вижу. — Усмешка стала ещё шире. — Впечатлена масштабом? Не стесняйся признаться. Тысячи лет эволюции и хорошей генетики делают нас поистине выдающимися в определённых местах.

Белая, выжигающая ярость прорвалась сквозь смущение.

— Жаль, — процедила я сквозь стиснутые зубы, — что эволюция щедра только избирательно. Видимо, когда природа вкладывала всё в одно место, на мозги ресурсов не хватило.

Пауза, наполненная ядом.

— Хотя это многое объясняет о тебе и о вашей расе в целом.

Он прижал ладони к груди.

— Ранен насмерть, — протянул он театрально. — Убит остроумием девятнадцатилетней девчонки. Какой позор для трёхсотлетнего фейри.

Он выпрямился, насмешка вернулась на лицо.

— Хотя должен признать — у тебя неплохо получается. Для новичка в словесных дуэлях.

Взгляд скользнул вниз, к моим рукам.

— А вот в других дуэлях, судя по позе, успехи так себе. И как, красавица? Разобралась с базовой механикой? Или нужна помощь специалиста?

Желание убить его голыми руками стало физически ощутимым.

— Могу помочь, — он оттолкнулся от дерева, шагнул вперёд.

— НЕ СМЕЙ ПОДХОДИТЬ БЛИЖЕ!

Он замер, поднял руки в примирительном жесте, но издёвка никуда не делась.

— Ладно, ладно. Спокойно. — Пауза. — Просто дам пару советов. Во-первых — расслабься. Ты так напряжена, что ничего не выйдет. Во-вторых — не надо так сильно хвататься. Это не рукоять меча. Обращайся... нежнее, хотелось бы при возвращении получить тело неповреждённым. В-третьих, — продолжал он, явно наслаждаясь моими мучениями, — цель вниз и чуть вперёд. Не бойся промахнуться, с практикой придёт и меткость.

— Я! Тебя! НЕНАВИЖУ!

— Знаю. — Он развернулся, направился обратно к хижине, бросив через плечо: — Но это не отменяет того факта, что без моих инструкций ты бы тут до вечера простояла.

Он обернулся на пороге, и улыбка стала совершенно мерзкой.

— Удачи, красавица. И не забудь потрясти в конце. Это важно.

Дверь за ним закрылась.

Я осталась одна. С кустами. С чужой анатомией. И с абсолютной, всепоглощающей яростью, что давала силы довести это унизительное дело до конца.

***

Когда я вернулась в хижину несколько минут спустя — красная, взъерошенная, готовая убить — Лис сидел на старом тюфяке и ухмылялся.

— Ну что, справилась?

Я не ответила. Просто прошла мимо к разбитому окну, где на подоконнике стояла старая миска с дождевой водой. Окунула руки и начала тереть ладони так яростно, будто пыталась стереть кожу вместе с воспоминанием о последних десяти минутах.

— О, да ладно тебе, — продолжал он весело. — Всего лишь немного простой анатомии. Ничего такого, чего ты раньше не...

Он осёкся.

Секунда звенящей тишины, а потом — тихий, протяжный смешок.

Я стиснула челюсть так сильно, что зубы заныли.

— Заткнись.

— Боги. — Смех стал громче. — Ты ДЕВСТВЕННИЦА. Не просто в буквальном смысле, а полностью! Даже руками никогда не...

— ЗАТКНИСЬ!

Я развернулась, и он увидел моё лицо — красное до корней волос, искажённое яростью и унижением.

Лис откинулся на тюфяк, держась за живот от смеха. Моё тело сотрясалось, мои губы растянулись в самой широкой, самой мерзкой усмешке, что я когда-либо видела.

— О, это... это просто восхитительно, — выдавил он между приступами хохота. — Девятнадцать лет. Охотник-убийца. И при этом...

Он вытер выступившие слёзы.

— Знаешь что самое смешное, красавица? — Он сел, в серебре глаз сверкало веселье. — Твой первый контакт с мужским достоинством случился, когда ты оказалась его обладательницей.

Пауза для эффекта.

— Это ирония невероятного масштаба.

Я сжала кулаками края миски так сильно, что думала она прогнётся.

— Закончил?

— Почти. — Он поднялся, приблизился, остановился в шаге. В его взгляде промелькнуло что-то ещё. Любопытство. — Хотя должен спросить. Джаспер, твой возлюбленный, ради которого ты готова на всё.

Тон стал тише, вкрадчивее.

— Вы вместе, наверное, ни один год. И за всё это время ни разу не...?

— Это не твоё дело.

— О, но это МОЁ тело сейчас, — парировал он. — А значит, всё что с ним связано, моё дело.

Он наклонил голову, изучая меня.

— Он святой? Или просто трус? Много лет рядом с такой... — серебряные глаза скользнули по моему настоящему телу, оценивающе, — ...страстной девушкой и ни одной попытки?

Лицо полыхнуло, ярость залила всё тело волной.

— Джаспер не трус, он джентльмен. Он УВАЖАЕТ меня. Ждёт, пока...

— Пока что? — Лис усмехнулся. — Пока ты станешь полноценной охотницей? Пока Орден разрешит? Пока звёзды сойдутся правильно?

Он отступил на шаг, скрестил руки на груди.

— Знаешь что я думаю? Думаю, он боялся. Боялся разбудить в тебе что-то, что не сможет контролировать. Потому что под всей этой праведностью, под маской послушной ученицы...

Голос упал до шёпота, интимного и опасного.

— ...горит огонь. Я чувствовал его когда ты целовала меня. Когда твоё тело отзывалось на каждое прикосновение, даже когда разум кричал «стой».

Дыхание перехватило.

— Ты ничего не знаешь обо мне.

Я стояла, дрожа от ярости. Хотела ударить его. Хотела сжечь эту проклятую усмешку с его лица.

Но вместо этого процедила сквозь зубы:

— Закончил меня унижать?

— Пока да. — Он выпрямился, серьёзность вернулась на лицо. — Теперь учимся выживать.

Он отошёл к противоположной стене.

— Урок первый. Как стоять, чтобы не выглядеть как девственница, которая только что впервые прикоснулась к члену и теперь хочет отрубить себе руки.

Он замолчал, посмотрел на моё лицо. Что-то в выражении изменилось.

— Хотя, — он добавил тише, — если интересно — могу дать пару дополнительных уроков. Практических, исключительно ради обучения, конечно.

Последняя капля.

Магия под кожей рванулась в ответ на ярость. Свет вспыхнул на ладонях — яркий, ослепительный.

Лис поднял руки примирительно, но насмешка не исчезла.

— Шучу, шучу! Боги, какая вспыльчивая. — Он попятился на безопасное расстояние. — Хотя злость тебе идёт, глаза светятся по-другому.

Я заставила себя медленно дышать. Боже, дай мне терпения! Сила отступила неохотно, свернулась обратно под кожу.

— Начинаем… Обучение… Сейчас. — Каждое слово сквозь зубы. — И если ты ещё раз заговоришь о... о ТОМ...

— Спалишь меня дотла? — Он рассмеялся. — Красавица, ты слишком предсказуема. Но ладно, буду серьёзным, обещаю. — Пауза. — Минут на десять, как минимум.

И с этими словами он отодвинулся на шаг. Подбородок вверх, плечи расправлены, но не напряжены. Взгляд прямой, чуть насмешливый. Уголки губ приподняты в полуулыбке.

— Вот так стою я. — Интонация стала чёткой, командной. — Не как солдат на плацу. Не с той жёсткостью, что у тебя. Я держусь... расслабленно. Будто мне всё равно. Будто я знаю, что я сильнейший в комнате, и мне не нужно это доказывать.

Я попыталась повторить. Выпрямилась и расслабила плечи.

Лис покачал головой.

— Нет. Ты всё ещё выглядишь как охотник, готовый к бою. Слишком напряжённо. Слишком... человечно.

Он подступил, коснулся моего плеча.

— Опусти их, совсем. Представь, что ты не ждёшь нападения. Потому что тебе не нужно. Ты сама — угроза.

Я попробовала снова. Плечи вниз, спина прямая, но не жёсткая.

— Лучше, — одобрительно кивнул он. — Теперь голова. Чуть вверх. Не вызывающе, не надменно. Просто... с лёгким любопытством. Будто мир вокруг — театр, а ты зритель, который наслаждается представлением.

Я подняла подбородок. Попыталась изобразить ту полуулыбку, что вечно играла на его губах.

Лис расхохотался.

— Боги, нет! Ты выглядишь так, будто тебя сейчас стошнит. Или ты пытаешься соблазнить камень.

Щёки запылали снова.

— Я стараюсь!

— Тогда старайся лучше.

Он подошёл вплотную, встал на цыпочки — моё тело было на голову ниже — потянулся и положил ладони на мои щёки.

Прикосновение было тёплым и странно интимным.

— Улыбка, — произнёс он тихо, — начинается не с губ, с глаз. Вот здесь. — Большие пальцы прошлись по скулам, чуть ниже глаз. — Ты сначала расслабляешь взгляд. Позволяешь веселью, или насмешке, или любопытству проступить в глазах. А уже потом за этим следуют губы.

Его глаза смотрели на меня внимательно, изучающе.

— Попробуй и подумай о чём-то забавном или абсурдном.

Я попробовала. Подумала о том, как он вопил моим голосом «НЕ УРОНИ МЕНЯ В МЕЖМИРЬЕ!», пока магия швыряла нас через пол-Подгорья.

Уголки губ дрогнули, улыбка пришла сама — лёгкая, едва заметная.

— Вот. — Голос стал мягче. — Вот так. Это уже больше похоже на меня.

Он убрал руки, отступил.

— Теперь походка. — Он развернулся, прошёл через хижину к двери. — Смотри.

Моё тело двигалось плавно, бёдра покачивались с той грацией, что я никогда себе не позволяла. Шаги лёгкие, почти бесшумные. Руки свободно свисали вдоль тела, но в готовности.

— Ты двигаешься как кошка, — объяснил он, возвращаясь. — Не торопишься, потому что знаешь — ты быстрее почти всех вокруг. Магия телепортации позволяет исчезнуть за долю секунды, поэтому спешка бессмысленна.

Он остановился рядом.

— Попробуй пройти от стены до двери. Медленно, плавно, будто у

Я попробовала — шагнула. Длинные ноги запутались, и я споткнулась, схватилась за стену.

Лис вздохнул.

— Это будет долго.

***

Следующий час прошёл в мучениях.

Лис заставлял меня ходить взад-вперёд по хижине, пока походка не стала хотя бы отдалённо похожей на его. Поправлял каждый жест, каждый поворот головы, каждую интонацию.

— Ты говоришь слишком резко. Слова должны течь лениво с паузами, будто ты обдумываешь каждое слово, прежде чем произнести.

— Твои руки слишком напряжены. Расслабь пальцы. Пусть висят свободно.

— Не смотри в глаза так пристально. Ты не допрашиваешь врага. Ты изучаешь любопытную вещь.

К концу часа голова раскалывалась. Тело ныло от непривычных движений. Магия под кожей пульсировала сильнее, отзываясь на моё раздражение.

— Хватит, — выдохнула я, опускаясь на табуретку. — Я не смогу, я не актриса, я охотник.

Лис опустился на корточки передо мной.

— Ты не актриса, но ты та, кто выживает. — Интонация стала твёрже. — Я видел это вчера. Когда ты одна пошла против меня. Когда использовала артефакт, не зная последствий. Ты идёшь до конца ради тех, кого любишь.

Пауза.

— Поэтому ты справишься. Потому что альтернатива — смерть. Твоя, моя и конец любой надежде найти твоего Джаспера.

Он прав. Проклятье, он прав.

Я стиснула кулаки и кивнула.

— Хорошо. Что дальше?

Он улыбнулся моими губами — на этот раз искренне, без насмешки.

— Дальше практика. Ещё раз от стены до двери.

Я поднялась, выпрямилась и шагнула — медленно, плавно, как учил Лис.

Длинные ноги больше не путались. Баланс нашёлся сам, будто мышцы вспомнили что-то древнее, заложенное в теле Лиса.

И магия откликнулась тихим гулом одобрения, что прокатился под кожей волной тепла.

Я замерла, ощущая это впервые — не борьбу с силой, а союз с ней.

— Вот. — Тон стал мягче. — Теперь ты не сражаешься с телом, ты становишься им хоть на мгновение.

Он приблизился и коснулся моего плеча.

— Магия чувствует это и успокаивается. Потому что ты перестала быть чужой.

Я посмотрела на него — на своё тело, на моё лицо с его выражением.

— Я всё ещё чувствую себя чужой.

— Знаю. — Он убрал руку. — Но магия — нет. А это уже прогресс.

Он отошёл и жестом указал на дверь.

— Дальше идём в ближайшее поселение. Добудем еду, одежду. Нам нужно как можно скорее добраться до моего Двора, а оттуда начнём искать ответы.

Он протянул руку.

— Готова к худшему приключению твоей жизни, красавица?

Я взялась за его руку и позволила потянуть за собой.

— У меня есть выбор?

— Нет. — Он усмехнулся. — Но было бы скучно…если бы был.

***

Мы вышли из хижины в рассветный мир Подгорья. Воздух был насыщенным, живым, пах дикими цветами и магией. Небо светлело, окрашиваясь в оттенки розового и золотого. Три луны медленно таяли на горизонте.

Лес вокруг был незнакомым. Росли деревья с серебристой корой и листьями всех оттенков радуги. Где-то вдалеке пел ручей. Птицы с переливчатыми голосами начинали утреннюю песню.

Красиво. До боли красиво.

И смертельно опасно.

— Куда идём? — спросила я тихо.

Лис остановился, закрыл глаза. Вдохнул глубоко, будто пробовал воздух на вкус. Потом указал на восток.

— В ту сторону. В полудне пути есть небольшое поселение. Смешанное — низшие фейри, люди-изгнанники, несколько полукровок. Там можно найти всё, что нужно. Если знаешь, как искать.

Серебряные глаза распахнулись и посмотрели на меня.

— Но запомни. Там ты — Король Света. Алистор. Тот, кого боятся и уважают. Держись высокомерно, говори мало, не показывай слабость.

— А если меня раскроют?

— Тогда, — он усмехнулся, — беги. И молись, что магия телепортации сработает быстрее, чем они вонзят клинок в спину.

Обнадёживающе.

***

Мы пошли по тропе. Между стволов росли цветы размером с ладонь — алые, фиолетовые, золотые. Когда я проходила мимо, они поворачивались вслед, будто следили.

— Светоцветы, — сказала я, узнавая их по описаниям. — Реагируют на магию.

Лис обернулся и приподнял бровь.

— Знаешь ботанику Подгорья?

— Орден обучает, — буркнула я. — Нельзя охотиться на то, чего не знаешь. Светоцветы безвредны. Но если их сорвать или растоптать — выделяют споры, что вызывают галлюцинации.

— Впечатляюще, — протянул он, и в словах звучала неожиданная нота одобрения. — Значит, не просто красивое личико с клинком. Хорошо, меньше шансов, что ты случайно убьёшь нас обоих по глупости.

Я не ответила. Шла дальше, стараясь не смотреть на цветы, что продолжали за мной поворачиваться.

Теория — одно. Практика — другое.

В книгах не писали, как жутко, когда сотни цветов следят за каждым твоим шагом.

Земля под ногами была мягкой, покрыта мхом, что светился тускло-зелёным. Каждый мой, босой, след медленно исчезал, будто мох залечивал рану.

Я пыталась идти уверенно — спина прямая, подбородок вверх, как учил Лис. Но тело не слушалось.

Длинные ноги путались. Баланс был другим — центр тяжести смещён, мышцы реагировали с задержкой. Я споткнулась о корень, потом ещё раз, едва не упала. В третий раз рука инстинктивно метнулась к стволу за опорой.

Кора обожгла ладонь.

Живым теплом, пульсирующим под пальцами, как будто под корой текла кровь.

Дерево... ответило.

Ствол качнулся, хотя ветра не было. Листва зашуршала — тихим шёпотом на языке, который я не знала, но инстинктивно понимала:

«Свет. Король. Домой.»

Я отдёрнула руку, будто обожглась.

— Лес узнаёт своего, — сказал Лис, подходя ко мне. Коснулся того же ствола моей маленькой ладонью. Дерево качнулось снова, листва зашуршала мягче, почти ласково. — Ты в теле Короля Света. А Свет — одна из основ этого мира. Природа тебя чувствует и приветствует.

Он отпустил дерево, направился дальше, кинув через плечо:

— Привыкай. Здесь всё живое. Деревья помнят, камни слушают, реки рассказывают истории. Подгорье не похоже на твой мир, где природа молчит.

Я поспешила за ним, теперь старательно ничего не касаясь.

Лес словно тянулся ко мне. Ветви склонялись ниже. Корни расступались. Даже воздух сгущался, обволакивал кожу невидимыми пальцами.

Всё реагировало на магию Лиса. На его сущность.

Но мои движения разрушали эту гармонию. Я шла так же напряжённо, как час назад в хижине — резко, угловато, словно забыв всё, чему он пытался научить.

Лис обернулся, проследил за моими шагами и вздохнул с таким разочарованием, будто наблюдал крушение своих надежд.

— Ты ходишь,

— Попробуй сам управлять телом, что на двадцать сантиметров выше и в два раза тяжелее, — буркнула я, снова оступившись о корень.

— Твоё тело — это отдельное испытание, поверь мне. — Он одёрнул мой кожаный костюм на груди с явным раздражением. — Волосы лезут в рот постоянно. И да, у меня волосы длинные, но эти какие-то особенно предательские. Постоянно путаются и цепляются.

Он провёл моей ладонью по лицу и отбросил прядь за плечо жестом, который выглядел странно изящным.

— А грудь...

Взгляд упал вниз, потом на меня.

— Она постоянно двигается. При каждом шаге пружинит, колышется, отвлекает внимание самым неприличным образом. Как ты вообще концентрируешься на чём-то, когда там происходит такое... представление?

Я фыркнула.

— Привыкаешь.

— Сомневаюсь. — Он снова одёрнул костюм, поморщился. — И эта одежда. Кожа впивается в рёбра, ремни душат, шнуровка сдавливает так, что каждый вдох — усилие. Как ты сражаешься в этом? Я чувствую себя упакованной в футляр.

Я усмехнулась.

— Это практично. Защита, свобода движений. И кровь убитых фейри легко стирается с кожи. Не въедается, не оставляет пятен.

Тишина.

Он остановился. Медленно повернулся ко мне. Смотрел долго — моими собственными глазами, но взгляд был его. Острый. Оценивающий. Внезапно серьёзный.

— Вот так просто? — он произнёс тихо, почти мягко, но под мягкостью чувствовалась сталь. — Кровь не въедается. Удобно для убийств.

Я не отвела взгляд. Держала спину прямо.

— Да. Вот так просто.

Что-то мелькнуло в его глазах. Возможно понимание или признание.

— По крайней мере, ты честна, — сказал он наконец. — Не прячешься за красивыми словами, не оправдываешься. Мне это нравится.

Он отвернулся и двинулся вперёд, и голос его долетел через плечо — с лёгкой насмешкой, что вернулась на место:

— Тем не менее, я всё равно предпочитаю свободные ткани. Лёгкие полотна, что струятся по телу, позволяют коже дышать... Приятно, знаешь ли, когда ткань скользит, а не сжимает. Когда чувствуешь воздух на коже сквозь прозрачное полотно. Когда женское тело свободно и ничто не сковывает движений...

Я уставилась на его спину.

— Ты просто извращенец.

Лис оглянулся — медленно, лениво, и улыбка моими губами выглядела совершенно неприлично.

— Возможно. Но теперь я знаю это на собственном — точнее, твоём — опыте. — Он театрально вздохнул. — Когда вернусь в своё тело, издам указ. Запрещу женщинам Двора носить подобное варварство. Корсеты, латы, удушающие шнуровки — прочь. Только свободные ткани. Шёлк, батист, муслин...

Он перечислял с таким упоением, будто составлял меню для пира.

— Ты собираешься переписать дворцовый дресс-код из-за одного дня в женском теле? — Я покачала головой с недоумением. — Мне казалось, в чём в чём, а вот в фривольности одежды фейри не переплюнуть никому. Даже те, кто ходит нагишом, завистливо стонут, увидев тот разврат, что творится в ваших нарядах.

Лис остановился и медленно обернулся.

— Разврат? — переспросил он, растягивая слово, будто пробуя на вкус. — Красавица, то, что ты называешь развратом, мы называем искусством. Свобода тела — это свобода духа. Прозрачные ткани, глубокие вырезы, открытые спины... — Он провёл моей рукой по воздуху, будто рисовал картину. — Это не разврат. Это эстетика. Красота без стыда.

— Без стыда — ключевое слово, — буркнула я.

— Именно. — Он подступил ближе, и в серебряных глазах плясали искры веселья. — Стыд — человеческое изобретение. Вы прячете тела под слоями кожи и металла, будто они — нечто постыдное. Мы же знаем: тело — это храм. И храмы созданы, чтобы ими любовались.

Он обвёл взглядом мой кожаный костюм — ремни, застёжки, шнуровку, закрывающую каждый сантиметр кожи.

— Вот это — разврат. Насилие над естеством. Упаковка того, что должно дышать.

Я уставилась на него.

— Ты серьёзно сейчас читаешь мне лекцию о морали одежды?

— Не о морали. — Улыбка стала шире. — О философии. И да, абсолютно серьёзно. Когда вернусь в своё тело, устрою при дворе День Свободных Тканей. Обязательное ношение прозрачного шёлка. Никаких корсетов. Только красота и воздух.

— Ты безумен.

— Возможно, — согласился он легко. — Но теперь я знаю, каково это — быть упакованной как товар. И никому больше не позволю страдать так же.

Он развернулся и продолжил путь, бросив через плечо:

— Хотя, признаю, в твоём костюме есть своя... пикантность. Что-то в этой шнуровке будоражит воображение. Интересно, сколько времени нужно, чтобы её развязать?

Я почувствовала, как краска заливает лицо — его лицо.

— Заткнись.

Лис рассмеялся — звонко, без удержу, и смех эхом покатился по лесу.

— Вот видишь? Даже ты смущаешься. А я говорю — разврат в глазах смотрящего, красавица.

Я не ответила. Шла дальше, сжав зубы, чувствуя, как жар растекается по щекам — по его щекам, технически, но смущение было моим. Полностью моим.

Проклятый фейри умел выводить из себя одними словами.

***

Дальше мы шли молча. Его смех постепенно стих, растворился между деревьев. Я больше не оборачивалась, не отвечала на провокации. Просто ставила одну ногу перед другой, пытаясь справиться с непослушным телом и магией, что пульсировала под кожей ровным, настойчивым ритмом. Вспыхивала, затихала, реагировала на присутствия, которые я чувствовала, но не видела.

Лесные духи.

В Ордене рассказывали — низшие фейри, привязанные к деревьям, рекам, камням. Обычно безвредны, но если разозлить...

Мелькание на периферии зрения — что-то маленькое скользнуло за ствол. Шорох выше — кто-то прыгал по веткам, следуя за нами. Тень слева двигалась независимо от солнца.

Я не поворачивала голову. Инстинкт подсказывал — не смотри прямо.

— Они наблюдают, — тихо сказал Лис. — Оценивают. Решают — друг ты или враг.

— Что они решат? — голос вышел напряжённым.

— Зависит от тебя, — ответил он просто. — Пока ты не проявляешь агрессии, не вредишь лесу — они тебя не тронут. Но стоит тебе спалить дерево или убить без нужды...

Он замолчал, но продолжение висело в воздухе тяжёлым грузом.

Не спалить лес, никого не убить. Просто дойти до деревни, взять оружие, информацию, дойти до Двора Света.

Простой план.

Но в Подгорье, как я быстро поняла, простые планы имели свойство превращаться в кошмары.

***

Деревня появилась внезапно.

Один момент мы шли по лесу, и следующий — деревья расступились, открывая поляну, где стояли дома.

Эти были живыми.

Стволы деревьев — огромных, древних, что помнили времена до Пакта — были выдолблены изнутри, превращены в жилища. Окна светились тёплым золотым светом. Двери были вырезаны в коре, украшены рунами, что тускло мерцали. Крыши из переплетённых ветвей, покрытых листвой, создавали навесы.

Между домами-деревьями вились тропинки из светящегося камня. Фонари на столбах —магические, парящие в воздухе сферы света — освещали улицы, хотя солнце ещё не село.

И фейри.

Их было много.

Высокие, изящные создания в одеждах, что переливались цветами, для которых не было названий. Кожа всех оттенков — от бледной, почти прозрачной, до тёмной, как полированное эбеновое дерево. Волосы — серебряные, золотые, медные, чёрные с синим отливом. Глаза, что светились изнутри — фиолетовые, изумрудные, янтарные.

Они двигались с грацией, что казалась неестественной. Разговаривали, смеялись, торговали на маленьком рынке в центре.

Нормальная жизнь. Обычный день в деревне Подгорья.

Пока не вошли мы.

Первым меня почувствовал старик у входа. Высокий фейри с длинной седой бородой, заплетённой в косы, украшенные костяными бусинами. Он чинил деревянный забор, но замер, как только я ступил на светящуюся тропинку.

Голова медленно повернулась. Глаза — молочно-белые, слепые — уставились прямо на меня.

Но я знала, что он видел. Не глазами, чем-то другим.

— Свет, — прошептал он хрипло. — Король Света пришёл.

Слова прозвучали не громко, но их услышали все.

Разговоры мгновенно оборвались. Смех замер. Движение прекратилось.

Сотни глаз обратились на меня.

И я почувствовала это. Вес их взглядов. Физически. Давящий на плечи, на грудь, на каждую клетку тела.

Магия под кожей шевельнулась и почуяла напряжение. Я дышала ровно, заставляя её остаться на месте.

Не показывай страх. Держи спину прямо. Ты Король.

Я сделала шаг вперёд. Ещё один.

Фейри расступались медленно, неохотно, создавая проход. Но не отводили взглядов. Изучали, оценивали, шептались друг с другом на языке, который я не понимала — мелодичном, текучем, похожем на журчание ручья.

Рядом со мной Лис шёл тихо, опустив взгляд, держась чуть позади — идеальная картина послушной спутницы. Но я чувствовал напряжение в каждой линии его нового тела.

Мы дошли до центральной площади, где стоял рынок. Прилавки из живого дерева, что росло прямо из земли. На них — товары. Оружие, ткани, еда, артефакты, что светились магией.

И в центре — фейри, что явно была здесь главная.

Женщина. Высокая, под два метра ростом. Кожа цвета тёмного мёда. Волосы — белые с серебристым отливом — заплетены в сложную конструкцию на голове, украшены живыми цветами. Глаза — золотые, с вертикальными зрачками, как у кошки.

Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с выражением, которое было чем-то средним между любопытством и подозрением.

— Алистор, — произнесла она голосом, что звучал как мурлыканье большой кошки. — Новый Король Света. Давно не видела тебя. Последний раз... сколько? Семьдесят лет назад? Когда ты был просто Лисом?

Я остановилась. Сердце колотилось бешено, но я заставил лицо остаться спокойным.

Говори уверенно. Веди себя, как Король.

— Элиша, — произнёс я, и имя пришло откуда-то из глубины памяти этого тела. Не моей памяти. Его. — Рад видеть, что время обошлось с тобой милостиво.

Голос звучал ровно. Хорошо. Продолжай.

Элиша усмехнулась, обнажив острые белые зубы.

— Льстец, как всегда, — она обошла меня медленно, изучая с той откровенностью, что была бы неприличной в человеческом мире. — Но что-то не так. Ты пахнешь... иначе.

Желудок свело.

Она чувствует. Проклятье, она чувствует.

— Иначе? — я поднял бровь, изображая удивление. — Может, новый парфюм? Или ты просто забыла, как я пахну за семьдесят лет?

Смех. Лёгкий, насмешливый. Играй, как он играл бы.

Элиша остановилась передо мной. Золотой взгляд смотрел прямо в душу.

— Парфюм, — повторила она медленно. — Возможно. Или...

Тишина. Долгая, тяжёлая.

— ...ты прячешь что-то, Алистор. Секрет. Я чувствую его запах под твоей магией.

Рука инстинктивно потянулась к поясу, где должен был быть клинок. Но там было пусто.

Элиша заметила движение. Улыбка стала шире.

— Без оружия? — она наклонила голову. — Король Света, пришедший в нейтральную деревню без клинка. Это... необычно. Или глупо.

— Не нужно оружие, когда есть магия, — ответил я, надеясь, что голос прозвучал уверенно.

— Магия, — эхом повторила она. — Да, твоя магия...

Она вдохнула глубоко, и в этом вдохе было что-то оценивающее, почти осязающее, будто она пробовала силу на вкус.

— Она бурлит под кожей. Дикая. Неукрощённая. Словно ты только вчера стал её носителем, а не пять лет назад. — Интонация сменилась на насмешливую, почти удивлённую. — Неужели Король Света так и не научился укращать силу своего Двора? Для фейри пять лет — мгновение, но и его должно хватить, чтобы перестать метаться, как новорождённый с факелом в руках.

Она склонила голову набок, изучая меня с любопытством хищника, что нашёл интересную добычу.

Рядом шевельнулся Лис. Едва заметно. Но этого хватило.

— Мой Король устал с дороги, — голос мой, но интонация робкая, покорная. Лис шагнул вперёд, опустив взгляд перед Элишей. — Мы шли долго. Он... не в лучшей форме. Прошу...

Элиша перевела взгляд на него.

— Человек, — констатировала она. — Спутница Короля. Как... необычно. — Молчание повисло. — И почему я чувствую запах его магии на тебе, девочка?

Лис не дрогнул.

— Потому что я его, миледи.

Слова прозвучали тихо и просто. Но в них была такая нежность, такая абсолютная преданность, что воздух между нами, казалось, сгустился.

Он не опустил взгляд. Не отвёл глаза. Смотрел прямо, и на губах играла мягкая, почти мечтательная улыбка — та, что появляется, когда произносишь имя любимого.

— Его фаворитка. Его утешение. Его... — голос дрогнул, стал мягче, интимнее, — ...сокровище. Так он называет меня, когда мы одни.

Он провёл рукой по груди — медленно, почти неосознанно, будто проверяя, на месте ли сердце. Или ища что-то под кожей.

— Когда ты принадлежишь Королю Света, когда он держит тебя в своих объятиях ночь за ночью, когда его руки касаются твоей кожи, его губы шепчут твоё имя в темноте... — он замолчал на мгновение, и улыбка стала глубже, согрета воспоминаниями, — ...магия не просто касается. Она проникает. Въедается. Становится частью тебя, такой же неотъемлемой, как дыхание.

Его пальцы сжались в кулак, прямо над сердцем.

— И я не хочу, чтобы это когда-либо изменилось.

Едва не закашлялась прямо там, на месте, борясь с желанием схватить Лиса за горло и заткнуть ему рот. Какого демона он творил? Выдавал себя за мою — за его — любовницу? С таким обожанием в голосе, будто читал любовные сонеты?

Элиша перевела взгляд на меня и снисходительно улыбнулась.

С лёгким презрением, что скользнуло по чертам и исчезло, оставив лишь холодную учтивость.

— Люди, — произнесла она мягко, почти с жалостью. — Что с них взять. Такие хрупкие. Такие... податливые.

Она приблизилась, и её взгляд скользнул по Лису — по моему телу, в котором он сидел, — с любопытством, что граничило с развлечением.

— Интересную игрушку ты выбрал себе, Алистор. Рада видеть, что и ты, наконец, снизошёл до маленьких слабостей плоти. — Молчание, и в глазах мелькнуло что-то острое. — А ведь помнится мне, ты был ярым противником пленения смертных. Даже, кажется, освобождал тех, кто только к нам попадал, пока Подгорье не успело пустить корни в их сердца и мысли. Ты называл нас варварами.

Она склонила голову, изучая меня с насмешкой.

— И вот, поглядите. Надел корону — и стал как все остальные. Держишь свою маленькую пленницу на цепи. Кормишь её магией, пока она не забудет, кем была. — Тон стал мягче, но яд в словах был очевиден. — Лицемерие тебе к лицу, Король Света. Почти так же, как и корона.

Я стиснула челюсти.

Каждое слово било в цель, острое и точное. Она не просто издевалась. Она вскрывала что-то — прошлое Лиса, его убеждения, которые он, видимо, предал.

И я не знала, что ответить.

Потому что не знала его истории. Не знала, правда ли он когда-то освобождал людей. Не знала, кем он был до короны.

Лис рядом со мной молчал.

Я чувствовала его напряжение — тихое, сдержанное, но ощутимое. Будто он ждал. Решал, что сказать.

Элиша ждала тоже. Улыбка не сходила с губ.

— Ну что, Алистор? — она произнесла медленно, растягивая имя. — Нечего сказать в свою защиту? Или согласишься, что я права?

Я вдохнула.

Почувствовала, как Лис напрягся ещё сильнее, готовый вмешаться. Но не стала ждать его подсказок.

— Ты права, признаю. Что ты хочешь ещё услышать? Что я лжец? Предатель собственных принципов? — Улыбка стала шире. — Конечно, я такой. Я всегда был таким. Разве ты не знала?

Я сделала шаг вперёд — небрежный, уверенный, копируя манеру движения Лиса.

Элиша смотрела на меня несколько мгновений, потом фыркнула — коротко, почти с досадой. Будто я испортила ей игру, согласившись со всеми обвинениями.

— Скучно, — протянула она и отступила, жестом указывая на рынок. — Думала, ты хоть попытаешься защититься. Ладно. Что привело тебя в мою деревню, Алистор, в таком виде? Оружие? Информацию? Или просто желание вспомнить старые времена?

Элиша скрестила руки на груди, и лёгкое, струящееся платье, из ткани цвета закатного неба, сместилось, открывая ключицу. И я увидела его. Мелькнул на мгновение, прежде чем ткань легла обратно. Камень. Маленький, шестигранной формы, на тонкой цепочке. Грани мерцали тускло-синим светом — едва заметно, но я узнала бы эту форму где угодно.

Портальный камень. Я, конечно, верю в удачу, но чтобы в такую…

Сердце стукнуло сильнее — один удар, громкий, отдавшийся эхом в ушах. Магия под кожей откликнулась мгновенно, вспыхнула в ответ на всплеск эмоции. Я заставила её затихнуть и медленно выдохнула.

— Хочу его, — сказала я, и голос вырвался слишком резко.

Элиша застыла. Кошачьи зрачки расширились.

— Что ты сказала, Алистор?

Я указала на её шею. На место, где мелькнул камень.

— Портальный камень под твоим платьем. — Молчание, короткое, но достаточное, чтобы дать весомость словам. — Хочу его, назови цену.

Тишина упала как топор.

Разговоры на рынке стихли полностью. Фейри замерли, глядя на нас — на Короля Света, что только что потребовал артефакт у Элиши на глазах у всей деревни.

Элиша не двинулась. Стояла неподвижно, скрестив руки на груди, и золотые глаза изучали меня с выражением, которое медленно трансформировалось из удивления в нечто другое.

Интерес. Хищный, острый, опасный.

— Портальный камень, — повторила она, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — Ты хочешь его. Прямо здесь, прямо сейчас. Не послать гонца. Не приказать доставить во Дворец Света. Требуешь лично.

Она подступила ближе. Потом ещё ближе. Остановилась так близко, что я чувствовала её запах — дикие цветы, мускус, что-то тёплое и звериное.

— Интересно, — прошептала она, и тон стал ниже, интимнее. — Очень интересно. Король, что владеет магией телепортации, хочет портальный камень.

Взгляд впился в меня, не давая отвести глаза.

— Зачем?

Вопрос повис в воздухе острым лезвием.

Стянуло желудок. Чёрт. Она права. Почему Алистор, который может исчезать и появляться где угодно, будет просить портальный камень?

Думай быстро.

— Не хочу тратить силы, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. — Магия телепортации истощает. Особенно на большие расстояния. Камень — практичнее.

Элиша наклонила голову, и улыбка тронула губы.

— Практичнее, — эхом повторила она. — Алистор, Король Света, Трикстер, что никогда в жизни не выбирал практичное вместо эффектного, вдруг начал экономить магию.

Тишина.

— Попробуй ещё раз. И на этот раз — не ври.

Магия под кожей шевельнулась, откликаясь на напряжение. Свет начал просачиваться сквозь пальцы — тускло, но заметно.

— Элиша, — произнесла я тихо, и в голос вложила нотку холода. — Ты задаёшь слишком много вопросов. Я пришёл за камнем. Не за допросом.

Элиша смотрела на меня долго, потом рассмеялась — низко, с удивлением, что граничило с восхищением.

— Наглость, — произнесла она неторопливо, растягивая слово. — Ты приходишь в мою деревню, без свиты, без оружия, с человеческой игрушкой на поводке... и требуешь мой артефакт. Здесь. На моей земле.

Она двинулась ближе.

— Интересно, что в таком случае, король Света готов дать взамен?

Я не отступила, держала спину прямо, взгляд уверенный.

— Золото, сколько пожелаешь. Драгоценности из сокровищниц Двора Света. Жемчуг из Подводного Королевства, рубины Огненных гор, алмазы, что светятся в темноте...

— Нет, — оборвала она коротко. Слово упало как камень.

Я сглотнула, продолжила.

— Информацию, секреты Дворов.

— Нет, — повторила она, и губы изогнулись шире, обнажив острые белые зубы. — Мне не нужны твои сокровища, Алистор. И секреты я знаю лучше тебя.

Она остановилась вплотную, так близко,

— Но если хочешь камень... заплати здесь и сейчас. Ты же знаешь, какая я нетерпеливая.

Живот свело, холод пробежал по позвоночнику. Что-то в её интонации изменилось — стало мягче, вкрадчивее, опаснее.

— У меня нет с собой золота, — начала я, и слова застревали в горле. — Но как только доберёмся до Двора...

— Кому нужно золото? — Элиша подступила ближе, и мир сузился до её присутствия, до янтарного взгляда, в котором плясали обещания, от которых кровь застывала в венах. — Я говорю не о золоте, Алистор.

Её рука поднялась — не спеша, словно у меня было время отстраниться. Но когда пальцы коснулись моей груди, прямо над сердцем, я поняла — выбора не было. Тепло её ладони проникло сквозь ткань рубашки, обожгло кожу.

— Ты забыл, как мы проводили время? — она понизила голос до шёпота, что полз по коже. — Столько лет прошло, Алистор, но я помню каждую ночь.

Рука скользнула выше, к шее. Пальцы провели по коже — лёгкие, но я чувствовала их как ожог. Сердце забилось быстрее, бешено.

— Одна ночь, — продолжала Элиша, и губы её были так близко, что я чувствовала дыхание на своих. — Как в старые времена. Ты. Я. Без свидетелей. Без обязательств. Просто... воспоминание.

Она наклонилась ближе, губы почти коснулись моего уха.

— Помнишь Серебряный лес, под тремя лунами? Твои руки на моей коже, мои ногти на твоей спине... — интонация стала ниже, интимнее, — ...как ты шептал моё имя, когда я...

— Нет! — слово вырвалось слишком громко, слишком отчаянно.

Кровь отхлынула от лица. Боги, она серьёзно!

Элиша отстранилась на дюйм, и в золотых глазах плясали искры веселья.

— Нет? — повторила она с любопытством. — Алистор, Король Света, отказывается от ночи со мной?

Она провела пальцем по моей челюсти.

— Это не похоже на тебя. Ты всегда был... щедрым в таких вопросах. Я помню, как ты говорил: «Удовольствие — дар богов, грех не принимать его».

Молчание. Взгляд стал острее.

— Так что изменилось?

Рядом Лис застыл — я чувствовала его напряжение, острое, готовое взорваться. Пальцы Элиши опустились ниже, к плечу, к руке.

— Я... — слова застряли в горле. — У меня есть... спутница.

Я кивнула в сторону Лиса, что стоял позади, изображая покорность.

Элиша проследила за взглядом, посмотрела на Лиса, потом обратно на меня.

И рассмеялась — громко, искренне, запрокинув голову.

— О, боги! — выдавила она между приступами смеха. — Ты серьёзно? Отказываешь мне ради... человека?

Она вытерла слёзы.

— Алистор, ты был с сотнями фейри, смертными, существами для которых нет названий. Ты никогда, ни разу не отказывался от удовольствия ради верности.

Слова стали холоднее.

— Так что не ври мне. Причина не в ней. Причина в чём-то другом.

Её взгляд стал оценивающим.

— Может, ты просто не можешь? Твоя магия нестабильна. Может, и остальное... не работает, как должно?

Насмешка в голосе была очевидной.

Жар залил лицо — не от смущения, от ярости.

— Всё работает прекрасно, — процедила я сквозь зубы.

— Тогда докажи. — Элиша подступила ближе, и интонация стала вкрадчивой. — Одна ночь, Алистор. Я не прошу любви. Не прошу клятв. Просто... воспоминание. Ради старых времён.

Она протянула руку, коснулась моей щеки.

— И после камень твой.

Я стояла, замерев, чувствуя, как магия бурлит под кожей, требуя выхода. Как каждая клетка тела кричит «беги». Как разум лихорадочно ищет выход.

— Что угодно, — слова вырвались отчаянно. — Проси что угодно. Золото, артефакты, землю, титул. Я Король, как только доберусь до Дворца Света...

— Мне не нужно то, что ты дашь потом, — оборвала Элиша холодно. — Мне нужно то, что ты можешь дать сейчас. Здесь.

Я замерла, тяжело дыша, чувствуя, как мир сужается до этого момента. До выбора, которого не должно было быть.

— Что скажешь, Король Света?

И тогда — словно от удара — мозг заработал снова.

— Перстни, — выпалила я, и голос вырвался слишком громко, слишком отчаянно. — У меня есть перстни. Артефакты. Каждый с историей, с магией. Возьми любой.

Я подняла руки перед собой, растопырила пальцы.

Кольца мерцали в свете трёх лун, что уже поднимались над горизонтом — золото, серебро, медь. Камни всех цветов — красные, синие, зелёные, чёрные. Десять колец на десяти пальцах, каждое пульсировало своей магией.

Элиша остановилась.

Взгляд упал на мои руки. Золотые глаза расширились — на мгновение, на долю секунды, прежде чем маска вернулась. Но я видела. Видела вспышку алчности, острой и голодной, что промелькнула в глубине зрачков.

— Кольца, — повторила она размеренно, и в словах зазвучала жадность, едва сдерживаемая. — Ты предлагаешь мне свою легендарную коллекцию?

Она подступила ближе, не отрывая взгляда от моих рук. Потом протянула руку и коснулась одного кольца — золотого, с рубином.

— Этот, — она произнесла, и интонация дрожала от сдерживаемого возбуждения. — И вот этот. — Палец скользнул к серебряному с гравировкой. — И ещё вот этот. — К простому, что светился тускло-синим.

Три перстня — треть коллекции.

— Забирай, — сказала я быстро, начиная стаскивать кольца с пальцев.

— Господин! — Голос Лиса — мой голос — прорезал тишину резко и отчаянно. Он шагнул вперёд, схватил меня за руку. — Вы не можете! Это же...

— Молчи, — оборвала я, не глядя на него.

— Но золотое кольцо — вы нашли его в руинах! Вы говорили, что оно ваше любимое! А серебряное вы выиграли у...

— Я сказал молчать! — Магия в глазах вспыхнула непроизвольно.

Лис сжал губы, отпустил руку, отступил, опустив взгляд, но я видела — в каждой линии его тела читался протест. Тихий, яростный, обиженный.

Я стаскивала кольца одно за другим, и с каждым чувствовала... пустоту.

Не свою. Не физическую.

Эхо чужой боли, что жило в этом теле. Память о том, как Алистор добывал каждое — рисковал жизнью, сражался, выигрывал, терял друзей, но возвращался с трофеем. Каждое кольцо было частичкой его души, вплавленной в металл.

И я отдавала их. За портальный камень. За шанс поскорее вернуться домой. Ведь его магия была не стабильно и попробуй я снова переместиться через неё, возможно это было бы последнее путешествие в жизни.

Прости, — думала я, обращаясь к фейри, чьё тело я носила. —

Элиша приняла кольца — бережно, почти благоговейно. Повертела каждое на свету, рассмотрела, надела на свою руку — один, второй, третий.

Они вспыхнули на её пальцах — красным, синим, золотым — каждое признавая нового хозяина.

— Интересно, — протянула она. — Ты отдаёшь артефакты так легко. Раньше ты собирал их, как сокровища.

Тишина, тяжёлая.

— Что изменилось, Алистор?

Я встретила её взгляд.

— Приоритеты.

Элиша смотрела долго, изучающе, словно пыталась прочесть то, что я прятала под маской уверенности.

Потом ухмыльнулась.

— Ладно. — Она сняла цепочку с шеи, отцепила камень, бросила мне. Я поймала. Камень пульсировал в ладони — тёплый, живой, синий свет мерцал в глубине граней. — Забирай.

Взгляд скользнул по моему телу — медленно, оценивающе.

— В следующий раз приходи один, Алистор. — Интонация упала до шёпота, полного обещаний. — Без спутницы, без отговорок. И тогда мы вспомним всё, что между нами было.

Смех эхом покатился по площади — низкий, чувственный, полный воспоминаний о том, чего я не знала и не хотела знать.

***

Мы вышли из деревни молча. Лес сомкнулся за спинами. Лис не произносил ни слова, пока звуки рынка не стихли вдалеке, пока деревья не поглотили нас полностью. Только тогда он остановился и развернулся. И я увидела его обиженное, надутое лицо. Как у ребёнка, у которого отняли любимую игрушку.

— Ты, — начал он тихо, и в словах было столько драмы, что я едва не закатила глаза, — не могла просто удовлетворить её моим телом?

Я уставилась на него.

— Что?!

— Одна ночь! — тон повысился, стал почти театральным. — Одна проклятая ночь с Элишей, и камень был бы твоим! Но нет, ты отдала мои перстни! МОИ перстни! Каждый из которых я добывал годами!

Он выбросил руки вверх в жесте абсолютного отчаяния.

— Золотое кольцо я нашёл в руинах! Лазил там недели, чуть не погиб под обвалом, но нашёл! Серебряное выиграл в карты у Короля Нежити! Знаешь, как сложно обыграть Короля Нежити в карты?! Он читает мысли! А я всё равно выиграл! Потому что я гений!

Он развернулся и зашагал по кругу, размахивая руками.

— А третье! О, третье — я украл его у дракона!

— Драконов не существует.

— Много вы знаете, да, это были его останки, но когда я взял кольцо, они ожили, дух дракона до сих пор охраняет свои сокровища. Я был легендой!

Он застыл и ткнул пальцем в мою грудь.

— И ты раздала их, как милостыню нищим! Даже не спросила! Даже не поинтересовалась!

Тишина упала между нами — тяжёлая, липкая, полная невысказанного.

Я открыла рот, закрыла, не зная, что сказать.

Часть меня хотела рассмеяться — он выглядел так нелепо, надувшись обидой в моём хрупком теле, размахивая руками и крича о драконах. Но другая часть чувствовала вину.

— Я... — начала я, и слова застревали в горле. — Нам нужен был камень. Ты же понимаешь. Без него мы быстро не доберёмся до Двора Света. Не найдём способ вернуться. Не...

— Не спасёшь своего Джаспера, — закончил Лис устало. — Да. Я понимаю.

Он опустился на поваленное дерево у края тропы, обхватил голову руками.

— Понимаю, что для тебя эти кольца — просто металл. Красивые безделушки, что можно обменять на что-то полезное.

Что-то во мне оборвалось.

Вина испарилась, уступив место ярости — белой, выжигающей, накопленной за весь этот кошмарный день.

— Просто металл?! — Голос вырвался резче, громче, чем я планировала. — Да, чёрт возьми, просто металл! Потому что у меня был выбор между твоими драгоценными воспоминаниями и нашим выживанием!

Я двинулась к нему, и руки сжались в кулаки сами собой.

— Я нашла решение! Я спасла нас от трёх дней пути через Подгорье, где каждая тварь чует, что я не настоящий Король! Три дня без еды, без воды, без отдыха!

Голос сорвался на крик.

— Босая, в рваной рубашке и вонючем плаще, что пропах крысиным дерьмом! Ты хоть представляешь, каково это?! Идти в чужом теле, с магией, что рвётся наружу каждую секунду! С тобой, который критикует каждый мой шаг!

Я отвернулась и начала ходить по кругу, не в силах стоять на месте.

— И да, прости меня, что не спросила разрешения использовать твои чёртовы кольца! Прости, что не склонилась в поклоне и не взмолилась: «О, великий Король Света, соизвольте пожертвовать вашей бесценной коллекцией ради нашего спасения!»

Сарказм лился ядом.

— Потому что знаешь, что бы ты ответил? Нет! Ты бы отказался! Ты бы предпочёл рискнуть жизнью — моей, своей, — но сохранить свои драгоценные безделушки!

Я остановилась перед ним, тяжело дыша.

— У вас, фейри, приоритеты настолько искажены, что вещи важнее людей! Металл важнее жизни! А я должна извиняться за то, что выбрала выживание?!

Тишина упала тяжёлым одеялом.

Лис сидел неподвижно и смотрел на меня долго — серебряные глаза были нечитаемые, лицо гладкое, как маска. Потом он медленно поднялся и усмехнулся.

— Ты абсолютно права, — произнёс он мягко, и в словах зазвучала опасная игривость. — Во всём, что сказала.

Он подступил ближе, и я инстинктивно отступила.

— Ты нашла решение. Действовала быстро, эффективно. Спасла нас от трёх дней мучений. Я бы отказался пожертвовать кольцами, это правда. Потому что да, для меня они важнее временных неудобств.

Ещё шаг.

— Но знаешь, в чём твоя ошибка, красавица?

Он остановился вплотную и сузил глаза, изучая меня с любопытством хищника.

— Ты не учла одного простого факта.

Молчание повисло. Улыбка стала шире.

— Теперь ты мне должна целых три услуги.

Мир замер.

— Что? — слово вышло хрипло и тихо.

— Три перстня, — повторил он неспешно, и интонация стала сталью под бархатом. — Три долга. Ты взяла моё без спроса. Теперь я возьму твоё. Когда захочу. Как захочу.

Холод пробежал по позвоночнику.

— Ты... — я попыталась отступить, но спина уперлась в дерево. — Ты не можешь...

— О, могу, — он понизил голос до интимного шёпота. — В мире фейри всё имеет цену, красавица. Всё. Особенно то, что взято без разрешения.

Он поднял руку, провёл пальцем по моей — его — челюсти.

— Ты хотела решить проблему? Решила. Ты хотела избежать трёх дней пути? Избежала. Но ничто не даётся бесплатно. И теперь ты заплатишь.

Молчание.

Серебряные глаза впились в мои.

— Ещё не решил. Буду думать и выбирать, смаковать возможности.

Дыхание перехватило.

— Ты... мерзавец, — выдавила я. — Ты подонок. Ты пользуешься ситуацией...

— Я фейри, — поправил он спокойно. — И ты сама дала мне эту власть. Сама, своими руками, когда сняла кольца с моих пальцев.

Он отступил на шаг, и улыбка стала почти весёлой.

— Так что теперь живи с этим, красавица. Ты в долгу перед Королём Света. И я не прощаю долгов. Никогда.

Он взял меня за руку.

— А теперь телепортируй нас в Дворец Света. Чем быстрее доберёмся — тем быстрее ты начнёшь отрабатывать.

Я стояла, прислонившись к дереву, чувствуя, как ярость и бессилие душат одновременно.

Он снова меня переиграл.

Превратил мою правоту в ловушку. Мою решительность — в долг.

Идиотка.

Мысль ударила больнее, чем любые его слова, острее, чем клинок между рёбер.

Ты знала. Ты ЗНАЛА, какие они. Марен предупреждала — сотни раз, на каждом уроке, голосом, что не допускал возражений: «Фейри превращают всё в игру. Каждый жест, каждое слово, каждое действие — ставка на их невидимой доске. И они всегда, ВСЕГДА играют, чтобы выиграть».

Желудок сжался тошнотворным узлом, горьким и тяжёлым.

Вот почему я ненавижу их. Не за магию, что течёт в венах вместо крови. Не за силу, что делает их быстрее, сильнее, опаснее любого человека. За это.

За то, как они берут твою боль — живую, кровоточащую, настоящую — и превращают её в развлечение. Твою отчаянность — в рычаг, которым выворачивают тебе руки. Твою любовь — в слабость, которой манипулируют с улыбкой на устах.

За то, как они смотрят на тебя, когда ты проигрываешь. Не со злобой — это было бы проще. А с искренним весельем, светом в глазах, будто ты только что рассказала отличную шутку.

Холод прополз по позвоночнику — медленный, липкий, как прикосновение мёртвых пальцев.

Что, если он попросит предать Джаспера? Или Орден — единственное место, что дало мне дом после того, как я потеряла всё? Или что-то хуже — то, о чём я даже думать боюсь, что прячется в самых тёмных углах разума?

Нет. Не сейчас. Не здесь.

Паника — роскошь, которую я не могу себе позволить. Она ослабляет. Делает уязвимой. И он почувствует — они всегда чувствуют слабость, как акулы кровь в воде.

Я подняла взгляд. Лис стоял в шаге от меня и терпеливо ждал, и на моём лице играла та самая усмешка — лёгкая, почти ласковая, полная торжества.

Ненавижу. Ненавижу их всех.

Но ненависть не поможет сейчас. Только сделает хуже.

Я сжала зубы, заставила дыхание выровняться.

Играй, Аделин. Если он превратил это в игру — играй. Учись. В следующий раз ты будешь умнее. В следующий раз ты не проиграешь.

Я закрыла глаза. Представила Двор Света — белые башни, сады, врата из света. Там, где уже была.

— Открой путь, — произнесла я ровно, без эмоций.

Камень вспыхнул. Мир начал размываться.

Лис сжал мою руку.

— Держись, — прошептал он, и в интонации слышалось торжество.

И перед самым исчезновением он тихо, почти нежно добавил:

— Кстати, первый долг я уже придумал. Расскажу, как доберёмся. Уверен, тебе понравится.

Тон изменился — стал бархатным, вкрадчивым, с той тёмной нотой, что заползает под кожу и оседает в костях тяжёлым предчувствием.

Мир распался на осколки.

Глава 5

Мы материализовались в воздухе на высоте трёх метров над мраморным двором, под вечерним небом, где три луны всё ещё таяли на горизонте бледными призраками.

Секунда зависания, потом падение.

Желудок взлетел к горлу, мир перевернулся, и земля понеслась навстречу с пугающей, неумолимой скоростью.

Инстинктивно попыталась сгруппироваться — отточенный навык годами тренировок — но тело не слушалось. Длинные ноги запутались, руки бесполезно взмахнули, а баланс рухнул.

Удар.

Мрамор встретил спину с глухим, мясистым звуком — как молот по наковальне. Боль взорвалась по позвоночнику, прокатилась волной вверх к голове, вниз к ногам. Воздух вышибло из лёгких.

Голова ударилась о камень — не так сильно, но достаточно, чтобы в глазах вспыхнули искры, а во рту появился медный привкус крови. Мир покачнулся и поплыл.

Сверху на меня обрушилось второе тело.

Лёгкое, но скорость была достаточной. Локоть впился в солнечное сплетение, колено врезалось в рёбра, и последние остатки воздуха вышли со звуком, похожим на хрип умирающего.

Лис скатился с меня, схватился за раненый бок. Выматерился моим голосом, но слова были его — грязные, творческие, на двух языках одновременно.

Секунда тишины.

Абсолютной.

Потом — взрыв звуков.

— БОГИ!

— КОРОЛЬ!

— ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО!

— ОН РАНЕН!

Крики множились, мужские и женские, полные шока, страха, паники, граничившей с истерикой.

Топот ног со всех сторон — быстрый, хаотичный, эхом отдающийся в ушах. Шелест ткани, звон металла, приказы, звучащие одновременно и накладывающиеся друг на друга.

Я попыталась подняться, но боль прострелила рёбра как удар ножом. Что-то треснуло при падении? Или просто ушиб?

Заставила себя открыть глаза, и мир обрушился на меня всей своей невозможной красотой.

***

Под нами был белый мрамор, отполированный до такого блеска, что я видела своё отражение. Высокая фигура в рваной рубашке, с растрепанными рыжими волосами, с кровью на щеке. Король Света, вернувшийся домой как нищий.

Вокруг — двор.

Огромный, круглый, окружённый колоннами, поднимавшимися ввысь на три человеческих роста. Белый камень, резной, покрытый рунами, светящимися тускло-белым. Капители украшены изображениями солнца в разных фазах — восход, зенит, закат.

По краям двора стояли фонтаны. Вода пела в них — буквально, мелодичную песню без слов, отдававшуюся эхом от стен. Брызги ловили утренний свет, превращались в крошечные радуги, плясавшие в воздухе как живые.

За колоннами виднелся изумрудно-зелёный, цветущий сад, где деревья росли идеальными рядами, а цветы размером с человеческую голову качались на ветру, источая аромат — сладкий, пряный, дурманящий, ударявший в нос даже оттуда.

И фейри.

Десятки фейри.

Они застыли в тех позах, в которых их застало наше появление. Стражники в лёгких доспехах из серебра и белой кожи, с мечами на поясах. Придворные в развевающихся одеждах — шёлк, батист, ткани, переливавшиеся на свету как масло на воде. Слуги с подносами, где лежали фрукты и стояли хрустальные кубки с

Все смотрели на нас. На короля, упавшего с неба, и на человека, упавшего вместе с ним.

Воздух сгустился от их коллективного шока — физически ощутимого, давившего на плечи, на грудь, заставлявшего магию под кожей шевелиться в ответ.

Первым опомнился стражник.

Высокий фейри — почти два метра ростом, широкоплечий, с лицом, высеченным из камня острыми углами. Синие волосы стянуты в тугой хвост на затылке, виски выбриты. Шрам через левую бровь делал взгляд ещё жёстче. Глаза цвета расплавленного золота — сейчас распахнутые от ужаса.

Он рванулся вперёд — движение, размытое от скорости — и в следующее мгновение уже стоял на коленях рядом со мной.

— Ваше Величество! — слова сорвались, дрожали от сдерживаемой паники, от чего-то ещё — страха? Преданности? — делавшего их почти человечными. — Вы ранены! Боги, что с вами случилось?! Кто посмел?!

Ярость была искренней, личной. Не просто долг солдата — боль за того, кого он... уважал.

Другие стражники рванулись вперёд — пятеро, образуя защитный полукруг вокруг нас. Руки на рукоятях мечей, тела напряжены, готовы сражаться с невидимым врагом прямо здесь.

Придворные хлынули следом — волна белого и золотого, накрывшая нас плотным кольцом.

Кто-то кинул на мои плечи плащ — мягкий, тёплый, пахнущий лавандой и чем-то ещё, свежим, как горный воздух. Ткань окутала, согрела, и я только сейчас поняла, что дрожу.

Кто-то протянул руку, желая помочь подняться.

Я уставилась на эту руку, и паника взорвалась в груди белой вспышкой.

Слишком много. Слишком близко. Слишком много тел вокруг, слишком много лиц, устремлённых на меня, ожидающих, требующих объяснений.

Магия откликнулась мгновенно.

Вспыхнула под кожей жаром, обжёгшим изнутри. Свет начал просачиваться сквозь пальцы — тускло-белый, пульсирующий в такт бешеному сердцебиению.

Нет, затихни. Не сейчас. НЕ ЗДЕСЬ.

Дыши, ты король. Веди себя как король. Они ждут приказов, объяснения.

Я сделала вдох — рваный, болезненный, обжигающий лёгкие как расплавленное железо. Выдох. Ещё.

Магия споткнулась, но не отступила. Свет пульсировал ярче, рвался наружу, требуя крови и разрушения.

И тут крохотная ладошка легла на моё предплечье.

Прикосновение обожгло теплом. Живым, настоящим, прорвавшимся сквозь панику как луч света сквозь грозовые тучи.

Лис стоял рядом — в моём теле, миниатюрный и хрупкий, одна рука прижата к раненому боку, где открылась рана и где кровь просачивалась сквозь пальцы. Но его взгляд — твёрдый, непоколебимый, полный той силы, приходящей с тремя столетиями выживания в мире, где слабость равна смерти — смотрел с такой абсолютной уверенностью, что магия под кожей содрогнулась и замерла.

Мир сузился до этого момента. До его глаз, говоривших без слов всё, что мне нужно было услышать.

Дыши, я здесь, ты не одна.

Я не дам тебе упасть, даже если придётся держать тебя всеми силами твоего хрупкого тела.

Ни единого слова вслух. Только этот взгляд — твёрдый, непоколебимый.

Я медленно выдохнула, выталкивая панику вместе с воздухом. Магия под кожей дрогнула — почувствовала его прикосновение сквозь расстояние и чужую плоть, узнала себя в этих крошечных руках и подчинилась. Свет начал отступать, впитывался обратно в кожу, сворачивался клубком где-то под рёбрами, где я могла его контролировать.

Пульсация в пальцах затихла. Жар под кожей остыл до терпимого.

Лис смотрел в мои глаза ещё секунду — оценивающе, убеждаясь, что я держусь, — а потом едва заметно кивнул.

Хорошо, молодец.

Его рука медленно соскользнула с моего предплечья, давая время, и оставляя за собой призрак тепла на коже.

— Ваше Величество, — тон стражника вернулся, но уже без единой эмоции. Профессионализм, скрывавший всё остальное. — Вы пропали три дня назад с Праздника Равновесия. Исчезли без следа, без слова, без охраны. — Интонация стала чуть тише. — Мы обыскали весь Двор. Послали гонцов во все земли Подгорья. Подняли по тревоге все Дворы.

Он перечислял как отчёт. Сухо и чётко.

— Королева Зимы предложила военную помощь — два легиона и личную гвардию. Королева Весны прислала своих лучших ищеек — они прочесали Пограничные Земли. Летний двор отправил отряд в мир людей….

Пауза.

— Милорд, — слова вырвались хрипло, сорвались на полуслове. — Мы думали... три дня без вести... мы боялись, что потеряли вас.

Рука на рукояти меча дрожала — едва заметно, но я видела.

— Простите, что не уберегли, что не были рядом. Это моя вина, моя ответственность. Я должен был...

— Не твоя вина, — оборвала я, и слова вышли мягче, чем планировала. — Никто не виноват.

Он склонил голову — низко, благодарно.

— Главное, что вы вернулись. Живой. Целый... почти целый, — поправился он, а взгляд скользнул по ранам. — Лекарь всё исправит, обещаю.

Пауза, и интонация стала тверже, полной той преданности, не знавшей компромиссов.

— И кто бы ни посмел причинить вам вред — мы найдём их, вырвем ответы, отомстим.

Я открыла рот, чтобы ответить, но детский визг и топот крошечных ног разорвали напряжённую тишину двора.

— ДЯДЯ ЛИС! ДЯДЯ ЛИС ВЕРНУЛСЯ!

Вихрь золотых кудрей, сверкавших на солнце как расплавленный металл, пронёсся мимо стражников. Пронзительный крик восторга эхом отдался от колонн, заставив всех обернуться.

Первый удар пришёлся в колени — крошечное тело врезалось с такой силой, что я едва удержала равновесие.

Мальчик лет четырёх карабкался вверх — цеплялся за мою рубашку маленькими пальцами, подтягивался с отчаянной решимостью. Золотые кудри — длинные, вьющиеся, растрепанные — падали на лоб, прилипали к розовым от бега щекам. Глаза зелёные, яркие как весенняя трава.

Пришлось его поддержать, он тут же добрался до моих плеч и отчаянно обвил мою шею руками, сжал так крепко, что воздух застрял в горле, а дыхание сбилось.

В сознании мелькнула чужая мысль — не моя, не моё воспоминание. Эхо памяти, живущей в этом теле.

Младенец в пелёнках, крошечный, кричащий так отчаянно, будто мир был слишком ярок, слишком холоден для него. Рыжа девушка передаёт мне его — «Держи племянника, Алистор, познакомься». Тёплый комочек в руках, такой маленький, умещавшийся на одной ладони. Мягкий, беззащитный, пахнущий молоком и чем-то сладким, детским. Крошечные пальчики сжались вокруг моего, и сердце сжалось вместе с ними. «Привет, малыш,» — шёпот, полный клятвы. «Я твой дядя. И я всегда буду защищать тебя».

Картинка растаяла так же быстро, как появилась, но оставила после себя эхо тепла.

— Дядя Лис! — прокричал он прямо в ухо так громко, что я вздрогнула, и интонация была полна восторга вперемешку с обидой. — Ты приехал! Наконец-то

Второй мальчик, примерно младше на год, но почти такой же по внешности, прижался к ноге так отчаянно, обхватив её обеими руками, будто боялся, что я исчезну или убегу, если он отпустит хоть на одно мгновение. Те же золотые кудри, только чуть короче и светлее на солнце. Те же яркие зелёные глаза, полные надежды и нетерпения. Если бы не небольшая разница в росте и возрасте, их легко можно было бы принять за близнецов.

— Мы ждали! — выкрикнул он, подпрыгивая на месте от возбуждения и заставляя мою ногу двигаться вместе с ним. — Целую неделю ждали!

Я застыла на месте, абсолютно не зная, что мне делать с этими крошечными существами, висевшими на мне как цепкие лианы на старом дереве.

Паника, только начавшая отступать после помощи Лиса, вернулась новой ледяной волной и накрыла с головой.

— Я...

— Дядя Лис! — продолжал старший мальчик, не давая мне договорить, и голос его стал заговорщицким, полным детского восторга перед чем-то запретным и невероятно интересным. — Когда мы украдём яблоки с Древа Вечного Лета! Те, что никогда не гниют!

Младший на моей ноге закивал так энергично, что золотые кудри запрыгали во все стороны. — Папа не разрешает! Сказал, до Праздника Урожая надо ждать!

А ты обещал сейчас! Ты же обещал!

— И ещё ты обещал показать нам секретные ходы в нашем дворце! — добавил старший, не ослабляя мёртвой хватки на моей шее, и теперь говорил почти шёпотом, будто делился величайшей тайной мира. — Те самые, где никто никогда не бывает! Которые ведут в папину сокровищницу! Ты обещал!

Крошечные ручки сжались на моей шее крепче, требовательно.

— Я... — слово снова застряло в пересохшем горле, вышло хрипло и совершенно неуверенно, абсолютно не похоже на то, как Алистор разговаривал бы со своими любимыми племянниками, которых явно обожал и которым много чего обещал.

— НЕЙТАН! ЭЛИО! А НУ-КА ПРЕКРАТИТЕ ОТ МЕНЯ УБЕГАТЬ!

Женский, яростный крик прорезал двор насквозь, полный той неукротимой материнской ярости, не знающей пощады и не терпящей никакого неповиновения.

— СЕЙЧАС ЖЕ ВЕРНИТЕСЬ КО МНЕ, ИНАЧЕ Я ВСЁ РАССКАЖУ ВАШЕМУ ОТЦУ!

Все головы во дворе повернулись на этот крик одновременно, как по невидимой команде. Толпа фейри расступилась автоматически, инстинктивно освобождая проход, и я наконец увидела её.

Через двор бежала фейри. Рыжие волосы растрепались, выбились из хвоста, падали на лицо. Джинсы рваные на коленях, чёрная майка с выцветшим логотипом — The Clash, узнаваемые буквы, потёртые от стирок. Белые кроссовки, грязные, со следами травы.

Никакого платья. Никаких украшений, кроме подвески на шее — крохотное солнышко, инкрустированное мелкими бриллиантами, сверкавшее на груди единственным признаком статуса. Никакой королевской осанки.

Обычная мать, гонящаяся за непослушными детьми.

Я знала, кто она.

Орден учил нас, орден следил. Орден знал каждого короля, каждую королеву, каждое значимое имя в Подгорье. Досье на столе мастера Дрейка — толстые папки с фотографиями, отчётами, наблюдениями. Часы лекций, где мы запоминали лица, имена, связи.

Кейт Морроу. Королева Лета. Жена Оберона.

Наполовину человек наполовину фейри, проживший всю сознательную жизнь в смертном мире, не зная о своём происхождении. Спасла Короля Лета, когда он был без памяти и магии. Попала в Подгорье. Обрела брата — Алистора. Обрела отца — Короля Осени. Вышла замуж за Оберона и стала королевой.

Её история была легендой среди охотников. Человек среди фейри. Смертная, носившая корону. И не важно, что она наполовину фейри. Для нас она оставалась человеком.

Но то, что я увидела, превзошло все ожидания.

Джинсы, футболка The Clash и грязные кроссовки.

Весь этот фейри-этикет, вся эта элегантность, вся эта величественная чопорность — посланы к чёрту одной потёртой майкой и растрепанными волосами.

В груди шевельнулось что-то тёплое, непрошенное и неожиданное.

Улыбка коснулась губ — сама, без моего разрешения, прежде чем я успела её остановить.

И имя вырвалось шёпотом, прежде чем я поняла, что говорю:

— Кейт?

Она замерла на полушаге, на полуслове, на полувдохе.

Её взгляд распахнулся широко. Рот приоткрылся. На лице промелькнуло столько эмоций за одну секунду, что я не успела разобрать — шок, облегчение, радость, боль.

Она рванула с места.

Три быстрых шага. Она схватила меня за предплечье, дёрнула вперёд — сильнее, чем я ожидала — и обняла сверху, прижимаясь к моим плечам.

Нейтан всё ещё висел на шее, Элио — на ноге. Кейт обняла нас всех разом.

— Боже, — выдохнула хрипло, и интонация сломалась. — Мы так переживали. Три дня без вести.

Аромат ударил в нос — что-то цветочное, лёгкое, человеческое. Запах яблочного шампуня смешивался с чем-то тёплым, знакомым. Тепло живого тела прижималось к моему. Стук чужого сердца отдавался у виска — ровный, успокаивающий, настоящий.

Слишком близко, слишком тепло, слишком... человечно.

Что-то сжалось в груди — острое, болезненное, непрошенное. Никто и никогда не обнимал меня так.

Да, Джаспер обнимал, много раз.

Но не так, не с этим отчаянием, не с этой болью облегчения. Не как семья.

У меня были братья и две сестры. Я помнила их смутно — лица размытые, голоса стёртые временем, и я забыла, как это — когда кто-то обнимает, потому что боялся потерять, боялся за тебя, радуется, что ты жив.

Секунда слабости.

Одна проклятая секунда, когда я позволила себе соврать, притвориться, что это меня обнимают. Не Алистора, не короля Света.

Меня. Аделин.

Что у меня есть кто-то, кто бежал через двор, забыв о достоинстве. Кто переживал, кто держит сейчас так крепко, будто я могу исчезнуть.

Горло сжалось так сильно, что дышать стало больно. Глаза предательски защипало, и я отчаянно зажмурилась, пытаясь загнать слёзы обратно, туда, где они не могли предать меня на глазах у сотни чужих.

Нет, прекрати, это не твоё, не для тебя.

Я резко моргнула, заставляя влагу отступить, и в этот момент….

— МАМА! МАМА, СМОТРИ!

Интонация Элио разорвала тишину — пронзительная, восторженная, полная детского триумфа.

— ДЯДЯ ЛИС ПРИВЁЛ НЕВЕСТУ!

Смешок взорвался по двору — негромкий, но достаточный, чтобы я услышала каждый оттенок. Придворные прикрывали рты руками, плечи тряслись. Стражники отворачивались, пряча улыбки за профессиональной невозмутимостью. Кто-то фыркнул — быстро, украдкой.

Жар залил лицо мгновенно — его лицо, технически, но смущение было моим, абсолютно моим. Невеста? Я? Его?! Абсурд такой силы, что хотелось истерично рассмеяться.

Кейт замерла.

Руки соскользнули с моих плеч — медленно, неохотно, словно каждый дюйм расстояния причинял боль. Отстранилась на шаг, и

На хрупкую фигуру в окровавленном кожаном костюме охотника, стоявшую в окружении стражников. Одна рука прижата к раненому боку, где кровь всё ещё просачивалась сквозь пальцы. Взгляд опущен вниз — покорно, правильно для человека в присутствии фейри. Тёмные волосы растрепались, выбились из косы, падали на бледное лицо.

Человек.

Девушка.

Раненая, истощённая, хрупкая.

Её взгляд скользнул по лицу Лиса — по незнакомым чертам. Задержался на необычном цвете глаз — серебро, невозможное для обычного человека. Переместился на то, как он держал руку на боку, на позу, правильную, но не совсем.

Потом вернулся ко мне.

И я увидела момент, когда всё сложилось.

Её взгляд метнулся — быстро, лихорадочно, собирая детали как пазл.

Серебряные глаза на женском лице. Невозможный цвет для смертной.

Манеры — тот наклон головы, та усмешка в уголках губ, чисто Алистор, даже на чужом лице.

Секунда.

Щелчок.

Понимание упало на неё как ледяная вода. Я видела это — как расширились зрачки, как застыло дыхание, как мир для неё перевернулся в одно мгновение.

Лицо застыло. Мышцы напряглись — в скулах, в линии челюсти, в плечах, поднявшихся и замерших. Пальцы сжались в кулаки. А дыхание стало чуть глубже, чуть медленнее — контролируемым усилием воли.

Воздух между нами сгустился — тяжёлый, плотный, давящий на грудь. Магия под моей кожей зашевелилась в ответ, почувствовала напряжение, начала просачиваться сквозь пальцы тускло-белым свечением.

Я поняла: она догадалась.

Секунда тишины — долгая, бесконечная, полная невысказанного. А потом интонация Кейт прорезала двор — властная, чёткая, не допускающая возражений:

— Чего застыли?!

Крик разнёсся эхом от колонн, заставил воду в фонтанах дрогнуть.

Слуга с подносом вздрогнул так сильно, что кубки полетели — один разбился о мрамор с громким звоном. Молодая фейри замерла на полувдохе, глаза распахнулись. Стражник рядом с Лисом выпрямился так резко, что звякнули доспехи.

— Приготовить купальню для Его Величества! — Кейт шагнула вперёд, и толпа расступилась автоматически. — Немедленно! Горячую воду! Целебные масла — лаванду, арнику, экстракт лунного цветка! Полотенца! Много полотенец!

Слуги рванулись исполнять — быстро, спотыкаясь друг о друга в спешке.

— И Лекаря! — Взгляд метнулся к командиру стражи. — Сейчас же! Для короля и его гостьи! И еды!

Она обернулась к одной из служанок, стоявшей у колонн с лицом, словно сморщенный лимон.

— Наэрис, — тон стал холоднее, острее, — человеческая пища для гостьи Его Величества.

Серые глаза Наэрис вспыхнули — быстро, ярко, полные ледяного неодобрения.

— Ваше Величество, — произнесла она медленно, и каждое слово было обёрнуто в вежливость, скрывавшую сопротивление, — человеческая пища требует времени. Возможно, гостья подождёт в... отдельных покоях, пока...

— Сейчас, Наэрис, — оборвала Кейт, и интонация стала жёстче камня. — Не через час, не через полчаса, сейчас. Хлеб, сыр, фрукты, мясо. Вино из человеческих виноградников. Ничего, вызывающего привыкание.

Пауза, тяжёлая.

— И покои рядом с королевскими.

Губы Наэрис сжались так сильно, что превратились в тонкую белую линию. Ноздри раздулись — едва заметно. На секунду я увидела, как маска профессионализма треснула, как ярость и отвращение промелькнули в блёклых глазах.

Потом она склонила голову — низко, идеально, с той выверенной элегантностью, бывшей оскорблением, завёрнутым в уважение.

— Как прикажете, Ваше Величество.

Слова прозвучали ровно, но под поверхностью я слышала яд.

Кейт развернулась к мальчикам, сняла Нейтана с моей шеи — аккуратно, но твёрдо.

— Пошли, — сказала тихо. — Проводим тебя.

Она повела меня к лестнице, а мальчики увязались следом — Нейтан схватился за край моей рубашки, Элио бежал рядом, подпрыгивая.

Лиса взяли под руку двое стражников — аккуратно, но твёрдо.

Наэрис шла впереди — спина прямая, шаги размеренные, лицо непроницаемое.

И я чувствовала взгляд Кейт на себе — долгий, изучающий, полный невысказанных вопросов.

Она точно всё поняла.

Та, кто взламывала программы в человеческом мире, а потом магией начала читать людей и фейри, всё поняла.

И я не знала — хорошо это или плохо.

***

Я поднималась медленно, ощущая тяжесть каждого шага. Тело — его тело — было истощено. Магия выжгла последние силы, раны ныли, а голова кружилась от усталости и голода.

Но я не могла не смотреть.

Дворец был... невозможным.

Потолки терялись где-то наверху, расписанные фресками — сцены из истории фейри, битвы, празднества, коронации. Краски такие яркие, что казалось, фигуры вот-вот оживут и сойдут вниз.

Стены украшены гобеленами размером со здание — шёлк, золотые нити, изображения лесов и замков, которых больше не существовало. Между ними висели зеркала в золотых рамах, отражавшие бесконечные коридоры.

Светильники парили в воздухе сами по себе — без свечей, без опоры. Просто шары света, плывущие вдоль стен и освещавшие путь мягким, тёплым сиянием.

Пол под ногами — мозаика из разноцветного камня, складывавшаяся в узоры настолько сложные, что глаза уставали их прослеживать.

— Красиво, правда? — голос Кейт вернул меня в реальность.

Я обернулась. Она шла рядом, смотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Когда я впервые попала в Подгорье, — продолжала она тихо, — не могла оторвать взгляд. Ходила с открытым ртом как деревенская дурочка. Оберон смеялся надо мной три дня подряд.

Улыбка стала теплее.

— Но потом привыкаешь. Это просто... дом. Очень красивый, очень странный, но дом.

Я не ответила. Не знала, что сказать.

Мы поднялись на второй этаж, потом на третий. Коридоры становились уже, тише. Меньше слуг, меньше суеты.

Наконец стражники остановились перед массивной дверью, украшенной солнечным диском из золота.

И замерли. Все смотрели на меня — Наэрис, стражники, Кейт.

— Что? — вырвалось растерянно.

Наэрис нахмурилась едва заметно.

— Покои, милорд. Они запечатаны вашей магией.

Чёрт.

Лис шагнул ближе, встал рядом, поднялся на цыпочки, а губы оказались у самого уха.

— Коснись, — прошептал тихо, только для меня. — Пусти магию, она сама знает, что делать.

Я протянула руку и положила ладонь на холодное дерево. Магия откликнулась мгновенно — вспыхнула под кожей, рванулась в ладонь, влилась в руны на двери.

Белый свет взорвался, пробежал по резьбе.

Замок щёлкнул.

Дверь распахнулась.

— Ваши покои, Ваше Величество, — Наэрис склонила голову.

Я переступила порог и замерла. Это была не комната это был организованный хаос, застывший во времени.

Огромное пространство, где каждый дюйм был заполнен вещами. Вдоль одной стены громоздились высокие шкафы из тёмного дерева со стеклянными дверцами, за которыми виднелись артефакты — кубки, светившиеся изнутри тусклым светом, кинжалы с рукоятями

Между шкафами стояли стеллажи до самого потолка, забитые книгами так плотно, что казалось — ещё один том, и всё рухнет под собственным весом. Старые фолианты в потрескавшихся кожаных переплётах, свитки, перевязанные выцветшими лентами, манускрипты с пожелтевшими от времени страницами.

С потолка свисали ловцы снов — с десяток разных размеров, от крошечных с ладонь до огромных в метр диаметром. Перья колыхались от невидимого ветра, а бусины тихо позвякивали, создавая мелодию, похожую на шёпот.

Между ними висели мобили из кристаллов, ловившие свет из окон и разбрасывавшие радужные блики по стенам и полу.

Пол застлан коврами в три слоя — персидские, эльфийские, из земель, которых больше не существовало. Краски потускнели от времени, но узоры всё ещё различимы.

Повсюду стояли столы — с десяток, каждый завален бумагами, картами, чертежами, странными приборами из металла и стекла.

Вдоль другой стены на манекенах висели доспехи — серебряные, золотые, чёрные с резьбой. Некоторые явно не для фейри — слишком массивные, с шипами и рогами.

И в центре всего этого творческого беспорядка стояла огромная кровать с балдахином из тёмно-синего бархата, расшитого звёздами, мерцавшими тускло. Постель смята, подушки разбросаны. Рядом на кресле — гора одежды.

— Ух ты! — восторженный визг Элио разорвал тишину.

Он вырвался из рук Кейт и рванул к ближайшему шкафу, прижался носом к стеклу.

— СМОТРИ, НЕЙТАН! Череп кракоса! Настоящий!

— А здесь меч! — Нейтан метнулся к стойке с оружием. — Можно взять? Пожалуйста!

Кейт схватила их обоих за воротники.

— Нельзя ничего трогать, — тон стал строгим. — Это вещи дяди. Очень ценные. Очень хрупкие.

— Но мы аккуратно...

— Нет.

— Но...

— Я сказала нет, — она повернулась к Наэрис. — Отведи их в восточное крыло к игровой.

Наэрис сжала губы так сильно, что они побелели.

— Ваше Величество, я уже объясняла не один раз, я не няня...

— Сейчас, Наэрис, — интонация Кейт стала холодной. — Или королю Света придётся тебя разжалобить до няни, хотя не уверена, что в таком случае я воспользуюсь твоими услугами.

Молчание тяжёлое, опасное. Наэрис склонила голову.

— Как прикажете.

Она протянула руки мальчикам.

— Идёмте.

— Но мы хотим остаться с дядей! — заныл Элио.

— Позже, — Кейт присела перед ними. — Когда он отдохнёт. Обещаю.

Нейтан и Элио нехотя взялись за руки Наэрис. Она повела их к выходу, спина прямая, шаги идеальные.

Дверь закрылась за Наэрис и детьми с тихим щелчком.

Лис замер на секунду, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом выдохнул — долго, с облегчением, и метнулся к Кейт.

Обнял её — крепко, отчаянно, маленькими руками обхватил за талию и прижался лицом к её плечу.

— Сестрёнка, — интонация вырвалась хрипло, полной эмоций, сдерживаемых весь путь. — Боги, как же я рад тебя видеть.

Кейт замерла от неожиданности, потом медленно обняла в ответ.

— Алистор? — прошептала неуверенно.

— Да-да-да, это я! — он отстранился, посмотрел на неё снизу вверх, и на губах играла та самая фирменная усмешка. — Сюрприз, правда?

Он закружился на месте, раскинув руки.

— Сюрприз! Твой любимый брат теперь ростом с подростка и с грудью! Как тебе?

Она уставилась на него — на крошечную фигуру в окровавленном костюме охотника, на моё лицо с его выражением.

— Это... это правда ты?

— Воплоти, — он развёл руками. — Хотя плоть, признаться, не моя. Но детали.

Лис развернулся и вдохнул полной грудью — жадно, как человек, вернувшийся домой после долгого изгнания.

Руки потянулись к вещам почти инстинктивно. Пальцы скользнули по краю ближайшего стола, коснулись старого фолианта, провели по резной рукояти кинжала на стене.

— Боже, как я скучал, — прошептал он, и интонация дрогнула. — По этому хаосу, по своим вещам, по дому.

Обернулся к Кейт, и усмешка вернулась — лёгкая, беззаботная, чисто его.

— Хотя, честно говоря, я думал ты первая догадаешься. Ты же умная девочка. Взломщица программ и сердец.

Кейт смотрела на него долго, потом медленно кивнула.

— Я догадалась с первой секунды, как посмотрела на тебя.

— Вот видишь! — он триумфально щёлкнул пальцами. — Знал, что не подведёшь.

Он плюхнулся в кресло, закинул ноги на подлокотник — жест абсолютно его, абсурдный в хрупком женском теле.

— Ну что, сестрёнка, — протянул он, и тон стал заговорщицким. — Как тебе моя новая внешность?

Я стояла у двери, застыв на месте, и смотрела на эту сцену как на театральную постановку.

Лис — мой Лис, трёхсотлетний король-трикстер — болтал ногами в кресле, трогал свои вещи, обнимал сестру.

В моём теле, моими руками, моим голосом, звучавшим совершенно по-другому — легче, свободнее, полным той уверенности, которой у меня никогда не было.

Это было... странно, неправильно. Но почему-то не вызывало гнева.

Только пустоту.

Кейт наконец пришла в себя. Скрестила руки на груди, и взгляд стал жёстче.

— Алистор, хватит дурачиться.

— Я не дурачусь, — он невинно поднял руки. — Я дома, имею право радоваться.

— В чужом теле.

— Да, — согласился он легко. — Но надеюсь, временно.

Она посмотрела на меня — долгим, оценивающим взглядом.

— А ты, значит, девушка в его теле.

Я кивнула, не находя слов.

— И как это случилось?

Лис открыл рот, но Кейт подняла руку.

— Нет. Не ты. — Она смотрела на меня. — Хочу услышать от неё. От него. От... чёрт, как мне вас теперь называть?

Горло пересохло.

— Аделин, — выдавила я хрипло. — Меня зовут Аделин.

***

Имя повисло в воздухе — тяжёлое, реальное, моё.

Кейт повторила его медленно, пробуя на вкус:

— Аделин.

Она шагнула ближе, и в глазах читалась та внимательность, заставлявшая чувствовать себя голой. Не в физическом смысле — хуже. Будто она видела сквозь кожу, сквозь кости, прямо в душу, где я прятала всё, чего не хотела показывать.

— Хорошо, Аделин, — она остановилась в шаге от меня. — Расскажи мне. С самого начала. Как вы оказались в телах друг друга?

Слова застряли в горле. Я открыла рот, закрыла, не зная, с чего начать.

С того, как я поймала его на балу? Как отравила? Как привела в Цитадель? Как использовала артефакт, не зная последствий?

С того, что я охотник Ордена Железного Креста, существующего

Или с Джаспера?

Кейт терпеливо ждала — руки скрещены на груди, голова чуть наклонена в сторону. Не торопила, не давила. Просто... ждала.

Лис поднялся с кресла, подошёл, встал рядом. Крошечная рука легла на моё предплечье — лёгкое прикосновение, но достаточное, чтобы я почувствовала поддержку.

— Начни с артефакта, — тихо подсказал он. — Остальное потом.

Я вдохнула глубоко, выдохнула медленно. Магия под кожей откликнулась на напряжение — зашевелилась, но я заставила её затихнуть.

— Я использовала артефакт обмена, — слова вышли хрипло, но твёрдо. — Чёрный шестигранный камень. Я нашла его в архивах Ордена. Думала... думала, что он заставит его сказать правду.

Пауза.

— Но вместо этого мы поменялись телами.

— Но вместо этого, — Лис подхватил с той интонацией, бывшей смесью веселья и лёгкой истерики, — камень решил, что лучший способ узнать правду — это буквально поменять нас местами. Чтобы она могла залезть мне в голову. Буквально.

Он засмеялся — коротко, нервно.

— И вот мы здесь. Я в теле девятнадцатилетней девственницы-охотника с комплексом спасительницы. Она в теле трёхсотлетнего короля с магией, способной спалить пол-Подгорья, если чихнуть не в ту сторону.

Кейт провела рукой по лицу. Закрыла глаза на секунду, потом открыла.

— Боже, — прошептала она устало. — Боже, Алистор. Только ты мог попасть в такую ситуацию.

— Эй! — он возмутился. — Это не я виноват! Это она использовала артефакт!

— Ты позволил себя поймать!

— Из любопытства!

— Которое довело тебя до этого! — Кейт махнула рукой, указывая на его новое тело.

Лис открыл рот, закрыл, потом усмехнулся.

— Справедливо.

Кейт молчала. Взгляд скользнул с меня на Лиса, обратно.

— Артефакт обмена, — повторила она медленно. — Ты знала, что он делает?

— Нет, — призналась я, и стыд обжёг острее любого пламени. — Я просто... я была отчаянна. Мне нужна была правда. И я...

Голос сломался.

Кейт смотрела долго. Потом вздохнула — тяжело, устало, как человек, только что услышавший новость, которую боялся услышать.

— Боже, — прошептала она, потёрла лицо руками. — Конечно. Конечно, это случилось именно так.

Она развернулась, прошлась по комнате, остановилась у окна. Постояла там, глядя на сады внизу, где цветы всё ещё качались на ветру.

Молчание растянулось — долгое, тягучее, наполненное невысказанным.

Потом Кейт обернулась.

— Хорошо, — интонация стала деловой, решительной. — Давайте разбираться. Во-первых — лекарь. Ты, — она указала на Лиса, — ранена. Кровь всё ещё идёт. Нужно обработать, зашить, если надо.

— Не надо, — буркнул Лис, но тон дрогнул. — Просто царапина.

— Царапина не кровоточит полчаса, — возразила Кейт твёрдо. — Лекарь. Сейчас. Не обсуждается.

Она шагнула к двери, распахнула её.

В коридоре стоял стражник — тот самый, с синими волосами и шрамом через бровь. Выпрямился, когда дверь открылась.

— Ваше Величество?

— Где лекарь? — спросила Кейт.

— Уже идёт, буквально пару минут, — кивнул стражник.

— Поторопи.

— Слушаюсь. — Он развернулся, зашагал прочь — быстро, чеканя шаг.

Кейт закрыла дверь, вернулась к нам.

— Во-вторых, — она посмотрела на меня, — тебе нужно научиться контролировать его тело и магию. Потому что если ты потеряешь контроль...

Она не закончила, но молчание было красноречивее слов.

— Я могу научить, — вмешался Лис. — Уже начал. Она справляется... неплохо. Для новичка.

Кейт усмехнулась.

— Неплохо — недостаточно. Но это решаемо. — Пауза. — В-третьих, и самое важное — артефакт. Нужно найти способ вернуть вас обратно.

Она подошла ближе, и взгляд стал серьёзным.

— Алистор, ты знаешь кого-то, кто разбирается в таких вещах?

Лис задумался, потёр подбородок, жест абсурдный на женском лице.

— Может быть, — протянул он медленно. — Есть один... эксцентричный тип. Живёт неподалёку. Коллекционирует артефакты, изучает древнюю магию. Если кто и знает про обмен тел — так это он.

— Как его зовут?

— Маэлор Костоплёт.

Кейт застыла.

— Костоплёт? Серьёзно? Тот самый Костоплёт, пытавшийся четыре века назад воскресить мёртвого дракона и чуть не уничтоживший половину Подгорья?

— Он самый, — Лис ухмыльнулся. — Но с тех пор поумнел. Вроде как.

— Вроде как, — эхом повторила Кейт с сомнением. — Отлично. Просто замечательно.

Она потёрла виски, словно чувствуя приближение головной боли.

— Ладно, завтра к нему поедем. Как только Аделин немного восстановится и...

Стук в дверь её прервал.

— Войдите, — бросила Кейт.

Дверь открылась, и вошёл фейри.

Старый — на вид лет семьдесят, хотя, зная фейри, ему могло быть и триста, и тысяча. Седые волосы до плеч, перевязанные кожаным шнурком. Морщины изрезали лицо — глубокие, как трещины в старом дереве. Глаза цвета мха — зелёные с коричневыми вкраплениями — смотрели внимательно, остро, с тем спокойствием, приходящим только с веками практики.

В руках он нёс деревянный сундучок, украшенный резьбой.

— Меня звали? — тон был мягким, чуть хриплым, как шелест сухих листьев.

Старик остановился перед дверью, поклонился — медленно, с достоинством, не зависевшим от спешки королевы.

— Прошу прощения за задержку, Ваше Величество. У юной леди из Павертон случился... инцидент с ядовитым плющом. Пришлось применить противоядие.

Кейт закатила глаза.

— Конечно. Плющ. — Она отступила, пропуская его внутрь. — Входите, мастер Крокс. У нас тут более серьёзная рана, чем сыпь от растений.

Старик вошёл неспешно, окинул комнату оценивающим взглядом — задержался на мне, потом перевёл внимание на Лиса.

— А, вот она, — произнёс он просто, приближаясь. — Молодая леди, давайте посмотрим, что у нас.

Он поставил сундучок на ближайший стол, открыл. Внутри — аккуратные ряды склянок, бинтов, инструментов, блестевших в свете светильников.

— Присаживайтесь, дитя, — он указал на кресло рядом. — И покажите рану.

Лис подошёл, опустился в кресло с осторожностью, выдававшей боль. Прижал руку к боку крепче.

Крокс присел рядом на табурете, протянул руку.

— Нужно снять верх, — интонация была спокойной, профессиональной. — Чтобы я мог осмотреть должным образом.

Лис кивнул, потянулся к шнуровке и крючкам на груди, попытался расстегнуть первый крючок.

Пальцы соскользнули.

Попробовал снова — та же история. Крошечные руки дрожали — от боли или усталости, — а металлический крючок выскальзывал из пальцев, не поддавался.

— Проклятье, — прошипел Лис сквозь зубы, дёргая шнуровку яростнее. — Как вы, женщины, вообще с этим живёте?! Это же пытка! Садизм в чистом виде!

Он

— Хватит тебе, — выругался он на эльфийском — быстро, яростно, слова сливались в одну сплошную тираду проклятий. — Проклятые крючки, проклятая шнуровка, проклятые...

Я закатила глаза.

Это было смешно — видеть трёхсотлетнего фейри, проигрывающего битву с женской одеждой.

— Убери руки, — буркнула я, подходя ближе.

Лис замер, посмотрел на меня снизу вверх — серебряные глаза полны смеси благодарности и раздражения.

— Если ты думаешь, что справишься лучше...

— Заткнись и сиди тихо. Я думала, у тебя опыт в раздевании девиц.

— Поверь, опыта хватает, а терпения нет. В таких вопросах помогает кинжал.

Я опустилась на колени перед креслом, и мир сузился до этого момента.

Мои руки — его руки, большие, с длинными пальцами — потянулись к шнуровке на груди. На моей груди. Технически.

Пальцы коснулись металлического крючка.

И я замерла.

Это было... неправильно.

На стольких уровнях неправильно, что разум отказывался обрабатывать.

Я касалась своего тела. Но оно было не моим. В нём жил кто-то другой. Кто-то, смотревший на меня сейчас сверху вниз, ждавший, наблюдавший.

Жар залил лицо — его лицо, но смущение было моим.

— Ты будешь стоять так весь вечер? — интонация Лиса прорезала ступор — тихая, насмешливая. — Или всё-таки расстегнёшь эту проклятую штуку?

Я сглотнула, заставила пальцы двигаться.

Первый крючок поддался легко — щелчок, и металл разомкнулся. Второй. Третий.

С каждым движением шнуровка ослабевала, ткань расходилась, открывая бледную кожу под ней.

Мою кожу.

Дыхание сбилось — не моё, его. Я слышала, как он вдыхает чуть глубже, чуть чаще. Чувствовала напряжение, исходившее от крошечного тела в кресле.

Четвёртый крючок. Пятый.

Пальцы дрожали теперь — едва заметно, но достаточно, чтобы я это чувствовала.

Шестой и последний.

Шнуровка распалась, корсет разошёлся, и я осторожно, стараясь не причинить боли, начала стягивать его с плеч.

Ткань скользнула вниз, обнажая руки, плечи, грудь...

И я замерла.

Лис выругался сквозь зубы — тихо, удивлённо, на эльфийском, слова сливались в одну сплошную тираду, которую я не понимала, но интонация была красноречивее любого перевода.

Потому что там, где должен был быть простой чёрный топ, который обычно носила под костюмом охотницы, был кружевной лифчик.

Чёрный, почти прозрачный, с тонкими узорами, обвивавшими грудь как виноградная лоза. Изящный, женственный, совершенно не практичный и не скрывающий ничего.

Тот самый, подаренный Изабеллой на день рождения год назад со словами: «Даже охотники имеют право чувствовать себя женщинами».

Я надевала его раз. Один проклятый раз. В тот день, когда решила пойти на бал.

Почему? Зачем? Какого чёрта я надела его под костюм?

Не помню, совершенно не помню причины.

Не важно.

Важно то, что сейчас мы все трое — я, Лис и мастер Крокс — смотрели на мою грудь, обтянутую кружевом.

Тишина упала свинцовым грузом.

Крокс застыл, глаза расширились, рот приоткрылся. Потом он быстро, виновато отвёл взгляд, уставившись в потолок, будто там внезапно появилось что-то невероятно интересное.

Лис не отводил взгляда.

В серебре глаз горело что-то, заставившее моё сердце биться быстрее. Не его сердце — моё, в его теле.

Восхищение, любопытство, что-то ещё, тёмное и запретное, чего я не хотела называть.

Кейт, стоявшая у окна, обернулась на тишину.

Взгляд упал на сцену перед ней — на меня, застывшую на коленях с корсетом в руках, на Лиса, пожиравшего глазами собственную грудь в чужом теле, на старого лекаря, изучавшего потолок с видом человека, молящего богов о спасении.

Она закатила глаза так выразительно, что я почти услышала звук.

— Боже всемогущий, — пробормотала она, хватая со спинки кресла плед. — Вы серьёзно сейчас?

Она швырнула пледом прямо в Лиса. Ткань накрыла грудь, скрыв кружево от взглядов.

— Немедленно прикройся.

Интонация была жёсткой, не допускающей возражений.

Лис вздрогнул, словно очнувшись от транса. Схватил полотенце, прижал к груди.

И ленивая улыбка растянула женские губы:

— Ладно, позже изучу подробнее. У меня теперь столько времени впереди.

***

Крокс закончил обрабатывать рану — медленно, методично, нанося зелёную мазь, пахнувшую мятой и чем-то горьким. Лис шипел сквозь зубы каждый раз, когда ткань касалась воспалённой плоти, а пальцы с силой впивались в подлокотники кресла.

— Почти готово, дитя, — бормотал лекарь успокаивающе. — Потерпите ещё немного.

Он вытер руки о чистую ткань, потом положил обе ладони на рану — прямо поверх мази, пальцы растопырены, покрывая всю область повреждения.

Закрыл глаза.

Губы зашевелились — сначала беззвучно, потом тихим шёпотом на языке, которого я не понимала. Древний, текучий, похожий на журчание ручья и шелест листвы одновременно.

Под его ладонями вспыхнул свет — тускло-зелёный, мягкий, как свечение мха в лесной чаще. Он пульсировал в такт словам, разливался по коже, просачивался в рану.

Лис замер, перестал дышать. Серебряные глаза широко распахнулись.

Я смотрела, как кожа под руками лекаря начала меняться. Воспалённые края раны бледнели, краснота отступала. Рваные края плоти сползались ближе, медленно, почти незаметно, но неумолимо. Кровь перестала сочиться, подсохла, превратилась в тонкую корочку. И там, где секунду назад была длинная, кровоточащая рана, теперь осталась только розовая линия — свежий шрам, уже начинавший бледнеть.

— Вот так лучше, — пробормотал лекарь с удовлетворением, вытирая пот со лба. — Заживёт окончательно за сутки. Шрама почти не останется.

Потом Крокс подошёл ко мне, достал чистую ткань, смочил в той же зелёной жидкости. Протянул руку к моему лицу, к порезу на щеке.

— Позвольте, милорд.

Я замерла, заставила себя не отшатнуться, когда его пальцы коснулись кожи — лёгкие, профессиональные, но прикосновение фейри к моему лицу всё равно заставило каждую клетку тела кричать «опасность».

Он обработал рану быстро, наложил ладонь, прошептал те же слова на древнем языке.

Зелёный свет вспыхнул под его рукой, тёплый, пульсирующий. Кожа под его ладонью зачесалась, заныла тупо, потом жар разлился по щеке. Почти приятный, как прикосновение солнечного луча после долгой зимы.

Тридцать секунд.

Он убрал руку.

Порез исчез совсем, даже шрама не осталось.

Крокс отступил, вытер руки о ткань. Лицо было усталым, линии вокруг глаз углубились, но выражение оставалось удовлетворённым.

— Вот и всё, — сказал он просто, голос чуть хриплее, чем в начале. — Вы оба в порядке. Отдыхайте, ешьте, спите. Завтра будете как новенькие.

Он собрал инструменты. Закрыл крышку, поднял сундук с лёгким кряхтением.

— Если что-то понадобится — я в восточном крыле. Всегда к вашим услугам.

Поклонился —

Остановился на пороге, не оборачиваясь.

— Ваше Величество, — тон стал тише, почти задумчивым. — Ваша магия... она нестабильна. Бурлит, рвётся наружу. Я чувствую это даже отсюда.

Пауза.

— Будьте осторожны. Свет — сильная стихия. Но неконтролируемый Свет... Может сжечь не только врагов. Держитесь подальше от... волнительных ситуаций.

***

Еду принесли через десять минут.

Не две, как требовала Кейт, но достаточно быстро, чтобы она не устроила разнос слугам.

Двое фейри внесли два подноса — один серебряный, украшенный резьбой, второй простой, деревянный.

Серебряный поставили передо мной.

На нём лежало... искусство.

Фрукты светились изнутри тускло-золотым. Один похож на яблоко, но размером с два кулака, цвета расплавленного рубина. Гроздь ягод — каждая с ноготь — внутри плясали крошечные искры.

Хлеб тёмный, почти чёрный, с золотистой корочкой. Пах орехами, мёдом, чем-то пряным.

Сыр трёх видов. Мясо тонко нарезанное, розовое. Вино цвета крови с золотым отливом.

Деревянный поднос поставили перед Лисом.

Я посмотрела и едва не рассмеялась.

Консервы. Три жестяные, открытые банки. Коричневая масса, больше всего напоминавшая собачий корм. Может, и был собачий — кто знает, что фейри считали «человеческой едой».

Рядом — кусок чёрствого хлеба, яблоко с тёмным пятном на боку и кружка с чем-то мутным.

Лис уставился на свою тарелку. Потом на мою. Потом обратно.

Молчание затянулось.

— Это... — интонация вырвалась медленно, с нарастающим ужасом, — это серьёзно?

Наэрис, стоявшая у двери с невозмутимым лицом, склонила голову.

— Человеческая пища, как приказывала Её Величество. Мы нашли её в кладовой.

Кейт застонала, прикрыв лицо руками.

— Наэрис...

— Что, Ваше Величество? — тон был вежливым, но под поверхностью я слышала насмешку. — Вы просили человеческую еду. Это человеческая еда.

Лис ткнул вилкой в коричневую массу. Она хлюпнула.

Потом, как ни в чём не бывало, зачерпнул полную вилку и отправил в рот.

Стал жевать с энтузиазмом — челюсть двигалась энергично, а брови заинтересованно приподнялись.

Один из слуг — молодой фейри с длинными белыми волосами — поморщился так сильно, что лицо исказилось. Отвернулся, прикрыв рот рукой.

Второй слуга, постарше, просто уставился с выражением шока и лёгкого отвращения.

Наэрис осталась невозмутимой, но уголок её губ дрогнул — едва заметно.

Лис не заметил. Или не обратил внимания. Продолжал жевать, кивая сам себе.

Проглотил.

— Хм, — произнёс он задумчиво. — Интересная текстура. Плотная, немного... вязкая. — Ещё укус. — Вкус странный, но не отвратительный. Солоноватый, с лёгким привкусом... — он прищурился, — ...металла? Или это просто банка.

Молодой слуга издал звук, похожий на сдавленный стон.

Лис поднял взгляд, посмотрел на прислугу с той невинной улыбкой, обещавшей неприятности.

— Не желаете попробовать? — он протянул вилку в сторону Наэрис, на которой болталась коричневая масса. — Наэрис? Вы же так старательно это для меня нашли. Было бы невежливо не разделить со мной трапезу.

Наэрис замерла. Лицо оставалось невозмутимым, но я видела, как напряглись мышцы в скулах. Для неё это была просто дерзкая гостья-человек.

— Благодарю за предложение, — интонация была ровной, но чуть холоднее обычного. — Но я уже поела.

— О, какая жалость, — Лис повернулся к слугам. — А вы? — Вилка качнулась в их сторону. — Уверена, такой деликатес не каждый день доводится отведать.

Молодой слуга побледнел так сильно, что белые волосы слились с кожей лица.

— Я... мы... — голос сорвался.

Наэрис бросила быстрый взгляд на меня — на короля, сидящего за столом молча. Ждала, что я вмешаюсь? Прикажу гостье замолчать?

Я промолчала, с трудом сдерживая улыбку.

— Если Вашему Величеству, — Наэрис обратилась ко мне, тон стал чуть резче, — на данный момент больше ничего не требуется, мы удалимся и позволим вам насладиться трапезой в уединении.

— Да, — я кивнула, стараясь, чтобы голос звучал по-королевски. — Можете идти.

— Конечно-конечно, — Лис великодушно махнул вилкой, и кусочек массы чуть не слетел прямо на молодого слугу, отпрыгнувшего в сторону. — Бегите-бегите. Мы тут сами справимся с этим... — он задумчиво посмотрел на тарелку, — ...кулинарным шедевром.

Слуги поклонились — мне, как Королю, потом Кейт — так быстро, будто их ударило молнией, и практически выбежали из комнаты.

Наэрис задержалась на секунду дольше. Её взгляд скользнул на Лиса — на дерзкую гостью-человека, позволявшую себе слишком много. Потом на меня. Что-то промелькнуло в серых глазах — недовольство? Подозрение, что король позволяет этой смертной слишком много вольностей?

Дверь закрылась.

Лис опустил вилку, откинулся на спинку стула и расхохотался — звонко, весело, моим смехом, но его интонациями.

— Боги, — выдавил он между приступами, — видели их лица? Особенно молодого? Он чуть не упал в обморок!

Кейт покачала головой, но губы дрогнули в улыбке.

— Ты невозможен.

— Знаю, — он вытер слёзы с моих глаз. — Но весело же. Наэрис думала, что поставит меня в неловкое положение этой... — он ткнул в тарелку, — ...гадостью. А я просто развернул ситуацию.

Он взял кружку с мутной водой, поднял как в тосте.

— За человеческую находчивость. И за то, что триста лет жизни научили меня не морщиться от плохой еды.

Шаги удалились по коридору, растворились в тишине дворца.

Лис доел содержимое банки — методично, без спешки, будто это был деликатес, а не сомнительная масса неопределённого происхождения. Взял яблоко, повертел в руках, откусил с характерным хрустом.

— Яблоко подгнившее, — заметил он между укусами. — Но сорт неплохой, сладкое. Напоминает те, что продают на рынке в Ковент-Гардене. — Ещё укус. — Покупал там иногда, когда гулял инкогнито по Лондону.

Он посмотрел на моё блюдо — на фрукты, светившиеся изнутри тускло-золотым, на вино цвета крови с золотым отливом — и что-то изменилось в его взгляде. Потемнело, стало тоскливым.

— Хотя, — интонация стала тише, задумчивее, — еда фейри... это другое. Это не просто вкус. Это опыт. Магия в каждом кусочке. Воспоминание. — Пауза, в которой слышалась боль. — Скучаю.

Я медленно взяла кусочек хлеба, задержала его перед губами на мгновение — последний шанс передумать, последняя секунда сомнения, и откусила.

И мир исчез.

Осталось только это: сладость мёда, текшего по языку как расплавленное золото, горечь орехов, терпкая и глубокая, пряность трав, названий которым я не знала и никогда не узнаю.

Всё слилось в

Тепло разлилось по телу — не поверхностное, не то, что даёт обычная пища. Оно просочилось в каждую клетку, наполнило усталые мышцы новой силой, залечило мелкие царапины, о которых я даже не помнила. Разлилось где-то в груди, там, где жила магия Света, и она отозвалась — тихо, довольно, будто узнала родное.

Глаза закрылись сами. Я не хотела, не планировала, просто тело решило за меня — отключило зрение, чтобы вкус стал единственной реальностью.

Стон вырвался — тихий, низкий, идущий откуда-то из глубины груди. Непроизвольный. Я не могла его остановить, даже если бы пыталась.

— Прекрати, — интонация Лиса донеслась издалека, сквозь пелену наслаждения.

Я открыла глаза. Он смотрел на меня через стол — серебряные глаза на моём лице горели чем-то острым. Зависть, ностальгия, тоска по тому, что он потерял, хотя бы временно.

Кейт рассмеялась — негромко, с пониманием, приходящим только от личного опыта.

— Я тоже так стонала, — призналась она, и в янтарном взгляде плясали воспоминания. — Первый раз, когда попробовала еду фейри. Это незабываемо. Навсегда запечатлевается в памяти. — Пауза. — Ничто в человеческом мире даже близко не стоит.

Она посмотрела на Лиса с мягкостью сестры.

— Но ты продержишься. Человеческая еда тоже хороша. По-своему.

— Легко говорить, — буркнул он, откусывая яблоко почти агрессивно. — Ты можешь есть и то, и то. А я застрял в теле, где максимум удовольствия — хороший сыр.

Я взяла ягоду — крошечную, размером с ноготь, внутри которой плясали искры, и надкусила.

Сок взорвался на языке.

Сладкий, но не приторный. С искорками, покалывавшими приятно — как шампанское, только в тысячу раз лучше. Они плясали по языку, по нёбу, скользили вниз по горлу, оставляя за собой след тепла и чего-то ещё. Радости? Эйфории? Я не знала слов для этого ощущения.

Ещё стон — глубже предыдущего, идущий из самого живота.

Лис закрыл глаза, откинулся на спинку стула как человек, терпящий изысканную пытку.

— Всё, — выдохнул он в потолок. — Ты официально меня убиваешь. Медленно, с наслаждением и абсолютно безжалостно.

Кейт прыснула в чашку.

— Алистор, не драматизируй.

— Я не драматизирую! — Он открыл глаза, посмотрел на меня с мукой в серебре. — Она там жрёт нектар богов и стонет как... как... — он осёкся, краснея моим лицом. — Неважно. Просто прекрати издавать эти звуки. Умоляю.

Я попробовала сдержаться. Взяла кусочек мяса — тонко нарезанного, розового, почти прозрачного. Положила в рот, сомкнула губы плотнее, решив не издать ни звука.

Мясо растаяло на языке.

Буквально. Не нужно было жевать — оно просто... исчезло, превратилось в чистый вкус. Сладкий и солёный одновременно, нежный и насыщенный, с послевкусием дыма и специй, и чего-то ещё, дикого и лесного.

Стон вырвался тише на этот раз — но всё равно слышимый, предательский.

Лис застонал в ответ:

— Боги, дай мне силы, — пробормотал он, хватая хлеб и откусывая большой кусок, будто пытаясь заглушить воспоминания.

Я продолжала есть, стараясь сдерживать звуки, но каждый кусочек был открытием. Сыр — сливочный, тающий, с привкусом трав и чего-то цветочного. Ещё фрукт — этот похож на персик, но кожица переливалась всеми оттенками заката, а мякоть была настолько сочной, что сок потёк по подбородку.

Я вытерла его тыльной стороной ладони — большой, чужой ладони — не в силах оторваться от еды.

Лис доедал свою человеческую пищу с видом человека, смирившегося с судьбой. Но взгляд всё равно возвращался к моей тарелке — снова и снова. Тоскливый, завистливый, полный воспоминаний о том, что он потерял.

Кейт смотрела на нас обоих — на меня, поглощавшую еду фейри с закрытыми от наслаждения глазами, на Лиса, страдавшего в тишине — и улыбалась.

Тепло, с пониманием.

— Вы оба невозможны, — сказала она мягко. — Но... мило. По-своему.

Я доела последний кусочек хлеба, откинулась на спинку стула. Тело было сытым — не просто сытым, наполненным. Энергия текла по венам, а магия под кожей довольно мурлыкала.

И впервые за всё время я почувствовала что-то похожее на настоящее удовольствие.

***

После еды Кейт повела меня в соседнее помещение.

— Купальня, — объявила она, распахивая дверь. — Лис любит принимать ванну после долгих путешествий. Говорит, что это единственный способ смыть не только грязь, но и... воспоминания.

Я переступила порог и замерла.

Комната была огромной, облицованной белым мрамором с золотыми прожилками. В центре бассейн, встроенный в пол, размером с небольшое озеро. Вода в ней парила, источая аромат лаванды и чего-то ещё, цветочного и успокаивающего.

Вдоль стен — полки с флаконами, мылом, маслами. Зеркала — огромные, в золотых рамах — покрывали всю дальнюю стену от пола до потолка.

— Наслаждайся, — Кейт положила свежее полотенце на скамейку. — Я пришлю слугу, если понадобится помощь.

— Нет! — слово сорвалось слишком резко. — Не надо. Я... сама справлюсь.

Она понимающе улыбнулась.

— Хорошо. Тогда я оставлю тебя.

Дверь тихо за ней закрылась, и я осталась одна.

С чужим телом, которое нужно было помыть.

Не смотри. Просто не смотри.

Руки дрожали, когда я начала снимать рубашку. Я держала взгляд на полу, на белом мраморе под ногами, отказываясь поднимать глаза к зеркалам, манившим с дальней стены.

Ткань прилипла к коже от пота и грязи. Я стащила её через голову, бросила в сторону, не глядя.

Потом брюки. Пальцы нашли пуговицы, расстегнули одну за другой — механически, не думая. Стянула ткань вниз, оставив её лужей у ног, и замерла.

Голая.

В чужом теле.

Воздух касался кожи — прохладный, но не холодный. Я чувствовала его движение по спине, по плечам, по...

Не думай, не смотри, просто иди в воду.

Я зажмурила глаза так сильно, что в висках заныло, нащупала край ступени пальцами ног и ступила в воду.

Тепло окутало стопу, поднялось выше — к лодыжке, к голени, к бедру. Я опустилась медленно, держа глаза закрытыми, пока вода не накрыла с головой.

Тишина.

Под водой не было ничего, кроме приглушённого гула крови в ушах и тепла, просачивавшегося в кожу, в мышцы, в кости.

Я всплыла, вытерла лицо, откинула мокрые волосы назад.

И сидела там на нижней ступени, обхватив колени руками,

Это просто тело. Временное. Не моё.

Но любопытство жило где-то в глубине, тихое, настойчивое. Шептало вопросы, на которые я не хотела отвечать.

Каково это — быть им? Жить в этой коже? Двигаться с этой силой?

Как он видит мир этими глазами?

Я провела рукой по воде. Пальцы длинные, сильные, совсем не похожие на мои. Запястье широкое, вены проступают под кожей чёткими линиями.

Взгляд скользнул выше.

К предплечью — мускулистому, покрытому тонким слоем волос. К руне, мерцавшей тускло-серебристым на внутренней стороне запястья. Я провела пальцем по ней, и магия под кожей откликнулась — слабо, как эхо.

Ещё выше.

К плечу. К груди.

Я резко отвела взгляд.

Не смотри.

Заставила себя взять мыло — оно пахло сандалом и чем-то ещё, терпким. Намылила руки, потом грудь, живот, ноги и ниже. Механически, быстро, не задерживаясь.

Вода стала мутной от грязи. Я погрузилась снова, ополоснулась, встала.

Вода стекала по телу ручьями, звенела, падая обратно. Я вышла, схватила полотенце, начала вытираться, всё ещё не поднимая взгляда.

Но воздух в комнате изменился. Стал плотнее и тяжелее. Будто само пространство ждало.

Посмотри.

Я сжала полотенце в кулаке так сильно, что пальцы заломило.

Не надо. Не смотри. Это неправильно.

Но любопытство было сильнее страха. Я сделала глубокий, дрожащий вдох. Подняла голову и открыла глаза.

***

Огромное зеркало во всю стену было безжалостным в своей честности.

Он смотрел на меня.

Алистор. Лис. Король Света.

Голый, мокрый, прекрасный и чужой одновременно.

Высокий — почти на голову выше, чем я привыкла видеть мир. Широкоплечий, но не массивный. Линии тела были выверены с той точностью, приходящей только с веками тренировок и боёв. Мускулы жилистые, чёткие, каждая линия говорила: быстрый, сильный, смертельный.

Кожа бледная, почти светящаяся в мягком свете светильников. Влажная, с каплями воды, стекавшими по груди, по животу, ниже...

Я заставила взгляд вернуться выше.

К лицу.

Рыжие волосы — мокрые, тёмные от воды — прилипли ко лбу, к вискам, падали на плечи тяжёлыми прядями. Скулы резкие, точёные, будто высеченные из мрамора. Челюсть квадратная, покрытая щетиной — рыжеватой, мягкой на вид.

Губы — я смотрела на них слишком долго — полные, чувственные, сейчас приоткрытые, потому что дыхание сбилось.

И глаза цвета расплавленного металла, цвета лунного света на лезвии клинка. Смотревшие прямо на меня.

Его глаза.

Я сделала шаг ближе к зеркалу — медленно, как во сне. Отражение повторило движение.

Ещё шаг.

Теперь я стояла так близко, что видела каждую деталь.

Шрамы.

Десятки.

Тонкая белая линия через рёбра — длинная, от правой ключицы до левого бока. Неровная, будто клинок входил медленно. Я провела пальцами по ней — кожа там другая, более грубая.

Кто сделал это? Когда? И почему он выжил?

Ещё один шрам на правом плече — звездообразный, с расходящимися лучами. След от стрелы? Или от магии?

Мелкие царапины вдоль рёбер. Старый и побелевший ожог на внутренней стороне предплечья.

Каждый шрам рассказывал историю, которую я никогда не узнаю.

Взгляд скользнул ниже.

К груди — широкой, с чёткими линиями мышц, поднимавшихся и опускавшихся в такт дыханию. К плоскому животу с кубиками пресса, к линии волос, ведущей вниз от пупка...

Моё дыхание — его дыхание — сбилось окончательно.

Я знала, что не должна смотреть.

Знала, что это нарушение — не просто границ, а чего-то большего, более интимного.

Но взгляд опустился сам.

И я увидела.

Вот теперь увидела по-настоящему.

В кустах было темно, я закрывала глаза, руки дрожали от паники и стыда. Я касалась, но отказывалась смотреть. Делала всё на ощупь, в спешке, лишь бы закончить этот кошмар быстрее.

Но сейчас.

Сейчас свет — мягкий, тёплый, безжалостный в своей честности — заливал каждую деталь. Зеркало не давало спрятаться.

Воспоминание его слов на поляне взорвалось в голове с издевательской ясностью: «Тысячи лет эволюции и хорошей генетики делают нас поистине выдающимися в определённых местах».

Он не преувеличивал.

Даже сейчас, в спокойном состоянии, это было... внушительно. Пугающе, завораживающе.

Линия бедра, мускулы, ведущие вниз, светлая кожа, контрастирующая с рыжеватыми волосами у основания — медными в этом свете, почти золотистыми...

Жар взорвался на лице, полыхнул по шее, груди, всему телу. Я отвела взгляд резко — так быстро, что мир поплыл. Но отражение в зеркале не отпускало.

Я видела, как румянец разливается по щекам — по его щекам. Как губы приоткрылись чуть шире, пропуская учащённое дыхание. Как зрачки расширились, поглощая серебро радужки.

И что-то ещё. Что-то, чего я не ожидала.

Тело откликнулось.

На мой взгляд, на мои мысли, на тепло, разливавшееся где-то в животе — низко, глубоко, в месте, которого у меня никогда не было.

Между ног начало меняться. Медленно. Сначала почти незаметно.

Но я чувствовала это — прилив крови, лёгкое покалывание, тяжесть, нараставшую с каждой секундой. Начало того процесса, который я ощущала только со стороны.

Когда Джаспер целовал меня тайком в тёмном коридоре — долго, отчаянно, прижимаясь всем телом — и я чувствовала это сквозь ткань его брюк. Твёрдость, впивавшуюся в живот, пугавшую и завораживавшую одновременно.

Когда Лис на балу прижал меня к стене в тёмной комнате, его бедро между моих ног, тело вжалось в моё, и я почувствовала то же самое — твёрдость, жар, обещание чего-то, чего я не понимала.

Но снаружи.

Всегда снаружи.

А сейчас...

Сейчас это было внутри. Часть меня. Мой собственный процесс, моя реакция, мои ощущения.

Покалывание усилилось. Кровь приливала активнее. Тяжесть превращалась в что-то большее — настойчивое, требовательное, невозможное игнорировать.

Нет. Не смотри. Не думай. Не...

Но рука опустилась сама. Дрожащие пальцы коснулись — там, внизу, где всё менялось, твердело, наливалось жаром.

Обхватили.

Боже.

Горячее, твёрдое, пульсирующее под пальцами в такт бешеному сердцебиению.

Я сжала — не сильно, осторожно, испуганно.

Ощущение ударило волной по всему телу. Острое, незнакомое, шокирующее и...приятное. Слишком приятное.

Рука двинулась сама — вверх, медленно, неуверенно. Кожа скользила под пальцами, шелковистая и горячая одновременно. Потом вниз.

Стон вырвался — тихий, низкий, полный шока и чего-то ещё, чего я боялась назвать.

— Занимаешься саморазвитием, красавица?

Голос — мой голос, высокий и женский, но интонация абсолютно его — прорезал тишину купальни как удар хлыста.

Я замерла, и кровь мгновенно отхлынула от лица. Холодные иглы дёрнули нервы, а паника взорвалась белой вспышкой.

Рука рефлекторно дёрнулась в сторону, вверх —

Равновесие рухнуло.

Я упала — неловко, тяжело, с глухим стуком о мрамор, отозвавшимся эхом по стенам. Локоть больно врезался в пол, воздух вышибло из лёгких одним ударом.

— Чёрт! — выскочило хрипло, на выдохе.

Я перекатилась на бок, схватила полотенце, валявшееся у края бассейна, и прижала к бёдрам, прикрывая, отчаянно пытаясь спрятать то, что секунду назад держала в руке.

Подняла голову.

Лис замер в дверном проёме с той невозмутимостью, бывшей хуже любой насмешки.

В моём теле, всё ещё в кожаном костюме охотника — корсет со шнуровкой, узкие штаны, сапоги. Волосы растрепались, выбились из кос, падали на плечи тёмными прядями. Руки скрещены на груди, поза расслабленная, будто он наблюдает за особенно занятным представлением.

Его взгляд смотрел прямо на меня.

На губах играла насмешка — лёгкая, знающая, полная того понимания, заставившего меня пожелать провалиться сквозь мраморный пол.

— ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! — крик сорвался с его голосом, но нота взлетела высоко, истерично.

— Хочу искупаться, — ответил он просто, как будто это объясняло всё. Шагнул внутрь, закрыл за собой дверь тихо, почти нежно — щелчок замка прозвучал как приговор. — Как и ты, очевидно. Хотя, судя по тому, чем ты занималась...

Пауза затянулась, а ухмылка расползлась шире.

— ...гигиена была не единственной целью.

Он подошёл ближе, остановился у полки с маслами и мылом, и потянулся к крючкам на груди.

Начал расстёгивать.

Один. Щелчок — лёгкий, почти бесшумный. Металл разомкнулся мгновенно, без усилия.

Второй, третий, четвёртый. Пальцы двигались быстро, уверенно, без единого запинки, с той лёгкостью, приходящей только от практики. Крючки поддавались легко, будто сами расстёгивались в его руках.

Я уставилась, не веря собственным глазам.

— Ты... — слово застряло в горле, не желая выходить. — Ты же... раньше не мог...

Он поднял взгляд, встретился со мной глазами, и в уголках губ заиграли искры триумфа.

— О, это? — он легко взмахнул рукой, будто речь шла о чём-то незначительном. — Конечно мог. Просто... было забавнее притвориться, что не могу.

Пятый крючок. Шестой.

— Видеть, как ты краснеешь, — продолжал он, расстёгивая последний, а тон стал тише, интимнее, — опускаешься на колени передо мной, прикасаешься к моей... к своей груди дрожащими руками, стараешься не смотреть мне в глаза...

Корсет разошёлся, обнажая тот самый чёрный кружевной лифчик под ним.

— Это было восхитительно. Я не мог упустить такую возможность полюбоваться.

Он скинул корсет одним движением.

— Ты врал?! — голос сорвался на крик, полный предательства и ярости. — Всё время Врал?!

— Не врал, — поправил он философски, потягиваясь к застёжкам на штанах с той же лёгкостью. — Просто... немного приукрасил ситуацию. Для драматического эффекта. Ты же знаешь, я люблю хорошее представление.

— Ты... Ты... — ярость душила, слова застревали в горле, не складывались в связные предложения.

— Извращенец! — выкрикнула я наконец, вскакивая на ноги и держа полотенце одной рукой как щит.

Рванула к двери.

Он переместился — быстро, слишком быстро для человеческого тела — и встал на пути прежде, чем я успела сделать три шага. Крошечная фигура в лифчике и расстёгнутых штанах перегородила выход, превратившись в непреодолимую преграду.

— Куда спешишь? — тон был вкрадчивым, почти ласковым, но насмешка читалась в каждом слоге. — Мы же ещё не закончили... беседу.

— Отойди!

— Нет, — он скрестил руки на груди, и поза стала непоколебимой. — Не отойду. Мы недоговорили.

— Мне всё равно! — я попыталась протиснуться мимо, используя преимущество в росте и весе.

Он не сдвинулся ни на дюйм. Просто застыл на месте, блокируя проход, с той улыбкой, обещавшей неприятности и не оставлявшей выбора.

— Кстати, — произнёс он небрежно, будто обсуждал погоду или выбор вина к ужину, — забыл упомянуть. Первый долг.

Желудок провалился куда-то вниз, в ледяную пропасть.

— Что? — слово вышло хрипло, едва слышно.

— Помнишь? Три кольца — три долга. — Глаза цвета расплавленного серебра впились в меня, не давая отвести взгляд. — Первый: я решил, что слишком соскучился по своей уютной постели. Своей комнате. Своим вещам. Запаху дома.

Пауза затянулась, наполнилась торжеством, слышавшимся в каждом невысказанном слове.

— Поэтому мы спим вместе. В одной кровати. Сегодня. И, возможно, завтра. И послезавтра. Пока я не насыщусь ощущением дома настолько, чтобы отпустить.

Мир качнулся, пол поплыл под ногами.

— Ты не можешь...

— Могу, — перебил он тихо, но в голосе слышалась сталь. — Ты взяла мои кольца без спроса. Теперь я беру своё. Справедливо, как я и говорил.

Он сделал паузу, и губы изогнулись в опасной ухмылке.

— Кстати, отказ повлечёт за собой... страшные последствия. Магия не любит уклонистов от долгов и может наказать самым неожиданным образом. Советую не проверять. Не хочу потом лечить тебя от какой-нибудь бесконечной икоты. Или хуже.

Он отступил на шаг, освобождая проход, словно дарил мне свободу, которой на самом деле не было.

— И не бойся, — добавил он с той интонацией, бывшей хуже любой насмешки, вкрадчивой и почти успокаивающей. — Я не собираюсь тебя трогать. Если ты, конечно, сама не попросишь.

Пауза, в которой повисло обещание.

— Слово джентльмена. — Ухмылка углубилась, обнажив намёк на зубы. — Так вроде принято у вас говорить, да?

Он повернулся обратно, начал стягивать штаны с той же лёгкостью, с какой расстёгивал крючки.

— А теперь иди, красавица.

Голос понизился, стал тише, интимнее, полон обещаний, пугавших меня.

— Я скоро приду.

***

Я стояла, сжимая полотенце так сильно, что пальцы заныли от напряжения. Дрожала — от ярости, от стыда, от абсолютного бессилия перед лицом его манипуляций.

Он поймал меня в самый уязвимый момент.

Видел то, что никто и никогда не должен был увидеть.

Притворялся беспомощным, чтобы я сама расстегнула ему одежду, опустилась на колени, прикоснулась.

И теперь использовал всё это как рычаг, выкручивая мне руки с улыбкой на губах.

Ублюдок.

Я развернулась резко, выскочила из купальни и хлопнула дверью так сильно, что она задрожала в косяке, а петли протестующе заскрипели.

За спиной донёсся его смех — тихий, довольный, полный торжества победителя.

И я поняла одно с абсолютной ясностью.

Эта ночь будет долгой.

Очень, очень долгой.

Глава 6

Сон был тяжёлым, липким, наполненным обрывками

Я бежала. От чего-то. Тени гнались за мной по тёмному лесу, где деревья росли так плотно, что ветви сплетались над головой в непроглядный купол. Не было ни луны, ни звёзд — только чернота, давившая со всех сторон. Ветви хлестали по лицу, оставляя жгучие полосы на коже. Корни цеплялись за ноги, старались свалить, утащить в землю. Я спотыкалась, падала на колени, вскакивала и снова бежала, не зная куда, зная только, что останавливаться нельзя. Позади тяжёлое и хриплое дыхание. Оно настигало меня, вот-вот схватит, вот-вот...

Звук вырвал меня из сна.

Тихий, почти неслышный, растворявшийся в ночной тишине как выдох.

Но в абсолютном безмолвии спящего дворца он прозвучал громко, как набат, разбивший кошмар на осколки.

Я замерла между сном и явью, не открывая глаз, не шевелясь, не дыша. Сердце колотилось яростно — остаток паники от погони, которая ещё не отпустила. Дыхание было сбитым, рваным, слишком громким в собственных ушах.

Что это было?

Тишина ответила долгая, тягучая, такая плотная, что её можно было почти потрогать.

Я прислушалась, вцепившись в остатки сна как в спасательный круг, отчаянно желая, чтобы это оказалось его частью.

Потом — снова.

Тихий, осторожный, едва различимый шорох ткани. Кто-то шевелился рядом, пытаясь не разбудить, двигаясь медленно, словно крался.

Кто-то рядом.

Память вернулась разом, как ушат ледяной воды, смывший последние остатки сна.

Кровать. Огромная кровать с балдахином. Комната Лиса. Его долг. Обещание — угроза — что мы будем спать вместе.

Я ждала его. Сидела на краю постели, закутавшись в одеяло как в броню, злилась, кипела от раздражения, а потом... заснула?

Когда он пришёл?

Как давно здесь?

Почему я не услышала?

Ещё звук. Тише предыдущего, но явственный.

Дыхание.

Не ровное, не спокойное, не то размеренное дыхание спящего человека, которое я инстинктивно ожидала услышать.

Учащённое, прерывистое, с лёгким придыханием на выдохе — едва слышным, но различимым.

Я прислушалась внимательнее, всё ещё не открывая глаз, всё ещё притворяясь спящей, хотя не знала, зачем. Инстинкт, может быть. Или страх узнать правду о том, что происходит в дюйме от меня.

Воздух в комнате был неподвижным, тяжёлым, наполненным теплом от летнего воздуха. Но через аромат лаванды от постели, через запах сандала и дыма, пропитавший всю комнату, пробивалось что-то ещё.

Мускус.

Лёгкий, едва уловимый, но явственный для обострённых чувств моего нового тела.

Запах возбуждения.

Понимание ударило как ледяная волна, накрывшая с головой, лишившая воздуха.

Нет.

Он не может.

Не посмеет.

Но ещё один звук разбил надежду на то, что я ошибаюсь.

Тихий стон, подавленный, сдержанный, но явственный — как будто он пытался удержать его внутри и до конца не смог.

Шорох усилился. Движение ритмичное, медленное, осторожное.

Боги! Он правда это делает.

Он удовлетворял себя.

В моём теле.

В дюйме от меня, думая, что я сплю.

Или...

В моём животе началось тепло. Почти незаметное сначала, как предвестник, как первая искра, вот-вот разгорающаяся пожаром.

Лёгкое покалывание. Странное, непривычное, пугающее в своей новизне.

Нет, прекрати, игнорируй это.

Но тело не слушалось.

Покалывание усилилось, превратилось в жар, растекавшийся по телу. Я чувствовала — с отвратительной, унизительной ясностью — как кровь устремляется туда, где у меня никогда ничего не было, где сейчас жило его тело, его плоть, его проклятая физиология, не дававшая мне покоя с того самого момента в купальне.

Кровь наполняла, растягивала, отвердевала плоть, не принадлежавшую мне.

Между ног начало медленно, но неумолимо меняться.

Мягкость превращалась в упругость. Упругость — в твёрдость. С каждой секундой, с каждым ударом сердца она нарастала. Кровь пульсировала, наполняя то место, которое я отчаянно пыталась игнорировать.

Я инстинктивно сжала бёдра, напрягая мышцы, пытаясь остановить, подавить, заставить это прекратиться. Как будто сжатие мышц могло остановить этот процесс.

Бесполезно.

Твёрдость увеличивалась, несмотря на все мои попытки. Настойчиво и требовательно давила на ткань штанов изнутри. Пульсировала в такт сердцебиению — тяжело, ритмично, как второе сердце, бившееся там, где его быть не должно.

И с ней пришла боль.

Боль нужды. Глубокая, тупая, ноющая, растекавшаяся от паха вверх к животу, вниз к бёдрам. Боль, обещавшая облегчение, если только дать ей то, чего она требует.

Тело требовало прикосновения, давления, движения, разрядки — всего того, что я не собиралась ему давать. Ни за что и никогда!

Штаны стали почти нестерпимо тесными. Ткань давила, сковывала, и каждое случайное движение — дыхание, заставлявшее живот подниматься и опускаться, непроизвольное напряжение мышц — отзывалось вспышкой ощущений. Мучительных, дразнящих, обещавших облегчение, которого не будет, потому что я скорее умру, чем снова коснусь себя там.

Я стиснула зубы так сильно, что челюсть заныла. Вцепилась в одеяло, скрученное вокруг меня коконом, сжала ткань в кулаках так, что пальцы заломило.

Не думай об этом, игнорируй, оно само пройдёт.

Но как игнорировать то, что растёт, твердеет, болит с каждой секундой сильнее? Как игнорировать то, что пульсирует в такт каждому удару сердца, напоминая о себе снова и снова?

Дыхание Лиса участилось. Движение ускорилось — едва заметно, но достаточно, чтобы я это услышала. Постель под ним тихо заскрипела — ритмично, безжалостно честно в том, что происходило.

Ещё стон. Громче предыдущего. Он больше не сдерживался, или не мог, или не считал нужным.

В груди взорвалась злость — яркая, жгучая, смешанная со стыдом и беспомощностью. Направленная на него, на себя, на это проклятое тело, предававшее меня самым жестоким, самым унизительным образом.

Ублюдок.

Он делает это специально.

Знает, что я не сплю.

Наслаждается этим.

— Не спишь, красавица?

Голос — мой голос, высокий и женский, но интонация абсолютно его — прорезал тишину как удар хлыста, разорвал её на части.

Спокойный, насмешливый, абсолютно, невыносимо невозмутимый.

Я застыла, перестав дышать на полувдохе.

Он знал.

С самого начала знал.

— Знаю, что не спишь, — продолжал он, и в голосе плясала усмешка, слышимая в каждом слоге. — Тебя выдаёт дыхание. Слишком ровное, слишком контролируемое. Я даже отсюда слышу, как колотится сердце.

Пауза, наполненная торжеством.

— И... кое-что ещё.

Он понимает.

Конечно понимает, это его тело.

Жар залил лицо полыхнул по шее, груди, всему телу.

— Неловко, да? — в голосе звучало понимание, почти сочувствие, но под ним скрывалась насмешка, делавшая всё в тысячу раз хуже. — Предательское тело. Откликается помимо твоей воли. Встаёт, твердеет, требует внимания... а ты ничего не можешь с этим поделать.

Я не ответила. Зубы сжаты так сильно, что челюсть свело. Глаза зажмурены.

Шорох. Он двигался. Постель качнулась под его весом.

— Открой глаза, Аделин, — тон стал мягче, почти ласковым. — Поговорим как взрослые люди.

— Иди к чёрту, — слова вырвались хрипло, глухо, наполовину задушенные подушкой, в которую я зарылась лицом.

Он тихо, довольно засмеялся, с тем искренним весельем, которое было хуже любой злости.

— Вот так-то лучше. Думал, ты будешь притворяться всю ночь. Хотя, признаться, это тоже было бы... занятно.

Постель заскрипела громче — он садился, устраивался поудобнее, явно не собираясь прекращать разговор.

— Знаешь, что я обнаружил? — голос стал задумчивым, почти мечтательным, как у человека, делящегося чудесным открытием.

Пауза. Он ждал реакции.

Я молчала, вцепившись в одеяло как в спасательный круг.

— Женское тело, — продолжил он, не дождавшись ответа, и в интонации слышалось неподдельное восхищение, — устроено... гениально. Просто гениально.

Шорох ткани — он двигался снова, и я представила, как он потягивается, расслабленный, довольный, абсолютно комфортный в ситуации, убивавшей меня.

— У мужчин всё просто, — продолжал он, словно читая лекцию. — Прямолинейно. Примитивно, если честно. Ты трогаешь в одном месте, ты получаешь предсказуемую реакцию, ты доводишь до конца. Быстро, эффективно, скучно, если подумать. Триста лет одного и того же — надоедает.

Он тихо засмеялся, с той лёгкой иронией, свойственной только ему.

— Но женщины... боги, Аделин, это совсем, совсем другое.

Голос понизился, стал интимнее, тише, заставив меня напрячься ещё больше.

— Я начал медленно. Просто... исследуя. Любопытство, понимаешь? Когда ещё мне выпадет шанс побыть в женском теле? Грех не воспользоваться.

Пауза, в которой я слышала его улыбку.

— Коснулся груди легко, почти невесомо, через ткань чёрного кружева, даже не голую кожу.

Выдох — долгий, полный воспоминания.

— И пошла волна. Тёплая, медленная, сладкая. От сосков вниз, к животу, ниже. Как мёд, текущий по телу, заполняющий каждую клетку. Такое... тягучее удовольствие.

Я сжала кулаки под одеялом, ногти впились в ладони.

— Убрал руку, — продолжал он, явно наслаждаясь процессом рассказа, — и знаешь, что? Ощущение не ушло. Вибрировало эхом, требовало продолжения, как недопетая песня, как незаконченная мысль.

Молчание затянулось. Я слышала его дыхание — ровное теперь, спокойное.

— Тогда я коснулся ниже, — голос упал до шёпота, интимного, почти непристойного. — Там, между ног.

Он замолчал. Секунда растянулась. Две. Три.

— И весь мир взорвался, Аделин.

Слова прозвучали с таким благоговением, такой искренностью, что на секунду я забыла дышать.

— Не так, как у мужчин, — продолжал он, и теперь голос был полон удивления, восторга от открытия. — У нас — острое, концентрированное в одной точке. Удар молнии. Быстро, ярко, и всё.

Постель заскрипела — он садился полностью, я чувствовала движение матраса.

— У женщин... везде. Волнами. Одна накрывает, медленно поднимается от того места, где ты касаешься, разливается по животу, груди, рукам. Не успела она отступить — вторая идёт, потом третья, они наращиваются. Слой за слоем. Каждая сильнее предыдущей.

Пауза, наполненная воспоминанием.

— И когда дошло до пика... — выдох сорвался на полустоне, — я понял, почему женщины кричат. Почему теряют контроль. Почему вцепляются в простыни, выгибаются, забывают собственное имя.

Он рассмеялся — искренне, восхищённо, с тем чистым удовольствием, которое было почти заразительным.

— Потому что невозможно сдержать. Это не просто ощущение в одной точке. Это... взрывает изнутри. Проходит через всё тело разом. От макушки до кончиков пальцев ног. Каждая клетка поёт, каждый нерв горит. Ты не контролируешь это — оно контролирует тебя.

Молчание опустилось тяжёлым одеялом.

— Ты не представляешь, каково это, — голос стал мягче, почти сочувствующим. — Но скоро узнаешь.

Я лежала неподвижно, зарывшись лицом в подушку, сжимая одеяло так сильно, что руки тряслись от напряжения.

Между ног нестерпимо болело. Твёрдость усиливалась, реагируя на его слова, на образы, рисуемые им, на близость, на всё происходящее.

Прекрати говорить. Заткнись. Умоляю.

Но он не останавливался.

— Больно? — спросил он тихо, и в голосе не было насмешки. Только любопытство. Чистое, искреннее. — Там. Внизу. Знаю, что больно. Чувствую твоё тело так же хорошо, как ты чувствуешь моё.

Постель качнулась снова. Он двинулся ближе.

— Мужское возбуждение... мучительная штука, если не получаешь разрядки. Кровь приливает, давит, распирает изнутри. Ткань трёт, и каждое движение — пытка. Хочется коснуться, сжать, двигать рукой, довести до конца... но ты не можешь. Потому что гордая. Потому что злишься. Потому что это отдаст мне победу.

Я резко открыла глаза и повернула голову.

Он сидел по центру кровати — совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

В одной тонкой рубашке, едва прикрывавшей бёдра. Ткань сбилась, задралась почти до талии, обнажая длинные, стройные ноги — мои ноги, но сейчас казавшиеся чужими, соблазнительными в лунном свете, проникавшем через щель в шторах.

Тёмные волосы растрепались, падали на плечи водопадом. Кожа бледная, почти светящаяся.

Глаза цвета расплавленного серебра смотрели прямо на меня — внимательно, изучающе, с той интенсивностью, от которой хотелось отвернуться, но я не могла.

На губах играла улыбка — лёгкая, знающая, полная понимания и чего-то ещё. Чего-то тёмного.

Он наклонил голову набок — жест, чисто его, абсурдный на моём лице, но мгновенно узнаваемый.

— Видишь? — он провёл рукой по своему телу. Медленно, от шеи вниз, между грудей, к животу. — Красивое тело. Ты никогда не ценила его. Прятала под доспехами, под одеждой охотника. Стыдилась своей женственности.

Пальцы скользнули ниже, к краю рубашки.

— Но оно создано для удовольствия, Аделин. Для прикосновений, для наслаждения.

Он улыбнулся шире.

— И я намерен это доказать.

— Не смей, — слова вырвались хрипло, полные угрозы, пустой, как мы оба знали.

— Не сметь что? — он поднял бровь. — Трогать своё собственное тело? Или твоё — в зависимости от точки зрения.

Пауза, в которой его улыбка стала опасной.

— Смотри и учись, красавица.

***

Он поднялся на колени — медленно, грациозно, словно в танце.

Лунный свет, проникавший сквозь щель в шторах, упал на него — на моё тело в его власти — превращая кожу в светящийся мрамор.

Тонкая рубашка, почти прозрачная в этом свете — едва прикрывала бёдра. Ткань прилипла, обрисовывая каждую линию, каждый изгиб. Сквозь неё просвечивал силуэт — тёмные соски, напрягшиеся от прохладного воздуха, плоский живот, линия бёдер.

Он сидел на коленях, ноги слегка раздвинуты, спина прямая, и в этой позе было что-то первобытное,

— Не отводи взгляд, — прошептал он. — Хочу, чтобы ты всё видела.

Руки поползли вверх по бёдрам — медленно, ласкающе, оставляя за собой мурашки на коже. Подхватили край рубашки. Потянули вверх.

Ткань поползла, открывая дюйм за дюймом. Сначала бёдра, потом живот.

Остановились чуть ниже груди.

Рубашка скомкалась там, обтягивая и подчёркивая форму. Соски проступали сквозь тонкую ткань тёмными, напряжёнными точками.

Но между ног — ничего не скрывало.

Открытое, выставленное на обозрение в лунном свете.

Прекрасное.

Мысль пришла помимо воли, и я возненавидела себя за неё.

Одна рука сползла вниз — медленно, демонстративно. Пальцы раздвинулись, провели по внутренней стороне бедра. Вверх. Ближе.

Коснулись.

Стон вырвался — тихий, но явственный.

— Невероятно влажно, — прошептал он, и голос дрогнул. — Боги... так влажно.

Пальцы двигались — медленно, круговыми движениями по самому чувствительному месту. Не входили, просто ласкали снаружи, надавливали, тёрли.

Голова откинулась назад. Спина изогнулась дугой, грудь подалась вперёд, ткань рубашки натянулась.

— Так чувствительно, — слова выходили с трудом, прерывались дыханием. — Одно прикосновение... и жар... разливается везде...

Движение ускорилось — едва заметно. Бёдра качнулись навстречу собственной руке.

Ещё стон — громче, беззастенчивее.

Свободная рука потянулась к груди, сжала через ткань, большой палец провёл по соску.

Всё его существо дёрнулось от прикосновений в двух местах разом.

— Аделин, — имя сорвалось с губ стоном, и что-то внутри меня сжалось от звука собственного имени, произнесённого с таким... желанием.

Рука между ног двигалась быстрее. Пальцы кружили по влажности, надавливали на ту единственную точку, которая заставляла всё откликаться.

И тут он сделал это.

Медленно, деликатно убрал руку и поднял к свету.

Я увидела.

Два пальца — указательный и средний — блестели в лунном свете. Мокрые от влаги. Моей влаги, из моего тела.

Он посмотрел на них с восхищением и голодом, словно видел что-то драгоценное.

Потом повернул взгляд на меня, улыбнулся и поднёс пальцы к губам.

— Нет... — слово вырвалось хрипло, но поздно.

Влажный, розовый язычок не спеша лизнул пальцы, от основания до кончиков, смакуя.

Глаза закрылись, и с губ сорвался низкий, гортанный звук.

— Сладко, — прошептал он, облизывая губы. — Боги... так сладко. Как мёд с цветов.

Он втянул пальцы в рот полностью. Обхватил губами. Сосал — медленно, с наслаждением, щёки втянулись, язык обвивал.

Потом вытащил с мокрым звуком, который эхом отдался в тишине.

Посмотрел на меня — взгляд тяжёлый, полный чего-то тёмного.

— Хочешь попробовать? — спросил тихо, протягивая влажные пальцы через пространство между нами.

Я не ответила, не могла. Горло перехватило. Между ног болело так сильно, что я сжала бёдра, пытаясь облегчить давление.

Он усмехнулся, видя мою реакцию.

— Потом, — сказал голосом, полным обещаний. — Когда ты будешь готова, я дам тебе попробовать.

И пальцы вернулись вниз. Опустились между ног снова. И на этот раз — он не медлил.

Одним плавным движением он лёг на спину. Рубашка задралась ещё выше, являя грудь, живот, бёдра, всё между.

Ноги раздвинулись — широко, бесстыдно, не скрывая ничего в лунном свете.

Одна рука вернулась туда. Пальцы нашли то место — скользкое, горячее, пульсирующее — и начали двигаться.

Круговыми движениями. Быстро, надавливая. Тёрли именно там, где было больше всего нервных окончаний.

Другая рука сжала грудь, потёрла сосок большим пальцем.

Спина выгнулась, отрываясь от постели.

— Да, — выдохнул он. — Вот так... именно так...

Движение ускорилось. Пальцы кружили по влажности — я слышала звук, мокрый, непристойный, который разносился в тишине.

Бёдра двигались в такт — вверх, вниз, навстречу собственной руке, ища большего трения, большего давления.

Он стонал без стеснения теперь. Каждый выдох превращался в низкий, гортанный звук, полный наслаждения.

— Аделин, — имя снова, стоном, молитвой. — Смотри... смотри, что ты делаешь... что твоё тело способно чувствовать...

Голова металась по подушке. Волосы развеялись тёмным ореолом. Лицо исказилось — экстаз нарастал, приближался к краю.

Всё напряглось сильнее.

Движение между ног стало отчаянным. Пальцы летали так быстро, что размывались. Влажные звуки слились в сплошной ритм.

— Близко, — выдохнул он, и голос сорвался на хрип. — Так... близко... ещё чуть-чуть...

Свободная рука вцепилась в простынь, сжала так сильно, что ткань затрещала. Каждая мышца, каждая линия замерла на секунду в предвкушении.

И тут….

Женский вскрик разорвал тишину. Долгий, протяжный, без капли сдерживания.

Спина изогнулась так сильно, что он почти свернулся дугой. Ноги задрожали, пальцы на ногах поджались. Рука между ног застыла, надавливая, пока судороги удовольствия прокатывались одна за другой.

Первая, вторая, третья, четвёртая.

Каждая заставляла содрогаться. Бёдра дёргались вверх, навстречу призрачным ласкам. Голова запрокинулась, являя горло, по которому пробежала дрожь.

На лице — чистый, абсолютный экстаз.

Губы открыты. Стоны срывались один за другим — короткие, высокие, отчаянные.

Это длилось вечность.

Или секунды.

Я не знала.

Знала только, что не могла отвести от него взгляд, скрученного удовольствием, которого я никогда не чувствовала. В рубашке, которая сбилась и являла всё самое интимное в лунном свете, делая сцену почти неземной.

Пока, наконец, спазмы не отступили и он не обмяк, безвольно рухнув на постель, как кукла с обрезанными нитями.

Дыхание рваное, тяжёлое. Грудь вздымается под смятой рубашкой. Рука медленно убралась, легла на живот. Пальцы блестели в свете.

Опустилась тягучая, абсолютная тишина.

Я лежала, не дыша, с образом, выжженным в мозг навсегда.

Моё тело в экстазе.

Прекрасное, запретное, невозможно забыть.

***

Молчание длилось вечность.

Потом он открыл глаза — медленно, лениво, как человек, только что вернувшийся из рая. Посмотрел на меня сквозь полутьму.

Улыбнулся блаженно, с непристойным удовлетворением.

— Вот так, — прошептал хрипло, голос всё ещё дрожал. — Именно так чувствует женщина.

Он сел медленно, поправил рубашку, стянул вниз, прикрыв бёдра. Но ткань прилипла к влажной коже, обрисовывая всё.

Посмотрел на свою руку — на пальцы, всё ещё блестящие.

Снова поднял их к свету.

— Уверена, что не хочешь?

И я с ужасом поняла, что там, внизу, было мокро.

Предэякулят просочился сквозь ткань штанов, оставив тёмное пятно.

Он увидел.

Конечно увидел.

Улыбка стала шире.

— Ты честнее внутри, чем снаружи, красавица, — прошептал он, и глаза в темноте заблестели.

Он подполз ближе как кот, подкрадывающийся к добыче. Остановился совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

— Теперь ты знаешь, — сказал он просто. — Знаешь, что теряешь, отказываясь.

Он наклонил голову набок, и улыбка стала мягче, почти нежной.

—

Я не ответила сжимая зубы.

— Знаю, что ноет, — кивнул он, как будто я подтвердила. — Вижу, чувствую тебя так же, как ты чувствовала меня сейчас.

Рука протянулась — медленно, давая мне время отстраниться.

Коснулась моего плеча. Лёгкое прикосновение, почти невесомое.

— Хочешь, помогу? — голос стал тише, интимнее, почти шёпотом. — Теперь, когда ты видела. Знаешь, каково это может быть.

Пауза.

— Могу сделать так, чтобы ломота прекратилась. Быстро и эффективно. Ты забудешь своё имя на несколько секунд... но потом будет так хорошо, Аделин.

Ещё пауза, наполненная обещанием.

— Просто скажи «да». Одно слово. И я покажу, как избавиться от мучений.

Серебряные глаза смотрели в мои — внимательно, не моргая, полные того понимания, которое было хуже любого давления.

Потому что он не принуждал.

Он предлагал.

И от этого было в тысячу раз сложнее отказаться.

Желудок провалился куда-то вниз.

— НЕТ!

Слово вырвалось слишком громко, слишком отчаянно.

Он не убрал руку, просто смотрел.

— Нет? — переспросил мягко. — Даже после того, что видела?

— Особенно после, — я оттолкнула его руку. — Ты думаешь, это сломает меня? Заставит сдаться?

Его улыбка стала шире.

— Не думаю. Знаю. — Пауза. — Но ладно, твой выбор.

Он откинулся назад, лёг на свою сторону. Поправил рубашку, устроился поудобнее, натянул тонкое покрывало до талии.

— Мучайся дальше, красавица, — голос донёсся из темноты, насмешливый, полный обещания. — Я не против. Мне даже... нравится.

Повернулся на бок, лицом ко мне.

— Но если передумаешь... я здесь. Всего в нескольких дюймах от тебя. Всю ночь.

Пауза.

— Сладких снов.

И он закрыл глаза, будто впрямь намеревался уснуть.

***

Прошёл час, а может, два.

Время потеряло значение, превратилось в бесконечную череду минут, каждая из которых тянулась как вечность.

Я лежала на краю кровати, закутанная в одеяло-кокон, и пыталась не думать о страданиях.

Но как не думать о том, что кричит в каждом нерве?

Твёрдость не спадала. Только усиливалась, становилась почти невыносимой. Давила, пульсировала, требовала внимания с той настойчивостью, игнорировать которую становилось физически невозможно.

Я пробовала всё.

Думать о Джаспере, о миссии, о том, как выберусь отсюда. Бесполезно. Мысли разбегались, возвращались к мукам, к ощущениям, к его словам, звучавшим в голове снова и снова.

«Приливами. Один за другим. Взрывает изнутри.»

«Хочешь попробовать?»

«Сладко... как мёд с цветов.»

Образы наслаивались один на другой. Моя плоть, изогнутая в экстазе. Его пальцы, блестящие в лунном свете. Язык, скользящий по ним. Лицо, искажённое удовольствием.

Прекрати! Не думай об этом!

Я пробовала дышать медленно, глубоко, как учили в Ордене при работе с болью. Не помогало. Каждый вдох заставлял живот подниматься, ткань штанов тереть, и вспышка ощущений прорезала, заставляла стиснуть зубы.

Лежать абсолютно неподвижно. Но оно требовало движения, хотело ёрзать, искать позу, в которой будет легче. Такой не было.

Злость кипела в груди, смешиваясь со стыдом и беспомощностью в ядовитый коктейль, отравлявший каждую мысль.

Он выиграл.

Даже не коснувшись меня, не сделав ничего — он выиграл.

Потому что я мучаюсь, а он спокойно дремлет.

Я повернула голову, посмотрела на него сквозь темноту.

Лис лежал на боку, теперь спиной ко мне, свернувшись под тонким покрывалом. Дыхание ровное, спокойное. Он расслаблен.

Дремал. Или притворялся — с ним никогда не знаешь.

Лунный падал на край постели, высветляя линию его плеча, изгиб бедра под тканью.

Крошечная фигура, хрупкая, казавшаяся беззащитной.

Обман.

Он был опаснее, чем когда-либо.

Потому что оружием было не насилие, не сила, не магия.

А это.

Медленное, методичное разрушение моих защит. Слой за слоем. Слово за словом. Прикосновение за прикосновением — даже когда он не касался меня вообще.

Рука дёрнулась вниз — инстинктивно, помимо воли, отчаянно ища облегчения.

Я остановила её на полпути, вцепилась в одеяло вместо этого.

Нет.

Ни за что.

Это отдаст ему победу окончательно. Он будет знать, что сломал меня. Гордость оказалась сильнее боли.

Едва.

На волосок.

Но достаточно, чтобы я продолжала лежать неподвижно, стиснув зубы, стиснув кулаки, напрягая всё, что можно напрячь, и медленно, мучительно медленно считала секунды до рассвета.

Минуты ползли как часы.

Ломота накатывала приливами. То притупляясь до тупого фона, то взрываясь острыми вспышками, когда я случайно двигалась или дыхание сбивалось.

Напряжение там пульсировало в такт сердцебиению — напоминание, что я не контролирую эту оболочку. Что она живёт своей жизнью, требует своего, предаёт меня снова и снова.

Где-то далеко пробили часы. Один удар. Два. Три.

Три часа ночи.

Ещё четыре до рассвета.

Я не выдержу четыре часа.

Мысль пришла с ужасающей ясностью.

Я сдамся, коснусь, или попрошу его. И он будет знать. Будет торжествовать. Будет использовать это против меня снова и снова.

Под веками выступили слёзы — горячие, злые, от боли и бессилия.

Я зажмурилась сильнее, заставляя их не течь. Не дам ему этого удовлетворения. Даже если это меня убьёт.

Ещё час прошёл в этой пытке.

Теперь я тряслась — мелкой дрожью, которую я не могла контролировать. От напряжения, от мук, от усталости.

Мышцы свело, челюсть заныла от постоянного сжатия зубов. Руки онемели от того, как крепко я держалась за одеяло.

И ломота там не отпускала. Только усиливалась, становилась всепоглощающей, заполнявшей всё сознание.

Просто одно прикосновение. Одно. И всё прекратится. Никто не узнает, он дремлет. Я тихо, быстро, и мучения уйдут.

Рука снова потянулась вниз. На этот раз я не остановила её сразу. Позволила опуститься. Ближе. Ещё ближе.

Пальцы коснулись ткани штанов над твёрдостью.

Вспышка ощущений ударила так сильно, что я застонала — тихо, сквозь сжатые зубы, но услышала собственный звук и в панике отдёрнула руку.

Перевернулась на бок, отвернувшись от него полностью. Зарылась лицом в подушку. Подтянула колени к груди, свернувшись в защитную позу.

И лежала так, дрожа, мучаясь, отсчитывая бесконечные минуты до рассвета.

***

Сон пришёл под утро.

Не сразу. Медленно, крадучись сквозь слои усталости и боли, сквозь остатки сопротивления, что я держала всю ночь.

Я проваливалась в него постепенно — сквозь тьму, сквозь забвение.

И оказалась...

***

В темноте.

Но не абсолютной. Лунный свет проникал сквозь высокое окно, рисуя серебряные полосы на полу, превращая комнату в мозаику света и тени.

Я знала это место.

С той отвратительной, кристальной ясностью, что приходит только во снах.

Та

Та же стена за моей спиной — холодная, шершавая, давящая сквозь тонкую ткань платья.

Те же руки, что держали меня — сильные, властные, не дававшие ни шанса вырваться.

Но всё было иначе.

Я посмотрела вниз на своё тело.

Моё.

Женское, маленькое, хрупкое в его руках.

Чёрное платье всё ещё на мне, но помятое, сбившееся. Декольте съехало, обнажая плечо. Разрез задрался до бедра.

Босые ноги. Когда я потеряла туфли?

Ладони — мои ладони, маленькие, бледные — лежали на его груди.

Я подняла взгляд.

И увидела его.

Лис.

В своём теле. Высокий — на голову выше. Широкоплечий, с той грацией хищника в каждой линии.

Рыжие волосы растрепаны, падают на лицо волнами, закрывают один глаз. Рубашка расстёгнута почти до пояса, обнажая грудь — широкую, мускулистую, покрытую рунами, что тускло мерцали в лунном свете.

Серебряные глаза горели — голодные, хищные, полные того обещания, от которого должно было становиться страшно.

Но страха не было.

Только жар, низко в животе, между бёдер.

Это сон, — напомнила я себе. Это не настоящее. Ничего из этого не реально.

Но ощущалось реальнее, чем всё, что было наяву.

Его дыхание обжигало мои губы — горячее, рваное, пахнущее корицей и чем-то пряным, тёмным. Запах его тела окутывал — дым костра, мускус, что-то дикое и непонятное, от чего кружилась голова. Тепло его кожи впивалось сквозь тонкую ткань моего платья, и я чувствовала, как мои соски твердеют от близости, предательски прижимаясь к его груди.

— Кто ты на самом деле? — прошептал он, и голос был низким, бархатным, с той хрипотцой, что заставляла что-то сладко внутри сжиматься.

Его твёрдое, мускулистое бедро было между моих ног, и давило именно туда, куда не должно. А горячая, требовательная твёрдость бесстыдно впивалась в живот.

— Загадка, — выдохнула я, и голос дрогнул.

— Загадки, — он наклонился ближе, губы почти коснулись моих, — созданы, чтобы их разгадывали.

Рука скользнула вверх по моему бедру — не спеша, нежно пальцы провели по коже, оставляя за собой след огня.

— Слой за слоем, — продолжал он, и пальцы нашли край разреза платья, скользнули выше, к бедру. — Пока не останется ничего, кроме правды.

Наяву — в этот момент — я выхватила шприц. Вонзила иглу и остановила его.

Но во сне...

Во сне мои руки просто легла на его обнажённую грудь. Горячую, твёрдую под ладонью. Руны под пальцами пульсировали, откликаясь на прикосновение.

Сердце билось ровно, сильно — я чувствовала каждый удар.

— Не останавливайся, — прошептала я, и слова вышли прежде, чем я успела подумать

Нет. Что я делаю? Это неправильно. Джаспер. Я люблю Джаспера.

Но голос не слушался, тело не слушалось.

Всё предавало.

Его глаза вспыхнули — серебро выгорело до белизны.

— Как скажешь, красавица, — выдохнул он.

И сломался.

***

Его жадный, беспощадный рот обрушился на мой, не оставляя выбора.

Это был не поцелуй, это было нападение.

Язык вторгся без разрешения, скользнул по зубам, сплёлся с моим языком, заставляя сдаться, отдать всё.

Я застонала — звук вырвался помимо воли, и он проглотил его, углубляя поцелуй ещё больше.

Руки были везде.

Одна зарылась в мои волосы, разрушая причёску, потянула — не больно, но властно, заставляя запрокинуть голову и обнажить шею.

Рот оторвался от моих губ, скользнул по челюсти, вниз — к шее.

Зубы коснулись кожи, прикусили — легко, игриво, потом сильнее, помечая меня.

— Моя, — прошипел он в изгиб между шеей и плечом. — Моя загадка. Моя награда.

Вторая ладонь скользнула к краю декольте. Пальцы подцепили ткань — и рванули.

Шёлк затрещал, разорвался, полетел клочьями на пол.

Холодный воздух коснулся обнажённой груди и живота.

Я задохнулась — от неожиданности, от того, как его взгляд упал на меня, пожирая каждую линию, каждый изгиб.

— Прекрасна, — выдохнул он с благоговением. — Боги, ты совершенная.

Ладонь легла на грудь — горячая, большая, накрывая полностью.

Сжала, потянула. Большой и указательный палец провели по вершинке, круговыми движениями, пока я не вскрикнула снова.

— Чувствительная, — усмехнулся он, и в голосе плясала насмешка. — Интересно, насколько?

Он наклонился, и рот накрыл сосок.

Меня обожгло тепло, влажное, всепоглощающее.

Язык провёл кругами, потом он втянул сосок в рот, посасывая — сначала нежно, потом сильнее, зубы прикусили, и электрический разряд прошёл от груди вниз, прямо между бёдер.

Я выгнулась, вцепилась пальцами в его волосы — мягкие, как шёлк — потянула.

Он застонал низко, вибрация прошла сквозь меня.

— Ещё, — прошептал он, переходя ко второй груди. — Тяни сильнее. Покажи, как сильно ты хочешь.

Я не хочу. Это неправильно. Это враг.

Но пальцы сжались в волосах крепче, потянули так, что он вскинул голову, и наши взгляды встретились.

Серебро горело, зрачки расширились до черноты.

— Вот так, — выдохнул он. — Моя яростная девчонка.

Он опустился к моей талии, обхватил — пальцы почти сходились вокруг, такая я была маленькая в его объятиях — и поднял.

Ноги обвились вокруг его бёдер инстинктивно, и он резко прижал меня спиной к стене.

Холодный камень обжёг обнажённую кожу. Но тепло его тела спереди компенсировало, окутывало, заставляло забыть всё, кроме этого момента.

Его твёрдость впилась между моих ног — прямо туда, где я пульсировала, горела, требовала.

Только тонкие трусики и ткань его брюк разделяли нас.

Он качнул бёдрами и трение взорвалось искрами.

— Боги, — прошипел он, качнул снова. — Ты мокрая. Чувствую сквозь ткань.

Жар залил лицо — стыд смешался с возбуждением в ядовитый коктейль.

Джаспер. Прости. Прости, прости, прости.

Но тело не слушало. Бёдра сами качнулись навстречу, ища большего трения, большего давления.

— Вот так, — выдохнул он восхищённо. — Двигайся, возьми то, что хочешь.

Рука скользнула между нами, нашла край трусиков.

Пальцы скользнули под ткань.

Я замерла, перестала дышать.

Он коснулся одним пальцем, легко, почти невесомо и провёл по складкам.

И из меня вырвался громкий и отчаянный стон.

— Такая мокрая, — прошептал он, и палец скользнул глубже, нашёл вход. — Такая готовая.

Он медленно, дюйм за дюймом толкнул его внутрь. Непривычное вторжение. Странное. Но не больно.

— Узкая, — выдохнул

Пальцы начали двигаться — внутрь, наружу, медленно, методично, изучая каждую складку, каждую текстуру.

Большой палец нашёл клитор, надавил, начал кружить.

Удовольствие взорвалось — острое, режущее, слишком много, слишком быстро.

— Нет, — вырвалось задушенно. — Слишком...

— Слишком что? — он не остановился, ускорился. — Слишком хорошо? Слишком правильно?

Пальцы внутри изогнулись, нашли точку, что заставила меня вскрикнуть.

— Вот она, — усмехнулся он. — Твоя слабость.

Он надавил снова, и снова, и снова — безжалостно, не давая передышки. Удовольствие нарастало волнами. Накрывало, отступало, накрывало сильнее. Я была близко. Так близко. Но он остановился.

Медленно вытащил пальцы, и я застонала от потери.

— Терпение, красавица, — прошептал он, и осторожно придерживая опустил меня на ноги, пока я не нашла равновесие.

Повернул лицом к стене.

Ладони взяли мои запястья, подняли над головой, прижали к камню.

— Не убирай, — приказал тихо. — Или я остановлюсь.

Грудь впечаталась в холодную, шершавую стену. Его тело прижалось сзади — горячее, твёрдое, окутывающее полностью.

Он скользнул вниз по моим бокам, к бёдрам.

Подцепил край трусиков и потянули вниз, обнажая дюйм за дюймом.

Ткань скользнула и упала на пол.

Я обнажена. Полностью. Уязвима.

И он позади, одетый ещё, властный, контролирующий всё.

Его рука легла на мой затылок — мягко, но властно — и надавила.

— Наклонись, — прошептал он. — Выгни спину. Покажи мне себя.

Нет. Это унизительно. Это...

Но тело слушалось.

Я наклонилась, уперлась в стену, прогнула спину и подняла бёдра, обнажая себя для него полностью.

— Боги, — выдохнул он, и голос дрогнул. — Божественная. Абсолютно божественная.

Нет. Это унизительно. Это...

Но прежде чем я успела договорить даже мысленно, он опустился на колени сзади — движение настолько неожиданное, что дыхание застряло в горле, и я услышала звук — колени о каменный пол, глухой стук, потом шорох ткани его брюк, что эхом отдался в тишине комнаты.

— Что ты... — начала я, но слова сломались на полувдохе, когда его руки — горячие, большие, властные — легли на мои бёдра и раздвинули шире, обнажая меня полностью.

— Тихо, — прошептал он, и даже не видя его лица, я слышала улыбку в голосе, ту опасную, торжествующую улыбку хищника. — Просто доверься мне, красавица.

И тут я почувствовала.

Не прикосновение.

Взгляд.

Он смотрел — там, сзади, где я была обнажена полностью, уязвима, открыта для него во всех смыслах, и ощущение его глаз на моей коже было физическим, осязаемым, жгучим, как прикосновение огня.

Секунда тишины растянулась в вечность, и я чувствовала, как он изучает каждую складку, каждую каплю влаги, что предательски скопилась там, выдавая то, что я отчаянно пыталась отрицать.

— Совершенна, — выдохнул он наконец, и голос был хриплым, полным благоговения. — Абсолютно, идеальная.

Ладони на моих ягодицах сжались сильнее — пальцы впились так глубоко, что завтра останутся синяки, метки его власти.

И тогда я почувствовала.

Язык.

Его язык провёл медленно, неторопливо, почти лениво — от самого низа вверх, собирая всю влагу.Прикосновение было горячим, влажным, абсолютно непристойным. Я чувствовала текстуру его языка — мягкую, но настойчивую, скользящую по самым чувствительным местам.

Вскрик вырвался прежде, чем я успела его сдержать — громкий, отчаянный, полный шока.

— Боги, — выдохнул он против моей плоти, и вибрация прошла волной. — Сладкая, как самый изысканный нектар, что я когда-либо пробовал.

Он лизнул снова — глубже, увереннее, и на этот раз язык скользнул между складками, нашёл вход, надавил, вошёл совсем чуть-чуть, дразня, обещая больше.

Ноги предательски задрожали, едва держали вес, и ладони на стене сжались в кулаки так сильно, что в них впились ногти.

— Что ты делаешь... — вырвалось хрипло.

— То, что до сих пор не сделал твой любимый Джаспер, — ответил он, и в словах читалась гордость и вызов.

Ещё движение языка — медленное, круговое, что заставило меня застонать помимо воли.

— Преклоняюсь перед тобой, — продолжал он между прикосновениями, и каждое слово вибрировало прямо против моей плоти. — Пробую тебя, как редчайшее вино. Поклоняюсь так, как ты заслуживаешь, даже если сама этого не понимаешь.

Стыд залил меня горячей, жгучей волной.

Язык вернулся — настойчивее, жаднее, словно он почувствовал мой момент колебания и решил уничтожить его окончательно. Он лизал, посасывал, исследовал каждый дюйм с таким мастерством, с такой самоотдачей, словно это было для него величайшей привилегией — право прикасаться ко мне так.

— Развернись, — приказал он внезапно, и ладони на моих бёдрах развернули меня к нему прежде, чем я успела понять, что происходит.

Теперь я стояла спиной к стене, лицом к нему, и он на коленях передо мной — высокий даже в этой позе, рыжие волосы растрепаны, губы блестят, серебряные глаза горят голодом, что заставлял что-то сжиматься внизу живота.

— Ногу, — голос был хриплым и требовательным. — Подними и положи мне на плечо.

— Что... я не смогу... — слова вырвались сломано, потому что это было безумием, я упаду, не удержу равновесие, это невозможно.

— Сможешь, — он взял мою левую ногу за лодыжку, поднял, перекинул через своё плечо, и внезапно я оказалась распята между холодной стеной за спиной и его горячим телом спереди. — Я тебя держу, доверься мне.

Рука легла на мою правую ногу, что всё ещё стояла на полу, — прижимая меня к стене, не давая упасть, а вторая обхватила бедро, что лежало на его плече, держа крепко и надёжно.

В этой позе я была открыта полностью — обнажена, выставлена на его уровне, и когда он наклонился, его рот оказался именно там, где он хотел, где мог дотянуться до всего.

— Смотри на меня, — прошептал он, и взгляд серебряных глаз пронзил насквозь. — Хочу видеть твоё лицо, когда ты разобьёшься на части.

И язык снова прошёлся от входа вверх, длинным, медленным движением до вершинки удовольствия, что пульсировал так отчаянно, что было почти больно.

Из меня вырвался громкий, беззастенчивый стон, и я не могла оторвать взгляд от его лица, от того, как он смотрел на меня, не отводя глаз ни на секунду, пока язык кружил, посасывал, творил магию.

Его язык двигался с той уверенностью, что приходит от столетий опыта. Он чередовал движения — то широкие, медленные проходы всей поверхностью языка, то точечные, быстрые

Губы обхватили клитор, втянули, и я выгнулась, попыталась закрыть глаза от интенсивности, но его рука на моём бедре сжалась крепче.

— Не смей, — голос был твёрдым даже между движениями языка. — Смотри на меня. Хочу, чтобы ты запомнила, кто доставляет тебе это удовольствие. Чьи поцелуи. Чьи ласки. Чьё имя ты будешь кричать.

Он остановился. Язык замер в дюйме от моей плоти, его дыхание обжигало, но прикосновения не было.

Я открыла глаза — когда успела закрыть? — и встретила его взгляд.

Серебро горело предупреждением.

— Я сказал — смотри, — прошептал он, и это был не запрос, это был приказ.

Я попыталась снова — удерживать взгляд, но когда язык вернулся, когда прилив удовольствия накрыл, веки дрогнули, начали опускаться.

Он снова остановился.

— Аделин, — имя прозвучало строго, почти сердито. — Каждый раз, когда закроешь глаза, я останавливаюсь. Понимаешь?

Я кивнула отчаянно, задыхаясь.

— Хочу услышать.

— Да, — выдохнула я. — Понимаю.

— Хорошая девочка.

И язык вернулся — долгое, медленное, невероятно глубокое движение, награда за послушание.

Игра началась.

Он лизал, посасывал, доводил до края, и каждый раз, когда удовольствие становилось слишком сильным, когда мои глаза начинали закрываться против воли, он останавливался. Мгновенно. Безжалостно.

— Открой.

Я распахивала глаза, встречала его взгляд, и он награждал меня — продолжал, доводил выше.

Снова и снова.

Это было пыткой, унижением. Я была вынуждена смотреть, как Король Света преклоняет колени передо мной, как его язык исчезает между моих бёдер, как его губы блестят моей влагой, как глаза горят триумфом каждый раз, когда я стонала.

И я не могла закрыть глаза. Не могла спрятаться. Не могла сбежать.

Только смотреть, как он пожирает меня, и принимать.

Теперь он посасывал без остановки — методично, беспощадно, и его взгляд не отрывался от моего, серебро горело экстазом каждый раз, когда я содрогалась, извивалась, приближалась к краю.

Пальцы снова вошли внутрь — медленно, осторожно, растягивая, готовя, пока рот продолжал работать снаружи, не давая ни секунды передышки.

Удовольствие нарастало лавиной, что несётся с горы, сметая всё на своём пути, и я чувствовала, как приближаюсь к пропасти, за которой не будет возврата.

— Да, — прошипел он против моей плоти, и вибрация прошла сквозь меня. — Вот так, красавица. Чувствую, как ты сжимаешься. Ещё секунда.

Пальцы изогнулись, нашли ту точку, язык ускорился, и его взгляд — серебряный, голодный, полный обещания — был последней каплей.

Я взорвалась.

Оргазм накрыл ураганом — ослепительным, всепоглощающим, вырвал крик из горла, и мои глаза широко распахнулись, встречая его взгляд, что пожирал каждую гримасу удовольствия на моём лице, каждую слезу, что скатилась по щеке, каждое проявление того, что он сломал меня полностью.

Он не останавливался — продолжал лизать, посасывать, двигать пальцами, вытягивая каждый спазм, продлевая агонию экстаза, пока я не закричала его имя — «Алистор!» — снова и снова, как молитву.

Когда приливы наконец отступили, я висела между стеной и им — безвольная, дрожащая, и только его руки удерживали от падения.

Он медленно опустил мою ногу с плеча, поднялся с колен, и губы блестели в лунном свете — моим удовольствием, моим позором. Доказательство того, насколько сильно тело предало разум.

— Теперь, — прошептал он, поднимая меня на руки, — ты готова принять меня полностью.

***

Я проснулась от собственного крика — задыхаясь, дрожа, с именем на губах, что не должно было там быть.

«Алистор.»

Не Джаспер. Не любимый, что ждал меня где-то в темнице этого проклятого мира.

Враг.

Монстр.

Тот, кто только что разбил меня на части во сне так, как никто не делал наяву.

Реальность обрушилась холодной и безжалостной волной.

Позднее утро. Комната Лиса. Запах лаванды с его подушки. Тишина, нарушаемая только моим рваным дыханием.

И влажность.

Боги, влажность между ног была невозможно игнорировать.

Штаны промокли насквозь — липкие, тёплые, доказательство того, что даже в чужом теле, даже во сне, я кончила от мыслей о нём.

Рука инстинктивно дёрнулась вниз, но я остановила её на полпути, вместо этого вцепилась в одеяло.

Нет, не прикасайся, не признавай это реальным.

Но душа помнила всё.

Каждое прикосновение его языка. Каждый взгляд серебряных глаз. Каждую волну удовольствия, что разбила меня на части и собрала заново — другой, изменённой, его.

Слёзы обожгли глаза — ярость смешалась со стыдом в коктейль, что душил изнутри.

Я изменила Джасперу. Даже во сне. Даже не по-настоящему.

И худшее — абсолютно, чертовски худшее:

Я хотела, чтобы это было реальностью.

Хотела, что бы мы вернулись в свои тела. Хотела его рук на моей коже. Его рта между моих ног. Его взгляда, что пожирал каждую гримасу экстаза.

Хотела быть его.

Эта мысль была страшнее любого кошмара.

Я перевернулась на бок, зарылась лицом в подушку, что пахла дымом и корицей, и зажмурилась так сильно, что в висках заныло.

Но даже в темноте, даже сквозь закрытые веки, я видела серебряные глаза.

Слышала его голос: «Моя награда.»

И знала с ужасающей ясностью — эта ночь изменила всё.

Потому что теперь я знала вкус запретного плода.

И как бы ни пыталась убедить себя в обратном, часть меня — тёмная, постыдная, что я боялась признать — отчаянно хотела откусить снова.

Глава 7

Я вскочила с кровати — резко, панически, не дав себе времени подумать, и ринулась к двери, что вела в примыкающую ванную комнату.

Влажная ткань штанов прилипла к бёдрам — холодная и мерзкая теперь, когда жар сна отступил, оставив только жгучий стыд.

Нужно смыть, переодеться и уничтожить доказательства до того, как он...

Дверь в спальню распахнулась.

Я замерла на полпути — одна нога в комнате; вторая уже на пороге ванной, рука замерла на ручке двери.

Лис вошёл с подносом в руках — серебряным, уставленным тарелками и чашками, чем-то, что пахло свежим хлебом и мёдом. В моём теле, в лёгком белом платье, доходившем до колен, босиком. Тёмные волосы были распущены, падали на плечи мягкими волнами. Лицо было свежим, отдохнувшим, без единого следа бессонной ночи.

Секунда тишины, растянувшаяся в вечность.

Его взгляд — серебряный, яркий, слишком внимательный — скользнул вниз. По мятой рубашке, сбившейся

Влажное, явное, обвиняющее.

Сердце остановилось на удар, потом рванулось вперёд бешеной скачкой.

Воздух застрял в лёгких, не давая вдохнуть.

Время замерло.

Я видела, как его взгляд фокусируется на пятне — задерживается там секунду, две, три — потом медленно, почти лениво поднимается обратно к моему лицу.

И на губах расцветает улыбка.

Не насмешливая, не злорадная.

Хуже.

Торжествующая, довольная, абсолютно, невыносимо самодовольная улыбка того, кто только что получил окончательное подтверждение своей правоты.

— Доброе утро, красавица, — голос прозвучал лёгко, почти весело, будто он не видел ничего необычного.

Он прошёл мимо меня к столу у окна — неторопливо, грациозно, каждое движение выверено — поставил поднос, начал расставлять тарелки.

— Подумал, ты проголодалась, — продолжал он, не оборачиваясь, и в голосе плясали нотки, которые заставляли меня сжиматься изнутри. — После такой... активной ночи. Тело требует восполнения энергии, знаешь ли.

Пауза, в которой я услышала всё невысказанное.

— Особенно после оргазма. Они очень энергозатратны. Особенно те, что накрывают волнами. Снова. И снова. И снова.

Жар взорвался на лице, полыхнул по шее, груди, залил всё тело до кончиков пальцев.

— Я... — слово вышло хрипло, застряло в пересохшем горле. — Мне нужно в ванную.

— Конечно, — он обернулся, оперся бедром о край стола, скрестил руки на груди. — Но сначала поговорим.

— Не о чем говорить.

— О, я думаю, есть о чем, — возразил он мягко, и тон стал серьёзнее. — Например, о том, что нам обоим приснился один и тот же сон этой ночью.

Мир качнулся.

Желудок провалился куда-то вниз, в ледяную пропасть.

— Что?

— Ты слышала, — он наклонил голову набок, изучая меня с любопытством учёного, наблюдающего интересный эксперимент. — Мы видели один сон. Тёмная комната. Ты в чёрном платье. Я в своём теле. И происходили... скажем так, очень приятные вещи.

Пауза, наполненная воспоминаниями, которые жгли острее огня.

— Особенно момент, когда я был на коленях перед тобой. Когда мой язык...

— Замолчи! — слово вырвалось криком, слишком громким в утренней тишине.

Я схватилась за дверной косяк, чтобы не упасть, не дать ногам подкоситься под весом осознания.

Он видел тот же сон, чувствовал то же самое.

Был там — в той комнате, с тем языком, с теми руками, с тем взглядом, что приковывал меня и не давал закрыть глаза.

Это был не просто мой сон.

Это было наше.

— Магия, связавшая наши тела, — продолжал Лис спокойно, будто обсуждал погоду, — работает глубже, чем мы думали. Она объединила не только плоть, но и разум. Сны, желания, фантазии — всё перетекает между нами.

Он шагнул ближе.

— Твои желания просочились в мой сон. Или мои — в твой. Или мы оба хотели одного и того же, и магия дала нам это. Дала пространство, где мы могли... исследовать то, что запрещаем себе наяву.

Ещё шаг.

— И судя по этому, — он кивнул вниз, на пятно между моих ног, — ты получила от исследования огромное удовольствие.

Я отшатнулась, спина ударилась о дверной косяк.

— Это... это было не по-настоящему. Просто сон, ничего не значит.

— Не значит? — он приподнял бровь, и в серебре глаз плясала насмешка. — Красавица, твоё тело говорит обратное. Оно кончило. Реально кончило, пока ты спала. Получило разрядку от того, что происходило в том сне.

Он остановился в шаге от меня.

— Тело не умеет врать, помнишь? Ни наяву, ни во сне. Оно берёт то, что хочет, когда разум слишком слаб, чтобы остановить.

Молчание упало тяжёлым одеялом.

— И твоё тело хотело меня, — произнёс он тихо, и голос стал интимнее. — Хотело моих рук, моего рта, моего языка между твоих ног. Хотело получить разрядку, крича моё имя.

— Прекрати, — слово вышло жалко, умоляюще.

— Зачем? — он наклонил голову. — Мы оба знаем правду. Зачем притворяться? Вы люди любите всё усложнять.

Рука поднялась, коснулась моей груди — лёгкое прикосновение, едва ощутимое. Прямо над сердцем, что колотилось как безумное.

— Твоё сердце колотится, — выдохнул он. — От стыда, от страха, но и от возбуждения. Потому что часть тебя хочет вернуться в тот сон. Хочет, чтобы я снова опустился на колени. Хочет моих рук на твоей коже, моего рта...

— ХВАТИТ! — я оттолкнула его руку, отшатнулась так резко, что едва не упала.

Он не сопротивлялся. Просто отступил на шаг, подняв ладони в примирительном жесте.

— Хорошо, — согласился он легко. — Не буду давить. Не буду говорить о том, что ты не готова услышать.

Пауза.

— Но знай: я не осуждаю тебя, Аделин. Не высмеиваю, не злорадствую.

Взгляд стал серьёзным.

— Я просто хочу, чтобы ты поняла: желание — это не грех. Даже когда оно направлено на того, кого ты считаешь врагом. Даже когда оно противоречит твоему долгу.

Он развернулся, направился обратно к столу.

— Иди, приведи себя в порядок, — бросил через плечо, и голос снова стал лёгким, беззаботным. — Завтрак стынет. А нам сегодня предстоит долгий путь.

Он сел за стол, потянулся к яблоку, откусил с характерным хрустом.

— И да, — добавил он, не глядя на меня, — можешь не прятать испачканные штаны в дальний угол. Я всё равно знаю, что произошло. И мне это... льстит.

***

Я захлопнула дверь ванной и оперлась о неё спиной.

Глубокий вдох, потом выдох.

Контроль, мне нужен контроль.

Я подошла к раковине, плеснула холодной водой в лицо. Один раз, второй. Пока кожа не онемела.

Посмотрела в зеркало.

Лис смотрел в ответ — с красными глазами, растрепанными волосами.

— Соберись, — сказала я своему отражению твёрдо. — Ты охотница, ты обучена. Один сон тебя не сломает.

Стук в дверь заставил вздрогнуть.

— Аделин? — голос Кейт донёсся снаружи, чёткий, деловой. — Можно войти?

— Да.

Дверь открылась. Кейт вошла — в рваных джинсах и белой футболке, волосы собраны в хвост.

Кейт закрыла за собой дверь, оперлась о неё и посмотрела на меня долго.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

— Да.

— Не ври мне.

Молчание.

Я опустилась на скамейку, уронила голову в ладони.

— Не знаю, — призналась я хрипло. — Всё... слишком сложно.

Кейт присела

— Я знаю, — сказала она мягко. — Когда я впервые попала в Подгорье, в чужой мир, с магией, которую не понимала, с фейри, которых боялась... я тоже чувствовала, что теряю себя.

Она положила руку на моё плечо.

— Но ты справишься. Потому что ты сильнее, чем думаешь.

Я подняла голову, посмотрела на неё.

— А если я не хочу быть сильной? Если хочу просто... вернуться домой с Джаспером в своём теле?

— Тогда найди способ вернуться, — она сжала плечо крепче. — Маэлор — твой шанс. Используй его.

Молчание.

— И ещё, — голос стал тише, — будь осторожна с Алистором.

Я насторожилась.

— Почему?

— Потому что он... сложный, — она вздохнула. — Он трикстер, манипулятор, играет с людьми и с фейри как с игрушками. Но под всем этим... он одинок. И когда одинокие находят что-то, что заполняет пустоту, они отчаянно за это держатся.

Она посмотрела мне в глаза.

— Он привязывается к тебе, Аделин. Я вижу это. Вопрос в том — что ты чувствуешь к нему?

Горло перехватило.

— Ненависть.

— Ложь, — она покачала головой. — Я вижу в твоих глазах что-то другое.

Она встала, направилась к двери.

— Подумай об этом, пока будешь приводить себя в порядок.

Дверь тихо за ней закрылась.

Я осталась одна. С чужим лицом в зеркале и вопросом, который не давал покоя.

Что я чувствую к нему?

***

Час спустя я стояла перед зеркалом — лицо гладко выбритое, вымытое, одетая в чистую белую рубашку и чёрные брюки, что нашлись в гардеробе Лиса.

Волосы всё ещё были влажными, падали на лицо тяжёлыми прядями. Я зачесала их назад, но они упрямо лезли вперёд.

Плевать.

Взгляд упал на стол, где лежали вещи — кинжал в ножнах, несколько колец (те, что остались), кожаный браслет с рунами.

Я надела браслет на запястье. Руны вспыхнули тускло-синим, потом погасли.

Дверь распахнулась.

Лис вошёл — и я замерла, не веря глазам.

Он был... ослепителен.

Тёмные волосы заплетены в сложную косу, украшенную серебряными нитями. Платье больше не белое, а глубокого изумрудного цвета, облегающее каждый изгиб, с разрезом до бедра. На шее — ожерелье из лунного камня, мерцавшего в свете.

Лицо накрашено — лёгкий румянец на щеках, тёмная подводка подчёркивала серебро глаз, губы накрашены в цвет спелой вишни.

Моё тело выглядело как богиня.

— Закрой рот, красавица, — усмехнулся он. — А то муха залетит.

— Зачем... зачем это всё?

— Затем, — он покружился, платье развевалось, — что мы идём к эксцентричному магу, который обожает красивые вещи. И если я хочу получить информацию, нужно произвести впечатление.

Он подошёл вплотную, провёл пальцем по моей груди.

— Кроме того, — голос понизился, — мне нравится видеть, как ты смотришь на меня в этом теле. Как будто хочешь сожрать, но боишься признать.

Жар полыхнул на лице.

— Я не...

— Тихо, — он приложил палец к моим губам. — Мы оба знаем правду. Но можешь притворяться ещё немного. Это... мило.

Он отступил, направился к двери.

— Пошли. Кейт ждёт нас с лошадьми.

***

День был ясным и тёплым. Три луны давно исчезли за горизонтом, уступив место солнцу, которое здесь, в Подгорье, казалось больше и ярче, чем в человеческом мире. Оно заливало белый мрамор золотом, превращало фонтаны в источники жидкого света, заставляло цветы в садах сиять всеми оттенками радуги.

Красиво. До боли красиво.

И смертельно опасно.

Кейт стояла у ступеней, скрестив руки на груди. Взгляд янтарных глаз был серьёзным.

— Ты уверен? — обратилась она к Лису, игнорируя меня. — Маэлор... он непредсказуем. В последний раз, когда ты к нему приходил, он чуть не взорвал тебя вместе с лабораторией.

— Это было недоразумение, — отмахнулся Лис весело. — Я случайно активировал древний артефакт, который не следовало активировать. Но мы разобрались. Он меня простил.

— После того, как ты отдал ему три редчайшие книги из своей коллекции, — напомнила Кейт сухо.

— Детали, — Лис махнул рукой, и изумрудная ткань заколыхалась от движения, разрез на бедре обнажил бледную кожу на мгновение. — Главное — он знает об артефактах обмена больше, чем кто-либо в Подгорье. Если кто и может нам помочь, так это он.

Кейт перевела взгляд на меня, и в глазах промелькнуло что-то тёплое, почти материнское.

— Береги себя, — сказала она тихо. — И его тоже. Несмотря на то, что он невозможен, он мне дорог.

Я кивнула, не зная, что ответить.

Она шагнула ближе, понизила голос, чтобы Лис не услышал.

— Если что-то пойдёт не так, — прошептала она, — используй магию Света. Она откликается на сильные эмоции. Страх, ярость, отчаяние. Не пытайся её контролировать — просто отпусти. Она сама найдёт цель.

Взгляд стал жёстче.

— И не дай ему умереть. Пожалуйста. Я не вынесу такой потери.

Что-то сжалось в груди — тёплое и непрошенное.

— Постараюсь, — выдохнула я.

Кейт кивнула и отступила.

— Лошади готовы, — объявил командир стражи — тот самый, с синими волосами и шрамом через бровь. — Провизия упакована. Оружие при вас.

Он протянул мне клинок — длинный, изогнутый, в ножнах из чёрной кожи с серебряной отделкой.

— Ваш меч, милорд, — голос был формальным, но я слышала нотку гордости. — Лунное Лезвие, выковано в кузницах Зимнего Двора. Рубит любой металл, как масло и никогда не тупится.

Я взяла меч, повесила на пояс. Вес был привычным — тело помнило, даже если разум нет.

— Спасибо, Кайрас, — слова вышли сами, и я поняла — это имя. Имя командира стражи, того, кто вчера чуть не плакал от облегчения.

Его лицо дрогнуло, что-то тёплое промелькнуло в золотых глазах.

— Всегда к вашим услугам, Ваше Величество.

Он отступил, отдал честь — кулак к сердцу, поклон.

Лошади ждали у края двора — две, белые как снег, с гривами, сплетёнными в косы, украшенные серебряными лентами. Они были... больше обычных, выше, благороднее. Глаза — тёмные, умные — смотрели так, будто понимали каждое слово.

— Сидхи, — пояснил Лис, подходя к первому. — Кони фейри. Быстрые, выносливые, умные. Могут бежать целый день без отдыха. Понимают команды на трёх языках.

Он приблизился к коню, и я заметила, как изящно двигается в наряде — каждый шаг выверен, ткань струилась, обнимая линии тела. На ногах — высокие сапоги

Одной рукой он придержал край изумрудного шёлка, приподнял чуть выше колена, готовясь взобраться в седло.

Движение было отточенным — он упёрся ногой в стремя, подтянулся одним плавным рывком и оказался в седле, перекинув вторую ногу через спину лошади. Ткань задралась, разрез распахнулся почти до талии, обнажая бедро полностью, но он, не стесняясь, поправил её, распределил вокруг себя так, чтобы было удобно. Изумрудный шёлк растёкся по белоснежной шерсти коня волнами.

Взял поводья, устроился поудобнее, и картина вышла абсурдной и завораживающей одновременно — крошечная фигура в роскошном наряде, с макияжем и украшениями, сидящая верхом на боевом скакуне, как будто это было самым естественным делом в мире.

— Ну что, красавица, — бросил он, усмехаясь, и ожерелье из лунного камня мерцало на шее с каждым вдохом. — Умеешь ездить верхом? Или мне придётся тебя учить и этому?

Я подошла ко второму коню, положила руку на холку. Животное фыркнуло, повернуло голову, большой глаз посмотрел на меня изучающе.

Потом конь склонил голову — жест уважения.

Узнал.

Узнал своего хозяина, даже в чужом теле.

Что-то сжалось в груди — острое, болезненное. Это не моя лошадь. Не моя жизнь. Всё это — краденое, временное, чужое.

Но тело знало, что делать. Мышцы помнили. Я вскочила в седло одним движением — лёгким, отточенным, без раздумий. Взяла поводья, и конь послушно переступил с ноги на ногу.

— Впечатляюще, — заметил Лис, и в голосе слышалось одобрение. — Видимо, мышечная память работает. Хорошо. Значит, доедем быстрее.

Он развернул коня к воротам, которые уже распахивались, открывая дорогу в лес. Одеяние развевалось от движения, край трепетал на ветру.

— За мной, Ваше Величество, — бросил он через плечо. — Попробуй не отставать.

И рванул вперёд, и я увидела, как изумрудная ткань взлетела, обнажив ноги почти до бёдер, как серебряные нити в косе засверкали на солнце, как он сидел в седле с той уверенностью, которая не нуждалась в практичной одежде — потому что сила была не в коже и металле, а в том, кто носил эту плоть.

Я последовала за ним, и ветер ударил в лицо — тёплый, пахнущий цветами и магией, несущий обещание приключений, опасностей, и чего-то ещё, чего я не могла назвать, но чувствовала с каждым ударом сердца.

***

Первые полчаса мы ехали размеренно — не спеша, давая лошадям войти в ритм. Дорога петляла между деревьев, солнечный свет пробивался сквозь кроны золотыми столбами, превращая лес в подобие храма с живыми колоннами.

Лис ехал впереди, спина прямая, голова чуть приподнята. Платье колыхалось от движения, переливалось изумрудными бликами. Иногда он оборачивался — проверить, не отстала ли я, — и на губах играла лёгкая усмешка.

Молчание между нами было... не тяжёлым. Просто пустым. Каждый погружён в свои мысли.

Потом дорога вышла на открытое пространство — широкую поляну, что тянулась вперёд насколько хватало глаз. Трава по колено лошадям, усыпанная дикими цветами — алыми, жёлтыми, фиолетовыми. Впереди, на горизонте, виднелась линия леса, куда уходила тропа.

Лис остановил коня, обернулся.

Посмотрел на меня долго, изучающе, и в серебряных глазах вспыхнуло что-то озорное.

— Скучно, — констатировал он, и тон был лёгким, почти игривым. — Невыносимо скучно. Ехать так медленно, когда под тобой сидх, способный обогнать ветер.

Он погладил шею своей лошади, и та фыркнула, переступила с ноги на ногу, будто соглашаясь.

— Что скажешь, красавица, — он наклонил голову набок, и усмешка стала провокационной, — на маленькое соревнование? До той линии леса. Кто первый — тот выиграл.

Пауза, в которой он изучал моё лицо.

— Или ты боишься проиграть? Охотники Ордена, говорят, хороши в седле. Но слова — одно, а дело — другое.

Вызов.

Он бросил мне вызов, и каждая клетка тела — его тела, но инстинкты были мои — откликнулась.

Что-то вспыхнуло в груди — азарт, чистый, простой, тот, что я не чувствовала с тех времён, когда мы с Джаспером состязались на полигоне Ордена.

Я сжала поводья крепче, посмотрела на него в упор.

— Хорошо, — сказала я. — Принимаю, но со ставками.

Лис замер.

Потом медленно, очень медленно повернулся в седле, чтобы посмотреть на меня полностью. Серебряные глаза расширились — на долю секунды, прежде чем в них вспыхнул восторг.

— Повтори, — попросил он тихо, и в голосе слышалось плохо скрываемое ликование. — Я хочу убедиться, что правильно расслышал.

— Со ставками, — повторила я твёрдо.

— Боги, — пробормотал он, и на губах играла улыбка. — Ты даже не понимаешь, что только что сделала, да?

— Что?

— Ты предложила мне — королю, трикстеру, коллекционеру сделок — сыграть в торг. — Он откинулся в седле, скрестил руки. — Красавица, это моя стихия. Я заключаю сделки с рождения. Обыгрываю богов, демонов, смертных королей.

Пауза, и взгляд стал хищным.

— И ты думаешь переиграть меня?

— Думаю попробовать, — я вздёрнула подбородок.

Его улыбка стала огромной.

— О, ты мне нравишься всё больше. — Он выпрямился, потёр ладони друг о друга. — Ладно. Условия. Ты первая предложила — ты первая озвучиваешь ставку. Чего хочешь?

— Если я выигрываю, ты прощаешь два оставшихся долга.

Тишина.

Лис моргнул, потом ещё раз, потом расхохотался так, что чуть не свалился с седла.

— ДВА?! — он вытер глаза. — Ты хочешь два долга за одну жалкую скачку?!

Он посмотрел на меня с таким восхищением, будто я только что предложила ограбить королевскую сокровищницу голыми руками.

— Боги, у тебя стальные яйца, красавица. Жаль, что сейчас они мои.

Я покраснела.

— Два долга, — повторила я упрямо. — Или нет сделки.

— Нет-нет-нет, — он замахал руками. — Два — это грабёж. Один. Максимум один. И то только потому, что мне нравится твоя наглость.

— Два.

— Один, — он поднял палец. — Последнее предложение. Соглашайся, или я вообще откажусь от ставок и просто обгоню тебя, чтобы посмотреть, как ты злишься.

Я сжала поводья.

— Один долг. Ладно.

— Умница, — он одобрительно кивнул. — Теперь моя ставка.

Он наклонился вперёд, и платье сползло с плеча — он поправил его рассеянно, не отводя взгляда.

— Если выиграю я — а я выиграю, не сомневайся, — ты ответишь на три моих вопроса.

Секунда

Потом — как удар.

Три вопроса.

Открывать душу фейри — всё равно, что отдать ему оружие, заточенное специально под тебя. Три вопроса — это не просто слова, это ключи к дверям, что я держу на всех замках. Из этих ответов он соткёт ловушку, найдёт каждую слабость, каждую трещину в броне, и будет давить, пока я не сломаюсь.

— ЧТО?! — слово вырвалось резче, громче, чем я планировала. — Три?! За один жалкий долг?!

— А что? — он невинно хлопнул ресницами. — Ты просила два долга. Я прошу три вопроса. Справедливый обмен.

— Это не справедливо!

— Жизнь не справедлива, красавица, — он пожал плечами. — Но ладно, поскольку я великодушен... два вопроса.

— Один.

— Два.

— Один, — я скрестила руки на груди.

Он смотрел на меня долго, потом театрально закатил глаза.

— Боги, ты невозможная. — Но улыбка не исчезла. — Хорошо. Один вопрос. Но с магическим контролем — соврёшь, и долг утроится.

Между нами вспыхнули руны.

— Принимаешь?

Я смотрела на него — на моё лицо, раскрасневшееся азартом, на глаза, горящие весельем.

И поняла: ему всё равно, кто выиграет. Ему нравится сам процесс. Торг, спор, игра.

Разум кричал: «Откажись! Слишком опасно!»

Но гордость — проклятая, упрямая гордость — не давала отступить.

Я охотник, я обучена. Годы тренировок, сотни часов в седле. Я не проиграю какому-то фейри, пусть даже королю, пусть даже в платье.

— Принимаю, — выдохнула я.

Руны вспыхнули ярче, закрутились вихрем, потом втянулись обратно — половина ко мне, половина к нему. Я почувствовала, как магия опутала запястье невидимой нитью, впилась в кожу теплом.

Договор заключён.

Лис довольно и торжествующе вскрикнул.

— Отлично. Тогда на три?

Я развернула коня мордой к лесу вдали, собрала поводья.

— Давай.

— Раз, — начал он, и голос стал тише, напряжённее.

Сердце забилось быстрее. Мышцы напряглись в предвкушении.

— Два.

Конь подо мной заметался, почувствовал мой настрой, готовность рвануть вперёд.

— ТРИ!

Я пришпорила коня, и он взорвался движением.

***

Ветер ударил в лицо — резкий, холодный, выжигающий из лёгких воздух.

Мир сузился до скорости. До мощи животного подо мной, до ритма копыт, бивших по земле барабанной дробью. До дороги, что летела навстречу размытой лентой зелени и цветов.

Я пригнулась к шее коня, слилась с его движением, стала частью этой скорости, этого полёта. Тело помнило — годы тренировок в Ордене, когда Марен заставляла нас скакать до изнеможения, пока мы не начинали падать в седле от усталости. «Охотник, который не держится в седле, — мёртвый охотник», — повторяла она снова и снова.

Тогда я ненавидела эти уроки.

Сейчас благодарила.

Позади раздался смех — звонкий, восторженный, мой смех, но его интонации.

Потом топот копыт — приближающийся, догоняющий.

Я обернулась через плечо.

Лис мчался следом, и картина была абсурдной и прекрасной одновременно.

Изумрудное платье развевалось за ним как знамя, ткань взлетала, обнажая ноги. Волосы вырвались из косы, летели тёмным облаком вокруг лица. Серебряные нити сверкали на солнце как молнии. Лицо — моё лицо — было искажено восторгом, глаза горели диким азартом.

Он гнал коня безжалостно, сокращая дистанцию с каждой секундой.

— Быстрее, красавица! — крикнул он, и голос едва пробился сквозь свист ветра. — Или это всё, на что ты способна?!

Злость вспыхнула — яркая, чистая, без примеси той тяжести, что давила весь день.

Я пришпорила коня сильнее.

Он не просто ускорился — он взревел. Звук был не лошадиным, а чем-то более диким, первобытным. Магия всколыхнулась под шерстью — древняя, эльфийская, та, что делала этих животных быстрее ветра, выносливее любого смертного скакуна.

Он рванул вперёд так резко, что я едва удержалась в седле.

Деревья на горизонте перестали быть размытой линией — стали ближе, отчётливее. Ещё минута, может меньше.

Но Лис не отставал.

Я слышала его — топот копыт справа, почти вровень. Обернулась.

Он скакал рядом — в двух метрах, лицо раскраснелось от ветра и скорости, на губах дикая, безудержная улыбка. Платье порвалось снизу — край зацепился за что-то, оторвался, но он не обращал внимания.

— Неплохо! — крикнул он, и в голосе звучал восторг, граничащий с безумием. — Но недостаточно!

Его конь рванул вперёд, обогнал меня на корпус.

Нет.

Ни хрена.

Я наклонилась к шее коня, прошептала — не знаю, понимал ли он слова, или просто чувствовал интонацию:

— Покажи ему. Покажи, на что ты способен.

Конь фыркнул, и под кожей снова всколыхнулась магия — сильнее, ярче.

Он ускорился и мир превратился в размытое пятно цветов и света.

Я обогнала Лиса — на корпус, на два.

Лес был уже близко — стволы деревьев различимы, тропа, уходящая в тень.

Ещё чуть-чуть.

Но впереди дорога раздваивалась — развилка. Левая тропа огибала массивный валун, широкая, безопасная. Правая уходила через узкий проход между деревьями — опасная, усыпанная корнями, но явно короче.

Я не думала.

Развернула коня вправо.

Он шарахнулся в проход, и мир взорвался хаосом.

Ветви хлестали по лицу, оставляя жгучие полосы на коже. Корни вырастали из земли, цеплялись за копыта, пытаясь сбить. Расстояние между деревьями было настолько узким, что мои колени задевали кору с обеих сторон.

Но я не сбавляла.

Тело помнило — как уклоняться, как балансировать, как доверять коню видеть путь, когда ты сама не успеваешь. Ещё одна тренировка Ордена. «Бег с препятствиями». Полигон в лесу, где ветви висели на уровне лица, а расстояние между деревьями было на ширину плеч. «Фейри не дерутся на открытой местности, — говорила Изабелла, заставляя нас скакать снова и снова, пока у нас не шла кровь из носа от ударов веток. — Они утащат вас в чащу, где ловкость важнее силы. Научитесь там выживать — или умрёте в первом же бою».

Я вылетела из прохода, и снова оказалась на тропе — уже за линией леса, уже на финише.

Остановила коня, развернулась.

Лиса не было видно.

Он выбрал левую тропу — безопасную, широкую.

Победа.

Адреналин пульсировал в венах горячими волнами, смешиваясь с чем-то ещё — радостью, чистой, детской, которую я не чувствовала годами. С тех самых пор, как жизнь превратилась в выживание, тренировки, миссии.

Я засмеялась — громко, без сдерживания, запрокинув голову, и звук разнёсся эхом по лесу, вспугнул птиц с ветвей.

Через мгновение Лис вылетел на тропу.

Платье развевалось на ветру, край подола запылился

Но глаза...

Они горели.

Ярче, чем я когда-либо видела на своём лице.

Он подскакал вплотную, остановил коня рядом, и на губах расцвела самая широкая, самая искренняя улыбка.

— Ты, — выдохнул он, тяжело дыша, — ты абсолютно, чертовски безумная.

Пауза, в которой он смотрел на меня с чем-то похожим на благоговение.

— Мне нравится.

Он протянул руку — маленькую, изящную, но жест был королевским.

— Поздравляю, красавица, ты выиграла.

Я смотрела на его руку, потом на лицо — на своё лицо, счастливое, живое так, как я никогда не позволяла себе быть.

И пожала её.

Его ладонь сжала мою — крепко, с уважением, что не нуждалось в словах.

— В Ордене учат скакать, — сказала я, всё ещё дыша тяжело, ощущая, как сердце колотится в груди бешеным ритмом. — Как драться в седле. Как стрелять из лука на полном галопе, попадая в цель размером с яблоко. Как уходить от погони через чащу, где нормальная лошадь сломает ноги за минуту.

— Впечатляюще, — он кивнул, и в серебре глаз плясало искреннее восхищение. — И полезно. Хотя должен признать — ты едва не убила моё тело, прыгнув в тот проход. Я видел, как ты влетела туда. Думал — всё, конец, сейчас грохнешься и сломаешь шею.

— Но я не грохнулась, — усмехнулась я.

— Нет, — он засмеялся, качая головой. — Не грохнулась. Более того — обогнала меня. Чисто, красиво, профессионально.

Он отпустил мою руку, откинулся в седле, и улыбка стала мягче.

— Триста лет, — сказал он задумчиво, глядя на дорогу впереди, — я коллекционирую редкости, артефакты, книги, моменты.

Он повернулся ко мне, и в серебряных глазах плясало что-то тёплое.

— Но ты, красавица, — он покачал головой, улыбка стала шире, — ты сама по себе редкость. Не артефакт, что можно положить на полку. А... напоминание.

Пауза, и голос стал тише.

— О том, что я похоронил под тремя веками игр и сделок. Что значит просто... жить. Не просчитывать каждый вдох. Не взвешивать каждое слово. Не контролировать каждую эмоцию. Просто быть — здесь, сейчас, в моменте.

Он усмехнулся, но в улыбке читалось что-то горькое.

— Я забыл, каково это. А может, никогда и не знал.

Молчание.

Что-то сжалось в груди — острое, тёплое, непрошенное.

Я не ответила, просто кивнула, не доверяя голосу.

Лис выпрямился, собрал поводья.

— Ладно, красавица, — тон снова стал лёгким и игривым. — Дальше едем спокойно. У меня больше нет сил гоняться за тобой. Ты выжала из этого тела всё, что можно.

Он развернул коня, двинулся вперёд шагом — медленным, давая животным отдышаться и остыть.

Я последовала рядом, и мы ехали бок о бок по тропе, что вела вглубь фейский Земель.

Молчали. Но молчание было другим теперь — не пустым, не тяжёлым. Наполненным чем-то, чему я не хотела давать название.

Уважением, может быть.

Или чем-то большим.

***

Мы ехали уже больше трех часов.

Лес вокруг менялся с каждой милей. Сначала были привычные деревья — дубы, сосны, берёзы, хоть и больше, и ярче тех, что росли в человеческом мире. Потом они начали уступать место чему-то иному.

Деревья с корой цвета полированного серебра, листья которых звенели на ветру, как тысячи крошечных колокольчиков. Гигантские грибы размером с дом, светившиеся изнутри тускло-синим. Лианы, сплетавшиеся в живые арки над тропой, усыпанные цветами, пахнувшими ванилью и чем-то пряным.

И снова существа.

Они наблюдали из-за стволов, из-за кустов, с ветвей.

Маленькие, с ладонь, с крылышками стрекозы и глазами, светившимися как угольки. Крупнее — человеческого роста, но с кожей цвета мха и рогами, закрученными спиралью. Что-то массивное, размером с медведя, но покрытое чешуёй, переливавшейся всеми оттенками радуги.

Низшие фейри, духи, существа, у которых не было названий в человеческом языке.

Они не приближались. Просто смотрели, и во взглядах читалось любопытство, смешанное с осторожностью.

Узнавали Короля Света и боялись.

— Не смотри на них, — тихо сказал Лис, не оборачиваясь. — Прямой взгляд они воспринимают как вызов. Просто езжай, будто их нет.

Я отвела взгляд, уставилась на его спину.

Мы ехали дальше, и лес становился всё темнее, гуще. Солнечный свет пробивался с трудом, превращаясь в тусклые зеленоватые полосы, что дрожали на земле, как отражения на дне озера. Воздух сгущался, становился влажным, липким, пах прелыми листьями и чем-то ещё — сладковатым, приторным, отдававшим тошнотой.

— Близко, — бросил Лис, и конь под ним замедлил шаг до неторопливой рыси.

Впереди, сквозь стволы, проглядывала поляна.

Мы выехали на неё, и я замерла, затаив дыхание.

***

Посреди поляны стояла... башня. Высокая, узкая, из камня цвета старой кости, покрытого мхом и лишайником. Окна узкие, как бойницы, беспорядочно разбросаны по стенам без всякой логики. Некоторые изнутри светились — тускло-зелёным.

Крыша остроконечная, увенчанная флюгером в форме скелета дракона, размером с кошку, который медленно поворачивался, хотя ветра не было.

Вокруг башни громоздились... вещи.

Горы вещей.

Книги, сложенные в шаткие башни выше человеческого роста. Артефакты — зеркала, светившиеся сами по себе, шары из стекла с чем-то плавающим внутри, клинки, воткнутые в землю лезвиями вниз. Скелеты — маленькие и огромные, некоторых существ, которых я не могла даже представить. Чаны с какой-то булькающей жидкостью. Клетки, в которых металось что-то светящееся.

Организованный хаос, где каждый предмет казался важным, но порядка не было вовсе.

Что-то до боли знакомое мелькнуло в этой картине.

Я перевела взгляд на Лиса.

— Добро пожаловать в логово Маэлора Костоплёта, — произнёс он, спешиваясь с коня. Придержал платье одной рукой, ловко соскользнул на землю. — Величайшего эксцентрика Подгорья и единственного, кто чуть не воскресил дракона.

Он привязал коня к дереву, развернулся ко мне, и только тогда заметил мой взгляд.

— Что? — спросил он настороженно.

— Ничего, — я медленно спешилась, не отводя глаз. — Просто... это мне кого-то очень сильно напоминает.

Я обвела рукой поляну.

— Те же шаткие башни из книг. Тот же хлам, артефакты, свисающие откуда ни попадя. Тот же творческий бардак, где хозяин клянётся, что знает, где что лежит, но на самом деле просто роется полчаса, пока не найдёт.

Пауза, в которой я выразительно посмотрела на него.

— Он случайно не твой давно потерянный брат? Или наставник? Потому что поразительное сходство.

Лис открыл рот, закрыл, потом

— Я организован, — возразил он с достоинством. — У меня система. Просто она... сложная. Для непосвящённых.

— Конечно, — я кивнула с самым серьёзным видом. — «Система». Так это называется. Запомню.

Он сузил глаза.

— Ты издеваешься надо мной?

— Я? — я невинно хлопнула ресницами. — Никогда. Просто делаю наблюдения.

Лис смотрел на меня ещё секунду, потом усмехнулся.

— Знаешь, что самое забавное? — он развернулся к башне, обвёл рукой весь хаос вокруг. — Каждая вещь здесь стоит целое состояние. Так же, как и в моей комнате. Тот «хлам», как ты изволила выразиться, это артефакты, которые короли готовы покупать за половину казны.

Он оглянулся через плечо, и в серебре глаз плясали искры.

— Так что называй меня барахольщиком сколько угодно, красавица. Но это самый богатый барахольщик, которого ты когда-либо встречала.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку.

— Правила просты. Ничего не трогай. Абсолютно ничего. Если он предложит тебе выпить — откажись. Если спросит, не хочешь ли ты стать подопытным — тоже откажись. И что бы он ни сделал, ни сказал — не пугайся. Он питается страхом. Ну, не буквально, но ему нравится пугать гостей.

Я привязала своего коня рядом.

— А ты? Ты его боишься?

Лис усмехнулся.

— Боюсь? Нет. Уважаю? Да. Он старше меня раза в три, умнее раза в пять, и если захочет — может превратить нас обоих в жаб. Поэтому веди себя прилично.

Он направился к двери башни — массивной, из почерневшего дерева, украшенной резьбой, изображавшей... кости. Сотни костей, сплетённых в узор, от которого рябило в глазах.

Поднял руку, постучал — три раза, ритмично.

Тишина.

Потом, изнутри, донёсся голос — старый, скрипучий, как несмазанная петля:

— КТО СМЕЕТ БЕСПОКОИТЬ МАЭЛОРА КОСТОПЛЁТА В ЕГО СВЯТИЛИЩЕ?!

Лис закатил глаза.

— Драматург хренов, — пробормотал он себе под нос, потом повысил голос, обращаясь ко мне шёпотом: — Давай, как учил.

Я глубоко вдохнула, вспомнила все уроки. Лёгкость, игра, та самая интонация, что была его визитной карточкой.

— Алистор! — крикнула я, стараясь вложить в голос беззаботность и лёгкую издёвку. — Король Света! У меня к тебе дело, старик!

Тишина за дверью стала абсолютной.

— АЛИСТОР?! — голос взлетел на октаву выше. — ТОТ САМЫЙ ИДИОТ, ЧТО АКТИВИРОВАЛ МОЙ ВРЕМЕННОЙ ПОРТАЛ И ЧУТЬ НЕ РАЗОРВАЛ ТКАНЬ РЕАЛЬНОСТИ?!

— Тот самый, — подтвердила я весело. — Но я принёс извинения! И подарки! Открывай!

Тишина затянулась.

Потом послышался скрежет засовов — один, второй, третий, четвёртый, пятый. Дверь распахнулась, и в проёме появился...

Фейри.

Древний, старше всех, кого я видела.

Рост средний, фигура тощая, будто кости обтянуты пергаментной кожей. Лысый череп, покрытый пятнами. Глаза — один зелёный, другой ярко-синий — смотрели из глубоких впадин с безумным блеском. Длинная седая борода, заплетённая в косу, украшенная костями. Маленькими, птичьими, может быть.

Одет в лохмотья, которые когда-то были мантией — тёмно-фиолетовой, расшитой серебряными рунами, теперь выцветшими и рваными.

На плече у него сидело существо размером с кошку, но с чешуйчатой кожей, крыльями летучей мыши и мордой, больше похожей на крысиную. Оно пищало, таращилось на нас красными глазками.

Но сейчас Маэлор смотрел не на меня.

Весь его взгляд был прикован к Лису — к крошечной фигуре в изумрудном платье, облегавшем каждый изгиб. К тёмным волосам, с серебряными нитями. К ожерелью из лунного камня на шее. К лицу, накрашенному изящно — румянец, подводка, вишнёвые губы.

Лис сделал шаг вперёд. Платье зашелестело, разрез открылся, являя ногу до бедра.

Склонил голову почтительно, опустил ресницы.

— Уважаемый мастер Маэлор, — произнёс он моим голосом, мягко и робко. — Такая честь наконец увидеть великого мага, о котором ходят легенды. Ваша мудрость известна даже в дальних уголках Подгорья.

Поднял взгляд сквозь ресницы — серебряные глаза смотрели невинно и восхищённо.

— Прошу простить моего спутника за прошлые недоразумения. Он импульсивен, но сердце у него доброе.

Пауза. Ещё шаг ближе.

— А вы... — голос понизился до шёпота, — ...такой же величественный, как я представляла. Мудрость веков читается в каждой черте.

Маэлор стоял неподвижно, не моргая.

Разноцветные глаза распахнулись, рот приоткрылся.

Существо на плече запищало, но старик не обратил внимания.

— Человек, — выдохнул он, и в голосе зазвучало благоговение. — Прекрасная смертная дева...

Он шагнул ближе, протянул костлявую руку, коснулся щеки Лиса — осторожно, будто боялся разрушить видение.

— Такая красота... редкость. Величайшая редкость.

Лис не отстранился. Опустил взгляд скромно, и румянец коснулся щёк.

— Вы слишком добры, мастер, — прошептал он застенчиво. — Я всего лишь простая девушка.

Маэлор медленно убрал руку, отступил.

Взгляд переместился на меня — холодный, полный недовольства.

— Алистор, — произнёс он, и имя прозвучало как проклятие. — Плут, вор, разрушитель артефактов.

Пауза.

— Но... — он снова посмотрел на Лиса, и лицо смягчилось, — ...раз привёл такую прекрасную спутницу... так и быть, выслушаю.

Он отступил, жестом приглашая внутрь.

— Проходите.

Лис первым шагнул внутрь — грациозно, платье струилось, каждое движение воплощение изящества.

Я последовала, стараясь двигаться с уверенностью Лиса.

Дверь захлопнулась за нами, засовы лязгнули.

***

Внутри башни пространство искажалось. Стены уходили вверх в темноту, где мерцали огоньки. Лестницы вели в никуда, переплетались под невозможными углами.

Полки громоздились до потолка — книги, склянки, черепа, артефакты, что светились и шевелились сами.

В центре — массивный стол, заваленный пергаментами, инструментами, костями, банками с мутной жидкостью.

Запах — химикаты, гниль, ладан, что-то сладкое и металлическое.

— Присаживайтесь, — Маэлор махнул рукой в сторону стульев, покрытых пылью. — Чай? Или что покрепче? У меня есть настойка из корней мандрагоры. Вызывает галлюцинации, но приятные.

— Мы на коне, — отказалась я, опускаясь на стул и стараясь не смотреть на мутные банки, за стеклом которых плавали щупальцы с глазами.

Маэлор устроился напротив, существо на плече пискнуло, перебралось ему на голову.

— Итак, — он сложил костлявые пальцы домиком, — чем обязан визиту Короля Света? Опять что-то сломал? Или на этот раз активировал проклятие?

Лис на соседнем стуле усмехнулся.

— Хуже. Активировал артефакт обмена телами.

Маэлор замер. Разноцветные глаза расширились, метнулись к Лису, обратно ко мне.

Лис поднялся, отошёл на шаг. Выпрямился, сбросил маску. Плечи расправились, взгляд стал твёрдым.

— Это я Алистор, старик, — сказал он, и голос стал его — насмешливым. —

Указал на меня.

— А это — Аделин. Застрявшая в моём теле.

Маэлор вскочил со стула так резко, что существо слетело с головы и пугливо сбежало из комнаты.

— ЛИС?! — голос взлетел до крика. — ЭТО ТЫ?!

— Живой, здоровый, но в неправильной упаковке.

Маэлор смотрел, не моргая, и на лице медленно расползалась улыбка — широкая, безумная, обнажающая редкие жёлтые зубы.

— Боги, — прошептал он с благоговением. — Это... это великолепно. Абсолютно, восхитительно великолепно.

Он начал метаться по комнате, бормоча что-то на древнем языке.

— Обмен тел... добровольный или принудительный? Кровавый ритуал? Артефакт? Какой артефакт?! Опиши!

— Чёрный камень, — ответила я. — Шестигранный с рунами. Я произнесла заклинание, пролила кровь — свою и его — на камень.

— Кровь обоих, — повторил Маэлор, и глаза загорелись. — Связь. Классика. Ты активировала Зеркало Душ.

— Зеркало... чего?

— Душ, — он развернулся ко мне, и на лице читалось возбуждение учёного, нашедшего редчайший экземпляр. — Древний артефакт. Создан фейри Первой Эпохи. Позволяет душам меняться телами при условии кровной связи и искреннего желания познать правду.

Он сделал паузу, наклонил голову.

— Ты желала узнать правду о нём?

Я кивнула.

— И получила, — усмехнулся Лис. — Буквально. Моё тело, мою магию, мою жизнь. Всё.

Лис шагнул вперёд.

— Можешь вернуть нас обратно?

— Хотя, зеркало Душ создано не просто для обмена, — Маэлор зашагал к одной из полок, начал рыться среди книг, сбрасывая пыль. — Оно создано для познания. Истинного, глубокого познания другого существа.

Он вытащил фолиант — огромный, в потрескавшейся кожаной обложке, страницы пожелтели от времени. Раскрыл, пролистал, нашёл нужное место.

— Смотрите, — палец ткнул в текст, написанный рунами, что светились тускло-синим. — «Обмен завершится, когда души познают друг друга полностью. Когда барьеры падут, когда правда откроется, когда сердца сольются в понимании».

Он захлопнул книгу, пыль взметнулась облаком.

— Иными словами, вы застряли, пока не выполните условие артефакта.

Желудок свело холодом.

— Какое условие? — вырвалось хрипло.

Маэлор посмотрел на меня, и в разноцветных глазах плясало что-то похожее на жалость.

— Познать друг друга по-настоящему. Не поверхностно, не телесно. Души. Вскрыть все тайны, все страхи, все желания. Стать... прозрачными друг для друга.

Тишина упала свинцовым грузом.

— Это невозможно, — прошептал Лис, и голос впервые дрогнул. — Я не могу... никто не может открыться полностью. У каждого есть секреты. Вещи, что мы прячем даже от себя.

— Именно поэтому артефакт считается проклятием, — кивнул Маэлор. — Не благословением. Позже, первородные использовали его как наказание. Заставляли врагов жить друг в друге, пока ненависть не превращалась в понимание. Или пока один не сходил с ума и не убивал другого.

— Но вам повезло, — сказал он наконец медленно. — Я один из немногих, кто изучал Зеркало Душ достаточно глубоко, чтобы понимать механику артефакта. Могу провести ритуал возврата. Теоретически.

— Практически? — я шагнула вперёд, и сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди.

— Практически... — он встал, зашагал к другой полке, достал ещё один фолиант, — ...есть условия.

Раскрыл книгу, пролистал пожелтевшие страницы, нашёл нужное место.

— Первое: нужен первый камень. Тот самый, что активировал обмен. Без него ритуал невозможен.

Желудок сжался предчувствием.

— Второе, — продолжал Маэлор, и голос стал жёстче, — я могу вернуть вас в свои тела. Но связь, возникшая между вашими душами при обмене останется, пока не найдёте второй камень.

Молчание упало как топор.

— Какая связь? — спросила я медленно, хотя часть меня уже знала ответ, и боялась его услышать.

Маэлор посмотрел на меня, и в разноцветных глазах читалось что-то похожее на раздражение.

— Вы плохо слушаете молодая леди! Эмпатическая, магическая, духовная. Зеркало Душ не просто меняет тела — оно сплетает души воедино, создаёт мост между разумами. Когда я верну вас в свои оболочки, этот мост останется.

Он обошёл стол, приблизился, и голос понизился, стал почти шёпотом.

— Вы будете чувствовать эмоции друг друга. Сильные — ярко, как собственные. Слабые — фоном, постоянным гулом на краю сознания. Если опустите барьеры разума — услышите мысли. Сны останутся общими, пока спите одновременно. Хотя думаю, вы это и так знаете.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Первый камень разорвёт телесную связь, вернёт каждого в своё тело. Но духовную связь может разрушить только второй камень. Артефакт-близнец. Без него вы останетесь... переплетёнными навсегда. Ну или как я сказал ранее не познаете друг друга так глубоко, что связь рухнет. Или один из вас не умрёт!

Тишина стала абсолютной, давящей, заполнила комнату до краёв. Мои мысли хаотично бегали, спотыкались не находя опоры.

— Есть ли шанс найти второй? — спросил Лис, и голос прозвучал напряжённо, без привычной лёгкости.

Маэлор вернулся к столу, начал рыться в бумагах, свитках, отбрасывая ненужное.

— Зеркало Душ создавалось парами, — пробормотал он, не поднимая головы. — Один камень для обмена, второй для полного возврата и разрыва связи. Проблема в том, что парные артефакты были разбросаны по всему Подгорью. Чтобы усложнить возврат. Первородные не любили, когда их благословения или наказания легко снимали.

Он выпрямился, протянул свиток — древний, с рунами алой краской.

— Но есть способ узнать, где второй камень.

— Какой? — спросили мы одновременно.

Усмешка тронула морщинистые губы.

— Спросить у первого.

Я уставилась на него.

— Что?

— Артефакты связаны магически, — пояснил он, словно это было очевидно. — Они чувствуют друг друга. Резонируют на одной частоте, как камертоны. Если активировать первый камень правильным образом, он укажет направление ко второму. Как стрелка компаса к северу.

Он развернул свиток на столе, придавил углы костяными грузиками.

— Ритуал сложный, но выполнимый. Требует места силы, правильных рун, и... — он посмотрел на нас, — ...самого камня.

Пауза затянулась, старик нервно выдохнул.

— У вас есть первый камень?

Камень.

Первый камень.

Который я оставила на поляне.

В той суматохе, в панике, в ужасе от того, что произошло, когда мир перевернулся, когда я очнулась в чужом теле и единственной мыслью было бежать, спрятаться, понять, что, чёрт возьми, случилось — я бросила его там.

На земле, в траве, среди крови и пепла.

Бросила единственную вещь, что могла вернуть меня в своё тело и показать путь к свободе.

— Нет,

Желудок скрутило так сильно, что я согнулась, схватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Я не взяла его, — выдавила я, и голос дрожал. — Камень, я оставила его там. На поляне, где всё случилось. Я была в шоке, я не думала, я просто... бежала...

Маэлор нахмурился.

— Без первого камня ничего не выйдет, — произнёс он жёстко. — Ни возврата в свои тела, ни поиска второго ключа. Вы застрянете в этих оболочках, пока связь не сольёт ваши души окончательно.

— Как хорошо, — голос Лиса прорезал спираль отчаяния, лёгкий, насмешливый, абсолютно, невыносимо довольный, — что я очень, очень предусмотрительный.

Я медленно подняла голову.

Лис стоял у окна, опёршись бедром о подоконник, скрестив руки на груди. На губах играла самодовольная усмешка — широкая, торжествующая, та самая, что хотелось стереть кулаком.

Он полез в складки изумрудного платья — туда, где был скрытый карман, зашитый в шов на бедре — и вытащил что-то маленькое, чёрное.

Камень.

Шестигранный, размером с куриное яйцо, чёрный как ночь, покрытый серебряными рунами, что тускло мерцали в полутьме.

Зеркало Душ.

Лис подбросил его в воздух — небрежно, играючи, поймал одной рукой, словно это была обычная игрушка, а не артефакт, от которого зависели наши жизни.

— Ты действительно думала, что я оставлю артефакт такой силы валяться на поляне в человеческом мире? — он усмехнулся. — Красавица, я коллекционер редкостей. Я подобрал его раньше, чем ты успела прийти в себя после обмена.

Облегчение и ярость столкнулись в груди с такой силой, что перехватило дыхание.

— Ты... — начала я, но голос оборвался. — Ты мог сказать, что он у тебя!

— Мог, — согласился он легко, не сбавляя самодовольства. — Но было забавнее посмотреть, как ты паникуешь. Твоё лицо только что прошло путь от ужаса к облегчению за три секунды. Восхитительное зрелище.

Маэлор хмыкнул — коротко, с плохо скрываемым весельем.

— Классический Алистор, — пробормотал он. — Всегда найдёт способ подразнить.

Я смотрела на него — на самодовольную усмешку, на то, как небрежно он подбрасывал камень, на изумрудное платье, испачканное дорожной пылью. И в груди сжалось что-то другое, непрошенное, тёплое и пугающее.

Благодарность.

Слова застряли в горле — неудобные, непривычные. «Спасибо» звучало слишком слабо для того, что он сделал. Но всё остальное — слишком много, слишком близко к чему-то, чего я не хотела признавать.

— Ты... — начала я, потом осеклась, не зная, как продолжить.

Лис обернулся, приподнял бровь.

— Я?..

— Ты мог не брать камень, — выдавила я наконец. — Мог оставить меня в этом дерьме одну, но не оставил.

Молчание.

Он смотрел на меня долго, и что-то промелькнуло в серебряных глазах — удивление, может быть. Или что-то теплее.

— Не мог, — сказал он тихо, и голос потерял всю игривость. — Потому что если ты застрянешь в моём теле навсегда, я застряну в твоём. Мы связаны, красавица. Хочешь ты того или нет.

Он отвернулся, протянул камень Маэлору.

Но я видела — краешком, на долю секунды — как дрогнули его губы. Почти улыбка. Почти благодарность за то, что я наконец сказала хоть что-то похожее на признание.

Лис протянул камень старому фейри.

— Итак, что дальше?

Маэлор взял артефакт, повертел в руках, поднёс к глазу, изучая руны, что слабо пульсировали.

— Два ритуала, — сказал он, возвращаясь к столу. — Первый вернёт вас в свои тела. Второй покажет путь ко второму камню, что разорвёт связь полностью. Порядок на ваш выбор.

Я не колебалась ни секунды.

— Сначала возврат, — сказала я твёрдо. — Мне нужно своё тело, сейчас.

Лис резко ко мне повернулся.

— Ты уверена?

— Уверена, — ответила я, встречая его взгляд. — Мне нужно своё тело. Остальное... разберёмся потом.

Молчание.

Потом я повернулась к Маэлору, и сердце колотилось так сильно, что голос едва не дрогнул.

— Ещё вопрос. Можно... можно найти человека в Подгорье? Отследить его местонахождение?

Маэлор прищурился, разноцветные глаза сверкнули интересом.

— Можно. Магия крови, локационные заклинания. Если у меня есть имя, описание, что-то личное — могу показать на карте.

Он сделал паузу.

— Но плата обязательна. Ничего в этом мире не даётся даром. Особенно информация о живых.

— Какая плата? — голос вырвался отчаянно. — Золото? Артефакт? Что угодно, я заплачу!

— Аделин... — Лис предостерегающе шагнул ко мне.

Но я не слушала.

— Мне нужно найти его, Джаспера. Я должна знать, где он. Я заплачу любую цену!

Маэлор открыл рот, но Лис перехватил инициативу.

— Все долги на мне, — произнёс он твёрдо, глядя прямо на старика. — Что бы ты ни попросил в плату за информацию — я заплачу. Не она.

Я обернулась к нему.

— Алистор, не надо...

— Надо, — оборвал он, не отводя взгляда от Маэлора. — Ты и так в долгу по уши. Перед Орденом, перед собой, перед этим Джаспером. Не добавляй сюда ещё и долг древнему магу, который может потребовать что угодно.

Он шагнул вперёд.

— Я беру на себя все условия, все последствия. Назови цену, старик.

Маэлор смотрел долго, и на морщинистом лице медленно расползалась усмешка.

— Благородно, — пробормотал он. — Неожиданно благородно для тебя, Алистор. Что ж... цену назову позже, когда придёт время. А пока — считай, что ты в долгу. Снова.

Лис кивнул.

— Справедливо.

Маэлор направился к двери.

— Тогда за мной, наверх. В астральную комнату. Там проведём оба ритуала. Сначала возврат тел, потом поиск — и второго камня, и твоего человека.

***

Винтовая лестница начиналась в дальнем углу комнаты, за стеллажом с банками, в которых что-то шевелилось.

Узкая, крутая, ступени стёртые от времени, каменные, холодные даже через подошвы обуви.

Я пошла первой, держась за холодную стену, чтобы не споткнуться на неровных ступенях.

Лис следовал за мной, платье шелестело. Маэлор замыкал шествие, опираясь на стены.

Мы поднимались долго, воздух становился разреженнее, холоднее, пах озоном и чем-то древним.

Позади донёсся голос Маэлора — тихий, но в узкой каменной спирали лестницы звук отражался, доносился до меня обрывками.

— Алистор, подожди.

Шаги остановились. Я тоже замерла, прислушиваясь, не оборачиваясь.

— Ещё кое-что, — голос старика был серьёзным, без привычной насмешки. — О Зеркале Душ. О том, что я не сказал внизу.

— Говори, — голос Лиса напряжённый.

— Артефакт, — Маэлор говорил медленно, взвешивая каждое слово, — у него есть ещё одно предназначение. Священное, редкое, то, о чём Первородные не любили говорить вслух.

Пауза тяжёлая.

— Когда между душами только ненависть — Зеркало рвёт изнутри. Пытка, наказание. Но если между ними есть нечто иное... — он замолчал, подбирая слова. — Резонанс, магнетизм, притяжение, которого сами они не осознают... артефакт становится мостом.

Сердце пропустило удар.

Я замерла, прижавшись к стене, боясь пошевелиться, чтобы не выдать, что слышу каждое слово.

— К чему ты клонишь, старик? — голос Лиса стал опасно тихим.

— К тому, что магия не ошибается, — Маэлор вздохнул. — Зеркало могло разорвать вас обоих. Свести с ума, мгновенно убить. Но оно этого не сделало. Знаешь почему?

Тишина.

— Потому что ваши души узнали друг друга. На уровне, что глубже сознания. Глубже ненависти, долга, клятв. На том уровне, где душа видит душу — и откликается.

Холод пробежал по позвоночнику.

— Это невозможно, — прошептал Лис.

— Возможно, — Маэлор говорил мягко, но твёрдо. — И ты это знаешь, чувствуешь. Иначе не стоял бы здесь, не искал бы способ отчаянно разорвать связь.

Пауза.

— Триста лет ты прячешься за маской трикстера. За играми, сделками, насмешками. Потому что так безопасно, так не больно. Но она... — голос стал тише, — она видит сквозь маску, видит тебя настоящего. Или ещё увидит. Не важно. И магия это знает. Вот почему артефакт сработал не как проклятие, а как...

Он замолчал.

— Как что? — Лис спросил хрипло.

— Как шанс.

Глава 8

Наконец ступени закончились, я вышла на площадку, и дыхание перехватило.

Комната наверху была невозможной, противоречащей всем законам пространства и архитектуры, которые я знала. Круглая, с куполообразным потолком, который возносился над головой и терялся где-то в высоте, словно башня уходила не просто в небо, а за его пределы — туда, где обитали звёзды и забытые боги. Стены и свод были покрыты картой, однако не нарисованной, не вырезанной, не статичной — живой, пульсирующей магией, которая струилась по камню серебряными венами.

Горы вздымались настоящим рельефом, покрытые снегом, который переливался тысячей оттенков — от молочного до ослепительно-голубого. Реки текли серебряными нитями, извиваясь по долинам, и я слышала их журчание — тихое, но явственное. Леса шелестели миниатюрными кронами, города светились точками — золотыми, белыми, красными, — и некоторые пульсировали ярче других, словно там, в реальном мире, происходило что-то значимое.

Целый мир, заключённый в одной комнате.

Подгорье во всей красе и ужасе.

Я медленно обернулась, не в силах оторвать взгляд. На западе в центре — Двор Света, белая башня, сияющая как маяк. Рядом — Двор Осени, утопающий в багрянце. На севере — Двор Зимы, ледяной дворец, от одного взгляда на который по коже пробегал холод. На юге — Двор Лета с буйством цветов.

И между ними леса, горы, реки, что несли свои воды к океанам, острова, разбросанные по морям как забытые жемчужины.

— Потрясающе, — выдохнула я, и слово показалось слишком бледным для того, что я чувствовала.

— Работа трёх столетий, — Маэлор прошёл мимо меня в центр комнаты, где на полу был начерчен огромный круг из белого камня, испещрённый рунами, которые светились тускло-синим в полутьме. — Карта обновляется сама, следит за изменениями мира и отражает их здесь в реальном времени. Если где-то рушится гора, она рухнет и здесь. Если город сгорает — точка погаснет.

Он опустился на колени в центре круга, начал доставать из потрёпанного кожаного мешка порошки в склянках, травы, связанные пучками, что-то ещё, чего я не могла различить в тусклом свете.

Лис вошёл последним, и я услышала шорох его платья о каменный пол, почувствовала его присутствие — острое, почти физическое, словно воздух в комнате сгустился, стал плотнее.

Наши взгляды встретились.

Секунда, растянувшаяся в вечность.

Что-то промелькнуло в серебряных глазах — слишком быстро, слишком мимолётно, чтобы я успела поймать, понять, назвать.

Он отвёл взгляд первым, и я почувствовала странное облегчение, смешанное с разочарованием, что не успела разгадать.

— Подходите, — Маэлор не поднимал головы, продолжая раскладывать предметы вокруг себя с той методичностью, которая говорила о многолетней практике. — Встаньте по обе стороны от меня, лицом друг к другу. Ритуал возврата требует контакта, связи, взгляда, вздоха — без этого магия не сработает.

Я шагнула вперёд, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее, тяжелее, отдаваясь в висках.

Сейчас я верну своё тело и всё изменится.

***

Я шагнула в круг, чувствуя, как под подошвами сапог что-то тихо затрещало — соль, рассыпанная тонкой линией по периметру. Маэлор предостерегающе поднял руку, и я замерла на месте, не смея двинуться дальше, пока он не закончил свои приготовления.

Лис вошёл с другой стороны — бесшумно, грациозно, платье струилось за ним, подол шелестел о камень. Остановился напротив меня, и между нами было не больше двух шагов — расстояние, которое казалось одновременно слишком большим и катастрофически маленьким.

Свет в комнате изменился. Города на карте потускнели, реки перестали течь, словно весь мир затаил дыхание, ожидая того, что должно произойти.

Маэлор достал камень — Зеркало Душ — и положил в самый центр круга, на руну, которая светилась ярче остальных. Чёрная поверхность артефакта поглощала свет, не отражая ничего, и от одного взгляда на него по коже пробегали мурашки.

— Встаньте ближе, — слова старика прозвучали тихо, но властно. — Носками к камню. Лицом друг к другу.

Я шагнула вперёд. Лис сделал то же.

Теперь между нами был всего шаг, и я видела каждую деталь — как серебряные нити в его косе мерцают в полутьме, как ожерелье из лунного камня поднимается и опускается в такт дыханию, как губы сжаты в тонкую линию.

— Протяните руки, — продолжал Маэлор, обходя нас по кругу, рассыпая что-то из склянки — порошок, оседавший на полу тусклым свечением. — Ладонями вверх. Пусть он положит свои поверх.

Я подняла руки. Они дрожали — едва заметно, однако Лис это увидел. Уголок его губ дрогнул, но он не сказал ни слова, просто положил свои ладони на мои.

Прикосновение обожгло, словно между нашими кожами проскочила искра.

— Не отпускайте, — Маэлор остановился позади меня, и я почувствовала, как он чертит что-то в воздухе, руны вспыхивали на секунду и гасли. — Что бы

Желудок сжался холодом.

— Понятно, — выдавила я.

Лис кивнул молча, и пальцы на моих ладонях сжались чуть крепче — жест поддержки или предупреждения, я не знала.

Маэлор вернулся к передней части круга, опустился на колени перед камнем. Достал короткий кинжал, с рукоятью из кости.

— Кровь, — сказал он просто. — Ритуал требует крови. Вашей и его. Смешанной, как и в момент обмена.

Он взял мою правую руку и быстрым, точным движением полоснул по ладони. Потом повторил то же с Лисом.

— Сожмите руки, — приказал он. — Пусть кровь смешается.

Я сжала ладони, и кровь — его и моя — растеклась между пальцами, тёплая и липкая. Лис не отвёл взгляд, смотрел прямо на меня, и в серебре глаз плясало что-то тёмное, напряжённое.

Маэлор начал читать заклинание.

Слова были на языке, которого я не знала — древнем, гортанном, полном звуков, резавших слух и заставлявших что-то внутри сжиматься. Руны на полу вспыхнули одна за другой, заструились по кругу, замыкая нас с Лисом внутри. Камень между нами засветился — сначала тускло, потом ярче, пульсируя в такт словам.

Воздух сгустился, стал вязким и тяжёлым.

— Смотрите друг на друга, — Маэлор говорил словно издалека, сквозь вату. — Не отводите взгляд. Магия должна видеть связь. Без неё ритуал не сработает.

Я подняла глаза, встретила серебряный взгляд.

Секунда.

Две.

Три.

Мир сузился до его лица, до глаз, которые смотрели на меня так, будто видели насквозь, до самого основания.

Заклинание нарастало, слова летели быстрее, громче. Руны под ногами пылали, камень ослепительно вспыхнул, и магия хлынула вверх столбом света.

Острый, всепоглощающий жар пронзил тело, словно кровь в венах вспыхнула пламенем. Я задохнулась, пальцы на его руках сжались до боли, но он держал крепко, не отпускал.

— Почти, — прошептал Маэлор, и голос дрожал от усилия. — Ещё один шаг.

Он замолчал, и тишина упала тяжёлым одеялом, нарушаемая только нашим рваным дыханием.

Потом старик произнёс, и слова прозвучали как приговор:

— А теперь коснитесь губами.

Я застыла.

Сердце пропустило удар.

— Что? — слово вырвалось хрипло.

— Коснитесь губами, — повторил Маэлор спокойно, словно просил передать соль за столом. — Обмен должен завершиться через дыхание. Через самое интимное, что связывает живых существ. Не поцелуй — просто касание. Выдох в выдох. Душа в душу.

Паника взорвалась в груди.

Поцелуй. Он хочет, чтобы мы поцеловались. Здесь, сейчас, в ритуале, от которого зависят наши жизни.

— Это... необходимо? — Спросил Лис тихо, и в голосе не было насмешки, только напряжение.

— Абсолютно, — Маэлор кивнул. — Магия перетекает через дыхание, через жизненную силу. Без этого обмен не завершится, и вы останетесь в подвешенном состоянии, навсегда.

Лис посмотрел на меня — долго, изучающе.

— Это не поцелуй, — сказал он тихо, просто часть ритуала, ничего больше.

Я кивнула, не доверяя голосу.

Он наклонился ближе — медленно, давая время отстраниться, сбежать.

Я не двинулась.

Ближе.

Я видела, как расширяются его зрачки, как дрожат ресницы, как дыхание становится прерывистым.

Ближе.

Запах корицы и дыма окутал, заставил закружиться голову.

И тогда его губы коснулись моих.

***

Лёгкое касание — невесомое, почти невинное, как прикосновение пера к коже, как выдох, растворяющийся в воздухе.

Выдох в выдох.

Дыхание смешалось — его и моё, тёплое, прерывистое, наполненное ожиданием того, что должно было произойти, но чего мы оба боялись назвать вслух.

Секунда тишины, растянувшаяся в вечность.

Магия начала пульсировать — сначала тихо, едва ощутимо, словно далёкий раскат грома где-то за горизонтом, потом сильнее, настойчивее, заполняя пространство между нами вибрацией, которая чувствовалась кожей.

А потом кто-то двинулся.

Не знаю, кто — он или я, не важно, потому что язык провёл по моей нижней губе — медленно, влажно, исследуя текстуру, пробуя на вкус, словно это был самый изысканный деликатес, которого он ждал триста лет.

Вспышка жара взорвалась где-то низко в животе, разлилась между бёдер, заставила что-то внутри сжаться в сладкой, мучительной судороге.

Я задохнулась, и губы приоткрылись на вдохе — инстинктивно, непроизвольно, — и это было ошибкой, величайшей, непростительной ошибкой, потому что он воспользовался, или я, уже непонятно, чьё движение, чья инициатива, где заканчивается его желание и начинается моё.

Нажим усилился.

Губы прижались плотнее — не невинно больше, не ритуально, не как часть заклинания, которое должно было просто вернуть нас в свои тела.

И тогда поцелуй углубился.

Жадно, голодно, словно мы тонули и пытались вдохнуть друг друга, чтобы выжить. Язык требовательно скользнул в мой рот, не спрашивая разрешения, исследуя, забирая, отдавая, сплетаясь с моим в танце, который был древнее любых ритуалов, первобытнее любой магии. Я ответила — помимо воли, помимо разума, который кричал остановиться, мой язык встретил его, и вкус взорвался — корица и дым, что-то тёмное и пряное, от чего голова закружилась, а колени подкосились.

Одна рука — та, что держала мою, перевитая нашей смешанной кровью, — сжалась крепче, пальцы переплелись так туго, что стало больно, но боль была сладкой, правильной, якорем в хаосе, который начинал нарастать.

Вторая рука легла на мою талию.

Властная, пальцы впились в ткань… платья? смяли её, притянули меня ближе — резко, требовательно, не оставляя выбора, не давая шанса отстраниться, и я оказалась прижата к нему всем телом, каждым дюймом, без промежутка, без воздуха между.

Магия вокруг взревела.

Ураган вспыхнул — ослепительный, всепоглощающий, сметающий всё на своём пути. Свет закружил вихрем, руны под ногами взорвались одна за другой, выбрасывая столбы пламени в воздух, стены задрожали, карта на потолке ожила — реки вышли из берегов, затопляя долины, горы содрогнулись в конвульсиях, города вспыхнули как костры, поглощаемые магией, которая больше не подчинялась никому.

Но я не видела ничего из этого, не слышала рёва стихии, не чувствовала, как под ногами дрожит пол.

Только его.

Только то, как мир переворачивается, меняется, как моё тело стало меньше, легче, хрупче с каждой секундой, а его — больше, тяжелее, доминирующим, окутывающим, поглощающим меня полностью.

Рука на моей талии скользнула ниже, к бедру, сжала — крепко, собственнически, — приподняла меня на носки, прижала к себе плотнее, ближе, и я почувствовала.

Твёрдость.

Чужую, огромную, впивающуюся в живот прямо

Его возбуждение, которое он больше не мог скрыть, не хотел скрывать, не пытался отрицать.

Всё переплелось.

Всё смешалось в единый, неразличимый поток ощущений.

Мысли — мои и его — перетекали одна в другую, сливались, становились неразличимы, словно между нашими разумами больше не было барьера, стены рухнули, и я видела его изнутри, чувствовала каждую эмоцию так ярко, будто она была моя.

Боги, как я хочу её.

Это он думал или я?

Не могу остановиться. Не хочу останавливаться. Пусть мир рухнет, но я не отпущу.

Чья мысль пронзила сознание?

Ещё. Ближе. Больше. Глубже. Хочу раствориться в нём, потерять себя, забыть всё.

Не знаю.

Не важно.

Границы стёрлись, и мы были одним — одним дыханием, одним сердцебиением, одной яростной, всепоглощающей потребностью.

Поцелуй стал отчаянным, голодным, почти жестоким — зубы впились в мою нижнюю губу, и вспышка боли смешалась с удовольствием так, что я застонала ему в рот, и звук был громким, постыдным, абсолютно беззащитным.

Его рука в моих волосах — когда она там оказалась? — сжалась, потянула, запрокинула мою голову назад, обнажая горло, и губы оторвались от моих, оставляя меня задыхающейся, жаждущей, пустой.

Скользнули вниз, к челюсти, к шее, где пульс колотился бешено под тонкой кожей.

Зубы прикусили — не больно, но властно, помечая меня, оставляя след, который будет виден завтра, и послезавтра, и через неделю, доказательство того, что это было реальностью, а не сном.

Я застонала снова — звук вырвался помимо воли, наполнил комнату, смешался с рёвом магии, — и он проглотил его, рот вернулся к моему, поцелуй стал ещё глубже, жёстче, беспощаднее.

Магия достигла пика.

Свет вспыхнул ослепительно, превратив мир в сплошную белизну, и боль пронзила — острая, режущая, словно что-то внутри меня рвалось на части, ломалось пополам, переплеталось с чужим, срасталось заново в нечто иное, чего не было раньше.

Я закричала в его рот, но он не отпустил, держал крепко, целовал сквозь боль, сквозь магию, сквозь хаос, который бушевал вокруг и внутри нас, словно этот поцелуй был единственным, что удерживало нас в этом мире, не давало рассыпаться на части.

И тогда мир взорвался окончательно.

Вспышка света — такая яркая, что сквозь закрытые веки она выжгла всё, каждую мысль, каждое ощущение, оставив только пустоту.

Грохот, который заставил задрожать стены.

Потом — ничто.

***

Тишина.

Абсолютная, оглушающая, давящая на барабанные перепонки так, что в ушах звенело.

Я открыла глаза медленно, с трудом, словно веки налились свинцом, а ресницы слиплись от усталости, навалившейся разом.

Первое, что я почувствовала — пол под спиной. Холодный, твёрдый камень, шершавый и неудобный.

Я лежала.

Когда успела упасть? Или он опустил меня? Или магия швырнула?

Второе — вес.

Что-то тяжёлое, горячее, массивное давило сверху, прижимало к полу не давая вдохнуть полной грудью.

Не что-то.

Кто-то.

Я медленно, с усилием повернула голову и дыхание застряло в горле.

Лис.

Он лежал на мне.

Широкая грудь прижалась к моей, сдавливая так, что дышать было трудно, бёдра между раздвинутых ног, одна рука под головой, вторая на талии, сжимающая с собственнической уверенностью.

Лицо в дюйме от моего. И глаза…

Серебро выгорело до белизны — чистой, ослепительной. В глазах не осталось ничего, кроме магии Света, наконец-то вернувшейся к нему вместе с телом.

— Аделин, — прошептал он, и голос был хриплым, сорвавшимся.

Между моих ног — твёрдость, впивающаяся прямо туда, куда не должна, давящая, пульсирующая, горячая даже сквозь слои ткани.

Он всё ещё возбуждён.

Даже сейчас, даже после того, как магия взорвалась и выжгла всё вокруг.

Жар залил лицо, шею, грудь, растёкся вниз, к тому месту, где я чувствовала его твёрдость, и влажность предательски выступила, отзываясь на близость, на вес, на его взгляд, пожиравший меня.

Я попыталась пошевелиться, вытолкнуть его, освободиться, но тело не слушалось — слабое, ватное, измотанное ритуалом, магией, поцелуем, забравшим все силы.

— Лис, — прошептала я хрипло, и голос дрожал. — Вставай.

Он не двинулся.

Просто смотрел, и белое свечение в глазах пульсировало, усиливалось, словно магия внутри него нарастала, требовала выхода, искала цель.

— Не могу, — выдохнул он, и слова прозвучали почти как признание, почти как мольба. — Боги, Аделин, я не могу...

Пальцы на моей талии сжались крепче, и твёрдость между моих ног дёрнулась, прижимаясь плотнее, и я почувствовала, как он вздрогнул всем телом от ощущения.

— Какая трогательная картина, — голос Маэлора прорезал момент, полный сарказма и плохо скрываемого веселья.

Лис замер, и белизна в глазах мигнула, потускнела, серебро начало возвращаться.

Он резко оттолкнулся, перекатился в сторону, вскочил на ноги с той грацией, противоречащей тому, насколько измотанным он должен был быть после ритуала.

Отвернулся, и я видела, как напряжена спина под рубашкой, как сжаты кулаки, как тяжело вздымается грудь.

Маэлор хмыкнул — коротко, с плохо скрываемым весельем.

— Ритуал прошёл успешно, — заметил он сухо, поднимаясь с колен и отряхивая пыль с мантии. — Вы в своих телах, живы, в здравом уме. Более-менее.

Он обошёл круг, начал собирать склянки обратно в мешок.

— Правда, связь осталась, — добавил он небрежно, не глядя на нас. — Чувствуете эмоции друг друга, да?

Я замерла.

Связь.

Я всё ещё чувствую его.

Не так остро, как в момент касания губ, но... фоном. Гул на краю сознания. Его неотпускающее присутствие.

Желание, пытающееся подавить себя.

Смятение.

Страх.

— Это пройдёт? — спросила я хрипло.

— Когда найдёте второй камень, — Маэлор пожал плечами. — Сильные эмоции — желание, ярость, страх — будете ощущать как свои, ярко и болезненно. Слабые — фоном, как чужой шёпот на краю сознания. А пока... привыкайте. Вы связаны, хотите того или нет.

Лис всё ещё стоял спиной ко мне, не оборачивался. Но я чувствовала его — каждую эмоцию, бурлящую в нём, как шторм. И знала, что он чувствует меня так же.

Мой жар, мою влажность, мою постыдную, неправильную реакцию на него.

Больше некуда было прятаться.

Правда вышла наружу.

И это пугало сильнее любого проклятия.

Маэлор протянул мне руку, помог подняться с пола.

Ноги подкосились от того, как непривычно легко вдруг стало двигаться. Я схватилась за его плечо, удерживая равновесие, и мир качнулся, поплыл по краям, пока тело не нашло новый — старый, забытый — центр тяжести.

Я сделала шаг, потом ещё один, и с каждым движением уверенность возвращалась, мышцы

Своё тело.

Наконец-то своё.

Руки поднялись сами — маленькие, изящные, правильные — и я провела ладонями по лицу, шее, плечам, ощупывая, проверяя, убеждаясь в реальности. Скользнула ниже — по груди, талии, бёдрам — и улыбка тронула губы помимо воли.

Всё на месте.

Всё моё.

Я обняла себя — крепко, отчаянно, словно боялась, что это видение развеется, если отпущу, — и выдох вырвался облегчённый, почти смешок.

Вернулась.

— А теперь не будем терять времени. Посмотрим, где же прячется второй камень.

И тут я увидела точку.

На карте, оживающей на стенах, среди городов и рек, гор и лесов — одна-единственная точка, мерцающая иначе, чем все остальные.

Ярко-красным, пульсирующим, словно сердце, бьющееся где-то далеко на юге, у самого края карты, там, где материк рассыпался островами, разбросанными по океану как осколки разбитого зеркала.

И от неё — тонкая, почти невидимая линия света, что тянулась вниз, где всё ещё лежал первый камень, Зеркало Душ, пульсирующее в такт красной точке.

Связь.

Я смотрела на эту линию, соединяющую камень с точкой на карте, и что-то внутри оборвалось, рухнуло, превратилось в холодную, давящую тяжесть в груди.

Острова.

Не материк.

Не город, куда можно доехать по дороге, где есть люди, стены, относительная безопасность.

Острова.

— Ты видишь? — спросил Маэлор тихо, и в голосе слышалось удовлетворение. — Артефакт уже нашёл свою пару и показывает путь.

Я шагнула к карте — медленно, словно двигалась сквозь воду, каждый шаг давался с усилием, — и остановилась в дюйме от стены.

Нет, только не там. Где угодно, но не там.

— Гиблые острова, — прошептала я, и голос прозвучал чужим и сломанным. — Это же... это Гиблые острова.

Маэлор кивнул, и на морщинистом лице не было ни удивления, ни сочувствия — только мрачное подтверждение того, что я и так знала.

— Да. Архипелаг Проклятых или Гиблые острова. Место, где магия бурлит необузданной, где она не подчиняется ничьей воле, рвётся наружу, уничтожает всё живое, осмелившееся приблизиться.

Он обошёл круг, подошёл к карте, ткнул костлявым пальцем в красную точку.

— Корабли пропадают там без следа. Целые флотилии входят в туман вокруг островов и не возвращаются. Фейри обходят это место десятой дорогой, предпочитая плыть лишние недели в обход, чем рисковать. Даже короли не отправляют туда экспедиции — слишком дорого, слишком бессмысленно. Те, кто возвращается... — он замолчал, и тишина была красноречивее любых слов.

— Невозможно, — слово вырвалось хрипло. — Мы не можем плыть туда. Это... это самоубийство.

— Возможно, — Маэлор пожал плечами. — Но камень там. И если хочешь разорвать связь, придётся рискнуть.

Море.

Плыть через море к островам-убийцам.

Паника начала подниматься медленно, от живота к груди, к горлу, сжимая, не давая дышать.

А ещё вода.

Вода со всех сторон, глубокая, тёмная, бескрайняя, готовая поглотить, утащить на дно, где….

Стоп.

Не сейчас.

Не здесь.

Я сжала кулаки так сильно, что заломило пальцы, боль помогла — отвлекла, заземлила, не дала провалиться в спираль воспоминаний, запертых глубоко, которые я отказывалась вспоминать.

— Ну что ж, — голос Лиса прорезал тишину, и в нём звучало что-то тёмное, довольное, словно ему только что вручили подарок, о котором он мечтал триста лет. — Гиблые острова. Архипелаг Проклятых. Место, куда не ходят даже самые отчаянные капитаны.

Я резко обернулась.

Он стоял у противоположной стены, и маска вернулась — беспечность, насмешливая улыбка на губах, руки скрещены на груди, словно мы обсуждали прогулку в сад, а не путешествие в сердце проклятия.

Но через связь я чувствовала его азарт, тёмный, первобытный, заставлявший серебро в глазах гореть ярче.

— Всё сознательную жизнь я коллекционирую редкости, — продолжал он, отталкиваясь от стены и медленно направляясь к карте. — Артефакты, книги, души. И знаешь, что самое редкое? — он остановился рядом со мной, посмотрел на красную точку, которая пульсировала на юге. — То, что все считают невозможным.

Он повернулся ко мне, и усмешка стала шире.

— Гиблые острова — место, куда не ступала нога ни одного из живущих королей. Даже мой отец, а он был безумнее меня, обходил их стороной. Магия там... — он замолчал, подбирая слова, и в голосе прозвучало благоговение. — ...первобытная, дикая, та, что существовала до того, как фейри научились её связывать, приручать, контролировать.

Пауза, и взгляд скользнул по моему лицу, задержался на глазах.

— Это не просто опасно, красавица. Это... возможность прикоснуться к чему-то, что видели только Первородные. Разве не за этим стоит рискнуть?

Он наклонил голову набок, изучая меня.

— Хотя, — добавил он легко, и в голосе прозвучала привычная насмешка, — понимаю, если ты предпочтёшь остаться. Неделя-две на корабле, потом острова, где магия рвёт корабли на части... Не для слабонервных и особенно не для хрупкого человеческого тела.

Пауза, и взгляд стал острее.

— Я не из тех, кто сидит сложа руки, пока другие рискуют за меня, — ответила я, и голос прозвучал тверже, чем я чувствовала себя внутри. — Меня не учили прятаться и ждать спасителей. Тем более не собираюсь начинать сейчас. Я еду.

Лис хмыкнул и развернулся к Маэлору, и маска беспечности скользнула обратно на лицо, безупречная, не оставляющая трещин.

— Итак, старик, камень на Гиблых островах. Неделя-две по морю. Что ещё нам нужно знать, прежде чем отправиться в это весёлое путешествие?

Маэлор развёл руками.

— Корабль, для начала. Не каждый капитан согласится плыть к Архипелагу, даже за всё золото мира. Нужен либо безумец, либо отчаявшийся. Или тот, кто задолжал тебе, Алистор, и не может отказать.

Лис усмехнулся.

— Знаю парочку. Проблем не будет.

— Команда, — продолжал Маэлор, загибая пальцы. — Опытная, та, которая не сбежит при первом признаке опасности. Припасы на месяц, минимум — вода, еда, лекарства. Магические артефакты для защиты. И... — он посмотрел на меня, — ...крепкие нервы.

Тишина.

Я стояла, вглядываясь в красную точку на карте, и холод в груди не отпускал, сжимал, не давал дышать.

Плыть туда, через море, к островам, что убивают.

— А мой человек? — слова вырвались прежде, чем я успела их остановить, и голос сорвался отчаянно, цепляясь за единственное, что могло отвлечь от паники. — Джаспер. Ты сказал, что покажешь, где он.

Маэлор молча кивнул и протянул руку.

— Для живого существа нужна кровь, — сказал он просто. — И намерение. Дай мне ладонь.

Маэлор взял мою руку, сжал рану, и капля крови потекла по линии жизни.

— Думай о нём, — приказал он. — Имя, лицо, всё, что связывает вас. Магия найдёт его по твоей связи.

Я закрыла глаза.

Джаспер. Тёмные каштановые волосы, глаза тёплого орехового цвета, улыбка, что согревала в самые тёмные дни Ордена. Голос, руки, которые держали меня, когда было страшно. Обещания, что мы будем вместе, что он всегда будет рядом.

Джаспер, где ты?

Покажи мне.

Маэлор провёл моей окровавленной ладонью перед картой, и кровь сорвалась с пальцев каплями, повисла в воздухе, светясь тускло-красным.

Потом — словно её потянуло невидимой силой — капли полетели к карте, впитались в камень, и карта вспыхнула.

Ещё одна точка света.

Тусклая, оранжевая, мерцающая неровно, словно пламя свечи на ветру.

Тоже южное побережье, недалеко от того места, где пульсировала красная точка.

Я шагнула ближе, вглядываясь, и сердце ударило сильнее, болезненно.

— Нет, — прошептала я. — Это неправильно. Его не могли увезти так далеко. Он был в Подлесье, на границе, это... это сотни миль отсюда!

— Магия не врёт, — ответил Маэлор спокойно, но в голосе слышалась усталость человека, который тысячу раз объяснял одно и то же. — Она показывает, где он сейчас, не где был. Если его перевезли — она покажет новое место.

— Но как... — слова застряли в горле. — Как он мог оказаться там? Это же...

— Карброк, — Маэлор ткнул пальцем в точку. — Портовый город на южных берегах. Вольная зона — там, где власть королей не дотягивается, где закон пишут те, у кого больше золота и острее клинки. Нейтральная территория.

Он провёл рукой по южному побережью, где города светились точками.

— Костяной рынок, — произнёс он, и название прозвучало как проклятие. — Там торгуют всем, что запрещено: артефактами, магией, информацией... людьми. Работорговцы, контрабандисты, наёмники — все собираются там, потому что знают: короли не сунутся.

Он посмотрел на меня, и в разноцветных глазах читалось что-то похожее на сочувствие.

— Твой человек там, на Карброке. Точнее сказать не могу — магия показывает только общее местоположение. Он может быть в цепях, на аукционе, в темнице работорговца, уже продан и работает на нового хозяина... в рудниках или на гладиаторской арене, — пожал плечами. — Варианты бесконечны. Но он там.

Радость и ужас сплелись так туго, что невозможно было отделить одно от другого, понять, что чувствовать, как реагировать.

Я должна радоваться — он жив, я не ошиблась, я найду его.

Но как радоваться, зная, что он страдает, что каждый день может быть последним, что я не знаю, что с ним делают, жив ли он ещё, пока я стою здесь и смотрю на карту?

— Ох, как удобно, — голос Лиса прорезал мои мысли, и в нём звучала насмешка, едкая, почти язвительная. — Какая невероятная удача, не находишь, красавица?

Я резко развернулась к нему.

Он стоял, прислонившись к стене, руки скрещены на груди, и на лице играла усмешка — та самая, заставлявшая хотеть стереть её кулаком.

— Твой возлюбленный по дороге к камню, который нам нужен. Прямо на маршруте, — он оттолкнулся от стены, шагнул ближе, и серебро в глазах вспыхнуло чем-то тёмным. — Боги явно на твоей стороне, Аделин. Или судьба, если веришь в такое.

Сарказм резал, как лезвие.

Я сжала кулаки.

— Ты считаешь это удачей? — голос дрогнул от ярости. — Он в цепях, на невольничьем рынке, может быть уже продан, и ты называешь это удачей?!

— Удачей называю то, что он не на другом конце Подгорья, — ответил Лис спокойно, но в голосе слышалась сталь. — Не где-то, куда пришлось бы ехать месяц в противоположную сторону. Он там, — он кивнул на карту, — куда мы и так направляемся.

Я фыркнула.

— Значит, ты готов спасти его, только если это не доставит неудобств. Как благородно.

— Он в порядке? — голос сорвался на хрип, несмотря на попытку звучать твёрдо. — Ранен? Что с ним делают?

— Не знаю, — Маэлор ответил честно, и в этой честности было что-то страшнее любой лжи. — Магия показывает, что он жив, но не показывает его состояние, не показывает, что с ним делают, сколько времени он там.

— А сколько у нас времени? — голос дрожал. — До того, как его продадут или... или...

— Не знаю, — Маэлор развёл руками. — Костяной рынок не держит товар долго. Народ там слишком активный. Либо продают быстро, либо избавляются.

Я посмотрела на карту, на две точки — красную и оранжевую, мерцавшие на юге.

— Они рядом, — прошептала я. — Почти в одном месте.

— Да, — Маэлор кивнул. — Карброк — последний крупный порт перед Архипелагом. Корабли останавливаются там для припасов. Можете забрать его по дороге, или после.

Тишина.

Я чувствовала взгляд Лиса — тяжёлый, напряжённый, и через связь его эмоции били острыми вспышками.

Несогласие.

Ревность.

Страх.

— Сначала камень, — он сказал тихо, но твёрдо. — Разрываем связь, потом спасаем кого хочешь.

— Потом? — слова вырвались тихо, слишком тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в любом крике. — Ты хочешь, чтобы я оставила его там на две недели, пока мы будем плыть к твоему чёртову острову и обратно?!

Лис не дрогнул, не отвёл взгляд.

— Да.

— Он умрёт! — крик сорвался сам, эхом отразился от стен. — Пока мы будем плыть туда и обратно, его продадут! Убьют! Или того хуже! Ты слышал, что сказал Маэлор? Костяной рынок не держит товар долго!

— Слышал, — Лис пожал плечами, и беспечность в жесте была оскорбительной. — Но, видимо, ты не очень спешишь избавиться от нашей связи, красавица.

Он оттолкнулся от стены, шагнул ближе, и на губах играла усмешка — та самая, за которой он всегда прятался.

— Иначе выбор был бы очевиден. Сначала камень — разрываем связь, становимся свободны друг от друга, потом спасаем кого угодно. Но ты хочешь сначала его, — он кивнул на оранжевую точку на карте. — Значит, разорвать связь не так уж важно для тебя.

Пауза, и голос стал легче, почти игривым.

— Или ты просто хочешь продлить наше... совместное

Он развёл руками, и улыбка стала шире.

— Хорошо, заберём твоего благоверного. Мне будет... любопытно прочувствовать все твои эмоции рядом с ним. Всегда хотелось побыть третьим. Или наблюдателем, если точнее.

Сарказм резал, как бритва.

— Представляешь? — он наклонил голову набок, рыжие волосы скользнули на плечо, и в серебряных глазах плясали искры. — Ты будешь обнимать его, целовать, радоваться, что нашла, а я буду чувствовать каждую эмоцию. Каждый удар твоего сердца, когда он коснётся тебя. Каждую вспышку счастья, когда ты посмотришь на него.

Пауза, и голос стал тише и опаснее.

— Будет незабываемый опыт для всех троих.

Пауза.

— Уверена, что хочешь именно такого расклада? Или всё-таки есть смысл подумать головой, а не сердцем?

— Послушай, — Вмешался Маэлор, и голос старика прозвучал устало, почти сочувственно. — Выбор за тобой, девочка. Но знай одно: какой бы путь ты ни выбрала, кто-то заплатит цену. Либо заплатит Джаспер — временем в цепях. Либо заплатишь ты — связью, которая не даст покоя. Либо заплатит Лис — чувствами, которые ты не можешь контролировать.

Он обошёл круг, начал собирать последние склянки.

— Идеальных решений не бывает. Есть только те, с которыми ты сможешь потом жить.

Тишина опустилась тяжёлым одеялом.

Я смотрела на карту, где две точки мерцали на юге — красная и оранжевая, — и каждая требовала своего выбора, своей жертвы.

Джаспер или камень.

Но разве это вообще выбор?

Человек, которого я люблю, который ждёт меня где-то в цепях, может быть избитый, умирающий, — или артефакт, который разорвёт проклятие моей души.

Я решительно тряхнула головой, отбрасывая сомнения.

— Джаспер, — слово вырвалось твёрдо, без колебаний. — Конечно, Джаспер.

Я обернулась к Лису, и взгляд его встретился с моим — серебряный, острый, полный чего-то, что я не могла, не хотела расшифровывать.

— Как вообще можно поставить на одну чашу весов человека и... фейри? — голос дрогнул от ярости, от отчаяния, от чего-то ещё, чего я не могла назвать. — Джаспер — это... он мой. Он ждал меня. Верил, что я приду. И я не брошу его ради...

Слова оборвались, застряли в горле, потому что закончить фразу означало признать то, что я отчаянно пыталась отрицать.

Ради тебя.

Даже ради того фейри, который целовал меня так, будто я была воздухом, которым он дышал.

Даже ради того, кто смотрел на меня сейчас, и в серебряных глазах читалась боль — острая, режущая, которую он не успел спрятать за маской.

— Ради артефакта, — закончила я наконец, и слово вышло пустым, фальшивым даже для моих ушей.

Лис без веселья усмехнулся.

— Конечно, — сказал он тихо. — Артефакта.

Он отвернулся, и плечи напряглись под белой рубашкой.

— Как скажешь, красавица. Заберём твоего Джаспера. Будет весело.

Сарказм резал, но я не дрогнула, сжала кулаки и подняла подбородок выше.

— Да, заберём его, это правильное решение.

— Правильное, — повторил Лис, и в голосе прозвучало что-то горькое. — Ну что ж, надеюсь, ты готова к последствиям.

Он направился к выходу, не оглядываясь, и дверь закрылась за ним тихо, но звук отдался в груди, как удар.

Маэлор вздохнул — долго, тяжело, как человек, который видел эту сцену тысячу раз и знал, чем она закончится.

— Сделано, — сказал он просто, закидывая мешок на плечо. — Выбор сделан.

Он направился к выходу, но остановился на пороге, обернулся.

— Одно скажу, девочка, — голос был тихим, почти добрым. — Ты выбрала сердцем. Это не плохо и не хорошо. Просто... помни: иногда то, что мы любим сильнее всего, оказывается не тем, что нам нужно. А то, от чего мы бежим... становится единственным, что могло спасти.

Он ушёл, оставив меня одну в комнате, где карта мерцала на стенах, а две точки на юге пульсировали в такт моему сердцу.

Красная и оранжевая.

Камень и Джаспер.

Я выбрала.

Теперь осталось жить с последствиями.

***

Три дня.

Три дня подготовки к путешествию, которое казалось самоубийством, растянулись в мучительное ожидание, где каждая минута тянулась как час, а каждый час — как вечность.

Три дня, за которые я почти не видела Лиса.

Он исчез в тот же вечер после башни Маэлора — растворился в коридорах Двора Света, словно его и не было, оставив только приказы слугам, готовившим припасы, снаряжение, всё необходимое для путешествия к Гиблым островам.

Он был занят настолько, что я видела его только мельком: спина, скрывающаяся за поворотом, силуэт на балконе северной башни, где он разговаривал с каким-то фейри в капюшоне, голос за стенкой, отдающий быстрые, чёткие распоряжения. Он был воодушевлён — я чувствовала это даже через закрытые двери, в том, как слуги сновали туда-сюда с картами, артефактами, списками припасов, в том, как синеволосый стражник говорил с придыханием: "Его величество в ударе. Не видел его таким с тех пор, как он нашёл Зеркало Времени в руинах Старого Королевства".

Приключение.

Гиблые острова — место, куда не ступала нога живущих королей, магия, старше любых книг.

Конечно он был воодушевлён.

Один раз мы столкнулись в коридоре когда я выходила из библиотеки, он шёл навстречу с каким-то свитком в руках, и мы едва не врезались друг в друга на повороте.

Секунда.

Он остановился в дюйме от меня, серебряные глаза встретились с моими, и на губах мелькнула улыбка — та самая, заставлявшая сердце биться быстрее.

— Осторожнее, красавица, — голос был лёгким, почти игривым. — А то налетишь на кого-нибудь и влюбишься. Опять.

Дерзко подмигнул и прошёл мимо, уже разворачивая свиток и бормоча что-то себе под нос о приливах и лунных циклах.

Я стояла, глядя ему вслед, и не знала, смеяться или злиться.

Флиртовал.

Даже сейчас, даже после всего — флиртовал, словно ничего не изменилось.

Или делал вид, что ничего не изменилось.

Связь, которая должна была оставить шрам между нами, молчала. Ни наяву, когда я бродила по Двору, пытаясь отвлечься от тревоги, грызшей изнутри. Ни во сне, когда проваливалась в тяжёлую, липкую темноту без сновидений, откуда просыпалась с колотящимся сердцем и ощущением, что забыла что-то важное.

Пустота.

Только пустота вместо его присутствия.

Либо он не спал все три дня — что казалось невозможным даже для фейри, — либо старик ошибся, и связь оказалась не такой глубокой, как он предупреждал, и после возврата в свои тела что-то сломалось

Короче, фигня всё это.

Магия не точная наука, как любил повторять Дрейк. Всегда есть переменные, которые не поддаются контролю.

Я спала в его комнате.

Это было странно — лежать в постели Короля Света, окружённой его вещами, артефактами, громоздившимися на полках, книгами, разбросанными везде, одеждой, небрежно переброшенной через спинку кресла. Запах корицы и дыма въелся в ткани так глубоко, что я дышала им каждую ночь, а утром просыпалась с ощущением, что он был здесь, рядом, хотя кровать оставалась пуста.

Кейт предложила другую комнату — в восточном крыле, подальше от покоев брата.

Я согласилась, но меня так и не перевели.

Слуги кивали, обещали "в ближайшее время", приносили свежее бельё и еду прямо сюда, в покои Лиса, и когда я спрашивала, когда же меня переселят, просто смущённо переглядывались, улыбались и исчезали за дверью, бормоча что-то о «распоряжениях».

Чьих распоряжениях — не уточняли.

Но я догадывалась.

Даже избегая меня, даже прячась за стеной дел, он всё равно держал меня здесь, в своём пространстве, под своей защитой.

Или контролем.

Я не знала, как назвать это правильно.

Слуги относились ко мне с уважением — тем самым, что оказывают высокородным гостям или тем, кто дорог их господину. Синеволосый стражник с золотыми глазами, охранявший вход в покои, кивал мне каждый раз, когда я проходила мимо, и ни разу не спросил, куда я иду, не остановил. Служанки приносили еду трижды в день — всегда тёплую, всегда обильную, и человеческую — оставляли на столике у окна и уходили молча, с лёгким поклоном.

Словно я была кем-то важным. Будто я имела право находиться здесь.

Дни проходили в тревожном ожидании.

Я пыталась занять себя — изучала библиотеку в западном крыле, листала книги, не понимая половины слов, написанных на древних языках фейри, бродила по садам, окружавшим Двор, смотрела, как закат окрашивает небо в оттенки розового и золотого.

Но мысли всегда возвращались к одному.

Джаспер.

Где он сейчас? Что с ним делают? Жив ли ещё? Сколько у меня времени, прежде чем его продадут или...

Не думай.

Не сейчас.

Единственное, что не давало впасть в отчаяние и панику — Кейт и её мальчишки.

Нейтан и Элио оказались спасением, хоть я бы никогда не призналась в этом вслух. Они липли ко мне с утра до вечера, требуя играть, рассказывать истории, показывать «человеческие штуки», как они выражались. Кейт смеялась, глядя на то, как её сыновья таскали меня по Двору, и не вмешивалась, словно понимала, что мне нужно отвлечение больше, чем кому-либо.

Я показала им, как сделать рогатки.

Простые, из ветки и полоски кожи, которую Нейтан стащил из мастерской, — но мальчишки восприняли это как величайшее сокровище, которое им когда-либо дарили. Через час они уже стреляли по мишеням, которые я нарисовала углём на стене двора, и визжали от восторга каждый раз, когда камешек попадал в цель.

А потом Элио решил, что витражное окно в южной галерее — отличная мишень.

Звук разбитого стекла эхом разнёсся по Двору, и осколки цветного стекла посыпались на мраморный пол, сверкая на солнце как драгоценные камни.

Нейтан метнулся за ним, и его камень угодил в соседнее окно — ещё один витраж, изображавший какую-то батальную сцену, разлетелся на куски.

Кейт прибежала на шум, посмотрела на разбитые окна, на мальчишек, стоявших с виноватыми лицами и рогатками за спинами, на меня — и расхохоталась.

— Хорошо, что мы не в Летнем дворце, — выдохнула она сквозь смех, вытирая слёзы и закатывая глаза. — Там витражам по четыре столетия, и у моей свекрови случился бы инфаркт. А эти? — она махнула рукой на осколки. — Алистор даже не заметит.

В один из вечеров я написала письмо Дрейку.

Сидела за столом в комнате Лиса, перо скрипело по пергаменту, чернила размазывались под пальцами, и я несколько раз начинала заново, не зная, как объяснить то, что сама не до конца понимала.

Дрейк,

Со мной всё хорошо. Не волнуйся.

Король Света ничего мне не сделал. Я жива, здорова, свободна передвигаться по Двору. Он не тронул меня. Он... помог.

Я узнала, где Джаспер.

Карброк. Костяной рынок.

Иду на его спасение.

Вернусь, когда всё закончится.

— Аделин.

Я перечитала письмо дважды, прежде чем запечатать.

Слова казались слишком простыми, слишком краткими для того, чтобы передать всё, что произошло за эти дни. Обмен телами, поцелуи, связь, выбор, который я сделала. Но я не могла написать об этом. Не Дрейку, не человеку, который учил меня с детства одному правилу, въевшемуся в кости глубже любых заклинаний.

Не доверяй фейри. Даже тем, кто спасает тебя. Даже тем, кто целует так, будто ты — единственное, что имеет значение в этом мире.

Ответ пришёл на следующий день — коротким посланием, доставленным с гонцом Двора Света.

Аделин,

Будь осторожна.

Помни все наставления и уроки, которые я давал тебе.

Первое из них — не доверяй фейри. Даже если он называет себя королём. Даже если он кажется другим.

Они не такие, как мы.

Вернись живой.

— Дрейк.

Я сложила пергамент и спрятала в карман — маленький квадрат, давивший на грудь постоянным напоминанием.

Не доверяй, помни, кто ты, помни, кто он.

Наверное, именно эти строки и убедили Дрейка, что со мной действительно всё в порядке — что я не попала под чары, не забыла, кто я и зачем здесь.

Что я всё ещё помню свою цель.

Джаспер.

Только Джаспер.

***

И вот, три дня спустя, мы стояли в порту.

Это был порт во владениях Двора Света — материковый, подконтрольный Лису, откуда отправлялись корабли в южные моря.

Запах ударил первым — солёный, резкий, смешанный с рыбой, дёгтем, потом и чем-то ещё, чего я не могла назвать, но что заставляло морщить нос и дышать через рот. Крики чаек резали слух, смешиваясь с голосами фейри, сновавших по причалу, таская ящики, бочки, мешки с зерном и мукой. Цепи лязгали, блоки скрипели, паруса хлопали на ветру — какофония звуков, накатывавшая волной и не дававшая собраться с мыслями.

Корабли покачивались на волнах — десятки, от маленьких рыбацких шхун с одной мачтой до огромных торговых галеонов, чьи борта возвышались над причалом как стены крепости, а мачты возносились в небо, теряясь где-то в высоте.

Солнце било в глаза, отражаясь от воды тысячей слепящих бликов, и я подняла руку, заслоняясь от света, щурясь, пытаясь привыкнуть к яркости после полутёмных коридоров Дворца.

Порт

Лис стоял рядом, руки скрещены на груди, и смотрел на корабли с тем выражением, которое я начала узнавать за эти дни — предвкушение, азарт, заставлявший серебряные глаза гореть ярче.

Он сменил белую рубашку на тёмную — почти чёрную, с закатанными рукавами, открывавшими предплечья, покрытые тонкими шрамами и какими-то символами, выжженными в кожу серебром. Кожаный жилет поверх, штаны заправлены в высокие сапоги, плащ наброшен на плечи небрежно, один край откинут назад, открывая рукоять меча на поясе.

Выглядел как пират.

Или как король, что решил поиграть в пирата.

Волосы собраны в небрежный хвост на затылке, несколько прядей выбились и падали на лицо, и он не убирал их, просто смотрел вперёд, и губы дрогнули в улыбке.

Я же выглядела соответствующе. Удобные штаны из мягкой, но прочной ткани тёмно-серого цвета. Сапоги с толстой подошвой, не скользившей на мокрых досках. Туника цвета мха, простого кроя, облегающая талию, но свободная в плечах, позволяющая размахнуться клинком, если понадобится. Рукава длинные, тоже закатаны до локтей, открывая предплечья, где кожа уже начала загорать под солнцем последних дней.

Поверх туники — кожаный жилет тёмно-коричневого цвета с множеством карманов, каждый из которых уже был заполнен: компас в нагрудном кармане, кремень для разжигания огня в боковом, моток тонкой верёвки, способной выдержать вес взрослого человека, фляга с водой на случай, если не будет времени искать источник.

На поясе — два клинка, выданные мне перед отъездом из арсенала Двора: длинный нож в кожаных ножнах на левом бедре и короткий кинжал на правом — метательный, идеально сбалансированный.

За плечами рюкзак из плотного брезента, не слишком тяжёлый, но ощутимый, напоминающий о своём присутствии при каждом движении.

А на шее, спрятанные под воротом туники, три амулета на тонких цепочках.

Он вручил их мне рано утром, когда я спускалась к завтраку, не глядя в глаза, словно стесняясь проявления заботы, противоречившего его обычной беспечности. Просто протянул руку с тремя цепочками, намотанными на пальцы, пробормотал коротко «Надень. Может пригодиться».

Первый — серебряный диск с руной, светившейся зелёным. «Отслеживание, — объяснил он тогда, не глядя на меня. — Если потеряешься, я найду тебя.»

Второй — зелёный камень в форме капли, тёплый на ощупь. «Регенерация. Ускорит заживление, остановит кровотечение.»

Третий — костяной амулет с символами, двигавшимися под взглядом. «Защита от ментальной магии. Ослабит чары, даст время сопротивляться.»

Я провела пальцами по амулетам через ткань, ощущая тепло магии.

Защита, забота, скрытая за небрежностью.

— Почему мы не могли телепортироваться сразу туда? — спросила я, поворачиваясь к нему и кивая в сторону моря, что расстилалось за портом — бескрайнее, тёмно-синее, с белыми барашками пены на гребнях волн. — К островам, или хотя бы к Карброку.

Лис повернул голову, посмотрел на меня, и в серебре глаз мелькнуло насмешка, смешанная с чем-то ещё, более серьёзным.

— Вода искажает магию, — ответил он просто, словно объяснял что-то очевидное. — Телепортация через море — всё равно что прыгать вслепую с завязанными глазами. Ты не видишь куда летишь, магия не чувствует твёрдую землю под тобой, потому что её нет. Только вода, которая движется, меняется каждую секунду.

Он отвернулся, взгляд устремился к горизонту, где море встречалось с небом в размытой линии.

— Можешь материализоваться в воздухе над волнами — и упасть. Высота в двадцать, тридцать футов, удар о воду на такой скорости сломает кости, если повезёт. Если не повезёт — убьёт сразу. Можешь оказаться под водой — магия швырнёт тебя прямо в толщу, и ты утонешь, прежде чем поймёшь, где верх, а где низ.

Пауза, и скулы напряглись.

— А можешь вообще не материализоваться. Магия рассеется в воде, растворится, и ты останешься в межмирье навсегда. Не живой, не мёртвый. Просто... нигде.

Он повернулся ко мне, и взгляд стал острее.

— Поэтому плывём как все разумные фейри. Медленно, неудобно, с риском утонуть по старинке — но хотя бы с шансом добраться живыми.

Сарказм в последних словах резал, но я почувствовала, что за ним стояло что-то настоящее — предостережение, может быть даже забота, хоть он бы скорее умер, чем признал это вслух.

Я кивнула молча, не зная, что ответить, и просто смотрела на воду, плескавшуюся у края причала — тёмную, холодную, глубокую.

Столько воды.

Больше, чем я когда-либо видела в жизни.

Реки, озёра, даже широкие — ничто по сравнению с этим. Море было бескрайним, уходило за горизонт, и я знала, что там, за линией, где небо встречалось с водой, оно продолжалось ещё сотни миль, тысячи, до самых Гиблых островов и дальше.

Сердце ударило сильнее, тяжелее, и дыхание на секунду сбилось.

Не думай.

Не сейчас.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, и боль помогла — заземлила, отвлекла от мыслей, начинавших закручиваться в спираль паники.

— Пойдём, — голос Лиса вырвал меня из оцепенения, и я вздрогнула и обернулась.

Он уже шагал вдоль причала, не оглядываясь, не проверяя, иду ли я за ним, просто двигался с той уверенностью, не оставлявшей сомнений — он знал, куда идёт, знал этот порт, этих людей, эти корабли.

Я посмотрела ему вслед — на широкие плечи, на рыжие волосы, что сверкали на солнце медью и золотом, на плащ, что развевался за ним на ветру.

И сделала шаг вперёд.

За ним.

Потому что другого выбора не было.

***

Лис шёл быстро, лавируя между бочками, ящиками, группами моряков, разгружавших товар, и я едва поспевала за ним, спотыкаясь о верёвки, валявшиеся на досках причала, обходя лужи солёной воды и рыбьи внутренности, выброшенные прямо под ноги.

Запах усиливался с каждым шагом — смесь моря, гнили, пота и дёгтя въедалась в нос и оседала на языке горьким привкусом.

Мужчина в залатанной рубахе толкнул меня плечом, не извиняясь, таща на спине мешок больше себя самого. Я отшатнулась в сторону, едва не врезавшись в женщину с корзиной рыбы. Та выкрикивала цену хриплым голосом.

— Свежая треска! Два медяка за фунт! Не найдёте дешевле!

Я обогнула её, ускорила шаг, не желая отстать от Лиса — он уже скрылся за поворотом между двумя складами.

Порт был огромным — гораздо больше, чем казалось с места, где мы материализовались. Причалы тянулись вдоль берега, один за другим, корабли стояли плотно, борт к борту, мачты качались в такт волнам, скрипя и поскрипывая под напором ветра.

Я выскочила из-за угла

Он остановился.

Стоял на краю одного из причалов, руки на поясе, смотрел на корабль, покачивавшийся на волнах в двадцати футах от нас.

Я подошла ближе, следуя его взгляду, и замерла.

Корабль.

Не самый большой из тех, которые я видела в порту, но и не маленький — средних размеров бриг с двумя мачтами, парусами, свёрнутыми на реях, и носом, украшенным резной фигурой — женщиной с распущенными волосами и закрытыми глазами, руки сложены на груди, словно она спала или молилась.

Борта потемнели от времени и соли, кое-где виднелись заплатки, следы ремонта, но корабль выглядел крепким, надёжным, способным выдержать шторм и дойти до цели.

На корме, золотыми буквами, выцветшими, но всё ещё читаемыми, было выведено название:

«Серебряная чайка».

— Вот она, — голос Лиса прозвучал с довольной ноткой, почти с нежностью, словно он смотрел не на корабль, а на старого друга. — Наш билет к Гиблым островам.

Он повернулся ко мне, и улыбка тронула губы.

— Надеюсь, ты не боишься качки, красавица. Потому что следующие две недели мы проведём на воде. Без твёрдой земли под ногами. Только море, небо и эта старушка, — он кивнул на корабль. — Которая, между прочим, переживёт нас всех.

Я смотрела на «Серебряную чайку», на волны, бившиеся о её борта, на воду, расстилавшуюся за кормой — тёмную, глубокую, бескрайнюю.

Две недели.

Две недели на воде.

Желудок свело холодом, и я сглотнула, пытаясь прогнать комок в горле.

Справлюсь.

Должна справиться.

Ради Джаспера.

— Не боюсь, — соврала я, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Лис посмотрел на меня — долго, изучающе, — и я знала: он чувствует мою ложь, мой страх, всё, что я пыталась спрятать.

Но он не сказал ни слова. Просто усмехнулся — коротко, без злости, почти мягко.

— Тогда пошли знакомиться с капитаном.

Он шагнул на сходни — узкую доску, переброшенную с причала на палубу корабля, — и пошёл, не держась за верёвки, балансируя легко, словно всю жизнь ходил по качающимся доскам над водой.

Я посмотрела на сходни, на воду, плескавшуюся между причалом и кораблём — всего в десяти футах внизу, но этого было достаточно, чтобы утонуть, если упасть.

Не думай.

Просто иди.

Я сделала шаг на доску, и она качнулась под весом, заскрипела, прогнулась, и сердце ухнуло вниз.

Руки схватились за верёвки по бокам, пальцы сжали грубое волокно так сильно, что обожгли ладонь.

Ещё шаг.

Доска качнулась сильнее, и я замерла, зажмурив глаза, не смея двигаться.

— Дыши, — голос Лиса донёсся откуда-то спереди, тихий, почти ласковый. — Просто дыши и иди, я поймаю, если упадёшь.

Я открыла глаза.

Он стоял на палубе, протянув руку, смотрел на меня, и в серебряных глазах не было насмешки — только что-то серьёзное, внимательное.

Обещание.

Я глубоко вдохнула и сделала ещё шаг.

Потом ещё один.

И ещё.

Пять шагов — самых долгих в моей жизни. Доска под ногами кончилась.

Его рука схватила мою — крепко, уверенно — и рванула вперёд. Я перешагнула на палубу, пошатнулась, но он удержал, притянув к себе резким движением.

На секунду мы замерли, слишком близко.

Запах корицы и дыма ударил в нос. Тепло его тела обжигало сквозь одежду. Под рубашкой билось сердце — ровно, спокойно, в отличие от моего, что колотилось бешено.

— Видишь? — прошептал он, и губы были так близко к моему уху, что дыхание обожгло кожу. — Не так уж страшно.

Он отпустил меня и в тот же момент палуба взорвалась движением.

— КОРОЛЬ НА БОРТУ!

Крик прорезал шум порта, и матросы, секунду назад сновавшие по своим делам, замерли как вкопанные. Ящики, которые таскали, опустились на палубу. Верёвки, сматываемые в мотки, выпали из рук. Бочки покатились, но никто не остановил их.

Все — от юнги лет тринадцати до старого боцмана с седой бородой — развернулись к нам и разом, как по команде, опустились на одно колено.

Головы склонились, кулаки прижались к груди — жест почтения, знакомый мне по Двору Света, когда кто-то встречал Лиса в коридорах.

Но здесь, на корабле, посреди порта, это выглядело... иначе. Преданность, вбитая не страхом, а уважением.

Тишина опустилась на палубу — оглушающая после шума, гомона, криков чаек и скрипа досок. Только волны плескались о борта, да ветер свистел в такелаже.

Лис не шевелился, не говорил ни слова.

Просто стоял, руки скрещены на груди, и смотрел на своих людей с выражением, редким для него — серьёзным, почти торжественным.

Король.

Не трикстер, не авантюрист, не тот, кто флиртовал и шутил. Король, перед которым преклонялись.

— Встаньте, — голос прозвучал тихо, но властно, и эхом разнеслось по палубе.

Матросы синхронно поднялись.

Старый боцман с седой бородой шагнул вперёд, кулак снова прижался к груди.

— Ваше Величество, — голос хриплый, прокуренный, но полный почтения. — Не ожидали вас так скоро. Капитан велел готовить корабль к отплытию, но... — он запнулся, бросил взгляд на корму, туда, где возвышался капитанский мостик, — ...она сейчас занята. Но я могу...

— Не нужно, — Лис усмехнулся, и напряжение разом спало. — Я сам её найду.

Он развернулся ко мне, протянул руку.

— Пойдём знакомиться с хозяйкой этой посудины, — сказал легко, и маска вернулась — беспечность, насмешка, всё то, что скрывало серьёзность короля. — Надеюсь, она сегодня в хорошем настроении, а то в прошлый раз чуть не выбросила меня за борт за шутку про её штурвал.

Я моргнула.

— Про... штурвал?

— Длинная история, — он подмигнул. — Очень двусмысленная. Расскажу как-нибудь на досуге.

Он направился к корме, где возвышался капитанский мостик — небольшая надстройка с рулевым колесом, откуда открывался вид на всю палубу и море за кормой.

Я пошла следом, чувствуя, как по мне скользят любопытные взгляды матросов.

Кто она? Зачем Король привёл её? Гостья? Пленница? Человеческая любовница?

Лис остановился у подножия узкой лестницы, ведшей на мостик, задрал голову вверх.

— Эй, Капитан! — крикнул он громко, и в голосе звучало веселье. — Ты там спишь или прихорашиваешься? У нас гостья!

На мгновение повисла тишина, наполненная ожиданием, а затем до меня донеслись шаги — лёгкие, быстрые, уверенные, эхом отдававшиеся от деревянных досок капитанского мостика.

Фигура появилась на краю перил, и на фоне серого неба вырисовался женский, изящный силуэт.

Дыхание застряло в горле.

Она стояла, опираясь

И боги, она была…

Невероятной.

Яркие розовые волосы, почти неоновые, цвета заката и сахарной ваты, падали водопадом по плечам и спине, спускались ниже талии, развевались на ветру шёлковыми прядями. Какие-то из них были заплетены в тонкие косички, украшенные бусинами, ракушками, монетами, позвякивавшими при каждом движении.

Уши — длинные, острые, фейри, торчали из-под волос, и на них...

Боже, столько украшений.

Десятки, от мочки до самого кончика, серебряные, золотые, с камнями, с перьями, с крошечными черепами, кольца, цепочки, подвески. Одно ухо было полностью усыпано металлом, второе чуть меньше, но не менее впечатляюще.

Лицо — резкое, с высокими скулами, острым подбородком, полными губами, растянувшимися в усмешке. Кожа загорелая, золотистая, покрытая веснушками на носу и щеках. Глаза...

Зелёные.

Ярко-зелёные, как изумруды, с золотыми искорками, сверкавшими на солнце, хищные, оценивающие, полные жизни и дерзости.

Фигура — боги, фигура.

Амфора.

Тонкая талия, подчёркнутая широким кожаным поясом с огромной латунной пряжкой в форме якоря. Грудь — пышная, обтянутая белой рубашкой с глубоким вырезом, расстёгнутой почти до пупка, демонстрирующей загорелую кожу и татуировку между грудей — компас, стрелка указывала вниз. Бёдра — широкие, округлые, в облегающих кожаных штанах чёрного цвета, заправленных в высокие сапоги до колен с множеством пряжек.

Сверху — длинный тёмно-красный плащ, наброшенный на одно плечо, развевавшийся на ветру как крылья.

На поясе — два пистолета в кожаных кобурах, украшенных резьбой, и длинный изогнутый кинжал с рукоятью из кости.

И шляпа.

Чёрная треуголка с широкими полями, украшенная красным пером — огромным, торчавшим вбок и колыхавшимся на ветру.

Капитан.

Она выглядела как воплощение свободы, дерзости и опасности, завёрнутых в один невероятно соблазнительный, яркий пакет, перед которым было невозможно устоять, даже если разум кричал об обратном.

Я смотрела на неё, не в силах оторвать взгляд, и что-то внутри сжалось — не страх, хотя инстинкт предупреждал об опасности, исходящей от этой женщины, и не злость, хотя она имела все причины появиться позже.

Что-то другое, более тонкое и болезненное.

Сравнение.

Неизбежное, жестокое — мозг выдавал его помимо воли.

Она была всем, чем я не была и никогда не буду.

Яркой — притягивающей взгляды с первой секунды. Уверенной в себе с той естественностью, что рождается внутри, а не приобретается воспитанием. Опасной настолько, что даже стоя неподвижно излучала угрозу. Свободной той свободой, за которой я гналась всю жизнь и никак не могла обрести.

Та, на которую мужчины смотрели не потому, что должны по правилам приличия, а потому что физически не могли не смотреть — словно она была магнитом, притягивающим взгляды и сердца.

— Лис, — низкий, чуть хриплый голос прорезал мои мысли, с лёгким акцентом, делавшим каждое слово протяжнее и добавлявшим экзотичности. — Какого демона ты притащился сюда раньше времени?

Она начала спускаться по лестнице — медленно, не торопясь, каждый шаг рассчитан и отточен годами хождения по качающимся палубам, бёдра покачивались с естественной грацией, не нуждавшейся в наигранности, монеты в волосах позвякивали мелодично, создавая музыку движения.

— Соскучился, Рэдли, — Лис усмехнулся, и в голосе зазвучало что-то тёплое, знакомое, интимное — та самая интонация, появляющаяся только с людьми, связанными общим прошлым, пережитыми вместе приключениями и, возможно, чем-то более личным. — Спешил увидеть старую подругу?

— Старую?! — Она остановилась на последней ступени, уперев руки в бёдра. — Повтори-ка ещё раз, кто здесь старый, трикстер. Я тебя за борт скину быстрее, чем ты успеешь телепортироваться, и никто не найдёт твои кости на дне.

Лис звонко, искренне рассмеялся, откинув голову назад так, что рыжие волосы скользнули с плеч.

— Прости, прости. Вечно молодую и прекрасную подругу. Так лучше звучит?

Рэдли спрыгнула с последней ступени на палубу.

Высокая, почти с Лиса ростом, может на дюйм ниже.

Она шагнула к нему, и в походке было что-то кошачье — плавное, хищное, соблазнительное.

Остановилась в шаге от него, и взгляд скользнул сверху вниз — оценивающий, медленный, откровенный.

— Шестьдесят лет, а всё такой же наглый ублюдок, — прошептала она, и губы растянулись в улыбке — хищной, обещающей неприятности и удовольствия одновременно, той самой улыбке, перед которой мало кто мог устоять. — Мне это нравится. Всегда нравилось.

Рука поднялась, схватила его за ворот рубашки — резко, властно и рванула к себе.

Лис не сопротивлялся, шагнул вперёд, и расстояние между ними исчезло.

Секунда.

Их взгляды встретились — серебро и изумруд, огонь и море.

Потом её губы накрыли его.

Поцелуй.

Страстный, жадный, всепоглощающий.

Её рука в его волосах — сжала, потянула, запрокинула голову назад. Вторая рука скользнула на его талию, притянула ближе, плотнее, так что их тела прижались друг к другу без промежутка.

И Лис ответил с тем же жаром.

Его руки легли на её талию, сжали, притянули ещё ближе, и поцелуй углубился — языки сплелись, головы склонились под углом, губы двигались голодно и требовательно.

Матросы на палубе засвистели, захлопали, одобрительно закричали.

— Вот это да!

— Капитан и Король!

— Я знал, что между ними что-то было!

Я стояла, смотрела и не могла оторвать взгляд.

Что-то внутри оборвалось, рухнуло, превратилось в холодную, давящую тяжесть в груди.

Ревность.

Чистая, иррациональная, неправильная ревность.

Я не имела права ревновать, тем более фейри. Никогда и ни за что.

Но почему тогда смотреть на это было так... больно?

Через связь я не чувствовала ничего — пустота, молчание, словно его эмоции скрылись за непробиваемой стеной. Или он просто ничего не чувствовал.

Просто целовал старую подругу, любовницу, кого-то, кто был в его жизни задолго до меня.

Поцелуй длился вечность, или секунду, я не знала.

Потом Рэдли оторвалась первой — медленно, нехотя, губы скользнули по его губам, потом по челюсти, остановились у уха.

— Соскучилась, трикстер, — прошептала она хрипло, достаточно громко, чтобы я услышала. — Шестьдесят лет — это долго. Слишком долго.

Лис усмехнулся, и руки на её талии сжались чуть крепче.

— Ты же знаешь, я всегда возвращаюсь.

— Знаю, — она отстранилась, посмотрела на него, и в изумрудных глазах плясали искры. — Обычно с неприятностями.

Её взгляд скользнул в мою сторону — острый, оценивающий, любопытный.

— И кто это? — голос стал холоднее, настороженнее.

Лис обернулся.

— Аделин, — сказал он просто. — Пассажирка, ты же знаешь, что нам нужно попасть в Карброк, а потом — к Гиблым островам.

— Гиблые острова, — повторила она медленно, и в голосе прозвучало ирония. — Ты спятил окончательно?

— Возможно, — Лис усмехнулся. — Но ты же любишь безумные авантюры. Разве не для этого ты стала капитаном?

Рэдли смотрела на него долго, потом громко и заразительно рассмеялась.

— Ты невыносим, — сказала она, качая головой. — Но да, я поплыву, за старые времена.

Она шагнула к нему снова, соблазнительно провела пальцем по его груди.

— И за новые, — добавила она тише, и голос стал бархатным.

Потом развернулась ко мне, и взгляд стал острее.

— Добро пожаловать на «Серебряную чайку», Аделин, надеюсь, ты не боишься воды. Потому что следующие две недели ты будешь жить, дышать и спать на ней.

Она прошла мимо меня — так близко, что я почувствовала запах соли, рома и чего-то пряного.

Остановилась у борта, развернулась к команде.

— Слушать сюда, морские крысы! — крикнула она, и голос прокатился громом. — Поднять якорь! Убрать сходни! Готовить паруса! Отплываем через час!

Палуба взорвалась движением.

Рэдли обернулась, посмотрела на Лиса, потом на меня.

И подмигнула.

— Будет весело.

Глава 9

Палуба взорвалась движением.

Матросы сновали во все стороны — поднимали ящики, сматывали канаты, проверяли узлы с той методичностью, что приходит лишь годами практики на море. Крики команд смешивались с лязгом металла, скрипом блоков, хлопаньем парусов на ветру. Чайки кружили над мачтами, оглушительно галдя, словно торопили корабль скорее выйти в открытое море.

Я стояла у борта, прижав ладони к влажным от брызг перилам, и наблюдала за этим хаосом, пытаясь не думать о том, что через час окажусь в окружении воды. Со всех сторон. Без твёрдой земли под ногами.

Желудок свело тугим узлом, но я заставила себя дышать ровно, медленно. Не показывать страх.

Ты справишься, Аделин. Это всего лишь вода. Всего лишь две недели. Ради Джаспера ты выдержишь и не такое.

Я нашла его в толпе сама того не желая.

Лис стоял у капитанского мостика, прислонившись спиной к ограждению, скрестив руки на груди. Рыжие волосы развевались на ветру, падали на лицо непослушными прядями, но он не убирал их. Просто смотрел на Рэдли, которая что-то говорила, активно жестикулируя, и смеялся — тем лёгким, искренним смехом, что заставлял уголки глаз морщиться.

Рэдли шагнула ближе. Её рука легла на его предплечье — небрежно, фамильярно, словно это было самым естественным жестом в мире. Пальцы спустились ниже, задержались на запястье, сжали.

Что-то кольнуло под рёбрами. Острое, неприятное.

Я отвернулась, уставившись на серое море за бортом. Волны плескались о деревянный корпус, оставляя белую пену на потемневшей древесине.

Не моё дело. Какая разница, кто к нему прикасается? Мне всё равно.

Но пальцы сами сжались на влажном дереве сильнее.

Я не ревновала, конечно, нет. Какое мне дело до того, что Рэдли прижималась к нему так, будто они были любовниками? Что её руки двигались по его телу с той лёгкостью, что приходит только в постели, в темноте, когда границы стираются и нет нужды спрашивать разрешения?

Никакого.

Но почему тогда горло сдавливало всё сильнее? Почему дыхание сбивалось, когда я слышала его смех — тот самый, что звучал слишком тепло, слишком близко для простого знакомства?

Я сжала челюсти, заставляя мысли вернуться туда, где им место.

Джаспер, я здесь ради Джаспера, только ради него. Ну и ещё, чтобы побороть проклятую связь.

Лис — всего лишь вынужденный попутчик, средство добраться до цели. Фейри, которому триста лет, и у которого наверняка десятки, если не сотни таких... знакомых, как Рэдли, по всему Подгорью.

Мне. Всё. Равно.

Ветер усилился, ударил в лицо солёными брызгами. Я зажмурилась, вытерла щёку тыльной стороной ладони.

А когда открыла глаза, взгляд сам собой метнулся к нему снова.

Рэдли стояла на цыпочках, прижавшись грудью к его торсу, и что-то шептала ему на ухо. Губы почти касались кожи. Розовые волосы развевались на ветру, падали на его плечо.

Лис ухмыльнулся — та знакомая насмешливая усмешка. Его рука поднялась, пальцы легли на её талию, задержались там на секунду.

Я резко отвернулась, уставившись в противоположную сторону, куда угодно, лишь бы не видеть это.

Дыши, просто дыши.

Связь молчала. Может, днём она спит? Или работает только когда один из нас на пределе? Маэлор не объяснил всех нюансов. Или я не слушала достаточно внимательно. Или старик ошибся. Связь не такая глубокая, как он думал. Или она работает, только когда эмоции зашкаливают.

Сейчас же я не чувствовала ничего, кроме пустоты.

И почему-то это ранило сильнее, чем должно было.

— Эй, сухопутная!

Грубый голос вырвал меня из мыслей, и я обернулась.

Широкоплечий матрос с обветренным лицом и густой чёрной бородой тащил мимо меня тяжёлый ящик. Остановился, поставил груз на палубу с глухим стуком, выпрямился, вытирая пот со лба.

— Первый раз в море? — спросил он, и в голосе не было насмешки.

Я кивнула, не доверяя голосу.

Он хмыкнул, покачал головой.

— Сразу видно. По тому, как держишься за борт, будто он — последнее, что удерживает тебя на этом свете. — Он наклонился ближе, понизив голос до доверительного шёпота. — Совет: если начнёт тошнить — смотри на горизонт. Не на волны. И дыши размеренно, иногда помогает.

Он подмигнул и, подхватив ящик снова, зашагал дальше, напевая какую-то матросскую песню.

Я осталась стоять, переваривая его слова.

Смотри на горизонт. Дыши размеренно.

Звучало просто. Почти смехотворно просто для того страха, что сидел в груди свинцовой тяжестью с того самого момента, как я узнала про это путешествие.

— Лин.

Низкий, знакомый голос прозвучал совсем рядом.

Я вздрогнула и обернулась.

Лис стоял в паре шагов, руки в карманах, голова слегка наклонена в сторону. Ветер трепал его волосы, создавая беспорядок ещё сильнее. Серебряные глаза смотрели внимательно, изучающе.

— Ты держишься за борт так крепко, что скоро оставишь вмятины, — заметил он легко, но в серебре глаз мелькнуло что-то ещё. Беспокойство? Любопытство?

Я разжала пальцы, отпустила дерево. Ладони ныли от напряжения.

— Просто... наблюдала за морем, — соврала я, и голос вышел ровнее, чем ожидала.

Он усмехнулся — той самой ироничной полуулыбкой.

— Конечно. Наблюдала за морем. — Пауза. Он окинул моё лицо быстрым взором, задержался на глазах. — А не на том, как Рэдли виснет на мне при каждом удобном случае?

Жар мгновенно

— Не знаю, о чём ты, — выпалила я, слишком быстро и слишком резко.

Ложь прозвучала жалко даже для моих ушей.

Его улыбка стала шире.

— Как скажешь, красавица.

Он шагнул ближе, оперся о борт рядом со мной. Близко, слишком близко. Я чувствовала тепло его тела даже сквозь одежду, запах корицы и дыма, что въелся в кожу за дни, проведённые в его присутствии.

Между нами растянулось молчание — тяжёлое, наполненное всем тем, что не было сказано вслух.

Потом он повернул голову, посмотрел на меня.

— Рэдли — старая знакомая, — произнёс он просто, словно объяснял что-то очевидное. — Мы... пересекались много раз за шестьдесят лет.

Пауза.

— Она любит флиртовать со всеми, это её природа. Не принимай близко к сердцу.

Я не ответила. Просто смотрела на горизонт, где серое небо встречалось с ещё более серым морем в размытой линии.

Зачем он объясняет? Какая мне разница?

Но давление в горле ослабло.

— Мне всё равно, — сказала я наконец, и слова прозвучали холоднее, чем планировала. — Твои отношения с ней — твоё дело. Я здесь не для этого.

— Знаю, — ответил он тихо. — Ты здесь ради Джаспера.

Имя повисло между нами — тяжёлое, как якорь, брошенный в воду.

— Да, — подтвердила я твёрдо. — Ради него.

Лис медленно кивнул, взгляд вернулся к морю.

— Тогда держись, красавица. Потому что через полчаса мы выходим в открытое море. И следующие две недели ты будешь окружена водой со всех сторон, без пути назад.

***

Полчаса пролетели слишком быстро.

Я провела их, бесцельно бродя по палубе, наблюдая за матросами, что готовились к отплытию с той слаженностью, что приходит только после сотен рейсов. Канаты сматывались в аккуратные мотки, ящики закреплялись ремнями, паруса проверялись на прочность — каждое движение выверено, каждый жест отточен до автоматизма.

Я пыталась не думать о том, что вот-вот произойдёт. Пыталась сосредоточиться на чём угодно, кроме воды, что плескалась за бортом всё громче, всё настойчивее, словно предвкушая момент, когда я окажусь в её власти.

Но мысли возвращались снова и снова.

Вода, море, глубина подо мной, что простирается на сотни футов вниз, туда, где свет не доходит, где обитают существа, о которых я даже не хочу знать.

Желудок скрутило тугим узлом.

— Поднять якорь! — рёв Рэдли прокатился над палубой громом.

Я вздрогнула и обернулась.

Капитанша стояла у штурвала на возвышении, одна рука на рукояти, вторая указывала вперёд, в сторону открытого моря. Ветер трепал её розовые волосы, развевал красный плащ за спиной, превращая её в живое пламя на фоне серого неба.

— Живее, морские крысы, или клянусь — будете грести сами!

Матросы заорали в ответ одобрением, весельем даже. Кто-то засвистел, кто-то захлопал. Они любили её. Это читалось в каждом взгляде, в каждом движении, в том, как они бросались исполнять приказы, не задавая вопросов.

Механизм заскрежетал. Цепь якоря начала подниматься — звено за звеном, медленно, с натугой, выбираясь из глубины. Вода стекала с металла потоками, оставляя тёмные пятна на деревянной палубе.

Сердце ухнуло вниз.

Паруса начали подниматься — один за другим, огромные полотнища белой ткани разворачивались, наполнялись ветром, надувались, натягивались с тем характерным хлопком, что отдавался в груди.

Корабль качнулся.

Я схватилась за ближайшую мачту, пальцы впились в грубое дерево так сильно, что заноза вонзилась под ноготь. Боль вспыхнула острой вспышкой, но я не разжала хватку.

Ещё один рывок — сильнее.

«Серебряная чайка» ожила.

Я почувствовала это физически — как корабль задрожал под ногами, как доски заскрипели, принимая на себя вес парусов, как он медленно, но неумолимо начал отрываться от причала, скользить в сторону открытого моря.

Земля осталась позади.

Порт — с его шумом, запахами, твёрдой почвой под ногами — удалялся с каждой секундой. Уже не вернуться просто так. Уже не спрыгнуть и сбежать.

Паника поднялась волной, накрыла с головой, сдавила горло так, что вдох застрял на полпути.

Слишком много воды, слишком глубоко, слишком далеко от берега.

Я закрыла глаза, прижалась лбом к мачте, пытаясь дышать — медленно, глубоко, как подсказал матрос.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Но воздух не шёл в лёгкие, застревал где-то в груди, превращался в тяжёлый ком, что давил изнутри.

Воспоминание вспыхнуло без предупреждения — резкое, болезненное, словно кто-то вонзил нож между рёбер и медленно проворачивал лезвие.

Вода. Холодная, беспощадная, затягивающая вниз с той неумолимостью, что не оставляет надежды. Руки молотят по поверхности отчаянно, цепляются за что угодно — за свет, за воздух, за саму жизнь, но пальцы скользят сквозь пустоту, хватают ничто. Крик рвётся из горла и обрывается мгновенно, когда рот наполняется солёной горечью, что жжёт язык, душит, не даёт вдохнуть. Лёгкие горят изнутри, требуя воздуха, которого нет и не будет. Темнота ползёт с краёв зрения — медленно, неотвратимо, пожирая мир по кусочкам.

И сквозь толщу воды, сквозь рёв крови в ушах — смех. Мелодичный, звонкий, прекрасный, как колокольчики на ветру. И лицо, размытое водой, но улыбающееся. Всегда улыбающееся.

— Дыши.

Низкий, спокойный голос прорезал панику. Я вздрогнула, глаза распахнулись.

Лис снова стоял рядом. Когда подошёл? Я не слышала шагов, не чувствовала его приближения.

Он не касался меня. Просто стоял на расстоянии вытянутой руки, смотрел внимательно, без насмешки, без той вечной ухмылки.

— Дыши со мной, — повторил он тихо. — Вдох. Выдох. Медленно.

Он глубоко вдохнул, грудь расширилась под рубашкой. Задержал дыхание на секунду. Выдохнул медленно и контролируемо.

Я попыталась повторить. Вдох — рваный, дрожащий. Выдох — слишком быстрый.

— Ещё раз, — голос стал тверже. — Смотри на меня, Аделин. Только на меня. Не на воду.

Серебряные глаза держали мой взгляд, не отпускали. Я цеплялась за них, как за спасательный круг.

Вдох. Медленнее на этот раз. Выдох. Немного ровнее.

— Хорошо, — одобрил он. — Ещё.

Вдох. Выдох.

Паника начала отступать. Медленно, нехотя, но отступать.

Дыхание выравнивалось, сердце всё ещё бешено колотилось, но уже не грозило выпрыгнуть из груди.

— Лучше? — спросил он тихо.

Я кивнула, не доверяя голосу.

Лис наклонил голову, изучая моё лицо с тем вниманием, что заставляло чувствовать себя обнажённой.

— Ты боишься воды, — произнёс он. Не вопрос. Утверждение.

Я сглотнула, отвела взгляд.

— Нет, — соврала я автоматически.

— Аделин, — голос стал мягче, но в нём звучала непреклонность. — Я видел, как ты держалась за мачту, будто

Пауза.

— Не ври мне. Не сейчас.

Челюсть сжалась так сильно, что зубы заныли.

— И что с того? — слова вырвались резче, чем планировала. — Да, боюсь. Доволен? Хочешь посмеяться над слабой смертной, что трясётся от страха перед водой?

Он не ответил сразу. Просто смотрел, и в серебряных глазах плясало что-то похожее на... понимание?

— Нет, — произнёс он наконец, и голос был на удивление серьёзным. — Не хочу смеяться.

Его рука поднялась — медленно, давая время отстраниться, — и легла на моё плечо. Тепло ладони просочилось сквозь ткань туники, согрело то место, где мышцы напряглись до боли.

— Все чего-то боятся, красавица, — сказал он тихо. — Даже короли. Даже фейри, прожившие сотни лет.

Я посмотрела на него — быстрым, недоверчивым взглядом.

— Ты? Боишься?

Уголок его губ дрогнул в почти-улыбке.

— Был бы дураком, если б не боялся ничего.

Пауза. Взгляд стал отстранённым, устремился куда-то мимо меня, в прошлое, которое я не видела.

— Клаустрофобия, — признался он просто. — Замкнутые пространства. Особенно под землёй. Особенно когда нет выхода.

Он замолчал, челюсть напряглась.

— Однажды... давно... меня держали в подземелье. Месяц. Железные цепи. Абсолютная темнота. Ни звука, ни света. Только камень со всех сторон и вопрос — доживу ли до рассвета.

Дыхание перехватило.

— Кто?..

— Неважно, — оборвал он резко. — Прошлое, но страх остался.

Его взгляд вернулся ко мне, и в серебре глаз читалась честность, что причиняла почти физическую боль.

— Поэтому я понимаю. Страх не делает тебя слабой, Аделин. Он делает тебя живой. А то, что ты всё равно ступила на корабль, зная о своём страхе... — он сжал плечо чуть крепче, — ...это называется храбростью.

Горло перехватило, слёзы жгли глаза.

— Не чувствую себя храброй, — прошептала я хрипло.

— Никто не чувствует, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Храбрость — это когда колени трясутся, а ты всё равно идёшь вперёд.

Корабль качнулся сильнее, волна ударила о борт, брызги взлетели высоко, окатили палубу холодными каплями.

Я инстинктивно шагнула ближе к нему, и его рука с плеча скользнула на талию.

— Смотри на горизонт, — голос стал твёрже, командным. — Не на волны. Найди точку вдалеке и не отпускай взгляд. Это поможет с качкой.

Я послушалась, нашла линию, где море встречалось с небом, и вцепилась в неё взглядом.

— А теперь дыши в такт движению корабля, — продолжал он. — Он качается — ты дышишь. Вверх — вдох. Вниз — выдох. Станешь частью корабля, а не будешь бороться с ним.

Вверх. Вдох. Вниз. Выдох.

Странно, но это работало. Тошнота отступила, паника притупилась.

Мы стояли так несколько минут — его рука на моей талии, моя ладонь всё ещё сжимала мачту, но уже не так отчаянно.

Ветер усилился, пронёс запах соли и свободы, развевал волосы, хлестал по щекам.

— Почему ты помогаешь мне? — спросила я тихо, не отрывая взгляда от горизонта.

Пауза затянулась. Долгая, тяжёлая.

— Потому что, — ответил он наконец, и голос стал мягче, почти нежным, — две недели в море — это долго. И если ты будешь трястись от страха каждый день, путешествие станет невыносимым для нас обоих.

Пауза.

— К тому же... — он замолчал, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше. — ...мне не нравится видеть тебя такой. Испуганной.

Сердце трепыхнулось.

Я повернула голову, посмотрела на него.

Он уже смотрел на меня. Серебряные глаза — слишком близко, слишком открытые, без той вечной маски насмешки.

— Алистор...

Его имя повисло между нами — тихое, неуверенное, полное всего того, что я не могла, не смела назвать вслух.

Он не ответил. Просто смотрел, и в глубинах серебра плясало что-то тёмное, напряжённое, заставлявшее дыхание сбиваться.

Расстояние между нами сократилось. Не знаю, кто двинулся первым — он или я, — но внезапно я почувствовала тепло его тела, ощутила запах корицы и дыма, что окутывал, кружил голову сильнее любого вина.

Рука на моей талии сжалась чуть крепче, притянула ближе — едва заметно, но достаточно, чтобы я это почувствовала.

Секунда растянулась в вечность.

Его взгляд скользнул к моим губам, задержался там.

Сердце забилось так громко, что я была уверена — он слышит каждый удар.

— АЛИСТОР! — голос Рэдли разорвал момент, как удар хлыста.

Мы оба вздрогнули, отшатнулись друг от друга разом — слишком быстро, слишком резко, словно нас застукали за чем-то запретным.

Я обернулась, щёки полыхали огнём.

Рэдли стояла у штурвала, одна рука на рукояти, вторая указывала в сторону моря. Розовые волосы развевались на ветру, и даже с такого расстояния я видела усмешку на её губах.

— Перестань приставать к пассажирам и иди сюда! — крикнула она весело. — Нужна твоя магия! Ветер слабеет!

Лис выдохнул — долго, как будто сдерживал дыхание всё это время.

— Иду! — отозвался он, но голос прозвучал напряжённо.

Он повернулся ко мне, и маска вернулась. Та самая беспечная улыбка, что скрывала всё настоящее.

— Справишься? — спросил он легко, словно ничего не произошло.

Я кивнула, не доверяя голосу.

— Хорошо. — Он отступил на шаг, потом ещё один. — Если что, я на мостике.

И ушёл, направляясь к корме широкими, уверенными шагами.

Я осталась стоять у мачты, глядя ему вслед, и сердце всё ещё бешено колотилось, отдаваясь в висках.

Что это было? Почти-поцелуй? Момент слабости? Или что-то большее?

Я провела рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.

Не важно. Это не важно.

Джаспер. Я здесь ради Джаспера. Только ради него.

Но когда я закрыла глаза, перед внутренним взором всплывал не образ возлюбленного, что ждал меня в цепях.

А серебряные глаза, что смотрели на меня так, будто я была единственным, что имело значение в этом мире.

***

Следующие часы прошли в странной, тягучей смеси монотонности и напряжения.

Корабль шёл ровно, паруса наполнялись ветром, мачты скрипели под нагрузкой. Матросы занимались своими делами — чинили сети, драили палубу, проверяли снасти. Жизнь на судне текла по своим законам, отточенным годами практики.

Я бродила по палубе, пытаясь отвлечься, пытаясь не думать о воде, что окружала со всех сторон — бескрайняя, глубокая, безжалостная.

Совет Лиса работал. Смотреть на горизонт, дышать в такт качке. Тошнота отступила, но

Я нашла относительно спокойное место у борта, подальше от суеты, но не слишком близко к воде, и устроилась там, прислонившись спиной к бочке с солониной.

Достала из кармана маленький кожаный мешочек, что Кейт вручила мне перед отъездом.

— Имбирь в сахаре, — объяснила она тогда, улыбаясь. — От морской болезни. Жуй по кусочку, когда станет совсем плохо — поможет. — Она вздохнула. — И почему в Подгорье ещё не открыли аптеку для людей? Таблетки от укачивания были бы кстати.

Я вытащила один засахаренный ломтик, отправила в рот. Острый, пряный вкус взорвался на языке, заставил поморщиться. Но почти сразу желудок успокоился, тошнота притупилась ещё сильнее.

Боги благослови Кейт.

— Эй, ты!

Я подняла голову.

Юнга — мальчишка лет четырнадцати, худой как жердь, с копной каштановых вихров и россыпью веснушек на носу — стоял передо мной, держа в руках деревянную миску и кружку.

— Капитан велела передать, — сказал он, протягивая мне еду. — Сказала, что людям надо есть, даже если тошнит. Иначе станет только хуже.

Первой мыслью было отказаться. Рюкзак был набит провизией из человеческого мира — вяленое мясо, галеты, сушёные фрукты. Его хватит на весь путь, если не расслабляться.

Но память предательски подкинула образы: вкус их еды, когда я ела, будучи в теле Лиса. Ягоды, взрывающиеся сладостью на языке. Хлеб с мёдом, тающий во рту. Вино, что грело изнутри лучше любого огня.

Мне было стыдно признаться, но я хотела ощутить это снова. Хотела так сильно, что желудок свело не от голода, а от предвкушения.

Понадеявшись на защитные руны ордена, что мне нанесли в детстве и должны были уберечь от магии, я взяла миску. Густой рыбный суп, пахнущий укропом и чем-то морским. Я зачерпнула ложку и отправила в рот. Снова чуть не застонала — в собственном теле это ощущалось ещё лучше.

— Спасибо, — пробормотала я.

Мальчишка кивнул, но не ушёл. Просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, явно что-то обдумывая.

— Ты... правда человек? — выпалил он наконец, и любопытство в голосе было таким искренним, что я едва не улыбнулась.

— Правда, — подтвердила я, отпивая из кружки. Вода была тёплой, с привкусом дерева, но я была благодарна даже за это.

Его глаза расширились.

— Ничего себе! Я никогда раньше не видел людей! — Он присел на корточки рядом, разглядывая меня с тем восторгом, с каким изучают диковинку. — А правда, что вы умираете так быстро? Что живёте всего сто лет?

— Меньше, — поправила я сухо. — Шестьдесят-семьдесят, если повезёт.

Он свистнул, качая головой.

— Жуть какая. Я и представить не могу... — Он замолчал, потом наклонился ближе, понизив голос. — А правда, что Король Света забрал тебя из человеческого мира? Матросы говорят, что вы... ну, что между вами что-то есть.

Жар вспыхнул на щеках мгновенно.

— Матросы слишком много болтают, — отрезала я, отводя взгляд.

Мальчишка хихикнул.

— Это точно. Но Король велел дать тебе отдельную каюту. Знаешь, как редко это бывает? Обычно пассажиры спят в трюме или на палубе. — Он встал, отряхивая штаны. — Значит, ты для него важна.

Прежде чем я успела ответить, он уже убежал, напевая какую-то весёлую песенку.

Я осталась сидеть, смотря ему вслед.

Особенная?

Нет, просто череда глупых случайностей.

Я доела суп — медленно, заставляя себя проглатывать каждую ложку, несмотря на протесты желудка. Рэдли была права: пустой желудок в море — это путь к настоящей катастрофе.

Когда миска опустела, я поставила её рядом, откинулась на бочку и закрыла глаза.

Качка убаюкивала. Вверх-вниз, вверх-вниз, мерный ритм, что становился почти успокаивающим, если не думать о том, что под корпусом сотни футов воды.

Усталость навалилась разом — тяжёлая, липкая, та, что приходит после выброса адреналина. Тело требовало сна, несмотря на то, что день только начался.

— Спать на палубе — плохая идея, красавица.

Голос вырвал меня из дремоты, и глаза распахнулись.

Лис стоял передо мной, руки в карманах, голова наклонена в сторону. Ветер растрепал его волосы ещё сильнее.

— Солнце обожжёт кожу за пару часов, — продолжал он легко. — А ночью замёрзнешь. Лучше иди в свою каюту.

Я потёрла глаза, пытаясь прогнать остатки сонливости.

— Который час?

— Почти полдень. — Он протянул руку. — Пойдём, провожу, а то заблудишься в трюме и окажешься в каюте боцмана. Он не обрадуется незваной гостье.

Я посмотрела на его руку — широкую ладонь, длинные пальцы, шрам, пересекающий костяшки. Руки, что ещё недавно были моими.

Колебалась секунду. Потом взяла.

Его пальцы сомкнулись вокруг моих — тепло, крепко, но не больно. Он рывком помог подняться, и я пошатнулась — ноги затекли от долгого сидения, качка сделала своё дело.

Лис поймал меня за локоть, удержал.

— Осторожнее, — пробормотал он, и в голосе мелькнула та самая нотка заботы, что он так старательно прятал за маской.

Он легко подхватил мой рюкзак, и мы пошли к люку, ведущему под палубу — узкой деревянной лестнице, уходящей в полутьму трюма.

Лис спустился первым, оглянулся через плечо.

— Держись за перила. Здесь темно и скользко.

Я последовала за ним, осторожно ступая. Доски под ногами были влажными, покрытыми тонким слоем соли и чего-то ещё, что поскрипывало при каждом шаге.

Запах ударил сразу — сырость, дерево, смола, рыба и что-то затхлое. Не противный, но специфический, въедающийся в нос.

Коридор был узким и низким. Лису приходилось пригибать голову, чтобы не удариться о балки. По обеим сторонам шли двери — маленькие, грубо сколоченные, некоторые приоткрыты, являя крошечные каюты с койками и сундуками.

— Здесь живёт команда, — объяснил Лис, кивая на двери. — По четыре-шесть человек в каюте. Тесно, но они привыкли.

Мы прошли дальше, свернули за угол.

— А это... — он остановился у одной из дверей, толкнул её, — ...твоя каюта.

Я заглянула внутрь.

Маленькая, пространства хватало разве что на узкую койку, прибитую к стене, небольшой сундук у изножья и крошечный столик, прикрученный к полу. Одно круглое окошко — иллюминатор — пропускало тусклый свет.

Но чисто. Свежее постельное бельё на койке, запах лаванды слабо пробивался сквозь морскую вонь. На столике стояла керамическая чаша с водой для умывания и свеча в подсвечнике.

— Не дворец, — заметил Лис с лёгкой усмешкой,

Я шагнула внутрь, огляделась.

— Мне нравится, — пробормотала я.

Он пожал плечами.

— Благодари Рэдли. Это она выделила тебе отдельную каюту, обычно пассажиры ютятся, где придётся.

Пауза. Он облокотился о дверной косяк, скрестив руки на груди.

— Моя каюта в конце этого коридора, последняя дверь, — сказал он просто. — Если что-то понадобится — зови, я услышу.

— Через связь? — слова вырвались прежде, чем я успела их остановить.

Его взгляд стал острее.

— Нет, Связь молчит, ты же сама чувствуешь. — Он выпрямился. — Просто... зови громко, корабль не такой уж большой.

Он развернулся, собираясь уйти.

— Алистор, — окликнула я.

Он остановился, обернулся через плечо.

— За помощь. На палубе. С паникой... — голос сбился. — Я ценю это.

Его губы дрогнули в почти-улыбке.

— Не за что, красавица. — Пауза. — Отдыхай. Ужин подадут в кают-компании через несколько часов. Кто-то постучит.

И ушёл, растворившись в полутьме коридора. Я закрыла дверь, заперла на щеколду изнутри.

Опустилась на койку. Матрас был жёстким, набитым соломой, но после дня на ногах казался раем.

Сняла сапоги, стащила жилет, оставшись в тунике и штанах.

Легла, натянув одеяло до подбородка.

Корабль качался мерно, убаюкивающе. Дерево скрипело. Где-то наверху раздавались приглушённые голоса матросов, топот ног по палубе.

Глаза закрылись сами собой.

***

Я проснулась от стука в дверь.

— Эй, пассажирка! — Голос юнги, того самого мальчишки. — Ужин готов! Капитан велела всем явиться!

Я села, потирая глаза. Голова кружилась — спала слишком крепко, слишком долго. Одеяло сбилось, запуталось в ногах.

— Иду, — прокричала я хрипло.

Шаги за дверью отдалились.

Я встала, плеснула холодной водой из чаши на лицо. Это помогло — мозг начал соображать быстрее.

Надела сапоги, поправила тунику, провела пальцами по волосам, пытаясь привести их в хоть какое-то подобие порядка.

Открыла дверь, вышла в коридор.

Запах ударил сразу — варёное мясо, хлеб, что-то пряное. Желудок предательски заурчал. Супа в полдень было явно недостаточно.

Я пошла на запах, следуя по коридору к источнику света и голосов.

Кают-компания оказалась больше, чем я ожидала — низкие потолки с балками, от которых свисали фонари, отбрасывающие тёплый золотистый свет на всё вокруг.

Длинный деревянный стол посередине, за которым сидело человек пятнадцать фейри — матросы, офицеры, кто-то из вахтенных. Острые уши проглядывали из-под кос и распущенных волос, кожа переливала оттенками от лунно-бледной до золотисто-бронзовой.

Стол ломился от еды — тарелки, кружки, бутылки с ромом, свежий хлеб, жареная рыба, мясное рагу в больших дымящихся мисках, фрукты.

Когда я вошла, разговоры на секунду стихли.

Юнга весело свистнул.

— Смотрите, человечка к ужину пришла! Не испугалась нас!

Смех прокатился по столу. Матрос рядом с юнгой хлопнул его по затылку.

— Заткнись, Эш, и не пялься, это не вежливо.

Я остановилась на пороге, окидывая взглядом собравшихся, и сердце ёкнуло, когда я нашла его.

Лис сидел в середине стола, между Рэдли и каким-то фейри с длинными белыми волосами. Рубашка расстёгнута на три пуговицы, рукава небрежно закатаны, кружка рома в руке. На лице — беспечная улыбка. Он кивал матросу справа, поддакивая какой-то байке, и на лице не было привычной маски — только искренняя, лёгкая радость.

Красивый.

Мысль пришла сама, незваная, и я ненавидела себя за неё.

— Садись сюда! — Рэдли махнула рукой, указывая на свободное место напротив себя. — Рядом с Вейроном, он не кусается!

Она кивнула на молодого фейри, что сидел чуть поодаль — того самого, что я мельком заметила утром на палубе. Высокий, жилистый, с чёрными волосами до плеч и татуировками, что вились по обнажённым предплечьям сложными узорами.

Глаза цвета тёмного янтаря сверкнули интересом, и он приветливо улыбнулся.

Я пошла к столу, скользнула на указанное место и оказалась прямо напротив Лиса.

Конечно.

Наши взгляды встретились через стол на секунду. Что-то промелькнуло в серебряных глубинах — слишком быстро, чтобы поймать. Потом он отвёл взгляд, отпил из кружки.

— Меня зовут Вейрон, — фейри рядом со мной повернулся, протянул руку. — Штурман «Серебряной чайки». Очень приятно познакомиться, Аделин.

Голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом. Я пожала его тёплую, крепкую руку, легонько кивнула.

— Взаимно.

Он широко, открыто улыбнулся и уголки янтарных глаз сморщились.

— Рэдли сказала, что ты впервые в море. Как держишься? Не слишком тяжело?

— Нормально, — соврала я. — Качка... непривычная, но терпимая.

— Привыкнешь, — он налил мне рома в пустую кружку, придвинул тарелку с едой. — День-два, и будешь ходить по палубе как родная. Обещаю.

Рэдли наклонилась вперед, подмигнула мне.

— Не слушай его. Он всегда так оптимистичен. На самом деле первая неделя — ад. Вторая — чуть лучше. — Она расхохоталась. — Но ты крепкая, выдержишь!

Я отпила рома. Он обжёг горло, но согрел.

— Так, Аделин, — Вейрон повернулся ко мне полностью, оперся локтем о стол, подпёр подбородок рукой. — Расскажи о себе. Как человеческая девушка оказалась в компании Короля Света?

Все за столом притихли, уставившись на меня в ожидании. Взгляд Лиса обжёг кожу, хоть я не смотрела на него.

— Длинная история, — начала я осторожно, беря кусок хлеба. — В двух словах: мне нужно в Карброк. Король Алистор согласился помочь с транспортом.

— Просто так? — Вейрон приподнял бровь, и в янтарных глазах заплясали искры. — Король Света помогает смертной девушке просто так? Не верю.

— Я убедительная, — парировала я, откусывая хлеб.

Он звонко рассмеялся.

— Вижу! Должно быть, очень убедительная!

Рэдли фыркнула в кружку.

— Или очень красивая, — пробормотала она себе под нос, но достаточно громко, чтобы половина стола услышала.

Жар мгновенно залил щёки.

Кто-то засмеялся. Кто-то захлопал Лиса по плечу. Он не отреагировал, просто отпил рома, уставившись в свою тарелку.

— Так зачем тебе в Карброк? — продолжал Вейрон, не обращая внимания на шутки вокруг. — Дело? Или кто-то ждёт?

Пауза.

— Кто-то ждёт, — ответила я тихо. — Мой... — слово застряло в горле, не хотело выходить. — ...друг. Его держат там, мне нужно его забрать.

— Друг, — повторил Вейрон медленно, изучая моё лицо. — Понятно.

Он не стал расспрашивать дальше. Просто кивнул, подлил мне рома.

— Тогда выпьем за успешное спасение, — он поднял кружку. — За храбрость! За верность! За то, чтобы

— За храбрость! — подхватили остальные, подняв свои кружки.

Я подняла свою, чокнулась с Вейроном, отпила.

Через стол я почувствовала жгучий взгляд Лиса.

Серебряные глаза потемнели, челюсть напряглась, кружка в его руке сжалась сильнее. Потом он резко отвёл взгляд, поставил кружку на стол с глухим стуком.

— Рэдли, — голос был ровным, но в нём читалось напряжение. — Сколько до Карброка?

— При хорошем ветре — десять дней, — ответила она, откидываясь на спинку. — При плохом — четырнадцать.

— Быстрее нельзя?

— Нельзя, море диктует темп, не мы. — Она посмотрела на него внимательно. — Торопишься куда-то?

— Нет, — слишком быстро. — Просто хочу побыстрее разобраться с этим делом.

Рэдли усмехнулась, но ничего не сказала.

***

Ужин продолжался. Разговоры текли свободно — матросы рассказывали байки о прошлых рейсах, о штормах, о морских чудовищах (в которые я с трудом верила), о портах, где они швартовались.

Вейрон оказался приятным собеседником — рассказывал смешные истории, задавал вопросы, но не лез слишком глубоко, чувствовал границы. Татуировки на его руках завораживали — они действительно двигались, переплетались, меняли форму при каждом жесте.

— Это магия? — спросила я, кивая на его предплечье.

Он посмотрел вниз, усмехнулся.

— Да, руны навигации. Помогают чувствовать течения, ветра, магические поля. Незаменимы для штурмана. — Он повернул руку, демонстрируя. — Вот эта, — палец указал на спиральный символ, — показывает направление на север, всегда, даже в шторм, когда компас бесполезен.

— Красиво.

— Полезно, — поправил он с улыбкой. — Красота — побочный эффект.

Я рассмеялась, впервые за весь день.

Его рука легла на стол ближе к моей, пальцы почти касались. Татуировка закрутилась по запястью, светясь тускло-синим.

— Хочешь потрогать? — спросил он. — Они тёплые на ощупь, когда активны.

Я протянула руку, пальцы скользнули по его загорелой коже, по линиям рун. Действительно тёплые, почти горячие, вибрировали под прикосновением, как живые.

— Невероятно, — прошептала я, очарованная.

Вейрон улыбнулся шире, накрыл мою руку своей.

— Рад, что тебе нравится.

И тут я почувствовала вспышку.

Острую, жгучую, пронзившую грудь как удар ножа.

Я резко подняла взгляд через стол. Лис сидел на своём месте, кружка рома в руке. На лице — та самая беспечная улыбка, что я начала узнавать. Он смеялся над чем-то, что говорил матрос справа. Рэдли рядом с ним что-то рассказывала, активно жестикулируя.

Но на секунду, всего на долю секунды, его взгляд метнулся к нам. К моей руке под рукой Вейрона.

Потом он отвёл взгляд, отпил рома, вернулся к разговору, словно ничего не произошло. Но вспышка в груди не утихала. Жгла, пульсировала, требовала внимания.

Связь, она всё-таки работала. И сильнее, чем я думала.

Я медленно высвободила руку из-под ладони Вейрона, взяла кружку, отпила, пытаясь успокоить дыхание.

— Всё хорошо? — спросил Вейрон, наклоняя голову. — Ты побледнела.

— Да, просто... жарко здесь, — соврала я. — Непривычно столько людей в замкнутом пространстве.

— Понятно. — Он подлил мне рома. — Выпей, полегчает.

Я отпила, благодарная за отвлечение, но взгляд сам собой метнулся обратно к Лису.

Он наклонился к Рэдли, что-то прошептал ей на ухо. Она громко и звонко рассмеялась и игриво ударила его по плечу.

Потом её рука скользнула по его предплечью, задержалась там, пальцы сжали мышцу. Лис усмехнулся, накрыл её ладонь своей, сжал в ответном жесте.

Я отвела взгляд, уставившись в свою кружку.

Не моё дело. Не моё.

— Так ты охотница? — голос Вейрона вырвал меня из мыслей.

Я подняла взгляд, моргнула.

— Откуда ты... — Паника взорвалась холодной волной. Руки, лежавшие на столе, инстинктивно сжались в кулаки.

— Тихо, тихо, — Вейрон мгновенно отреагировал на моё состояние. Голос упал до едва слышного шёпота, и он наклонился ближе — так близко, что наши плечи соприкоснулись, головы почти касались друг друга. — Прости, не хотел пугать.

— Откуда ты знаешь? — голос вышел хрипло, едва различимо даже для него.

Вейрон ещё больше придвинулся, так что его губы оказались в дюйме от моего уха.

— Я случайно услышал, — признался он тихо. — Сегодня днём. Король разговаривал с капитаншей на палубе. Я проходил мимо, не собирался подслушивать, но... — он на секунду замолчал. — Прозвучало твоё имя. Потом слово «Орден». Потом «охотница». Я сложил два и два.

Желудок свело ледяным узлом.

— Кто ещё слышал?

— Никто, клянусь. — Голос стал твёрже и искреннее. — Я был один на той части палубы. И сразу ушёл, как только понял, о чём речь.

Пауза. Его пальцы сжали мою руку чуть крепче.

— Я никому не скажу, Аделин. Никому. Это не моё дело, и уж точно не моё право выдавать твои тайны.

Он замолчал, взгляд стал отстранённым на секунду, словно вспоминал что-то давнее и болезненное.

— И если когда-нибудь понадобится поговорить... — он постучал пальцем по столу дважды, — ...я здесь. Хороший слушатель и плохой болтун.

Что-то тёплое разлилось в груди, прогоняя холод паники.

— Хорошо, — прошептала я, и слово вышло искренне.

Он улыбнулся — настоящей, тёплой улыбкой.

— Не за что. — Подмигнул. — К тому же, мне нравится хранить секреты красивых девушек. Заставляет чувствовать себя важным.

Я тихо фыркнула, несмотря ни на что.

Вейрон отстранился полностью, взял кружку, отпил рома, вернулся к обычному тону голоса:

— Так вот, как я говорил, — произнёс он громче, обращаясь уже ко всем вокруг, словно продолжая прерванный разговор, — лучшая таверна в Карброке — «Утопленник». Ром там дешёвый, но крепкий. Правда, хозяин — тролль с отвратительным характером.

Матрос напротив захохотал, подхватывая тему, и разговор потёк дальше, уводя от нас внимание.

***

Ром лился рекой.

Кто-то притащил ещё бутылок — тёмного, янтарного, пахнущего патокой и чем-то пряным. Атмосфера становилась веселее, раскованнее. Голоса громче, смех заразительнее. Кто-то затянул песню — протяжную, матросскую, о девушке, что ждала моряка сто лет, пока тот не вернулся призраком.

Я пила. Больше, чем планировала. Каждый раз, когда Вейрон подливал — а он делал это часто, подмигивая и приговаривая что-то про «сухопутных, которых надо учить пить как моряки» — я не отказывалась.

Ром притуплял острые углы тревоги, что сидела в груди с того момента, как корабль отчалил от берега. Согревал изнутри лучше любого огня. Делал мир мягче, ярче, проще — без Джаспера, без Ордена, без

Разговоры текли легко. Вейрон рассказывал истории — о портах, где бывал, о странных существах, встреченных в открытом море (русалки, говорил он, пахнут тухлой рыбой, и романтики в них ноль), о буднях штурмана, когда приходится вести корабль по звёздам в полной темноте, не зная, жив будешь к рассвету или нет.

Я слушала, смеялась, задавала вопросы, и где-то на середине третьей кружки рома почувствовала, как напряжение окончательно отпускает, стекает с плеч, оставляя приятную лёгкость в теле.

Хорошо.

Так хорошо просто сидеть, не думать, не планировать, не винить себя. Просто быть здесь, в тепле, среди хорошей компании, где никто не требовал объяснений, не копался в прошлом, не ждал подвигов.

— Ты улыбаешься, — заметил Вейрон, прерывая свой рассказ о том, как однажды чуть не утонул, спасая капитанскую шляпу, упавшую за борт. — Первый раз вижу за весь вечер. Тебе идёт.

Жар тронул щёки — ром или смущение, не понять.

— Просто... хорошая компания, — пробормотала я, отводя взгляд.

— Рад слышать.

Он наклонился чуть ближе, опираясь локтем о стол, и голос понизился до игривого, доверительного тона:

— И ты красива, когда расслабляешься, знаешь? Всё это напряжение, что ты носишь на лице — оно исчезает, и остаётся просто... ты. — Пауза, янтарные глаза сверкнули в свете фонаря. — Твой... человек... тот, кого спасаешь... он везунчик. Надеюсь, он это понимает.

Что-то кольнуло в груди. Вина? Неловкость? Странное, липкое чувство, от которого хотелось сбежать.

— Он... да, — слова вышли неуверенно, застряли где-то между правдой и ложью. — Хороший человек.

— Не сомневаюсь. — Вейрон отпил рома, откинулся назад, но взгляд не отпускал. — Хотя, если честно... — он замолчал, усмешка застыла на губах, словно взвешивал, стоит ли говорить дальше.

— Что? — спросила я, и голос прозвучал любопытнее, чем следовало.

— Если бы его не было... — голос стал тише, почти интимным, и он наклонился ещё ближе, так что я чувствовала запах рома в его дыхании, — ...я бы точно попытал счастья. Несмотря на то, что ты охотница, а я фейри. Несмотря на то, что это безумие.

Он подмигнул, давая понять, что это половина шутки, половина правды — та самая грань, на которой балансируют все хорошие флирты.

Жар полыхнул сильнее, залил шею, уши.

— Вейрон...

— Расслабься, — рассмеялся он, откидываясь назад и поднимая руки в примирительном жесте. — Шучу. Не бойся. Я не из тех, кто лезет туда, где его не ждут. — Поднял кружку в тосте. — Но комплимент был искренним.

Я фыркнула, слегка ударив его по плечу — легко, игриво, как делают друзья.

— Невыносим.

— Слышу не первый раз, — усмехнулся он, потирая плечо с преувеличенной болью. — И вряд ли последний.

Мы рассмеялись — вместе, легко, и на секунду мир стал совсем простым.

А потом вспышка в груди полыхнула так остро, что я задохнулась на полувдохе.

Не просто укол. Огонь, ярость, что вспыхнула откуда-то извне, хлынула в меня через связь, сжигая изнутри, заставляя сердце биться так быстро, что в висках застучало.

Не моя ярость.

Его.

Взгляд инстинктивно метнулся через стол — туда, где сидел Лис.

Он резко встал, и стул за его спиной заскрипел, едва не опрокинувшись. Кружка в руке была сжата так сильно, что дерево треснуло — тихо, но я услышала даже сквозь шум разговоров.

Рэдли, сидевшая рядом с ним, замолчала на полуслове, обернулась, посмотрела на него с удивлением.

— Рэдли, — голос Лиса был ровным. Слишком ровным. Почти мёртвым, выжженным от эмоций. — Карты, покажи мне карты, мне нужно сверить маршрут. Сейчас.

Она моргнула, зелёные глаза сузились.

— Сейчас? Но мы только что проверяли курс перед ужином. Всё в порядке, Алистор. — Она положила руку на его предплечье, успокаивающе, фамильярно. — Сядь, допей ром, расслабься. Ты слишком напряжён.

Через связь хлынула новая волна — горячее, темнее, болезненнее. Желание сбросить её руку, уйти, исчезнуть.

— Это важно, — оборвал он жёстко, не терпя возражений, и голос стал твёрже, королевским — тем, что не оставлял выбора. — Мне нужно проверить координаты звёзд. Если мы сбились хоть на градус, доберёмся до Карброка на день позже.

Пауза. Рэдли смотрела на него долго, изучающе, и я видела, как в её взгляде промелькнуло понимание.

— Ладно, — сказала она медленно, убирая руку. — Пойдём, раз так срочно.

Она плавно встала, оправила красный плащ. Лис направился к выходу, не оглядываясь, спина напряжена. Шаги тяжёлые, отмеренные, слишком контролируемые.

Разговоры за столом стихли. Все смотрели — быстрыми, украдчивыми взглядами, пытаясь понять, что произошло.

Но у самой двери Лис остановился. Замер на секунду. Потом медленно обернулся через плечо.

Наши взгляды встретились через всю комнату — через дым, через фонарный свет, через столы и людей, что сидели между нами.

Серебряные глаза горели чем-то глубже, чем злость. Темнее. Болезненнее.

А потом — маска скользнула обратно. Идеально, безупречно, не оставив ни единой трещины, словно той вспышки боли и не было вовсе.

Лёгкая усмешка тронула губы. В наклон головы вернулась беспечность.

— Доброй ночи, Аделин.

Он развернулся и вышел. Дверь захлопнулась за ним тихо, но звук отдался в груди глухим ударом, что выбил весь воздух из лёгких.

Рэдли последовала за ним, бросив через плечо что-то вроде «Продолжайте без нас», и её шаги затихли в коридоре.

Огонь в груди постепенно притупился, превратился в тлеющие угли, но не исчез. Он остался, давящим на рёбра тяжёлым грузом.

Шум возобновился — медленно, неуверенно словно все пытались притвориться, что ничего не заметили.

— Эй, — голос Вейрона прорезал туман, вырвал меня из спирали мыслей. — Ты в порядке? Побледнела как полотно.

Я моргнула, с усилием вернулась в реальность. К шуму кают-компании, к запаху рома и жареной рыбы, к теплу, что окружало со всех сторон.

Но внутри было холодно.

— Да, — слово вышло механически, без эмоций. — Просто... устала. Кажется, ром даёт о себе знать сильнее, чем я думала.

Я попыталась улыбнуться, но получилось кривовато, фальшиво даже для моих ощущений.

Вейрон не купился. Янтарные глаза изучали моё лицо с беспокойством, видели слишком много — трещины в маске, что я пыталась удержать.

Я должна была подняться, пойти за ним, спросить, что происходит, почему он так смотрел, почему ушёл.

Но страх оказался сильнее — липкий, парализующий страх услышать ответ,

— Похоже, пора отдыхать, — сказал Вейрон мягко, без давления, просто констатируя факт. — Длинный день. Первый день в море. Нормально чувствовать себя вымотанной.

Он был прав. И это была идеальная отговорка, чтобы отсюда сбежать — от этих стен, что сдавливали, от воздуха, что стал слишком плотным, от взглядов, что я чувствовала на себе даже сейчас.

— Да. Пожалуй, ты прав.

Я встала — слишком резко, и мир качнулся, поплыл по краям, цвета смазались в одно сплошное пятно. Я схватилась за край стола, чтобы не упасть, пальцы впились в дерево.

Вейрон мгновенно подхватил меня под локоть.

— Осторожнее. Ром и качка — коварная комбинация. Особенно для тех, кто не привык.

— Справлюсь, — пробормотала я, но не отстранилась от его поддержки. Ноги не внушали доверия, пол уходил из-под ног с каждым покачиванием корабля.

— Уверена, что дойдёшь сама? Могу довести до каюты. Не хочу, чтобы ты свалилась где-нибудь в коридоре и провалялась там до утра.

— Нет, — слишком быстро, слишком резко. — Я справлюсь, каюта рядом, спасибо... то есть... — я осеклась.

Он усмехнулся.

— Всё в порядке. Я не считаю долги за помощь пьяным девушкам. — Янтарные глаза потеплели. — Но если что — зови. Моя каюта через две двери от твоей. Услышу, если понадоблюсь.

Я кивнула, не доверяя голосу.

Развернулась, направляясь к выходу, держась за спинки стульев, за край стола, стараясь идти ровно, не показывать, как сильно мир плывёт вокруг, как трудно удерживать равновесие.

Разговоры продолжались за моей спиной. Кто-то засмеялся — громко, заразительно. Кто-то заказал ещё рома, стукнув кулаком по столу. Жизнь текла дальше, не замечая, что внутри меня что-то оборвалось, рухнуло, превратилось в осколки, резавшие изнутри.

Я толкнула дверь, вышла в коридор.

Холодный воздух ударил в лицо, отрезвляя. Тишина окутала, приглушая шум из кают-компании до далёкого гула, смешанного с плеском волн за бортом.

Я пошла, держась за стену одной рукой. Шаг за шагом, медленно. Корабль качался сильнее, чем днём, или я просто чувствовала это острее после рома. Каждое покачивание отдавалось в висках тупой болью.

Моя каюта была в конце коридора. Я толкнула дверь, вошла внутрь, прикрыла за собой, прислонилась спиной к холодному дереву.

Тишина.

Абсолютная, оглушающая тишина, нарушаемая только скрипом досок, плеском волн за бортом, моим собственным рваным дыханием.

Я закрыла глаза, позволяя напряжению спасть. Но оно не ушло.

Образы проносились перед закрытыми веками — его взгляд, полный боли. Рука Рэдли на его предплечье. Улыбка Вейрона. Лицо Джаспера.

Всё смешалось в клубок, распутать который я не могла.

Я оттолкнулась от двери, прошла к койке, опустилась на край. Сняла сапоги — пальцы не слушались, шнуровка путалась. Бросила их на пол.

Расстегнула ремень с клинками, повесила на крюк у стены. Привычка, въевшаяся в кости за годы в Ордене.

Потом просто упала на матрас, не раздеваясь, уткнулась лицом в подушку.

Запах соли, дерева, чего-то затхлого, что неизбежно на кораблях.

Чужое место. Чужая жизнь.

Что я здесь делаю?

Корабль качало медленно, как колыбель, и я наконец позволила себе провалиться в это движение. Тело отяжелело, мысли расплылись, и грань между явью и сном истончилась до паутинки.

Я уже почти соскользнула туда, где нет ни Ордена, ни Джаспера, ни серебряных глаз, — когда связь дрогнула. И в меня хлынуло что-то оголённое, живое, содранное до самого нутра — то, что человек прячет даже от себя. Страх. И под ним, глубже, тише — тоска, такая огромная, что у меня перехватило дыхание.

Где-то там, за переборками, в темноте своей каюты, король света сидел без сна и думал обо мне. Я знала это так же ясно, как собственное имя, потому что связь не умела лгать. Она передавала только правду, а правда была вот такой: он не спал. Сидел в темноте своей каюты, окружённый тишиной. И был невыносимо одинок.

Я лежала, не смея шевельнуться, боясь спугнуть тонкую нить, что вдруг протянулась между нами сквозь дерево, соль и тьму.

Впервые связь передала мне не боль.

А одиночество.

И оно было не моё.

Глава 10

Я проснулась от резких криков над палубой — то ли чайки ещё провожали корабль, то ли морские птицы открытого океана уже сменили их, — пронзающих утреннюю тишину каюты с той беспощадностью, которая свойственна только крылатым скитальцам, не знающим жалости к спящим.

Над головой грохотали тяжёлые шаги команды, отдаваясь глухими ударами сквозь деревянные доски потолка, и корабль жалобно, протяжно скрипел, словно живое существо, просыпающееся вместе с рассветом.

Голова раскалывалась. Тупая, пульсирующая боль гнездилась в висках, отдавалась в затылок при каждом движении, напоминая о вчерашнем роме — том самом, который казался таким безобидным в тёплой атмосфере кают-компании, а теперь мстил с методичной жестокостью похмелья. Рот пересох так, что язык прилип к нёбу, и глотать было больно.

Я медленно села, придерживая голову руками, словно боясь, что она расколется окончательно, если двинусь слишком резко. Мир плыл по краям, качался в такт кораблю, и желудок напомнил о своём существовании предательским сжатием.

Вода. Мне нужна вода.

Кувшин на столике у иллюминатора манил спасением. Я добралась до него, цепляясь за край койки, за стену, шатаясь на ногах, которые не хотели слушаться.

Холодная вода обожгла горло, разлилась по груди, принесла облегчение — слабое, но достаточное, чтобы мир перестал кружиться.

Я опустила пустой кувшин обратно, оперлась о столик, глядя в маленький иллюминатор, сквозь который пробивался утренний свет — серый, рассеянный, окрашивающий каюту в тусклые тона.

За стеклом простиралось море — бесконечное, серо-синее, сливающееся с небом на горизонте так, что невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. Волны поднимались и опускались мерным ритмом, убаюкивающим, почти гипнотическим.

Второй день.

Первый остался позади — смутным, размытым пятном воспоминаний, где ужин смешивался с ромом, смех Вейрона переплетался с его руками на моих, с теплом, которое разливалось в груди от простого разговора, от того, как легко было сидеть рядом, забыв обо всём.

Слишком легко.

Мысль пришла тихо, но чётко — как укол холодной иглы.

Я замерла, глядя на своё размытое отражение в иллюминаторе.

Когда я в последний раз так смеялась? Позволяла кому-то касаться руки без напряжения? Забывала, пусть на час, зачем здесь и кто вокруг?

Опасно.

Границы начинали размываться. Я начинала забывать, где нахожусь

Во дворце Лиса это было терпимо. Краткая остановка, вынужденное соседство. Даже в его теле я контролировала ситуацию. Ну, почти контролировала, если забыть его фамильярность и вечные игры.

А здесь, на корабле, окружённая ими две недели... слишком легко привыкнуть и расслабиться. Начать видеть в них не фейри, а просто людей.

Но они не люди.

Желудок свело — не от похмелья, а от стыда.

Я долго выдохнула, собираясь с мыслями.

Контроль, Аделин. Не теряй контроль.

А потом всплыло другое воспоминание — не Вейрон.

Лис.

Образ возник сам, непрошенно — его взгляд через комнату перед уходом, серебряные глаза, полные чего-то тёмного и болезненного, длившегося долю секунды, прежде чем маска скользнула обратно. Лёгкая усмешка. Беспечный наклон головы. «Доброй ночи, Аделин».

И вспышка в груди — огонь, обжигавший изнутри, вырвавшийся через связь так остро, что перехватило дыхание.

А потом пустота.

Я провела ладонью по груди — там, где должна была пульсировать связь, ощущаться его присутствие на другом конце невидимой нити. Но там был холод, пустота, словно связи и не было вовсе.

Мне померещилось.

Мысль засела прочно, пустила корни. Ром, усталость первого дня в море, эмоциональное истощение после недель напряжения — всё это могло исказить восприятие, заставить почувствовать то, чего не существовало в реальности.

Да, точно померещилось.

Я оттолкнулась от столика, заставляя тело двигаться, несмотря на протесты мышц и пульсирующую боль в голове. Нужно было одеться, выйти наверх, отвлечься.

Забыть.

Движения пришли автоматически — поправила тунику, штаны, натянула сапоги. Ремень с клинками — на пояс последним. Вес привычный, успокаивающий, напоминающий, кто я.

Охотница, та, что едет за Джаспером.

Не та, что думает о серебряных глазах фейри.

Я тряхнула головой, прогоняя мысли, и направилась к двери.

***

Палуба встретила ударом яркого солнца, которое било прямо в глаза, заставляя зажмуриться и прикрыться ладонью. Ветер налетел следом — солёный, холодный, хлёсткий, трепал волосы, забивался под одежду, прогонял остатки сонного тумана из головы с беспощадной эффективностью.

Я вдохнула глубоко, жадно, наполняя лёгкие морским воздухом, пахнущим солью, водорослями, деревом, пропитанным влагой, и чем-то ещё — свободой, может быть. Или просто бескрайностью пространства, окружавшего со всех сторон.

Команда уже вовсю работала. Матросы сновали по палубе — одни драили доски длинными щётками, скрипевшими о дерево монотонно, другие проверяли канаты, дёргали узлы, натягивали снасти. Кто-то лез по вантам к парусам, выкрикивая команды вниз, голос терялся в шуме ветра и скрипе такелажа. Кто-то чинил сеть в углу, склонившись над ней, пальцы мелькали быстро и ловко.

Обычная корабельная жизнь. Рутина, которая никогда не прекращалась.

Я прошла к борту, оперлась о перила — тёплые от утреннего солнца, шершавые под ладонями, — посмотрела на море.

Сегодня оно было спокойнее, чем вчера — волны ниже, ветер слабее, качка почти не чувствовалась. Или я просто привыкала. Тело перестало бороться с движением корабля, начало принимать его как естественное состояние.

Странно. Ещё день назад мысль об окружении водой со всех сторон вызывала панику, сжимала горло холодным кулаком. А сейчас стою, смотрю на бескрайность серо-синей глади, и чувствую почти... спокойствие.

Может, человек способен привыкнуть ко всему. Даже к своим страхам.

— Доброе утро, спящая красавица!

Бодрый голос Вейрона, без единого следа вчерашнего рома, донёсся справа.

Я обернулась.

Он шёл ко мне, неся в руках две дымящиеся кружки, широко улыбался, и солнце играло бликами в его чёрных волосах, собранных в небрежный хвост. Татуировки на обнажённых предплечьях шевелились при каждом движении мышц — руны навигации, живые, светящиеся тускло-синим даже при дневном свете.

Красивый, очень красивый.

Мысль пришла отстранённо, без эмоционального окраса — просто констатация факта, как можно отметить красивый закат или хорошо сделанное оружие.

— Как голова? — спросил он, останавливаясь рядом, протягивая одну кружку. — Судя по тому, что ты вышла только сейчас, догадываюсь — не очень.

Запах из кружки ударил в нос — травы, что-то горькое, с привкусом гнили и мха.

Я поморщилась.

— Что это?

— Снадобье боцмана, — пояснил он с усмешкой. — Предупреждаю сразу, вкус мерзкий, но помогает с похмельем лучше любого другого средства, которое я пробовал за годы в море. А пробовал я многое, поверь.

Он подмигнул, отпивая из своей кружки, и моё настроение неожиданно смягчилось — от его лёгкости, от теплоты в голосе, от простоты момента. Я невольно улыбнулась, беря протянутое.

Отпила осторожно. Действительно мерзко — горькое, вязкое, с послевкусием прелых листьев и чего-то ещё, что опознать было невозможно и, наверное, не стоило пытаться. Однако тепло разлилось по груди почти мгновенно, прогоняя остатки тошноты, притупляя боль в висках.

Магия или просто очень хорошее знание трав.

— Спасибо, — выдавила я, делая ещё глоток и морщась. — Ужасно, но... работает.

— Говорил же. — Вейрон оперся о борт рядом со мной, устроившись комфортно, словно намеревался остаться надолго. — Боцман у нас гений в своём деле. Жаль, характер скверный — мало кто выдерживает его общество дольше пяти минут. Но снадобья делает превосходные.

Он отпил из кружки, задумчиво посмотрел на море, потом перевёл взгляд на меня.

— Хорошо вчера посидели, — заметил легко. — Давненько не видел, чтобы кто-то из сухопутных выдерживал столько рома за один вечер и не свалился под стол.

Жар тронул щёки.

— Я не планировала столько пить.

— Никто не планирует, — рассмеялся он. — Ром коварен. Особенно корабельный — кажется лёгким, а потом бьёт как кувалда. Но ты молодец, держалась стойко.

Пауза. Он посмотрел на меня боковым взглядом, и что-то промелькнуло в янтарных глазах — любопытство? Осторожность?

— Король быстро ушёл вчера, — произнёс он небрежно, будто просто продолжал тему разговора, а не подбирался к чему-то конкретному. — Что-то срочное, видимо. С картами.

Я мгновенно напряглась, пальцы сжали кружку сильнее.

— Не знаю. — Слова вышли резче, чем хотела. — Мне какая разница?

— Никакой, конечно, — кивнул он, и в тоне читалась лёгкая насмешка, словно он не поверил ни единому слову.

Разговор потёк дальше — о погоде, которая сегодня благоволила путешественникам, о том, сколько дней осталось до Карброка при таком ветре, о мелочах корабельного быта, которые Вейрон рассказывал с тем увлечением, что рождается только у людей, искренне любящих своё дело.

Я слушала, вставляя короткие реплики, задавая вопросы, и постепенно напряжение начало отпускать. Все утренние мантры — контроль, границы, помни кто они — полетели к чертям. Я опять забыла, что он фейри. С

Просто приятная компания.

Слишком приятная.

Мысль кольнула где-то под рёбрами, впрочем, я проигнорировала её, делая очередной глоток снадобья и позволяя себе улыбнуться в ответ на очередную шутку Вейрона.

Один день. Что плохого в одном дне без напряжения?

***

Лис появился, когда солнце уже поднялось высоко над горизонтом, заливая палубу ярким светом, отражавшимся от белых досок и слепившим глаза.

Я увидела его краем зрения — высокая фигура, поднимающаяся из люка, ведущего с нижних палуб. Рыжие волосы, растрёпанные ветром, сверкали почти огненным в солнечных лучах. Рубашка, как всегда, расстёгнута на три пуговицы, рукава закатаны небрежно до локтей, обнажая сильные предплечья.

Он выглядел отдохнувшим, свежим, без единого следа вчерашнего напряжения — как будто ничего не было. Как будто не уходил резко, не смотрел на меня через комнату тем взглядом, который обжигал.

Как обычно. Непроницаемый, лёгкий, свободный от всего, что тяготит смертных.

Лис сразу направился к капитанскому мостику, где Рэдли стояла у штурвала, и я невольно проследила взглядом за его движением — лёгким, грациозным, почти кошачьим.

Рэдли что-то сказала ему, не отрывая взгляда от горизонта. Он ответил, и она рассмеялась — громко, заразительно, откинув голову назад так, что розовые волосы развеялись на ветру водопадом. Игриво ударила его по плечу, и он поймал её руку, притянул ближе, прошептал что-то на ухо.

Капитанша захохотала ещё громче, повисла на его плече, и он подхватил её одной рукой за талию, удерживая без усилий.

В груди кольнуло.

Слабо, почти неразличимо. Как игла, вонзившаяся неглубоко, но напоминающая о себе при каждом вдохе.

Я замерла на секунду, прислушиваясь к ощущению, пытаясь понять — связь? Его эмоция, прорвавшаяся сквозь барьер?

Ничего.

Опять тишина. Абсолютная, оглушающая тишина там, где должна была пульсировать нить, соединяющая нас.

Моя эмоция.

Осознание пришло неприятное, неудобное, раздражающее.

Я ревную.

Нет.

Не ревную.

Не могу ревновать к тому, кто мне никто. К фейри, с которым меня связывает только вынужденная сделка и проклятый артефакт. К существу, что живёт триста лет и видел тысячи женщин до меня.

Просто... неловко видеть их так близко. Странно, что он вчера смотрел на меня, будто хотел сказать что-то важное, а сегодня ведёт себя, словно я — очередная пассажирка на корабле, не заслуживающая особого внимания.

Логично, рационально, правильно.

Так почему же в горле не проходит комок?

Я отвела взгляд резко, уставившись обратно на море.

Не моё дело. Совершенно не моё дело, кто к кому прикасается и как.

— Они давно знакомы, — голос Вейрона вырвал меня из хаотичных мыслей.

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

— Что?

— Король и капитанша. — Он кивнул в их сторону небрежно, допивая снадобье. — Шестьдесят лет, если Рэдли не соврала. Встретились, когда она только начинала ходить в море, ещё зелёной девчонкой без своего корабля. Он спас её команду от морского чудовища. Или пиратов. Или того и другого — история меняется каждый раз, когда она рассказывает.

Он усмехнулся, и в голосе прозвучала тёплая нота.

— Были любовниками когда-то. Недолго, по меркам фейри — пару десятилетий, может. Но остались друзьями. Близкими друзьями. Она одна из немногих, кто может говорить с ним без церемоний и не бояться последствий.

Информация легла на грудь тяжёлым грузом, придавила к палубе.

Любовники, десятилетия.

Конечно, ему триста лет. У него наверняка сотни таких историй. Тысячи, может быть. Фейри живут долго, любят часто, привязываются редко — я это знала, читала в манускриптах Ордена, слышала от наставницы.

Так почему меня это волнует?

Вопрос повис без ответа, тяжёлый и неудобный.

— Мне всё равно, — слова вырвались резче, чем планировала, с той защитной агрессией, что выдаёт ложь лучше любой другой реакции.

Вейрон посмотрел на меня долгим взглядом — янтарные глаза полны понимания, усмешка плясала в уголках губ, — однако промолчал, не стал давить.

Игла в груди кольнула снова — слабо, настойчиво, напоминая о том, что я отчаянно пыталась игнорировать.

Я допила снадобье одним долгим глотком, игнорируя горечь — и ту, что обжигала горло, и ту, что скребла под рёбрами. Поставила пустую кружку на ближайший ящик с глухим стуком.

Всё равно.

Должно быть всё равно.

***

Лис не подходил весь день.

Нет, он не избегал — наоборот, был везде. Помогал матросам с парусами, когда ветер усилился к полудню. Играл в кости с командой на нижней палубе, и его смех доносился оттуда — громкий, заразительный, беззаботный. Обсуждал что-то с Рэдли, склонившись над картой, разложенной на капитанском мостике.

Но ко мне не подходил.

Даже взглядом не зацепил ни разу, когда я ловила себя на том, что смотрю в его сторону.

Как будто я стала невидимой. Или просто неважной.

Хорошо. Так и должно быть.

Я повторяла это про себя, занимаясь делами, которые нашлись сами — помогала Вейрону с узлами, подавала инструменты плотнику, чинившему что-то у мачты, училась различать команды, выкрикиваемые с капитанского мостика.

Вейрон был рядом часто — показывал, объяснял, шутил. Не флиртовал открыто, но внимание оказывал постоянное, ненавязчивое, приятное.

С ним было легко и просто.

Никаких сложных эмоций, никаких загадок, никаких взглядов, обжигавших и не дававших покоя даже после.

Так почему же я ловлю себя на том, что ищу рыжую голову в толпе?

Ответа не было.

Только один раз мы столкнулись напрямую.

Середина дня, солнце в зените. Я поднималась по узкой лестнице из нижних палуб, держась за перила, и он спускался навстречу — высокий, заполняющий всё пространство своим присутствием.

Мы остановились одновременно в дюйме друг от друга. Лестница слишком узкая, чтобы разойтись, не соприкоснувшись.

Секунда повисла тяжело.

Я подняла взгляд — серебряные глаза смотрели вниз, встречаясь с моими.

Холодно, вежливо. Никакой бури, никакой глубины, что мерещилась вчера сквозь пелену рома и усталости.

— Прошу прощения, — произнёс он с лёгкой улыбкой, отступая на ступень, освобождая проход, прижимаясь спиной к стене.

Вежливость незнакомца. Или попутчика, с которым свели обстоятельства, но который не имеет желания сближаться.

— Спасибо, — выдавила я, проходя мимо.

Наши плечи соприкоснулись на мгновение в узком пространстве — случайно, неизбежно.

Ничего. Никакой искры, никакой вспышки сквозь связь.

Он спустился дальше, не оборачиваясь, и я замерла на ступени, глядя ему вслед, пока рыжая голова не исчезла в повороте.

Грудь сжало чем-то неприятным — разочарованием? Облегчением?

***

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в невероятные оттенки оранжевого и

Красиво. До боли, до слёз красиво — той красотой, которая перехватывает дыхание и заставляет забыть обо всём, кроме момента здесь и сейчас.

Ветер стих почти полностью. Море успокоилось, превратилось в зеркало, отражающее небо, и невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое. Корабль скользил по этой глади почти бесшумно — только тихий плеск воды о борта напоминал о движении.

Я вдохнула глубоко, наполняя лёгкие солёным воздухом, закрыла глаза, позволяя моменту поглотить меня полностью.

Здесь, сейчас, под этим невероятным небом, окружённая бескрайностью, простиравшейся во все стороны, проблемы казались далёкими, почти нереальными.

Джаспер. Карброк. Миссия. Лис.

Всё отступило на задний план, растворилось в красках заката.

— Впечатляет, да?

Голос прозвучал совсем рядом — низкий, бархатный, с той хрипотцой, которую узнаёшь мгновенно.

Сердце ухнуло вниз. Я резко открыла глаза и обернулась.

Лис стоял в паре шагов, руки в карманах, смотрел не на меня, а на горизонт, где солнце медленно тонуло в море, поджигая воду золотом.

Профиль чёткий и резкий. Ветер трепал рыжие волосы, откидывал их со лба. На губах лёгкая усмешка — та самая, которую я начала узнавать. Беспечная, ничего не значащая.

— Да, — ответила я тихо, находя голос с трудом. — Я никогда не видела такого.

— В море закаты всегда ярче. — Он шагнул ближе, оперся о борт рядом со мной, устроившись комфортно, словно это было самым естественным действием в мире. — Что-то в воде, в соли, в отражении. Магия, может быть. Или просто отсутствие препятствий между небом и землёй. Ничего не загораживает, не крадёт цвет.

Между нами повисло молчание — не тяжёлое, впрочем и не лёгкое. Нейтральное. Как между попутчиками, делящими случайный момент.

— Как ты? — спросил он, не глядя, продолжая смотреть на закат. — Привыкаешь к морю?

Вопрос обычный, вежливый, ничего не значащий.

— Да. — Слово вышло ровнее, чем ожидала. — Уже лучше. Качка почти не беспокоит. Тело, кажется, приняло ритм.

— Хорошо, значит, худшее позади. — Он одобрительно кивнул. — Первые дни всегда тяжелее, дальше будет легче.

Пауза.

— Вейрон помогает? — Вопрос прозвучал легко, почти небрежно, словно просто продолжал тему, не вкладывая особого смысла. — Видел, вы весь день вместе. Учит премудростям морского дела?

Что-то в формулировке заставило напрячься, хотя уловить конкретное не удавалось.

— Да. Он... хороший учитель. Терпеливый.

— Замечательно. — Лис усмехнулся, но в усмешке не читалось ничего, кроме лёгкой иронии. — Вейрон всегда был хорош с новичками. Умеет объяснять сложное просто. Ценный навык.

Он оттолкнулся от борта, выпрямляясь.

— Ещё восемь дней до Карброка, — произнёс, глядя на горизонт, где солнце почти скрылось полностью, оставив только тлеющий край. — При хорошем ветре, может, даже меньше, если повезёт.

Восемь дней.

Цифра повисла между нами — тяжёлая и значимая.

Он повернул голову, посмотрел на меня быстрым нечитаемым взглядом.

— Спокойной ночи, Аделин. — Голос ровный, вежливый, отстранённый. — Отдыхай. Завтра Рэдли обещала устроить тренировку для всех желающих. Будет весело.

— Спокойной ночи, — эхом отозвалась я.

Он развернулся и зашагал прочь — лёгкой, уверенной походкой, не оглядываясь.

Я осталась стоять у борта, глядя ему вслед, пока высокая фигура не растворилась в сумерках, сгущавшихся над палубой.

Связь молчала.

Значит, померещилось.

Вчера точно померещилось.

Но почему тогда в груди осталось это чувство — пустое, холодное, словно что-то важное ускользнуло сквозь пальцы, и я даже не поняла, что именно?

Ответа не было.

Закат догорал за горизонтом, и первые звёзды начали проступать на темнеющем небе — одна, вторая, десятки, сотни, превращая ночь в россыпь серебра.

Я стояла и смотрела, как день уходит, унося с собой последние остатки надежды на то, что вчера было реальностью.

А впереди лежало ещё восемь дней.

Я вдохнула холодный вечерний воздух и направилась к люку, ведущему вниз.

В каюту. В тишину. В попытку забыть.

***

Третий день начался с дождя.

Мелкой изморози, висевшей в воздухе серой пеленой, оседавшей на коже студёными каплями, пропитывавшей одежду медленно, но неумолимо, забиравшейся под воротник, стекавшей по спине ледяными струйками. Небо затянуло тучами — низкими, тяжёлыми, давящими, превращавшими утро в сумрак, а море — в свинцовую гладь без единого проблеска света.

Ветер усилился, хлестал по лицу, нёс запах приближающегося шторма — озона, влаги, чего-то тревожного.

Команда работала быстро, споро, без лишних слов — сворачивали часть парусов, закрепляли снасти, убирали с палубы всё, что могло сорвать ветром. Рэдли стояла у штурвала, выкрикивала команды, и в голосе не было вчерашней беззаботности, только твёрдость капитана, знающего, что впереди непогода.

Я помогала, чем могла. Таскала канаты, подавала инструменты, училась быстро завязывать узлы, которые показывал матрос с густой бородой, не отрывая взгляда от работы. Руки мёрзли, пальцы плохо слушались, однако я не жаловалась, просто делала то, что требовалось.

Отвлечение. Мне нужно было отвлечение от мыслей, роившихся в голове с самого утра, не дававших покоя.

Вчерашний закат. Лис рядом у борта. Пустота в его взгляде. «Восемь дней».

Связь, молчавшая абсолютно, словно её и не было вовсе.

Я тряхнула головой, прогоняя образы, сосредоточилась на канате в руках. Петля, оборот, затягивание. Снова и снова.

— Хорошо, — одобрил матрос, проверяя узел. — Быстро учишься. Ещё пару дней, и будешь вязать не хуже любого из нас.

Похвала согрела слабо, но приятно.

К полудню дождь усилился, превратился в настоящий ливень, барабанивший по палубе, заливавший всё вокруг, делавший видимость почти нулевой. Рэдли приказала всем, кто не был занят критически важными делами, спуститься вниз, и я, промокшая до нитки, дрожащая от холода, последовала за остальными.

Кают-компания была забита — матросы сидели за столами, играли в карты, кости, рассказывали байки, пили ром, согреваясь изнутри. Воздух был спёртый, пропитанный запахом мокрой одежды, дыма от фонарей, пота и чего-то ещё — живого тепла, рождающегося, когда много тел собирается в одном месте.

Я нашла свободный угол, устроилась там, прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками, пытаясь согреться. Одежда липла к коже неприятно, волосы стекали холодными струйками по шее, но вставать, идти переодеваться не хотелось. Здесь было шумно, людно, и это помогало не думать.

— Эй, утопленница!

Голос Вейрона прорезал гул разговоров, и я подняла взгляд.

Он пробирался сквозь толпу, неся две кружки, ухмылялся широко. Волосы мокрые, прилипли ко лбу, рубашка насквозь промокла, облепила торс, обнажая каждую мышцу, каждую

— Ты выглядишь, как кот, которого окунули в бочку, — заметил он весело, протягивая одну кружку. — Горячий сбитень. Пей, согреешься.

Я взяла, обхватила ладонями, наслаждаясь теплом, исходившим от керамики. Отпила осторожно — сладкий, пряный, с мёдом и какими-то травами, обжигал горло, впрочем согревал мгновенно, разливаясь по груди живительным теплом.

— Спасибо, — выдохнула я, делая ещё глоток.

Вейрон устроился рядом, вытянув длинные ноги, оперся спиной о ту же стену, отпил из своей кружки.

— Неплохо работала сегодня, — заметил он, глядя вперёд, на толпу матросов. — Матросы говорят, ты быстро схватываешь. Это редкость для сухопутных.

Жар тронул щёки.

— Просто... в ордене приходилось учиться быстро.

Между нами легло молчание — комфортное, без напряжения.

Я отпила ещё, чувствуя, как холод наконец начинает отпускать, как пальцы перестают неметь, как дрожь в теле утихает.

— Аделин, — голос Вейрона прозвучал тише, серьёзнее, и я обернулась.

Он смотрел прямо на меня теперь, и янтарные глаза были полны чего-то, чего я не ожидала увидеть — искренности? Заботы?

— Я обидел тебя? — спросил он прямо. — Вчера ты смеялась, была... живой. А сегодня с утра... словно стена. Холодная, отстранённая. Что изменилось?

Вопрос застал врасплох. Я не ожидала, что он заметит или спросит напрямую.

— Нет, — ответила я быстро, слишком быстро. — Ты ничего не сделал.

— Тогда что? — Он наклонил голову, изучая моё лицо. — Что-то случилось.

Я отвела взгляд, уставившись в кружку.

— Просто... вспомнила, зачем я здесь. Не для веселья.

— Для Джаспера, — произнёс он тихо, и в слове не было осуждения, только констатация.

— Да.

Пауза затянулась. Вейрон отпил сбитня, поставил кружку на пол, повернулся ко мне полностью, оперся плечом о стену.

— Аделин, — начал он медленно, подбирая слова. — Ты человек, смертная. Твоя жизнь... — он замолчал на секунду, — ...она короче нашей в десятки раз. Шестьдесят лет, может, семьдесят, если повезёт. Это ничто по меркам фейри. Мне триста двадцать. Лису триста пять. Рэдли больше ста пятидесяти. Мы проживём ещё столько же, может, больше.

Он помолчал, давая словам дойти.

— А ты... ты тратишь эту короткую, драгоценную жизнь на что? — Голос стал мягче, почти нежным. — На ненависть? На миссию, которая может закончиться твоей смертью? На вину перед кем-то, кого, может, даже не сможешь спасти?

Слова ударили, обожгли, потому что были правдой, которую я не хотела слышать.

— Ты не понимаешь, — выдавила я сквозь сжатые зубы.

— Понимаю больше, чем ты думаешь. — Он вздохнул. — И знаешь что? — Он грустно усмехнулся. — Мне всё равно. Ты можешь ненавидеть фейри. Можешь считать нас чудовищами. Но ты не обязана ненавидеть всех. Не каждого из нас.

Его рука поднялась, коснулась моего плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение.

— Ты позволила себе быть живой вчера. Смеяться, расслабиться. Это не предательство того, кого ты любишь, — голос упал до шёпота. — Это... человечность. Это то, что делает тебя не машиной для убийств, а живым существом.

Горло сжалось комом. Слёзы жгли глаза, но я моргнула яростно, прогоняя их.

— Я не могу, — прошептала я хрипло. — Если я позволю себе... если забуду, зачем здесь... я потеряю себя.

— Нет, — возразил он твёрдо. — Ты найдёшь себя настоящую. Не ту, что создал Орден и твоё прошлое. А ту, кем ты была до того, как тебя сломали.

Слёзы всё-таки вырвались — одна, вторая, покатились по щекам горячими дорожками, смешиваясь с каплями дождя, ещё остававшимися на коже.

Вейрон притянул меня к себе — осторожно, давая возможность отстраниться.

Я не отстранилась.

Уткнулась лицом в его плечо, и он обнял меня — крепко, по-братски, без намёка на что-то большее. Просто держал, пока я тихо плакала, сдержанно, выпуская боль, копившуюся слишком долго.

Никто из матросов не обратил внимания. Или сделали вид, что не обратили.

Вейрон молчал, одна рука гладила мою спину успокаивающе, вторая держала крепко, не давая разломаться окончательно.

— Всё хорошо, — шептал он тихо. — Ты не одна. Ты не обязана быть сильной каждую секунду. Иногда можно просто... быть собой.

Слова проникали сквозь боль, оседали где-то глубоко, в том месте, где я прятала всё, чего боялась чувствовать.

Постепенно слёзы иссякли, а дыхание выровнялось. Я отстранилась, вытирая лицо тыльной стороной ладони, избегая его взгляда.

— Прости, — пробормотала я. — Я не хотела...

— Не извиняйся, — оборвал он мягко. — Никогда не извиняйся за то, что ты чувствуешь.

Он протянул мне кружку со сбитнем, которая успела остыть.

— Допей, и пойдём на палубу, когда дождь утихнет. Покажу тебе кое-что интересное.

— Что? — спросила я, отпивая.

Он загадочно усмехнулся.

— Увидишь.

***

Дождь утих.

Тучи разошлись медленно, неохотно, открывая небо — всё ещё серое, но уже без той давящей тяжести, висевшей весь день. Ветер стих до лёгкого дуновения, море успокоилось, превратилось в тёмную гладь, отражавшую первые проблески звёзд, начинающих проступать на темнеющем небосклоне.

Воздух был свежий, промытый дождём, пах озоном и солью, чем-то чистым, первозданным.

Я стояла на палубе, вдыхая его полной грудью, чувствуя, как лёгкие наполняются, как тело оживает после долгих часов в духоте кают-компании.

Всё ещё влажная одежда, неприятно липла к коже, однако переодеваться в сухое было лень.

— Готова к обещанному?

Голос Вейрона донёсся сзади, и я обернулась.

Он стоял, держа в руках какой-то свёрток, и тепло улыбался.

— К чему? — спросила я, и любопытство проснулось само собой.

— К урокам навигации, — ответил он загадочно. — Пошли, покажу тебе то, что мало кто из сухопутных видит.

Он направился к носу корабля, и я заинтригованная пошла следом.

Мы устроились у самого края, где палуба переходила в острый нос, рассекающий воду. Здесь было тише, уединённее — команда редко подходила сюда без нужды.

Вейрон развернул свёрток — внутри лежали несколько листов пергамента, покрытых схемами, символами, которые я не понимала, и странный инструмент — круглый, металлический, с подвижными частями, гравировками по краю.

— Это астролябия, — пояснил он, поднимая инструмент к свету, исходившему от фонаря на мачте позади. — Измеряет высоту звёзд над горизонтом. Помогает определить наше местоположение в море, когда нет ориентиров.

Он протянул мне, и я осторожно взяла. Тяжёлая, холодная, покрытая тонкими линиями, переплетавшимися в сложный узор.

— Красиво, —

— Полезно, — поправил он с усмешкой, которую я начала узнавать. — Красота — побочный эффект мастерства.

Он встал позади меня, направляя мои руки, показывая, как держать инструмент правильно, как выравнивать по горизонту, как находить нужную звезду.

— Видишь вон ту, самую яркую? — Его палец указал вверх, туда, где среди россыпи мелких огоньков сияла одна — крупнее, ярче остальных, с лёгким серебристым отливом. — Это Ночной Страж. Она всегда указывает на истинный север, неподвижна, когда весь небосвод вращается вокруг неё. Ориентир для всех мореплавателей вот уже тысячи лет.

Я проследила взглядом, нашла её, и что-то тёплое разлилось в груди — восхищение перед простотой и одновременно величием.

— А вон те, — он указал на группу звёзд справа, семь светил, сложенных в изогнутую дугу, напоминающую лук со стрелой, — Охотник. Древние говорят, что это самый первый король фейри, вознесённый на небо после смерти, навеки застывший в прицеле, охраняющий мир от тьмы за гранью звёзд. По нему тоже можно найти север — видишь, кончик стрелы? Он всегда указывает на Ночного Стража.

Он провёл рукой по небу, очерчивая невидимую линию между небесными узорами.

— А вон там, — палец скользнул ниже, к горизонту, где три яркие звезды образовывали треугольник, — Три Сестры. Легенда гласит, что это три богини — Жизни, Смерти и Судьбы, — ткущие нити всего сущего. Моряки говорят: если Сёстры горят ярко — путь будет благословлён. Если тусклы или скрыты тучами — жди беды.

Я смотрела, завороженная, пытаясь запомнить каждое созвездие, каждую историю.

— Сколько их? — спросила я тихо. — Созвездий?

— Сотни, — ответил Вейрон с улыбкой. — Тысячи, если считать малые, видимые только в ясные ночи вдали от берегов. Каждое с историей, каждое с именем. Некоторые старше самих фейри — их назвали ещё те, кто жил до нас, чьи имена стёрлись из памяти мира.

Он помолчал, глядя в небо с тем благоговением, приходящим только к тем, кто провёл под звёздами больше лет, чем большинство живёт на земле.

— Звёзды не лгут, Аделин. Люди лгут. Фейри лгут. Но звёзды... они всегда на своих местах. Всегда говорят правду тем, кто умеет слушать.

Он рассказывал, и я слушала, жадно впитывая информацию. О том, как звёзды движутся по небу в зависимости от времени года. Как по их положению определять широту. Как разные группы светил видны в разных частях мира.

Его голос был низким, спокойным, завораживающим — не просто передача знаний, а рассказ историй, пережитых им самим за триста с лишним лет жизни.

— Однажды, — говорил он, откладывая астролябию в сторону и усаживаясь рядом, спиной к мачте, — я заблудился в открытом океане. Шторм сорвал все паруса, сломал мачту, компас разбился. Команда почти вся погибла. Я остался один на обломках судна, дрейфующий неделю без понятия, где нахожусь.

Он посмотрел на небо, и в янтарных глазах отражались звёзды.

— Звёзды спасли меня. Каждую ночь я следил за ними, высчитывал направление, греб, когда были силы. И в конце концов добрался до берега. — Усмехнулся. — С тех пор я знаю наизусть карту звёздного неба.

— Ты сам построил новый корабль? — спросила я тихо.

— Нет, — покачал головой. — Присоединился к команде торгового судна. Потом к другому, к третьему. Пока не встретил Рэдли. Она предложила стать штурманом «Серебряной чайки», когда та была ещё маленьким потрёпанным суденышком. Я согласился. Вот уж... — он задумался, — ...шестьдесят лет, наверное, как плаваю с ней.

— Ты не жалеешь? — Вопрос вырвался сам. — Что застрял на одном месте так долго?

Он посмотрел на меня удивлённо, потом искренне рассмеялся.

— Застрял? Аделин, я пересёк все известные моря. Видел земли, о которых большинство даже не слышали. Встречал существ, живущих на дне океана и никогда не поднимающихся на поверхность. Пережил штормы, топившие целые флоты. — Он покачал головой. — Это не застревание, это жизнь. Самая настоящая, полная, какую только можно прожить.

Слова легли тяжело, заставили задуматься.

Я смотрела на звёзды, множившиеся с каждой минутой, заполняя небо серебряной россыпью, и думала о своей жизни.

Девятнадцать лет. Из них десять — в Ордене. Тренировки, миссии, ненависть как топливо, месть как цель.

Что я видела? Что пережила настоящего, не связанного с болью и смертью?

Почти ничего.

— Ты говоришь, что моя жизнь короткая, — произнесла я медленно, не отрывая взгляда от неба. — Но я её даже не прожила. Просто... существовала, выполняла приказы, ненавидела.

Вейрон промолчал, давая мне договорить.

— И теперь я здесь, чтобы спасти человека, которого, может, даже не люблю по-настоящему. — Признание вырвалось само, болезненное, пугающее. — Джаспер... он был рядом, когда мне было плохо. Заботился, защищал. Но это... это любовь? Или просто привязанность к тому, кто не давал мне сломаться окончательно?

Тишина повисла тяжело.

Вейрон вздохнул, потянулся, достал из кармана флягу, отпил, протянул мне.

— Ром?

Я покачала головой.

— Больше не хочу. Вчера хватило.

Он усмехнулся, убирая флягу.

— Мудрое решение.

Пауза, и он повернулся ко мне серьёзно.

— Аделин, я не могу сказать тебе, любишь ты его или нет. Это только ты знаешь. Или узнаешь, когда увидишь снова. — Он положил руку на моё плечо. — Но могу сказать вот что: если ты спасёшь его из чувства долга, а не любви... вы оба будете несчастны. Долг — плохая основа для отношений.

Слова ударили правдой, которую я боялась признать.

— Тогда что мне делать? — прошептала я.

— Жить, — ответил он просто. — Здесь и сейчас. Эти семь дней до Карброка — проживи их по-настоящему. — Он сделал паузу. — Посмотри на звёзды, научись чему-то новому, посмейся. Позволь себе быть не охотницей, не спасительницей, а просто... Аделин. Девушкой, у которой есть право на счастье.

Горло сжалось снова, но слёз уже не было — только тепло, странное, непривычное, разливающееся в груди.

— А потом? — спросила я. — Когда доберёмся до Карброка?

— Потом решишь, — пожал он плечами. — Любишь или нет, остаться или уйти. Но решение будет твоим, не Ордена, не долга, не чужих ожиданий. Твоим.

Он встал, протянул руку, помогая подняться.

— А сейчас давай я покажу тебе, как читать движение звёзд. Это завораживает, обещаю.

Я взяла его руку, поднялась, и мы провели следующие несколько часов,

Его голос убаюкивал, успокаивал, и где-то на середине рассказа о созвездии Охотника я поймала себя на мысли, что улыбаюсь.

Не из вежливости.

Искренне.

И это было... хорошо.

Просто хорошо.

***

Четвёртый день выдался ясным.

Небо распахнулось бездонной синевой, без единого облачка, и солнце заливало палубу ярким, почти ослепительным светом, отражавшимся от белых досок, слепившим глаза, заставлявшим прищуриваться. Ветер был попутный — ровный, устойчивый, наполнял паруса идеально, и корабль летел по волнам легко, словно птица, скользящая по воздушным потокам без усилий.

Рэдли была в прекрасном настроении — пела что-то на незнакомом языке, стоя у штурвала, и голос её — звонкий, чистый — разносился над палубой, смешивался с криками птиц, скрипом такелажа, смехом матросов.

Хороший день. Один из тех редких дней в море, когда всё складывается идеально, и кажется, что мир благоволит путешественникам.

Я провела утро с Вейроном — он снова показывал мне, как вязать сложный узел, использовавшийся для закрепления грузов в трюме, объяснял, почему важно распределять вес правильно, чтобы корабль не кренился во время шторма. Руки уже не болели от работы с канатами, мозоли загрубели, пальцы двигались увереннее и быстрее.

Учитель хороший — терпеливый, не раздражался, когда я путала последовательность, просто показывал снова, пока не получалось.

— Отлично, — одобрил он, когда узел лёг правильно с первого раза. — Ещё неделя, и будешь готова работать на любом корабле.

— Не думаю, что это мне пригодится, — усмехнулась я, распуская канат, чтобы повторить. — Я не собираюсь становиться моряком.

— Никогда не знаешь, — пожал он плечами. — Жизнь непредсказуема. Может, однажды придётся бежать по морю. Или спасаться на корабле. Навыки лишними не бывают.

Лис появился ближе к полудню.

Я увидела его, когда помогала матросам перетаскивать бочки с пресной водой из одного угла палубы в другой — задача тяжёлая, выматывающая, впрочем мне нравилось чувствовать, как мышцы напрягаются, как тело трудится, отвлекая разум от мыслей.

Он поднялся из люка, и солнце вспыхнуло в его рыжих волосах огненными бликами, превращая их почти в пламя. Рубашка белая, расстёгнута до середины груди, рукава закатаны, а сам он босиком — как всегда, словно обувь была для него личным оскорблением.

Выглядел... расслабленным, отдохнувшим, беззаботным.

Как будто последние дни не было той напряжённости, того почти-поцелуя у мачты, того взгляда, полного боли, перед уходом с первого ужина.

Как будто я для него — просто пассажирка, чьё присутствие на корабле ничего не значит.

Он направился к Рэдли, обменялся с ней парой фраз, рассмеялся над чем-то, что она сказала, и капитанша игриво толкнула его в плечо, качая головой.

Знакомая сцена, лёгкая, простая, без подтекста.

Я отвела взгляд, сосредоточилась на бочке, которую нужно было передвинуть ещё дальше.

Не моё дело.

Связь молчала. Как всегда.

— Эй, Аделин!

Голос Эша — юнги — заставил обернуться.

Мальчишка бежал ко мне, размахивая руками, улыбался от уха до уха.

— Вечером будем играть в кости! На палубе! Капитан разрешила! Хочешь присоединиться?

Я моргнула.

— Я не умею.

— Научим! — Он подпрыгнул на месте от возбуждения. — Это весело! И можно выиграть ром! Или деньги! Или... ну, что угодно, на что поставишь!

— Не знаю... — начала я неуверенно.

— Да ладно тебе! — Эш схватил меня за руку, тряся её. — Все будут! Даже Король! Будет великолепно!

Король.

Слово кольнуло, хоть и не должно было.

— Хорошо, — согласилась я, и сама не поняла почему. — Приду.

Эш взвизгнул от радости и умчался, крича что-то о том, что «человечка» тоже будет играть.

Я осталась стоять, глядя ему вслед, и что-то в груди сжалось предчувствием.

Плохая идея.

Но отказываться было поздно.

***

Вечер пришёл с закатом — невероятным, огненным, окрасившим небо в оттенки красного, оранжевого, пурпурного, переливавшиеся и смешивавшиеся так, будто кто-то разлил по небосводу расплавленное золото.

Команда собралась на палубе — человек двадцать, может, больше. Принесли ящики, бочки, устроили импровизированные сидения вокруг центра, где расстелили старый парус, превратив его в игровое поле.

Атмосфера была праздничной, весёлой — матросы смеялись, переговаривались, доставали монеты, фляги с ромом, мелкие ценности, которые готовы были поставить на кон.

Я устроилась на краю, рядом с Вейроном, наблюдая, как Рэдли объясняла правила тем, кто забыл или не знал.

— Всё просто, — говорила она громко, держа в руке три кости —костяные кубики, потёртые от времени, с выгравированными на гранях точками. — Кидаешь три кости. Считаешь сумму. Самая большая сумма выигрывает раунд. Но есть особые комбинации — например, три одинаковых числа или определённая последовательность. Бьют простую сумму.

Она продемонстрировала бросок — кости покатились по парусу, остановились. Два, пять, шесть.

— Тринадцать, — объявила она. — Средний результат. Кто хочет попробовать побить?

Взметнулись несколько рук и игра началась.

Вейрон выигрывал.

Раунд за раундом, бросок за броском — его кости падали удачно, словно сами боги благоволили ему сегодня. Монеты, ром, чей-то нож с резной рукоятью, кожаный браслет с рунами — всё стекалось к нему в кучу выигрыша, росшую с каждым раундом.

Он смеялся, подшучивал над проигравшими, подливал ром тем, кто опустошал кружки слишком быстро, и был центром внимания, вокруг которого кипела жизнь, азарт, веселье.

Я не играла — просто смотрела, изучая правила, запоминая комбинации, улыбаясь, когда кто-то из команды выкрикивал особенно смешную реплику после неудачного броска.

Лис сидел напротив, через круг.

Тоже не играл. Наблюдал, откинувшись назад на бочку, скрестив руки на груди. Улыбался легко и беспечно, перебрасывался шутками с матросами рядом, смеялся над чьей-то неудачей. И ни разу не посмотрел в мою сторону.

Ни разу.

Как будто меня здесь не было.

Игла в груди кольнула снова — слабо, но настойчиво.

— Ну что, Аделин, — Вейрон повернулся ко мне, протягивая кости, — хочешь попробовать? Или страшно?

В янтарных глазах читался вызов, но добродушный, без злости.

Я посмотрела на кости в его руке, потом на кучу выигрыша перед ним, потом на круг игроков, затаивших дыхание.

— Я не умею, — повторила я.

— Научишься по ходу, — подбодрил матрос слева. — Давай, человечка, не бойся!

— Да-да! — подхватил Эш. — Попробуй!

Я протянула руку, взяла кости — тёплые от чужих ладоней, гладкие, отполированные временем.

— Что ставишь? — спросила Рэдли.

Я

— Это, — бросила на парус.

— Серебро! — свистнул кто-то. — Неплохо для первого раза!

Вейрон ухмыльнулся, положил рядом две золотых.

— Удваиваю.

Круг ахнул.

Я сглотнула, чувствуя, как ладони вспотели, и повторила про себя как мантру:

Просто игра. Всего лишь игра.

Кинула кости.

Они покатились, подпрыгивая на неровностях паруса, крутясь, звеня друг о друга, пока не остановились, выпав тремя одинаковыми гранями вверх.

Пять. Пять. Пять.

Тишина обрушилась мгновенно, оглушающая, словно мир замер, не веря увиденному.

Потом взорвалась.

— ТРИ ПЯТЁРКИ! — заорал Эш, подпрыгивая. — ЭТО ЖЕ... ЭТО ЖЕ КОРОЛЕВСКАЯ КОМБИНАЦИЯ!

Матросы загалдели, захлопали, засвистели, и Рэдли расхохоталась, хлопнув себя по бедру.

— Новичкам везёт! Всегда везёт!

Вейрон смотрел на кости, потом на меня, потом обратно на кости, и на лице отразилось изумление, смешанное с восхищением.

— Невероятно, — пробормотал он. — Шанс один к... дьявол, даже не знаю. Один к сотням точно.

Я сама не могла поверить. Три одинаковых числа. Высшая комбинация, как объясняла Рэдли в начале.

С первого броска.

— Забирай выигрыш! — Вейрон сгрёб монеты, протянул мне.

Я взяла, чувствуя тяжесть золота в ладони, и что-то азартное, дикое проснулось внутри.

Ещё раз.

— Ещё кто хочет сразиться с новичком? — крикнула Рэдли, оглядывая круг с вызовом в зелёных глазах. — Или все струсили?

Несколько матросов переглянулись, но никто не решился. Везение, только что продемонстрированное мной, было слишком невероятным, почти сверхъестественным, и никто не хотел рисковать своими монетами против силы, которая могла быть благословением богов или проклятием — кто знает.

— Я сыграю, — голос Вейрона прорезал тишину, и он усмехнулся, откидываясь назад, скрестив руки на груди. — Ещё раз. Хочу отыграться, а то совесть не даёт покоя — как это я, опытный игрок, проиграл новичку?

Смех прокатился по кругу, снимая напряжение.

— Что ставишь на этот раз? — спросила я, перебирая золотые монеты в ладони, наслаждаясь их весом, холодом металла.

Вейрон наклонил голову, и янтарные глаза сверкнули озорством.

— Долг, — произнёс он тихо, и улыбка исчезла, уступив место чему-то торжественному.

Воздух вокруг мгновенно сгустился.

Матросы, секунду назад смеявшиеся и переговаривавшиеся, замерли. Разговоры оборвались на полуслове. Кто-то втянул воздух резко, с присвистом.

Рэдли выпрямилась, отставляя кружку, и зелёные глаза потемнели, устремились на Вейрона с чем-то похожим на тревогу.

— Вейрон, — голос её прозвучал тихо, предостерегающе. — Ты уверен?

Он не ответил сразу. Просто смотрел на меня, и в янтарных глазах читалась абсолютная решимость.

— Уверен.

Я замерла, не веря услышанному.

— Вейрон, — голос вышел хрипло, с трудом. — Это... ты не можешь. Долг фейри — это...

— Знаю, — оборвал он мягко. — Знаю, что это. Нерушимая магическая клятва. Абсолютная. — Он не отводил взгляда. — Если я дам долг — буду обязан выполнить любое твоё желание. Когда угодно, что угодно, без права отказа.

— Именно поэтому ты не можешь, — я покачала головой, чувствуя, как руки дрожат. — Это слишком. Долг фейри стоит больше, чем... чем всё золото мира. Ты ставишь свою жизнь, Вейрон. Свою свободу.

Тишина давила. Команда смотрела, затаив дыхание.

Вейрон выдохнул, и лёгкая, слишком лёгкая улыбка коснулась его губ.

— Знаю. И всё равно ставлю.

Горло сжалось так, что стало было дышать.

— А если ты выиграешь? — прошептала я. — Что ты просишь взамен?

Он улыбнулся шире.

— Танец, — ответил просто. — Всего лишь один танец, когда я попрошу.

Контраст обжёг.

Долг — абсолютная власть над его жизнью.

Танец — ничего. Мгновение. Пустяк.

Я удивлённо моргнула.

— Танец?

— Да, — кивнул он серьёзно, но в голосе звучала насмешка над самим собой. — Я прекрасно танцую, между прочим. Спроси любого. Это будет честью для тебя — станцевать с лучшим танцором «Серебряной чайки».

Напряжение спало, матросы захохотали.

— Вейрон, ты наступаешь на ноги партнёрам! — выкрикнул кто-то.

— Последний раз, когда ты танцевал, уронил бочку с рыбой! — добавил другой.

Вейрон состроил оскорблённое лицо.

— Клевета! Это была бочка с ромом, и я её не ронял — я её спасал!

Смех усилился, и я не удержалась — улыбнулась, чувствуя, как напряжение уходит, а в груди разливается тепло от лёгкости и беззаботности, которую выказывал мужчина напротив.

Просто друзья. Просто игра. Ничего серьёзного. И даже если я выиграю — попрошу что-то незначительное, что не обременит его.

— Почему нет? — пожала я плечами, протягивая руку для рукопожатия. — Согласна.

Вейрон протянул свою навстречу, янтарные глаза потеплели, улыбка стала шире.

— Отлично! Тогда...

Наши пальцы тянулись друг к другу — ещё дюйм, может, меньше, — когда я уловила резкое и стремительное движение справа.

На моё плечо легла крепкая властная ладонь и буквально выдернула меня с бочки, на которой я сидела. Толчок был настолько неожиданным и сильным, что я пошатнулась, едва удержав равновесие, схватившись за плечо матроса рядом.

— Что за... — начала я, оборачиваясь, но слова застряли в горле.

Лис.

Он занял моё место — одним плавным, хищным движением опустился на бочку, словно это всегда было его территорией, и теперь сидел лицом к лицу с Вейроном, отсекая меня от игры, от сделки, от всего.

Серебряные глаза горели чем-то тёмным, опасным, заставившим воздух мгновенно сгуститься.

— Сыграем, — произнёс он тихо, и в голосе не было ни следа той беспечности, звучавшей весь вечер.

Только холод, вызов и что-то хищное, голодное, почти зловещее.

Вейрон медленно выпрямился, и улыбка исчезла с его лица, уступив место настороженности.

— Алистор, — голос прозвучал ровно, сдержанно, но в янтарных глазах вспыхнуло что-то острое. — Мы с Аделин договорились...

— Теперь договорись со мной, — оборвал Лис, даже не отрывая взгляда, и слова упали холодными камнями между ними.

Пауза растянулась — тяжёлая, наполненная невысказанной угрозой.

Круг мгновенно притих. Матросы переглянулись, отодвинулись чуть дальше, словно чувствуя, что атмосфера изменилась, стала взрывоопасной.

Рэдли выпрямилась, и зелёные глаза сузились, читая ситуацию быстрее, чем кто-либо ещё.

— Хорошо, — произнёс Вейрон наконец, и голос стал тверже и острее. — Но не в кости.

Уголок губ Лиса дрогнул в усмешке — той самой, обещавшей боль и удовольствие в равных долях.

— Согласен.

Он сунул руку в карман — медленно, демонстративно — и достал

Потёртую, старую, обёрнутую чёрной шёлковой лентой, развязавшуюся при одном лёгком движении его пальцев и упавшую на парус, словно змея, сбросившая кожу.

Карты рассыпались веером — чёрные, с золотыми узорами на рубашке, переливавшимися в свете фонарей, отбрасывавшими блики, гипнотизировавшими, притягивавшими взгляд против воли.

Лис быстро и виртуозно начал перекидывать их между руками.

Пальцы двигались с такой скоростью и точностью, что карты превращались в размытое пятно, мелькали, сливались, разделялись снова, танцевали в воздухе, словно живые. Веер раскрывался и схлопывался, карты взлетали, падали обратно в ладонь, переворачивались, крутились.

Я не могла оторвать взгляда, завороженная движением его рук, изяществом, с которым он управлял картами, будто они были частью его тела.

Лис остановил карты одним резким движением, и колода легла в его руку идеально, словно всегда там была.

Он поднял взгляд на Вейрона, и серебряные глаза полыхнули вызовом.

— Теневой Блеф, — произнёс он тихо, почти интимно, но слова прорезали тишину, как лезвие по шёлку. — Знаешь правила?

Вейрон мгновенно напрягся. Я увидела, как челюсть сжалась, как руки легли на край бочки чуть крепче, чем нужно, как дыхание на секунду замерло.

— Знаю, — ответил он коротко, и в одном слове читалось всё — понимание, что это не детская забава, а нечто куда более опасное.

— Отлично, — Лис усмехнулся, и усмешка была хищной, торжествующей, почти жестокой.

— Ставки? — спросил Вейрон ровно.

Лис задумался — не по-настоящему, это была игра, театр, он уже знал, что скажет, — барабаня пальцами по колоде, и звук был гипнотическим, мерным, как биение сердца.

Потом произнёс, глядя прямо в глаза штурману, и голос упал до опасного шёпота:

— Долг, — произнёс Лис, и голос звучал обманчиво легко. — Тот самый, который ты хотел пообещать Аделин. Любое желание, без отказа, в любой момент.

— И взамен? — голос Вейрона прозвучал ровно, но я слышала напряжение под поверхностью.

Лис усмехнулся.

— Равносильно, — ответил он просто. — Если ты выиграешь — я буду должен тебе услугу. Одну, любую, в пределах моих возможностей. Слово короля.

Воздух сгустился до предела.

Кто бы ни выиграл — это плохо. Оба варианта — катастрофа.

Я... я, конечно, наивная человеческая девушка, но дурой точно не была. И отлично понимала, что послужило истинной причиной этого противостояния.

Я.

Я была причиной.

Два самца, метившие территорию, использующие игру как прикрытие для чего-то куда более первобытного и опасного.

И если я не остановлю это сейчас — они разорвут друг друга на части. Или хуже — свяжут себя долгами, которые будут тянуть за собой последствия годами или десятилетиями.

Я неосознанно шагнула вперёд, подняла руки в стороны.

— Нет, — голос прозвучал громче, увереннее, чем ожидала.

Оба обернулись, серебряные и янтарные глаза устремились на меня.

— Нет? — переспросил Лис, приподнимая бровь.

Я открыла рот, но слова застряли в горле.

Что сказать? Как заставить их вообще не играть?

Ничего не приходило в голову. Язык не слушался. Мысли путались.

И тут...

Тёплая, уверенная рука легла на моё плечо. Рядом появилась Рэдли, притянула к себе, и розовые волосы щекотали щёку.

— А Лин права! — объявила она громко, обращаясь к кругу, и в голосе звучало веселье и лёгкость, мгновенно разрядившая напряжение. — Слишком скучная сделка, мальчики!

Она покачала головой, цокая языком.

— Долги, клятвы, серьёзные лица... — Рэдли театрально вздохнула. — Где азарт? Где веселье? Это же игра, а не королевский совет!

Вейрон моргнул, сбитый с толку.

Лис прищурился, изучая капитаншу с подозрением.

Рэдли улыбнулась шире, сжав моё плечо.

— А давайте не будем лишать Аделин удовольствия всё же подарить танец! — Голос стал теплее и мягче. — Но теперь танец достанется тому, кто победит.

Я резко к ней обернулась, и слова вырвались прежде, чем успела остановить:

— Нет, я не...

Рэдли хлопнула себя ладонью по лбу, перебивая.

— Ой! Нет-нет, подождите! — Глаза сверкнули озорством. — У меня идея получше!

Пауза, и она объявила громко, на весь круг:

— Аделин подарит поцелуй!

Воздух взорвался. Матросы загалдели, засвистели. Вейрон резко втянул воздух.

Лис... абсолютно замер.

Я открыла рот, задыхаясь от шока, и когда воздух наконец вернулся в лёгкие, почти выдохнула:

— Нет! Я...

Рэдли наклонилась к моему уху, и голос упал до шёпота:

— Не будь дурой, Аделин. Я вижу, что ты тоже не хочешь, чтобы они загнали друг друга в долги по твоей вине, верно? — Пауза, и пальцы сжали плечо чуть крепче. — Это единственный способ их остановить.

Я сжала губы так сильно, что они побелели. Потом выпрямилась, высвобождаясь из объятий Рэдли, и повернулась к кругу.

— Согласна, — голос прозвучал тверже, чем ожидала. — Но поцелуй лёгкий, в щёку.

Рэдли расхохоталась, хлопнув меня по спине так, что я чуть не споткнулась.

— Знаем мы эти поцелуи в щёчку! — крикнула она весело, подмигивая матросам. — Где щёчки — там и губы!

Круг взорвался новым свистом и радостью. Кто-то захлопал. Кто-то выкрикнул что-то непристойное.

Вейрон улыбнулся мягко и тепло.

Лис...

Он не двигался, не улыбался. Просто смотрел на меня, и в серебряных глазах плясало что-то тёмное, голодное, и по коже побежали мурашки.

Рэдли выхватила у боцмана бутылку рома, глотнула.

— Тогда, господа, — объявила она громко, — играйте! И пусть лучший выиграет поцелуй нашей прекрасной пассажирки!

Лис медленно опустил взгляд на карты в руках.

Вейрон выдохнул, откидываясь назад, и маска спокойствия легла на лицо — непроницаемая, но я видела напряжение в линии плеч, в том, как пальцы легли на край бочки чуть крепче, чем нужно.

Напряжение не спало — просто изменилось, стало другим, более плотным, вязким, давящим на грудь так, что дышать становилось труднее с каждой секундой.

Я отступила, обхватывая себя руками, и сердце колотилось бешено, хоть снаружи я старалась сохранить спокойствие.

Что я наделала?

Остановила катастрофу с долгами.

Или только что согласилась поцеловать того, кто выиграет битву за меня, превратив себя из участницы в приз, от которого так отчаянно пыталась уйти.

Ответа не было.

Только карты, которые Лис начал методично раздавать, движением настолько плавным и быстрым, что я едва уловила момент, когда они слетели с пальцев и легли перед Вейроном веером.

По десять каждому. Лицом вниз.

Игра началась.

***

Игра была завораживающей и пугающей одновременно.

Теневой Блеф — древняя фейрийская игра, корни которой уходили в те времена, когда фейри ещё

Каждая карта несла символ одной из шести изначальных сил, создавших мир, по легендам фейри: Тень, Вода, Огонь, Луна, Звезда, Солнце. От самой слабой до непобедимой.

Правила были обманчиво просты, но требовали того, что невозможно подделать — умения читать человека. Игрок клал карту лицом вниз, объявлял символ. Мог лгать. Противник решал: верить, не верить, или бросить вызов — отложить обе карты в дуэль, решившуюся в конце.

Угадал — забираешь карту врага. Ошибся — теряешь свою и ещё одну наугад из руки.

Но самое страшное — магия не была запрещена. Наоборот, использование её для усиления блефа, для иллюзий, вводивших противника в заблуждение, считалось частью игры. Признаком мастерства, искусства, которым владели немногие.

Но если тебя ловили на жульничестве — на подмене самих карт, а не восприятия — проигрывал автоматически. И не только ставку.

Честь, репутацию, право называться фейри.

Всё.

Вейрон взял свои десять карт медленно, прижимая к груди так, чтобы никто не видел. Лицо — маска спокойствия, но я заметила, как пальцы чуть крепче сжали края, как янтарные глаза метнулись по символам быстрее, чем он хотел показать.

Лис взял свои небрежно, даже не взглянув. Просто смотрел на Вейрона, откинувшись назад, скрестив руки на груди, и на губах играла усмешка — лёгкая, почти скучающая, словно исход уже известен, а всё остальное — просто формальность.

— Первый ход твой, штурман, — произнёс он легко. — Удиви меня.

Вейрон выдохнул долго, словно готовясь к прыжку с обрыва, и рука скользнула к картам, выбирая одну с той осторожностью, которая свойственна сапёрам, разминирующим бомбу. Положил на парус между ними лицом вниз, и чёрная рубашка с золотыми узорами легла идеально по центру, скрывая символ под собой.

Пауза растянулась, наполнилась ожиданием.

— Луна, — произнёс он ровно, твёрдо, и слово повисло тяжело, словно камень, брошенный в тихую воду.

Лис наклонил голову, изучая лицо штурмана — каждую линию, каждую тень, каждое микродвижение, могущее выдать ложь. Секунда тянулась. Две. Три.

— Верю, — произнёс он наконец, и в голосе не прозвучало ни капли сомнения.

Вейрон медленно потянулся к карте, перевернул её одним плавным движением, обнажая серебряный диск Луны на чёрном фоне, где звёзды мерцали и переливались, словно живые.

Круг тихо выдохнул — кто-то с облегчением, кто-то с разочарованием.

Лис взял символ, добавил в свою колоду, и лицо не выдало ничего.

— Честный ход, — заметил он с лёгкой иронией. — Скучный, но честный.

Вейрон промолчал, он проиграл сильную карту с первого же хода.

Лис взял карту из своей руки с той небрежностью, которая могла быть либо искренней, либо мастерски сыгранной, положил лицом вниз и посмотрел на Вейрона долгим взглядом, где плясали искры чего-то опасного.

Уголки губ поползли вверх.

— Солнце.

Воздух сгустился мгновенно, стал тяжёлым, давящим.

Солнце. Высшая карта. С первого хода.

Блефует ли он?

Вейрон смотрел на чёрную рубашку, потом на лицо Лиса, потом обратно, и пальцы забарабанили по краю колоды нервным ритмом — раз, два, три, — выдавая внутреннее напряжение.

— Солнце с первого хода? — переспросил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Серьёзно?

Лис пожал плечами с той лёгкостью, которая могла свести с ума.

— Почему нет? Удача благоволит смелым.

Пауза затянулась, наполнилась невысказанным.

— Не верю, — выдохнул Вейрон наконец, и в голосе прозвучала твёрдость решения, от которого нет пути назад.

Лис протянул руку к карте — неспешно, словно у него была вечность, — и перевернул её одним плавным движением, обнажая чёрное пятно Тени, расползавшееся по поверхности, менявшее форму, дышавшее.

Самая слабая из всех.

Круг взорвался смехом, хлопками, восклицаниями.

Вейрон откинулся назад, и торжество вспыхнуло в янтарных глазах ярким пламенем, согрело лицо изнутри.

— Знал, — пробормотал он с удовлетворением. — Слишком очевидный блеф, Алистор.

Лис не дрогнул, просто усмехнулся — той усмешкой, которая ничего не выдавала.

— Поймал, — признал легко. — Забирай свою награду.

Вейрон взял Тень, добавил в колоду, и довольство читалось в каждом движении — в том, как пальцы легли на символ уверенно, как плечи расправились, словно груз спал.

***

Игра покатилась дальше — быстрее, острее, опаснее.

Символы падали на парус один за другим, объявлялись голосами, становившимися всё тверже, резче с каждым ходом. Решения принимались так стремительно, что я едва успевала уследить. Блеф и правда смешались в какофонию движений, где каждое слово могло быть ложью, каждая уверенность — обманом.

Кто-то выигрывал, кто-то терял. Символы мастерски переходили из рук в руки или безжалостно уходили в сброс — навсегда, унося с собой шансы на победу.

В какой-то момент я перестала понимать, кто ведёт.

Руки обоих мелькали так быстро, что казалось, они танцуют смертельный танец, где каждый шаг просчитан, каждое движение — часть стратегии, непостижимой для смертного разума. Шорох бумаги по парусу, скрип дерева под ногами, сбившееся дыхание Вейрона — всё смешалось в единый ритм, нараставший, ускорявшийся, грозивший взорваться.

Напряжение сжимало воздух до такой степени, что дышать становилось всё труднее. Запах пота — не от жары, а от страха, азарта — смешивался с солью моря, с дымом фонарей, создавая удушающую смесь.

Я сидела, вцепившись в колени, не в силах оторвать взгляда от двух фигур, сражавшихся не символами, а волей, умом, чем-то первобытным и беспощадным.

И потом — тишина.

Внезапная, оглушающая.

Я моргнула, возвращаясь в реальность, и увидела:

На парусе между ними лежали всего две пары карт.

Обе лицом вниз. Чёрные рубашки с золотыми узорами смотрели вверх, скрывая то, что решит исход битвы.

Две последние из всех дуэлей, объявленных за игру.

Решающие.

Все карты из рук ушли — в сброс. Больше не осталось ничего, кроме этих четырёх символов, лежавших между ними, ожидавших приговора.

Вейрон смотрел на них так, словно от этого момента зависела не просто игра, а что-то куда более важное — честь, гордость, право называться равным тому, кто сидел напротив.

Лис откинулся назад, скрестив руки на груди, и на губах играла усмешка — лёгкая, почти скучающая, словно исход уже известен, а всё остальное — просто формальность.

Всё решали эти две пары.

Вейрон выдохнул долго, не отрывая взгляда от символов.

— Хорошая игра, — произнёс он тихо, и в голосе

Лис наклонил голову, изучая его лицо.

— Но ещё не оконченная, — парировал он мягко. — Может, ты выиграл обе дуэли. Может, я. — Пауза, и усмешка стала чуть шире. — Или каждый по одной, и тогда... ничья.

— Ты не веришь в ничью, — Вейрон покачал головой. — Ты никогда не играешь на ничью.

Серебряные глаза сверкнули.

— Верно, — согласился Лис легко. — Я играю, чтобы выиграть. Всегда.

Он протянул руку к первой паре, и пальцы зависли над рубашками.

— Готов узнать, кто из нас лучший игрок сегодня, штурман?

Вейрон сжал кулаки, и руны на предплечьях на секунду вспыхнули тускло-синим.

— Готов, — выдохнул он. — Открывай.

Лис усмехнулся.

— Как скажешь.

Лис протянул руку к первой паре — неспешно, словно растягивая момент, наслаждаясь тем, как все затаили дыхание, как тишина давила на плечи, выжимая последний воздух из лёгких.

Пальцы коснулись края и перевернул обе одновременно.

Вейрон — Огонь.

Лис — Звезда.

Звезда бьёт Огонь.

Круг ахнул тихо — кто-то с разочарованием, кто-то с торжеством.

Лис забрал обе карты, отложил к себе, и лицо не дрогнуло.

Вейрон сжал кулаки так сильно, что вены вздулись на предплечьях, руны вспыхнули ярче — магия рвалась наружу, едва сдерживаемая тонкой нитью контроля.

Один к нулю в пользу Лиса.

Но всё ещё оставалась вторая пара.

Последняя.

Лис посмотрел на неё, затем на Вейрона, и в серебряных глазах заплясали искры — азарта, предвкушения, чего-то тёмного.

— Интересно, — пробормотал он, словно рассуждая вслух. — Если я выиграю и эту... — он постучал пальцем по рубашке оставшейся пары, — ...ты проиграешь четыре карты против нуля. Катастрофа, не находишь?

Вейрон не ответил. Просто смотрел — на символы, на руки Лиса, на его лицо, где играла та самая усмешка, которую он начал ненавидеть всей душой.

— Но если ты выиграешь эту, — продолжил Лис легко, — будет два к двум. Ничья. И тогда... — он развёл руками, — ...нам придётся решать исход как-то иначе. Переигровка? Дуэль на мечах? — Усмешка стала шире. — Или просто признаем, что оба хороши, и разойдёмся друзьями?

— Ты не хочешь ничью, — Процедил Вейрон сквозь зубы, и голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты хочешь выиграть, унизить, растоптать.

Лис наклонил голову, и что-то промелькнуло в глазах — слишком быстро, чтобы уловить, но я увидела. Боль? Вина?

— Может быть, — согласился он тихо. — Или, может, я просто хочу доказать, что достоин того, что стоит на кону. — Пауза. — Что она стоит риска.

Последние слова прозвучали так тихо, что я едва расслышала.

Но Вейрон услышал.

И янтарные глаза вспыхнули яростью.

— Не смей, — прошипел он. — Не смей говорить о ней так, будто она приз. Будто можно выиграть человека в карты.

Лис усмехнулся, но усмешка была холодной и жестокой.

— А разве не так? — парировал он. — Разве мы не играем именно за это? За право на танец. На поцелуй. На её внимание, которое ты так отчаянно пытаешься завоевать последние дни?

Слова ударили, как пощёчина.

Вейрон побледнел, затем покраснел, и руны вспыхнули так ярко, что осветили всё вокруг синим светом.

— Ты ничего не знаешь, — выдавил он сквозь стиснутые зубы.

— Знаю больше, чем ты думаешь, — Лис наклонился вперёд, сократив расстояние. — Знаю, что ты хочешь её. Знаю, что надеешься, будто этот танец станет началом чего-то большего. — Голос упал до опасного шёпота. — Но она не твоя, штурман. И никогда не будет.

— Значит, твоя? — огрызнулся Вейрон. — Ты думаешь, если выиграешь, она твоя?

Лис усмехнулся — холодно, почти скучающе.

— Я думаю, что выиграл, — ответил он просто. — А ты проиграл. Вот и вся разница, между нами, штурман.

Пауза, и он наклонился вперёд, сократив расстояние.

— Остальное... — серебряные глаза сверкнули, — ...не твоё дело.

Вейрон задрожал — от ярости, от боли, от чего-то ещё.

— Открывай чёртову карту, — прорычал он. — И заканчивай этот цирк.

Лис посмотрел на него долгим взглядом — читая, изучая, словно пытаясь понять, что скрывается за яростью, что заставила штурмана сорваться.

Потом медленно кивнул.

— Как скажешь.

Пальцы скользнули к последней паре, взяли обе карты и подняли так, чтобы все видели чёрные рубашки с золотыми узорами, что переливались в свете фонарей.

Дыхание замерло у каждого, время растянулось, превратилось в тягучую массу, что давила на плечи, выжимала воздух из лёгких.

Я сжала колени так сильно, что ногти впились в кожу сквозь ткань, и мысль промелькнула, безумная, отчаянная:

Пожалуйста. Пусть это будет...

Что? Чего я хотела?

Не знала.

Лис перевернул обе карты одновременно — одним плавным движением, обнажая символы под рубашками.

Вейрон: Огонь.

Лис: Солнце.

Тишина обрушилась абсолютная, оглушающая, давящая на барабанные перепонки так, что в ушах зазвенело.

Солнце.

Высшая карта.

Непобедимая.

Золотой диск пылал на поверхности, заливал её нестерпимым светом, что отражался в глазах всех, кто смотрел — потрясённых, восхищённых, испуганных.

Лис выиграл обе дуэли. Четыре карты против нуля. Катастрофическое, абсолютное, безоговорочное поражение.

Вейрон смотрел на Солнце — на золотой диск, что лежал теперь перед Лисом, переливался, дышал светом, — потом на пустое место перед собой, где должны были быть его символы.

Ничего.

Он полностью проиграл.

Лис забрал обе карты, не торопясь, добавил в свою кучу и откинулся назад, словно вес победы оказался тяжелее, чем ожидал.

— Игра окончена, — произнёс он легко, но голос звучал устало, словно победа не принесла того удовлетворения, что он искал.

Круг взорвался — кто-то захлопал, кто-то засвистел, кто-то выругался, проиграв ставку.

Рэдли качала головой, глядя на Вейрона с сочувствием.

А Вейрон просто сидел, не двигаясь, и смотрел на Солнце.

Затем поднял взгляд, и в янтарных глазах плясало что-то опасное, яростное, заставившее меня похолодеть.

— Ты жульничал, — произнёс он тихо, и голос дрожал от сдерживаемой ярости.

Лис замер.

Усмешка исчезла мгновенно.

— Повтори? — голос стал ледяным.

— Ты. Жульничал, — Вейрон резко встал, опрокинув бочку, и грохот эхом отдался по палубе. — Эта карта, — он указал на Солнце дрожащим пальцем, — была Тенью! Я чувствовал магию! Ты подменил её иллюзией во время дуэли!

Руны на его руках вспыхнули ярче — тускло-синее свечение пульсировало в такт сбившемуся дыханию.

Лис грациозно поднялся, как хищник,

— Докажи, — голос упал до шёпота, но каждое слово резало, как осколок льда.

— Я не могу доказать иллюзию! — Вейрон шагнул вперёд, сократив расстояние до дюйма. — Но я знаю! Руны не лгут! Они чувствуют магию! И я чувствовал вспышку Света, когда ты клал её в дуэль!

Лис усмехнулся — холодно, жестоко, без единого следа той усталости, звучавшей секунду назад.

— Руны чувствуют магию? — переспросил он тихо, опасно. — Может, они чувствовали мою магию, штурман. Я — Король Света. Я всегда излучаю её. Это не доказательство жульничества. Это просто моя природа.

Пауза, и он наклонился ещё ближе, так что их лица оказались на расстоянии вдоха.

— Или ты просто плохой игрок, который не может смириться с поражением?

Слова повисли между ними — оскорбление, которое нельзя было стерпеть, проглотить, забыть.

Секунда.

Две.

Вейрон побледнел, затем покраснел.

— Ублюдок, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и голос прозвучал как рычание загнанного зверя. А потом кинулся вперёд.

***

Кулак взлетел — быстро, точно, с силой, способной сломать челюсть.

Лис увернулся — легко, почти лениво, — наклонив голову в сторону так, что кулак прошёл в дюйме от лица, рассекая воздух с глухим свистом.

— Плохая идея, — произнёс он спокойно, почти скучающе.

Вейрон развернулся, нанёс второй удар в живот, без предупреждения.

На этот раз Лис не увернулся полностью. Кулак задел рёбра скользящим ударом, и он качнулся назад, выдохнув резко, но не упал.

Усмешка не исчезла. Наоборот, стала шире, опаснее.

— Ах вот как, — пробормотал он, и в серебряных глазах вспыхнуло что-то дикое, голодное. — Хорошо, давно хотел размяться.

Он шагнул вперёд — быстро, как удар змеи, — и его кулак врезался в челюсть Вейрона с глухим хрустом.

Штурман отлетел, врезался спиной в мачту, но не упал. Оттолкнулся, вернулся в атаку.

Они столкнулись в центре круга — кулаки, локти, колени, всё смешалось в хаосе ударов, следовавших один за другим с пугающей скоростью.

Вейрон был яростью — необузданной, горячей, эмоциональной. Каждый удар нёс в себе всю боль, злость.

Лис был льдом — холодным, расчётливым, точным. Каждое движение выверено, контролировано, смертельно.

Брызнула кровь — чья, я не сразу поняла.

Вейрон вытер губу тыльной стороной ладони, увидел алое на коже, и янтарные глаза полыхнули ярче.

Руны на его руках вспыхнули синим — магия навигации, обычно служившая для чтения течений и ветров, теперь обвивала кулаки, усиливая удары.

Следующий удар был быстрее, сильнее.

Лис едва успел заблокировать предплечьем, и сила удара отбросила его на шаг назад.

— Так ты хочешь магию? — прошипел он, и серебряные глаза вспыхнули белым.

Сила Света взорвалась вокруг него — ослепляющая, обжигающая, заставившая всех отшатнуться, прикрывая глаза.

Следующий удар был не кулаком.

Лис выбросил руку вперёд, и из ладони вырвался луч белого света — чистый, концентрированный, как лезвие.

Вейрон нырнул вбок, и луч прошёл мимо, врезался в бочку позади, испарив её мгновенно в облако пара.

— ХВАТИТ!

Рёв Рэдли прорезал хаос, и она ринулась вперёд, но два матроса схватили её за руки, удерживая.

— Капитан, не лезьте! Вас убьют!

Вейрон кинулся снова, но на этот раз его перехватили трое матросов — схватили за руки, за плечи, потащили назад, хоть он вырывался и рычал.

Лис замер, тяжело дыша, и энергия всё ещё потрескивала вокруг него серебристыми искрами.

Наши взгляды встретились через весь круг.

Серебряные глаза горели — яростью, голодом, чем-то ещё, что я не могла назвать, только почувствовать кожей и нутром.

Связь дрогнула — слабо, почти неуловимо. И через грудь прошла вспышка одержимости.

Потом он моргнул, и стена поднялась снова, отсекая всё.

Резко развернулся, зашагал к люку, ведущему вниз, не оглядываясь.

— Алистор! — крикнула Рэдли, но он не остановился и исчез в темноте.

Вейрон перестал вырываться, тяжело дыша, и матросы медленно его отпустили.

Он посмотрел на меня — долгим, полным вины взглядом. Открыл рот, словно хотел что-то сказать, но слова не вышли. Развернулся и ушёл в противоположную сторону.

Круг медленно расходился — тихо, потрясённо, переговариваясь шёпотом.

Я осталась стоять, обхватив себя руками, и дрожь прошла по телу — не от холода, не от вечернего ветра, налетевшего с моря, принося запах соли и надвигающейся бури.

От того, что только что произошло.

От вспышки через связь, длившейся долю секунды, но выжегшей всё внутри, оставив пепел там, где секунду назад билось сердце.

Одержимость.

Слово эхом отдавалось в голове, не давая забыть.

Не ярость. Не боль. Не что-то, что можно было объяснить, понять, принять.

Одержимость — тёмная, всепоглощающая, та, которая не знает границ и не признаёт отказа.

И она шла от него.

От Лиса.

Рэдли подошла, положила руку на плечо — тяжёлую, тёплую, заземляющую.

— Иди в каюту, — голос был мягким, но твёрдым, не оставляющим места для спора. — Отдыхай. Завтра разберёмся.

Я кивнула, не находя слов, не доверяя голосу, который мог сорваться, если попытаюсь говорить. Но когда развернулась, ноги понесли меня не к своей каюте.

К его.

Рэдли окликнула сзади — тихо, предостерегающе, — но я не остановилась, не могла.

Что-то тянуло — связь, интуиция, страх за него, смешанный с чем-то ещё, чего я боялась называть.

Коридор был пустынным и тихим. Только скрип дерева и далёкий плеск волн.

Его дверь — массивная, тёмного дерева — маячила в конце.

Я остановилась перед ней, подняла руку, постучала.

Раз. Два. Три.

Тишина.

— Алистор? — позвала тихо. — Ты здесь?

Ничего.

Рука сама потянулась к ручке и толкнула. Дверь беззвучно поддалась, впуская меня в полумрак каюты.

Больше моей в три раза. Высокие потолки, широкий иллюминатор, через который лился холодный лунный свет. Мебель тёмная — стол, комод, кресло у окна.

И он.

Справа от двери, в углу, скрытом тенью, пока дверь не открылась полностью.

Сидел в кресле, неподвижный, как статуя.

Бледный лунный свет падал сбоку, обнажая детали, от которых перехватило дыхание.

Рубашка разорвана — ворот распахнут, рукав содран, обнажая плечо с синяком. Кровь — тёмная, почти чёрная — стекала из рассечённой губы, капала на подбородок.

Но страшнее всего — сила.

Она пульсировала вокруг него волнами, невидимая, но ощутимая — потрескивание в воздухе, запах озона и чего-то жжёного. Серебряный свет просачивался сквозь кожу, вспыхивал под рубашкой, превращая его в живой факел.

Глаза горели белым огнём,

— Уходи, — голос вышел хриплым, выдавленным сквозь стиснутые зубы.

Я замерла на пороге.

— Алистор...

— Уходи, сейчас. — Руки сжали подлокотники так сильно, что дерево треснуло под пальцами.

Но я не ушла. Шагнула внутрь, закрывая за собой дверь.

— Ты ранен, — сказала тише, делая шаг ближе. — Позволь мне помочь. Я могу обработать...

— НЕТ! — рявкнул он, и энергия на секунду вспыхнула ярче, заливая каюту белым светом.

Я вздрогнула, но не отступила.

— Алистор, пожалуйста...

Он медленно повернул голову, посмотрел на меня, и в белом пламени глаз плясало что-то зловещее.

Язык скользнул по нижней губе, слизывая кровь, и усмешка исказила рот.

— Уходи, Аделин, — прорычал он, и голос прозвучал не его — ниже, темнее, с отголоском чего-то древнего. — Пока я не сделал то, о чём ты пожалеешь.

Сердце колотилось бешено, но упрямство — то самое, что всегда доводило меня до беды, — вспыхнуло ярче страха.

— Нет! — выпалила я, шагая ещё ближе. — Ты должен взять себя в руки! Это просто магия! Ты контролируешь её, а не она тебя!

Слова повисли в воздухе.

Секунда.

Две.

И потом — что-то сломалось.

Лицо Лиса исказилось от того, что вырывалось изнутри, разрывая контроль на куски. Белый свет вспыхнул так ярко, что я зажмурилась, прикрывая глаза ладонью.

Когда открыла — он изменился.

На лице лежал свет — не метафора, а буквально, серебряные линии тянулись по скулам, лбу, подбородку, пульсировали в такт сердцу. Глаза выжигало белым пламенем полностью — ни зрачков, ни радужки, только огонь.

За спиной, у двери, щёлкнул засов.

Сам.

Без чьего-либо прикосновения.

Магия закрыла ловушку.

Я обернулась резко, дёрнула ручку — не поддалась.

— Алистор... — начала я, разворачиваясь обратно, и голос дрогнул.

Он сидел неподвижно, но что-то в позе изменилось — расслабился, откинулся назад, словно борьба закончилась и он проиграл или сдался.

Губы растянулись в усмешке — хищной, жестокой, не его.

— Взять себя в руки? — переспросил он тихо, и голос звучал спокойно, почти лениво, но от этого спокойствия по коже побежали мурашки. — Интересные слова, Аделин.

Пауза.

Оскал стал шире.

— Раздевайся.

Слово ударило, как пощёчина.

— Что?.. — выдохнула я, не веря услышанному.

Он наклонил голову, изучая меня, и в белом огне глаз плясало что-то, заставившее каждую клетку кричать: беги.

Но бежать было некуда. Дверь заперта.

— Ты не слышала? — переспросил он мягко, почти нежно. — Или хочешь, чтобы я повторил громче?

Понимание пришло медленно, ледяной волной, накрывшей с головой.

Это не он.

Не полностью.

Магия. Или что-то ещё. Демоны Света, обитающие в этой силе, искажающие, ломающие.

Черты лица были его, но выражение — чужое, хищное, голодное.

— Алистор, — позвала я тихо, пытаясь достучаться до того, кто был под маской. — Пожалуйста, это не ты...

— О, это я, красавица, — усмехнулся он, и в голосе прозвучала издёвка. — Просто та часть, которую обычно глубоко прячу. Та, которая берёт всё что хочет и не просит разрешения.

Лицо стало холодным и жёстким.

— Не обманывайся, Аделин, — голос упал до опасного шёпота. — Я фейри. И не самый лучший представитель этого вида.

Пауза, и белые глаза полыхнули ярче.

— Я лжец, манипулятор, трикстер, веками обманывавший людей ради забавы. — Каждое слово резало, как лезвие. — Я заключал сделки, разрушавшие жизни. Забирал детей из колыбелей. Соблазнял смертных женщин и оставлял их, когда надоедали.

Слова ударяли одно за другим, ломая образ, который я пыталась сохранить.

— Не зря ты ненавидишь нас, — продолжил он тихо, и в голосе прозвучала горечь. — Твой Орден учит правильно. Мы все такие, какими вы нас видите. Жестокие, эгоистичные, опасные.

Он наклонился вперёд.

— Разница лишь в том, что я больше не пытаюсь это скрывать. Особенно от тебя.

Он выдохнул долго, и дым от тлеющих подлокотников поднялся вверх тонкими струйками.

— Раздевайся, — повторил он спокойно, словно обсуждал погоду. — Ложись на кровать и покажи мне всё что скрываешь.

Пауза, и усмешка стала жёстче.

— Я забираю твой третий долг, Аделин. Прямо сейчас.

Глава 11

Тишина давила на плечи, выжимала из лёгких последний воздух, заставляла сердце биться так громко, что казалось — он слышит каждый удар, считает их, наслаждается тем, как страх заставляет кровь пульсировать быстрее.

Я стояла, прижавшись спиной к двери. Дерево было холодным, твёрдым, реальным. Единственная точка опоры в мире, что поплыл и потерял очертания.

Проклятая сделка за три кольца теперь сжимала горло невидимой петлёй, тянула вперёд, к нему, не давая сбежать, спрятаться, отказать.

Я обязана. Магия фейри не прощает нарушенных клятв.

Но знание не делало это легче. Не убирало страх, что сжимал горло ледяным кулаком, не останавливало дрожь, что проходила по телу волнами — от затылка до кончиков пальцев, заставляя колени подгибаться.

Лис сидел неподвижно, откинувшись в кресле. Белое пламя глаз не мигало, просто смотрело — голодно, терпеливо, как хищник, что знает: добыча никуда не денется.

Он поймал, заманил и теперь ждёт, когда я сама подойду к капкану.

Маска Света на лице пульсировала в такт его сердцу. Серебряные линии по скулам, лбу, вдоль челюсти дышали, переливались, будто живые руны, вплетённые в кожу.

Каждая вспышка отдавалась в моей груди странным эхом — наша связь, проклятая, непрошенная, что осталась после обмена телами, позволяла чувствовать его эмоции, когда они были достаточно сильными.

Сейчас я чувствовала голод, одержимость. Жгучую, всепоглощающую ревность, что жгла изнутри, требовала, пожирала остатки самообладания.

И что-то ещё — глубже, темнее. Вину? Боль?

Но это было погребено под слоями одержимости. Демоны, захватившие его, не давали пробиться ничему светлому.

Подлокотники кресла всё ещё дымились под его пальцами. Дерево обуглилось, потрескалось, тлело, источая запах паленого дуба, смешанный с озоном от магии, что вспыхивала вокруг него волнами, потрескивала в воздухе невидимыми искрами.

— Не стоит стесняться, красавица, — прорезал тишину голос — бархатный, опасный, с той усмешкой, что слышалась даже без взгляда на губы.

Он всегда называл меня так — красавица. Даже когда издевался. Даже когда я была в его теле. Даже сейчас, когда требовал невозможного.

Он наклонил голову, изучая меня с той внимательностью, что была слишком острой — будто препарировал, заглядывал под кожу, читал каждую мысль.

— Если ты забыла... — продолжил он мягко, почти нежно, но в

Ухмылка стала шире, обнажила зубы.

— Я был в нём и запомнил каждый дюйм, каждую родинку, каждый изгиб. Каждое чувствительное место, что заставляло дыхание сбиваться.

Щёки вспыхнули предательским жаром, что полз по шее, заливал уши огнём.

— Поэтому, — продолжил он тише, интимнее, — не стоит так волноваться. Ничего нового для меня.

Секунда молчания, и огонь в его взгляде полыхнул ярче.

— Хотя... смотреть всегда интереснее, чем вспоминать.

Он откинулся ещё дальше, устраиваясь поудобнее. Жест был настолько расслабленным, что контрастировал с серебром, выжженным добела в его зрачках, с дымом от кресла, с напряжением в каждой линии тела — мышцы под рубашкой были натянуты как струны, готовые лопнуть.

— Хочу посмотреть, какая из тебя ученица, — произнёс он, и в словах прозвучали вызов и насмешка. — Я показывал тебе, не так ли? Как двигаться, как прикасаться к себе так, чтобы удовольствие накатывало волнами.

Улыбка стала жёстче.

— Покажи мне, Аделин. Покажи, чему я научил тебя той ночью.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, неотвратимые, цеплялись за кожу крючками.

Я сжала кулаки до боли. Ногти впились в ладони, оставляя полукруглые отметины. Пыталась собраться, найти хоть каплю той ярости, что помогла бы отказать, уйти, плюнуть ему в лицо.

Но ярости не было.

Только... что-то другое.

Жар внизу живота — непрошенный, стыдный, что пульсировал в такт сердцу.

И — боги, помогите мне — волнение.

От его голоса. Бархатного, властного, что скользил по коже как прикосновение.

От того, как он смотрел — голодно, будто я была единственным, что имело значение в этом мире.

От приказов, звучавших как обещание чего-то запретного, тёмного, что я никогда не осмеливалась хотеть.

Я не должна хотеть этого.

Он — фейри, враг, одержимый демонами. Ублюдок, пользующийся положением.

Но тело не слушает доводов. Оно просто на него... реагировало.

И где-то глубоко, в том месте, о существовании которого я не подозревала раньше, тихий голос шептал:

Хочу.

Хочу, чтобы он смотрел.

Хочу услышать, как он назовёт меня «хорошей девочкой» снова.

Мысль ужаснула, но отрицать было бесполезно.

Руки сами потянулись к жилету, дрожа — не от страха, а от чего-то более сложного, что я не умела называть.

— Медленно, — сказал он тихо и властно. — Не торопись, у нас вся ночь.

Он долго и дрожаще выдохнул.

— И я хочу насладиться каждой секундой.

Я замерла, посмотрела на него через дымку, что застила глаза от непрошенных слёз — не от боли, а от чего-то другого.

Унижения? Стыда? Или чего-то более тёмного?

Он смотрел не мигая. В свете его взгляда плясало что-то, заставившее дыхание сбиться.

Что-то, что обычно прячется за масками цивилизованности. Сейчас маски не было. Только зверь.

И он хотел меня.

Я расстегнула пуговицы жилета — одну за другой, металл холодный под пальцами, — и кожа разошлась, перестала держаться на теле.

Стянула его с плеч — неторопливо, как он приказал, — и жилет, тёплый от моего тела, соскользнул по рукам, оставляя за собой дорожку холода.

Упал на пол с глухим шорохом — тяжёлый, плотный, последний элемент доспеха охотницы.

Теперь осталась только рубашка и кожаные штаны, заправленные в высокие сапоги.

— Дальше, — прошептал он. — Хочу видеть всю тебя.

Его взгляд скользил по мне — медленно, ощутимо, точно пальцы прослеживали каждый изгиб через лёгкую ткань.

Мои руки потянулись к шнуровке спереди.

И я ненавидела себя в этот момент за то, что получалось красиво, соблазнительно, превращая простое действие в представление.

Потянула за один конец. Узел распустился, освобождая ворот.

Ещё один. Ещё.

Ткань разошлась, обнажая ключицы, ложбинку между грудями, полоску живота.

Я замерла, не в силах продолжить. Взгляд упал вниз — на пол, на носки собственных сапог, куда угодно, лишь бы не встречаться с его глазами, не видеть того голода.

— Аделин, — голос стал мягче, почти нежным. — Посмотри на меня.

Команда, завёрнутая в бархат.

Я подняла взгляд — неспешно, через силу, заставляя себя.

Серебро, выжженное добела, обожгло даже через расстояние.

Связь между нами пульсировала. Я чувствовала его голод — жгучий, всепоглощающий, что жёг где-то в груди, за рёбрами, смешанный с чем-то ядовитым, что могло быть виной или ненавистью к себе.

Но это было погребено слишком глубоко.

А он... он чувствовал мой страх и моё желание. Предательское, стыдное, что я пыталась спрятать.

Но спрятаться было невозможно.

Он знал. Всё.

— Хорошая девочка, — прошептал он.

Слова ударили куда-то внутрь, разожгли жар ярче, заставили между ног пульсировать влажностью.

— Продолжай, сними. Хочу видеть, что скрывается под этой проклятой тканью.

Руки сами послушались, стягивая рубашку с плеч. Ткань упала на пол мягким шелестом и я замерла.

Осталась в чёрном кружевном лифчике — том самом, что он уже видел.

Тонкое кружево, почти прозрачное, с узором из цветов и завитков, что скорее намекало, чем скрывало.

Соски проступали сквозь ткань — твёрдые, розовые, чётко видные в лунном свете.

Его взгляд остановился на груди и задержался так долго, что щёки плавились от огня.

Тишина растянулась — долгая, тяжёлая, наполненная только его дыханием, что стало чаще, и моим, что сбилось.

— Боги, — проговорил он наконец, и голос вышел хрипло и сломанно. — Я помню это.

Я видела, как он сжимает кулаки, как жилы вздуваются на предплечьях.

— Помню, как увидел в зеркале, когда был в твоём теле. Как замер, не в силах оторвать взгляда. Как пальцы сами потянулись коснуться кружева, проследить узор, почувствовать, насколько оно тонкое.

Голос стал тише, интимнее.

— Как я представил, что сорву его с тебя зубами, когда мы вернёмся в свои тела. Когда я смогу касаться тебя не изнутри, а снаружи.

Уголки губ дрогнули в подобии улыбки.

— Но тогда я смотрел твоими глазами, изнутри. Чувствовал твоё тело, но не видел его так, как хотел.

Он наклонился вперёд, и свет в его зрачках полыхнул ярче.

— Сейчас... сейчас я вижу, как оно выглядит на тебе. Как кружево обнимает грудь. Как вершинки проступают сквозь узор. Как ты дышишь, и ткань натягивается, и я вижу каждую деталь. Тогда я смотрел глазами любопытного исследователя. Сейчас... смотрю как мужчина, что хочет.

Молчание.

— И это... в тысячу раз лучше, чем я представлял, — пробормотал он хрипло, с той низкой нотой, что отозвалась между ног пульсацией. — Ещё красивее, чем помнил.

— Всё, Аделин. Сними всё. Хочу видеть тебя обнажённой. Полностью. Без единой нити между тобой и моим взглядом.

Последний барьер. Последний шанс остановиться, но я не остановилась.

Руки потянулись к поясу штанов, расстегнули ремень, развязали шнурок. Пальцы дрожали так, что узел не поддавался. Пришлось попробовать дважды.

Ткань сползла по бёдрам, упала к ногам тяжёлым кожаным грузом.

Я переступила через них, наклонившись, стягивая сапоги — сначала один, потом второй.

Пол был холодным под ступнями. Деревянные доски тихо скрипнули.

Осталась в тонких шерстяных чулках, что тянулись до колена, чёрном кружевном лифчике и белых хлопковых трусах — простых, почти детских, контрастирующих с чёрным кружевом наверху.

Он смотрел долго. Так долго, что я чувствовала взгляд физически — как прикосновение, скользившее по груди, спускавшееся ниже, к животу, к белой ткани трусов.

Задерживалось между ног так долго, что щёки вспыхнули ещё сильнее.

Дыхание его сбилось. Выходило рваными толчками.

Руки впечатались в подлокотники ещё глубже. Дерево треснуло под пальцами, щепки отлетели, упали на пол с тихим стуком.

Запах озона усилился, смешался с паленым деревом, с чем-то мускусным.

— Совершенна, — пробормотал он хрипло, и в голосе прозвучало благоговение, смешанное с голодом. — Контраст чёрного и белого. Кружево и простота. Невинность и искушение в одном.

Тишина.

— Но мне нужно больше.

Голос стал тверже, безжалостнее.

Последний барьер. Последний момент. После этого пути назад не будет.

Руки потянулись за спину, к застёжке лифчика — три маленьких металлических крючка.

Пальцы дрожали так, что не слушались. Наконец получилось. Лифчик ослаб, перестал держаться, и я поймала его руками спереди, прежде чем он упал.

Замерла, сжимая кружево в ладонях, прикрывая грудь.

Последний момент. Последняя секунда, когда ещё можно...

— Убери руки, — сказал он тихо, и в голосе не было приказа, только просьба, завёрнутая в бархат. — Позволь мне увидеть.

Руки медленно опустились, и лифчик соскользнул с плеч, упал на пол мягким шелестом кружева — тихим, почти невесомым, но таким окончательным.

— Красиво, — прошептал он наконец, и голос был хриплым, полным благоговения. — Ещё красивее, чем помнил. Хотя... тогда я смотрел изнутри. Чувствовал вес груди в ладонях. Чувствовал, как соски твердеют от прикосновения ткани.

Голос стал более хриплым.

— Но видеть... видеть так, как сейчас... это другое. Это...

Он замолчал, сжав зубы до скрежета.

— И последнее, — выдавил он. — Сними их. Хочу видеть тебя полностью. Без ничего.

Руки потянулись к краю белой ткани — простой, хлопковой, с маленьким бантиком спереди, что казался таким невинным, таким неуместным.

Пальцы зацепились за резинку, потянули вниз. Последний барьер пал. Я шагнула из них и осталась полностью обнажённой.

Я стояла, инстинктивно прикрывая себя руками — одна на груди, вторая между ног, — и дрожь проходила волнами. Не от холода.

От того, как он смотрел.

Свет в его взгляде пылал так ярко, что больно было смотреть. Магия вокруг него вспыхнула, на секунду заливая каюту серебром.

Потом схлынула, оставив только потрескивание в воздухе.

Я чувствовала его возбуждение через связь — жар в его паху, твердость, требовавшую освобождения.

И такой сильный голод, сбивающий с ног.

Что-то изменилось в его лице. Маска Света пульсировала быстрее, линии становились ярче, точно магия реагировала на эмоции, не поддающиеся контролю.

Руки впечатались в подлокотники ещё сильнее. Дерево треснуло окончательно, разлетелось щепками.

Пальцы сжались в кулаки. Я видела, как напрягаются жилы на предплечьях, как дрожат плечи.

Он боролся с чем-то. Удерживал зверя, рвавшегося наружу.

— Ложись на кровать, — голос дрожал. — Сейчас. Или я встану и положу тебя сам. И тогда... не уверен, что остановлюсь на взгляде.

Ноги подкосились, но я заставила себя двигаться, шагая к кровати — огромной, больше чем в моей каюте, с тёмно-синим покрывалом.

— Ложись, — повторил он, и в голосе прозвучала такая власть, что тело подчинилось само. — На спину, раскинь руки. Ноги... раздвинь.

Дыхание перехватило, застряло в горле комком.

Боги. Он хочет...

Я медленно легла, откидываясь назад. Руки легли вдоль тела, пальцы впились в ткань, комкая её.

Ноги... я не могла. Не могла раздвинуть, не могла показать это, последнее, самое интимное.

— Аделин, — голос стал тверже, безжалостным. — Я жду. И терпение моё не бесконечно.

Магия вспыхнула ярче, потрескивание в воздухе усилилось, стало похоже на раскаты грома.

Я закрыла глаза, до боли сжала зубы. И медленно — так медленно, что каждый дюйм давался через боль, через унижение, — раздвинула ноги.

Сначала чуть-чуть. Потом шире. Ещё шире. Обнажая себя полностью.

Колени согнуты, ступни на простынях, бёдра раздвинуты, и я знала — он видит всё.

Каждую складку, каждую тень. Предательскую, постыдную влажность.

— Боги, — прошептал он, и голос сорвался на что-то похожее на стон. — Аделин... ты...

Тишина. Долгая. Я не осмеливалась открыть глаза.

— Посмотри на меня, — приказал он тихо. — Хочу видеть твои глаза. Хочу видеть, как ты осознаёшь, что делаешь со мной.

Глаза открылись сами, против воли.

Он сидел, вцепившись в остатки кресла. Всё тело было натянуто как тетива лука, готового выстрелить.

Грудь вздымалась рваными толчками. Огонь в его взгляде пылал так ярко, что больно было смотреть.

И руки... одна всё ещё впечаталась в остатки подлокотника.

Вторая... медленно скользнула вниз, к поясу штанов.

Я замерла, не в силах оторвать взгляда.

Пальцы расстёгивают пуговицы — одну, вторую, третью. Обнажая полоску кожи, линию мышц живота, напрягавшихся при каждом вдохе. Дорожку рыжих волос, ведущую вниз.

Он... Боги, он тоже...

— Не останавливайся, смотри, — прорычал он. — Хочу, чтобы ты видела. Видела, что ты делаешь. Как тело реагирует на тебя. Даже когда разум кричит остановиться.

Он расстегнул штаны полностью. Рука скользнула внутрь, обхватывая себя, вытаскивая член наружу.

Большой, твёрдый. Головка уже блестела от влаги, выступившей на кончике.

Дыхание перехватило. Сердце забилось так громко, что слышала пульс в ушах.

Боги.

Я видела его тело, когда была в нём. Чувствовала его возбуждение, прикосновения к себе.

Но видеть... видеть его сейчас, со стороны, было иначе. Более реально. Более пугающе.

Более... возбуждающе.

Он начал двигаться — медленно, сжимая крепко, ведя рукой от основания до головки и обратно. Большой палец проводил по кончику, размазывая влагу, что продолжала выступать.

Из его горла вырвался тихий, сдавленный стон.

— А теперь, красавица, — голос упал до шёпота, интимного, обволакивающего, — покажи мне. Покажи,

Огонь в его взгляде полыхнул ярче.

— Когда думаешь обо мне.

Последние слова ударили, как пощёчина, обожгли щёки.

Откуда он... нет. Не может знать. Или может?

Связь. Проклятая связь между нами. Всё это время он чувствовал?

Чувствовал, как я просыпалась по ночам — мокрая, дрожащая, с его именем на губах, с пальцами между ног, что искали облегчения.

Боги.

Щёки вспыхнули жаром — не от стыда, а от ярости на саму себя.

Потому что он был прав.

Я думала о нём, о его руках, о его голосе. О том, как могло быть, опусти я свои барьеры.

Он усмехнулся — медленно, хищно, — и рука поднялась к шее, к одному из многочисленных амулетов на кожаных шнурках.

Серебряный медальон с рунами. Тусклый, неприметный среди десятков других.

— Это, — произнёс он тихо, и в голосе прозвучало что-то похожее на извинение, смешанное с тёмным торжеством, — амулет закрытия. Ношу с того дня, как мы вернулись в свои тела.

Свет в его взгляде не отрывался от моего.

— Он закрывает меня от тебя, но не наоборот, красавица. — Усмешка стала жёстче, безжалостнее. — Я чувствую тебя. Каждую волну желания. Каждый всплеск стыда, когда смотришь на меня. И даже твою ревность.

Он отпустил амулет. Тот упал обратно на грудь с тихим звоном.

— Поэтому не стоит притворяться, Аделин. Я знаю правду. Знаю, что ты хочешь этого не меньше, чем я. Разница лишь в том... что я не боюсь признаться.

Амулет закрытия.

Он знал. Всё это время — каждую ночь, когда я просыпалась мокрой, дрожащей, с его именем на губах. Каждый раз, когда смотрела на него и чувствовала жар между ног. Каждый момент стыда, который я пыталась спрятать.

Он знал и молчал.

Унижение обожгло так сильно, что захотелось исчезнуть. Провалиться сквозь пол. Перестать существовать.

Но тело... тело предало меня снова. Потому что мысль о том, что он чувствовал моё желание, наблюдал за ним издалека, разожгла жар ещё сильнее.

Рука сама потянулась вниз — медленно, дрожа, точно кто-то другой управлял ею.

Коснулась живота и скользнула ниже, к тому месту, что жгло и пульсировало жаром, требовало внимания.

Пальцы коснулись себя — там, где уже было мокро, стыдно, предательски мокро, — и я не сдержала тихого вздоха, вырвавшегося помимо воли.

— Вот так, — прорычал он низко, гортанно, и в голосе прозвучала такая боль, такой голод, что по коже побежали мурашки. — Хорошая девочка, очень хорошая, продолжай. Не останавливайся.

Слова ударили снова, разожгли пожар, и пальцы сами начали двигаться — медленно, неуверенно, скользя по влажной плоти, находя пульсирующий, чувствительный центр.

Боги. Это... это неправильно.

Он смотрит. Видит всё. Каждое движение. Каждую реакцию тела.

Но... почему это так... хорошо?

Я закрыла глаза, пытаясь спрятаться хоть от взгляда, представить, что одна, что никто не видит, не слышит частого дыхания, не чувствует запах возбуждения.

— Открой глаза, — рявкнул он, и магия взорвалась так ярко, что я вздрогнула всем телом. — Смотри на меня, Аделин. Я хочу видеть твоё лицо. Каждую эмоцию, каждый вздох, каждый момент, когда удовольствие ломает тебя, заставляет забыть, кто ты, где ты, почему сопротивляешься.

Глаза открылись сами, против воли, и белое пламя обожгло даже через расстояние.

Он смотрел не мигая. Напряжение в его теле было почти невыносимым — челюсть сжата так, что мышцы вздулись на скулах, жилка билась на виске, дыхание вышло рваными толчками. Одна рука всё ещё впечаталась в остатки кресла, дерево дымилось, тлело, трещало под пальцами.

Вторая... двигалась быстрее теперь, движения стали жёстче. Я видела, как напрягаются мышцы живота при каждом движении, как бёдра подаются вперёд в такт, ища большего трения.

Магия вокруг него вспыхнула ярче. Серебряный свет залил пространство, потрескивание усилилось до грома. Запах озона смешался с мускусом — тяжёлым, одурманивающим, ударявшим в голову, затуманивавшим разум.

Связь между нами пульсировала. Медальон не справлялся, и я чувствовала его возбуждение — острое, требовательное, жгущее где-то внизу живота, смешивавшееся с моим собственным, усиливая, закручивая в спираль, поднимавшуюся всё выше.

А он... он чувствовал моё.

Каждую волну удовольствия. Каждый всплеск жара. Страх, смешанный с желанием.

Мы были связаны. И в этом было что-то жуткое. И что-то... интимное.

Более интимное, чем прикосновение.

— Медленнее, — приказал он хрипло, глядя на меня, не отрывая взгляда. — Не торопись. Я хочу, чтобы ты чувствовала каждое прикосновение. Каждую секунду. Хочу, чтобы ты страдала так же, как я.

Пальцы замедлились сами, подчиняясь, теперь двигаясь неспеша, скользя, надавливая легче, дразняще.

Удовольствие растекалось волнами — не острое, а тягучее, томительное, заставлявшее бёдра подаваться навстречу собственной руке, искать большего, требовать кульминации.

— Хорошая девочка, — прошептал он, и похвала ударила куда-то внутрь, разжигая что-то постыдное, жаркое, тёмное. — Ты такая... послушная, такая идеальная для меня, точно создана подчиняться.

Его рука ускорилась. Движения стали жёстче, отчаяннее. Я видела, как напрягается всё тело, как спина выгибается, голова откидывается назад на секунду.

— Открой рот, — приказал он низко, возвращая взгляд на меня.

Я моргнула, не понимая сквозь туман удовольствия.

— Что?..

— Открой. Рот. — Слова вышли резче, властнее, не терпящими отказа. — Хочу видеть, как ты дышишь. Как язык касается губ. Как ты представляешь... — голос стал тише, опаснее, — ...что это не твои пальцы там, внизу. Что это мои. Что я стою на коленях между твоих бёдер. Что мой язык скользит по тебе, как в первом сне, пробует, изучает каждую складку.

Образ ударил в голову — яркий, непрошенный. Его рыжая голова между моих ног. Серебряные глаза смотрят снизу вверх. Рот...

Рот открылся сам. Губы раскрылись, и дыхание вышло частым, прерывистым, почти стонущим.

Язык скользнул по нижней губе, увлажняя, и его глаза вспыхнули ярче. Белое пламя полыхнуло.

— Боги, — прорычал он, и рука ускорилась ещё больше. Движения стали почти жестокими. — Да, вот так. Именно так. Ты... не представляешь... что делаешь со мной. Как выглядишь. Как... совершенна.

Пальцы двигались быстрее теперь, находя ритм, заставлявший спину выгибаться, голову откидываться назад, погружаясь в подушки.

— Быстрее, — приказал он, и голос дрожал на грани. — Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Как ломаешься для меня. Только для меня.

Для меня.

Точно он... владеет.

Точно это его право — видеть меня

Пальцы ускорились сами, надавливая сильнее, скользя быстрее. Что-то начало нарастать внизу живота — волна, что поднималась, накатывала, грозила захлестнуть, утопить.

— Стой, — рявкнул он внезапно и резко.

Пальцы мгновенно замерли, будто магия заморозила их, и я задохнулась от протеста, от того, как тело требовало продолжения, как волна отступила, оставив только неутолённый, мучительный голод.

— Алистор... — взмолилась я, и голос вышел жалким, срывающимся, чужим. — Пожалуйста...

Впервые я произнесла его имя как мольбу.

— Нет, — усмехнулся он жестоко, и в усмешке читался садизм, тёмное наслаждение моими страданиями. — Ещё нет, хочу, чтобы ты умоляла. Хочу видеть, как отчаянно ты этого хочешь. Как готова на всё ради облегчения.

Его рука продолжала двигаться — медленнее теперь, дразняще, сжимая у основания, отпуская у головки. Я видела, как удовольствие искажает его лицо, как маска Света пульсирует быстрее, синхронизируясь с движениями.

— Пожалуйста, — прошептала я, и слёзы жгли глаза, стекали по вискам. — Пожалуйста, позволь... я не могу... так больше...

— Продолжай, — разрешил он наконец, и в голосе прозвучало торжество. — Но медленно, очень медленно. Хочу, чтобы ты страдала так же, как я. Чтобы каждая секунда тянулась вечностью.

Пальцы возобновили движение — медленное, мучительное, растягивавшее удовольствие, не дававшее кульминации, державшее на грани.

Я не могла оторвать взгляда от него — от того, как рука сжимает себя, как головка исчезает в кулаке и появляется снова, блестящая, мокрая, как мышцы напрягаются, как губы раскрываются, выпуская стоны, что он больше не пытается сдерживать.

— Жаль, — прошептал он вдруг, и голос прозвучал почти... потерянно, с нотой сожаления. — Жаль, что ты девственница, Аделин.

Слова ударили неожиданно, вырвали из тумана удовольствия.

— Что?.. — выдохнула я, не понимая.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в белом огне глаз плясало что-то тёмное, жадное, но и... человечное.

— Я бы хотел, — голос стал тише, интимнее, почти нежным, — чтобы ты просунула пальцы внутрь. Чтобы я видел, как ты растягиваешь себя для меня. Как берёшь один. Потом два. Три. Готовишь себя так, как готовила бы... — он сжал челюсти, — ...для любовника.

Долгое молчание, и я видела, как он борется с чем-то.

— Но не могу. Не имею права забрать это у тебя. Даже так. Даже если магия заставляет тебя подчиняться. Даже если демоны требуют большего.

Слова разожгли что-то постыдное, жаркое, пульсировавшее между ног ещё сильнее.

Он мог приказать. Магия заставила бы меня.

Но не приказал.

Даже одержимый, даже на грани контроля — он держался за остатки чести, уважения.

И это... это делало всё ещё более сложным.

Боги. Я... я хочу. Хочу, чтобы он приказал. Хочу почувствовать больше.

Мысль ужаснула, но отрицать было бесполезно.

— Но, — голос его стал резче, властнее, обрывая мои мысли, — хватит мучений.

Он долго выдохнул, и белые глаза полыхнули ярче.

— Быстрее, — приказал он, и рука его тоже ускорилась, синхронизируясь с моей. — Хочу видеть, как ты теряешь контроль. Как ломаешься для меня, сейчас. Кончай для меня, Аделин. Покажи, как твоё тело предаёт разум.

Пальцы ускорились отчаянно, надавливая сильнее, скользя быстрее по влажности, что росла и стекала.

Волна начала подниматься — неизбежная, всепоглощающая, поднимавшаяся от пальцев ног, захлёстывавшая бёдра, живот, грудь.

Его рука двигалась в том же ритме — жёстко, отчаянно, почти жестоко, — и я видела, как напрягаются все мышцы тела, как спина отрывается от спинки кресла, как бёдра подаются вперёд, ища кульминации.

Магия вокруг него бушевала. Серебряные вспышки, потрескивание, гром. Свет заливал каюту, слеплял.

Связь между нами горела. Я чувствовала его приближающийся оргазм — острый, требовательный, смешивавшийся с моим, усиливавший, закручивавший спираль до невыносимости.

— Оближи пальцы, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, и голос сорвался на рык. — Сейчас. Хочу видеть, как ты пробуешь себя. Как слизываешь то, что я сделал с тобой.

Что я сделал. Точно это его пальцы касались меня.

Рука поднялась сама. Пальцы, мокрые от собственной влаги, коснулись губ — горячие, липкие.

Язык скользнул наружу, коснулся кончиков, а потом я обхватила пальцы губами, втянула в рот, и его рычание усилилось до рёва.

— Боги! Аделин! — заорал он, запрокидывая голову, и семя вырвалось из него толчками — сильными, пульсирующими, — пачкая руку, живот, брызгая на пол, на штаны.

Магия взорвалась так ярко, что я зажмурилась, прикрывая глаза руками, но свет проникал сквозь веки — белый, ослепляющий, выжигающий сетчатку.

Моя рука вернулась к влажности между бёдер, и это прикосновение разорвало меня на части.

— Алистор! — сорвалось с губ криком, его имя, как молитва, как проклятие, и тело выгнулось дугой, оторвалось от простыней. Пальцы продолжали двигаться, продлевая оргазм, катившийся волнами, захлёстывавший, не дававший дышать.

Свет стал невыносимым — белым, абсолютным, стирающим всё вокруг, а потом...

***

Я проснулась резко — задыхаясь, словно выныривая из глубины, где не хватало воздуха, и сердце колотилось так бешено, что грудь болела от каждого удара.

Потолок качался надо мной — деревянные балки, знакомые, но на секунду я не могла собрать мысли в единое целое, понять, где нахожусь и что произошло.

Корабль, каюта, моя каюта.

Медленно, пробиваясь сквозь пелену, что застилала разум, я начала собирать кусочки реальности — койка подо мной, скомканное одеяло, влажные от пота простыни, что пропитал ткань насквозь.

Я лежала одетая — туника, штаны, всё на месте, только ткань прилипла к коже, тяжёлая, неприятная.

Но как?

Последнее, что я помнила...

Его каюта, кровать. Я была обнажённая. Он смотрел, приказывал. Я делала то, что он велел.

Воспоминание ударило — яркое, чёткое, слишком реальное, чтобы быть просто сном.

Его голос, бархатный и опасный. Белый огонь в глазах, что пожирал меня. Магия, что взрывалась вокруг серебряными вспышками. Жар между ног, что нарастал волнами, пока не...

Нет.

Я резко села, и мир качнулся, поплыл по краям, заставив схватиться за край койки, удерживая равновесие.

Провела дрожащими руками по лицу, по волосам — влажные от пота, прилипшие к вискам, шее.

Сон? Это был... сон?

Мысль пришла медленно, пробиваясь сквозь туман.

Я хотела злиться на него, ненавидеть, проклинать за то, что он сделал, за то, как унизил, заставил делать вещи, о которых невозможно думать без стыда, что жёг щёки.

Но если это был сон...

Не может быть. Слишком реально. Слишком подробно.

Руки сами потянулись вниз, проверяя то, что я боялась проверить.

Одета

Но между ног пульсировал жар — настойчивый, требующий разрядки, и влажность напоминала о том, что только что происходило, даже если это было не наяву.

Нет. Это фокусы. Его проклятая магия.

Или...

Мысль ударила внезапно, как молния, что прорезает ночное небо.

Связь. Проклятая связь, что он наложил на меня.

Она всё же работает, несмотря на его слова о том, что она спит. Связала нас общим сном, соединила разумы через что-то, чего я не понимаю.

Ярость вспыхнула горячая, выжигающая всё остальное: стыд, смущение, остатки сна.

Мне плевать, был ли это сон.

Мне плевать, случилось ли это по-настоящему.

Он не имел права так со мной поступать! Вторгаться в разум, заставлять делать то, что он заставил, видеть меня такой, слышать, как я...

Я вскочила с койки, и ноги задрожали под весом тела, но я не дала себе слабости, заставила стоять, двигаться.

Праведный гнев кипел в венах, требовал выхода, действия, ответов.

Он ответит за каждое слово, каждый приказ, каждую секунду, что длился этот кошмар.

За сон или реальность — не важно. Он ответит.

Руки сами потянулись к ремню с клинками, что лежал на стуле рядом с койкой. Пристегнула на пояс, проверила, что лезвия скользят свободно в ножнах — автоматически, по привычке охотницы, что знает: оружие успокаивает, даёт уверенность, когда всё остальное рушится.

Босиком, с растрепанными волосами, с яростью, что клокотала внутри и требовала выхода, я рванула к двери, распахнула её с грохотом и выбежала в коридор.

Пустой, тихий, только скрип дерева под ногами и далёкий плеск волн о борта.

Но мне было всё равно.

Я побежала — мимо чужих кают, мимо лестницы, ведущей наверх, к его двери в конце коридора, к нему, к ублюдку, что посмел вторгнуться в мой разум, в мои сны, в самые тёмные уголки, что я прятала даже от себя.

Он ответит. Сейчас.

***

Толкнула его дверь — не заперта, поддалась легко, словно приглашая войти, — и я ворвалась внутрь, готовая к конфронтации, к крику, к тому, чтобы выплеснуть всю ярость, что кипела в венах.

Но каюта была пуста.

Кровать не тронута — простыни ровные, идеально заправленные, подушки на месте, как будто никто не спал здесь неделями.

Я замерла на пороге, тяжело дыша, и взгляд метнулся к креслу, тому самому, где он сидел во сне, где подлокотники дымились под его пальцами, где магия бушевала вокруг него белым светом.

Кресло было целым.

Подлокотники из тёмного резного дерева — гладкие, без единой царапины, без обугленных следов, без малейшего намёка на то, что здесь происходило что-то из того, что я помнила.

Я шагнула ближе, не веря глазам, и рука сама потянулась, коснулась поверхности — прохладная, гладкая, идеальная.

Ничего.

Воздух в каюте был чистым, свежим, пахло только лёгким ароматом его одеколона — что-то с нотками кедра и моря, — словно он был здесь недавно, но ненадолго, не оставаясь на ночь.

Никакого запаха озона, паленого дерева, мускуса, что я помнила так ярко.

Сон. Это действительно был просто сон.

Облегчение и разочарование ударили одновременно, смешались в комок, что застрял в горле и не давал вдохнуть полной грудью.

Я отступила на шаг, резко развернулась — слишком резко, мир качнулся, — и выбежала в коридор, едва не врезавшись в фигуру, что появилась из-за угла.

— Эй! — голос Эша, мальчишки-юнги с всклокоченными волосами и веснушками на носу, прозвучал испуганно, и я увидела, как он отшатнулся, глядя на мои руки, что инстинктивно легли на рукояти клинков.

Его карие глаза расширились, лицо побледнело.

— Что... что происходит? — заикался он, прижимаясь спиной к стене. — Аделин, ты... ты в порядке? Почему ты... почему с оружием?

Я опустила взгляд — пальцы сжимали рукояти так сильно, что вены на предплечьях вздулись.

Разжала пальцы с усилием, отпустила, и руки упали вдоль тела.

— Где этот ублюдок? — голос вышел хриплым, злее, чем собиралась, и мальчишка вздрогнул, словно я ударила его.

— Кто? — пролепетал он, съёживаясь.

— Король Света! — рявкнула я, не сдерживаясь больше, и Эш подпрыгнул. — Где Алистор?!

— Я... я... — он запнулся, сглотнул, и кадык дёрнулся на тонкой шее. — В кают-компании! С матросами! Они там... ну... бухают с ночной вахты. Пришли, отдыхают.

Я не стала слушать дальше, развернулась и побежала.

Кают-компания была дальше по коридору. Сквозь щель между дверью и косяком пробивался приглушённый гул голосов — низкий бас чьего-то рассказа, взрывы смеха, звон кружек о дерево, запах табачного дыма.

Я остановилась перед дверью, тяжело дыша, и ярость, что кипела в венах минуту назад, столкнулась с необходимостью контроля.

Не при всех. Не при команде, что и так смотрит на меня слишком внимательно последние дни.

Выдохнула долго, заставляя пульс замедлиться, разжала кулаки, что сжались так сильно, что ногти оставили красные полумесяцы на ладонях.

Выдавила на лицо подобие улыбки — натянутой, неубедительной, но достаточной, чтобы не вызвать вопросов.

Толкнула дверь.

Несколько голов лениво повернулись, кто-то приветственно кивнул, кто-то даже не отвлёкся от своей кружки. Атмосфера была расслабленной, уставшей — команда с ночной вахты отдыхала перед следующим дежурством, и никто не ждал драмы.

Внутри было душно — низкий потолок давил, воздух густой от дыма трубок и испарений рома, фонари под балками отбрасывали тёплый, тусклый свет на лица матросов, что сидели вдоль стола.

Человек десять, может, двенадцать. Уставшие мужчины с красными глазами и небритыми щеками. Кто-то дремал, положив голову на скрещённые руки, кто-то курил, выпуская дым к потолку медленными кольцами, кто-то перебирал карты для следующей партии.

И в центре этой картины усталости и рутины, откинувшись спиной к стене на скамье, с кружкой рома в одной руке и полуулыбкой на губах, сидел он.

Лис.

Рубашка расстёгнута до середины груди, обнажая загорелую кожу и линию ключиц. Рукава небрежно закатаны до локтей. Волосы растрепаны так, будто он провёл рукой по ним сотню раз за ночь. Щёки чуть розовее обычного — не от жара, а от алкоголя, что окрасил кожу лёгким румянцем.

Глаза — серебряные, ясные, но с тем характерным блеском, что появляется после нескольких кружек хорошего рома, — смотрели на матроса слева, что рассказывал какую-то историю, размахивая руками.

Лис слушал, усмехался в нужных местах, качал головой, глотнул из кружки и сказал что-то в ответ, что вызвало новый взрыв смеха.

Он выглядел... обычно, расслабленно, беззаботно.

Ни следа белого огня

Просто Лис. Король Света, что бухал с командой после долгой ночи.

Что-то внутри меня дрогнуло, сквозь ярость прокралась неуверенность.

А если это действительно был просто сон? Если я ошибаюсь? Если сейчас подойду, обвиню его, а он посмотрит на меня с искренним непониманием?

Если весь этот стыд, весь этот гнев — только из-за собственного подсознания, что выдало желания, которые я прячу даже от себя?

Нет.

Нет, это был он, я знаю.

Я шагнула вперёд, обходя стол, и направилась к нему — медленно, спокойно, стараясь не привлекать внимания.

Он поднял взгляд, когда я оказалась в двух шагах, и улыбка стала шире — тёплая, радушная, без единого намёка на то, что между нами что-то изменилось.

— А, Аделин! — голос прозвучал легко, приветливо, с той лёгкой хрипотцой, что появляется от долгого разговора и алкоголя. — Доброе утро! Или уже день? Честно говоря, потерял счёт времени. Не спал всю ночь, знаешь ли.

Он похлопал ладонью по скамье рядом с собой.

— Садись, составь компанию! Ром у Рэдли отличный, она не жалеет для своих измученных матросов. И королей тоже, — добавил с усмешкой, подмигнув кому-то из команды.

Несколько матросов захихикали.

Я остановилась напротив него, не садясь, и натянутая улыбка на моём лице стала ещё более фальшивой.

— Нам нужно поговорить, — голос вышел ровнее, чем ожидала, тихо, но с нажимом, что не оставлял места для отказа.

Лис приподнял бровь, наклонив голову с любопытством, и в движении читалась лёгкая пьяная расслабленность.

— Поговорить? — переспросил он, сдув с лица рыжую прядь. — О чём таком важном с утра пораньше? Если о вчерашней игре — я выиграл честно, спроси любого. Вейрон сам подтвердит, хоть и был зол как демон.

Он глотнул из кружки, облизал губы.

— Или ты пришла, чтобы я научил тебя играть в Теневой Блеф? Могу устроить мастер-класс прямо сейчас, — усмехнулся, обводя стол взглядом. — Свидетелей достаточно.

Матросы снова захихикали, переглянулись.

— Не об игре, — выдавила я сквозь стиснутые зубы, и улыбка исчезла с моего лица.

Он изучал меня секунду — серебряные глаза скользнули по лицу, задержались на сжатых кулаках, вернулись к моим глазам, — и что-то в его взгляде изменилось. Стало внимательнее и острее.

Потом кивнул, будто понял.

— Ребята, — повернулся он к матросам, и голос стал мягче, почти извиняющимся, — дайте нам минутку, а? Дамы любят приватность для серьёзных разговоров. Знаете, как это бывает.

Матросы недовольно заворчали — кто-то пробормотал что-то про «всегда в самый интересный момент», кто-то тяжело вздохнул, — но поднялись, потягиваясь и зевая, забирая свои кружки и трубки.

Один за другим вышли, бросая на меня любопытные взгляды, и последний — старый боцман с седой бородой — прикрыл дверь за собой, оставив нас наедине.

Тишина обрушилась мгновенно, тяжёлая, наполненная невысказанным.

Лис откинулся назад, скрестив руки на груди, и улыбка не исчезла — стала чуть меньше, но всё ещё лёгкая и беспечная.

— Ну что, красавица, — протянул он, и голос был спокойным, почти ленивым, — о чём хотела поговорить? Я весь во внимании.

Я шагнула ближе, положила обе руки на стол, наклонилась к нему так, что расстояние между нашими лицами сократилось до нескольких дюймов.

— Ты был там, — голос вышел тихим, опасным, дрожащим от сдерживаемой ярости. — В моём сне. Ты пришёл. Использовал магию. Заставил меня делать...

Слова застряли в горле, стыд обжёг изнутри, не давая продолжить.

Лис нахмурился — искренне, будто действительно не понимал, о чём речь.

— В твоём сне? — переспросил он медленно, и брови сошлись на переносице. — Аделин, я... я не спал вообще. Всю ночь здесь просидел, можешь спросить у ребят. Мы играли в кости, потом в карты, потом просто пили и травили байки. Я физически не мог...

— Не ври мне! — рявкнула я, ударив ладонью по столу так сильно, что кружки подпрыгнули.

Он моргнул, и нахмуренность исчезла мгновенно, уступив место улыбке — той самой, лисьей, что обещала игру, загадку, что-то скользкое и неуловимое.

— Ах, вот оно что, — протянул он мягко, и в голосе зазвучал сарказм, переплетённый с чем-то тёплым, почти добрым. — Я тебе приснился. Ничего себе.

Он наклонился вперёд, подперев подбородок рукой, и серебряные глаза сверкнули озорством.

— Должен признаться, мне льстит. И что я делал в этом твоём сне? Что-то интересное, судя по тому, как у тебя щёки горят и дрожат руки?

— Ты знаешь, что делал, — прошипела я сквозь стиснутые зубы. — Перестань играть словами! Перестань увёртываться! Перестань врать!

Он рассмеялся — легко, беспечно, и звук эхом отразился от низкого потолка.

— Аделин, милая, — голос стал мягче, почти ласковым, но насмешка никуда не делась. — Сны — это просто сны. Подсознание, фантазии, то, что мы прячем глубоко, потому что боимся признать даже себе.

Он пожал плечами.

— Если я тебе приснился, делал что-то... эдакое... — усмешка стала шире, — ...может, это просто проявились твои желания? Ничего постыдного в этом нет. Все мы видим странные сны. Иногда очень странные.

Ярость вспыхнула так ярко, что на секунду я перестала соображать.

Рука метнулась вперёд сама, схватила его за ворот рубашки, притянула к себе резко, и наши лица оказались так близко, что я чувствовала запах рома от его дыхания, видела золотые искорки в серебре глаз.

Он не сопротивлялся. Просто позволил мне притянуть себя, и усмешка стала ещё шире.

— Ты ублюдок, — выдохнула я прямо в лицо ему, и голос дрожал. — Увёртываешься, играешь, врёшь мне в глаза и делаешь вид, что я сумасшедшая!

— Всегда, — согласился он легко, и в тоне не было ни капли вины. — Я фейри, красавица. Ложь, игра, увёртки — это то, что мы делаем. Это в нашей природе. Ты же знаешь.

И тут я увидела.

Взгляд упал ниже, на его грудь, обнажённую под распахнутым воротом рубашки, и там, на загорелой коже, на тонкой серебряной цепочке, висел медальон.

Круглый, размером с крупную монету, с резным узором, что переливался в тусклом свете фонаря — переплетение линий, символов, что казались знакомыми, древними.

Тот самый, что я видела во сне.

Когда он сидел в кресле, когда магия бушевала вокруг белым светом, когда маска Света пульсировала на лице.

Тот же. Абсолютно,

Рука сама метнулась вперёд — быстрее, чем он успел среагировать, — схватила медальон, дёрнула резко вниз.

Цепочка лопнула с тихим звоном, серебряные звенья рассыпались на пол, а медальон остался в моей ладони — тёплый от его кожи, тяжёлый, пульсирующий слабой магией.

Лис замер абсолютно. Усмешка мгновенно исчезла. Лицо стало пустым, напряжённым.

А потом — удар.

Волна эмоций обрушилась на меня с такой силой, что я задохнулась, пошатнулась, схватилась за край стола свободной рукой, удерживая равновесие.

Стыд. Жгучий, разъедающий, что скручивал внутренности и выжигал всё изнутри.

Желание. Тёмное, голодное, что пульсировало между ног, требовало прикосновения, близости, запретного.

Ярость. Чёрная, направленная на себя, на неё, на ситуацию, на то, что он не мог контролировать, на магию, что вырвалась наружу.

Вина. Острая, болезненная, за каждое слово, каждый приказ, каждую секунду, что он заставил её делать то, что никогда не должно было случиться.

И что-то ещё — сложное, многослойное, что невозможно было назвать одним словом.

Одержимость. Нужда в ней, что пугала его самого. Страх потерять. Страх ранить. Страх, что она узнает, насколько глубоко он увяз.

Всё его. Всё, что он прятал под масками, шутками, беспечностью.

Я задохнулась, отшатнулась, выпустила медальон, и он упал на стол, звякнув о дерево.

Лис смотрел на меня — не улыбаясь больше, не играя, просто смотрел, и в серебряных глазах плясало что-то обнажённое, уязвимое, что он не успел спрятать.

Потом выдохнул долго, медленно, откинулся назад на скамье, и расслабленность вернулась — но теперь я видела, насколько она наиграна, натянута, фальшива.

— Ладно, ладно, — голос прозвучал лениво, примирительно, но с краем усталости. — Ты меня поймала, красавица. Молодец, хорошая работа.

Он протянул руку, забрал медальон со стола медленным движением и спрятал в карман штанов.

И в ту же секунду завеса снова опустилась.

Связь оборвалась, поток эмоций исчез, словно кто-то захлопнул дверь, отрезав меня от всего, что я только что чувствовала.

Пустота, холод, ничего.

Он смотрел на меня спокойно, и усмешка вернулась — лёгкая, беспечная, защитная.

— Что хочешь услышать? — спросил он тихо, и в голосе не было издёвки, только усталость. — Признание? Извинения? Объяснения, почему я сделал то, что сделал?

Я стояла, тяжело дыша, и смотрела на него — на лицо, что вернулось к привычной маске беспечности, на серебряные глаза, в которых плясали отголоски чего-то, что он так старательно прятал.

Он признал.

Наконец-то признал.

Но вместо облегчения, которое должно было прийти, внутри бурлила смесь ярости, стыда и чего-то ещё — того самого жара, что я почувствовала через связь секунду назад, когда держала медальон.

Его желание. Его одержимость.

Она была настоящей. Такой же сильной, как моя, которую я боялась признать даже себе.

— Зачем? — голос вышел хрипло, сломанно. — Зачем ты это сделал?

Лис откинулся ещё дальше, запрокинув голову к стене, и на секунду закрыл глаза — жест усталости, что выглядел слишком человечным для кого-то, кто только что играл в игры.

— Потому что магия требовала выхода, — ответил он тихо, не открывая глаз. — После драки с Вейроном она бушевала. Демоны Света, что живут в этой силе, требовали... — он замолчал, сжав челюсти. — Они требовали тебя. Твоего тела. Твоего подчинения. Твоих криков.

Глаза открылись, и белое пламя мелькнуло на секунду перед тем, как он взял себя в руки.

— И у меня был выбор, — продолжил он ровно. — Прийти к тебе по-настоящему. Забрать долг силой, через магию, что подчинила бы твоё тело, даже если разум кричал бы «нет». — Пауза. — Или сделать это во сне.

Он наклонился вперёд, положил локти на колени, и взгляд стал пронзительным.

— Что, по-твоему, было меньшим злом, Аделин? Изнасиловать тебя наяву или дать нам обоим то, чего мы хотели, в месте, где это не имело последствий?

Слова ударили, как пощёчина.

— Я не... я не хотела... — начала я, но он оборвал резко.

— Хотела, — голос стал тверже. — Ты хотела так же сильно, как и я. Может, не признавала этого себе, но во сне... — усмешка вернулась, горькая, — ...во сне мы не можем лгать сами себе. Подсознание честнее сознания.

Он встал, обошёл стол и остановился передо мной — близко, но не касаясь.

— Я чувствовал твоё желание, Аделин. Через связь, что ты так старательно отрицаешь. Я знал, что ты думаешь обо мне в те ночи, когда не можешь уснуть. Знал, как пальцы скользят вниз, находят то место, что пульсирует моим именем.

Щёки вспыхнули так сильно, что кожа горела.

— Ты... ты не имел права... — выдавила я.

— Имел, — возразил он спокойно. — Ты должна мне долг. Последний. И я мог забрать его когда угодно, как угодно. — Пауза. — Но я выбрал сон. Выбрал место, где ты могла сказать «нет» и проснуться. Где твоё тело не было бы подчинено против воли.

Он протянул руку, коснулся моего подбородка кончиками пальцев, приподнимая так, чтобы я смотрела ему в глаза.

— Ты не проснулась, Аделин. Ты осталась. Ты сделала всё, что я просил. Ты кончала, крича моё имя. И знаешь, что самое смешное?

Голос упал до шёпота.

— Часть тебя рада, что это случилось. Часть тебя хочет, чтобы это повторилось. Снова и снова.

Я отшатнулась, вырвав подбородок из его пальцев.

— Ты ублюдок, — прошипела я.

— Уже говорила, — усмехнулся он. — Но честный ублюдок. В отличие от тебя, я не лгу себе о том, чего хочу.

Тишина повисла тяжёлая, наполненная невысказанным.

Потом я спросила то, что жгло язык с того момента, как поняла правду:

— Долг всё ещё действует?

Лис замер. Усмешка не исчезла, но стала другой — острее, опаснее.

Кивнул.

— Да, всё, что происходит во снах, не считается по законам магии фейри.

Он откинулся назад, скрестив руки на груди.

— Но знаешь что? — Голос стал мягче, почти задумчивым. — Я его прощаю.

Я моргнула, не веря.

— Зачем?

Лис усмехнулся — той самой лисьей усмешкой, что обещала подвох.

— Потому что ты верила, что это было по-настоящему. Пришла сюда готовая разорвать меня на части. Значит, в твоей голове долг уже выплачен. — Пауза. — А я не из тех, кто требует дважды за одно.

Он наклонился вперёд, и серебряные глаза сверкнули озорством.

— И потому что, красавица,

— Какие оправдания? — выдавила я.

— Те, что ты придумываешь для себя каждый раз, когда смотришь на меня слишком долго, — ответил он легко. — «Это из-за долга. Это магия. Это связь. Это что угодно, только не я сама хочу.»

Голос стал тише, интимнее.

— Так вот, Аделин, теперь долга нет. И оправданий больше нет. Когда ты придёшь ко мне — а ты придёшь, не сомневайся, — тебе придётся признать правду.

Он выпрямился, и усмешка стала торжествующей.

— Что это ты. Только ты. Твой выбор. Твоё желание.

Его рука легла на ручку двери, но он не открыл её сразу. Замер, спиной ко мне, и плечи напряглись под тонкой тканью рубашки.

Тишина растянулась — долгая, тяжёлая.

Потом он выдохнул, опустил руку и медленно развернулся.

Усмешка исчезла. Лицо стало серьёзным, открытым — без масок, без игр, без той беспечности, что он носил как броню.

— Знаешь что, Аделин, — голос прозвучал тихо, устало, — наверное, ты заслуживаешь настоящей честности, хоть раз.

Он прислонился спиной к двери, скрестив руки на груди, и серебряные глаза смотрели прямо, не отводя взгляда.

— Эти дни... с тех пор, как мы на корабле... я играл по твоим правилам, — начал он медленно, словно подбирая слова. — Отдалился от тебя, не давил. Старался лишний раз не пересекаться. Был максимально... — он замолчал, поморщившись, — ...безопасным, предсказуемым, не тем, кем являюсь на самом деле.

Пауза, и он провёл рукой по волосам, взъерошив их ещё сильнее.

— Ты дала понять ещё в моём Дворе, что не хочешь ничего между нами. Что едешь за Джаспером. Что я — временная неприятность, которую нужно перетерпеть, пока не вернёшь своего возлюбленного и не разорвёшь связь.

Слова не звучали обвиняюще, просто констатировали факт.

— И я принял это, — продолжил он тише. — Решил дать тебе пространство. Не лезть туда, куда не зовут. Держать связь закрытой. Не использовать то, что чувствую через неё, против тебя или для своей выгоды.

Он оттолкнулся от двери, шагнул ближе.

— Я старался, Аделин. Честное слово фейри. Старался быть тем, кого ты могла бы терпеть рядом без отвращения.

Голос стал жёстче.

— Но вчера... после этой чёртовой игры... когда он перешёл границы...

Я моргнула.

— Границы? — переспросила я тихо. — Какие границы?

Лис усмехнулся — холодно, без тени веселья.

— Вейрон захотел большего, — ответил он просто. — Сблизиться с тобой. Показать себя с лучшей стороны, пока я, по его мнению, веду себя как безразличный ублюдок.

Пауза, и серебряные глаза вспыхнули чем-то тёмным.

— И я понял, что больше не хочу играть по твоим правилам. Отступать, прятаться, делать вид, что мне всё равно.

Он шагнул ещё ближе, и голос упал до шёпота.

— Потому что мне не всё равно, Аделин, совсем. И мне хватает твоего невидимого Джаспера, что стоит между нами как проклятый призрак.

Слова ударили, выбили воздух из лёгких.

— Я не... — начала я, но он оборвал, подняв руку.

— Не надо, — голос стал мягче. — Я не прошу тебя выбирать меня вместо него. Не прошу обещаний, клятв или чего-то ещё, что связывает навечно.

Он усмехнулся.

— Мне не нужна твоя любовь, Аделин. Не нужны обязательства. Я не из тех, кто цепляется за одного человека на века и строит планы на будущее.

Серебряные глаза сверкнули.

— Я просто хочу сейчас. Эти дни, эти ночи. Тебя — настоящую, без оправданий и самообмана. Вот и всё, что я хочу. Момент, честность, не больше.

Пауза.

— Поезжай за своим Джаспером. Найди его. Живи с ним долго и счастливо, если захочешь. — Пожал плечами. — Но оставшиеся дни до того, как мы доберёмся до Карброка... я буду тем, кто я есть на самом деле.

Он достал медальон из кармана, покрутил между пальцев.

— Я буду использовать нашу связь, — сказал он тихо, и в голосе не было угрозы, только честность. — В полной мере. Буду чувствовать твои эмоции. Твои желания. Твой гнев, твой страх, твоё возбуждение, когда смотришь на меня и думаешь, что я не замечаю.

Щёки вспыхнули, но я не отвела взгляда.

— И буду приходить к тебе во снах, — добавил он мягче. — Не каждую ночь, не всегда, но когда почувствую, что ты хочешь этого, даже если не признаёшь себе.

Он шагнул вплотную, и расстояние между нами сократилось до дюйма.

— Считай это честным предупреждением, — прошептал он. — Я больше не буду безопасным. Не буду держаться в стороне. Не буду притворяться, что связь между нами не существует.

Голос стал ещё тише, интимнее.

— Я буду бороться за каждую секунду твоего внимания. За каждый взгляд. За каждую мысль обо мне, что проскальзывает в твоей голове, когда ты одна.

Пауза, и он наклонился так, что губы почти касались моего уха.

— И когда мы доберёмся до Карброка, когда ты найдёшь своего Джаспера... — Я отпущу тебя.

Он отстранился, и усмешка вернулась — но теперь в ней читалась не насмешка, а что-то другое. Решимость и вызов.

— Это честно? — спросил он тихо.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и сердце колотилось так громко, что заглушало всё.

Честно?

Это самая безумная, самая опасная, самая...самая честная вещь, что он мог сказать.

— Ты ублюдок, — выдавила я хрипло.

Он рассмеялся — легко, искренне.

— Уже третий раз за утро, — заметил он. — Но на этот раз звучит почти как комплимент.

Развернулся, открыл дверь.

— А теперь, красавица, иди в свою каюту. Отдохни, подумай, прими то, что я сказал.

Голос стал мягче.

— И приготовься, потому что следующий сон, в который я приду... — он обернулся через плечо, и серебряные глаза полыхнули, — ...ты не захочешь просыпаться.

И вышел, закрывая дверь за собой.

Я осталась стоять посреди кают-компании, и мысли путались, сердце билось бешено, а между ног пульсировал предательский жар.

Он объявил войну.

Честную. Открытую.

И самое страшное...

...я не была уверена, что хочу сопротивляться.

Глава 12

Я стояла посреди пустой кают-компании, и тишина давила на плечи тяжёлым грузом, выжимая из лёгких последний воздух. Запах табачного дыма и рома всё ещё висел в воздухе, смешиваясь с чем-то более тонким — ароматом кедра и моря, что остался после него.

Он ушёл.

Просто взял и ушёл, бросив слова, что перевернули всё с ног на голову, оставив меня здесь — одну, запутавшуюся, не знающую, что чувствовать.

Ярость? Страх? Возбуждение от того, что он обещал?

Всё смешалось в комок, который застрял где-то между горлом и грудью, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть до конца.

Я больше не буду безопасным.

Слова эхом отдавались в голове, не давали забыть, цеплялись за разум крючками.

Он объявил войну. Честную, открытую, без правил, кроме одного — он будет бороться за каждую секунду моего внимания.

И самое страшное...

...я не знала, хочу ли я, чтобы он проиграл.

Мысль пришла тихо, вкрадчиво, змеёй, что скользнула в голову и обвилась вокруг, не давая прогнать.

Я провела дрожащими руками по лицу, по волосам — всё ещё растрепанным от сна, липким от пота, что высох на коже.

Нужно уйти отсюда. Вернуться в каюту, переодеться. Собраться с мыслями и забыть.

Последнее прозвучало жалко даже в собственной голове, потому что забыть было невозможно.

Не после того, что он сказал. Не после того, что я почувствовала через связь, держа медальон в руке.

Его стыд. Его желание. Его одержимость.

Настоящие, обнажённые, без масок и игр.

Я резко развернулась — слишком резко, мир качнулся, поплыл по краям, — и зашагала к двери, толкая её с силой, что была излишней.

Коридор встретил прохладой и полутьмой. Тишина, нарушаемая только скрипом дерева под ногами и далёким плеском волн о борта.

Я шла быстро, почти бежала, мимо чужих кают, мимо лестницы, ведущей наверх, к своей двери.

Толкнула её, ворвалась внутрь, захлопнула за собой и оперлась спиной о холодное дерево.

Вдох. Выдох. Ещё один.

Сердце билось так громко, что слышала пульс в ушах, в висках, в горле.

Каюта была такой, какой я её оставила — смятая койка, сбитое в ком одеяло, подушка на полу. След той ночи, того сна, что я пыталась убедить себя был просто сном.

А теперь знала правду.

Он был там, приходил, смотрел, приказывал.

И я... боги, я делала всё, что он велел.

Жар залил щёки снова, полыхнул по шее, груди, разлился вниз, к тому месту, что предательски пульсировало влажностью с того момента, как его голос упал до шёпота в кают-компании.

Я буду приходить к тебе во снах.

Обещание, угроза. Что-то среднее между ними.

Я оттолкнулась от двери, прошла к тазу с водой на столике у иллюминатора. Плеснула холодной водой на лицо — один раз, второй, третий, — пока кожа не онемела, а мысли не стали чуть яснее.

Посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале над столиком.

Бледное лицо, тёмные круги под глазами, губы сжаты в тонкую линию. Волосы растрепаны, прилипли к вискам влажными прядями.

Незнакомка смотрела в ответ.

Та, что кричала имя фейри во сне. Та, что кончала от его приказов. Та, что не знала больше, кто она и чего хочет.

Когда ты придёшь ко мне — а ты придёшь, не сомневайся — тебе придётся признать правду.

Его слова вернулись, ударили снова.

Что это ты. Только ты. Твой выбор. Твоё желание.

— Нет, — прошептала я своему отражению. — Я не приду. Не приду, потому что это безумие. Потому что я еду за Джаспером. Потому что...

Слова застряли в горле, не желая выходить дальше.

Потому что я боюсь признать, что хочу этого.

Мысль пришла тихо, честно, болезненно.

Я хочу, чтобы он пришёл снова. Хочу услышать его голос, бархатный и властный, что приказывает делать вещи, о которых я никогда не осмелилась бы подумать наяву. Хочу увидеть белый огонь в его глазах, что смотрит на меня так, будто я — единственное, что имеет значение в этом мире.

Хочу почувствовать себя... нужной, желанной. Не просто охотницей, инструментом Ордена, не тенью, живущей в ожидании момента, когда вернёт возлюбленного.

А кем-то, кого хотят. Кем-то, за кого готовы бороться.

Слёзы жгли глаза, но я яростно моргнула, прогоняя их.

Не сейчас. Не здесь.

Я отвернулась от зеркала, прошла к койке и опустилась на край. Провела рукой по смятым простыням — холодным теперь, пропитанным запахом пота и чего-то ещё, о чём не хотела думать.

Нужно переодеться, сменить бельё, выйти на палубу и отвлечься.

Забыть.

Последнее звучало всё более жалко с каждым повторением.

Я медленно встала, стянула тунику через голову — ткань прилипла к влажной коже, сопротивлялась, — бросила на пол.

Расстегнула штаны, стянула их вместе с бельём, пока не осталась обнажённой посреди каюты.

Холодный воздух коснулся кожи, заставил поёжиться, но я не торопилась одеваться.

Просто стояла, обхватив себя руками, и смотрела в иллюминатор, где за мутным стеклом плескалось серо-синее море — бескрайнее, безразличное к человеческим драмам, что разворачивались на крохотном судне посреди его просторов.

Сколько дней осталось до Карброка? Шесть? Семь? Неделя в лучшем случае — та самая неделя, в течение которой он обещал быть тем, кто есть на самом деле, не прятаться за масками и играми. Неделя, в течение которой мне придётся бороться не только с ним, но и с той частью себя, что хотела сдаться, позволить случиться тому, что обещало и огонь, и пепел.

Я закрыла глаза, выдохнула долго и медленно, пытаясь успокоить сердце, что билось слишком быстро.

Справлюсь. Должна справиться, потому что в конце этого пути ждёт Джаспер — мой Джаспер, что верил в меня, ждал, надеялся на возвращение. И я не имею права предать его из-за чего? Из-за фейри, что играет в игры? Из-за Короля Света, для которого я — просто очередное развлечение на скучном пути?

Он сам сказал — не хочет любви, обещаний, чего-то вечного. Только момент, только сейчас, и это всё, что он может предложить.

А я... я хочу большего, не так ли?

Вопрос повис без ответа, эхом отдаваясь в пустоте каюты.

Я открыла глаза, подошла к сундуку у изножья койки и достала чистую тунику вместе со штанами. Оделась медленно, методично — застёгивая каждую пуговицу, затягивая каждый шнурок с той педантичной тщательностью, что помогала собраться, вернуть подобие контроля над собой и ситуацией.

Пристегнула ремень с клинками, и привычный вес оружия на бёдрах успокоил, напомнил, кто я на самом деле.

Охотница, та, что едет за своим, за тем, кто ждёт спасения. Не та, что думает о серебряных глазах фейри и обещаниях, что звучали как

Я провела рукой по волосам, собрала их в хвост на затылке и закрепила кожаным шнурком, потом посмотрела на своё отражение в маленьком зеркале над умывальником.

Лучше. Собраннее. Больше похоже на ту, кем я должна быть, а не на ту, кем становлюсь рядом с ним.

Выдохнула снова, убеждая себя в последний раз: справлюсь, переживу эту неделю, и потом всё вернётся на свои места — правильные, понятные, безопасные.

Я направилась к двери, толкнула её и вышла в коридор, решив подняться наверх, на свежий воздух, подальше от запахов, воспоминаний и мыслей, что не давали покоя.

Подальше от него — хотя бы ненадолго, хотя бы до тех пор, пока не соберу осколки контроля, что он так легко разбил одними словами.

***

Палуба встретила ярким солнцем, что било прямо в глаза, заставляя щуриться и прикрывать лицо ладонью. Ветер налетел следом — тёплый, солёный, трепал волосы, забивался под одежду, прогонял остатки затхлости из лёгких.

День был в полном разгаре. Солнце висело высоко, почти в зените, заливая палубу золотым светом, что отражался от белых досок, от парусов, натянутых ветром, от волн, что плескались о борта мерным ритмом.

Команда работала. Обычная корабельная жизнь, рутина, что не прекращалась ни на день.

Я прошла к борту, подальше от суеты, и оперлась о перила, глядя на море.

Спокойное сегодня. Волны низкие, почти ласковые, и корабль скользил по ним легко, без той тряски, что была в первые дни.

Вдохнула глубоко, наполняя лёгкие солёным воздухом.

Лучше. Здесь лучше.

Голоса матросов, скрип такелажа — всё это отвлекало, не давало мыслям закручиваться в спираль.

— Аделин!

Голос Эша — юнги — донёсся справа, и я обернулась.

Мальчишка бежал ко мне, размахивая руками, улыбался от уха до уха.

— Ты в порядке? — спросил он, останавливаясь рядом и переводя дыхание. — Утром ты была такая... злая. Я испугался, честно.

Вина кольнула.

— Прости, — сказала я тихо. — Не хотела тебя пугать. Просто... страшный сон.

— Понятно, — кивнул он серьёзно, хоть в глазах всё ещё плясало любопытство. — У взрослых иногда бывают страшные сны. Мама говорила.

Пауза, и он наклонил голову.

— Хочешь помочь мне с парусами? Боцман велел проверить малый грот, а мне одному не справиться. Ты же умеешь лазить, да?

Предложение застало врасплох.

— Я... не знаю, Эш, я никогда...

— Научу! — перебил он радостно. — Это просто! Главное не смотреть вниз и держаться крепко. Пошли!

Он схватил меня за руку и потащил к мачте, не дожидаясь ответа.

Я засмеялась — первый раз за утро, коротко, но искренне, — и позволила ему увлечь себя.

Отвлечение. Мне нужно было отвлечение.

И может быть, высоко над палубой, среди парусов и ветра, мысли наконец оставят меня в покое.

Хотя бы ненадолго.

***

Следующие несколько часов прошли в работе.

Эш оказался терпеливым учителем — показывал, как завязывать узлы на высоте, как держаться за ванты одной рукой, работая второй, как читать натяжение паруса по звуку ткани на ветру.

Я училась быстро, руки вспоминали навыки, что когда-то отрабатывала в Ордене — лазание по деревьям, балансировка на узких ветвях, работа с верёвками.

Высота не пугала. Наоборот — здесь, над палубой, с ветром в лицо и бескрайним морем вокруг, что-то внутри расслаблялось.

Словно мир стал проще, яснее. Только я, парус, ветер. Ничего лишнего.

— Молодец! — крикнул Эш снизу, когда я закончила проверять последний узел на малом гроте. — Быстрее, чем я в первый раз!

Я улыбнулась, спускаясь вниз по вантам — медленно, осторожно, проверяя каждую точку опоры, — и ноги коснулись палубы с облегчением.

Руки болели, ладони горели от трения о верёвки, но боль была приятной, честной.

Та, что приходит от работы, от усилия, от того, что ты сделал что-то полезное.

— Спасибо, — сказала я, отряхивая руки. — Было... хорошо.

— Да ладно! — Эш махнул рукой. — Тебе спасибо! Теперь боцман не будет орать на меня за несделанную работу.

Он подмигнул и убежал, напевая какую-то матросскую песенку. Я осталась стоять, глядя ему вслед, и улыбка не исчезла сразу.

Хорошие люди. На этом корабле хорошие люди.

Фейри, поправил внутренний голос. Не люди.

Но разница начинала размываться.

Я провела рукой по лицу, вытирая пот со лба, и направилась обратно к борту, намереваясь просто постоять, подышать, насладиться моментом покоя.

Но не успела сделать и трёх шагов, как услышала голос.

— Аделин.

Низкий, знакомый, бархатный.

Я замерла, не оборачиваясь, и сердце ухнуло вниз.

Он здесь.

Конечно здесь. Это его корабль. Его команда. Куда я думала сбежать?

Я медленно развернулась.

Лис стоял у капитанского мостика, в паре десятков футов от меня. Рубашка всё та же — белая, расстёгнутая, рукава закатаны. Волосы сверкали на солнце медью и золотом.

Серебряные глаза смотрели прямо на меня — спокойно, без той интенсивности, что была утром, но достаточно внимательно, чтобы я почувствовала взгляд кожей.

Рядом с ним стояла Рэдли — розовые волосы развевались на ветру, на лице улыбка, — что-то говорила ему, жестикулируя, но он не отвечал.

Просто смотрел на меня.

Секунда растянулась.

Две.

Потом он кивнул — едва заметно, почти незаметно, — и отвернулся, возвращаясь к разговору с Рэдли.

Вот и всё.

Никаких игр, никаких провокаций, никаких попыток подойти, заговорить, давить.

Просто... признание моего присутствия и возвращение к своим делам.

Я выдохнула, не осознавая, что задерживала дыхание.

Странно.

Утром он объявил войну, обещал не быть безопасным, не давать покоя. А сейчас... вёл себя так, будто ничего не изменилось.

Может, это часть игры?

Или он действительно даёт мне пространство, время переварить то, что сказал?

Ответа не было.

Я отвернулась, направляясь к борту, и постаралась не думать о том, что чувствую разочарование.

***

День тянулся медленно.

Я помогала там, где могла. Подавала инструменты плотнику, таскала канаты для боцмана, училась различать команды, выкрикиваемые с капитанского мостика. Команда приняла меня как свою — шутили, подбадривали, рассказывали байки во время коротких перерывов на отдых.

Вейрона я ни разу не видела за весь день. Может, избегает, а может, стыдно после вчерашней драки.

Мне тоже было неловко за то, что стала причиной конфликта, за то, что позволила себе слишком сблизиться, дала надежды, которые не собиралась оправдывать. Но он не появлялся, и я не искала встречи. Так проще — для всех.

Лис тоже держался на расстоянии.

Я видела его краем

Странно, учитывая утренние слова.

Или именно так выглядит его версия войны?

Молчаливое присутствие, ожидание, давление через саму возможность того, что он может подойти в любой момент, сказать что-то, что перевернёт всё снова. Я не знала, и это нервировало больше, чем если бы он действовал открыто.

Но в один момент дистанция сломалась.

Я несла тяжёлый моток каната к носу корабля, где боцман чинил снасть — канат был толстый, грубый, царапал ладони, несмотря на мозоли, что появились за дни работы на палубе. Я не заметила, как ступила на мокрую доску. Нога соскользнула, я вскрикнула, падая назад, канат выпал из рук, мир накренился.

Сильные руки подхватили меня за талию, остановили падение.

Я замерла, прижатая к чьей-то груди, и запах кедра и моря ударил в голову прежде, чем я осознала, кто держит меня. Нет. Медленно подняла взгляд.

Серебряные глаза смотрели вниз — внимательно и пристально.

Лис держал меня, одна рука на талии, вторая под лопатками, и расстояние между нами было ничтожным. Я чувствовала его дыхание на коже, тепло его тела, твёрдость мышц под рубашкой.

— В порядке? — голос вышел тихо и хрипло.

Я кивнула, не в силах говорить.

Секунда растянулась в две…три.

Его взгляд упал на мои губы, задержался. Рука на талии сжалась крепче.

Потом он выдохнул долго, отпустил меня и отступил на шаг.

— Осторожнее, — сказал он, и голос стал ровнее. — Палуба скользкая после утренней мойки.

Наклонился, поднял канат, что я уронила, протянул мне. Пальцы коснулись моих, когда я взяла канат, и вспышка жара прошла по коже. Он почувствовал — я видела, как дрогнули его глаза, как челюсть сжалась.

Потом развернулся и быстро не оглядываясь ушёл.

Я стояла, тяжело дыша, и руки дрожали. Он коснулся. Держал. Смотрел на мои губы. И ушёл.

Связь дрогнула — слабо, почти неуловимо, — но я почувствовала. Его желание, тёмное, голодное, что он подавил усилием воли.

Он едва держится.

Мысль не утешила — наоборот, разожгла что-то внизу живота, что я отчаянно пыталась игнорировать.

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в оттенки оранжевого и розового, я устала так, что ноги еле держали.

Я вернулась в каюту, когда матросы начали готовиться к ужину, решив сегодня его пропустить. Не было сил сидеть в кают-компании, улыбаться, отвечать на вопросы, делать вид, что всё в порядке.

Проще поесть в одиночестве..

Я закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и сомкнула веки. Тишина окутала, приглушая далёкий гул голосов, плеск волн.

Хорошо.

Я оттолкнулась от двери, прошла к койке и села на край, ощущая, как ноют мышцы после дневной работы. Стянула сапоги, размяла затёкшие ступни, потом избавилась от остальной одежды — ткань прилипла к коже солёной плёнкой, и сбросить её было облегчением.

На столике у иллюминатора ждал таз с водой. Я зачерпнула ладонями — первое прикосновение обожгло, заставило вздрогнуть от резкого холода. Плеснула на лицо, и ледяные капли прогнали жар и отрезвили. Намочила тряпку, провела по шее, потом обтерла плечи, грудь, живот, смывая дневную грязь и вместе с ней усталость.

Достала из сундука пижаму — мягкую льняную рубашку и штаны, — натянула на влажное тело. Ткань впитала последние капли, окутала запахом лаванды, что Кейт спрятала между складками.

Забралась под одеяло, зарылась в его тепло и закрыла глаза.

Усталость утянула вниз почти мгновенно — в темноту без снов, без мыслей, без обещаний, что ждали завтра.

Только покой и тишина.

***

Я проснулась от ощущения, что кто-то наблюдает. Резкий, животный инстинкт поднял меня из сна за секунду, заставив сердце бешено колотиться, а дыхание сбиться в хаотичный ритм.

Каюта тонула в темноте — той густой, бархатной тьме, что бывает только в море, вдали от городских огней. Лишь тонкая полоска лунного света пробивалась сквозь иллюминатор, рисуя серебряную дорожку на полу. Она качалась в такт движению корабля, живая и призрачная.

Я медленно села, вглядываясь в углы комнаты, пытаясь уловить хоть что-то — тень, силуэт, дыхание. Ничего.

Но успокоиться не получалось.

Кожа покрылась мурашками, а в груди поселилось странное, тревожное чувство — будто что-то изменилось, сдвинулось с привычного места, хотя всё выглядело как обычно.

Никого здесь не было, я одна.

Так почему каждая клетка тела кричала об обратном?

Я провела рукой по лицу, пытаясь прогнать остатки сна и иррационального страха, что липли к разуму как паутина. Просто кошмар — после такого дня, после утренних слов Лиса, после того, что он обещал, неудивительно, что нервы на пределе.

Я легла обратно, натягивая одеяло до подбородка и заставляя себя дышать медленно, глубоко. Считала вдохи и выдохи, пока сердцебиение не начало замедляться.

Всё в порядке. Ничего не происходит. Просто усталость и напряжение.

Но едва я начала проваливаться обратно в сон, едва мышцы начали расслабляться, как почувствовала.

Связь.

Она дрогнула — слабо, почти неуловимо, как струна, которой едва коснулись. А потом вспыхнула ярче, натянулась, задрожала от чего-то, что шло с другого конца. Из той точки, где находился он.

И в меня хлынула эмоция.

Голод.

Жгучий, тёмный, всепоглощающий — настолько интенсивный, что воздух застрял в горле. Между ног мгновенно пульсировало влажностью, как будто моё тело отреагировало быстрее разума, узнав источник этого чувства прежде, чем я успела осознать.

Не моё. Его.

Где-то на корабле, отделённый от меня палубами и стенами, он не спал. Думал обо мне. Хотел — так сильно, что это прорывалось через связь волнами. Невозможно было игнорировать. Невозможно было закрыться и спрятаться.

Я задохнулась, сжимая одеяло в кулаках. Боги, что он делает? Сейчас, в середине ночи, он посылает это через связь, заставляет чувствовать каждую каплю своего желания, каждую волну голода, что разрастался, становится сильнее с каждой секундой.

Он не пришёл. Не вторгся в мои сны, как угрожал. Даже не постучал в дверь.

Просто позволил мне почувствовать, что он не спит. Что он хочет. Что держится на расстоянии через силу воли, хотя каждая клетка его тела требует другого.

И этого оказалось достаточно, чтобы разжечь огонь, что начал пожирать изнутри, расползаться по венам жидким пламенем.

Я сжала бёдра вместе, отчаянно пытаясь игнорировать пульсацию, что нарастала с каждой секундой, становилась невыносимой. Требовала внимания и облегчения.

Но связь не отпускала

Ещё одна волна — сильнее предыдущей. Жарче, темнее.

Образы всплывали сами собой, непрошенные, яркие до болезненности. Его руки на моей коже, что скользят по бёдрам, сжимают, оставляют след огня. Его губы на шее, что целуют, прикусывают, спускаются ниже. Его голос — бархатный, хриплый, тот самый, что звучал в моих снах, — шепчет приказы, от которых невозможно отказаться, невозможно не подчиниться.

Я тихо застонала, зажмурившись и кусая губу до боли. Пыталась удержать звуки внутри, пыталась сопротивляться тому, что требовало тело.

Нет, я не сдамся. Не дам ему этого удовлетворения — знать, что он сломал меня без единого прикосновения, без единого слова, только силой своего желания, пропущенного через эту проклятую связь.

Прекрати. Пожалуйста, прекрати.

Но он не прекращал.

Волна за волной, желание накатывало через связь, смешивалось с моим собственным — тем, что я пыталась игнорировать, подавлять, запереть глубоко внутри. Усиливало его. Закручивало в спираль, что тянула всё глубже в бездну, откуда не было возврата.

Рука сама потянулась вниз, скользнула под одеяло, несмотря на все попытки остановиться.

Нет. Нет, я не должна.

Но тело больше не слушало разум. Оно требовало, умоляло, кричало о необходимости облегчения. И воля, что держала меня весь день, треснула, начала рассыпаться под напором.

Пальцы скользнули под край тонкой рубашки, коснулись разгорячённой кожи живота. Даже это простое прикосновение отозвалось волной удовольствия, что заставила выгнуться и задохнуться.

На мгновение замерли. Последняя попытка удержаться, сохранить контроль.

И тут пришла ещё одна волна — самая сильная, самая тёмная. Она обрушилась с такой силой, что сопротивление просто испарилось, растворилось в жаре, что охватила всё тело.

Я сдалась.

Рука скользнула ниже, нашла влажность, что предательски росла с каждой секундой, стала почти неприличной. Коснулась — едва, осторожно, как будто всё ещё боясь признать, что делаю это.

Вспышка удовольствия взорвалась. Прокатилась по телу от макушки до пяток, выбила тихий стон, что я попыталась задушить, зажав свободную руку на рту.

И в ту же секунду связь полыхнула ярче — настолько ярко, что я физически почувствовала его реакцию, его триумф. Ту тёмную, хищную радость от осознания того, что я коснулась себя, что сломалась, не выдержала его игры.

Ублюдок.

Но пальцы продолжали двигаться — сначала медленно, потом быстрее, находя ритм, что заставлял бёдра непроизвольно подаваться навстречу каждому касанию, каждому круговому движению.

Образы возвращались снова — более яркие, более реальные теперь, когда я перестала сопротивляться. Лис, склонившийся надо мной, с серебряными глазами, что горят белым пламенем. Его рука, что заменяет мою, скользит между ног уверенно, знает каждую точку, что заставляет меня кричать. Его голос у самого уха, что шепчет грязные вещи, приказывает не останавливаться, продолжать, кончить для него.

Я закусила подушку, заглушая стоны, что рвались из горла всё громче, настойчивее. Удовольствие приближалось к пику, накручивалось туже и туже, готовое взорваться в любую секунду.

И через связь я чувствовала он тоже был на грани. Напряжение, что пульсировало с его стороны, почти физическое, почти осязаемое.

Мы шли к краю вместе.

И когда оргазм накрыл, выбив из груди крик, что я едва успела заглушить подушкой, — я почувствовала, как он тоже сорвался. Волна его разрядки прокатилась через связь одновременно с моей, смешалась, усилила, растянула удовольствие так, что казалось — оно не закончится никогда.

Я содрогалась, выгибаясь на койке, зажмурившись так сильно, что перед глазами вспыхнули искры.

А потом — тишина.

Связь дрогнула в последний раз и затихла, словно он отпустил её, отстранился, вернулся в своё пространство.

Я лежала, уставившись в потолок незрячим взглядом, пыталась отдышаться, пыталась осознать, что только что произошло.

Он выиграл.

Даже не появившись. Даже не сказав ни слова.

Просто позволив мне почувствовать его желание — и этого было достаточно, чтобы я сломалась, сделала то, что обещала себе не делать.

Ярость вспыхнула — горячая, выжигающая стыд, что липнул к коже.

Хватит.

Хватит этой игры, хватит сопротивляться, хватит ломаться по ночам, одной, стыдясь себя.

Мысль пришла чёткая, холодная, почти логичная:

Он хочет меня? Пусть получит.

Я хочу его? Получу.

Переспим, выпустим пар и это закончится. Это просто секс, просто физиология, ничего больше.

Дам ему то, что он хочет, дам себе то, что хочу я — и всё. Победа принесёт ему удовлетворение, и он отпустит меня. Ведь сладок, только запретный плод.

Логично, разумно, взрослое решение.

По крайней мере, именно так я убеждала себя, резко садясь на койке и не давая времени передумать.

***

Босиком, с растрепанными волосами, всё ещё дрожащая после оргазма, что он вытянул из меня через проклятую связь, — я вышла в коридор, не позволяя себе думать, сомневаться, останавливаться.

Тихо, темно. Корабль спал, погружённый в ту глубокую тишину, что бывает только в предрассветные часы, когда даже море затихает.

Я шла быстро — мимо чужих дверей, мимо лестницы, ведущей наверх, к его каюте в конце коридора, — и с каждым шагом повторяла про себя как мантру:

Переспим, выпустим пар и всё закончится. Это просто секс. Ничего личного.

Остановилась перед его дверью, и сердце колотилось так громко, что слышала пульс в ушах, в висках, в горле.

Вдох. Выдох.

Рука поднялась, застыла в воздухе на секунду — последний момент, когда ещё можно развернуться, уйти, притвориться, что ничего не было.

Последний шанс.

Я толкнула дверь.

Она не была заперта, поддалась легко, беззвучно, словно приглашая войти, словно он знал, что я приду, и оставил путь открытым.

Шагнула внутрь, и лунный свет из большого иллюминатора залил каюту серебром, рисуя чёткие тени на полу, на стенах, на огромной кровати у дальней стены.

И на нём.

Лис лежал на кровати — на боку, рука под головой, и усмешка играла на губах. Та самая, лисья, хищная, что обещала игру, подвох, что-то опасное и неизбежное.

Он ждал.

Конечно ждал. Ублюдок знал, что я приду.

И он был почти обнажён.

Только штаны — тёмные, мягкие, сидели низко на бёдрах, так низко, что обнажали линию тазовых костей, дорожку рыжих волос, что тянулась вниз и исчезала под поясом.

Серебряные глаза, светящиеся в темноте, скользнули по мне — медленно, оценивающе, от растрепанных волос до босых ног, задерживаясь на тонкой пижаме, сквозь которую проступали очертания тела.

— Так быстро, красавица? — голос прозвучал мягко, с той ленивой насмешкой, что взрывала ярость. — А я ведь даже ещё не начал.

Я

— Заткнись, — процедила я сквозь стиснутые зубы. — Просто... заткнись. Ты хотел этого и вот я здесь. Трахнемся и покончим с этим.

Он медленно, грациозно приподнялся на локте, и усмешка стала шире и острее.

Мышцы живота напряглись при движении, рельеф стал ещё более чётким, и я прокляла себя за то, что взгляд скользнул вниз, задержался на секунду на линии, что вела от груди к животу, к поясу штанов.

— Трахнемся и покончим с этим, — повторил он мои слова, качая головой, и в голосе прозвучала издёвка, завёрнутая в бархат. — Боги, как романтично.

Встал с кровати — одним плавным движением, без усилия, — и я задохнулась, не в силах оторвать взгляда.

Боги.

Он был... совершенен. В той опасной, хищной манере, что заставляла сердце биться быстрее, дыхание сбиваться.

Высокий, жилистый, каждая мышца под кожей двигалась плавно, координированно, как у бойца, что знает своё тело до последней клетки.

Он прошёл мимо меня — так близко, что я почувствовала тепло его тела, запах, что ударил в голову и одурманил.

Корица и дым костров. Что-то ещё — мускус, пряность, что была его, уникальной, незабываемой.

Я прикрыла глаза на мгновение, вдохнула глубоко, не в силах остановиться, и проклятая влажность между ног усилилась, пульсировала в такт сердцу.

Нет! Соберись!

Он подошёл к небольшому столику, налил себе виски.

Мышцы спины перекатывались под кожей при каждом движении. Лопатки, плечи, линия позвоночника — всё было чётко, красиво, опасно.

— Хочешь? — предложил он, не оборачиваясь, и голос был ровным, почти безразличным.

— Нет, — выдавила я, и голос вышел хрипче, чем хотела. — Я пришла не за этим.

— Знаю, — он глотнул, поставил стакан на столик с тихим звоном стекла о дерево. — Пришла трахнуться, ты же сказала.

Обернулся, оперся о край стола, скрестив руки на груди.

— Только вот в чём дело, красавица, — голос был ровным, почти безразличным, но в серебряных глазах плясало что-то острое, что заставило меня замереть, — я не хочу с тобой трахаться.

Слова ударили как пощёчина, выбив из лёгких воздух.

— Что?

— Ты слышала. Не хочу. Не так. Не из злости, не из желания «покончить».

Сделал ещё один глоток, не отрывая взгляда.

— Видишь ли, у меня есть стандарты, — продолжил он, и усмешка вернулась, но теперь в ней читалось что-то холодное. — Низкие, согласен. Но они есть. И один из них — не спать с женщинами, которые воспринимают это как обязанность.

— Это не... — начала я, но он перебил, подняв руку.

— Обязанность? — переспросил он, наклоняя голову, и волосы упали на лоб, скрыв один глаз. — Тогда что? Месть? Способ вернуть контроль? Доказать себе, что это ничего не значит?

Поставил стакан, оттолкнулся от стола и подошёл ближе — медленно, каждый шаг отмерен, рассчитан.

— Аделин, я фейри, — сказал он, останавливаясь в шаге от меня, и голос стал тише, интимнее. — Мне триста лет. Я спал с сотнями, может, тысячами. И знаешь, что я понял за все эти годы?

Он не ждал ответа, продолжил:

— Секс из злости — худший секс для обоих. Ты пожалеешь утром, будешь смотреть на меня с сожалением, со стыдом, будешь винить себя, меня, всё вокруг. Я разочаруюсь, потому что хотел большего, чем просто тело, что отдаётся из мести. И мы оба будем притворяться, что это ничего не значило.

Усмехнулся — коротко, без веселья.

— Так что нет, красавица, не сегодня. Вернись, когда перестанешь себе врать, когда захочешь почувствовать мои руки на своей коже, мой рот на своих губах, моё тело, что заполняет тебя так, что ты забудешь своё имя.

Развернулся, вернулся к столу, взял стакан снова — жест такой окончательный, такой безразличный, что я почувствовала, как внутри что-то сжалось, больно и неожиданно.

— А пока, — добавил он, не оборачиваясь, — дверь там. Не стесняйся.

***

Тишина обрушилась, наполнила каюту чем-то тяжёлым, невысказанным.

Я стояла, не в силах пошевелиться, и внутри бушевала война — ярость против стыда, гордость против желания, разум против тела, что кричало, требовало, не давало покоя.

Уйти.

Сейчас.

Хлопнуть дверью, вернуться в каюту и забыть.

Я развернулась, шагнула к двери.

Рука легла на холодную металлическую ручку, сжала её, и ещё секунда — всего одна — и я выйду, оставлю его здесь, одного, с его стаканом виски и насмешкой, что прозвучала как приговор.

Дверь там. Не стесняйся.

Ублюдок.

Я потянула ручку на себя и дверь начала открываться. И тут что-то внутри сломалось — не ярость, не гордость. Что-то другое. Более глубокое, более честное.

Хватит.

Хватит бежать, прятаться за гордостью и страхом. Хватит лгать себе, убеждая, что это злость или месть движут мной.

Я пришла сюда не из желания «покончить» с чем-то надоевшим. Я пришла, потому что хочу — так просто и так сложно одновременно. Хочу его руки на своей коже, его рот, что целует так, будто я единственное, что имеет значение, его тело, что обещает забвение и огонь.

Хочу забыть своё имя, раствориться в нём и не думать больше ни о чём.

И в этот момент мне плевать на Джаспера, на завтра, на Карброк, на всё, что ждёт за порогом этой каюты. Хочу здесь и сейчас — только это.

Рука разжалась сама собой, отпуская холодную металлическую ручку, и дверь закрылась с тихим, окончательным щелчком.

Я обернулась.

Лис всё ещё стоял у стола, спиной ко мне, стакан застыл в его руке, и я видела, как напряжены плечи, как натянуты мышцы под загорелой кожей — словно он держал себя в узде через последнее усилие воли, что вот-вот сломается.

Он услышал, как дверь закрылась, и замер абсолютно — даже дыхание, кажется, остановилось на секунду. Но не обернулся, словно боялся, что если посмотрит, иллюзия развеется, и я снова исчезну.

Секунда растянулась в вечность, наполненная только тишиной и далёким плеском волн.

Потом ещё одна.

Я шагнула вперёд — медленно, осторожно, босые ноги бесшумно коснулись холодного пола, — и с каждым шагом сердце билось громче, решимость крепла, заполняя грудь чем-то тёплым и неостановимым.

Не отступлю. Не на этот раз. Не сейчас, когда наконец поняла, чего хочу по-настоящему.

Ещё шаг. Ещё. Расстояние между нами таяло.

Остановилась за его спиной — так близко, что чувствовала тепло

Рука поднялась, дрожа, и коснулась его руки — той, что держала стакан, — пальцы легли поверх его пальцев, сжали.

Он замер абсолютно, не дыша.

— Алистор, — голос вышел тихо, хрипло, но твёрдо. — Нет.

Стакан задрожал в его руке.

— Нет? — переспросил он, и голос прозвучал напряжённо, словно каждое слово давалось через боль.

— Не уйду, — я сжала его руку крепче, и другая рука поднялась, легла на его спину, между лопаток, чувствуя, как мышцы напрягаются под прикосновением. — Ты прав. Я... я врала себе.

Выдох — долгий, дрожащий.

— Пришла не из злости. Не чтобы «покончить». — Голос стал тише, честнее. — Пришла, потому что хочу, тебя. Твои руки, твой рот, твоё тело.

Он всё ещё не двигался, не оборачивался, и я почувствовала через связь — шок, недоверие, желание, что взрывалось, не давало дышать.

— Скажи ещё раз, — прошептал он, и голос дрожал. — Чтобы я убедился, что не фантазирую.

Я прижалась лбом к его спине, обхватила руками талию, и слова вышли сами — без гордости, без стыда, только правда:

— Я хочу тебя, Алистор. Хочу так сильно, что не могу дышать. Не могу думать. Не могу уйти, даже когда ты приказываешь.

Пауза, и голос стал тише, уязвимее:

— Так что... пожалуйста. Не отказывай. Не сейчас.

Стакан выпал из его руки, разбился о пол, виски растеклось, но ни один из нас не обратил внимания.

Он развернулся резко, схватил меня за талию, притянул к себе так сильно, что воздух вышибло из лёгких.

Руки легли на мои щёки, заставляя смотреть в глаза — серебряные, горящие, полные чего-то, что я не умела называть.

— Ты уверена? — голос хриплый, дрожащий. — Потому что если скажешь «да», я не остановлюсь. Не смогу. Возьму тебя здесь, сейчас. И к демонам весь мир.

Я притянула его к себе, губы к его губам, и прошептала против рта:

— Да, уверена. Возьми меня.

Из его груди вырвалось рычание — первобытное, побеждённое, — и он поцеловал меня так, что мир перестал существовать.

Жадно, голодно. Языки сплелись, зубы прикусывали, руки впились в волосы, талию, бёдра, не давая секунды передохнуть.

Он поднял меня, ноги обвились вокруг его талии, и он прижал к стене рядом с дверью, бёдра толкнули мои, и я почувствовала его возбуждение — твёрдое, требовательное, — прямо там, где пульсировала влажность.

— Боги, Аделин, — прорычал он между поцелуями. — Ты не представляешь, как долго... как сильно...

Губы скользнули по шее, зубы прикусили кожу, и я застонала, выгибаясь, требуя большего.

Его рука скользнула под рубашку, обхватила грудь, большой палец провёл по соску, и во мне взорвалась вспышка удовольствия.

— Алистор... — имя вырвалось стоном, мольбой.

— Да, — выдохнул он, целуя ключицы, спускаясь ниже. — Вот так. Кричи моё имя. Хочу слышать его снова и снова.

Рука скользнула ниже, к поясу моих штанов, развязала шнурок одним движением.

Боги. Сейчас. Прямо сейчас.

Он возьмёт меня, и я...

Но в последний момент — когда его рука уже скользнула под ткань, когда пальцы почти коснулись того места, что пульсировало влажностью и жаром, когда я готова была кричать от нетерпения — он замер.

Абсолютно. Полностью.

Дыхание вырывалось из его груди рваными толчками, горячее, обжигающее кожу моей шеи, куда он уткнулся лбом. Рука дрожала, застыв в дюйме от цели, и я чувствовала напряжение каждой мышцы его тела — натянутого, как тетива лука перед выстрелом.

— Алистор? — прошептала я, не понимая, и бёдра сами подались вперёд, ища продолжения. — Что...

— Постель, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, и голос дрожал от едва сдерживаемого контроля. — Первый раз... не у стены. Не так.

Он оторвался от стены, держа меня на руках — ноги всё ещё обвивали его талию, руки впились в плечи, — и понёс к кровати, каждый шаг отмерен, хоть я видела по напряжению в челюсти, как трудно ему держаться, не сорваться, не взять прямо сейчас.

Опустил меня на постель осторожно, почти благоговейно — совсем не так, как целовал секунду назад, жадно и требовательно. Мягкие простыни приняли тело, и я смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша.

Лунный свет падал на него сбоку, высвечивая контуры — чёткую линию челюсти, скулы, напряжённые мышцы шеи и плеч. Серебряные глаза горели в полумраке, но не белым пламенем демонов, а чем-то более человечным. Желанием, смешанным с нежностью, что я не ожидала увидеть.

Он медленно опустился на колени рядом с кроватью — движение такое неожиданное, что я приподнялась на локтях, не понимая.

— Что ты...

— Тихо, — прошептал он, и руки легли на мои колени, развели их мягко, но настойчиво, освобождая место между ними. — Позволь мне... позволь сделать это правильно.

Пальцы скользнули к поясу моих штанов, медленно потянули вниз, стягивая вместе с тонким бельём, что прилипло к влажности. Я помогла, приподнимая бёдра, и через секунду осталась обнажённой от пояса вниз.

Холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, заставил поёжиться, но взгляд, которым он смотрел — голодный, благоговейный, — разогрел сильнее любого огня.

— Боги, — выдохнул он, и руки легли на внутреннюю сторону моих бёдер, поглаживая, массируя, разводя шире. — Ты... совершенна.

Наклонился, и губы коснулись кожи чуть выше колена — лёгкий поцелуй, почти невесомый, — потом выше, оставляя дорожку из горячих влажных прикосновений, что вели туда, куда каждая клетка тела требовала внимания.

Я задрожала, пальцы вцепились в простыни, комкая ткань.

— Алистор... пожалуйста...

— Терпение, красавица, — прошептал он между поцелуями, и я чувствовала усмешку против кожи. — Хочу насладиться каждой секундой. Каждым дюймом.

Губы поднялись выше, к внутренней стороне бедра, и зубы легко прикусили — не больно, но достаточно, чтобы вспышка ощущений прошла по телу разрядом, заставила выгнуться.

Ещё выше. Ещё.

Горячее дыхание коснулось там, где влажность предательски стекала, и я задохнулась, запрокинув голову, не в силах смотреть.

А потом — первое прикосновение.

Язык скользнул медленно, пробуя, от самого низа до пульсирующего центра, и мир взорвался вспышками удовольствия, что выбили крик из груди — громкий, непристойный, стыдный.

— Да, — прорычал он, и вибрация голоса отозвалась там, где его рот не отрывался. — Вот так. Не сдерживайся. Хочу слышать каждый твой стон.

Язык начал двигаться — сначала медленно, длинными движениями, что исследовали каждую складку, каждую чувствительную

Потом быстрее, концентрируясь на том самом месте, что заставляло бёдра подаваться навстречу в отчаянной потребности большего давления, большей скорости.

Одна рука легла на мой живот, прижала к постели мягко, но настойчиво, не давая извиваться. Вторая скользнула выше, нашла грудь под тонкой рубашкой, сжала, большой палец провёл по соску через ткань.

Слишком много. Слишком интенсивно.

Удовольствие накатывало волнами — одна за другой, всё выше, туже, закручивая в спираль, что вела к неизбежному взрыву.

— Алистор... я... я не могу... сейчас...

— Отпусти, — прошептал он, оторвавшись на секунду, и губы блестели от моей влаги в лунном свете. — Кончи для меня, Аделин. Хочу почувствовать, как ты дрожишь. Хочу услышать моё имя на твоих губах, когда ты сорвёшься.

Рот вернулся, язык надавил сильнее, быстрее, и два пальца скользнули внутрь — медленно, осторожно, растягивая и наполняя.

Оргазм обрушился лавиной, смёл всё — мысли, страхи, контроль. Тело выгнулось дугой, оторвалось от постели, и из горла вырвался крик:

— АЛИСТОР!

Волна за волной, удовольствие прокатывалось, не давая передышки, а он не останавливался — язык продолжал двигаться, пальцы скользили внутри, продлевая, растягивая момент до невыносимости.

Когда наконец отпустило, я упала обратно на постель, задыхаясь, дрожа, и слёзы текли по вискам — не от боли, а от переизбытка ощущений.

Он поднялся, вытер губы тыльной стороной ладони — движение медленное, демонстративное, — и серебряные глаза полыхали триумфом, голодом, что не утолился, а только разгорелся сильнее.

— Красиво, — прошептал он хрипло, поднимаясь на ноги. — Ещё красивее, чем представлял во снах.

Руки легли на пояс его штанов, стянули одним движением, и он встал передо мной полностью обнаженным.

Боги.

Лунный свет обрисовал каждую деталь — широкие плечи, рельефную грудь, где старый шрам тянулся через рёбра, плоский живот с чёткими мышцами, узкие бёдра. И член — большой, твёрдый, головка блестела от влаги, что выступала на кончике.

Страх кольнул — острый, холодный, пробился сквозь туман удовольствия.

Это будет больно. Первый раз всегда больно. Все говорили. Изабелла предупреждала, смеясь, что «потерпеть один раз, потом привыкнешь».

Он увидел. Конечно увидел — читал меня, как открытую книгу, через связь, через выражение лица.

Опустился на колено на край кровати, руки легли на мои щёки, заставили смотреть в глаза.

— Эй, — голос стал мягче, нежнее. — Смотри на меня. Только на меня.

Серебряные глаза держали, не отпускали.

— Будет больно? — прошептала я, и голос дрогнул на последнем слове.

— Возможно, — ответил он честно, и большой палец погладил скулу. — В первые секунды. Но я буду медленным. Буду смотреть на твоё лицо, читать каждую эмоцию. Если станет слишком — скажи, и я остановлюсь. Обещаю.

Наклонился, мягко поцеловал, совсем не так, как раньше, без зубов и голода, только нежность, что согрела изнутри.

— Доверяешь мне? — прошептал против губ.

Я закрыла глаза, протяжно выдохнула.

Доверяю ли?

Он — фейри, лжец, трикстер. Он заключал сделки, разрушавшие жизни. Он играл в игры, что ломали людей.

Но он приходил в сон, а не наяву, щадя моё тело. Он прощал долги. Он отказался от меня, когда я пришла из злости. Он встал на колени, чтобы дать удовольствие прежде, чем взять своё.

— Да, — прошептала я, открывая глаза и встречая серебряный взгляд. — Доверяю.

Что-то промелькнуло в его глазах — благодарность? облегчение? — слишком быстро, чтобы понять.

— Хорошо, — выдохнул он, целуя лоб, нос, подбородок. — Тогда позволь мне позаботиться о тебе.

Он улёгся рядом, притянул меня к себе так, что я оказалась на боку, спиной к его груди, а его рука скользнула под мою ногу, приподняла, закинула на своё бедро — открывая доступ, но оставляя в контакте, в объятиях.

— Так лучше, — прошептал он у моего уха, и свободная рука скользнула вниз, между ног, пальцы нашли влажность, что всё ещё стекала после оргазма, начали двигаться медленными кругами. — Расслабься для меня, красавица. Просто чувствуй.

Удовольствие начало возвращаться волнами, размывая страх, и я прикрыла глаза, подаваясь назад, прижимаясь к его телу.

Член упирался мне в ягодицы — твёрдый, горячий, требующий, — но он не торопился, просто ласкал пальцами, подготавливая, отвлекая.

— Алистор... — прошептала я, когда стало невыносимо ждать. — Пожалуйста...

— Сейчас, — выдохнул он, и рука убралась, заменяясь твёрдостью, что скользнула между складок, нашла вход, надавила легко, проверяя.

Вдох.

Медленно начал входить — дюйм за дюймом, растягивая, наполняя так, что дыхание перехватило.

Жжение, давление, слишком много, слишком велико.

— Дыши, — прошептал он, и губы целовали шею, плечо, отвлекая. — Глубоко. Медленно. Ты справляешься прекрасно.

Ещё дюйм. Ещё.

Боль вспыхнула острее, когда он преодолел последний барьер, и я тихо всхлипнула, зажмурившись.

Он мгновенно, абсолютно замер, не двигаясь ни на дюйм.

— Больно? — голос дрожал от напряжения, от потребности двигаться, что он подавлял железной волей.

— Да, — выдохнула я честно. — Но... терпимо, продолжай, пожалуйста.

— Боги, — прорычал он, и рука вернулась между ног, пальцы снова нашли пульсирующую точку, начали массировать мягко, отвлекая от боли. — Ты... невероятная.

Он начал двигаться неспеша — короткими движениями, неглубоко, давая привыкнуть, растянуться вокруг него.

Жжение начало утихать, уступая место чему-то другому. Наполненности. Правильности. Удовольствию, что накатывало волнами, смешиваясь с остатками боли, создавая коктейль ощущений, от которого кружилась голова.

— Лучше? — прошептал он у моего уха, и я кивнула, не в силах говорить.

Движения стали глубже, увереннее. Рука между ног ускорилась, синхронизировалась с толчками, и удовольствие начало нарастать снова — быстрее, интенсивнее, закручивая в пружину.

Связь между нами вспыхнула ярче, и я чувствовала его — каждую волну удовольствия, каждый всплеск жара, каждое усилие сдерживаться, не сорваться в жёсткий ритм, что требовало тело.

Он делал это для меня. Держался ради меня.

Рука потянулась назад, нашла его бедро, сжала.

— Быстрее, — прошептала я хрипло. — Не сдерживайся. Хочу... хочу почувствовать всё.

Из его груди вырвалось рычание — побеждённое, благодарное, — и он ускорился, толчки стали жёстче, глубже, каждый отзывался вспышкой удовольствия, что накатывало выше и выше.

Рука на моей груди сжала сильнее, скрутила сосок между пальцев, и боль смешалась с наслаждением, усилила, закрутила туже.

— Аделин... — имя вырвалось стоном, мольбой. — Не могу... долго... ты слишком...

— Тогда не надо, — выдохнула я, разворачивая

Связь взорвалась. Его оргазм обрушился первым — мощный, всепоглощающий, прокатился через связь волной, что захлестнула меня, утянула за собой.

Я сорвалась следом, крича его имя в подушку, сжимаясь вокруг него, вытягивая каждую каплю удовольствия из обоих.

Он замер глубоко внутри, тело содрогалось, и семя наполняло горячими толчками, что я чувствовала физически, остро, интимно.

Потом — тишина.

Только частое дыхание, стук двух сердец, что пытались успокоиться, и тихий плеск волн за бортом.

Он медленно вышел, и я тихо вздохнула от пустоты, что осталась после. Перевернул меня к себе, притянул в объятия, и я уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах, что стал родным.

Рука гладила волосы, спину, успокаивая, убаюкивая.

— Ты в порядке? — прошептал он тихо, и в голосе звучала забота, нежность, что я не ожидала. — Не слишком было больно?

— Нет, — ответила я честно, и улыбка коснулась губ сама собой. — Ты... был идеален.

Он тихо рассмеялся, и вибрация прошла по телу, согрела.

— Не идеален, — возразил мягко. — Но старался, для тебя.

Поцеловал макушку, и руки обняли крепче, не давая ни дюйма расстояния, между нами.

— Моя, — прошептал он в мои волосы, и слово прозвучало как клятва, как обещание, как приговор. — Теперь моя.

Что-то сжалось в груди — болезненно, тепло, сложно.

Я прижалась ближе, вдыхая его запах и позволила теплу его тела окутать и убаюкать.

Усталость накатывала волнами.

Руки Лиса обнимали крепче, безопаснее, и его сердце билось у меня под ухом — ровно, спокойно, как дом, к которому я не знала, что стремлюсь.

Не жалею.

И пусть это делает меня слабой, эгоистичной, предательницей.

Пусть.

Сейчас, в его объятиях, с его теплом, что окутывало безопаснее любых стен, — я не хотела быть сильной. Не хотела думать о завтра, о Джаспере, о выборе, который придётся сделать.

Пусть мир подождёт до рассвета. Дай мне одну ночь. Одно утро. Один момент, когда можно просто... быть.

Глаза начали закрываться сами, тяжёлые от усталости.

И в этот момент — БУМ!

Мир взорвался оглушительным звуком. Корабль качнуло так сильно, что я свалилась с кровати, запуталась в простынях, ударилась плечом о пол.

Лис вскочил мгновенно, магия вспыхнула серебром.

БУМ! БУМ!

Над головой взорвался колокол — пронзительный, паникующий звон, что прорезал предрассветную тишину, — и следом донёсся крик Эша, срывающийся от ужаса:

— ПИРАТЫ!!!

Глава 13

Мир перевернулся.

Ещё секунду назад я лежала в безопасности тёплых объятий, растворяясь в покое, что обещал забвение и отдых. А сейчас — холодный пол под спиной, смятые простыни, что опутали ноги как сеть, боль в плече от удара, и оглушительный звон колокола, что разрывал барабанные перепонки, не давал собраться с мыслями.

ПИРАТЫ!

Слово эхом отдавалось в голове, но мозг отказывался обрабатывать, понимать значение, слишком медленно выбираясь из тумана, что оставил после себя секс, оргазм, усталость.

— Вставай! — рык Лиса прорезал оцепенение, и сильные руки подхватили меня под мышки, рывком поставили на ноги.

Я пошатнулась, колени подкосились, всё тело ещё не слушалось после того, что мы делали, мышцы ватные, голова кружится.

Он развернул меня к себе, встряхнул — не больно, но жёстко, заставляя сфокусироваться, — и серебряные глаза, пылающие белым огнём, впились в мои.

— Аделин, слушай меня, — голос стал ледяным, командным, безжалостно чётким. — Слушай очень внимательно. Ты сейчас быстро одеваешься, берёшь оружие. И бежишь в трюм. Там прячешься за бочками, в самом дальнем углу, где тебя не найдут, и не выходишь, что бы ни случилось. Поняла?

Я кивнула, но слова не доходили, застревали где-то на полпути между ушами и мозгом.

БУМ!

Корабль снова качнуло — сильнее, резче, — что-то тяжёлое ударило о борт, дерево затрещало, и сквозь стену донеслись крики, лязг металла, топот множества ног по палубе.

Это правда нападение.

Осознание пришло холодной волной, накрыло с головой, выжгло остатки тумана.

Лис уже двигался — подхватил свои штаны с пола, натянул одним движением, схватил рубашку, накинул небрежно. Серебро на коже вспыхивало и угасало пульсирующими волнами — магия Света рвалась наружу, едва сдерживаемая тонкой нитью контроля.

Руки рванулись к ремню с оружием, что висел на спинке стула, выхватили два кинжала — длинные, изогнутые, с рунами на лезвиях, что засветились в ответ на прикосновение.

Он обернулся, поймал мой взгляд, и на лице не осталось ничего от той нежности, что была минуту назад. Только холодная, безжалостная решимость Короля Света, готового убивать.

— ОДЕВАЙСЯ! — рявкнул он, и магия взорвалась в каюте ослепительной вспышкой, заставив меня зажмуриться.

Когда открыла глаза, он уже бежал к двери.

Рука легла на ручку, замерла на секунду, и он обернулся через плечо — быстрым взглядом, что скользнул по мне, задержался, вернулся к глазам.

Что-то промелькнуло в серебряных глубинах — слишком быстро, чтобы уловить, но я почувствовала через связь. Страх, за меня.

— Прячься, — повторил он тише, и в голосе прозвучала мольба, завёрнутая в приказ. — Прошу Аделин, только не делай глупости.

И исчез, захлопнув за собой дверь.

Звук шагов затих в коридоре, растворился в грохоте, что доносился сверху, и я осталась одна, голая, дрожащая посреди чужой каюты, пока за бортом разворачивалась битва.

Двигайся!

Руки сами потянулись к моей одежде, разбросанной по полу — рубашка, штаны, бельё, всё смято, пропитано запахом секса и пота. Натягивала на тело, что не слушалось, пальцы путались в шнуровке, завязывая узлы криво, но плевать, главное — быстро.

Оружие. Мне нужно оружие.

Мой ремень с клинками остался в моей каюте — чёрт, почему я не взяла, когда шла сюда?

Взгляд метнулся по комнате, ища хоть что-то, и остановился на стене, где висел арсенал Лиса — мечи, кинжалы, что-то странное, похожее на боевой веер с лезвиями.

Рванула к стене, выхватила два кинжала — лёгкие, идеально сбалансированные, рукояти удобно легли в ладони, как будто созданы для моих рук.

Магия в лезвиях дрогнула, признавая прикосновение, но не активировалась полностью — не моя, чужая, но достаточно, чтобы резать и колоть.

Сойдёт.

БУМ! БУМ! БУМ!

Удары не прекращались — ритмичные, методичные, и с каждым следующим ощущение было такое, будто что-то гигантское, тяжёлое таранит борт корабля снова и снова, проверяя на прочность.

Колокол надрывался, не умолкая. Вопли команды сливались в какофонию —

Я вылетела в коридор, и холодный воздух ударил в лицо, пробрался под рубашку, заставил поёжиться.

Коридор был в хаосе.

Матросы бежали к лестницам, выкрикивая команды, проклятия, имена. Кто-то тащил ящики с порохом, кто-то — мешки с ядрами. Запах дыма просочился сверху, смешался с солью, потом, страхом, что витал в воздухе почти физически.

Лис пробивался сквозь толпу, и она расступалась перед ним инстинктивно — видели Короля, видели магию, что потрескивала вокруг серебряными искрами, и никто не смел встать на пути.

— Алистор! — выкрикнула я, задыхаясь, но он либо не услышал, либо не мог ждать.

Я пробилась через давку к лестнице, ведущей наверх, и услышала голос Рэдли — громкий, властный, прорезающий весь этот ад:

— Убрать Паруса! Готовить абордажные крюки! Стрелки на мачты! Живо, морские крысы, или сегодня кормим рыб!

Я перепрыгивала через три ступени, хватаясь за перила, чтобы не свалиться, когда корабль снова качнуло — сильнее, резче, словно волна ударила с непредсказуемого направления.

Вылетела на палубу и мир взорвался светом, звуком и запахом.

Рассвет только занимался. Тонкая полоска розового на горизонте, где небо встречалось с морем. Но света было достаточно, чтобы увидеть.

Слева, в сотне ярдов, возвышался корабль.

Огромный, в два раза больше «Серебряной чайки», с чёрными парусами и красным флагом на мачте — череп с костями, классика пиратов, что не нуждалась в объяснениях.

Он шёл параллельным курсом, в сотне футов справа, и пушки на его палубном крае дымились, перезаряжались для следующего залпа.

На палубе кишели фигуры — десятки, может больше, вооружённые до зубов, кричали, размахивали саблями, луками, что уже натягивались. Даже издалека было видно, что они... разные. Слишком высокие, слишком широкие. Одни с рогами, другие с крыльями, третьи просто... неправильной формы, искажённой, словно их ломали и собирали заново, не заботясь о симметрии.

Низшие фейри.

Или что-то хуже.

— К оружию! — рёв Рэдли прорезал хаос, и я увидела её на капитанском мостике — розовые волосы развевались на ветру как знамя, сабля в одной руке, пистолет в другой. — Приготовить пушки! Живо, морские крысы, или сдохнем все!

Команда взорвалась движением.

Матросы бежали к пушкам, откатывали их к бортам, заряжали, целились. Стрелки карабкались по вантам на мачты, занимали позиции, натягивали тетиву.

Я сделала шаг к перилам, руки сжимали клинки, и адреналин гнал кровь быстрее, заставляя мышцы напрячься в готовности.

Не буду прятаться. Не сейчас. Не когда корабль под атакой, не когда….

— Что ты делаешь?!

Рёв прорезал шум, и меня развернуло рукой — жёсткой, сильной, не оставляющей выбора.

Лис стоял передо мной, и серебряные глаза полыхали белым пламенем, магия потрескивала вокруг него яростными искрами. Лицо исказилось гневом — челюсть стиснута, скулы выступили резко, каждая линия кричала о ярости, что едва сдерживалась внутри.

— Я сказал прятаться, — прорычал он, и голос был низким, опасным, вибрировал от сдерживаемого бешенства. — Не сказал выходить на палубу и лезть в пекло! Ты что, не слышала?!

Пальцы впились в мои плечи — не больно, но крепко, властно, не давая вырваться.

— Отлично слышала, — выпалила я, и голос зазвенел сталью. — Но я не собираюсь прятаться в трюме как крыса, пока все вокруг дерутся! Я охотница, помнишь? Я умею сражаться!

— Охотница, которая утонет, если тебя выбросит за борт первой волной! — рявкнул он, и магия вспыхнула ярче, обжигающе горячей волной между нами. — Это не твой бой, Аделин! Это пираты! Это фейри! Это не твой чёртов Орден!

— И что с того?! — я оттолкнула его руки, вырвалась, отступила на шаг, но не отвела взгляда. — Ты думаешь, я беспомощная? Думаешь, нуждаюсь в твоей защите?!

Сердце колотилось бешено, кровь кипела, и гнев — настоящий, яростный, давно копившийся — хлынул наружу, прорвал все плотины.

— Один секс не делает тебя моим хозяином! — слова вырвались прежде, чем успела остановиться, и повисли в воздухе между нами, острые и режущие. — Ты не имеешь права приказывать мне, Лис! Не имеешь права решать, где мне быть и что делать!

Тишина на долю секунды — абсолютная, оглушающая, даже несмотря на грохот битвы вокруг.

Лис застыл, и лицо... изменилось.

Гнев не погас, но что-то ещё промелькнуло в серебряных глазах — боль? шок? что-то сырое, обнажённое, что он мгновенно спрятал за маской холодной ярости.

— Думаешь, это о власти? — голос стал тихим, но каждое слово резало, словно лезвие. — Думаешь, мне просто хочется тобой командовать?

Он шагнул ближе.

— Я чувствую тебя, Аделин, — прошипел он, и пальцы сжались в кулаки по бокам. — Через эту чёртову связь. Каждую твою эмоцию. Каждый твой страх. И если ты умрёшь здесь, на этой гребаной палубе, я почувствую это. Я буду чувствовать, как жизнь уходит из тебя, секунда за секундой!

Дыхание перехватило, и гнев на мгновение отступил, столкнувшись с чем-то, чего не ожидала услышать.

— Так что да, — продолжил он, и голос дрогнул, но только на секунду. — Я приказываю. Потому что чёртова альтернатива — это чувствовать, как ты умираешь, и не успеть тебя спасти!

Слова ударили больнее любого удара.

Я смотрела на него, на серебряные глаза, что полыхали не только гневом, но и чем-то другим — страхом, настоящим, первобытным, что он не умел скрывать так же хорошо, как всё остальное.

— Лис... — начала я, но не успела договорить.

Взрыв справа оборвал всё.

Ядро врезалось в обшивку, дерево взорвалось щепками, и ударная волна швырнула нас в разные стороны.

Я покатилась по палубе, ударилась спиной о мачту, и боль пронзила позвоночник, выбила воздух из лёгких.

Алистор вскочил первым, обернулся, нашёл меня глазами, и облегчение промелькнуло на лице, прежде чем он снова стал Королём.

— Держись за моей спиной, — бросил он через плечо, уже разворачиваясь к борту, где начинался абордаж. — И если не хочешь слушаться приказов — хотя бы не умирай. Договорились?

Не дожидаясь ответа, он кинулся вперёд, и магия взорвалась белым светом.

Я поднялась, вытирая кровь с разбитой губы, и сжала рукояти клинков.

Гнев ещё кипел внутри, но к нему примешалось что-то ещё: вина, понимание, смятение.

Он боится. Боится за меня. Боится почувствовать мою смерть.

Мысль ударила в грудь, заставила сердце сжаться. Но времени думать не было.

Алистор развернулся к краю корабля, поднял руки, и магия взорвалась.

Белый свет хлынул из его

— Огонь! — заорал кто-то с пиратского корабля.

Пушки грохнули разом — оглушительный рёв, что заставил зажмурить глаза, зажать уши руками.

Ядра вылетели чёрными точками, пролетели расстояние за секунду и врезались в щит Лиса.

Взрывы света. Один за другим. Ядра отскакивали, падали в воду, поднимая фонтаны брызг.

Щит выдержал.

Лис стоял неподвижно, руки подняты, и каждый удар отзывался в его теле — я видела, как дрожали плечи, как напряглись мышцы, как выступил пот на лбу.

— Наш черёд! — крикнула Рэдли. — ОГОНЬ!!!

Пушки «Серебряной чайки» ответили залпом. Треск, дым, пламя вырвалось из жерл, и ядра полетели в сторону пиратского корабля.

Одно попало в мачту — дерево треснуло, накренилось, но парус устоял. Второе пробило борт, оставив дымящуюся дыру. Третье ушло мимо.

Пираты заорали — яростно, азартно, словно это была игра, а не бой не на жизнь, а на смерть.

— Абордаж! — донёсся вопль с их корабля, и я увидела, как они начали сближаться.

Штурвал резко повернули, корабли пошли навстречу друг другу, сокращая расстояние.

Пятьдесят футов. Сорок. Тридцать.

Лис опустил руки, щит рассыпался на искры, и он пошатнулся, поймал равновесие.

Я кинулась к нему, подхватила под локоть.

— Ты в порядке?

— Да, — выдохнул он, и голос был хриплым от усилия. — Держись крепче. Сейчас начнётся настоящее веселье.

Корабли столкнулись бортами, скользнули друг вдоль друга с треском дерева о дерево, посыпались искры.

С пиратского корабля полетели крюки — десятки, с верёвками, впились в борта «Серебряной чайки», зацепились.

Пираты начали подтягивать корабли ближе, связывая их.

— Рубить канаты! — рёв Рэдли прорезал хаос. — Не дайте им зацепиться! Баллисты! — Рэдли указала на две огромные арбалетоподобные конструкции по бокам палубы. — Стреляйте в их мачту! Сейчас!

Двое матросов бросились к баллистам, заряжали огромные болты — длиной с руку, с наконечниками, что светились тускло-зелёным.

Яд? Магия?

Первый выстрел прогремел с глухим ТВУМ! — болт взлетел, прочертил дугу в воздухе и вонзился в основание мачты пиратского корабля.

Вспышка зелёного пламени, взрыв щепок — но мачта опять устояла.

— ЕЩЁ РАЗ! — Рэдли не унималась.

Второй выстрел. Третий.

Но пираты не стояли на месте.

Верёвки натянулись, и по ним, как пауки, начали переползать фигуры.

***

Первый прыгнул на палубу «Серебряной чайки» — огромный фейри, шести с лишним футов ростом, с кожей серого оттенка, рогами, что закручивались назад от черепа, и мечом размером с меня.

Матрос с топором кинулся на него — храбрый, отчаянный.

Пират рассмеялся и одним ударом разрубил того пополам.

Кровь брызнула, тело упало на палубу с глухим стуком, и кто-то из команды закричал — протяжно, полно ужаса.

Ещё двое пиратов перепрыгнули через борт — один с облезлыми крыльями в проплешинах, второй просто мускулистый, с цепями, обмотанными вокруг кулаков.

— За мной! — Рёв Лиса прорезал панику. Матросы,рванули к нему, формируя подобие строя — топоры, сабли, всё что было под рукой.

Лис шагнул вперёд, протянул свои клинки ближайшему матросу.

— Держи, — бросил он коротко.

Руки вскинулись вверх, и магия Света взорвалась ослепительной вспышкой. Из воздуха материализовался меч — огромный, сотканный из чистого белого света, что пульсировал и потрескивал, выжигая воздух вокруг.

Лис развернулся и обрушился на первого пирата — того самого, рогатого гиганта.

Тот попытался блокировать своим клинком, но тщетно.

Клинок Лиса прошёл сквозь металл как через масло, разрубил пополам — и продолжил, рассёк пирата от плеча до паха одним движением.

Кровь хлынула фонтаном, окропила палубу тёмными каплями, но пират не упал сразу — ещё секунду стоял, покачиваясь, широко распахнутые глаза смотрели с недоумением, будто не веря, что может умереть.

Потом рухнул — тяжело, как мешок с камнями, — и тело забилось в конвульсиях, пока не застыло окончательно.

Лис не смотрел на труп — уже развернулся, искал следующую цель, серебряные глаза сканировали палубу с холодной расчётливостью хищника, выбирающего жертву.

Магия Света пульсировала вокруг него неровными вспышками, что окутывали руки, плечи, грудь серебристым сиянием — неконтролируемая до конца, на грани срыва.

— ДЕРЖАТЬ СТРОЙ! — Рэдли командовала с мостика, пистолет в руке нацелился и выстрелил. Пуля прошила крылатого пирата в голову — он даже не вскрикнул, просто рухнул с перил в воду.

Матросы «Серебряной чайки» собрались полукругом у главной мачты — десяток мужчин с саблями, топорами, баграми. Дрались отчаянно, как крысы, загнанные в угол, но координированно, прикрывая друг друга спинами.

Пираты прибывали волнами — ещё пятеро, семеро, десять — перелезали через борт или прыгали с верёвок, визжали, рычали, орали на непонятных языках.

Я стояла у фок-мачты, зажатая между бочками с водой и свёрнутыми канатами, кинжалы сжаты в руках, сердце колотится где-то в горле, адреналин гонит кровь так быстро, что в висках стучит.

Надо двигаться. Надо помочь. Надо….

Пират вырвался из общей свалки — невысокий, но широкий, с зубами, заточенными в клыки, саблей в одной руке, кинжалом в другой. Глаза жёлтые, зрачки вертикальные, как у змеи.

Заметил меня. Усмехнулся, обнажая клыки, и кинулся.

Инстинкты сработали раньше разума.

Я шагнула в сторону, уходя с линии атаки, — тренировки в Ордене вбили движение в мышечную память, — и сабля пролетела мимо, просвистев в дюйме от лица.

Ветер от удара обжёг щеку.

Пират не остановился — развернулся, кинжал пошёл снизу вверх, целясь в живот.

Я блокировала левым клинком, металл звякнул о металл, вибрация отдалась в запястье, но устояла.

И правым клинком ударила — быстро, не целясь толком, просто в ту сторону, где было открытое пространство.

Лезвие вошло ему в бок под рёбра — не глубоко, но достаточно, чтобы он зашипел от боли, отшатнулся, и я увидела кровь — тёмную, почти чёрную — что пропитала его рваную рубаху.

Первая кровь.

Я ранила кого-то. Настоящего противника. Не манекен на тренировках.

Тошнота подступила к горлу на секунду, но я задавила её силой воли, не давая разрастись.

Нельзя сейчас. Нельзя.

Пират зарычал — низко, животно — и бросился снова, быстрее, яростнее, сабля пошла серией ударов, что заставили отступать, блокировать обоими клинками, искать зазоры между атаками.

Он намного сильнее меня. Каждый удар сотрясал руки, проходил через кости болью, заставлял сжимать зубы, чтобы не закричать.

Но он медленнее.

И я это видела — микросекунды промедления,

Обучение Изабеллы не прошло даром — она учила драться не силой, а точностью, использовать слабости противника, его вес против него самого.

Жди момента, наблюдай, не торопись.

Он замахнулся саблей широко — слишком широко, — и я нырнула под удар, проскользнула сбоку, развернулась и полоснула клинком по задней стороне его колена.

Сухожилие лопнуло с хрустом, нога подломилась, и он упал на одно колено завыв от боли.

Не думай, действуй!

Я шагнула вперёд и вонзила клинок в основание черепа — там, где позвоночник встречается с головой, — одним точным ударом, без колебаний.

Тело дёрнулось, обмякло.

Он упал лицом вниз, и кровь потекла из раны, растекаясь тёмной лужей по палубе.

Мёртв.

Я убила его.

Дыхание вырывалось рваными всхлипами, руки тряслись, кинжалы скользили в мокрых от пота и крови ладонях.

Первое убийство. Настоящее. Живое существо, что секунду назад дышало, двигалось, хотело убить меня.

И я убила его первой.

— АДЕЛИН! СЗАДИ!

Крик Вейрона прорезал туман, и я обернулась — инстинктивно, не успев осознать.

Другой пират уже был в шаге — огромный, с топором размером с бочку, замахнулся, целясь прямо в голову.

Времени уворачиваться не было.

Я сделала единственное, что пришло в голову — рванулась не назад, а вперёд, прямо к нему, под замах, и ткнула клинком вверх, в горло, слепо, отчаянно.

Лезвие вошло в мягкие ткани, прошло сквозь, вышло с другой стороны.

Кровь хлынула мне на руки, лицо, залила глаза, рот, горячая, липкая, с металлическим привкусом.

Топор выпал из рук пирата, грохнулся на палубу в дюйме от моей ноги.

Он хрипел, хватал меня за плечи, пытаясь сбросить, но силы уходили с кровью, что фонтанировала, не останавливаясь.

Я вырвала клинок, отшатнулась, и он рухнул на колени, потом на бок, захлёбываясь собственной кровью.

Две секунды — и он затих.

Второе убийство.

Я стояла, тяжело дыша, вся в крови, дрожащая, с клинками в руках, и мир вокруг был слишком резким, слишком ярким, слишком громким.

Крики, стоны, лязг металла. Запах крови, пороха, дыма. Вкус железа на губах.

Это война, настоящая, грязная, без романтики, что описывали в книгах Ордена. Просто резня.

БУМ!!!

Взрыв оглушил — пушечное ядро врезалось в борт в трёх футах от меня, дерево взорвалось щепками, что полетели во все стороны острыми снарядами.

Ударная волна швырнула меня как тряпичную куклу.

Мир перевернулся — небо, палуба, море слились в один вращающийся калейдоскоп, — и спина с грохотом врезалась в перила.

Боль взорвалась вдоль позвоночника — острая, обжигающая, пронзила от копчика до черепа, выбила весь воздух из лёгких одним безжалостным ударом.

Я не могла дышать. Рот открыт, но воздух не шёл, лёгкие судорожно сжимались, пытаясь втянуть хоть глоток, но ничего.

Паника.

Руки инстинктивно схватились за перила, пытаясь удержать равновесие, и клинки выскользнули из пальцев.

Нет!

Я увидела, как они падают — медленно, словно время растянулось, — лезвия мелькают серебром в утреннем свете, вращаются в воздухе.

Один упал на палубу, звякнул о доски и покатился к краю. Второй пролетел между досками перил и исчез за бортом.

Воздух наконец ворвался в лёгкие — болезненный, жгучий, я задышала рваными хрипящими вдохами, согнулась пополам, хватаясь за перила, чтобы не упасть.

Всё тело дрожало — от удара, от боли, от шока, что накатывал волнами, грозя захлестнуть с головой.

Спина горела, рёбра ныли. Руки онемели до локтей, пальцы не слушались, когда пыталась сжать их в кулаки.

Безоружна. Я безоружна посреди гребаной битвы! Паника закралась глубже, сжала сердце холодными когтями.

И тут — визг.

Высокий, детский, полный абсолютного ужаса.

Эш?!

Я дёрнула головой вправо — туда, откуда донёсся звук, — и сердце остановилось.

Юнга стоял у борта, прижавшись к бочке, а перед ним возвышался пират — тощий, с длинными руками, что заканчивались когтями вместо пальцев. Лицо... если это можно было назвать лицом... представляло собой месиво шрамов, один глаз выжжен, другой горел жёлтым.

Он тянул когтистую руку к мальчику, медленно, наслаждаясь страхом.

— Маленькая рыбка, — прохрипел пират, и голос был как скрежет металла по камню. — Вкусненькая...

НЕТ.

Что-то сломалось внутри.

Ярость, чистая, выжигающая ярость на эту тварь, что посмела тронуть ребёнка.

Ноги сами понесли вперёд, и я даже не помнила, как оказалась у борта, как рука схватила обломок доски, что валялся на палубе — тяжёлый, с торчащими гвоздями.

Пират услышал шаги, обернулся — жёлтый глаз расширился от удивления.

Я не дала ему времени среагировать. Взмахнула доской изо всех сил, вложила в удар всю ярость, весь страх, всё отчаяние и ненависть.

Гвозди вонзились в горло пирата, прошли сквозь плоть, застряли.

Он захрипел, схватился за шею обеими руками, кровь хлынула между пальцев — чёрная, вонючая, не похожая на человеческую.

Пошатнулся назад.

Я дёрнула доску, выдирая её, и ударила ещё раз — в лицо, в грудь, снова и снова, пока он не рухнул на палубу, дёргаясь в конвульсиях.

Дыхание вырывалось рваными толчками, руки тряслись, держа окровавленную доску.

— Аделин... — тихий голос Эша вырвал меня из ступора.

Я обернулась.

Мальчишка смотрел на меня широко распахнутыми глазами — страх, благодарность, шок — всё смешалось в одном взгляде.

— Беги, — выдавила я хрипло. — Беги вниз, в трюм, прячься! СЕЙЧАС!

Он рванул, не оглядываясь, исчез в люке.

Я обернулась к палубе — окровавленная доска всё ещё сжата в руках, дрожащих от адреналина.

Бой бушевал.

Лис сражался в центре — вихрь света и стали, меч рассекал врагов одного за другим, магия взрывалась волнами, сшибала пиратов с ног. Но их было слишком много. Матросы падали — один, второй, третий.

Кровь текла по палубе ручьями, смешивалась с морской водой, что хлестала через борт от ударов пушек.

Мой взгляд скользнул дальше — к пиратскому кораблю, что возвышался рядом, связанный с нами абордажными крюками и досками.

И остановился, замер. На капитанском мостике стояла фигура.

Высокая — выше большинства пиратов вокруг, — статная, с осанкой хищника, что не нуждается в доказательствах своей силы. Длинный плащ цвета полуночи развевался на ветру, открывая кожаный доспех, что облегал тело второй кожей.

Волосы — цвета воронова крыла, настолько чёрные, что отливали синим там, где падал свет — были собраны в тугую косу, перекинутую через плечо, но несколько прядей вырвались, обрамляя лицо.

Кожа пепельно-серая, словно высеченная из камня древних статуй, с лёгким серебристым отливом там, где падал рассветный свет.

Из висков росли рога —

Лицо... уродливое, неприятное, с острыми скулами. И через левый глаз шёл шрам — от брови до скулы, грубый, старый, — и сам глаз был закрыт чёрной кожаной повязкой.

Правый глаз... фиолетовый. Яркий, как аметист, светящийся изнутри каким-то неестественным светом.

Капитан?

Он стоял неподвижно, руки сложены на груди, и наблюдал за битвой с холодным спокойствием зрителя в театре, словно всё это — смерть, кровь, крики — было представлением для его развлечения.

И что-то в этой фигуре...

Что-то знакомое.

Болезненно знакомое.

Сердце споткнулось, пропустило удар, и холод пополз по позвоночнику — не от страха, а от чего-то другого, что я не могла назвать.

Аметистовый глаз дёрнулся и посмотрел прямо на меня.

Мир сузился до одной точки.

Всё исчезло — битва, крики, грохот пушек, — остался только он и я, и этот взгляд, что пронзил меня насквозь, добрался до чего-то глубокого, тёмного, что пряталось в закоулках памяти.

Губы капитана дрогнули — кривая усмешка, полная чего-то жестокого и торжествующего.

И вдруг — вспышка.

***

Вода. Везде вода. Холодная, тёмная, душит, заполняет рот, нос, лёгкие.

Я кричу, но звук теряется в глубине, превращается в пузыри, что поднимаются вверх, туда, где свет — далёкий, недосягаемый.

Сильные, безжалостные руки держат меня под водой. Давят на затылок, на плечи, не дают всплыть, сколько бы я ни дёргалась, ни царапала их когтями, ни пыталась вырваться.

Лёгкие горели, сердце колотилось так быстро, что вот-вот разорвётся.

Я умираю, тону.

И сквозь толщу воды, искажённое, размытое, я вижу лицо.

Серая кожа. Чёрные волосы, что развеваются в воде как щупальца тёмного чудовища. Фиолетовые глаза, что смотрят на меня без жалости, без эмоций.

Только холодное любопытство.

«Интересно, сколько ты продержишься, маленькая человечья девочка?»

Голос — мужской, глубокий, насмешливый — звучит в голове, хоть под водой не должно быть слышно ничего.

Я захлёбывалась.

Тьма надвигалась с краёв зрения, поглощая мир, превращая всё в чёрную пустоту.

Умираю.

НЕТ!

Рука безнадёжно нащупывает дно, камни. Пальцы хватают один — острый, зазубренный край, что режет ладонь. Меня тянут резко вверх. Голова выныривает из воды, воздух врывается в горло — болезненный, жгучий. Я кашляю и хриплю.

«Ты сильнее, чем думал, девочка».

Он держит меня за плечи, поднимает выше, рассматривает. Фиолетовые глаза сверкают торжеством. За его спиной на берегу свист и улюлюканье, ставки на то, сколько я ещё продержусь, а чуть в стороне мой дом, объятый пламенем, а на берегу трупы моих родителей, брата и сестёр.

Последний шанс. Рука взмывает вверх, камень сжат в кулаке, и я бью — прямо по лицу в аметистовый глаз.

Острый край врезается в мягкую плоть. Горячая жидкость брызжет на пальцы. Кровь.

Звериный, полный боли и ярости крик разрывает воздух. Руки отпускают, и я падаю обратно в воду. Течение подхватывает, тянет прочь от берега.

Сквозь слёзы вижу — он стоит, согнувшись, рука прижата к лицу, кровь стекает по серой коже. В единственном глазе цвета аметиста чистая, леденящая ярость.

«Я найду тебя, девочка. И тогда пожалеешь, что не утонула сегодня».

Течение уносит меня за поворот. Он исчезает. Последнее, что помню — холодная вода и вкус крови на губах. Не моей. Его.

Кровь фейри, что отобрал у меня всё!

***

— АДЕЛИН! — крик Алистора вырвал меня из флешбека, и я рывком вернулась в настоящее, дёрнула головой в его сторону.

И увидела, как ко мне подобрался фейри размером с гору.

Топор взлетел.

— Человечина, — прохрипел он довольно. — Свеженькая.

Я даже не успела испугаться. В последнюю секунду — вспышка серебра, меч из чистого белого света пронзил пирата сзади, прошёл насквозь, вышел из груди в дюйме от меня.

Пират захрипел, осел, и меч выдернули, позволив телу рухнуть.

Лис стоял передо мной, весь в крови — чужой, своей, невозможно различить. Грудь вздымалась от тяжёлого дыхания, серебряные глаза горели белым пламенем, магия бушевала вокруг него ураганом.

— Ты ранена? — голос хриплый, срывающийся.

Я покачала головой, не в силах говорить.

— Ты ослушалась?! — рявкнул он, стаскивая меня в относительно безопасное место за грудой канатов. — Я сказал, держись ЗА моей спиной, не ПОД НОГАМИ врагов!

— Я... я справилась, — выдавила я, и голос дрожал, предательски слабый. — Убила двоих….троих.

Что-то мелькнуло в его глазах — гордость? облегчение? — но исчезло так быстро, что не успела рассмотреть.

— Молодец, — бросил он коротко, и развернулся, выглядывая из-за канатов. — Но битва ещё не кончилась.

Я посмотрела через его плечо — и сердце ухнуло вниз.

Пиратов было больше, намного больше.

Ещё одна волна перебиралась с их корабля — десятки, уже не считая павших. Команда «Серебряной чайки» редела — тела матросов валялись по палубе, кто-то стонал, кто-то вообще не двигался.

Рэдли сражалась на мостике, окружённая пятью пиратами, сабля мелькала серебром, но даже издалека видно, что она устаёт — движения стали медленнее, дыхание тяжелее.

Вейрон защищал трап в трюм вместе с боцманом — оба истекали кровью, но держались.

— Нужно прорваться к Рэдли, — выдохнул Лис, и в голосе появилась нотка, которую я не слышала раньше. Усталость. — Если они убьют капитана, команда сломается.

— Тогда пошли, — сказала я, и встала, сжимая клинки.

Он посмотрел на меня — долгим взглядом, что скользнул по лицу, залитому кровью, по рукам, дрожащим, но не выпускающим оружие, — и кивнул.

— Держись рядом и не умирай.

Усмешка тронула губы — та самая, лисья, что обещала хаос и авантюры.

— За мной, красавица.

И мы ринулись в самое пекло.

***

Лис двигался как ураган — быстро, смертоносно, оставляя за собой след из тел.

Магия Света взрывалась вспышками, превращаясь в клинки, стрелы, хлысты света, что рассекали плоть, кости, металл без разбора.

Я бежала за ним, держась в тени, используя его как щит и отвлечение, прикрывая спину, когда кто-то пытался атаковать сзади.

Дралась инстинктивно, не думая — блок, удар, уворот, удар, снова и снова, пока клинки не стали продолжением рук.

Третий пират. Четвёртый. Пятый.

Я перестала считать.

Кровь, пот, крики сливались в одно сплошное месиво ощущений, и я просто двигалась, дышала, убивала, чтобы не быть убитой, не давая себе времени думать, чувствовать, осознавать.

Добрались до мостика, где Рэдли сражалась в одиночку, окружённая телами пиратов, что она уже успела отправить в объятия смерти.

Лис вырвался

Три тела упали разом, разрубленные почти пополам, и кровь брызнула фонтаном, окропила палубу тёмными каплями.

Рэдли опустила саблю, тяжело дыша, и кровь стекала по лицу из глубокого пореза над бровью, смешивалась с сажей и потом.

— О, спасибо, Ваше Величество, — прохрипела она с кривой усмешкой, вытирая лезвие о штаны противника. — Думала, сдохну тут без помощи королевской задницы.

— Не за что, капитан, — ответил Лис, оглядываясь по сторонам, оценивая ситуацию острым взглядом хищника. — Сколько их ещё?

— Меньше, чем было, — Рэдли сплюнула кровь и кивнула в сторону пиратского корабля. — Мои ребята срубили абордажные крюки минуту назад. Течение унесло этих ублюдков на приличное расстояние.

Я проследила за её взглядом и увидела — пиратский корабль действительно отдалялся, медленно дрейфовал прочь от нас, связь разорвана, канаты болтались в воде.

Облегчение кольнуло в груди, но Рэдли не выглядела довольной.

— Но, — продолжила она, и голос стал жёстче, настороженнее, — думаю, это намеренно. У них есть маг. Видишь? Что-то колдует на корме. И я готова поспорить на свой лучший ром, что готовится нас поразить.

Лис резко обернулся к борту, всмотрелся в фигуру на вражеском корабле — высокую, в тёмных одеждах, с поднятыми руками, вокруг которых клубилась чёрная, маслянистая масса.

Тьма.

Живая, извивающаяся, растущая с каждой секундой.

— Магия теней, — процедил он сквозь стиснутые зубы, и серебряные глаза сузились. — Сильная, очень сильная.

Развернулся к Рэдли, лицо стало жёстким и решительным.

— Держи мостик. Я заканчиваю это.

Не дожидаясь ответа, метнулся к борту, оттолкнул меня в сторону мягко, но настойчиво.

— Отойди, — бросил он коротко.

— Что ты задумал? — спросила я, но уже знала ответ по тому, как магия начала собираться вокруг него, по тому холодному, безжалостному выражению на лице.

Лис поднял руки вверх — ладони раскрыты, пальцы растопырены, — и белый свет хлынул потоками, начал конденсироваться в воздухе над его головой.

Шар. Огромный, пульсирующий, что рос с каждой секундой, становился ярче, горячее, выжигал вокруг воздух.

— Топлю их, — ответил он просто, не отрывая взгляда от вражеского корабля. — Пора заканчивать прямо сейчас.

Магия требовала сил — я видела, как напряглись мышцы на его руках, плечах, как выступил пот на лбу, смешался с кровью, как дрожали пальцы от усилия удерживать такую мощь.

Через прорвавшуюся связь я почувствовала — боль, что разрывала изнутри, решимость, что не знала границ, и ярость. Холодную, расчётливую.

Шар рос, светил так ярко, что смотреть стало нестерпимо.

Пираты на их корабле заметили, закричали, заметались в панике.

Маг теней ускорил заклинание, тьма взвилась выше, формируя щупальца.

— Ещё секунда... — прошептал Лис, мышцы напряглись до предела. — Ещё...

И в этот момент из тумана справа, бесшумно, как призрак, материализовался второй корабль. Огромный, тоже с чёрными парусами, с красным флагом, что развевался на ветру. Он прижимался к нашему борту с другой стороны.

Ловушка.

Сердце ухнуло вниз.

— Алистор, Справа!!! — крик вырвался сам, пронзил горло болью.

Он дёрнул головой в ту сторону, увидел, и лицо исказилось — шок, ярость, понимание.

— Боги... — не успел договорить.

С палубы второго корабля взлетел рой горящих стрел — магических, алых, пылающих неестественным огнём. Они взмыли дугой через небо, прямо на нас.

Лис метнулся, опустил одну руку и направил её в сторону стрел. Магия света взорвалась щитом — огромным, мерцающим. Но шар над его головой затрепетал, начал рассеиваться. Он не мог держать и щит, и атаку одновременно.

— АДЕЛИН, ВНИЗ! — рёв, и он развернулся ко мне, протянул вторую руку. Щит расширился, накрыл меня, только меня, защищая от стрел.

Шар света взорвался бесконтрольно — осколки полетели во все стороны, часть врезалась в пиратские корабли, часть в воду. Стрелы ударились о щит вокруг меня и отскочили, высекая искры.

Но с первого корабля — того, что справа, — обрушилась тьма.

Чёрные щупальца, огромные, толщиной с мачту, ударили по палубе как невидимая гигантская рука. Смели всех, кто стоял — матросов, ящики, канаты, меня.

Мир перевернулся.

Я летела, невесомая и беспомощная, отброшенная теневым заклятием как щепка. В последнюю секунду увидела: Лис развернулся, рука метнулась ко мне, магия взорвалась белым светом.

— АДЕЛИIIИН!!! — крик вырвался из его груди, полный ужаса. — НЕТ!!!

Он попытался поймать, оттолкнуть меня от края, спасти, но горящая стрела, что прорвалась сквозь ослабевший щит, пронзила его между лопаток. Вышла из груди в фонтане крови.

Алый огонь вспыхнул и побежал по коже.

Его глаза расширились — шок, боль, ужас. Губы приоткрылись, но звука не вышло. Магия на кончиках пальцев затрепетала и погасла. Рука, что тянулась ко мне, дрогнула.

Корабль тряхнуло так, что доски треснули с оглушительным хрустом. Палуба накренилась. Моя спина ударилась о перила, боль пронзила рёбра, и я полетела за борт.

Падала спиной вперёд.

Волосы развевались вокруг головы, обрамляли лицо мокрыми прядями. Ветер свистел в ушах, переплетаясь с криками — моими и чужими, что слились в один протяжный вой отчаяния. Капли крови зависли в воздухе красными бусинами.

И я видела.

Мир замедлился — секунды растянулись в вечность, каждая деталь отпечаталась в памяти с болезненной ясностью.

Горящий корабль. Алое пламя, что пожирало мачты, паруса, превращало «Серебряную чайку» в погребальный костёр. Крики, чёрный и едкий дым, что поднимался к небу столбом.

И Лис.

Он стоял на четвереньках, пытался подняться, руки скользили по залитым кровью доскам, не держали, предательски слабые. Серебряные глаза нашли меня в последний раз — широко распахнутые, полные такого ужаса, такой боли, что сердце разорвалось пополам.

Губы беззвучно сформировали одно слово.

Аделин.

Связь между нами пульсировала — отчаяние, вина, страх за меня. Только за меня.

— Алистор!!! — Из горла вырвался крик, разодрал его в кровь, но было поздно.

Меня поглотила вода.

Холодная, безжалостная, она сомкнулась над головой с глухим всплеском, заполнила уши, нос, рот, потянула вниз железной хваткой.

Паника взорвалась мгновенно — животная, первобытная, что не знала логики.

ВОДА. Я В ВОДЕ. НЕТ. НЕТ. НЕТ.

Руки отчаянно забились, ноги дёргались, пытаясь найти дно, опору, хоть что-то. Но под ногами была только пустота — бездонная, тёмная, что тянула всё глубже.

Лёгкие горели, требовали воздуха, который я не могла дать. Рот инстинктивно открылся, и солёная вода хлынула внутрь, обожгла

Умираю, снова тону. Как тогда.

Фиолетовые глаза всплыли в памяти — насмешливые, жестокие, полные холодного любопытства.

«Интересно, сколько ты продержишься, маленькая человечья девочка?»

Его голос эхом отдался в черепе.

Я захлёбывалась.

Тьма надвигалась с краёв зрения, поглощала мир, превращала всё в чёрную пустоту, что не знала границ.

Нет. Не так. Не сейчас.

Мысли путались, сознание ускользало, как песок сквозь пальцы.

Джаспер. Я не нашла его. Обещала. Не сдержала.

Лис. Он ранен. Умирает.

А я...

Руки перестали биться. Ноги обмякли, бесполезные и тяжёлые. Холодная вода тянула вниз, в бездонную глубину, где не было ни света, ни воздуха, ни надежды, и я больше не сопротивлялась.

Тьма сомкнулась, милосердная и окончательная.

Глава 14

Темнота была абсолютной.

Не та, что бывает в закрытой комнате без окон, когда глаза со временем привыкают и начинают различать очертания предметов. Это была тьма живая, осязаемая — она давила на грудь, заполняла лёгкие, просачивалась в поры кожи, пропитывала каждую клетку тела свинцовой тяжестью.

Холод. Всепроникающий, костный, замораживающий изнутри, превращающий кровь в ледяную кашу, останавливающий сердце.

Я не дышала.

Не двигалась.

Просто существовала в этой пустоте — без времени, без пространства, без ощущения того, где начинается моё тело и где заканчивается окружающий мир.

Мёртвая?

Мысль пришла откуда-то издалека, размытая, нечёткая, словно чужая.

Наверное, это должна быть смерть. Ничего другого не осталось. Вода забрала меня. Утащила на дно. Заполнила лёгкие, остановила сердце, погасила последнюю искру жизни, что цеплялась за существование отчаянно, но бесполезно.

Странно, что не больно. Смерть оказалась милосерднее, чем я думала — просто пустота, тишина, покой. Ничего из тех мук, которые описывали в книгах Ордена, ничего из ада, обещанного грешникам проповедниками.

Только темнота и холод. И... одиночество.

Абсолютное, всепоглощающее одиночество, разъедавшее душу изнутри медленнее, но больнее любой физической боли.

Я одна.

Навсегда одна в этой бездне, откуда нет выхода, нет возврата, нет надежды на спасение.

Джаспер. Я не нашла тебя. Прости.

Лис. Я видела, как стрела пронзила тебя. Видела кровь, огонь. Ты жив? Или тоже здесь, где-то в этой тьме, утонул вместе со мной?

Боль кольнула — не физическая, но острая, режущая где-то в груди, там, где должно было биться сердце.

Связь.

Она всё ещё есть — тонкая нить, что протянулась сквозь темноту, связывала меня с ним, с тем, кто был где-то далеко, по ту сторону жизни и смерти.

Я потянулась к ней сознанием, отчаянно, цепляясь за последнее, что осталось.

И почувствовала боль. Его боль — жгучая, разрывающая, что пульсировала на другом конце нити яростными волнами. Рана между лопаток горела магическим огнём, что пожирал плоть, кости, не давал исцелиться, не давал дышать.

И ещё — паника.

Чистая, животная паника, что билась о стены его разума, требуя действия, требуя найти меня, спасти, вытащить из воды.

Аделин. Аделин. АДЕЛИН!

Имя эхом отдавалось в моей голове — его голос, хриплый, срывающийся, полный такого отчаяния, что душа сжалась в комок.

Он жив.

Ранен, но жив. И ищет меня.

Что-то тёплое разлилось в груди — не физическое тепло, но эмоция, что прорвалась сквозь холод и темноту.

Он не бросил. Даже сейчас, даже истекая кровью, даже когда корабль горит — он ищет.

Я попыталась ответить, посылая через связь всё, что могла — я здесь, я жива, не оставляй меня, — но нить дрогнула слабо и погасла.

Слишком далеко. Или я слишком слаба. Или уже не в том мире, где связь работает.

Темнота сгустилась ещё сильнее, давила, душила, и я почувствовала, как начинаю растворяться в ней — границы тела размывались, сознание ускользало, превращаясь в туман.

Нет. Не хочу. Не так.

Я пыталась сопротивляться, цепляться за остатки себя, но это было как бороться с океаном — бесполезно и бессмысленно.

Холод забирал последнее тепло, последнюю мысль.

Прости, Алистор. Прости, что не могу ответить. Прости, что умираю и ты это чувствуешь.

И тогда — свет.

Слабый, далёкий, мерцающий где-то в глубине тьмы. Крошечная точка, не больше звезды на ночном небе, но она была там. Единственное, что нарушало абсолютную пустоту.

Я смотрела на неё — завороженно, не понимая, что это, откуда взялось.

Свет начал расти — медленно, неуверенно, пульсируя в такт чему-то ритмичному, знакомому.

Сердцебиению?

Не моему. Чужому.

Он рос, приближался, заполнял темноту, прогоняя холод волнами тепла, что разливались по телу, возвращали ощущение границ, возвращали меня к жизни.

Тепло, безопасность, дом.

Я знала этот свет. Видела его раньше — в его глазах, когда магия вырывалась наружу, в мечах, что он создавал из чистой силы, в щите, что защищал меня от стрел.

Алистор.

Свет взорвался ослепительной вспышкой, поглотил всё, и темнота отступила, рассеялась, словно её никогда и не было. Связь вспыхнула ярче — на мгновение, но этого хватило, чтобы прорваться сквозь тьму, зацепить меня, потянуть обратно из бездны.

И потом — прикосновение.

Сильные руки обхватили меня за талию — крепко, отчаянно, словно держались за последнее, что имело значение в этом мире. Тепло его тела прорвалось сквозь ледяную воду, разлилось по коже живительной волной.

Алистор.

Он нашёл меня.

Даже раненый, даже истекающий кровью — он телепортировался прямо в воду, в глубину, туда, где я тонула.

Мир вспыхнул белым светом.

Магия взорвалась вокруг нас ослепительной вспышкой, что прорезала толщу воды, превратила тьму в сияние. Я зажмурилась, но свет проникал сквозь веки, жёг сетчатку.

Пространство скрутилось, сжалось до точки и взорвалось.

Ощущение было... неправильным. Словно меня выворачивали наизнанку, протаскивали через игольное ушко, разбирали на атомы и собирали заново в другом месте.

Желудок подскочил к горлу. В ушах зазвенело. Мир потерял очертания, превратился в калейдоскоп света и тени.

А потом — резкий удар.

Твёрдая поверхность под спиной. Холодные доски, что пахли солью, дымом, кровью.

Я лежала на палубе «Серебряной чайки», захлёбываясь, кашляя, изрыгая воду, что заполнила лёгкие тяжёлой массой. Каждый вдох был мукой — воздух рвал горло острыми когтями, лёгкие горели адским огнём, отказывались работать, сжимались в болезненных спазмах.

Сильные руки перевернули меня на бок — жёстко, безжалостно, не церемонясь — и ударили по спине между лопаток с такой силой, что из глаз брызнули слёзы.

Вода вышла.

Я закашлялась сильнее, извергла ещё одну порцию солёной жидкости вместе с желчью, и наконец — наконец! — лёгкие расширились, втянули полный, болезненный, но такой сладкий глоток воздуха.

Живу. Я живу.

Дыхание вырывалось рваными хрипами, тело

— Дыши, — голос над ухом — низкий, хриплый, знакомый до боли. — Просто дыши, красавица. Ты в порядке. Я достал тебя. Ты со мной.

Лис.

Я с трудом повернула голову, открыла глаза — размытые от воды, жгущие от соли, но видящие.

Он склонился надо мной, и лицо было бледным, почти серым, мокрые волосы прилипли к щекам и вискам тёмными прядями. Серебряные глаза полыхали белым пламенем изнутри, но в них читался ужас, что ещё не отпустил, что держал железной хваткой.

Рубашка на его спине была разорвана в клочья, пропитана кровью — тёмной, почти чёрной, что стекала на палубу медленными струйками, образуя под ним лужу. Стрела была обломана где-то на уровне лопаток, но наконечник до сих пор сидел глубоко в груди, под неестественным углом, окружённый чёрными венами яда, что расползались по коже паутиной.

— Ты... ты ранен... — выдавила я сквозь кашель, и голос вышел жалким, сломанным, чужим. — Алистор, ты истекаешь кровью, тебе нужно...

— Лежи здесь, — оборвал он, и в голосе не осталось ничего — ни тепла, ни иронии, ни той лисьей игривости, что была его второй натурой. Только холод. Только сталь. — Не двигайся. Не вставай.

Он выпрямился — медленно, пошатываясь, одна рука прижата к ране на груди, пальцы окрашены в алый, — но встал. Твёрдо, непоколебимо, игнорируя кровь, что текла всё сильнее, капала на доски с тихим мерным звуком.

И тогда я увидела, как что-то в нём меняется.

Лицо застыло — все эмоции стёрлись с него одним движением невидимой руки, будто кто-то надел на него маску. Челюсть сжалась, губы сомкнулись в тонкую линию. Глаза... глаза начали меняться.

Серебро растекалось по радужке — медленно, но неумолимо, поглощая всё остальное, заливая белым светом зрачки, белки, превращая глаза в сплошное свечение без признака человечности.

Магия Света.

Но не та, что я видела раньше. Не контролируемая игривым трикстером, не управляемая осторожной рукой мага. Это было что-то первобытное, дикое, древнее, что вырывалось из глубин его существа и пожирало всё остальное — личность, эмоции, страх, боль.

Боевая машина.

Хищник, выпущенный с цепи.

Он поднял руку к шее — резким движением, точно принимая решение, от которого нет пути назад — и схватился за амулеты.

Их было много. Десятки. Цепочки, кожаные шнурки, тонкие нити, на которых висели обереги, талисманы, артефакты — собранные за триста лет жизни.

Цепочки порвались со звоном, кожа лопнула с сухим треском, амулеты посыпались на палубу дождём из металла, камня, резной кости. Покатились в разные стороны, звеня, отражая свет пожара, что всё ещё тлел на мачте.

Следом полетели кольца с пальцев. Рванул кожаный браслет на запястье, покрытый рунами, будто сбрасывал кандалы.

И магия взорвалась.

Белый свет вырвался из него волной — ослепительной, обжигающей, что прокатилась по палубе, заставив всех, кто был рядом, зажмуриться и отшатнуться. Воздух задрожал, наполнился запахом озона и чего-то жжёного, электрического.

Тело Лиса начало светиться изнутри — тонкие линии света прорвались сквозь кожу, прочертили узоры вдоль вен, превратили его в живое воплощение магии.

А потом он повернулся к огню.

Мачта пылала — паруса горели, пожирая ткань языками пламени, дым поднимался к небу чёрным столбом, застилал звёзды. Огонь полз по снастям, добирался до палубы, лизал доски жадными языками.

Лис поднял руку — одним резким движением, точно отдавая приказ стихии.

Магия взорвалась.

Белая вспышка ослепила на долгую секунду, и огонь погас — мгновенно, абсолютно, будто его просто стёрли из реальности одним касанием. Пламя схлопнулось, втянулось в себя и исчезло, оставив только дым, пепел и обугленное дерево, что ещё тлело слабыми красными угольками.

На корабль опустилась тишина.

Даже ветер замер, не осмеливаясь нарушить этот момент, когда сила, древняя и ужасающая, проявила себя во всей полноте.

Выжившие матросы застыли с открытыми ртами, уставившись на Лиса, как на божество, что сошло с небес, чтобы вершить суд. Кто-то отшатнулся. Кто-то упал на колени.

Рэдли стояла у штурвала, сжав рукоять сабли до белых костяшек, и в зелёных глазах плясало что-то между восхищением и ужасом.

Вейрон прижимал тряпку к ране на боку, но не двигался, не дышал, наблюдая.

А Лис уже не смотрел на «Серебряную чайку».

Белые глаза — пылающие, пустые — устремились на первое пиратское судно, что держалось на расстоянии. Там, на палубе у борта, стояла фигура в тёмном плаще с капюшоном, руки подняты в воздух, сплетая заклинание.

Маг.

Тот самый, что создал темное щупальце, что утащило меня за борт в ледяную бездну.

Сейчас он ткал новое — вода между кораблями вздымалась медленно, закручивалась спиралью, формируясь в новую атаку, что должна была добить «Чайку» окончательно.

Лис даже не двинулся с места.

В правой руке возник меч из чистого света — длинный, изогнутый, пульсирующий энергией, что резала воздух жужжащим звуком, похожим на рой разозлённых пчёл.

Рука описала плавную дугу — быструю, точную, отточенную тремя веками боёв. Меч полетел, как живое существо, как хищная птица, пикирующая на жертву. Стрела света прорезала расстояние...

Маг обернулся — слишком поздно, слишком медленно.

Клинок вошёл в грудь с такой силой, что пробил насквозь — рёбра треснули, позвоночник раскололся, острие вышло из спины светящимся языком пламени. Повис в воздухе на мгновение, замер, а потом взорвался.

Белый огонь вспыхнул изнутри тела мага — ослепительный, всепожирающий. Фигура в плаще вспыхнула целиком, превратилась в живой факел, что осветил палубу ярче дневного солнца. Крик начался, но прервался на полувдохе, захлебнулся, и через секунду от мага осталась только горстка серого пепла, что рассыпалась на доски лёгким облачком.

Заклинание рассыпалось следом. Тёмное щупальце потеряло форму, развалилось на брызги, рухнуло обратно в море с тихим всплеском, оставив только круги на воде.

Лис продолжал стоять на борту «Серебряной чайки» — неподвижный, как изваяние из мрамора, залитое утренним светом. Кровь стекала по спине, капала на палубу, но он не замечал. Боль не имела значения. Рана не имела значения.

Только цель.

Белые глаза медленно скользнули дальше, на мостик, где стояла фигура в длинном чёрном плаще, расшитом серебром. Капитан. Тот, с фиолетовым глазом, что наблюдал всё это время с холодным любопытством хищника, изучающего добычу.

Мышцы Лиса напряглись — готовясь его поразить. Но резкий, пронзительный свист прорезал воздух за его спиной, нарушая тишину.

Стрелы.

Второй пиратский корабль снова

Лис молниеносно развернулся, без колебаний, без раздумий, будто тело двигалось раньше, чем разум успевал отдать приказ.

Рука метнулась вперёд, пальцы растопырены широко, ладонь открыта.

Магия взорвалась перед ним щитом. Не сплошной стеной, как раньше, а вращающимся диском света, что завертелся в воздухе с оглушительным гулом, похожим на рёв урагана.

Одна за другой стрелы врезались в него на полном ходу, десять штук одновременно и вспыхнули ярким пламенем, сгорело дотла за мгновение, рассыпалось серым дождём на воду между кораблями.

Ни одна не долетела до палубы «Чайки».

Щит продержался три секунды и растворился в воздухе, оставив только запах озона и выжженной магии.

Лис остался стоять — окутанный дымом, что поднимался от обугленных стрел, глаза пылали ярче прежнего, белым пламенем без милосердия.

Взгляд устремился на второй корабль — на пиратов, что замерли с пустыми луками в руках, понимая слишком поздно, что только что сделали. Что только что привлекли внимание чего-то, что лучше было бы оставить в покое, что должно было остаться мифом, легендой, страшной сказкой на ночь.

Но они разбудили чудовище.

И теперь оно смотрело на них.

Лис исчез.

Просто перестал существовать там, где стоял секунду назад, растворившись во вспышке белого света.

Материализовался на палубе второго пиратского корабля — в самом центре, окружённый десятками вооружённых людей, что шарахнулись назад, схватившись за сабли, топоры, ножи дрожащими руками.

Слишком поздно.

Два меча из света возникли в его руках — длинные, изогнутые, пульсирующие энергией, что гудела в воздухе низким басом.

И он взорвался движением.

Это был не бой. Это была казнь.

***

Клинки резали воздух, плоть, кости — безостановочно, безжалостно, в идеальном ритме, где не было ни одного лишнего движения, ни одной промашки. Лис двигался как тень, как призрак, как смерть в обличье фейри — телепортируясь на короткие дистанции между ударами, исчезая и появляясь в разных концах палубы, невозможный, непредсказуемый.

Первый пират упал — горло перерезано одним точным движением клинка, кровь хлынула фонтаном, окрасила палубу в густой алый, забрызгала мачту горячими каплями.

Второй попытался ударить саблей сбоку — широко замахнулся, рыкнув от ярости и страха.

Лис исчез за мгновение до удара, растворился в воздухе. Материализовался позади, бесшумный, смертельный, и оба меча вонзились в спину одновременно — между лопаток, прямо в позвоночник, с хрустом ломая кости.

Пират застыл, открыл рот в беззвучном крике, из которого вырвался только хрип, и рухнул вперёд тяжёлым мешком.

Третий, четвёртый, пятый — все слились в единый кровавый вихрь, где смерть приходила быстро, без предупреждения, без шанса на защиту.

Лис двигался непрерывно — шаг, удар, телепортация, снова удар. Каждое появление длилось секунду, не больше, и каждый раз кто-то умирал. Грудь пробита насквозь — меч вошёл между рёбер, разорвал сердце, вышел из спины дымящимся остриём. Голова отделена от плеч — клинок прошёл сквозь шею одним плавным движением, и она покатилась по палубе, оставляя за собой алый след.

Ни одной эмоции на лице. Ни гнева, ни удовольствия, ни жалости, ни сожаления. Только механическая точность убийцы, делающего свою работу с холодной эффективностью, не тратя лишних сил.

Группа из шести пиратов сгрудилась у мачты, пытаясь защитить друг друга спинами, сабли выставлены вперёд дрожащими руками, глаза широко распахнуты от ужаса.

Бесполезно.

Лис появился в их центре — телепортировался прямо между ними, в сердце их жалкой защиты — и мечи закружились в смертельном танце, где каждое движение было смертью, каждый взмах — концом.

Один удар — пират слева упал, живот распорот, внутренности вывалились на палубу скользкой кучей.

Два удара — двое справа рухнули одновременно, груди пробиты насквозь светящимися клинками.

Три удара — оставшиеся трое даже не успели закричать, только захрипели, истекая кровью из множественных ран, изрезавших тела в клочья.

Лис шагнул из круга трупов, даже не оглядываясь, уже двигаясь к следующей цели.

Огромный пират с топором размером с мою голову выскочил из-за бочек с рыком, татуированное лицо исказилось яростью. Замахнулся широко, намереваясь разрубить Лиса пополам одним ударом.

Лис даже не замедлился.

Телепортировался на шаг влево — исчез в воздухе, словно его и не было — и топор прошёл сквозь пустое пространство, врезался в доски палубы, расколол их глубокой трещиной.

Материализовался позади гиганта, и клинок вошёл в затылок — прошёл сквозь череп, мозг, вышел через открытый рот светящимся языком.

Пират застыл, глаза закатились, и рухнул на колени, а потом лицом вперёд, погребая под собой топор. Кровь разлилась вокруг головы тёмной лужей.

Кто-то бросил в Лиса абордажный крюк на цепи — оружие закрутилось в воздухе с металлическим звоном, нацеленное в голову.

Его рука метнулась вверх — быстрее, чем глаз успевал уловить — поймала цепь голой ладонью, сжала. Дёрнул резко, вложив в движение всю силу, и пират на другом конце полетел вперёд, потеряв равновесие, закричав от неожиданности.

Меч встретил его на полпути — вошёл в живот по самую рукоять, прошёл сквозь и вышел из спины, подняв тело на острие.

Лис выдернул клинок одним движением, и тело упало на палубу мёртвым грузом, внутренности вывалились наружу, дымясь в холодном воздухе.

Пираты начали паниковать — кричали нечленораздельно, пятились к краю палубы на подгибающихся ногах, бросали оружие, пытались прыгнуть за борт, спастись любым способом, лишь бы оказаться подальше от этого белого кошмара, вырезавшего их, как скот на бойне.

Но Лис не давал им шанса.

Один за другим они падали — с перерезанными глотками, пробитыми сердцами, отрубленными конечностями, истекая кровью на доски, ставшие скользкими от алых луж.

А потом тишина— тяжёлая, звенящая, нарушаемая только плеском волн о борта и скрипом снастей на ветру.

Палуба превратилась в кладбище. Тела лежали повсюду — скрученные в неестественных позах, залитые кровью, которая текла между досками тонкими ручейками, капала за борт в воду. Воздух пропитался запахом смерти — металлическим, сладковатым, тошнотворным.

Вспышка белого света — и Алистор вновь материализовался обратно на палубе «Серебряной чайки».

Белые глаза устремились на первый корабль, который, несмотря на повреждения, стремительно уходил вдаль. Капитан с фиолетовым глазом стоял на мостике — даже с расстояния я видела, как он смотрит назад, на Лиса, и усмехается.

Тело Алистора напряглось — готовясь к последнему рывку, к прыжку, который должен был добить и их.

Но я почувствовала.

Через связь, пульсирующую между нами тонкой болезненной нитью.

Он на пределе. Магия выгорела почти полностью, жизненная сила истощена, рана продолжает

Ещё один прыжок — и он не вернётся.

Нет.

Я заставила себя подняться, держась за обломок мачты дрожащими руками. Тело не слушалось, мышцы отказывались работать после утопления и воскрешения, но я двигалась — к краю «Чайки».

— Алистор! — крик вырвался из горла, хриплый, отчаянный, прорезавший тишину. — ХВАТИТ!

Я добежала пошатываясь, спотыкаясь о доски и кинулась на него сзади.

Обхватила руками за шею, прижалась всем телом к его спине, не давая исчезнуть, не давая уйти в последний смертельный прыжок.

— Хватит, — повторила я, и голос сорвался на всхлип. — Пожалуйста, хватит! Ты сделал достаточно! Больше, чем достаточно! Вернись ко мне! Вернись, Алистор!

Он замер.

Железные мышцы под моими руками напряглись, готовые сбросить помеху, продолжить охоту.

Но не двинулся, не исчез.

Между нами пульсировала Связь — я чувствовала борьбу, бушевавшую внутри него. Магия требовала завершить начатое, добить врагов, не оставить никого в живых, выполнить задачу до конца. Но что-то ещё боролось с этим приказом, что-то глубже, откликавшееся на моё прикосновение, на мой голос, пробивающееся сквозь пелену белого света.

— Я здесь, — прошептала я в его ухо, прижимаясь щекой к его плечу, чувствуя, как кровь из его раны пропитывает мою рубашку горячей влагой. — Я жива. Ты спас меня. Теперь позволь мне спасти тебя. Пожалуйста, не уходи от меня туда, вернись.

Тишина.

Долгая, тянущаяся секунда, казавшаяся вечностью.

А потом — дрожь.

Тонкая, едва заметная дрожь прошла по его телу, и белый свет начал меняться.

Мерцать и тускнеть. Гаснуть волнами, как свеча на сильном ветру, борющаяся за существование, но медленно проигрывающая.

Лицо дрогнуло, маска треснула на секунду, и сквозь неё проглянуло что-то живое, настоящее. Серебро вернулось в глаза, вытесняя белизну, и вместе с ним — усталость. Такая глубокая, что казалось, он готов рухнуть прямо здесь.

Но через связь я чувствовала больше. Боль — жгучая, разрывающая, пожиравшая его изнутри. Облегчение — тёплое, отчаянное, что она жива, дышит, здесь. Истощение — всепоглощающее, забиравшее последние силы.

Он усмехался — криво, слабо, но всё ещё по-лисьи.

— Ты плачешь? — голос вышел хриплым, едва слышным. — После такого шоу? Красавица, я обижен.

Колени резко подогнулись и его тело начало падать назад, теряя последние силы, державшие его на ногах.

Я поймала его, обхватила крепче, удержала, но вес потянул нас обоих вниз.

Мы осели на палубу вместе — я под ним, придерживая, не давая удариться головой о доски.

Перевернула его осторожно, и только тогда увидела полностью.

Ужасную, страшную, рану на груди, откуда всего на дюйм, но торчал наконечник стрелы. Кожа вокруг почернела, покрылась густой сетью чёрных вен, расползшихся по груди, шее, добравшихся до подбородка, челюсти, начавших подниматься к лицу. Магический яд, пожиравший его изнутри, не дававший исцелиться.

Кровь не останавливалась, хлестала с каждым ударом сердца, растекалась огромной лужей под ним.

— Ты... жива, — выдохнул он, и губы дрогнули в слабой попытке той самой лисьей усмешки. — Это... главное. Всё остальное... неважно.

— Заткнись, — всхлипнула я, прижимая ладони к ране, пытаясь остановить кровь, но она текла сквозь пальцы неудержимым потоком, горячая и липкая. — Молчи, не говори. Береги силы. Я... я что-нибудь придумаю. Ты не умрёшь. Слышишь? НЕ СМЕЕШЬ!

Его рука поднялась слабо, дрожаще, едва удерживаясь в воздухе и коснулась моей щеки, вытерла слёзы большим пальцем лёгким движением.

— Упрямая, — прошептал он, и в голосе прозвучала нежность, ранившая больнее раны. — Не плачь, красавица. Короля... не так просто убить. Я скоро... вернусь... чтобы продолжить... исследовать тебя. До Карброка... не так много времени. Не хочу... терять ни дня.

Глаза начали медленно закрываться. Рука опускалась, теряя силу. Дыхание становилось всё слабее, поверхностнее.

— АЛИСТОР! — крик разорвал горло, эхом отдался по палубе. — НЕТ! Не уходи! Не сейчас! НЕ СМЕЙ ОСТАВЛЯТЬ МЕНЯ!

Но глаза закрылись, и рука безжизненно упала на палубу. Дыхание почти остановилось — едва заметное, почти неразличимое.

Слёзы лились неудержимым потоком, размывая мир вокруг, и я прижалась лбом к его груди, чувствуя слабое, слишком слабое биение сердца под ладонями.

Он умирал в моих руках, и я ничего не могла сделать, чтобы остановить это.

— Пожалуйста, — прошептала я в его окровавленную рубашку, и голос сорвался на рыдание. — Не уходи. Я не могу... я не могу потерять тебя. Не сейчас. Не после...

***

Тяжёлые шаги по палубе.

Я даже не подняла головы, слишком поглощённая болью, разрывавшей грудь изнутри.

И тогда раздался голос — насмешливый, полный иронии и сарказма.

— Алистор, — Рэдли остановилась рядом, и я почувствовала её взгляд на нас, — серьёзно? Пытаешься заполучить девчонку в постель через жалость? Такими примитивными методами?

Я замерла.

Медленно подняла голову, посмотрела на капитаншу сквозь пелену слёз.

Рэдли стояла, скрестив руки на груди, розовые волосы растрепаны, лицо в саже и крови, но в зелёных глазах плясали насмешливые искры.

— Ты скатился, дружище, — она покачала головой. — Раньше хоть старался быть оригинальным.

Один серебряный глаз Лиса лениво приоткрылся.

— Рэдли, — прохрипел он с усмешкой, голос хриплый, но живой, — ты всегда портишь самые интересные моменты. Это талант?

Я замерла.

Слёзы всё ещё текли по щекам, руки были в его крови, сердце колотилось от ужаса, а он... он шутил? Он морочил мне голову?!

— Ты... — голос сорвался, застрял в горле. — Ты... НЕ умираешь?!

Рэдли фыркнула, присела на корточки рядом, похлопала Лиса по плечу с издёвкой.

— Девочка, убить Короля Света стрелой? Даже проклятой? — она покачала головой, и в зелёных глазах смеялись искры. — Невозможно. Его магия — исцеление. Свет восстанавливает плоть. Как только вытащим эту дрянь из груди, он заживёт за пару часов. Максимум за сутки.

Она посмотрела на Лиса с улыбкой, полной тёплой издёвки.

— Он просто истощён. Выжег магию дотла, телепортировался раз двадцать, вырезал полсотни пиратов, вытащил тебя из воды. Но это точно не смерть, милая. Просто драма. Он мастер театральных представлений.

Улыбка на её лице слегка потускнела, и в зелёных глазах мелькнуло что-то серьёзное.

— Хотя, если бы стрела просидела в нём ещё час, яд добрался бы до сердца. Тогда да, даже магия Света не спасла бы. Мы бы его потеряли. — Она посмотрела на меня с тёплым одобрением. — Ты вовремя заставила его вернуться, девочка. Остановила, когда

Лис приоткрыл оба глаза — серебряные, усталые, но живые, полные той самой проказливой искры, бывшей его сутью.

— Рэдли, — простонал он протяжно, — ты чудовище. Я тут пытался момент создать, атмосферу, а ты всё разрушила одной фразой. Где романтика? Где сострадание к раненому герою?

Криво улыбнулся.

— Хотя, красавица, — он посмотрел на меня, и в серебряных глазах плясало тепло, — ты плакала обо мне. Это... приятно. Очень приятно. Значит я тебе небезразличен.

Ярость вспыхнула, прожгла шок и страх жарким пламенем.

— ТЫ... — я ударила его по плечу, не сильно, но от всей души. — ТЫ УБЛЮДОК! Я думала ты умираешь! Я рыдала! А ты... ты просто... морочил мне голову?!

Слёзы всё ещё текли, но теперь от ярости, не от горя, смешиваясь с облегчением.

— Я тебя убью сама! Без всяких стрел! Своими руками!

Он ухмыльнулся шире, несмотря на боль, несмотря на кровь.

— Ну вот, — прошептал он довольно, — злость мне нравится гораздо больше, чем слёзы. Я же говорил.

Протянул руку, коснулся моей щеки нежно, вытирая остатки слёз.

— И да, красавица, я истощён, мне больно как в человеческом аду, и я правда хочу поспать дней пять подряд. Но умирать? — он фыркнул. —Я слишком молод для этого.

Слабо подмигнул.

— А насчёт исследований твоего прекрасного тела... я абсолютно серьёзен. Как только заживу, продолжим то, что начали в каюте. Обещаю, с процентами за ожидание.

Рэдли расхохоталась — громко, от души, вытирая слёзы смеха.

— Боги, Лис, ты невыносим.

Она окинула взглядом команду — тех, кто выстоял, кто собрался вокруг на подгибающихся ногах, наблюдая за сценой с измождёнными, но живыми улыбками.

— Тащите его в каюту! — рявкнула Рэдли, возвращаясь к командирскому тону. — Аккуратно, ублюдки! Проявите уважение к тому, кто спас ваши жалкие задницы! Слава Королю Света!

Потом наклонилась ко мне, подмигнула.

— А ты, девочка, не дай ему снова тебя одурачить. Он мастер этого искусства. Триста лет практики, знаешь ли.

Я смотрела на Лиса — на его бледное лицо, на кровь, всё ещё сочившуюся, на усмешку, не умиравшую даже сейчас — и не знала, смеяться мне или плакать.

Или просто убить его самой за то, что он довёл меня до такого ужаса. Но связь пульсировала между нами, и через неё я чувствовала правду.

Боль, истощение, облегчение. И что-то ещё — тёплое, глубокое, прятавшееся за шутками и усмешками.

Он действительно испугался, когда я тонула. Когда связь на секунду оборвалась.

Испугался так, как не пугался за триста лет жизни.

А всё остальное — просто маска. Трикстер, прячущий настоящие чувства за игрой и иронией.

— Ты невыносимый ублюдок, — прошептала я, но в голосе не было злости, только усталость и облегчение.

— Знаю, — слабо улыбнулся он. — Но ты всё равно плакала обо мне. Значит я победил.

Победил.

Чёртов лис.

***

Каюта капитана пахла ромом, старым деревом и чем-то горьким. Свет единственного фонаря, подвешенного к потолку на медной цепи, качался в такт покачиванию корабля, отбрасывая на стены дрожащие тени, плясавшие по обшарпанным доскам призрачным хороводом.

Алистор лежал на широкой кровати, застеленной грубым полотном.

Я стояла у изголовья кровати, сжимая его руку обеими ладонями — крепко, до боли в пальцах, словно это могло удержать его здесь, в этом мире, не дать ускользнуть туда, откуда нет возврата. Кожа под моими пальцами была холодной, влажной от пота, выступившего на лбу и висках крупными каплями, несмотря на то что в каюте было душно и жарко.

Связь между нами пульсировала тонкой болезненной нитью — я чувствовала его боль, разлившуюся тупым гулом в моей собственной груди, отдававшуюся эхом в рёбрах, заставлявшую дыхание сбиваться.

Но ещё я чувствовала решимость — железную, несгибаемую, — и насмешку. Даже сейчас, даже истекая кровью, он находил в себе силы шутить.

— Ну что, «лекарь», — прохрипел Лис, глядя на Вейрона, склонившегося над раной с серьёзным выражением лица, — обещаешь, что я переживу? Или мне стоит начать диктовать завещание? У меня там пара интересных пунктов. Например, коллекция артефактов отходит Аделин. Вместе с долговой книгой, разумеется.

Вейрон не улыбнулся — челюсть осталась сжатой, а янтарные глаза, обычно полные тепла и участия, сейчас были жёсткими и сосредоточенными.

— Если будешь болтать, Ваше Величество, — ответил он, доставая из кожаной сумки длинные щипцы с зазубренными концами, блеснувшие в свете фонаря холодным металлом, — я засуну тебе в рот кляп. Серьёзно, не испытывай моё терпение.

Рэдли, стоявшая у стола и разливавшая ром в три стакана щедрыми порциями, фыркнула.

— Вейрон, дай я сделаю, — она протянула один стакан Лису, второй мне, третий оставила себе. — С удовольствием заткну эту королевскую пасть. Шестьдесят лет мечтала.

Лис приподнял бровь, принимая стакан свободной рукой.

— Рэдли, милая, в другой ситуации я бы воспринял это как флирт, — он залпом опрокинул содержимое в рот, сморщился, выдохнул сквозь стиснутые зубы. — Но сейчас, боюсь, не лучшее время для романтики. У меня стрела в груди. Это несколько портит настроение.

Я сжала его пальцы сильнее, и он обернул ко мне голову — медленно, с усилием, словно даже это простое движение требовало невероятной концентрации.

Серебряные глаза нашли мои, и в них плясали искры — слабые, тусклые, но всё ещё живые.

— Красавица, — голос стал тише, мягче, почти нежным, — не сжимай так. Я не сбегу, обещаю. Хотя твоя хватка... весьма убедительна. Напоминает, как ты держала меня в постели. Впрочем, тогда контекст был приятнее.

Щёки вспыхнули жаром, и я почувствовала, как краска заливает лицо предательским румянцем.

— Заткнись, — прошипела я, но голос дрогнул, выдавая смятение. — Сейчас не время для твоих... для этого.

— Для чего? — он слабо усмехнулся. — Для правды? Красавица, если не сейчас, то когда? Вдруг Вейрон ошибётся, и я не переживу это лечение? Тогда ты до конца жизни будешь жалеть, что не позволила мне сказать, как сильно мне понравилось исследовать каждый дюйм твоего тела, как ты стонала под моими руками, как...

— АЛИСТОР! — рявкнула Рэдли, но в зелёных глазах плясал смех. — Боги, ты невыносим! Вейрон, начинай уже, пока он не довёл девчонку до обморока.

Вейрон кивнул, взял щипцы в правую руку, левой осторожно коснулся кожи

— Это будет больно, — предупредил он, и в голосе не осталось ни капли шутливости. — Очень больно. Стрела засела глубоко, между рёбрами, почти касается лёгкого. Если я дёрну неправильно, ты захлебнёшься кровью. Так что... не двигайся, ни на дюйм.

Лис кивнул, и челюсть сжалась так сильно, что мышцы под кожей вздулись.

— Делай, — выдохнул он. — Только быстро. Я не большой любитель затянутых пыток.

Вейрон обменялся коротким, красноречивым взглядом с Рэдли и она кивнула, обошла кровать, встала с другой стороны от Лиса, положила руки ему на плечи, прижимая к постели.

— Держи его, — бросила она мне, и в голосе прозвучала сталь. — Крепче. Он будет дёргаться.

Я перехватила его руку обеими ладонями, прижала к своей груди, чувствуя, как бешено, под рёбрами колотится моё собственное сердце.

Вейрон ввёл концы щипцов в рану — медленно, осторожно, раздвигая почерневшую плоть, зашипевшую и задымившуюся при контакте с металлом. Тошнотворный, сладковатый запах жжёной кожи ударил в нос, заставив желудок сжаться.

Лис не закричал. Но тело выгнулось дугой, мышцы напряглись до предела, и из горла вырвался сдавленный стон — низкий, звериный, полный такой боли, что сердце сжалось в комок.

Через связь на меня обрушилась волна агонии — жгучая, режущая, прошедшаяся по нервам раскалённым лезвием. Я задохнулась, зажмурилась, вцепилась в его руку так сильно, что ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы красных отметин.

— Почти, — прохрипел Вейрон, и лоб его покрылся испариной. — Ещё чуть-чуть... Держи его, Рэдли!

Рэдли навалилась всем весом на плечи Лиса, прижимая к кровати, но он всё равно дёргался — инстинктивно, пытаясь вырваться из хватки боли, пожиравшей изнутри.

Щипцы ушли глубже, зацепились за что-то твёрдое — наконечник стрелы, засевший между костей.

— Сейчас, — выдохнул Вейрон. — На счёт три. Раз...

Лис нашёл мой взгляд сквозь пелену боли — серебряные глаза были широко распахнуты, полны чего-то сырого, обнажённого, чего он никогда не показывал.

Страха.

Не за себя. За меня. Он боялся, что я почувствую всё через связь, что это сломает меня.

— Два...

Я наклонилась ближе, коснулась лбом его виска, прижалась, чувствуя холодный пот на коже.

— Я здесь, — прошептала я, и голос дрогнул. — Я с тобой, держись за меня.

Его пальцы сжались на моих так сильно, что кости хрустнули.

— Три!

Вейрон дёрнул щипцы резко, одним безжалостным движением.

Стрела вышла.

Крик разорвал воздух — нечеловеческий, полный такой первобытной агонии, что по коже побежали мурашки. Тело Лиса выгнулось так сильно, что Рэдли едва удержала его на месте, а из раны хлынула тёмная, почти чёрная кровь, смешанная с чем-то маслянистым и вонючим.

Яд.

Он вытекал из раны густыми каплями, шипел, дымился, въедаясь в простыни, прожигая их насквозь.

Вейрон отбросил щипцы вместе с окровавленным наконечником стрелы в сторону и схватил один из пузырьков с зельем, приготовленным заранее.

— Держите его! — рявкнул он. — Сейчас будет ещё хуже!

Вылил содержимое прямо в открытую рану.

Лис заорал.

По-настоящему заорал — так, что стены каюты, казалось, задрожали, а я зажмурилась, чувствуя, как слёзы текут по щекам неудержимым потоком.

Зелье шипело, пенилось, выжигая остатки яда из плоти, и запах стал ещё хуже — химический, едкий, заставляющий кашлять.

А потом — свет.

Белый, мягкий, тёплый свет начал проступать из глубины раны, пробиваясь сквозь почерневшую кожу тонкими лучами. Магия Света, всё это время боровшаяся с ядом, наконец вырвалась наружу, теперь, когда преграда была устранена.

Лис обмяк.

Тело, напряжённое до предела, расслабилось, руки безвольно упали на простыни, голова откинулась назад на подушку. Дыхание вырывалось прерывистыми хрипами, грудь вздымалась неровно, но он дышал, сердце билось — я чувствовала через связь, всё ещё державшую нас вместе тонкой пульсирующей нитью.

Ресницы дрогнули, серебряные глаза приоткрылись узкими щёлками, затуманенные, но видящие.

Губы шевельнулись, и голос вышел хриплым шёпотом, едва слышным.

— Красавица... ты снова... плачешь. Войдёт... в привычку.

Усмешка — слабая, едва различимая, но его.

Облегчение ударило так сильно, что я всхлипнула и рассмеялась одновременно — истерично и беспомощно.

— Ты... невыносимый... — выдавила я сквозь слёзы и смех. — Даже сейчас... шутишь...

— Моя... работа, — прохрипел он, и пальцы дрогнули, поднялись — медленно, с трудом — коснулись моей щеки влажной от крови ладонью. — Развлекать... красавиц.

Глаза снова начали закрываться.

— Нет! — я схватила его руку, прижала к своей щеке крепче. — Не закрывай глаза! Смотри на меня! Алистор, смотри!

Веки дрогнули, приподнялись с видимым усилием.

— Устал, — выдохнул он, и в голосе звучала такая глубокая усталость, что сердце рвалось на куски. — Очень... устал. Можно... поспать?

— Нет, — я отчаянно покачала головой. — Нельзя. Если заснёшь — можешь не проснуться. Понимаешь? Оставайся со мной, пожалуйста. Ради меня.

Он смотрел на меня долгим взглядом — серебро затуманено, но в глубине всё ещё теплилась та искра, делавшая его Лисом.

— Ради тебя, — повторил он медленно, словно пробуя слова на вкус. — Хорошая... мотивация.

Глубокий вдох — болезненный, хриплый, но полный. — Ладно, останусь.

И закрыл глаза.

— АЛИСТОР!

Но дыхание продолжалось — ровное, глубокое, уже без хрипов. Кровотечение замедлилось до тонкой струйки. Вейрон прижал к ране свежую тряпку, замер, наблюдая.

Секунда, две, пять и кровь остановилась.

— Боги, — выдохнул он с облегчением, откидываясь назад. — Он... стабилизировался. Магия Света начала работать. Медленно, но работает. Рана начнёт затягиваться. Не быстро — яд всё ещё в крови, будет мешать — но он выживет.

Рэдли выпрямилась, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони, оставив на коже полосу сажи.

— Всё, — выдохнула она. — Худшее позади.

Вейрон опустился на стул рядом с кроватью, закрыл лицо руками на долгую секунду, и его плечи дрогнули.

— Я думал, мы его потеряем, — прошептал он глухо. — Когда зелье вступило в реакцию с ядом... я думал, сердце не выдержит.

— Но выдержало, — Рэдли положила руку ему на плечо, сжала. — Он Король Света, Вейрон. Их не так просто убить, даже когда очень хочется.

Попыталась улыбнуться, но получилось кривовато.

Я всё ещё держала руку Лиса, не в силах разжать пальцы, не в силах оторваться. Смотрела на его лицо — бледное, покрытое испариной, но спокойное. Губы приоткрыты, из них вырывалось ровное дыхание. Ресницы — длинные, рыжеватые — лежали на скулах тёмными полумесяцами.

Через связь я чувствовала его — слабо, но стабильно. Боль отступила, оставив после себя тупой гул. Магия медленно восстанавливалась, по капле, как вода заполняет опустошённый колодец.

Он выживет.

Эта мысль ударила в грудь с такой силой, что перехватило дыхание, и новая волна слёз хлынула из глаз, хотя, казалось, запас давно исчерпан.

Я склонилась над ним, коснулась лбом его лба, закрыла глаза, позволяя слезам падать на его кожу горячими каплями.

— Спасибо, — прошептала я, не понимая толком, кому адресованы слова. Богам? Вейрону? Самому Лису за то, что не сдался? — Спасибо...

Рука Рэдли легла на моё плечо — мягко, почти по-матерински.

— Иди, девочка, — сказала она тихо. — Помойся, переоденься, отдохни. Он проспит до утра, а может и дольше. Магия требует времени на восстановление.

Я покачала головой, не поднимая взгляда.

— Не могу, — голос вышел хриплым и сломанным. — Не могу оставить его. Вдруг... вдруг что-то случится, и я не буду рядом...

— Ничего не случится, — перебила Рэдли твёрдо. — Вейрон останется с ним. Будет следить. А ты... — она сжала плечо сильнее, заставляя поднять голову, встретиться взглядом. — Ты на грани срыва, Аделин. Я вижу, видела таких. После битвы, после... всего этого. Тебе нужно немного отдыха. Иначе сломаешься.

В зелёных глазах читалось понимание — не сочувствие, не жалость, а знание. Она не раз проходила через это сама.

Я посмотрела на Лиса снова, на его спокойное лицо, на ровное дыхание, и медленно разжала пальцы, отпуская его руку.

Она осталась лежать на простыне, безвольная, с красными полумесяцами от моих ногтей на тыльной стороне.

Встала на подгибающихся ногах, пошатнулась, поймала равновесие, держась за спинку стула. Молча кивнула, не доверяя голосу, и вышла из каюты на негнущихся ногах.

***

За узким иллюминатором садилось солнце.

Взгляд скользнул по потускневшему зеркалу, висевшему на стене каюты Рэдли. Отражение смотрело в ответ — чистое лицо, вымытые руки, свежая рубашка вместо окровавленных лохмотьев.

Но кровь словно пропиталась глубже, чем можно было смыть водой — въелась под кожу, в память, в саму душу. Чужая и своя, вперемешку, неразличимо.

Я знала, что видит команда, глядя на меня сейчас — девчонку-охотницу, выжившую там, где погибли их товарищи. Понимала, в каком положении оказалась — не своя, не чужая, где-то между.

Отвернулась от зеркала.

Подошла к иллюминатору, прислонилась лбом к холодному стеклу, глядя на море.

Небо полыхало алым и оранжевым — кровавый закат, окрашивавший воду в цвет пожара и крови, напоминая о том, что произошло всего несколько часов назад.

На палубе внизу собралась команда.

Семь тел, завёрнутых в парусину, лежали в ряд у борта — безмолвные, неподвижные, ожидающие последнего пути. Матросы стояли вокруг, сняв шляпы в знак уважения, головы склонены в молчаливой скорби. Рэдли у самого края, руки сложены на груди, спина несгибаемо прямая, несмотря на усталость, читавшуюся в каждой линии её тела.

Похороны.

Семеро погибли сегодня. Из двадцати трёх, бывших на «Серебряной чайке», когда мы покинули порт.

Вина сжала горло железной хваткой, не давая вдохнуть полной грудью.

Я должна быть там, на палубе, вместе с командой. Проститься с теми, кто пал, защищая корабль. Отдать дань их памяти.

Бросила последний взгляд на Лиса — он спал глубоко, погружённый в целительное забытье, грудь поднималась и опускалась ровными движениями, а лицо выглядело спокойным, почти умиротворённым.

Вейрон сказал, что он в порядке, что магия Света работает, залечивая повреждения изнутри. Я могу отлучиться на несколько минут.

Тихо вышла из каюты, осторожно прикрыв за собой дверь, чтобы не потревожить его сон.

***

Поднялась на палубу как раз в тот момент, когда Рэдли начала говорить.

Голос капитанши звучал низко, хрипло от дыма и криков, но твёрдо и ясно — слова провожающей своих людей в последний путь, знавшей цену каждой потерянной жизни.

— Море взяло своё, — начала она без пафоса и украшательств, просто и честно, как принято среди моряков. — Семеро наших товарищей ушли туда, откуда не возвращаются ни один корабль, ни один моряк. Они были хорошими мориками, верными друзьями, надёжными в шторм и в бою. Пусть глубины примут их с честью, которой они достойны.

Я встала поодаль, у основания мачты, не решаясь подойти ближе к тем, кто образовал тесный круг вокруг тел. Я не была частью этого экипажа, не имела права стоять в первом ряду рядом с теми, кто знал погибших, делил с ними хлеб и опасности долгих плаваний, проходил вместе через шторма и штили.

Но я могла хотя бы помолчать, склонив голову в знак уважения, и проводить их в последний путь.

Рэдли кивнула двум матросам, и они подняли первое тело — осторожно, бережно, словно боялись причинить боль тому, кто уже не чувствовал ничего.

— Попутного ветра, Маркус, — произнесла Рэдли тихо, и в голосе прорвалось что-то личное, болезненное. — Спокойных вод.

Тело опустили за борт.

Тихий всплеск нарушил тишину, повисшую над палубой тяжёлым пологом. По тёмной воде разошлись круги, парусина потемнела, жадно впитывая влагу, и тело начало медленно погружаться — вниз, в глубину, в покой вечной тьмы.

Второе тело подняли, и Рэдли снова произнесла имя — коротко, просто, но с весом памяти и уважения.

Третье. Четвёртое. Пятое.

Каждый всплеск отдавался в моей груди тупой, ноющей болью, разраставшейся с каждой секундой. Эти люди не должны были умереть сегодня, не так, не здесь — но море не спрашивает, готовы ли мы отдать ему жизни, оно просто берёт своё, когда приходит время.

Седьмое тело ушло под воду с последним всплеском, показавшимся громче остальных, хотя это, наверное, было лишь моё воображение.

Рэдли замолчала, продолжая смотреть на тёмную водную гладь, поглотившую всех семерых. Команда стояла молча, головы по-прежнему склонены, и только ветер свистел в снастях, заполняя тишину своей печальной песней.

Обряд был завершён.

Матросы начали медленно расходиться — кто-то направился к мачтам проверять снасти, кто-то пошёл латать пробоины в обшивке, кто-то просто спустился вниз, в каюты, чтобы переварить потерю в одиночестве, как умели.

Рэдли подошла ко мне не спеша, и каждый её шаг казался тяжёлым, словно она несла на плечах невидимый груз всей ответственности за погибших.

— Семеро, — повторила она тихо, остановившись рядом и облокотившись о перила усталым жестом. — Могло быть значительно хуже, девочка. Гораздо хуже. Если бы не Алистор,

Посмотрела на меня внимательно, изучающе, словно пыталась прочесть что-то в моём лице.

— Тот капитан пиратов — с фиолетовым глазом. Ты его заприметила там, на мостике их корабля?

Я молча кивнула, не доверяя своему голосу, способному предать меня дрожью.

Рэдли нахмурилась, разглядывая моё выражение с той проницательностью, приходящей с десятилетиями жизни на море.

— Коракс Кровавый Прилив, — произнесла она с нескрываемым отвращением, и само имя, казалось, оставляло горький привкус у неё во рту. — Самый опасный и беспринципный ублюдок на всех этих водах. Пират, работорговец, хладнокровный убийца, не оставляющий свидетелей. Лет сто назад он сжёг мой самый первый корабль дотла, превратил его в плавучий костёр. Двадцать три человека моего экипажа сгорели заживо в своих каютах. Я выжила только потому, что успела прыгнуть за борт раньше, чем огонь добрался до меня.

Её пальцы с силой сжались на деревянных перилах.

— Долгие годы я думала, что его давно повесили в каком-нибудь портовом городе за все его преступления, что справедливость наконец настигла этого монстра. Но нет, оказывается, тараканы живучи, а этот — особенно живуч и изворотлив.

Она криво усмехнулась, с горькой иронией.

— Впрочем, после побоища, устроенного Алистором его флоту, я очень сильно сомневаюсь, что Коракс осмелится сунуться к нам ещё хотя бы раз. Даже Кровавый Прилив не настолько безумен и самоуверен, чтобы дважды связываться с разъярённым Королём Света.

Она похлопала меня по плечу тяжёлой ладонью — дружески, почти по-отечески.

— Иди, девочка. Отдохни пока можешь. Завтра нас ждёт долгий день работы по восстановлению корабля, и рук понадобится много.

Развернулась и направилась к штурвалу размеренным шагом капитана, никогда не показывающего усталости перед командой.

Я осталась стоять у борта ещё на несколько долгих минут, глядя на тёмную воду, поглотившую семерых и хранившую теперь их тела в своих холодных глубинах.

Пусть море будет добрее к ним, чем была жизнь.

***

Ночь опустилась на израненную «Серебряную чайку» тяжёлым пологом.

Я сидела на краю койки, скрестив ноги, и смотрела на Лиса.

Он спал — глубоко, неподвижно, только грудь поднималась и опускалась ровными движениями. Вейрон сменил окровавленные простыни на чистые, промыл рану, забинтовал грудь белой тканью, уже начавшей проступать тёмными пятнами в центре.

Лицо было бледным, но не мертвенным. Губы порозовели. Под кожей слабо просвечивало то самое свечение — признак того, что магия Света работала, исцеляла изнутри.

Чёрные вены на шее начали бледнеть, отступать медленно, отвоёвывая территорию дюйм за дюймом.

Он выживет.

Я повторяла это про себя снова и снова, как мантру, пытаясь убедить сердце, всё ещё колотившееся слишком быстро, руки, всё ещё дрожавшие.

Он выживет. Рэдли сказала. Вейрон подтвердил. Магия работает.

Но страх не отпускал. Сидел тяжёлым комом в груди, сжимал горло, не давал вдохнуть полной грудью.

Я чуть его не потеряла.

Сначала в воде, когда тонула, и связь оборвалась на страшную секунду, когда я чувствовала его панику, ужас, пронзавший насквозь.

А потом здесь, на койке, когда кровь лилась, не останавливаясь, и глаза закрывались, уходя в темноту.

Оба раза я думала, что это конец.

И оба раза осознавала, что потерять его — невыносимо.

Когда это произошло? Когда я перестала видеть в нём только средство добраться до Джаспера? Когда он стал... важен?

В хижине, когда я проснулась в его объятиях и подумала, что это Джаспер?

Во Дворе Света, когда его племянники и Кейт обняли меня, дав мне за годы первое ощущение семьи?

На корабле, когда он ходил по палубе с босыми ногами и ветер трепал рыжие волосы, а я не могла оторвать взгляда?

Или сегодня, когда он телепортировался в воду, раненый, истекающий кровью — чтобы вытащить меня?

Я не знала точного момента. Знала только, что это случилось.

И теперь, глядя на его спящее лицо, на бледную кожу, на бинты, скрывавшие рану — я чувствовала что-то тёплое и пугающее одновременно, разраставшееся в груди, заполнявшее пустоту, жившую там годами.

Привязанность.

Не любовь. Ещё не любовь. Я любила Джаспера. Любила десять лет. Ждала его, искала, готова была пройти через ад ради него.

Но это... это было что-то другое.

Что-то не менее сильное, но иное по природе.

Словно Лис пробрался под кожу, проник в места, о которых я не знала, и начал заполнять их — своими усмешками, шутками, теплом, заботой, прятавшейся за маской игривого трикстера.

И я не сопротивлялась так яростно, как должна была.

Рука потянулась сама — осторожно, медленно — и пальцы коснулись его лица.

Погладили линию скулы, казавшейся слишком острой теперь. Провели по щетине на подбородке — колючей, неровной. Скользнули к виску, убрали прядь рыжих волос, упавшую на лоб.

Кожа была тёплой, живой.

Связь пульсировала между нами — слабо, но стабильно. Я чувствовала его сон — глубокий, без сновидений, целительный. Боль притупилась, превратилась в глухое давление. Магия текла медленными волнами, латая повреждения клетка за клеткой.

Он в порядке.

Выдох вырвался дрожащим — облегчение, усталость, накрывшая разом, как только адреналин выгорел.

Я вымоталась до полного истощения — физически и эмоционально. Тело болело, мышцы ныли от напряжения, нужно было поспать.

Но я не могла заставить себя встать, и вновь уйти, оставить его одного.

Страх шептал — что если он проснётся и ему станет хуже? Что если яд вернётся? Что если связь ослабнет и я не почувствую вовремя?

Глупые страхи, иррациональные. Рэдли сказала, что он стабилен, Вейрон подтвердил.

Но они не отпускали.

Я легла рядом — осторожно, стараясь не потревожить, не задеть раненую сторону. Устроилась на левом боку, лицом к нему, оставив дюйм между нашими телами.

Смотрела на его лицо в полумраке каюты, освещённое только тусклым светом лампы, качавшейся под потолком в ритме волн.

И слушала ровное, спокойное дыхание.

Связь баюкала тихим гулом — как колыбельная, певшаяся матерями детям, как сердцебиение, услышанное в утробе. Глаза начали закрываться сами.

Я пыталась бороться, заставить себя бодрствовать, но усталость была сильнее.

Последняя мысль перед тем, как провалиться в темноту:

Он в порядке. Мы оба в порядке.

И этого достаточно.

***

Проснулась от тепла, окутавшего со спины, разлившегося по коже успокаивающей волной.

И от веса руки, лежавшей на талии.

Я замерла, не открывая глаз, пытаясь понять, что происходит. Сознание всплывало медленно, продираясь сквозь толщу сна, собирая кусочки реальности.

Каюта. Койка. Лис.

Мы легли порознь. Я — на краю, он

Но теперь...

Теперь его тело прижималось к моему сзади — плотно, полностью, от плеч до бёдер. Грудь упиралась в мою спину, живот прижат к пояснице, ноги переплелись с моими под одеялом.

Рука обнимала за талию — тяжёлая, но не давящая, держала крепко, словно даже во сне он боялся, что я исчезну.

Дыхание обжигало затылок тёплыми ровными выдохами.

Он спал.

Глубоко, судя по ритму дыхания. Но придвинулся во сне, нашёл меня, прижался — инстинктивно, неосознанно.

Искал тепла, близости, безопасности. Или просто привык спать не один.

Моё сердце забилось быстрее — предательски, неконтролируемо.

Это было... интимно.

Не как в его каюте, когда мы занимались сексом — тогда это была сделка, игра, исследование границ. Физическое без эмоционального. Безопасное, потому что я могла убедить себя, что это ничего не значит.

Но это... это было опаснее.

Лежать так, обнимаясь, без секса, без страсти, списываемой на похоть — просто спать рядом, искать тепло друг друга, переплетаться во сне...

Это делают люди, которые важны друг другу. Которые доверяют. Которые привязаны.

Я должна была отодвинуться. Осторожно высвободиться, отползти на край койки, восстановить дистанцию.

Но лежала, чувствуя каждую линию его тела, каждый вдох, тепло кожи... и не двигалась.

Потому что это было... хорошо. Тепло, безопасно, правильно. Как будто именно здесь я должна быть.

Идиотская мысль, опасная.

Я люблю Джаспера. Еду спасать Джаспера. Он ждёт меня в Карброке, возможно в клетке, возможно раненый, точно напуганный.

А я лежу в объятиях другого мужчины и чувствую себя... спокойно.

Вина кольнула остро, заставила сжаться.

Что со мной не так?

Как я могу?

Но рука на талии сжалась крепче — неосознанно, рефлекторно, — и Лис пробормотал что-то невнятное во сне, прижался ближе, уткнулся носом в мои волосы.

Тело снова расслабилось, довольное, успокоенное.

Через связь я чувствовала его сон — всё ещё глубокий, целительный, но теперь... светлее. Теплее. Словно моё присутствие влияло на него даже в бессознательном состоянии, прогоняло остатки боли, делало отдых полноценнее.

И я поняла, что не смогу уйти.

Не потому что физически не могу высвободиться — хотя его хватка крепкая, но я справилась бы.

Потому что не хотела причинять ему дискомфорт. Даже такой маленький, как проснуться и обнаружить, что тепло ушло.

Он вытащил меня из воды. Чуть не умер ради этого.

Самое малое, что я могу сделать — позволить ему спать спокойно.

Так я убедила себя. Закрыла глаза, позволила дыханию замедлиться и синхронизироваться с его ритмом.

И провалилась обратно в сон — тёплый, безопасный, без кошмаров.

Но я ошибалась.

Кошмар пришёл — не сразу, а когда сон углубился, затянул в темноту.

Фиолетовый глаз, серая кожа. Усмешка, полная холодного торжества. Коракс Кровавый Прилив стоял на палубе своего корабля и смотрел прямо на меня. И шептал сквозь расстояние, сквозь сон:

«Я знаю, куда ты плывёшь, маленькая девочка. Карброк. Я буду ждать.»

Глава 15

Проснулась не сразу.

Сознание всплывало медленно, продираясь сквозь толщу глубокого сна — первого по-настоящему спокойного за... сколько? Время потеряло чёткость, размылось в череде страха, боли, облегчения.

Первое ощущение — тепло.

Не холод, пробирающийся сквозь щели в обшивке, не сырость, въевшаяся в кости за дни на море. Тепло живое, пульсирующее, окутывавшее со спины, разливавшееся по коже успокаивающей волной.

Рука на талии — тяжёлая, но не давящая, лежала свободно, словно даже во сне он боялся сжать слишком сильно, причинить боль.

Лис.

Память вернулась разом — битва, кровь, его крик когда я падала за борт, телепортация в воду, стрела в его груди, вытаскивание наконечника, его бледное лицо когда он терял сознание.

Я замерла, не смея пошевелиться, прислушиваясь к ровному дыханию за спиной.

Грудь поднималась и опускалась размеренно, прижимаясь к моей спине тёплой стеной.

Живой. Он живой.

Облегчение накрыло волной такой силы, что перехватило дыхание, и я зажмурилась, сдерживая внезапно подступившие слёзы.

Неспешно высвободилась из его объятий — по дюйму, стараясь не разбудить. Он пробормотал во сне что-то невнятное, рука дёрнулась, пытаясь удержать, но я успокаивающе погладила его пальцы, и он снова обмяк, погрузившись глубже в сон.

Перевернулась на другой бок, лицом к нему и просто смотрела.

Первые лучи рассветного солнца пробивались сквозь узкий иллюминатор тонкими золотистыми нитями, падали на его лицо, превращали рыжие волосы в расплавленную медь, рассыпавшуюся по белой подушке огненным ореолом.

Спал глубоко, без напряжённости последних дней. Лицо расслабилось, разгладилось, стало моложе, уязвимее. Губы слегка приоткрыты, из них вырывалось ровное дыхание. Длинные, рыжеватые ресницы лежали на скулах тёмными полумесяцами.

Бледный, всё ещё слишком бледный, но живой.

Я не могла оторвать взгляда, позволяя себе то, чего никогда не позволила бы, будь он в сознании. Смотреть, изучать, запоминать каждую черту, каждую линию, словно боялась, что если моргну — он исчезнет, растворится, окажется всего лишь сном.

Красивый. До боли, до невозможности красивый.

Луч света скользнул выше, коснулся пряди волос, упавшей на лоб, закрывавшей бровь.

Рука потянулась сама — прежде чем разум успел остановить.

Пальцы коснулись волос — мягких, шелковистых, удивительно тёплых от солнца. Медленно, бережно, словно боясь разбудить или спугнуть какое-то хрупкое заклинание, отвела прядь в сторону, заправила за ухо с острым кончиком.

Кожа под пальцами тёплая. Пульс на виске бьётся ровно, спокойно.

Он не шевельнулся.

Моё сердце колотилось всё быстрее — предательски громко в тишине каюты, нарушаемой только нашим дыханием и далёким плеском волн о борт.

Знала, что не должна — смотреть так, прикасаться, когда он спит и не может ни согласиться, ни отказать.

Но желание было сильнее здравого смысла, сильнее всех «не должна» и «неправильно», кричавших в голове.

Потянулась ближе, давая себе возможность остановиться на каждом дюйме сокращающегося расстояния.

Но не остановилась.

Губы коснулись его лба — легко, невесомо, почти благоговейно, как прикосновение к чему-то священному и хрупкому одновременно.

Тёплый, живой, здесь.

— Ты невыносимый ублюдок, — прошептала я так тихо, что слова растворились в воздухе между нами. — Но я рада, что ты жив. Очень рада.

Губы задержались на его лбу на секунду дольше, чем следовало.

Секунда застыла.

И вдруг его рука метнулась вверх — быстро, резко, неожиданно — схватила меня за запястье железной хваткой, удержала на месте.

Вздрогнула, попыталась инстинктивно отдернуться, но пальцы сжались крепче.

Глаза распахнулись — серебряные, ещё затуманенные сном, но живые, ясные, смотрящие прямо на меня с той самой проказливой искоркой, делавшей его Лисом.

—

Губы дрогнули, растянулись в слабой, но узнаваемой усмешке.

— Это нечестно, знаешь ли. Я хочу участвовать в процессе.

Щёки предательски вспыхнули.

— Я... ты... — слова застряли в горле. — Ты не должен был проснуться!

— Должен был притвориться спящим? — он не торопясь потянул меня ближе, и в серебряных глазах плясали смешинки. — Упустить возможность поймать тебя на месте преступления? Ни за что.

Большой палец провёл по внутренней стороне моего запястья — размеренно, гипнотизирующе, выписывая невидимые узоры на чувствительной коже.

— Хотя, — голос стал тише и мягче, — если хочешь повторить... я проснулся. Можешь целовать по-настоящему. Обещаю вести себя прилично.

Пауза. Усмешка стала шире.

— Ну... почти прилично.

— Я придушу тебя подушкой!

Замерла, глядя в серебряные глаза — тёплые, игривые, с уязвимостью, что он прятал за словами, но я научилась видеть.

— Ты должен отдыхать, — выдавила я наконец, пытаясь вернуть хоть каплю самообладания. — Рэдли сказала, ты проспишь ещё долго. Магия требует времени.

— Рэдли, — фыркнул он, не торопясь, с видимым усилием приподнимаясь на локте, морщась от боли, но упрямо не останавливаясь, — переоценивает мою способность долго и спокойно лежать.

Сел, прислонился спиной к стене, тяжело дыша от такого простого движения, но не показывая виду.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я серьёзнее, оглядывая его. — Рана, магия, истощение...

— В порядке, — ответил он просто, поднимая свободную руку и демонстрируя, что пальцы без проблем двигаются. — Магия Света работает. Рана затянулась — можешь проверить, если не веришь.

Я колебалась секунду. Но страх за него был сильнее смущения.

Аккуратно коснулась края бинтов на его груди, и он замер, наблюдая, как плавно начинаю разматывать ткань.

Место, где ещё вчера зияла рваная дыра от стрелы, теперь было... розовым. Свежий шрам — тонкий, бледный, едва заметный на фоне остальных, украшавших его торс. Кожа вокруг здоровая, без почернения, без вен яда.

Мой взгляд невольно скользнул ниже — по рельефу мышц, по другим шрамам, пересекавшим грудь и живот бледными линиями. Каждый — история. Каждый — битва, которую он пережил.

В этом мягком утреннем свете он выглядел... иначе. Не просто красивым, но реальным. Живым. Уязвимым под всей этой силой и магией.

— Боги, — выдохнула я, проводя пальцами по новому шраму. — Это... это невозможно.

— Магия Света, — повторил он, накрывая мою руку своей, прижимая к груди, где под ладонью ощущался ровный, сильный стук сердца. — Восстанавливает плоть, выжигает яд, исцеляет раны. Одна из причин, почему короля так сложно убить. Нужно снести мне голову или пробить сердце напрямую, чтобы остановить навсегда.

Усмехнулся.

— Так что твои угрозы задушить меня подушкой вряд ли сработают.

Я фыркнула, но не убрала руку, наслаждаясь теплом его кожи, биением сердца под пальцами.

— Жаль. Я уже планировала.

— Знаю, — его голос стал мягче. — Чувствовал через связь. Ты была очень зла на меня вчера. И напугана. И... успокоилась, когда поняла, что я не умираю.

Он притянул меня ближе, прижался лбом к моему лбу, и серебряные глаза смотрели прямо в мои — близко, интимно, без шуток, без масок.

— Прости, Аделин, — прошептал он. — Правда прости. Я не хотел пугать тебя до такой степени. Просто... не удержался. Увидел шанс проверить, насколько я тебе небезразличен, и... — он замолчал, сглотнул. — Это было подло. Особенно после того, что ты пережила в воде.

Смотрела в серебряные омуты, и видела искренность.

— Ты ужасен, — сказала я тихо, но без злости.

— Знаю.

— И эгоистичен.

— Знаю.

— И манипулируешь людьми ради своих игр.

— Знаю, — повторил он в третий раз, и уголок губ дрогнул. — Но ты всё равно лежишь здесь, со мной. В моих объятиях. Значит, я не полностью безнадёжен.

Хотела возразить, сказать что это ничего не значит, но это была бы ложь.

И он бы почувствовал через связь.

— Ты была здесь? — спросил он тихо. — Всё это время?

Кивнула, не доверяя голосу.

— Почему? — большой палец продолжал рисовать круги на моём запястье, и от этого простого прикосновения по коже бежали мурашки. — Я не умирал. Рэдли сказала бы, если...

— Не знаю, — ответила я честно, и голос предательски дрогнул. — Просто... не могла уйти. Боялась, что если уйду, ты... что-то случится и я не буду рядом.

Он смотрел долго, изучающе, и в серебряных глазах читалось столько — благодарность, нежность, что-то болезненное и тёплое одновременно.

— Это... — голос сорвался, он откашлялся, — приятно слышать, красавица.

Притянул меня ближе, свободной рукой обнял бережно, прижал к себе, уткнулся лицом в мои волосы.

— Спасибо, — прошептал он в макушку, и в голосе не осталось ни капли насмешки. — За то, что остановила меня тогда, на палубе. Я чувствовал... туман. Магия Света управляла, а не я. Хотел прыгнуть за тем кораблём, добить всех до последнего. Не мог остановиться.

Коснулся моей щеки, погладил большим пальцем неспешно и нежно.

— Но ты вернула меня. Твой голос прорвался сквозь белый свет. Твои руки на мне — они напомнили, кто я. Просто... Лис.

В потемневших глазах плескалось что-то уязвимое, обнажённое.

Я позволила себе расслабиться в его объятиях, прижалась щекой к его обнажённой груди, слушала ровное биение сердца под ухом — живое, стабильное доказательство, что он здесь, что всё в порядке.

За стенами каюты продолжалась жизнь.

Стук молотков по дереву — ритмичный, монотонный. Скрип досок под тяжёлыми шагами. Приглушённые голоса матросов, перекрикивающихся через палубу. Плеск воды — кто-то драил кровь с досок, щётки скребли по дереву с шипящим звуком.

Голос Рэдли прорезал шум — хриплый от постоянных команд, но властный, не терпящий возражений:

— Живее, морские крысы! Корабль себя сам не починит! Хотите утонуть на полпути — валяйте, но меня с собой не потащите!

Грохот — что-то тяжёлое упало на палубу. Ругань. Смех.

Но здесь, в этой каюте, залитой рассветным светом, была тишина.

Только наше дыхание, бьющееся в унисон. Только его руки на моей спине, что поглаживали размеренно, успокаивающе. Только связь, пульсировавшая между нами тёплой, ровной волной.

— Останься, — попросил он тихо, прижавшись подбородком к моей макушке. — Просто... побудь со мной, ещё немного. Мне... легче,

Голос дрогнул на последних словах — едва заметно, но я услышала.

Я не ответила словами. Просто обняла его крепче, аккуратно, и кивнула.

Связь пульсировала, баюкала.

Его дыхание начало замедляться, становиться глубже, ровнее. Я не уловила момента, когда он потянул за собой и мы оказались лежащими в объятиях друг друга.

— Алистор? — я подняла голову и встревоженно посмотрела на него.

Его глаза уже закрывались, серебро исчезало под опускающимися веками.

— Не засыпай! — голос вырвался резче, чем хотелось, и паника кольнула острой иглой. — Останься со мной! Поговори! О чём угодно, просто...

— Аделин, — перебил он тихо, с усилием приоткрывая глаза. — Я... правда очень устал. Магия требует... сил. Не могу... держаться.

Рука на моей спине ослабла и соскользнула вниз.

— Прости... — голос становился всё тише, слова размывались. — Не хотел... снова пугать...

Голова откинулась назад на подушку, мышцы разом расслабились. Глаза закрылись. Дыхание замедлилось, стало глубоким и ровным.

Он потерял сознание снова.

— Нет! — паника взорвалась, накрыла ледяной волной. — Алистор! НЕТ!

Схватила его за плечи, тряхнула — бережно, но настойчиво.

Ничего. Ни реакции, ни движения, только ровное дыхание и бледное лицо.

Через связь я чувствовала — он уходил. Не умирал, но проваливался куда-то глубоко, в темноту.

— АЛИСТОР! — крик разорвал горло. — ПРОСЫПАЙСЯ! НЕ СМЕЙ! НЕ СНОВА!

Слёзы брызнули из глаз, и я прижала ладони к его лицу, к груди, проверяя пульс, дыхание.

— РЭДЛИ! — вопль вырвался отчаянный. — ВЕЙРОН! КТО-НИБУДЬ! ПОМОГИТЕ!

Дверь с грохотом распахнулась, и Рэдли влетела внутрь — мокрая от пота, с топором в одной руке, розовые волосы растрепаны.

— Что случилось?! — глаза метнулись от меня к Лису.

— Он... он очнулся, говорил со мной, а потом снова... — голос сорвался на всхлип, слова путались. — Он не просыпается! Я не могу... не могу его разбудить!

Рэдли подошла быстро, опустилась на колени рядом с кроватью, приложила два пальца к шее Лиса — туда, где билась артерия.

Секунда. Две. Три.

Выдохнула, и плечи расслабились.

— Пульс ровный и сильный. Дыхание спокойное. — Она выпрямилась, посмотрела на меня. — Он просто спит, девочка. Глубоко, но это нормально.

— Но он только что говорил! Обнимал меня! Как он может...

— Значит, восстановление требует больше времени и сил, чем я думала, — Рэдли успокаивающе положила тяжёлую ладонь мне на плечо. — Магия Света исцеляет, но забирает огромную энергию. Он выжег себя почти дотла в той битве, Аделин. Это... это чудо, что он вообще жив.

Она присела на край кровати, вытерла пот со лба.

— Ему нужно спать. Может ещё день. Может больше. Я не знаю точно — никогда не видела, чтобы кто-то выгорал настолько и выживал.

Посмотрела на меня внимательно, изучающе.

— Ты в порядке?

Я покачала головой, не в силах соврать.

— Я думала... когда он закрыл глаза, я подумала, что снова теряю его. Что он... что я не успела...

Голос сломался окончательно, и я зарыла лицо в ладони, пытаясь сдержать рыдания.

Рука Рэдли легла на затылок — тяжёлая, тёплая, неожиданно нежная.

— Эй, — голос стал мягче. — Ты не теряешь его. Он слишком упрям, чтобы сдаться сейчас. Я видела, как смотрел на тебя перед битвой — не отпустит так легко.

Она криво, но тепло усмехнулась.

— Дай ему поспать. А ты перестань грызть себя. Идём, накормлю тебя. Выглядишь как призрак.

Она поднялась, направилась к двери, но на пороге обернулась.

— И, Аделин? — зелёные глаза смотрели серьёзно, проницательно. — Он выживет. Обещаю. Но когда проснётся... поговорите по-настоящему. О том, что между вами. Потому что то, что я вижу сейчас — это не просто благодарность за спасение.

Дверь закрылась за ней с тихим щелчком, оставив меня наедине с тишиной, бьющимся сердцем и спящим Лисом, чьё дыхание было единственным звуком, что имел значение в этот момент.

***

Палуба встретила ярким солнцем и шумом работы.

Матросы сновали во все стороны — латали пробоины в обшивке, чинили паруса, драили палубу от крови, что въелась в доски тёмными пятнами. Запах дерева, смолы, соли смешивался с гарью — следы вчерашнего пожара всё ещё витали в воздухе.

Прошла к борту, подальше от суеты, оперлась о перила.

Море спокойное сегодня. Волны низкие, ласковые, солнце искрилось на поверхности тысячами бликов.

Мирно, обманчиво мирно после вчерашнего ада.

— Аделин.

Знакомый, тёплый голос Вейрона донёсся справа, и я обернулась.

Он стоял в паре шагов, руки сложены на груди, и в янтарных глазах читалась осторожность. Белая повязка обвивала левое предплечье — след вчерашней битвы. Синяк расползался по скуле тёмным пятном.