Дотянуться до легенды#2

Глава 1

Дотянуться до легенды#2

Квартира учителя была тесной, пахнущей старыми книгами и керосином, но зато отдельной и расположена не в общем коридоре. На вешалке висели только мужские вещи — ничего женского или детского. Так что агент не женат, либо семья уже отправилась в эвакуацию. Но, судя по обстановке в квартире — женской руки здесь вообще не чувствовалось.

— Проходите, товарищ Панкратов, — произнёс Зубов, приглашая меня в небольшую комнату, заставленную книжными шкафами.

На столе — стопки тетрадей, чернильница, несколько учебников, керосиновая лампа с матовым стеклом.

— Присаживайтесь, — произнёс Зубов, указывая на стул. — И рассказывайте всё по порядку.

Я сел и глубоко вздохнул. Рассказывать пришлось долго — с самого момента, как мы покинули расположения части и добирались в город. Зубов слушал внимательно, не перебивая, лишь изредка уточняя некоторые детали. Особенно место дислокации диверсантов. Когда я закончил, он долго молчал, поправляя пенсне.

— Понятно, — произнёс он наконец. — Значит эту группу можно брать?

— Можно, — кивнул я, — но есть огромное «но» на этот счет…

— И какое же, позвольте спросить?

— На самом деле группа намного больше, чем Вебер, Профессор и Айболит. Я даже не знаю, сколько их вообще, — признался я. — Видел еще двоих в Подоле… Но есть подозрение, что их больше. Намного…

Зубов вновь задумался, глядя в окно.

— Но ведь именно Вебер, Профессор и Айболит — являются руководящим звеном? — произнёс он.

— Да, так и есть. Их можно брать прямо сейчас… Но где гарантия, что остальная часть группы, оставшаяся на свободе, не будет координироваться немцами удалённо — по рации.

— М-да, такое тоже возможно.

— Не лучше ли будет ликвидировать их одним махом, когда я узнаю, где скрываются остальные? К тому же, мне пока ничего не известно об их планах.

— Вы понимаете, товарищ Панкратов, что такие вопросы не в моей компетенции, — произнес учитель. — Я просто связной… Я передам вашу информацию, но что решит руководство… — Он развёл руками.

— Понимаю… Тогда мне надо возвращаться на базу, пока еще есть шанс, что диверсанты меня не заподозрят… И еще, Пётр Михайлович, сегодня мне, можно так сказать, повезло добраться до вас… Но больше этого может не получиться — глаз с меня пока не спускают. Когда еще мне доверят действовать в одиночку? Нам нужно придумать, как обмениваться информацией.

— Это, конечно, проблема… У нас есть несколько способов, но в вашем случае это тоже…

— Какие способы? — перебил я его.

— Первый — тайники. В городе есть несколько заранее оборудованных мест — вы оставляете там записку, я забираю. Адреса и схемы я вам дам…

— Еще какие варианты?

— Явки. У нас есть несколько проверенных людей на местах — вы подаёте им условный знак, они передают мне, что вам срочно нужно встретиться…

— В секторе, где находится база диверсантов такие люди есть?

— Увы, это частный сектор… — развел руками Зубов. — Ну, и остаётся еще телефон…

— Ладно, — вздохнул я, — как-нибудь выкручусь… Давайте ваши тайники и явки с паролями.

Зубов быстро продиктовал мне адреса трёх тайников, находящихся поблизости от базы диверсантов и описал внешность двух ближайших «явок». Я запомнил — записывать было смертельно опасно.

— Удачи, товарищ Панкратов. И… берегите себя, — тихо произнёс учитель, крепко пожимая мне руку.

— Не подведу, Пётр Михайлович.

Выйдя на улицу, я глубоко вдохнул — оставалось самое сложное — вернуться к волкам в логово и сделать вид, что ничего не случилось. Путь в частный сектор, где располагалась база диверсантов, показался мне длиннее обычного. Каждый встречный патруль заставлял напрягаться, но я шёл уверенно, не пряча взгляд, изображая частного гражданина, спешащего на работу.

Вот он, покосившийся забор, заросший плющом. Я открыл калитку и ступил на заросшую травой дорожку. Из-за угла дома вышел «Профессор», небрежно поигрывая зажатым в кулаке «ТТ». А ребятки-то, похоже, с самого утра ожидали облавы.

— Вернулся, значит, Пушкарь? — спросил худой диверсант, сверля меня бесцветным взглядом.

— Вернулся… — выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал максимально облегчённо. — Сам не верю, как ушел… А Максим Константинович… Он как?

— Максим Константинович в норме, — произнёс Макс фон Вебер, выходя из дома. — А ты как уцелел, Пушкарь? — Из-за второго угла дома вышел Айболит с ППД наперевес. — А то мы тут уже чекистов по наши души ждали.

— Максим Константинович… — Я судорожно сглотнул, изображая растерянность и остаточный страх. — Я думал, всё, кирдык мне…

— Как оторвался от патруля? Где пропадал? Рассказывай! — жестко произнёс Вебер, закуривая. — А то мы думали, что тебя уже в застенках НКВД потрошат, — усмехнулся Айболит, заталкивая меня в избу и усаживая на табурет.

Подручные немца, как и сам Вебер, тоже уселись вокруг стола.

— В темноте нога за корягу зацепилась, — начал я свой рассказ, — я мордой в землю… Патрульные мимо проскочили — они меня не видели, за Максимом Константиновичем гнались…

— А чего ж ты не стрелял? — криво усмехнулся Айболит, вытащив нож из сапога, и принявшись демонстративно ковырять им ногти.

— Да хрен бы я попал в такой темноте-то! — вполне себе резонно парировал я претензию здоровяка. — И себя бы выдал, и Максима Константиновича не спас!

— Ладно, — кивнул Доктор, — а дальше что?

— Отполз в кусты, потом выбрался из сада и в каком-то старом сарае затаился… Ну, а как рассвело, вышел и смешался с толпой… Ну, и сюда пока дорогу нашел — города-то я толком и не знаю. Чего я там бы в темноте увидел.

Во время всего моего рассказа Вебер не сводил с меня пристального взгляда. Я старался говорить спокойно, но нервишки были взвинчены. Но это нормально, так-то пережил очередное смертельное приключение.

— Доктор, — наконец произнёс Вебер повернувшись к уголовнику. — Накорми этого бедолагу, и выпить налей. Можешь расслабиться, Пушкарь, ты всё правильно сделал! Всё могло быть гораздо хуже. — И немец вышел из избы.

Айболит тут же засуетился, доставая из печи чугунок с чем-то горячим и пахнущим. На стол полетели краюха чёрного хлеба, миска с варёной картошкой, щедро присыпанной

— Жри, фраерок, не стесняйся, — хмыкнул Доктор, пододвигая ко мне миску. — Хозяйка с утра на всех наготовила. Мы недавно похавали, так что в одинокого налетай… Хотя, самогонки я с тобой, пожалуй, намахну… Профессор, ты с нами?

— Нет, пейте сами — мне еще печати рисовать… — Мотнул головой диверсант. — И ты, Айболит, сильно не нажирайся — мне твоя помощь понадобится.

Я и не думал стесняться — желудок за последние сутки напоминал о себе такими руладами, что, казалось, он сейчас сам себя переварит. Хлеб был чуть зачерствевшим и горьковатым, но картошка с укропом пошла «на ура».

Самогон же оказался на редкость дрянным, но уголовник пил его с удовольствием, даже причмокнул губами. Профессор, до этого молча сидевший у стены, поднялся.

— Хватит бухать, Айболит, — бросил он коротко, — пойдём уже.

Доктор кивнул, вытирая руки о штанину, и они синхронно направились к люку в подпол. Крышка скрипнула, и оба скрылись внизу, оставив меня наедине с едой и выпивкой. Пить я больше не стал, а вот на еду навалился как следует. Наевшись, я вышел во двор.

Вебера я нашел у стены того же сарая, в которую он методично вгонял метательный нож. Вебер, услышав мои шаги, отвлёкся.

— Чего тебе, Пушкарь? — произнёс он, отирая рукавом пот со лба. — По лицу вижу, что хочешь спросить, но не решаешься. Давай, говори, чего беспокоит?

Мы опять уселись на лавку и закурили.

— Да так… — пожал я плечами. — Мысли разные в голову лезут… — Я затянулся цигаркой, выпуская дым тонкой струйкой. Потом, решив, что терять нечего, посмотрел ему прямо в глаза. — Максим Константинович, — произнёс я, — а почему вы меня с собой ночью взяли? Почему не Айболита, и не Профессора? Они же ваши люди, проверенные… А я — так, случайный пассажир, как Доктор говорит.

Вебер не ответил сразу, а после того как сделал несколько затяжек и воровато огляделся по сторонам.

— Твоя правда, Пушкарь, — наконец произнёс он. — Профессор и Айболит — мои люди. Проверенные. Но… — он сделал паузу. — Профессору я, возможно, доверил бы эту тайну. Он — человек образованный, с понятиями. Дворянского происхождения. Он понимает, что такое честь, и что такое род. Но Профессор — тот ещё идеалист, у него отец в тридцать восьмом расстрелян. Он и на комиссаров зол, но и на меня тоже — за то, что я его в эту игру втянул. А вот Айболиту…

— Совсем не доверяете?

Вебер криво усмехнулся:

— Бывшему уголовнику, медвежатнику, который всю жизнь чужие сейфы вскрывал? Нет. Это такое искушение, от которого даже самые верные люди могут потерять голову. Ведь с таким запасом он может на дно залечь, сменив легенду, документы, да и вообще в Аргентину свалить, или куда подальше.… Да и большую часть агентов, таких же уголовников, как и он сам, именно Айболит и подтянул. А за такой куш, они и наших, и ваших на лоскуты порежут…

— А я? Почему доверили мне?

— Тебе? А тебе было всё равно, как я и предполагал. Даже в том подвале ты смотрел на эти драгоценности так, словно это обычные камушки. Ни жадности, ни зависти, ни даже любопытства. — Он затянулся, выпуская дым медленно, словно взвешивая каждое слово. — Ты другой, Пушкарь… Ты словно не от мира сего… Я даже не могу сформулировать, что в тебе не так, — признался он. — Но глотки из-за золота ты резать не будешь.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок — хреновый из меня разведчик. Вон, как легко меня грёбанный немец вычислил, что я попаданец. Только ему в голову не может это прийти, потому что это — за гранью человеческого понимания.

— В общем, иди отдыхай, Пушкарь, ночка у нас была тяжёлой, — произнёс он, поднимаясь со скамейки и вновь берясь за нож.

Я поднялся, бросил окурок в траву. Потом, уже на ходу, оглянулся — Вебер снова стоял у стены сарая, метая ножи. Глухой, сочный стук клинка о дерево, потом ещё раз, и ещё. Я зашёл в избу, Профессор и Айболит всё ещё были в подвале — из которого ощутимо потягивало химикатами.

Я разделся и лёг в кровать. Пытаясь обдумать услышанное — Вебер мне доверился. Он рассказал мне то, что не рассказал своим людям. И это было хорошо, но расслабляться не следовало. Еще бы выяснить, какие у него дальнейшие планы, и узнать, где обитают остальные члены диверсионной группы, а потом уже можно будет нанести смертельный удар. Я закрыл глаза, и сон пришёл быстро — тяжёлый, без сновидений.

Вечер того же дня выдался на редкость тихим, когда я, наконец, продрал от сна глаза. Вскоре вся группа диверсантов собралась за столом — все они предпочитали придерживаться железобетонного правила — война войной, а жратва по расписанию.

Вебер этому нисколько не препятствовал, даже поощрял — ведь в первые дни войны фрицы и на фронте старались придерживаться привычного порядка с едой и отдыхом.

Я сидел за столом, уплетая картошку с тушёнкой, и невольно усмехался про себя. В моём времени я перечитал уйму мемуаров и дневников — как советских солдат, так и немецких офицеров. И все они сходились в одном: Вермахт в сорок первом воевал строго по «европейскому» графику, напоминая отлаженную гражданскую машину.

Начальник немецкого Генштаба Франц Гальдер, да и сам Гудериан в своих дневниках требовали жестко соблюдать режим, чтобы сохранить физическое здоровье солдат для глубокого Блицкрига. Немцы считали ночной бой неэффективным из-за потери управления.

— Итак, — произнёс Вебер, отставляя пустую тарелку. — Завтра начинается активная фаза нашей операции.

Все подняли глаза, ожидая продолжения. Даже Айболит перестал жевать и внимательно посмотрел на гауптманна.

— Айболит, пора растолкать наших агентов, — продолжил гауптманн, — а то они совсем обленились.

— С утра растормошу, — пообещал Айболит. — А что делать надо? Может, у них всё «на мази»…

Вебер поморщился, фени уголовника он не переваривал катастрофически, но на это раз делать ему замечаний не стал. Распорядившись убрать со стола всю еду, он развернул там большую карту Рославля. По ней были нанесены красным карандашом пометки: мосты, склады, казармы.

— Задача на завтра, двадцать седьмое июля, — начал он, водя пальцем по карте. — Проинспектировать подступы к мосту через реку Остёр. Пошлёшь туда кого-нибудь,

— Понятно, — кивнул Доктор, — Корявый и Фича раз в неделю там отираются. Если какие изменения произошли — враз срисуют.

— Дальше, — продолжил Вебер, — надо выявить точные места заправки техники 28-й армии на автобазах. Сколько резервуаров, где подъезды, какая охрана?

— Замётано! — кивнул Айболит. — Для настоящего босяка дело нехитрое…

— Ты опять за своё? Нормально разговаривай! — осадил уголовника гауптманн.

— Виноват, забылся, — ответил Доктор.

— Двадцать восьмого и двадцать девятого, — продолжил Вебер, — разворачиваем нашу подпольную лабораторию на полную мощность. Профессор, ты заготавливаешь бланки финальных документов… Ваш информатор в городской комендатуре еще не раскрыт?

— Нет, Максим Константинович, — тихо отозвался Профессор. — Мы старались не дёргать его лишний раз, чтобы в условленный момент у нас была полная информация о комендантских пропусках. А задумка чекистов с цветовыми маркерами пропусков стоила нам очень дорого.

— Тридцатого, — голос Вебера стал ещё жёстче, — уточнить всё, что возможно, про ВЧ-связь. Чтобы не было никаких оплошностей! — Тридцатого июля нужно провести операцию по подрыву заправочных пунктов…

— Максим Константинович! — неожиданно прервал гауптманна Доктор. — Да у нас, нахрен, столько людей не будет, сколько вы тут всего напланировали! Вам, может, в Абвере, кажется, что всё легко и просто, только под советские пули нам идти!

— А ты постарайся, Айболит! — жестко ответил Вебер. — Рейх тебя не забудет! Вы тут и так два года штаны протирали на всём готовом! Пришла пора отдавать долги! Продолжим: тридцать первого — за двенадцать часов до начала немецкого наступления мы должны повредить кабель правительственной ВЧ-связи — тем самым лишить штаб Качалова[1] оперативной информации из Москвы.

— Наступление назначено на первое августа? — переспросил Профессор.

— Да, — Вебер снова посмотрел на карту, — это дата начала генерального наступления Гудериана на Рославль. Дальше не заглядываю — как пойдет… Но мы должны сеять панику в рядах отступающих советских частей. А что они будут отступать — никаких сомнений. В ночное время, — продолжил он, — нужно наладить целеуказание уцелевших узлов обороны города для наших бомбардировщиков…

— И это всё? — даже с некоторой иронией поинтересовался Профессор.

— А если наша группа умудрится сохранить мост через реку Остёр от подрыва красными, можете надеяться на одну из высших наград Рейха — Железный Крест! Вот теперь на сегодня всё! — подытожил Вебер, поднимаясь из-за стола.

Профессор откашлялся:

— Ну, и аппетиты у вас герр гауптманн…

— Аппетиты, Профессор, у Рейха, — усмехнулся Вебер, сворачивая карту. — А мы с вами лишь инструмент в его руках. И если инструмент плохой, и не справляется с задачей — его выбрасывают. Надеюсь, вы это понимаете? Профессор молча кивнул, а Айболит лишь криво ухмыльнулся, но промолчал — спорить с гауптманном он больше не рисковал.

— Всё, господа, — Вебер хлопнул ладонью по столу. — Завтра подъём будет ранним. А сейчас — наслаждайтесь последними часами спокойствия. Гутен абент, господа!

[1] Владимир Яковлевич Качалов — советский военачальник, генерал-лейтенант, который в начале Великой Отечественной войны командовал 28-й армией. Под Рославлем в июле — августе 1941 года его армия вела тяжелейшие оборонительные и наступательные бои, сдерживая продвижение немецких войск на Москву. Генерал Качалов погиб в бою под Рославлем 4 августа 1941 года во время прорыва из окружения.

Глава 2

Вебер вышел из-за стола, прихватив с собой карту, и направился к двери. На пороге обернулся, скользнул холодным взглядом по своим подручным:

— И не вздумайте расслабляться. Никакого самогона! Завтра с утра — Корявого и Фичу ко мне. А ты, Доктор, проследи, чтобы все были в полной готовности.

Дверь за Вебером закрылась и воцарилась тишина.

— Будет сделано, герр гауптманн, — буркнул Айболит, не поднимая глаз от стола.

Он посидел неподвижно ещё несколько секунд, гипнотизируя только одному ему известную точку на столе, где только что лежала карта. Потом тяжело выдохнул, сплюнул на пол и откинулся на спинку стула.

— Ну и задачку нам барин подкинул, — протянул он, проводя ладонью по лицу. — Мост, склады, кабель, целеуказание… Да он охренел, ей-богу! Мы и на половине задач пупки надорвём!

Профессор молча поднялся, подошёл к окну и отодвинул край занавески, выглядывая во двор.

Убедившись, что Вебера уже не видно, он вернулся к столу и сел на своё место.

— Барон знает, что делает… — тихо произнёс худосочный диверсант. — Задачи он, конечно, поставил сложные, но вполне выполнимые. Если действовать грамотно…

— Грамотно! — фыркнул Айболит. — Ты мне тут не заливай, интеллигент хренов. Грамотно — это когда ты сидишь в тёплом подвале возле буржуйки и рисуешь свои грёбаные печати.

А я-то с какого-то хрена должен своих корешков под пули посылать. Мост через Остёр отбить и не дать взорвать, говоришь? Да там же охрана, мама не горюй! Каждый куст простреливается!

— Я видел схему — обычный взвод РККА, — возразил Профессор, однако, без особой уверенности. — Да твои волчары их в момент перебьют. Если действовать будут аккуратно, а не как всегда…

— Аккуратно! — передразнил его Доктор, презрительно наморщив губы. — Когда пули возле уха свистят, как-то не до особой аккуратности становится.

Профессор нахмурился, но не стал спорить. Он достал из кармана пачку папирос, вытянул одну и закурил, выпуская дым тонкой струйкой.

— Ты всегдапреувеличиваешь опасность, Доктор, — произнёс он наконец. — Вебер не стал бы рисковать зря — другой группы у него нет. Он просчитал всё до мелочей.

— Просчитал… — криво усмехнулся уголовник. Потом вдруг поднял глаза и посмотрел на меня — пристально. — А ты чего молчишь, Пушкарь? — спросил он. — Тебе с нами тоже под пули идти придётся.

Я пожал плечами, стараясь выглядеть максимально безразлично.

— А ты меня не пугай, Айболит! — ответил я. — Я из такой мясорубки недавно выполз, затем меня свои же чуть не расстреляли, потом вы представление устроили… Но для меня-то оно реальным было. Я вообще чудо, что живой. Поэтому сижу на жопе ровно и не рыпаюсь. И тебе того же советую.

— Сидишь, значит, — хмыкнул Айболит. — Ну, сиди-сиди… Слушай, а куда

Я посмотрел на Профессора — тот молчал, но было видно, что ему тоже интересно. Пришлось отвечать.

— А ничего интересного и не было, кроме этой погони с перестрелкой, — произнёс я. — К своему бывшему особняку немец ходил. Библиотека там сейчас.

— К особняку? — переспросил Айболит, приподнимая бровь. — И зачем он туда попёрся?

— Ностальгия замучила, — усмехнулся я, решив молчать про драгоценности. — Сказал, что хочет посмотреть, что там, да как…

— А тебя взял на шухере постоять? — продолжал допытываться Айболит.

— Хрен его знает, что он там себе думал? — опять пожал я плечами. — Но так и было. Мы ничего и сделать не успели, когда патруль нарисовался.

Айболит хмыкнул, продолжая крутя в пальцах нож.

— Ностальгия, говоришь… — протянул он задумчиво. — Не, фраерок — барин просто так ничего не делает. У него на всё есть причина, только нам она неизвестна.

Профессор, до этого молчавший, повернулся от окна и посмотрел на нас.

— Ты опять себя накручиваешь, Доктор, — произнёс он спокойно. — Вебер взял Пушкаря, потому что ему нужен был человек на шухере. И всё. Не надо искать чёрную кошку в тёмной комнате, особенно если её там нет.

— Нет? — усмехнулся Айболит. — А ты уверен, Профессор? А ты уверен, что этот… нас просто так в расход не посылает? Может, он нас хочет подставить? Чтобы внимание отвлекли на себя? Может, ему нужно, чтобы мы все сдохли, а у него здесь еще группа таких же идиотов имеется? Или вообще немцев…

— Не неси чушь, Доктор, — нахмурился Профессор. — В нас немцами вложено столько сил и средств…

— Может пора сваливать, Профессор?

— И куда ты свалишь с голым задом? — усмехнулся Профессор. — Не красные, так немцы тебя найдут и пристрелят. Нам некуда сваливать, Айболит! Мы оба в дерьме. Ну, а с немцами у нас есть хоть какой-то шанс на нормальную жизнь в будущем.

Лицо уголовника потемнело, но он не стал спорить. Он знал, что Профессор прав. А я знал, что у этих тварей нет никакого будущего, и я постараюсь этому поспособствовать всеми своими силами.

— Ладно, — произнёс он наконец, тяжело выдыхая. — Понял я. А ты, Пушкарь, — произнёс он тихо, — смотри, не болтай лишнего. Немцу на наши проблемы плевать. Ферштейн?

— Замётано, Доктор.

Айболит поднялся из-за стола, потянулся и зевнул.

— Ладно, фраерки, — произнёс он. — Хватит трепаться. Завтра с утра подъём ранний. Пойду, пройдусь до параши, а потом спать. — С этими словами он вышел, хлопнув дверью.

В комнате повисла тишина. Профессор сидел у окна, молча куря и глядя в темнеющий двор. Я остался сидеть за столом, обдумывая произошедший разговор. Айболит не зря нервничал и бесился — список смертельных заданий, озвученный Вебером, действительно казался неподъёмным.

Теперь, когда планы Вебера мне были известны, нужно было придумать, как всё это сообщить Зубову. Ведь любая моя отлучка может всколыхнуть подозрения Вебера с новой силой. Пока что меня он выделяет из всех своих подручных, раз даже доверил тайну фамильных сокровищ.

Вот только мне до сих пор непонятно, для чего он меня с собой таскал? Неужели не мог все в одиночку провернуть? Наверное, были у него на этот счет какие-то сомнения, что не справится он в одного. Вот и дёрнул с собой самого никчемного из своих подручных.

Если что, меня и пришить можно в любой момент — ведь он при этом ничего не потеряет — опыта диверсионной работы у меня кот наплакал. Но он-то и не догадывается (хотя какие-то невнятные предчувствия о том, что я «не от мира сего», у него имеются), что в теле обычного советского паренька совершенно другой человек, с совершенно другим багажом знаний и опыта.

Я поднялся из-за стола и, кивнув Профессору, вышел из горницы. Худосочный диверсант даже не обернулся — он сидел у окна, задумчиво выпуская дым в открытое окно, и, похоже, был рад остаться в одиночестве. Мне тоже хотелось немного подумать, как передать информацию связному.

Я вышел на крыльцо. Ночь выдалась на редкость тёплой и тихой. Где-то вдалеке, за городом, глухо рокотало, как при грозе, но небо было чистым — это фронт постепенно смещался к Рославлю. А здесь воздух пах зрелой травой и созревающими яблоками.

Я спустился с крыльца, обошел дом и увидел Вебера. Он сидел на старой скамейке у стены сарая — там, где днём методично вгонял в дерево метательные ножи. Но сегодня ножей не было. Гауптманн сидел, откинувшись на доски стены и смотрел в небо. На звёзды.

Я остановился в нескольких шагах от него, но Вебер не оторвал взгляда от неба, лишь тихо произнёс:

— Не стой столбом, Пушкарь. Садись.

Я устроился рядом, и тоже посмотрел на небо. Мы помолчали. Над головой, в чёрном, как смоль, небе, горели звёзды — яркие, холодные, безразличные ко всему, что происходит на земле. Млечный Путь лёг через всё небо бледной светящейся рекой.

— Красиво, — произнёс я, не зная, с чего начать. — Давно на звёзды не смотрел.

— Красиво, — согласился Вебер.

Мы еще помолчали, погруженные каждый в свои мысли.

— Ты знаешь, Пушкарь, — тихо начал Вебер, — я ведь тоже на звёзды последний раз смотрел именно здесь, в Рославле… И после семнадцатого — больше ни разу, чтобы вот так…

Он вновь замолчал, и я ничего не говорил.

— И знаешь, что самое страшное? А то, что и мы, и комиссары — дети одной земли. Ты думаешь, я пришел сюда с немцами только за местью, Пушкарь? — вдруг спросил он, повернувшись ко мне.

— А разве нет?

— Ну, да, — нехотя признал он мою правоту, — и за местью тоже… Но не только за ней: я хочу вернуть то, что было разрушено… Не только имение — я хочу вернуть Россию. Настоящую. Не эту, построенную на горе и костях моих отцов…

— А немцы? — произнёс я осторожно. — Думаешь, что они тебе помогут её вернуть?

— Пусть они только помогут сковырнуть этот красный режим… — Он нервно сжал кулаки, хрустнув костяшками.

— А дальше-то что, Максим Константинович? Вы думаете, что вам позволят вернуть ту Россию, которую

Вебер усмехнулся:

— Ты наивный, Пушкарь. Попробуй посмотреть шире: представь, что немцы — это инструмент, наподобие молотка. А с молотком в руках можно построить дом, а можно и проломить кому-то череп.

— А можно и по пальцам себе заехать…

Вебер удивлённо покачал головой, угостил меня папиросой, и мы вместе закурили. Он глубоко затянулся, выпустил дым и пристально посмотрел:

— А ты сам-то за кого, Коля? Не забыл еще, как тебя на днях чуть не расстреляли? И за что? За то, что сумел выжить и вернуться? Ты разве еще не понял, что этот коммунистический строй отнимает у людей всё — веру, свободу и саму жизнь?

— А я не за строй, Максим Константинович, и не за комиссаров — я за тех, кто пашет землю, кто строит дома, кто растит детей. Это моя правда и это моя вера.

Вебер посмотрел на меня опять — долго и внимательно.

— Ты действительно странный, Пушкарь. Правда странный. Как будто ты знаешь что-то, чего не знают другие.

Мы снова замолчали, а звёзды так и горели над нами — холодные, и ко всему безразличные. Где-то вдалеке тявкнула собака, потом ещё раз — и затихла.

— Знаешь, Пушкарь, — наконец произнёс Вебер, и в его глазах я увидел усталость, — я не знаю, чем всё это закончится, но я пойду до конца. Потому что у меня нет другого пути.

— У меня тоже нет другого пути, Максим Константинович, — ответил я. — И я тоже иду до конца.

Он кивнул, потом поднялся, стряхнул пепел с папиросы и бросил окурок в траву. — Пойдём спать, Пушкарь. Завтра — тяжёлый день.

— Да, — согласился я, поднимаясь вслед за ним. — Тяжёлый.

Мы стояли рядом, глядя на звёзды. И я думал о том, что этот человек — мой враг, которого я должен уничтожить — на самом деле так похож на меня. Мы оба потеряли что-то важное. Мы оба идём до конца. Мы оба знаем, что назад дороги нет.

Только он идёт за мечтой, возврата к которой не будет ни при каких раскладах. Думаю, что и он сам это осознаёт, только боится признаться в этом самому себе. Я же иду за светлым будущим, которое обязательно наступит. И я об этом знаю, и сделаю всё возможное, чтобы оно наступило хоть на минуту пораньше.

Вебер вошёл в дом, хлопнув за собой дверью. Я ещё немного постоял во дворе, любуясь на яркое ночное небо, цепляясь глазами за знакомые созвездия. Но их названий, кроме Большой и Малой Медведиц, я не помнил. Потом я глубоко вздохнул и пошел в избу.

В горнице я улёгся на свою кровать, даже не раздеваясь — только сапоги сбросил. Профессор уже спал, тихо посапывая на своей кровати, Вебер лежал тихо, а вот Айболита ещё не было. Я закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились мысли, одна другой тревожнее. И самая главная: как передать Зубову информацию о планах Вебера?

Я ворочался на кровати, но ничего не приходило в голову. Никакой реальной возможности передать информацию у меня не было — по крайней мере, прямо сейчас. Я открыл глаза и посмотрел в потолок. Тусклый свет луны выхватывал из темноты неровные брёвна. Бухнула входная дверь, заскрипели половицы — Айболит вернулся.

Я услышал, как он тяжело плюхнулся на кровать, потом долго возился, снимая сапоги и матерясь вполголоса. Потом наступила тишина. И тут меня осенило. Нет, как передать информацию, я так и не придумал. Но я придумал кое-что другое, способное спутать все планы грёбанному немцу. И это что-то, сам того не ведая, подсказал сам Вебер — фамильные драгоценности!

Я припомнил наш разговор после ухода Вебера, и негативный настрой уголовника, который, если бы у него была такая возможность, свалил бы отсюда подальше, наплевав на всё. Но, «куда бежать с голым задом?», как выразился Профессор. А что случится, если я шепну Айболиту об этой куче баронских цацок?

Это же верный шанс свалить. Сменить легенду, документы, уехать хоть в Аргентину, хоть на край света. Если Доктор в прошлом был взломщиком, гастролёром «мирового уровня», он сможет это провернуть, не сомневаюсь. А такая куча золота для него — реальное искушение начать жизнь с чистого листа.

Да за такую возможность, как мне кажется, Айболит не задумываясь пойдёт на мокруху. Он же уголовник, да и его подельники, которых я еще не видел — те еще тамбовские волки, судя по описанию. Если сами рецидивисты устранят Вебера, то ничего из задуманного им не произойдет.

Правда тогда и уголовники смогут ускользнуть от наказания, но этот вариант мне показался куда лучше, чем тот, который готовил барон. В общем, это надо как следует обдумать и, если удастся, познакомиться с остальной шайкой-лейкой Айболита.

Конечно, у меня может ничего не получиться, и Айболит сам сдаст меня немцу. Но я надеялся, что жадность и возможность сбежать — перевесят остальное. Конечно, этот вариант я приберегу напоследок, когда у меня самого не останется иного выбора. Но и это — уже что-то!

Сон пришёл не сразу. Сначала в голове плавали обрывки мыслей — о Зубове, о Вебере, об Айболите и фамильных драгоценностях. Потом мысли начали путаться, расплываться, и я провалился в темноту. Затем откуда-то возник белый туман.

Тот самый, в котором я очнулся после… Да ладно, надо уже признать, что я умер там, в будущем, окончательно и бесповоротно. Но сейчас туман был другим. Он постепенно рассеивался, уступая место яркому и слепящему солнцу. Я попытался пошевелиться — и не смог. Точнее, тела у меня не было.

Я парил в воздухе, невесомый и прозрачный, как призрак. Хотя, почему как? Может, я действительно призрак? А все остальное — Коля Сиротинин и июль сорок первого — мне привиделось в посмертном бреду? Но, нет — слишком реальными были те события…

И только тут до меня дошло, где я нахожусь. Я узнал это место — это же наша база. Та самая, в моём родном времени. Та самая, куда мы возвращались после выполнения задачи. И там, на залитой солнцем поляне у КПП, сидели они. Мои пацаны.

Лёха-Хирург — живой, целёхонький, без единой царапины. Он сидел на ящике из-под боеприпасов, болтая ногами, и что-то увлечённо рассказывал, размахивая кружкой. Рядом с ним — Кот, с его вечной ухмылкой. За это он, как раз, и получил свой позывной, уж очень его

Рядом с ним его неразлучный напарник — Крот. Да-да, Кот и Крот, почти как Чип и Дейл, которые всегда спешат на помощь. Так вот и они. Гюрза — вечно молчаливый, невозмутимый, с перевязанной рукой, но живой. И другие — все, кого я, как мне казалось, потерял в тот последний, роковой день.

Они были живы. Все до единого. Я попытался крикнуть, позвать их — но голоса у меня не было. Я попытался броситься к ним, обнять — но прошёл сквозь них, как сквозь дым. Они меня не видели и не слышали.

Я парил над ними, не в силах оторвать взгляд. Они были живы. Они смеялись, шутили, спорили. Они жили. Значит, я не напрасно остался прикрывать их отход. Они выжили. Я почувствовал, как что-то сжимается там, где должно было быть сердце. Но сердца у меня не было. Зато я чувствовал их благодарность. Они помнили меня. Они говорили обо мне.

Лёха вдруг поднялся, достал из кармана флягу и открутил крышку.

— Ну что, братцы, — произнёс он, поднимая флягу. — За Командира?

Все поднялись как по команде.

— Где бы ты ни был, Батя, — тихо произнёс Лёха, — мы тебя не забудем! Никогда!

И я улыбнулся, пусть и мысленно, лица у меня ведь тоже не было.

— Держитесь, братцы! Держитесь друг за друга! — прошептал я, хотя знал, что они меня не слышат. — Я тоже держусь. И я с вами… Навсегда…

Глава 3

Я нехотя выныривал из этого чудесного сна, вновь погружаясь в белесый туман. Лица моих пацанов ещё стояли перед моим внутренним взором, словно они до сих пор были рядом со мной. Но они были там, в будущем, живы и здоровы. И осознание этого факта наполнило меня светлой радостью, придало невиданной ранее бодрости и дополнительных сил.

Туман, наконец, тоже рассеялся, и я открыл глаза и проснулся. Поднявшись с кровати, тихо оделся и вышел во двор. Утро в Рославле было свежим, даже немного прохладным, и я с наслаждением вдохнул полной грудью. Вебер к этому времени уже был на ногах. Он стоял у колодца, умываясь ледяной водой, и выглядел максимально собранным, словно и не спал вовсе.

— Доброе утро, Пушкарь, — бросил он, вытирая лицо грубым полотенцем. — Судя по твоему виду, отлично выспался?

— Спал как убитый, Максим Константинович, — ответил я, забирая опустевшее ведро и закидывая его в колодец.

Выкрутив ворот, и поставив ведро на специальную полочку, прибитую к срубу, я с наслаждением из него умылся. А затем и вовсе облился ледяной водой с головой, стараясь не намочить штаны.

— Держи! — немец бросил мне полотенце, которым я растерся докрасна. Утро заиграло новыми красками — энергия во мне просто бурлила, требуя выхода.

— Доктор, сегодня ты возьмёшь Пушкаря с собой, — Вебер повернулся к вышедшему на крыльцо Айболиту. — Познакомишь его со своей «малиной». Ему нужно знать, с кем придётся дальше работать.

Айболит скривился, словно проглотил лимонную корку.

— Максим Константинович, да хрена ли мне его с собой таскать? Знаете же, что народ там… э-э-э… специфический… Пусть он лучше у Профессора на подхвате будет…

— Я сказал, — тон Вебера стал ледяным, — ты выполнил! Пушкарь не дамочка, и не институтка из Смольного. А если ты, Доктор, не в состоянии выполнить простую команду… — угрожающе произнёс он.

Айболит нервно дёрнул плечом, отводя взгляд в сторону:

— Понял, Максим Константинович. Через час выдвигаемся.

— С началом активной фазы используем только оперативные псевдонимы, — предупредил немец.

— Яволь, герр Магистр, — ответил Айболит, прищелкнув каблуками на немецкий манер.

— Жрите и отправляйтесь! — распорядился гауптманн.

Уже через полчаса мы пробирались по городу, стараясь не привлекать внимания частых патрулей. Рославль жил в лихорадочном ожидании. По улицам тянулись колонны беженцев, гремели военные грузовики, суетились сотрудники НКВД и военные.

Айболит вёл меня куда-то на окраину, в район железнодорожных сортировочных тупиков. Чем дальше мы уходили от центра, тем более унылыми и заброшенными становились улицы. Наконец, мы свернули в глухой переулок, упирающийся в угол выщербленной кирпичной стены.

— На месте, — буркнул Доктор, воровато оглядываясь. — Хвостов, вроде, не притащили.

Он подошёл к ржавой железной двери, незаметной из проулка и расположенной сразу за углом, и постучал особым ритмом: два коротких, один длинный, три коротких. Около минуты ничего не происходило, а затем кто-то хрипло поинтересовался с той стороны:

— Кому не спится в ночь глухую?

— … …………………………….!!! — Последовала вслед за этим целая тирада из непечатных выражений. Ну, если принимать всё это за пароль и отзыв — подделать такое нереально.

Сначала из-за двери раздалось чуть не конское ржание, а затем невидимый собеседник поинтересовался:

— Ты что ль, Айболит?

— Нет, — зло рыкнул уголовник, — папа римский собственной персоной!

Дверь со скрипом приоткрылась, и нас запустили внутрь. Мы оказались на территории давным-давно заброшенной кожевенной фабрики. Ещё в царские времена здесь выделывали кожи, и даже сейчас, спустя десятилетия, воздух в этой кирпичной коробке пованивал чем-то тошнотворным.

Открывший нам дверь уголовник, внимательно скользнул глазами по проулку, и никого не заметив, гулко закрыл её опять за нашими спинами. Маленькое помещение, не имеющее окон, погрузилось в темноту, разгоняемую тусклым мигающим светом керосиновой лампы.

Впустивший нас внутрь уголовник-диверсант оказался среднего роста, крепко сбитый, но был он каким-то серым и незаметным — встреть его в толпе, и тут же забудешь. А вот глаза… Глаза были маленькие, бегающие из стороны в сторону, но цепкие. И стоило только в них взглянуть, сразу становилось понятно, что для него перерезать глотку кому угодно, что высморкаться.

— Ну здарова тады, Доктор, — гнусаво протянул он. — А с тобой кто?

— И тебе не кашлять, Зяма, — ответно осклабился коренастый диверсант. — Это Пушкарь, — лениво бросил он. — Человечек Барона…

— Это не тот ли, фраерок, которого вы вместе с Фичей, Корявым и Профессором, пытались на понт взять?

— Он, — кивнул Доктор. — Но проверку пацан прошел, не зассал даже, когда я ему чуть башку не прострелил. Да кулачный боец из него ловкий, хоть сейчас на подпольные бои выставляй.

— Ну, раз так, держи краба, — протянул мне руку уголовник, — я — Заноза.

— Лучше бы тебя шилом в жопе обозвали! — хохотнул

— Шагай за мной, босота, — произнёс уголовник и, подняв лампу повыше, принялся спускаться по скрипучим деревянным ступеням куда-то вглубь полуподвального помещения.

Воздух здесь был густым от махорочного дыма и запаха немытых тел. В тусклом свете керосинки и маленьких зарешеченных окошек под потолком, в которые едва-едва попадал солнечный свет, я разглядел что-то типа нескольких стульев и стол, сколоченные из разбитых ящиков.

— Тут у них на вассере[1] человечек сидит, — произнёс Айболит, увидев мой заинтересованный взгляд, — сегодня это Заноза. — Нам дальше топать.

— Вот и топайте, пока при памяти, — произнёс неприметный уголовник со взглядом настоящего убийцы, плюхнувшись на самопальное деревянное седалище. — А я покемарю. — И он закрыл глаза.

— Фонарь позаимствую, — прогудел Айболит, забрав поставленную на стол лампу. — А то в ваших катакомбах запросто в темноте себе ноги переломать можно.

— Бери, — отмахнулся от него Заноза, закинув ноги на стол и надвинув кепку на самые глаза.

— Давай за мной, Пушкарь, только под ноги гляди –тут сам черт их легко переломает.

Мы пошли по каким-то подвалам, забитым мусором и хламом, и они мне показались настоящими лабиринтами — идеальным местом для подпольной базы диверсантов. Если не знать, куда точно надо идти, плутать в этих старых подземельях можно было долго.

Наконец мы вынырнули в каком-то заброшенном цехе, набитом ржавыми железными бочками и большими дубильными чанами. Окна были частично забиты досками, открытыми оставалось лишь несколько, под самым потолком. Именно из них пробивался внутрь солнечный свет.

На сколоченных из досок нарах валялись замызганные матрацы, на импровизированном столе из бочек и тех же досок стояли вскрытые банки консервов, початая бутыль самогона и раскрошенный батон зачерствевшего хлеба.

Атмосфера на этом лежбище диверсантов фонила стойким портяночным духом, смешанным с оружейной смазкой и едким запахом дешёвого табака.

Кто-то спал на нарах, укрывшись с головой шинелью, кто-то лениво курил, выпуская в воздух сизые струйки дыма, а кто-то тупо рубился в карты.

— О, неужели херр Доктор пожаловали! — лениво протянул один из лежавших, приподнимаясь на локте, едва нас завидев. Это был крепкий мужик лет тридцати пяти, с бритой головой. Лицо — грубое, с тяжелым и выдающимся вперед квадратным подбородком, словно его рубили одним топором, да и то, весьма небрежно. На нём была мятая засаленная гимнастёрка без знаков различия. — Чё скажешь, Айболит, долго мы еще в этом подвале отсиживаться будем? Где обещанная свобода, почёт и уважение? Ась?

— Не мороси, Корявый! — рыкнул Айболит, показывая, кто здесь на самом деле пахан. — За этим и пришел. Пора дело делать, бродяги, а не штаны на жопе протирать!

— Замётано, Айболит, — Корявый лениво скользнул по мне взглядом, потом усмехнулся, показав золотой зуб:

— А тебя, фраерок, я узнал? К тебе вопросов нет — перед краснопёрыми не сломался, даже под пулей. Гляжу, и тебя Барон после этой проверки к делу приставил.

— Это Пушкарь, — представил меня «братве» Айболит, — он теперь с нами.

Я кивнул, узнав одного из липовых энкавэдешников, устроивших мне проверку в Подоле вместе с Профессором и Айболитом, и прошёл дальше, стараясь не пропустить взглядом ни одной детали. Цех оказался гораздо больше, чем показалось сначала.

За перегородкой, сколоченной наспех из ржавых железных листов, начиналось уже настоящее «хозяйство». Можно сказать, полноценный боевой арсенал. Причём, хорошо оборудованный и грамотно организованный. И готовый к применению в любой момент.

У дальней стены, в самопальной стойке, были выстроены в аккуратную линейку винтовки. Я насчитал двенадцать трёхлинеек — старых, добрых «мосинок» образца тридцатого года, с характерными длинными ложами и штыками.

Рядом, в отдельном ящике, лежали самозарядные винтовки СВТ-38 — штук шесть, в другом ящике, поменьше, лежали пистолеты-пулемёты Дегтярёва — четыре штуки. Про обычные пистолеты «ТТ» я вообще молчу — этого добра тут хватало.

Дальше, на стеллажах, сколоченных из толстых досок, аккуратными рядами были разложены патронные коробки. Я бегло прикинул на глаз — до хрена, этим можно было вооружить как минимум целую стрелковую роту, да еще и на «рассаду» останется. Рядом стояли ящики с гранатами: чугунные «лимонки» Ф-1 и РГД-33 на деревянных ручках. Было и еще что-то, но этого я уже не разглядел. Еще я увидел пару устаревших «Максимов» на тяжелой станине, и целых три ДП-27.

— Неплохо у вас тут, — не удержался я, удивленно качнув головой.

Корявый, который отчего-то пошёл следом за нами, криво ухмыльнулся:

— А мы старались, Пушкарь. Всё ждали этого момента, когда можно будет краснопурым пёрышки-то пообщипать.

Я прошел дальше, свернув за угол. И вот тут у меня и правда перехватило дыхание. Потому что там была взрывчатка. Много взрывчатки. Очень много. Толовые шашки, завёрнутые в вощёную бумагу, лежали аккуратными стопками и штабелями.

Тут же в ящике лежали и детонаторы. Рядом — катушки бикфордова шнура, мотки медной проволоки, коробки с электровоспламенителями. Я такие только в музеях видел, в своём времени. Немного в стороне от всего этого «богатства», лежали противотанковые мины. Советские, ТМ-35 — тяжёлые, квадратные.

— Ого, — наконец-то выдохнул я. — Это вы как успели столько запасти?

Айболит довольно хмыкнул:

— Не зря нас Абвер два года кормил.

— Но откуда столько?

— Часть — с армейских складов стащили, ещё до войны, — пояснил Корявый. — Нечистых на руку кладовщиков и интендантов на крючок цепляли — мама не горюй. Помнишь, Доктор, того любителя в картишки перекинуться? Так вот он нам большую часть взрывчатки в счет долга и отдал.

— Ну, а мы его потом напоили, а он, бедолага, в глубокой сточной канаве и утоп, — состряпав жалостливую физиономию, добавил Доктор.

— Ага, прямо как по заказу.

И уголовники вместе весело заржали.

В соседнем помещении, я увидел ещё один склад, подобный складу на чердаке базы, где мы обитали, с формой РККА и НКВД, только куда насыщеннее. Здесь была не только летняя форма, но и зимняя тоже. Больше я ничего путного не заметил и вернулся назад.

— Пойдем, Пушкарь, — хлопнул меня по плечу Доктор, — покажу тебе наш штаб, и познакомлю с теми, кто здесь еще обитает. Он потащил меня в другой угол цеха, к маленькой дверке, которую я сразу и не приметил. За ней действительно располагался самый настоящий штаб диверсантов.

Помещение было небольшим, метров пять на пять. В отличие от воняющего портянками и загаженного

В углу, на небольшой подставке, стояла даже пишущая машинка. Рядом — жестянка из-под монпансье с канцелярскими принадлежностями: карандаши, линейки, циркуль и стирательные резинки. Посередине — большой стол, сколоченный из толстых артиллерийских ящиков. А на этом столе лежала подробная карта города.

Но не сама карта привлекла моё внимание — а то, что на ней было нанесено.

Красным карандашом были обведены мосты, рядом с каждым — цифры, какие-то значки, стрелки, обозначения. Синим карандашом были отмечены казармы, склады, штабы, узлы связи. Чёрным — маршруты патрулей, посты, заставы.

А в нескольких местах — у железнодорожного узла, у вагоноремонтного завода, у каких-то автобаз — стояли жирные вопросительные знаки и короткие пометки.

Я бегло прочитал одну из них: «Охрана — усилена, доп. караулы, смены в 06:00 и 18:00».

За столом, склонившись над картой, сидел еще один диверсант, с которым меня тоже уже сводила судьба на «деревне у дедушки».

— Это Фича, — указал на него Айболит. — С основными ты уже познакомился, Пушкарь, остальные так — мелкая сошка, торпеды — огневая поддержка не боле.

Фича — чрезмерно худой диверсант с тонкими пальцами пианиста на мгновение оторвался от каких-то бумаг, над которыми корпел, высунув язык.

— Гутен морген, — развязно произнёс он, подмигнув мне. — Фича.

— А это — Пушкарь, — опять хлопнул меня по плечу Айболит.

— А почему Фича? — неожиданно вылетело из меня, уж очень погоняло этого уголовника было похоже на термин «фича» из моего будущего. Но в 41-ом году это выглядело бы полным анахронизмом.

— Фичкиным он на зону заходил, — пояснил вместо него Доктор, — вот и Фича. А ты чего подумал?

— Да дружок у меня был, — на ходу придумал я, — тоже Фича. А кличка к нему от немецкого «Фице» (Vize) — «заместитель» прилипла. Замком у меня во взводе был.

— А… — произнёс Фича, теряя ко мне интерес.

Еще в штабе я заметил одну примечательную вещь — рацию. Присмотревшись к маркировке на прочном металлическом корпусе, я прочитал: «Tornister Funkgerät d2». Компактная, с телескопической антенной — классическая полевая радиостанция вермахта, которую активно использовала и военная разведка.

— Не засекут, когда передаёте? — не удержался я, указав взглядом на передатчик.

Фича даже не поднял головы:

— Не засекут. Работаю короткими сеансами, по три-четыре минуты. Передаю только шифровки.

Я молча переваривал увиденное. Это была не просто база диверсантов. Это была полноценная резидентура, работающая на Германию уже два года. И всё это — под носом у НКВД и особых отделов.

— Ну что, насмотрелся? — спросил Айболит, в который раз хлопая меня по плечу. — Э-э-э, бродяги, собирайтесь все сюда! — громогласно заорал Айболит, высунувшись из штаба. — Ну что, босота? — невзирая на ворчание и матерщину, собравшихся в штабе уголовников, хлопнул в ладоши Доктор. — Слушаем меня внимательно, потому что повторять не буду!

[1] Выражение «стоять на вассере» (или «на ва́сере» / «на вашере») — это устаревший уголовный жаргонизм, означающий быть на страже при совершении преступления и подавать сигнал сообщникам при появлении опасности.

Глава 4

После того, как Айболит выполнил поручение Вебера, нагрузив диверсантов «работой», мы выбрались из вонючих подвалов и вновь вышли в проулок. Солнце уже поднялось высоко, а город гудел где-то вдалеке. Мы неторопливо двинулись обратно, вновь петляя по заброшенным промзонам. Было заметно, что уголовник не очень-то стремится побыстрее вернуться на базу.

Доктор шёл впереди, сгорбившись и заложив руки в карманы выстиранных форменных галифе. Я тихонько плёлся следом, обдумывая сложившуюся ситуацию. Итак, задания диверсантам розданы. План Вебера мне известен, как и место дислокации остальной диверсионной группы.

Если мне удастся передать информацию Зубову, всю эту погань можно будет вычистить. Хотя я прекрасно понимал, что это не поможет нашим войскам удержать город, но отказываться от выполнения задания у меня даже в мыслях не возникало.

Надеюсь, что мои усилия не пройдут даром и помогут нашим уничтожить как можно больше техники и живой силы врага. И если это обстоятельство приблизит нашу победу хоть на день, да пусть даже и на час, и позволит спасти жизни наших бойцов — значит, мои усилия не напрасны.

Глядя в сутулую спину маячившего перед носом уголовника, я задавался ещё одним вопросом: можно ли попытаться использовать Айболита в своих планах? Я догнал Доктора и поравнялся с ним. Быстро огляделся — вокруг ни души, только покосившиеся сараи, заросшие крапивой пустыри, да развалины каких-то строений. Идеальное место для «откровенного» разговора по душам.

— Слушай, Доктор, — тихо произнёс я, — можно вопрос? Только ответь по-чесноку, без балды… И это останется только между нами, без Барона и Профессора.

Айболит покосился на меня, но не остановился:

— Чего хочешь вынюхать, Пушкарь? Айболит-то никогда фуфлыжником[1] не был, а вот на твой счет у меня сомнения имеются — уж слишком близко ты к Барону притёрся, чуть ли в дёсна не жахаетесь.

Доктор презрительно сморщился и плюнул на землю.

— Так и я тоже не собираюсь зря языком молоть. А Барон… да хрен его знает… Может от того, что я жизнь ему спас. Да и бежали мы вместе от комиссаров…

— А чё за базар-то у тебя ко мне, Пушкарь?

— Да не нравится мне вся эта бодяга, Доктор, — доверительно произнес я. — Я жить хочу, а не башку под пули подставлять.

Айболит хмыкнул, но не ответил сразу. Помолчал, сплюнул под ноги, а потом тихо произнёс:

— Думаешь, ты один тут такой из себя умник? Никто не хочет под пули лезть. Только выбора у нас с тобой не осталось… А чего это ты вдруг озаботился? Или на понт меня берёшь, чтобы потом Барону слить?

— Какой понт, Доктор? — развёл я руками. — Я ж с тобой по-чесноку, можно сказать, душу открываю! Мы ж теперь в одной лодке. Мне вот что интересно: ты сам-то веришь, что при фрицах в полном шоколаде будешь? И выдадут они тебе большую банку варенья и пачку печенья, да медальку на грудь повесят? И будешь ты в новом рейхе козырным тузом похаживать, да на сявок остальных поплёвывать?

— Чтобы так думать, надо полным бакланом быть. Фрицы — это тебе не наркомсобес, чтобы плюшки, таким как ты или я, направо и налево раздавать.

— А почему нет? — невинно спросил я. — Мы ж для них столько всего сделаем? Возьмут фрицы Рославль, и для нас тёплое местечко здесь найдётся.

— Э, нет, Пушкарь, — мотнул головой Айболит, — Рославлем дело не кончится. Россия-то большая. Очень большая. Дадут передохнуть неделю, может, две — а потом пнут на новое задание. А потом ещё и ещё. И так до самого Урала, а то и дальше…

Уголовник опять сплюнул и вытер рот рукавом. А я молчал, давая ему выговориться. Айболит завёлся, и это было мне на руку.

— А я, фраерок, не бессмертный — где-нибудь пуля и меня найдёт.

— А соскочить ты не пробовал? — осторожно спросил я. — Как-никак два года тут обитаешь, можно было и накопить чего… Ломануть пару медведей, а Профессор бумажки нужные нарисует…

Айболит горько рассмеялся:

— А мы тут не сами по себе эти два года хозяйничали — рядом всегда куратор от Абвера тёрся. Каждый шаг, падла, контролировал!

— И никто не пробовал… того? По-старому жить?

— Были и такие, — усмехнулся Доктор. — Так их быстро того… Под дерновое одеяльце… И потом, а куда соскакивать? В Союзе для нас места нет? А Европа и так вся под немцами. Куда лыжи навострить, Пушкарь? Чтобы далеко и надёжно, рыжья нужен целый мешок. А с голым задом нехрен и пырхаться — в этом Профессор прав.

— Слушай, Доктор… — тихо произнёс я, еще раз оглядевшись по сторонам. — А представь, чисто гипотетически… куда бы ты рванул, опять же, чисто гипотетически, если бы у тебя был этот мешок рыжья?

Айболит резко остановился, повернувшись ко мне.

— Не шути так, Пушкарь! — угрожающе произнёс он.

— А я и не шучу…

Наверное, целую минуту мы играли в «гляделки», пока Доктор, наконец, не выдохнул:

— Что ты хочешь знать?

— Как реально можно отсюда свалить?

— Из Рославля, или вообще из Союза? — уточнил Айболит.

— Вообще…

— Из Союза… — повторил он. — Знаешь, Пушкарь, я давно об этом думаю. Каждую ночь думаю, перед тем как заснуть. И каждое утро — просыпаясь. — Смотри: запад — перекрыт. Там фронт, там немцы прут. На север — тоже не вариант… Хотя, конечно, в лесах да болотах временно можно пересидеть, но это не вариант. А дальше финны с англичанами. На Дальний Восток — это через всю страну переться. Слишком далеко и долго… Хотя, где-то, наверное, можно и в Китай выскользнуть… Но там у меня подхватов нет…

— И что остаётся? — уточнил я. — Не может быть, чтобы ты ничего не придумал.

— Один путь у меня остался, Пушкарь. Один-единственный. На юг. Через Кавказ. В Турцию. Если туда прорвёмся… Но до самого Кавказа, фраерок, почти две тысячи верст!

— А на Кавказе, я так понимаю, у тебя подхваты имеются? — поинтересовался я.

Айболит усмехнулся криво, по-волчьи:

— Да, есть там у меня подвязки и в Грузии, и в Армении, и в Азербайджане.

— И как туда добраться?

— Первый этап — из самого Рославля выехать. Тут без нужной ксивы никуда — поезда шмонают на каждой крупной станции. Но Профессор у нас — золотые руки. Надо только его в долю взять… Это я чисто гипотетически рассуждаю, — усмехнулся Доктор, вернув мне моей же монетой. — Он нам командировочные предписания Наркомата путей сообщения нарисует. Или Наркомата оборонки. Легенда будет простая: эвакуированные специалисты срочно перебрасывают из прифронтовой полосы на заводы в Баку там или куда еще. Это вполне рабочая легенда, Пушкарь, рядиться под чекистов в этом случае не стоит.

Я кивнул, стараясь делать вид, что действительно заинтересован, ведь никуда сваливать я не собирался. Но отрабатывать легенду, отчего я сдал золото Вебера Айболиту, было необходимо.

— Главное до Кавказа добраться, а там нам помогут границу перейти, — продолжил Айболит, — и при царях, и при советах ходили, и под немцами ничего не изменится — все горные тропы и перевалы не перекрыть.

— Думаешь, возьмут фрицы и Кавказ?

— Вопрос времени, — кивнул Доктор, — не верю я, что краснопузые устоят. Раскатают их фрицы… Но мне моя шкура дороже, так что если есть что сказать, выкладывай, фраерок!

— Есть у меня одна наводка, Доктор, — тихо произнёс я, стараясь, чтобы в голосе звучали и азарт, и осторожность одновременно. — На золотишко. Настоящее, раритетное, не хрень из Главювелирторга.

Айболит дёрнулся, словно его током ударило. В его бегающих глазах на мгновение мелькнуло что-то звериное — жадное, голодное, то самое, что бывает у медвежатника, почуявшего жирный сейф. Но он тут же взял себя в руки и прищурился:

— Чё пургу несёшь, Пушкарь? Откуда у тебя такие наводки?

— Хочешь — верь, не хочешь — не верь, — пожал я плечами. — Зуб даю, что есть золотишко!

Айболит сглотнул. Я видел, как ходуном ходит кадык на его бычьей шее. И я четко видел, что реально заглотил этот крючок, повелся как сопливый пацан на конфетку.

— И где сейчас эти цацки? — хрипло каркнул он.

— А вот этого я тебе сейчас не скажу, — твёрдо ответил я. — Пока сам кое-что не проверю. Но наводка верная.

Доктор молчал, обдумывая предложение. Потом криво усмехнулся:

— Пойдем, проверим…

— Не, Доктор, — качнул я головой, — так не пойдёт. Мне одному сходить надо. И самое главное — чтобы Вебер об этом не узнал. Но всё, что хочешь на кон поставлю, да хоть собственную голову, что золотишко есть! — с горячностью произнёс я.

Я прекрасно понимал, что этот матёрый уголовник совсем не дурак, чтобы попадаться на такие левые уловки. Но его непомерное желание свалить из этой диверсионной шайки-лейки было настолько велико, что башку ему, похоже, отключило. Он получил тот самый шанс, на который и надеяться не мог.

— В общем, Доктор, погуляй часок в одиночестве. Без меня. И на базу без меня не возвращайся. А я вернусь и всё тебе расскажу. Без утайки, гадом буду! Потому что я, Доктор, хочу того же, чего и ты — жить. И под пули комиссарские не подставляться. Ты мне сейчас даёшь

— Допустим, я тебе поверил… — выдохнул он. — А где гарантии, что ты просто меня не кинешь и не свалишь сейчас с этим золотишком?

— Айболит, — укоризненно посмотрел я на уголовника, — а нахрена мне вообще тебе о цацках рассказывать, если я и так мог с ними свалить? Там одному не справиться, да и на Кавказе у меня никого.

Доктор снова задумался. Я представлял, как в его голове прокручиваются разные варианты. С одной стороны — риск. С другой — возможность, которую он давно ждал. А у меня в голове крутилась другая мысль: не так далеко отсюда располагался один из тайников Зубова, где можно было оставить записку. Вот только её надо еще написать.

Если у меня всё прокатит, и Айболит поведётся (а он поведется, я это буквально кожей чувствовал), я успею оставить записку с полной информацией о планах Вебера. О мосте через Остёр, об автобазах, о ВЧ-связи, о кабеле правительственной связи. Обо всём, с указанием мест дислокации диверсантов. И успею вернуться назад, пока Айболит не забеспокоился. Только надо будет найти карандаш и листок бумаги, чтобы всё это подробно изложить. Ладно, об этом подумаю, когда останусь без надзора Айболита.

— Ну чё, Доктор? — тихо спросил я. — По рукам?

Айболит ещё раз огляделся. Потом медленно, очень медленно, протянул мне свою тяжёлую, мозолистую лапу.

— По рукам, фраерок. Только смотри… Если ты меня кинул и если никакого золота нет — я тебя из-под земли достану! — прошипел он, глядя мне в глаза.

— Да какой базар, Доктор? Куда я без тебя и твоих связей? К тому же, Профессора тоже с собой брать надо — кто нам качественную липу нарисует?

— У тебя час, — кивнул Айболит. — Если через этот час я так и не узнаю ничего конкретного о золоте, кроме пустых обещаний — тебе крышка!

— Договорились, — кивнул я. — Встречаемся здесь же… И на базу без меня не возвращайся.

— Канай уже, — махнул он рукой.

Я кивнул и быстро зашагал прочь, петляя по узким улицам. Время от времени я проверял, не пытается ли уголовник следить за мной. Но хвост так и не заметил. Вскоре я уже был на месте — возле старой водонапорной башни, наполовину разбитой взрывом авиабомбы — надо было проверить, смогу ли я найти тайник.

Зубов говорил, что он находится со стороны пустыря в стене башни, у самого подножия разрушенного строения, и дал ориентир — коряво написанное краской матерное слово. Надпись я увидел сразу, затем быстро отгреб мусор, нашёл нужный кирпич, потянул за него — он легко поддался.

Под ним было небольшое углубление и — к моей несказанной радости — огрызок карандаша и клочок бумаги. Поблагодарив заочно Зубова за такую предусмотрительность, я быстро нацарапал на клочке бумаги все, что знал. Это было сложно уместить на небольшой лист свое сообщение, но кое-как мне это удалось.

Я быстро свернул бумажку в плотный комок, сунул в нишу, вернул кирпич на место и быстро забросал его мусором. Людей на пустыре не было, так что мои действия не привлекли ничьего внимания. Всё. Теперь дело за Зубовым. Если он вовремя заберёт записку — у наших появится шанс вырвать эту заразу с корнем. Ну, а я тоже немного пособлю — внесу «немного» разлада в нашу дружную семейку.

Я ещё раз огляделся и быстро зашагал обратно, к месту встречи с Айболитом. Я бросил взгляд на часы, которыми меня тоже снабдили — время еще было. Когда я вернулся, Айболит уже меня ждал, шевеля кулаками в карманах и глядя куда-то в сторону.

— Давай, Пушкарь, выкладывай, — прямо «с порога» заявил он. — И не вздумай только мне толкать какое-нибудь фуфло — кончу прямо здесь.

— Ну, это надо посмотреть, кто кого кончит, Айболит, — пожав плечами, произнёс я. — Не кипишуй, старичок — всё у нас будет на мази! — оптимистически заявил я, настроение у меня после прогулки весьма повысилось.

Айболит нервно закурил и впился в меня тяжелым и налитым кровью взглядом.

— Выкладывай! — повторил он, дёрнув щекой.

— Золото имеется, Доктор, — не стал я больше злить уголовника. — И его гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Драгоценности редкие: кольца, цепочки, камешки.

— Ну… — Доктор нервно грыз зубами бумажный мундштук папиросы — клиент, похоже, дошёл до необходимой кондиции.

— Это фамильная коллекция драгоценностей фон Веберов, — огорошил я медвежатника, — которую его папаша заныкал в особняке во время революции.

Айболит замер, наморщив лоб. До него, видимо, не сразу дошло, что я ему только что сказал.

— Чего? — проревел он, грозно надвинувшись на меня.

— Ты в уши долбишься, Айболит? — бросил я уголовнику. — Так бы вытащил затычки из ушей — мы тут с тобой не сейфы вскрываем!

— Чего? — глаза Доктора начали наливаться кровью.

— Того, блин — сосредоточься, Доктор! Я тебе уже сказал, что золотишко у Барона. Помнишь, куда мы с ним ходили вчера ночью?

— Ну, — мотнул головой Доктор, — ты говорил, что в его бывшую усадьбу, где сейчас библиотека.

— Ну, вот — там мы золотишко и напарили.

— Об этом ты ничего не говорил.

— Был грешок, — пожал я плечами, — в одиночку хотел его раскулачить. Но сейчас понял, что лучше поделиться с тобой и Профессором. Без вас мне отсюда не свинтить.

— Ну-ка, давай сначала! — потребовал Доктор, вынув из пачки еще одну папиросу, прикуривая её от предыдущей. — И не вздумай горбатого мне лепить!

— Пришли мы ночью к библиотеке, — начал я излагать по порядку, как он и просил, — затем пробрались в старый сад за особняком. Там, в глубине, есть старый колодец. Спустились мы, значит, вниз…

— Прямо в колодец? — уточнил Доктор.

— Да, чуть не до самой воды. А там — ниша в боковой стене сруба, и ржавая дверь, за которой тоннель, ведущий в подвалы усадьбы.

— Продолжай! — Айболит впился в меня немигающим взглядом.

— Там он распаковал какой-то тайник. Внутри — те самые цацки, и рыжья в царских монетах хватает. Сразу видно, что не дешёвка, а настоящее старинное золотишко. Нам на всю оставшуюся жизнь хватит! Всем троим!

Доктор сглотнул, я

— И он их забрал? — хрипло спросил он.

— Забрал. А потом патруль, и мы разбежались…

— А если он их сбросил?

— Ты это о Бароне? — фыркнул я. — Он скорее патрулю горло одними зубами перегрызёт, чем своё золотишко сбросит. Видел бы ты его зенки, когда он это богатство из тайника вытащил. Едва слезу не пустил…

— Согласен, не бросит он цацки, — согласился уголовник. — Вот только где он их сейчас заныкал?

— А вот этого я не знаю, — я развёл руками, стараясь изобразить досаду. — Но сто пудов где-то рядом, на базе. Чтобы они у него все время под приглядом были. Зуб даю, что они у него где-то там!

— Ладно, — произнёс Айболит, — идём на базу. Установим попеременную слежку за Бароном, и Профессора подключим. Если цацки имеются — мы его накроем!

Я вновь пошел следом за уголовником, а мой план постепенно претворялся в жизнь.

— А сам ты куда сейчас мотался? — неожиданно спросил Доктор.

— Так туда же — в библиотеку, — ответил я не задумываясь. — Тайничок еще раз пробил. Но там — пусто.

[1] Фуфлыжник — в криминальной иерархии и лагерной системе НКВД так называли человека, который не вернул в срок карточный долг (фуфло́). Для блатного мира проиграть в карты и не отдать долг вовремя — это один из самых страшных позоров. Карточный долг считался «долгом чести», и тот, кто его не выплачивал, автоматически падал на самое дно уголовного мира. В широком смысле на фене оно означало не только невозврат карточного долга, но и вообще человека, который «двинул фуфло» — то есть дал пустую клятву, соврал, сбалаболил, не ответил за свои слова перед бандой. Назвать так человека — значит объявить его пустозвоном и презираемой личностью.

Глава 5

Мы вернулись на базу уже ближе к полудню. Солнце пекло нещадно, и даже в тени было совершенно не продохнуть. Оставшуюся часть дороги Айболит молчал, лишь изредка бурча что-то нечленораздельное себе под нос. Наконец Доктор подошёл к знакомому покосившемуся забору, заросшему плющом, и толкнул калитку. Та скрипнула, и мы вошли. Во дворе было подозрительно тихо.

— Барона, нет, — произнёс я, оглядываясь по сторонам.

Айболит тоже огляделся:

— Да, не видать.

Мы вошли в дом и быстро его осмотрели — пусто — Барона не было и здесь. Айболит дёрнул тяжёлую деревянную крышку подвала на себя и крикнул:

— Ты здесь, интеллигентишка несчастный?

— Не сбивай, тля! — донесся до нас раздраженный голос Профессора. — Чуть печать из-за тебя не запорол!

— Пойдем, — позвал меня уголовник, спускаясь вниз по скрипящим ступенькам, — перетрём за дела наши скорбные.

— Припёрлись уже? — произнёс худосочный диверсант, не поднимая головы и продолжая выводить какую-то закорючку.

— А где херр Махистер, — спросил его Доктор.

— Пошёл на встречу с моим человечком в комендатуре, а то я тут зашился совсем, — просветил нас Профессор. — А данные надо «освежить»: не изменились ли цветовые маркеры на новых пропусках и сами печати…

— Да где же им столько новых печатей набрать, — хмыкнул уголовник.

— Зато они легко чернила для печатей меняют: сегодня красные, завтра фиолетовые, послезавтра черные, а потом синие. И попробуй не того цвета нарисуй… Без этого нас первый же патруль накроет.

Мы с Айболитом переглянулись, и уголовник произнёс:

— Слушай, Профессор, отложи пока свои бумажки есть серьёзный базар. Очень серьёзный. Пока нашего немца нет.

Профессор замер, и перо, которое он держал в руке, зависло над бумагой. Однако, я отметил, что рука даже не дрогнула. В глазах диверсанта промелькнула некая настороженность, но тут же пропала — своему сообщнику он доверял, в отличие от меня.

— Хорошо, я слушаю, — он отложил перо в сторону. — Что случилось? Если Вебер узнает, что мы обсуждаем что-то за его спиной…

— У нас есть информация, — не дал ему договорить Доктор. — И она стоит намного дороже всех твоих бланков. Золото! Настоящее! Много! — выпалил он на одном выдохе. — Возьмём «кассу» — сможем свалить отсюда подальше!

— И о каком золоте речь? Надеюсь, речь не о ценностях госбанка?

— Нет, — подключился я к «процессу», — о фамильных драгоценностях фон Веберов.

Лицо Профессора осталось невозмутимым, лишь слегка дёрнулось веко.

— А ты случайно не бредишь, Пушкарь? Что за смертельную игру вы затеяли? Я бы не стал связываться с Бароном…

— Никакая это не игра! — твёрдо произнёс я. — Вчера ночью Барон таскал меня с собой к своей старой усадьбе… — И я вывалил на Профессора то, что уже успел поведать Айболиту.

Затем я сделал паузу, давая худому диверсанту переварить мои слова.

— И где это золото сейчас? — хрипло спросил он.

— Он забрал его с собой, — пожал я плечами, а после мы разбежались, уходя от чекистов. Но я уверен: он спрятал его где-то здесь. Ну, сам подумай: зачем его забирать из тайника, где оно спокойно пролежало больше двух десятков лет, и перепрятывать? Оно где-то рядом, у него под рукой.

В подвале повисла тяжёлая звенящая тишина. Профессор смотрел на нас, и я видел, как в его голове лихорадочно работают шестерёнки.

— Допустим… это правда, — наконец тихо произнёс он. — Что вы предлагаете? Грабануть Барона? Ты же его знаешь, Доктор — это безумие! Пойдем против него — и мы все превратимся в холодные трупы!

Ага, а Профессор-то реально боится Вебера — вон как рука задрожала, а на лбу выступила испарина.

— Не ссы, Профессор! — подмигнул худому Айболит. — Неужели мы его втроём не завалим?

— А ты вспомни, сколько нас было в том лесу под Квенцзе[1]? И мы такой толпой так и не смогли с ним справиться! Вебер — настоящее чудовище, Пушкарь, — произнёс Профессор, — ты просто его не знаешь. Как по мне, так уж лучше под комиссарские пули, чем пойти против него.

— Ты не кипишуй раньше времени, братишка! — Айболит стукнул подельника в плечо кулаком. — Всё будет на мази! Ты только на всю нашу ватагу ксивы нужные заготовь, чтобы на юга добраться…

— На юга? Это куда же? — немного «оттаяв», поинтересовался Профессор.

— Батуми? — задумался Профессор. — Тут просто так не выйдет — надо серьёзно мозговать над маршрутом. Одним прогоном, боюсь, не обойдётся — из города составы в основном на Урал, в Поволжье и Сибирь идут.

— Ты помозгуй, старичок! — проникновенно попросил его Айболит. — Ты же головастый, недаром Профессор. — Ну, а мы с Пушкарём попытаемся с Бароном разобраться…

— Но сначала нужно обнаружить его тайник. До этих пор мы для него — белые, пушистые и послушные.

— Договорились, — тихо сказал Профессор, вновь надевая очки и беря в руки перо. — Но помните, господа: если вы оступитесь — нам всем крышка.

— Не боись, интеллигенция, — ухмыльнулся Айболит, направляясь к лестнице. — Позагораем еще на турецком солнышке.

Ну вот, очередная часть моего плана тоже прошла, как по маслу. В стане Вебера, прямо у него под боком созрел заговор, который похоронит все его планы. Только найти бы его нычку с золотом, чтобы как следует пришпорить события. Пока немца нет — надо аккуратно прошерстить дом и прилегающую территорию.

Мы поднялись из подпола, и Айболит сразу же, не сговариваясь со мной, начал методично, но аккуратно, обшаривать весь дом. Я понял его без слов — если Барон спрятал золотишко на базе, значит, надо искать здесь. И искать тщательно.

— Начинаем со спальни Барона, — тихо бросил Доктор, заходя в комнату Вебера.

Комнатка немца была небольшой, но чистой. Кровать под серым армейским одеялом, старый комод, стул. Стены — обычные бревенчатые, как и во всей избе. Я начал с кровати, прощупал матрас и подушку — пусто, под кроватью тоже ничего. Айболит просмотрел комод, выдвинув каждый ящик. Результата — ноль. Но это было бы слишком просто.

— Печку осмотри, — коротко бросил мне Доктор, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Я подошёл к русской печи, занимавшей добрую четверть горницы. Открыл заслонку, заглянул в топку — зола, угли и ничего больше. Проверил кладку — все кирпичи сидели плотно, ни один не шатался.

— Чисто, — констатировал я.

— Ладно, двигаем дальше, — кивнул Доктор. — Чердак и сени…

Результат оказался тем же — никакого золота не нашли. Затем мы вышли во двор, и начали методично обшаривать уже его. Солнце пекло нещадно, пот лил с нас ручьём. Я уже начал сомневаться — а точно ли Вебер спрятал золотишко здесь? Может, он отнёс его куда-то ещё, пока мы с ним бегали от патруля? Но Айболит и не думал сдаваться.

— Колодец, — коротко бросил он, направляясь к старому срубу в глубине двора. — Барон каждое утро возле него околачивается. Может, там чего…

Мы осмотрели слегка подгнивший сруб. Я заглянул в колодец — на дне тёмная вода. Ничего примечательного тоже не заметили, должен же он как-то золотишко доставать. Затем пришел черед сараев, дровяника и прочих ветхих построек, набитых всяким хламом. Мы перевернули всё, даже поленницу перебрали по брёвнышку.

— Сортир! — вдруг сказал Айболит, и я невольно усмехнулся.

Туалет стоял в самом углу двора, за крапивой — обычная покосившаяся деревянная будка с «полумесяцем» на двери. Айболит брезгливо поморщился — для уголовника даже тереться у параши — западло, но полез проверять, даже в яму палкой пошерудил. И опять ничего.

Я уже начал подумывать, что Вебер вообще не прятал золотишко на базе — заныкав его в другом месте.

— Пойду, со старухой перетру, — вдруг сказал Айболит, намекая на хозяйку дома. — Может, она чего приметила…

Старуха как обычно копалась в огороде, сгорбившись и что-то бормоча себе под нос. Она даже не подняла головы, когда мы подошли. Только продолжала выдёргивать какие-то сорняки.

— Здорово, мать, — ласково произнёс Айболит, присаживаясь на корточки рядом с ней. — Жарко-то как…

Старуха подняла на него мутные и выцветшие от возраста глаза.

— Здорово, касатик, — отозвалась она. — Жара… Но мы к жаре привычные… Чего надоть-то, милок?

— Да так… — улыбнулся Доктор, и я впервые увидел, как эта улыбка разительно преобразила его грубое лицо. — Вспомнилось вот, как мы с твоим Ванькой на зоне-то сидели…

Старуха оживилась.

— Ой, Ванюшка-то мой… — прошептала она. — Он ведь хороший был, касатик. Шебутной только очень. Отец его, царствие ему небесное, тоже таким-же шебутным был. Доля у них такая — по лагерям, да по каторгам…

— Да, — кивнул Айболит, — доля наша тяжкая такая… Ванька мне про тебя всё много рассказывал — как ты пирожки печёшь, как картошку на огороде сажаешь. Говорил — мамка у него самая лучшая на свете.

Старуха шмыгнула носом и вытерла уголком фартука слезу.

— Ой, касатик… Ванюшка-то мой… Да и Колька-то мой, второй… Оба ведь сгинули. Ни слуха от них, ни весточки. Знаю только, что Феденьку мово, мужа, красные комиссары расстреляли в тридцать восьмом. Одна я теперь осталась, как есть одна…

— Не горюй, мать, — мягко произнёс Айболит, и я с удивлением заметил, что голос у него стал совсем другим — тихим, почти нежным. Матёрый уголовник оказался ещё тем актёром. — Бог милостив. Может, ещё вернутся ребята твои…

— Да не вернутся, касатик, — махнула она рукой. — Чувствует сердце мое…

Старуха опять всплакнула, а Айболит тяжело вздохнул.

— Слушай, мать, — наконец произнёс он, словно бы, между прочим. — А ты в последнее время за нашим новым жильцом никаких странностей не замечала? — спросил Айболит, имея ввиду Вебера. И старуха его отлично поняла.

— Не нравится он мне, касатик, — тихо произнесла она. — Чужой он какой-то. И глаза у него нехорошие. Холодные. Как у змеи. Посмотрит — аж мороз по коже, так и пробират. А ишшо — странный он…

— Ну-ка, мать, давай подробней, — попросил её уголовник.

Старуха немного помолчала, по-старчески «пожевав» губами, и продолжила:

— Я вчерась ночью по нужде вставала, и позавчерась тожить. И вижу, шаромыга этот на край участка попёрси. А там у меня ничего нету, только травища вымахала во весь рост, да старый свинарник стоит. Почти развалился — его из-за бурьяна и не видать вовсе. Вот туда он и ходил… Чего там делал — не ведаю. Только удивилася я.

Мы с Айболитом переглянулись.

— Спасибо

Старуха лишь вяло махнула рукой и снова склонилась над грядкой. Мы же обошли дом и направились к дальнему краю участка, где и находился старый свинарник, который не просматривался ни со двора, ни с огорода. Идеальное место для тайника.

Высокая, чуть не в рост человека, сорная трава и крапива заполонили эту часть огорода. Подойдя ближе, мы остановились и начали внимательно осматривать заросли. Я пошел направо, Доктор — налево.

Поначалу сплошная стена травы и крапивы выглядела совершенно нетронутой. Но это только поначалу — после внимательного осмотра со своей стороны Айболит тихо присвистнул и поманил меня рукой:

— Смотри сюда, Пушкарь, и учись!

Я подошёл ближе. Действительно, среди высокой травы едва заметно проглядывала узкая, еле различимая тропка.

Трава в том месте, куда указывал уголовник, была помята и слегка придавлена — но по ней явно недавно кто-то проходил. Айболит присел на корточки и, внимательно разглядывая следы, тихо произнёс:

— Вот как он это делает? Если б я не знал, что он тут бывал, ни за что б не нашёл эту тропку. Даже следы почти не видать.

Мы ещё раз внимательно огляделись по сторонам. Тропинка была едва заметной — Вебер явно старался двигаться осторожно и не оставлять следов. Тропа вела прямо в сторону свинарника, теряясь среди высокой травы.

Айболит выпрямился и тихо сказал:

— Ну что, пойдём…

Мы медленно двинулись вперёд, осторожно раздвигая траву. Пришлось буквально пробиваться сквозь густые заросли. Мы шли молча, стараясь не шуметь. Свинарник показался неожиданно: он буквально тонул в бурьяне и разросшемся кустарнике.

Выглядел он весьма непрезентабельно: сгнившие серые брёвна, провалившаяся крыша, заросшие мхом стены. Со двора заброшенное строение действительно было не видно. Мы остановились у стены, где трава была особенно высокой.

— Давай по следам искать, — тихо сказал Айболит. — Если закапывал, что-то да должно остаться.

Мы разделились. Я начал медленно двигаться вдоль задней стены, внимательно разглядывая землю и раздвигая траву руками. Айболит пошёл в противоположную сторону, к двери этой ветхой постройки, висевшей на одной петле.

Я осторожно раздвигал колючие стебли крапивы, чувствуя, как она жжётся даже через ткань гимнастёрки. Нижние венцы свинарника превратились в труху и поросли зелёным мхом. Я шёл, внимательно осматривая землю, но никаких следов свежей копки или вырезанной дернины не заметил.

«Черт! — подумал я. — Неужели Вебер действительно спрятал сокровища в другом месте?»

Неожиданно до меня донёсся приглушённый голос Айболита, идущий изнутри свинарника:

— Пушкарь! Кантуй сюды!

Я, пригибаясь (на всякий случай), проскользнул внутрь ветхой постройки. Внутри пахло сыростью, прелой соломой и так не выветрившейся за кучу лет вонью свиного дерьма. Я прошел мимо покосившихся деревянных перегородок, огораживающих стайки для свиней и развалившуюся на куски большую деревянную кормушку-корыто.

Айболит сидел на корточках в дальнем углу, там, где дощатый пол давно сгнил и превратился в труху. Он не смотрел на меня — всё его внимание было приковано к стыку стены и пола.

— Гляди, — шепнул он, не поднимая головы, я корыто отодвинул, а тут дыра. И мусора меньше, чем на соседних досках. Я опустился рядом: действительно, край этой доски немного, но отличался от соседних — на нем было куда меньше многолетней грязи и засохшей навозной корки, словно она взяла и отвалилась.

— Давай, — произнёс я, кивнув на дыру, — смотри чего там?

Айболит засунул руку в дыру, аккуратно разгрёб мусор, и… Он замер, буквально затаив дыхание — внутри свинарника повисла звенящая тишина.

— Есть… — выдохнул уголовник.

— Ну? — поторопил я его.

Доктор медленно вытащил на свет потрёпанный вещмешок, из которого вынул уже знакомый мне тяжёлый свёрток, только теперь он был еще туго перетянут просмоленной бечевой.

— Ё-моё… — протянул Айболит. — Кажись, ты был прав, Пушкарь… Цацки…

Он положил свёртки на относительно чистый участок пола и ножом, вытащенным из голенища сапога, перерезал бечеву. Тряпица развернулась с тихим шелестом. Внутри, тускло поблёскивая в сумраке свинарника, лежала солидная россыпь ювелирных изделий — те самые цацки, как выразился Доктор. Айболит молча провёл пальцами по груде сверкающих драгоценностей, словно проверяя, не сон ли это. Но это была реальность.

— Внатуре фартануло… — поражённо прошептал он. — Тут не то что на Турцию — тут на всю оставшуюся жизнь безбедно хватит!

Он быстро, почти лихорадочно, завернул драгоценности обратно в тряпку, стянул концы узлом и, не раздумывая, засунул свёрток обратно в вещмешок. Туда же отправилась и перерезанная бечёвка. Лицо уголовника в один миг посуровело.

— Теперь, Пушкарь, нам заднюю не включить — Вебера придётся валить наглушняк! Он нас и в Турции достанет! От него не скроемся — отыщет, падла абверовская.

Я молча кивнул — вторая часть моего плана тоже постепенно реализовывалась. Айболит тяжело поднялся с корточек, отряхнул колени и закинул лямку потяжелевшего вещмешка себе на плечо.

— Ладно, двигаем отсюда, — скомандовал он, направляясь к выходу. Напоследок уголовник обернулся и кивнул на развороченный угол: — Слышь, Пушкарь, верни корыто на место. Если Барон заглянет невзначай, может, не будет сильно присматриваться.

— Сделаю, — ответил я, хотя у меня и были на этот счет большие сомнения. Чтобы Вебер да не увидел, как мы тут «натоптали»? Смешно! Просто у Айболита от радости «в зобу дыханье сперло», напрочь отключив мозг.

Доктор бесшумно выскользнул в дверной проём. Я остался один в полумраке свинарника. Я подвинул тяжёлое деревянное корыто обратно к стене, притирая его вплотную к углу, чтобы надёжно закрыть дыру. Затем тщательно присыпал щели сухой навозной трухой, пытаясь хоть немного замаскировать следы нашего пребывания.

Полюбовавшись на полученный результат, я уже сделал шаг к выходу, как вдруг снаружи раздался спокойный и леденящий душу голос — голос Вебера.

— А я недооценил тебя, Айболит… — неторопливо и мягко, почти ласково произнёс гауптманн. — Положи аккуратно мешочек на землю — тебе из него всё равно ничего не обломится, а ручонки повыше подними…

[1] Школа абвера на озере Квенцзе (Kampf- und Abwehrschule Quenzsee, также известна под кодовым названием «Квенцгут» / Quenzgut) — это секретный учебный центр отдела «Абвер-II» (диверсии и саботаж), располагавшийся на берегу озера Квенцзе близ города Бранденбург-на-Хафеле в Германии.

Глава 6

— А я недооценил тебя, Айболит… — неторопливо и мягко, почти ласково произнёс гауптманн. — Положи аккуратно мешочек

Я мгновенно замер, превратившись в статую. Пальцы правой руки сами собой нащупали прохладную рукоять «ТТ» — с пистолетом я сейчас не расставался. Даже ложась спать, совал его под подушку. Я тихо вытащил пистолет и снял его с предохранителя.

Щелчок получился тихим, но в звенящей тишине свинарника он показался мне оглушительным. Я затаил дыхание и прижался спиной к прогнившей стене, в нескольких шагах от дверного проёма. Снаружи тоже повисла тяжёлая пауза. Айболит пока молчал. Золото глухо звякнуло о землю — уголовник, наконец, бросил вещмешок с плеча.

Голос Вебера был спокойным. Слишком спокойным. Именно таким голосом, как я понял, говорят люди, которые уже давно приняли решение убить. Без злости. Без азарта. Просто — как факт. Как неизбежность.

— Максим Константинович… — хрипло начал Айболит. — Давай поговорим…

— Давай, поговорим, — ответил Вебер. — Но сначала — вопрос. И советую тебе не юлить. Ты же знаешь, насколько я не терплю лжи?

— Знаю, герр Вебер…

— Как ты умудрился мою ухоронку найти? — спросил гауптманн. — Кто тебе подсказал? Кто, Айболит?

В его голосе послышалась почти отеческая интонация — и от этого по спине пробежал холодок. Вебер откровенно намекал на меня. Он уже всё понял и теперь давил на Айболита, чтобы тот выдал сообщника. Я крепче сжал рукоять пистолета. Палец лёг на спусковой крючок.

Если Айболит сейчас меня сдаст — придётся пострелять. Вот и посмотрим, так ли хорош гауптманн Абвера, как о нем рассказывал уголовник. Мы-то тоже не лаптем щи хлебаем!

Но тут Айболит неожиданно рассмеялся. Коротко и хрипло.

— Старуха, — выпалил Доктор, — хозяйка наша. Не нравишься ты ей, Максим Константинович. Видела она, как ты здесь по кустам шарился, вот и шепнула на ухо. Ну, а я проверил — и нашёл… — И уголовник подопнул ногой звякнувший металлом мешок.

— Старуха… — наконец повторил гауптманн. — Да, видела она меня вчера ночью, я заметил, — признал он. — А есть одно железное правило — не оставляй свидетелей… А я его нарушил — пожалел старуху. Зачем, подумал, её мочить зря? Она нам готовит, обстирывает — пусть живёт. А правила нарушать нельзя, Айболит! Тебя ведь я тоже этому учил?

— Учил… — эхом повторил уголовник.

— Кто еще в курсе? — произнес Вебер.

Сейчас и поглядим, сдаст меня Айболит или нет. Пока же он упорно молчал, переведя все стрелки на старуху, которую сам Барон тоже видел ночью.

— Никто, — произнёс уголовник. — Сам нашёл — чему-то ты меня всё-таки научил.

— Научил… — согласно протянул Вебер.

— Ну, так и забери свой хабарок, потом лучше перепрячешь, — попытался пошутить уголовник, но немец этого не оценил. — Мамой клянусь, ничего больше искать не буду!

— Знаешь, Айболит, — тихо произнёс гауптманн, — я бы рад тебе поверить… Но не верю. Ты жадный. Тебе это золото покоя не даст…

Я медленно, стараясь не шуметь, отошёл от двери. Айболит меня не сдал, всё еще на что-то надеясь. Но он был прав в одном — Вебера срочно надо «валить наглушняк», иначе вся моя задумка с золотом провалится. Надо помочь уголовнику грохнуть немца — отвлечь внимание гауптманна хоть на мгновение, которым, я надеюсь, обязательно воспользуется Айболит.

Я огляделся — кроме двери в свинарнике имелось маленькое оконце, из которого тянуло свежим воздухом. И находилось оно с противоположной от двери стороны. Если у меня получится пролезть сквозь него, я смогу незаметно выбраться и попытаться пристрелить гауптманна.

Я просунул голову в окно и посмотрел по сторонам — диверсанты стояли за свинарником, и не должны были меня увидеть. Я оценил размеры отверстия — узко, даже очень. Но пролезть — можно. Я сунул «ТТ» за пояс, а потом, головой вперёд, протиснулся в оконный проём.

На мгновение мне показалось, что я застрял — рёбра уперлись в брёвна. Пришлось как следует выдохнуть, втянуть живот и напрячь руки. И у меня все получилось! Вроде бы даже и сильно не нашумел. Мягко встав на ноги, я вновь взял пистолет наизготовку и начал красться вдоль бревенчатой стены, высматривая немца.

Я четко слышал голоса диверсантов, но высокий бурьян, которым заросла вся округа, пока мне мешал. И вдруг — резкий сухой хлопок разорвал тишину, и я инстинктивно вжался в землю. Выстрел! Но не рядом — стреляли метров с двадцати, а то и больше.

Я замер, прислушиваясь. Кто стрелял? Вариантов было немного — либо Профессор, либо чекисты, которых я предупредил через записку в тайнике.

Нет, — сам себе ответил я, — чекисты ещё не успели бы. Даже если Зубов уже забрал записку и передал её куда нужно — пока они соберут группу, пока доберутся сюда… Нет, это нереально. Остается только, Профессор, либо вообще неизвестный мне персонаж.

Но если это Профессор, то как он решился? Он же боялся Вебера как огня. Он мог так поступить, только если он узнал про золото. Значит, он, как и я, слышал разговор Вебера и Айболита, а потом попытался убрать немца. Логично? Логично. Я осторожно приподнял голову, раздвигая стебли бурьяна, и выглянул из-за угла.

Картина, которую я увидел, заставила меня затаить дыхание: Вебер стоял, прижавшись спиной к стволу старой яблони, его левая рука безвольно повисла, а из плеча, чуть ниже ключицы, сочилась тёмная кровь, быстро расплываясь по гимнастёрке тёмным пятном. Лицо гауптманна было бледным, но глаза горели злобным холодным огнём.

Айболит стоял в нескольких шагах от него, уже подняв с земли вещмешок с золотом. Его лицо, сначала выражающее недоумение, неожиданно расплылось в довольной улыбке.

— Профессор, сука… — хрипло произнёс Вебер. — Ты…

Я отвлекся, чтобы поискать глазами Профессора, и успел лишь заметить, как гауптманн резко взмахнул рукой. Движение было молниеносным — а в воздухе блеснуло «рыбкой» лезвие метательного ножа. Айболит даже вякнуть не успел — нож вошёл ему в горло, чуть ниже подбородка.

Вещмешок, звякнув, выпал на землю из разжавшейся руки, а сам Доктор схватился за рукоять ножа. Глаза уголовника вылезли из орбит, а изо рта хлынула тёмная кровь. Он рухнул на колени, затем повалился на бок, дёрнулся несколько раз и затих.

После того, как это произошло, раздался второй выстрел. Пуля ударила в ствол дерева буквально в каких-то миллиметрах от головы Вебера, сорвав кору. А гауптманн уже кувыркнулся в

Третий выстрел прошил воздух там, где ещё секунду назад он стоял. Я вжался в землю, стараясь стать незаметным. Теперь я точно знал — стрелял Профессор — я увидел его темную фигуру на фоне неба. Но вмешиваться в их противостояние я не спешил — пусть пауки, загнанные в банку, выяснят отношения между собой, а я потом добью выжившего.

Гауптманн оказался быстрым, даже раненый, он действовал очень стремительно. Едва скрывшись в зеленке, он успел выпустить пару пуль в сторону противника. Силуэт Профессора исчез — он тоже не сидел на месте — менял позицию, чтобы не дать Веберу даже шанса.

— Максим Константинович! — спокойно и деловито крикнул Профессор. — Не стоит сопротивляться. Вы тяжело ранены, я видел. Зря вы Айболита убили, какой бы сволочью он не был — я считал его другом. Оставил бы его в живых, может быть… Хотя нет, но я обещаю вам быструю смерть. Мучить не буду, в отличие от некоторых…

Я продолжал наблюдать, крепче сжимая «ТТ». Профессор-то, оказывается, тоже не лыком шит! Пока мы с Айболитом шарили по базе в поисках сокровищ Барона, он, значит, тоже не дремал. Услышал разговор, понял, что Айболит нашёл золотишко, и тут же вписался. Жаль, что сразу хлопнуть Вебера у него не вышло. Надеюсь, что сейчас он его добьет. А после я уже займусь самим Профессором…

Потом всё затихло. В этой тишине прошло, наверное, минуты две-три. Я лежал неподвижно, выжидая, чем всё это закончится. Чёртова крапива жгла руки, но я не обращал внимания на эти мелкие неудобства.

И вдруг — резкий хлопок. Выстрел! Но на этот раз — из «Вальтера». Похоже, Вебер стрелял. Я приподнял голову, пытаясь разглядеть, что происходит. Но бурьян был слишком густым, и я не увидел ничего достойного внимания. Затем еще один выстрел — на этот раз из «ТТ» Профессора.

Я понял, что началась вялотекущая перестрелка, затягивающаяся по времени. Но при таком раскладе выигрывал Профессор, который не был ранен и не истекал кровью.

— Вы стреляете слишком много и часто, мой юный друг! — откуда-то из кустов крикнул гауптманн, причем в его голосе я не различил ноток страха. Наоборот, он был абсолютно спокоен. — У вас патроны закончатся быстрее, чем моя кровь. Может быть, забудем это недоразумение и поговорим? Вы же умный человек, Профессор! Куда умнее, чем ваш маргинальный приятель.

— У меня достаточно патронов, герр Магистр — пара запасных обойм! Вы меня хорошо обучили! — парировал Профессор. — А вот запасной крови у вас нет! Может, хватит ломать эту комедию? Обещаю, я вас быстро прикончу! Даже не буду вспоминать все те прекрасные моменты в спецшколе…

— Это мы еще посмотрим! — ответил Вебер, и кусты в его стороне затрещали, когда он сквозь них ломанулся.

— Бах! Бах! Бах! Бах! — В белый свет, как в копеечку выпалил Профессор, ориентируясь на звук.

Попал он или не попал, я не знал, но магазин в «ТТ» точно опустел. И тут я его увидел: худосочный диверсант выскочил из зарослей буквально в десяти метрах от меня. Он держал пистолет наготове, внимательно оглядываясь по сторонам. Лицо его было напряженным, глаза бегали.

Я мог бы снять его прямо сейчас. Но не стал. Пусть Профессор либо убьет Вебера, либо хорошенько его загоняет — мне же будет легче. Диверсант пробежал еще несколько метров и остановился.

И вдруг — откуда-то со стороны дороги донеслась резкая команда:

— Стоять! Милиция! Стрелять буду!

А затем — бах-бах-бах! — захлопали выстрелы, прокатившиеся эхом по макушкам деревьев заросшего сада. Я вжался в землю ещё сильнее, буквально вдавливая себя в сырую почву. Что за чёрт⁈ Откуда здесь милиция? И тут до меня дошло — звуки перестрелки между Вебером и Профессором, видимо, привлекли внимание какого-то милицейского патруля, проходившего неподалёку.

А может быть, кто-то из соседей, перепугавшись стрельбы, поднял тревогу. Вариантов было много. Крики и стрельба и не думали стихать.

— Рома, справа прикрой!

— Я видел, как он в кусты метнулся!

— Держи эту гадину! Не дайте ему уйти!

Патруль, похоже, засёк Вебера и теперь «охотился» за ним. А гауптманн, даже будучи серьёзно ранен, оказался слишком опасной «дичью» для обычных ментов. Профессор же при первых криках с дороги резко пригнулся, буквально нырнув в высокую траву. Его худая фигура почти слилась с жухлой растительностью.

Диверсант замер на мгновение, прислушиваясь, а затем — на четвереньках пополз к мёртвому Айболиту. Я понял его замысел мгновенно — интеллигент хренов решил забрать бесхозное золотишко и свалить, пока Вебера гоняет милицейский патруль.

Профессор дополз до тела Айболита. Уголовник лежал на боку, лицом вниз, и его тяжёлое тело придавило вещмешок с драгоценностями. Диверсант резко дёрнул свободной рукой (в другой он всё еще сжимал пистолет) мешок из-под мёртвого Доктора. Золото глухо звякнуло и освободилось от гнёта.

Профессор закинул мешок за спину и метнулся в заросли. Как так вышло, что он выбрал именно то направление, где я лежал, затаившись в бурьяне, не знаю. Видимо, так распорядилась судьба, решив столкнуть нас лбами. Я увидел сквозь траву, как его фигура стремительно приближается, как он раздвигает стебли руками, как его глаза лихорадочно бегают по сторонам.

И тут он на меня выскочил, а затем резко остановился. Надо отдать ему должное, он быстро сообразил, что произошло на самом деле — ведь я не вмешался, хотя мог помочь Профессору завалить Вебера.

— Так ты всё это время здесь просидел? Крыса! — прошипел он, и в его голосе было столько яда, что действительно хватило бы потравить всех крыс в округе. Совершенно не задумываясь, на одних рефлексах, диверсант резко вскинул перед собой пистолет, беря меня на мушку. Я проделал тоже самое со своим «ТТ» — вскинул и прицелился. Курки мы спустили практически одновременно…

Глава 7

Мы одновременно спустили курки, но у Профессора вместо выстрела раздался лишь сухой щелчок — заменить обойму он так и не удосужился. А вот мой пистолет плюнул огнём — короткая ослепительная вспышка, оглушительный хлопок, и отдача, ударившая в ладонь.

Пуля попала прямёхонько в лоб Профессору, как я и хотел. Худосочный диверсант дёрнулся всем телом, его глаза широко раскрылись, а затем он медленно рухнул на землю, так и не выпустив вещмешок с золотом из руки. Еще один готов!

Я лежал

— Туда! Там стреляли!

Я быстро пополз к телу Профессора. Худосочный диверсант лежал на спине с широко раскрытыми глазами и «звездой» во лбу — чёрной дыркой от пули. В руке он всё ещё сжимал вещмешок с золотом. Я разжал его пальцы и забрал драгоценности Вебера.

Теперь нужно было технично покинуть место перестрелки, пока меня не замели. Если и не убьют между делом, то объясняться в милиции, или куда там меня доставят, я не имел никакого желания. Мне нужно было срочно добраться до Зубова. Я отполз в густые заросли крапивы, осторожно двигаясь в противоположную приближающимся голосам сторону.

— Рома, сюда! Здесь труп!

Голос милиционера звучал совсем рядом, но постепенно увеличивал это расстояние, пробираясь сквозь бурьян, петляя между старыми яблонями и вишнями. Вещмешок глухо позвякивал на спине. Я придерживал его рукой, чтобы он меньше брякал.

— Слышь, Петров, тут ещё один лежит!

— Сколько их тут?

— Двое. Один мёртвый, другой… вроде тоже…

Голоса звучали в отдалении — я продолжил пробираться сквозь заросший сад старухи, затем через соседский, через канаву, тоже основательно заросшую бурьяном. Выходить на улицу было опасно — к патрулю могло прибыть подкрепление. Рано или поздно милиция и военные оцепят здесь всё и начнётся методическое прочёсывание территории.

Наконец я выбрался на узкую тропинку, которая вывела меня на какую-то маленькую тихую улочку. По обеим сторонам тянулись приземистые деревянные дома. Я остановился, хватая ртом воздух, и прислушался: погони за мной не было. Похоже, от преследователей я оторвался.

Но расслабляться было рано, вот когда доберусь до Зубова, тогда и переведу немного дух. Я шёл по улице, петляя между переулками, стараясь не попадаться на глаза патрулям. Вещмешок с золотом давил на плечо, но я не обращал внимания — адреналин ещё бурлил в крови после перестрелки.

И еще меня интересовала судьба Вебера: поймала его милиция или гадёнышу удалось вывернуться и в этот раз. Он тяжело ранен, и единственное место, куда он может вернуться — к остальным диверсантам. Так что надо как можно скорее ликвидировать и этот гадюшник. Время сейчас очень дорого.

Я свернул на Советскую, добрался до четырнадцатого дома и забежал в подъезд. Поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж и остановился перед дверью, обитой потрёпанным дерматином. Главное, чтобы Зубов оказался дома. Я крутанул ручку механического звонка — где-то внутри глухо тренькнуло.

Ждать пришлось недолго. Минуты через две за дверью послышались шаги, затем щёлкнул замок, и дверь приоткрылась. В щель выглянул Зубов. Я облегчённо выдохнул — агент оказался дома! Он внимательно посмотрел на меня — и я увидел в его глазах не просто настороженность, а самую настоящую тревогу.

— Товарищ Панкратов? — тихо спросил он, едва узнав меня. — Что случилось? Вы же должны были…

— Пётр Михайлович, — произнёс я, перебив агента — дело, не терпящее отлагательств! Действовать нужно срочно!

Зубов на секунду замер, затем быстро оглядел подъезд и распахнул дверь пошире:

— Заходите. Быстро.

Я проскочил небольшой тёмный коридорчик и прошёл в комнату.

— Присаживайтесь, — произнёс он, указывая на стул. — Рассказывайте, что случилось?

Я сел и глубоко вздохнул. Вещмешок с золотом поставил рядом на пол. Зубов покосился на него, но ничего не спросил.

— Пётр Михайлович, — начал я, — сегодня мне пришлось ликвидировать двух ведущих диверсантов — Профессора и Айболита.

Зубов замер. Его глаза за стёклами пенсне расширились. Он медленно снял очки и протёр их полой пиджака.

— Как? — тихо спросил он наконец. — Они вас раскрыли?

— Нет, — мотнул я головой, рассказывая всё по порядку: про планы диверсантов, про то, что я вычислил и вторую базу, про написанную записку в тайнике, которую, похоже, еще не забрали, про золото Вебера, про перестрелку, мёртвых диверсантов и самое главное — про то, что штурм Рославля намечен на первое августа.

Выслушав меня, Зубов помолчал, пытаясь переварить услышанное. Потом тихо произнёс:

— Это немыслимо! Вам удалось ликвидировать две ключевые фигуры диверсионной сети, практически вывести резидента Абвера из строя и выяснить расположение их второй базы! Это огромная удача!

— В общем верно, — кивнул я, — но я не знаю, что с Вебером. Возможно ему удалось уйти! Надо спешить и взять остальных! Тогда уже точно с этой группой диверсантов будет покончено.

— Вы правы, — согласился Зубов. — А наступление действительно назначено на первое августа? — переспросил Зубов.

— Да, — кивнул я. — Когда Вебер ставил задачи группе, он объявил о начале генерального наступления Гудериана на Рославль.

— Нужно действовать немедленно! — воскликнул Зубов. — Я сейчас же свяжусь с начальником аппарата охраны оперативного тыла подполковником Ивановым. Именно его служба занимается сейчас немецкой агентурой.

Он подошёл к телефону, стоявшему на столе в коридоре, и набрал номер.

— Алло? Аппарат охраны тыла, пожалуйста… Да, срочно! Спецсообщение… Код доступа — «вспышка». Подполковника Иванова[1]… Да, срочно! Да, я подожду.

Через несколько минут он заговорил снова:

— Товарищ подполковник? Агент «Учитель». У меня срочная информация о диверсионной группе немцев в Рославле. Да, именно. Буду через полчаса.

Он повесил трубку и повернулся ко мне.

— Нас ждут в городском отделе НКВД. Это совсем рядом. Идёмте!

Мы покинули квартиру, спустились по лестнице и вышли на улицу. Городской отдел НКВД, в котором сейчас располагался аппарат охраны оперативного тыла, действительно оказался совсем рядом — мы дошли до него минут за пятнадцать. На вертушке Зубов показал документы дежурному, и нас пропустили внутрь.

Подполковник Иванов — высокий, худощавый мужчина с суровым лицом и холодными глазами — уже нас ожидал. Он слушал мой рассказ внимательно, не перебивая, только временами задавал уточняющие вопросы. Так я «пролил свет» на несколько случаев, когда патрули не смогли задержать диверсантов.

— Товарищ Зубов, — подполковник повернулся к Пётру Михайловичу, когда я закончил свой рассказ, — вы можете подтвердить, что товарищ…

— Панкратов, — подсказал я. — Называйте меня пока так.

— Что товарищ Панкратов вышел на вас по установленному каналу связи?

— Подтверждаю, товарищ подполковник, — кивнул Зубов. — Он знал пароль и отзыв, а я передал ему адреса тайников и явок, как и было условлено.

— В одном из тайников всё еще лежит записка с информацией, которую я вам сейчас передал, — произнес

Подполковник кивнул:

— Всё сходится, вы и есть тот самый «Мастер огня», внедрённый в диверсионную группу армейцами. Меня ставили в известность на ваш счет… Если всё, что вы сказали, подтвердится, я просил бы вас подумать о переходе в нашу структуру…

— Простите, товарищ подполковник, но простой артиллерист — ну, какой из меня разведчик? Давайте для начала передавим этих тварей, а потом уже я и подумаю.

Он поднялся из-за стола и подошёл к карте, висевшей на стене.

— Хорошо, давайте ближе к делу, — произнёс подполковник. — Вы сказали, что на базе диверсантов осталась боевая группа, состоящая примерно из десяти-двенадцати человек. Правильно?

— Верно, товарищ подполковник, — кивнул я. — Десять я видел своими глазами, а про двух сказали, что они на задании. И у них серьёзный арсенал: винтовки, пистолеты-пулемёты, гранаты, взрывчатка. Этого добра хватит, чтобы роту вооружить. И позиция у них весьма укреплённая -с наскоку не взять. Подозреваю, что и у них еще и запасной выход имеется.

— Понятно, — произнёс Иванов. — Значит, нам нужна группа захвата с подавляющим преимуществом в огневой мощи. У меня есть бойцы оперативной группы — опытные, проверенные…

— Еще бы район оцепить, — задумчиво произнёс я, — как бы они через потайные ходы не рассосались. Ищи их потом.

— Подключим еще и резервы комендатуры, — пообещал Иванов. — Так или иначе, базу мы накроем — и диверсионная группа потеряет запасы взрывчатки и вооружения. На собственном горбу, когда тебе грозит смертельная опасность, они их не потащат.

— Согласен, — кивнул я, — контингент там еще тот. Но если есть возможность…

— Конечно, — подполковник подошёл к телефону и сделал несколько звонков. Закончив говорить, он повесил трубку и повернулся ко мне:

— Выдвигаемся немедленно.

Через десять минут во двор отдела НКВД подъехали грузовики с бойцами, предоставленными комендатурой города. Оперативная группа тоже была собрана быстро и профессионально — двенадцать крепких мужчин в форме НКВД, с автоматами. Когда все загрузились, машины выдвинулись в сторону частного сектора, где располагалась база диверсантов.

Автомобили тряслись по разбитым мостовым, петляя по улицам Рославля. Мы свернули с главной дороги и покатили по узким проулкам частного сектора. Пока, наконец, не добрались до развалин старой кожевенной фабрики. Грузовики остановились заранее, не доезжая до её территории.

Подполковник Иванов вышел из машины и жестом подозвал к себе командиров оперативной группы и комендантского взвода.

— Срочно оцепляем квартал! — распорядился подполковник, — Распределите группы, чтобы перекрыть возможные пути отхода. Чтобы ни одна мышь отсюда выскочит не смогла! Опергруппа со мной — будем штурмовать. Но для начала действуем тихо, без шума.

Бойцы комендатуры быстро рассредоточились по кварталу, оцепив не слишком большую территорию фабрики и ближайшие окрестности. Подполковник одобрительно кивнул, а затем обратился ко мне:

— Товарищ Панкратов, — произнёс он, — мы готовы. Показывайте, где находится основной вход.

— Вход — ржавая железная дверь сразу за углом, — указал я на кирпичную стену. Сейчас я попробую войти, но не факт, что меня пустят. Я был тут утром с Айболитом, и нас запустили, только его опознав. И еще момент — там, — я указал на дверь, — полно взрывчатки. Так что поаккуратнее…

Иванов кивнул, и мы бесшумно подошли к ржавой железной двери. Я постучал особым ритмом, который запомнил еще утром: два коротких, один длинный, три коротких. Спустя несколько мгновений тишины из-за двери донёсся хриплый голос:

— Кому не спится в ночь глухую?

Эту же фразу он произносил и в прошлое моё посещение базы. Тот сложный матерный загиб, используемый Доктором, я, к своему стыду полностью не запомнил. Иванов жестом показал бойцам — «полная готовность»! А один из его сотрудников начал готовить взрывчатку, чтобы вынести дверь.

— Открывай, Заноза, свои! — рявкнул я, не зная, что отвечать. — Это я — Пушкарь! Меня Барон прислал!

За дверью на секунду воцарилась тишина. Похоже, уголовник размышлял, отпирать мне дверь или нет.

— А где Айболит? Или профессор? — наконец донеслось из-за двери.

— У них свои задачи, — ответил я. — Айболит с Бароном к мосту поперлись, а Профессор ксивы рисует, головы не поднять! Открывай, Заноза! Сам же знаешь, как Барон не любит, когда его приказы игнорируют!

Некоторое время стояла тишина, а затем послышался щелчок засова, и дверь начала медленно открываться. В проёме появился уголовник — тот самый Заноза, серый и незаметный, с бегающими глазками. Он даже не успел сообразить, что происходит, когда два бойца НКВД бесшумно заломили ему руки и зажали рот. Остальные, стараясь сильно не шуметь, ворвались внутрь с автоматами наперевес. Первое помещение оказалось пустым, лишь откуда-то из глубины подвала, доносились голоса.

— Тихо! — прошипел подполковник Иванов. — Спускаемся.

Я, вооружившись «ТТ», пошел первым, показывая дорогу. Мы бесшумно спустились по скрипучим деревянным ступеням в полуподвальное помещение, и приготовились к бою. Не знаю, как сидевший спиной к лестнице Корявый сумел нас увидеть — не иначе чуйка уголовная сработала — но он внезапно подорвался, схватив лежащий рядом с ним ППД, и заорал:

— Атас! Легавые!

Он начал давить на гашетку автомата, даже толком не развернувшись. Ствол выплюнул короткую очередь, прошедшую над головами его подельников, подскакивающих с нар. Еще немного и пройдется смертоносным свинцом по мне и оперативной группе Иванова.

Я резко вскинул «ТТ» и дважды нажал на спусковой крючок. Звук выстрелов пистолета заглушил стрекот ППД, но две моих пули вошли Корявому в грудь почти одновременно. Тело уголовника вздрогнуло, его пальцы разжались, а сам он рухнул навзничь на заплёванный окурками пол. Автомат замолчал, не причинив никому вреда.

Его тело ещё дёргалось в предсмертных судорогах, когда из глубины подвала ударил ответный огонь диверсантов. Яркие вспышки озарили сумрачное подвальное помещение, которые вкупе с сухими хлопками выстрелов устроили настоящий адский концерт.

— ЛЕЖАТЬ! — надрывая глотку, рявкнул подполковник Иванов. — ЛЕЖАТЬ, СУКИНЫ ДЕТИ! ИНАЧЕ ВСЕХ ПОЛОЖИМ К ХРЕНАМ!

Я почувствовал, как над самой макушкой с мерзким «вжик» пронеслась пуля. Вторая ударила рядом в кирпичную кладку — острый осколок камня хлёстко полоснул по щеке, и по лицу тут же потекла тёплая струйка. Воздух стал густым и едким — пороховой дым щипал глаза, забивался в горло, вызывая тошнотворный кашель.

Из-за стеллажей с обмундированием неожиданно ударил автомат. Длинная очередь прошла совсем рядом, зацепив ногу одного из наших оперов. Тот упал, хватаясь за фонтанирующее тёмной кровью бедро. Кровь хлестала между

Раненого тут же отволокли назад к лестнице, где оказали посильную медпомощь. А вот автоматчик нас реально зажал в углу, не давая продвинуться дальше. Я лихорадочно огляделся — и мой взгляд зацепился за стеллаж с патронными ящиками, который стоял неподалёку, частично прикрывая палящего по нам урода. Если бы я смог добраться до стеллажа…

— Прикройте! — крикнул я и рванул вперёд, прижавшись практически к самому полу. Пули свистели над головой, впивались в стены, поднимая облака кирпичной крошки. Я перекатился за старую бочку, наконец оказавшись в мёртвой зоне, откуда хорошо видел автоматчика.

Я вскинул «ТТ» и выстрелил — прицельно и аккуратно, прямо в башку утырку. И что характерно — попал. Диверсант дёрнулся и обмяк, раскинув мозгами по кирпичной стене. Автомат замолк, и наши бойцы тут же пошли вперед, методически отстреливая уголовников.

Но диверсанты не сдавались. Им было нечего терять — их так и так ждала стенка, и они хотели подороже продать свои проклятые душонки…

[1] В конце июля 1941 года Рославль превратился в важнейший прифронтовой узел (сюда отступили разбитые части, здесь разворачивалась 28-я армия генерала Качалова). Из-за засилья немецких ракетчиков и диверсантов в тылу Западного и Резервного фронтов, приказом НКВД СССР вся прифронтовая полоса была разбита на оперативные секторы. За весь Рославльский сектор и координацию войсковых заградотрядов НКВД по линии действующей армии и оперативного тыла отвечал аппарат подполковника Иванова.

Глава 8

Очередной бандит выскочил из-за дубильных чанов, с рёвом паля из двух пистолетов. Один из бойцов Иванова срезал его короткой очередью из ППД. Ещё одного, попытавшегося обойти нас слева, подстрелил сам подполковник.

— Бросайте оружие! Выходите с поднятыми руками! — орал Иванов, но на бандитов эти уговоры совершенно не действовали. — Ну, что ж, я попытался… — вздохнул подполковник.

Неожиданно откуда-то сбоку выскочил очередной утырок, сжимающий в руке толовую шашку с установленным капсюль-детонатором. Из детонатора торчал короткий отрезок бикфордова шнура, который шипел и плевался яркими искрами. А тут, в подвале, дохренища взрывчатки! Если она сдетонирует — от нас и мокрого места не останется.

Мой «ТТ» коротко плюнул огнём — пуля угодила бандиту прямо в висок. Его глаза мгновенно потухли, и он мешком осел на бетонный пол. Взрывчатка выскользнула из его разжавшихся пальцев, но шнур продолжал гореть! Огонь уже сожрал половину и без того небольшой длины, стремительно приближаясь к капсюлю. Оставалось буквально какие-то секунды, не больше.

Я рванулся к шашке, скользя по залитому кровью бетону. Сердце колотилось где-то в горле, но руки, к счастью, не дрожали — ведь сейчас любое промедление смерти подобно. Я видел залежи тротила в прошлое свое посещение, и если он сейчас рванёт, то разнесёт не только нас, но и весь городской квартал в придачу.

Я схватил шашку и рывком выдернул детонатор из отверстия. Горящий конец шнура всё ещё искрил, но теперь он был оторван от взрывчатки. Я швырнул детонатор под ноги и с размаху пнул его сапогом в дальний конец склада — подальше от взрывчатки, где он довольно громко взорвался, не принеся никому вреда.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине течёт холодный пот. Но нормально перевести дыхание мне не удалось — из-за угла, как чёртик из табакерки, выскочил ещё один диверсант. Он вскинул обрез, и я инстинктивно упал на колени, пригнув голову. Стена над моей макушкой брызнула от заряда дроби кирпичной пылью.

Меня не зацепило лишь по какой-то счастливой случайности. Я выстрелил в урода навскидку, почти не глядя — «ТТ» дернулся в ладони, и уголовник захрипел, хватаясь руками за пробитое пулей горло. Кровь хлынула фонтаном, щедро оросив стены багровыми брызгами.

— Фича! Валим! — услышал я отчаянный крик одного из диверсантов.

Двое бандитов, сообразив, что главный зал фабрики превратился в настоящую мясорубку, метнулись вглубь цеха — к люкам, где находился выход в старые дренажные коммуникации.

Я рванул следом за бандитами, не обращая внимания на свистевшие вокруг пули, и заскочил в люк, оставленный открытым беглецами. Меня обдало застоявшейся вонью стухшей воды и слабым запахом химии. Диверсанты бежали впереди, метрах в двадцати — я увидел мелькающие тени беглецов, спотыкающихся о кучи мусора. За мной в канализацию заскочили двое оперативников Иванова.

— Стоять! — эхом разнеслось под сводами подземелья, а темноту прошил луч карманного фонарика, включенного одним из бойцов.

В ответ раздались сухие хлопки выстрелов. Пули взвизгнули над головой, рикошетя и высекая искры из старой каменной кладки. Я прижался спиной к сырой стенке коллектора, стреляя в ответ. Тусклый свет фонарика выхватывал из темноты мокрые кирпичные своды и мутную жижу по щиколотку.

— Фонарь погаси! — шепнул я бойцу. — Эти твари на свет палят.

Оперативник кивнул и тут же погасил лампу. Мы осторожно двинулись в темноте, стараясь не шуметь. Метров через пятьдесят тоннель разветвился. Я тихо поднял руку, показывая налево — там в слое грязи виднелись свежие следы. Это «рукав» канализации был куда уже. И своды здесь были ниже, пришлось даже пригнуться.

Метров через тридцать мы их нагнали: Фича и какой-то коренастый уголовник стояли у массивной ржавой решётки, намертво вделанной в каменную кладку. Фича неровно дёргал её руками, а коренастый настороженно вглядывался в темноту, пытаясь уловить наше присутствие.

Прижавшись к стене, я крикнул:

— Бросай стволы! И выходи по одному с поднятыми руками!

Коренастый дёрнулся, разом всадив в темноту остаток обоймы. Мой «ТТ» коротко плюнул дважды на свет выстрелов диверсанта. Коренастый дёрнулся, выпуская оружие и складываясь пополам. А выстрелы оперативников его окончательно добили.

— Сдохните, легавые! — заверещал Фича, выхватывая из кармана гранату.

— Фича, не дури! — рявкнул я, стараясь, чтобы голос звучал максимально убедительно. Я вспомнил, что за рацию у диверсантов отвечал именно он. Значит, Фича знал все шифры-коды-частоты всю ту «кухню», с которой можно устроить с немцами настоящую «игру». — Сдашься — глядишь, и поживёшь еще!

Фича замер, сжимая в потной ладони холодную сталь «лимонки». В тусклом свете, пробивающемся откуда-то сверху из вентиляционного колодца, его худое лицо с тонкими пальцами пианиста исказилось от злобы и отчаяния.

— А с хрена ли мне сдаваться, мусорок⁈ — взвизгнул он в ответ, и голос его противно задрожал. — Вы меня всё одно к стенке поставите! А так я хоть кого-никого с собой на тот свет прихвачу!

— Фича, слушай меня внимательно! — крикнул я, стараясь

— Сдаюсь… — после секундных раздумий глухо произнёс уголовник, поднимая обе руки над головой. Правда, в одной руке у него была граната, а во второй — пистолет.

— Молодец, Фича! — произнёс я, подходя к диверсанту. — Правильное решение!

Уголовник сплюнул, сунул гранату и пистолет подошедшим оперативникам, но промолчал. Его тонкие пальцы пианиста нервно подрагивали, когда оперативники защелкнули наручники на его руках.

— Возвращаемся! — скомандовал я.

Когда мы выбрались из люка в цех с дубильными чанами, бой уже был окончен. Тела диверсантов лежали повсюду. Пороховой дым медленно оседал, пробиваемый косыми лучами света, бьющими из высоко расположенных окон. Где-то тихо стонал раненый — наш боец или бандит, я не разобрал сразу.

Подполковник Иванов стоял посреди цеха, заложив руки за спину. Его гимнастёрка была забрызгана кровью, на левой щеке чернела свежая ссадина, но сам он, похоже, не пострадал. Увидев нас, он коротко кивнул.

— Живым взяли? — бросил он, глядя на скрученного Фичу. — Зря — всё равно к стенке поставим…

— А вот с этим, товарищ подполковник, — произнёс я, подходя ближе, — советую подождать. Это — радист группы, знающий все коды и шифры и имеющий свой индивидуальный почерк радиста, который хорошо знали в Абвере…

— Ты думаешь, его можно использовать? — произнёс Иванов, отведя меня в сторону.

— Пообещайте ему жизнь, и он пойдет на всё. А мы очень много сможем узнать… Чёрт! Рация хоть уцелела? — Я метнулся к штабной каморке, основательно попорченной пулями.

Рванул дверь, а после выдохнул с облегчением — рация была цела, как и все остальные. Иванов тоже заглянул внутрь, увидел целую рацию и в его холодных глазах промелькнуло что-то похожее на уважение.

— Рация цела, товарищ подполковник, — доложил я, поворачиваясь к Иванову. — И шифровальные таблицы, похоже, тоже. Смотрите.

Я указал на стол, заваленный бумагами. Рядом с рацией лежали толстые тетради в клеёнчатых обложках, исписанные цифровыми комбинациями. Иванов наклонился, бегло просмотрел одну из них и коротко кивнул.

— Отлично! — довольно воскликнул он. — Пусть поживёт… пока…

Подполковник повернулся к командиру опергруппы:

— Толоконников, что имеем по итогам боя?

— Товарищ подполковник, — чётко отрапортовал тот, — противник уничтожен. Двенадцать убитых. Двое взяты живыми — вот этот, — он кивнул на Фичу, — и ещё один…

— Потери? — коротко бросил Иванов, и я увидел, как «тень» легла на его лицо.

— Двое погибших, товарищ подполковник… — голос командира оперов стал тише. — Старший лейтенант Морозов и сержант Ковалёв…

Подполковник снял фуражку, опустив непокрытую голову. Я, как и все остальные бойцы, последовали его примеру. Помолчали, отдавая дань памяти погибшим.

— Вечная память героям! — тихо произнёс подполковник. — Раненые? — осведомился он, надевая фуражку.

— Четверо, — ответил командир, — но все легкие, перевязали на месте.

— Раненых — в медсанбат, — беспрекословно распорядился подполковник, — погибших… В общем, ты знаешь, что делать, Пётр, — тяжело вздохнув, закончил он.

— Знаю… — сглотнув подступивший к горлу комок, ответил Толоконников.

— Оцепление с квартала не снимать до моего распоряжения, — продолжал распоряжаться подполковник. — На случай, если вдруг кто-то выскользнул. Рацию, шифры, все документы — доставить ко мне.

В штабе подполковник остановился у карты с разноцветными пометками — красным обведены мосты, синим отмечены казармы и склады, чёрным — маршруты патрулей. Иванов долго и молча смотрел на неё, и только потом произнёс:

— М-да… Целая немецкая резидентура… Два года, говоришь?

— Два, — подтвердил я.

— Под самым носом… — с горечью признал Иванов.

Мы вышли из штабного закутка и прошлись по цехам, превращенным диверсантами в склады и арсенал. Подполковник подошёл к стеллажам с патронными коробками, открыл одну, посмотрел на аккуратные ряды патронов. Потом заглянул в ящики с гранатами, которые лежали в них ровными рядами — чугунные «лимонки» Ф-1 и РГД-33 на деревянных ручках.

— Сколько тут всего… — произнёс он, не оборачиваясь. — И ведь всё это им кто-то продал и выменял? Не могло же оно от сырости здесь завестись? К стенке бы всех этих продажных тварей! — скрипнул он зубами.

— Думаю, что в реквизированных бумагах кое-какие сведения найдутся и на этот счет.

— Поищем, — Иванов кивнул и двинулся дальше.

Мы прошли в соседнее помещение и остановились у стеллажей с толовыми шашками. Подполковник остановился у штабелей взрывчатки, и я увидел, как у него расширились глаза и дёрнулась щека.

— Сколько же тут тротила? — с присвистом произнёс он.

— До хрена, товарищ подполковник, — просто ответил я.

— Да нет, — усмехнулся Иванов, — тут куда больше. И ведь за каждой такой смертельной дурой… — Он присел на корточки перед противотанковой миной, — стоит конкретный пособник врага! Которого тоже надо за жабры — и к стенке! Понимаешь?

— Понимаю, товарищ подполковник, — кивнул я.

Мы покинули «арсенал», зайдя в закуток с обмундированием.

— И форму заготовили на все случаи жизни, — качнув головой, произнёс Иванов.

— Надо бы еще в одно место съездить, товарищ подполковник. Там в подвале — подпольная лаборатория для изготовления фальшивых документов…

— Петр, остаёшься за главного! — мгновенно среагировал Иванов. — Пятерых бойцов — со мной!

«Эмка» рванула с места, едва мы с подполковником залезли в салон, и запрыгала, скрипя рессорами, на разбитой дороге. Бойцы — пятеро оперативников — разместились в кузове полуторки, захватив с собой и скованного наручниками Фичу.

Маршрут до основной базы Вебера я запомнил уже на зубок. Мы прокатились по узким кривым переулкам, мимо покосившихся заборов, кур, роющих землю прямо на дороге.

— Вон тот дом, — показал я водителю, — с резным коньком.

Полуторка затормозила у знакомой калитки, рядом со стоящей возле забора милицейской машиной. Во дворе курили, о чем-то переговариваясь, двое милиционеров. Увидев нашу машину, оба мгновенно насторожились, один из них даже выронил папиросу и схватился за кобуру.

— Стоять! Кто такие? — крикнул он.

Иванов спокойно вышел из кабины, доставая удостоверение.

— Подполковник Иванов, аппарат охраны оперативного тыла. А вы кто такие будете, товарищи?

Милиционеры переглянулись. Коренастый, видимо, постарше, шагнул вперёд.

— Товарищ подполковник, участковый Петров и оперуполномоченный Смирнов

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Значит, Вебер всё-таки выжил после перестрелки с Профессором. И ушёл. Черт! Ну, без своей группы и обеспечения он мало на что может сейчас повлиять. Ему бы самому сейчас выжить до прихода немцев. Но, как же жалко, что ушёл!

— Кто главный? — сразу уточнил подполковник.

— Капитан Селиванов, — доложил опер. — Он в доме.

— Разберёмся, — ответил Иванов, открывая калитку.

Мы вошли во двор, прошли по дорожке, ведущей к крыльцу. Дверь в избу была распахнута. На пороге стояла та самая старуха — хозяйка дома. Её мутные от возраста глаза расширились, когда она увидела нас. Но увидев меня — она буквально застыла, а потом, шатаясь, сделала шаг вперёд.

— Ой, батюшки… — прошептала она. — Да это ж… это ж он!

И вдруг, прежде чем кто-то успел её остановить, старуха рванулась ко мне, цепляясь грязными руками за мою гимнастёрку.

— Вот! Вот он! — закричала она, и голос её сорвался на визг. — Вот этот тоже у меня квартировался! Пушкарем они его звали! Берите его, берите, окаянного, он тоже немецкий шпиён!

Двое милиционеров тут же подхватили её под руки и утащили в сторону. Хотя они ничего не сказали, но выходка старухи их весьма насторожила.

— Здравия желаю, товарищ подполковник! — Из избы вышел капитан, который, похоже, был знаком с Ивановым не понаслышке.

— Здравствуй, Иннокентий Павлович! — Иванов пожал руку Селиванову. — Докладывай, что тут у тебя? Успел уже обыскать?

— Да тут такое змеиное кубло, товарищи, что просто жуть берет! — произнёс капитан, вытирая пот со лба. — Мы прибыли по вызову патруля, который услышал стрельбу. В саду, у старого свинарника, обнаружили два трупа. Один с ножом в горле, второй с простреленной головой. Похоже, бандиты перестреляли друг друга. А третий, раненый, ушёл-таки, падла!

Иванов бросил на меня быстрый, оценивающий взгляд. Я едва заметно кивнул — всё так и было: Айболит, убитый ножом Вебера, и Профессор, которого я завалил.

— А вы только гляньте, чего у них тут в подполе оборудовано! — возбужденно продолжил капитан.

Мы спустились по скрипучим деревянным ступенькам вниз. Для меня ничего нового не было, а вот подполковник с интересом разглядывал стены, обшитые струганными досками, буржуйку в углу, ну и, конечно, громоздившуюся на столе целую коллекцию склянок, пузырьков, баночек и ванночек.

Он мазнул взглядом по фотоувеличителю, прикоснулся к набору тонких резцов и буквально завис над пачкой бланков разных «цветов и фасонов». Иванов взял в руки один из готовых документов, изготовленных Профессором. Удостоверение сотрудника НКВД с идеально оттиснутой печатью на вклеенной фотографии.

— От настоящего не отличить… — произнёс капитан, спустившийся в подвал вместе с нами. — Фальшивые пропуска, командировочные, справки о бронировании, удостоверения сотрудников… Какие хочешь… Просто повезло, что случайно удалось накрыть эту базу!

— Поверь мне, Иннокентий Павлович, — покачал головой Иванов, — совсем не случайно.

— Так эта полоумная старуха вас действительно узнала? — Глаза капитана округлились, и он посмотрел на меня совершенно по-другому.

— А вот об этом, капитан, тебе лучше не распространяться! — предупредил Иванов.

— Понял, товарищ подполковник, — кивнул Селиванов. — Не дурак. — Спасибо, товарищ! — И капитан с чувством пожал мне руку. — Так это вы их? Ну, тех…

Я взглянул на подполковника, тот кивнул.

— Пришлось сделать так, чтобы они сцепились между собой. Который с дыркой во лбу — мой. А дальше они сами. Жаль только, что последний ушел… Это резидент Абвера.

— Мы его обязательно найдём! — твёрдо произнёс Иванов, направляясь к лестнице из подвала. — А пока — возвращаемся.

Мы вышли на улицу, забрались в автомобиль и вернулись в здание НКВД. А в кабинете Иванова меня уже ждали…

Глава 9

Дверь в здании городского отдела НКВД была большой и тяжёлой, часовой у входа чётко козырнул, завидев начальство, и распахнул её перед нами. Мы прошли сквозь «вертушку», поднялись на второй этаж, где располагался кабинет Иванова, и вошли внутрь.

Я шагнул через порог и увидел, что за массивным дубовым столом, заваленным папками и картами, уже кто-то сидит. Я узнал его сразу — ведь этот был тот самый особист, который и придумал операцию с «подсадной уткой» и отправил меня в самое логово диверсантов — полковой комиссар Егор Фомич, фамилию которого я так и не удосужился узнать.

Увидев меня, комиссар буквально замер — рука, державшая карандаш, на мгновение застыла в воздухе. Он явно не ожидал меня здесь увидеть — судя по его напряжённому лицу, он ещё ничего не знал о проведенной нами операции. Он знал, что я на задании, а вот подробностей произошедшего в последние часы, по всей видимости, нет.

Иванов вошёл следом за мной, кивнул комиссару как коллеге и, не прибегая к излишним расшаркиваниям, сразу перешёл к сути:

— Егор Фомич, здравия желаю! Вот, привёз вам нашего «Мастера огня». Живым и здоровым, да еще и с отличными новостями! — поделился он своей радостью.

— Здравия желаю, товарищ полковой комиссар! — произнёс я.

Комиссар медленно моргнул, словно возвращаясь из глубоких раздумий, а затем встал и протянул мне руку:

— Как же я рад, что ты жив-здоров, Николай! Рассказывайте, что у вас тут стряслось?

— Группа диверсантов полностью ликвидирована, — чётко и по-деловому проинформировал особиста подполковник, когда мы расселись за столом. — Двенадцать агентов уничтожено, двое взяты живыми. Захвачена рация, шифры, подпольная лаборатория, арсенал. Только вот резидента Абвера не удалось взять…

— Ушёл всё-таки, гад! — хрустнул сжатыми кулаками Егор Фомич.

— Ушел, — подтвердил Иванов. — Но серьёзно раненый, и сейчас этот гад ничего не сможет предпринять: базы разгромлены, агенты убиты, связь потеряна. Максимум, что он может — это залечь на дно… И вот еще что, Егор Фомич, работа, проведенная Николаем… Не каждый профессиональный разведчик с таким заданием бы справился…

— Согласен, — одобрительно прогудел Егор Фомич. — Я за свою службу тоже много повидал… Но чтобы вот так — чтобы один неопытный боец, даже не разведчик — артиллерист, внедрённый в группу диверсантов, за такой короткий срок устроил им Кузькину мать… Это, брат, уму непостижимо! — признал он. — Одна рация с шифрами,

— От аппарата охраны оперативного тыла тоже объявляю благодарность! — подключился подполковник Иванов. — И в Москву доложу об этом незамедлительно!

— Служу Советскому Союзу! — подскочил я со стула.

— Все бы так служили! — произнес полковой комиссар. — Садись, Коля, молодец!

— Вот только гауптманна я упустил, — с горечью произнёс я.

— Вебер сбежал — это факт… Матерый оказался волчара, — согласился Егор Фомич, бросая пачку папирос на стол и жестом показывая, что можно угощаться.

— Он из бывших, товарищ полковой комиссар, — произнёс я, закуривая, а после в двух словах поведал о Вебере, кто он такой и откуда.

— Да, такие твари куда опаснее обычных немцев, — согласился со мной Егор Фомич. — Но раненый, без группы и без базы, он может только залечь на дно в городе, либо попытаться перейти через линию фронта к немцам.

Подполковник выпустил струю дыма из ноздрей и произнёс:

— Так что Вебер — уже не твоя забота, Коля. Ты и так вытянул просто немыслимое дело!

— Так что же, товарищ полковой комиссар, могу возвращаться в свой полк? — спросил я осторожно.

Егор Фомич улыбнулся:

— Не вижу никаких препятствий, товарищ старший сержант, но…

Я нахмурился:

— Товарищ…

Но комиссар остановил меня, взмахнув раскрытой ладонью:

— После всего, что ты тут устроил, Коля, я считаю нецелесообразным возвращать тебя обратно. Знаешь, как нам нужны такие сотрудники? Подтверди, Андрей Ильич? Нам ведь не каждый боец подойдет… Хотя, если вспомнить, какую ты фрицам козью морду под Сокольничами показал… Только за это тебя к «Золотой Звезде» представлять надо.

— А там что было? — заинтересованно произнёс подполковник.

Егор Фомич затянулся папиросой, выпустил струю дыма и, откинувшись на спинку стула, начал рассказывать — не спеша, со знанием дела, словно сам присутствовал при тех событиях:

— А там, Андрей Ильич, была такая история, что у меня до сих пор мурашки по коже, когда вспоминаю. Семнадцатого июля, под Кричевым, танковая колонна группы Эбербаха прорывалась к городу. Элитная часть, броня, моторизованная пехота — всё по науке. И вот на мосту через речку Добрость, у деревни Сокольничи, их остановил один-единственный боец с одной единственной пушкой — сорокопяткой!

Иванов приподнял бровь, но промолчал, ожидая продолжения.

— Головной танк подбил — создал пробку на мосту. Замыкающий подбил — запер колонну. А потом два с половиной часа методично, как на полигоне, расстреливал их, как в тире. Фрицы думали, что там целая батарея стоит — бросили против него все силы: танки, миномёты, пехоту. А он — один! — продолжал стрелять и попадать. Одиннадцать танков подбил, семь бронемашин. Плюс живая сила — пять десятков фрицев.

Егор Фомич сделал паузу, стряхнул пепел в пепельницу и продолжил уже тише, почти торжественно:

— И этот боец?.. — шепотом произнёс подполковник, хотя уже все прекрасно понял.

— Да-да, Андрей Ильич — это наш Коля! Старший сержант Сиротинин, он же агент особого отдела — «Мастер огня».

Подполковник коротко хохотнул и от избытка чувств хлопнул ладонью по столу:

— Умыл, выходит, фрицев!

— Еще как умыл! И теперь представь, Андрей Ильич, что этот же самый боец, чудом выживший в этой мясорубке, да еще и выбравшийся из окружения, через несколько дней был внедрен в группу диверсантов Абвера… Ну, так уж сложилось, — ответил он на невысказанный вопрос подполковника. — И он за несколько суток вычисляет их базу, и при этом умудряется стравить их между собой, да так, что они сами друг друга перерезали! После этого передаёт нам шифры, рацию, дату генерального наступления немцев на Рославль… И как я должен, по-твоему, поступить? Ведь он и там, и там герой!

Иванов согласно кивнул, не сводя с меня внимательного взгляда.

— Согласен, Егор Фомич. Парень действительно уникальный. Раньше говорили — Богом целованный… — Он сделал паузу. — Нет, не могу я тебе ничего посоветовать — он ведь из своей пушки еще не один десяток танков подобьёт.

— Вот и я не могу, — согласился полковой комиссар. — В общем, Коля, решай сам. Но помни — дверь к нам всегда открыта.

— А пока… — Иванов достал из ящика стола серебряный портсигар и протянул мне. — Держи. Это тебе лично. От меня и от всей нашей службы. Не именное оружие, конечно…

Я взял портсигар. На крышке — крупная звезда в центре, покрытая красной эмалью, со скрещенными винтовками Мосина и гравировка: «За отличное выполнение боевого задания командования».

— Спасибо, товарищ подполковник. Но… это же ваша награда…

Иванов усмехнулся, но в его глазах не было иронии — скорее, какая-то мужская теплота, которой я раньше не замечал.

— Это не награда, Коля — это… память… Я хочу, чтобы ты тоже помнил, а самое главное — понимал, насколько мы ценим всё, что ты сделал. Для меня этот портсигар уже сослужил свою службу. Пусть и тебе послужит.

— Спасибо, товарищ подполковник, — тихо произнёс я. — Я… я это запомню.

— Вот и хорошо, — кивнул Иванов. — Я рад, Николай, что именно с тобой нас сегодня свела судьба.

Егор Фомич поднялся из-за стола и тоже протянул руку подполковнику:

— Пора нам, Андрей Ильич. Вы уж тут все чин по чину оформите — все-таки серьёзную боевую операцию провели. А тебя, Николай, я лично в часть доставлю. Только после подробного разговора в особом отделе штаба фронта. Уж очень на тебя товарищ Колесников желает посмотреть.

— А кто это? — припомнить такого имени я не смог, как не старался.

— Член Военного совета бригадный комиссар Василий Тимофеевич Колесников, — «расшифровал» мне Егор Фомич.

— Ого… — только и сказал я, после чего пожал руку Иванову.

Член Военного совета, на данный момент равноправный соруководитель командарма. Который ставит свою подпись на боевых приказах наравне с генералом Качаловым[1].

А ещё я знал — из того будущего, которое для меня уже стало прошлым, — что именно член Военного совета может стать тем самым рычагом, который способен повернуть колесо истории. Пусть на один оборот. Пусть даже и на пол-оборота. Но и этого может хватить.

— До встречи, товарищ подполковник!

— Счастливого пути, Николай, — ответил Иванов. — А над предложением товарища полкового комиссара

На том и распрощались.

Мы с Егором Фомичем вышли из кабинета, спустились по широкой лестнице и вышли во двор отдела НКВД. Там уже ждала «эмка» с возрастным шофёром, который курил на улице, прислонившись к капоту. Увидев начальство, он подобрался, бросил окурок под ноги и раздавил сапогом.

— Едем в штаб, — коротко бросил комиссар, забираясь на заднее сиденье.

Я устроился рядом. «Эмка» мягко тронулась с места и выехала на разбитую мостовую Рославля. Город жил своей лихорадочной прифронтовой жизнью: колонны грузовиков, пешие марширующие подразделения, беженцы с узлами и тележками, патрули с красными повязками. Егор Фомич некоторое время молчал, глядя в окно.

— Знаешь, Коля, скажу, как на духу, — произнёс он наконец, — я ведь когда тебя на задание отправлял — сам не верил, что ты живым вернёшься. Слишком уж рискованная затея была. А вон оно как случилось…

Я усмехнулся:

— Повезло, наверное, товарищ полковой комиссар.

— Везение — оно, конечно, хорошо, — кивнул комиссар. — Но без головы на плечах, без смелости и без смекалки — никакое везение не поможет. Ведь и там, под Сокольничами, ты, даже по самым смелым расчётам, никак живым остаться не мог…

Ну, не мог же я ему сказать, что он прав, и что Коля действительно погиб в том бою. Поэтому я просто пожал плечами и промолчал. Машина тем временем выехала из города и покатила по грунтовой дороге. Солнце уже клонилось к закату, норовя скрыться за виднеющимися на горизонте тёмными тучами — то ли надвигающейся летней грозы, то ли густым дымом от пожарищ.

Мы тряслись по разбитой дороге уже больше часа. Фронт постепенно приближался — всё чаще попадались военные патрули, заградительные посты, колонны грузовиков с боеприпасами. Где-то вдалеке уже отчётливо слышалась канонада — тяжёлая артиллерия работала на передовой.

А я молча смотрел в окно и думал о своём. Точнее — о том, что будет. Не завтра. Не через неделю. А в ближайшие дни.

Я уже сообщал особистам, что первого августа Гудериан нанесёт свой удар. Но я не говорил, что второго и третьего августа кольцо вокруг 28-й армии сомкнётся. А четвёртого августа генерал-лейтенант Качалов погибнет в танке под деревней Старинка, пытаясь вывести остатки своей армии из котла.

И что потом его объявят предателем. Посмертно. В моём времени я читал документы, рассекреченные уже после развала Союза. И то, что я знал о печальной судьбе командующего двадцать восьмой армией, навсегда осталось в моей памяти как один из самых мрачных эпизодов этой войны.

Владимир Яковлевич геройски погиб в бою, пытаясь вывести остатки своей армии из окружения. Его тело так и не нашли — оно осталось где-то в полях под Рославлем, среди тысяч других безымянных могил. Но Сталину доложили совсем другое.

Верховному главнокомандующему донесли, что генерал Качалов трусливо оставил свои войска и сдался в плен к немцам. Что он предал Родину. Что он — предатель и изменник. И этого, как ни прискорбно сознавать, оказалось достаточно. Так на основании ложного доклада Мехлиса Сталину настоящего героя посчитали предателем.

Более того, в конце сентября сорок первого был организован заочный трибунал над командармом. Суд этот, как следует из рассекреченных архивных документов, длился всего полчаса! Приговор был вынесен заочно, и в нём утверждалось: «Качалов во время боевых действий частей 28-й армии на Западном фронте 4 августа 1941 года в районе города Рославля под деревней Старинкой, оставив свои войска и воспользовавшись находившимся в его распоряжении танком, перешёл на сторону врага». А посему — расстрел!

Но и на этом трагедия не закончилась. Учитывая «тяжесть совершённого Качаловым преступления», военная коллегия вынесла также определение о привлечении к уголовной ответственности всех совершеннолетних членов его семьи — жена генерала и её мать как близкие родственники «предателя» были приговорены к лишению свободы сроком на восемь лет каждая.

Лишь в пятьдесят втором году были официально запротоколированы показания жителей деревень Водневка и Старинка, которые как очевидцы боя подтвердили, что из подбитого немцами танка было извлечено тело танкиста в генеральской форме и что захоронили его в общей могиле на окраине деревни Старинка. Что немецкий офицер приказал поставить на могиле крест и написать на нём: «Генерал-лейтенант Качалов». А ещё через полгода по результатам перезахоронения останков воинов, погибших в районе деревни Старинка, был составлен акт, согласно которому на останках одного из погибших были обнаружены остатки генеральской формы.

И только спустя десяток лет после гибели героического генерала его реабилитировали. Посмертно. Признали, что генерал-лейтенант не сдавался в плен, а погиб как герой, пытаясь выполнить свой долг перед Родиной до конца.

Я скрипнул зубами, стараясь погасить поднимающуюся в моей душе глухую и бессильную злость. Причём не на немцев — на своих. На тех сволочей, сидящих в тёплых кабинетах вдали от фронта и принимающих решения, не стараясь даже вникнуть в детали. На тех, кому было проще объявить генерала предателем, чем признать, что армия отступает, что фронт рушится, что командование ошиблось.

Качалов был не единственным в своём роде. Да я и сам это ощутил на собственной шкуре, когда вышел из окружения. Много! Очень много загубленных судеб! Но ничего поделать с этим прямо сейчас я не мог.

Итак, нужно подвести итог: что я могу предпринять прямо сейчас, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу с окружением 28-й армии и гибели её командарма? Можно немного переформулировать вопрос: знаю ли я достаточно, чтобы это предотвратить?

Я знаю точную дату наступления, знаю состав ударной группировки. Знаю направления ударов. Знаю, где и когда сомкнётся кольцо. Знаю… Черт возьми, откуда я всё это знаю? Да, я много читал в своё время по начальному этапу Великой Отечественной, но с такими подробностями ничего не помнил. А тут сведения будто сами собой всплывали в моей памяти.

Сейчас мне предстоит серьёзный разговор с Членом Военного совета бригадным комиссаром Колесниковым. Это реальный шанс донести до командования всю опасность сложившейся ситуации. Вот только как это сделать? Ведь моя информация не подтверждена официальными каналами разведки… Но её можно подтвердить! Времени мало, но оно еще есть!

Ведь у меня есть какое-никакое обоснование и легенда — источник информации, в который поверят. Это Вебер. Ведь именно он озвучил мне дату наступления. Это не выдумка — это данные, полученные от резидента Абвера. А если я добавлю сюда еще кое-какую информацию уже от себя — из будущего, авось, что и выгорит.

Конечно, у меня не было никаких гарантий, что

Но у меня есть еще аргументы: шифры, рация и радист. Если продумать как следует «радиоигру» с немцами, моя информация тоже может косвенно подтвердиться…

— Ты чего такой хмурый, Коля? — голос Егора Фомича выдернул меня из мрачных раздумий.

— Думаю, товарищ полковой комиссар, — ответил я, подбирая слова.

— Думать, это хорошо, — согласился Егор Фомич. — А ты уже доказал, что думать умеешь. О чем, если не секрет?

— О том, что будет дальше, Егор Фомич…

[1] В июле 1941 года роли генерал-лейтенанта Владимира Качалова и бригадного комиссара Василия Колесникова распределялись строго по принципу института военных комиссаров, который Сталин восстановил 16 июля 1941 года. Это означало полное двуначалие: комиссар был не подчиненным генерала, а его законным соруководителем. Любой приказ по 28-й армии имел силу только тогда, когда на нем стояли две подписи — Качалова и Колесникова.

Глава 10

— Что будет дальше — никто не знает, — произнёс комиссар и замолчал.

Молчал он долго, глядя в окно. Я тоже не торопился с разговором — слишком много мыслей крутилось в голове, слишком много ставок было поставлено на то, что произойдёт в ближайшие часы. Машина тем временем выехала на разбитую грунтовку, и «Эмка» запрыгала по колдобинам, словно норовистая кобыла на неровной мостовой.

Шофёр — немолодой уже мужик с обветренным лицом и седыми висками — не проронил за всю дорогу ни слова, уверенно вращая баранку, аккуратно объезжая глубокие ямы, воронки и колеи, оставленные тяжелой техникой.

Я достал из кармана портсигар Иванова, повертел его в руках. Красная эмаль звезды тускло поблёскивала в лучах солнца, пробивающихся сквозь пыльное стекло «эмки», словно застывшая кровь.

«Пусть и тебе послужит», — вспомнил я слова подполковника.

— Егор Фомич, — произнёс я наконец, — а далеко ещё до штаба?

Комиссар оторвал взгляд от окна:

— Километров тридцать ещё. Может, чуть больше. Полевой командный пункт сейчас в лесу, в километре юго-восточнее станции Стодолище. Это к северо-западу от Рославля, у самой линии фронта. Командарм Качалов и бригадный комиссар Колесников оттуда всей армией сейчас руководят.

— И какой он, бригадный комиссар? Он ведь меня к себе затребовал? — поинтересовался я между делом.

— Колесников-то? — чуть помедлив с оценкой, не сразу ответил Егор Фомич. — Василий Тимофеевич — человек непростой. Упрямый — до жути! Но если какую цель себе поставил — в лепёшку расшибётся, но выполнит. Но и с понятием, если ему всё чин по чину разложить. Умный весьма, да…

— А от меня-то ему чего понадобилось?

— Ну, просто так он служивых к себе не вызывает. Значит, есть у него к тебе какой-то интерес. Какой именно — не скажу. Он мне не докладывает, — пошутил полковой комиссар.

— А вы-то и не спрашивали, наверное? — поинтересовался я.

Егор Фомич хохотнул:

— Спрашивать у члена Военного совета, зачем ему понадобился старший сержант? — Он покачал головой. — Не тот уровень, Коля. Сказано — доставить. Я доставил. А дальше — уж как карта ляжет. Один совет дам — говори чётко, по делу, не мямли. Колесников пустую болтовню не терпит.

Я кивнул, принимая совет к сведению.

— А уж после беседы с Колесниковым вернёшься в свою батарею. И будешь ты, Коля, дальше фрицев из пушки щёлкать, как фигурки в тире. Если, конечно, не передумаешь — мне такие люди в Особом отделе во как нужны! — И он чикнул себя ногтем большого пальца по горлу.

Я усмехнулся, хоть шутка была так себе. Но то, что Егор Фомич умудряется еще шутить, вселяло надежду, что и Колесников окажется вменяемым человеком. Дорога, казалось, тянулась бесконечно. Солнце уже село, и небо на западе горело багрово-оранжевым заревом — то ли закат, то ли пожарища. Мы проехали несколько заградительных постов, где Егор Фомич предъявлял документы и что-то тихо говорил часовым. Нас пропускали, и мы ехали дальше.

Канонада слышалась всё отчётливее. Где-то на севере непрерывно ухали тяжёлые орудия, и этот звук напоминал далёкую грозу — глухие, размеренные удары, от которых слегка дрожала земля под колёсами «Эмки». Фронт был совсем рядом.

Я прикрыл глаза, повторяя, что собирался сказать Колесникову. Я знал, что на сегодняшний день в Ставке считали, что перед 28-й армией находятся лишь утомленные и разрозненные части противника. Разведка фронта критически опаздывала, и верховное командование принимало решения по устаревшим на 2–3 дня сведениям.

До вчерашнего дня армия Качалова еще успешно наступала[1], в штабах царил сдержанный оптимизм, и Ставка требовала гнать немцев дальше. Но сегодня наступление замедлилось. Ставка требовала ускорить продвижение на Смоленск. Никто не знал (а разведка не сумела добыть эти важные сведения), что Гудериан уже отдал приказ 24-му мотокорпусу тайно идти маршем под Рославль.

Состав ударной группировки врага включал третью и четвёртую танковые дивизии, десятую моторизованную и еще четыре пехотных дивизии.

Направления ударов — севернее и южнее Рославля, клещами, с целью окружения армии генерал-лейтенанта Качалова.

Последующие два-три дня 28-я армия будет топтаться на месте, а немцы успешно развернут подошедшие части, и подготовят мощное наступление, которое начнётся именно первого августа, как и сообщил мне Вебер. У Качалова и его штаба есть еще четыре дня. Четыре дня, чтобы остановить заведомо (для меня) провальное наступление, окопаться, подтянуть резервы. Или хотя бы не дать себя окружить.

А вот теперь мне стоило основательно подумать, как всё это донести до члена Военного совета. Не мог же я заявить на «голубом глазу»: «Товарищ Колесников, я знаю будущее, поверьте мне, пожалуйста!» Это даже не смешно, меня бы сочли сумасшедшим. Хуже — провокатором. Или, что ещё хуже — паникёром, которого и к стенке не грех поставить по законам военного времени.

Нет. Мне нужна была легенда. Обоснование. Подтверждённый источник информации, в который поверят. И он у меня был — Вебер. Дата первого августа — это не мои больные фантазии. Это данные, полученные от резидента Абвера, и я их уже озвучил. А остальное…

Остальное я добавлю сам. Номера частей, направления, сроки. Всё, что всплывало в моей памяти из тех книг и документов, которые я читал в той, другой жизни. Для начала я решил осторожно вывалить

— Егор Фомич, — произнёс я, помните, я говорил про первое августа — дату наступления Гудериана?

— Еще бы не помнить, — усмехнулся полковой комиссар. — Эти данные настолько идут вразрез с донесениями нашей разведки, что я даже не знаю, что с этим делать… — признался он.

— Я пока ехал, вспоминал в мельчайших подробностях, все, что слышал от Вебера… И понял — если срочно ничего не предпринять, всё для нас может окончиться слишком… плачевно…

— Ну-ка, давай в подробностях! — жестко потребовал Егор Фомич. — И вспоминай! Каждое слово вспоминай, Коля! Каждую букву!

— Три корпуса, — тихо произнёс я. — Двадцать четвёртый мотокорпус, девятый и седьмой армейские…

Я сделал паузу, давая комиссару переварить. Егор Фомич не перебил. Не хмыкнул. Не отмахнулся. Просто смотрел. Ждал.

— Вебер говорил, что двадцать четвёртый мотокорпус на днях снимется из-под Кричева. Тайно. Ночными маршами. Без радиообмена. И пойдёт к Рославлю…

Комиссар молчал. Его пальцы выбивали по колену нервную дробь.

— Дальше.

— Направления ударов, — продолжил я. — Два. Севернее Рославля и южнее. Клещами. Смыкаются восточнее города. Цель — не просто взять Рославль. Цель — окружить всю двадцать восьмую армию. Запереть… И уничтожить…

Егор Фомич дёрнулся, словно я его ударил. Не сильно. Но ощутимо.

— Окружить? — переспросил он хрипло. — Всю армию?

— Всю, — кивнул я. — Вебер говорил об этом как уже о решённом деле. Как о свершившемся факте — «когда сомкнут кольцо». Он даже дату называл, когда кольцо закроется. Третьего августа. Плюс-минус день.

Комиссар отвернулся к окну. Долго молчал. Я видел, как ходят желваки на его скулах, как он сжимает и разжимает кулаки на коленях.

— Это не укладывается в имеющиеся разведданные… — произнёс он наконец. Голос полкового комиссара был глухим, сдавленным. — Три корпуса? Семь-десять дивизий. А у нас… три… С растянутыми коммуникациями после наступления… Если это правда…

Он не договорил. Да и не нужно было. Я и сам знал, что будет. Если это случится (а оно случится, если мои сведения не примут во внимание) — двадцать восьмая армия обречена.

Егор Фомич снова замолчал. Его пальцы перестали барабанить по колену. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку — куда-то сквозь пыльное стекло «эмки», сквозь багровое зарево заката, сквозь канонаду, которая звучала всё ближе и ближе.

— Четыре дня? — шокированно произнёс он наконец, едва шевельнув губами. — У нас всего четыре дня?

— Четыре дня, — подтвердил я.

— Колесников обязательно должен это услышать! — произнёс Егор Фомич. — Но не от меня. От тебя. Лично. Я могу подтвердить, что ты был внедрён в группу диверсантов Абвера. Сведения — оттуда… И действовать надо срочно!

Я кивнул. Именно этого я и ожидал.

— И вот что, Коля, — комиссар наклонился ближе, понизив голос, хотя шофёр и так ничего не слышал за гулом мотора и канонадой. — Если ты ошибаешься… Если Вебер тебя дезинформировал… Если это всё — ловушка, чтобы мы остановили наступление… Ты понимаешь, что будет?

— Понимаю, — кивнул я. — Я готов ответить за точность информации своей головой.

— Не только твоя голова полетит, Коля, — печально улыбнулся Егор Фомич. — Но и моя. И Колесникова. И Качалова. Понимаешь?

— Понимаю, — повторил я. — Но если я прав…

— Если ты прав, — перебил он, — то у нас есть шанс. Четыре дня. Чтобы не потерять всю армию…

«Эмка» подпрыгнула на очередной колдобине, и нас обоих основательно тряхнуло.

— Мы почти на месте, — произнёс Егор Фомич.

Впереди показалась тёмная и угрюмая стена леса. Машина свернула с шоссе Рославль — Смоленск и нырнула под полог ближайших деревьев.

Лес был оцеплен и перекрыт ротой охраны штаба армии и бойцами Особого отдела. Попасть сюда без особого спецпропуска было невозможно. Но документы Егора Фомича позволяли нам преодолевать многочисленные КПП. Наконец «Эмка» остановилась у землянки, перекрытой толстыми брёвнами и маскировочной сетью.

— Приехали, — произнёс Егор Фомич, выбираясь из машины. — Полевой КП.

Я вышел следом, разминая затёкшие ноги. Спина гудела после долгой тряски по разбитой дороге, а в голове всё ещё крутились обрывки мыслей, не давая сосредоточиться на главном.

Волевым усилием я выбросил всё лишнее из головы и взял себя в руки.

— Идём, — бросил Егор Фомич, направляясь ко входу в блиндаж. — Помни, что Колесников сам приказал доставить тебя к нему. А то, что ты ему сейчас расскажешь — только стечение обстоятельств…

Я кивнул, понимая, о чем он хочет мне сказать. Часовой у входа в блиндаж козырнул, увидев документы комиссара, и пропустил нас внутрь. Довольно просторный блиндаж командования 28-й армии, освещённый тусклыми лампочками, запитанными от полевого генератора, был забит людьми — офицеры с папками, телефонисты с наушниками, курьеры с пакетами. В помещении стоял монотонный гул — все громко разговаривали хриплыми от усталости голосами.

Мы прошли вглубь блиндажа — Егор Фомич уверенно повёл меня мимо суетящихся штабных офицеров, мимо связистов, склонившихся над аппаратами, мимо курьеров, топчущихся у выхода. В дальнем конце блиндажа, за перегородкой из горбыля, виднелась дощатая дверь, у которой стоял ещё один часовой. Егор Фомич кивнул ему, и тот, узнав полкового комиссара, посторонился. Комиссар коротко постучал костяшками пальцев по доскам.

— Войдите! — раздался изнутри голос — резкий, отрывистый, привыкший командовать.

Егор Фомич толкнул дверь, и мы вошли. Вот здесь, в отличие от основного помещения, будет тесновато, если сюда набьётся хотя бы десяток человек. Большую часть пространства занимал массивный стол, сколоченный на скорую руку из струганных досок. Он был завален документами и папками.

На бревенчатой стене — большая оперативная карта с воткнутыми в неё флажками: красными и синими. У окна-амбразуры — телефонный аппарат и полевой телеграфный ключ, похоже, прямая связь со Ставкой у бригадного комиссара имелась.

За столом сидел человек. Невысокий, коренастый, с зачесанными назад светлыми волосами, с тяжёлым подбородком и глубоко посаженными глазами, которые смотрели на мир с тем самым выражением, какое бывает у людей, привыкших принимать решения и нести за них ответственность. На петлицах — ромбы бригадного комиссара. Похоже, это и есть Колесников.

Бригадный комиссар поднял голову от бумаг и посмотрел на нас. Его взгляд скользнул по Егору Фомичу, затем

— Здравия желаю, товарищ бригадный комиссар! — произнёс я, вытянувшись по стойке смирно, хотя формы на мне не было — я, как был одет во время операции в штатское, так и остался в том же самом.

— Здравия желаю, товарищ… — слегка нахмурился Колесников, удивившись моему внешнему виду.

— Старший сержант Сиротинин, — подсказал Егор Фомич. — Ты не взыщи, Василий Тимофеевич, что он не по уставу одет — я его в одной нашей секретной операции использовал. Так уж обстоятельства сложились, что пришлось так сказать, с корабля на бал…

Судя по слегка неформальной манере общения, Егор Фомич был в хороших отношениях с Колесниковым, и они друг друга прекрасно знали.

— Погоди, Егор Фомич, — произнёс бригадный комиссар, вставая. — Какая секретная операция? Ты кого мне привел? Мне нужен был тот самый артиллерист, а не твой оперативник особого отдела.

— Так это он и есть, товарищ бригадный комиссар, — ответил Егор Фомич. — Старший сержант Сиротинин Николай Владимирович.

Колесников замер. Его пальцы, только что перебиравшие бумаги на столе, остановились. Он медленно перевёл взгляд с Егора Фомича на меня, потом обратно. Потом снова на меня.

— Тот самый? — переспросил бригадный комиссар тихо.

— Тот самый, — кивнул Егор Фомич. — Один. Одна сорокапятка. Два с половиной часа держал передовой отряд Эбербаха. Одиннадцать подбитых танков, семь бронемашин, полсотни вражеских солдат.

В блиндаже повисла тишина. Даже гул, доносящийся из основного помещения, казалось, стал тише. Колесников медленно обошёл стол, остановился напротив меня и посмотрел в глаза. Долго. Внимательно. Не отрывая взгляда.

— Одиннадцать танков… — повторил он. — Один человек. Одна пушка. — Бригадный комиссар покачал головой. — Я читал донесение комбата Кима. Дважды читал. Сначала думал — ошибка. Знаешь, сколько раз мне слали «подвиги», которых не было?

— Нет, товарищ бригадный комиссар, — ответил я, — мне таких отчётов не шлют. Даже представить себе этого не могу.

— Но разведка твои слова подтвердила полностью, и информация об этом ушла в Москву. И в Ставке решили, — продолжил Колесников, — что о твоем подвиге нужно обязательно рассказать людям. Для поднятия духа. И я с ними полностью согласен! Нам всем нужен пример настоящего героизма.

— И что от меня требуется, товарищ бригадный комиссар? — спросил я осторожно.

— Сегодня утром к нам прибыл корреспондент «Правды» специально для встречи с тобой. Будет статья. Большая. На первой полосе. С фотографией. Чтобы вся страна прочитала, как мы можем бить фрицев. Что даже один человек с одной пушкой способен остановить целую танковую колонну и остаться в живых! В общем, сейчас он придёт… Только почему герой у нас в таком затрапезном виде, я так и не понял? — вновь повернулся Колесников к Егору Фомичу.

[1] Наступление оперативной группы генерал-лейтенанта В. Я. Качалова — это контрудар советских войск 28-й армии под Рославлем в июле–августе 1941 года. Удар создал угрозу в тылу немецких войск, из-за чего командование вермахта стянуло против качаловской группы до 10 дивизий. К концу июля наступление захлебнулось, и к началу августа войска оказались в полном кольце превосходящих сил врага.

Глава 11

— Почему он до сих пор в таком затрапезном виде? Он сейчас лицо нашей армии! А ты мне приводишь героя в… — он махнул рукой в мою сторону, не найдя подходящего слова. — В этом.

— Василий Тимофеевич, — спокойно ответил Егор Фомич, — я его забрал прямо с операции по уничтожению мощной группы диверсантов, окопавшейся в Рославле. Переодеться старший сержант не успевал просто физически. Спешил выполнить ваше приказание — доставить Сиротинина как можно скорее.

Колесников повернулся к Егору Фомичу:

— Похвально, Егор Фомич, что спешил. Но теперь это твоя забота: срочно найди ему форму! И чтобы помылся-побрился и через час стоял передо мной в полном параде. Ясно?

— Ясно, — ответил полковой комиссар. — Через час всё будет! Только, Василий Тимофеевич, прежде чем я его уведу, вам нужно его выслушать. Прямо сейчас…

Колесников нахмурился. Его тяжёлый подбородок дёрнулся, глубоко посаженные глаза опасно сузились.

— Егор Фомич, ты мне указывать надумал? Ты же меня не первый год знаешь…

— Вот именно, Василий Тимофеевич, — продолжал стоять на своём полковой комиссар, — что не первый год! И именно поэтому и говорю: этот разговор не терпит отлагательств. Ни часа. Ни даже минуты! Очень важная информация добыта во время внедрения в группу диверсантов.

В блиндаже повисла тишина. Колесников медленно перевёл взгляд с Егора Фомича на меня. Потом обратно.

— Информацию тоже он добывал? — произнёс тихо Колесников. — Прямо и швец, и жнец… Что там у вас? Только быстро — и так времени нет!

Егор Фомич ободряюще мне кивнул, а я набрал воздуха в грудь и начал… По мере моего рассказа глаза бригадного комиссара, которые он поначалу щурил, начали расширяться. Такого, похоже, он никак не предполагал услышать от обычного старшего сержанта — артиллериста, пусть и героя.

Его реакция на мои сведения, в общем-то, не сильно отличалась от реакции Егора Фомича, когда я ему об этом поведал в машине. Так что задуманная мной проверка, вышла на редкость действенной, хотя психолог и стратег из меня еще тот — я, так-то, больше по силовым методам, а для убалтывания начальства у нас другие люди в подразделении имелись.

— Откуда? — тихо спросил бригадный комиссар. Его голос разительно изменился, как у человека, который неожиданно для себя услышал что-то невероятное, но ещё не решил — верить или нет.

— Агент Абвера — гауптманн Вебер озвучил всё это при постановке задач своей диверсионной группе, уничтоженной несколько часов назад, товарищ бригадный комиссар, — повторил я. — За точность сведений ручаюсь головой!

Тишина стала абсолютной, когда Колесников замолчал. Молчал и Егор Фомич. Я же незаметно выдохнул — часть дела сделана! Так или иначе, а мне удалось донести имеющуюся у меня информацию до высокого начальства. А вот поверит он мне или нет — вот этого я пока не знал. Но был готов отстаивать своё заявление до последней капли крови, ведь это могло сохранить тысячи жизней наших солдат и саму 28-ю армию.

— А если это дезинформация? — наконец хрипло произнёс Василий Тимофеевич. — Какой из артиллериста резидент-разведчик? Его раскрыли, специально слили эту дезу, чтобы мы

— Я готов поручиться, что Сиротинина не раскрыли. Иначе бы нам не удалось успешно ликвидировать эту весьма разветвленную диверсионную сеть в Рославле. Я тоже готов ответить по всей строгости…

— Ответят они! — фыркнул бригадный комиссар.

Он медленно обошёл стол. Подошёл к карте, висевшей на бревенчатой стене блиндажа и застыл перед ней. Я видел, как он смотрит на карту, пытаясь соотнести текущую ситуацию с моими сведениями. И если я прав, то ситуация складывалась весьма плачевно для всей армии. И он это прекрасно представлял.

— Егор Фомич, — глухо произнёс он, не оборачиваясь. — Ты действительно подтверждаешь?

— Подтверждаю, Василий Тимофеевич, — не дрогнув, ответил полковой комиссар. — У меня нет никаких оснований не доверять старшему сержанту Сиротинину.

Колесников развернулся и впился в меня взглядом, в котором сквозило неприкрытое сомнение. Сомнение человека, который понимает, что если поверит — и ошибётся, то погубит армию. А если не поверит — и я всё-таки окажусь прав, то погубит её тоже.

— Но у вас ведь ничего, кроме слов старшего сержанта, — тяжело произнёс он. — Какие еще есть доказательства вашей правоты? Хотя бы косвенные?

— Изъята вся документация диверсионной группы, — ответил Полковой комиссар, — сейчас с ней разбираются люди подполковника Иванова. Если что-то попадется…

— Рация! — произнёс я.

— Что? — резко переспросил бригадный комиссар.

— У нас есть рация диверсантов, — повторил я. — Целая, рабочая. Есть шифры, есть радист, которому я сохранил жизнь. Он готов работать на нас, если его не поставят к стенке. А рация — это прямая связь с Абвером…

— Так что же ты молчал, сукин ты сын! — рявкнул Колесников. — Всё, что изъяли у диверсантов — срочно сюда! И радиста тоже!

— Сделаем, Василий Тимофеевич, — ответил Егор Фомич.

— А мы пока обмозгуем, как нам так извернуться с радиограммой, чтобы подтвердить твою информацию, товарищ старший сержант. А сейчас — выполнять! Ты, — он указал на меня пальцем, — срочно мыться-бриться-одеваться, чтобы выглядеть как настоящий героический старший сержант Красной армии, а то там корреспонденты уже копытом бьют. А на тебе, Егор Фомич, рация и все, что к ней прилагается! Баевский! — рявкнул Колесников во всю глотку.

Дверь в блиндаж распахнулась, и на пороге возник младший политрук, похоже, ординарец Колесникова.

— Вызывали, товарищ бригадный комиссар?

— Возьми вот этого оборванца, — Василий Тимофеевич вновь ткнул в меня пальцем, — и через час… Нет, — он взглянул на часы, — через два, чтобы он у меня как будто с обложки журнала «Красноармеец»[1] сошел!

Егор Фомич козырнул и, не говоря больше ни слова, развернулся на каблуках. Его серо-стальные глаза на мгновение встретились с моими — и в них я прочитал короткое, но явное: «Держись, Коля. Дальше без меня». После этого полковой комиссар исчез за дверью блиндажа.

— Следуйте за мной, товарищ старший сержант! — бодро скомандовал Баевский. — Будем приводить вас в порядок, чтобы как на обложке «Красноармейца», — повторил он слова Колесникова.

Я вышел за ним на улицу, успев заметить, как отъезжает автомобиль полкового комиссара. Младший политрук шагал уверенно, по-хозяйски, видно, что все тропинки на этом полевом КП знал, как свои пять пальцев. Мы обогнули блиндаж, прошли мимо связистов, растянувших антенны между соснами, миновали полевую кухню, от которой тянуло дразнящим запахом каши, и углубились в лес.

Тропинка петляла между стволами, ныряла под низко нависшие колючие еловые лапы. За ёлками обнаружилась полянка, на которой стоял небольшой бревенчатый сруб. Рядом — навес, под которым на верёвке сушились полотенца и простыни. У входа стояла скамья, а на ней сидел довольно возрастной красноармеец, лет под шестьдесят, в закатанных по локоть рукавах гимнастёрки и сосредоточенно точил бритву о кожаный ремень.

— Полевая баня, — пояснил Баевский с гордостью в голосе, словно это лично он её срубил. — Для командования. Для остального личного состава всё немного проще, — немного стесняясь, пояснил он. — А это — красноармеец Матвеев, — он кивнул на мужика с бритвой. — Он и до войны в бане служил, таких товарищей парил, что и сказать страшно.

— Неужто самого товарища Сталина парил? — не удержавшись, подначил я политрука.

«Генеральский банщик» поднял на меня глаза — цепкие и оценивающие, словно у старого доктора.

— Ну, товарища Сталина не доводилось, — серьёзно произнёс он, однако глаза его смеялись — подначку политрука он оценил. — А вот товарища Ворошилова и Буденного — приходилось неоднократно. Ладно, не стой столбом — заходи, и тряпьё свое в предбаннике скидай.

Я скрылся в предбаннике, пахнущем берёзовым веником, мылом и дымком. Сбросил с себя пропахшие потом и порохом шмотки, потом потянул на себя дверь парной и шагнул в густой, обжигающий, пахнущий смолой и берёзовым листом жар.

— На верхнюю полку залазь! — крикнул Матвеев с улицы. — Там пар самый правильный!

Я залез. Полка была горячей, но лежать было можно.

Пар окутал меня плотным облаком со всех сторон, проникая в каждую пору на коже. Уставшее тело мгновенно откликнулось на банный жар. Я блаженно расслабился, расплывшись на полке бесформенной медузой. Матвеев появился в парной через несколько минут, неся в руках шайку с водой и замоченный в ней веник.

Устроившись рядом со мной на полке, он деловито произнёс:

— Слушай, а ведь мы с тобой толком и не познакомились. Я — Матвеев. Степан. Для своих — просто дядя Стёпа. А ты?

— Коля, — ответил я.

— Вот и славно, Коля. В бане, брат, ни сержантов нет, ни генералов. Тут все голые и все равные. Сам товарищ Качалов, когда ко мне заходит, просит: «Стёпа, давай без званий, я тут просто попариться пришёл».

Он плеснул на каменку ковш воды, и парная мгновенно наполнилась густым, обжигающим облаком. Я невольно охнул — пар ударил в лицо, в грудь, стало горячо до предела.

— Терпи, солдат, терпи! — приговаривал Матвеев, размахивая веником. — Сейчас я тебя как следует пропарю для начала…

И тут же веник обрушился мне на спину — горячий, хлёсткий, пахнущий берёзовым листом. Матвеев работал уверенно и сноровисто — сначала прошёлся по спине, потом по плечам, по рукам, по ногам. Веник

Матвеев гнал пар, поддавал воду на каменку, хлестал веником, потом отправлял меня окунуться в шайку с прохладной водой, и снова на полку, и снова веник. Тело гудело, кожа горела, но это была хорошая, правильная боль — та, после которой словно заново родишься.

Наконец, после четвёртого или пятого захода, Матвеев скомандовал:

— Всё, хватит. Отдохни немного, а затем я тебя побрею.

Пока я отсыхал на полке, чувствуя, как лицо горит от жара, Матвеев принёс шайку с мыльной пеной и кожаный ремень с бритвой.

— Ну-с, начнём с лица. Голову запрокинь, подбородок вверх. И не дёргайся, бритва острая…

Он провёл горячим влажным полотенцем по моему подбородку и щекам, а затем основательно их намылил. После чего, не торопясь, принялся за работу. Еще не зажившую до конца разбитую губу он обошёл аккуратно, а ссадину на скуле обработал особо бережно.

— А стричь тоже ты будешь? — спросил я, когда он закончил меня брить.

— А то! У тебя, Коля, на голове такое, чего настоящему красноармейцу допускать никак нельзя. Сейчас мы эту беду поправим.

Он достал откуда-то ножницы — обычные, парикмахерские — и принялся за работу. Стриг Стёпа быстро, уверенно, коротко — по-армейски. Виски, затылок, чёлка.

— Ну вот, — произнёс он наконец, отступая на шаг и критически оглядывая результат. — Совсем другое дело. Красавѐц! Хоть сейчас на обложку «Красноармейца»!

— Это тебе младший политрук рассказал? Про корреспондентов?

— Он, — кивнул Матвеев.

— Спасибо, дядя Стёпа! — поблагодарил я его.

— Не за что! Носи на здоровье! Теперь — в парилку ещё на пять минут, потом под холодную воду — на улице. И будешь как новенький.

Выскочив из парилки, я подбежал к кадке с холодной водой. Зачерпнул ведром, которое стояло рядом, и вылил на себя. Кожа мгновенно покрылась пупырышками, дыхание перехватило, а потом — по телу разлилась такая волна бодрости и энергии, что захотелось бежать, прыгать и махать руками. Словно и не было никакой усталости.

Я вытерся грубым полотенцем, растёрся докрасна и почувствовал себя живым. По-настоящему живым. На улице я встретился с Баевским, сидевшим на лавочке, а рядом с ним на лавке лежали: новенькая гимнастёрка защитного цвета с чёрными петлицами артиллерии и тремя треугольниками старшего сержанта, галифе, свежее исподнее — кальсоны и нательная рубаха, чистые портянки и пара сапог, блестящих, хоть используй вместо зеркала. Рядом — пилотка со звездой и брезентовый ремень.

— Вот, товарищ старший сержант, — с довольной улыбкой произнёс ординарец бригадного комиссара. — Форма, исподнее, сапоги. Всё новое, со склада. Правда, размер подбирал на глаз, но вроде должно сесть нормально.

Я натянул нательную рубаху, кальсоны, потом галифе и гимнастёрку. Форма села, как влитая — не иначе глаз у Баевского — алмаз. Сапоги оказались моего размера, но это он мог посмотреть и у моих старых сапог. Пилотка со звездой завершила превращение.

Матвеев показал мне оттопыренный большой палец:

— Прямо отличник строевой и политической подготовки!

— Согласен, — произнёс младший политрук, внимательно оглядывая меня с ног до головы и одобрительно кивая, — вот теперь совсем другое дело! Можно и корреспондентов звать. Товарищ бригадный комиссар будет доволен.

Я попрощался с Матвеевым, оказавшимся отличным дядькой, и мы двинулись обратно по той же тропинке, по которой пришли. Лес вокруг гудел от далёкой канонады, где-то на севере ухала тяжёлая артиллерия, и этот звук напоминал грозу — глухую, размеренную, бесконечную.

В блиндаже так же, как и двумя часами ранее, было шумно. Телефонисты кричали в трубки, курьеры сновали с пакетами, кто-то громко ругался.

— Товарищ бригадный комиссар, старший сержант Сиротинин доставлен! — доложил Баевский, приоткрыв дверь в «закуток» Колесникова.

— Заходи! — раздался голос Колесникова.

Я вошел. За столом, напротив Колесникова, сидели двое. Первый — мужчина лет тридцати пяти, худощавый, с острым подбородком и живыми, быстрыми глазами. На нём была гимнастёрка с суконными петлицами защитного цвета, в углу которых поблёскивали металлические эмблемы военно-хозяйственного состава: круглый щит, наложенный на скрещённые топоры.

Сами петлицы украшали продолговатые «шпалы» интендантского типа, покрытые зелёной эмалью, по одной штуке на каждой — интендант 3-го ранга, аналог армейского капитана. В руке он держал кружку с чаем, а на столе лежал раскрытый блокнот, уже исписанный наполовину.

Второй — коренастый, широкоплечий, лет сорока, с красным обветренным лицом и густыми рыжеватыми усами. На нём была такая же гимнастёрка, только петлицы с двумя зелёными кубами. На шее у него висела камера — оригинальная немецкая «Лейка». В руках он тоже держал кружку с чаем.

— А это, наверное, и есть наш герой? — воскликнул худощавый, вскакивая со стула и расплёскивая чай на стол. — Разрешите представиться — военный корреспондент газеты «Правда» Илья Ветров! — Он протянул мне руку. — А это мой коллега, фотокорреспондент, интендант третьего ранга Семён Круглов.

— Старший сержант Сиротинин Николай, — ответил я, пожимая руку. Ладонь у корреспондента была крепкой, мозолистой — видно, не только карандашом умел работать.

— Садись, Коля, садись! — махнул рукой Колесников, указывая на свободный табурет. — Чай будешь?

— Не откажусь, товарищ бригадный комиссар, — ответил я, усаживаясь.

Колесников сам налил мне кружку крепкого и тёмного, как дёготь, чая и пододвинул блюдце с колотым сахаром.

— Пей, ешь. А потом расскажешь товарищам из «Правды», как ты там, под Сокольничами, фрицев щёлкал.

[1]Основан в апреле 1919 года. Журнал назывался «Красноармеец» 1919–1928, 1938–1947. С 1938 г журнал назывался «Красноармеец (и) краснофлотец» 1929–1938, с 1947 и по 1992 год журнал выходил под названием «Советский воин».

Глава 12

Ветров раскрыл блокнот на чистой странице и взял карандаш на изготовку. Круглов отставил кружку и принялся разглядывать меня, прикидывая, с какого ракурса лучше меня снять.

— Николай, — начал Ветров, — давайте начнём с самого начала. Расскажите, как вы оказались у того моста? Почему вышли один против целой танковой колонны немцев?

Я отпил чай — горячий, крепкий, с лёгкой горчинкой, а после поставил кружку на стол. Собрался с мыслями.

— Не совсем один, товарищ корреспондент, — возразил я. Командованием была поставлена задача — задержать противника на мосту через реку Добрость, чтобы дать основным силам полка время на организованный отход. Я вызвался добровольцем, как и мой комбат — капитан Ким. Именно с ним

— Но в итоге вы всё же остались в одиночестве? — ввернул корреспондент.

— После того, как мы подбили головную машину, немцы начали обстреливать нашу позицию. Где точно она находилась, они узнать не смогли — пушка небольшая, рожь высокая — крыли по площадям. Но во время обстрела комбата серьёзно ранило осколком мины. Я его перевязал, как мог… Продолжать бой он был не в состоянии — я переживал, сможет ли он вообще добраться до своих…

— Добрался? — уточнил Ветров.

— Да, ему повезло, — кивнул я, — встретил отставшую полуторку, которая пробила колесо. А сейчас он так же героически командует нашим подразделением, — с гордостью произнёс я, — даже в лазарет не лёг.

— С ним тоже можно будет пообщаться, товарищ бригадный комиссар? — повернувшись к Колесникову, спросил Ветров.

— Конечно, — ответил тот, — как только закончите со старшим сержантом, я дам вам сопровождающего.

— Отлично! — воскликнул корреспондент. — Итак, отправив раненого комбата с поля боя, вы решили остаться один? — вернулся он к предыдущему вопросу, не отрывая карандаша от бумаги.

— Решил, — кивнул я. — Снарядов оставалось штук шестьдесят в ящиках. Да и пушка при вражеском обстреле не пострадала. А немцы — вот они, как на ладони. Уйду — оттянут в сторону подбитый танк, закупоривший мост — колонна пойдёт дальше. А оставшись — ещё хоть на сколько-то, но задержу.

— И насколько задержали? — Ветров что-то чиркнул в блокнот и поднял глаза.

— На два с половиной часа задержал! — громыхнул Круглов, до этого молчавший. — Я бы и подумать не мог, что можно таких дел натворить с обычной сорокопяткой!

— Два с половиной часа. Один. Против танковой колонны. — Ветров изумлённо покачал головой. — Просто в голове не укладывается… Но, продолжим: Николай, расскажите подробно, как вы вели бой, оставшись в одиночестве?

Я снова отпил чай — в горле немного пересохло. В голове лихорадочно крутились воспоминания — не мои, Колины. Те самые обрывки памяти, которые всплывали в самые неожиданные моменты. Я закрыл глаза на секунду, и передо мной возникла картина: ржаное поле, жара, пыль, гул моторов. И первая вспышка выстрела.

— Головной танк мы подбили с комбатом, — произнёс я, открывая глаза. — Он как раз на мост въезжал. Снаряд в борт, чуть выше гусеницы. Танк загорелся и встал поперёк дороги, создав пробку. Потом подбили замыкающий бронетранспортёр в хвосте колонны. Колонна встала — ни вперёд, ни назад. Фрицы начали палить в нашу сторону из пушек и миномётов. Затем рассредоточились, пытаясь съехать с дороги. А там по обеим сторонам — болото. Они в нём и застревали. Я по ним и бил. По тем, кто пытался вылезти. По тем, кто стоял на дороге. Вроде бы у меня получалось…

Круглов снова одобрительно хмыкнул.

— А сколько снарядов вы израсходовали? — спросил фотокорреспондент, впервые подавая голос.

— Пятьдесят семь, — ответил я. — Из шестидесяти. Три осталось — не успел в подарочек немцам отправить — меня «подбили»… Снаряд рядом разорвался… Повезло — осколками почти не зацепило, но контузило знатно. Фрицы меня за мёртвого приняли.

— Пятьдесят семь снарядов… — почесал в затылке корреспондент. — Одиннадцать танков, семь бронемашин… — произнёс Ветров, подсчитывая что-то в уме. — Получается, на каждую подбитую машину — примерно по три снаряда.

— Не на каждую, — поправил я. — Некоторые танки я с одного попадания выводил. А некоторые — нет. Броня у «четвёрок» толстая, не всякий снаряд пробивает. Приходилось бить в уязвимые места — в борт, в корму, в смотровые щели.

Ветров быстро застрочил в блокнот. Круглов тем временем поднялся, отошёл к стене, снял с плеча камеру и принялся разглядывать меня через объектив, прищурив один глаз.

— Николай, повернитесь чуть влево, — попросил он. — Вот так. Хорошо. А теперь посмотрите на карту.

Я повернулся и посмотрел на карту, висевшую на стене. Круглов щёлкнул затвором. Потом ещё раз. И ещё.

— Товарищ бригадный комиссар, — отозвался Круглов, не отрываясь от камеры, — мне бы ещё пару кадров с пушкой сделать. Для первой полосы. Чтобы герой был виден. И чтобы пушка тоже…

— Когда к капитану Киму в батальон поедете — там и сфотографируете, — заверил его Колесников.

— Спасибо, — произнёс Круглов. — Ещё бы фото с орденом сделать…

— А вот орден пока ещё не вручили, — ответил Колесников. — Тут уж, — он виновато развёл руками, — ничем помочь не могу.

— Ладно, придумаем что-нибудь на этот счёт, — Круглов неохотно убрал камеру в футляр и вернулся за стол.

Ветров тем временем не прекращал строчить в блокнот.

— Николай, — продолжил он, — а что вы чувствовали в тот момент? Когда поняли, что остались один? Страшно было?

— Страшно, — честно ответил я. — Ведь не боится только дурак. Но со страхом справиться можно.

— И вы не думали о смерти? — тихо спросил Ветров.

— Думал, — я кивнул. — Только не о своей. О том, что если я сейчас сдохну, то колонна пройдёт. И наши ребята попадут под её удар. А этого допустить нельзя. Но больше всего я думал о том, куда следующий снаряд послать.

— Знаете, Николай, — произнёс корреспондент, — я за эту войну уже повидал героев. Лётчиков, танкистов, пехотинцев. Но то, что сделали вы… — Он покачал головой. — Это что-то немыслимое! Я напишу об этом так, чтобы каждый советский человек понял: мы можем бить фрицев. Что у нас даже один в поле воин, и способен одной пушкой остановить целую танковую колонну.

— Пишите, — кивнул я. — Пусть знают, что мы не сдадимся без боя, и не отдадим нашу родную землю! Наше дело правое! Мы победим!

Фотокорреспондент вновь взял свою камеру, поглядев на меня через видоискатель:

— Ещё один кадр. Крупно. На первую полосу… Улыбнитесь, товарищ старший сержант!

— Улыбнуться? — переспросил я.

— Да-да, улыбнитесь! — настаивал Круглов. — Люди должны видеть, что наш герой никогда не унывает! Что он жив, здоров и готов успешно бить врага и дальше!

И я улыбнулся, а Круглов щёлкнул затвором.

—

Ветров отложил карандаш и посмотрел на меня. В его глазах читалось профессиональное любопытство, не дающее покоя настоящему журналисту, пока история не рассказана до конца.

— Николай, — осторожно произнёс он, — бой — это одна сторона медали. Но меня не меньше интересует другое: как вам удалось выжить и уйти от немцев?

Я сделал ещё глоток чая. Кружка уже почти опустела, и чай на дне был холодным. В голове всплыли образы моего «появления» в этом времени — ржаное поле и темнота. Затем сырая нетопленая баня, запах прелой берёзы и дымка.

— Последние три снаряда я не успел расстрелять — немецкая мина разорвалась совсем рядом. Осколками почти не зацепило — так, немного подрало, да поцарапало, да ещё грязью с камнями обдало… А вот контузия была серьёзная. Я упал у орудия и, видимо, потерял сознание. Сколько пролежал — не знаю…

Я сделал паузу. Ветров замер, карандаш завис над блокнотом. Круглов перестал протирать объектив и тоже уставился на меня.

— Немцы меня за мёртвого приняли. Пушка разбита, я лежу у станины, весь в копоти и крови, не шевелюсь. Не знаю, может, меня немного и попинали, а затем решили — всё, отмучился артиллерист.

— И что дальше? — Ветров подался вперёд.

— А дальше… — Я усмехнулся, сам не веря, что произношу это вслух. — Дальше их командир — оберст Эбербах, тот самый, чья колонна на два с половиной часа застряла у Сокольничей из-за моей маленькой сорокопятки, — лично подошёл к моему орудию. Посмотрел на пушку. На стреляные гильзы. На три оставшихся снаряда. И снял фуражку…

Ветров перестал писать, с удивлением подняв на меня глаза.

— Снял фуражку? — хрипло переспросил корреспондент.

— Снял, — подтвердил я. — А потом произнёс речь, в которой назвал меня героем и приказал похоронить с почестями. Я, правда, этого не слышал — лежал без сознания. Но мне потом рассказал один из местных жителей.

— Немцы… героем? — Ветров изумлённо покачал головой. — Врага? Солдата противника?

— Так и есть, товарищ Ветров, — подтвердил Колесников. — Разведчики докладывали, что оберст Эбербах лично распорядился похоронить нашего старшего сержанта с воинскими почестями. Он приказал местным жителям подготовить тело к погребению: вырыть могилу и обмыть тело.

— И как вы очнулись? — тихо спросил Ветров.

— Местный старик… дед Трофим. Из Сокольничей. Немцы ему приказали: обмыть тело — вот он меня в свою баню и отнёс. Начал обмывать, а я… взял и глаза открыл. Представляете его лицо?

Ветров хмыкнул, но карандаш не отложил. Строчил, строчил.

— Дальше — больше. Приходит немецкий унтер — проверить, как дела. А я в бане, живой, и деваться некуда. Пришлось его… обезвредить. Оглушил ковшом по голове. Тихо, без выстрела.

Забрал у него автомат, пистолет, гранаты, карту. Местные жители принесли одежду. Переоделся я в гражданское и ушёл. Через огороды, в лес. А дальше — вдоль Добрости, на юг, к своим.

— И долго добирались? — спросил Круглов.

— Пару дней. По лесам, да по оврагам. Карта, что я у того унтера взял, — она и помогла. Вышел на группу окруженцев, вместе к своим пробились. С ними и до наших добрался.

Ветров закрыл блокнот, сунул карандаш за ухо и долго смотрел на меня. Потом покачал головой.

— Знаете, Николай, — произнёс он наконец, — я много чего за эту войну слышал. Но чтобы немцы сами распорядились похоронить нашего бойца с почестями… Чтобы их командир фуражку перед мёртвым врагом снял… — Он помолчал. — Об этом надо обязательно написать.

Что наши бойцы воюют как настоящие герои, что даже враг это признает! А если это так, правда на нашей стороне! — Ветров закрыл блокнот и сунул карандаш в нагрудный карман.

— Николай, — произнёс он, — спасибо вам огромное! С такими героями, как вы, мы обязательно победим!

— Победим, — повторил я. — Обязательно победим!

Колесников поднялся из-за стола.

— Ну что, товарищи корреспонденты, — произнёс он, — надеюсь, материала у вас достаточно?

— Хватает, Василий Тимофеевич, — кивнул Ветров, поднимаясь и одёргивая гимнастёрку. — Ещё хочу переговорить с комбатом…

— Капитаном Кимом? — спросил комиссар.

— Да с ним, — кивнул Ветров.

— И фото с пушкой! — резво напомнил фотокорреспондент.

— Вы сейчас перекусите, товарищи, — произнёс Колесников. — А после мы вас отвезём прямо в батальон капитана Кима! Баевский! — крикнул бригадный комиссар.

Ординарец появился и увёл корреспондентов с собой. Дверь за ними закрылась. В блиндаже стало тихо. Колесников сел обратно за стол, налил себе ещё чаю и посмотрел на меня тяжёлым, усталым взглядом.

— Ну что, товарищ старший сержант, — глухо произнёс он, — давай вернёмся к нашему разговору…

— Давайте, товарищ бригадный комиссар, — произнёс я.

Колесников молча кивнул. Потом взял со стола карандаш и повернулся к карте.

— Тогда давай, показывай, где, по-твоему, немцы нанесут удар?

Я поднялся и подошёл к карте, висевшей на бревенчатой стене блиндажа. Мой взгляд скользнул по знакомым линиям дорог, рек и населённых пунктов. В голове чётко всплыли совсем другие карты — те, что я изучал в учебниках истории в своём будущем. Карты Смоленского сражения и Рославльского котла, трагедию которого я знал наизусть.

— Сейчас наша армия наступает на запад, к Смоленску, — начал я, ткнув пальцем в точку, где шли тяжелейшие бои. — Командование ставит задачу деблокировать наши окружённые части. Армия бьёт широким фронтом, коммуникации растянуты. У нас три дивизии? Так?

Колесников нахмурился, подавшись вперёд и вонзившись взглядом в карту:

— Так. Но мы проломим…

— Нет, — жёстко ответил я. — Мы уже увязли. Признайте, товарищ бригадный комиссар: наступление ведётся широким фронтом, связь между дивизиями слабая, тылы растянуты. А Гудериан просто дал нам выдохнуться.

Я провёл пальцем по карте, стараясь как можно точнее показать направление ударов.

— Вебер ставил задачи своей группе, опираясь на конкретный план командования вермахта. Первое августа — начало генерального наступления. Пока мы рвёмся на запад, Гудериан скрытно стягивает против нашей армии мощный кулак из девяти дивизий, товарищ бригадный комиссар!

— Девять дивизий против наших трёх… — выдохнул бригадный комиссар, медленно откидываясь на спинку стула. Его лицо окаменело.

— Именно. Первое августа — они переходят в наступление, нанося удары по нашим флангам. Двадцать четвёртый мотокорпус ударит с запада, из района Кричева — танками

Я сделал паузу, наблюдая перед внутренним взором горящую технику и тысячи обречённых бойцов, которые никогда не вернутся домой.

— Затем танки четвёртой танковой дивизии устремятся к Рославлю, обходя нашу армию с юга. А наши части будут продолжать вести тяжёлые бои на передовой, не зная, что в их глубоком тылу уже хозяйничают немецкие танки. Попытки развернуть войска для обороны провалятся.

Лицо Колесникова совершенно окаменело. Он тяжело сглотнул, не сводя глаз с карты, но перебивать меня не стал.

— Кольцо окружения должно сомкнуться севернее и восточнее города. Наша армия окажется в котле. Без снабжения. Без путей отхода. Без управления.

— А дальше? — хрипло спросил бригадный комиссар.

— А дальше… — Я тоже помолчал, переводя дыхание. — Дальше наши окружённые дивизии распадутся на отдельные группы. Будут пытаться прорваться на восток, в направлении Десны и Кирова. Без единого управления, без боеприпасов, без горючего… Да что я вам рассказываю, товарищ бригадный комиссар, вы это можете представить не хуже моего…

Колесников закрыл глаза. Его руки лежали на столе, пальцы были сжаты в кулаки так, что побелели костяшки.

— Откуда у тебя такие подробности? — тихо произнёс он. — Разведка фронта об этом молчит. Ставка верит в наше наступление…

— Я сопоставил разрозненные сведения, полученные во время внедрения в диверсионную сеть гауптмана Вебера. Он ставил задачи своей группе строго под этот план. Перед наступлением — подрыв заправочных пунктов, чтобы наша техника встала. За двенадцать часов до удара — повреждение кабеля правительственной ВЧ-связи, чтобы ваш штаб остался слепым и глухим. А ещё — сохранить мост через Остёр от подрыва нашими войсками. Чтобы немецкие танки хлынули через него без задержки. И ночное целеуказание для бомбардировщиков по уцелевшим узлам обороны.

Я смотрел на комиссара и видел, как до него доходит весь ужас ситуации. Колесников долго молчал. Потом он тяжело провёл ладонью по лицу и повернулся ко мне.

— Если ты прав, Николай… — тихо произнёс он. — То через неделю фронт на этом участке просто перестанет существовать. Это будет катастрофа не армейского, а фронтового масштаба. Путь на Брянск и Москву будет открыт. А Гудериан обеспечит свой правый фланг для поворота на Киев.

— Я прав, товарищ бригадный комиссар, — кивнул я. — Ручаюсь за эти сведения головой. Но время ещё есть…

Глава 13

Колесников тяжело поднялся из-за стола, размял затёкшую шею и посмотрел на меня долгим, усталым взглядом.

— Ладно, Николай, — произнёс он глухо, — ступай пока. Баевский тебя проводит до столовой — поешь, как следует. А потом вместе с корреспондентами отправляйся в часть, на прежнее место. До моего особого распоряжения.

— Есть, товарищ бригадный комиссар!

— И вот ещё что, — Колесников немного помедлил, глядя на меня, а затем поднялся и протянул мне руку. — Спасибо тебе, Коля. За всё! От души! И за мост, и за диверсантов, и за то, что ты сейчас мне рассказал. Не побоялся… Не знаю, что будет дальше, и поверят ли нам в Ставке. Но если у нас есть хоть один шанс сохранить армию, мы его с товарищем командармом его обязательно используем на полную катушку. Понял?

— Понял, товарищ бригадный комиссар.

— Вот и молодец. Иди ешь, отдыхай. Завтра у нас всех будет тяжёлый день.

Я отдал честь, прикоснувшись пальцами к пилотке, и вышел из блиндажа. Младший политрук Баевский уже ждал снаружи, переминаясь с ноги на ногу.

— Идёмте, товарищ старший сержант, — бодро произнёс он. — Тут недалеко — метров двести. А наша полевая кухня, я вам скажу — предмет настоящей гордости! Повар у нас, дядя Гриша, ещё с Халхин-Гола бойцов кормит. Говорят, сам Жуков его щи хлебал, да нахваливал.

Я усмехнулся. Ну, конечно, повар самого Жукова кормил, а банщик самого Будённого, да Ворошилова парил. Рыбак рыбака, как говорится… Мы двинулись по тропинке, петлявшей между деревьев, и вскоре вышли к полевой кухне.

Столовая — это, конечно, было громко сказано — просто большая брезентовка, натянутая между соснами вместо крыши, под которой стояли длинные сколоченные из необструганных досок столы и такие же лавки.

В углу дымилась полевая кухня на колёсах, из трубы которой валил сизый дым, и вокруг которой хлопотал огромный, как медведь, красноармеец в белоснежном фартуке поверх гимнастёрки. А запах… Запах просто сводил с ума. У меня желудок заурчал так громко, что мне даже неловко стало. Когда я последний раз нормально ел?

— Садитесь, товарищ старший сержант, — произнес повар, заметивший наше с Баевским появление и указал на свободный стол. — Сейчас всё принесу.

За дальним концом стола я заметил корреспондентов — Ветрова и Круглова, уже доедающих свои пайки.

— А, вот и наш герой! — воскликнул Ветров, завидев меня, и помахал рукой. — Идите сюда, Николай! Присоединяйтесь!

Я подошёл, уселся, а повар поставил передо мной дымящуюся миску с кашей, кусок чёрного хлеба и кружку с чаем. Каша была гречневая — густая, рассыпчатая, с крупными кусками тушёнки.

— Каша здесь превосходная! — произнёс Ветров.

— Сейчас и оценим, — улыбнулся я, зачерпывая кашу ложкой.

Гречка была бесподобной — просто таяла во рту, мясо было мягким, хлеб — грубоватым, но свежим, с хрустящей корочкой. Я ел и просто наслаждался этой нехитрой пищей.

— Ну что, товарищи, — произнёс Баевский, когда я доел и выпил две кружки чая, — пора выдвигаться. Капитан Ким уже предупреждён, вас ждут в батальоне.

Он проводил нас до лесной дороги, где стояла полуторка — видавшая виды, с облупившейся краской и заплатками на тенте. Шофёр, молодой парнишка с веснушчатым носом, курил, прислонившись к капоту, и при виде нас мгновенно затушил папиросу.

— Ну, дальше сами, товарищи, — Баевский козырнул и хлопнул меня по плечу. — Счастливого пути!

— Спасибо, товарищ младший политрук, — кивнул я.

Баевский развернулся и зашагал обратно по тропинке. Мы же втроём забрались в кузов. Круглов устроился на боковой скамье, бережно прижимая к себе футляр с камерой. Ветров сел напротив, прижав блокнот к груди. Я примостился рядом, прислонившись спиной к борту.

Мотор чихнул, закашлялся, но всё-таки завёлся. Полуторка дёрнулась, заскрежетала и покатила по лесной дороге,

Сначала по лесу, затем он начал редеть, и в просветах между стволами я увидел поле — огромное, сплошь перепаханное воронками.

— Вот тут пару дней назад фрицы пытались прорваться! — крикнул шофёр из кабины, высунувшись в окошко и кивнув в сторону поля. — Три атаки отбили, а потом вообще их отбросили.

Я смотрел на проплывающую мимо истерзанную землю и молчал. Поле было усеяно подбитой техникой и мертвыми телами оккупантов. У обочины дороги, наполовину утонув в канаве, лежала перевёрнутая полуторка с развороченным кузовом, залитым чем-то темным, и над этим пятном кружили мухи. Фотокорреспондент расчехлил свою камеру и сделал несколько снимков прямо на ходу.

Впереди показалась деревня — вернее, то, что от неё осталось. Половина изб была разрушена, крыши провалились, стены зияли чёрными провалами выбитых окон. Из уцелевших труб вился дымок — значит, кто-то там ещё умудрился выжить.

Полуторка проскочила деревню и затормозила у самого её края. Перед нами, за околицей, начиналась линия обороны. Позиции родного батальона Коли располагались на пологом склоне, обращённом к западу. Слева, метрах в трёхстах, под укрытием хилой рощи, стояли пушки.

— Приехали! — крикнул шофёр, остановив полуторку.

Мы выбрались из кузова. Круглов спрыгнул первым, бережно придерживая «Лейку», висевшую у него на груди. Мы с Ветровым спрыгнули одновременно.

Первым, что бросалось в глаза, были окопы. Они тянулись вдоль всего склона — изломанной линией, с выступами и впадинами, с пулемётными гнёздами и ходами сообщения, укреплённые брёвнами и досками. Земля была свежей, тёмной и еще влажной — копали совсем недавно.

Заметив наше прибытие, из окопов и блиндажей — отовсюду потянулись бойцы. Все хотели посмотреть, кто там приехал. Все хотели со мной поздороваться, пожать руку. Меня обнимали, хлопали по плечам, ведь я, вернее Коля, превратился в настоящую легенду. Все хотели убедиться, что я вернулся, что я опять с ними. Они, похоже, верили, что со мною вместе они разнесут в пух и прах любого врага.

— Товарищ старший сержант, а кто это с вами? — Григорян указал на прибывших со мной корреспондентов.

— А это, Арам, товарищи из Москвы. Корреспонденты из «Правды».

— Прямо из «Правды»? — ахнул Григорян. — Той самой «Правды»?

— А вы, молодой человек, другую «Правду» знаете? — улыбнулся Ветров.

— А к нам вы какими судьбами? — не унимался Арам.

— Да вот про вашего товарища статью будем писать, — ответил корреспондент, указав на меня.

— Про нашего Кольку?

— Про вашего Кольку? — подтвердил, усмехнувшись, Ветров.

— Братцы! — заорал Григорян во всю глотку. — Тут про старшего сержанта Сиротинина из «Правды» писать приехали!

Народ одобрительно загудел, что, мол, давно пора! Пусть все знают, какой герой в их батальоне служит. Капитан Ким появился последним. Он вышел из блиндажа на шум, и когда он увидел меня, расплылся в широкой улыбке.

— Ну, здравствуй, герой, — произнёс он, подходя и пожимая мне руку. — Опять живой?

— Опять живой, товарищ капитан! Нашего брата артиллериста так просто не убить!

— Молодец. — Ким хлопнул меня по плечу и повернулся к корреспондентам, о приезде которых его предупредили заранее. — Товарищи корреспонденты, добро пожаловать! Проходите в мой блиндаж, я вас чаем напою.

— Нам бы сначала пушку посмотреть, — произнёс фотокорреспондент, — пока солнце не село.

— Пушку? — переспросил Ким. — Какую пушку?

— Точно такую же, как та, что под Сокольничами была. Есть у вас точно такая же?

— Есть, — ответил комбат.

— Тогда ведите скорее, товарищ капитан, — произнёс Круглов, поправляя «Лейку» на груди. — Времени совсем в обрез осталось.

Пушка стояла на огневой позиции, врытая в землю по самые станины и закрытая сверху маскировочной сетью. Бруствер, увеличенный за счет мешков с землёй, был обложен дёрном и прикрыт срубленными ветками.

В окопе, приготовленная к бою, стояла 45-мм противотанковая пушка образца 1937 года. Это была легендарная «сорокапятка» времен Великой Отечественной. Выглядела пушка маленькой и несерьёзной, даже игрушечной по сравнению с более солидными орудиями, например, с 76-мм стволом. Но такой вот малышкой было подбито немало вражеской техники в первые дни войны. Именно из неё Коля Сиротинин подбил одиннадцать танков.

— Вот она, красавица! — произнёс Ким, похлопывая по стволу пушки.

Я тоже подошёл к пушке и провёл ладонью по казённику. Металл был холодным, гладким, пахнущим оружейным маслом и сгоревшим порохом. Я чувствовал, как тело Коли реагирует на прикосновение к оружию — пальцы сами нашли замок, пробежались по затвору, погладили прицел. Я отлично представлял, как с ней обращаться — мышечная память Николая работала.

— Товарищ старший сержант, — произнёс Круглов, подходя ближе и прикидывая ракурс, — встаньте-ка рядом с орудием. Вот так. Положите руку на ствол. А теперь посмотрите туда, — он махнул в сторону нейтральной полосы. — На запад.

Я встал, как он просил. Положил ладонь на ствол и посмотрел на запад, туда, где за полосой мёртвой земли находились позиции врага. Солнце било в глаза, и я прищурился.

— Отлично! — Круглов прижал «Лейку» к глазу. — Не шевелитесь!

Щёлк. Щёлк. Щёлк. Три кадра подряд. Потом он обошёл меня, присел на корточки, снял снизу, с земли, чтобы пушка и я были на фоне неба. Щёлк. Потом забрался на бруствер и снял сверху. Щёлк. Щёлк.

— Всё, — произнёс он наконец, удовлетворённо кивая. — Отличные кадры будут.

Ветров тем временем раскрыл блокнот на чистой странице, взял карандаш на изготовку и повернулся к Киму:

— Товарищ капитан, а можно мне пару слов с вами? Для статьи. Вы ведь были рядом с Николаем в том бою?

Ким усмехнулся, поправил повязку на раненой руке и присел на ящик из-под снарядов.

— Был, — кивнул он. — Первые две машины мы подбили вместе. Коля — наводчик, я — подавал. А потом фрицы начали утюжить позицию из миномётов. Меня зацепило осколком — лоб рассекло, плечо распотрошило. Коля меня перевязал, как мог, и я ушёл. А он остался… Остался несмотря на то, что мог уйти вместе со мной — поставленная задача была выполнена. Немцы застряли.

— Почему не ушёл? — спросил Ветров, строча в блокнот.

Ким посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула гордость.

— Потому что в ящиках оставались снаряды, а

Ветров замер, не отрывая карандаша от блокнота.

— Товарищ капитан, — произнёс Ветров, — а что вы почувствовали, когда узнали, что Николай жив?

Ким помолчал. Посмотрел на меня. Потом на пушку. Потом снова на меня.

— Не поверил, — честно ответил он. — Мы его уже похоронили. А потом — вот он. Стоит передо мной. Живой. Чёрт возьми, живой… — Голос капитана дрогнул, и он отвернулся, делая вид, что поправляет повязку.

Ветров закрыл блокнот.

— Спасибо, товарищ капитан, — тихо произнёс он. — Этого достаточно.

Солнце уже почти село, когда корреспонденты засобирались в обратную дорогу. Ветров сунул блокнот в нагрудный карман. Круглов бережно уложил «Лейку» в потёртый кожаный футляр, и мы пошли обратно, к ожидающей корреспондентов полуторке.

Провожали москвичей всей частью: бойцы-артиллеристы выстроились вдоль обочины — кто стоял, кто сидел на бруствере окопа, кто прислонился к стволу пушки. Они махали руками, кричали что-то вслед, некоторые даже свистели.

— Передавайте товарищам в Москве, что мы тут держимся! — крикнул кто-то из бойцов.

— И что фрица бьём! — добавил другой.

— Напишете про нас, товарищи корреспонденты! — донёсся чей-то молодой голос. — Про всех нас напишете!

Ветров повернулся к солдатам, прижал руку к груди и крикнул в ответ:

— Напишу! Про всех напишу, товарищи! Каждый ваш подвиг страна узнает!

Круглов вскинул фотоаппарат и запечатлел всю роту, стоящую вдоль дороги, машущую им вслед поднятыми руками на фоне закатного неба. Корреспонденты забрались в кузов. Ветров помахал рукой, Круглов козырнул.

Грузовик чихнул и, постепенно разгоняясь, покатил по разбитой фронтовой дороге. Бойцы ещё долго стояли, глядя ей вслед, а затем неохотно потянулись к своим позициям — никаких «развлечений» на сегодня больше не планировалось.

— Коля! — окликнул меня Серёга Петренко, подойдя ближе. — Пойдём, покажу, где сейчас ночуем. Правда, из нашего расчёта остался только я…

— Пусть земля им пухом, — произнес я, — стащив с головы пилотку. — Отличные парни были. Но мы еще за них отмстим, Серёг!

Петренко повёл меня к деревне, вернее, к тому, что от неё осталось. Деревушка была небольшой, домов на пятнадцать-двадцать. Половина изб стояла целой, хоть и с выбитыми стёклами, и просевшими крышами.

— Тут мы и квартируем, — пояснил Серёга, указав на одно из уцелевших строений.

Мы подошли к избе. Серёга толкнул дверь — та скрипнула и распахнулась. Внутри пахло старым деревом и портянками — неизменным армейским ароматом. Ну, куда без него? Бойцы, те, кто не был задействован вечером в нарядах, расположились прямо на полу — вповалку, бок о бок, используя любую возможность выспаться.

— Вот здесь и ложись, — произнёс Серёга, — у окна. Есть хочешь?

Я покачал головой.

— Не, Серёга, спасибо! Я на генеральской кухне сегодня от пуза наелся.

— Генеральская кухня, говоришь? — усмехнулся Серёга. — Ну, тогда понятно…

Не успел я оглядеться, как в дверь просунулась голова Григоряна.

— Товарищ старший сержант! — произнёс он запыхавшись. — Комбат вызывает!

Ким ждал меня в своем блиндаже, разложив перед собой карту.

— Проходи, Коля, — произнёс он, жестом приглашая меня садиться. — До утра ждать не стоит — там фриц опять попрёт — будет не до того.

Я уселся, чувствуя, как после долгого дня гудят ноги. Ким ткнул пальцем в карту.

— Смотри, — начал он без предисловий. — Мы сейчас вот здесь, у деревни… Передний край проходит по вот этой высотке, — палец скользнул к западу. — За ней — нейтральная полоса, а дальше — немцы. Сидят тихо, сволочи, не высовываются уже вторые сутки! Добром это не кончится!

— Логично, — коротко произнёс я.

— Так что завтра могут навалиться.

Я молча кивнул, переваривая услышанное.

— Теперь про твой расчёт… — Батяня запнулся, и я увидел, как на его лице мелькнула тень. — Из него остался только один человек.

— Серёга, — тихо произнёс я. — Я знаю…

— Да, выжил один Петренко, — подтвердил Ким. — Ранение лёгкое — в строй вернулся почти сразу… А вот остальные…

Повисла тяжёлая пауза. Чувства Коли захлестнули меня в очередной раз, я, как мог, постарался с ними справиться.

— Я назначил тебе новый расчёт, — произнёс Ким, нарушая молчание. — Из других расчетов — потери у нас большие. А пока запомни: командиром орудия и наводчиком будешь сам. Заряжающим — Петренко. Подносчиком — красноармеец Фомин, совсем пацан, но толковый. Ездовым[1] — Зайцев, мужик крепкий, бывший колхозник. Я уже всех предупредил, что сегодня прибудет командир расчёта. Не подведи, Коля. Дай фрицам прикурить, как под Сокольничами!

— Не подведу, товарищ капитан! Сейчас же всё проверю.

— Убедись, что все в порядке. Ну, и с новыми подчинёнными познакомься.

— Есть, товарищ капитан.

— Тогда свободен, товарищ старший сержант!

Я поднялся и вышел. Ночь предстояла короткая, а завтра, возможно, снова в бой.

[1]Ездовой (или подносчик-ездовой) в расчете «сорокопятки» — это боец, который отвечал за лошадей, передок (колесную тележку со снарядами) и маневренность пушки на марше.

В 1941 году, когда грузовиков не хватало, именно лошади были главной тягловой силой противотанковой артиллерии. Роль ездового была незаменимой и крайне опасной.

Обязанности ездового:

На марше: Он управлял запряжкой лошадей (для «сорокопятки» требовалась пара или четверка коней). Кони тянули за собой передок со снарядами, к которому цеплялась сама пушка. Ездовой должен был умело вести коней по бездорожью, грязи и укрывать колонну при налетах авиации.

При выходе на позицию: Ездовой подвозил пушку максимально близко к полю боя (насколько позволял рельеф и обстрел). По команде «К бою!» он быстро отцеплял пушку от передка и уводил коней в ближайшее укрытие (овраг, перелесок, за дома), чтобы их не скосило осколками.

В ходе боя: Оставив коней в безопасном месте под присмотром, ездовой часто бежал на огневую позицию и работал подносчиком снарядов или помогал разворачивать и перекатывать пушку за станины.

При отступлении или смене позиции: Это был самый критический момент. По сигналу командира ездовой на бешеной скорости вылетал из укрытия прямо под огонь, разворачивал коней, расчет цеплял пушку, и они уносились на новый рубеж. Если ездового или коней убивали, пушка становилась неподвижной

Лошади панически боялись взрывов, свиста мин и вида танков. Удержать испуганную упряжку под артиллерийским обстрелом требовало от ездового невероятного мужества и физической силы. Кроме того, крупные животные были отличной мишенью. В первые месяцы войны из-за гибели лошадей и ездовых Красная армия потеряла огромное количество «сорокопяток» просто потому, что их некому и не на чем было увезти при отступлении.

Глава 14

Я никак не мог уснуть, хотя вымотался сегодня за день неимоверно. Я лежал на полу в избе, которую нам отвели под постой, и смотрел в тёмный потолок. Рядом похрапывал Серёга Петренко, завернувшись в шинель. Фомин тоже лежал рядом, подложив под голову скатку.

А Зайцев остался ночевать рядом с лошадьми, размещёнными в уцелевшем сарае во дворе — сена там хватало, вот на нём он и устроился. Ночи стояли тёплые, так что ему так было привычно. До рассвета оставалось часа три, может, четыре. А мне отчего-то казалось, что я лежу в избе уже целую вечность.

Я перевернулся на бок, половица подо мной громко скрипнула.

— Не спишь? — сонно пробормотал Серёга, не открывая глаз.

— Не спится.

— И мне, не особо… — Петренко перевернулся на спину и уставился в потолок. — Так, одним глазом кемарю…

Серёга замолчал. Мы лежали рядом в темноте, два друга, один из которых был не тем, кем казался, и слушали, как за окном стрекочут сверчки. Летняя ночь. Тёплая, мягкая, пахнущая зрелой травой и дымком костра. Даже не верилось, что через несколько часов многих из нас, возможно, уже не будет в живых.

Наконец я поднялся. Тихо, стараясь не скрипеть досками — лежать больше без сна я не мог.

— Ты куда? — шёпотом спросил Серёга.

— Пройдусь к орудию… Проверить хочу кой-чего.

— Я с тобой.

— Спи. Утром надо быть свежим.

— Хрена там, — Серёга тоже сел. — Я тоже не усну. Пойдём вместе.

Мы осторожно выскользнули из избы, и летняя ночь обняла нас благословенной прохладой — после душного дома, пропахшего крепким мужским духом и портянками, воздух казался свежим и благоухающим.

Мы шли по тропинке к позициям по мокрой от росы траве. Я остановился у нашей сорокапятки и провёл ладонью по стволу. Но на холодном металле выступили капли влаги, сбегающие по стволу мелкими струйками.

— Всё в порядке? — спросил Серёга, подходя ближе.

— В порядке.

Мы сели у бруствера, привалившись спинами к мешкам с землёй. Серёга достал из кармана папиросы, протянул мне. Я взял, прикурили мы от одной спички, прикрывая огонёк ладонями от свежего ветра. Посидели молча, попыхивая цигарками и пуская дым в ночное звёздное небо.

— Коль, — произнёс Серёга после долгого молчания, — а ты правда веришь, что мы завтра выстоим?

— Верю, — ответил я. — А ты?

— А я не знаю, — честно сказал Серёга.

— Иди спать, Серёга, — произнёс я наконец. — Правда, подремли хоть немного.

— А ты?

— А я тут посидеть хочу. Подумать…

Серёга посмотрел на меня долгим взглядом. Потом кивнул, поднялся и пошёл обратно к избе. Я остался один. Я докурил папиросу, бросил окурок, раздавил его каблуком и снова провёл ладонью по стволу пушки.

— Ну что, красавица, — прошептал я, — поработаем завтра?

Пушка молчала, говорить она будет завтра. Я откинулся на мешки, уставившись в ночное небо, постепенно светлеющее на востоке. Звёзды гасли одна за другой, словно их кто-то задувал, как свечи.

Рассвет пришёл незаметно и притащил с собой туман. Густой, белый и плотный. Он лениво полз, словно пушистым одеялом накрывая собой всё вокруг. С его приходом на позициях стало ещё тише. Тишина даже начала давить на барабанные перепонки хуже любого шума.

Я прислушался — даже птицы не пели, словно понимали, что сегодня здесь будет не до песен. Я поднялся на ноги и осмотрелся — ничего. Только густой туман со всех сторон стоял белой непроглядной стеной. Только ветер изредка таскал клочья тумана с места на место, и мне казалось, что там, в белой мгле, кто-то движется. Но это была только игра тумана.

— Коль? — тихо произнёс Серёга, неожиданно возникший рядом. Похоже, он так и не уснул. Я видел это по его глазам — тёмным, ввалившимся, с красными прожилками. — Как думаешь, сегодня попрут?

— Могут, — ответил я.

Серёга кивнул и снова уставился в туман. Так мы и стояли молча, вглядываясь в белую мглу, когда со стороны деревни послышался негромкий топот и приглушённое позвякивание. Я обернулся — по тропинке к позиции шли двое моих новых бойцов. Фомин, чуть сгорбившись, нёс два котелка, прижимая их к груди, а Зайцев шагал следом, держа в каждой руке ещё по котелку, а под мышкой — завёрнутый в чистую тряпицу хлеб.

— Товарищ старший сержант, завтрак! — негромко произнёс Фомин, поравнявшись с нами. Лицо у пацана было сонное, глаза красные — видно, тоже толком не спал. Но держался бодро, старался.

— Молодцы, ребятки! — Серёга оживился, потёр ладони друг о друга, затем забирая лишние котелки из рук бойцов. — Раньше всех к кухне прорвались?

— Старшина Ваня-повар распорядился накормить первыми расчёт героического командира, — с гордостью ответил паренёк. — Так что «кушать подано», товарищ командир!

Я присел на ящик из-под снарядов и взял котелок. Крышка была горячая, обжигала пальцы. Под ней дымилась густая пшённая каша с маслом, которое блестело на поверхности. Рядом Зайцев положил на бруствер хлеб.

— Садитесь, братцы, — произнёс я. — Пока тихо — ешьте. Потом будет некогда.

Мы расселись кто где. Серёга пристроился рядом со мной на ящике, Фомин сел на мешок с песком, а Зайцев устроился рядом с ним, положив котелок на колено. Ели молча, неторопливо, никто не разговаривал за едой. Слышалось только мерное позвякивание ложек о стенки котелков.

Каша была горячей, густой и сытной. Фомин доел первым, выскреб ложкой стенки котелка дочиста и вытер рот рукавом. Вскоре доели и все остальные. После завтрака мы принялись за работу. Я проверил прицел — всё в норме. Серёга осмотрел затвор, открыл и закрыл его несколько раз, проверяя ход.

Механизм работал как часы — плавно, без заеданий. Фомин пересчитал снаряды в ящиках — и разложил их так, чтобы в бою не путаться — отдельно бронебойные, осколочные и дымовые.

Зайцев

— Орудие готово к бою, товарищ старший сержант, — доложил Серёга, вытирая руки о промасленную ветошь. — Можно работать.

— Молодцы, — кивнул я. — Теперь ждём.

Мы снова расселись у бруствера. Зайцев достал из кармана самокрутку и закурил, прикрывая огонёк ладонью. Фомин сидел, обхватив колени руками, и смотрел в туман широко раскрытыми глазами. Серёга крутил в пальцах незажжённую папиросу, но не курил.

Прошло минут двадцать. Может, полчаса. Туман постепенно редел, клочья его поднимались к небу, таяли, растворялись в утреннем свете. Нейтральная полоса начала проступать из белой мглы — перепаханная взрывами земля, воронки, остатки подбитой техники.

А потом мне послышался какой-то гул. Сначала я подумал, что показалось. Но нет, гул действительно слышался, и он приближался. Зайцев на бруствере перестал курить. Вытащил цигарку изо рта и посмотрел на меня.

— Слышишь, командир? — хрипло спросил он.

Я кивнул. Похоже, начинается.

— Слышу, — коротко ответил я. — Всем в укрытие! Сейчас вдарят!

Первый снаряд разорвался метрах в трёхстах правее нашей позиции. Я не увидел вспышки — только чёрный фонтан земли, взметнувшийся над бруствером соседнего окопа. А через долю секунды докатился звук — тяжёлый, раскатистый, от которого заложило уши, сжалось всё внутри и дрогнула земля.

Затем грянул второй, третий, четвёртый. Снаряды падали и падали. Небо над нами наполнилось нарастающим свистом, от которого хотелось ввинтиться поглубже в окоп. Земля тряслась непрерывно, как в лихорадке.

— Лежать! Не высовываться! — крикнул я, увидев, что Фомин неожиданно метнулся куда-то. — И каску надень, дурень!

Нет, парень не паниковал и не трясся. Двигался быстро, чётко, как человек, который уже знает, что делать. После моего окрика Фомин нырнул в какую-то щель и прижался спиной к стенке окопа, обхватив голову руками. Через мгновение он напялил каску на голову. А снаряды всё падали, падали и падали.

БУМ! БУМ! БУМ! — Тяжёлые разрывы. Сто пятьдесят миллиметров, гаубицы, — подсказывала память Коли. Снаряды рвались где-то позади, за второй линией окопов, и до нас долетало лишь раскатистое эхо. Но земля основательно содрогалась — каждый разрыв, как удар кулаком в живот.

Бах-бах-бах — а вот это пошли в ход миномёты. Восемьдесят один миллиметр. Характерный хлопок — негромкий, почти «мягкий», и свист мины короткий, визгливый. Но мин, сука, много. Просто дохренища! И вдруг — свист. Совершенно другой. Не похожий ни на гаубичный, ни на миномётный. Протяжный, нарастающий, многоголосый. Я знал этот звук — память Коли знала: «Небельверферы» — реактивные миномёты.

Залп противника сплошной стеной обрушился на передний край. Земля задрожала и буквально вскипела разрывами. Воздух, наполненный дымом и визгом осколков, буквально рвался от обилия падающих с неба мин. Фомин нервно дёрнулся от близкого разрыва, окатившего нас землёй и камнями, и рухнул плашмя на дно окопа. Через секунду он уже лежал неподвижно, вжавшись во влажную землю.

Молодец, не запаниковал. Просто лежал и ждал, когда это кончится. Залп «Небельверферов» повторился. И ещё раз. Каждый раз — как удар молота по наковальне. Земля стонала. Бруствер нашего окопа содрогался с каждым близким разрывом, комья земли сыпались за шиворот, в глаза, в рот. Я плевался и тёр лицо рукавом.

Рядом прямым попаданием подбили орудие. Снаряд угодил прямо в пушку — покорёжил её и раскидал расчёт. Я на мгновение высунулся из окопа, чтобы оценить, могу ли я помочь нашим соседям. Но по виду изувеченных тел сразу понял — здесь без вариантов. Простите, ребятки, земля вам пухом!

Серёга с немым вопросом в глазах приподнял голову. Я мрачно ответил:

— Лежи — там некому помогать! Лучше не высовывайся!

Он послушался, упал обратно и прижался к земле.

Обстрел продолжался. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Мины сыпались, снаряды рвались, земля тряслась. Казалось, что это никогда не кончится, и что мы будем лежать здесь вечно, вжимаясь в дно окопа.

А затем огонь ушёл вглубь — за нашу линию обороны. Тяжёлые гаубицы перенесли огонь в тыл — по дорогам, по резервам, по путям отхода. Но тут опять подключились вражеские миномёты, восьмисантиметровые, которые принялись утюжить наши позиции по навесной траектории, вообще не давая нам поднять головы. А это могло означать, что вражеская пехота уже пошла.

Одна из мин разорвалась совсем близко. Бруствер содрогнулся, а один из мешков с землёй лопнул, и его содержимое высыпалось мне на спину. Обстрел прекратился так же внезапно, как начался. Последний снаряд рванул где-то далеко, на левом фланге. Эхо прокатилось по полю, и всё затихло.

Земля вокруг нашей позиции была перепахана в буквальном смысле этого слова. Воронка на воронке и воронкой погоняет. Чёрные дымящиеся ямы, а между ними вывороченные комья земли, камни, куски брёвен, обрывки маскировочных сетей.

Наш бруствер снесло наполовину: мешки с землёй раскидало, часть лопнула, три или четыре лежали в окопе.

Но самое главное — наше орудие уцелело! Я облегчённо выдохнул.

— Расчёт! Привести позицию в порядок и приготовиться к бою! — крикнул я.

Мы быстро поправили бруствер, сложив разбросанные уцелевшие мешки, а я прильнул к прицелу. Аккуратно протёр окуляр — стекло было в пыли — и прильнул к прицелу ещё раз. Дым, густой и плотный, накрывал нейтральную полосу. Но он постепенно рассеивался. Ветер тянул его на запад, разрывал клочьями, открывая куски лежащего перед нами поля.

И, наконец, за дымом я увидел какое-то движение — тени в дыму. Неясные силуэты, коричнево-серые, приземистые, движущиеся к нам. Пехота. И рядом с ними просматривалось что-то крупное и угловатое. Не иначе — танки. Я оторвался от прицела и посмотрел на свой расчёт.

На Серёгу — на вид спокойного и собранного, нервничающего где-то глубоко внутри, но готового к бою. На Фомина — бледного, но тоже решительно настроенного на смертельную схватку. На Зайцева — широкого, крепкого мужика, на которого можно положиться.

— Вижу танки, — ровно произнёс я. — Фомин, готовь бронебойный.

— Есть! — отозвался подающий, метнувшись к ящику со снарядами.

— Зайцев, осколочные держи наготове. По пехоте тоже надо будет отработать со всем прилежанием.

— Понял, товарищ старший сержант! Дадим фрицам прикурить!

Я снова приник к прицелу.

Сражение начиналось.

— Один… два… пять… восемь… двенадцать! — громко отсчитывал Фомин, когда вражеская техника становилась видна.

Танки шли клином, прижимаясь к изгибу просёлочной дороги. За ними тянулись цепочки пехоты. Капитан Ким стоял в тридцати метрах позади, за нашей позицией. Отсюда он мог наблюдать в бинокль всю картину боя целиком.

— Старший сержант Сиротинин! — Его голос долетел до нашей позиции сквозь нарастающий гул бронетехники. — Огонь по моей команде! Подпустить на четыреста! Не раньше! Понял⁈

— Понял, товарищ капитан!

Ким метнулся к окопу Григоряна, потом к третьему орудию у рощи, раздавая бойцам подразделения короткие рубленые команды. Ещё до моего появления в части капитан лично обошёл все огневые позиции и расставил орудия на обратном скате небольшого холма, у изгиба дороги, за которым немцам пришлось бы сбросить скорость.

Пушки стояли так, чтобы ловить танки в перекрёстный огонь: моя сорокапятка била в левый борт, орудие Григоряна — в правый, а третья пушка, замаскированная на опушке рощи, — в корму тем, кто попытается развернуться. Профиль сорокапятки — всего метр двадцать. В траве она становилась невидимкой. Я, вернее, Коля, это отлично знал. Ведь немцы практически до самого конца боя так и не смогли её обнаружить.

А в двухстах метрах левее, на абсолютно открытом месте бойцы ещё раньше сколотили из брёвен несколько макетов пушек. Грубые, топорные, но издалека их вполне можно было принять за настоящие. Ким надеялся, что именно по ним немцы и откроют огонь в первую очередь.

— Расчёт! — крикнул я, не отрывая взгляда от приближающихся силуэтов. — Бронебойные товь! Держать до команды!

Серёга уже стоял у казённика, обе ладони на затворе. Фомин прижимал к груди бронебойный снаряд, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Зайцев присел у ящика, готовый подавать.

— Пятьсот! — выкрикнул я дистанцию. — Не стреляем, ждём!

Танки медленно и уверенно приближались. Как хищники, которые знают, что добыча от них никуда не денется. Головная «тройка» покачивала коротким стволом, водя им из стороны в сторону. Её пулемётчик уже безостановочно строчил, прочёсывая кусты трассирующими пулями.

Четыреста пятьдесят. Четыреста двадцать. Краем глаза я увидел комбата. Он поднялся над бруствером в полный рост, рискуя схватить пулю, и вскинул руку.

— Сиротинин! По головному! Григорян — по правому за ним! Третье орудие — левого второго! Бронебойным! Дистанция четыреста! Огонь! — Рука Кима резко опустилась.

Я и так уже держал головной танк в прицеле. Выстрел. Ствол дёрнулся назад, казённик лязгнул, гильза вылетела и покатилась по земле. Головная «тройка» дёрнулась и встала. Из-под башни повалил серый дым — тонкий, сизый. Значит, пробил. В борт, чуть ниже погона башни, туда, где броня тоньше.

— Есть! — заорал Серёга.

— Заряжай! — рявкнул я, уже наводя прицел на следующую цель.

Фомин со снарядом в руках мухой метнулся к казённику. Бронебойный скользнул в ствол как по маслу, щёлкнул затвор. И в этот момент справа грохнула пушка Григоряна, а за ним отстрелялся и третий расчёт.

Правофланговый танк вильнул, из-под крышки моторного отсека повалил чёрный дым — прямо в топливный бак попали. Третья пушка ударила в корму второй «тройки». Та дёрнулась, но не остановилась.

— Второе орудие по левому! — продолжал контролировать ситуацию капитан. — Третье — по центру! Бронебойным! Огонь!

Я повёл стволом. Следующая цель — «тройка», идущая левее головной. Борт открыт. Триста восемьдесят метров — для выстрела идеальная дистанция. Выстрел. Танк дёрнулся, вильнул и встал. Ещё один готов!

— Заряжай!

Но и по нашим позициям уже били фрицы. Снаряд разорвался в трёх метрах правее нашего бруствера. Земля, камни, осколки — колючий град обрушился на нас. Я почувствовал, как что-то ударило в каску — в ушах тоненько зазвенело.

Глава 15

Ударившись, осколок отрикошетил от каски с противным металлическим «дзынь», а в моей голове словно лопнула туго натянутая струна. Звон — тонкий и мерзкий, натурально сверлящий мозг, заглушил на мгновение всё вокруг: и треск пулемётов, и рёв моторов, и крики.

Мир качнулся и поплыл перед глазами, покрывшись мутной плёнкой. Я мотнул головой, покрепче сжав зубы и проглатывая подступившую к горлу тошноту. А ведь каска меня сейчас реально спасла — не будь её, снесло бы череп ко всем чертям! Голова гудела, но я нашел в себе силы продолжить бой, хотя пальцы на прицеле слушались хуже и весьма ощутимо подрагивали.

— Все целы⁈ — заорал я, отплёвываясь от земли.

— Жив! — Серёга.

— Жив! — Фомин.

— Жив, товарищ старший сержант! — Зайцев.

Танки продолжали надвигаться на наши позиции, а за ними двигались короткими перебежками серые цепочки пехоты. Надо бы и по ним вмазать осколочным, но пока наша главная задача — танки.

Наконец слева и справа застрочили пулемёты — тяжёлые станковые «Максимы» мгновенно нашпиговали воздух смертоносным свинцом. Цепочки немцев дрогнули и легли, а некоторые остались лежать там навсегда, уткнувшись лицами в перепаханную взрывами землю.

Чуть позже в дело вступили ручные ДП-27, прореживая фрицев короткими злыми очередями. Звон в ушах постепенно отступал, уступая место привычному грохоту боя. Я снова прильнул к прицелу. Голова ещё гудела, в висках тупо пульсировало, но дрожь в руках прекратилась. Времени на раскачку не было.

Серёга, улучив секунду между подачей снарядов, метнулся к винтовке, прислонённой к стенке окопа. Припал, выстрелил. Ещё раз. Третий. Я успел заметить краем глаза, как один из фрицев свалился на землю.

— Готов! — удовлетворённо произнёс мой друг, откладывая винтовку и опять метнувшись к казённику.

— Заряжай! — рявкнул он подающему, а я уже наводил прицел на следующую цель.

— Бронебойный готов! — доложил заряжающий.

Я повёл стволом дальше. «Четвёрка». Короткоствольная пушка, толстая броня в лоб такую не пробить. А эта зараза шла прямо на нас — лоб в лоб. Бум! — раздался выстрел откуда-то сбоку, и танк закрутился на месте, «разувшись» и потеряв гусеницу.

Корпус пошёл вправо, открывая борт. Выстрел. Бронебойный вошёл точно в борт. «Четвёрка» дёрнулась и замерла. Из люков повалил дым.

— Получи! — заорал Серёга.

— Серёга! Давай осколочный! — крикнул я.

— Чего⁈ — не понял он, не расслышав в грохоте боя.

— Осколочный! Долбанём по пехоте за танками!

Серёга понял и, не дожидаясь Фомина, выхватил осколочный из ящика, а я взял на прицел вражескую пехоту, бегущую за бронёй. Выстрел. Разрыв. Земля взметнулась чёрным фонтаном прямо в середине

Четыре подбитых танка дымились на нейтральной полосе, как четыре погребальных костра. Чёрный жирный дым поднимался к небу, смешиваясь с пылью и гарью. Пехота залегла — не понравился им наш подарочек. А как вы хотели? Так, что там у нас на очереди?

Всё вокруг рвалось и грохотало, и голос Кима в этой какофонии громких звуков до нас уже не долетал.

— Фомин! Давай осколочный! Врежем еще разок по пехоте!

— Есть осколочный!

Выстрел. Разрыв. Ещё цепочка серых фигурок легла в землю, некоторые из которых — навечно. Но на их месте появились новые фрицы. И они стремительно приближались. Двести метров… Сто пятьдесят… Пехота была уже близко. Очень близко. Сто метров…

— Картечь! — заорал я.

Фомин метнулся к ящику и выхватил нужный снаряд, начиненный картечью, и пушка саданула по фрицам, как из гигантского дробовика. Цепочку пехоты, бежавшую прямо на нас, скосило.

— Еще заряжай! Картечь! И следом тоже!

Каждый выстрел выкашивал десятки штурмующих. Пехота залегла, не дойдя до наших окопов те самые сто метров. А потом серые цепочки дрогнули и потекли назад, к своим. Немцы откатывались, возвращаясь на свои позиции — пехота, танки — все. Эту атаку мы отбили.

Я отлип от прицела и почувствовал, что меня трясёт от напряжения. В ушах опять раздался звон — тонкий, противный, как надоедливый комар над ухом. Во рту — привкус пороха и крови. Я даже не заметил, откуда появилась кровь, только почувствовал на губах солоноватую металлическую горечь.

— Кажись, выстояли? — хрипло произнес я. В горле першило от пороховой гари, даже голос был чужой, скрипучий.

— Выстояли, товарищ старший сержант! — чуть не хором отозвались бойцы.

— Сиротинин! Обернулся на голос — к нам бежал комбат. — Срочно на запасную! Живо! Сейчас фрицы накроют!

Едва он это прокричал, как немцы действительно вновь начали обстрел наших позиций из минометов. Видно, хорошо мы им встали поперёк горла. Да и пристрелялись, сволочи! Мины рвались всё ближе и ближе. Ещё немного — и нас действительно накроют.

— Расчёт! Снять орудие! — заорал я. — На запасную! Живо!

Мы схватились за станины. Четыреста килограммов стали — на лямках, на руках, под миномётным огнём противника. Серёга упёрся плечом, Фомин тянул за колесо, Зайцев навалился всем телом. Но пушка пошла — благо, что не такая тяжелая.

Задыхаясь, мы наконец-то вкатили нашу сорокопятку в заранее приготовленный еще вчера запасной окоп. Поставили, как положено, затем притащили ящики со снарядами и рухнули на дно окопа, хватая ртом воздух. Рядом тяжело дышал Серёга, вытирая потное лицо рукавом. Фомин лежал на спине, глядя в небо.

Зайцев сидел, привалившись спиной к станине, и его огромные ладони мелко дрожали. Не от страха — от перенапряжения. Четыреста с лишним килограммов стали, перетащенные на руках под миномётным огнём, даром не проходят.

Но расслабляться было рано. Мины продолжали рваться — всё ближе, всё злее. Немцы пристрелялись и теперь методично утюжили наши позиции.

— Головы не поднимать! — рявкнул я, вжимаясь в земляной пол.

Следующая мина рванула метрах в пятнадцати правее. Осколки просвистели над бруствером с мерзким звуком, и один из них с противным лязгом ударил в станину орудия. Фомин вжался в землю, обхватив голову руками. Каска съехала ему на затылок, но он, похоже, этого даже не заметил.

Свист и очередной разрыв. Миномётный обстрел — это самое мерзкое, что может быть на передке. Ты не видишь врага и не можешь ему ответить. Не можешь ничего, только лежать и молиться, чтобы следующий взрыв прозвучал чуть дальше.

Свист. Удар. Но на этот раз — дальше — уже метрах в тридцати от нашего окопа. Потом ещё дальше. Разрывы действительно стали удаляться — немцы сместили обстрел. Значит, у нас появилась небольшая передышка. Но я не спешил подниматься: после такой «пристрелки» всегда следует пауза. Короткая. Обманчивая. А потом — вполне может случиться вторая волна. А то и третья.

— Не вставать, — скомандовал я. — Ещё лежим. Мало ли, что у фрицев на уме.

Мины рвались всё дальше и дальше, пока наконец не стихли совсем. Первым не выдержал Фомин: он перевернулся на спину, раскинув руки, и уставился в небо. Каска окончательно съехала на затылок, открывая лоб, перечёркнутый тёмной полосой пороховой копоти.

— Товарищ старший сержант… — хрипло произнёс он. — А они ещё полезут?

— Полезут, — коротко ответил я, наконец позволяя себе сесть.

— А мы… ещё раз отобьём?

— Отобьём, — сказал я твёрдо. — Куда мы денемся?

Зайцев, всё так же привалившись к станине, продолжал разминать пальцы. Серёга, вытерев лицо рукавом, полез к ящикам со снарядами. Пересчитал, а затем повернулся ко мне, и я по его лицу понял, что новости неважные.

— Бронебойных — одиннадцать, — тихо произнёс он. — Осколочных — шесть. Картечи — четыре. Итого двадцать один.

— Когда ожидается пополнение боезапаса? — уточнил я.

— Ким сказал — к вечеру должны подвезти. Если дорога «жива».

— Значит, экономим, — произнёс я. — Каждый бронебойный будем класть в цель. По пехоте — пока только осколочным. Картечь — совсем уж на крайний случай — если совсем уж близко подойду. Понятно всем?

— Понятно, — кивнул Серёга.

— Есть, товарищ старший сержант, — отозвался Фомин, поднимаясь и отряхивая гимнастёрку.

Зайцев молча кивнул, продолжая разминать пальцы. Я прильнул к прицелу. Голова ещё гудела — контузия не прошла бесследно. Голова от разрывов мин разболелась еще сильнее. Перед правым глазом иногда вспыхивали мелкие искры, и картинка в окуляре на мгновение двоилась. Но руки не дрожали.

Нейтральная полоса была перепахана до неузнаваемости. Четыре подбитых танка дымились, два из них уже горели открытым пламенем, чёрные столбы жирного дыма поднимались к небу.

Между воронками лежали тела — серые, в форме фельдграу. Некоторые шевелились — раненые, но уже не опасные. А дальше, за дымом, за перепаханным полем, в серой мгле угадывалось неясное пока движение. Первая атака была разведкой боем — они щупали, где у нас что стоит, сколько огневых точек, куда бить.

— Серёга, — произнёс я. — Проверь орудие, пока есть время.

— Уже смотрю, — отозвался друг, склонившись над казёнником, проверяя затвор. — В норме пока.

Я достал флягу, отвинтил крышку и сделал глоток. Вода была тёплая, с привкусом алюминия, но горло смочить было необходимо, там сейчас как в

И в этот момент сверху, со стороны одного из ходов, раздался топот. Я обернулся — к нам спешил капитан Ким.

— Живы, артиллерия? — бросил он, заглядывая в окоп.

— Живы, товарищ капитан! — отозвался Фомин.

— Молодцы. Четыре танка за нами. Плюс пехоту основательно проредили. Неплохо для первого раза.

— А потери? — тихо спросил я.

Ким помолчал. Снял фуражку, провёл ладонью по мокрым волосам, надел обратно.

— Григорян ранен осколком в ногу, но держится молодцом. Но половину расчета потерял…

— Земля им пухом, — тихо произнёс Серёга.

— Земля пухом, — повторил Ким. — Третий расчет орудие потерял — прямое попадание… Но все живы, так, царапины…

А теперь слушайте сюда, ребятки: фрицы сейчас перегруппируются. Думаю, что будет вторая волна. Минут через сорок, может, через час-полтора. Ваша задача — бить по танкам. Пехоту пусть пулемётчики и пехота встречают. Берегите бронебойные, братцы…

Я прекрасно его понимал — с такими силами невозможно сдержать новую атаку врага. Но окружающие меня бойцы делали невозможное. А у нас осталось всего лишь две пушки! А ведь была когда-то полноценная батарея — и это всё, что от неё осталось на сегодняшний момент.

— Так точно, товарищ капитан — бронебойные бережем! — ответил я.

— И ещё, — Ким замялся. — Связь со штабом дивизии хреновая. Телефон перебит, рация молчит… Но не дрейфить — связисты уже ушли выяснять причину. Держим позицию до приказа. Ясно?

— Ясно, товарищ капитан.

Ким кивнул, развернулся и ушел. Я смотрел ему вслед и думал: «До приказа… Которого вообще может и не быть». Но вслух я этого не сказал — не мог. Да и права не имел.

Тишина после обстрела была обманчивой — и я это прекрасно знал. Но всё равно ловил себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху, к каждому далёкому звуку, долетавшему со стороны немецких позиций.

Серёга чистил затвор, Фомин сидел и перебирал в ящиках снаряды, словно ждал, что новые появятся в них сами собой, Зайцев возился с колесом, что-то подкручивая и подгоняя.

Я опять прильнул к прицелу.

— Серёга, — произнёс я, не отрываясь от окуляра. — Что-то не нравится мне эта тишина.

— А мне всё не нравится, — отозвался друг, не прекращая чистить затвор. — С того самого дня, как фриц на нас попёр.

Я хмыкнул — справедливое замечание — кому может нравиться война?

— Товарищ старший сержант… — тихо произнёс Фомин. — Глядите: дым!

Я тоже его уже увидел. С немецкой стороны поднимались клубы — белые и густые. Они ползли по земле, расползались, накрывая нейтральную полосу плотной пеленой.

— Дымовая завеса, — произнёс я. — Расчёт, к бою!

Это было не похоже на первую атаку. Там они шли нагло, в лоб, совершенно не прячась. Сейчас — совсем другая история. Дымовая завеса означала, что фрицы не хотят, чтобы мы видели, откуда и как они пойдут. Они сменили тактику, и это мне категорически не нравилось.

Дым полз, медленно и неотвратимо закрывая нейтральную полосу белой стеной.

Видимость падала — я видел в прицел только белёсую мглу. А потом я услышал рёв моторов и лязг траков тяжёлой техники. Но не прямо перед нами, а чуть справа. Там, где была позиция Григоряна.

— Справа идут! — заорал я. — Григорян, внимание!

Но Григорян и сам уже увидел — его орудие развернулось, ствол дёрнулся вправо, наводя на невидимую пока еще цель в дыму. И в этот момент дым прорвался. Из белой мглы вынырнули серые фигурки, бежавшие небольшими разрозненными группами, скрываясь за танковой бронёй. В этот раз не было никаких цепей.

Первый танк, вынырнувший из дыма метрах в двухстах от позиции Григоряна, выстрелил. Снаряд угодил прямо в бруствер его окопа — земля взметнулась чёрным фонтаном. Следом выстрелил второй танк. За ним третий и четвертый. Они целенаправленно и методично били по позиции Григоряна.

— Григорян! Ответь! — откуда-то заорал Ким.

Но ответа не последовало.

Я сжал зубы. Значит, в строю осталось только наше орудие. Ничего, мы еще повоюем!

— Серёга! Бронебойный!

— Готов!

— Огонь! — заорал я.

Выстрел. Ствол дёрнулся. Гильза вылетела, звякнула. Бронебойный вошёл в борт головного танка чуть ниже башни. Танк дёрнулся, но не остановился.

— Ещё! — заорал Серёга, сунув следующий снаряд в казённик.

Выстрел. На этот раз в корму. Танк замер, от него повалил черный дым, а затем сдетонировал боекомплект. Рвануло так, что ему натурально снесло башню.

— Один есть! Заряжай!

Пока мы разбирались с танками, часть пехоты фрицев добежала до левого фланга окопов, с гнёздами пулемётчиков. Я видел, как в воздух взметнулись гранаты и пулемёт замолчал навсегда. Я услышал крики, заполошный треск выстрелов. Увидел, как поднялся в атаку стрелковый взвод, идя на врага в рукопашную.

Но, что там дальше, я уже не видел — второй танк уже спешно разворачивался, стараясь взять нас на прицел. Но Серёга уже зарядил нашу малышку. Выстрел. Бронебойный точно вошёл в борт разворачивающегося танка.

— Два! — заорал Фомин от избытка чувств. — Давай, командир, жги эту заразу!

А вот третий танк успел прицелиться — когда я обратил на него внимание, дуло его пушки смотрело мне прямо в лицо.

— Ложись! — заорал я, бросаясь на дно окопа.

Танк выстрелил. Снаряд прошел буквально в каком-то десятке сантиметров над бруствером. Площадка за спиной взорвалась фонтаном земли. Осколки камней и комья глины обрушились на нас. Нам повезло, снаряды остались целыми. А вот Фомин громко вскрикнул. Я обернулся — паренёк сидел на дне окопа, зажимая ладонью плечо, а между пальцев сочилась кровь.

— Жив⁈ — рявкнул я.

— Жив! — прохрипел Фомин, не убирая руку от плеча. — Ерунда, товарищ командир! Царапина!

К нему тут же подскочил Зайцев и принялся сноровисто обрабатывать рану.

— Серёга! По этому уроду! Товсь!

Серёга уже дослал снаряд, затвор закрылся — выстрел. Бронебойный угодил в ведущее колесо танка. Тот дёрнулся и встал, представляя собой отличную неподвижную мишень. Мы добили его следующим выстрелом.

Оставшийся целым танк, видя, что дело швах, резко сдал назад, вновь скрываясь в дыму. Я повёл стволом, пытаясь его поймать, но белая мгла сожрала его силуэт. Ушёл, зараза!

Я огляделся — рукопашная на левом фланге закончилась — фрицы не смогли закрепиться у пулемётных гнёзд. Но и наши несли большие потери.

— Фомин, как сам? — произнёс я, подходя

— Ерунда, товарищ старший сержант, — попытался улыбнуться он, но губы у него дрожали. — Царапина… — повторил он. — И Зайцев, её уже перевязал.

— Сам идти можешь? — поинтересовался я.

— Могу…

— Тогда срочно топай в медсанбат! — распорядился я, осмотрев повязку, наложенную ездовым. И она не вызвала у меня особого доверия.

— Я с вами остану… — попытался возразить паренёк, но я резко его перебил:

— Это приказ, красноармеец Фомин! Исполнять!

Глава 16

Фомин неохотно кивнул, поднялся, держась за плечо, и побрёл по ходу сообщения в тыл. Я проводил его взглядом — паренёк шёл ровно, не шатаясь. Значит, действительно ничего серьёзного. Вернётся. А пока нас осталось трое.

Я повернулся к орудию.

— Боезапас? — коротко бросил я.

Серёга поднял на меня глаза, и я по его лицу сразу понял — новости хреновые.

— Бронебойных — шесть. Осколочных — пять. Картечи — два. Итого тринадцать, — тихо произнёс он.

Я молча кивнул. Тринадцать снарядов на одну пушку. Если фрицы попрут в третий раз — будет полная ж….

— Григоряна больше нет… — тихо произнёс Серёга.

— Третий расчёт… тоже… — вздохнул Зайцев.

— Выходит, братцы, у нас одна пушка на весь батальон осталась, — подытожил я. — И воевать нам с вами надо теперь за себя и за того парня…

— За Арама, за ребят… — эхом произнёс Сергей.

— Ну-ка, не вешать нос, гардемарины! — Я постарался как следует встряхнуть своих подчинённых. — У Григоряна и у третьего расчёта снаряды должны были остаться — надо их срочно собрать… пока не началось.

— Понял, командир, — коротко ответил он, собравшись.

— Зайцев, идешь с нами, — распорядился я. — Берём всё, что найдём.

Мы двинулись окопами к позиции расчёта Григоряна. Я шёл первым, пригибаясь и стараясь не высовываться — мало ли, стрельнёт снайпер, и пиши пропало. Тел погибших на позиции уже не было. Орудие Григоряна основательно искорёжило после прямого попадания. Стрелять из него уже было нельзя. А вот снаряды уцелели.

Рядом, у станины, лежала чья-то каска, пробитая большим острым осколком и залитая кровью. Я скрипнул зубами: земля вам пухом, ребятки. Мы за вас ещё отомстим. Мы загрузились ящиками со снарядами — их тоже было не так уж и много, и отправились обратно.

Оставив их у пушки, мы отправились к бывшей позиции третьего расчёта, которая тоже выглядела удручающе — окоп вообще превратился в одну огромную чёрную воронку. Орудие — вернее, то, что от него осталось, — лежало в пяти метрах от бруствера: погнутый ствол, оторванное колесо, искорёженные станины торчали из земли, как сломанные рёбра какого-то гигантского животного. А вот снарядов здесь не было — похоже, что остатки сдетонировали при попадании.

Когда мы вернулись на свою позицию, Серёга пересчитал добычу:

— Бронебойных теперь тринадцать. Осколочных — девять. Картечи — три. Итого двадцать пять.

— Уже кое-что, — кивнул я, — но всё равно не фонтан… — Я вновь прильнул к прицелу и буквально сразу заметил какое-то нездоровое движение. — Серёга, — произнёс я, не отрываясь от окуляра. — Глянь-ка вправо. Что видишь?

Петренко приподнялся над бруствером, прищурился.

— Не пойму, командир. Вроде как пехота… Но не на нас идут — куда-то вправо уходят. За подбитой техникой не видно. Да и дымовая завеса мешает.

Я повёл прицелом: Серёга был прав — пехота фрицев двигалась абсолютно по-другому, нежели в первые две атаки. Они пытались обойти нас с флангов, просачиваясь малыми группами по пять-семь человек, и накапливались где-то за пределами видимости.

Так, а что с танками? А танки стояли. Я видел сквозь дым три-четыре машины. Они стояли рассредоточенно, метрах в четырёхстах-пятистах от наших позиций и не двигались, что-то выжидали.

— Серёга, — произнёс я. — Давай бронебойный… Посмотрим на реакцию…

— Есть бронебойный!

Один из танков — «тройка» — стоял к нам чуть боком. Можно было попробовать его достать. Вот только дистанция — больше шестисот метров. Многовато, конечно. Для уверенного пробития борта «тройки» — это предельная дистанция. Да и снарядов у нас маловато… Но я решил действовать, пока танк стоял, представляя собой неподвижную мишень.

— Огонь!

Выстрел. Ствол дёрнулся. Гильза со звоном вылетела, запрыгав по дну окопа.

Снаряд угодил точно в борт, но не пробил броню — лишь оставил глубокую вмятину. Дистанция слишком большая, да и угол не очень удачный. Танк дёрнулся, а затем плюнул клубом дыма из выхлопной трубы и пришёл в движение. Экипаж, похоже, прочувствовал на собственной шкуре, что по ним стреляют, и решил сменить позицию.

— Чёрт! Попал, но не пробил! — выдохнул Серёга.

— Знаю. Заряжай.

Недолго думая, я лупанул по фрицам второй раз — этот гад, видимо, не понял, с какой стороны прилетело, и ещё чуть повернулся, открывая борт шире. Я взял чуть ниже башни, туда, где броня тоньше. И опять попал, но на этот раз удачнее — танк задымил, и экипаж из него вылез. Похоже, кабзда уродам!

— Есть! — радостно крикнул Серёга.

— Не радуйся рано. Бронебойный давай!

Танк, стоявший слева от подбитого — «четвёрка», с короткоствольной широкой пушкой — тоже тронулся. И весьма бодро сместился влево. Я повёл стволом, но угол наводки не позволил его достать — ствол сорокопятки упёрся в бруствер.

— Командир! — крикнул Зайцев. — Уходит!

— Вижу! — ответил я. — Но достать не могу!

«Четвёрка» разогналась и, прикрывая накопившуюся на левом фланге пехоту, была готова вот-вот зайти нам в тыл.

— Сиротинин! — Комбат выскочил из бокового хода сообщения в наш окоп. — Другого бери, а левого тебе сейчас не достать!

— Знаю, товарищ капитан…

— Знаю! Пехота возьмёт! Гранатами! Не дай ему завершить обход!

Я видел, как на левом фланге завязалась перестрелка, как несколько наших бойцов, вооружённые гранатами и «коктейлем Молотова», под градом пуль рванули к танку короткими перебежками. Я отвернулся — не мог спокойно на это смотреть.

Мне нужно оставаться хладнокровным, чтобы разобраться с оставшимся танком, который принялся расстреливать из пушки наш правый фланг.

— Серёга! Снаряд!

Выстрел — на этот раз бронебойный вошёл в корму, как в масло. Танк вначале замер, а затем взорвался.

— Спёкся, кондитер! — радостно крикнул Серёга.

Но ответить я не успел — небо над нами раскололось. Свист — протяжный, нарастающий — вонзился в

Я успел почувствовать, как меня долбануло «воздушным кулаком», буквально размазав о стенку окопа. В глазах полыхнуло, а потом — темнота. Густая, вязкая, абсолютная. И тишина, ничем не уступающая темноте. Мир сжался в точку и исчез, а вместе с ним исчез и я.

Я не знаю, сколько так пролежал. Секунды. Минуты. Может быть, вечность.

Первым вернулся запах. Кислая вонь пороха и спекшейся земли. Отдающий железом привкус крови во рту, а потом — боль. Тупая, разливающаяся от затылка к вискам, давящая на глазницы.

Я попытался пошевелиться — тело слушаться не хотело, только глаза открылись.

Передо мной развернулось небо — серое, в плывущих клубах чёрного дыма. В ушах — уже привычный звон — тонкий, мерзкий, сверлящий мозг, как допотопная бормашина.

Я попытался сесть — с первой попытки мне это не удалось — руки не слушались. Попробовал ещё раз. Я чуть приподнялся на локтях, но руки внезапно подломились, и я упал, крепко ударившись затылком об утоптанную землю на дне окопа. Перед глазами заплясали чёрные точки.

— Серёга… — прохрипел я. — Серёга…

Ответа не было. Я с трудом повернул голову. Серёга лежал в двух метрах от меня, уткнувшись лицом в землю, и не шевелился. Жив ли, мёртв ли — я не мог этого понять. Зайцева я заметил у станины, ездовой лежал на боку, подогнув под себя ноги. Он выглядел сломанной куклой и тоже не шевелился.

Я снова попытался сесть. На этот раз получилось. Мир качнулся, поплыл, но я удержался, упершись ладонью в землю. В ушах звенело. Перед глазами двоилось, а окружающая меня картинка ещё и крутилась весёлой каруселью. С трудом остановив это движение, я прикрыл один глаз и огляделся: как пушка…

Пушка была цела! Не знаю, каким чудом, но взрыв её не задел, лишь слегка присыпал землёй и пылью.

А потом я услышал сквозь звон в ушах, сквозь гул контузии, сквозь вату, туго набитую в голову, — рёв мотора. Тяжёлый. Нарастающий. И металлический лязг траков по земле. Я приподнялся, цепляясь за бруствер, и выглянул из окопа.

Крупная, уродливая и угловатая «четвёрка» шла прямо на наши позиции — лоб в лоб.

До неё метров двести, а может, и меньше. За ней — пехота. Ноги подкосились, и я сполз на дно окопа, пытаясь на коленях доползти до ящика со снарядами. Помощи ждать было неоткуда, а значит, надо было действовать одному. Бронебойный — я нашарил его чуть на ощупь.

Тяжёлый. Холодный. Непослушные пальцы скользили по гладкому металлу. Но я сумел его ухватить и, прижав к груди, как младенца, доползти обратно до пушки. Мир качнулся, когда я попытался встать, пришлось ухватиться за станину, чтобы не упасть.

Теперь зарядить… Я потянул затвор на себя, казённик открылся с лязгом, который я услышал сквозь вату в ушах. Бронебойный скользнул в ствол. Я толкнул его ладонью и толкал до тех пор, пока снаряд не сел. Затвор, щёлкнув, закрылся.

Я припал к окуляру. Вот она, грёбаная «четвёрка»! Идёт. Прямо на меня. Пятьдесят миллиметров гомогенной стали в лоб для сорокапятки — это… это почти невозможно. Но и расстояние небольшое — двести метров… Можно рискнуть, всё равно другого выхода нет.

Руки тряслись, контузия, похоже, серьёзнее, чем в предыдущий раз. Прицел всё время прыгал перед глазами. Я моргнул, тряхнул головой и снова прильнул к окуляру. «Четвёрка» была уже в ста пятидесяти метрах. Сто двадцать. Сто. Я задержал дыхание и выстрелил.

Ствол дёрнулся назад, казённик лязгнул, гильза вылетела и запрыгала по дну окопа. Пороховой дым — едкий и горячий — ударил в ноздри, забил горло, но я этого даже не заметил — я, не отрываясь, смотрел на фашистский танк.

Снаряд угодил «четвёрке» в лоб — прямо в маску орудия, чуть правее ствола. Вспышка, грохот, но танк не остановился.

Я видел, как снаряд ударил в броню, но так её и не пробил. Пятьдесят миллиметров гомогенной стали против сорока пяти миллиметров бронебойного на дистанции в сто метров — не вышло. Снаружи осталась лишь глубокая вмятина с расходящейся от неё паутинкой трещин.

— Сука… — выругался я. — Не пробил…

«Четвёрка» дёрнулась от удара и замерла на несколько секунд. Я уже хотел заорать от бессилия и уже потянулся за вторым снарядом, понимая, что второго шанса может и не быть — фрицы сейчас очухаются, развернут башню, и от моего окопа останется только воронка.

Но танк не выстрелил. Он дёрнулся ещё раз — судорожно, как раненый зверь. Мотор взревел, затрясся, и из выхлопных труб повалил густой чёрный дым. Танк крутанулся на месте, срывая гусеницей дёрн, и замер. Насовсем. Я не сразу понял, что произошло. А потом до меня дошло — похоже, случился «откол».

Снаряд не пробил броню. Но на дистанции в сто метров его кинетическая энергия была колоссальной, просто чудовищной. Ударная волна прошла сквозь пятьдесят миллиметров стали, и внутри забронированного объёма металл не выдержал. От внутренней поверхности откололись осколки — тяжёлые и острые, как бритва, куски самой брони. Отколовшись от стенок, эти осколки превращали боевое отделение в настоящую мясорубку.

Конечно, я этого не видел. Но я мог представить себе результат. Танк стоял. Мотор ещё работал, но гусеницы не крутились, и башня замерла. Экипаж был мёртв или серьёзно ранен.

— Серёга… — прохрипел я, не оборачиваясь. — Серёга, заряжай… Вдруг очухаются, падлы…

В ответ — тишина. Петренко молчал, всё так же лёжа и не шевелясь. Проверять, жив он или нет, было некогда — хоть танк и остановился, пехота продолжала накатываться волной на наши позиции. А после первых двух атак нас осталось совсем немного.

Я потянулся к ящику. Пальцы не слушались, скользили по металлу. Но я нащупал второй бронебойный. Вытащил. Подтянул к казённику. Затвор — на себя. Снаряд — в ствол. Затвор — закрыть. Сто метров. Стоячий танк, развёрнутый ко мне левым бортом.

— С пламенным приветом, — прошептал я и всадил в борт стоявшего танка бронебойный снаряд.

На этот раз он вошёл, как по маслу. Тридцать миллиметров бортовой брони для бронебойного снаряда сорокапятки на ста метрах — это как пробить лист лопуха — через секунду танк вспыхнул. Жирное, оранжевое пламя лизнуло корму, поползло вверх, обнимая башню. А потом рвануло.

Но разлёживаться было некогда — пехота фрицев напирала. Я заставил себя подняться. Ноги подгибались, но я ухватился за станину и вздёрнул себя на ноги. — Осколочный, — прохрипел я сам себе, зная, что никто мне не ответит — ни Серёга, ни Зайцев.

Я наклонился к ящику, выбирая осколочный. Тяжёлый, зараза, но легче бронебойного. Затвор. Снаряд. Прицел. Выстрел. Разрыв. Чёрный фонтан земли и огонь разметал фрицев во все стороны. Заряжай. Снова. Осколочный. Затвор. Прицел. Правее. Выстрел. Разрыв. Земля. Истошные крики тех, кого не убило, но основательно располосовало осколками.

Фрицы залегли, вжались в перепаханную землю, огрызаясь огнём из карабинов и автоматов. Я знал, что это ненадолго. Ну, ничего, — выдохнул я, — попотчую их картечью, как подойдут ближе. Три снаряда с картечью у меня ещё оставалось. И семь осколочных.

В общем, десять выстрелов — десять шансов задержать эту серую волну, накатывающую на наши изувеченные взрывами окопы. Фрицы поднимались, приближались короткими перебежками, пригибаясь, используя каждую воронку, каждый бугорок на перепаханной земле.

— Осколочный, — прохрипел я, в очередной раз наклоняясь к ящику.

Выстрел. Разрыв прямо в середине цепочки. Трое рухнули, остальные шарахнулись в стороны, залегли. Заряжай. Осколочный. Затвор. Прицел. Правее — ещё группа, человек семь. Выстрел. Разрыв. Земля, комья, крики.

Я стрелял, заряжал, снова стрелял, действуя практически на автомате. Главное, чтобы «завод» не закончился. Посылал фрицам осколочный за осколочным. Прицел прыгал перед глазами, голова гудела, но руки делали своё дело. Пять. Шесть. Семь. Последний осколочный ушёл в сторону врага, разметав ещё одну залёгшую цепочку. Всё. Осколочных больше нет.

— Картечь, — прошептал я, доставая первый из трёх снарядов. — Только надо поближе подпустить…

Так я и сделал: сорок метров, тридцать пять, тридцать. Уже стали видны лица врагов — перекошенные от крика. Фрицы оживились, ведь пушка, наконец, замолчала. Они рванули к моему окопу. Пора! Выстрел.

Картечь ударила страшно — бегущих к окопу фрицев просто смело с линии атаки. Как только выжившие вновь поднялись, я вмазал по ним вторым снарядом, а затем и третьим — последним. Снарядов больше не было, кроме бронебойных. Но стрелять ими по пехоте — только зря воздух сотрясать. Но я этих гадов и без того сегодня знатно проредил.

Я покрутил головой в поисках винтовки, но не нашёл — взрывом куда-то унесло. Зато я увидел сапёрную лопатку, лежавшую у станины. Как говорится, за неимением гербовой, пишем на простой… Я ухватил лопатку — черенок удобно лёг в ладонь.

В той, другой жизни, я неоднократно отрабатывал боевую работу с «малым окопным инструментом». Ведь сапёрной лопаткой, если уметь с ней обращаться, не только копать можно, но и рубить, и колоть, резать. Так что ещё пару-тройку оккупантов я с собой на тот свет всяко захвачу.

А фрицы опять поднимались, ведь пушка замолчала. Я нырнул за броневой лист — пули взвизгнули над головой, впиваясь в мешки с землёй, выбивая фонтанчики грунта и звонко щёлкая по металлу.

Первый фриц выскочил прямо передо мной с натурально безумными глазами. Карабин наперевес, штык блестит. Он замахнулся для укола — длинно, неуклюже, по-уставному, а затем попытался меня достать, насадив на штык…

Глава 17

Я технично отклонился влево, уходя с линии удара, а лопатка тем временем описала короткую дугу и с хрустом вгрызлась немцу в шею, чуть ниже уха. Башку я ему, конечно, не отчекрыжил, но кровь брызнула горячей струёй, щедро оросив лезвие сапёрной лопатки. Фриц захрипел, выронив карабин из разжавшихся пальцев, и рухнул на дно окопа, судорожно дёргая ногами.

Следующие немцы полезли через бруствер парой, практически одновременно. Первого я встретил ударом лопатки в лицо — лезвие сильно рассекло ему бровь, нос, губы. Он заорал, отшатнулся, и я добил его резким ударом округлого окончания черенка в висок. Только тоненькая косточка хрупнула.

Следующего, что пытался перевалиться в окоп, цепляясь за мешки бруствера, я с оттяжкой рубанул по пальцам, легко их перерубив. Пока фриц истошно орал, я ударом сапога в лицо сбросил его на землю.

Следующий оказался шустрее: едва успев перевалиться через край, он сразу попытался достать меня штыком. Я отбил штык лопаткой, высекая искры, и резко ударил говнюка коленом в пах. Фриц согнулся, и острое лезвие лопатки рубануло его по шее под основание черепа. Только позвонки проскрежетали по металлу.

Пока я пытался выдернуть застрявшую в позвонках лопатку, очередной забравшийся в окоп фриц вцепился мне в горло мёртвой хваткой. Его пальцы впились мне в кадык, резко сдавливая. Перед глазами поплыли красные круги, но я не растерялся и ударил его лбом в переносицу — раз, два, три. Нос хрустнул, фриц поплыл, и его пальцы разжались. Я, наконец, освободил лопатку и ударил лезвием под подбородок, снизу вверх, едва не разрубив челюсть.

А дальше все слилось в какую-то одну кровавую полосу: твари всё лезли и лезли, а я всё рубил и колол. В какой-то момент я осознал, что лежу на спине на дне окопа, а надо мной нависает фриц с ножом. Лопатка уже давно выпала из рук — пальцы больше не слушались, сведённые судорогой.

Нож блеснул, опускаясь, и замер в сантиметре от моего глаза — я с трудом сдерживал руки немца, поставив блок. Мы боролись — молча и тяжело хрипя. Фриц давил, я держал. Его слюна капала мне на лицо, но отереть её не было никакой возможности.

Я чувствовал, как немец дрожит от напряжения, как лезвие ножа миллиметр за миллиметром приближается к моему лицу. Силы таяли. В предплечьях горело, мышцы сводило, и я понимал — ещё секунда, две, и я его не удержу — фриц наваливался всем телом.

Перед глазами поплыло сильнее, красные круги сменились чёрными точками, и где-то на задворках сознания мелькнула мысль: вот и всё, Коля, не сумел ты дотянуться до легенды…

И вдруг тело фрица надо мной дёрнулось и обмякло, и я сумел отвести нож в сторону — и тот с силой воткнулся в землю. А вот тяжёлая туша нависавшего надо мной гада рухнула мне на грудь, вышибая остатки воздуха из лёгких. Я захрипел, закашлялся, одновременно скашивая глаза, желая увидеть своего спасителя.

Над поверженным немцем стоял Серёга Петренко. Лицо — перекошенное, в крови и грязи, глаза — бешеные, шальные. В руках он сжимал вражеский карабин, штыком от которого и проткнул чуть не убившего меня немца.

— Жив, командир?

Я попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Серёга не стал ждать, резко разворачиваясь и встречая штыком очередного фрица, лезущего через край нашего окопа — им тут как мёдом намазано. Удар пришёлся немцу в грудь, под рёбра. Фриц взвыл, замахал руками и вывалился наружу.

— Ты чего так долго, Серый? — наконец прохрипел я, не имея сил столкнуть с себя мёртвую тушу.

— Да я гляжу, командир, что ты и один неплохо справлялся, — произнёс Серёга, указывая на кучу вражеских тел в окопе. — И снаряды почти все извёл… Ты бы хоть мне немного врагов оставил, — обвиняющим тоном произнёс он, столкнув с меня пинком дохлого немца, и мы вместе громко заржали.

Смех был, если честно признаться, немного истерическим, но это был именно смех. Он оборвался звуком, которому я сперва не поверил — гул тяжёлой техники, идущей с тыла. Не тот рваный рёв немецких моторов, что въелся мне в уши за эти дни, а другой — родной, наш.

— Серёга, — прохрипел я, вцепившись Петренко в плечо и поднимаясь с земли. — Слышишь?

Серёга поднял голову, прислушался, и лицо его преобразилось:

— Наши! Коль, наши идут!

А затем из рощи за второй линией окопов действительно вышли наши танки.

Сначала я увидел лёгкие — Т-26 и БТ. Маленькие и угловатые, они выстраивались в линию, рыча моторами и плюясь сизым дымом, и сразу, с ходу, начали набирать скорость. А позади них, натужно гудя, полз КВ — «Климент Ворошилов» — его первая, базовая версия, с 76-мм пушкой. Для этого времени настоящая передвижная крепость.

— Ура-а-а! — Следом за танками в бой вступали свежие бойцы пехоты, которые шли вперёд, сливаясь с остатками нашего батальона. И немцы побежали, ведь никакой поддержки техникой у них не осталось. Т-26 били на ходу из своих орудий, БТ хлестали бегущих из курсовых пулемётов, а потом мимо нас прошёл «Клим Ворошилов», обдав волной горячего воздуха и соляровым выхлопом.

— Сдохните, твари! — орал Серёга, стреляя вслед фрицам из трофейного карабина.

Бой откатывался на запад, «ура» звучало уже где-то вдали, стихал рёв моторов. Я же сразу кинулся к Зайцеву, первым делом проверив пульс.

— Жив, курилка! — с облегчением выдохнул я, нащупав на шее биение сердца.

Я вытащил его из груды немецких тел, которых намолотил сапёрной лопаткой, и устроил поудобнее. Осмотр показал, что серьёзных ран на теле у него нет, а вот из ушей — явные струйки крови. Похоже, барабанные перепонки разорвались от близкого взрыва.

Комбат вынырнул в нашем окопе откуда-то сбоку. Наспех перевязанная свежая рана стала совсем бурой, но батяня ещё крепко стоял на ногах, хотя вид у него был — краше в гроб кладут.

— Ну, что, ребятки, — произнёс он осипшим голосом, — уцелели?

— Так точно, товарищ капитан, уцелели! — ответил я.

— До подмоги дотянули… — присоединился ко мне Серёга. Не знаете, случайно, чьи это ребята? — И он указал на танкистов, продолжающих утюжить немецкие позиции.

— Да вот кабы знать? — развёл руками комбат. — Связи со штабом до сих пор нет. Да и какая разница-то? Наши ребятки! Но если бы подмога не поспела… — Он не договорил, но я без этого понял, что он хотел сказать.

Фрицы же бежали без оглядки, а за ними катилась наша пехота — свежая, злая, не вымотанная многодневным сидением под обстрелом. Новые бойцы вливались в наши ряды, преследуя отступающих. Лёгкие танки утюжили нейтралку, а «Клим Ворошилов» полз позади, и его 76-мм пушка время от времени бухала, посылая снаряды вслед убегающим.

— Ура-а-а! — кричали вокруг. — Бей гадов!

Я стоял на дне окопа, тяжело опираясь на броневой лист сорокопятки. Ноги тряслись и подгибались. Пальцы, сведённые судорогой, так и не разжались до конца, и я пытался их хоть как-то реанимировать, разминая другой рукой. Вскоре напряжение отпустило, и рука заработала.

Комбат тем временем обходил наш окоп, переступая через лежащие мёртвые тела немцев. Время от времени он останавливался, наклонялся, внимательно разглядывая трупы. Затем выпрямлялся и шёл дальше. Лицо его менялось — отражая сначала недоумение, потом недоверие, а потом что-то похожее на шок.

— Сиротинин… — произнёс он наконец сдавленным голосом. — Это… это ты их всех что ли?

— Нет, не всех, товарищ капитан, — мотнул я головой. — Вон того красноармеец Петренко штыком заколол, иначе тот бы меня кончил…

Серёга широко улыбнулся, прямо до ушей, и произнёс с такой гордостью, будто сам завалил всех фрицев:

— А остальных, товарищ капитан, старший сержант Сиротинин одной сапёрной лопаткой нарубил!

Ким перевёл взгляд на меня. Потом на лопатку. Потом снова на лежащие тела. Потом снова на лопатку, на лезвии которой уже застыла тёмно-бурая кровь.

— Лопаткой? — переспросил комбат.

— Лопаткой, — подтвердил я. — У меня снаряды закончились, товарищ капитан. А фрицы полезли, словно им тут мёдом намазано. А кроме лопатки под руку ничего не попало. Вот и пришлось объяснить им политику партии с помощью малого шанцевого инструмента.

Ким покачал головой, а потом хрипло хохотнул.

— Затейник ты, Коля! Я боюсь представить, что бы случилось, если бы тебе под руку попалась большая сапёрная лопата. — Что с красноармейцем Зайцевым? — поинтересовался он. — Живой?

— Живой, товарищ комбат, — ответил Серёга. — Но вот что-то очухаться никак не может… — виновато добавил он.

Я посмотрел на ездового. Зайцев лежал на боку, лицо бледное, дыхание ровное, глаза закрыты. Из ушей — засохшие тёмные струйки. Контузия. Сам не очнётся.

— Тогда чего сидим? — рыкнул командир. — Тащите его срочно в медсанбат!

Ну, хоть у батяни голова пока ещё работала — мы с Серёгой подхватили Зайцева под руки и под ноги и понесли его в лазарет. Передав ездового санитарам, мы двинулись обратно. А возле нашей пушки вновь столкнулись с капитаном Кимом.

— Связь наконец-то восстановили! — выпалил комбат.

— Так это же отлично, товарищ капитан! — произнёс я.

— Просто замечательно! — Ким криво усмехнулся. — Штаб армии на проводе… — Он сделал паузу. — Бригадный комиссар Колесников требует тебя к себе, Коля. Немедленно!

— И зачем я ему сдался?

— А вот этого мне Член Военного совета не сообщил, — мотнул головой Ким. — Машина сейчас за тобой придёт. Ты это… вот что…

Привести себя в порядок? Гимнастёрка после боя превратилась в настоящие лохмотья — вся в засохшей крови, чужой и своей. Разорвана на плече, на боку и на локте. Сапоги в комьях грязи. А пилотку я вообще где-то посеял.

— Товарищ капитан, — произнёс я, разводя руками, — боюсь, что «привести себя в порядок» в данных условиях — задача несколько проблематичная. Я нагнулся, подбирая сапёрную лопатку, спасшую мне жизнь.

Серёга хмыкнул. Ким тоже устало усмехнулся.

— Ну, тогда хотя бы умойся… И лопатку эту… — Он покосился на окровавленное лезвие. — Лопатку лучше оставь здесь — она тебе в штабе не понадобится.

— А вдруг пригодится? — не удержался я от тупой шутки.

Ким рассмеялся. Хрипло, надсадно, но от души.

— Иди уже готовься, герой. Машина скоро будет.

Я видел у забора дома, в котором мы ночевали, колодец — старый, с потемневшим от времени срубом и воротом — но вода в нём имелась. Вот к нему я и отправился. Подойдя к колодцу, я крутанул ворот. Цепь звякнула, бадья глухо булькнула внизу и потяжелела. Вода оказалась ледяной и кристально чистой.

Я скинул гимнастёрку с нательной рубахой и зачерпнул воду в пригоршню, плеснул в лицо. Холод обжёг кожу, основательно меня взбодрив. Я смыл засохшую кровь, провёл мокрыми ладонями по шее. Голова постепенно прояснялась, и даже звон в ушах стал тише.

После этого я напился и вылил на себя остатки воды из ведра. Серёга тем временем отыскал мою пилотку — грязную, залитую кровью, но вполне себе целую и со звездой.

— Держи, командир, нельзя с непокрытой головой в штаб…

— Спасибо, друг! — поблагодарил я Серёгу, пытаясь хоть немного очистить пилотку, только у меня ничего не вышло. Ладно, я же прямо с корабля на бал, так сказать…

— И ещё — держи! — Петренко протянул мне носовой платок, обвязанный суровой ниткой. — Ремнабор, — пояснил он. — Пока машина из штаба приедет, хоть на живую нитку дырки заштопай.

Я развернул платок. Внутри — толстая цыганская игла, катушка суровых ниток цвета хаки и пара запасных пуговиц, аккуратно пришитых к ткани. Я хмыкнул, поблагодарил друга и принялся за работу. Первым делом — плечо. Прореха была серьёзная, сантиметров десять, с рваными краями.

Я стянул края ткани пальцами, прижал и начал прошивать крупными стежками, прямо поверху, не заморачиваясь красотой. После этого заштопал дырку в боку и на локте. Откусив остаток ниток зубами, я затянул узел и разгладил пальцами сморщенную после штопки ткань. После чего надел гимнастёрку на себя.

— Ну как? — спросил я Петренко.

Серёга отступил на шаг, критически оглядывая меня. Гимнастёрка была в бурых разводах, швы топорщились, нитки торчали. Но дыр больше не было.

— Ну… как-то так… — неопределённо ответил друг, покрутив ладонью.

— Для штаба армии сойдёт, — хмыкнул я. — Там, говорят, генералы в телогрейках ходят. А я почти в парадном.

— Значит, сойдёт, — кивнул я сам себе.

Мы не успели даже толком присесть, как со стороны дороги послышался рокот мотора. Из-за пригорка, подпрыгивая на колдобинах, выскочила чёрная «эмка», затормозив у колодца и взметнув облако пыли.

— А вот и штабная карета, — произнёс Серёга, усмехнувшись. — Удачи, командир!

— К чёрту! — Я одёрнул гимнастёрку и шагнул навстречу «эмке».

Дверца авто распахнулась, из машины выбрался Егор Фомич. Полковой комиссар, особист, тот самый, что отправил меня в логово диверсантов. Егор Фомич окинул меня взглядом — с ног до головы, уголок его рта непроизвольно дёрнулся.

— Вольно, Сиротинин. Вижу, что несладко вашему батальону сегодня пришлось. Главное, что живой! Садись в машину, по дороге поговорим.

Я нырнул на заднее сиденье. Егор Фомич устроился рядом, захлопнув дверцу. Шофёр газанул, и «эмка» рванула с места.

— Ну, герой, — произнёс Егор Фомич, — поздравляю! Ты, сам того не зная, такую кашу заварил, что теперь её расхлёбывает весь Генштаб.

— Какую кашу, товарищ полковой комиссар? — решил я уточнить.

Егор Фомич достал из кармана папиросы, протянул мне. Я взял, и мы прикурили от одной спички. Комиссар затянулся, выпустил дым в открытое окно и продолжил:

— Помнишь радиста, которого ты взял живым на базе диверсантов?

— Фичу? Конечно, помню, — кивнул я.

— Так вот, радист этот оказался для нас настоящей находкой…

Я подался вперёд, надеясь услышать хорошие новости:

— И? Не томите, товарищ полковой комиссар!

— Колесников получил прямое железобетонное подтверждение твоих слов о планах Гудериана по окружению двадцать восьмой армии! — выпалил он, а я облегчённо выдохнул — значит, мои усилия не прошли даром. — После этого эти данные были срочно переданы в Ставку.

— И что Ставка? — хрипло спросил я, потому что я не представлял, как на это отреагируют там. Мог только надеяться.

— А вот тут, Коля, начинается самое интересное, — произнёс он негромко. — Качалов, получив от Колесникова эту информацию, не стал ждать приказа сверху. Вместе с передачей данных в Ставку он срочно свернул наступление и начал отход с занимаемых позиций.

— И что Москва?

— Москва ответила, — Егор Фомич усмехнулся, — сам Главковерх распорядился: наступление на Смоленск — прекратить. Двадцать восьмой армии — организовать отход за Десну по плану Качалова. Точка! Ты понимаешь, Коля, что это значит?

Я замер на мгновение — это просто не укладывалось в голове. В той истории, которую я знал, Качалова объявили предателем. Посмертно. А тут… Неужели я всё-таки сумел изменить историю в лучшую сторону?

— И это ещё не всё, — продолжил Егор Фомич, словно читая мои мысли. — Из Москвы самолётом прислали группу из Четвёртого управления НКВД. Судоплатов лично курирует продолжение нашей радиоигры с Абвером. Разработка на контроле Берии! А ещё фрицам через этот же канал слили дезу!

— Ну, так-то логично, — кивнул я. — И что слили?

Егор Фомич усмехнулся широко, почти хищно.

— В Абвер ушла радиограмма, в которой сообщалось, что двадцать восьмая армия «намертво застряла на рубеже, несёт тяжелейшие потери, но по приказу Ставки упорно продолжает бессмысленное наступление на Смоленск». Дословно так и написали: «наступление продолжается, несмотря на катастрофические потери».

— И немцы поверили?

— А почему бы им не поверить? Почерк радиста

Глава 18

Я откинулся на спинку сиденья — меня сейчас натурально начало подтряхивать. Но не от горячки боя, в котором меня неоднократно могли убить — такое состояние для меня как раз было привычным. А от осознания того, что история, благодаря мне, менялась.

Причём менялась прямо сейчас, на моих глазах — резко сворачивала на другие рельсы. Качалов уже не погибнет под Старинкой. Двадцать восьмая армия не окажется в котле. Тридцать восемь тысяч наших солдат не попадут в плен. Так что в голове у меня крутился настоящий водоворот разнообразных мыслей.

— А что с наступлением? — спросил я. — Если мы отходим за Десну…

— А наступление, Коля, продолжается, — Егор Фомич хитро прищурился, — но только для немцев. Мы же скрытно отходим, стягивая резервы и оставляя на наших прежних позициях лишь видимость присутствия войск. Пусть Гудериан думает, что мы всё ещё готовимся переть на запад. И когда его танковые клинья сомкнутся там, где нас уже не будет… — он сделал паузу, — … тогда мы сами ударим им во фланги. Уже по немецким растянутым коммуникациям.

— Значит, покажем фрицам Кузькину мать? — усмехнулся я.

— Ещё как покажем — и армию сохраним! В связи с этим Колесников хочет тебя видеть лично. Да и не только Колесников, командарм тоже хочет с тобой поговорить.

— Да я уже, вроде бы, всё рассказал, Егор Фомич, — ответил я. — Думаю, что ничего нового не скажу. Мне бы лучше со своими…

— Ну, начальству виднее, Коля, — подмигнул мне полковой комиссар. — Скажу только, что тобой заинтересовались на самом верху.

— Да чего я такого сделал? — пожал я плечами. — Мне бы снарядов побольше…

— Мне уже Ким рассказал, как ты сегодня отличился, — покачал головой Егор Фомич. — И сколько танков ты подбил, и сколько пехоты положил, и про твою сапёрную лопатку тоже… Уникальный ты человек, Николай.

— Да ладно вам, Егор Фомич. Любой на моём месте…

— Любой на твоём месте уже бы сдох десять раз, — спокойно перебил меня полковой комиссар. — А ты — жив. Вот в чём разница.

Я не стал спорить с этим утверждением — бессмысленно, да и не хотелось. Ведь я знал, что комиссар верно подметил: любой нормальный человек на моём месте не выжил бы.

— Да просто повезло, товарищ полковой комиссар. Да и не считал я эти танки — не до того было.

— В который раз подряд повезло, товарищ старший сержант? — в тон мне произнёс Егор Фомич. — А танков, к твоему сведению, было восемь. Восемь, Коля!

— Восемь, — повторил я, словно пробуя это слово на вкус. — А мне показалось — штук пять, не больше. Не до подсчётов было, товарищ полковой комиссар. Когда на тебя прёт огромный стальной гроб на гусеницах, да ещё и не один — считать некогда.

— Ну-ну, — усмехнулся Егор Фомич. — Скромность, конечно, украшает. Но восемь подбитых танков за один бой — это тебе не «повезло». Это мастерство. Плюс пехота, которую ты картечью и осколочными косил. Плюс рукопашная лопаткой. Знаешь, что мне Ким сказал, когда я его спросил про тебя?

— Что?

— Он сказал, что ты, товарищ старший сержант, настоящее смертельное оружие для фрицев.

Я невольно хмыкнул, но опять не стал возражать. Оружие, так оружие. Может быть, именно с такой целью судьба забросила меня в эти суровые годы. Егор Фомич помолчал, глядя в окно, а затем произнёс — уже другим тоном, тише и серьёзнее:

— И ещё, Коля… Тобой заинтересовались на самом верху.

— И что? — спросил я осторожно.

— А то, Коля, — усмехнулся комиссар, откидываясь на спинку сиденья, — то, что ты сделал в Рославле — внедрение в группу и её ликвидация, сведения о наступлении немцев, предложение радиоигры с Абвером — это не уровень старшего сержанта-артиллериста. Это уровень, — он сделал паузу, — куда более серьёзный. И там, наверху, это тоже поняли.

— Егор Фомич, — нахмурился я, — вы к чему это?

— К тому, Коля, — комиссар посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом, — что после разговора с бригадным комиссаром Колесниковым и командармом Качаловым, твоя жизнь может… измениться…

— В каком смысле?

— В самом прямом, — ответил Егор Фомич. — Ты ведь сам понимаешь: совершенно неподготовленный человек, который за несколько дней умудрился внедриться в резидентуру Абвера, стравить диверсантов между собой, ликвидировать крупную диверсионную группу, захватить рацию с шифрами и радиста, а потом ещё и глобально повлиять на принятие решений в Ставке… Такого человека надо использовать, а не держать у «сорокопятки».

— Моё место — у пушки, — упрямо произнёс я.

Егор Фомич рассмеялся — негромко, но искренне.

— Я так и думал, что ты такое скажешь. Ведь ты настоящий истребитель танков! Мастер огня! Но послушай меня внимательно: я не говорю, что тебя заберут из батареи прямо сегодня. Или завтра. Я говорю, что о тебе теперь знают там… — Он ткнул пальцем в потолок. И помнят. И когда придёт время — а оно придёт, поверь мне — ты не сможешь отказаться. Война, и приказ командования нужно будет выполнить любой ценой!

— Егор Фомич…

— Не перебивай, — мягко остановил он меня. — Я тебя просто предупреждаю, чтобы ты был готов к такому повороту. Ведь ты нужен там, где твои мозги и твои руки принесут больше пользы. А то, что ты сегодня восемь танков сжёг — это, конечно, поражает. Но то, что ты сделал в Рославле, помогло спасти целую армию! Так что, сам понимаешь…

Я молчал, глядя в окно, и понимал, что Егор Фомич прав.

— Понимаю, Егор Фомич, — произнёс я.

— Вот и молодец! — кивнул комиссар. Он потянулся к карману гимнастёрки, извлёк помятую пачку папирос и щёлкнул зажигалкой. Сизый дым поплыл к приоткрытому окну, смешиваясь с пылью просёлочной дороги. — А теперь, Коля, слушай сюда, — произнёс Егор Фомич, затягиваясь. — В штабе тебе предстоит встретиться ещё с одним человеком, прилетевшим из Москвы по твою душу… Ну, не только по

— Кто? — насторожился я.

— Майор государственной безопасности Судоплатов, Павел Анатольевич. Особая группа НКВД. Лично курирует продолжение нашей радиоигры с Абвером.

— И что ему от меня нужно?

— А вот это, братец, ты у него сам и спросишь, — усмехнулся Егор Фомич.

Машина подпрыгнула на очередной колдобине, и я едва не приложился головой о потолок «эмки» — автомобиль свернул с просёлка на узкую лесную дорогу, и кроны сосен сомкнулись над нами, отрезая небо. Сразу стало сумрачно и прохладно.

— Приехали, — произнёс Егор Фомич. — Дальше пешком.

Мы выбрались из «эмки». Я размял затёкшие ноги и вдохнул полной грудью — воздух здесь был другой, густой, хвойный, пусть и с примесью пороховой гари, я это ещё в прошлый раз приметил. Лес вокруг стоял плотной стеной, и где-то в его глубине, замаскированный сетками и брёвнами, прятался полевой командный пункт 28-й армии.

— Идём, — бросил Егор Фомич, направляясь по тропинке между стволами.

Мы прошли три заградительных поста. На каждом Егор Фомич предъявлял документы, перебрасывался парой слов с часовыми, и нас пропускали дальше. На последнем посту, у самого блиндажа, часовой козырнул и посторонился.

Внутри блиндажа, как и в предыдущее моё посещение, было тесно и шумно — всё гудело, как растревоженный улей. Егор Фомич уверенно повёл меня сквозь эту суету, мимо связистов, мимо картографов, склонившихся над столами, и остановился у дощатой двери в дальнем конце блиндажа. Коротко стукнул костяшками.

— Войдите!

Мы вошли. За столом, заваленном картами, сидели трое: Колесников — с ним я уже был знаком ранее, а рядом — генерал-лейтенант Качалов. Плотный, широкоплечий, крепко сбитый мужик лет пятидесяти. Лицо — широкое, скуластое, с тяжёлым волевым подбородком, выдававшим в нём природную крестьянскую мощь и упрямство.

Его широкое лицо осунулось от чудовищной усталости, но спина оставалась прямой, словно он кол проглотил. А взгляд серых глаз, которым он буквально в меня впился, был твёрдым и прямым. Такого командарма сломать — нечего и думать — его можно только убить.

И третий — среднего роста, крепкий, не старше тридцати пяти, но уже целый майор госбезопасности. А это, на минуточку, армейский полковник! Круглое лицо, внимательные цепкие глаза, тёмные волосы зачёсаны назад. Он сидел чуть поодаль, не за столом, и наблюдал за нами с тихим, почти домашним любопытством, покуривая папиросу. Судоплатов.

— Товарищ командарм, — как старшему по званию обратился к Качалову Егор Фомич, — по приказанию бригадного комиссара старший сержант Сиротинин доставлен!

Качалов медленно поднялся из-за стола, обошёл его и остановился в двух шагах от меня. Долго смотрел — молча, тяжело, оценивающе. Видок, конечно, у меня был ещё тот. Потом протянул широкую, мозолистую ладонь и крепко пожал мою руку. Хватка у него была поистине медвежья.

— Спасибо, товарищ старший сержант! — сказал он низким грудным голосом, проигнорировав мой внешний вид (либо его заранее предупредили, что выдернули меня прямо после немецкой атаки). — За всю нашу армию спасибо!

— Служу Советскому Союзу, товарищ генерал-лейтенант! — выдохнул я.

Качалов удовлетворённо кивнул и вернулся на своё место.

— Садись, Сиротинин, — произнёс Колесников, указывая на табурет, — и ты, Егор Фомич, тоже.

Я сел, а вот майор госбезопасности, наоборот, поднялся и подошёл ко мне:

— Судоплатов, Павел Анатольевич. А ты, стало быть, тот самый «Мастер огня»?

— Так точно, товарищ майор госбезопас… — подскочил я на ноги, но Судоплатов придержал меня за плечо.

— Сиди-сиди, Николай. Успеешь ещё, — Судоплатов обошёл меня по кругу, словно разглядывая диковинную зверюшку в зоопарке. Потом уселся обратно на свой стул, закинул ногу на ногу и затянулся папиросой. — Значит, ты у нас тот самый артиллерист, который за несколько дней умудрился сделать такое, что не каждый подготовленный агент сделать может?

— Да, товарищ майор государственной безопасности, — кивнул я, чувствуя себя немного неуютно под его внимательным, почти ласковым взглядом. Именно такие взгляды, как я знал по собственному опыту из той, другой жизни, бывают у людей, которые умеют выворачивать собеседника наизнанку без единого крика и без единого удара «кулаком по столу». — Случайно получилось… наверное…

— Случайно получилось? — повторил Судоплатов, словно пробуя мои слова на вкус. — А знаешь, Николай, что мне в тебе нравится? Что ты не пытаешься казаться умнее, чем есть. Сидишь вон, в заштопанной наскоро гимнастёрке в штабе армии, с такой рожей, которую словно только что из мясорубки вытащили, и говоришь запросто с майором госбезопасности, когда другие уже бы обделались десять раз. А ведь ты, если разобраться, сделал больше, чем многие из моих опытнейших агентов. Что скажешь, товарищ старший сержант?

Комплименты, пусть и такие странные, от людей, подобных Судоплатову, всегда меня настораживали. Потому что за ними обычно следовало что-то такое, от чего отказаться было уже невозможно. Я усмехнулся уголками губ, помолчал немного, а затем ответил:

— Так я это, товарищ майор госбезопасности, уже давно обделался, когда в одиночку под Сокольничами фрицев отстреливал. Да и сегодня слегка тревожно было…

— Слегка тревожно? — расхохотался в голос Егор Фомич, перетянув внимание присутствующих на себя. — Вы послушайте, товарищи, что он сегодня фрицам устроил! — И полковой комиссар в двух словах рассказал о моих сегодняшних подвигах.

Командарм Качалов, слушая эмоциональный рассказ Егора Фомича, медленно кивал, а в его суровых, покрасневших от бессонницы глазах зажёгся огонёк неподдельного уважения. Командарм покачал головой, словно до сих пор не веря, что один артиллерист, вооружённый сапёрной лопаткой, способен устроить фрицам такую кровавую баню.

Колесников, уже знавший «всё» о моих боевых талантах, лишь удовлетворённо и многозначительно хмыкнул. Но самой показательной была реакция Судоплатова. Майор госбезопасности не рассмеялся и не стал выражать явного восторга. Он лишь медленно выпустил струйку сизого дыма, чуть прищурил свои цепкие, проницательные глаза, посмотрев на меня с холодным, расчётливым и почти хищным интересом.

В этом взгляде профессионала читалось лишь одно: он окончательно убедился, что мне совершенно не место в обычном окопе, и он сделает всё, чтобы забрать меня к себе. Как оказалось, я не ошибся в своих предположениях.

— Скажи мне, Николай, — Судоплатов откинулся на спинку стула и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. — Что ты собираешься делать дальше?

— В смысле, товарищ майор государственной безопасности? Вернусь в строй, — просто ответил я. — Буду бить фрицев. Из пушки. Из винтовки. Чем придётся, тем и буду — даже сапёрной лопаткой.

— Похвально. А

Я молчал, ожидая продолжения.

— Я формирую особую группу. Задачи у неё будут… специфические. Мне нужны люди, которые действуют нестандартно. Которые видят то, чего не видят другие. Которые не боятся принимать решения в одиночку. Которые выживут там, где выжить просто невозможно. Интересное предложение?

Качалов, слушавший этот разговор молча, вдруг подал голос:

— Павел Анатольевич, я вас, конечно, понимаю. Но позвольте заметить: этот старший сержант — мой лучший артиллерист! Восемь танков за один бой, не считая живой силы! Представляете, какой это пример для всей армии?

— Представляю, Владимир Яковлевич, — кивнул Судоплатов. — Но и ты меня пойми — это приказ Самого! Видел бы ты, какая каша заварилась после его донесений в Ставку… Так что, как я здесь закончу, парня у вас однозначно заберу. Вдруг Хозяин захочет с ним встретиться…

Сталин? Сам? Со мной встретиться? Да я чуть не охренел от услышанного. Качалов же тяжело выдохнул и опустил глаза на свои сцепленные в замок пальцы. Помолчал. Потом поднял голову и посмотрел на Судоплатова из-под насупленных бровей.

— Приказ Самого… — глухо пророкотал командарм. — Ну что ж… Тогда, конечно, спорить не стану. Он откинулся на спинку стула и потёр переносицу двумя пальцами, словно пытаясь унять нарастающую головную боль. — Одно скажу, Павел Анатольевич, — произнёс Качалов уже тише, — этот парень сделал для нашей армии столько… И я этого не забуду! И ты этого не забывай, товарищ майор государственной безопасности.

Судоплатов чуть приподнял бровь, но промолчал. А Качалов повернулся ко мне и добавил — уже совсем другим тоном, намного мягче и душевней:

— Ты, Николай, не думай, что мы тебя тут как вещь передаём из рук в руки. Ты — наш! Ты настоящий боец! И где бы ты ни оказался потом — помни, что у меня для тебя всегда найдётся место.

— Спасибо, товарищ генерал-лейтенант! — произнёс я, чувствуя, как внутри что-то сжалось.

Качалов коротко кивнул и снова повернулся к Судоплатову:

— Когда убываете?

— Не сегодня и не завтра, — ответил майор госбезопасности. — Мне здесь ещё работать и работать — пока Абвер ведётся на нашу дезу, будем вести радиоигру. А пока я тут, товарищ Сиротинин побудет при мне. Подготовьте его документы — с этого момента старший сержант Сиротинин числиться в Особой группе при наркоме внутренних дел СССР[1].

[1]Особая группа при народном комиссаре внутренних дел СССР — это секретное оперативно-разведывательное подразделение, созданное 5 июля 1941 года приказом НКВД СССР № 00882 под непосредственным руководством Павла Судоплатова. Данная структура подчинялась лично наркому внутренних дел Лаврентию Берии и заложила основы советского стратегического спецназа и зафронтовой работы.

Ключевые задачи и функции:

Диверсионная работа: Организация и проведение диверсий, разведывательных режедов и спецопераций в ближнем и глубоком тылу наступающих войск нацистской Германии.

Партизанское движение: Первичная координация, формирование и методическое обеспечение партизанских отрядов и подпольных групп на оккупированных советских территориях.

Радиоигры: Проведение масштабных дезинформационных радиоигр с немецким абвером с целью скармливания противнику ложных данных о дислокации и планах Красной Армии.

Кадровый костяк: Опора на элитные спецподразделения, включая формирование знаменитой Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН) из чекистов, спортсменов и антифашистов-иностранцев.

Дальнейшая трансформация:

Октябрь 1941 года: Преобразована во 2-й отдел НКВД СССР с сохранением прежнего функционала.

Январь 1942 года: На базе отдела развернуто легендарное 4-е Управление НКВД СССР под руководством Судоплатова и Эйтингона, ставшее главным центром советского оперативного тылового сопротивления.

Глава 19

Машина Судоплатова свернула в переулок неподалёку от железнодорожного вокзала Рославля и остановилась возле двухэтажного здания из тёмно-красного кирпича.

— Приехали, — произнёс Судоплатов. — Добро пожаловать в новую жизнь! — усмехнулся майор госбезопасности.

Я выбрался из автомобиля и огляделся — судя по вывеске рядом с массивными дубовыми дверями, здесь располагалось одно из отделений управления железной дороги. Теперь же над входом болталась табличка: «Комендатура по тыловому обеспечению. Посторонним вход воспрещён».

Возле дверей стояли два бойца в форме НКВД с автоматами. Один из них, завидев Судоплатова, вытянулся и козырнул.

— Здравия желаю, товарищ майор госбезопасности!

Судоплатов ответно козырнул и, не оборачиваясь, бросил мне через плечо:

— Идём, Коля. Не отставай.

Мы миновали тяжёлые дубовые двери, которые с глухим стуком закрылись за нашими спинами. Внутри здание оказалось самым обычным — коридор с побелёнными стенами, двери с табличками. Казённый запах, казалось, навечно въелся в эти стены.

Где-то трезвонил телефон, скрипели половицы, чей-то голос торопливо отдавал распоряжения за закрытой дверью. Судоплатов довёл меня до кабинета на втором этаже — и вошёл, не спрашивая разрешения. За столом, заваленным папками и документами, сидел уже знакомый мне подполковник Иванов.

— Здравствуй, Андрей Ильич! — произнёс Судоплатов, подходя к подполковнику и пожимая ему руку.

— Здравия желаю, товарищ майор госбезопасности! Здравствуй, Николай! Вот мы и опять встретились. — И он улыбнулся. — Я это предполагал.

Стены кабинета были увешаны подробными картами — Рославля и его окрестностей. На подоконнике — пепельница, доверху забитая окурками. Из открытого окна доносился гул города и далёкая канонада. Судоплатов сел на свободный стул, закинул ногу на ногу и достал папиросы.

— Откуда такая уверенность, Андрей Ильич? — спросил майор госбезопасности, тоже загадочно улыбаясь.

— После всего им совершённого-то? — вопросом на вопрос ответил подполковник. — Грех упускать такой талант. Только его бы еще обучить, как следует азам диверсионной деятельности…

— Ты думаешь, я этого не понимаю? Вот только времени у нас на это нет. Совсем нет! — разминая в пальцах папиросный табак, произнес майор госбезопасности

Я сел напротив, на скрипучий деревянный стул, и глубоко вздохнул — похоже, что с моей артиллеристской деятельностью действительно придётся завязывать. Здесь, в этом кабинете, сейчас планировались совсем другие дела. Иванов медленно провёл ладонью по лицу, пытаясь взбодриться. Похоже, что уже нормально не спал много дней.

Судоплатов наконец раскурил папиросу, выпустил струю дыма и посмотрел на меня своими цепкими холодными глазами.

— Рославль мы не удержим, Николай, — неожиданно тихо произнёс он. — Только глупец может этого не понимать. Нам просто повезло, что 28-я армия не попала в котел. Но против корпусов Гудериана наших три дивизии не выстоят. Это вопрос даже не недель, а дней.

Я молча кивнул, поскольку знал это точно. Да, что-то изменилось с моей помощью, но для существенного перелома известного мне сценария войны,

— А когда город падёт, — продолжил Судоплатов, — для нашего агента начнётся настоящая работа. И у тебя, Николай, есть преимущество над всеми остальными — тебя знает Вебер и доверяет, так что внедрение и не понадобится.

— Но ведь группа гауптманна уничтожена, а сам он вообще неизвестно где. Он может думать, что всё это произошло именно с моей подачи.

Майор госбезопасности наклонился вперёд, и в его взгляде появился хищный, расчётливый блеск.

— Я внимательно изучил отчёт Андрея Ильича по перестрелке в саду, — произнёс он. — Айболит и Профессор мертвы, и не сообщили резиденту о твоем участии. Вебер не должен знать, что это ты его подставил. Мы, конечно, можем ошибаться, но будем исходить из того, что для Вебера ты — всё ещё верный «Пушкарь», — тихо, но весомо произнёс Судоплатов. — Ты не предавал его — золото нашел Айболит по подсказке старухи. Тебе удалось уцелеть и скрыться. Пока план такой, Коля.

В кабинете повисла тишина, в которой я вдруг отчётливо понял масштаб задуманной чекистами комбинации.

— То есть я должен выйти на его след и продолжить игру по тем же правилам? — уточнил я.

— Почти, за одним небольшим исключением — теперь мы не должны пытаться его уничтожить. Мы должны пытаться его использовать, как и ту информацию, которой он обладает. И еще — надо постараться ввести обратно в игру Фичу.

— Фичу? — удивлённо вскинул я брови. — Но ведь он…

— Да, — Судоплатов почти без слов понял, что я хотел сказать. — Он уже предал нас один раз… Но если немцам станет известно, что именно из-за него провалился план Гудериана по окружению 28-й армии… А мы сумеем устроить так, что это станет известно немецкой разведке…

— Он не жилец, — продолжил я мысль Судоплатова. — Его не пощадят.

— Именно! А мы даем ему шанс реабилитироваться! Полностью искупить свою вину.

— И он согласен?

— Да, — кивнул майор госбезопасности. — Он тоже идеальный кандидат. И у тебя появляется напарник-радист, уже проверенный самим Вебером. Только надо отработать легенду, как вам удалось спастись и спасти рацию.

— Так ведь Фича уже дискредитировал себя дезинформацией.

— Сейчас он сообщает в немецкий разведцентр настоящую информацию об отходе армии Качалова… Только она уже ничем не сможет нам навредить — все рассчитано и строго дозированно. Но она — реальная! И еще он сообщит, что из всей их группы осталось только двое — ты и он. Вебер ранен и связь с ним потеряна. Над легендой для вас мы еще подумаем. И откуда вы брали сведения — тоже. И кстати, есть у меня на этот счёт одна идея… Но об этом позже, сначала нужно выяснить, где скрывается наш гауптманн.

— Вебер ранен… — задумчиво произнёс я. — Он явно залег на дно… Только где он может скрываться? Его базы сожжены, агенты-уголовники перебиты. А ведь ему еще и доктор нужен.

— Я думал над этим, — произнёс подполковник. — Был еще один неизвестный нам субъект, которого мы так и не вычислили. Тот самый информатор в городской комендатуре. Помните, Профессор упоминал, что их человек «внутри» сливал им данные о цветовых маркерах на новых пропусках и поставлял чистые бланки документов?

— Да, — кивнул я, вспомнив разговор в подвале базы диверсантов. — Вебер говорил, что они не дёргали его лишний раз, чтобы случайно не засветить.

— Верно! — согласился Иванов. — других предположений, где он укрылся у меня нет. За некоторыми «подозрительными» сотрудниками комендатуры мы установили негласное наблюдение… И подозреваемых — несколько.

Подполковник достал из планшета листки с записями.

— Первый — старший лейтенант административной службы Виктор Соколов. Тридцать четыре года. В Рославле с весны сорок первого. Именно он в комендатуре отвечает за выдачу пропусков и учёт бланков строгой отчётности. Теоретически именно через него могли идти бланки для фальшивок Профессора. До войны работал в Смоленске, в областном исполкоме, в отделе кадров. Характеристика — положительная, но не более того. Коллеги описывают его как замкнутого, исполнительного, немногословного человека. В Рославль перевёлся в мае сорок первого — по собственному рапорту, якобы по семейным обстоятельствам. Женат, имеет ребенка, но только на бумаге — никто и никогда их не видел.

Иванов ткнул пальцем в следующую строчку:

— Второй — капитан интендантской службы Борис Мирский.Сорок один год. Заведует складским учётом комендатуры. Имеет доступ к бланкам и пропускам для перевозки материальных ценностей. Он тоже мог поставлять диверсантам всё что угодно — форму, документы, даже продовольствие. И Мирский — коренной рославльский, здесь родился и вырос. Семья — жена, трое детей, которые до последнего момента пребывали в городе. Сейчас — в эвакуации. Стал бы он рисковать семьёй — большой вопрос. Но его я тоже не исключаю.

Подполковник перешел к следующей записи:

— Третий — техник-интендант второго ранга Пётр Гринько. Тридцать два года. Занимается связью и шифровальной работой при комендатуре. Доступ к документам — ограниченный, но он видит всё, что проходит через шифровальный отдел. А главное — у него есть доступ к образцам новых печатей и штемпелей, которые вводятся в обращение. Теоретически, именно он мог передавать Профессору данные о цветовых маркерах. Но Гринько — комсомолец с тридцать шестого года, кандидат в партию. Характер — открытый, шумный, душа компании. Совсем не похож на тихого конспиратора.

Иванов откинулся на спинку стула и опять провёл ладонью по лицу.

— Есть ещё несколько человек, но они менее вероятны.

И вот что меня смущает, товарищ майор госбезопасности: я не могу выяснить, кто из них — настоящий предатель. Не брать же нам всех подряд? А если предатель вообще не из этой троицы?

Три подозреваемых — и ни одного доказательства против конкретного человека. При этом один из них, скорее всего, прячет у себя раненого гауптманна Абвера. Вопрос, как вычислить этого гада?

Судоплатов медленно выпустил струю дыма и посмотрел на нас с Ивановым.

— А теперь, товарищи, давай порассуждаем логически, — произнёс он. — Вебер ранен. Тяжело ранен, насколько мы это можем предполагать по следам крови. Так?

— Так, — ответил Иванов.

— Значит, немецкому агенту нужны, как минимум, медикаменты и перевязочные материалы, а, как максимум, врач, — не спеша перечислил майор госбезопасности, загибая пальцы. — Негласный контроль вы установили, теперь отслеживайте, если кто из этой троицы начнёт искать медикаменты, перевязочные

Иванов кивнул, и я увидел, как в его глазах зажегся профессиональный азарт.

— А если всё-таки не наведается? — спросил я. — И медикаменты у него имеются?

— Продолжаем рассуждать, — невозмутимо произнёс Судоплатов. — Информатор знает от Вебера, что его диверсионная сеть уничтожена, агенты перебиты или арестованы. У Вебера остался только наш информатор, которого мы не знаем. Так?

— Так, — вновь согласился с ним подполковник, и я увидел, как в его глазах вспыхнул огонёк профессионального азарта. — Но как заставить эту гниду выдать себя?

— Очень просто, — усмехнулся Судоплатов. — Предатель думает, что больше никто не знает про его существование. Пока он считает, что мы ищем иголку в стоге сена, он чувствует себя в относительной безопасности.

Иванов нахмурился:

— И как нам выбить его из этого состояния?

— А мы создадим для него иллюзию, что иголка уже найдена, — произнёс Судоплатов. — Мы запустим в стены комендатуры контролируемую утечку. — Во взгляде майора госбезопасности появился хищный огонёк. — Мы распустим среди сотрудников комендатуры слух, что нам удалось задержать живым одного из диверсантов группы Вебера. И главное — этот задержанный лично знает нашего информатора в лицо. И что скоро его приведут для опознания среди всего личного состава.

Иванов выпрямился, мгновенно оценив всю красоту этой хитроумной ловушки.

— То есть мы пугаем его призраком? Реального-то диверсанта у нас нет, но информатор об этом не знает.

— Именно, — кивнул Судоплатов. — Для него это будет звучать как приговор.

— А мы будем наблюдать, — резюмировал Иванов, и тень усталости окончательно исчезла с его лица. — Мы уже установили негласное наблюдение за этой тройкой. Он попытается сбежать, и тут мы берем его тепленького…

— Нет, — мотнул головой Судоплатов, — мы за ним следим, но не трогаем! Он должен вывести нас на лежбище Вебера, и это, скорее всего, совсем не квартира нашего информатора. А вот когда мы определимся, тогда уже наступит черед и нашего «Мастера огня».

Я молча кивнул, переваривая информацию. План был жестоким, но безупречно логичным -предатель обязательно себя выдаст.

Иванов начал действовать незамедлительно: буквально к вечеру того же дня по коридорам комендатуры, в столовой и в курилке начали ползти слухи. Особисты и комендантские шептались, да что там шептались — открыто обсуждали, что среди них затесался немецкий пособник, что взятый живым диверсант из уничтоженной банды сломался и дал показания, и что вот-вот его приведут в комендатуру для опознания предателя.

Мы с Судоплатовым и Ивановым расположились в неприметной «эмке», припаркованной через дорогу от здания комендатуры. Прошёл час, два — ничего не происходило. Но мы упорно ждали, что крыса себя обязательно проявит. Ведь предатель высоко ценит собственную шкуру.

Еще через час мы увидели, как старший лейтенант Соколов какой-то нервной и дерганной походкой вышел из здания комендатуры.

— Интересное кино, — тихо произнёс Иванов, бросив взгляд на часы, — по заверению его начальства, он не должен сегодня никуда отлучаться со своего места.

Соколов дошел до ближайшего переулка и, воровато оглядевшись, резко свернул в него. Но за ним уже плотно следили ребята из группы наружного наблюдения — и оторваться от них, петляя дворами и переулками, у Соколова не вышло.

Через два часа нам уже доложили по какому адресу находиться наш подопечный. Остальные подозреваемые себя никак не проявили, оставаясь там, где им положено было быть по штату. К нашей машине быстрым шагом подошёл молодой оперативник. Он постучал костяшками пальцев по стеклу:

— Товарищ подполковник, объект прибыл по адресу: улица Коммунистическая, дом шесть, — доложил он тихо, но чётко. — Третий этаж, квартира номер семь. Окна выходят прямо на рыночную площадь. Подходы контролируются.

— Принято, — кивнул Иванов. — Работать тихо и незаметно. Не упустите гада! Докладывать о любом изменении обстановки.

Оперативник козырнул и растворился в потоке пешеходов.

— Ну что, товарищи, — тихо произнёс Иванов, закрывая окно, — кажется, у нас получилось вычислить предателя. Сам он живёт совершенно по другому адресу.

— Возвращаемся! — распорядился Судоплатов, хлопнул ладонью водителя по плечу. — Теперь, товарищи, нужно крепко подумать, как нашему «Мастеру огня» вновь грамотно войти в эту «игру».

«Эмка» плавно тронулась с места и покатила обратно. Мы поднялись в кабинет Иванова на втором этаже и вновь расселись вокруг стола.

— Итак, товарищи, давайте прикинем, — произнёс он, — как сделать так, чтобы Вебер самостоятельно узнал Николая. Он ранен, на улицу не выходит…

— Ну, в окно-то он время от времени выглядывает? — предположил Иванов.

— Тогда как нам сделать так, чтобы Коля в нужный момент оказался прямо у него перед глазами? — произнёс Павел Анатольевич.

Иванов задумался, глядя на карту Рославля в районе улицы Коммунистической.

— Рыночная площадь… — пробормотал подполковник. — Окна квартиры выходят прямо на неё. На прилавки, на толчею… — Он внезапно поднял голову, и в его глазах блеснул огонёк идеи. — А что, если… — Иванов посмотрел на меня, потом на Судоплатова. — … если Николай постоит за прилавком.

— Что вы имеете в виду, товарищ подполковник? — уточнил я.

— Сделаем тебя барыгой на толкучке, — усмехнулся Иванов. — Рынок — это шум, гам, беженцы, спекулянты. Рано или поздно Вебер выглянет в окно этой проклятой квартиры и увидит знакомое лицо. Ну, по крайней мере, я на это надеюсь.

Судоплатов не сразу ответил.

Он медленно достал папиросу, постучал ею по пачке, но не закурил.

— Что-то в этом есть… — наконец произнёс майор госбезопасности. — Не факт, что получится… Он хоть и будет на виду, но одновременно — среди других таких же торговцев и покупателей. Но если увидит…

— Павел Анатольевич, а давайте попробуем, — произнёс я. — Другого варианта у нас все равно нет. Судоплатов наконец закурил, выпустил дым и перевёл взгляд на Иванова:

— Хорошо, попробуем. Но только нужно поставить его не просто так, а продавцом от того, кого на рынке хорошо знают.

— Сделаем, — кивнул Иванов. — Возьмем за жабры какого-нибудь спекулянта.

— Андрей Ильич, у тебя ведь остались те фиктивные документы, которые для нашего героя изготовил Профессор?

Иванов потянулся к сейфу, стоявшему в углу кабинета.

— Конечно, Павел Анатольевич. Вот, — Иванов протянул мне гражданский паспорт. —

— Отлично, — кивнул Судоплатов. — Значит, так и порешили — с завтрашнего дня ты, Николай, станешь продавцом-спекулянтом на рыночной площади.

Глава 20

Уже на следующее утро меня пристроили помощником к полной голосистой старухе, которую все называли, не иначе, как баба Настя. Эта пронырливая бабка торговала на рынке овощами со своего, как она всем рассказывала, огорода — картошка, огурцы, капуста, редиска, пучки укропа и лука — всё это было разложено на её дощатом прилавке, сколоченном из старых ящиков.

Ещё до рассвета меня высадили из неприметной «полуторки» в районе частного сектора, и к домику старухи я добирался уже на своих двоих. Улица была узкая, кривая, с покосившимися заборами и палисадниками, в которых буйствовала крапива да одичавшая малина.

Дом бабы Насти я нашёл без труда — крепкая ладная изба с резными наличниками, добротный двор с палисадником. Но никаких грядок с зеленью, ни парника, ни даже картофельных кустов не было и в помине.

Как меня пристроили к этой торговке, я не спрашивал — такие подробности были мне ни к чему. Вечер я потратил на баню и восстановление сил — утренний бой меня серьёзно измотал.

— Кто там шастает? — донёсся со двора недовольный женский голос, когда я подошёл к калитке.

— Баба Настя? — спросил я. — Я — Иван, от Сергеича. Вам в помощники.

Калитка со скрипом отворилась, и на улицу выглянула старуха. Седые волосы были собраны в тугой пучок под платком. Лицо — круглое, румяное, с хитринкой в маленьких, бегающих глазках. Она прищурилась, оглядела меня с ног до головы и недовольно фыркнула, оценив мою слегка потрёпанную физиономию — рукопашка с немцами не прошла для меня бесследно.

— Ну и видок у тебя, паря… Ладно, заходь, коли пришёл — не торчи в воротах!

Я шагнул во двор, старуха захлопнула за мной калитку и, кряхтя, повела меня к крыльцу. По дороге она не умолкала ни на секунду.

— Опять мне Сергеич своего нахлебника на шею посадил! — ворчала она, поднимаясь по ступенькам. — Помоги, баба Настя, да помоги… Развелось в последнее время дармоедов! Война, видите ли, голод, видите ли… А мне бы кто помог?

— Баба Настя, — тихо произнёс я, — я не дармоед. Как раз помогу! Работать я горазд!

— Ой, тоже мне, работник нашёлся! — всплеснула она руками. — Худой, как щепка, рожа побитая, глаза ввалились… Как работать-то будешь?

— Хорошо буду, — ответил я.

Бабка скептически хмыкнула, но спорить не стала. Завела меня в избу, усадила за стол, накрытый чистой скатертью, и поставила передо мной миску с дымящейся картошкой, кусок сала и кружку парного молока.

— Ешь давай, — буркнула она.

Я не стал отказываться. Картошка была рассыпчатая, с укропом, сало таяло во рту, а молоко — просто бесподобно. Я уплетал за обе щёки, а бабка Настя, подперев подбородок рукой, наблюдала за мной с нескрываемым любопытством.

— Ладно, — вздохнула старуха, — помощь мне действительно нужна. Поешь — и за работу. Сергеич твой мне, конечно, родня, и я его уважаю, но если будешь плохо работать — выгоню!

Когда я доел и запил всё молоком, бабка Настя поднялась, крякнула и махнула рукой в сторону двора:

— Идём, работничек. Покажу тебе фронт работ…

Мы вышли во двор. У сарая, под навесом, стояла большая деревянная тачка на одном колесе — видавшая виды, с потемневшими от времени бортами. Рядом в сарае — гора мешков с картошкой, ящики с огурцами, капустой, редиской, пучки укропа и лука, перевязанные бечёвкой.

— Вот, — ткнула пальцем старуха. — Загрузишь в тачку пяток мешков картохи, по ящику помидорков и огурчиков! И зелени не забудь. Да смотри, не раструси её по дороге — она у меня нежная, с собственного огорода! — И старуха хитро ухмыльнулась.

Я тоже еле сдержал усмешку — «с собственного огорода», ага. Видел я её плантации.

— Понял, баб Настя. Сделаю в лучшем виде.

— То-то же! — кивнула она, усаживаясь на завалинку и доставая из кармана фартука семечки. — А я посмотрю, как ты работать будешь. Не ленись, Ванюша!

Я скинул пиджак, засучил рукава рубахи и принялся за работу. Я сноровисто уложил мешки в тачку, складывая их аккуратно, сверху поставил ящики с овощами. Вскоре тачка была нагружена под завязку, а горка мешков и ящиков перевязана для пущей надёжности толстой бечёвкой. Я вытер едкий пот, заливающий глаза, рукавом и выпрямился.

— Ну, — протянула бабка Настя, — а ты, Ванька, оказывается, не совсем рукожоп.

Она поднялась с завалинки, отряхнула юбку и подошла к тачке.

Проверила, основательно ли все держится в телеге, затем подтянула бечёвку и довольно кивнула:

— Ну, поехали, что ль? Вези аккуратно — продукты нынче дороги!

Я ухватился за ручки, навалился всем весом на телегу, толкая её вперёд. Колесо противно заскрипело, но тачка послушно тронулась с места. Баба Настя зашагала рядом, поправляя на ходу платок.

— На рынке не болтай много! — наставительно произнесла она. — И покупателям не груби.

— Понял, баба Настя, — кивнул я. — Не привык я языком чесать, и вежливости учён.

И мы тронулись в путь — скрипучая тачка впереди, ворчливая старуха рядом, а впереди — рославльский рынок. Солнце только-только взошло, окрашивая крыши домов в бледно-розовый цвет, город уже просыпался — мычали коровы, лаяли собаки, орали петухи.

Я вёз тачку, а бабка Настя уже вовсю рассказывала, почём нынче картошка, как торговаться с покупателями и почему лучше брать за товар не деньгами, а «натурой».

Прифронтовой рославльский рынок — в простонародье «толкучка» — располагался на обширной площади и в эти дни напоминал скорее стихийный лагерь беженцев, чем обычные торговые ряды. Тысячи людей, что текли из захваченных немцами районов, стараясь как можно быстрее уехать подальше от фронта, пытались сбыть за бесценок какие-то пожитки, чтобы элементарно разжиться едой.

Здесь все торговали всем, что могло хоть как-то утолить голод, согреть или дать призрачную надежду на спасение. Площадь была набита гудящей толпой и пропитана запахом немытых тел, конского навоза, табачного дыма и кислой капусты.

По рядам ходили изможденные беженцы, меняющие на еду, что придётся: вышитые рушники, серебряные ложки, нательные кресты, попадались даже добротные дореволюционные самовары и зимние вещи.

— Здесь! — распорядилась баба Настя, указав на небольшой прилавок в первом ряду, сколоченный из досок.

Я сноровисто разгрузил телегу, помогая старухе, разложить товар на прилавке. Баба Настя тут же принялась торговаться с какой-то женщиной, что пыталась выменять несколько килограммов картошки на старинный серебряный поднос.

Но всё моё внимание было приковано не к подносу, а к зданию напротив, где, по нашим сведениям, скрывался раненый резидент Абвера. Бабка тем временем с жаром доказывала покупателям, что весь её товар — с собственного огорода, что она, мол, с утра до ночи в земле копается, что у неё и картошка своя, и огурцы свои, и капуста своя.

Первый день на рынке пролетел в бесконечной суете. Я таскал мешки, разгонял воришек-беспризорников, отпускал плоские шутки стоявшим рядом на лотках хабалистым тёткам. К вечеру, когда солнце скрылось за крышами, а на площадь легли длинные фиолетовые тени, мы с бабой Настей свернули торговлю. Ничего так и не произошло — Вебер не дал о себе знать.

Второй день начался так же, как и первый, только сегодня баба Настя, видимо, хорошо выспалась и потому меньше бухтела. Я молча таскал ящики, отгонял шуструю детвору, норовящую стянуть огурчик, и внимательно «сканировал» толпу, время от времени бросая взгляды в сторону нужных мне окон, но разглядеть что-либо не представлялось возможным.

Ближе к обеду к нашему с бабкой прилавку подошёл какой-то мужик. Ничем не примечательный — поношенный серый пиджак с поднятым воротником и кепка, надвинутая на самые глаза. Лицо — бледное, покрытое мелкой испариной, глаза нервно бегают по сторонам.

Он сделал вид, что рассматривает связки лука, перебирая их дрожащими пальцами, но что-то в нём меня насторожило. Я сначала даже не понял, кто это — обычный покупатель, которых на рынке масса. Но потом мужик поднял голову, и я увидел его глаза — испуганные, лихорадочные, бегающие.

Я на секунду замер, пытаясь вспомнить, где я мог его видеть. Чёрт возьми, да это же Соколов! Только сейчас он был сам на себя не похож. Мотнув незаметно головой, предатель показал, чтобы я отошел с ним в сторону.

— Баба Настя, я отлучусь на минутку, — бросил я старухе, которая как раз увлечённо торговалась с каким-то толстым мужиком за ведро картошки.

— Давай-давай! Только быстро, не отлынивай от работы! — крикнула она мне в спину, продолжая увлеченно спорить с мужиком.

Соколов потащил меня сквозь толпу, петляя между тележками и лотками, пока мы не нырнули в узкий, тёмный переулок за рядами. Он резко остановился и впился в меня взглядом, полным ужаса и недоумения.

— Пушкарь⁈ — выдохнул он, и голос его предательски задрожал. — Ты же… Пушкарь, я не ошибся?

Я нахмурился, придал лицу максимально злобное выражение и тихо прошипел:

— Какой я тебе, нахрен, Пушкарь, дядя? Вали отсюда, ошибся ты!

Соколов нервно дёрнулся, оглядываясь на выход из переулка.

— Выход из окружения, трясина, совместный побег, Вебер жив… — горячо зашептал он.

— Заткнись! — оборвал я предателя, шагнув ближе и схватив его за грудки. — Ты что еще за хрен с горы? Откуда ты меня знаешь? И как на меня вышел? На чекистов работаешь? Говори, падла, а не то придушу!

Соколов нервно сглотнул, его вспотевшие пальцы вцепились в мои руки, пытаясь ослабить хватку, но тщетно.

— Я… я действительно тебя не знаю… Но не чекист, я свой! — зашептал он, часто моргая. — Я знаю Максима Константиновича… Вебера… Это он тебя увидел…

— Кто увидел? — рыкнул я, тряхнув предателя.

— Вебер! — выдохнул Соколов. — Он выглянул в окно… на рынок… Из дома напротив… Увидел тебя за прилавком, узнал.

Я слегка ослабил хватку, но не отпустил его воротник.

— А ты кто такой?

— Я… я тоже его человек, — затараторил Соколов. — Я тоже в группе. Именно я доставал в комендатуре чистые бланки, новые печати и пароли на пропуска.

Я кивнул, делая вид, что перевариваю информацию.

— Так вот ты какой, северный олень, — протянул я, немного смягчая тон, но всё ещё изображая настороженность.

— Какой олень? — округлил глаза Соколов, не понимая о чём это я.

— Ты — олень! — усмехнулся я, отпуская пиджак ублюдка. — Барон упоминал, что у него в комендатуре есть свой человек. Но я с тобой ни разу не пересекался. Соколов жадно глотнул воздуха, протирая шею:

— Да, мы с тобой не встречались — Вебер не хотел, чтобы меня знали в лицо.

— Ладно, допустим, — сказал я, внимательно глядя ему в глаза. — Раз ты его человек… А где сейчас сам Барон?

Соколов нервно поправил кепку, его руки всё ещё мелко дрожали.

— Барон здесь, — прошептал он, ткнув пальцем в сторону рыночной площади. — Прямо напротив рынка, в доме на втором этаже. Пошли, вам надо увидеться.

Я кивнул, отпуская воротник урода.

— Веди, — коротко бросил я. — Только предупреждаю… — Я демонстративно вытащил из кармана ТТ и передёрнул затвор. — Если что не так — первым ляжешь!

— Нет-нет! — закивал Соколов, лихорадочно вытирая ладонью пот со лба. — Всё чисто!

Мы вышли из переулка, стараясь не привлекать внимания. Соколов шел впереди, сгорбившись и пряча лицо в поднятый воротник. Я держался чуть поодаль, изображая случайного прохожего, но правая рука лежала в кармане пиджака, сжимая рифлёную рукоять «ТТ».

Дом оказался старой дореволюционной постройки, с толстыми стенами и высоченными потолками. Мы поднялись на второй этаж. Соколов остановился перед дверью и постучал особым образом. Затем сам же открыл замок и жестом пригласил меня внутрь.

В квартире было темно — окна закрыты плотными бархатными шторами. Воздух был густым, тяжелым — в нос ударил резкий запах карболки. В глубине комнаты, в старом кожаном кресле, сидел Вебер. Он выглядел скверно. Лицо осунулось, покрылось серой бледностью, губы пересохли и потрескались.

Левая рука была перебинтована и прижата к груди косынкой — бинты уже успели пропитаться темными бурыми пятнами. Но глаза… Глаза у барона горели тем же хищным огнем, что и раньше. Он был ранен, измотан, загнан в угол, но не сломлен. Да, таких противников невозможно сломить, их можно только уничтожить.

Увидев меня, Вебер замер. Его пальцы, лежавшие на коленях рядом с «Вальтером», едва заметно напряглись.

— Точно Пушкарь… — тихо произнес

— Уцелел, Максим Константинович, — ответил я. — Я думал, что вас вместе со всеми… того…

Вебер усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной.

— Меня сложнее убить, чем тебе кажется, Пушкарь. Садись.

Я отодвинул стул и сел напротив его кресла. Соколов юркнул на кухню.

— Как выбрался? — спросил Вебер, не сводя с меня тяжелого, оценивающего взгляда. — После перестрелки? Там оцепили весь квартал.

— Повезло, — неопределённо пожал я плечами. — А что вообще произошло?

— Айболит… — ответил гауптманн. — Он нашёл моё золото в тайнике… Жадная уголовная тварь! Вместе с Профессором они надумали меня убрать и смыться с наследством. Но убить меня им не удалось.

— Они оба сдохли? — уточнил я, хотя отлично об этом знал.

— А ты как думаешь?

— Туда им и дорога. На уголовников полагаться нельзя — подведут в самый ответственный момент.

Вебер замолчал, продолжая пронзительно сверлить меня взглядом.

— Как ты уцелел, Пушкарь? — вновь повторил он свой вопрос. — База на кожевенном заводе тоже уничтожена. Её кто-то сдал чекистам…

— Ну, да, логично, — не стал я тут же отпираться, выбрав совершенно другую тактику, — если кто-то уцелел — тот и навёл. Я бы сам так подумал. Вот только вы, Максим Константинович, до сих пор здесь, а не в подвалах НКВД.

— Ты прав, — тихо произнес он. — Если бы ты был чекистом, меня уже взяли. Прости, Пушкарь. Нервы…

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Ситуация сложилась критическая, — наконец продолжил гауптманн, немного отдышавшись. — Задание провалено, сеть уничтожена. Агенты мертвы, а я серьёзно ранен. Из всей группы остался только ты, да трусливая чернильная душонка, — он кивнул в сторону кухни, где скрылся Соколов. — Наша задача — продержаться несколько дней до взятия города войсками вермахта. Только боюсь, что без врача я не дотяну…

Я внутренне выругался, лихорадочно прикидывая варианты. Если этот говнюк сдохнет от заражения крови, моя легенда под именем «Пушкарь» пойдет лесом. Вебер мне нужен живым.

— Я пытался сам… но не смог… — тяжело дыша, продолжил гауптманн. — А этот… помощник… — Я понял, что он имеет ввиду Соколова. — Его штормит от одного вида крови… Врача мне надо, Пушкарь…

— С врачом проблема, Максим Константинович, — произнес я твердо, поднимаясь со стула. — В городе такой шухер стоит… Но рану действительно надо чистить. И пулю доставать. Если разрешите, я могу попробовать.

— Ты? Артиллерист? — Вебер скептически усмехнулся. — Не смеши меня… Хотя… — тихо произнес он, и в его голосе послышалось раздумье. — В болоте, когда мы с Дороховым шли… Костюк, да? Я видел. Как рану ему чистил, как порох жег… — Вебер сделал паузу, тяжело сглотнув. Он снова посмотрел мне в глаза, и на этот раз в его взгляде не было прежнего скепсиса. — Ладно… Попробуй. Хуже всё равно не станет.

— Соколов! — позвал я. — Спирт есть или водка? Еще кипяток нужен. Чистые тряпки… Живо!

Появившийся в дверях Соколов кивнул и снова юркнул на кухню, а я подошел к креслу.

— Терпеть придется, барон, — тихо произнес я. — Будет больно. Но если хотите дожить до прихода немцев — придётся потерпеть.

Гауптманн лишь стиснул зубы и кивнул. Я начал осторожно развязывать старую повязку — бинты намертво прилипли к краям раны, так что пришлось повозиться, чтобы от них избавиться. Когда я снял верхний слой, в нос ударил тяжелый, сладковатый запах начинающегося воспаления. Кровотечения уже не было, рана затянулась коркой, но ткани вокруг багрово вспухли, а из глубины сочилась мутная желтоватая жидкость.

Соколов вернулся, неся таз с кипятком, бутылку спирта, кухонный нож с тонким лезвием.

— Придется резать, герр гауптманн, — сообщил я немцу. — Пуля ушла глубоко, и сама не выйдет.

— Давай уже, не тяни! — произнёс Вебер и зажмурился.

Глава 21

Я внимательно осмотрел рану: входное отверстие было небольшим, края — рваные и воспалённые. Вспухшие ткани вокруг раны стали неестественно горячими и плотными на ощупь. Из отверстия сочилась мутная желтоватая жидкость — гной, смешанный с сукровицей.

Кожа по краям раны лоснилась, сильно натянутая воспалением. Пуля ушла глубоко — через неповреждённые ткани её не нащупать.

Я выпрямился и повернулся к Соколову, который стоял в дверях кухни, бледный и перепуганный.

— Слушай меня внимательно, — произнёс я. — Мне нужно еще несколько вещей…

Соколов кивнул, судорожно сглотывая слюну.

— Первое: перекись, если есть, либо соль обычная, поваренная, либо марганцовка. Второе — стрептоцид. Белый такой порошок в таблетках или в баночке.

Соколов замер, моргая.

— Стреп… что?

— Стрептоцид! — повторил я терпеливо. — Белый порошок. В аптечке должен быть. Есть здесь аптечка?

— Кажется… кажется, есть… — забормотал Соколов. — Я сейчас!

— Вот и принеси. И ещё — пинцет, чтобы пулю из раны вытащить можно было.

Соколов растерянно посмотрел на свои руки.

— Пинцет… Щипцы… Не знаю… Может, ножницы маленькие принести? Или…

— Ладно, неважно, — махнул я рукой. — Тащи всё, что есть! Разберёмся по ходу пьесы. И давай быстрее!

Соколов кивнул и вылетел из комнаты, едва не споткнувшись о порог.

Я повернулся к Веберу. Гауптманн смотрел на меня тяжёлым, оценивающим взглядом, и на этот раз в его взгляде не было прежнего скепсиса. Я поискал глазами что-нибудь, что он мог бы закусить зубами. Нашёл на столе чистое полотенце, что притащил Соколов, и скрутил его в плотный жгут.

— Закусишь, как начнем…

Вебер взял полотенце и положил себе на колени.

— Хорошо.

Соколов вернулся минут через пять, запыхавшийся, с красными пятнами на щеках. Он принёс солонку с крупной солью, маленькую жестяную баночку с белым порошком и… маленькие узкие плоскогубцы с длинными тонкими губками.

— Стрептоцид нашёл… — пропыхтел Соколов, выставляя всё на стол. — И плоскогубцы… в ящичке с инструментами нашлись… Перекиси нет, как и марганцовки.

— Сойдёт, — кивнул я, беря плоскогубцы в руку и проверяя, как они смыкаются. Узкие губки — то, что нужно: войдут в раневой канал и ухватят скользкий свинец.

— Молодец. А теперь иди и как следует все это прокипяти. — И я всучил ему нож и плоскогубцы. И еще прокипяти полотенце!

— Опустишь эти лоскуты в таз с крутым кипятком, — распорядился я, протягивая лоскуты предателю. — Пусть проварятся пару минут — это хоть как-то заменит стерилизацию. — Затем достанешь, дашь ему немного остыть и тщательно выжмешь. Для впитывания крови нужна сухая… Но ждать, пока она высохнет, некогда — чуть влажная тоже пойдет. Только хорошо отожми! И руки спиртом протри!

Соколов хотел было возразить, но, встретив мой взгляд, лишь кивнул и юркнул в коридор.

Я налил в кружку спирт и протянул Веберу.

— Пейте, герр Вебер. Залпом. И не морщитесь — сейчас это лучшее обезболивающее, которое у нас есть.

Гауптманн взял кружку, понюхал — и одним движением опрокинул в рот. Сглотнул, поморщился, и по его щекам разлился болезненный румянец.

— Добавки дам перед самой операцией, — предупредил я. — Пусть эта доза немного подействует.

Он кивнул, а я снял пиджак и засучил рукава рубахи. Руки я заблаговременно помыл, а сейчас тщательно обработал спиртом.

— Придётся расширить вход, — сообщил я немцу, — иначе пулю не достанем. Но сначала подготовим всё необходимое.

Поскольку ни перекиси, ни марганцовки здесь не было, я быстро приготовил тёплый солевой раствор — насыпал в кружку с кипятком пару щедрых ложек соли, размешал до растворения и остудил до терпимой температуры. Пока я готовил раствор, Соколов прокипятил мои «хирургические инструменты» и принёс их назад, вместе с отжатыми стерилизованными лоскутами ткани.

Я налил Веберу еще спирта, дождался, когда он его осилит, и приступил к ране. Для начала я решил основательно промыть раневой канал, вымывая из него сгустки крови, остатки омертвевших тканей и мелкие инородные частицы. Вебер дёрнулся, когда я прикоснулся к ране, но сжал в зубах жгут и не издал ни звука.

Я взял в руки нож, перехватывая его поудобнее. Вебер зажмурился, а я аккуратно рассёк края раны, расширяя вход. Ткани поддавались с неприятным влажным чавканьем, попутно я осторожно старался отделить уже омертвевшие куски плоти. Кровь потекла опять — тёмная, густая, почти чёрная.

Я тут же взял прокипячённый лоскут и аккуратно прижал его к ране, промакивая выступившую кровь. Затем я обильно полил раневой канал солевым раствором, вымывая из него грязь. Вебер дёрнулся, но сжал зубы на полотенце и не издал ни звука.

Когда рана стала относительно чистой, я осторожно ввёл лезвие ножа в расширенный раневой канал. Ткани были рыхлыми, отёкшими, горячими. Глубже, под слоем отёкшей плоти, я наткнулся на что-то твёрдое. Вот она — пуля! Я отложил нож, взял стерильные плоскогубцы и ввёл их узкие губки в рану. Нащупав пулю кончиком инструмента, я аккуратно раздвинул мышечные волокна, крепко ухватив край деформированной пули.

— Сейчас вытащу, — предупредил я. — Будет больно. Держитесь, герр Вебер.

Немец кивнул и судорожно вгрызся зубами в свёрнутое полотенце. Я потянул. Пуля не поддавалась — застряла в мышечных волокнах, зажатая поврежденной и опухшей плотью. Пришлось слегка провернуть плоскогубцы, расширяя путь, и резко потянуть на себя.

Вебер выгнулся дугой, из его горла вырвался глухой сдавленный хрип. Я вынул плоскогубцы из раны вместе с зажатой пулей. Расплющенный свинцовый «грибок», покрытый тёмной свернувшейся кровью, оказался у меня в руках. Тело барона обмякло — и я на секунду подумал, что он потерял сознание.

Но нет — Вебер открыл глаза, тяжело и хрипло дыша. Лицо — белое, как полотно, лоб покрыт крупными каплями липкого пота. Но взгляд — ясный.

— Вот, — произнёс я, показывая ему пулю. — Достал.

Гауптманн усмехнулся — криво и болезненно:

— Спасибо… Пушкарь…

Я бросил пулю на стол. Затем снова обильно промыл рану тёплым солевым раствором, вымывая остатки крови и мелкие частицы. Когда рана стала относительно чистой, я открыл жестяную баночку со стрептоцидом, густо присыпав им внутреннюю полость раны.

— Теперь главное, чтобы не началось нагноение, — произнёс я, сворачивая в плотный тампон чистый, прокипячённый лоскут. — Зашивать не будем — положим тампон для оттока, а сверху забинтуем.

Я аккуратно вложил тампон в рану, затем начал бинтовать. Вебер лежал в кресле, тяжело дыша. Глаза закрыты. Лицо — серое, землистое. Но, стоит признать, держался он молодцом.

— Рана серьёзная, Максим Константинович, — произнёс я, закончив бинтовать. — Сейчас я её обработал, как мог. Но воспаление уже пошло — это плохо. В ближайшие сутки-двое будет видно, возьмёт верх организм или зараза.

— Хрен ей, этой заразе, а не Макс фон Вебер! — прокаркал немец, закрывая глаза.

— Повязку будем менять часто. Промывать рану… Но вам нужен настоящий врач, герр гауптманн. Я, увы, сделал всё, что мог…

Вебер медленно открыл глаза. Посмотрел на меня — долго, внимательно.

— Будем надеяться, что наши войска вскоре возьмут это чёртов город, — тихо прохрипел он. — Идти к врачу сейчас нельзя…

— Вот и я о том же, — кивнул я. — Так что молите бога, чтобы организм ваш крепким оказался.

И чтобы до прихода немцев вы дотянули.

Вебер лежал в кресле с закрытыми глазами, его грудь тяжело вздымалась. Спирт начал действовать — черты лица разгладились, дыхание стало ровнее. Я молча собирал со стола окровавленные лоскуты, использованные тампоны и грязные тряпки.

Запах в комнате стоял тяжёлый — смесь спирта, крови, пота и того сладковато-тошнотворного аромата, который издаёт воспалённая, гниющая плоть. Соколов стоял в дверях, прижавшись спиной к косяку, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его взгляде читалась смесь ужаса и какого-то болезненного восхищения.

— Убери всё это, — бросил я ему, кивнув на стол с окровавленными тряпками. — И постарайся, чтобы никаких следов. Понял?

— Сожгу в титане, — Соколов судорожно кивнул, подхватил таз с кровавой водой и рванул из комнаты. Слышно было, как он спотыкается в коридоре, роняет что-то, матерится вполголоса.

Я повернулся к Веберу. Гауптманн приоткрыл один глаз, посмотрел на меня.

— Откуда ты такой взялся, Пушкарь? — хрипло произнёс он. — Всё-то ты можешь, всё-то ты умеешь…

Я пожал плечами:

— Жизнь научила, Максим Константинович.

Барон закрыл глаза, и я подумал, что он заснул. Но через минуту Вебер снова заговорил — тихо, почти шёпотом, словно боясь растратить последние силы.

— Слушай меня, Пушкарь… Ситуация — хуже некуда. Сеть уничтожена. Остались только мы с тобой, да эта

— Есть связь, Максим Константинович, — ошарашил я Вебера. — Фичу мне удалось вытащить вместе с рацией. Что с остальными случилось — не знаю — перестрелка была жуткая.

— Что ты сказал? — Немец резко дернулся на кресле, что мне с трудом удалось его удержать. — Рация и радист уцелели?

— Уцелели, — подтвердил я, и Вебер обмяк в кресле.

— Рассказывай! — решительно потребовал он из последних сил.

— Может, отдохнёте сначала, герр Вебер? — спросил я. — Сейчас-то я от вас никуда не денусь…

— Нет… Сейчас… — выдохнул он.

Я устало уселся на табурет рядом с креслом Вебера.

— Я услышал выстрелы в саду, — начал я, глядя ему в глаза. — Но я не побежал туда, сломя голову — нужно было осмотреться… Я осторожно подобрался к кустам и увидел Профессора. Он метался между яблонь и палил из «ТТ» в белый свет, как в копеечку. Но в кого он палил, я так и не рассмотрел.

— В меня, Пушкарь… — злобно оскалился немец. — Они хотели отнять мои фамильные драгоценности… И, черт, им удалось лишить их меня! Айболита я ликвидировал, а вот Профессор…

— Он тоже мертв, Максим Константинович — я видел, как его подстрелил милицейский патруль.

— Туда ему и дорога! А как ты уцелел? Повезло, как обычно?

— Как обычно, — не стал я спорить. — Мне удалось уйти, и пошёл к базе на старом кожевенном заводе — других мест, где отсидеться, у меня не было. А нашу базу, где мы жили…

Вебер слушал, тяжело дыша. Его лицо оставалось бесстрастным, но я видел, как ходуном желваки на его лице.

— Что потом?

— Пришёл на базу, — продолжил я, подбирая слова. — К Корявому, Фиче и остальным. Думал, там отсижусь, пока вы не появитесь… Но хрен там — я только зашел, как дверь на первом этаже вынесли к чертям! Чекисты. Много. И все с автоматами.

Вебер тяжело сглотнул.

— Положили почти всех… Не знаю, может, кто еще кроме нас с Фичей уцелел… Он молодец, не растерялся, и когда буча началась — рацию в охапку, и ноги сделал. Через канализацию, по старым дренажным штольням. Отбиваться резона не было — красных нагнали столько… Рацию я тащил на своём горбу — а она тяжеленная, зараза… — Я сделал паузу, глядя на Вебера.

Немец слушал внимательно, но пока молчал.

— Максим Константинович, — тихо произнёс я, — ты же понимаешь: если бы я не побежал сразу за Фичей — там бы со всеми и остался. Других вариантов вообще не было. А так и рацию спас, и радиста.

Вебер медленно кивнул, признавая мою правоту.

— Согласен, Пушкарь, вовремя сообразил, что уходить надо… — Он поморщился от боли в плече. — А без рации…

— Вот и я так подумал, — кивнул я. — Поэтому и тащил эту гробину на себе, да и Фичу тоже, хоть он и трусом изрядным оказался…

— Зато радист хороший, — проскрипел немец. — Дальше что было? — спросил он.

— В промзоне в какой-то норе затаились, — ответил я. — Там потайных нор хватает. Сидели там сутки. Фича от страха и голода совсем раскис. Денег у нас — ноль, документов нормальных — тоже. Жратвы нет…

Я замолчал, вспоминая, как мы с Судоплатовым и Фичей придумывали это.

— На вторую ночь я понял: если мы не раздобудем деньги и жратву — сдохнем раньше, чем фрицы к Рославлю подойдут. В общем, ствол у меня имелся, патроны тоже.

Вебер приподнял бровь:

— И что? Получилось? Или опять повезло?

— Как говорится — хошь верь, а хошь проверь! Повезло, — я развёл руками. — Темно уже было — а на дороге машина легковая стоит — «ЗиС-101». Заглохла, похоже. Водитель вышел, капот открыл — ему Фича по темечку кирпичом и приложил. А того, который в салоне сидел, я пристрелил. Но главное не это — при нём портфель был. И в этом портфеле — документы. Я открыл, а там такое…

Вебер широко раскрыл глаза. Даже сквозь боль и слабость я увидел, как в них вспыхнул профессиональный интерес.

— Майор, — тихо произнёс я, — фельдъегерской службы. Вёз почту для особого отдела и штаба армии.

— Что там? — прохрипел Вебер.

— Фича, когда эти бумаги увидел, чуть в обморок не упал. Мы поняли — это наш шанс на новую жизнь, Максим Константинович. Даже если вас тоже нет в живых… Простите… В папке были приказы, дислокация войск и много чего еще… Мы срочно передали все это по рации…

— Что вы сделали? — не поверил Вебер.

— Передали сведения по рации, — повторил я. — Только жратвы от этого не прибавилось, да и место пришлось менять, чтобы не засекли. Информации было много, пришлось несколько раз на связь выходить, — «признался» я. — Командование даже благодарность нашей группе объявило…

— А про разгром группы сообщили? — выдохнул гауптманн.

— Нет, не успели, — виновато пожал я плечами. — Связь была нестабильная, сеансы короткие — передавали только самое срочное, по шифровкам. А о разгроме базы… просто не до того было, бежали как.

— Может, оно и к лучшему… — просипел немец. — А на рынке ты как оказался?

— Так жрать хотелось, герр Вебер. Вот и пришлось наняться к одной спекулянтке за еду — нарываться больше не решились, и так после убийства майора шухер по всему городу пошёл.

— Ты поразительно везучий, Пушкарь, — произнес Вебер после небольшой паузы. — Не появись ты на рынке, я бы тебя не заметил… А так у нас появился шанс… Документы действительно были такими серьёзными?

— Обижаете, Максим Константинович! Не документы — настоящая находка! Когда принесу — сами ахнете!

— Сможете сюда с Фичей пробраться? — уточнил Вебер.

— Мы-то? Да легко. Только вот рацией рисковать не хочется. Она у нас в надёжном месте спрятана.

— Вот пускай там и лежит, — распорядился Вебер. — А вас я жду вечером вместе с Фичей… и теми документами…

Я кивнул, поднимаясь с табурета, и ответил:

— Вечером будем, Максим Константинович.

Вебер тяжело кивнул, его взгляд уже уплывал в сторону — барон выдохся. Я вышел из квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь, спустился

Я свернул в первую подворотню, затем в глухой двор, путая следы и проверяя, не следит ли кто за мной. Но слежки не было — людей у Вебера действительно не осталось, кроме Соколова. Но я всё равно ещё попетлял по городу, чтобы быть в этом абсолютно уверенным.

В установленном месте меня уже ждала чёрная «эмка». Дверца приоткрылась, и я скользнул в салон.

— Поехали, — коротко бросил майор Судоплатов.

— Ну что, «Мастер огня», докладывай. Как прошла операция по установлению контакта?

Я выдохнул, откидываясь на спинку сиденья.

— Контакт установлен, товарищ майор государственной безопасности.

Глава 22

«Эмка» плавно тронулась с места, и я откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как из меня постепенно выходит напряжение последних часов. Руки всё ещё мелко подрагивали — сказывалась «операция» по извлечению пули из Вебера. Да и вообще, день выдался на редкость насыщенным: рынок, встреча с Соколовым, квартира гауптманна, эта чёртова пуля, запах гниющей плоти и спирта…

Судоплатов сидел рядом, молча покуривая и глядя в окно.

— Ну что, «Мастер огня», — произнёс он наконец, не отрывая взгляда от окна, — делись впечатлениями. Как наш раненый барон?

— Плохо, товарищ майор государственной безопасности, — честно ответил я. — Рана серьёзная. Воспаление уже пошло. Я, конечно, почистил, пулю достал, стрептоцидом присыпал, тампон положил… Но без нормального врача даже не знаю… Дотянет он до прихода немцев или нет.

— А нам он нужен живым, Коля. Живым и вменяемым, чтобы представить тебя своему начальству, как верного Пушкаря. Понимаешь?

— Понимаю, товарищ майор.

— Вот и хорошо. — Он повернулся ко мне. — Так говоришь, он тебе поверил?

Я коротко пересказал всё, что со мной произошло в квартире. Судоплатов слушал внимательно, не перебивая. Только изредка кивал. Когда я закончил, он долго молчал.

— Неплохо, — произнёс он наконец. — Очень неплохо! Значит, версию про майора фельдъегерской службы он слопал, и не подавился?

— Еще как слопал, товарищ майор госбезопасности! Даже в таком состоянии с трудом удержался, чтобы от радости не сплясать, — усмехнулся я. — Он-то думал, что для него всё кончено с этим провалом сети — а тут такая удача! Он же теперь думает, что я ему не только рацию спас, но и ценнейшую информацию в Абвер передал. Есть, чем задницу прикрыть перед начальством.

— Вот именно, — кивнул Судоплатов. — И помог ему в этом именно ты. Так что доверие к тебе со стороны Вебера должно быть полным.

— Да так и есть, Павел Анатольевич. Ему-то сейчас и положиться не на кого.

«Эмка» затормозила у знакомого мне здания. Мы вышли из машины, поднялись по широкой лестнице на второй этаж и вошли в кабинет Иванова. Подполковник уже ждал нас — сидел за столом, заваленным папками.

— Андрей Ильич, — произнёс Судоплатов, садясь на свободный стул, — наш «Мастер огня» установил контакт. Вебер ждёт вечером Фичу и документы.

Иванов медленно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть усталость, и кивнул.

— Понятно. Тогда не будем терять времени. — Он потянулся к сейфу, стоявшему в углу кабинета, и набрал код. Дверца щёлкнула, и подполковник достал оттуда плотный кожаный портфель. — Вот, Николай. Твои «документы майора».

Он положил портфель на стол и открыл его. Внутри — толстая папка с бумагами, несколько карт, сложенных вчетверо, и небольшая дерматиновая обложка с удостоверением.

— Смотри, — Иванов подвинул портфель ко мне.

Я внимательно просмотрел документы. С первого взгляда было видно, что они настоящие. Я посмотрел еще и карты, всё выглядело абсолютно правдоподобно. Как и удостоверение майора фельдъегерской службы.

— Комар носа не подточит! — кивнул я, собирая бумаги в портфель.

— Вот и отлично. — Судоплатов кивнул и повернулся к Иванову. — Андрей Ильич, радист где?

— Рядом, — ответил подполковник. — Ждёт.

— Распорядись, чтобы привели, — попросил Судоплатов.

Иванов вышел из кабинета, а я остался вдвоём с майором госбезопасности. Через минуту Иванов вернулся, а еще через пять минут привели Фичу. Радист выглядел скверно. Худое лицо осунулось, под глазами залегли синие тени, руки мелко подрагивали. На нём была гражданская одежда — поношенный пиджак и мятые серые брюки.

— Ну что, Фича, — произнёс Судоплатов, глядя на радиста тем самым холодным взглядом, от которого у меня, признаться, тоже пробежал холодок по спине, — готов искупить свою вину?

Фича нервно сглотнул, его кадык ходуном заходил на тощей шее.

— Г-готов, товарищ майор государственной безопасности, — прошептал он, и голос его предательски задрожал. — Дайте шанс — я не подведу!

— Вот и отлично. — Судоплатов кивнул и посмотрел на часы. — До вечера ещё время есть. Сейчас обедайте, отдыхайте, а вечером — за дело!

Судоплатов поднялся со стула, поправил гимнастёрку и кивнул Иванову:

— Андрей Ильич, оставляю на тебя наших агентов. Проследи, чтобы их хорошо покормили. И, желательно, чтобы никому постороннему глаза здесь не мозолили. Мало ли что…

— Сделаю, Павел Анатольевич! — Подполковник куда-то позвонил, а после тоже поднялся.

— Не прощаюсь, — произнёс Судоплатов, пожимая нам всем руки. Даже Фичу не обошел вниманием. После чего скрылся за дверью.

— Идите за мной, товарищи агенты, — произнес Иванов.

Он вывел нас из кабинета, провёл по коридору в самый его дальний конец и открыл дверь в небольшую комнату, где стоял стол с нехитрым обедом — две миски со щами, большой кусок ржаного хлеба, чайник с чаем. По стенам стояли две кровати, а стол между ними.

— Здесь вас никто не потревожит, — произнёс подполковник. — Обедайте, отдыхайте.

Иванов вышел, плотно прикрыв дверь. Щёлкнул замок. Мы остались вдвоём. Фича сразу рухнул на одну из кроватей, его руки продолжали мелко подрагивать. Он старался не смотреть мне в глаза, уткнувшись в столешницу.

— Ну что, товарищ агент, — произнёс я, садясь напротив и придвигая к себе миску с щами, — голодный?

Фича моргнул, явно не ожидая такого вопроса.

— Есть немного… — пробормотал он, и его желудок предательски заурчал в подтверждение.

— Тогда ешь, — кивнул я, поднимая ложку и зачерпывая щи. — Силы нам еще понадобятся.

Фича неуверенно потянулся к миске, зачерпнул ложку щей, попробовал. Потом ещё одну. Потом

— А ты… ты не боишься? — неожиданно спросил он. — Что я тебя сдам немцам? Я же предатель, как-никак…

Я отложил ложку и посмотрел ему прямо в глаза. Спокойно, без всякого нажима.

— Послушай, дружище, — произнёс я, — по тебе же видно, что ты не «идейный»? Если бы у тебя была возможность, ты бы к фрицам и не сунулся. Просто оказался не в том месте и не в то время… Я прав?

Фича замер, а его кадык судорожно дёрнулся. Он медленно опустил голову, и я увидел, как дрогнули его плечи.

— Откуда ты знаешь? — прошептал он.

— Не сложно догадаться, — ответил я. — Среди урков Айболита ты слишком выделялся. Типаж у тебя не тот, Фича. Ты, если и сидел, то недолго.

Фича молчал, его тонкие пальцы сжимались и разжимались на аллюминиевой ложке.

— Расскажи, — просто предложил я. — Если хочешь, конечно. Так или иначе нам с тобой скоро придётся соль вместе пудами жрать. И мне хотелось бы знать, кого мне придётся защищать в случае чего. Своих я не бросаю. Если ты, действительно, решил стать своим.

Фича поднял на меня глаза, но я молчал, давая ему время подумать.

— Я из-под Орла, — начал он тихо, почти шёпотом. — Отец мой зажиточным крестьянином был — земли вдосталь, скота, работники были — справное хозяйство. Отец мой настоящим хозяином был, — с гордостью, которую не вытравили даже пробежавшие годы, произнёс он. — А потом всё рухнуло в одночасье… — Он замолчал, глядя в пустую миску. — Батька мой к белым подался, думал, что всё можно взад вернуть.

— Да не вышло у него — Советская власть крепко за свои завоевания стояла, — кивнул я.

— Когда стало ясно, что всё пропало и возврата к прошлой жизни не будет, в Польшу всей семьёй ушли. Родня там у нас дальняя имелась. Там и осели. Только отец преставился вскоре. А мать… мать чахоткой заболела. Лекарства нужны были, деньги нужны были. А родня… — И он уныло махнул рукой.

Фича горько усмехнулся, и эта усмешка исказила его худое лицо.

— А дальше?

— А дальше, Пушкарь, я устроился на почту — телеграфистом. Работал за копейки. Мать умирала, а я ничего не мог сделать. И тогда… тогда я воровать начал. Поймали меня — в польскую тюрьму угодил… — Он обхватил голову руками. — В тюрьме с серьёзными людьми сошелся… Срок небольшой, а как выпустили — контрабандой стал промышлять.

— Продолжай.

— Вот тогда-то меня и приметили люди из Абвера… Предложили мать в больницу устроит, и денег на лечение… Не обманули — все так и было. А меня… меня в диверсионную школу отправили. Под Бранденбургом. Там я с Вебером и познакомился — он там наставником был. А мать умерла через три месяца… Я даже проститься не смог. — Фича поднял на меня глаза, в которых сверкнули слёзы.

— Соболезную, Фича.

— Да ладно, — отмахнулся он. — Закончил диверсионную спецшколу в тридцать седьмом, вернулся в Польшу. С теми же серьёзными людьми занялся прежним ремеслом — контрабандой. И в том же году попался на территории СССР.

— Нарочно попался?

— По заданию Вебера, — кивнул Фича. — Попался на мелочевке, должны были просто забрать товар, да оштрафовать[1], но я получил два года лагерей.

Освободился в 39-м и осел в Рославле. Айболит с Профессором были уже здесь… — Он замолчал, потом тихо добавил:

— Знаешь, что такое страх, Пушкарь? Постоянный страх. Выматывающий душу каждый день. Каждую минуту и секунду. Всё это время я жил как в кошмаре… И пообещай мне одну вещь, напарник… — хрипло попросил он. — Что если нас раскроют немцы… ты не дашь меня мучить… — Фича сглотнул. — Я… я б-боли б-боюсь… Лучше застрели!

Я кивнул.

— Обещаю. Если нас раскроют — я сам тебя застрелю. Быстро и без мучений.

Фича слабо усмехнулся.

— Спасибо, Пушкарь! Это… это больше, чем я надеялся.

— А если серьёзно, — произнёс я, — мы справимся и выживем! Настраивайся жить долго и счастливо! Только сначала фрицев победим, а всё остальное — приложится.

Мы доели щи, выпили чай. Фича уже не дрожал так сильно, его лицо выглядело спокойнее.

— А теперь слушай меня внимательно, старичок, — произнёс я, отодвигая пустую миску. — Когда войдём к Веберу, держи себя естественно. Не суетись, не заикайся. Ты — уставший, напуганный, но живой радист, которому чудом удалось спастись от красных вместе с рацией и ценными документами. Понял?

— Понял, — кивнул он, и голос его уже звучал увереннее.

— И ещё. Вебер ранен. Довольно тяжело. Я ему вчера пулю из плеча доставал, ножом и пассатижами. Он сейчас не в форме, но это не значит, что он расслабился. Наоборот — загнанный и раненый зверь куда опаснее обычного.

Фича нервно сглотнул, но кивнул.

— Я понял, Пушкарь — постараюсь справиться.

— Вот и отлично! А теперь спать! — распорядился я.

Разбудил нас подполковник Иванов часов через пять. Так что я даже выспаться нормально успел, чего в последнее время у меня никак не получалось. Фича тоже подремал, и выглядел сейчас намного бодрее, чем при нашем разговоре. И это тоже не могло меня не порадовать.

— Портфель с документами где? — спросил я у Иванова.

— Вот. — Иванов протянул мне кожаный портфель и посмотрел на часы. — Пора выходить — машина ждёт. Рация там, где вы её и оставили.

Мы вышли из комнаты, спустились по лестнице. Вышли во двор и уселись в машину. Судоплатова на этот раз с нами не было, только подполковник. «Эмка» прокатилась по городу, свернула в какой-то узкий и тёмный переулок квартала за два от нужного адреса.

— Дальше пешком, — произнёс Иванов. — Удачи!

— К чёрту! — привычно буркнул я.

Мы вышли из машины и двинулись по улице. Фича шёл чуть позади, пригнув голову и надвинув кепку на самые глаза. До дома на Коммунистической мы

Я постучал, как договаривались, и дверь сразу открылась, словно Соколов с момента моего ухода от неё не отходил. Увидев меня, он нервно сглотнул и отступил в сторону.

— Проходите, — прошептал Соколов, отходя в сторону.

— Как он? — поинтересовался я.

— Всё еще плох, но вроде бы стало немного полегче… Температура уже не такая высокая, как вчера.

Мы зашли в квартиру, Соколов запер за нами дверь. Пока он возился я прошел в комнату, но Вебера там не нашёл. Гауптманн лежал на кровати в спальне, и вид у него действительно стал получше. Хотя до нормального состояния он так и не дотягивал.

— Пушкарь… — слабым голосом произнёс Вебер, приоткрыв глаза. — Вернулся.

— Вернулся, Максим Константинович, — ответил я, подходя ближе. — Как самочувствие?

— Дерьмовое, — поморщился немец, — но какое-то облегчение всё-таки наступило.

— Хорошо, — кивнул я. — Немного попозже посмотрим вашу рану. Я хоть и не доктор, но ухудшение состояния замечу.

— И Фичу привёл? — поинтересовался барон.

— Я здесь, герр гауптманн, — ответил радист, вошедший в комнату. — И рация цела, и шифры…

— Хоть что-то хорошее… — произнёс Вебер, откидываясь на подушку и облегчённо вздыхая. — Значит, не всё еще потеряно… — Он помолчал, переводя взгляд с меня на Фичу и обратно. — Хвалю за службу! Буду ходатайствовать перед командованием о вашем награждении.

Фича чуть заметно выдохнул — казалось, у него камень с души свалился. Вебер вновь закрыл глаза — было заметно, что даже такой короткий разговор его утомил. Но он собрался с силами и снова посмотрел на нас.

— Слушайте меня внимательно, — произнёс он твёрдо. — Стоит признать, что ситуация сложилась критическая. Группа практически уничтожена, как и вся материальная часть. Не вижу смысла это скрывать. В ближайшее время вы должны выйти на связь и доложить о ситуации. Командование должно знать, что я жив, и что мы продолжаем…

[1]В 1930–1940-х годах на советско-польской границе за мелкую контрабанду формально полагался административный штраф и конфискация товара — мелкий провоз товаров без тайников относился к «простой контрабанде» (ст. 83 УК РСФСР). Однако на практике из-за жесткой политической обстановки мелкий контрабандист почти гарантированно получал срок. Несмотря на «мягкость» закона о мелком промысле, в 1930-е годы граница с Польшей считалась в СССР «горячей точкой». Любое нелегальное пересечение границы (даже ради мешка сахарина) силовики трактовали через призму шпионажа и политики:

Статья за нелегальный переход границы: Контрабандиста ловили не на таможне, а в пограничной зоне («зеленая граница»). Автоматически включалась статья 84 УК РСФСР за незаконный въезд в СССР. За это давали до 3 лет лишения свободы.

Обвинение в шпионаже (ст. 58−6): НКВД рассматривал Польшу как главного вероятного военного противника. Обычного мелкого контрабандиста, перешедшего границу, часто заставляли признаться в том, что он «польский шпион» или переносит записки для подполья. Политическая 58-я статья означала от 10 лет лагерей до расстрела.

Глава 23

Вебер тяжело приподнялся на локте здоровой руки, его взгляд, несмотря на слабость, оставался цепким.

— Портфель фельдъегеря, Пушкарь. Давай его сюда.

Я кивнул Фиче, и тот, суетливо сгоняв в прихожую, притащил потёртый кожаный портфель. Радист передал его мне, а я, в свою очередь, положил его на одеяло гауптманну.

Вебер тут же, не обращая внимания на боль в плече, щёлкнул защёлками. Его пальцы здоровой руки выдернули из портфеля стопку бумаг — он бегло просмотрел первую страницу, потом вторую, и в его мутных больных глазах вспыхнул тот самый хищный огонёк, который я уже видел не раз. Барон поверил, что бумаги настоящие.

— Идите, — коротко бросил он, не поднимая головы. — Если понадобитесь позову.

Я незаметно кивнул Фиче, и мы с радистом, не говоря ни слова, вышли из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

— Пойдём на кухню, — тихо бросил я Фиче, — перетрём с фраерком.

Фича послушно кивнул. Мы прошли по небольшому коридору и оказались на кухне. Соколов сидел на табурете у плиты, сгорбившись и обхватив голову руками. Услышав наши шаги, он дёрнулся и поднял голову. Его глаза — испуганные, бегающие — метнулись с меня на Фичу и обратно.

— Ну что? — хрипло спросил он, сглатывая. — Что он сказал?

— Документы изучает, которые мы притащили. Просил не беспокоить.

— Слушайте… — Соколов понизил голос до шёпота. — Вы сами что обо всём этом думаете? Скоро немцы город возьмут? — Он нервно провёл ладонью по лицу, и я заметил, что его пальцы дрожат. — Нас всех ищут… а что если найдут до того, как…

— Слышь, дружочек, — произнёс я наконец, когда Соколов выдохся и снова обхватил голову руками, — заканчивал бы ты ныть?

Соколов поднял на меня глаза.

— Я не ною, Пушкарь, — огрызнулся он, но получилось у него как-то слабовато. — Я просто… я просто пытаюсь трезво оценивать ситуацию. Ты же сам понимаешь…

— А я тебе вот что скажу, — перебил я Соколова, — ситуацию ты оцениваешь правильно. Только реакция у тебя неправильная.

— Немцы зайдут в город со дня на день, — произнёс я, пристально глядя ему прямо в зрачки. — Ты сам это знаешь не хуже моего. Так что заткни хлебальник, и не паникуй — и всё будет замечательно! Понял?

Соколов медленно кивнул, его плечи опустились, и в глазах появилась покорность — он, наконец, окончательно осознал, что выбора у него больше нет.

— Я… я понял, Пушкарь, — тихо произнёс он. — Больше не буду.

— Вот и здорово! — произнёс я. — А теперь встань, умойся холодной водой и угости нас с Фичей чаем. Или что там у тебя в хозяйстве имеется?

Соколов послушно кивнул, поднялся с табурета и побрёл к рукомойнику.

Шум падающей в жестяную раковину воды показался мне оглушительным — Соколов плескал ледяной водой себе в лицо, словно пытаясь смыть животный страх, ставший его постоянным спутником.

Я прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за ним. Соколов вытер лицо несвежим кухонным полотенцем и повернулся к нам.

— Ну, успокоился? — бросил я ему, кивнув на плиту. — Чайник ставь. И пожрать чё-нить здесь имеется? Как-то же вы с Бароном здесь куковали?

Соколов послушно кивнул

— Тебя как зовут, старичок? — лениво поинтересовался я. — Как-то познакомиться возможности не было. — Я — Пушкарь, это — Фича, — указал я на радиста. А ты кто? — Я-то и без этого знал, как его зовут, но надо было «официально» познакомиться.

— Виктор, — произнёс Соколов. — Э-э-э… Штемпель… Псевдоним…

— Прикольное у тебя погоняло, Штемпель, — оживился Фича, имеющий небольшой опыт топтания зоны.

— Всё по делу, Фича, Штемпель ничуть не хуже Пушкаря. Кто на что учился… — И я многозначительно хохотнул.

Соколов, словно стараясь загладить свою вину за недавнюю истерику, засуетился у плиты с удвоенной энергией. Вскоре на обшарпанном кухонном столе, покрытом выцветшей клеёнкой в мелкий цветочек, появились нехитрые, но вполне сытные яства: пара банок тушёнки, нарезанный толстыми ломтями чёрный хлеб, кусок копчёной колбасы и даже банка сгущёнки.

— Еды хватит, чтобы пересидеть несколько дней, — сообщил Штемпель. — Если, конечно, не шиковать, — буркнул он, разливая по кружкам крепкий, тёмный чай, — недели на полторы растянуть можно. — Продукты я заранее припас, на вот такой чёрный день. Так что голодать не будем.

Мы с Фичей дружно принялись за еду. Радист ел жадно, но старался не чавкать, время от времени косясь на меня. Я тоже не стеснялся, уплетая жратву за обе щеки. С момента нашего обеда у Соколова уже прошло несколько часов, а пузо, как известно, старого добра не помнит.

Не успели мы допить чай и стряхнуть крошки со стола, как из комнаты Вебера донёсся его голос — хриплый, ослабевший, но по-прежнему властный и не терпящий возражений:

— Пушкарь! Фича! Ко мне.

Я переглянулся с радистом и кивнул ему на дверь. Мы вошли в полутёмную спальню. Вебер сидел, прислонившись к изголовью кровати. В здоровой руке он держал исписанный простым карандашом листок.

— Вот, — он протянул бумагу Фиче. — Набросал текст. Зашифруешь.

Фича взял листок, пробежал глазами по строчкам:

— Сделаю, герр Вебер.

— Там еще не переданные сведения из портфеля фельдъегеря, — тихо прокомментировал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Плюс доклад о разгроме нашей группы и срочная просьба о подкреплении с указанием точки встречи. Передать нужно срочно — этой же ночью. Вдруг еще успеют с поддержкой… И время выхода на связь указал… Понятно?

— Понял, герр гауптманн, — отозвался Фича, аккуратно складывая листок и пряча его в карман.

— Рацию тащить сюда, в квартиру, не будем, — отрезал Вебер, перехватив мой взгляд. — Слишком велик риск пеленгации. Чекисты сейчас прочёсывают каждый квартал, ищут любой источник сигнала. Будем работать оттуда, где она спрятана. Место надёжное?

— Вполне, Максим Константинович.

Он помолчал, тяжело дыша, а затем продолжил:

— Будьте начеку! Нас теперь слишком мало, чтобы рисковать попусту. Одна ошибка — и мы все трупы. Фича, запомни: сеанс связи — короткий. Передал-принял, свернул аппаратуру и сразу назад. Ясно?

— Ясно, — кивнул радист.

— Пушкарь, на тебе прикрытие, — Вебер посмотрел на меня. — Твоя задача — обеспечить безопасный путь туда и обратно.

— Будет сделано, Максим Константинович, — спокойно ответил я.

Мы вернулись на кухню. Штемпель ушел во вторую комнату, оставив нас одних. Фича достал из внутреннего кармана потрёпанную тетрадь с шифровальными таблицами и огрызок карандаша. Работал он долго, сосредоточенно, и я старался его не отвлекать понапрасну. — Готово, — тихо произнёс Фича, откладывая карандаш и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. — Текст зашифрован. Можно выходить на связь.

Я посмотрел на старые ходики, висевшие на стене. Стрелки показывали без четверти два.

— Выдвигаемся, — скомандовал я, поднимаясь и заглядывая в спальню Вебера. Барон спал, измотанный раной. — Штемпель! — тихо окликнул я предателя. — Мы ушли! Закройся.

— Удачи, Пушкарь… — произнёс Соколов.

— К чёрту! — привычно произнёс я, выходя за дверь.

Рославль ночью казался огромным — темнота, которую не разгонял ни один уличный фонарь — светомаскировка была строгой. Где-то вдалеке, на западе, небо периодически вспыхивало тусклыми зарницами — это била тяжёлая артиллерия. Фронт неумолимо приближался.

Мы двигались перебежками, от тени к тени, стараясь не светить на открытых пространствах, не попадаясь на глаза многочисленным патрулям. Я шёл чуть впереди, постоянно сканируя пространство — привычка, выработанная годами службы, не позволяла расслабляться ни на секунду.

Наконец мы добрались до промзоны, разрушенной бомбёжкой. Обойдя стороной часть развалин, мы забрались в один из цехов. Попетляв среди ржавых остовов станков и кирпичных завалов, мы пробрались к старому бетонному бункеру — бывшему трансформатору. Именно там, в нише за ржавым щитом, мы и спрятали рацию.

Я откинул тяжёлую, обшитую железом дверь и жестом велел Фиче заходить внутрь. Сам же остался на входе, следя за окрестностями. Радист скользнул в темноту, и через пару минут появился с рацией. Включив карманный фонарик, он быстро проверил аппаратуру.

— Всё в порядке, — произнёс Фича.

— Тогда работай, а я покараулю, — ответил я.

Фича ловко подключил антенну и щёлкнул тумблерами. Лампы тихо загудели, прогреваясь до рабочего состояния, тускло засветившись оранжевым светом в полумраке бетонной постройки. Радист быстро настроил необходимую частоту, крутя ручку рации.

— Включаюсь, — шёпотом бросил он.

— Давай! — кивнул я, продолжая наблюдать за окрестностями.

Фича начал ловко отстукивать зашифрованное накануне сообщение ключом. Тихое, ритмичное цоканье заполнило тесное пространство бункера. Дрожь в руках радиста окончательно сошла на нет — его тонкие пальцы двигались быстро и уверенно. Страх, который он еще недавно испытывал, куда-то исчез. Передача шла минут пять, не больше. Фича отбил последние знаки, послушал эфир в наушниках, затем выключил передатчик. Лампы погасли, погрузив нас в кромешную темноту.

— Приняли? — тихо спросил я.

— Приняли, — кивнул Фича, вытирая вспотевшее лицо рукавом рубахи. — Дали подтверждение приема: немцы на связи, центр Абвера шифровку принял. Сворачиваемся?

— Сворачиваемся, — согласился я. — Молодец, старичок.

Мы быстро свернули аппаратуру, уложили её обратно в нишу за ржавым щитом и задвинули тяжёлую железную дверь. Обратный путь прошёл без приключений. Город спал, затаившись в ночном мраке.

Вернувшись в квартиру, мы застали Вебера бодрствующим. Он лежал на той же кровати, что-то записывая в блокнот. Услышав наши шаги, он поднял голову. Лицо его уже не было землисто-серым, как в нашу первую встречу — я увидел даже некое подобие здорового румянца на его лице.

— Отработали? — спросил он.

— Да, герр

Вебер довольно кивнул.

— Отлично! — Он слегка прикоснулся к раненому плечу и болезненно поморщился. — И чувствую я себя не в пример вчерашнему.

— Рад за вас, Максим Константинович, — произнёс я, придвигая стул ближе к кровати. — Но «чувствую себя не в пример лучше» и «здоровая рана» — это, как говорится, две большие разницы. Разрешите взглянуть? Рана требует внимания, особенно после такой… экзотической хирургии с таким криворуким хирургом.

Вебер усмехнулся, криво дёрнув уголком рта, но кивнул. Я аккуратно разматывал бинты, стараясь не тянуть присохшую к краям ткань. Когда повязка была снята, я внимательно осмотрел плечо. Моя «варварская» операция, проведённая с помощью ножа, плоскогубцев, солёной воды и стрептоцида, дала отличный результат. Воспаление спало. Если вчера края раны были багровыми, опухшими и сочились гноем, то сейчас они выглядели гораздо лучше. Не было того зловещего багрового отёка, который грозил сепсисом. Сама рана представляла собой глубокий, но уже подсыхающий канал, из которого лишь немного сочилась вполне себе чистая от гноя сукровица.

— Неплохо, — констатировал я, приступая к перевязке. — Заживает, — накладывая свежую повязку, сообщил я. — На первый взгляд вы вне опасности. Но руку беречь: никаких резких движений!

— Я и не собираюсь геройствовать, Пушкарь, — тихо ответил Вебер. — Ты сделал больше, чем я мог ожидать. Много больше…

— Не стоит благодарностей, Максим Константинович, — кивнул я, поднимаясь со стула. — Отдыхайте, вам нужно набираться сил.

Вебер кивнул и закрыл глаза, расслабленно откидываясь на подушку. Я вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь.

— Ну что? — Едва я появился на кухне, ко мне кинулся Соколов. — Как он?

Этот гад, как никто другой понимал, что без живого Вебера ему придётся туго при взятии города войсками вермахта. Поверят нам на слово или нет — это бабка надвое сказала. И если Фича был у фрицев «на карандаше», как закончивший диверсионную школу, то мы с Соколовым… Ну, сами понимаете.

— Лучше, — ответил я, усаживаясь за стол. — Похоже, по самому краю прошел. Выдыхай, Штемпель — будет жить наш гауптманн! — И я криво ухмыльнулся.

— А то вы не понимаете, что с нами будет, если он того… — неожиданно в ответ на мою ухмылку, взвился предатель, повторив мои мысли практически слово в слово.

— Понимаем, — не стал я с ним спорить, — но всё будет тип-топ, Штемпель! Расслабься — тебя же сейчас никто никуда не гонит. Сиди себе на жопе ровно, да вари барону супчики — ему выздоравливать надо. А мы с Фичей сделаем всё пучком! И Рейх нас не забудет и обязательно поощрит. Даже тебя поощрит, Штемпель! Следующей ночью очередной сеанс связи, на нем получим дальнейшие указания. А сейчас давай пожрём уже, и в люлю — мы с Фичей вымотались до невменяемого состояния.

— Да, пожрать бы и поспать, — радист демонстративно зевнул, выражая полное согласие с моей позицией.

— Так что, Штемпель, всё, что есть в печи, всё на стол мечи! — И я в предвкушении еды потер ладони друг о дружку. — А налей нам с устатку по стописят для улучшения сна, — распорядился я.

— Так Вебер пить запретил, — косясь на закрытую дверь, прошептал Соколов.

— Ну так мы ему не скажем, — широко улыбнувшись, так же тихо прошептал я. — Давай уже, Штемпель, метнись кабанчиком!

Соколов юркнул в кладовку, откуда через минуту вернулся с большой запылённой бутылкой, почти полной какой-то зеленой настойки. На столе появились три гранёных стакана.

— Где разжился такой бурдой? — подозрительно прищурившись, спросил я, понюхав содержимое открытой бутылки. Пахло чем-то терпким, горьковатым, с нотками полыни и мёда.

— Да хозяйка оставила, — замялся Штемпель, — когда она в эвакуацию сорвалась. Сказала, что от бессонницы и от нервов хорошо помогает. Сам-то я не пью почти… Ну, разве что немного… от нервов…

— Ну, за нервы в нашем случае — это самое оно, — кивнул я, поднимая услужливо наполненный предателем стакан. — А мы все целы-здоровы, да в шоколаде чтобы при немцах были!

Радист молча чокнулся со мной, и мы дружно опрокинули настойку в глотки.

Глотку обожгло — знатная вещь оказалась, крепкая, но пьётся мягко, с приятной горчинкой. По телу тут же разлилось тёплое, расслабляющее тепло.

— Хороша, зараза! Уважил, Штемпель, — криво усмехнулся я, закусывая куском копчёной колбасы. — Знатно согревает! И сразу в сон потянуло…

— Я ж говорил — от нервов и для сна, — Соколов довольно ухмыльнулся, заметно повеселев после выпитого.

— Наливай еще по одной! — дал я отмашку.

Мы ещё немного посидели, молча жуя и изредка переглядываясь. Напряжение, висевшее в воздухе, постепенно отступало, уступая место тяжёлой, ватной усталости. Да и настоечка, похоже, действительно успокаивала нервишки. Фича зевнул во весь рот, потёр лицо ладонями и поднялся.

— Ты как хочешь, а я на боковую, Пушкарь, — заявил он. — Если сейчас не лягу — вырублюсь прямо здесь, за столом.

— Иди, старичок, — кивнул я. — Там в комнате Штемпеля я кровать видел, а я на диване в зале перекантуюсь…

Фича кивнул и побрёл из кухни, шаркая ногами. Соколов принялся молча собирать со стола, а я отправился в зал. Кожаный диван с высокой спинкой оказался жёстким, со скрипучими пружинами, которые предательски впивались в бок. Но мне было плевать на такую малость — я скинул сапоги и пиджак, после чего буквально рухнул на его скрипучую поверхность.

Сон пришёл мгновенно, тяжёлый и вязкий, как бездонная болотная трясина. И он был совершенно без сновидений, чему я был несказанно рад.

Глава 24

Сон был тяжелым и вязким, словно я тонул в болотной трясине. Настойка, которой нас угостил Штемпель, оказалась на редкость крепкой — она напрочь вышибла меня из реальности, да так основательно, что я даже не сразу понял, что происходит вокруг.

Сквозь сон я почувствовал лёгкую вибрацию, пробежавшую по дивану, на котором я лежал. А затем комната «качнулась» и с потолка посыпалась мелкая пыль, и только после этого грянул взрыв. Окна в комнате задребезжали, жалобно зазвенела стеклянная посуда на кухне, а в коридоре с грохотом упала какая-то тяжелая хреновина.

Я рывком сел

И в этот момент до меня, сквозь остатки сонного дурмана, дошла простая и страшная мысль — сегодня первое августа. Именно сегодня Гудериан должен был начать своё генеральное наступление на Рославль. И он его, похоже, начал — бомбардировщики Люфтваффе основательно утюжили город, уничтожая защитников, узлы связи, склады и сея панику среди мирного населения, оставшегося здесь.

Я невольно подумал о наших ребятах из 28-й армии, которые в моем прошлом не успели отойти, попав в смертельный котел. Благодаря моим усилиям, ситуация на фронте существенно изменилась — армия Качалова была спасена. Но сам город не спасти… и он сейчас превращался в настоящий ад на земле.

Дверь в комнату, где спал Фича, распахнулась. Радист стоял в проеме, белый как полотно, в одной нижней рубахе. Его тонкие пальцы нервно подрагивали.

— Пушкарь… — хрипло выдохнул он. — Это… это оно?

— Оно, — коротко бросил я, спуская босые ноги на пол.

Из кухни, держась за косяк и постоянно оглядываясь на потолок, вылез Штемпель. Лицо предателя было перекошено, а по виску стекала струйка пота.

— Максим Константинович! — пискнул он, глядя на закрытую дверь спальни Вебера. — Это же… Это авианалёт! Нас тоже сейчас накроет!

Дверь спальни скрипнула, и на пороге появился Вебер. Гауптманн был еще бледен, левая рука на перевязи, но осанка оставалась прежней — словно кол проглотил. В его глазах, вопреки панике Соколова, не отражалось совершенно никакого страха.

— Да, бомбят… — согласно произнёс он. — Первое августа — наступление вермахта на Рославль началось.

— Герр гауптманн, — Штемпель сглотнул, его голос срывался на фальцет. — Нам срочно надо уходить!

Вебер медленно перевёл на него взгляд, холодный и тяжелый, от которого у Соколова сразу отсох язык.

— Уходить? — переспросил барон. — Куда, уходить? На улицу, где сейчас творится мясорубка?

— В бомбоубежище нам надо, герр гауптманн! — умоляюще произнес Штемпель.

Вебер сделал шаг вперед, поморщившись от боли в плече.

— Чтобы нас всех там взяли под белые рученьки? — усмехнулся он. — Никто не выходит из квартиры! Окна занавесить шторами и отойти от них подальше…

— Но… — начал было Соколов.

— Никаких «но»! — жестко оборвал его Вебер. — Всё понятно?

Он оперся здоровой рукой о спинку стула, переводя дыхание — сил у него до сих пор было мало. А бомбежка продолжалась. Где-то далеко, в районе железнодорожных тупиков, рвануло так, что пол под ногами вновь заходил ходуном.

— Понятно, Максим Константинович, — тихо ответил Фича, опускаясь на табурет.

Штемпель лишь судорожно кивнул, но было видно, что его основательно трясет от страха. Он юркнул обратно на кухню, и я услышал, как он что-то нервно бормочет себе под нос, громыхая посудой.

Я подошел к окну и чуть отодвинул край плотной шторы. Картина за окном была поистине апокалиптической. Немецкие пикирующие бомбардировщики волна за волной накрывали город. Их характерный завывающий вой перекрывал временами грохот разрывов, разрушающе действуя даже на мозг.

Из тех обрывков знаний и воспоминаний ветеранов, что сохранились в моей голове из моего прошлого времени, я знал: в первые дни августа авианалеты и артиллерийские обстрелы слились в один сплошной грохот, и бомбежки шли практически целый день с небольшими перерывами.

Сейчас я воочию убеждался в правдивости тех горьких строк. Небо было затянуто черным, маслянистым дымом, сквозь который то и дело прорезались силуэты очередных эскадрилий, заходящих на цели. Удары приходились по железнодорожному узлу, складам, узлам связи и оборонительным рубежам советских войск.

Где-то в районе вокзала рвануло так, что земля содрогнулась, а в небо взметнулся гигантский столб огня и копоти. Наш дом, стоявший на самом краю частного сектора, пока не пострадал — видимо, фрицы сосредоточились на стратегических объектах.

Но буквально в паре кварталов от нас, в стороне от рыночной площади, я увидел, как в густое облако пыли и кирпичной крошки сложилось двухэтажное каменное здание. Сначала глухо ухнуло, затем здание осело внутрь себя, сложившись, словно карточный домик. А прошедшая следом ударная волна докатилась до нас и едва не вынесла оконные стекла.

— Нам всем конец! — раздался из кухни истерический вопль Штемпеля. — Мы все сдохнем! Или нас похоронит заживо под обломками!

Я отпустил штору и быстро прошел на кухню. Соколов стоял посреди комнаты, вцепившись обеими руками в голову, а в его глазах металось безумие. Чайник на плите громко свистел, исходя паром, но предатель этого даже не замечал. Бедный Фича сидел рядом за столом, но вел себя, в отличие от Соколова, вполне достойно.

— Заткнись, Штемпель! — зло рявкнул я. Подойдя к Соколову, я резко, но не больно, хлопнул его ладонями по ушам. — Не верещи, гнида! Морду водичкой сполосни, сядь и заткнись! Не делай мне нервы — пришибу!

Штемпель вздрогнул от моего удара, но глаза его на секунду перестали бегать.

— Ты… ты с ума сошел⁈ — взвизгнул он, но голос его уже не срывался на мерзкий фальцет.

— Пасть завали и сядь! — Я повелительно указал пальцем на свободный табурет, не отводя от Штемпеля тяжелого взгляда. — Барон всё правильно сказал — на улице сейчас ад. А в бомбоубежище нам нельзя. Или ты по своим приятелям из комендатуры соскучился? Так они тебя быстро к стенке поставят! К тому же им уже и доказывать ничего не надо. Понял, дятел?

Соколов судорожно сглотнул и рухнул на табурет. Его трясло, но истерика, похоже, отступила. Как он вообще умудрялся сдаться фрицам с такой-то выдержкой? Я аккуратно снял с плиты свистящий чайник и налил всем по кружке крепкого чая, даже Соколову.

— Пей, — скомандовал я, поставив кружку перед Штемпелем. — Чаёк успокаивает нервы.

В дверном проеме кухни появился Вебер. Он внимательно посмотрел на меня, затем на успокоившегося, но все еще бледного Штемпеля, и едва заметно кивнул. В его глазах я заметил мелькнувшее одобрение. Только что я заработал от фрица еще пару баллов доверия.

— Правильно, Пушкарь, — одобрительно произнес гауптманн. — Паника — хуже любой бомбы. Налей и мне чаю…

— Идите к себе, Максим Константинович, я сейчас всё принесу, — заверил я барона.

Вебер кивнул и, прихрамывая, побрёл в свою спальню. А я остался на кухне, наблюдая, как Штемпель жадно, обжигаясь, пьёт крепкий чай. Руки

— Ну что, Виктор, — тихо произнёс я, садясь напротив предателя. — Остыл?

Соколов поднял на меня глаза — в них всё ещё плескался страх, но истерики, которая была минуту назад, в нём уже не было.

— Пушкарь… — прошептал он. — Там… там здание рухнуло. Я видел и… слышал… Прямо рядом…

— Слышал и видел, значит живой, — отрезал я. — А теперь слушай меня внимательно, Штемпель…

С улицы снова донёсся нарастающий вой моторов. Новая волна бомбардировщиков заходила на город.

— Береги нервишки — они нам всем еще пригодятся. А пока сделай чаю барону.

Штемпель послушно кивнул, его плечи наконец-то опали, и он, кажется, впервые за утро смог нормально вдохнуть. Предатель поднялся с табурета — ноги его ещё подрагивали, но взгляд уже был вполне осмысленным.

— Сейчас, Пушкарь, сейчас всё сделаю… — забормотал он, суетливо вытирая ладони о штаны. — У меня тут и хлебушек есть, и колбаска…

— Вот и хорошо, — кивнул я. — Давай, занимайся — хоть отвлечёшься немного.

Штемпель подскочил с места и засуетился с удвоенной энергией. Этим он явно хотел загладить свой недавний срыв.

Он ловко нарезал хлеб, выложил на деревянную разделочную доску пару кусков колбасы — жирной, с прослойками розового мяса и белёсого сала — и аккуратно всё это накрыл чистым полотенцем. Рядом поставил кружки с чаем для Вебера.

— Держи, Пушкарь, — протянул он мне доску. — Слушай… скажи Барону, что я… что я всё понял. Больше не буду истерить.

— Скажу. Только так и надо!

Предатель слабо усмехнулся и кивнул, а я, прихватив поднос, направился в спальню гауптманна. Дверь была прикрыта. Я приоткрыл её коленом и вошёл. Вебер сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, и что-то записывал в блокнот здоровой рукой.

Услышав мои шаги, он поднял голову — и на его бледном, ещё не оправившемся от ранения лице мелькнула тень улыбки.

— А, Пушкарь… — произнёс он хрипловатым, но уже более твёрдым голосом. — Ты вовремя. Я тут как раз думал о нас с тобой…

Я придвинул стул поближе к кровати и поставил поднос на тумбочку.

— Пейте, Максим Константинович, пока чай горячий. И перекусить есть — хлеб с колбасой.

Немец сделал осторожный глоток и зажмурился от горячего чая. Потом взял ломтик хлеба с колбасой, понюхал и отправил в рот.

Жевал барон медленно, но с видимым удовольствием человека, идущего на поправку.

— Знаешь, Пушкарь, — тихо произнёс он. — Я тут лежу и думаю. О том, как нас с тобой свела судьба.

Я молчал, давая ему высказаться. Вебер отпил ещё чаю и продолжил:

— И знаешь, что я понял, Пушкарь? — продолжил он. — Красные — они таких, как ты, не ценят. Посмотри, как они с тобой обошлись — из окружения вышел, героем оказался, а они тебя в землянку, на допрос, чуть к стенке не поставили. Разве так с героями поступают? Ну, ничего мы еще сковырнём эту красную заразу…

Я молчал, опустив голову и не собираясь его переубеждать. Но кое-что в его словах мне всё же зацепило — всё было действительно не так гладко в нашей стране. Ну, а когда оно вообще бывает гладким?

— А я, Пушкарь, я ценю умных и полезных людей. После нашей победы я сделаю так, чтобы ты был всё время при мне. Хочешь быть управляющим моим имением, Пушкарь? Мне обещали вернуть все, что забрали коммунисты. А поместье у меня большое…

— Не, герр Вебер, увольте от такой чести! — мотнул я головой. — За предложение благодарствую, только не моё это — управлять. Я в хозяйственных делах ни в зуб ногой. Такого наворочу, век расхлёбывать будете.

— Не хочешь, и ладно — найдем другое дело — чтобы по душе. Обещаю, что устрою твою жизнь и в Рейхе.

— Вот за это спасибо, Максим Константинович.

— Отлично! Теперь иди, а я полежу — мне сейчас любой разговор в тягость. Рана ноет… — Вебер закрыл глаза, откинувшись на подушку.

Я кивнул и вышел, прикрыв дверь. В небе продолжали выть моторы — очередная волна «Юнкерсов» заходила на город. Пол под нами слегка дрогнул от далёкого взрыва. Вернувшись на кухню, я молча допил остывший чай, думая о том, что у меня получилось втереться в доверие к гауптманну, что он даже решил озадачиться моим будущим в Рейхе.

День тянулся мучительно долго. Бомбёжки не прекращались ни на час — волна за волной, с небольшими перерывами, когда небо ненадолго затихало. «Юнкерсы» заходили на город с разных сторон, их характерный воющий вой, переходящий в визг при пикировании, стал каким-то фоном, неотъемлемой частью этого печального дня — первого августа.

Я дежурил у окна, глядя на город, который на моих глазах превращался в руины. В районе железнодорожного узла горело несколько составов — чёрный, маслянистый дым стоял столбом до самого вечера, и его едкая вонь, смешанная с пороховой гарью, ощущалась даже при закрытых окнах.

Где-то ближе к обеду рвануло совсем рядом — в стороне от рынка — и по стеклу в кухне пробежала длинная трещина, от угла до угла. Штемпель каждый раз дёргался при очередном взрыве, его руки мелко дрожали, но истерики больше не повторялись. Похоже, мой утренний урок пошёл ему на пользу.

Вебер спал большую часть дня, не обращая внимания на бомбёжку. Перед этим я сделал ему очередную перевязку, которую барон вытерпел молча, только желваки на скулах ходили ходуном, но он не проронил ни звука. Упрямый, гад.

К вечеру бомбёжки начали стихать — а небо над Рославлем стало багрово-оранжевым от пожаров, и в этом зловещем зареве город казался ещё более мёртвым, чем днём. После полуночи Вебер позвал меня и Фичу.

— Сегодня сеанс связи должен состояться, — произнёс он. — Нам нужно знать планы командования…

— Максим Константинович, нет никакой гарантии, что рация уцелела после бомбёжки. Могло накрыть и её. Если всё-таки уцелела — сеанс обязательно состоится.

— Согласен, — кивнул немец, — действуйте.

Я покинул спальню и вышел на кухню.

— Собирайся, старичок, — бросил я. — Надо топать к рации.

— А если её… того… — повторил Фича мои слова, сказанные Барону.

— Узнаем на месте.

Я проверил «ТТ» — магазин полный, затвор ходит мягко. Сунул пистолет за пояс,

Город, который еще вчера был относительно живым, ночью выглядел совсем иначе — мёртвым, изуродованным и пахнущим гарью. Первый квартал мы пробежали относительно спокойно. Но уже на углу Коммунистической и какой-то узкой улочки нам пришлось обходить воронку — огромную, метра три в диаметре, до половины заполненную мутной водой.

Рядом лежал перевёрнутый трамвайный вагон — его, похоже, выбросило ударной волной с рельсов, и теперь он стоял кверху колесами, словно дохлая железная букашка. Стёкла в нём были выбиты, а внутри всё еще что-то горело. Дальше — хуже: целый квартал каменных двухэтажек превратился в груду кирпичей. Из-под завалов торчали куски мебели, какие-то лохмотья, обрывки обоев. Фича побледнел ещё сильнее, но молчал, только часто-часто дышал раскрытым ртом.

— Тихо, — остановил я радиста, прижавшись к стене какого-то уцелевшего сарая.

Впереди, на перекрёстке, мелькнули силуэты — трое, с винтовками. Патруль. Мы замерли, вжавшись в шершавую деревянную стену. Патруль прошёл мимо и свернул на соседнюю улицу. Мы подождали, пока их шаги затихнут в ночи, и двинулись дальше.

Попетляв ещё некоторое время, мы наконец вышли к знакомым развалинам промзоны. Чем ближе мы к ней подходили, тем заметнее становилось, что здесь, на окраине, сегодня бомбёжки не было.

— Сюда, — тихо бросил я, ныряя в пролом в стене.

Мы пробрались сквозь старые завалы, перелезли через какую-то ржавую балку, и наконец вышли к знакомому месту — уцелевшему бетонному бункеру, бывшему трансформатору. Я толкнул тяжёлую железную дверь, и она подалась с противным скрипом.

— Заходи, — бросил я Фиче.

Радист скользнул внутрь, и я услышал, как он возится в темноте. Через минуту щёлкнул фонарик — тусклый луч выхватил из мрака ржавый щит, за которым мы прятали аппаратуру. Рация оказалась цела.

— Запускай, — бросил я, оставаясь у входа.

Фича быстро что-то отстучал, а потом замер, вслушиваясь в ответное послание. Выдернув из кармана блокнот и карандаш, он начал быстро что-то записывать. Передача шла несколько коротких минут. Потом Фича коротко отбил что-то напоследок, еще немного послушал эфир в наушниках и выключил рацию.

— Есть ответ, — тихо произнёс он. — Только надо его расшифровать.

— Действуй, — ответил я, продолжая следить за окрестностями.

Фича достал шифровальные таблицы и засел над блокнотом.

— На помощь Веберу будет выслана группа диверсантов, — наконец сообщил он. — Двенадцать человек, с воздуха. Завтра ночью. Точные координаты есть. Надо обеспечить их встречу, Пушкарь. Для этого нужно подать сигнал.

— Встретим, Фича! Обязательно встретим! — криво усмехнувшись, произнёс я. — С танцами, плясками и оркестром…

Глава 25

После сообщения Фичи, я понял, что терять время нельзя. Информацию о предстоящей заброске в наш тыл основательно подготовленной группы диверсантов нужно было срочно донести до Судоплатова.

— Фича, настраивай свою шарманку для связи с куратором. Нужно сообщить нашим…

Фича кивнул, он тоже это понял без лишних слов. Мы с Судоплатовым и Ивановым заранее обговорили экстренные каналы связи на случай, если я добуду критически важную информацию, которую нельзя передать через агентов, типа Зубова, или через обычные тайники. Время здесь играло очень важную роль.

— Сейчас передам, — сообщил радист, настраивая аппаратуру.

Лампы тихо гудели, слегка разгоняя своим тусклым светом полумрак бетонного бункера. Фича начал отстукивать ключом зашифрованное сообщение: о предстоящей выброске двенадцати диверсантах, о времени и координатах их прибытия.

Я стоял у входа, прислушиваясь к тишине ночной промзоны. Передача шла недолго. Фича, не снимая наушников, повернул ручку настройки и замер, вслушиваясь в эфир.

— Сообщение ушло, — тихо сказал он. — Ждём ответа.

Буквально через минуту он схватил карандаш и начал быстро записывать короткие группы цифр и букв. Расшифровав их, Фича поднял на меня глаза, и в его взгляде читалось настоящее облегчение.

— «Информация принята. Гостей встретим. Надеюсь так же на нашу встречу. Конец связи», — прочитал он шепотом.

Я выдохнул — Судоплатов получил мое сообщение. Значит, все пройдет как по нотам. И еще — мне нужно оказаться на месте выброски во что бы то ни стало. И, естественно, без Вебера и Соколова. Ну, с этой задачей я как-нибудь справлюсь.

— Сворачивайся, старичок, — скомандовал я. — Нам нужно возвращаться к Барону.

Обратный путь прошел без приключений. Мы с Фичей бесшумно скользили по ночному городу, петляя по дворам и проулкам, пока не оказались на Коммунистической улице. Вебер всё так же лежал на кровати, в полумраке горящей керосиновой лампой — электричество после налёта Люфтваффе еще не восстановили.

— Ну что? — хрипло спросил он, увидев нас. — Удалось связаться?

— Связались, Максим Константинович, — ответил я. — Завтра ночью воздухом прибудет группа из двенадцати человек. Нам необходимо обеспечить их встречу и подать сигналы…

— Двенадцать человек… — Вебер приподнялся на здоровом локте. — Отлично! Я сам встречу группу…

Он попытался сесть, но тут же застонал и откинулся обратно на подушки. Лицо его стало пепельно-серым, на лбу выступила холодная испарина. Рана всё ещё давала о себе знать — организм гауптманна тратил массу сил на борьбу с инфекцией. А если бы я вчера не вычистил рану, он бы точно загнулся.

— Никуда вы не пойдете, Максим Константинович! — твердо сказал я. — Вы на ногах-то еле держитесь. А до места выброски топать и топать. Свалитесь по дороге, и что с вами прикажете делать? Тогда точно провалим операцию.

Вебер стиснул зубы, а его пальцы судорожно сжали простыню. Он понимал, что я прав.

— Черт побери! — выдохнул он, закрывая глаза. — Ты прав, Пушкарь. Я буду обузой.

— Верное решение, герр Вебер! — согласился я.

— Поедешь с Фичей, — распорядился он. — Вы оба уже доказали, что на вас можно положиться!

— Понял, — кивнул я. — Только надо с местом встречи определиться — нужна карта.

Вебер кивнул в сторону стола, где лежал потертый кожаный портфель фельдъегеря — тот самый, который мы «отобрали» у «убитого майора».

— Там есть карта Генштаба красных с подходящим масштабом, — сказал Вебер.

Я достал из портфеля сложенную вчетверо карту. Расправив ее на столе при свете лампы,

— Вот, — сказал Фича. — Лесной массив в десяти километрах к юго-востоку от Рославля. Вокруг — болота и старые торфоразработки. Идеальное место для высадки десанта — глушь.

Я посмотрел на часы. Было около трех часов ночи. До рассвета оставалось всего-ничего.

— Мы должны выходить прямо сейчас, — заявил я.

Вебер нахмурился:

— Сейчас?

— Сейчас, — подтвердил я. — Под покровом темноты мы еще можем незаметно выбраться из города. Если мы пойдем завтра ночью, можем не успеть. Нам ведь нужно не просто дойти до точки, Максим Константинович. Нам нужно подготовить место высадки десанта. Развести сигнальные костры, да и проверить точку. Вдруг там есть лишние глаза? Тогда придётся решать это кардинально… Нельзя без разведки, герр Вебер! Вы же это прекрасно понимаете.

Вебер долго смотрел на меня, взвешивая и оценивая мои доводы. Затем он согласно кивнул.

— Ты мыслишь, как настоящий командир и стратег, Пушкарь. Это радует. Выходите сейчас!

— Понял, Максим Константинович, — кивнул я, аккуратно сворачивая карту и пряча её во внутренний карман пиджака.

— Мы с Фичей выдвигаемся немедленно. А вы отдыхайте, Максим Константинович, и набирайтесь сил.

— Не подведи меня, Пушкарь, — тихо произнёс Вебер.

— Сделаем всё в лучшем виде, герр гауптманн!

Я ещё раз бросил взгляд на барона — тот лежал неподвижно, только грудь тяжело вздымалась. Воспаление, похоже, всё никак не успокаивалось — я заметил, как он невольно морщится при каждом вдохе.

— Штемпель! — тихо окликнул я предателя, который тут же вынырнул из кухни. — Ты на хозяйстве остаёшься, толку от тебя всё равно никакого. И пожрать собери нам в дорогу, неохота сутки голодать.

— Понял, Пушкарь, — засуетился Соколов, убегая на кухню.

Погремев на кухне посудой и дверцами буфета, Штемпель выскочил обратно в коридор, прижимая к груди объемный холщовый вещмешок.

— Держи, — запыхавшись, прошептал он, протягивая мне увесистую ношу. — Я туда буханку черного хлеба положил, пару банок тушенки, кусок сала и пачку чаю с сахаром. Еще котелок и две кружки, — добавил он.

— Сойдет. — Я перехватил лямку вещмешка, чувствуя приятную тяжесть провизии, и перекинул его через плечо.

— Только вы это… вы возвращайтесь… с вами как-то спокойнее… — произнёс Соколов.

— Не дрейфь, Штемпель, обязательно вернёмся, — криво усмехнулся я. — Мы с Фичей пока на тот свет не собираемся.

— Так туда никто не собирается, — тяжко вздохнул предатель. — Только кто бы нас спрашивал…

— Давай, топай уже, бродяга, — толкнул я Фичу в плечо кулаком, открывая дверь.

Мы вышли из квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь. На лестничной клетке было темно и тихо — соседи, похоже, перепугались бомбёжки и сидели по своим норам или бомбоубежищам, не рискуя высовывать нос на улицу. Я быстро спустился на первый этаж и приоткрыл входную дверь, выглянул наружу.

Пустынная улица была поглощена непроглядной тьмой. Только где-то вдалеке ещё тлели пожары, отбрасывая багровое зарево на низкие облака. Рославль после ночного налёта Люфтваффе вымер: ни звука, ни огонька в окнах.

— Чисто, — шёпотом бросил я Фиче. — Идём.

Фича нервно кивнул, и мы пошли.

По городу мы двигались осторожными перебежками, стараясь держаться в тени заборов и разрушенных стен. Милицейские и армейские патрули сейчас прочёсывали город с особым рвением, и нам категорически нельзя было попасться им на глаза — если не пристрелят сразу, то на выяснение уйдет куча времени. А времени у нас как раз и не было.

Первые кварталы мы прошли относительно спокойно. Город спал — вернее, делал вид, что спит. На самом деле, после такой бомбёжки мало кто мог заснуть. Но светомаскировка была строгой, и ни в одном окне не горело ни огонька. Частые патрули мы старательно обходили стороной или тихо пережидали, затаившись в темноте.

Миновав городскую застройку, мы свернули в частный сектор. Здесь было ещё темнее — фонарей не было вообще, только лунный свет, пробивающийся сквозь разрывы в облаках, слабо освещал покосившиеся заборы и старые избы.

Мы обошли город с юга, старательно избегая дорог. Местность постепенно менялась — поля сменились редколесьем, а затем и вовсе начались сплошные болота. Не Душатинская трясина, конечно, но под ногами постоянно хлюпало, воздух стал влажным и тяжёлым, пахло тиной и гниющей растительностью. Выломав пару слег, мы продолжили путь.

— Осторожнее ступай, — предупредил я Фичу, указывая на тёмную жижу под ногами. — Иди за мной — след в след!

Радист послушно кивнул, его лицо в лунном свете казалось ещё более бледным, чем обычно.

Фича послушно шёл за мной, стараясь не отставать. Но я видел, что ему тяжело подстроиться под мой шаг — он устал.

— Держись, старичок, — подбодрил я его. — Ещё немного, и будем на месте.

Фича лишь устало кивнул. Мы долго петляли по старым торфоразработкам и лесным тропам, избегая открытых пространств.

Когда небо на востоке начало медленно светлеть, мы вышли к указанному на карте лесному массиву.

Место было действительно глухое — сплошная стена ельника и осинника, а за ней — зыбкие, поросшие камышом болота. Идеальное место для приема десанта. Фрицы знали в этом толк.

— Здесь, — тихо произнёс я, опуская слегу и оглядываясь по сторонам.

Перед нами проступили из утреннего тумана тёмные силуэты старых построек — заброшенный посёлок базы торфоразработчиков. Несколько покосившихся бараков, крытых когда-то дранкой, стояли на большой свободной от леса поляне. Их стены, сбитые из горбыля и неструганных досок, почернели от времени и бесконечных дождей, а в некоторых местах дерево уже начало превращаться в труху, покрывшись густым зелёным мхом.

А посередине этого унылого болотного пейзажа стояла деревянная полусгнившая телега. Одно колесо у неё отвалилось и лежало рядом, но вся конструкция еще как-то держалась на оставшихся трёх. Кузов телеги был перекошен, доски в нём почернели и прогнулись под весом накопившейся за годы воды, земли и прелой листвы. Эта телега — одинокая, полуразрушенная, забытая всеми — казалась каким-то странным памятником этому заброшенному посёлку, уже давно ушедшему в небытие.

Фича нервно сглотнул:

— Жуткое место, Пушкарь… Как в ночном кошмаре…

— Зато тихо, — ответил я, ободряюще хлопнув его по плечу. — И никто сюда не сунется. Давай для начала осмотримся, перекусим и начнём готовить площадку для

Мы принялись за работу. Я отправил Фичу собирать сухой валежник в глубине чащи, а сам занялся разведкой периметра, двинувшись вдоль покосившихся бараков. Посёлок торфорезов когда-то, видимо, кипел жизнью — сейчас же от него остались лишь гнилые остовы сараев, да ржавые остовы каких-то механизмов, торчащие из бурьяна, словно рёбра доисторических чудовищ.

Я методично обошёл периметр, прикидывая, где лучше разместить сигнальные костры. К югу от посёлка, там, где начиналось редколесье, я нашёл подходящую поляну — метров пятьдесят в поперечнике, поросшую низкой осокой. С трёх сторон её прикрывали старые сосны, с четвёртой — камышовая заводь болота. Идеально: с воздуха огонь будет виден отлично.

Обходя поляну, я вышел на самую окраину посёлка, где гнилые бараки сменялись совсем уж развалившимися постройками — в одной из которых я опознал большой навес для столовой под открытым небом. И тут меня ждал приятный сюрприз. Из-под груды камней, поросшей мхом, пробивался тонкий ручеёк.

Вода в нём была на удивление чистая — прозрачная, холодная, без той тошнотворной вони, которой несло от болота. Ручей петлял между корявыми корнями старой ольхи и терялся где-то в камышах, но вода бежала живая, не стоячая. Я присел на корточки, зачерпнул ладонью и жадно глотнул. Холодная, с металлической ноткой — самое то после ночного перехода по болотам.

— Фича! — тихо позвал я радиста. — Сюда иди! Глянь, — кивнул я на ручей, когда он появился рядом с охапкой хвороста, — чистейшая вода. Можно и попить, и котелок набрать.

Фича бросил валежник и рухнул на колени у ручья, жадно припав губами к воде. Я же набрал воды в котелок и предложил Фиче пожрать.

— Давай, Пушкарь, я — за обеими руками! — оживился напарник.

Я усмехнулся, скинул вещмешок на землю и развязал лямку. Внутри, как и обещал Штемпель, обнаружились буханка чёрного хлеба — плотная, с небольшой кислинкой, коснувшейся моего обоняния, две банки тушёнки, добрый шмат сала, завернутый в промасленную бумагу, небольшая пачка чая и кусок сахара в отдельном узелке.

Не бог весть что, но для лесного перекуса — самое оно. Но для начала нужен хотя бы небольшой костерок. Я выбрал место для костра — под старой сосной, в тени её раскидистых ветвей. В удобной ложбинке, защищённой от ветра, я выкопал ножом неглубокую ямку, выложил её плоскими камнями, найденными тут же, и аккуратно сложил из сухого хвороста маленький шалашик. Спичка чиркнула — сухой мох вспыхнул мгновенно, огонь перекинулся на ветки, и вскоре в ямке весело затрещал небольшой, но уютный огонёк.

Дым, как я и рассчитывал, почти не поднимался — сосновые ветви, раскинувшиеся над головой, задерживали его, и дым рассеивался, не поднимаясь высоко. Я нашёл две подходящие рогатки, раздвоенные на конце палочки, и воткнул их в землю по бокам от костра, а между ними, уже на прямой ветке, подвесил котелок с водой из ручья. Вода быстро начала прогреваться — пузырьки один за другим начали подниматься со дна. Вскоре она весело забулькала.

— Ну, вот, — произнёс я, протягивая к огню руки, — теперь и чайку можно заварить.

Фича сидел напротив, обхватив колени руками, и смотрел на огонь. Затем он глубоко вздохнул и тихо произнёс:

— Знаешь, Пушкарь… Я много думал о том, что со мной произошло… Говорят, две жизни не прожить. А я, выходит, прожил…

Он поворошил угли веткой, и из ямки взметнулись оранжевые искры.

— Первая-то моя жизнь знаешь, какой была? Контрабандист, зек, агент Абвера… И трус. Трус, Пушкарь! С самого детства — трус. В школе меня пацаны били — я драться не умел, да и не хотел. В диверсионной школе тоже старался быть незаметным. В тюрьме — прятался за спинами серьёзных, типа Айболита. А когда в Рославле на нелегалке осел — так вообще думал, что с ума сойду от страха. Каждую ночь просыпался в холодном поту. Каждого прохожего принимал за чекиста. Каждой тени шарахался. И знаешь, что я понял?

— Что?

— Трусость — она ведь в том, что ты соглашаешься жить со своим страхом. Принимаешь его, делаешь его своим хозяином. Все время до нашей встречи, Пушкарь, я был рабом собственного страха…

Фича поднял на меня глаза — и в них я заметил что-то новое, чего там раньше не было — решительность и твердость.

— И знаешь, на что моя первая жизнь была похожа? — Он кивнул в сторону покосившейся телеги. — На ту телегу. Гнилую, перекошённую, с отвалившимся колесом. Она стоит лишь только потому, что никто её не трогает. А попробуй тронь — развалится в труху.

Он помолчал, потом тихо добавил:

— А вторая… Я впервые в жизни выбираю сам, как её прожить… Не из страха. Не за подачку. А потому что понял — есть вещи пострашнее смерти. Например — жить и знать, что ты последняя мразь на земле.

Он посмотрел на меня прямо, и понял, что этот монолог для него что-то вроде исповеди. Наболело, похоже, серьёзно.

— А ты мне первый руку протянул. Не кочевряжился, товарищем назвал, несмотря на моё прошлое. Я этого никогда не забуду…

Я молча кивнул, протянув ему кусок хлеба с салом.

— Жуй, старичок. Мы из тебя еще настоящего героя сделаем.

Фича взял хлеб, и я увидел, что его руки больше не дрожат. Я ловко вскрыл банку тушёнки штык-ножом — жир застыл белым слоем, под ним темнело мясо в густом желе. Поставив банку у самого костра, я подождал, пока растает жир, а мясо нагреется.

Я достал из вещмешка пачку чаю и щедро насыпал полную горсть прямо в кипяток. Вода мгновенно потемнела, став густо-янтарной. Я подхватил рогатку и снял котелок с огня, тут же плотно накрыл его жестяной крышкой.

— Постоит минут пять, — сказал я. — Заварится как надо.

Фича кивнул, не сводя глаз с банки тушёнки, которая уже начала аппетитно побулькивать у самого края углей. Жир полностью растаял, превратившись в прозрачную золотистую плёнку, а мясо — тёмное, волокнистое, с прожилками застывшего желе — запузырилось, распространяя вокруг тот самый неповторимый запах, от которого у голодного человека слюнки текут.

— Готово, — произнёс я, поддев банку штык-ножом и стягивая её с углей. — Давай, старичок, налетай!

Радист не стал церемониться, он ловко отмахнул ножом от буханки два больших куска чёрного хлеба (куски с салом мы уже проглотили) и протянул

Куски мяса плюхнулись на хлеб, а растаявший жир тут же начал впитываться в хлебный мякиш. Фича впился зубами в хлеб, обжёгся и задышал открытым ртом, пытаясь остудить тушёнку. Я тоже не стал медлить и поступил точно так же — вывалил содержимое банки на хлеб.

Мы жадно уплетали каждый свой кусок, стараясь не уронить ни крошки. Фича даже пальцы облизывал, собирая стекающий с них жир. Закинув в рот последний кусок, он довольно выдохнул:

— Ну вот… Теперь и жить можно.

Я усмехнулся и потянулся к котелку — чаёк как раз настоялся.

— Чу! — Я насторожился — хрустнуло совсем рядом, словно кто-то неосторожно наступил на сухую ветку.

Мы с Фичей замерли одновременно, словно по команде.

Я медленно, стараясь не издать ни звука, опустил котелок обратно на камень и выдернул из-за пояса «ТТ». Хруст повторился. Ближе. Кто-то шёл по лесу, и шёл, не таясь — громко ломая валежник. Я прижал палец к губам, показывая — молчать. И, пригнувшись, бесшумно скользнул в густые заросли, увлекая за собой напарника.

Глава 26

Мы бесшумно нырнули в густые заросли, обступавшие старую торфяную выработку с восточной стороны посёлка. Колючие ветки хлёстко били по лицу, но я не обращал внимания — главное было уйти с открытого места. Фича, спотыкаясь, рванул за мной — принцип — «делай как я» — он усвоил на отлично.

Хруст валежника повторился — уже совсем близко, метрах в тридцати от развалин. Кто-то, совершенно не скрываясь, пёр по лесу. И это явно не один человек, а целый отряд — слышался приглушённый говор и бряцанье металла.

Я резко остановился — что-то зацепило мой «расфокусированный» взгляд. Впереди, между двумя кривыми березками, чернел какой-то узкий провал в земле. Подойдя ближе, я опознал в нём старую дренажную канаву, которой когда-то пользовались торфорезы для отведения воды от места добычи.

— Фича, сюда! — шёпотом скомандовал я, подтаскивая радиста к засыпанной прелыми листьями яме. — Закопайся в листву. Глубже! И сиди тихо, как мышь. Ни звука, ни шороха. Понял?

Фича испуганно посмотрел на канаву, но спорить не стал. Он ловко спрыгнул в нее, утонув в сухих листьях. Я быстро завалил его всяким мусором и присыпал свежей листвой — с ходу и не заметишь.

— Сиди тихо, — повторил я, — и не высовывайся.

— Понял, Пушкарь, — донёсся из глубины канавы едва слышный шёпот.

Я бесшумно отполз назад, в густые заросли, и выбрал незаметное местечко, откуда просматривалась поляна и подходы к посёлку, и затаился. Хруст сухого валежника и веток становился всё ближе.

И вот из-за деревьев, с юго-восточной стороны, начали проступать силуэты. Сначала один, потом второй, третий… Они двигались цепочкой, охватывая заброшенный поселок торфоразработчиков полукругом. Я облегченно выдохнул — это были не диверсанты, это были свои.

Я прищурился, всматриваясь в полумрак предрассветного леса. Бойцы были в форме НКВД, вооруженные ППД. Все, без исключения! И это о многом говорило.

Чуть в стороне я разглядел знакомую худощавую фигуру подполковника Иванова. Похоже, что он сам решил возглавить группу захвата.

Бойцы вышли на край поляны и замерли. Иванов жестом приказал бойцам быть настороже и начал внимательно разглядывать посёлок торфоразработчиков. Я видел, как он внимательно смотрит на покосившиеся бараки, на полусгнившую телегу, на поляну, где мы с Фичей только что готовили место для сигнальных костров.

Но мне нужно было как-то дать о себе знать, пока свои же меня и не подстрелили, приняв за диверсанта. Хотя до сброса абверовцев был еще целый день. Я спрятался за толстое дерево и негромко, но отчётливо крикнул:

— Андрей Ильич! Товарищ подполковник! Не стреляйте! Это я…

Голос мой прозвучал неожиданно громко в предрассветной тишине. Бойцы Иванова мгновенно вскинули автоматы, разворачиваясь на мой голос. Ещё секунда — и они долбанут по мне очередями.

— Стоять! Не стрелять! — резко воскликнул Иванов. — Оружие опустить!

Бойцы застыли, но стволы так и смотрели в мою сторону.

— Выходи медленно, руки на виду!

Я усмехнулся про себя: вот же чёртов перестраховщик! Ведь он явно узнал мой голос.

— Андрей Ильич, это я — «Мастер огня»! — обозвался я, но из кустов не вылез. Так, на всякий случай.

Иванов коротко хмыкнул:

— Да вылезай уже, Мастер! Бойцы, отбой тревоги — наши!

Он махнул рукой, и бойцы неохотно опустили стволы, но с кустов не сводили глаз. Подполковник сделал несколько шагов в мою сторону, вглядываясь в заросли. Я медленно, стараясь не делать резких движений, обозначил себя, выйдя из-за дерева. Руки держал на виду, а «ТТ» заранее сунул за пояс, а то не выдержать у кого-нибудь нервишки… Хотя ребятки у подполковника матёрые.

— Здорово, Николай, — произнёс Иванов, подходя ко мне. — Смотрю, заблаговременно прибыл. Один или с напарником?

— С напарником, — кивнул я, и громко крикнул:

— Фича, свои! Можешь выползать!

Подполковник коротко рассмеялся и повернулся к бойцам.

— Толоконников! — бросил он командиру группы захвата. — Что делать знаешь?

— Да, товарищ подполковник! — чётко отозвался коренастый мужик с лицом, похожим на ноздреватый кирпич. Я помнил его еще по штурму кожевенного завода.

Когда бойцы бесшумно растворились в лесу, Иванов снова повернулся ко мне.

— Ну что, Николай, — тихо произнёс он, — как настроение?

— Боевое, Андрей Ильич! — улыбнулся я, пожимая подполковнику руку.

— Здравия желаю, товарищ подполковник, — тихо произнёс Фича, подходя к нам.

Иванов усмехнулся и радушно кивнул бывшему диверсанту, как будто он изначально был своим и не оступался никогда.

— Здравствуй, Фича. А ты изменился… — пристально взглянув на радиста, произнёс Иванов. — Даже глаза другими стали — не бегают совсем. Взгляд стал тверже, и страха в нем больше нет.

Надо же, а Иванов отметил в моем напарнике те же изменения, которые я заметил еще раньше. Значит, я точно не ошибся, и Фича кардинально изменился.

— Я понял, товарищ подполковник, что жить по-старому я больше не могу.

Иванов одобрительно кивнул.

— Молодец! Я рад, что мы в тебе не ошиблись. Ну, а теперь к делу — нам нужно подготовить хороший приём для наших дорогих гостей. И чтобы ни один гад не ушел! Людей у нас достаточно, но… сами знаете, случайности всякие случаются…

Я

— Пока что нам и делать особо нечего — костры сложить и ждать до темноты.

— Правильно мыслишь, — одобрил Иванов.

— А как брать будем? — поинтересовался я. — Может, мы их с Фичей встретим, подождем, пока соберутся, чтобы по лесу за ними не скакать, а затем одним махом и накроем?

— Нет, — мотнул головой подполковник, — посылать вас на встречу — неоправданный риск. Какая-нибудь случайность — и вы оба трупы, а мы потеряем ценных агентов. Повторить ваше внедрение не сможет уже никто. Поэтому берём их сразу, тепленькими. Как только они коснутся земли — вяжем или ликвидируем. Думаю, что в любом случае просто не будет.

— Матёрые волки? — догадался я.

— Если наша разведка права, — произнёс Иванов, — еще какие! Но вы не волнуйтесь — Толоконников взял лучших. Настоящие волкодавы. Ну, и учитывай нашу превосходящую численность, эффект неожиданности… Хотя эти твари будут ко всему готовы. Ваша же задача — сидеть тихо и не мешать нам делать свою работу!

— Понятно, Андрей Ильич.

— Тогда ждём ночи, — коротко бросил Иванов. — Можете пока подремать — парни и без вас всё приготовят. Время до вечера еще есть.

— Ну, тогда мы доедим, что не доели, товарищ подполковник, — предупредил я Иванова. — А то мы как услышали, что кто-то идёт, так и подорвались.

Иванов усмехнулся:

— Идите, мешать не будем. Парни пока подготовят площадку для встречи.

Мы с Фичей побрели обратно к своей поляне. Маленький костерок ещё тлел — в ямке под сосновой кроной угли поблёскивали тускло-оранжевым, а котелок с чаем стоял рядом, прикрытый жестяной крышкой.

Я подбросил в ямку пару сухих веток. Угли разгорелись веселее, огонёк снова затрещал. Мы принялись за еду. Тушёнка уже остыла, жир застыл белыми комочками, пришлось заново разогревать банку у огня. А на поляне уже вовсю суетились бойцы Иванова.

— Человек может смотреть вечно на три вещи, — глубокомысленно изрёк я, — как горит огонь, как течёт вода, и как кто-то работает.

— Ага, — хохотнул Фича, — главное, чтобы это был не ты.

Мы доели хлеб с тушёнкой, попили чаю.

— А что мы сейчас будем делать? — зевнув, поинтересовался Фича.

— А мы, старичок, сейчас будем спать, — я тоже зевнул, отставляя пустую кружку. — Ночь будет бессонной… — Я растянулся на мягком сосновом опаде, усыпавшем землю толстым слоем.

Усталость навалилась внезапно — после ночного перехода по болотам, после всех приключений силы были на исходе. А уж у Фичи и подавно.

— Спи, Фича, — пробормотал я, устраиваясь поудобнее. Стоило мне закрыть глаза, как меня вырубило.

Разбудил меня запах дыма. Я открыл глаза, зевая и потягиваясь. Фича спал рядом, свернувшись калачиком. Солнце клонилось к западу — мы проспали почти весь день. Я приподнялся на локте и посмотрел на поляну. Костры были готовы — четыре аккуратные пирамиды из сухого валежника стояли по её углам.

Я потянулся, разминая затёкшую спину, и поднялся на ноги. Фичу решил не будить — пусть спит, потом будет не до этого.

День медленно клонился к вечеру. Солнце село, и небо начало темнеть — сначала на западе, потом всё выше и выше. Звёзды зажглись одна за другой, яркие и холодные. Бойцы Иванова тоже готовились к ночи. Они рассредоточились по периметру поляны, занимая позиции в кустах и за стволами деревьев.

Фича тоже проснулся и теперь с удовольствием потягивал горячий чай.

— Ну что, — тихо произнёс Иванов, подходя ко мне, — готовы?

— Всегда готовы, товарищ подполковник.

— Пора зажигать костры, — произнёс Иванов, бросив взгляд на часы. — А вы идите и на рожон не лезьте — специалистов у меня хватает без вас.

Он подал сигнал Толоконникову, и тот подошёл к ближайшему костру. Вскоре первую пирамиду охватило пламя. Затем он разжег второй костёр, потом третий, четвёртый. Поляна осветилась ярким трескучим огнём. Мы с Фичей отошли в сторону, укрывшись в густых зарослях, из которых открывался отличный обзор.

Минуты тянулись мучительно медленно. И вдруг — гул. Сначала тихий, еле различимый. Потом громче и ближе — рёв авиационных моторов разрезал ночную тишину.

— Идут! — шёпотом бросил я Фиче.

И вот он появился — силуэт самолёта вынырнул из темноты — тёмный и угловатый. Я отчетливо видел, как самолёт сделал круг над поляной, потом еще один, и из его чрева начали выпадать тёмные фигуры. На фоне безоблачного ночного неба, луны и ярких звёзд раскрывались парашюты. Один. Второй. Третий… Шелковые купола, казалось, неподвижно зависли в воздухе.

КОНЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Продолжение здесь: https://author.today/reader/644517

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Дотянуться до легенды#2