Чёрная Пятница!

Глава 1

Кирилл Тесленок

Проклятый Магазин 2: Чёрная Пятница!

Утро после Куликовской битвы

ЧИТАТЬ 1 ТОМ ЦИКЛА: https://author.today/reader/632883

В зале меня встретила картина «Утро после Куликовской битвы».

Толик на прилавке уже задремал в своей банке, пуская носом пузыри в рассол. Котя вылизывался на коробке с таким остервенением, будто хотел содрать с себя не запах, а само воспоминание об этой ночи. Снежок у кофемашины поднял голову, глянул на меня своими человеческими глазами и снова уронил ее на лапы. Мол, все под контролем, отдыхай, боец.

Прихватив аптечку, я прошел в подсобку, задвинул за собой один засов из трех, чисто для порядка, и разделся до трусов.

Осмотр показал, что торговался я с судьбой неплохо, но без потерь не обошлось. Ссадин и синяков набрался целый вагон, причем некоторые синяки имели форму, в которую я предпочел не вдумываться. Ребра слева отзывались нытьем на глубокий вдох. Желудок все еще припоминал мне коктейль «Веретейский тупик», вяло урча, как стиральная машинка на последних оборотах.

Но ничего не хрустело, не торчало и не кровило всерьез. По меркам этой ночи я вышел из нее практически новеньким, с пробегом.

Я вооружился зеленкой и ваткой. Мазал я себя по методу «намажу гуще, авось попаду», шипя сквозь зубы и выворачивая шею перед мутным треснувшим зеркальцем. Через десять минут я напоминал карту военных действий: зеленые точки укреплений по всей спине и флангам.

— Красавец, — сообщил я отражению. — Хоть сейчас на обложку журнала «Выживший поневоле».

Отражение спорить не стало.

Со склада донесся знакомый тяжелый ЛЯЗГ. Пол под ногами отозвался мелкой дрожью.

А, ну да, шесть утра и подъемник. Товар сам себя не разгрузит, а недостача сама себя не простит.

Я застонал, натянул футболку прямо на свежую зеленку, влез в джинсы и жилетку. Работа есть работа. Пафосная вампирская соска может заглотить тебя целиком, охотник может использовать тебя как приманку, но молочка приедет в шесть ноль-ноль, и сроки годности на ней проверять будешь ты.

В этом, если подумать, есть даже что-то успокаивающее. Стабильность.

На складе из шахты тянуло ледяной сыростью и тиной. Платформа стояла на месте, на ней громоздился поддон: коробки с молочкой, хлеб, блок сигарет, канистры соляры для генератора.

Сверху отдельно лежал плоский ящик без маркировки, перевязанный шпагатом. Свежак для Нижнего Ящика.

Я таскал коробки, ныл ребрами и думал о том, что где-то в параллельной вселенной студенты третьего курса сейчас спят. Просто спят. В кроватях. Не разгрузив перед этим ни одного поддона и не спалив ни одной древней твари на заднем дворе.

Слабаки.

Когда с разгрузкой было покончено, настало время, которого я, честно говоря, ждал со смешанными чувствами.

Снежок уже стоял у двери. Сидел, точнее, в своей фирменной позе египетской статуи, обернув хвост вокруг лап аккуратным шарфиком. Рюкзак с латунными пряжками лежал рядом, и пес выразительно переводил взгляд с него на меня и обратно.

Намек был прозрачнее армированного стекла.

— Понял, понял. Собираем вас в дорогу, уважаемый.

Я разложил на прилавке заказ Господина М. и сверился со списком, дважды, потому что клиент такого уровня опечаток не прощает. Соль с пеплом, две бутылки без этикеток, банка черного табака, свертки, назначение которых я старательно не выяснял. Все упаковано, все пересчитано, чек пробит, кэшбэк капнул.

Каждую позицию я укладывал в рюкзак ровно, с прокладками из бумаги, чтобы не звякало. Снежок следил за процессом взглядом приемщика ОТК.

Один раз, когда я положил бутылку слишком близко к краю, он издал короткий низкий звук, и я переложил. Не спорить же с существом, у которого пасть размером с ковш экскаватора, а манеры лучше моих.

Последним в рюкзак отправился поводок. Я отстегнул карабин от ошейника медленно, торжественно и с совершенно каменным лицом, потому что где-то на краю сознания билась паническая мысль: главное, не ляпнуть сейчас «гуляй». Даже в шутку. Даже мысленно. Вон, за окном целый район спит, и пусть спит дальше, в полном составе.

— Поводок внутри, — сказал я вслух, застегивая пряжку. — Передайте Господину М., что заказ собран полностью, претензии по качеству просим направлять в течение суток. И… это.

Снежок смотрел на меня снизу вверх. Ну как снизу, его макушка была примерно на уровне моей груди.

— Спасибо за Гав, — сказал я. — Там, ночью. Без тебя бы мы ее не дожали. С меня причитается. В следующий визит вкусняшка за счет заведения.

Пес поднялся, шагнул ближе и коротко, почти невесомо ткнулся лбом мне в плечо. От него пахнуло палой листвой и остывшим костром. Потом он отступил, подождал, пока я нацеплю на него рюкзак и затяну ремни, и повернулся к Коте.

Котя, к его чести, не сбежал. Сидел у прилавка и смотрел на гору черной шерсти с философским спокойствием кота, который за смену повидал столько, что удивляться разучился. Снежок наклонил голову и одним «лизь» превратил рыжего в растрепанный одуванчик.

— Мря, — оскорбленно сказал одуванчик, но лапой не махнул. Дипломатия.

У двери Снежок обернулся. Обвел взглядом зал: перевернутые стенды, следы соли на полу, подпалину у входа. Потом посмотрел на меня, и в его человеческих глазах мне почудилось что-то вроде «держись тут, парень, у тебя неплохо получается».

Хотя, может, это было просто «вкусняшку не забудь».

Он вышел в серое утро, свернул за угол, к промзоне, и растворился между гаражами. Огромный, черный пёс с рюкзаком, полным ништяками с той стороны реальности.

Я закрыл дверь и постоял секунду, привалившись к ней спиной.

— Ушел? — сипло донеслось с прилавка. Толик разлепил один глаз. — Слава те господи. Не собака, а шкаф с зубами. У нас на теплотрассе такая же тварюга Витька схавала. Вместе с ботинками, прикинь. Ботинки-то за что?

— Спи, Толик.

— Не могу я спать, Денчик, у меня нервы. Капни пивка, а? Для успокоения организма.

— У тебя нет организма.

— Вот из-за таких слов у меня его и нет! Довели!

Я развернул банку лицом к стенке. Из-за стекла донеслось глухое булькающее ворчание про «беспредел» и «за такое в приличных местах предъявляют», но быстро сошло на нет.

Терминал пискнул, проинформировал, что за Услугу Ночной Приют мне начислено в итоговой сумме… минус пять тысяч рублей.

За Снежка, очевидно, начислили плюс пять тысяч. Но отняли десятку за впуск опасной сущности, Аллочки. Итого минус пять тысяч… мда.

За Рейвера, который тоже по сути пользовался

А дальше началась она. Рутина. Самое прекрасное слово в русском языке, если вы понимаете, о чем я.

До восьми утра и прихода сменщицы тети Зины зал должен был выглядеть так, будто ночью здесь торговали сигаретами и пивом, а не выживали в осаде против хтони с двухсотлетним стажем.

Я поднял упавший стенд с чипсами. Стенд крякнул, но встал. Пачки я рассортировал: целые на полку, лопнувшие в списание, одну, треснувшую ровно пополам, себе на завтрак. Потому что списание надо же кому-то утилизировать, а я человек ответственный.

Соль с пола пришлось выметать в три захода. Она хрустела под подошвами и забилась во все щели, а в паре мест на линолеуме остались выжженные дорожки, будто кто-то очень горячий очень не хотел через эту соль переступать. Дорожки я затер тряпкой с «Белизной».

Холодильник с пивом пережил ночь героически, потеряв всего две бутылки. Витрина с молочкой отделалась трещиной в углу, которую я заклеил скотчем и мысленно записал в графу «износ оборудования, естественный, никаких упырей, не было тут никаких упырей».

Котя ходил за мной хвостом и лично инспектировал каждую полку. Пару раз он замирал и принюхивался к местам, где ночью происходило всякое, но шерсть дыбом не вставала.

Значит, чисто. Заместитель по безопасности плохого не скажет.

Часам к семи зал приобрел вид «обычный ларек после обычной ночи, слегка потрепанный жизнью». На большее меня не хватило, ребра голосовали против.

Я заварил себе кофе три-в-одном, облокотился на прилавок и достал из кармана черную карточку. «ПОЛНОЧЬ». Тисненое серебро холодило пальцы.

Клуб, значит. Для своих. С информацией про Профессора, от которой Лера спать не сможет.

Зная Рейвера, точнее, Сергуньку, информация окажется правдой. И, зная его же, эта правда будет очередной наживкой в очередной многоходовке, где нам с Лерой отведена роль сыра. Проверенная схема, чего мудрить.

Но сыр в этот раз будет злой и подготовленный. С конспектом, запасным планом и очень хорошей памятью на должников.

Я убрал карточку, глотнул кофе и посмотрел на часы. Дедовский хронограф честно тикал: семь двадцать две. Через полчаса придет тетя Зина, потрогает трещину на витрине, скажет «ох уж эта молодежь» и примет смену.

Котя запрыгнул на прилавок, потоптался и улегся прямо на мои конспекты, свернувшись рыжей запятой. Под ладонью у меня завелся маленький теплый трактор.

Где-то в углу монитор терминала мигнул зеленым:

[Психоустойчивость: +12 %].

— Работаем, Зам, — сказал я и почесал его за ухом. — Пять минут передохнем и работаем. Надо ещё с костром на заднем дворе разобраться. Эхэ-хэх, кто если не я…

ДОМ, КОТОРОГО НЕТ НА КАРТАХ

Где-то в Москве, а может, и не совсем в Москве, стоит особняк, который не найдет ни один навигатор.

Таксисты в этот переулок не заезжают. Голуби облетают крышу по широкой дуге. Даже реклама микрозаймов, которая находит всех, обходит этот адрес стороной.

Внутри пахло сандалом, старым золотом и совсем чуть-чуть — чужими слезами.

Утро в доме Сестер начиналось неторопливо.

В малой гостиной, среди бархата и мрамора, Каруми раскладывала пасьянс из долговых расписок. Некоторые расписки тихонько поскуливали, когда она клала их лицом вниз.

— Тихо, тихо, — ворковала она, поглаживая одну особо нервную бумажку. — Проценты еще не набежали. Вот набегут, тогда и повоешь.

Браслеты на ее запястьях лязгали при каждом движении, тяжело и мерно, словно якорные цепи.

У окна, в потоке серого утреннего света, вышивала Шамхат. Пяльцы у нее были размером с тележное колесо, но держала она их легко, как дамскую сумочку.

Вместо шелка она тянула нить прямо из виска стоящего на коленях мужчины. Нить светилась мягким медовым светом и чуть подрагивала.

Мужчина был в дорогом смокинге. Глаза распахнуты, по вискам катился пот, но пошевелиться он не смел. Или не мог.

В этом доме разница между «не смел» и «не мог» давно стерлась.

— У тебя чудесные воспоминания о первом сентябре, милый, — промурлыкала Шамхат, делая аккуратный стежок. — Гладиолусы, бант у девочки за соседней партой… Прелесть. Пущу их на кайму.

Слуга по имени Гоша, тощий мужичок лет пятидесяти, взобрался на стремянку и подливал чай в чашку Экемми. Стремянка была высокая, добротная, на восемь ступеней. Гоша стоял на седьмой.

Экемми приняла чашку, зажав ее между подушечками двух пальцев, как наперсток. Фарфор при этом был кузнецовский, полноценный, на триста миллилитров.

— Гоша, — лениво произнесла она из глубины мехового воротника. — Часы.

Гоша побледнел. Кадык прыгнул вверх-вниз, как поплавок. Он снял с запястья «Ролекс», подарок покойного зятя, и с легким плеском уронил в чашку.

Экемми помешала ложечкой. Золото растворилось в чае, как рафинад. Она выпила все одним долгим глотком и блаженно прикрыла глаза.

— М-м. Восемьдесят шестой год выпуска. С нотками Гагры и чужой свадьбы. Гоша, у тебя изумительный вкус на время.

— Стараюсь, госпожа, — прошелестел Гоша и на всякий случай улыбнулся. Улыбка вышла такой, с какой обычно сдают кровь.

За ломберным столиком Килили и Эрранти играли в игру, похожую на шахматы. Фигурки на доске, вырезанные не то из кости, не то из чего похуже, передвигались сами и мелко дрожали.

Когда Эрранти взяла чужого офицера, фигурка тоненько, почти неслышно вскрикнула.

— Не ной, — буркнула Эрранти, сжимая ее в кулаке, затянутом в черный латекс. — Все там будем.

Килили промолчала. Килили всегда молчала. Она сидела в своей широкополой шляпе с вуалью, и рисунок теней на этой вуали, если присмотреться, каждую минуту складывался в новое лицо.

Гоша старался не присматриваться. Двенадцать лет практики.

В дальнем, самом темном углу гостиной, куда не дотягивался ни один светильник, сидела Старшая. Оттуда поблескивало золото на шее и белел безупречный рукав костюма. Илтани курила через длинный мундштук сигарету «Полночь Вавилона», и дым от нее поднимался не вверх, а вбок, будто знал, куда ему положено.

Идиллия. Тихое семейное раннее утро.

А потом по воздуху прошла дрожь.

Не звук и не сквозняк. Просто мир на мгновение дернулся, как картинка на старом телевизоре, по которому стукнули ладонью.

И следом в гостиную, поверх сандала и дорогих французских духов, вполз запах.

Жженый картон. Дешевая хлорка. Соль. И что-то еще, неистребимо ларечное, из мира просроченных йогуртов и мокрого крыльца, которое драят шваброй в четыре утра.

Шамхат замерла с иглой на весу. Светящаяся нить в ее пальцах тихо зазвенела.

На столике перед Илтани, среди двух десятков хрустальных шаров, расставленных как шахматная армия, один шар — самый маленький, кривоватый, стоявший с краю — вдруг оглушительно треснул и

Гоша от неожиданности выпустил чайник. Тот полетел вниз с седьмой ступеньки, но до пола не добрался. Завис в воздухе на полпути, покачиваясь.

Потому что в этот момент тишина в гостиной сделалась такой плотной, что о нее можно было опереться.

Каруми первой наклонилась над горсткой хрустальной пыли. Понюхала. Брезгливо сморщила точеный нос.

— Нить оборвалась, — сообщила она. — Наша припадочная Многозубка умудрилась сгореть.

— Сгореть? — Эрранти отложила пленную фигурку. — Аллочка? Ей же двести лет. Она уже горела в 1812-м при том… важном карлике… да и то для удовольствия.

— А теперь сгорела для чужого удовольствия. — Каруми принюхалась еще раз, и лицо ее вытянулось. — Погодите… От нее несет хлоркой. «Белизной», сестры. Обычной магазинной «Белизной» за шестьдесят рублей.

Пауза.

— Какой ещё Белизной? — фыркнула Шамхат, поправив изящный платок на лице. — Выражайся точнее, сестрица. Я что, обязана знать все эти изобретения смертных наизусть?

— Ее что, убила уборщица? — повысила голос Эрранти.

Рубин на шее Каруми, массивный, размером с грецкий орех, вдруг потускнел и замигал алым. Три коротких… Три длинных… И снова три коротких. Каруми, не глядя, прихлопнула камень ладонью, как надоевший будильник.

— Не сейчас, дорогуша. У взрослых разговор.

Из темного угла раздался голос Старшей Сестры. Негромкий, ровный, но мраморный пол отозвался на него мелкой дрожью, а хрустальная люстра испуганно звякнула подвесками.

— Дура доигралась.

Илтани поднялась из кресла.

Вот тут стоит пояснить одну вещь, которую Гоша на своей стремянке знал давно, а случайный гость понял бы только сейчас.

Стремянка на восемь ступеней. Дверные проемы в пять метров. Чашки, которые держат двумя пальцами.

Слуги в этом доме были самого обычного роста.

А Илтани все вставала и вставала, разворачиваясь во весь рост, и тень ее ползла по стене вверх, накрывая лепнину под потолком.

Сестры, сами не маленькие, заулыбались ей снизу вверх, торопливо и чуточку заискивающе.

— Прекрасно выглядишь с утра, сестрица, — пропела Шамхат.

— Костюм сегодня особенно к лицу, — поддакнула Каруми.

Илтани не ответила. Она двинулась через гостиную, и от каждого шага подрагивали вазы на каминной полке. Хотя вот что занятно: каблуки ее туфель ни разу не коснулись пола. Между подошвой и мрамором всегда оставалось миллиметра два пустоты.

Гоша однажды заметил это и потом неделю пил.

— Столько аппетита, — задумчиво произнесла Илтани, глядя на хрустальную пыль. — Сколько амбиций… А зубов и вовсе не счесть. И чем все кончилось? Пеплом на заднем дворе дешевой стекляшки, между мусорными баками и ящиками из-под кабачков. Какая пошлость.

— Справедливости ради, — вставила Шамхат, в очередной раз поправляя платок на лице, — Та современная стекляшка не совсем дешевая. Это Узел. Тот самый, круглосуточный, я рассказывала. У них весьма недурная маржинальность по спец-ассортименту. И новый кассир там миленький, воспитанный и учтивый мальчик.

— Шамхат. — Илтани повернула голову. — Я скорблю. Не мешай.

— Прости, сестрица. Скорби.

Илтани прошлась вдоль окна. Постояла. Дым от ее мундштука сложился в воздухе в подобие вопросительного знака.

— Хлорка, — сказала она наконец. — Лишь инструмент. За инструментом стояла рука. И я чую, чья. Зеленый Пес снова в городе.

По гостиной прокатился общий вздох. Даже фигурки на игровой доске присели.

— Да, он, — с отвращением уточнила Эрранти. — Со своей… пластмассовой палкой. Ух, у меня аж все вскипело внутри…

— Он самый. — Илтани стряхнула пепел точно в подставленную Гошей пепельницу, для чего Гоше пришлось перебежать через полкомнаты с вытянутыми руками. — Многозубая была нашей добычей, сестры. Мы столько лет ждали, пока она нагуляет вес и наглость. Такой редкий деликатес… и всё досталось Псу? Немыслимая наглость.

— При всем уважении, сестрица, — осторожно подала голос Шамхат, откладывая пяльцы. — Аллочка была нашей добычей теоретически. Практически же она дважды сжигала твои виноградники, съела нашего лучшего нотариуса и увела у Каруми контракт на Черкизон.

— Не напоминай про Черкизон, — прошипела Каруми.

— Я к тому, что, может, спасибо Псу? Открытку послать? Корзинку с фруктами?

Илтани посмотрела на Шамхат сверху вниз. Учитывая рост обеих, взгляд получился долгий.

— Шамхат. Когда волк режет твою овцу, ты не шлешь волку корзинку с фруктами. Даже если овца была скверного нрава и бодалась. Волку надо объяснить доходчиво, где заканчивается лес и начинается твой двор.

— Аллочка кусалась тремя рядами зубов, — пробормотала Шамхат, но спорить дальше не стала.

В этот момент в головах у всех присутствующих раздался голос. Тихий, шелестящий, будто кто-то листал очень старую книгу прямо под черепной коробкой.

«Пес убил её не один».

Все обернулись к дальней кушетке. Намтару лежала неподвижно, как и всегда. Тяжелый шелк кимоно, руки, сложенные на груди, и веки, наглухо зашитые блестящей золотой нитью. Двое слуг, похожих на тени, застыли у изголовья.

«С ним смертный. Молодой. Пахнет кассовой лентой и жадностью. Голова Многозубой лежала в пакете. — Пауза. — В пакете-майке. За шесть рублей пятьдесят копеек. Пробитом по кассе».

Тишина.

— Пробитом… по кассе, — медленно повторила Шамхат. И вдруг в ее глазах вспыхнуло что-то похожее на нежность. — Он взял с Пса деньги за пакет для головы. Сестры? Мрр-р-р… Я хочу этого мальчика. Заверните.

— Стоп, — Каруми выпрямилась, и удушающая волна ее духов прокатилась по гостиной. — Кассир? Из круглосуточного? Про которого ты…

— Да-а-а-а… — протянула Шамхат. — Темно-русый, челюсть острая, синяки под глазами, бейджик «Денис. Стажер».

Сестры уставились на нее.

— Ты его знаешь? — прищурилась Каруми.

— Он продал мне «Полночь Вавилона». — Шамхат мечтательно повела плечом. — И выдержал мой взгляд. Прямой. Обычно на четвертой секунде мужчины начинают переписывать на меня квартиру, а этот спросил, нужен ли мне пакет. Ну прелесть же!

— Врешь, — сказала Эрранти.

— Клянусь платочком. Милейший мальчик. Его не трогать, я сказала.

— А я говорю, забрать! — лязгнула браслетами Каруми. — Такой талант пропадает за кассой! Я сделаю из него управляющего. Или пресс-папье. По обстоятельствам.

— Зачем он тебе? — поморщилась Эрранти. — Как же ты любишь тащить в дом всякий мусор. Прошлого своего «управляющего» ты тоже собиралась беречь, а потом он у тебя в рубине морзянку стучит.

Рубин на шее Каруми возмущенно мигнул. Каруми снова его прихлопнула.

— Это другое, — она слегка покраснела. — Понимать надо.

— И вообще, — Шамхат обвела сестер взглядом, — зачем ссориться с Магазином? Их Директор такой душка. Такой учтивый. Единственный в этом городе, кто присылает поздравления к Вальпургиевой ночи без орфографических ошибок. Мальчик не виноват, что Пес им манипулирует. Бедный ребенок наверняка даже не понял, чью голову паковал.

«Понял, — прошелестела в головах Намтару. — И взял оплату без сдачи».

— Тем более! — просияла Шамхат. — Профессионал!

— Мусор, — отрезала Эрранти.

— Актив, — возразила Каруми.

— Душка, — вздохнула Шамхат.

Латекс на правой перчатке Эрранти начал раздуваться и наливаться изнутри пронзительно-оранжевым светом. В гостиной ощутимо

Илтани, не оборачиваясь, хлестко ударила ее по плечу.

— Эрранти. Не смей снимать перчатки в доме. Мы уже меняли восточное крыло. Дважды.

— Прости, сестрица, — процедила Эрранти. Оранжевое свечение нехотя погасло.

— Довольно. — Илтани подняла ладонь, и спор умер, как муха под тапком. — Сегодня ночью мы разберемся с Псом. Он будет у Клуба, мне нашептали его маршрут. Мы перехватим его недалеко от «Полуночи». А насчет мальчика… — она сделала паузу, — посмотрим.

Килили, молчавшая все это время, приподняла вуаль, чтобы затянуться сигаретой. На мгновение из-под шляпы блеснули глаза. Ледяные, с тяжелыми черными стрелками. Совершенно не подходившие к остальному ее лицу, будто снятые с кого-то другого.

Вуаль опустилась. Никто не стал спрашивать. С Килили вообще старались не заводить разговоров про глаза. Даже Старшая Сестра.

Илтани прошла к комоду и принялась натягивать длинные белые перчатки. Палец за пальцем, неторопливо, как хирург перед любимой операцией.

— Собирайтесь, сестры. Выдвигаемся.

— Прикажешь подать экипажи? — Каруми уже накинула поверх платья соболью накидку.

Илтани улыбнулась. Улыбка у нее вышла тонкая, и глаза на секунду вспыхнули древним, тяжелым золотом.

— Нет. Давненько мы не катались по-современному. Вызову «Ночной Транзит».

Стон, который издали шесть Сестер, наверняка услышали даже в Бездне.

— О нет, — Шамхат прижала ладони к щекам. — Только не метро. Сестрица, умоляю. Там же плебс. Там же поручни, за которые кто-то держался!

— Там реклама стоматологий, — глухо добавила Экемми из воротника. — Меня от нее тошнит. Столько зубов, и все чужие.

— А мои цветы? — не сдавалась Шамхат. — Если состав подадут прямо к дому, что станет с зимним садом? В прошлый раз орхидеи месяц отходили от вибрации!

— Купишь новые, — отрезала Илтани. — Мы живем в двадцать первом веке, девочки. Пора уже свыкнуться с ним.

— Мы и с девятнадцатым толком не свыклись, — буркнула Эрранти. — А некоторые и вовсе в восемнадцатом застряли, не буду показывать пальцем…

— Тем более, наверстывайте. Пусть подадут самый большой состав. Ради такого сладкого куска мы спустимся в Метро.

Больше никто не спорил. Спорить с Илтани, когда у нее так горели глаза, не рисковала даже Эрранти со своими перчатками.

Старшая не стала никуда звонить. Телефоны она презирала как явление.

Вместо этого она достала из скрытого кармана жетон. Тяжелый, идеально круглый и черный такой черноты, что взгляд соскальзывал с него, не в силах зацепиться.

На жетоне не было ни цифр, ни букв. Только тонкая, выдавленная по краю борозда, похожая на схему линий, которых нет ни на одной карте метрополитена.

Илтани пересекла гостиную и подошла к декоративному фонтанчику, где среди мраморных лилий лениво плескалась вода.

И бросила жетон туда.

Черный кругляш ушел под воду без единого всплеска. Просто исчез, будто вода была нарисованной.

Секунду ничего не происходило.

А потом откуда-то из-под мраморного пола, из глубины, которой у особняка быть не могло, донесся звук. Далекий, утробный, нарастающий гул. Так гудит тоннель, когда к станции идет поезд. Только станции здесь не было. Станция сама ехала к ним.

Пол завибрировал. Люстра заходила ходуном. Гоша и остальные слуги молча, слаженно, с отработанностью пожарного расчета попадали на колени и вцепились в ковер.

Чайник, все это время висевший в воздухе, наконец вспомнил про гравитацию и грохнулся об пол.

Гул нарастал. Словно внизу, под мрамором, под фундаментом, под самой Москвой, что-то огромное и железное неслось к дому сквозь породу, и рельсы стелились перед ним сами.

Илтани стояла над дрожащим фонтаном, и на ее лице расцветало неподдельное удовольствие.

— Обожаю этот звук, — призналась она.

— А я ненавижу, — простонала Шамхат, придерживая прическу. — Плебс, поручни и ветер в тоннеле. Фу-фу-фу…

«Поезд прибывает, — прошелестела в головах у всех Намтару. — Просьба отойти от края платформы».

И где-то в глубине ее голоса, впервые за очень долгое время, послышалось нечто похожее на предвкушение.

ПРАВИЛО № 1 этой книги: Новые главы ежедневно в 0:15

ПРАВИЛО № 2: Лайки прямо стимулируют вдохновение Автора. Каждая тысяча лайков книге запускает выход доп главы!

Слово от Автора:

Ребят! Как и в первом томе, во второй части набираем желающих попасть в Золотой Чек в финальной главе!

В целом все тоже самое осталось, что и в первой книге.

НО! ЕДИНСТВЕННОЕ, МИНИМАЛЬНУЮ НАГРАДУ НА ПОПАДАНИЕ В ЗОЛОТОЙ ЧЕК ПОВЫШАЮ ДО 1000 ₽

Не потому что автор злой капиталюга (хотя иногда бываю, чего уж там), а потому что наплыв желающих был такой, что у меня чуть пальцы не отвалились, когда Золотой Чек набирал…

Сами видели, сколько имен в Золотом Чеке всего накопилось, у меня глаза по пять копеек были, когда все это верстал, как у Дениса на первой смене…

ДОСКА ПОЧЁТА (ЛИГА ВЫДАЮЩИХСЯПОКУПАТЕЛЕЙЧИТАТЕЛЕЙ)

Как заслужить VIP-статус, избежать штрафов Системы и попасть на золотую Доску Почёта?

Оставить отзыв в Книге Жалоб и Предложений:Выдать самый огненный, смешной или вдумчивый комментарий (такой, чтобы Денис уважительно кивнул, а Котя даже отвлекся от кражи… проверки сосисок на качество). Адекватное общение — залог того, что вас не съедят у прилавка.

Включить сканер штрих-кодов (Контроль качества):Заметили хитрую опечатку, сюжетную дыру, нестыковку в лоре или сбой Системы? Срочно докладывайте! Лучшие Инспекторы получат почётное место в отчете за смену!

Оформить накладную на склад (Предложить идею):Подкиньте классный концепт монстра, правило для ларька или идею иллюстрации! Самый креативный и безумный «товар» может быть легально добавлен Автором в ассортимент Книги.

Оставить Аномальные Чаевые (Награда Книге):Поддержать автора щедрым донатом к книге (от 1000 ₽ Сорян, сами видели Золотой Чек, просто лютый наплыв желающих…). Это чистая прибыль на апгрейд нашего магазина и двойной эспрессо для музы!

ОформитьФраншизуПодписку на Бусти (уровень Бог-Император):Дает ключи от закрытой подсобки и гарантирует высшие позиции в иерархии VIP-клиентов в конце книги.

Стать Тайным Покупателем (Скрытое Достижение):Сделать нечто такое, что сломает алгоритмы терминала, не впишется ни в какие правила и искренне впечатлит Автора.

Важно:Как и в моих прошлых циклах, эта Доска Почета — живой механизм, прямо как наш кассовый аппарат. Пока пишется книга, список лучших клиентов и сотрудников будет пополняться. А когда смена (роман) будет завершена, ваши имена будут навсегда распечатаны на Финальном Золотом Чеке в последней главе — для истории и моей вечной благодарности.

Глава 2

Рыбалка — это диагноз

Кепку я выбирал минут десять.

В итоге остановился на находке из коробки с забытыми вещами: серо-буро-козырчатое нечто с надписью

Натянул до бровей, чтобы прикрыть шишку над виском и живописный синяк, расползшийся к уху.

В зеркале подсобки на меня смотрел человек, который явно прячется от жены. Гена бы оценил. Он бы, пожалуй, прослезился и признал во мне брата по несчастью.

— Ну как? — спросил я у Коти.

Кот посмотрел на кепку, потом на меня, потом демонстративно начал вылизывать заднюю лапу.

Критика принята.

До трамвайной остановки я шёл походкой человека, который очень старается идти нормально. Проблема в том, что рёбра на каждый вдох отзывались нытьём, левое колено щёлкало, а спина работала в режиме «переезд без грузчиков».

Логистика тела была нарушена по всем накладным. Но что делать? Надо шлепать на встречу, ведь сегодня суббота, а это значит, что…

Лера ждала у сквера. Чёрная кожанка, тяжёлые ботинки, пепельные пряди на ветру… альтушечная классика.

Оглядывала она меня секунды три. А потом…

— Кротов, — сказала она вместо приветствия. — Ты идёшь так, будто тебе вчера делали опись внутренних органов.

— Доброе утро, Соколова. Прекрасно выглядишь. Я тоже рад встрече.

— И что это на голове? Тебя в этой кепке хоронить будут?

— Это камуфляж.

— От кого? От вкуса?

Она шагнула ближе, и я даже не успел возразить, как её пальцы бесцеремонно оттянули воротник худи. Под ним открылась выставка достижений моего организма: леопардовая россыпь зелёнки, сине-жёлтые разводы и край бинта на плече.

Сапфировые глаза сузились до остроты хирургических лезвий.

— Кротов. Я оставила тебя одного на два дня. Два. Дня. Тебя что, через мясорубку прогнали и обратно слепили по фотографии?

— Ну…

— Это второй раз за два дня! Ты во что-то ввязался. Опять. Рассказывай.

Я вздохнул. Рёбра напомнили, что вздыхать тоже больно.

— Представляешь, эта стерва мне весь стеллаж с бакалеей уронила, — начал я с наболевшего. — Ты вообще знаешь, каково это, собирать перловку с пола, когда у тебя рёбра трещат? Перловка, Лера. Она мелкая. Закатывается под холодильник. Я её до сих пор нахожу в местах, где её физически быть не может.

Лера моргнула.

— А Директор, сука, вместо компенсации морального ущерба выкатил мне штраф за рольставни и за всё хорошее. Триста тысяч! Я ему вечером на уши сяду, честное слово, и не слезу. Пусть отменяет, ибо не фиг. Рольставни, между прочим, пострадали при исполнении.

Она смотрела на меня так, будто я на её глазах разобрал и собрал обратно кубик Рубика ногами.

— Ты сейчас серьёзно?

— Абсолютно серьёзно. Перловку до сих пор нахожу.

— Кротов. Тебя избили. Дважды. А ты мне жалуешься на крупу и штрафы.

— Ну а на что мне жаловаться? На жизнь? Жизнь как раз наладилась, мне кэшбэк упал.

Лера медленно выдохнула. Кажется, в этот момент в её голове рушилась какая-то стройная теория о человеческой психике. Пока она переваривала, её рука как бы невзначай легла мне на грудь. В ладони блеснул обсидиановый кулон, прижатый к моей куртке.

Я вежливо подождал.

— Ну что, — спросил я, — иней пошёл? Или я чистый?

Она отдёрнула руку. На бледных скулах проступило что-то похожее на румянец, что для Леры Соколовой было эквивалентом истерики.

— Я проверяла, не подцепил ли ты проклятье.

— Я понял. Просто в следующий раз предупреждай, а то люди вокруг подумают, что ты со мной флиртуешь. Пойдут слухи. Вика получит инфаркт от счастья, ей же будет что обсуждать до конца семестра.

— Кулон не замёрз, — сухо сказала она, игнорируя выпад. — Значит, чистый. Что странно, учитывая твой внешний вид.

— Внешний вид у меня рабочий. Боевые ранения, между прочим, окупились. Сто тысяч кэшбэка за оборону точки.

— Сто тысяч?

— Ага. Правда, штраф триста, так что баланс пока отрицательный, но это временно, — про наличку я ей решил не рассказывать. Наличка любит тишину. — Я умею быть очень настойчивым, когда речь о моих деньгах.

Лера покачала головой.

— Ты завалил кого-то из тварей. Я же вижу. И тебя волнует бухгалтерия.

— Меня всегда волнует бухгалтерия. Твари приходят и уходят, а недостача остаётся в отчёте навсегда.

Подошёл трамвай, дребезжащий и полупустой. Мы забрались внутрь, я сел с осторожностью человека, перевозящего в себе хрупкий груз. Лера устроилась рядом и повернулась ко мне всем корпусом.

— Так. Теперь подробно. С самого начала. И без перловки.

И я рассказал. Про Аллочку с её ассортиментом зубов и Снежка с рюкзаком. Про то, как клиент в зелёном дождевике выпил яд, растворяющий советские монеты, крякнул и попросил ночной приют.

На словах «а потом он вылез из её живота с игрушечной катаной» Лера перестала крутить кольцо на пальце. И нахмурилась.

— Стоп. Зелёный дождевик. Тёмные очки. Голос с эхом?

— Он самый. Рейвер. Хотя лично мне он представился Сергеем. Сказал, для друзей Сергунька, но до этого статуса надо дожить.

Лера побледнела. Не фигурально: с её лица ушли последние краски, и на фоне чёрной водолазки она стала похожа на гравюру.

— Рейвер, говоришь… — она сглотнула. — Кротов. Ты вообще понимаешь, с кем ты квас распивал?

— Судя по твоему лицу, не с кем-то из деканата.

— Про твою Многозубую я, кстати, ничего не знаю, — она нахмурилась. — Скорее всего, пришлая. Из другого конца Москвы, а то и вовсе не московская. Явилась, похоже, чисто поквитаться с ним. И это многое объясняет, потому что желающих поквитаться с Рейвером… хватает.

— А поподробнее?

Трамвай качнуло на стыке. За окном поплыли гаражи, ржавая насыпь и серые башни «Северных Ткачей».

— Он одиночка, — тихо сказала Лера. — Отмороженный. Ему нет места ни среди аномалий, ни среди людей, и, похоже, его это устраивает. Говорят, он ненавидит Изнанку. Не боится её, не изучает, а именно ненавидит, как личного врага.

— Заметно. Он про геноцид аномалий говорил с таким лицом, с каким люди обычно про отпуск в Турции говорят.

— Никто не знает, сколько ему лет. Ходит в этом клоунском дождевике, а по слухам помнит Москву ещё без метро.

Я хмыкнул.

— Ну, либо ему сильно за сто, либо он просто гениально врёт. Слушай, а он точно человек? Люди так-то не слишком часто переваливают за сотку лет… Твой кулон бы на него среагировал?

— Вот это и интересно, — Лера машинально коснулась обсидиана. — Ходят слухи, что человеком он давно быть перестал. Но и аномалией не стал. Что он переродился во что-то… жуткое и непонятное, без названия, от чего даже Аномалии шарахаются.

— «Мужик с АлиЭкспресса», — предложил я. — Название готово. У него динамик на горле за четыреста двадцать рублей, Лера. Он им косит под нечисть, чтобы мелкие

— Провод можно и специально показать. Для отвода глаз.

— А печень? Он яды пьёт как морс, и рожа у него серая, как цемент. Говорит, годами тренировался на жидкостях из Нижнего ящика. Митридатизм, во.

— Вот именно, Кротов. Обычный человек от такой тренировки умирает на первом же занятии. А он жив. Делай выводы.

Выводы делаться отказывались. Я решил зайти с другой стороны:

— Ладно, а катана? Пластиковая, за триста рублей, с наклейкой дракона. Он ей упыриху изнутри вскрыл, как консервную банку.

— А вот это как раз известная практика, — оживилась Лера. Глаза заблестели, как всегда, когда речь заходила о механике Изнанки. — Вшить опасное Правило в безобидную вещь. Изнанка часто портит настоящий металл, ржавит и искажает его. А дешёвый пластик для неё пустышка, чистый лист. В эту пустоту можно вшить что угодно. Менты видят игрушку, металлодетекторы молчат, а тварь получает разрез по всей многомерности.

— То есть он гений.

— Он гений-психопат, Кротов. Это разные весовые категории. Многие хотели бы его убить. Просто не всем он по зубам, даже когда зубов у них три ряда.

Трамвай тормознул у остановки. Мы вышли, и я, покопавшись в кармане, достал главный трофей.

Чёрная карточка. Матовая, тяжелее, чем положено куску пластика. С адресом и телефоном.

— Он вот это оставил. Приглашение в клуб «Полночь». Сказал, тебя тоже касается. И что у него есть инфа про твоего Профессора.

Лера замерла. На секунду задержала дыхание, я это чётко услышал, потому что стояли близко.

— Дай посмотреть. Отдам, не бойся.

Она взяла карточку двумя пальцами, как сапёр берёт незнакомый предмет, повертела, глянула на просвет.

— Люди за такие карточки квартиры отдают, Кротов, — произнесла она очень ровным голосом. — В прямом смысле. С мебелью и пропиской.

— За кусок пластика?

— За пропуск в то редкое место в Москве, где действует полный нейтралитет. Я слышала про «Полночь», слухи ходят разные, но в одном сходятся: там безопасно. Там за одним столом может сидеть студент с философского и хтонь, которая в своё время съела кого-то из Рюриковичей. И оба спокойно пьют свой чай, потому что правила клуба выше любых счётов.

— Звучит как место с конским ценником на входе.

— Туда не купить вход, Кротов. Туда приглашают. И отказаться от приглашения… — она вернула мне карточку, — считается очень плохим тоном. С последствиями.

— То есть мы идём.

— То есть мы идём, — она поправила прядь. — Но сначала подготовимся. Поэтому мы, собственно, и здесь.

Барахолка Чернопрудова разворачивалась вдоль забора промзоны, как гигантская гусеница из брезента и человеческой ностальгии.

Ряды раскладушек и клеёнок на асфальте. Бабушки с хрусталём и подстаканниками. Мужики с ящиками ржавых инструментов, разложенных с такой любовью, будто это ювелирная витрина. Кассеты, значки, утюги, чей возраст превышал возраст обеих наших семей вместе взятых.

Пахло пылью, старой резиной и жареными беляшами из фургончика на углу.

— Обожаю такие места, — признался я, оглядывая ряды. — Тут в каждом ящике потенциальная маржа. Смотри, вон те часы «Ракета» мужик за пятьсот отдаёт, а они на Авито от трёх тысяч уходят.

— Ты неисправим.

— Я домовитый. Это разные вещи.

Лера шла между рядами неспешно, но я заметил, что её взгляд работает по своей системе. Она смотрела не столько на товар, сколько на тени под столами, на верхние углы навесов.

На некоторых продавцов, которые сидели слишком неподвижно.

У одного лотка она притормозила. Дед в телогрейке торговал самоварами. Обычный дед, обычные самовары. Но кулон на её шее покрылся инеем.

Лера дёрнула меня за рукав, и мы прошли мимо, не сбавляя шага.

— Что там было? — тихо спросил я через два ряда.

— Ничего такого, что нас касается. Не оборачивайся.

Я не обернулся. Курьерская школа: если тебе говорят «не оборачивайся», значит, за спиной либо начальство, либо проблемы, и в обоих случаях зрительный контакт лишний.

Дальше пошли ряды поинтереснее. Мужик с коробкой советских монет («Пятнашки есть?» — спросил я на автомате, вспомнив Рейвера, и получил горсть за сотку). Тётка с иконами и, почему-то, коллекцией фарфоровых клоунов, от которых даже мне стало неуютно. Парень с патефоном, который играл сам по себе, без пластинки, что-то очень тихое.

Возле патефона Лера ускорила шаг и быстро коснулась кончиками пальцев медальона. Я счёл за лучшее сделать то же самое.

— Слушай, — сказал я, когда мы отошли, — а половина этого рынка вообще… с нашей стороны реальности?

— Барахолки — пограничная зона, — Лера пожала плечами. — Старые вещи помнят хозяев. Куда стекаются старые вещи, туда подтягивается и всё остальное. Поэтому здесь можно найти то, чего в обычном магазине не купишь. Если знать, у кого спрашивать.

— И ты знаешь.

— И я знаю.

Она свернула с основного ряда в проход между двумя контейнерами. Там, в тени, торговля продолжалась, но уже другая: меньше народу, тише голоса, и товар на клеёнках лежал такой, что мой внутренний бухгалтер отказывался определять его себестоимость.

— У меня тут свой человек, — бросила Лера через плечо. — Если ты собираешься переться в «Полночь» с ручкой-мультитулом и кепкой рыбака, то нам обоим нужна… экипировка посерьёзнее. И держи рот закрытым, пока я не разрешу. Он не любит новых.

— А кто он?

— Увидишь. Только не вздумай с ним торговаться.

— Лера, — возмутился я, назвав ее по имени. — Ты просишь невозможного.

— Денис, — она обернулась, и в сапфировых глазах мелькнула настоящая тень тревоги, — я серьёзно. С ним. Не. Торгуются.

Она остановилась перед неприметной дверью в торце контейнера. Ржавой, с облупленной краской и мелом нарисованным кругом на уровне глаз.

Постучала. Три раза, пауза, ещё два.

За дверью что-то тяжело зашевелилось.

Дверь открылась не сразу.

Сначала в щели появился глаз. Обычный, карий, недоверчивый. Он осмотрел Леру, потом меня, потом мою кепку, и на кепке задержался с явным осуждением.

— С рыбалки, что ль? — просипел голос из темноты.

— Аркадич, это со мной, — сказала Лера. — За консультацией.

Дверь распахнулась. За ней обнаружился дед.

Классический, каноничный дед-барахольщик, будто его отлили на заводе вместе с самоварами. Потёртая кепка-восьмиклинка, телогрейка поверх пиджака, лупа на верёвочке поверх телогрейки. Лет ему было то ли семьдесят, то ли сто сорок, поди разбери.

А вот глаза у него были разные. Правый — живой, карий, цепкий, как у таможенника. Левый затянуло бельмом, мутно-белым, словно в глазницу залили кефир.

И этот левый глаз жил своей жизнью.

Пока правый смотрел мне в лицо, левый неспешно блуждал. По плечам. По рукам. Задержался где-то над моей головой, будто там висело что-то интересное. У меня возникло острое желание обернуться

— Проходьте, — дед посторонился. — Только ничего не трожьте. Особенно вон ту полку. И вон ту. И вообще руки в карманах держите, целее будете.

Внутри контейнер оказался больше, чем снаружи. Не в аномальном смысле, просто дед утрамбовал сюда столько барахла, что законы геометрии сдались без боя.

Хрусталь в три яруса. Фотоаппараты ФЭД шеренгами, как на параде. Коробки со значками, ящики с монетами, стопки открыток, перевязанные бечёвкой. Пахло пылью, машинным маслом и почему-то сушёной полынью.

Лера молча достала из кармана монету и положила на прилавок. Юбилейный рубль, тяжёлый, с Лениным в профиль.

Дед взял его, попробовал на зуб, кивнул и спрятал куда-то в недра телогрейки. Оплата консультации прошла успешно. Чек, как я понимаю, не предусмотрен.

— Ну, — сказал он и повернулся ко мне. — А теперь стой смирно, рыбак.

И начал принюхиваться.

Не деликатно, как сомелье над бокалом, а основательно, по-собачьи, шумно втягивая воздух. Обошёл меня по кругу. Бельмастый глаз при этом крутился, ощупывая пространство вокруг моих плеч.

— Ух ты ж, — выдал он наконец. — Ух какой густой молодой человек пожаловал.

— Густой? — не понял я.

— Густой, наваристый. Как холодец на третьи сутки, — дед втянул воздух ещё раз. — Так-с… Духами старой швали от тебя несёт. Дореволюционной. Горелой шерстью тянет, солью крупного помола… и рассолом чужим. Тяжёлая у тебя карма, студент, слоёная.

Я покосился на Леру. Лера сделала лицо «молчи и слушай».

— И губы… — дед прищурился здоровым глазом. — Целованный ты, парень.

— Ну, было дело…

— Смертью целованный, балда. Не девкой.

Стало как-то неуютно. Особенно потому, что дед был технически прав по всем пунктам: духи Многозубой, костёр на заднем дворе, соляной круг. Рассол… стоп.

Дед принюхался в третий раз, и его брови поползли вверх.

— А это что ж такое… Тупостью несёт. Тупостью и бандитской тоской из девяностых, — он почесал затылок под кепкой, а потом просиял. — О-о-о-о… Слышь, рыбак. Толику привет передавай.

Я поперхнулся.

— Какому Толику?

— Какому-какому. Зуеву. Который в промзоне ошивался, пока не пропал. Судя по запаху, нашёлся, — дед хмыкнул. — Скажи ему, Аркадич просил напомнить: три косаря он так и не вернул. С двухтысячи восьмого года. Я, между прочим, проценты не капаю, хотя мог бы.

Я стоял и переваривал. Дед с барахолки знает Толика. Толика, который живёт у меня за кассой в трёхлитровой банке из-под помидоров.

— Изнанка — деревня, Кротов, — вполголоса сказала Лера. — Тут все друг друга знают.

— Изнанка? — дед фыркнул. — Причём тут Изнанка. Мы с Толиком у одного ларька портвейн брали двадцать лет. Обычное человеческое знакомство. Ну так чего надо-то, молодёжь? Валерия просто так рублями не разбрасывается.

— Нам нужен набор, — Лера подошла к прилавку. — Полный. Мы идём в место, где… разная публика.

— Насколько разная?

— От студентов до старой крови.

Дед присвистнул. Бельмастый глаз описал полный круг и уставился куда-то мне за левое плечо.

— Серьёзно гуляете. Ладно, — он нырнул под прилавок. — Кой чё найдется.

На прилавке начали появляться коробки. Дед двигался с неожиданной скоростью, и через минуту передо мной лежала выставка советского детства: значки, монеты, жетоны, талончики.

— Начнём с классики, — дед выложил горсть октябрятских звёздочек с кудрявым Лениным. — Идеологический щит. Мелкая шваль, тени всякие, порождения хаоса они, порядка боятся. А Ильич — это тебе не хухры-мухры, это образ, заряженный верой миллионов в Порядок и Систему. Жжёт нечисть не хуже святой воды. Приколи на изнанку воротника и ходи спокойно.

— Серьёзно? Ленин против нечисти? — я приподнял бровь.

— А ты думал. Семьдесят лет триста миллионов человек в него верили, куда ж такой заряд денется. Плюс Ильича на Изнанке многие просто уважают, из старших. Правда, — дед поднял палец, — некоторые за коммунизм могут и голову оторвать. Идейные попадаются, контра, чтоб им… Так что светить не надо, носи скрытно.

Я взял звёздочку. Звёздочка как звёздочка, эмаль потёрта.

— Дальше, — дед высыпал монеты. — Пятнашки. Пятнадцать копеек, СССР. Валюта, расходник и проверочный инструмент в одном флаконе. У некоторых сущностей на них спрос, как у нумизматов на царское золото.

— Знаю, — кивнул я. — Один клиент яд ими проверяет.

Дед глянул на меня с интересом.

— Грамотный клиент. Так вот, мои пятнашки — особые. У них память сильная. Эта вот, — он поднял монету, — в кармане у машиниста метро тридцать лет отъездила. А эта в копилке лежала, которую при пожаре из дома вынесли первой, раньше документов. Много повидали. Эффект от таких в разы сильнее.

— А как я проверю, что она у машиниста ездила, а не у тебя в ящике пылилась?

— А никак, — честно ответил дед. — На доверии работаем.

Рядом легли жетоны метро. Прозрачные пластиковые, зелёные, из девяностых, и пара старых металлических.

— Это на случай, если вдруг в метро соберётесь. На станции, которых в схеме нет, — дед покосился на Леру. Та не дрогнула. — Турникеты там разные бывают, и обычной «Тройкой» не всякий откроешь.

А потом он выложил главное. Тонкие бумажные полоски, желтоватые от времени. Автобусные талончики. Пустые, непробитые.

— А вот это, молодёжь, страховка жизни, — дед понизил голос. — Талон на проезд, советский, чистый. Застрял в нигде между остановками, заблудился в коридоре, который не кончается, попал куда не следует… Пробиваешь его компостером — и тебя выкидывает на ближайшую настоящую остановку. Билет-то на проезд! Система обязана довезти пассажира. Одноразовый, после применения сгорает в пепел.

— Компостер нужен советский, — добавила Лера и показала брелок на ключах. Крошечный, но настоящий компостер, из тех, что когда-то висели в автобусах. — У меня есть. Берём по талону каждому.

Я смотрел на эту бумажку и чувствовал странное уважение. Одноразовый телепорт из ада. За авторством Минтранса СССР.

— Почём весь набор? — спросил я.

Дед пожевал губами, посчитал что-то на пальцах.

— Значок — две тыщи. Пятнашки по тыще за штуку, вам штуки четыре надо. Жетоны по полторы. Талончики… талончики по три с половиной. Дефицит-с.

Внутренний бухгалтер во мне очнулся, надел нарукавники и издал протяжный стон.

— Сколько⁈ Две тысячи за значок⁈ Аркадич, побойся… кого ты там боишься. У него эмаль поплыла! Вон, на луче скол!

— Это не скол, это боевое крещение.

— А замок? — я перевернул звёздочку. — Замок расшатан! Он с воротника слетит на первой же пробежке от твоей «швали», и что тогда? Это некондиция, Аркадич. По-хорошему, сюда уценка минимум пятьдесят процентов и жёлтый ценник.

Лера шикнула, но жабо-бухгалтера было уже не остановить…

— Ты мне тут не размахивай терминами, — нахмурился дед.

— Я сам в торговле, меня на понт не возьмёшь. У меня, между прочим, недостачи из зарплаты вычитают, я цену копейке знаю. Талончик за три пятьсот? Бумажка! Себестоимость

— Эти талончики, — обиделся дед, — из кармана кондукторши, которая сорок лет на маршруте…

— Ой, всё, у тебя каждая вещь из кармана святого человека. Слушай, давай оптом. Всё вместе за шесть тысяч, и разойдёмся довольные.

— Шестнадцать.

— Семь.

— Пятнадцать, и это я уже себе в убыток. Чисто из уважения к постояннику, — он покосился на Леру.

— Восемь, Аркадич, и я расскажу Толику, что ты про три косаря помнишь. А то он-то, может, и забыл, а тут такая радость деду.

— Не путай коммерцию с шантажом, малец! Четырнадцать!

Лера рядом издала звук, средний между вздохом и стоном. Кажется, ей было неловко за нас обоих.

Пора было доставать тяжёлую артиллерию. Я сделал театральный вздох, полез якобы почесать запястье и как бы невзначай сдвинул длинный рукав худи.

На пальце блеснул перстень. Тёмный металл, оранжевый камень с расколотыми осколками внутри. Подарок Госпожи.

Эффект превзошёл ожидания.

Дед замолчал на полуслове. Здоровый глаз впился в перстень. А бельмастый… бельмастый начал вращаться. Быстро, безумно, по какой-то своей орбите, как стрелка компаса над магнитной аномалией.

Аркадич сглотнул. Кадык дёрнулся под седой щетиной.

— Кхм, — сказал он совершенно другим голосом. — Понял вас, молодой человек. Понял, осознал. Прошу простить старика, глаз уже не тот, сразу не разглядел…

Он торопливо начал сгребать товар в кучку.

— Корпоративная скидка. Для уважаемых партнёров с… — он покосился на перстень и понизил голос до шёпота, — с Садового кольца. Шесть тысяч рублей за всё. И пакетик. Пакетик бесплатно, само собой!

Я моргнул.

— Шесть… тысяч?

— Могу пять, если шесть дорого! — с готовностью отозвался дед. — И вот, талончик третий возьмите, в подарок. Запасной. Мало ли, вдруг кто из ваших… спутников… тоже заплутает.

Я оглянулся на Леру.

Лера стояла с открытым ртом. Не фигурально: рот у Королевы группы был натурально приоткрыт, а в сапфировых глазах читалась сложная гамма чувств. Преобладало, если я правильно расшифровал, возмущение вселенской несправедливостью.

Я решил не наглеть. Отсчитал шесть тысяч, забрал пакетик с арсеналом, и мы вышли из контейнера под конвоем дедовских поклонов.

— Заходьте ещё! Всегда рады! Толику привет! Про три косаря можно не говорить, это я так, к слову!

Дверь захлопнулась. Мы прошли рядов пять в полной тишине. Лера молчала так выразительно, что у меня заложило ухо с её стороны.

— Что? — не выдержал я.

— Шесть тысяч рублей, — сказала она в пространство.

— Хорошая цена. Я, честно говоря, рассчитывал на восемь тысяч, но…

— Кротов. Я хожу к Аркадичу четыре года. Четыре. Года. Я плачу ему юбилейными рублями, которые сама выискиваю по нумизматам. Я переплачивала за каждый талончик втридорога, потому что «дефицит-с». Однажды я отдала ему бабушкину брошку за один жетон.

— Ну…

— А ты пришёл в кепке «Рыбалка — это диагноз», наорал на него про жёлтые ценники и получил ВИП-статус, скидку и подарочный талон. За месяц работы в ларьке.

— Строго говоря, скидку сделал не я, а перстень.

— Тем хуже! — она развернулась ко мне, пряди взметнулись. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты засветил покровительство Госпожи перед серым торговцем. К вечеру об этом будет знать половина барахолки, к завтрашнему утру — вся округа.

— И это плохо?

Лера открыла рот. Немного подумала и решила закрыть.

— Это… неоднозначно, — признала она с явной неохотой. — Мелочь теперь будет обходить тебя десятой дорогой. Но враги Госпожи теперь точно возьмут на карандаш.

— Значит, баланс положительный, но с рисками. Как обычно, — я заглянул в пакетик, пересчитал пятнашки. Все на месте, дед не зажал. — Слушай, а откуда он про Толика узнал? По запаху рассола?

— Ты слышал его. Они портвейн вместе пили. Обычное человеческое знакомство, — Лера покачала головой. — Хотя вот что мне действительно интересно… Кулон на Аркадича не реагирует. Никогда. Человек он, обычный человек. Но этим своим бельмом он видит то, чего не вижу я со всем своим… опытом. Он твою «карму» прочитал как чек с ленты.

— Может, у него тоже кулон. Внутренний…

— Может, — она не улыбнулась. — А может, кое-что похуже. Не задумывался, отчего глаз слепнет так, что начинает видеть?

Я задумался. Думать об этом не хотелось.

Мы вышли с барахолки на улицу. Небо над промзоной наливалось серым, где-то дребезжал трамвай. Я приколол октябрятскую звёздочку на изнанку воротника, спрятал талончик во внутренний карман, к документам, туда, где храню самое ценное.

— Ладно, — сказал я. — Экипировка есть. Что дальше по плану подготовки?

— Дальше, — Лера глянула на меня сверху вниз, что при её ботинках было несложно, — мы решаем главную проблему.

— Какую?

— В приличный закрытый клуб, Кротов, не ходят в кепке с надписью «Рыбалка — это диагноз».

— Кепка — камуфляж.

— Кепка — это диагноз. Тут не поспоришь, на ней так и написано. Пошли, сделаем тебя человеком.

Глава 3

Правила Клуба

— В каком смысле человеком? — не понял я.

Лера достала телефон и застучала по экрану с решимостью человека, объявляющего войну.

— В прямом. Едем в барбершоп.

— Куда?

— В барбершоп, Кротов. Это такое место, где из людей делают людей. В твоём случае врачи будут работать сверхурочно.

— Я знаю, что такое барбершоп, — соврал я примерно наполовину. — Просто уточняю маршрут. На метро быстрее будет, тут ветка рядом, две пересадки и…

— Никакого метро, — отрезала она, не отрываясь от экрана. — Во-первых, после нашей последней поездки на метро у меня аллергия. Во-вторых, мы едем готовиться к закрытому клубу, а не на пары. Такси.

Она ещё немного постучала по экрану, нахмурилась и вынесла вердикт:

— Передумала.

— Слава богу. Метро норм вариант, так что…

— Закажу бизнес.

— Бизнес… такси? — я чуть не задохнулся.

— Бизнес-такси, Кротов. Машина, в которой не пахнет вейпом и чужой шаурмой.

Я посмотрел на её экран и увидел там Цифру. Внутри меня проснулся жабо-бухгалтер, существо древнее и беспощадное, и схватился за счёты.

— Восемьсот рублей⁈ Соколова, за восемьсот рублей я могу восемь раз проехать на метро. Туда и обратно четыре раза. Это же почти шестнадцать поездок, если брать «Тройку» с…

— Кротов.

— Да, не спорю, я даже не из своего кармана плачу, а всё равно физически больно! Это пролетарская гордость, понимаешь? Она не выключается. Мой дед на заводе сорок лет отпахал, он бы за такое такси меня хронографом по лбу…

— Кротов, — Лера подняла на меня глаза, и в них было столько усталости, что хватило бы на три ночные смены. — Вечером ты идёшь в закрытый клуб, где будут очень важные Гости. Некоторые из них старше не то что Московского метро, а Московской канализации. И

— Статус, — повторил я. — Барбершоп… Бизнес-такси… Ты сейчас со мной на каком языке разговариваешь? Это слова из какой-то другой вселенной. В моей вселенной есть «стрижка за пятьсот у Гагика» и «маршрутка».

— Твоя вселенная — подсобка с котом.

— Моя вселенная — подсобка с котом и ортопедическим матрасом, попрошу. Я туда, между прочим, апгрейды докупаю.

Лера закатила глаза с таким мастерством, что я почти услышал щелчок.

— Машина через четыре минуты. Смирись, пролетарий. Капитализм уже здесь.

Я смирился. Точнее, начал переговоры с внутренним бухгалтером. Аргументация вышла такая: встречают по одёжке, это факт, проверенный веками и лично Аркадичем. Если я заявлюсь в клуб в кепке про рыбалку, важные бугры Изнанки посмотрят на меня как на кассира.

А вот если я буду выглядеть как Кассир С Той Самой Ночной Смены, О Которой Все Говорят… то посмотрят как на кассира в хорошем пиджаке. Но с уважением. Наверное.

Ладно. Считаем это не тратой, а покупкой высокоуровневой экипировки. Статы на Харизму и Социальный стелс. Мне сегодня нужно, чтобы меня приняли за босса локации, а не за моба, с которого падает лут.

— Кстати, — как бы между делом обронила Лера, глядя на дорогу, — стрижка там от пяти тысяч.

Жабо-бухгалтер внутри меня издал что-то среднее между писком и предсмертным хрипом.

— От… пяти? Тысяч? За стрижку? Соколова, у меня волосы, а не золотое руно. Их там что, поштучно укладывают? Каждому волосу личного тренера нанимают?

— Там кофе бесплатный.

— За пять тысяч он должен быть не бесплатный, а с доставкой мне домой до конца года!

Договорить мне не дали. К бордюру бесшумно подплыл чёрный мерседес, глянцевый, как жук-переросток. Такие машины я раньше видел только в кино и один раз на подработке, у заправки, когда её водитель покупал жидкость для розжига в четыре утра и очень нервничал.

Сел я в мерс с грацией сапёра. Медленно, вдумчиво, ожидая подвоха. Подвох в моей жизни входит в базовую комплектацию.

Внутри пахло кожей и деньгами. Играл тихий джаз. Водитель в белой рубашке кивнул и молча тронулся, будто мы тут каждый день катаемся.

В подстаканнике стояла маленькая бутылочка воды.

— Это чьё? — шёпотом спросил я у Леры.

— Твоё. Входит в тариф.

— В смысле бесплатно?

— В смысле входит в тариф, за который заплачено восемьсот рублей, — Лера смотрела в окно, но уголок рта у неё дёрнулся.

Бутылочка немедленно переехала ко мне в рюкзак. Лера проводила её взглядом и закатила глаза второй раз за десять минут. Рекорд под угрозой.

— Кротов. Ты только что спрятал воду за тридцать рублей, сидя в машине бизнес-класса.

— Это инвестиция, Соколова. Ты вообще знаешь, насколько полезна пустая тара, если наполнить её чем-нибудь убойным? У меня в ларьке пульверизатор с хлоркой однажды спас три жизни. Две из них мои.

— Как в тебе это уживается, — задумчиво сказала она. — Человек, который неплохо так зарабатывает в Ночные Смены, душится за бутылочку воды.

— Гармонично уживается. Они дружат.

Мерседес плыл по Москве мягко, как по маслу. И вот что странно: мне было не по себе. Не от цены даже. От самой этой стерильности. Я так привык к скрипу рольставней, запаху хлорки и дребезжанию холодильника с пивом, что чистый салон с джазом казался декорацией.

Ржавый лифт на складе меня пугал меньше. Он хотя бы честный: сразу видно, что убьёт.

От нечего делать я достал телефон и полистал ленту в «Телеге». Местные новостные каналы пестрели экстренными заголовками, и в топе, разумеется, висело родное Чернопрудово.

«МОЩНЫЙ ВЗРЫВ В ПРОМЗОНЕ!» — вопила подпись под смазанным видео, на котором над нашими гаражами поднимался густой столб пыли.

Я ткнул в пост. Текст гласил, что утром на территории старых складских помещений произошла масштабная утечка газа. Серия взрывов якобы сложила, как карточные домики, два ангара и разворотила асфальт на площади в полгектара. К счастью, обошлось без жертв.

Но дальше шли подробности, от которых мой внутренний логист скептически прищурился.

Журналисты с упоением смаковали судьбу дорогой иномарки — премиального вишнёвого спорткара без номеров, который оказался в самом эпицентре. Взрывной волной тяжелую тачку подбросило на высоту третьего этажа. Но самое странное: кузов машины разорвало ровно на семь почти одинаковых частей. Будто её распилили гигантской болгаркой или разорвали в разные стороны какими-то тросами. Ошмётки дорогой белой алькантары эмчеэсовцы до сих пор снимали с высоковольтных проводов.

Владелец авто так и не объявился.

В комментариях к посту творился традиционный ад. Один из очевидцев божился, что кратеры на асфальте «один в один похожи на вмятины от огромных каблуков-шпилек». А местный слегка поддатый сторож уверял репортеров, что видел, как в тумане между зданиями прыгал «огромный сумасшедший кузнечик».

Официальная версия пресс-службы сухо поясняла: странные кратеры — это карстовый провал грунта, а огромный кузнечик… ну пить меньше надо. И точка.

Я задумчиво почесал подбородок.

Вишнёвый спорткар с белой алькантарой…

Мозг, натренированный Изнанкой, уже начал судорожно складывать фрагменты накладной, но я волевым усилием нажал кнопку «Отмена».

Нет. Газ — значит газ. Мало ли в Москве вишнёвых тачек? А то, что на семь частей порвало… ну, физика взрыва вообще штука капризная. Да и сборка у спорткара, судя по всему, оказалась так себе. Сплошной китайский пластик.

Если на секунду допустить, что это то, о чем я боюсь подумать… значит, масштаб разборок в моем районе уже перешёл в категорию стихийных бедствий. А мне за вредность на уровне тектонических сдвигов не доплачивают. Да и не может один человек в дождевике устроить такое файер-шоу, это нарушает все нормы пожарной безопасности.

Я заблокировал экран и убрал телефон в карман.

…Барбершоп нашёлся в торговом центре, за стеклянной витриной. Внутри всё было из тёмного дерева и лампочек Эдисона, а в кресле напротив входа сидел мужик, которому брили лицо с таким торжественным видом, будто короновали.

Меня принял барбер по имени Марк. Борода лопатой, руки в татуировках по локоть, взгляд мастера, увидевшего сложный случай.

— Что делаем? — спросил он, разглядывая моё отражение, как прораб аварийный объект.

— Что-нибудь, чтобы человека было видно, — ответила за меня Лера из кресла ожидания. — Он там есть, просто глубоко.

— Понял задачу, — кивнул Марк и защёлкал ножницами.

Дальше минут сорок надо мной колдовали. Стригли, ровняли, что-то втирали. Я честно пытался расслабиться, но расслабляться за последние месяцы я разучился на клеточном уровне.

А потом Марк достал опасную бритву.

Клинок раскрылся с тихим щелчком. Блеснул

Тело среагировало раньше мозга. Пальцы впились в подлокотники, плечи окаменели, а правая рука уже наполовину поднялась перехватить запястье. В голове успело пронестись: дистанция полметра, слева зеркало, можно разбить, осколок в руку, стойка с шампунями как укрытие…

— Спокойно, брат, — Марк замер, заметив моё движение. — Первый раз, что ли, с опасной?

— Ага, — выдохнул я, медленно разжимая пальцы. — Первый. Нервная работа просто. Ночные смены.

— Охранником, что ль?

— Типа того. Продавец. Но контингент… специфический.

— А, ясно, — понимающе кивнул Марк. — У меня кореш в круглосуточном на кассе стоял. Говорит, после трёх ночи такое лезет, что хоть святой водой торгуй.

— Передай корешу, как же я его понимаю…

В зеркале я поймал взгляд Леры. Она смотрела на мои пальцы, всё ещё белые на подлокотнике, и не улыбалась. Что-то чиркала в блокноте. Пункт, наверное, звучал как «Кротов дёргается на бритву. Проверить, сколько он вообще спит».

Спал я, к слову, вполглаза. Когда живёшь в подсобке аномального магазина, глубокий сон — роскошь для тех, у кого нет вентиляции, через которую однажды лезла вампирша.

Наконец Марк отряхнул меня, покрутил кресло и торжественно развернул к залу.

Лера, сидевшая в телефоне, подняла глаза.

И замерла.

На секунду, может, на полторы. Ровно на столько дольше положенного, чтобы я заметил. Губы у неё чуть приоткрылись, потом она быстро моргнула, и лицо вернулось в режим «Королева осматривает владения».

— Ну вот, — сказала она своим фирменным сухим тоном. — Оказывается, под слоем складской пыли пряталось вполне человеческое лицо. Даже жаль. Я привыкла к прежнему, оно не вызывало вопросов.

— То есть мне идёт?

— Думаю, клубным вампи… — она осеклась, покосилась на Марка, — снобам не будет стыдно сидеть с тобой за одним столом. Уже плюс, согласись.

Я глянул в зеркало. Оттуда смотрел незнакомый парень: скулы, оказывается, у меня есть, и челюсть, и даже глаза без вечных мешков смотрятся почти осмысленно. Марк своё дело знал. За пять тысяч я бы тоже знал, честно говоря, но результат впечатлял.

Когда я встал с кресла, Лера подошла и вдруг поправила мне воротник. Аккуратно так, двумя пальцами, машинально. И тут же отдёрнула руку, будто воротник был под напряжением, и нахмурилась куда-то в сторону, злясь непонятно на кого.

— Криво сидел, — сообщила она стене.

— Спасибо, стена оценила.

— Пошли, Кротов. Одежда сама себя не купит.

Магазин нашёлся этажом выше. Из тех, где вещей мало, света много, а ценники перевёрнуты лицом вниз, чтобы покупатель не сбежал раньше времени.

Лера двигалась между вешалок, как хищник по знакомым угодьям. Снимала, прикладывала ко мне, вешала обратно. Через десять минут на моих руках лежала стопка: тёмная водолазка, чёрный пиджак из мягкой шерсти и брюки цвета «глубокая ночь в промзоне».

Из примерочной я вышел с претензиями.

— Лера, брюки слишком узкие.

— Они по размеру. Это называется «посадка».

— Это называется «ограничение подвижности». Как я в них буду убегать?

— От кого?

— Неважно от кого, желающие всегда есть. В одежде должно быть удобно. Бег, прыжок через прилавок, удар шваброй с разворота, ага?

— В клубе не будет швабры.

— Швабра будет там, где буду я. Это вопрос времени.

Лера вздохнула и принесла брюки посвободнее. Я придирчиво проверил карманы.

— Так. Сюда должна влезать горсть пятнашек, ручка-мультитул и талончик Аркадича. Это программа-минимум. Программа-максимум включает соль в бумажном пакетике.

— Кротов, это просто одежда. Что ты от неё хочешь?

— Инвентарь не обсуждается. Персонаж без инвентаря — это труп с хорошей причёской.

Карманы оказались глубокими. Пиджак я тоже одобрил.

Водолазка была идеальна: тянется, не сковывает, ворот высокий. Если кто-то опять полезет к моей шее, у него будет лишний слой ткани на пути. Не броня, но психологически приятно.

На кассе высветилась сумма: тридцать восемь тысяч с копейками. Жабо-бухгалтер внутри набрал воздуха для предсмертной арии, но я его придушил заготовленным аргументом: социальный стелс, статы, Харизма.

Достал из внутреннего кармана кирпич пятитысячных, отслюнявил восемь бумажек.

Лера смотрела на кирпич так, как я утром смотрел на цену стрижки.

— Кротов. Что это.

— Наличные. Древнее платёжное средство, до сих пор в ходу.

— Это… — она понизила голос до шёпота. — … двести тысяч⁈

— Уже сто шестьдесят две. Жизнь дорожает.

— Ты ходишь по Москве с пачкой налички в худи⁈

— Аномальный кэшбэк, Соколова, — я скромно пожал плечами. — Опасные условия труда компенсируются хорошей маржой. Один клиент недавно расплатился щедро. Правда, перед этим он вылез из живота другого клиента, но деньги не пахнут. Я проверял. Почти не пахнут.

Кассирша, слышавшая половину диалога, пробила чек с лицом человека, решившего ничего не уточнять. Правильное решение, профессиональное. Я бы её взял сменщицей.

Переодеться меня заставили прямо в магазине. Старое худи и джинсы уехали в фирменный пакет, кепка «Рыбалка — это диагноз» отправилась туда же, несмотря на мои возражения, что она охрененная.

Из зеркала у выхода на меня снова глянул тот незнакомый тип. Тёмная водолазка, пиджак, свежая стрижка. Тип выглядел как человек, у которого всё хорошо. Врал, конечно, но врал убедительно. Для клуба сойдёт.

На улице темнело. Лера вызвала второе такси, и снова бизнес, и на этот раз я даже не пикнул. Прогресс. Или контузия от ценников, тут сложно отличить.

В машине она вбила адрес и повернулась ко мне:

— Чернопрудово. Заедем к тебе, заберёшь всё, что нужно. Перстень не снимай.

— Перстень я даже в душе не снимаю.

— И слушай внимательно, Кротов, — сапфировые глаза смотрели серьёзно. — Я не могу знать, что там будет, но… В клубе не пей ничего, что тебе нальют первым. Не называй никому полного имени. И ради всего святого, не пытайся никому ничего продать.

— Последнее не обещаю.

— Кротов.

— У меня рефлекс, Соколова. Кто-то жалуется на жизнь, а у меня рука сама тянется предложить сопутствующий товар.

Мерседес выехал на шоссе. Впереди, где-то за серыми панельками и трубами ТЭЦ, ждало Чернопрудово, а за ним вечер, клуб «Полночь» и Рейвер со своей крайне важной информацией.

Вторая бутылочка воды из подстаканника перекочевала в рюкзак. Лера сделала вид, что не заметила. Я сделал вид, что поверил.

Таксист высадил нас там, где навигатор сдался.

— Дальше дороги нет, — сказал он, вглядываясь в лобовое стекло с сомнением человека, которому машина дороже чаевых. — То есть она есть, но я туда не поеду. У меня подвеска и семья.

Я его понимал. Впереди улица сужалась в горло из бетонных заборов, а фонари стояли через один, и работало из них примерно полторы штуки.

Мы вылезли. Мерседес развернулся с такой скоростью, будто вспомнил, что

— Гостеприимно, — заметил я, оглядываясь. В этой части Чернопрудово я был впервые. — Чувствуется рука дизайнера.

— Адрес с карточки, — Лера сверилась с телефоном. — Близко. Идём пешком, тут метров семьсот.

— Семьсот метров по промзоне в ночи и в новых ботинках. Знаешь, Соколова, у меня было много странных свиданий… вру, не было. Но это всё равно вошло бы в топ.

— Это не свидание, Кротов, — голос был холодным, но по ее губам скользнула легкая улыбка.

— Конечно нет. На свидании один из двоих обычно не несёт в кармане горсть советской мелочи и звёздочку с Лениным.

Мы пошли. Её массивные платформы стучали по асфальту гулко и уверенно, мои новые подошвы шуршали непривычно тихо. Я всё ещё не сроднился с этой одеждой. Пиджак сидел отлично, но ощущался как чужая шкура: слишком мягкий, слишком правильный. В худи я был собой. Пиджак как будто носил некто, кто играет меня в дорогом сериале.

— Напомни план, — сказал я. — Заходим, находим Рейвера, слушаем его крайне важную информацию, не умираем, уходим. Так?

— Примерно. Ещё желательно не привлекать внимания.

— Со мной это просто. Я двадцать лет тренировался быть незаметным. У меня даже кличка в школе была Крот. Кровожадный зверь, которого никто не видит. Без шуток, кроты реально кровожадные.

— Кротов, у тебя на пальце перстень древней сущности с Садового кольца, а сегодня о тебе узнала половина барахолки. Ты незаметен, как пожар в цирке.

— Пожар в цирке тоже сначала никто не замечает. Все думают, это часть номера.

Лера хмыкнула. По её меркам это был почти хохот.

Первые метров двести Чернопрудово притворялось обычным районом. Гаражный кооператив, будка охраны с синим телевизорным светом в окошке, чей-то жигуль на кирпичах, доживающий пенсию. Знакомая, почти уютная разруха. В такой я жил, работал, учился и намеревался однажды разбогатеть.

А потом что-то поехало.

Незаметно, без спецэффектов. Просто заборы стали выше. Ржавчина на гаражах гуще, узорчатее, будто её кто-то выращивал с любовью. Тополя вдоль дороги стояли слишком ровно, как очередь. И тишина сгустилась: шум МКАДа, который в Москве слышно отовсюду и всегда, куда-то делся, словно город прикрутили за громкость.

— Чувствуешь? — тихо спросила Лера.

— Ага. МКАД выключили. Мерзавцы.

— Кулон холодеет. Пока терпимо, но холодеет.

Я машинально коснулся воротника, где с изнанки была приколота октябрятская звёздочка. Ленин на месте, молодой, лысый [1] и спокойный. Хоть кто-то в этой прогулке сохранял оптимизм.

Разговор сам собой скис. Ещё пять минут назад мы пикировались, а теперь шли молча и слушали собственные шаги. В новом пиджаке я вдруг почувствовал себя предельно глупо. Вокруг ржавые гаражи, бурьян в трещинах асфальта, а я иду весь такой смарт-кэжуал, за тридцать восемь косарей, свежестриженный за пять. Как торт на помойке.

— Слушай, — сказал я, чтобы разбавить тишину, — а если дресс-код там всё-таки другой? Ну, знаешь, «рваньё и когти по пятнадцать сэмэ, вход в человеческой коже запрещён»?

— Про человеческую кожу вышло двусмысленно…

— А серьёзно?

— Серьёзно… — Лера помолчала. — В таких местах дресс-код не про одежду. Одежда просто показывает, что ты понимаешь, куда пришёл. Что ты не случайный. Случайных там едят.

— Фигурально?

Она не ответила. Ясно. Не фигурально.

Дорога нырнула между двумя корпусами бывшего завода. В темноте над нами нависали пустые оконные проёмы, и я старательно не смотрел вверх, потому что боковое зрение упорно намекало, что не все проёмы пустые.

— Кротов, — очень ровно сказала Лера. — Не ускоряйся. Идём тем же шагом.

— Я и не ускоряюсь.

— В таких местах нельзя бежать. Бегущий выглядит как добыча.

— А стоящий?

— Как дурак. Идём.

Мы шли. Ровно, спокойно, как два человека, которые совершенно точно знают, что делают, и совершенно точно никого не боятся. Актёрская школа ночного ритейла: улыбаемся и пробиваем чек, даже если у клиента три ряда зубов.

И тут карман пиджака нагрелся.

Сначала я решил, что показалось. Потом стало горячо по-настоящему, будто мне во внутренний карман сунули только что сваренное яйцо. Я дёрнулся, полез рукой…

И зашипел. Потому что горячее стало ледяным. Мгновенно, без перехода. Пальцы обожгло холодом, как о железные качели в январе.

— Что? — Лера мгновенно развернулась.

— Карточка, — я вытащил её, перехватывая за края. — Она… живёт своей жизнью.

Чёрный матовый прямоугольник, который весь день был просто чёрным матовым прямоугольником, менялся у меня на глазах. На задней стороне, гладкой и пустой, проступали буквы. Не проявлялись, как на фотобумаге, а вытравливались: серебряные линии въедались в пластик, дымясь тонким морозным парком, словно кто-то писал кислотой изнутри.

Строчка за строчкой. Ровным, издевательски каллиграфическим шрифтом.

Первым делом проступил заголовок. Одно слово.

«ПРАВИЛА КЛУБА».

Я смотрел на это слово, и меня прошибло холодным потом. Благо соображал я всегда быстро.

Все эти недели, все эти смены, всю эту весёлую жизнь среди упырей и теней… я был Хозяином. Я стоял за прилавком, на своей территории, и Правила работали на меня. Это ко мне приходили и читали бумажки на малярном скотче. Я мог сказать «приглашение отменяется» и врубить УФ-прожектор. Система штрафовала нарушителей, а Гости, какие бы древние и зубастые они ни были, играли по правилам моего Магаза.

Я привык. Я, дурак, привык, что Правила — это мой забор, мой ров и мой пулемёт на вышке.

А сегодня я переступаю чужой порог.

Сегодня бумажка на скотче висит для меня. Сегодня я тот, кто заходит с улицы, и если я нарушу хоть одну серебряную строчку, Хозяин клуба «Полночь» получит на мою задницу все права. Как я получал на тех, кто косячил в моём магазине. Расхреначить этих зараз белизной и шваброй.

И никакой Директор_24 не пришлёт голосовое в мою защиту, и терминал не начислит премию за храбрость. И даже Котя не превратится в демона за моей спиной… хотя он и раньше не умел. Но кто знает, может, у него скрытые таланты?

— Кротов? — Лера вглядывалась мне в лицо. — Что у тебя с лицом?

— Лера, — сказал я, и голос сел. — Мы теперь Гости.

Пару секунд она не понимала. Потом поняла. По глазам было видно, как поняла: зрачки чуть расширились, рука сама поднялась к обсидиановому кулону.

— Читай, — сказала она тихо. — Вслух.

Я поднёс карточку к глазам. Серебро уже перестало травиться и застыло, поблёскивая в темноте собственным светом, потому что фонарей поблизости не было.

— «Правила Клуба, — прочитал я. — Пункт первый. На территории Клуба запрещено проливать кровь. За каждую пролитую каплю Клуб возьмёт компенсацию».

— Каплю, — повторила Лера. — Как мило. Не «литр». Не «рану», а именно каплю.

— Ага. Своя Кровь, полагаю,

— Скорее всего, с обоих. Такие формулировки любят двойное дно.

— Знаю я эти формулировки. Я сам такие люблю, когда они висят на моей стене. — Я сглотнул. — Пункт второй. «На территории Клуба запрещено использовать рубли, доллары, крипту и иную валюту для оплаты услуг. За попытку расплатиться деньгами Клуб возьмёт компенсацию».

Повисла пауза. Длинная и нехорошая.

— Кротов, — медленно произнесла Лера. — У тебя в кармане сто шестьдесят тысяч наличными.

— Сто шестьдесят две.

— И ты собирался…

— Я всегда собираюсь. Это моё естественное состояние. — Я перечитал пункт ещё раз, надеясь найти зазор. Зазора не было. — Так, стоп. А чем тогда там платят? Если не деньгами. Не рублями, не долларами, не криптой… «и иной валютой». Они специально перекрыли всё.

— Тем, что ценится на Изнанке, полагаю, — Лера крутила кольцо на большом пальце, быстро, нервно. — Услуги. Обещания. Имена. Годы. Воспоминания. Первое, что придумаешь сгоряча.

— Прекрасно. То есть я иду в заведение, где за чашку кофе с меня могут снять воспоминание о том, как я научился кататься на велосипеде.

— Если повезёт, о велосипеде. Если не повезёт, о том, как считать сдачу.

— Не смешно, Соколова. Это моя профессиональная память. Она застрахована… эх… нигде она не застрахована.

Я перевернул карточку. Лицевая сторона осталась прежней: гладкая чернота и адрес плюс название плюс телефон. Зато под двумя пунктами на обороте, я только сейчас заметил, тянулась ещё одна строка.

«Остальные Правила Гостям сообщат при входе или в самом Клубе».

— Остальные, — сказал я вслух. — При входе. То есть эти два просто… анонс. Трейлер. Самое безобидное, что у них есть, витринный образец.

— Или самое важное. То, за что чаще всего попадают.

— Тоже верно. У меня в ларьке самое главное правило «давать сдачу сухариками тем, кто мокрыми советскими монетами расплачивается», потому что на этом горели все.

Лера посмотрела на меня долгим взглядом.

— Вот поэтому ты и нужен мне, Кротов. Ты думаешь как они. Как те, кто пишет правила.

— Я думаю как кассир, Соколова. Просто выяснилось, что кассир и древнее зло мыслят одинаково.

— Ужас какой…

Карточка в моих пальцах потеплела. Будто удовлетворилась тем, что её прочли. Серебряные буквы потускнели, но не исчезли.

Я убрал её во внутренний карман. К документам и талончику Аркадича.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал я.

— Что?

— Впервые в жизни у меня есть деньги. Настоящие, толстой пачкой. И я иду в единственное место в Москве, где они официально запрещены.

— Изнанка, Кротов, — Лера первой шагнула вперёд, и стук её каблуков разбил тишину. — У неё специфическое чувство юмора.

— Это чувство юмора старшего бухгалтера. Узнаю почерк.

Мы пошли к двери. Метров за пятьдесят до неё я понял, что часы на моём запястье тикают громче обычного. А может, это просто всё остальное стало тише.

Правила Клуба

На территории Клуба запрещено Проливать кровь. За каждую пролитую каплю Клуб возьмёт компенсацию

На территории Клуба запрещено использовать рубли, доллары, крипту и иную валюту для оплаты услуг. За попытку расплатиться деньгами Клуб возьмёт компенсацию

Здание вблизи оказалось градирней. Той самой бетонной бочкой-переростком, которые торчат над всеми ТЭЦ страны и в которых, по мнению любого нормального человека, не может быть ничего, кроме пара и голубей.

Ни вывески, ни огонька, ноль намёка на жизнь. Только ржавая гермодверь в основании, толстая, как в бомбоубежище, с колесом-штурвалом и заклёпками размером с мой кулак.

— Уверена, что это здесь? — спросил я. — Выглядит как место, где не наливают, а замуровывают.

— Карточку приложи.

— Куда? Тут даже звонка нет. Тут даже ручки нет. Тут есть только дверь и намёк, что нам не рады.

— Кротов. Карточку.

Я повертел головой и заметил справа от двери тёмный квадрат в бетоне. Неприметный, гладкий, размером с ладонь. Издалека сошёл бы за заплатку. Вблизи он еле уловимо отсвечивал, как экран выключенного телефона.

Приложил карточку.

Внутри двери что-то лязгнуло, провернулось. Потом на уровне глаз отъехала заслонка, и нас обдало полосой неонового света, багрово-фиолетового, вместе с глухими басами. Где-то там, в бетонной толще, играло дарк-электро, и по вибрации в грудной клетке чувствовалось: играло оно на серьёзной аппаратуре.

В прорези появились глаза. Смотрели они так, как смотрит охранник любого заведения от сельского бара до врат ада: с ленивой готовностью отказать.

— Приглашение, — сказал голос за дверью. Низкий, ровный, без вопросительной интонации.

— Есть, — я показал карточку в прорезь. — От Сергея. В смысле, от Рейвера. Зелёный такой, в дождевике, вы его наверняка…

— Знаем, — сказали глаза с интонацией человека, у которого на Рейвера отдельные должностные инструкции. Заслонка захлопнулась.

Штурвал на двери провернулся сам собой, и многотонная плита отошла в сторону мягко, как дверца холодильника.

За ней был тамбур. Бетонный, просторный, залитый тем самым багровым неоном.

К нам вышли двое.

Костюмы на них сидели идеально, а под пиджаками чернели водолазки, что делало нас с ними почти коллегами по дресс-коду. Глаза обоих закрывали тёмные очки. Комплекция у ребят была такая, что рядом с ними шкаф почувствовал бы себя тумбочкой.

— Документы, — сказал левый.

Я протянул паспорт. Он раскрыл его, глянул, потом поднял руку, и в ней оказалась штука, от которой я едва не заржал, несмотря на обстановку.

Очень похоже на сканер. Обычный ручной сканер штрих-кодов, каких у меня на кассе два, и один вечно глючит. Красный луч мазнул мне по лбу, по груди, по перстню. Аппарат пискнул и загорелся зелёным.

Я машинально отметил, что модель дорогая, беспроводная, у нас такую начальство зажало. Даже здесь я умудрился почувствовать себя бедным родственником.

— Кротов Денис, — прочитал охранник, сверяясь то с паспортом, то с зелёным огоньком. — Есть в списке приглашённых. Допуск подтверждён.

— Приятно попасть в список, куда не подавал резюме, — сказал я.

Охранник не отреагировал. Подозреваю, чувство юмора у него забрали под залог при трудоустройстве.

Вместо ответа он снял с полки в коридоре предмет. Чёрное зеркало в простой оправе, круглое, размером с блюдце. Он поднес его к моему лицу.

— Смотри в отражение. Моргни три раза. Медленно.

— А если у меня нервный тик?

— Тогда моргнёшь лишний раз и узнаешь много нового о себе.

Убедительно. Я уставился на своё серое отражение и моргнул. Раз. Два. Три. Медленно, с чувством, как учили в автошколе смотреть в зеркала.

Отражение тоже моргнуло трижды. Охранник вгляделся, кивнул.

— Чисто. Допуск подтверждён. Теперь девушка.

Лера

Лера моргнула. Раз. Два. Три…

Охранник замер.

Пауза затянулась. Он наклонился к зеркалу ближе, и на его гладком лице впервые появилось что-то вроде выражения.

— Хм, — сказал он. И повернулся к напарнику: — Отражение моргнуло четыре раза. На девке заяц. Чё делаем?

У меня внутри всё подобралось. Рука сама поползла к карману с пятнашками, хотя что я собирался делать с горстью советской мелочи против двух шкафов, я придумать не успел.

Кинуть в глаза? Так стёлками закрыты.

Лера стояла очень прямо, полностью неподвижно. Только пальцы левой руки дрогнули, потянувшись к кольцу на большом.

И она явно была растеряна. Вот что было страшнее всего: по её лицу, по этой окаменевшей маске, я видел, что для неё это такой же сюрприз, как для меня.

Второй охранник лениво повернул голову. Оглядел Леру сверху вниз, как оглядывают паллету с товаром.

— Четыре? — он махнул рукой. — Похрен, пусть проходит. Оно внутри сгорит.

— Принято, — первый отставил зеркало.

— Простите, — не выдержал я. — А можно уточнить? Что значит «заяц»? Что значит «сгорит»? Это… это входит в стоимость?

— Безбилетник, — равнодушно пояснил первый, убирая зеркало на полку. — Прицепился где-то. Мелкий, раз только на моргание проявился. Внутри такие долго не живут. Хозяин не любит зайцев.

— А девушка? Девушка при этом…

— Девушка ничего не почувствует. Наверное.

«Наверное» мне решительно не понравилось. Лере, судя по лицу, тоже. Она коротко глянула на меня, и в сапфировых глазах я прочитал целую телеграмму: «Молчи. Потом. Внутри поговорим».

А у меня в голове уже щёлкали счёты. На ней что-то сидит. Прямо сейчас. Сидело, может, весь день. В такси и даже в барбершопе, пока она мне воротник поправляла. И кулон, её хвалёный мерзлый обсидиан, детектор с многолетним стажем, не пискнул ни разу.

Вывод напрашивался неприятный: кулон не панацея. Хочешь вычислить аномалию — нужна комплексная проверка. Зеркало, соль, монеты, кот. Чем больше способов, тем выше шанс.

Тем временем первый охранник достал с полки новую вещь. Стеклянную колбу с притёртой пробкой, идеально чистую, пустую и от этого какую-то особенно неприятную.

— Правило заведения, — отчеканил он. — Ваш выдох в качестве залога.

— Мой… что?

— Выдох. В колбу.

— В каком смысле залог? Под какой процент? Какие условия возврата? Есть договор?

Лера ткнула меня локтем в бок:

— Кротов. Просто выдохни туда.

— Я логист, Соколова. Я не отдаю активы без накладной.

— Выдохни. Туда.

Ну раз вы настаиваете…

Я взял колбу. Стекло было тёплым, что почему-то напрягало сильнее, чем если бы оно было ледяным. Поднёс к губам и выдохнул, стараясь не думать, что именно я сейчас отдаю и по какому курсу.

Воздух внутри повёл себя неправильно. Вместо того чтобы просто запотеть на стенках, он сгустился в белёсый туман, закрутился воронкой и стёк на дно. А там начал сворачиваться, уплотняться, лепиться в форму.

Через пару секунд на дне колбы сидела жабка.

Белоснежная туманная жабка. Плотная, основательная, с брюшком. Сидела она с невозможным достоинством, сложив лапки, и глядела на меня снизу вверх снисходительно, как ревизор на стажёра.

— Это… — я прокашлялся. — Это что?

— Форма выдоха, — охранник забрал колбу и заткнул пробкой. — Отражает суть.

— Суть. Ага. И моя суть — довольная жаба.

— Очень серьёзная жаба, — уточнил охранник, глянув на дно колбы. — Редко такие спокойные попадаются.

Ну конечно. Жабо-бухгалтер. Он всё-таки существовал, я это знал. И теперь у меня было вещественное доказательство. Сидит, смотрит, явно уже прикидывает, под какой процент сдать эту колбу в субаренду.

Охранник шлёпнул на стекло стикер со штрих-кодом, пропикал его тем самым сканером и поставил колбу на стеллаж.

И вот тут я разглядел стеллаж целиком.

Колб там стояли сотни. Ряды и ряды, до самого потолка. В большинстве туман был белым и спокойным: спали себе свернувшись какие-то птички, рыбки, клубки пушистые. В некоторых туман был чёрным, густым, как мазут, и не двигался вовсе.

А в паре колб туман бился о стекло. Метался, расплющивался о стенки, собирался в подобие ладоней и колотил, колотил изнутри, беззвучно и безостановочно.

Я быстро отвёл глаза. Есть вещи, которые лучше не рассматривать, если хочешь потом спать свои законные часы перед парами.

— Номерок, — мне в ладонь легла латунная бирка с цифрой 214. — Не терять. Не передавать. Не проглатывать.

— А что, были прецеденты с прогла…

— Были. Теперь девушка.

Лера взяла колбу без единого лишнего движения и выдохнула. Аккуратно, как всё, что она делала.

Туман закрутился. И начал меняться.

Сначала я подумал, что там цветок. Потом — что механизм. А потом разглядел, и у меня пересохло во рту.

На дне колбы билось сердце. Настоящее, анатомическое, с желудочками и дугой аорты, только сотканное из инея, полупрозрачное и хрупкое на вид, как ёлочная игрушка. Оно билось. А сбоку, прямо в аорту, был вставлен старинный серебряный ключик. Как от заводной шкатулки.

Ключик медленно проворачивался сам по себе, с тихими щелчками, и только после каждого щелчка сердце позволяло себе удар. Тик — удар. Так — удар. Мне даже почудилась музыка, тоненькая, шкатулочная, на самой границе слуха.

Красиво? Красиво. Если бы не иглы.

Сердце было проткнуто насквозь. Десятками длинных серебряных игл, во всех направлениях, как подушечка в швейном наборе. И сквозь ушко каждой иглы тянулась нить, тончайшая, ледяная, почти невидимая. Нити уходили вверх, к пробке, натянутые, как струны. При каждом ударе сердце чуть расширялось, натыкалось на иглы, и удар выходил жёстким, неестественно ровным.

Ни одного сбоя или лишнего движения. Идеальный ритм.

Потому что любое лишнее движение — это игла.

Я стоял и смотрел, и что-то у меня в груди сжималось совсем не метафорически. Это чё получается. Она вот так живёт? Каждый день, каждую пару, каждую улыбку своей свите — на струнах? Держит себя на десятках игл, чтобы ни один удар не вышел из ритма, чтобы никто ничего не заметил, чтобы не сорваться?

Жесть, Соколова. Вот это, я понимаю, самоконтроль. У меня жаба, а у неё вот это.

Лера на колбу не смотрела. Смотрела чётко перед собой, в стену, и по окаменевшим скулам было понятно: она знает, что там. Или догадывается. И моё разглядывание ей сейчас как соль на рану.

Я отвернулся. Есть вещи, которые не обсуждают. Их заносят во внутренний блокнот и молчат.

Охранник заклеил её колбу, пропикал, поставил рядом с моей. Жаба и сердце оказались соседями по полке. Жаба,

— Номерок. Двести пятнадцать.

Вторая гермодверь в глубине тамбура зашипела и поползла в сторону. Из проёма дохнуло басами, теплом и запахом, который я не смог разобрать: что-то среднее между старым вином, снегом и остывшим железом.

— Допуск подтверждён, — сказал первый охранник нам в спину. — Дыхание заберёте на выходе. Если будет кому забирать.

И, уже отворачиваясь, поднёс к губам рацию:

— Двое в зал. Свежее мясо, выдох ещё чистый. Всё, как Хозяин любит.

Дверь за нами закрылась с мягким, сытым звуком.

Я стоял в полутёмном коридоре, сжимал в кулаке латунный номерок и пытался разложить по полочкам простой вопрос: что именно я сейчас оставил на той полке? Часть души? Слепок? Копию? Что они с ним делают, пока я внутри? А если я потеряю номерок, мне выдадут чужой выдох? Приживётся ли во мне чья-то посторонняя жаба?

И главное: «если будет кому забирать» — это у них юмор такой или пункт договора?

Додумать не дали. Рядом сдавленно зашипела Лера.

Она согнулась, схватившись за грудь, и я в первую секунду решил, что началось. Заяц, иглы, что угодно. Но она выпрямилась, и я увидел: из-под ворота её водолазки идёт пар. Тонкий, морозный.

Обсидиановый кулон! Он аж трещал под тканью. Тихо, как лёд на пруду в оттепель, и холод от него шёл такой, что обжигал, я чувствовал это в полуметре.

— Ты как? — шёпотом спросил я.

— Нормально, — сквозь зубы. Она перехватила кулон через ткань, сжала в кулаке, пряча и глуша. — Кротов. Слушай меня внимательно.

— Слушаю.

— Мой камень так себя ведёт впервые за много лет. Это место просто кишит Изнанкой, как Чернобыль радиацией. Здесь каждый второй посетитель — босс уровня Садового кольца, а каждый первый… я даже думать не хочу кто.

Ого… Фига, куда мы влезли…

— Понял. Режим тихого кассира.

— Даже не пытайся хамить или торговаться. И да, не острить! Особенно не острить, Кротов, я тебя знаю, у тебя это на уровне рефлекса.

— Сестренка, обижаешь, я профессионал. Я обслуживал тварей, которые ели людей у меня на глазах, и ни разу не забыл предложить пакет.

— Вот об этом я и говорю, — вздохнула она.

Коридор впереди изгибался, и из-за поворота нарастал звук: басы, гул голосов, звон стекла. И переливающийся кислотный свет.

Я одёрнул пиджак, нащупал через ткань звёздочку с Ильичём на воротнике и пошёл вперёд, стараясь дышать ровно.

Хотя как тут дышать, я, честно говоря, уже не знал. Моё дыхание осталось в двести четырнадцатой колбе. Сидело там жабой и, зуб даю, уже торговалось с соседями.

[1] — На обычной октябрятской звездочке Ленин не лысый, а просто маленький пухлощекий мальчик. Но Денис об этом не знал

Глава 4

Тс-с-с-с-с…

Коридор вывернул за угол, и клуб «Полночь» обрушился на нас целиком.

Я даже шаг притормозил, потому что глаза отказывались складывать увиденное во что-то законное с точки зрения физики.

Представьте огромный колодец. Многоярусный, глубокий, уходящий и вниз, и вверх одновременно. Внизу клубился танцпол в густом искусственном тумане, по бокам темнели столики и диваны, вдоль стены тянулась барная стойка длиной с перрон. А под потолком, в кислотной дымке, висели стеклянные мостики и галерки с ложами, спрятанными в полумрак.

Проблема была в том, что если смотреть на дальнюю стену слишком долго, она начинала загибаться внутрь. Как будто зал сшили из большего количества пространства, чем сюда влезало по документам.

— Соколова, — шепнул я. — Мне кажется, или вон та галерея проходит сама сквозь себя?

— Не смотри туда, — так же тихо ответила Лера. — Может, оптический фокус. А может, и нет. В обоих случаях пялиться невежливо.

Света в зале почти не было, зато его резали лазеры. Ядовито-зелёные и розовые лучи кромсали туман на ломти, били по толпе внизу, отскакивали от стекла. Басы толкались в грудную клетку. Пахло сладким вейпом и чем-то ещё, чему я названия подбирать не стал.

И воздух. Сухой до треска. Я сглотнул и понял, что во рту у меня Сахара. Причём наступила она подозрительно быстро, буквально с первым вдохом.

Так. Заметочка во внутренний блокнот: в заведении искусственно вызывают жажду. А жажда — это заказы. А заказы тут, судя по всему, оплачиваются не картой «Мир».

Классика ритейла, между прочим. У нас в ларьке возле кассы тоже стоят солёные орешки, а рядом холодильник с напитками. Просто здесь ту же схему довели до промышленного масштаба.

— Добро пожаловать в «Полночь».

Голос прозвучал сбоку, мягкий и гладкий, как рекламная озвучка. Я повернулся и на пару секунд завис.

К нам подошла девушка. Модельная внешка, латексный костюм, а поверх него… точнее под ним… точнее непонятно где, светилась розовая сетка из шестиугольников, обтягивающая ноги вместо чулок. По костюму бежали зелёные и розовые вставки, пульсирующие в такт басам. Над выбритыми висками вздымался роскошный розовый ирокез, пышный, как плюмаж у гусара. Губы светились зелёным. Ровно, как индикатор зарядки.

Улыбка на ее лице была идеальная, словно отфотошопленная. И чем дольше я смотрел, тем сильнее что-то внутри меня скреблось. Потом дошло.

Она не моргала. Вообще.

А по её шее, прямо по коже, бежал светящийся штрих-код. В зависимости от того, как падал свет, цифры под ним постоянно менялись.

Прикольная татушка.

— Вас ждут, — сообщила она с той же улыбкой. — Прошу за мной.

Развернулась и пошла. И я, каюсь, проводил взглядом её выдающуюся пятую часть, обтянутую светящейся сеткой. Не потому что. А потому что. В общем, взгляд сам, я не при делах, все вопросы к глазам.

И конечно же ровно в этот момент я поймал взгляд Леры. Взгляд, в котором крупным кеглем было набрано: «Мужики… понима-а-а-аю».

— Я не пялюсь, — зашептал я. — Я пытаюсь понять, эта сетка вшита ей прямо в кожу или это всё-таки одежда. Вопрос принципиальный.

— Конечно-конечно, Кротов. Исключительно научный интерес к топологии её бёдер, — Лера даже бровью не повела. — Ты, главное, слюной на ковёр не капай. Деньги тут по Правилам не берут, так что за химчистку с тебя стрясут натурой.

— Я логист, Соколова. Я оцениваю грузоподъёмность и габариты. Профдеформация.

Она фыркнула, но я заметил: пикируется она на автомате, а сама всё время касается кулона через ткань водолазки. И глаза у неё работают, как два сканера, прочёсывая верхние углы помещения.

Соколова боялась. По-своему, по-соколовски, с прямой спиной и ледяным лицом, но боялась.

А если боится она, то нам по-хорошему положено уже

Мы шли через зал, и я между делом глазел по сторонам. На возвышениях, в лучах лазеров, танцевали девушки на пилонах. Одеты они были в стиле нашей провожатой, только ещё откровеннее: стринги с петельками, уходящими аж на плечи, вместо лифов какие-то светящиеся «насосочники» с бахромой, при взгляде на которую моя бабушка перекрестилась бы дважды. И у каждой на шее мерцал штрих-код.

Первая мысль была короткая: вау.

Вторая пришла, когда одна из танцовщиц перегнулась назад. Под таким углом, под которым у человека позвоночник не гнётся, а хрустит один раз и навсегда. Летально. Она же вернулась в стойку плавно, как резиновая, и продолжила танец.

А у соседней, я готов был поклясться, на долю секунды мелькнула третья рука. Мелькнула и пропала.

Да не, две руки, всё нормально, показалось. Игра теней. Лазеры и туман плюс усталость.

Я перестал смотреть на пилоны. Если товар выглядит слишком хорошо для своей цены, значит, ценник ты прочитал не весь.

Хостес подвела нас к столику-полусфере на втором ярусе, в нише, откуда открывался вид на танцпол. Диван обнял меня, как родного, что тоже насторожило: мебель не должна быть такой приветливой.

— Напитки за счёт заведения, — проворковала девушка. — Владелец скоро освободится.

И упорхнула, покачивая своей топологией.

Мы с Лерой переглянулись.

— Владелец? — она подалась вперёд. — Кротов. Нас пригласили к самому Владельцу? Я думала, мы с Рейвером встречаемся.

— Видимо, Рейвер с Владельцем на короткой ноге, — я пожал плечами. — Ну а что, логично. Нам же он выбил пропуски в это элитное местечко. Причём с формулировкой «плюс один», заметь. Рейвер тут явно не с улицы.

— Ага, Рейвер, который человек. Тот самый псих, которого не любит вся Изнанка, и на короткой ноге с хозяином клуба? Где каждый второй гость эту самую Изнанку олицетворяет, — Лера покрутила кольцо на большом пальце. — Тебе не кажется, что в этой накладной что-то не сходится?

— Мне много чего кажется. Например, что «напитки за счёт заведения» — самая страшная фраза, которую я сегодня слышал.

Внутренний жабо-бухгалтер, кстати, со мной не соглашался. Он сидел где-то под рёбрами и ликовал: халява, Дениска, ха-ля-ва! Бери два!

Я мысленно накрыл его перевёрнутым стаканом. Посиди, родной. Твоя телесная версия вон уже сидит в колбе под номером двести четырнадцать, хватит с нас.

Пить хотелось всё сильнее. Язык царапал нёбо, как наждачка.

Я машинально нащупал через воротник значок с Ильичём, мой главный оберег с барахолки. И пальцы поймали что-то не то. Шершавость. Я отогнул воротник и глянул.

По краю значка, по металлу, который ещё утром блестел, как новый пятак, расползлись рыжие пятна.

Ржавчина. Наглая, как на гаражных петлях.

Опа. Кажется, Ильичу тоже не нравится это капиталистическое логово. Стоит, бедный, посреди неонового угара, смотрит на танцовщиц со штрих-кодами и ржавеет от идеологического несогласия.

— Лер. Значок ржавеет.

Она глянула, и скулы у неё закаменели ещё на пару делений.

— Значит, место жрёт даже заряженные вещи. Кротов, мы в желудке. Красивом, с лазерами, но в желудке.

— Спокойно. Меня уже хотели захавать, я на опыте. Главное не суетиться и не быть питательным.

— И как это, не быть питательным? — она приподняла бровь.

— Ничего не подписывать, ничего не есть и ничего не хотеть. На третьем пункте я, правда, уже сыплюсь, потому что пить хочу так, что готов вылизать вон тот туман.

Одна из официанток положила передо мной и Лерой картонки меню. Альтушка к своему даже не притронулась. А я взял и посмотрел. Профессиональное любопытство: всегда полезно изучить ассортимент конкурентов.

Лучше бы не смотрел.

«Слеза Забытого» — крепкий коктейль, подача в ледяном черепе. Стоимость: один год воспоминаний на выбор заведения.

«Кровавый Неон» — фирменный лонг. Стоимость: одна услуга официантке на её усмотрение, без права отказа.

Шот «Синтетический Рассвет». Стоимость: одно яркое воспоминание о матери, возраст воспоминания до десяти лет.

Сет роллов «Неоновый Токио». Стоимость: аллергия на тунца сроком на один год.

Кальян «Дыхание Бездны». Стоимость: ваш голос на двадцать четыре часа плюс лёгкий кашель на пять лет.

«Просто вода». Стоимость: расскажите бармену свой самый постыдный секрет. Бармен оценит искренность. За неискренность надбавка.

Я листал и чувствовал, как у меня внутри включается кассир. Который смотрит на чужой ценник и прикидывает маржу.

И маржа тут была космическая. Себестоимость коктейля — лёд, сироп, понты. Отпускная цена — год человеческой памяти. Да какая нахрен наценка, это ж грабёж с огоньком. Наш «Нижний ящик» с его ядовитым квасом на этом фоне выглядел социальным магазином для пенсионеров.

— Смотри, — я повернул панель к Лере. — «Аллергия на тунца». Кто-то же это заказывает, да? Сидит какой-то деловой, жуёт ролл и думает: да ладно, я тунца всё равно не люблю. А потом через месяц узнаёт, что аллергия аномальная и распространяется на всё, что плавало.

— Кротов.

— А «услуга официантке на её усмотрение»? Это же кабала в один клик. Усмотрение не ограничено ни суммой, ни сроком, ни разделом договора. Она может усмотреть, что ты ей должен почку. Или первенца. Юридически безупречная ловушка, я почти восхищён.

— Кротов. Мы ничего не заказываем.

— Да я и не собирался. Я как специалист возмущаюсь. У них тут даже вода по цене исповеди. Хочешь пить — вскрывай душу. Гениально и отвратительно.

— Значит, договорились. Ничего. Даже если официантка принесёт «комплимент от заведения», не трогаем. Даже салфетки долой, понял? Салфетка тоже может быть офертой. Мелким шрифтом.

— Обижаешь. Я в этой сфере работаю. У меня самого половина товара — оферта с зубами.

Договориться-то мы договорились. А пить хотелось уже нечеловечески. Сухой воздух выпаривал из нас влагу, как из тех роллов «Неоновый Токио». Я видел, как Лера украдкой облизывает губы, и как её взгляд, помимо воли, цепляется за соседний столик, где в запотевшем графине покачивалась вода со льдом.

Красивая такая и холодная. Наверняка стоила кому-то девичьей фамилии.

И вот тут наступил мой звёздный час.

Я сунул руку во внутренний карман пиджака и с достоинством фокусника выставил на стол две маленькие бутылочки воды. Ноль двадцать пять, пластик, этикетка «для пассажиров».

Те самые, из бизнес-такси. Которые я прихватизировал под закатывание Лериных глаз.

— Прошу, — сказал я. — Вода. Происхождение чистое, оплачена тарифом такси, к Изнанке отношения не имеет. Никаких воспоминаний, аллергий и услуг на усмотрение.

Лера смотрела на бутылочки так, как в кино смотрят на чемодан с деньгами.

— Я говорила, что ты жлоб?

— Точно не помню, но вероятность высока.

— Беру назад. Официально.

— Извинения приняты. С тебя ничего, тут и так все друг

Мы свинтили крышки и выпили. Тихо, быстро, пригнувшись над столом, как два школьника с одной шоколадкой на заднем ряду кинотеатра. Вода была тёплая, пластиком отдавала безбожно, и это была лучшая вода в моей жизни.

Жажда отступила. Не ушла совсем, здешний воздух продолжал своё сушильное дело, но отступила. Я спрятал пустые бутылки обратно в карман. Во-первых, не мусорить. Во-вторых, кто знает, что тут делают с ДНК на оставленной таре. В-третьих, тара многоразовая, а я домовитый.

Третий пункт самый важный.

— Так, — Лера снова склонилась ко мне, и цепочки на её шее звякнули. — Пока Владелец не пришёл. Рейвер зовёт нас сюда, в место, где сжигают аномальных «зайцев» и ржавеет заряженный металл. Значит, информация, которую он несёт, стоит такого риска. Или…

— Или мы снова наживка, — закончил я. — У Рейвера это фирменный стиль. Он в прошлый раз использовал меня как колбасу в мышеловке и даже не извинился. Сказал, что эксперимент прошёл чисто.

— И ты после этого пошёл по его приглашению?

— Лер. Он жизнь мне спас и оставил кучу бабла. У меня к нему сложное чувство. Смесь классовой ненависти и клиентской лояльности.

Внизу, на танцполе, туман вдруг качнулся. Весь, разом, как вода в тазу, который двинули ногой. Толпа продолжала танцевать, лазеры продолжали резать, но басы на долю секунды сбились с ритма. Как будто чему-то очень большому уступили дорогу.

Лера выпрямилась. Пальцы её замерли на кольце.

Где-то над нами, на стеклянном мостике, в полумраке шевельнулась тень. Неспешная такая, хозяйская.

— Кротов, — очень ровно сказала Лера. — Кажется, за нами наблюдают…

Я поправил воротник, под которым тихо ржавел Ильич, и мысленно пробежался по своему арсеналу: звёздочка, монеты, счастливый билетик, перстень, ручка-мультитул и режим спокойного кассира.

Негусто против заведения, где даже вода берёт исповедью.

Ну ничего. Работаем с тем, что есть на остатках.

Пока тень наверху не спешила спускаться. Я от нечего делать прочекал соседей. И чем дольше смотрел, тем меньше они походили на обычных нефоров с деньгами.

За соседним столиком, например, сидел мужчина в костюме, который стоил как мой годовой оборот. Сидел ровно, держал бокал, вежливо кивал собеседнице. Всё бы ничего, но вместо лица у него блестела гладкая хромированная маска-зеркало. И в этом зеркале отражался я. Искажённый, вытянутый, с огромными глазами.

Отражение смотрело на меня чуть дольше, чем положено отражению.

Я моргнул. Мужик как мужик, стильная зеркальная маска, модный аксессуар, мало ли какие тут дресс-коды.

Вроде бы.

За стойкой работал бармен с протезом вместо правой руки. Футуристичная такая штука, под био-имплант, с подсветкой в суставах. Он как раз наливал в бокал неоновую жидкость, и жидкость эта, налившись, полезла обратно. Собралась в горку, перевалилась через край и потянулась по ножке бокала вниз, целеустремлённо, как турист к выходу из музея.

Бармен, не глядя, размешал её ложечкой. Жидкость обиженно втянулась обратно и притворилась коктейлем.

Вроде бы.

— Соколова, — сказал я. — А ты заметила, что тут нет динамиков?

— Что?

— Колонок нет. Вообще. Я весь зал просмотрел, ни одного динамика, ни сабвуфера, ни линейного массива. А басы такие, что у меня рёбра играют этюд.

Лера медленно обвела взглядом стены.

— Значит, музыка идёт не через воздух, — сказала она.

— Сразу напрямую в черепушку?

— Угу… Видимо, здесь есть Правило: гость слышит то, что хочет Хозяин.

— Кайф. Ну спасибо, что не Джигурду с Инстасамкой крутят, а то кнопки Отписаться я тут не вижу… — я побарабанил пальцами по столу. — Знаешь, что самое обидное? Дома я за такое плачу подписку, а тут это входит в пакет угроз бесплатно.

— Поверь, Джигурда и Инстасамка это ещё не самое… креативное. Радуйся, что здесь не играют что-нибудь эдакое, от чего гости начинают танцевать до полного износа.

— Спасибо, теперь я буду думать и об этом.

Я покосился на неё. Держалась Соколова прямо, но пальцы с кулона так и не убрала.

— Кстати, как самочувствие? Ничего не жжётся? Ну там, заяц какой-нибудь на тебе не горит? А то охрана обещала, что внутри он вспыхнет, а я запаха палёного пока не чувствую.

— Очень смешно, Кротов, — она даже не повернула головы. — Нет, не горит. И если этот безбилетник во мне сейчас слушает ту же музыку, что и я, то он уже страдает достаточно. Считай, наказание приведено в исполнение.

— Может, он меломан.

— Тогда он сгорит от стыда за здешний плейлист. Итог одинаковый.

Я хмыкнул. Всё-таки умеет она держать лицо. У меня жаба, у неё сердце на иглах, а шутим мы одинаково: чтобы не думать о том, что где-то наверху уже шевелится хозяйская тень.

И тут судьба решила, что нам слишком спокойно.

— Ё-ма! Лерка⁈ И этот… как тебя… ну, с кем мы на первом курсе в общаге…

К нашему столику из тумана вывалился человек. Расстёгнутая рубашка, блестящие глаза, коктейль в руке и улыбка на все тридцать два зуба, из которых как минимум десять были виниры.

Стас. Мажор с нашего факультета, тусовщик, звезда сторис и человек, который на парах появлялся реже, чем солнечное затмение.

Он подошел к столику вплотную и ткнул в меня коктейлем.

— Чел… как там тебя… запамятовал…

— Кротов, — мрачно подсказал я.

— Да! Кротов! А я тут, прикинь, такой коктейль выпил… с клубникой и… Блин, забыл. Прикольная тут у них алкашка. Избирательная.

Мы с Лерой переглянулись с легким охреневанием. У неё в глазах читался мой собственный вопрос: как? Как обычный человек, пусть и с папиной картой, попал в место, куда пускают через зеркало, соль и колбу с выдохом?

— Не ожидал, не ожидал! — Стас плюхнулся на край нашего дивана без приглашения. — Вы-то как сюда пролезли? Тут же фейс-контроль лютейший!

Зрачки у парня были расширенные, почти на всю радужку. У него на пальцах белели несколько криво наклеенных пластырей.

— Пригласили, — коротко сказала Лера.

— А-а-а, ну да, сюда только так! — он отхлебнул из бокала что-то светящееся. — А я тут, между прочим, свой в доску! Давно хожу! Всех по именам знаю!

— Да ладно, — сказал я нейтральным кассирским тоном. — И как ты сюда попал изначально? Место-то закрытое.

Стас хихикнул и приложил палец к губам:

— Секрет фирмы! Скажу одно: главное — правильные знакомства, Кротов. Тебе, ботану с кассы, не понять.

Ботану с кассы. Ну-ну. Ботан с кассы хотя бы знает, что оставил на входе и под какой номерок.

— Место просто отвал башки! — продолжал Стас, размахивая бокалом. — Дизайн, девчонки эти на пилонах, видели? Аниматроники, отвечаю! Или боди-арт

— Аниматроники, — повторил я. — Ага.

— Вы уже заценили, да? Тут даже денег не берут! — он подался ближе, обдав нас коктейльным духом. — Вообще! Я в первый день бармену говорю: братан, я на мели, карту дома забыл. А он такой: денег не берем, налью за так. Только, говорит, перформанс небольшой: надрежь палец и каплю крови в напиток сцеди. Типа фишка заведения, иммерсив! Я сцедил, он налил. Лютый вайб, да?

Внутри у меня всё остановилось, как касса при отключении света.

Надрезал палец. Сцедил каплю. В клубе, где на входной карточке первым пунктом выжжено: кровь не проливать, за каждую каплю взимается долг.

И судя по всему, проделывал он это не один раз.

Я глянул на Леру. Она сидела с застывшей вежливой полуулыбкой, но кольцо пальцами крутила так, что чуть дым не шёл.

— Стас, — осторожно начал я. — А ты, случайно, не читал правила заведения? Ну, на карточке, на входе?

— Какие правила, Кротов? — он заржал. — Это ж рейв, а не библиотека! Расслабься! Вот вечно ты как бухгалтер!

Он вдруг перевёл взгляд на Леру, и глаза его масляно заблестели.

— Лерочка-а… А ты чего такая напряжённая? Пойдём потанцуем, а? Я тут все ложи знаю, покажу вид сверху…

И его рука поползла ей на плечо.

— Стас, — холодно произнесла Лера. — Не распускай грабли.

— Ой, прости, я сам с себя в шоке, — Стас продолжал пьяно улыбаться. Руку не убрал. — Давай извинюсь красиво, а? Хочешь коктельчик за мой счет? У меня тут скидка, как у постоянника…

Дальше сработал не мозг, а два года работы грузчиком. Я перехватил его запястье, сжал. Не со злости, а как коробку с бутылками берут: плотно, надёжно, с контролем груза.

Пальцы обожгло холодом. Кожа Стаса на запястье оказалась ледяной, неестественно сухой и… рубчатой. Под моими пальцами чётко прощупывались тонкие параллельные борозды.

Я не стал задумываться и просто отвел его руку в сторону.

— Э! — Стас дёрнулся. Вырваться не вышло, рука была как в тисках. Он дёрнулся ещё раз, удивлённо, как будто дверь потянул не в ту сторону. — Слышь!

— Чел, чил, — сказал я ровно. — Не пугай даму. Сходи лицо умой холодной.

Я разжал пальцы. Стас отшатнулся, потирая запястье, и лицо у него пошло пятнами.

— Ты вообще берега попутал, кассир⁈ Чё руки распускаешь? Хозяин клуба за такое на мороз выставляет тока так! Я-то знаю!

— Передавай привет, — сказал я. — Скажи, что двести четырнадцатый номерок кланяется.

Стас побагровел, набирая в грудь воздуха для скандала.

И тут из тумана бесшумно вынырнула официантка. Губы зелёные, не моргает. Она даже не посмотрела на нас с Лерой. Взгляд её остановился на Стасе… точнее, почему-то на его шее.

— Господин Станислав, — пропела она сладким голосом. — Ваш лонг-дринк готов. Пройдите к бару для списания.

Гнев с лица Стаса слетел мгновенно, словно кто-то щёлкнул выключателем. Глаза снова стали стеклянно-счастливыми.

— О, мой шотик! — он радостно облизнул губы. — Ладно, неудачники, тухните дальше. А я погнал тусить!

И он послушно, как привязанный за невидимый поводок, пошлёпал за официанткой в багровый туман.

Вот тогда я и увидел это. Когда он отворачивался, лазерный луч мазнул по его шее. И я увидел, как что-то сверкнуло у него под ухом. Тонкие светящиеся полоски, столбиком, с цифрами внизу. Как татуировка. Как…

Как штрих-код.

Мигнуло и пропало. В этом мельтешении лазеров хрен что разберёшь, конечно. Может, отблеск. Может, цепочка.

А может, и нет.

— Спасибо, — тихо сказала Лера. — За руку.

— Обращайся. Перехват клешней входит в базовый пакет услуг, — я всё ещё смотрел Стасу вслед. — Лер. У него на шее что-то светилось. Когда он отворачивался.

Она замерла.

— Ты уверен?

— На девяносто процентов. На тату… или штрих-код похоже. И знаешь, что меня добивает? Штрих-код — это учётная единица. Позиция на складе.

Я повернулся к ней, и меня уже несло:

— Он тут «давно ходит», «всех знает». Он сцеживает кровь за коктейли и думает, что это перформанс. Его же оприходовали, Лер. Приняли на баланс, наклеили этикетку и держат на полке, пока не придёт покупатель. Его надо вытаскивать. Он конченый идиот, спору нет, но он наш конченый идиот, с нашего факультета, и…

Ледяная ладонь легла мне на колено.

Именно ледяная, без преувеличений: холод от Лериной руки прошёл через ткань брюк мгновенно. Она смотрела на меня в упор, и в сапфировых глазах не было ни льда, ни иронии.

Я видел усталость человека, который такие вещи уже видел. И смирился.

Она едва заметно покачала головой.

— Уже поздно, — сказала она очень тихо. — Сделка заключена. Он платил кровью, добровольно, много раз. По здешним Правилам он уже не гость. Если ты сейчас вмешаешься, полезешь между Клубом и его собственностью, знаешь, что будет? Клуб заберёт нас. Как неустойку.

— Должен быть зазор. В любом договоре есть зазор, я всегда…

— Не в этом. Здесь договоры пишет тот, кто придумал сами Правила, — её пальцы чуть сжались на моём колене. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. И я запрещаю тебе это делать, как твой старший товарищ. Слышишь? Не сегодня и не вслепую.

Я медленно выдохнул. Где-то в колбе на входе моя жаба, наверное, одобрительно кивнула: правильно, Денис, девка дело говорит, не подписывайся на чужие долги. Ква.

А мне было тошно. Потому что жаба жабой, но где-то там, в тумане, танцевал парень с нашего потока, на котором висел инвентарный номер, и парень об этом даже не догадывался.

Во внутренний блокнот легла запись, жирным, с подчёркиванием: Стас. Штрих-код. Разобраться.

— Ладно, — сказал я. — Не сегодня. Но я это запомнил.

— Запомни, — кивнула Лера. — Запоминать здесь пока бесплатно.

После ухода Стаса разговор не клеился. Лера сидела натянутая, как струна, рука её прикипела к кулону под водолазкой. Она словно придерживала его холод.

Я от нечего делать просчитывал пути отхода и пришёл к неутешительному итогу: путей не было. Один вход через тамбур с охраной, где заперто наше дыхание. Прыжок с яруса вниз на танцпол — в туман, про содержимое которого думать не хотелось. Всё.

Классическая планировка ловушки, между прочим. У нас в ларьке хотя бы окно выдачи есть.

И тут музыка просела. На пару децибел, но в голове, где она играла напрямую, это ощутилось так, будто кто-то бережно убавил громкость мира.

А лазеры разом, все до единого, сменили цвет. Зелёный и розовый погасли, и зал залило тревожным алым. Туман внизу стал похож на подсвеченный кисель, и

Из темноты возле нашего столика бесшумно выросла хостес. Розовый ирокез в алом свете отливал багровым, зелёные губы улыбались всё той же отфотошопленной улыбкой, а цифры под штрих-кодом на шее бежали, бежали, бежали…

— Прошу прощения за ожидание, — пропела она. — Хозяин Клуба готов вас принять. Пожалуйста, следуйте за мной.

Мы поднялись. Лера первой, я следом, машинально одёрнув пиджак и проверив через ткань ржавеющего Ильича.

Держись, Владимир Ильич. Нас, пролетариев прилавка, голыми руками не возьмёшь.

Хостес повела нас вдоль яруса, к неприметной двери в углу, которую я раньше в упор не видел.

Перед дверью я оглянулся. Последний взгляд на зал, чисто по привычке: уходя, окинь глазами торговую площадь.

Взгляд упал на ближайший пилон. По танцовщице как раз проезжал алый лазерный поток, медленно, снизу вверх.

И в этом алом свете я увидел щупальца.

Толстые, глянцевые, с рядами присосок, они вырастали прямо из возвышения, на котором она танцевала. Они оплетали её ноги, талию, поднимались к плечам и шевелились, перебирая присосками по коже, а девушка выгибалась им навстречу, и лицо её плыло в таком экстазе, какого не бывает ни от какой музыки.

Луч поехал дальше.

И всё стало нормально. Девушка танцевала на гладком подиуме, одна, как ни в чём не бывало. Ни щупалец, ни присосок. Игра теней. Алый свет, туман, воображение.

Вроде бы.

Я сглотнул сухим горлом, пожалел, что бутылочек из такси было всего две, и шагнул в дверной проём вслед за Лерой.

За дверью нас ждал коридор с мягким ковром, глотающим шаги, а за ним ещё одна дверь. Тяжёлая, из тёмного дерева, с ручкой в виде латунной руки, сложенной для рукопожатия.

Пожимать её я не стал. Хостес толкнула дверь сама, впуская нас в кабинет.

— Хозяин присоединится через минуту, — проворковала она. — Располагайтесь.

И вышла, оставив нас располагаться. Ага. Располагаться. В таких местах располагаются только активы на балансе.

Кабинет был роскошный. Причём роскошный не по-новорусски, с золотом и леопардом, а по-настоящему, с той тихой роскошью, от которой у меня как у человека, считающего маржу, начинается изжога. Тёмные панели, приглушённый свет, книжные шкафы до потолка, массивный стол из дерева, которое, судя по фактуре, росло ещё при Иване Грозном и было лично им спилено.

Мы сели на диван перед столом. И я тут же пожалел.

Диван был обтянут кожей. Мягкой, дорогой, отличной выделки. Но вот температура… кожа была тёплая. Как будто ровно тридцать шесть и шесть, как ладонь.

Я осторожно переместил вес на край, где под обивкой прощупывался каркас. Каркас хотя бы не имел пульса. Наверное.

— Кротов, — тихо сказала Лера. — Не ёрзай.

— Я не ёрзаю. Я не хочу слишком тесно дружить с мебелью, у которой температура тела.

— Заметил, значит.

— У меня ощущение, что диван сейчас поинтересуется, удобно ли мне, и предложит плед.

Я перевёл взгляд на стол. И вот тут зацепился.

На столешнице, среди солидных штук вроде письменного прибора и лампы с зелёным абажуром, стояла «колыбель Ньютона». Знаете, такая офисная игрушка-антистресс: шарики на ниточках, качнул крайний, он стукнул соседа, крайний с другой стороны отлетел. Физика для скучающих начальников.

Только вместо стальных шариков на тончайших серебряных нитях висели зубы.

Крупные коренные зубы. Человеческие на вид, желтоватые, с корнями. Пять штук, подвешенных идеально ровно.

И они качались.

Цок. Цок. Цок.

Мерно, неторопливо, с точностью метронома. При том, что в кабинете не было ни сквозняка, ни вибрации, и никто к игрушке не прикасался. Крайний зуб отлетал, возвращался, передавал стук по цепочке, и всё повторялось. Без затухания. Вечный двигатель на костной ткани.

Я, конечно, не физик, я логист. Но даже я знаю, что колыбель Ньютона останавливается через пару минут, потому что энергия уходит в звук и трение. Со сталью. А с зубами такое вообще возможно?

Рядом с колыбелью стояла вторая штука, и она понравилась мне ещё меньше.

Идеальная сфера из прозрачного материала, не то эпоксидка, не то янтарь, размером с добрый грейпфрут. А внутри, залитые намертво, лежали зубы. Много зубов. Выложенных в форме распускающегося лотоса: обычные человеческие в основании, штук сорок или пятьдесят, а из сердцевины цветка расходились лепестками иглы. Острые, полупрозрачные, тонкие, как швейные. Этих было не десятки. Сотни.

И вот эти иглы выглядели знакомо. Тревожно, зудяще знакомо, как лицо человека, которого ты точно где-то видел, но не помнишь где.

Я наклонился ближе. Повернул голову и так, и сяк, и дак. И под определённым углом зубы в сфере вдруг сложились в рисунок. Полоски. Столбиком. С намёком на цифры внизу.

Штрих-код. Опять штрих-код. У них тут это, похоже, корпоративный стиль.

А в глубине прозрачных клыков-игл, если приглядеться, дрожали крошечные капельки. Тёмно-красные. Будто их залили туда минуту назад.

Хотя я почему-то был уверен, что прошло дня два.

— Ты чего там выглядываешь? — Лера покосилась на меня. — Сидишь, как сомелье над бокалом.

— Оцениваю декор, — я откинулся назад, стараясь не думать о температуре дивана. — У хозяина специфический вкус. Я бы сказал, стоматологический.

— Кротов.

— Всё нормально. Просто… — я замялся. — Странное предчувствие. Дежавю какое-то. Как будто я эти сувениры уже где-то…

Договорить я не успел, потому что колыбель на столе снова цокнула.

Цок.

И у меня в голове что-то щёлкнуло в такт.

Этот звук. Я его слышал. Не похожий, не примерно такой, а точно этот. Сухой костяной щелчок, зуб о зуб, с лёгким звоном на конце. Так клацала челюстями Многозубая. Аллочка. Алая Сударыня в своём алом плаще, когда нависала над моим прилавком и хвасталась ассортиментом пасти прямо перед моим носом. У меня этот звук записан на подкорку вместе с запахом её духов и ценой пакета-майки.

Ах ты ж…

Это её зубы. Стопроцентно её. Вся её многоярусная улыбка, все выдвижные ряды, отлитые в сувенир, как краб в магнитике из Анапы. А человеческие зубы в основании лотоса, надо полагать, её парадный комплект, тот, которым она улыбалась при знакомстве.

Кто-то разобрал голову многовековой твари на декор для рабочего стола? Либо это подарок, либо…

Я открыл рот, чтобы поделиться озарением с Лерой, и тут дверь за нашими спинами открылась.

Мы обернулись синхронно, как два болванчика.

В кабинет вошли три девушки в стиле хостес, с ирокезами и штрих-кодами, и молча встали у стены. А следом вошёл он.

Хозяин.

Высокий, в белой рубашке, которая стоила как мой оклад, с закатанными по локоть рукавами. Поверх рубашки, что

Или мясника из инстаграмного стейк-хауса. А может быть хирурга со вкусом.

Лицо закрывала плотная маска. Гладкая, техногенная, в киберпанковской эстетике, с кислотно-зелёными вставками, которые мягко светились. Глаз за ней видно не было.

А на фартуке и на краю маски виднелись брызги. Свежие, люминесцентно-синие, светящиеся тем же ядовитым светом, что и лазеры в зале.

Хозяин на ходу вытирал руки шёлковым платком. Небрежно, тщательно, палец за пальцем, как человек, только что закончивший некую работу и вполне ею довольный.

Рядом со мной коротко скрипнула кожа дивана. Я скосил глаз: Лера побледнела так, что стрелки на веках стали казаться нарисованными углём на бумаге. Пальцы её впились в подлокотник, и она смотрела не на маску, не на фартук.

На синие брызги.

Она знала, что это. Я не знал, а она знала, и знание ей категорически не нравилось.

— Прошу прощения, мальчики и девочки, — произнёс Хозяин, обходя стол. — Дела. Сегодня прямо плотный наплыв.

Голос у него был глубокий, поставленный. Как у диктора федерального канала, который двадцать лет объявлял программу передач.

Хотя чему удивляться: маска глушила звук, да и сам кабинет звучал странно. Слова в нём падали мягко, без отражений, словно стены их подъедали на лету. При такой акустике я бы и родную мать по голосу не опознал.

Он сел в кресло напротив, кинул платок с синими разводами на край стола и сцепил пальцы.

— Тэ-э-экс. Как вам клуб?

Лера молчала, восстанавливая цвет лица. Пришлось отдуваться мне.

— Впечатляет, — сказал я дипломатично. — Проходимость высокая, средний чек, полагаю, тоже. Интерьер запоминающийся. Персонал… внимательный.

— И всё? — в голосе за маской послышалась усмешка. — Вы весь вечер сидели в зале с лицом ревизора и по сторонам глазели. А связь обратная выйдет погулять? Что бы вы изменили? Улучшили? Говорите смело, у меня не принято наказывать за честность. Напротив, я за нее доплачиваю. Иногда.

Ох, чуяло моё сердце, что и доплата тут не в рублях. Но раз спрашивают…

— Ну, раз смело, — я сложил руки на коленях. — Во-первых, воздух. Вы пересушиваете зал, чтобы стимулировать заказы напитков. Работает, но грубо. Клиент, который догадался, чувствует себя дойной коровой, а это бьёт по лояльности. Во-вторых, меню. Цены указаны, а порядок взыскания нет. «Год воспоминаний» — каких? Кто выбирает? Есть ли акт приёма-передачи? Непрозрачное ценообразование отпугивает вдумчивого покупателя. В-третьих…

— В-третьих? — Хозяин подался вперёд. Кажется, я его заинтересовал.

— В-третьих, гардероб выдоха на входе. Колбы стоят открыто, на стеллаже, любой сотрудник имеет доступ. Я бы рекомендовал индивидуальные ячейки и журнал выдачи. Потому что если мой выдох перепутают с чужим, я буду требовать компенсацию. А судиться с вашим заведением, подозреваю, удовольствие не из дешёвых. Для обеих сторон.

Секунды три стояла тишина. Даже колыбель, кажется, цокала тише.

А потом Хозяин рассмеялся. Искренне, от души, откинувшись в кресле.

— Индивидуальные ячейки! Журнал выдачи! — он хлопнул ладонью по столу, и зубы в колыбели цокнули не в такт, возмущённо. — Нет, ну я знал. Я знал, что не ошибся.

И он поднял руки к маске.

Щёлкнули скрытые застёжки. Маска подалась вперёд и снялась целиком, одним движением, как шлем.

Кожа цвета мокрого цемента. Цепкий, тяжёлый, совершенно трезвый взгляд. Левый глаз зелёный, правый голубой.

Рейвер.

Сергей. Сергунька для друзей, до статуса которых надо дожить.

Только на горле у него больше не было чёрной нашлёпки динамика с АлиЭкспресса за четыреста двадцать рублей. И голос был обычный, без сдвоенного эха и потусторонней задержки.

Он говорил своим настоящим голосом. Всё это время, с самого входа в кабинет. Только плотная маска и акустика кабинета его исказили до неузнаваемости.

Я перевёл взгляд на сферу с зубами. Потом снова посмотрел на Сергея.

Рейвер, владелец «Полночи», он же охотник за Аномалиями, смотрел на меня и улыбался. Широко, довольно, как человек, у которого фокус удался.

А затем неторопливо поднял свою четырехпалую кисть и прижал палец к губам.

Тс-с-с.

Кстати, на Бусти выложил горячие альтернативные версии девчонок из Клуба Полночь, в том числе и 18+;) Ссылка в примечании к Книге, если вдруг друг попросит…

Глава 5

Отвернись

Палец всё ещё был прижат к губам, кислотно-зелёные вставки на маске в его руке медленно гасли, а у меня изо рта уже вылетело:

— Она… жива?

Блин, он же сказал Тс-с-с, чёт я поторопился… Ну извините. Кассир я, а не разведчик, у меня режим тишины держится ровно до первого вопроса по накладной.

Пока висела пауза, я пригляделся к лицу Владельца. И отметил странное: тот лёгкий синюшный отлив, который так напряг меня на рассвете в салоне его (угнанной) ласточки, бесследно пропал. Кожа вернулась к своему базовому цвету качественного ГОСТовского цемента.

Но зато появилось кое-что новое.

Щёки, виски и шея Рейвера были исполосованы густой сетью тонких, багрово-розовых шрамов. Свежезаживших. Причем форма у этих шрамов была очень специфическая — параллельные борозды по три-четыре штуки разом.

Следы от длинных женских ногтей? Очень похоже.

Выглядело всё это так, будто по пути в клуб Сергунька устроил прямо в тачке крайне страстную, но очень травмоопасную оргию с целой толпой агрессивных фанаток, которые пытались снять с него скальп.

Я наморщил лоб. Были ли эти царапины ночью у Магаза? Вроде нет… Лицо было гладким. Или в темноте я просто не разглядел?

В голове на секунду вспыхнул утренний пост из новостей. Разорванная на семь равных частей вишнёвая тачка. Вмятины в асфальте в виде гигантских каблуков…

Мой внутренний Жаб побледнел, сложил документы в папку «Я НЕ ХОЧУ ЭТОГО ЗНАТЬ» и мысленно бросил её в шредер.

Нет. Не знаю и знать не хочу. Меньше знаешь — крепче спишь в своей подсобке.

Рейвер, явно заметив, как я гипнотизирую его свежие шрамы, коротко усмехнулся. После чего уселся поудобнее, вытянул руку и небрежно, одним ногтем, щёлкнул по крайнему зубу в колыбели.

Цок.

И в сфере рядом что-то дрогнуло.

Я сначала решил, что показалось. Блик, преломление, усталые глаза после бессонной недели. Но нет. Иглы-клыки внутри прозрачной смолы мелко, судорожно сжались, как будто их прищемило дверью. Все разом.

До меня дошло не сразу, а когда дошло, захотелось вымыть руки. И глаза.

У зубов остались живые нервы. Они до сих пор подключены к живой голове, которая лежит где-то там, в неизвестном мне «где-то», и каждый щелчок этой офисной игрушки отдаётся ей прямо в челюсть.

Рейвер держал на рабочем столе не просто

И щёлкал по нему ногтем между делом. Как по зажигалке.

— Сам понимаешь, дамочку надо было обезвредить, — Рейвер пожал плечами так буднично, будто я спросил про сроки годности на кефире. — Чтобы она ненароком не…

Он не договорил, а вместо этого повёл четырёхпалой кистью в сторону стола. В сторону колыбели и «лотоса» из зубов в прозрачной сфере.

— Красиво, да? Люблю такие безделушки. В них, знаешь, есть честность. Никакого обмана, всё натуральное. Ручная работа!

Я молча кивнул. А что тут скажешь. «Да, Сергей, отличный сувенир из зубов многовековой вампирши, где брали, мне для дачи»?

Кожей левой щеки я чувствовал взгляд Леры. Тяжёлый, как ящик с тушёнкой. Альтушка никогда не видела Рейвера в лицо, зато прекрасно видела своего напарника. То есть меня.

И, кажется, своей рожей я сейчас выдал все свои мысли.

— Кротов, — очень ровно произнесла она. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Хотел. Ох, как я хотел. Целую лекцию с презентацией и раздаточным материалом. Но разноцветные глаза напротив смотрели весело и очень внимательно, на краю стола светился шёлковый платок в синих разводах, а в сфере только что дрожали чужие нервы.

— Потом, — сказал я. — У нас всё же деловая встреча.

— Деловая, — согласилась Лера таким тоном, что слово покрылось инеем.

— Ой, да что вы как на похоронах, — Рейвер поднялся, прошёл к стеклянному шкафчику у стены и достал графин с чем-то густым и подозрительно шевелящимся на просвет. — Давайте знакомиться нормально. А то сидим, как три сироты на распределении наследства.

Он плеснул себе в стакан, не предложив нам, за что я был искренне благодарен, и, не оборачиваясь, не глядя на Леру вообще, произнёс:

— Рад наконец увидеть лично. Ту самую Девочку с завязанными глазами.

Стакан в его руке даже не дрогнул. А вот Лера дрогнула. Едва заметно, но я сидел рядом и почувствовал, как диван передал мне её вздрагивание по своей тёплой мебельной нервной системе.

— Ты ведь так себя подписывала, — продолжил Рейвер, разглядывая содержимое стакана. — В блокнотике. Лет в шесть. Синей ручкой, с ошибкой в слове «завязанными». Две «н» лишние. Или наоборот, одной не хватало, я в современной орфографии не силён.

Пауза висела секунды три. Потом Лера очень аккуратно положила ладони на колени.

— Слухи не врали, — сказала она. — Ты действительно любишь копаться в чужом белье.

— Я люблю читать, — поправил Рейвер. — Белья твоего я не касался, честное пионерское, я не из этих. А вот блокнотик… блокнотики, Валерия Игоревна, это моя слабость. Люди в них пишут правду. Больше нигде не пишут, а там пишут.

— Мой блокнот никто не читал.

— Конечно, никто, — легко согласился он и наконец обернулся. — Я и не говорил, что читал. Я сказал, что знаю, что там написано. На некоторых страницах. Это разные услуги, и тарифы у них разные.

Лера медленно крутанула серебряное кольцо на большом пальце. Один оборот.

— А про тебя говорят, что ты сжёг Прачечную на Таганке, — сказала она. — Вместе с очередью.

— Врут, — отозвался Рейвер с удовольствием. — Очередь я вывел. Ну, большую часть. Ну, тех, кто хотел выводиться. Знаешь, некоторые так прикипают к месту, где из них годами стирали память, что уже не разберёшь, где клиент, а где ассортимент.

— А ещё говорят, что ты ненавидишь всё, что с Изнанки. Без разбора. Что для тебя нет разницы между тварью, которая жрёт детей, и той, которая просто хочет, чтобы её не трогали.

— Ммм, — Рейвер отпил из стакана и причмокнул. — А про тебя, Девочка, говорят, что ты молодая и перспективная. Представляешь? На Изнанке да про человека, вот прикол. Ты хоть понимаешь, как это звучит в их исполнении? Это как мясник говорит про телёнка «перспективный». Задумайся на досуге, в чью перспективу ты вписана.

Я переводил взгляд с одного на другую, как зритель на теннисе, и понимал в этом обмене подач примерно треть. Но общий рисунок считывался: Лера прощупывала, куда бить, а Рейвер стоял на месте и вежливо показывал, что брони у него нет, потому что бить бесполезно.

— Проверка, — вдруг сказала Лера. — Я хочу проверку. Прикладываю амулет, ты не дёргаешься.

— О-о, — Рейвер расплылся в улыбке. — Девушка берет быка за рога сразу на первом свидании! Люблю деловых женщин. Валяй. Только чур потом не жаловаться, у меня всё как есть, натуральное, без ГМО.

Лера сняла с шеи цепочку с обсидиановым кулоном.

Рейвер человек. Это она сама мне говорила: слухи, конечно, разные ходят, но аномалией он не стал… вроде бы. Значит, сейчас камень должен просто повисеть и ничего не сделать. Контрольное взвешивание, формальность.

Лера поднесла кулон к его груди.

И тут началось странное.

Её пальцы, держащие камень, напряглись. Я уловил запах. Тонкий, противный, безошибочный запах палёного волоса, который ни с чем не спутаешь, если хоть раз в жизни неудачно наклонился над газовой конфоркой.

А потом внутри камня, в его глухой, беспросветной черноте, вспыхнула трещина. Тонкая, ветвистая, налитая красным, как жила лавы под остывшей коркой. Камень, который по определению не может светиться, светился изнутри злым огнём.

Лера зашипела сквозь зубы и разжала пальцы. Кулон повис на цепочке, качаясь, и трещина в нём медленно, неохотно гасла, как остывающий уголь.

— Что… — Лера смотрела на собственный амулет так, будто он заговорил отборными матюкам. — Он никогда… Он леденеет, если твари рядом. На людей вообще никак. Он не греется. Он не умеет греться!

— Всё он умеет, — миролюбиво сказал Рейвер, отходя на шаг. — Просто повода не было. Ты извини, это, скорее всего, из-за меня. Точнее, из-за моих квартирантов.

— Квартирантов?

— Правил, — он похлопал себя по груди, по рёбрам, по левому предплечью, как человек, проверяющий карманы. — У меня их несколько вшито. Тут, тут и вот тут ещё одно, самое склочное. А у тебя в камушке, судя по фейерверку, тоже кто-то прописан. И вот они друг друга почуяли. Знаешь, как две собаки через забор: вроде и заборы, и поводки, а шерсть дыбом. Так что ты это… близко ко мне свою прелесть не подноси больше. А то Правила могут и поцапаться всерьёз, а мы с тобой будем той самой площадкой для выгула.

Лера убрала кулон под водолазку молча. Очень аккуратно. Так убирают оружие, которое только что дало осечку.

Та-а-а-а-а-ак… В пластиковую катану Рейвера вшито Правило, это я знал. В самого Рейвера вшито несколько Правил, это я тоже знал, он сам признавался. Но главное другое.

В кулоне Леры тоже сидит Правило, если

Откуда? Вариантов ровно два, как в любой нормальной инвентаризации. Либо кулон достался ей уже с начинкой. Нашла, купила, унаследовала, сняла с чьей-то тушки, нужное подчеркнуть. Либо…

Либо Лера вшила его туда сама.

А если верен второй вариант, то моя однокурсница умеет то же, что и этот жизнерадостный маньяк в фартуке. Вшивать Правила в предметы. Ремесло, судя по всему, редкое и опасное, потому что даже видавший виды обсидиан от такого соседства пошёл лавой.

И тут мысль сделала следующий шаг, который мне совсем не понравился.

Если Правила можно вшивать в предметы… а можно ли в людей? В Рейвера же вшиты, вон, целых несколько, и ничего, ходит, шутит, платочком руки вытирает.

А у Леры есть свита. Настя, Маша, Вика. Три девочки, которые копируют её стиль до последней цепочки, ходят за ней хвостом и отрабатывают, как она сама однажды выразилась, камуфляжем и живым щитом.

А если каждая из этих альтушек ходит по вузу с каким-нибудь аккуратно вшитым Лериным Правилом, как с прививкой? Или как с сигнализацией? Или, страшно подумать, как с растяжкой?

Я покосился на Леру. Лера смотрела прямо перед собой с лицом отличницы, у которой только что списали контрольную, а доказать нечего. Информацией об Изнанке она делится по чайной ложечке в високосный год, так что спрашивать в лоб бесполезно. Но вопрос я записал. У меня в голове есть свой блокнотик, и почерк в нём разборчивый.

Дозаписать мысль мне не дали.

Из коридора донёсся топот. Потом голоса на повышенных тонах: один женский, вежливо-отчаянный, второй мужской, развязный и до боли знакомый. Потом дверь кабинета распахнулась без стука, с размаху ручкой в стену.

На пороге, слегка покачиваясь, стоял Стас.

Румяный, довольный, с расстёгнутым воротом и коктейлем в руке, из которого торчала светящаяся трубочка. За его плечом маячила девушка-сотрудница в кислотном прикиде, с ирокезом и штрих-кодом на шее.

И лицо у неё было как у стюардессы, у которой пассажир рвётся в кабину пилотов «просто поздороваться с мужиками».

— Молодой человек, туда нельзя, там переговоры…

— Да ладно тебе, чикуля, какие переговоры, — Стас отмахнулся коктейлем, расплескав треть. — Серёга мне лично сказал: любые вопросы напрямую. Лич-но! Сергунька! — заорал он через весь кабинет. — Тут твои эти… в баре… короче, безобразие творится!

Я подавился воздухом.

Сергунька. Он сказал «Сергунька»? Мне за это слово, помнится, объяснили, что до статуса друга надо дожить, что это честь, выслуга лет, орден за заслуги перед отечеством.

Я пакет для головы вампирши пробивал этому человеку, между прочим, по льготной цене. А Стас, который час назад радостно платил за коктейли каплей крови из пальца и носил на шее штрих-код, не зная об этом…

— Стасямба! — Рейвер раскинул руки, как родня в аэропорту. — Дорогой! Ну что там у тебя стряслось, золото моё?

…получил всё и сразу. За какие, спрашивается, заслуги?

— Да вот! — Стас ткнул пальцем в сторону девушки. — Заказываю «Кровавую Мэри», а эта говорит: лимит, говорит, на сегодня исчерпан. Какой лимит⁈ Я вип или где? — он выудил из кармана чёрную карту со стильным тиснением и потряс ею перед носом сотрудницы. — Вот! Читай! В-и-п! Персональная!

Девушка бросила быстрый взгляд на Рейвера. Очень быстрый и очень несчастный. Так смотрит кассир на старшего смены, когда покупатель требует жарить ему шаурму в отделе молочки. На костре.

— Так, — Рейвер построжел лицом мгновенно, как будто переключили канал. — Это что такое? Это кто моему лучшему гостю лимиты рисует? Марго, солнце, вы там с ума посходили? Человек отдыхает, человек душой отдыхает, а вы ему про лимиты.

— Прошу прощения, — ровно сказала Марго и поклонилась Стасу. — Ошибка персонала. Ваш заказ будет исполнен. За счёт заведения.

— Во-о-от, — довольно протянул Стас. — Учитесь, как надо. Серёг, ну ты человечище, я всегда говорил.

— Иди, Стасик, отдыхай, — ласково сказал Рейвер. — Скажи там, чтобы тебе двойную сделали. Ты заслужил.

Стас просиял, отсалютовал недопитым коктейлем всем присутствующим, задержал мутноватый взгляд на мне, явно не узнал меня сквозь туман алкашки, и вывалился в коридор. Марго вышла следом, бесшумно прикрыв дверь.

А я сидел и думал.

Лимит. И этот лимит кто-то из персонала честно пытался соблюдать, пока хозяин лично не распорядился его снять. Двойную ему сделайте. Он заслужил.

Заслужил что?

С каких пор к бесправной, ничего не подозревающей закуске обращаются «дорогой» и «золото моё», наказывают ради неё персонал и наливают за счёт заведения?

Хотя…

Я вспомнил деревню, куда меня в детстве возили на лето. Соседа дядю Витю, у которого был кабанчик Борька. Дядя Витя Борьку обожал: чесал за ухом, кормил с руки яблоками, разговаривал с ним про политику и про криптовалюту что-то объяснял (дядя Витя был прошаренный, майнингом занимался, воруя электричество у городской сети). Борька жмурился от счастья и считал себя членом семьи.

До ноября Борька дожил в статусе лучшего друга. А потом его отвели в сарай на отшибе и… назад Борька не вернулся.

Мясо перед убоем принято гладить по пузику. Чтобы мясо было нежнее и не горчило стрессом.

Рейвер вернулся в кресло, поймал мой взгляд и улыбнулся. Широко, безмятежно, всеми зубами.

— Ну-с, — сказал он, придвигая к себе платок с синими разводами и аккуратно его складывая. — На чём мы остановились?

В коридоре снова раздались быстрые шаги, и дверь без предупреждения распахнулась обратно.

— Стоп-стоп-стоп, — Стас стоял на пороге, прищурившись, и целился в меня светящейся трубочкой от коктейля. — А я думаю, чё за рожа знакомая. Кротов? Крот, ты, что ли⁈ Опять? Ты чё тут забыл?

Узнал всё-таки. Дорогой костюм и стрижка за пять тысячи держали оборону недолго.

— Серёг! — Стас ввалился обратно в кабинет, лучась открытием. — А эти двое тут чего забыли? Ты в курсе вообще, кого пускаешь? Этот вон чуть драку не устроил в зале! Подходит, глазами зыркает, вопросы задаёт провокационные. Я культурно отдыхаю, никого не трогаю, а он до меня докапывается со своей… физиономией!

— С физиономией, — повторил Рейвер с интересом. — Докапывался. Прямо физиономией?

— Ну! Стоит и смотрит! Осуждающе!

— Кошмар какой, — Рейвер повернулся ко мне и подмигнул зелёным глазом. — Слышал, Денис? Смотрел осуждающе. В моём заведении. Ты хоть представляешь, сколько стоит осуждающий взгляд по нашему прейскуранту? Это услуга премиум-класса, её у нас за деньги заказывают. А ты бесплатно раздаёшь. Демпингуешь, стажёр.

— Учту, — сказал я. — Выставлю Стасу счёт задним числом.

— Чё? — не понял Стас.

— Вообще-то, — Лера положила ногу на ногу, и голос у неё звучал как из морозилки, — всё было наоборот. Твой лучший гость подкатил ко мне в зале с фразой:

— Я не подкатывал! — возмутился Стас. — Я налаживал контакт! Это нетворкинг называется, темнота! Мы, между прочим, одногруппники, я имею право на дружеское общение!

— Твоё дружеское общение оставило мне след лапы на кожанке.

— Это комплимент был!

— Ладошкой потной?

— Ну так оно доходчивее…

— Стасик, — вздохнул Рейвер, — вот за это я тебя и люблю. Ты как граната без чеки: никогда не знаешь, где рванёт, но точно знаешь, что рядом стоять не надо.

— Спасибо, Серёг, — расцвёл Стас, не уловив в комплименте ни одного слоя.

Мда-а-а-а… как всё запущено.

— Так, хипа, харош, — Рейвер хлопнул ладонью по столу, и зубы в колыбели цокнули вразнобой. — У нас тут вообще-то переговоры. Важные. Государственного, можно сказать, значения. Стасямба, давай к делу: тебя обидели, я признал, персонал накажу. Чего хочешь в качестве компенсации? Проси.

И вот тут Стаса подменили.

Наглый пьяный гонор слетел с него, как крышка с газировки. Глазки заблестели маслянисто, влажно, и по лицу расползлась ухмылка, которую я бы предпочёл не видеть никогда.

Так не улыбаются про халявные коктейли. Это что-то такое, о чём не рассказывают одногруппникам.

— Я хочу… — он облизнул губы и понизил голос. — В ту комнату. Снова. На часик.

В кабинете стало тихо. Даже колыбель, по-моему, взяла паузу.

— На часик, — Рейвер покачал головой с укоризной завхоза, у которого просят второй стул. — Стасик. Родной. А губа у тебя не треснет? Часик. Ты знаешь, во что мне обходится час работы той комнаты? Ты после прошлого раза неделю ходил и лыбился, как именинник, у меня персонал с клиентами пугался.

— Ну полчасика! — Стас аж подался вперёд. — Серёг, ну полчасика, ну чё тебе стоит! Тридцать минут!

— Пятнадцать.

— Двадцать пять!

— Двадцать, и это моё последнее слово, я и так себе в убыток работаю.

— По рукам! — выпалил Стас с такой скоростью, что стало ясно: он бы согласился и на пять.

Рейвер махнул рукой. Марго, всё это время стоявшая у двери с лицом профессиональной статуи, шагнула вперёд.

— Проводите вип-гостя, — сказал Рейвер. — В комнату.

Слово «комнату» он произнёс без всякого нажима, буднично, но у Марго на долю секунды дрогнул уголок рта. Не улыбка. Скорее то, что остаётся от улыбки, если отжать из неё всё человеческое.

Стас выскочил в коридор первым, приплясывая. Марго вышла следом, и дверь мягко закрылась.

Какое-то время было слышно их шаги: торопливые, шаркающие стасовские и ровные, метрономные её. Потом шаги стихли. А потом издалека, сквозь толщу стен, донёсся звук.

Тяжёлый, металлический, низкий. Так открывается банковский сейф размером с гараж: сначала проворот механизма, потом гулкий выдох двери. Пауза. И такой же звук в обратном порядке, закрылось.

Я поймал себя на том, что машинально засёк время на дедовских часах. Двадцать минут. Что бы там ни было за сейфовой дверью, через двадцать минут оно закончится.

Или начнётся. Тут как посмотреть.

— Так, — Рейвер потёр ладони и направился к стеклянному шкафчику. — Вернёмся к нашим баранам. Точнее, к вашему. Профессор, я так понимаю?

Лера подобралась.

— Профессор, — подтвердила она. — Ты знаешь, о ком я.

— Йоу, конечно, знаю, — Рейвер достал из шкафчика пузатую бутылку тёмного стекла без этикетки. — Я за этим фруктом давно наблюдаю. Солидный, уважаемый, как арбуз. Продолжай.

— Студенты, — сказала Лера. — Каждый семестр два-три человека. Официально: академ, перевод, отчисление по собственному. Только вот я проверяла. До дома они не доезжают. В других вузах не появляются. Родителям приходят сообщения с их номеров, ровные такие, спокойные: мам, всё хорошо, я в Питере, обустроюсь и позвоню. И всё. Тишина. А родители почему-то не волнуются. Вообще. Как будто им вместе с сообщением что-то… прикрутили.

— А ты, значит, волнуешься.

— А я видела, как их отбирают, — Лера сжала кольцо на пальце. — На лекциях. Я хочу, чтобы это прекратилось.

Я невольно вспомнил ту лекцию в злополучной аудитории номер 402. Тогда мы с Лерой впервые поняли, что мы оба… знаем про этот мир чуть больше остальных.

— Похвально, — Рейвер поставил бутылку на стол. — Благородно самоубийственно. Всё как я люблю. Только сразу скажу, Девочка: с наскоку эту рыбу не взять. Он не вампирша пафосная, не тщеславный и ай-кью там моё почтение. Дедуся в этот вуз врос корнями глубже, чем фундамент. Дёрнешь за стебель, а у него под землёй ещё гектар грибницы. Тут нужен подход деликатный. Ювелирный, я бы сказал.

— У тебя есть такой подход?

— У меня есть кое-что получше, — Рейвер выудил из шкафчика бокалы. — Информация.

И начал расставлять.

Один бокал он поставил перед собой. Второй пододвинул Лере. А третий…

Третий он поставил ровно посередине стола.

У меня внутри тихо звякнул кассир. Три бокала на троих? Логично. А чего мой так далеко от меня?

— Это можно пить? — сухо поинтересовалась Лера. — Не хотелось бы потерять кусочек памяти.

— Конечно, всё угощение за счет заведения, без оплаты. Кстати, Денис, — Рейвер поднял на меня разноцветные глаза, и я понял, что бокал я так и не расшифрую. — Тут такое дело. Информация, которую я обещал Валерии, она… как бы это сказать. Личная. Деликатного свойства. Дамская, можно сказать. Мужские уши в этом разговоре будут третьими лишними, а я лишнего не люблю, ты знаешь.

— Я могу заткнуть уши, — предложил я. — Наушниками. У меня и плейлист подходящий есть, «Топ-100 для мытья полов в подсобке».

— Заманчиво, но нет, — Рейвер улыбнулся. — Подождёшь в соседней комнате. Посидишь, отдохнёшь, там уютно. А потом Валерия, если сочтёт нужным, сама тебе всё перескажет. Или не перескажет. Её информация, ей и распоряжаться.

Я посмотрел на Леру. Лера чуть заметно кивнула: иди, мол, нормально. Хотя пальцы её опять легли на кольцо.

Одна из кислотных девиц отделилась от стены бесшумно, как отклеилась.

— Прошу за мной, — сказала она голосом навигатора.

Уходя, я оглянулся. Рейвер разливал из тёмной бутылки что-то густое, гранатового цвета. Себе. Лере. И в третий бокал, посередине стола, тоже плеснул. Полный.

Дверь закрылась, и вопрос бокалов остался с той стороны. Типа я потом вернусь и допью в компании после переговоров? Или же…

Коридор встретил меня приглушённым светом и тишиной той особой породы, которая дороже любого шума. В таких коридорах тишина не потому, что тихо, а потому, что стены обучены не выпускать звуки наружу.

Хотя один звук всё-таки просочился.

Откуда-то издалека, из-за многих стен, донёсся вопль, приглушенный стенами. Короткий, высокий… он принадлежал Стасу!

Я даже дёрнулся было, но тут же понял: это не крик боли, а скорее вопль дико счастливого

И этот счастливый вопль оборвался. Резко, на середине, как перерезанный.

Дальше тишина.

Я сглотнул. В конце коридора тускло отсвечивала сталью массивная дверь. Гладкая, без ручки, с утопленными петлями. Сейф. Точно сейф.

Что там с тобой делают, Стасямба? И почему ты сам туда просился, торговался за минуты, как я на барахолке у Аркадича?

Двадцать минут, напомнил я себе и глянул на метроном. У него там ещё восемнадцать.

— Сюда, пожалуйста, — девица открыла передо мной дверь по левой стороне.

Комната оказалась небольшой и по здешним меркам почти нормальной. Диван (я потрогал: холодный, без пульса, спасибо), низкий столик, торшер, графин с водой. На стене ковровое нечто с абстрактным узором, в углу кадка с растением.

Растение я решил не разглядывать после того, как оно повернуло листья в мою сторону.

— Ожидайте, — сказала девица и вышла.

Замок не щёлкнул. Уже приятно.

Первым делом я провёл инвентаризацию, потому что руки сами. Тэкс, сперва графин… вода как вода, на просвет чистая, пить всё равно не буду, у меня своя бутылочка из бизнес-такси во внутреннем кармане, домовитость снова оправдала себя, е-е-е-е…

Диван на первый взгляд как диван, три задницы поместятся легчайше, износ минимальный. Торшер: лампочка тёплого свечения, ватт сорок.

Стена напротив дивана тёмная, глянцевая, отделана панелью под чёрное стекло.

Я подошёл ближе. В панели отражался я сам, торшер и кадка с любопытным растением. Обычное тонированное стекло, декоративное…

И тут за стеклом что-то шевельнулось.

Я замер. Присмотрелся, приложив ладони козырьком, как в детстве к витрине с приставками.

Стекло смотрело в кабинет Рейвера.

Если приглядеться, то можно всё рассмотреть! Вот стол с зелёной лампой. Вот колыбель из зубов. А вон Лера на диване с бокалом, к которому она не притронулась. Рейвер стоит напротив, говорит что-то, жестикулирует четырёхпалой рукой.

Звука не было. Ни слова, ни шороха. Стекло пропускало картинку и наглухо держало звук.

Одностороннее зеркало. Классика жанра: из кабинета это солидная тёмная панель, а отсюда кинотеатр. Комната для наблюдения за переговорами. Интересно, она у него одна или тут весь этаж такой, слоёный, как вафля?

Я отступил на шаг и посмотрел под ноги.

На полу, у самого стекла, темнели капли. Несколько штук, мелкие, уже подсохшие. Я присел.

Капли слабо светились. Синим. Тем самым люминесцентным, ядовитым синим, которым был забрызган фартук Рейвера и край его маски, когда он вошёл к нам, вытирая руки платком.

Так-так-так, Сергунька. Кажись тебя взяли с поличным, клятый подглядун.

Значит, пока мы с Лерой сидели в кабинете и разглядывали зубную коллекцию, кто-то стоял вот здесь, у этого стекла, в фартуке, с которого ещё капало. Стоял и смотрел на нас. Изучал. Как мы сидим, куда смотрим, как я вожу носом над сферой, как Лера бледнеет.

Рейвер наблюдал за нами до того, как выйти. Всю дорогу. Опоздание, «дела, плотный наплыв», это всё был спектакль второго ряда, а первым рядом было вот это стекло.

Но самое интересное даже не это.

Я выпрямился и посмотрел в кабинет уже другими глазами.

Комнат в этом клубе, надо думать, десятки. Меня могли посадить в любую: с диванчиком, с бильярдом, с аквариумом, где плавает что-нибудь несъедобное. Но меня привели именно сюда. В смотровую. К стеклу, за которым мой напарник остался наедине с человеком, у которого в тело вшиты Правила, а на столе пульт от чужой боли.

Рейвер хотел, чтобы я это видел. Специально. Он выставил меня за дверь и тут же усадил в первый ряд.

Но звук отрезал.

И вот это самое интересное. Смотри, Денис, но не слушай. Видь, но не знай. Что это за информация такая, которую мне нельзя услышать, но сам факт разговора мне знать положено? Зачем показывать переговоры человеку, от которого скрываешь их содержание?

Вариантов было несколько, и все мне не нравились.

Может, он страхуется: если с Лерой что-то пойдёт не так, у него есть свидетель, что разговор был мирным. Может, наоборот, проверяет меня: брошусь ли я ломать стекло, если Лере станет плохо. А может, это его версия честности. Мол, я от тебя ничего не прячу, стажёр, вот они, сидят, разговаривают, всё прозрачно. Буквально.

Ладно. Подслушать не выйдет, стекло глухое, а ковырять его ручкой-мультитулом в гостях невежливо и, подозреваю, дорого.

Но касса учит читать людей без звука: по плечам, по рукам, по тому, как человек тянется за кошельком или не тянется. Мимика врёт реже слов, ей просто лень.

Я придвинул к стеклу кресло, уселся поудобнее, достал из кармана бутылочку воды из такси и свинтил крышку. Промочу горло остатками воды.

Посмотрим кино, раз пригласили.

На экране Рейвер говорил, неторопливо, с паузами. Лера сидела очень прямо.

Весь вечер я наблюдал Сергуньку вальяжного, растёкшегося по креслу трикстера, который сидит вразвалочку, ржёт, хамит с ленцой и щёлкает ногтем по чужим зубам.

Сейчас за стеклом сидел другой человек.

Стоило двери за мной закрыться, и улыбка ушла с его лица, как вода в сливное отверстие. Спина выпрямилась. Локти легли на стол, ладони сцепились в замок, голова чуть склонилась в сторону собеседницы. Ни одного лишнего движения, ни одной ужимки.

Знакомая поза, если что. Так региональные директора перетирают тет-а-тет годовые бюджеты в переговорке со стеклянными стенами, пока простые смертные носят мимо коробки. Поза «мы оба серьёзные люди и оба это знаем».

Рейвер разговаривал с Лерой как с равной.

Погодь… С Лерой? С двадцатилетней студенткой третьего курса, у которой из активов чёрный блокнотик, обсидиановый кулон и свита из трёх альтушек?

Либо я чего-то сильно не знал про Леру, либо… Нет, без «либо». Я просто чего-то сильно не знал про Леру. Уже привычное состояние, между прочим. Пора завести под это отдельную полку.

Разговор шёл ровно. Рейвер говорил длинными кусками, Лера отвечала коротко, раза в четыре короче. Классическая переговорная асимметрия: один продаёт, другой держит цену.

Потом Рейвер полез во внутренний карман и достал портсигар. Металлический, потёртый, старомодный, из тех, что останавливают пули в плохих фильмах. Раскрыл, протянул Лере.

Лера качнула головой. Ожидаемо. Наша королева не курит, не пьёт ничего крепче матчи и смотрит на мой крепкий чаек как на биологическое оружие.

И вот тут пошла странность.

Рейвер не убрал портсигар. Он, не глядя, не прерывая своего монолога, подвинул его открытым по столу. В сторону, к пустому месту. Ровно туда, где стоял третий бокал, полный, который вроде как для

Портсигар лёг рядом с бокалом. Типа, угощайтесь.

Я почувствовал, как у меня между лопатками прошёлся холодок, и поясница отозвалась знакомым зудом. Тем самым, который то ли от аномалий, то ли от таскания ящиков, поди разбери. Сейчас, подозреваю, вариант был первый.

Дальше я начал следить за глазами Рейвера. И увидел интересное: когда он увлекался, доказывал, напирал, его взгляд время от времени уходил с Лериного лица. Чуть выше. И чуть правее. В точку над её плечом, где висел ровно ничем не занятый воздух.

Так смотрят не в пустоту. Он глядел в эту точку цепко, как ведущий совещания, который сверяется с реакцией самого важного человека за столом.

Только за столом сидели двое. Бокалов было три. И портсигар был подвинут к третьему.

Я медленно отпил воды из своей честной бутылочки. Так, Денис, спокойно.

Кого ты там держишь, Серёжа? Кто твой невидимый партнёр, которому наливают и предлагают закурить? И знает ли о нём Лера?

Судя по Лере, вроде бы нет. Она ни разу не взглянула в ту точку. Сидела прямая, смотрела строго на Рейвера, работала лицом по своей системе «замри и наблюдай».

Тем временем на экране жанр начал меняться. С деловых переговоров на что-то погорячее.

Рейвер говорил, и по его рукам было видно, что градус растёт: жесты стали шире, ладонь пару раз рубанула воздух. Лера отвечала, и хотя звука не было, я по подбородку видел, что отвечает она уже не короткими фразами, а пулемётными очередями. Плечи её подались вперёд. Кольцо на большом пальце крутилось безостановочно, как счётчик на заправке.

О чём спорим, ребята? О Профессоре? Об этой «личной и деликатной» информации? Или о цене, потому что в этом заведении, как я успел выучить, бесплатно наливают только воду в графин, и то не факт?

А потом Рейвер сказал что-то короткое.

Я видел только его профиль, но усмешку разглядел прекрасно. Фирменную, наглую, ту самую, с которой он мне когда-то сообщил, что использовал меня как наживку и это было «чисто». Сказал, откинулся в кресле и раскинул руки на спинке: весь такой открытый, довольный. Любуйтесь, такой вот я красавчик.

Лера среагировала за долю секунды.

Рука её метнулась к столу, схватила свой нетронутый бокал и замахнулась. Гранатовая жидкость качнулась к кромке. Ещё сантиметров тридцать дуги, и весь этот благородный напиток отправится бы Рейверу в лицо.

И я бы, честно говоря, мысленно аплодировал стоя.

Но на полпути рука замерла.

Просто остановилась в воздухе, как будто упёрлась в невидимое стекло. Секунду Лера держала бокал в этой мёртвой точке, потом медленно, очень медленно поставила его на место. Пальцы разжимались по одному.

Передумала?

Рейвер даже не дёрнулся. Ни на замахе, ни после. Сидел в той же позе и смеялся, я видел, как трясутся его плечи. А потом поднял обе руки вверх, сдаюсь-сдаюсь, и склонил голову набок с виноватой улыбочкой нашкодившего кота. Мол, перегнул, признаю, простите дурака.

Шутка, значит. Что-то он ей сказал такое, за что в приличном обществе получают бокалом в физиономию? Или ситуация на самом деле тоньше? Раз она не доплеснула, значит вряд ли это оскорбление, иначе Лера бы не сдержалась. Ну не тот у альтушки характер. Не терпильный.

Странно…

Я поёрзал в кресле. Кино захватывало, врать не буду, но чувство было гадкое, как будто читаешь чужую переписку. Хотя постойте. Меня же сюда посадили. Приглашение, первый ряд, бронь на моё имя. Значит, читаем дальше.

За стеклом Рейвер выдержал паузу. Виноватая улыбка стекла с его лица так же бесследно, как до этого стекла наглая. Он выдвинул ящик стола, тот, что справа, и достал оттуда что-то маленькое.

Я прилип к стеклу.

На его ладони лежали очки. Обычные мужские очки, старые, в тонкой металлической оправе, с дужкой, перемотанной у основания изолентой. Правое стекло пересекала трещина.

Хлам. Барахло с антресолей. Такие очки лежат в ящике на даче рядом с высохшими батарейками, и рука не поднимается выбросить.

Рейвер положил их на стол и аккуратно, одним пальцем, подвинул к Лере.

И тут Леру сломало.

По-другому не скажу. Только что на диване сидел стальной уголок в кожанке, выдержавший тварей и хамство Стаса. И вдруг из этого уголка выдернули весь металл разом.

Плечи Леры упали, спина согнулась. Она подалась вперёд, к этим очкам, взяла их со стола обеими руками, бережно, как берут птенца.

И прижала к лицу.

Плечи её затряслись. Мелко, часто, безостановочно. Ледяная королева группы, девочка с завязанными глазами, человек, который на моей памяти ни разу не повысил голос, рыдала над треснувшими очками с изолентой, сидя в кабинете у самого опасного человека этого города.

Чьи очки, Лера?

Я перебрал в голове её досье, то немногое, что она выдала мне своими чайными ложечками. Родители живы, обычные, мебельный бизнес. Про дедушек и бабушек ни слова. Про то, что было в детстве, кроме психологов и угрозы дурки, тоже ни слова. Белых пятен в её биографии больше, чем заполненных, и вот сейчас в одно из этих пятен ткнули пальцем, и оттуда хлынуло.

Рейвер за столом не двигался. Сочувствие даже не пытался изображать. Он взял свой бокал, отпил и смотрел на плачущую девушку поверх стекла. Без жалости. Но, как ни странно, и без холода. Так смотрит врач, который сам только что сделал болезненный укол и теперь ждёт, когда подействует. Со знанием того, что по-другому было нельзя.

Не знаю, что бесило больше: его спокойствие или то, что оно выглядело уместным.

Лера плакала долго. По моим дедовским минуты три, а для плачущего человека это вечность. Очки она так и держала у лица, и я видел, как между её пальцев блестят мокрые дорожки, размывая стрелки.

А потом Рейвер поставил бокал и заговорил.

И вот тут он снова стал третьим Рейвером за вечер. Топ-манагер и трикстер сидели в своих углах тихо.

Сергей говорил, наклонившись вперёд, глядя ей в макушку, потому что лица она не поднимала, и жестикулировал так, что мне через стекло было почти слышно. Ладонь рубила воздух. Указательный палец втыкался в столешницу, раз, другой, третий, как будто он пришпиливал к столу пункты плана. Потом сжатый кулак ударил в раскрытую ладонь. И ещё раз. И ещё.

Я не умею читать по губам. Но язык тела у него был такой, что перевод не требовался. Шла жесткая накачка перед боем. Что-то из серии «хватит реветь, боец, вытирай сопли, мы этих тварей найдём, вскроем и разберём на сувениры, я лично гарантирую».

И Лера подняла голову.

Глаза опухшие, стрелки поплыли, на скулах красные пятна. Но подбородок уже не дрожал. Она слушала, сжимая очки в кулаке, и медленно, миллиметр за миллиметром, кивала.

Он её вербовал. Прямо у меня на глазах, за глухим стеклом, охотник вербовал мою напарницу под какое-то своё знамя. Сначала вскрыл её старым хламом из ящика, довёл до слёз, а теперь собирал обратно, но уже по своему чертежу.

Классика продаж, между прочим. Сначала покажи клиенту его боль, потом продай лекарство. Нас на вводном тренинге по мерчандайзингу учили, только там речь шла про йогурты.

Ну люди, ну йогурты, не велика разница если подумать. Вон, ДНК банана с ДНК человека на пятьдесят процентов совпадает, у нас больше общего, если так подумать.

Мне захотелось стукнуть в стекло. Просто чтобы напомнить: эй, я тут, я всё вижу, полегче с моим напарником. Я даже руку поднял.

И не стукнул.

Стекло запотело. Не с моей стороны, а с той. С освещённой.

Прямо по центру, на уровне человеческого лица, на тёмном глянце расцвело пятно конденсата. Круглое, размером с блюдце, с рваными краями. Так запотевает окно автобуса, когда прижимаешься к нему и дышишь. Кто-то с той стороны подошёл к зеркалу вплотную, наклонился и выдохнул.

Только с той стороны к зеркалу никто не подходил.

Рейвер сидел за столом, в четырёх метрах, и стучал кулаком в ладонь. Лера сидела напротив него. Кислотных девиц в комнате не было, все вышли в начале переговоров. Между зеркалом и всеми ними лежало пустое, хорошо освещённое пространство, и в этом пространстве не было никого.

А пятно на стекле было. И оно росло. По краю наползал свежий конденсат, как будто дышащий не отходил, а стоял, приблизив невидимое лицо вплотную, нос к носу со мной, и между нами было сантиметра два и одно стекло.

Я не дышал. Стоял, поднятая для стука рука так и висела в воздухе, и чувствовал, как по хребту от поясницы к затылку ползут мурашки.

А потом по запотевшему пятну, сверху вниз, поползла тонкая полоса. Чистая, ровная. По ней тут же побежала вторая, под углом. И третья…

Кто-то водил по конденсату пальцем с той стороны. Неторопливо и аккуратно, с нажимом, как выводят буквы на замёрзшем окне трамвая.

Он старался специально для зрителя в первом ряду.

Девять букв.

«Отвернись»

Глава 6

Вип-программа, все включено

Полоса под последней буквой жирно подчеркнула слово и остановилась. Пятно висело на стекле, медленно оплывая каплями, и за ним, в четырёх метрах, Лера вытирала глаза, а Рейвер ей говорил что-то утешительное…

«Отвернись».

Буквы на стекле не спешили исчезать. Висели передо мной, выведенные в конденсате чьим-то пальцем, и терпеливо ждали реакции.

А я стоял и не отворачивался.

Не потому что храбрый. Храбрость в моём прайсе вообще не значится, это позиция с отрицательной маржой. Просто мозг, натасканный годами работы на кассе, уже щёлкал костяшками счётов.

Смотрите сами. Если бы эта штука с той стороны хотела меня убить, она бы не писала записки. Стекло-шпион для неё явно не преграда, раз она дышит сквозь него, как через форточку. Значит, убивать меня не входит в план.

А если тебя не убивают, а просят, значит, ты сторона переговоров. А сторона переговоров имеет право на встречное предложение.

Ну и самое главное, Правило клуба. Запрещено проливать Кровь. Каким бы ты бугром не был, а Правила локации обязан уважать.

Лера бы сейчас прожгла меня взглядом и прошипела: «Кротов, не смей». Но Лера сидела за стеклом, вытирала слёзы над сломанными очками и меня не видела. А Рейвер вообще, жопой чую, налил этой невидимой сущности бокал и предложил сигарету, из чего следовало, что она тут постоялец со скидочной картой, а не залётный людоед.

Клиент. Передо мной был клиент. А с клиентами я работать умею.

Поясница, мой личный аномальный датчик, зудела ровно, без истерики. Как будто говорила: «Ситуация штатная, но пересчитай сдачу дважды».

Я наклонился к стеклу, выдохнул на него и вывел пальцем, стараясь писать разборчиво, печатными:

«А СКОЛЬКО ДАШЬ?»

Мой след получился тёплым, мутным и позорно недолговечным. Буквы поплыли и растаяли секунд за десять, как дешёвая наклейка на просрочке. Даже обидно. У сущности вон каллиграфия держится, а у меня расходный материал.

Потом я стал ждать.

Часы на запястье тикали. Дедовский хронограф, единственная вещь в этом клубе, которая жила по земному времени и плевала на все чокнутые изнаночные законы. Тик. Тик. Тик.

За стеклом Рейвер что-то втолковывал Лере, наклонившись вперёд. Она кивала, комкая в кулаке платок. Вербовка шла полным ходом, судя по позам. А в мою смотровую комнатку тем временем начал просачиваться ответ.

Сначала стекло в одном месте помутнело. Потом мутное пятно схватилось изморозью, и по ней, словно кто-то процарапывал ногтем по инею, проступили цифры:

«1000».

Каждая цифра обросла ледяной каймой, и от стекла ощутимо потянуло холодом, как от открытой морозилки с пельменями.

Тысяча. Хм.

Тысяча чего, простите? Рубли тут вне закона, я помню Правила на карточке. Значит, тысяча чего-то другого. Воспоминаний? Секунд жизни? Приседаний?

Подзатыльников? Нет, подзатыльников вряд ли. В Клубе кровь запрещено проливать по Правилам. От тысячи подзатыльников у меня мозги точно выйдут проветриться, и Клуб за убийство накажет. Так что вряд ли это угроза физической расправы.

Нормальный человек на этом месте кивнул бы и отвернулся. Но нормальный человек не работает ночным кассиром в аномальном ларьке и не знает главного закона торговли: первая цена никогда не бывает последней. Первая цена существует для того, чтобы прощупать лоха.

А ещё, если честно, мне хотелось потянуть время. Пока идёт торг, я стою лицом к стеклу и вижу кабинет. Каждая лишняя секунда наблюдения шла мне в актив, как бесплатная инвентаризация чужого склада.

И самое главное — смогу ли я поймать эту неведомую срань на нарушение Правила Клуба про оплату деньгами?

Я снова дохнул на стекло и вывел одно слово:

«МАЛО».

Ответ прилетел не сразу, но зато с эффектами, за которые в кино доплачивают.

Температура в комнатке рухнула. Резко, скачком, будто кто-то распахнул дверь в январь. Выдох вырвался у меня изо рта белым паром, а пальцы обожгло холодом металла.

И тогда стекло аж затрещало от холода. Сухой резкий щелчок, потом ещё один, и цифры выбились на поверхности рывками, как будто их не писали, а вырубали зубилом:

«10000».

Хрусть.

Последний звук был

По углу стекла разбежалась паутинка микротрещин. Тонкая, аккуратная, почти красивая. На стекле, которое, судя по толщине и тонировке, должно держать выстрел в упор и не поморщиться.

Тут во мне заговорил не кассир, а логист. Третий курс, лекции по сопромату, на которых я спал, но конспектировал. Любой материал имеет предел прочности. Когда на несущей конструкции появляются трещины, грамотный специалист не выясняет, сколько ещё она выдержит.

Пора подписывать акт и валить с объекта!

Десять тысяч. Рост ставки в десять раз за один раунд. Контрагент нервничает, и его нервы уже отражаются на состоянии основных фондов. Продолжать торг в таких условиях может либо гений, либо будущий экспонат.

Я посмотрел туда, где по моим прикидкам находился собеседник, и медленно, солидно кивнул. Как кивают оптовому покупателю: уважаю, договорились, счёт выставлю позже…

И ровно в эту секунду за моей спиной скрипнула дверь.

Я подпрыгнул. Честно, некрасиво, всем телом подпрыгнул. Вот так всегда: с потусторонней тварью торгуешься спокойно, а от дверной петли душа уходит в кроссовки.

В комнату вошла девушка. Персонал, из этих, с подиума: идеальная осанка, цветастое нечто вместо прически, идеальная улыбка, светящийся штрих-код на шее, полускрытый воротником.

— Прошу прощения, если потревожила, — произнесла она голосом диктора из лифта. — Хозяин просил, чтобы гость не скучал. Фирменный коктейль «Тринадцатый час». За счёт заведения.

За счёт заведения. Ага. Помню я, как тут считают счёт. Оплата воспоминаниями, годами и аллергией на тунца.

— Спасибо, я пока перевариваю впечатления, — сказал я, но стакан всё-таки разглядел.

Осматривать было что.

В стакане плескалась жидкость цвета грозового неба, а в ней плавали кубики льда. Лёд не таял. Совсем. И внутри каждого кубика, как мошки в янтаре, застыли крошечные шестерёнки. Часовые, ровненькие, с зубчиками. Одна, кажется, ещё и проворачивалась потихоньку.

— У вас в напитке запчасти, — вежливо заметил я. — Ради него часы разобрали?

— Шестерёнки съедобны, — отозвалась девушка без паузы, как автоответчик. — Карамель холодной вытяжки на часовом масле. Авторская подача. Символизируют время, которое гость проводит у нас с удовольствием.

— А лёд почему не тает?

— Лёд заморожен из особой воды. Она помнит зиму.

— Вода с хорошей памятью, — покивал я. — Завидую. Моя память вот подсказывает, что у меня гастрит, изжога и предписание гастроэнтеролога. Так что давайте по-другому.

Девушка чуть наклонила голову, изображая внимание. Я набрал воздуха и включил его. Режим душного покупателя. Тот самый, от которого стонут все колл-центры страны и который я лично изучал по ту сторону прилавка.

— Мне, пожалуйста, просто воду. Но не из кулера, кулеры не мыты с открытия. Артезианскую, из скважины не глубже ста метров, комнатной температуры. Комнатной, это двадцать два градуса, а не «постояла на баре». В стеклянной таре, пластик выделяет микрочастицы. Без газа, газ раздражает слизистую. И сертификат соответствия покажите, пожалуйста, с мокрой печатью, потому что от московского водопровода у меня изжога, а от вашей воды с памятью, боюсь, начнётся амнезия. И чек. Отдельный. Даже если бесплатно. Особенно если бесплатно.

Девушка зависла. По-настоящему, как старый ноутбук на сорока вкладках: улыбка застыла, взгляд ушёл в пустоту, и я почти услышал, как где-то внутри неё шуршит кассовая лента, не находя нужного скрипта.

Похоже, за всю историю клуба, где расплачиваются кровью и душами, никто ещё не спрашивал у них сертификат соответствия.

Секунды через три она моргнула, словно перезагрузилась, и поклонилась.

— Я уточню наличие… сертификата. У администрации.

— Уточните, — милостиво разрешил я. — Я не тороплюсь. Наверное.

Удалилась она так же беззвучно, как пришла, вместе с подносом и стаканом. Дверь мягко прикрылась.

А дальше случилось интересное.

Из коридора донёсся звук. Короткий, отчётливый, ни с чем не перепутаешь: плеск жидкости о землю. Потом лёгкое звяканье стакана о поднос и удаляющаяся тишина её шагов, если тишина умеет удаляться.

Она вылила коктейль. Прямо там, в коридоре, в декоративную кадку с папоротником, что стояла у входа в мою комнатку. Не понесла обратно в бар, не оприходовала как возврат. Утилизировала на месте, в трёх метрах от клиента.

Любой ретейлер знает: возврат товара — это норма жизни. Если товар не возвращают, а уничтожают, значит, товар нельзя возвращать. Значит, этот коктейль был налит лично для меня и после отказа стал непригоден для других. Как лекарство по рецепту.

Или как наживка, рассчитанная на конкретную рыбу.

Интересная деталь. Мысленно записываю в блокнот: то, что в «Полночи» налили для гостя, обратно на бар не поедет. Пункт второй, шёпотом: бедный папоротник.

Я вернулся к стеклу. И вот тут блокнот пришлось открывать заново.

В кабинете за зеркалом всё выглядело почти по-прежнему. Рейвер разливался соловьём, Лера уже не плакала, сидела прямая, собранная, только глаза покрасневшие. Обычная картина деловых переговоров.

Почти обычная.

Третий бокал, тот самый, который Рейвер налил предположительно мне, стоял пустой. До донышка. А на кромке остался след: пепельно-серый мазок, смахивающий на смазанную помаду, если бывает помада цвета остывшей золы.

Кто-то выпил. Аккуратно, не пролив ни капли, пока я тут развлекал персонал требованиями о мокрой печати.

Взгляд сам собой перескочил на портсигар, который Рейвер оставил открытым на столе. Там вроде как лежало шесть сигарет, я машинально пересчитал, привычка кассира. Теперь их было пять.

А над пепельницей, в которую никто при мне не стряхивал, поднималась тонкая струйка дыма. Ровная, спокойная, от горки свежего пепла. Кто-то покурил. С удовольствием, не торопясь, до фильтра.

Невидимый клиент принял угощение по полной программе. И бокал, и сигарету. Культурный. С такими приятно иметь дело: не хамят, не задерживают очередь, ставки поднимают в десять раз без напоминания.

И еще, он это сделал буквально за пару минут, пока я не смотрел и болтал с девицей. Как будто бы на то, чтобы опустошить бокали с наслаждением выкурить сигарету нужно как минимум минут пятнадцать…

Я подался ближе к стеклу, пытаясь разглядеть, нет ли на кресле вмятины, следа, хоть чего-нибудь материально ответственного. И в этот момент стекло умерло.

С той стороны оно всё целиком, от угла до угла, одним махом затянулось конденсатом. Густым, молочным, непроглядным, как лобовуха «жигулей» в декабре. Кабинет, Лера, Рейвер, пустое кресло, дымок над пепельницей растворились в белёсой мути за какую-то секунду.

Чтобы вот так запотело двустороннее зеркало размером со стену, на него надо дышать. Долго. Или иметь очень большие лёгкие. Или быть очень большим самому и стоять к стеклу вплотную,

Тик, сказали дедовские часы. Тик. Тик.

Я стоял перед белой стеной конденсата, смотрел на исчезающую в углу паутинку трещин и думал две мысли одновременно.

Первая: сделку я зафиксировал, кивок был, свидетелей нет, но эти ребята, судя по всему, уважают договор.

Вторая, куда более насущная: мои десять тысяч. Десять тысяч чего именно, уточнить я не успел. Где они?

И тут снизу… меня пощупал Холод. Прям из моего собственного кармана джинсов. Точнее, брюк. Костюмных, дорогих, купленных сегодня под конвоем Леры.

Карман промёрз. Как будто я сунул туда мороженое и забыл на час.

А потом внутри что-то хрустнуло.

Рука нырнула в карман раньше, чем мозг успел выдать предупреждение о технике безопасности. Пальцы обожгло льдом, и на свет появилась она.

Зелёная пачка, перетянутая полоской бумаги. Тугая такая, ровная, как из банковской упаковки.

Доллары. Стодолларовые купюры. Целая пачка стодолларовых купюр, ледяная настолько, что пальцы прилипали, будто к качелям в январе.

Я стоял и смотрел на неё, а внутренний жабо-бухгалтер медленно поднимался со своего болотного трона, снимал очки и вытирал скупую слезу.

Десять тысяч. Оно расплатилось долларами, наплевав на Правила Клуба? Я, дурак, торговался в уме за рубли, а контрагент оперировал твёрдой валютой. Вот что значит старая школа. Вот с кого надо брать пример, а не с наших оптовиков, которые за пакет-майку в шесть пятьдесят готовы душу вытрясти.

Сумма в голове конвертировалась сама, со скоростью кассового сканера. По текущему курсу выходило… выходило столько, что моя месячная зарплата даже вместе с аномальным кэшбэком нервно закурила в сторонке.

Так, спокойно, Кротов. Наличность сначала проверяют, только потом любят.

Руки заработали на автомате, время за кассой не пропьёшь. Я вытянул верхнюю купюру, поднёс к торшеру, посмотрел на просвет. Водяной знак на месте. Защитная полоса на месте.

Франклин смотрел на меня с лёгким осуждением, но это у него выражение лица такое, он на всех так смотрит.

Купюры старого образца, но вроде ещё в ходу. Бумага плотная, приятная. Пока всё шло подозрительно хорошо.

А потом я глянул на серийный номер. И вытащил вторую купюру. И третью. И пролистал веером всю пачку.

Номер был один. Один и тот же серийный номер на всех ста бумажках, до последней циферки.

— Да вы издеваетесь, — сказал я вслух пустой комнате. — Накололи! Классика жанра!

Для Изнанки, наверное, нормально: зачем сущности, которая дышит сквозь пуленепробиваемое стекло, заморачиваться уникальными номерами. Она, может, вообще не понимает, зачем людям на деньгах циферки. А вот для человеческого банка сто одинаковых Франклинов означают ровно одно: товарищ майор, скорый суд и статья про фальшивомонетничество.

Возможно, это был способ для Сущности обойти Правило Клуба на запрет валюты. Какая-то хитрая юридическая лазейка, мелкий шрифт. Но мне с того не легче!

Придётся это как-то легализовать. Мелкими партиями, через обменники в разных концах города, не больше одной купюры в руки… Внутренний жабо-бухгалтер уже чертил схематозу, а я тем временем машинально понюхал пачку.

От денег тянуло старым пергаментом, ладаном, как в церкви на отпевании, и поверх всего этого — духами. Приятными, между прочим. Тонкими, женскими, с какой-то горьковатой ноткой.

Значит, у моего невидимого партнёра по сделке есть парфюм и, вероятно, дама сердца. Или Сущность сам… сама дама. Информация бесполезная, но в блокнот пошла: платёжеспособная сущность с хорошим вкусом, платит вперёд, косячит с реквизитами.

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ ДЛЯ ЧИТАТЕЛЯ]

Гости любят играть в Игры.

Если звук Вашего дыхания сейчас едва заметно изменился — значит, один из Гостей выбрал Вас.

Не задерживайте дыхание, чтобы проверить.

Чтобы вежливо отказаться от участия, наведите курсор или палец на кнопку «Лайк», «Добавить в библиотеку», «Написать комментарий» или «Подписаться на Автора».Сделайте то, что необходимо.

Затем спокойно дочитайте главу до конца.Пока вы читаете — вы вне Игры.

После завершения чтения поблагодарите Гостя вслух за приятную компанию. Либо поблагодарите Его в Комментариях.

После этого Гость уйдет.

Пачку я убрал во внутренний карман пиджака, поближе к значку с Ильичом. Пусть Ильич присмотрит за грязными зелеными бумажками, ему не привыкать бороться с капитализмом вплотную.

Стекло тем временем так и стояло белое и запотевшее. Смотреть стало не на что, слушать нечего, а сидеть в комнате-аквариуме, как рыба на витрине, надоело.

И тогда я решил проверить дверь.

Ручка поддалась без сопротивления. Не заперто. Либо Рейвер мне доверяет, либо, что вероятнее, ему просто плевать, куда я денусь: из этого клуба так просто не сбежать.

Я оглядел потолок и углы на предмет камер. Ничего похожего, хотя в заведении, где музыку транслируют прямо в череп, камеры могут выглядеть как что угодно. Как вон тот торшер. Или как я.

Ладно. Кто не рискует, тот по чужим коридорам не чучундрит.

Снаружи меня встретила тишина. Густая, ватная, давящая на уши. Басы с танцпола, которые внизу прошивали грудную клетку насквозь, сюда не долетали вообще, словно танцпол остался в другом здании. Или в другом веке.

Собственных шагов я тоже не слышал. Новые ботинки, кожаные, за неприличные деньги, ступали по полу беззвучно, как лапы Коти по прилавку. Может, поэтому здесь такой дресс-код: дешёвая обувь скрипит, а скрип нарушает акустику люкса.

А потом я увидел папоротник.

Ранее в кадке у двери сидело обычное офисное растение, унылое, как фикус в налоговой. Теперь из кадки к потолку рвалось нечто. Ствол толщиной с мою руку, листья мясистые, глянцевые, размером с лопату. Растение пыхало здоровьем так, что хотелось спросить у него телефон тренера.

Один коктейль. Ему хватило одного коктейля «Тринадцатый час».

Который предлагали выпить мне. Я бы либо стал Халком, либо отбросил коньки.

— Хорошо, что у меня изжога, — сказал я папоротнику. Тот промолчал, но, кажется, чуть шевельнул листом. Сочувственно так.

Записываем: фирменные коктейли ускоряют рост. Вопрос, рост чего именно, оставим ботаникам.

Дальше по коридору темнела дверь переговорной. Я подошёл, огляделся ещё раз и прижался ухом к прохладному дереву.

Голосов не было. Вместо них из-за двери доносился шум. Ровный, накатывающий, с шипением и откатом.

Похоже на океанский прибой, честное слово. Волна набегает, шуршит галькой, отступает. Чайку только для полноты картины не завезли.

Я отлип от двери и мысленно выругался. Рейвер. Ну конечно. Человек, который вшивает боевые заклинания в китайскую пластмассу, догадался, что стажёр полезет подслушивать, и повесил на дверь звуковую заглушку. Или динамик с релаксом для

— Очень смешно, Сергунька, — пробормотал я. — С меня чаевые в размере ноль рублей.

И тут я вспомнил про Стаса.

Рейвер пообещал ему двадцать минут и погладил взглядом, как гладят гуся перед Рождеством.

Я поднял руку с часами. Дедовский хронограф честно оттикал своё: двадцать минут Стаса истекли. Плюс ещё семь сверху.

Особая комната находилась дальше по коридору, я запомнил, куда его увели. Массивная дверь, серьёзная, со штурвалом, как на подлодке. Из тех дверей, на которые смотришь и понимаешь: то, что за ней, либо очень ценное, либо очень голодное.

Ноги сами понесли меня к штурвалу.

Возле двери я замер и прислушался. Тишина. Ни прибоя, ни стонов, ни чавканья, что уже неплохо. Между дверью и косяком темнела тончайшая щель, и я, потирая руки, наклонился к ней, прищурив глаз…

Штурвал лязгнул.

Дверь распахнулась наружу с такой скоростью, будто её пнул носорог. Край просвистел в сантиметре от моего лба — я в последний момент отдёрнулся, спасибо курьерским рефлексам, — и всё равно зацепил по касательной так, что искры брызнули.

— … я тебе русским языком объясняю, красавица, какое нахрен время вышло⁈ — гремело из проёма.

Из комнаты вывалился Стас.

Выглядел он как человек, выигравший в лотерею и тут же пропивший билет. Рубашка мятая и застёгнутая через пуговицу, физиономия красная, глаза блестят, а на губах плавает улыбка. Блаженная, расслабленная, чуть слюнявая улыбка существа, познавшего смысл жизни и оптом его употребившего.

Следом вышла она. Та самая девушка с подносом… ну, сейчас уже без него. Только теперь от её дикторской безмятежности остались рожки да ножки: скулы каменные, улыбка натянута, как струна, пальцы стиснуты на планшетке.

— Ваш сеанс завершён двенадцать минут назад, — чеканила она. — Продление не согласовано. Покиньте, пожалуйста, зону.

— Да какое «завершён»! — Стас всплеснул руками. — Я только во вкус вошёл! Слышь, у вас тут сервис или где? Клиент всегда прав, тебя в вашей школе официанток этому не учили?

— Вы не обычный клиент, — процедила девушка, и мне показалось, что где-то глубоко в этой фразе хрустнул лёд. — Вы… гость по особой программе. У особой программы есть регламент.

— Регламент! — передразнил Стас. — Я тебе денег дам, хочешь? А, точно, вы ж бабки не берёте, у вас тут эта, крипта вайба. Ну так с пальца ещё капну, жалко, что ли! У меня этой крови — во! — Он гордо ткнул себя в грудь. — Я донор со стажем, между прочим!

— Не сомневаюсь, — сказала девушка таким тоном, каким обычно говорят «сдохни».

Пахло от Стаса, кстати, странно. Тянуло от него приторной жжёной карамелью, а под ней, вторым слоем, чем-то медицинским, холодящим ноздри. Так пахнет в процедурном кабинете, где только что кого-то усыпляли. Сладко и нехорошо.

Блокнот в голове пополнился ещё одной строкой, от которой захотелось вымыть руки.

Тут Стас наконец разлепил счастливые глаза пошире и заметил меня.

— Оба-на! Крот! — Он расплылся ещё сильнее, хотя дальше вроде было некуда. — Ты чего тут трёшься, братан? Всё стоишь, стены подпираешь?

— Работаю стеной, — согласился я. — Оклад маленький, зато коллектив тихий.

— Э-э, вот поэтому ты и нищий! — Стас назидательно покачал пальцем, промахнулся мимо собственного носа. — А я, между прочим, полный инклюзив взял! Вип-программа, всё включено! Меня так облизали, тебе, заучка, и не снилось! Сервис — вышка! Космос!

Он мечтательно закатил глаза, пытаясь подобрать слово, и не подобрал. Видимо, слово осталось там, в комнате, вместе с двадцатью минутами регламента и, судя по запаху, ещё кое-чем.

— Облизали, говоришь, — сказал я ровно. — А тебе не показалось, что перед тем, как облизать, обычно… солят?

— Чё? — моргнул Стас.

— Ничё. Приятного аппетита, говорю. Кому-нибудь.

— Во ты душный, Крот, вообще не меняешься! — Он хотел хлопнуть меня по плечу липкой ладонью, я на реакции увернулся. — Завидуй молча! Я сюда теперь каждые выходные ходить буду. Мне сказали, у меня карта лояльности лучшая за месяц! Накопительная!

Что именно на этой карте копится, я уточнять не стал.

— Всё, я на танцпол! — объявил Стас. — Там за мной, между прочим, две девчонки скучают! Не кисни, братан! Лере привет.

И он поплыл по коридору, покачиваясь и напевая что-то без мелодии, слов и, кажется, смысла. Штрих-код на его шее в полумраке светился ровно и сыто.

Да, теперь я видел штрих код совершенно четко.

Девушка проводила его взглядом, которым можно было плавить и гнуть рельсы. Потом резко развернулась к двери, толкнула её, крутанула штурвал, схватила планшетку под мышку и пошла прочь. Быстро, почти бегом, и в последний момент я успел заметить, как у неё дрожит подбородок.

Довёл. Наш Стас кого угодно доведёт, у него талант, единственный, зато отточенный.

Шаги её стихли. Коридор снова набился ватой.

Я стоял, потирал лоб, куда прилетело краем двери, и уже прикидывал, как возвращаться в свой аквариум, когда взгляд зацепился за стену. Точнее, за полоску на ней.

Тонкую вертикальную полоску света.

Я медленно повернул голову и замер.

Дверь… Та самая, сейфовая, со штурвалом. Девушка толкнула её на нервах, крутанула колесо, но язык замка не дошёл до паза, и многотонная плита осталась стоять приоткрытой на пару сантиметров. Из щели на стену коридора ложился свет — тёплый, желтоватый, уютный почти до неприличия.

А из-за двери не доносилось ни звука.

Это ж прямо как открытая касса без продавца. А открытая касса без продавца — это, как известно, недостача, ждущая своего часа.

Здравый смысл говорил: Кротов, разворачивайся, иди в свой аквариум, пересчитай доллары, подыши в пакетик. Любопытство говорило: одним глазком. Здравый смысл в моей голове проигрывает любопытству со счётом три-ноль ещё с первой смены в Магазе.

Я подошёл ближе и принюхался… Так-так… Медицинский спирт. Резкий и честный. Под ним — кварцевание, тот самый привкус воздуха после ультрафиолетовой лампы, который знает каждый, кто лежал в больнице. Ещё ниже — сырая резина, как от новых перчаток.

А поверх всего этого стерильного букета, вишенкой, плавала ваниль. Да, точно, какой-то ванильный освежитель воздуха.

Мозг забуксовал. Кто-то в этой комнате очень старался, чтобы пахло уютно, и от этой заботы делалось хуже, чем от любой вони.

Потом я услышал звук, едва различимый. Из щели, на самой грани слышимости, доносилось ритмичное, влажное:

Чвяк. Чвяк. Хлюп….

Пауза. И снова: чвяк, чвяк, хлюп. Размеренно, спокойно, почти уютно, как будто кто-то очень большой ел суп, никуда не торопясь.

А фоном, я не шучу, играла музыка. Тихая босса-нова. Та самая, лифтовая, которую ставят в торговых центрах и на линиях ожидания банков. «Ваш звонок очень важен для нас».

Постоял я так, наверное, секунд двадцать. Ноги предлагали два варианта маршрута, оба разумные, оба в противоположную сторону. Но рука уже вытащила из кармана ручку-мультитул, батин подарок, и выщелкнула линейку. Не пальцами же трогать чужую сейфовую дверь, я всё-таки не дикарь, чтобы пальчики оставлять.

Кончиком линейки я мягко надавил на плиту. Дверь пошла беззвучно, на идеально смазанных петлях, и щель расширилась.

Я заглянул.

Смотрел ровно три секунды, впитывая картинку. Одна. Вторая. Третья….

На моём лице не дрогнул ни один мускул. Время за кассой, где к тебе в два часа ночи приходит нечто в пальто и просит «того самого, с полки для взрослых… то есть для вип-клиентов», вырабатывают профессиональную маску, которую не пробить ничем.

Так же аккуратно, линейкой, я вернул дверь в исходное положение. Убрал мультитул в карман и развернулся на почти не дрожащих ногах. Сделал два ровных, спокойных шага по коридору.

Босса-нова за спиной продолжала играть.

Желудок поднялся к горлу и вежливо постучал.

Так, стоп. Давай считать, Кротов, счёт успокаивает. В желудке у тебя сейчас плещется вода из бизнес-такси. Бутылочка ноль-пять, которая в пересчёте на стоимость поездки обошлась рублей в восемьсот. Возвращать природе продукт за восемьсот рублей — это преступление… нет, хуже, прямой убыток. Ты же не для того рос над собой, чтобы разбрасываться оборотными средствами.

Дыши. Ты кассир. Ты видел просрочку и даже нюхал. Ты видел Аллочку и ее пасть. Ты выдержишь. Ты…

Нет. Не выдержу. Прости, жаба.

Я отошёл ещё на три шага, как воспитанный человек, упёрся ладонями в колени, согнулся пополам и мощно, от души, со звуком «буэ-э-э-э-э-э» вернул заведению всё, что был должен, прямо на элитный ковёр с рисунком под старину.

Ковёр, надо отдать ему должное, принял удар стойко. Возможно, не в первый раз.

— Кротов⁈

Ну конечно. Конечно, именно сейчас.

Дверь переговорной распахнулась, и в коридор вышла Лера. Уставшая, с покрасневшими после слёз глазами, но уже собранная обратно в Ледяную Королеву. Увидев меня в позе буквы «зю» над ковром, она напряглась и подлетела за секунду. Холодные пальцы взяли меня за подбородок, а к шее прижался её обсидиановый кулон.

— На тебя накинули порчу? Смотри на меня. Ты что-то пил здесь? Ел? Нюхал?

Я замычал и помотал головой. Говорить пока не получалось, дыхание перехватывало спазмами, и вообще я был занят важным делом — старался не испачкать пиджак за сумму, которую до сих пор мысленно оплакивал.

— Нет? — Лера прищурилась и отпустила мой подбородок. — Тогда какого чёрта ты портишь им ковёр, Кротов? Что, слабый мужской желудок не выдержал ценника в меню?

Я вытер рот рукавом пиджака за пятнадцать тысяч, о чём тут же пожалел и как человек, и как бухгалтер, и махнул рукой в сторону сейфовой двери.

— Соколова… — выдавил я между спазмами. — Не смотри. Там… жесть. Поверь на слово. Первый раз в жизни прошу… поверь на слово.

Зря я это сказал. С Лерой нельзя так. Фраза «не смотри» действует на неё, как красная тряпка, как ценник «последний экземпляр», как надпись «не влезай, убьёт» на трансформаторной будке действует на дураков.

Она фыркнула. Красиво, аристократично, с оттяжкой.

— Кротов, я с шести лет вижу такое, что тебе в кошмарах не показывают, у тебя подписки не хватит. Я спала в квартире, где тень от шкафа по ночам дышала. У меня защита от когнитивных атак на разум. Меня какой-то элитной вип-комнатой не напуга…

— Лера!..

Отчаянная жестикуляция не помогла. Ледяная Королева уже шагала к двери, прямая, как приговор. Взялась за край. Заглянула.

И замерла.

Кулон у неё на груди в эту секунду сделал то, что и ожидалось: обсидиан мгновенно оброс густым белым инеем, как будто камень окунули в жидкий газ, а потом иней так же мгновенно стёк, оставив на чёрной водолазке расползающееся мокрое пятно.

Три секунды. Ровно три, я засекал по внутреннему таймеру. Видимо, это универсальная константа: больше трёх секунд на это смотреть не может никто из млекопитающих.

Лера медленно, очень медленно прикрыла дверь. Развернулась. С идеально прямой спиной, с высоко поднятым подбородком, походкой королевы в изгнании прошествовала ко мне через коридор.

И грациозно опустилась на колени рядом.

Буэ-э-э-э-э-э!

Скажу лишь, что даже это Соколова умудрилась проделать эстетично: с прямой спиной, откинув пепельные пряди одной рукой, тихо и с достоинством. Если бы существовал чемпионат по этой дисциплине, судьи подняли бы таблички с оценкой «9.2, снижено за сход с ковра».

Хотя нет, за ковёр отвечал я. В последний момент, движимый инстинктом джентльмена и логиста, я дотянулся до ближайшей кадки с каким-то фикусом и подставил её, спасая Лерины сапоги на платформе. Брендовые.

Я знал, сколько они стоят, она проговорилась однажды.

Фикус, брат папоротника по несчастью, принял всё как мужчина. Возможно, к утру он тоже дорастёт до потолка на таком удобрении, но это уже проблемы клининга.

— Ничего, Лер, — сказал я, по-братски похлопывая Ледяную Королеву по спине. Дар речи ко мне уже вернулся, а вместе с ним и великодушие победителя. — Вода из такси всё равно была так себе. Выплесни это. Не держи в себе.

— Кротов… — просипела она, не поднимая головы.

— М?

— Если ты кому-нибудь… хоть одной живой душе…

— Обижаешь. У меня прейскурант: молчание про такое — от пятидесяти тысяч. Тебе по дружбе бесплатно.

— Умрёшь первым, — пообещала Лера, но как-то без огонька. Сил на полноценную угрозу у неё пока не было.

— Не скучаете, бойцы?

Рейвер Сергунька стоял в двух шагах, и как он подошёл, не услышал ни я, ни Лера, ни, кажется, сам коридор. Фартука на нём уже не было. Тёмные очки отражали нас двоих: зелёных, помятых, стоящих на коленях над кадкой, как двое грешников на исповеди у фикуса.

Ухмылялся он так, что хотелось выписать ему штраф просто за выражение лица.

Не говоря ни слова, Рейвер сунул руку в карман и протянул мне упаковку влажных салфеток. Детских. С ромашкой на этикетке и пухлым младенцем, который улыбался мне из другой эпохи.

Я вытащил салфетку, вытер рот и только потом присмотрелся к упаковке.

Логотипа бренда на ней не было. Вместо него на пачке значилось: «Министерство Здравоохранения СССР». Ниже — ГОСТ и год выпуска: 1983.

Салфетки были свежие. Влажные, мягкие, пахнущие ромашкой и детством, которого у меня в восемьдесят третьем году быть не могло по чисто календарным причинам.

Классика Изнанки. Даже уточнять не буду. Некоторые накладные лучше не запрашивать.

Лера молча отобрала у меня упаковку и взяла две салфетки. Руки у неё почти

А Рейвер тем временем прошёл мимо нас к сейфовой двери. К той самой, приоткрытой, из-за которой всё ещё сочилась босса-нова и — теперь я это слышал отчётливо — размеренное «чвяк… хлюп…».

Он заглянул в щель.

И его лицо, вернее, та его часть, что виднелась под очками, расплылось в улыбке. Нежной. Тёплой. Почти отцовской. Так улыбаются, глядя в кроватку с новорождённым или на щенков в коробке.

— Не скучайте, солнышки, — проворковал Рейвер. Потом сложил губы трубочкой и звонко чмокнул, отправив внутрь воздушный поцелуй. — Папочка скоро вернётся, только гостей проводит. Ведите себя хорошо.

Мы с Лерой переглянулись, но ничего не сказали.

Есть предел даже у моей любознательности, и сегодня я его нащупал. Дважды.

Рейвер навалился на дверь плечом. Многотонная плита пошла, ухнула в проём, и штурвал провернулся с сочным щелчком вакуумного замка. Босса-нова оборвалась, как будто её отрезали катаной. Коридор снова набился ватной тишиной.

Хозяин клуба обернулся к нам, потёр ладони и бодро хлопнул в них, как физрук перед кроссом.

— Ну чё, как вам культурная программа? — Он обвёл рукой ковёр, кадку и нас, стоящих на коленях. — Вижу, что понравилось, отзыв оставили развёрнутый, в двух экземплярах. Клининг, кстати, вызову за ваш счёт, не обессудьте, у нас с этим строго: кто наследил, тот и спонсор.

— Внесите в счёт, — прохрипел я. — Вместе с моральным ущербом. Моим. В мою пользу.

— О! — Рейвер наставил на меня палец в бабушкиной кружевной перчатке, и в его сдвоенном голосе прорезалось искреннее одобрение. — Вот за это я тебя и ценю, стажёр. Другой бы заикался неделю, а этот уже встречный счёт выставляет. Не человек, а арифмометр с ногами.

Он шагнул ближе, присел на корточки так, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с нашими, и сдвинул тёмные очки на кончик носа. Разноцветные глаза смотрели весело и абсолютно трезво.

— Знаешь, стажер, почему у меня в Клубе такие тяжелые двери? — тихо спросил он.

Глава 7

Митридатизм для чайников

— Знаешь, стажер, почему у меня в Клубе такие тяжелые двери? — тихо спросил Сергей.

Я сглотнул, не рискуя отвечать.

Мозг кассира лихорадочно перебирал варианты. Чтобы глушить звуки? Чтобы то, что сидит внутри, не оказалось снаружи? Или чтобы раздавить того, кто засунет нос не в свою накладную?

— Потому что они никогда, слышишь,никогдане остаются приоткрытыми случайно. Замки вакуумные.

У меня внутри похолодело. Я скосил глаза на Леру — она тоже перестала дышать.

Рейвер довольно оскалился и распрямился.

— В любом случае, считай это бесплатной экскурсией в твое потенциальное будущее. Потому что если ты позволишь подчинить себя Магазину… вот ровно так ты и будешь выглядеть через пару лет. Будешь сидеть в темноте и делать «чвяк-хлюп» под босса-нову.

Он выпрямился, поправил очки и бодро хлопнул ладонью по пустому рукаву.

— Ну что, бойцы? Прочистили чакры? Готовы к труду и обороне?

Есть в жизни моменты, которые не показывают в рекламе энергетиков. Например, вот этот: я сижу на корточках возле кадки с фикусом, в которую только что вывалил весь свой сегодняшний рацион, а рядом, прислонившись к стене, стоит самая красивая девушка нашего потока и вытирает губы влажной салфеткой производства 1983 года.

Салфетка, кстати, пахла одеколоном «Саша» и почему-то до сих пор оставалась влажной. Сорок с лишним лет прошло. Я решил не думать об этом. Голова у меня сегодня и так работала на износ.

Рейвер стоял над нами и лучился таким довольством, будто мы не блевали хором в его цветок, а сдали ему норматив ГТО.

— Мразь ты, Сергей, — хрипло сказала Лера.

Сказала без злости даже. Устало так, констатирующе. Таким тоном диагноз ставят в поликлинике.

— Обидно, — Рейвер прижал ладонь в кружевной перчатке к груди. — Я вам, между прочим, салфетки дал. Дефицитные. За такими в восемьдесят третьем очередь стояла.

— Мразь с салфетками, — уточнила Лера.

— А что прикажешь делать? — он развел руками, и в его нагрудном кармане что-то зашуршало, как пакет с чипсами. — Клуб сам себя не содержит. Ты вообще в курсе, сколько стоит аренда этого кармана в пределах МКАД? А коммуналка? Тут одна вентиляция, которая гоняет воздух между… — он сделал короткую паузу, проглотив слово. — … жрет как три «Москва-Сити».

Я поднял голову от кадки. Профессиональный интерес пересилил тошноту. Такое со мной бывает.

— Погоди-погоди… Клуб убыточный, что ли?

— Стажер уловил суть! — Рейвер щелкнул четырьмя пальцами. — В минусах, родной. Глубоких, стабильных, ежемесячных минусах. Персоналу плати, поставщикам плати, за нейтралитет территории отстегивай таким инстанциям, что тебе лучше не произносить их названий даже мысленно.

— А охота? — я кое-как поднялся, держась за стену. — Ты же вроде тварей режешь. Это не окупается?

— Окупается? — он рассмеялся, и сдвоенный голос из динамика на горле сделал этот смех особенно мерзким. — Денис. Дорогой мой. Ты знаешь, сколько стоит выследить одну Многозубку? Расходники, приманки, взятки информаторам, ремонт катаны… ладно, катана триста рублей, тут повезло. Но остальное! Это дорогое хобби знаешь ли. Как яхты, только вместо яхты ты сам, а вместо моря — желудочный сок древней твари.

Лера молчала. Я видел, что слова Рейвера ее зацепили, хоть она и старалась держать лицо. Наверное, в ее блокноте не было пункта «охотник на нечисть жалуется на нерентабельность, как владелец шаурмичной».

— И поэтому… — Рейвер повернулся и кивнул на ту самую дверь. Сейфовую. Ту, из-за которой доносилась босса-нова и звуки, которые я постараюсь забыть до пенсии. — Поэтому приходится диверсифицировать доходы. Выкручиваться, так сказать, в рамках рыночной экономики.

Он подмигнул. Мне захотелось обратно к фикусу.

— Знаете, какой сейчас на Изнанке спрос на… натуральные человеческие эмоции? На кристаллизованный, свежий, экологически чистый кайф? Это же экзотика, ребятки! Деликатес! Твари жрут страх и тоску веками, приелось. А тут — чистая эйфория, первый отжим, холодного прессования.

— Ты продаешь… — начала Лера.

— Я ничего не продаю, — он поднял палец. — Я предоставляю площадку. А эти мажоры сами в очередь строятся. Сами! Еще и чаевые оставляют, и в сторис меня отмечают… шучу, какие сторис, телефоны тут не ловят. Суть в другом: сырье возобновляемое, доноры довольные, производство безотходное. Учись, стажер, пока я жив. Такому в твоей логистике не научат.

Лера окинула его взглядом, в котором презрение было уложено слоями, как в хорошем торте. Я же вспомнил, ЧТО именно видел за той дверью, и желудок сделал предупредительный кувырок. Пустой, к счастью. Резервы кончились еще на первом заходе.

Рейвер это заметил и смилостивился.

— Так, бледные мои. Туалет вон там, за углом, с раковинами и всеми

Он развернулся и пошел по коридору, насвистывая что-то из девяностых, про две звезды.

Мы остались вдвоем. Ну, втроем, если считать фикус. Фикус, по-моему, нас уже ненавидел.

Лера смотрела куда-то мимо меня. Потом перевела взгляд, и я увидел в ее сапфировых глазах то, чего не видел никогда: растерянность. Настоящую, без брони.

— Кротов, — сказала она хрипло. — Ты видел, из чего они ЭТО делают?

Я покачал головой.

— Я видел, КУДА они это засовывают. И, кажется, я теперь веган, прости меня Господи и вся моя шаурмичная карма. А еще этот звук… как будто кто-то месит тесто из…

— Не надо, — она передернула плечами так резко, что цепи звякнули. — Я видела воронку. И трубку. Мне хватило.

— Воронку я как раз пропустил…

— Считай, что тебе повезло.

Мы замолчали. Фикус тихо шелестел листьями, хотя сквозняка не было. Возможно, переваривал. И готовился пойти в жёсткий рост, как папоротник ранее.

Я вытер лицо салфеткой и понял, что вот он. Момент. Более нелепого не будет, а значит, лучшего тоже.

— Слушай, Соколова, — начал я. — Есть такое неписаное правило корпоративной этики. Если два сотрудника вместе пережили биологическую катастрофу и видели то, за что в Гааге дают пожизненное без права переписки, то стадия тимбилдинга считается официально закрытой.

Она моргнула.

— Э-э… Че?

— Давай на «ты». И по именам. А то мы уже столько дерьма вместе разгребли, в прямом и переносном смысле, а до сих пор общаемся, как на семинаре по матану. «Кротов», «Соколова»… Мне каждый раз кажется, что ты сейчас попросишь меня к доске.

Лера посмотрела на кадку. Потом на меня. Потом снова на кадку, где среди листьев фикуса покоились останки нашего достоинства.

И рассмеялась.

Не своим обычным смешком через губу, которым она осаживала поклонников в универе. А по-настоящему, устало и искренне, согнувшись и придерживая живот. Я, кажется, впервые слышал, как она смеется вот так. И, честно говоря, ради этого стоило блевануть и на ковёр, и в фикус. Может, даже дважды.

— Господи, Кротов… — она вытерла глаз, стараясь не размазать стрелку. — Времечко и место подобрал… Романтика уровня «Промзоны». Место встречи изменить нельзя: лужа рвоты, аномальный клуб, салфетки времен Андропова. Ты бы еще кольцо мне предложил. Из изоленты.

— Изоленты нет, — я честно похлопал по карманам костюма. — Есть купон на скидку в шаурмичной у метро. Годен до среды. Пятнадцать процентов на большую с курицей.

— Заманчиво. Особенно для вегана.

— Черт. Точно. Ну, значит, на фиг веганство, а купон твой. Дарю. От чистого сердца и пустого желудка.

Она улыбнулась, уже спокойнее, одними губами, но глаза остались теплыми.

— Очень приятно, Денис.

— Взаимно, Лера.

Прозвучало странно. Непривычно. Как будто примеряешь чужую куртку, а она вдруг садится по фигуре.

— А теперь, — она оттолкнулась от стены, — пошли умываться. Быстро. Пока я не вспомнила тот ванильный запах и не устроила фикусу второй сезон.

— Там был ванильный запах?

— Денис.

— Все, молчу. Идем.

Туалет находился за углом, как и обещал Рейвер. Я, честно говоря, ожидал чего-то в духе остального заведения: раковины из костей кислотных цветов, полотенца из чьей-то совести. Но нет. Внешне это был просто очень дорогой туалет. Черный мрамор, латунные краны, приглушенный свет. Как в пятизвездочном отеле, куда меня, разумеется, никогда не пускали дальше рекламного буклета.

Подвох вылез на второй секунде.

Я открутил кран на полную. Струя ударила в раковину, разбилась о мрамор, полетели брызги.

Тишина.

Вообще ни звука. Вода лилась беззвучно, как в кино с выключенной дорожкой. Я закрыл кран, открыл снова. Струя била, раковина наполнялась, а в ушах только далекие басы, которые играли где-то внутри моей головы.

— Лера. Вода не шумит.

— Вижу, — она уже намыливала руки у соседней раковины. — Точнее, не слышу. Логично, если подумать: музыку тут транслируют напрямую в мозг. Посторонние звуки глушат, чтобы не портить микс. Дизайнерское решение.

— Дизайнерское решение, — повторил я. — Беззвучная вода. А я в подсобке за смеситель без подтеков боролся три недели.

Наклонившись, я плеснул холодной водой в лицо. Полегчало. Организм, кажется, поверил, что худшее позади. Наивный организм, мы в этом клубе еще даже до конца переговоров не дошли.

Я поднял голову к зеркалу и замер.

Мое отражение подняло голову на полсекунды позже.

Не показалось. Я специально поднял руку. Отражение висело неподвижно ровно один вдох, а потом повторило жест. Как плохой видеозвонок. Как будто зеркало сначала записывало нас, отправляло куда-то на проверку, а потом уже показывало одобренную версию.

— Лера, — сказал я тихо. — Зеркало лагает.

Она не повернулась. Просто скосила глаза на свое отражение, продолжая мыть руки.

— Знаю, уже сталкивалась с таким в ТЦ. Не смотри в него дольше десяти секунд подряд.

— А что будет через десять?

— Не знаю. И выяснять здесь не собираюсь. — Она вытащила из кармана кожанки свой черный блокнот, но раскрывать не стала, просто сжала в ладони, как оберег. — Просто умывайся и не строй ему рожи.

— Ему?

— Оно записывает, Денис. А все, что записано, можно кому-то показать. И например продать, чтобы поправить свои финансовые дела.

Отличная мысль. Успокаивающая. Я стал умываться, глядя строго в раковину, и чувствовал себя человеком, который старается не встречаться глазами с камерой в лифте, зная, что охранник на том конце пьян и вооружен.

Пока вода беззвучно смывала с меня остатки этого вечера, я решил зайти с фланга.

— Слушай… а о чем вы с Сергунькой говорили? Ну, пока я был в комнате соседней.

Ее руки на секунду замерли под краном. На одну секунду, я заметил только потому, что смотрел.

— Ни о чем важном.

— Лера. Ты плакала. По глазам видел, когда ты в коридор вышла.

— У меня аллергия на кружевные перчатки.

Ясненько… Ладно, по хрен, тогда в лоб. Не люблю ходить вокруг да около.

— Ага. И на очки в изоленте, видимо, тоже.

Вот теперь она повернулась. Медленно. И взгляд у нее был прежний, тот самый, университетский, которым она замораживала первокурсников через всю аудиторию.

— Ты подглядывал.

— Ага, появилась возможность. Что я должен был делать, в потолок смотреть?

— Как? — она прищурилась.

— Нашёл способ. Услышал не так много, но видел достаточно. Знаешь, Лер, это не очень правильно, говорить про рейд-пати, а напарника выставлять за порог и держать от него секреты. Такая тима без доверия изначально обречена на провал. Ты так не думаешь?

Она отвернулась к зеркалу. Ее отражение отвернулось следом, с той же

— Потом расскажу.

— Когда «потом»?

— Когда выйдем отсюда. Здесь у стен есть уши. И глаза. И, судя по зеркалу, видеорегистратор. — Она стряхнула воду с рук резким движением. — Не здесь, Денис. Пожалуйста.

Это «пожалуйста» прозвучало почти по-человечески, и я кивнул. Хотя внутренний жабо-бухгалтер уже вносил в реестр пометку: «Соколова В. И., долговая расписка на один разговор, срок погашения не указан».

Но я, честно говоря, уже понял простую вещь.

Не расскажет.

Ни на улице, ни завтра, ни даже через неделю. Я уже достаточно изучил эту девушку с ее блокнотом на замочке и сердцем, проткнутым серебряными иглами. Лера Соколова делится информацией так же охотно, как я делюсь выручкой. То есть под пыткой и не полностью.

Она вырастила себя на правиле «молчи, иначе дурка», и никакой переход на «ты» это правило не отменит.

Ладно. Пусть. У меня тоже есть свои методы. Терпение, наблюдательность и профессиональная привычка кассира: рано или поздно любой клиент выкладывает на ленту все, что прятал в корзине.

Про невидимую сущность я тоже решил пока что не говорить. Вот выберемся отсюда, тогда да. А пока лучше буду помалкивать. Вдруг эта штука еще и мысли или намерения читает? Опасно.

И Рейвер… он точно знал про это существо. И, возможно, он меня спецом посадил в соседнюю комнату с окном, чтобы намекнуть: типа мы не одни на переговорах, есть кто-то ещё.

Ты просто сама деликатность, Сергунька.

Я вытер лицо бумажным полотенцем (беззвучным, разумеется, оно даже не шуршало, и это бесило больше всего) и посмотрел на Леру. Она поправляла челку перед зеркалом, старательно укладываясь в свои десять секунд.

— Готова?

— Секунду. — Она коснулась обсидианового кулона, поморщилась. Видимо, тот жег холодом вблизи зеркала. — Так. Правила на переговоры. Не соглашайся ни на что сразу. Не бери угощение. И ради всего святого, Денис, не пытайся ему ничего продать.

— Я и не собирался.

— Ты уже. Предлагал владельцу клуба для древних чудовищ схему оптимизации выкладки товара… или типа того.

— Потому что у него бар организован нерационально! Позиции с высокой маржой стоят в мертвой зоне, это же деньги на ветер…

— Денис.

— Все. Молчу. Режим кассира: включен, звук: выключен.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, и в уголке ее рта дрогнуло что-то, подозрительно похожее на улыбку.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала она, толкая дверь. — Что именно эта твоя дурость нас, скорее всего, и вытащит отсюда живыми.

Мы вышли наружу. Басы разом утихли, утонув в ватной тишине коридора. Где-то впереди, в переговорной, нас ждал человек с пластиковой катаной и очень интересными предложениями.

Разросшийся папоротник проводил нас укоризненным шелестом.

Я мысленно пообещал ему удобрений. За счет заведения, разумеется.

Лера снова натянула на лицо фирменную маску ледяной королевы, а я поправил пиджак и мысленно пересчитал деньги в кармане. Ледяные баксы приятно холодили бедро.

В кабинете Сергея всё стояло на своих местах. Пепельница на краю стола ещё дымилась, третий бокал был всё так же пуст. Тот, для кого его наливали, никак себя не выдавал.

Ушла невидимая зараза или затаилась где-то в углу? Я на всякий случай выбрал стул подальше от бокала. Мало ли, вдруг у неё там личное пространство, а тут я со своей задницей…

На столе стоял четвертый бокал. Полный. Уже, в этот раз, очевидно, для меня. Я решил его проигнорировать.

Рейвер развалился в кресле и разглядывал нас с довольным видом человека, у которого всё идет по плану. Затем его зеленый глаз скользнул вниз, точно на левый карман моего пиджака.

Тот самый карман. Где лежала пачка.

Синий глаз при этом продолжал смотреть на Леру.

— Знаешь, стажер, — Рейвер подмигнул, — у нас тут чаевые персоналу давать не принято. Но если кто-то сверху накинул баксов… ты, главное, на налоги их не пускай. Американские президенты на Изнанке страшно обидчивые. Франклин вообще злопамятный, как тёща.

Внутри у меня всё подобралось. Он знал. Про стекло, про надпись на конденсате, про сделку. Может, и серийные номера баксов наизусть помнил. Да ещё и троллит, гад, типа я тут персонал, чаевые у клиентов выманиваю…

— Не понимаю, о чем ты, — ответил я ровным кассирским тоном. — Я студент, у меня из валюты только проездной.

— Конечно-конечно, — Рейвер покивал с таким видом, будто я его лучший ученик. — Проездной. Хрустящий такой, зеленый, пачкой на десять тысяч.

Лера перевела взгляд с него на меня, но промолчала. Записала в свой внутренний блокнотик, не иначе. Разговор нам ещё предстоял, и я его заранее не любил.

— Ладно, к делу, — Рейвер хлопнул четырехпалой ладонью по столу. — Пока ты, стажер, любовался местной флорой и удобрял кадку, мы с Валерией Игоревной обо всём договорились.

— О чем именно? — спросил я.

— О союзе, — сказала Лера. — Против Профессора.

— Подробности?

— Позже, — отрезала она.

— Насколько позже? — я прищурился.

— Когда понадобится.

Прекрасно. Просто прекрасно. Меня выставили за стекло, при мне рыдали над какими-то очками в изоленте, а теперь кормят информацией в дозировке «когда понадобится». Я решил зайти с другого бока.

— А очки чьи были? Ну те, сломанные. Да, я подглядун, а что вы мне сделаете? Просто интересуюсь, вдруг это часть плана.

Лера даже бровью не повела. Только кольцо на большом пальце крутанула, один оборот.

— Реквизит, — сказал Рейвер безмятежно. — Я в свободное время играю в любительском театре. «Ревизора» ставили.

— Ага. А Лера у вас, значит, репетировала сцену «безутешное горе, дубль два».

— У неё талант, — согласился Рейвер. — Слёзы Станиславский бы принял.

Оборону они держали грамотно, вдвоем, спина к спине. Я мысленно поставил галочку «дожать позже» и отступил. В конце концов, против Профессора я был всеми руками за.

И правда, как тут спокойно доучиться до диплома, когда в родном вузе орудует аномально-интеллигентная ОПГ, студенты изредка испаряются из списков группы, а в подвале Литейки сидит дед с мелом, который «отчисляет из жизни» в буквальном смысле?

Мне ещё пару годиков до корочки. Хотелось бы дожить.

— Профессора я поддерживаю, — сказал я. — В смысле, поддерживаю идею его убрать. Он мне учебный процесс портит.

— Похвальный мотив, — кивнул Рейвер. — Но есть нюанс, стажер. Добыча крупная, в лоб её не взять. А ты в текущей комплектации для нашего предприятия, уж прости за прямоту, бесполезен.

— Это в какой такой комплектации?

— В базовой. Первый уровень, без обвесов. Тебе надо апнуть двойку в своем магазе. Вот тогда откроются новые возможности, и разговор пойдет совсем другой.

Я откинулся на спинку стула. Вот мы и пришли к теме, которую я старательно обходил уже вторую неделю.

— Не буду

— Жаба душит? — участливо спросил Рейвер. — Так она у тебя в колбе на входе сидит, самое время взять ее за жабры… или что-там у жаб.

— Не жаба душит. Жизнь дорога, — Я покосился на Леру, потом сдался. Скрывать сейчас что-то было всё равно что прятать сосиску от Коти. — При переходе на второй уровень Магазин пускает в кассира Корни. Или типа того, я точно не знаю. Но могу предположить: сначала ты человек с бонусами, потом бонус с остатками человека, а в финале ты просто часть Магазина. Аномалия на ставке. Бессрочный трудовой договор, расторжение только через экзорцизм.

Лера медленно повернулась ко мне.

— И ты собирался мне об этом сказать когда?

— Когда понадобится, — не удержался я.

Она сузила глаза, но крыть было нечем. Один-один.

— И правильно сделал, что не нажал, — Рейвер довольно ухмыльнулся и хлопнул ладонью по столу. — Девять из десяти идиотов видят в каталоге новые пушки, пускают слюни и продают душу Системе не глядя. Уважаю, стажер.

Я нахмурился.

— То есть ты знал?

— Это ж классика жанра. Система не дает силу просто так, она привязывает тебя к месту намертво. Профессор вон тоже когда-то был человеком с амбициями. А теперь… Ходит теперь, мелом скрипит, студентиков в фундамент скармливает.

— Спасибо за мотивирующий пример, — сказал я. — Прямо расхотелось повышаться.

— А вот тут не спеши, — Рейвер поднял палец. — Способ есть. Апнуть двойку и остаться чистеньким человеком, без единого корешка.

Я аж подался вперед. Луч надежды в этом неоновом гадюшнике? Серьезно? Я-то надеялся найти защитное Правило или типа того… а тут Рейвер намекает, что есть способ проще?

— Какой?

— Квас.

Пауза повисла такая, что стало слышно, как дымится пепельница.

— В смысле квас? — переспросил я.

— В прямом. Из Нижнего Ящика. Аномальный, — Рейвер произнес это с нежностью сомелье. — Начнешь с одной капли, доведешь до чайной ложечки. Каждый день дозу увеличиваешь, понемножку, без фанатизма. Когда сможешь умять столовую ложку в одно жало и не поседеть, считай, готов. Организм закалится, и Корням в тебе просто не за что будет зацепиться. Они любят мягоньких, а ты станешь как подошва.

Я представил себе этот квас. Тот самый, из особого ассортимента. Который у меня покупают упыри, тени и граждане с лишними суставами. Который однажды на моих глазах растворил советский пятак за четыре секунды, а Сергунька выпил остатки и попросил добавки…

Ну ладно, это был не тот самый квас, а эксклюзив от Многозубки… но мне от того не легче!

— Вы предлагаете мне пить то, от чего кайфуют аномалии.

— Я предлагаю тебе митридатизм, стажер. Древняя уважаемая практика. Цари так травились, чтобы их не отравили.

— Цари плохо кончали.

— Цари кончали от кинжалов, а не от кваса. Не путай статистику.

— А ваша печень… — начал я.

— Моя печень, — с достоинством сказал Рейвер, — давно получила гражданство Изнанки и живет своей жизнью. Мы с ней в прекрасных отношениях. Она мне даже снится иногда.

Лера тихо выдохнула через нос. Кажется, у неё это заменяло истерический смех.

— Дело твоё, конечно, — Рейвер пожал плечами и потянулся к бокалу. — Хочешь, оставайся первым уровнем. Милый, бесполезный, съедобный. Корни подождут, Профессор подождет, все подождут. У Изнанки времени вагон, это у тебя сессия.

Гад. Умеет надавить на больное.

Я сидел и считал. Не деньги, для разнообразия, а риски. С одной стороны, ежедневная дегустация жижи, от которой мутирует посуда. С другой стороны, иммунитет к изнаночной отраве и второй уровень без Корней.

А на втором уровне в Терминале открывается расширенный каталог. Я туда одним глазком заглядывал через смазанное превью. Там турель есть. Настоящая автоматическая турель…

Турель, Карл. Никаких больше швабр против упырей. Пришел неадекват, нарушил правила торгового зала, получил предупредительный сразу в лоб. Мечта кассира.

— Чайная ложка, говорите, — пробормотал я.

— Чайная, — подтвердил Рейвер. — Можно с сахарком, если совсем тяжело пойдет. Хотя сахар с ним лучше не мешать, был случай в Воронеже…

— Не хочу знать про Воронеж.

— Никто не хочет. Поэтому Воронеж и стоит до сих пор.

Лера смотрела на меня со странным выражением. Не осуждала и не подначивала, а как будто прикидывала, сколько во мне останется человека через месяц такой диеты. Мне и самому было интересно.

— У меня ж лицо не посереет в цемент? — осторожно спросил я.

— А это как ты сам захочешь, Денис, — пояснил Рейвер. — Есть разные пути развития с кучей развилок и каждый со своими нюансами. Ты в будущем сможешь выбрать свой… или вообще остановиться и никуда не идти. Можешь закончить на квасе. Многие так и делают.

Ну что ж… это внушает оптимизм. Значит, темка-то отработанная до меня потоком энтузиастов. Надеюсь, гайды мне предоставят.

— Я подумаю, — сказал я наконец.

— Подумай, — легко согласился Рейвер и отсалютовал мне бокалом. — Только недолго. Профессор ведь тоже не сидит сложа руки. У него, знаешь ли, скоро сессия. Самый урожай.

Где-то за моей спиной, у пустого третьего бокала, едва слышно скрипнул стул. Я не обернулся.

Бесплатно я больше вообще ни на что не оборачиваюсь.

— Значит так, стажер, — Рейвер уселся поудобнее и сплел четырехпалую руку с пятипалой. — Пока ты будешь думать, прослушай инструктаж. Если примешь решение, то можешь этой ночью и начать, чтобы время даром не терять.

Я достал телефон и открыл заметки. Создал новую, назвал «Квас. Не сдохнуть». Коротко и по существу.

— Пиши-пиши, — одобрил Рейвер. — Это тебе не витамин С. Тут шаг влево, и твоя печень уволится задним числом, прихватив с собой позвоночник в качестве компенсации.

— Он и переговоры в том же духе вёл? — спросил я у Леры.

— Почти. Ты его лекцию про технику безопасности не слышал, — сказала она. — Я после неё два дня буду спать со светом. Как минимум.

— Молодость, — вздохнул Рейвер с ностальгией. — Я, между прочим, сам с кваса начинал. Первая ступенька, база всей закалки. Всё, что ты видишь перед собой, — он обвел рукой свою серую физиономию и бабушкину кружевную перчатку, — построено на квасе. Я его до сих пор люблю. У нас с ним отношения длиннее, чем у некоторых браки.

— И крепче, — вставила Лера.

— И честнее, — согласился он. — Итак, пункт первый. Посуда.

Я занес палец над экраном.

— Квас сжирает металл за секунды, а твою зубную эмаль сожрет еще на подлете. Так что зубы квасом не полоскать, вообще рот лишний раз не открывать. Металлические ложки исключить полностью. Серебро… — Рейвер сделал паузу и посмотрел на меня поверх очков. — Серебро категорически нет. Оно от кваса взрывается.

— В смысле взрывается?

— В прямом. С хлопком и осколками.

Я записал: «серебро = граната».

— Пьем только с дешевой одноразовой пластиковой ложечки. Идеально из «Крошки-Картошки» или любой китайской лапшичной. Изнанка не видит дешевый пластик, в нем нет души, он для неё пустой. Как моя катана. И да, глотать быстро, не смаковать. Это не вино, дегустаторов квас не уважает.

— А если ложечка из «Вкусно и точка»?

— Пойдет, но эффект слабее. У них пластик с амбициями.

Лера издала звук, средний между кашлем и смешком, и тут же вернула лицо в исходное положение.

— Пункт второй. Дозировка и график, — продолжил Рейвер. — Начинаешь с одной капли. Ровно в три тридцать три ночи.

— Почему в три тридцать три?

— Не спрашивай. Я не хочу с твоим Директором ссориться.

Я моргнул. Директор-то тут при чем? Но уточнять не стал, у меня и так вопросов к начальству накопилось на отдельную заметку.

— Каплю на язык и сразу глотаешь. Первый день по капле, на второй-третий можешь увеличить до двух. Если тяжко пойдет, то увеличивай на одну в неделю. И так по нарастающей, без героизма. Дойдешь до столовой ложки в одно жало, считай, готов жать кнопку «Уровень 2» на терминале. Магазин полезет пускать в тебя корни, а твоя кровь ему вежливо ответит: занято, мы тут сами с усами.

«Столовая ложка = финал», записал я. Звучало как план тренировок, только вместо жима лежа медленное самоотравление.

— Пункт третий. Якорь.

— Якорь?

— Закусь, стажер. Запивать водой бесполезно, вода для кваса как бензин для костра. Тебе нужен якорь реальности. Что-то максимально приземленное, мерзкое и человеческое, чтобы мозг не забыл, к какому биологическому виду ты принадлежишь.

— И что подходит?

— Идеально сырой репчатый лук. Или глоток дешевого растворимого кофе «три в одном», но без сахара, чтобы страдание было чистым. Глотнул квас, тут же зажевал луковицей. Плачь, страдай, воняй, но помни, что ты человек. Лук в этом плане гениален: ни одна тварь Изнанки добровольно жрать его не станет, а значит, он твой бро.

— Лук как последний рубеж человечности, — пробормотал я, печатая. — В учебниках по философии такого не было.

— Учебники писали люди, которые не пили квас, — резонно заметил Рейвер. — Пункт четвертый, самый важный. Ментальный щит.

Он подался вперед, и оба его разноцветных глаза уставились на меня с редкой для него серьезностью.

— В момент глотка твоя башка должна быть занята правильными мыслями. Если подумаешь о смерти, космосе, океане или бывших, всё, привет. Личность растворится, как тот пятак.

— А бывшие-то чем провинились?

— Бывшие — это черная дыра эмоций, стажер. Квас по ним наводится, как ракета по теплу. Думай о скучном. О налогах, не знаю, о таблицах Excel. Вспоминай, как считается НДС. Идеально работает мысль о том, сколько ты должен за коммуналку.

— У меня нет коммуналки, я в подсобке живу.

— Тогда думай о том, что однажды она у тебя будет. Двойной эффект: и щит, и мотивация.

Лера повернулась ко мне.

— У тебя вообще проблем не будет, — сказала она. — Ты, когда молчишь, наверняка в уме недостачу считаешь. Твоя голова — это готовый бункер из отчетности.

— Спасибо. Это лучший комплимент за год.

— Я старалась.

Я добавил в заметку: «Думать про НДС. Не думать про космос и Ленку из одиннадцатого Б… хотя у нас всё равно ничего не было, даже поцелуев, но мало ли…».

— Так, — сказал я, поднимая глаза от телефона. — А побочки? Ну, кроме взрывающегося серебра и рисков раствориться.

— О, побочки — это отдельная песня, — оживился Рейвер.

Я посмотрел на его лицо цвета мокрого цемента и осторожно уточнил:

— Так кожа у меня точно не посереет? Я уже спрашивал, но…

— Посереет, конечно. Это нормально, пигмент уходит. Зато прыщей не будет никогда.

— Серьезно⁈

— Шучу. Для кожи нужны более серьезные изменения, ты до них не скоро дорастешь. — Он ухмыльнулся. — А вот моча может начать светиться в темноте. Считай, экономия на свете в туалете. И мимо мазать перестанешь, подсветка же.

— Блин…

— Не благодари. Но! — палец в кружевной перчатке взметнулся вверх. — Есть красные флаги. Если твоя тень на стене начнет кашлять… или если ты рыгнешь, а изо рта вылетит мертвая моль — снижай дозировку на каплю и неделю не повышай.

Я честно записал: «Тень кашляет / моль изо рта = минус капля». Перечитал. Подумал, что если кто-то найдет мой телефон, меня положат в дурку раньше Леры.

— Понял, — сказал я вслух.

— Если еще детали вспомню, скину тебе на телефон, — Рейвер махнул рукой. — У меня где-то валялся конспект от девяносто восьмого года, там про совместимость кваса с шаурмой целая глава.

— И как совместимость?

— Никак. За час до приема и после никакой шавухи. Просто поверь.

Блин… и как я теперь без шавухи в три часа ночи…

Лера поднялась первой, одернула кожанку.

— Если это всё, то мы, пожалуй, пойдем. У некоторых из нас в понедельник зачёт, за воскресенье надо подготовиться.

— У некоторых из нас в понедельник ещё и ночная смена, — уточнил я, вставая. — Пары это так, разминка.

— Провожу, — Рейвер тоже встал и откуда-то из-за кресла, движением фокусника, извлек свой ядовито-зеленый дождевик. Надел, расправил, и дорогой костюм под ним мгновенно перестал существовать. Перед нами снова стоял безумный кислотник с окраин, а не владелец элитного клуба.

— Вам зачем плащ в собственном заведении? — не удержался я.

— Это не просто плащ, стажер, а спецовка, — он поправил темные очки. — Хозяин клуба может позволить себе всё. А человек в дождевике должен быть готов ко всему.

Мы вышли из кабинета и двинулись через клуб. Музыка снова полезла прямо в череп, минуя уши, басы отдавались где-то в пломбах. Неон резал глаза, туман стелился по полу, и Лерин кулон, я заметил, опять покрылся инеем.

Танцпол мы пересекали по краю, и именно там я его увидел.

Стас лежал на полу между подиумами. Над ним склонились две сотрудницы со светящимися штрих-кодами на шеях, а какой-то мужик в белом, видимо, местный врач, деловито колдовал над его грудью.

Стасу было плохо. Даже отсюда, сквозь туман и неон, было видно, как его выгибает.

— Эй, это же… — начал я.

Договорить я не успел.

Стаса выгнуло дугой, и из него ударили щупальца. Черные, дымные, штук шесть разом. Они хлестнули веером, расшвыряли сотрудниц как кегли, врача впечатало в подиум.

Кто-то завизжал. Толпа шарахнулась от эпицентра, роняя бокалы, и даже музыка в голове запнулась, как заикнувшийся диджей.

Освещение клуба разом переключилось на багрово-алый.

А потом штрих-код на шее Стаса зашевелился. Полоски отслоились от кожи, всей лентой поднялись

«ВОЗВРАТ ПОСТАВЩИКУ».

У меня в голове некстати щелкнул внутренний кассир: возврат без чека, без упаковки, с явными следами эксплуатации. По всем регламентам такой возврат не принимается.

Рядом со мной хрустнул пластик.

Рейвер стоял, широко ухмыляясь, и в его руке уже лежала катана. Та самая, за триста рублей, с наклейкой дракона и надписью «Made in China 6+» на рукояти. Дешевая игрушка в лапе человека, от которого шарахалась вся Изнанка.

— Кажется, поросенок дозрел, — почти нежно сказал он, поводя клинком. — Пора резать.

Глава 8

«Дрожжи не»

Дальше всё превратилось в кашу.

Рейвер с катаной наголо скрылся где-то в темноте, щупальца хлестнули во все стороны разом, барная стойка длиной с перрон треснула пополам, и толпа рванула к выходам. Статусные гости бежали, толкаясь локтями, как студенты на раздаче бесплатной пиццы.

В такой толпе не менее опасно, чем рядом с щупальцами. Могут просто затоптать.

— Вниз! — рявкнула Лера и дернула меня за рукав.

Спорить я не стал. Мы нырнули за перевернутый кожаный диван, подозрительно теплый, как в кабинете у Рейвера. Прятаться за теплой мебелью было отдельным сортом мерзости, будто залег за спящей коровой.

Что-то неподалёку грохнуло так, что пол подпрыгнул. Сверху посыпалась бетонная крошка.

А музыка продолжала играть.

Вот что было страшнее всего. Динамиков в клубе нет, басы качали прямо в черепе, и выключить их было невозможно. Вокруг крошились колонны, визжали гости, что-то огромное ломало зал на куски, а у меня в голове бодро долбило дарк-электро, сто тридцать ударов в минуту, как ни в чем не бывало.

— Что это за хрень, ты в курсе⁈ — проорал я Лере. Проорал, кстати, зря: сквозь музыку в черепе обычный крик почти не пробивался.

— Не смотри туда долго! — крикнула она в ответ, каким-то образом все расслышав. — Смотри урывками! Долгий взгляд эта дрянь чувствует!

Откуда она это знала, я спрашивать не стал. У Леры на всё был блокнот.

Стробоскоп рубил темноту на кадры, лазеры резали дым, и каждая вспышка выхватывала из этого ада по одному кусочку.

Вспышка!

Танцовщица на пилоне. Прямо на неё летит кусок бетонной колонны размером с холодильник. Девушка не кричит и не спрыгивает. Её спина складывается назад под углом, от которого у меня заныли собственные позвонки, обломок проходит в миллиметре от лица, а она плавно возвращается в позу и продолжает крутить бедрами в ритм. Штрих-код на её шее мигает как бешеный, будто кассовый аппарат в час пик.

Вспышка!

Тварь целиком я так и не разглядел. Нечто нависало над развалинами бара, теряясь верхом в дыму, и я видел только фрагменты, когда луч лазера случайно проползал по её телу.

Щупальца состояли не из мяса и не из слизи. Плотная черная жижа, похожая на чернила, текла внутри них, как в гигантских авторучках.

Когда щупальце било по полу, вместо влажного шлепка зал накрывал сухой оглушительный шелест, будто кто-то разом перелистнул тысячу страниц.

А там, где тварь кровоточила, на полу растекались черные лужи, похожие на чернила. Они ползли, выстраивались в строчки, в дроби, в интегралы.

Меня передернуло. Я эту манеру письма уже видел. На доске в четыреста второй аудитории, первые Временные Правила Вуза, когда лектор сам не свой чертил кресты на доске…

— Лера! — я ткнул пальцем в ближайшую лужу. — Смотри! Это же…

— Вижу, — процедила она. Кулон на её шее покрылся инеем так густо, что стал похож на елочную игрушку. — Возможно, Стас был как Толик, жертвой эксперимента. А может быть и чем-то куда опаснее…

— М?

— Посылкой.

Вспышка!

Рейвер в прыжке. Зеленый дождевик распахнулся, как крылья гигантской токсичной летучей мыши, темные очки поймали лазерный луч. Он занёс над головой свою катану, дешевую, пластиковую, с наклейкой дракона.

И когда он ударил, катана издала звук застегивающейся молнии, а следом раздался короткий модемный писк из девяностых. Лезвие прошло сквозь щупальце, и в воздухе за ним осталась черная трещина. Настоящая прореха в реальности, и сквозь неё на долю секунды я увидел звездное небо и панельные девятиэтажки соседнего района.

Возможно, кто-то там, снаружи, спокойно жарил шашлык на балконе.

Трещина схлопнулась. Отрубленное щупальце не упало на пол, а рассыпалось в воздухе дождем из мелких бумажек. Одна спланировала прямо мне на колено.

Я машинально поднял её. Опа, шпаргалка. Формулы по матанализу, почерк убористый, студенческий, с потными разводами. Билет семнадцать.

— Он рубит его на шпоры, — тупо сказал я. — Лера, он рубит монстра на шпаргалки.

— Брось! — она выбила бумажку из моих пальцев. — Не бери в руки то, что было частью твари. Правило номер восемь.

— У тебя на всё есть правило?

— На то, чего нет, я пишу новое. Обычно после похорон очевидцев.

Вспышка!

Тварь всем телом прошибла витрину с элитным алкоголем. Бутылки, каждая из которых стоила чьей-то юности, брызнули стеклянным салютом.

И тут прямо в воздухе над разгромом загорелись голографические цифры. Аккуратные, зеленоватые, кассовые.

«Уничтожена мебель: −50 лет памяти».

«Разбита витрина № 4: −200 литров вдохновения».

«Убит официант: −12 уникальных талантов».

Клубная Система в реальном времени выставляла твари счет. Педантично, по позициям, с артикулами. Мой внутренний кассир прослезился от профессионального восторга: вот это учет, вот это автоматизация, нам бы в ларек такую.

А тварь заколбасило.

Она взвыла, чернильные щупальца скрутило узлами, и по всей её туше побежала рябь, будто по ней хлестали невидимыми ремнями. Правила Клуба взимали неустойку прямо с тушки. Каждая новая строчка счета впечатывалась в монстра, как удар.

— Её штрафуют, — выдохнул я. — Её буквально штрафуют насмерть.

— Впервые вижу, чтобы ты смотрел на что-то с такой нежностью, — заметила Лера.

— Не с нежностью. С завистью.

Вспышка!

Чёрт…

Тварь прижала Рейвера к стене. Одно из щупалец отрастило что-то вроде гигантского канцелярского резака, гильотины для бумаги, только в человеческий рост.

Лезвие свистнуло… И отсекло Рейверу левую руку по локоть.

Я услышал собственный сдавленный хрип. Лера рядом окаменела.

Рейвер даже не поменялся в лице. Из культи толчками била густая серая жидкость, похожая на жидкий цемент. Отрубленная рука в бабушкиной кружевной перчатке кувыркнулась в воздухе.

Он поддел её ногой. Подкинул, как футбольный мяч, перенаправив прямо в «гильотину». Раздался смачный шлепок, тварь аж отпрянула от неожиданности.

Вспышка!

Монстр развернулся и случайно задел опорную

И колонна… «закровоточила». Из серого бетона проступил фиолетовый неон, потек по трещинам, как светящаяся кровь. А потом прямо из стен, из труб, из самого тела здания выдвинулись две гигантские руки. Женские, изящные, сотканные из тумана и лазерного света.

Они мягко легли на тушу монстра. И с чудовищной, спокойной силой оттолкнули его от колонны, как мамаша отодвигает ребенка от плиты.

Клуб защищал свои несущие стены сам? Или там в вип-ложе сейчас сидит элитный Гость и просто наслаждается представлением?

— Скажи, что ты тоже это видела, — попросил я.

— Видела.

— Рейвер тут не единственный бугор, да?

— Похоже на то, — Лера сжала кулон в кулаке. — И эта дамочка сейчас, кажется, наслаждается шоу. Чувствуешь? Воздух странный.

Воздух и правда стал каким-то… сытым. Как в кино на самом интересном месте.

А потом стало не до наблюдений. Потому что странности начались со мной.

Сначала зачесалась щека. Я машинально потер её и почувствовал под пальцами влагу. Поднес руку к глазам… что это? Похоже на слёзы.

Только я не плакал.

— Лера…

Она повернулась и застыла. По её лицу я понял всё раньше, чем потрогал щеку второй раз.

Очередная вспышка озарила нас, и в осколке разбившегося зеркала на полу я увидел его… На моей левой щеке открылся глаз. Покрасневший, воспаленный, он моргал и плакал, и слезы стекали мне за воротник.

Я чувствовал его, зараза! Чувствовал, как он смотрит.

А на правой щеке шевельнулось что-то еще. Кожа разошлась, и маленький рот, губастый, с мелкими зубками, зашептал не моим голосом:

— Где я… здесь так темно… пожалуйста… помогите… я же сдал сессию, за что…

— Твою же… — я вцепился себе в лицо. — Как это убрать⁈

— Не трогай! — Лера перехватила мои запястья. — Это чернильная взвесь, тварь фонит на всё живое в радиусе! Ты впитываешь её обрывки!

— Да как так…

— Не надо было брать руками всякую дрянь, гений!

Рот на щеке продолжал ныть про сессию. Глаз рыдал. А потом моя левая рука перестала меня слушаться.

Она просто взялась за диван и потянула меня в сторону твари. Следом дернулась нога, толкаясь неестественно, как ласта. Тело вспомнило, что оно на семьдесят процентов вода, и вода эта решила присоединиться к чернилам.

Лера навалилась на меня сверху, придавив к полу всем весом вместе с ботинками на платформе. Помогло слабо, рука упрямо гребла к монстру, ногти скребли по бетону.

— Якорь! — вдруг рявкнула она мне в ухо. — Думай о скучном! О налогах! НДС считай, быстро!

— Какой НДС, у меня рот на щеке!..

— СЧИТАЙ!

И я начал считать. Сквозь панику, сквозь долбящий в черепе бас, я вцепился в самое родное, что у меня было.

Так. Закупочная цена «Дошика» тридцать четыре рубля. Розница пятьдесят девять. Маржа двадцать пять рублей, наценка семьдесят три и пять десятых процента. НДС по ставке десять процентов на продовольствие, значит, в цене сидит пять тридцать шесть…

Рука дернулась и замерла.

Просрочка по йогуртам списывается актом ТОРГ-16. Недостача при инвентаризации удерживается из зарплаты, если есть договор о матответственности, а у меня есть, я его читал, я всё всегда читаю…

— Замри! — Лера уже стягивала с шеи кулон. — Совсем замри. И что бы ни почувствовал, не дергайся.

— А что я почувствую?

— Всё.

Обнадеживающе.

Обсидиан лег мне на грудь, ледяной даже сквозь рубашку. И из меня потекло.

Черные частицы, мелкие, как угольная пыль, засочились прямо сквозь кожу, сквозь ткань, отовсюду разом. Они тянулись к камню ленивыми струйками, и кулон всасывал их беззвучно, как пылесос в режиме «ночной».

Ощущение было, словно из тебя вытягивают занозу. Только заноза размером с нервную систему.

Я уже видел этот фокус. Лера точно так же держала камень над своей подругой Викой и вытягивала из неё «гниль». Тогда я смотрел со стороны и думал: жуть какая. Изнутри процедура нравилась мне еще меньше.

Глаз на левой щеке моргнул последний раз, обиженно, и растворился. Рот справа успел шепнуть «…пересдача в июне…» и затянулся кожей.

Обсидиан не просто почернел гуще обычного. Внутри камня на секунду вспыхнуло что-то геометрическое. Фрактал, узор из ломаных линий, вложенных друг в друга, как матрешки, начерченные сумасшедшим чертежником. Вспыхнул и погас.

Лера качнулась вперед. Шнурок кулона натянулся и врезался ей в шею.

— Тяжелый, — сквозь зубы сказала она, перехватывая камень ладонью. — Килограмма на два потяжелел. Переполняется.

— И что будет, когда переполнится?

— Спроси что-нибудь полегче. Например, доживем ли мы до этого момента.

Дожить было отдельной задачей, потому что зараза из меня ушла, но не исчезла окончательно.

Она переехала.

Первый глаз открылся на спинке нашего дивана. Прямо на коже обивки разошлась щель, и оттуда глянуло око. Не то заплаканное, жалкое, что сидело у меня на щеке. Другое, с узким зрачком, похожим на знак деления.

Второй глаз распахнулся на стене. Третий на валяющемся подносе. А следом на обломке колонны прорезался рот и зашептал, четко, менторски, с хорошо поставленной дикцией:

— Икс стремится к бесконечности… граничные условия нарушены… интеграл страха по замкнутому контуру…

— Оно… лекцию читает, — прошептал я.

— Не слушай! — Лера дернула меня за воротник. — Начнешь вникать в формулы, они начнут вникать в тебя!

Мы вжались в пол. Вокруг продолжалась война.

Вспышка!

Тварь, уже дырявая, исполосованная, обвешанная зелеными строчками штрафов, как елка гирляндами, лупила щупальцами во все стороны. Одно из них, слепое и умирающее, шарило по полу совсем рядом с нашим укрытием, и я отпихивал его подвернувшейся ножкой стула. Лера тыкала в отростки кулоном, и чернила шарахались от камня, шипя, как вода на сковородке.

Ничего героического. Просто два студента отмахивались от щупалец мебелью. Обычный вечер субботы…

А потом всё кончилось.

Не постепенно, а разом, как будто выдернули шнур. Тварь издала последний шелест, длинный, тоскливый, как захлопнувшийся учебник, и осела грудой густых чернил. Лужи на полу еще пытались складываться в уравнения, но уже с ошибками, вторая производная там точно была лишняя. Зеленые строчки штрафов мигнули, вывели итог «412 лет отработки» и погасли.

Музыка в черепе сменилась на что-то лаунжевое.

Танцовщицы на пилонах плавно сбавили темп. Из-за укрытий начали высовываться головы персонала со штрих-кодами. Уборщики уже расчехляли швабры.

Рейвер стоял посреди разгрома. Однорукий, в изодранном дождевике, катана опущена. Из культи медленно, толчками, сползала густая серая кровь, похожая на цементный раствор. Каждая капля падала на пол и застывала аккуратной лепешкой. Боли он, похоже, не чувствовал вообще. Стоял и смотрел вниз.

На Стаса.

Парень лежал, раскинув руки, как

И тут Рейвер занес катану.

Тело сработало раньше головы. Я рванулся из-за дивана, Лера успела схватить меня за руку.

— Не лезь, — прошипела она. — Это его территория и его Правила.

— Там Стас! Он убьет его!

— Там уже не совсем Стас, и ты это видел!

Я посмотрел на её пальцы на моем запястье. Потом на Стаса.

А Рейвер ухмыльнулся… и рубанул.

Крик застрял у меня в горле. Лезвие прошло сквозь грудь Стаса наискось, от плеча до ребер, чисто, без замаха на второй удар.

И ничего не произошло.

Ни крови, ни раны, ни звука. Катана и тело будто не заметили друг друга, как два трамвая на параллельных путях. Пластиковое лезвие вышло с другой стороны незапачканным.

Почти незапачканным.

С кончика катаны стекала черная жижа. И на острие, нанизанная, как шашлык на шампур, извивалась клякса. Черная, злобная, размером с кошку, с широким разрезом в боку. Она шипела, плевалась чернильными брызгами и пыталась стечь с лезвия, но пластик держал её намертво.

Рейвер поднял катану к глазам и принялся разглядывать добычу с видом энтомолога.

— А вот и начинка от Профессора, — сообщил он почти ласково. — Долго выманивали заразу… осторожная…

Мы с Лерой переглянулись. Слова Рейвера звучали… странно. Но если честно, обдумывать их сил не осталось.

Меня волновал другой вопрос. Сколько еще таких Стасов с чернилами в груди сидит по аудиториям Промтеха?

— Соня, Жанна, — Рейвер щелкнул пальцами уцелевшей руки. — Тару и угли.

Подошли две сотрудницы. Одна катила перед собой тележку с кальяном, высоким, начищенным, явно недешевым. Тварь стряхнули с катаны в стеклянную колбу, залили чем-то янтарным, добавили щепотку серого порошка. Клякса внутри забилась и забурлила, потом обмякла и начала медленно исходить дымом.

Не понял… Че они делают с монстром? Разве трупик не нужно… ну… обезвредить?

— Кстати, о Профессоре, — Рейвер тем временем повернулся к нам, светски, будто мы стояли не среди руин, а на фуршете. — Замшевые заплатки на локтях он носит с семьдесят девятого. Ни разу не сменил пиджак. О чем это может говорить?

— О верности стилю? — предположил я.

— О том, что его тело не растет и не мутирует со временем. А пиджак может оказаться частью его самого. Мотай на ус, стажер, дьявол в гардеробе.

— У вас рука, — не выдержала Лера, кивая на культю, из которой все еще лениво капал цемент.

— Что рука?

— Её нет.

— А, это, — Рейвер глянул на обрубок так, будто ему указали на пятнышко на рукаве. — Все равно пальцы затекали постоянно. Хрен с ней.

Кальян тем временем забулькал. Сотрудница, та, что Жанна, раскочегарила угли, проверила тягу и с сомнением посмотрела на однорукого босса.

— Помочь, Серёж? Или будешь мужественно ронять мундштук?

— Помоги, ехидна. И не думай, что я не заметил сарказм.

— Мне за него доплачивают, он в прейскуранте.

Она поднесла ему мундштук. Рейвер затянулся мощно, всей грудью, прикрыв разноцветные глаза. Подержал. И выпустил через ноздри две тугие черные струи.

Мы с Лерой чуть челюсти на пол не уронили.

Клякса в колбе исчезла полностью. Он её выкурил за один мощный «запых». В самом прямом, буквальном, физическом смысле выкурил тварь Профессора, как табак.

— М-м, — протянул он с видом сомелье. — Математика нынче душистая пошла. Какой букет… Чистый страх перед зачетом по матану, с нотками юношеского максимализма и легким послевкусием панической атаки. Урожай семьдесят восьмого года, между прочим. Уверен, Профессор лично давил.

Он протянул мундштук нам.

— Будете? Отличный купаж. По такому случаю за счет заведения.

— Я не курю, — быстро сказал я.

— Я тем более, — Лера замотала головой.

— Молодежь, — вздохнул Рейвер. — Никакого уважения к терруару.

И тут застонал Стас.

Он сел, потер лицо, обвел мутным взглядом поле боя. Разрушенный бар, треснувшие колонны, перевернутые диваны, персонал со швабрами, чернильные лужи. Взгляд его становился всё осмысленнее и всё испуганнее.

— Эт чё… — просипел он. — Это чё за погром? Серег… тут чё, буйные прошлись?

Рейвер поцокал языком.

— Да если бы буйные. Ты, Стасямба, перебрал чуток и погром мне устроил, — легко сказал ему Рейвер. — Еле-еле угомонили тебя. Всей толпой.

Глаза у Стаса стали по пять рублей.

— Это… это я устроил, что ли? — прохрипел он, оглядываясь. — К… как?

— Ага, ты, — легко подтвердил Рейвер. — Куча свидетелей. Вот, — он повел мундштуком в сторону персонала, потом в нашу, — все видели. Кротов, видел?

Я промолчал. Формально Стас и правда устроил. Технически. Юридически… Господи, я уже думал, как местная Система.

— Придется возмещать ущерб, дружок, — Рейвер удрученно развел руками. Типа вроде как и не хочется, но порядок обязывает.

— Да ладно, чё я, я ваще не пил почти! — Стас перешел в отрицание. — Два коктейля всего!

— Шесть, у нас записано. И вип-комната.

— Ну и чё! Я заплачу! Сколько там? — Стас перешел в состояние Торга. — Полтос? Сотка? У меня папа…

— Четыреста двенадцать, — сказал Рейвер.

— Тысяч⁈

— Лет.

Пауза. А затем лицо Стаса налилось красным от Гнева:

— Да вы охренели! Какие лет? Вы чё, угораете? Я на вас заяву накатаю! — он огляделся, но везде встречал лишь равнодушные глаза персонала. — Сергей! Сергунька, ну ты чё, мы ж свои!

— «Сергунька» стоит еще плюс десять лет, — невозмутимо ответил Рейвер. — За фамильярность прейскурант отдельный.

Депрессия наступила быстро. Стас сдулся и схватился за голову. Мажор размазал по щекам слезы вперемешку с соплями и выдал уже вполне человеческое, искреннее:

— Папа меня убьет…

— Не убьет, — Рейвер присел рядом с ним на корточки и почти по-отечески потрепал по плечу. — Твой папа тебя даже не хватится. Для него ты будешь просто очень усердным сыном, который нашел стабильную работу. С проживанием, если захочешь. Родители такое любят.

К ревущему Стасу подошла хостес с вежливой улыбкой и синим фартуком в руках. Штрих-код на шее парня замерцал, полоски перестроились, и я почти услышал, как где-то в недрах клуба пикнул сканер.

— Ваш долг составляет четыреста двенадцать лет работы в техническом секторе, — проворковала хостес, надевая на него фартук. — Вы можете начать отрабатывать прямо сейчас, чтобы уменьшить сумму. Готовы приступить к смене?

И Стас, наш Стас, гроза первокурсниц и король сторис, покорно кивнул и взял протянутую швабру.

До меня дошло с опозданием на такт. Я только что посмотрел, как в клубе «Полночь» нанимают персонал.

— Прошу прощения за неудобства, — Рейвер поднялся и элегантно, насколько это возможно для однорукого человека в драном дождевике, указал нам на выход. — Обычно у нас потише. Пойдемте, провожу. Ночь на дворе, а вам, студентам, еще до дома добираться.

Мы пошли. У самых дверей я

Стас стоял посреди разгромленного зала в синем фартуке и старательно, неумело возил шваброй по чернильной луже. Лужа под шваброй лениво складывалась в уравнение с ошибками и не хотела оттираться.

Что ж. Теперь у Стаса, как и у меня, есть подработка в аномальной точке с проживанием.

Можно поздравить. Наверное.

Наружу нас выпустили через ту же проходную со стальной дверью. После багрового ада танцпола она казалась почти уютной, как приемная стоматолога.

— Такси я вам уже вызвал, — сообщил Сергей, шагая впереди. — Черное, теплое, водитель человек. Последнее уточняю, потому что был прецедент.

— Какой прецедент? — спросил я и тут же пожалел.

— Клиент доехал до дома за четыре минуты. Из Чернопрудова до Бутова. Больше он такси не вызывает, ходит строго пешком или на велосипеде. И много молится.

У стеллажей с колбами нас уже ждали охранники-шкафы. Один сверился с записями и снял с полки две склянки: в одной клубился белый туман, свернувшийся плотным комком, в другой холодно поблескивало что-то механическое.

Наши залоги. Наши выдохи.

— Возврат депозита, — сказал охранник голосом, которым обычно зачитывают приговоры. — Претензий к хранению нет?

Я взял свою колбу и посмотрел на просвет. Внутри сидела она, моя жаба. Белая, туманная и невозмутимая, лапки сложила на пузе. За время нашего отсутствия она, кажется, стала еще плотнее и довольнее, как будто хорошо поужинала.

— Претензий нет, — сказал я. — Как её… обратно?

— Откупориваете и вдыхаете. Резко, до конца. Если чихнете в процессе, будете полчаса ловить ошмётки по гардеробу.

Лера уже открыла свою колбу. Ледяное сердце, проткнутое иглами, тихонько тикало внутри, заводной ключик в его боку медленно проворачивался. Она поднесла склянку к губам и вдохнула, коротко и жестко, как лекарство.

Сердце скрутилось в туман и втянулось к ней в рот. По её лицу пробежала судорога, зрачки на секунду расширились… и всё. Королева снова была в комплекте.

Я замешкался, повертел колбу, проверил пробку, прикинул, не треснуло ли стекло.

— Что ты так трясешься над своей жабой? — не выдержала Лера.

— Я не трясусь, а провожу приемку товара. — Я откупорил колбу. — И вообще, имей уважение. Если бы не её меркантильная сучность, я бы уже давно отъехал. Либо в морг, либо в дурку. Либо туда и туда сразу, по акции.

— Сущность.

— Я сказал, как сказал.

И вдохнул.

Ощущение было, будто проглотил зимний воздух пополам с чувством выполненного плана продаж. Внутри что-то встало на место, щелкнуло, как ящик кассы, и мир сразу стал понятнее: вот расходы, вот риски, вот Лера, вот выход.

А потом я почувствовал под языком что-то твердое.

Маленькое, круглое и холодное. Я осторожно, прикрывшись ладонью, будто зевнул, выплюнул это в руку.

На ладони лежала монетка. Золотая, старинная, потертая, с профилем кого-то бородача и надписью на языке, которого я не знал. Настоящая.

Я поднял глаза на колбу. Пустая, ага. Потом мысленно заглянул внутрь себя, туда, где снова сидела жаба.

Жаба смотрела на меня с невозмутимостью существа, которое не совершало ничего противозаконного, а если и совершало, то доказательств нет.

Понятно… выходит, моя жаба активно работала. То ли взяла с Клуба процент за хранение себя любимой, то ли обчистила соседей по стеллажу, пока те клубились и тикали.

Мой собственный выдох, оставленный без присмотра на три часа, умудрился нафармить лут.

Я аж загордился. Вот что значит воспитание. Другие оставляют в залог душу, и она сидит грустит, а моя душа возвращается с прибылью.

Интересно, а это можно поставить на поток? Сдавать выдох на хранение почаще… Надо обдумать. Осторожно обдумать, с калькулятором.

Монетку я убрал в тот же карман, к долларам. Пусть знакомятся.

— Проверьте меня, — Лера тем временем повернулась к охранникам. — Зеркало. Хочу убедиться насчет «зайца».

Шкафы переглянулись, но спорить не стали. Один принес то самое зеркало в простой оправе, размером с блюдце, которым нас мурыжили на входе.

Лера посмотрела в глаза отражению. И моргнула три раза, медленно, с расстановкой.

Отражение моргнуло три раза. Ровно три. Ни одного лишнего.

— Чисто, — прогудел охранник. — Паразит утилизирован в процессе пребывания. Клуб «Полночь» благодарит за то, что принесли корм с собой.

Лера выдохнула. Совсем чуть-чуть, самыми уголками плеч, но я заметил. Что бы за дрянь ни каталась на ней «зайцем» всё это время, дрянь осталась здесь. Переварена лучшим заведением города.

Снаружи ждала ночь, промзона и морось. После сухого клубного воздуха московская сырость казалась нектаром, я дышал ей, как турист морем. У ржавой гермодвери уже светились фары такси. Обычного, черного, с шашечками. Никогда бы не подумал, что вид приложения «поездка 12 минут» может так согревать сердце.

— Ну что ж, — Рейвер остановился у машины. Дождевик он так и не снял, пустой левый рукав был небрежно заткнут в карман, как будто рука там просто отдыхала. — Приятно было поработать. Стажер, не забрасывай тренировки. Капля, три тридцать три, лук, НДС. Через пару дней жду отчет о прогрессе.

— А если побочки?

— Пиши, не стесняйся. Только не голосовыми, я их не перевариваю. У меня от чужих голосов в ухе зудит, рука сама к катане тянется.

Он повернулся к Лере. И вдруг наклонился к ней, близко, почти к самому уху. Говорил тихо, но ночь стояла глухая, и я расслышал каждое слово.

— Часики тикают, Валерия. Иглы ржавеют. Если струна лопнет, ты знаешь, по какому адресу приходить за новой.

Я не понял ни слова. То есть слова-то были простые, а смысл лежал где-то там, куда меня не пускали. Но я видел, как у Леры дернулась рука. Как пальцы сами потянулись к горлу.

Она ничего не ответила. Только коротко кивнула, практически одними ресницами.

— Йоу, вот и славно, — Рейвер выпрямился и снова стал прежним балагуром. — Всё, разбегаемся. У меня на остаток ночи важная встреча назначена, а я без руки и в рваном плаще. Неловко перед дамой.

— Перед дамой? — не удержался я.

— Скорее перед головой дамы, — он подмигнул зеленым глазом. — У нас с ней литературный клуб. Я читаю, она комментирует.

Аллочка. Он идет разговаривать с головой Аллочки. Я решил, что эту информацию моя психика обработает как-нибудь потом, в порядке общей очереди.

— Бывайте, студенты. — Рейвер козырнул нам культей, развернулся и пошел обратно к гермодвери, насвистывая что-то бодрое. Зеленый дождевик светился в темноте промзоны, как знак аварийной остановки.

Мы загрузились в такси. Водитель, слава богу, оказался обычным усталым мужиком, который спросил только «музыку не громко?» и больше не разговаривал.

Вот между прочим… чел на элитном бизнес

Первые минут пять мы ехали молча. За окном промзона сменялась спальником, гаражи девятиэтажками, и с каждым поворотом реальность становилась всё более настоящей. Ларьки. Светофоры. Мужик выгуливает грустную таксу в дождевике. Обычный, человеческий, лучший в мире город…

Погоди… Мужик выгуливает таксу? Я глянул на часы… В три часа ночи???

Ладно. Ну выгуливает и выгуливает. Может, приспичило животинке? Зачем впадать в паранойю.

— Спрашивать про «часики» бесполезно? — уточнил я.

— Бесполезно, — буркнула Лера.

— А если я скажу, что сегодня закрыл тебя собой от щупальца?

— Не собой, а ножкой от стула.

— Ножка стула в моих руках. Юридически это я.

Лера почти улыбнулась. На одну шестнадцатую, но я засчитал.

— Не сегодня, Денис, — сказала она тише. — Правда не сегодня. Мне надо сначала самой… пересчитать иглы.

И я отстал. У каждого, конечно, свой блокнот с замочком. Но у Леры этих замочков… слишком много.

Мне не нравятся, когда меня держат за дурачка, которого можно кормить обедами. А потом кинуть, когда дурачок перестанет быть нужен. Лера говорила про команду, про рейд-пати… только какое на хрен пати, когда от одного члена команды всё скрывают?

Либо пусть выкладывает всё как есть, либо до свидания.

У магазина такси притормозило. Родная вывеска «ПРОДУКТЫ 24» горела сквозь морось всеми своими честными ваттами, и я поймал себя на том, что смотрю на ларек с нежностью, с какой люди смотрят на дом после долгой командировки.

— Спасибо, что пошел со мной, — вдруг сказала Лера, когда я уже взялся за ручку двери. — Одна бы я оттуда… по-другому вышла.

— Сочтемся. С тебя конспекты по терверу.

— С меня конспекты, с тебя молчание про слёзы.

— Какие слёзы? Я весь вечер простоял лицом к стенке, ничего не видел.

— Правильный ответ.

Такси уехало, унося красные габариты в морось. А я отпер магазин и вошел в темный торговый зал.

Ночь на дворе, а смены у меня нет. Официальный выходной. Рольставни опущены, касса спит, Терминал темный. Тишина стояла такая непривычная, что ушам было щекотно.

Из подсобки навстречу мне вышел Котя. Потянулся, зевнул во всю розовую пасть и посмотрел с укором: являешься ночью, пахнешь неоном и чужими тварями, а сосиски где?

— Не поверишь, где я был, — сказал я, наваливая ему корма с горкой, за вредность. — В элитном клубе. Меня чуть не сожрало уравнение, а наш Стас теперь уборщик на четыреста лет.

Котя выразил соболезнования довольным хрустом.

По-хорошему, надо было падать на матрас и спать до полудня. Организм требовал, поясница поддерживала требование письменно. Я уже стянул пиджак, добрел до подсобки…

И вспомнил про квас.

Ноги сами принесли меня обратно в зал, к прилавку. Я присел на корточки и выдвинул Нижний Ящик.

Он встретил меня привычным сквознячком не отсюда. Среди товаров особого ассортимента, между табаком из забора Изнанки и банкой соленых огурцов, на которую я старался не смотреть, стояла она. Бутылка темного стекла, без этикетки, с залитой сургучом пробкой.

Аномальный квас из последней партии с поддона. Жидкость, растворяющая пятаки и растившая печень Рейвера до состояния отдельного биологического вида.

Я достал её и повертел в руках. Внутри лениво колыхнулось что-то густое. Мне показалось, или оно колыхнулось навстречу моей руке?

В кармане завибрировал телефон.

Три часа ночи, выходной, а Директор не дремлет. Синяя иконка «Телеги», сообщение от Директор_24:

«Кротов, я вижу, ты к ассортименту приглядываешься. Консультировался со сторонними специалистами по поводу Нижнего Ящика? Похвальная инициатива, но напоминаю: дегустация подотчетного товара сотрудниками приравнивается к хищению. Употребление на рабочем месте — увольнение по статье. Но если ты пьешь в нерабочее время, как частное лицо… Главное, чеки сохраняй».

Я перечитал дважды.

«Видит» он. Камер в зале я так и не нашел, но Директор стабильно видел всё, исключая разве что мои разговоры в клубе на другом конце района. Это была первая мысль.

Вторая мысль была важнее. «Чеки сохраняй». Переведем с директорского на русский: покупай за свои, пробивай по кассе, пей на здоровье, я не против. Он не запрещал. Он, зараза, почти благословлял. И заодно поднимал себе выручку, потому что квас из Нижнего Ящика стоил норм так.

Классический Директор. Даже мою возможную мутацию он умудрился превратить в товарооборот.

Котя запрыгнул на прилавок, подошел к бутылке и принюхался. Шерсть на его загривке медленно поднялась дыбом. Он посмотрел на квас, потом на меня, потом снова на квас, и во взгляде его читалось профессиональное мнение зама по безопасности: хозяин, ты дурак?

— Не смотри так, — сказал я. — Это инвестиция. В иммунитет, во второй уровень и в турель. Ты же хочешь турель? Турель будет охранять твои сосиски. И делать пиу-пиу-пиу. Или даже тра-та-та.

Аргумент про сосиски Котя обдумал, но взгляд оставался укоризненным.

Я сидел на корточках перед открытым Нижним Ящиком, держал в руках бутылку с жидкой Изнанкой и прикидывал. Пить сейчас, на ночь глядя, после клуба, битвы и глаза на щеке? Организм и так пережил за сутки больше, чем за сессию. Или по-человечески выспаться и начать завтра, в воскресенье, на свежую голову, с луком и пластиковой ложечкой по всем правилам?

Разум голосовал за завтра. Жаба воздержалась, она любовалась монеткой.

А потом я посмотрел на дедовы часы.

Хронограф честно тикал вопреки всем аномалиям мира. Стрелки показывали три часа двадцать девять минут.

До трех тридцати трех оставалось четыре минуты…

Вы не поверите, но у бутылки всё-таки была этикетка. Крохотная, приклеенная сбоку и вниз головой, будто её лепил кто-то, кто про людей только слышал. Да и то краем уха.

Я поднес бутылку к свету терминала и прищурился.

«КВАС Традиционный. Новый сорт».

Ниже шел состав, и вот тут начиналось интересное.

«Состав: вода (взята), солод ржаной, сахар (отдан без согласия), дрожжи хлебопекарные, дрожжи не».

Всё. Строчка обрывалась. Дрожжи не. Не что? Не хлебопекарные? Не дрожжи? Не спрашивай?

— Котя, — сказал я, — вот скажи мне как зам по безопасности. «Дрожжи не» — это нормально?

Котя сидел на прилавке в позе сфинкса и всем видом показывал, что за такие вопросы в серьёзных кошачьих прайдах лишают сосисок.

— Согласен, — кивнул я. — Тревожненько.

Дальше значилось: «Дата изготовления: Сотворение. Годен до: Суд». И совсем мелким шрифтом: «После вскрытия хранить».

Не «хранить в холодильнике», не «хранить три дня». Просто хранить. Видимо, чтобы не убежал.

Незаконченная строчка про дрожжи засела в голове как заноза. Классика: недорассказанный анекдот помнишь годами, а лекцию по матстатистике забываешь на выходе из аудитории.

Ладно. Хватит читать, пора работать.

Рейвер дал четкую инструкцию, и я собирался выполнить её с точностью аптекаря, у которого проверка. Никакой магии, никаких свечей и пентаграмм. Только ритейл, только хардкор.

Первым делом я оторвал кусок чистой кассовой ленты и расстелил на прилавке. Получилась стерильная рабочая зона… ну, по меркам круглосуточного ларька стерильная. Сверху положил пластиковую ложечку, оставшуюся от «Доширака». Дешевую, мутно-белую, с заусенцем на ручке. Рейвер настаивал: только дешевый пластик. Серебро квас уважает аж до взрывоопасности, а одноразовую ложку презирает, и в этом презрении наше спасение.

Рядом я торжественно водрузил половину луковицы. Репчатой, злой, очищенной до скрипучей белизны.

Понюхал. Глаза сразу защипало.

— Прекрасно, — оценил я. — Якорь реальности готов. Ничто так не возвращает в бренный мир, как сырой лук. Проверено поколениями.

Котя чихнул и отсел подальше.

Теперь главное. Я взял бутылку, с усилием обломал жесткий сургуч — красные крошки со стуком брызнули на прилавок, — и потянул пробку. Она вышла с тихим вздохом, будто бутылка долго держала дыхание и наконец выдохнула.

Запахло… квасом. Обычным, хлебным, бабушкиным. С легкой ноткой чего-то еще, чего-то похожего на… почему-то запах между вагонами метро глубокой ночью.

По крайней мере мне так показалось. Хотя и ассоциация странная, согласен.

Я наклонил бутылку над ложечкой, целясь выдавить одну каплю.

Капля не пошла.

Жидкость внутри была густая, как мазут пополам со сгущенкой. Она доползла до горлышка, выглянула наружу тёмным глянцевым языком… и потянулась не вниз, к ложке, а вбок. К моим пальцам, к теплу.

— Э, нет, — сказал я и отодвинул руку.

Язык кваса послушно изогнулся следом. Гравитация его интересовала примерно как меня курс философии: слышал, что существует, но лично не сталкивался.

— Так, — я перехватил бутылку. — Слушай сюда, продукт. Ты пробит по кассе. Чек сохранен. С юридической точки зрения ты теперь мой, и капать ты будешь туда, куда скажет собственник.

Продукт аргумент не оценил и начал уползать обратно в бутылку. Медленно, с достоинством, как кот, которого позвали купаться.

Пришлось идти на крайние меры. Я достал из стакана с приборами пластиковый ножик, тоже дошираковский, прижал горлышко над ложкой и буквально срезал каплю с тянущегося языка.

Квас издал звук. Тихий, но отчетливый, похожий на треск рвущегося шелка. У меня по рукам побежали мурашки, а Котя на дальнем конце прилавка встал и распушился в полтора кота.

Капля шлепнулась в ложечку и улеглась там идеальной черной полусферой. Не растеклась. Лежала и, готов поклясться, ждала.

Я с силой вогнал пробку обратно в горлышко, смахнул сургучные крошки в сторону и на всякий случай придавил сверху гирькой от весов. Потом посмотрел на дедовы часы.

03:31

Две минуты. Сердце стучало ровно, но как-то громко, будто тоже читало этикетку и запомнило про зловещее «дрожжи не».

— Значит так, Котя, — сказал я, потому что молчать было хуже. — План простой. В три тридцать три я это глотаю. Потом думаю про налоги. Потом ем лук. Потом либо получаю иммунитет к Изнанке, либо ты становишься единственным сотрудником точки и тебе придется освоить кассу. Лапой по клавише, чек в зубы, всё как учили.

Котя смотрел на меня янтарными глазами, и в них читалось: «Оклад мой сосисочный не трогай, остальное делай что хочешь».

— И вот еще, — добавил я. — Если из меня полезет что-то с щупальцами, не ешь это. Даже если оно будет пахнуть сосисками. Особенно если оно будет пахнуть сосисками.

03:32

Я взял ложечку. Рука не дрожала, и я решил считать это хорошим знаком. Капля в ложке чуть заметно колыхнулась, разворачиваясь к моему лицу, как подсолнух к солнцу.

Приятного мало, когда на тебя…. кхм… разворачивается жидкость. Да ещё и, сука, неньютоновская во все поля…

В голове напоследок пронеслось всё, что положено проноситься: Рейвер с его пластиковой катаной, Лера с заводным сердцем, штрих-код на шее Стаса, четыреста двенадцать лет со шваброй. И зарплата вместе с Терминалом второго уровня.

Жаба внутри меня положила лапу мне на плечо и сурово кивнула. Мы были готовы.

Секундная стрелка хронографа доползла до пятидесяти восьми.

Пятьдесят девять…

Экран терминала мигнул зеленым.

03:33

Я закинул каплю в рот.

p. s.: На Бусти (ссылка в примечании к книге) закинул еще пак бонусных Артов для Клуба + в Телеге тоже скоро будет

Глава 9

В этом доме массаж пережить сложнее, чем войну

Особняк, которого нет на картах

Особняк в это утро гудел, как улей после встречи с медведем.

Гоша тащил через большую гостиную стремянку, семь корзин из-под фруктов и полотенце размером с парус. Корзины он нес осторожно, потому что содержимое огрызалось.

В одной корзине лежали пальцы. В другой шевелились фрагменты рук. Третья, самая беспокойная, была накрыта крышкой и подпрыгивала.

— Тихо, тихо, госпожа Эрранти, — бормотал Гоша в крышку. — Сейчас вас соберут. Уже несут нитки.

Из корзины донеслось приглушенное рычание. Судя по интонации, госпожа Эрранти высказывалась о происхождении Гоши, всей его родни и лично Зеленого Пса. Разобрать слова мешало то, что рот госпожи лежал отдельно, лицом вниз.

…Посреди гостиной, на дубовом столе размером с маленький теннисный корт, Шамхат раскладывала сестру, как пазл на две тысячи деталей.

Работала она вдумчиво, с цыганской иглой в руке и с нескрываемым удовольствием на лице. Нитка тянулась золотая, прочная, из тех, которыми в этом доме зашивали вещи посерьезнее платьев.

— Так, — промурлыкала Шамхат, прикладывая кусок предплечья к плечу. — Это сюда… Нет, погоди. Это, кажется, от бедра. Милая, у тебя все части такие мускулистые, что я пугаюсь немножечко.

Корзина с ртом взорвалась глухим неразборчивым ревом.

— Не ругайся, я стараюсь, — Шамхат сделала стежок. — И не дергайся. Шов пойдет волной, будешь потом полосатая, как зебра. Хотя тебе пошла бы смена стиля.

Кусок предплечья попытался вырваться и уползти. Характер у Эрранти был такой, что им пропиталось каждое отдельно взятое ребро. Пальцы в корзинке пытались сжиматься в кулаки, локоть бодался, а левая ступня уже дважды пнула Гошу.

— Вот же порода, — восхитилась Шамхат, прижимая беглое предплечье коленом. — Тебя даже по кусочкам не собрать без боя. Гоша! Подержи вот это. Оно кусается? Нет, кусается другое. Держи смело.

Гоша взял. По лицу его было видно: двенадцать лет практики, а к некоторым вещам не привыкнуть.

Занятная деталь, которую Гоша старался не разглядывать: срезы на кусках госпожи были неправильные. Ни капли крови, вся она оставалась внутри, будто ей запретили вытекать. Сами срезы блестели гладко и матово,

И пахли куски не железом и не плотью. Тянуло от них дешевым паленым пластиком, как от китайской игрушки, забытой на батарее. И еще чем-то свежим и колким, как воздух после грозы.

Будто рубили госпожу Эрранти не по мясу, а по самой ее идее. По сути.

Шамхат тоже принюхалась, наморщила нос над платком.

— Фу. Милая, от тебя несет игрушечным драконом с рынка. Этой его… палкой. Надо же, горстка пластмассы, а какая глубина среза.

Корзина с ртом издала звук, от которого треснула ваза эпохи Мин в углу.

— Да-да, я поняла, ты его ненавидишь. Лежи ровно.

В другом конце гостиной жизнь текла куда приятнее.

Там, на массажном столе из цельного мрамора, лицом вниз лежала Каруми. Совершенно обнаженная, если не считать трех килограммов браслетов, которые она отказалась снимать даже под страхом складок на коже.

Стесняться было некого. Люди в этом доме проходили по категории «мебель и питомцы», а при питомцах, как известно, можно ходить хоть в чем, хоть без ничего.

Над Каруми возвышалась Илтани.

Старшая Сестра сняла пиджак, закатала белоснежные рукава и разминала сестре плечи с точностью часовщика и хваткой портового крана. Делала она это, разумеется, идеально. Илтани все делала идеально, и получала от этого факта отдельное, глубокое удовольствие.

— М-м-м… — простонала Каруми в подушку. — Сестрица… чуть левее… да-а… Откуда у тебя такие руки, ты же сроду не работала…

— Работала? — уточнила Илтани, вдавливая большие пальцы между лопаток. — Я властвую. В том числе над твоими зажимами. Вот этот, например, сидит тут с падения Ниневии. Распустился. Совсем страх потерял.

Хрустнуло так, что Гоша на стремянке присел.

— А-а-ах! — Каруми выгнулась, браслеты лязгнули. — Ой, мамочки… Сестрица, милая… для новичка ты очень хороша…

Тишина.

Гоша замер на стремянке. Шамхат замерла с иглой. Даже корзина с ртом притихла.

— Для… новичка, — медленно повторила Илтани.

— Я не то имела в виду! — пискнула Каруми, но было поздно.

Илтани наклонилась к самому уху сестры. Пальцы ее легли на две точки у основания шеи, о которых не пишут в учебниках по массажу, потому что учебники пишут смертные, а смертным такое знать рано.

— Сейчас, — прошептала Старшая бархатно, — я покажу тебе, девочка, что такое опыт четырех тысяч лет.

И нажала.

Что было дальше, Гоша предпочел не видеть, поэтому уткнулся лицом в люстру, которую как раз протирал. Судя по звукам, Каруми последовательно прошла стадии удивления, восторга, эйфории и легкой клинической смерти. Стол под ней мелко дрожал. Где-то на втором этаже сами собой распустились орхидеи Шамхат.

— Беру… свои слова… обратно… — прохрипела Каруми через минуту, стекая по мрамору. — Ты богиня. Всегда была. Прости, я дура.

— Разумеется, — согласилась Илтани и невозмутимо перешла к пояснице.

В ногах у Каруми расположилась Экемми. Стопами сестры она занималась лениво, вполсилы, потому что основное ее внимание было занято завтраком.

Завтрак стоял рядом на коленях. Мужчина лет сорока, в костюме, со стеклянным взглядом, устремленным в никуда. Голова его находилась аккурат на уровне колена Экемми, что было удобно.

Экемми размяла Каруми пятку, вздохнула и запустила руку мужчине прямо в макушку. Рука вошла легко, как в теплую воду.

— Июль девяносто восьмого… — пробормотала она из глубин мехового воротника, пошарив. — Дача, речка… ага, вот.

Из головы слуги она извлекла горсть черешни. Спелой, темной, с капельками влаги на боках.

Мужчина вздрогнул и тихо забормотал:

— Наша Таня громко плачет… уронила в речку мячик…

— Тише, тише, — Экемми забросила черешню под воротник и с наслаждением захрустела. — Тише, Танечка, не плачь.

Слуга затих. Экемми брезгливо вытерла пальцы о его волосы, снова запустила руку и достала персик. Целый, бархатный.

Посмотрела на него скептически, перевела взгляд на разомлевшую Каруми. Тяжело, мученически вздохнула, как человек, отдающий почку.

— На, — буркнула она, протягивая персик. — Только не чавкай. И это последний, у него там дальше одна ипотека.

— Ты прелесть, — Каруми впилась в персик, позволяя сестре кормить себя. — М-м, восемьдесят девятый год?

— Восемьдесят восьмой. Первая любовь, слева от косточки.

С дальней кушетки, из полумрака, в головы всем присутствующим просочился голос. Тихий, шелестящий, безнадежный.

«Ешьте, ешьте. Перед концом света надо хорошо питаться».

— Намтару, — не оборачиваясь, сказала Илтани. — Мы это уже обсуждали. Конец света отменяется.

«Не отменяется. Лишь переносится. Это разные вещи, сестра. Пес разрубил Эрранти, как колбасу на банкете. Значит, разрубит и нас. Я посчитала: у нас осталось примерно…»

— Намтару.

«…вечность, но испорченная», — упрямо закончила Намтару и умолкла, скорбно шурша шелком в темноте.

Килили не сказала ничего. Она сидела у окна в своей шляпе с вуалью и смотрела. На что именно, не знал никто, но у Гоши от этого взгляда чесалось между лопаток, хотя смотрели явно не на него.

Тем временем на дубовом столе наметился прогресс. Эрранти была собрана уже процентов на шестьдесят: торс, одна рука, обе ноги. Ноги, правда, пришлось привязать к столу шелковыми шнурами, потому что они порывались встать и пойти мстить самостоятельно, без остального комплекта.

Шамхат как раз потянулась к очередной корзинке и выудила оттуда нечто розовое и мускулистое.

— Так, а это у нас… язык. Куда же тебя… — она задумчиво повертела находку. — А знаешь что, милая? Пришью-ка я его пока на спину. Временно. Чтобы не потерялся.

И пришила. Тремя аккуратными стежками, между лопаток.

Эффект получился сокрушительный. Язык на спине немедленно заработал, и впервые за утро речь Эрранти зазвучала внятно, хоть и доносилась из неожиданного места:

— … убью! Расчленю! Сама! Своими руками! Обеими! Когда пришьешь вторую! Шамхат, ты специально⁈

— Конечно, специально, — нежно подтвердила Шамхат. — Иначе ты бы всю штопку проругалась мне в ухо. А так ругаешься в потолок, потолку не привыкать.

— Пришей рот на место, гадина сладкоголосая!

— Рот будет в свою очередь. Сначала печёночка. Она у тебя такая сочная, м-м-м…

— Какую очередь⁈ Ты меня как оливье собираешь!

— Уж какая есть. Скажи спасибо, что не Каруми штопает. Она бы тебе за каждый стежок счет выставила.

— Между прочим, да, — отозвалась с массажного стола Каруми, не открывая глаз. — Ручная работа, эксклюзив. Я бы взяла недорого. Год памяти за шов.

Язык на спине Эрранти изогнулся от возмущения.

— Слышали⁈ Вот! Вот об этом я толкую, курицы вы вавилонские! — голос ее набрал знакомую вулканическую мощь, оконные стекла отозвались тонким звоном. — Пока меня рубили в паштет! Пока я одна, ОДНА, дралась с этим псом и его пластмассовой зубочисткой! Чем занимались вы⁈

В гостиной наступила выразительная пауза.

— Ну почему сразу одна, — Илтани неспешно перешла к плечам Каруми. — Я, помнится, тоже участвовала.

— Ты — да! — тут же сдала назад

— Я тоже помогала, — обиделась Каруми.

— Чем⁈

— Я оценивала ущерб. В реальном времени. Между прочим, три здания, эстакада и его дивный автомобиль. Я вела учет! Кто-то же должен был вести учет!

— Учет! — язык аж скрутился. — Экемми! А ты⁈

Экемми прожевала черешню и пожала плечами где-то внутри мехового манто:

— Я держала твое пальто.

— Мое пальто сгорело в первые десять секунд!

— Вот именно. И я держала то, что осталось. Это было морально тяжело. Пепел, он такой… сыпучий.

— Шамхат!

— А я, — Шамхат сделала стежок и мечтательно улыбнулась под платком, — махала вам платочком с крыши. Поддерживала боевой дух. Между прочим, шелковым платочком, он теперь в копоти. Я считаю, это жертва.

— Платочком… — Эрранти задохнулась. Язык на спине несколько секунд беззвучно шевелился, подбирая слова из тех эпох, когда ругательства еще имели силу проклятий. — Она махала платочком. С крыши. Пока меня резали на семь корзин!

— На девять, — уточнила Шамхат. — Две еще в прихожей. Гоша, занеси!

— НА ДЕВЯТЬ!

«Я тоже помогала, — печально прошелестела из угла Намтару. — Я лежала неподалеку и думала о том, что Пёс обречен. Возможно, это его немного деморализовало».

— Его⁈ Да он ржал! Я слышала, как он ржал, когда… — Эрранти осеклась.

— Когда что? — вкрадчиво спросила Шамхат, завязывая узелок.

— Неважно.

— Не-е-ет, милая, договаривай. Когда он ржал?

— Когда… — язык на спине понизил голос до рычания, — когда я застряла в его дурацкой гермодвери в Клуб. Наполовину. И он сказал… он сказал: «Мадам, вы задерживаете очередь».

Гостиная содрогнулась. Каруми хрюкнула в подушку. Экемми поперхнулась черешней. Даже плечи Намтару слегка затряслись.

Только Илтани не засмеялась. Она смотрела поверх голов, куда-то в стену, и пальцы ее на секунду сжались чуть сильнее, чем требовал массаж.

Каруми пискнула. Но возражать не посмела.

— Смейтесь, — процедила Эрранти. — Смейтесь, дуры. А я пойду и разнесу его клуб по кирпичику. Сегодня же. Вот пришьют мне ноги и вторую руку, и пойду. Раскатаю эту его бетонную бочку, найду его, отберу зубочистку и заставлю ее съесть. Без соли!

— Не пойдешь, — сказала Илтани спокойно.

— Пойду! И не отговаривай, Старшая!

— Не пойдешь. Во-первых, тебя туда не пустят, там фейс-контроль, а лицо твое пока в четвертой корзине. Во-вторых…

Старшая Сестра оставила Каруми, выпрямилась во весь свой невозможный рост и медленно прошла к столу. Каблуки, как всегда, не касались пола, но пол все равно вздрагивал, на всякий случай.

Наклонившись, она посмотрела на разложенную сестру. На матовые срезы, гладкие, как речная галька. Провела над одним из них пальцем, не касаясь.

— Во-вторых, — повторила она тише, — посмотри на себя, Эрранти. Нас семеро. Нам тысячи лет. Мы разламывали города, как хлеб, и пили царства, как вино. Сильнейшие падали к нашим ногам, как яблоки, и мы не нагибались. А смертный с игрушечной саблей развалил тебя на девять корзин и попросил не задерживать очередь.

— Это была случайность!

— Случайностей на девять корзин не бывает. — Илтани выпрямилась. В глазах ее тяжело плавилось старое золото. — Пёс слаб, но его способности… интересны. Прежде чем идти второй раз, надо понять, как они работают. Потому что резало нас, сестры, не пластмассой.

Она помолчала.

— Пластмасса на такое не способна. Из неё же сейчас вообще… это… делают ведра, кажется?

— И тазики, — зачем-то добавила Экемми.

— И тазики, — не стала спорить Илтани. — Шамхат, заканчивай штопку. И верни ей рот на место. Разговор предстоит длинный, а она у нас без рта нервничает.

— Ну во-о-от, — расстроилась Шамхат, вытягивая нить. — А мне так нравилось. Первый раз за триста лет она ругается, а сделать ничего не может. Это так мило.

Язык на спине Эрранти показал ей что-то оскорбительное. Как язык умудрился это сделать, осталось загадкой даже для Гоши, который к тому моменту стоял на стремянке с огромной чашкой чая и терпеливо ждал, когда у госпожи Эрранти появится куда его наливать.

— … и вот еще что! — продолжала разоряться Эрранти. — Когда я до него доберусь, я его дождевик… Шамхат, ты мне палец не той стороной пришила!

— Это называется с художественным разворотом, — Шамхат откусила нитку. — Так удобнее показывать неприличные жесты за спиной. Пользуйся, я от души.

Вот в этот момент входные двери и открылись.

В особняке сестёр обычно пахнет сандалом, золотом и немножко слезами. А тут потянуло чужим: сладким густым дымом, дорогой кожей и еще чем-то электрическим, от чего у Гоши заныли пломбы.

В гостиную вошла Килили. Шляпа, вуаль, черный тренч, все как всегда.

— Килили? — озадаченно посмотрела на нее Шамхат. — А… кто же тогда все утро сидел у окна?

Все посмотрели в сторону окна. И увидели, как фигура в кресле спокойно, без драмы, сложилась внутрь себя. Тренч опал пустой тряпкой, шляпа скатилась на сиденье, а вуаль еще секунду держала форму лица, будто прощалась, и осела следом.

— Я и сидела, — ответила Килили с таким тоном, будто всё объяснила. — И слушала вашу болтовню. Эрранти, душка, помолчи немного, от твоих криков у меня мигрень.

Гоша сделал то, что делал всегда: протер люстру. Люстра в такие моменты была его лучшая подруга.

Госпожа Илтани отреагировала иначе. Руки ее остановились на плечах госпожи Каруми, спина выпрямилась, и всякая томность слетела с нее, как пепел с сигареты.

— Ну? — поинтересовалась она.

Килили сняла шляпу. Прошла через гостиную, села в кресло, куда уже летел Гоша с чистой пепельницей, и вытянула из портсигара «Полночь Вавилона».

Гоша отметил две вещи, пока подносил огонь.

Первая: перчатка на ее правой руке была в пятнах. Черных, как разлитые чернила, и пятна эти едва заметно шевелились.

Вторая: госпожа Килили улыбалась. Под вуалью не видно, но характерный наклон головы выдавал.

— Он согласился, — сказала она.

Тишина в гостиной сгустилась такая, что все услышали, как в корзинке в прихожей скребется чей-то забытый мизинец.

— На всё? — уточнила Илтани.

— На всё разумное. Он, конечно, поторговался. Полтора часа, а потом ещё полночи. У меня сложилось впечатление, что торговался он не ради условий, а ради удовольствия, чтобы меня позлить. — Килили выдохнула дым, и дым сложился в кольцо, а кольцо в петлю. — Но доля будет. С первого же… поступления.

— А взамен?

— Взамен безопасность, сестра. Мы не трогаем его и его людей. И когда он попросит, мы окажем ему услугу. По-добрососедски.

Илтани медленно кивнула. Руки ее снова заработали на плечах Каруми, но уже сами по себе, без

— ДОГОВОР⁈ — а вот Эрранти новостям не обрадовалась. Она рванулась со стола, но шелковые шнуры на ногах выдержали, спасибо им. — Вы заключили с этой пластмассовой швалью ДОГОВОР⁈ Он меня на девять корзин разложил! Девять, Килили! Я в трех из них до сих пор частично лежу!

— Вот именно поэтому договор заключала я, а не ты, — вуаль повернулась к столу. — Хочешь расскажу, что Пёс сделал с Алой и ее сестрами? Там красивая композиция, и ты бы стала ее частью.

— Да я бы…

— Эрранти. — Илтани не повысила голос, но люстра в руках Гоши жалобно звякнула. — Месть отлично хранится. А вот выгодные условия скисают за сутки. Рассказывай, Килили. Подробно, и с самого начала. Мы хотим знать всё.

— С начала так с начала. — Килили стряхнула пепел. — Добиралась я, скажем так, попутным транспортом. Внутри там мерзко. Неон, туман, и музыка играет прямо в черепе, минуя уши. Илтани, у Пса чудовищный музыкальный вкус, я тебе так скажу. У меня до сих пор в затылке что-то ухает. — Килили передернула плечами. — Но погреб недурной. Мне налили бокал.

— Тебе? — прищурилась Экемми. — Тебя же там… не было?

— Меня нигде нет, сестренка. Никогда не было и не будет. Я пустое место. Но это не мешает воспитанным хозяевам наливать. Пес учуял даму, налил, не глядя, и даже предложил сигарету. Что бы про него ни говорили, манеры у зверя отменные.

Илтани хмыкнула. Пальцы ее в этот момент задумчиво сжались, и госпожа Каруми издала звук «и-ип». Тихий такой, вежливый. Возражать Старшей, когда та слушает доклад, она не рискнула.

— Дальше.

— Дальше было интересно. — Килили закинула ногу на ногу. — У Пса проклюнулся подарочек от нашего общего знакомого. Любителя формул.

— Старик совсем распоясался, — процедила Илтани. — Хотел сорвать переговоры?

— Тварь вылезла на танцполе и… — вуаль качнулась, в голосе прорезалось что-то похожее на смешок, — не удержала равновесия. Представляешь? Такая громадина, столько формул, а споткнулась о… пустоту.

Она разглядывала свою испачканную перчатку, испачканную чем-то чёрным, с видом дамы, изучающей маникюр.

— А дальше клуб сделал все сам. Выставил твари счет за каждый сломанный стул и каждую порванную плакальщицу. В реальном времени. Ее забили неустойками, сестры. Насмерть. Я в жизни не видела ничего прекраснее, а я видела падение Вавилона.

— А остатки? — деловито спросила Экемми, облизнувшись.

— Остатки Пес срезал своей игрушкой и выкурил через кальян. Не поморщившись. — Килили помолчала.

Шамхат и Экемми одновременно присвистнули.

— Этот человек пьет и курит такое, от чего мы бы неделю отлеживались, — заметила Шамхат.

«Человек?» — раздался голос Намтару.

— По запаху человек, — заметила Шамхат. — То же самое амулеты говорят.

«Амулеты говорят то, что он им разрешает. А запах легко подделать».

Илтани медленно кивала, переваривая. Руки ее тем временем нашли у Каруми какую-то особую точку между лопаток и давили на нее, как на кнопку лифта, который не едет.

Каруми пучила глаза и беззвучно открывала рот, как выброшенная на берег рыба.

— Сестрица, — деликатно начала Шамхат, — мне кажется, Каруми…

— Не перебивай, — Илтани дёрнула щекой. — Что с заводным сердцем, Килили?

— Пес показал старые очки, — Килили затушила сигарету. — Сломанные, замотанные лентой, и девочка растаяла прямо на месте. Рыдала так, что у меня вуаль отсырела. Он ее вербовал, разумеется. И завербовал. Грубо, но надежно. Классика.

— Очки… — Илтани сощурилась. — Чьи?

— Не знаю. Я успела выкурить всего одну сигарету и выпить один бокал, а подслушивать, между прочим, утомительно… да ещё и этот назойливый… — Килили осеклась на полслова. Секунду помолчала. — В общем, чьи очки, выяснить не вышло.

— Было еще кое-что, — продолжила Килили после небольшой паузы. Уже другим тоном, кислым, как уксус. — Мальчишка. Кассир из того самого Узла. Пес пригласил его в Клуб.

— Мой мальчик⁈ — Шамхат аж привстала, уронив пяльцы. — Стажер? Ты же его не обижала? Как он тебе?

Вуаль повернулась к ней очень медленно.

— Как он мне. — Килили стянула испачканную перчатку, палец за пальцем. — Скажу так, сестра. Я четыре тысячи лет хожу по этой земле. Я торговалась с ростовщиками Ура и менялами Ниневии. И никто, слышишь, никто из них не посмел бы взять с меня десять тысяч за то, чтобы просто отвернуться.

Гостиная переглянулась.

— Отвернуться от чего? — сладко спросила Шамхат, закусив нижнюю губу. — Неужели ты…

— Неважно. — Перчатка шлепнулась на подлокотник. — Важно, что этот щенок торговался со мной, не видя меня. Понимаете? Он не знал, кто я и что я. Стоял и набивал цену пустоте. У пустоты, между прочим, могли быть щупальца.

— И ты заплатила? — восхитилась Каруми, на секунду вынырнув из-под рук Старшей.

— Конечно же нет, — В голосе Килили прорезалось мстительное удовольствие. — Я наштамповала ему зеленых бумажек с одинаковым серийным номером на всех до единой. Пусть попробует их куда-нибудь пристроить, торгашеская душонка.

— Узнаю моего мальчика, — Шамхат мечтательно прижала ладони к щекам. — Он так отчаянно со мной флиртовал, борясь за свою жизнь… а теперь пустоту доит. Растет ребенок.

— Он мерзкий, — отрезала Килили. — Мерзее чернильной твари. Та хотя бы просто жрала всех подряд, честно и понятно. А этот… этот считает. Надеюсь, я его больше не увижу.

— Если что, он мой! — быстро сказала Шамхат. — Я первая его нашла, чур мое.

— Да забирай, — фыркнула Килили. — Только пересчитай пальцы после рукопожатия.

И тут из темного угла, с бархатной кушетки, в наши головы просочился голос.

«Вы упускаете главное, сестры».

Все повернулись к Намтару.

«Пес возится с этим смертным. Учит. Тащит в Клуб. Хочет поить его квасом из Нижнего ящика. Не удивляйся, Килили, ты принесла это знание на подошвах. — Пауза, шелест шелка. — А Директор? Директор терпит. Кассир не пускает Магазин в себя, дерзит, торгуется, сохраняет волю. Любого другого Узел давно бы переварил и пустил корни в позвоночник. А этого… нянчат».

Тишина сделалась глубокой. Даже Эрранти на столе перестала дергать шнуры.

«Двое опасных игроков наперебой возятся с двадцатилетним щенком в синей жилетке. Значит, они знают о нем что-то, чего не знаем мы. — Голос Намтару скорбно вздохнул. — Впрочем, неважно. Он все равно пустит корни. Сгниет изнутри. Как все. Как всё вообще».

— Намтару, — сказала Илтани.

«Молчу. Гнию молча».

Старшая Сестра смотрела в пространство, и в глазах ее разгоралось старое, тяжелое золото. Такой взгляд у нее бывает, когда на аукционе объявляют лот, который она уже мысленно поставила себе на каминную полку.

— Значит, не просто еда, — проговорила она негромко. — Интересно… Если мальчишка действительно таков, к нему стоит присмотреться. А потом забрать. Себе. Пока не забрал кто-то другой, потому что через год такой щенок либо

— Директор его не отдаст! — рявкнула со стола Эрранти. — Значит, что? Значит, забрать силой! Устроить резню! Наконец-то нормальный план, а не эти ваши договоры!

— Силой у Директора уже забирали. — Илтани повела бровью. — Спроси у тех, кто пробовал. Хотя не спросишь, они теперь ассортимент.

Пальцы ее в задумчивости сомкнулись на шее Каруми, как воротник. Каруми издала звук закипающего чайника и слабо похлопала ладошкой по мрамору, но Старшая уже смотрела сквозь нее, куда-то в будущее.

— Тем более что скоро всё упростится. В его Узле начнется Черная Пятница. Директор будет занят. Очень занят.

По гостиной прокатился общий тихий вздох. Так вздыхают люди при слове «ревизия».

— О-о, — Шамхат зачем-то облизнула иглу. — Годовое закрытие счетов? Уже? В прошлый раз мы на этом потеряли половину Восточного крыла. И садовника. Хорошего, между прочим, садовника, он умел разговаривать с розами так, что они цвели от страха.

— В эту Чёрную Пятницу мы ничего не потеряем. Напротив, знатно поживимся, — Илтани чуть заметно улыбнулась. — Если щенок переживет распродажу и не растворится в квасе… Шамхат. Пойдешь на разведку. Купишь что-нибудь. Заодно прощупаешь мальчишку. Только тихо, без этих твоих…

— Каких «этих»? — оскорбилась Шамхат. — Нету у меня никаких «этих»!

— Всех этих. Помнишь ювелира с Арбата? Ты тоже шла «просто прицениться».

— Ювелир сам виноват. Нечего было так… на меня смотреть, я стесняюсь, — Шамхат жеманно поправила платок, и над платком блеснули желтые глаза с пульсирующими зрачками. — Не волнуйся, сестрица. Я буду самым нежным, самым обходительным, самым… вдумчивым клиентом за всю историю розничной торговли. Пощупаю мальчика так, что он даже не поймет, где заканчивается касса и начинаюсь я.

— Вот этого я и боюсь, — пробормотала Килили.

И тут госпожа Экемми, которая с решительным сопением доедала последнюю черешню, набралась смелости. Она вынула руку из воротника и молча ткнула пальцем в сторону массажного стола.

Все посмотрели.

Госпожа Каруми лежала неподвижно. Совсем. Глаза закатились куда-то под лоб, кончик языка торчал изо рта, и с него на мрамор тянулась тонкая блестящая ниточка. Браслеты, и те не звякали.

— Ой, — сказала Илтани.

Руки она отдернула очень быстро… редко можно увидеть, чтобы Старшая Сестра что-то делала так поспешно.

— Каруми? Сестренка? — Она осторожно потыкала сестру пальцем. Сестра качнулась, как желе. — Прости, я увлеклась… Гоша! Дефибриллятор! И льда ей на лоб! Живо!

Гоша уже бежал. Дефибриллятор хранился в буфете, между сервизом и вареньем, и за двенадцать лет Гоша научился доставать его за девять секунд.

Практика. В этом доме массаж пережить сложнее, чем войну.

Глава 10

[ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]

Денис

Первую секунду было… вкусно. Честно, по-настоящему вкусно. Густой хлебный сироп, ржаная корочка, холодок, легкая газировка на языке. Квас как квас, только концентрированный, будто выпарили ведро и оставили ложку. Я даже успел подумать: и чего Рейвер разводил панику, нормальный проду…

А потом у меня в голове открылся космос.

Потолок ларька раздвинулся, за ним раздвинулось небо, за небом раздвинулось всё, и я повис в черноте, где не было ни верха, ни низа, ни ларька, ни Дениса Кротова, а была только Бездна. И она разворачивалась передо мной как презентация на миллиард слайдов.

Мне показывали рождение Вселенной. Точку, которая взорвалась. Огонь, который остывал миллиарды лет. Первые звезды, которые зажглись и умерли, чтобы из их пепла слепили меня, ларек и пачку «Доширака». Я видел щупальца длиной в галактику, лениво шевелящиеся между звезд, а они видели меня. Мне показывали, какой я маленький, статистически незначимо маленький.

И где-то на краю сознания я почувствовал, как крыша тихонько снимается с петель. Кукуха расправила крылья, цапнула лапой чемодан и приготовилась к отлету на юг.

Ага. Щас.

— Статья двести двадцать Налогового кодекса, — просипел я сквозь зубы куда-то в разворачивающуюся вечность. — Имущественный налоговый вычет… предоставляется в размере… фактически произведенных расходов…

Бездна прислушалась. Слайдшоу притормозило.

— Пункт первый! — я вцепился в прилавок, которого не чувствовал, и продолжил чеканить: — Подпункт третий! Расходы на приобретение объекта недвижимости!

Вселенная передо мной расширялась, наглядно демонстрируя бесконечность. Ну-ну.

— Расширяешься? — прохрипел я. — Отлично! Значит, растут транспортные плечи! Логистика дорожает! Кто оплачивать будет? Бесконечность у нас, между прочим, не амортизируется! На баланс не поставишь!

Щупальца между звезд слабо пошевелились.

— А аренда⁈ — я пер как танк. — Кто платит за аренду бесконечного пространства⁈ Покажи договор! Покажи акт приема-передачи Вселенной! Нет акта? Тогда это самозахват, и я имею право начислить неустойку за каждый парсек!

Черная бездна пошла рябью, звезды выстроились в столбцы, галактики сжались в ячейки, щупальца вытянулись в аккуратные строки… и вся эта безвременная жуть превратилась в… чек. Тот самый чек на прилавке, на котором я всё разложил, от кваса до ложки и луковицы.

Потолок ларька захлопнулся. Я снова стоял у прилавка, живой, целый, с ложечкой в руке. И ошарашенно пялился на чек, в котором на миг увидел чуть больше, чем положено людям.

Помотав головой, я схватил луковицу и с хрустом откусил от нее, как от яблока.

Рот взорвался горечью, едкой и злой. Из глаз хлынули слезы, нос загорелся, горло свело.

Господи, как же это было прекрасно. Земная, понятная горечь. Лук вырос на грядке, в черноземе, под обычным солнцем. Его продали за двадцать рублей кило. В нем не было ни бездны, ни щупалец, ни даже «дрожжей не». Я жевал его и чуть не плакал.

Не от горечи, а от нежности к этому честному овощу.

— Работает, — выдохнул я. — Сергунька, зараза, работает твоя схема.

И тут меня догнали последствия.

Я перевел дух, и тут изнутри поднялась отрыжка. Обычное дело, газированный же напиток, я даже рот прикрыл из вежливости перед котом.

Но вместо звука изо рта вылетело отчетливое механическое бряканье. Дзынь-щёлк-дзззынь. Звук старого кассового аппарата, пробивающего чек. С таким характерным звоночком в конце.

Мы с Котей переглянулись.

— Ну, — сказал я осторожно, — хоть не дохлая моль, как Рейвер пугал. Уже прогресс.

Котя спрыгнул с дальнего конца прилавка и подошел ко мне. Обнюхал кроссовки, обстоятельно, как таможенник. Обошел кругом.

Я ждал привычного: сейчас потрется о ногу, потребует компенсацию за моральный ущерб в сосисочном эквиваленте.

Но тереться он не стал.

Вместо этого Котя сел напротив, обернул хвост вокруг лап и уставился на меня. Долго, не мигая, с каким-то новым выражением. Я не сразу понял, с каким, а когда понял, стало немного не по себе.

С уважением. С профессиональным, охотничьим уважением.

Раньше он смотрел на меня как на крупного, туповатого, но полезного члена стаи. Которого надо подкармливать

— Не льсти мне, — сказал я. — Я всего лишь съел каплю мазута и отбился от Ктулху налоговым кодексом. Любой бы справился.

Котя моргнул. Медленно, одобрительно. У котов это высшая награда, между прочим.

— Денчик! — гулко булькнуло за спиной.

Я обернулся. На стеллаже за кассой, в трехлитровой банке, проснулся Толик. Его бледное лицо прижалось изнутри к стеклу, глаза навыкате изучали меня с явным интересом. Он шумно принюхался, хотя чем он нюхает без легких, оставалось загадкой аномальной анатомии.

— У-у-у, братуха… — протянул он с уважением. — Вот это от тебя шлейф плотный пошёл! Ты чё делал-то? Батину «Приму» без фильтра сжевал? Вместе с пачкой?

— Почти, — сказал я. — Дегустировал новинку ассортимента.

— М! Уважаю! — пробулькал Толик. — Мужской поступок. Я так в девятом классе гуталин нюхал на спор. Неделю потом цвета путал, зато авторитет у пацанов поднял. — Он помолчал и добавил уже другим тоном, настороженным: — Слышь, только это… ты на меня так не смотри, а?

— Как? — не понял я.

— Ну вот так. Оценивающе. Как продавец на весовой товар. Я жилистый, Денчик, честно. И рассол этот из меня всю мякоть выел. Невкусный я, зуб даю.

Я поймал себя на том, что действительно смотрю на банку как-то… инвентаризационно.

Тряхнул головой. Наваждение схлынуло.

— Расслабься, Толян. Ты у нас числишься как декор. Декор не едят, его амортизируют.

— Во! — обрадовался Толик. — Амортизируй меня, братуха, амортизируй. Это по-нашему.

Я дожевал лук, вытер слезы рукавом и подвел итог. Жив. В своем уме, насколько это вообще про меня можно сказать. Отрыгиваю чеками, свечусь по расписанию, кот записал меня в хищники, голова в банке боится быть съеденной.

Для первой капли, я считаю, отличный результат.

Бутылку я убрал обратно в Нижний Ящик, и мне почудилось, что квас внутри колыхнулся на прощание. Не угрожающе. Скорее как старый знакомый: до завтра, мол, в три тридцать три, не опаздывай.

— До завтра, — согласился я и задвинул ящик. — Только учти: завтра тоже будет лук. И статья двести двадцать один. Она еще хуже.

Ящик щелкнул замком. Терминал мигнул зеленым, и на экране на секунду высветилась строчка, которой я раньше не видел:

«Курс адаптации: 1/333. Продолжайте в том же духе, сотрудник».

Одна треть процента. Триста тридцать две капли впереди. Судя по словам Рейвера, мне вроде бы так много капель принимать не надо… До столовой ложки я доберусь за месяц, полтора.

Наверное.

А тут 333… на что Терминал меня подбивает?

Я посмотрел на Котю. Котя посмотрел на меня.

— Пошли спать, коллега, — сказал я. — Завтра у нас, судя по всему, длинный год.

Спать хотелось зверски, но после такого сразу лечь не вышло. Организм требовал посидеть, выдохнуть и обсудить произошедшее с кем-нибудь живым. Ну, или хотя бы с кем-нибудь говорящим.

Я развернул банку с Толиком лицом к себе и сел на табурет за кассой.

— Толян, — сказал я, — есть разговор.

— О! — оживилась голова. Лицо прижалось к стеклу, расплющив нос в белый пятак. — Наконец-то. А то сидишь тут ночами, шуршишь чем-то, лук грызешь как заяц-переросток. Давай, братуха, изливай душу. Толик слушает. У Толика теперь времени вагон, у Толика теперь вообще только время и осталось.

И я рассказал. Про клуб, про Рейвера, про новую фишку Профессора, который оказывается умеет в людей подсаживать чернильных тварей из формул. Про то, что магазин надо качать до второго уровня, а чтобы Система при этом не пустила в меня корни, как фикус в треснувший горшок, надо жрать аномальный квас по капле в три тридцать три…

Толик слушал внимательно, шевеля бровями. Брови у него работали за всю отсутствующую жестикуляцию сразу.

— Так, погодь, — сказал он, когда я закончил. — Давай по-пацански разложим. Ты, короче, бухаешь ядовитую дрянь малыми дозами, чтобы когда придет большая дрянь, тебе было пофиг?

— В целом да.

— Ну так это ж закалка! — обрадовался Толик. — Классика жанра! У нас Витек с третьего подъезда так же делал. Начал с пива, потом портвейн, потом стеклоомыватель. К тридцати годам его вообще ничего не брало. Ни водка, ни газ из баллончика, ни жена со сковородкой.

— И где сейчас Витек?

— В Госдуме… не, вру. В Твери. Но живой! Организм, Денчик, он привыкает ко всему, если по чуть-чуть и с уважением. Главное, закусывать не забывай. Ты вот луком закусываешь, это грамотно. Лук, он любую отраву перебивает. Мамка моя так говорила, а она в столовой работала, она в отраве понимала.

— Спасибо за экспертизу, — вздохнул я. — А то я переживал, что консультируюсь только с психопатом с катаной. Теперь у меня еще и советы по питанию от головы. Из банки. Полный набор.

— Не за что, братуха. С тебя пиво. Капни в рассол, а? За успешное начало курса лечения!

— Толик, тебе нельзя. Ты и так продукт брожения.

— Вот ты жмот, — вздохнула голова, пуская пузыри. — Ладно. Но ты это, Денчик… ты только вот чего. Раз уж пошел по этой дорожке, ты за собой следи, понял? У нас Серега один тоже начинал с малых доз. А потом раз, и уже разговаривает с трансформаторной будкой, и будка ему отвечает.

— И что с ним стало?

— Женился на будке… да шучу я, шучу! Не знаю, что с ним стало. Пропал Серега. Вот и я говорю: следи за собой.

На этой оптимистичной ноте я решил, что консилиум окончен. В этот раз ничего полезного из Толяна я не вытянул.

Встал, потянулся, хрустнул спиной. Поясница отозвалась привычным нытьем, и это было даже приятно: значит, я всё еще я, со всеми заводскими дефектами.

Оставалось прибрать рабочее место. Кассовую ленту скомкать, луковицу в пакет, ложечку в мусор.

Я наклонился за ложечкой, которая так и лежала на полу после своего замедленного полета. Поднял.

И замер.

Ложечка потяжелела. Ощутимо, раз в десять. Дешевый мутно-белый пластик стал глубоко-черным, матовым, с легким маслянистым отливом. Точь-в-точь обсидиан из кулона Леры.

— Так, — сказал я вслух. — А вот это уже не по чеку.

Я попробовал согнуть ее пальцами. Раньше такая ложка складывалась пополам от одного строгого взгляда. Теперь она даже не дрогнула. Я надавил сильнее, уперся большими пальцами, поднажал так, что побелели костяшки.

Ноль. С тем же успехом можно гнуть лом.

Постучал ею по прилавку. Вместо жиденького пластикового «тык-тык» раздался глубокий каменный стук, будто я долблю по столешнице куском гранита.

— Толян, — позвал я. — Глянь.

— Толик. Это была обычная ложка из-под дошика. В ней квас полежал десять секунд.

— И чего?

— И того, — я повертел черную ложку в пальцах. — Если капля сделала такое с мертвым пластиком за десять секунд… то что она сейчас делает с моим желудком? Он там что, бетонируется? У меня внутри сейчас обсидиановый желудок отливается, по-твоему?

Толик задумался. По его лицу было видно, что мысль идет тяжело, но идет.

— Ну, смотри с хорошей стороны, — выдал он наконец. — Язва тебе теперь не грозит. Чем ты обсидиан продырявишь? Ничем. Гастрит вообще отменяется как класс. Да тебе, братуха, теперь можно шаурму у вокзала жрать! Любую! Хоть ту, за полтинник!

— Утешил.

— А я о чем! Везучий ты, Денчик.

Я не стал выбрасывать ложку. Рука не поднялась выкинуть предмет, который стал прочнее стали и, возможно, дороже всего ассортимента ларька вместе взятого. Жаба внутри уже деловито прикидывала: артефакт, штучный, происхождение подтверждено, чек имеется. Я завернул ложку в кассовую ленту и убрал в ящик со средним ярусом, между зажигалками и жвачкой. Завтра подумаю, что с ней делать. Может, Аркадичу показать. Может, наоборот, никому никогда не показывать.

И тут мигнул Терминал.

Я повернулся к экрану. Поверх привычного зеленого меню выскочила строка. Только написана она была не по-русски и вообще не по-человечески: угловатые символы, ломаные, шевелящиеся, будто кто-то пытался писать одновременно клинописью и осциллограммой. У меня заныли зубы, просто от того, что я на них смотрел.

Где-то я похожие уже видел. Не вспомнить где, но точно видел, и воспоминание было неприятное, как заноза под ногтем.

Строка провисела ровно три секунды. Потом мигнула и перестроилась в нормальный русский текст:

[ВНИМАНИЕ. ОБНАРУЖЕНО СТОРОННЕЕ ПО. ЗАДЕЙСТВОВАН ПРОТОКОЛ АДМИНИСТРАТОРА. ПОПЫТКА СЛИЯНИЯ… ОТКЛОНЕНА]

Я перечитал. Потом еще раз.

— Так, — сказал я экрану. — Давай уточним. Стороннее ПО — это квас? Или квас — это протокол администратора? Кто кого отклонил? И главное: отклонена попытка слияния меня с чем? Или чего со мной?

Терминал молчал. Строка погасла, и на экране снова висело обычное меню с остатками по молочке.

Только не говорите, что выпитый квас каким-то образом через меня попытался хакнуть Терминал. А тот заметил и подрубил антивирь.

— Понятно, — кивнул я. — Комментариев не будет. Классика корпоративной прозрачности.

По-хорошему, надо было написать Директору. Или Рейверу. Или хотя бы записать формулировку в блокнот, пока не забыл. Но глаза уже слипались так, что буквы на экране двоились, а мозг вежливо сообщал: любая новая информация будет складирована в отдел «завтра», без сортировки.

Попытка слияния отклонена. Ну и отлично. Отклонена же. Слово «отклонена» хорошее, надежное, бухгалтерское. Хуже было бы «одобрена». Или «в обработке».

Короче, я спать.

— Всё, Толян, отбой, — я развернул банку лицом к стенке. — Смена окончена.

— Э, э, погоди! Хоть телек оставь!

— У нас нет телека, Толян. Мы бомжи. Пока. А там, глядишь, второй уровень апну и вот тогда заживём…

— Ну хоть банку не отворачивай! Я в стенку двадцать часов пялиться буду!

— Помедитируешь. Говорят, полезно для головы.

— Для головы полезно пиво, юморист, — буркнул Толик, но затих.

Я поплелся в подсобку. Перед сном оставалось последнее дело из инструктажа Рейвера, и отнесся я к нему серьезно, потому что Рейвер, при всей своей психопатии, в вопросах выживания на Изнанке был батя.

Как он там сказал? Проверять мочу и тень. Каждую ночь после капли. Порядок любой, но лучше именно этот, из соображений гигиены.

Начал я с зеркала над раковиной в туалете. Маленькое, мутноватое, со сколом в углу.

Я посмотрел в зеркало. Из зеркала на меня посмотрел Денис Кротов, двадцать лет, синяки под глазами, в зубах застряло воспоминание о луке.

Первым по списку шел санузел. Опущу подробности, скажу только, что Рейвер предупреждал о возможной побочке в виде… кхм… светящейся струи.

Думаю, я переживу, если моча начнет светится. Главное, чтобы не светилась радугой и не складывалась в загадочные узоры. Или, простите меня, в зловещие надписи, сводящие с ума прочитавших…

Не светилось вообще. Ни зеленым, ни голубым, ни азбукой Морзе. Обычный, честный, человеческий процесс.

— Отлично, — сказал я с искренним чувством, застёгиваясь. Никогда не думал, что буду так радоваться подобным вещам. Растем над собой.

Оставалась тень.

Я вышел на середину подсобки. Старый торшер, купленный на прошлой неделе за триста рублей на Авито, давал теплый желтый свет, и тень от меня падала на бетонный пол четкая, длинная, слегка драматичная.

Поднял правую руку. Тень подняла правую. В смысле, свою правую, которая моя левая… неважно, подняла нужную, зеркально, как положено.

Поднял левую. Повторила.

Присел. Присела.

Помахал руками, как дирижер в припадке. Тень отработала весь номер без единой ошибки.

— Ну и славно, — сказал я и уже собрался идти к раскладушке.

И тут горло запершило. Лук всё-таки ободрал его знатно, да и говорил я сегодня многовато для трех часов ночи. Я кашлянул. Легонько, буднично, дернув головой, как все люди кашляют.

Тень не кашлянула.

Я застыл.

Нет, она не отклеилась от пола, не встала в полный рост, не помахала мне ручкой. Она вела себя образцово: стояла где положено, повторяла позу, руки на месте, ноги на месте. Но вот это короткое движение головы, этот характерный рывок подбородком, которым сопровождается любой кашель, она не повторила. Голова тени осталась неподвижной, как приклеенная.

Я кашлянул еще раз, уже нарочно, следя за полом.

То же самое. Тело тени послушно дрогнуло вместе с моими плечами. Голова не шелохнулась.

Кашлянул третий раз, громко, с чувством, дернув головой так, что хрустнула шея.

Тень стояла как на параде. Кашлять она отказывалась наотрез. Из принципа.

Я медленно выдохнул и полез в память за инструктажем. Рейвер говорил про тень, точно говорил… Ага, вот: «Если тень начнет кашлять, когда ты не кашляешь, снижай дозу на каплю и пиши мне».

Начнет кашлять сама. Про это он предупреждал.

А про тень, которая не кашляет, когда кашляешь ты, он не говорил ничего.

— Так, — сказал я тени. — Давай разберемся. Кашлять самовольно нельзя, это симптом. А не кашлять вместе со мной — это что? Это норма? Это ты у меня просто здоровая такая, да? Не простужаешься?

Тень молчала. Тени вообще не мастера поддержать беседу.

Я прикинул логику. Если кашляющая тень — плохой признак, то некашляющая, выходит, признак хороший? Даже отличный? Моя тень настолько здорова и дисциплинированна, что отказывается имитировать

Хорошо ведь, да?

С другой стороны, до сегодняшней ночи она кашляла вместе со мной всю жизнь. Наверное. Честно говоря, я ни разу в жизни не проверял, кашляет ли моя тень. Нормальные люди такое не проверяют. Может, она никогда и не кашляла, а я двадцать лет не обращал внимания?

Ага, конечно. И ложки у нормальных людей по ночам в обсидиан не превращаются.

Я потер лицо ладонями. Мозг честно попытался испугаться, но усталость уже залила его по самые брови, и страх получился жиденький, разбавленный, как кофе три-в-одном.

Завтра запишу в блокнот, решил я. Заведу отдельную страницу: «Дневник наблюдений за квасом». Графы: дата, доза, ложка, тень, моча, отражение, странные сообщения Терминала. Буду вести учет, как положено. Что нельзя посчитать, тем нельзя управлять, а чем нельзя управлять, то однажды сожрет тебя во сне.

Я доковылял до раскладушки и рухнул, не раздеваясь. Пружины взвыли. В дверную щель просочился Котя, потоптался, устроился у меня в ногах и завел свой тракторный мотор.

Шкала на краю сознания приятно поползла вверх. Плюс двенадцать к разуму, спасибо, коллега.

Уже проваливаясь в сон, я вспомнил, что завтра зачет. По логистике складских процессов. Смешно: полчаса назад я управлял бесконечностью через статью двести двадцать, а завалить меня может доцент Пахомова вопросом про кросс-докинг.

Ничего. Высплюсь и подготовлюсь. У меня теперь, если верить ложке, желудок из обсидиана и тень со своим мнением.

Кросс-докинг я как-нибудь переживу.

Проснулся я в десять утра, и это было почти преступление против моего организма. Обычно он получал часа четыре сна и банку энергетика, а тут минимум шесть часов на ортопедическом матрасе. Тело от такой роскоши слегка растерялось и не сразу вспомнило, где у него включатель.

Котя спал у меня в ногах, развалившись поперек одеяла с наглостью существа, которое точно знает, кто здесь босс.

Телефон завибрировал ровно в тот момент, когда я потянулся. Совпадение? Не думаю. Иногда мне кажется, что у Директора стоит датчик на мои веки.

Голосовое. Двадцать две секунды. На фоне привычно звенела ложечка о фарфор, размешивая невидимый чай где-то в неизвестном измерении.

«Кротов, доброе утро. Смотрю отчет по кассе. Ты пробил одну пластиковую ложку как „списание по бою“. Я не буду спрашивать, как можно разбить пластиковую ложку для доширака. Не буду. Хотя очень хочется. Но имей в виду: всё, что ты в себя заливаешь на территории Магазина, остается частью инвентаря. А я инвентарь на улицу просто так не отпускаю. Выпей активированного угля и готовься: завтра утром приедет тяжелый поддон. Подчеркиваю, Кротов. Тя-жё-лый. Разомни поясницу».

Я лежал и переваривал. Директор, разумеется, в курсе всего, он в курсе даже того, сколько раз я моргаю за смену. Но интереснее другое: он не запретил. Он просто напомнил, что теперь я числюсь на балансе.

— Слышал, Котя? Я теперь инвентарь. Материальная ценность. Если помру, меня спишут по акту.

Кот приоткрыл один глаз, оценил новость и закрыл обратно. В его системе координат я всегда был инвентарем. Открывашкой для корма с функцией подогрева одеяла.

Ложка, кстати, по прежнему лежала теперь у меня в ящике, тяжелая, как совесть должника. По кассе я честно провел её как бой тары, потому что графы «пластик мутировал в вулканическое стекло» в номенклатуре не нашлось. Бюрократия к такому пока не готова.

Желудок напомнил о себе требовательным урчанием. После вчерашней капли неведомого организм требовал компенсацию, желательно горячую и с глутаматом.

Я натянул худи и вышел в зал.

Утренний магазин выглядел мирно до неприличия. Солнце пробивалось сквозь рольставни полосками, холодильники гудели свою вечную ноту, а на стеллаже за кассой в трехлитровой банке дремал Толик, прижавшись щекой к стеклу. Укропинка плавала у его уха, как сережка.

При виде меня Толик тут же распахнул глаза.

— О, Денчик! — банка качнулась, рассол заволновался. — Живой! А я уж боялся, ты вчера того. Ну, эту. Кони двинул. Ты спать такой зеленый зеленый уходил, я аж протрезвел. А я, на минуточку, рассол.

— Доброе утро, Толик. Я не зеленый был, я был духовно обогащенный.

— А, ну это бывает. Я вот тоже как-то духовно обогатился на теплотрассе вместе с Коляном. Три дня потом с трубами разговаривал. Одна труба, кстати, дельные вещи говорила, не то что ты.

Я поставил чайник и полез на стеллаж за дошираком. Рука привычно нащупала знакомый брикет. Курица, острая, желтая крышка, всё как я люблю.

Пока вода закипала, я рассказал Толику про поддон.

— Тяжелый поддон это плохо, братуха, — авторитетно булькнул он. — Я грузчиком десять лет оттарабанил. Если кладовщик говорит «тяжелый», значит там либо плитка, либо жмур. Третьего не дано.

— Спасибо за экспертизу, обнадежил.

— Обращайся. Я вообще кладезь. Меня на районе так и звали: Толян-Кладезь. Ну, или Толян-Черпак, я уже не помню, там нюансы были.

Телефон в кармане завибрировал снова. На этот раз не «Телега», а обычный мессенджер. Отправитель: «Серёга Катана ️».

Рейвер. Обещал же прислать дополнение к инструкции по квасу. Надо отдать ему должное: человек, который использует тебя как живца, хотя бы присылает мануалы. Сервис.

— Толик, внимание. Читаю вслух письмо от специалиста.

— От того Серёги Кислотного в дождевике? Валяй. Он мужик ровный, рассол мой оценил. Не то что некоторые. Где моё производство Толянухи?

Я открыл сообщение и начал читать:

«Йоу, Денчик! Чуть не забыл базу, стажер. Правило № 6… вроде бы шесть, я в нумерации плаваю. Пока идет курс, ни в коем случае не ешь [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Особенно если с корочкой или желтого цвета! Я один раз по дурости сожрал после Кваса, и мне пришлось отрубить себе два пальца на правой руке, а то они душили меня во сне. Так что будь осторожен!»

Я перечитал. Потом еще раз. Потом увеличил шрифт, будто это могло помочь.

Посреди фразы, на месте самого важного слова, красовалась серая плашка: [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Не стикер, не опечатка. Аккуратный прямоугольник, как в рассекреченных документах ЦРУ.

— Толик. У тебя когда-нибудь мессенджер цензурировал сообщения?

— У меня, Денчик, телефона нет. И рук тоже нет. Ты вообще следишь за моей жизнью или как?

Я написал Рейверу:

«Серёга, у тебя середина сообщения вырезана. Что нельзя есть?»

Одна галочка. Вторая не появлялась.

Ладно. Варианты. Либо Рейвер прикалывается, и это его фирменный юмор человека, который гуляет по дамским кишечникам ради экономии времени. Либо связь на Изнанке глючит. Либо… кто-то влез в переписку и вырезал слово, чтобы информация до меня не дошла.

Третий вариант

А потом я посмотрел на свой доширак.

Желтая крышка. Желтая лапша. И сверху, между прочим, корочка из спрессованных специй. Желтое и с корочкой, если так подумать. Два из двух.

Чайник щелкнул, закипев, и этот щелчок прозвучал как приговор.

— Так, — сказал я вслух. — Спокойно. Он же не мог иметь в виду доширак. Это база рациона. Это как запретить дышать.

Мой взгляд пополз по стеллажам. Батон, вон, лежит. С корочкой. Сырники в холодильнике: желтые И с корочкой, комбо. Бананы желтые. Лимоны желтые. Сыр, будь он проклят, желтый с корочкой, да у него вся личность из этого состоит.

— Толик, я не могу есть половину магазина. Он мне запретил что-то желтое или с корочкой, но не сказал что.

— А чё ты паришься? — банка философски качнулась. — Метод исключения, братуха. Жрешь по одному продукту в день. Если пальцы ночью не душат, значит, продукт чистый. За месяц весь ассортимент проверишь.

— Толик, это метод проверки минных полей ногами.

— Ну да. Зато работает. Меня так дед учил грибы собирать.

— И где твой дед?

— Не съедобен оказался… тьфу, то есть гриб не съедобен. Слушай, не сбивай, я запутался.

Я стоял над дошираком, как Гамлет над черепом. Желудок орал, что готов рискнуть пальцами. Мозг напоминал, что Рейвер, человек с иммунитетом ко всей таблице Менделеева Изнанки, отрубил себе два пальца. Потому что альтернатива была хуже.

И у него, между прочим, на правой руке действительно четыре пальца. Я думал, врожденное. А тут уже хрен поймешь.

— Спасибо, Серёжа, — пробормотал я. — Теперь я праноед. Буду питаться солнечным светом и обидой.

Глава 11

Ну хоть не самозанятый, и на том спасибо

В итоге я приготовил обычную гречку. Залил её кипятком и накрыл тарелкой. Минут через тридцать она разбухла и стала вполне съедобной.

Гречка коричневая и без корочки, придраться не к чему. Хотя я на всякий случай минуты две смотрел на неё с подозрением, а она на меня.

Ничья.

Телефон дзынькнул. Рейвер! Я вцепился в экран.

Но нет, вместо ответа на мой вопрос пришло продолжение лекции. Словно оно прогружалось с запозданием и большим трудом из неведомых мухосраней:

«Правило № 7. После третьей капли твоё отражение в зеркале над раковиной начнет слегка отставать. Пинг повысится, ха-ха. Это нормально, не ссы. НО. Если однажды ты поднимешь ложку с Квасом, а твое отражение выпьет её ДО того, как ты откроешь рот — разбей зеркало и беги с точки. Значит, Квас пьет кто-то с той стороны вместо тебя. Поэтому принимай Квас только перед зеркалом. Чтобы успеть перехватить подсоса».

Я отложил гречку. Аппетит взял отгул.

— Толик. Оказывается, квас у меня может выпить моё собственное отражение. С той стороны зеркала.

— Во дела, — уважительно протянула банка. — Мошенники совсем оборзели. Раньше по телефону разводили: «мама, я сбил человека, переведи денег». А теперь чё, через зеркало квас выдувают? Никакой управы на них нет. Куда полиция смотрит?

— В зеркало, полагаю. С опозданием на полсекунды.

— Слышь, а у меня отражение нормальное? — Толик встревоженно завращал глазами. — Глянь в стекле банки, отстает или нет?

Я посмотрел. В мутном стекле плавало искаженное лицо Толика, похожее на помидор с амбициями.

— Отстает года на три. Но это у тебя не аномалия, это рассол.

— Фух. Напугал.

Значит так, записываем в блокнот: квас пить строго перед зеркалом. Контролировать отражение. Если оно решит поужинать первым, хватать кота и документы, зеркало разбить.

Интересно, разбитое зеркало по бухгалтерии как проводить? «Списание по причине несанкционированного доступа с той стороны»? Директор оценит формулировку.

Третье сообщение пришло, пока я записывал.

'Правило № 8, последнее, дальше сам. Твоему зеленоглазому Терминалу на кассе ОЧЕНЬ не понравится, что ты читеришь, хотя он постарается виду не подать. Магазину нужен послушный раб для Уровня 2, а не мутант… прости, МОЩНЫЙ ПАРЕНЬ С ИММУНИТЕТОМ.

Терминал начнет с тобой заигрывать. Скидочки на апгрейд. Промокоды. Акции «только сегодня». Не жми кнопку «Оплатить Уровень 2», пока не осилишь за раз ложку Кваса. А лучше пока суммарно не выпьешь полный стакан. Держись, стажер. И да, лук не забывай. Лук наше всё.

Мне не пиши, я чутка подзадержусь, тут связь говно. Бывай'.

Я медленно повернул голову к кассе.

Терминал стоял на своем кронштейне и светился привычной зеленью. Мирный, выпуклый, бежевый, как бабушкин телевизор. Курсор мигал в углу экрана. Мигал, как мне теперь казалось, с намеком.

— И ты, значит, тоже в игре, — сказал я монитору. — Промокоды мне подсовывать будешь. Соблазнять кэшбеком.

Курсор мигнул. Просто мигнул, он всегда мигает. Но я запомнил.

С другой стороны, картина складывалась любопытная. Магазин хочет прокачать меня до второго уровня и пустить корни. Рейвер хочет, чтобы я прокачался с иммунитетом и корни послал лесом. А я между ними, как всегда, с гречкой и без ответа на главный вопрос.

Я снова написал Рейверу: «Серёга. ПРАВИЛО ШЕСТЬ. ЧТО НЕЛЬЗЯ ЕСТЬ. У тебя слово вырезано цензурой. Желтое с корочкой — это ЧТО?»

Одна галочка. Тишина.

— Да чтоб тебя в кишечнике переварило, — с чувством сказал я.

— Кого? — оживился Толик.

— Сергуньку Кислотного. Прислал инструкцию, а самое главное слово зажевало. Как будто специально.

— Классика, — банка качнулась с видом бывалого. — У нас на складе так же было. Висит инструкция по технике безопасности, а в середине кто-то дырку прожег бычком. И написано: «При пожаре ни в коем случае не…» и всё, дырка. Мы потом при пожаре встали кружком и спорили, чего именно не делать. Склад сгорел, зато никто ничего не нарушил.

— Вдохновляющая история, Толик.

— У меня их вагон.

Я доел гречку под аккомпанемент толиковских баек, каждые тридцать секунд косясь на телефон. Рейвер молчал. Наверняка опять залез в какую-нибудь тварь по маковку и потерял сеть. Или его перчатка застряла в чьей-то селезенке.

А может, сообщение и до него не доходит?

От этой мысли гречка легла в желудке кирпичом. Потому что если кто-то способен резать слова прямо в переписке, то этот кто-то очень не хочет, чтобы я знал про правило номер шесть. А значит, правило номер шесть важнее остальных двух вместе взятых.

Котя вышел из подсобки, потянулся всем телом и запрыгнул на прилавок. Посмотрел на меня, потом на недоеденный доширак, который так и стоял нетронутый рядом с чайником.

— Не смотри так. Он под подозрением.

Кот понюхал брикет, чихнул и брезгливо отвернулся.

— Вот. Заместитель по безопасности подтверждает.

Я убрал доширак на дальнюю полку. Потом подумал и переложил желтую упаковку сырников из холодильника подальше от глаз. Потом поймал себя на том, что стою и с подозрением разглядываю лимон.

Лимон. Я. Кассир аномального магазина, победивший вчера Бездну Налоговым кодексом, стою и боюсь лимона.

— Знаешь, Толик, что самое обидное? — я потер переносицу. — Твари, вампирши, отражения-воры, живой квас… это всё ладно, это рабочие моменты. Но теперь я буду параноить перед каждым приемом пищи. Каждым. До тех пор, пока Серёга не соизволит ответить.

— А ты ему рассольчику предложи, — посоветовал Толик. — Сразу объявится, сто пудов. За рассол он мать родную сдаст. Проверено.

— Чем проверено?

— Мной, — гордо булькнула банка. — Он мою «Толянуху» «событием» назвал. Я, между прочим, теперь купаж. Элитный продукт. Ты б хоть наценку на меня поставил, а то стою тут бесплатно, как лох.

Я хмыкнул и глянул на дедовские часы. Начало двенадцатого. Впереди целый день, завтра зачёт в вузе, вечерняя смена, а в финале тяжелый поддон, к которому Директор велел размять поясницу.

Телефон лежал на прилавке экраном вверх. Одна галочка так и висела возле моего вопроса, серая и издевательская.

Желтое. С корочкой. Душит во сне.

Я взял блокнот и вывел на новой странице крупными буквами: «ПРАВИЛО № 6 —???». Подчеркнул три раза. Потом ниже, помельче: «до выяснения: доширак, сырники, батон, сыр, лимоны, бананы — НЕ ЖРАТЬ».

Котя посмотрел на список, потом на меня, и в его янтарных глазах читалось что-то подозрительно похожее на злорадство. Ему-то хорошо. Его корм коричневый и без корочки.

— Смейся, смейся, — сказал я ему. — Посмотрим, что ты запоешь, когда я выясню, что нельзя кормить колбасой кой-кого рыжего и пушистого.

Кот зевнул мне в лицо, показав розовую пасть, и ушел в свою коробку. Аргументированно.

Не успел я дописать список запрещенки, как телефон пиликнул снова. На этот раз «Телега». Синяя иконка с тележкой светилась на экране, как повестка.

«Кротов. Я вижу по камерам, ты там с постоянниками общаешься. Напоминаю еще раз: распитие немаркированных жидкостей из Нижнего Ящика на рабочем месте — грубое нарушение ТБ. Если ты откинешься от язвы желудка, штраф за порчу инвентаря ляжет на твоих родственников».

Я перечитал сообщение дважды и почувствовал, как во мне поднимается праведный гнев человека, которого только что назначили инвентарем посмертно.

— Толик. Он опять «видит по камерам».

— И чё?

— А то, что камер тут нет! — я развел руками, охватывая жестом весь зал. — Я проверял. Сто раз проверял. Я облазил каждый угол, каждый плафон, каждую щель. Я разбирал датчик дыма, Толик. Я светил фонариком в вентиляцию. Здесь нет ни одной камеры!

— Может, они маленькие, — предположила банка. — Щас такие делают, с муху. Мне Витёк рассказывал, за ним ФСБ через розетку следило. Правда, Витёк потом выяснил, что это был таракан, но осадочек остался.

Розетки я, кстати, тоже проверял. Все семь. Включая ту, которая не работает и, по-моему, никуда не подключена, что само по себе вопрос.

Значит, либо Директор врет про камеры и видит меня как-то иначе, о чем думать не хотелось.

Уверен, тут есть какой-то подвох с камерами. Я что-то упускаю сто процентов.

Ладно. В список загадок, полка вторая, рядом с «что нельзя есть».

Для очистки совести я набрал Рейвера. Не сообщением, а по-взрослому, звонком, как делают только мошенники, мамы и очень отчаявшиеся люди.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».

Я набрал еще раз. Женщина в трубке повторила свой вердикт с той же ледяной вежливостью.

— Вне зоны действия сети, — сказал я Толику. — Знаешь, что это значит в случае Серёги? Это значит, что он сейчас в лучшем случае под Москвой. В худшем — внутри чего-то, что под Москвой.

— Нормальный график у мужика, — с уважением булькнул Толик. — Работа разъездная.

Я вздохнул, налил себе пустого черного чая (чай не желтый и без корочки, я проверил дважды) и достал ноутбук.

Потому что, помимо Бездны, отражений-воров и цензуры в мессенджерах, в моей жизни существовала сила пострашнее. Завтрашний зачет по логистике у Севастьянова. Севастьянов не принимал оправданий, не верил справкам и однажды завалил парня, у которого была сломана рука, со словами «конспект можно вести зубами».

На входную дверь я повесил табличку «ЗАКРЫТО». Имею право. Воскресенье, дневная смена не моя, а Директор пусть сначала найдет второго сотрудника, а потом требует круглосуточного горения на работе. Вакансия, между прочим, висит третий месяц по словам Тёти Зины. Видимо, формулировка «стрессоустойчивость обязательна» отпугивает даже тех, кто не догадывается, насколько она обязательна.

Я разложился за прилавком: ноутбук, блокнот, чай, кот в коробке справа, голова в банке слева. Рабочая обстановка мечты.

— Толик, не мешай. У меня завтра зачет по логистике.

— Логистика это чё, про грузы?

— Про грузы, маршруты и оптимизацию поставок.

— Так это ж моя тема! — банка аж подпрыгнула, рассол плеснул под крышку. — Я десять лет грузчиком! Спрашивай, братуха, я тебе всю логистику разложу!

— Ладно. Вопрос из методички: как оптимизировать маршрут доставки при множественных точках разгрузки?

— Значит так, — Толик сделал важное лицо, насколько это возможно в трехлитровой банке. — Первое: едешь сначала туда, где наливают. Второе: тяжелое вниз, себе полегче. Третье: если кладовщик Михалыч, приезжай после обеда, до обеда он зверь.

— Гениально. Севастьянов будет в восторге.

— А то. С тебя пиво в рассол.

Как ни странно, ботать под бормотание Толика оказалось даже уютно. Он комментировал каждую тему из методички своими байками: про то, как они везли рояль на девятый этаж без лифта («вот это, Денчик, была логистика, а у тебя тут картинки»), про то, как Михалыч потерял целую фуру гречки («нашли через год, она в тупике стояла, проросла»).

Формулы расчета страхового запаса плыли перед глазами. Ночная Бездна, барахолка, клуб, квас, сутки на нервах, и вот уже строчки методички стали склеиваться в одну серую полосу, теплую, как одеяло.

«Коэффициент оборачиваемости запасов рассчитывается как отношение…»

Отношение у меня к нему было сложное.

«…себестоимости к среднему…»

Среднему. Среднему по Бездне. Интересно, сдает ли Бездна отчетность…

Голова опустилась на блокнот сама, без согласования с руководством.

…Проснулся я от стука.

Резко, рывком, как умею. Щека прилипла к странице с формулами, за рольставнями синели ранние сумерки, чай остыл в стакане до состояния судебного доказательства. Сколько я продрых? Часы показывали начало шестого. Отлично, минус пара часов из жизни.

Стук повторился. Кто-то стучал в дверь магазина, настойчиво, костяшками, с равными интервалами человека, который никуда не торопится.

— Денчик, там ломятся, —

— Там табличка «закрыто» размером с твою банку.

— Так покупатель же. Они не читают. Я вон тоже никогда не читал. Один раз прочитал этикетку и что? Оказалось, стеклоомыватель. Лучше б не читал.

Раздражение поднялось во мне теплой волной. Ну что за люди. Кассир имеет право на выходной или нет? Вот найдет Директор второго сотрудника, тогда и стучите хоть круглосуточно, а сейчас у меня законный сон на конспектах.

Стук не прекращался. Терпеливый, ровный, вежливый даже. И вот эта вежливость мне не понравилась больше всего. Аномалии днем не ходят, покупатели стучат злее и сдаются быстрее.

Я поднялся, глянул в сторону двери и через армированное стекло разглядел силуэт.

Человек. В форме.

— Толик, — сказал я тихо. — Операция «Тишина». Ты банка с помидорами. Молчишь, не булькаешь, укроп не жуешь.

— А чё та…

— Полиция.

— Понял, — Толик мгновенно посерьезнел, глаза его округлились. — Слышь, если спросят про меня, я тут не живу, я в гостях. И это, Денчик… я в розыске не значусь? А то я не помню.

Прекрасный вопрос от отрубленной головы. Я переставил банку под прилавок, развернул лицом к стенке и накрыл сверху тряпкой для верности. Из-под тряпки донеслось обиженное бульканье, но тихое, дисциплинированное.

Котя наблюдал за маневрами из коробки с видом начальника, который делегировал и не вмешивается.

Я пригладил волосы, придал лицу выражение «простой честный продавец устал, но рад помочь» и пошел открывать.

За дверью стоял мужик лет пятидесяти в форме и мятой куртке, по которой морось расползлась темными пятнами. Усталое лицо с обвисшими щеками, папка под мышкой, фуражка в руке. Пахло от него дешевыми сигаретами и мокрым драпом, запах отдела полиции из моего курьерского прошлого, когда я возил туда пиццу.

Он поднял удостоверение. Красная корочка, фото, печать.

Я вчитался, как учили: майор, участковый уполномоченный, Пётр Ильич Гущин. Фотография совпадала с оригиналом с поправкой на десять лет и утраченные иллюзии.

— Участковый уполномоченный, майор Гущин, — сипло представился он. — Разрешите войти? Разговор на пять минут. По двум вопросикам.

По-хорошему, мог бы и не пускать. Но участковый, который ходит по точке кругами и что-то подозревает, хуже участкового, который зашел, поговорил и ушел довольный. Логистика отношений с органами, тема не из методички, но жизненно важная.

— Конечно, проходите, — я отступил, пропуская его. — Денис. Кротов. Продавец, я тут работаю.

— Вижу, что работаешь, — он шагнул внутрь, стряхнул фуражку от мороси и осмотрелся тем особым взглядом, которым участковые осматривают всё: без интереса, но с полной описью. — Табличка «закрыто», а свет горит. Непорядок или пересменка?

— Выходной. Готовлюсь к зачету, я студент.

— Студент, — повторил он так, будто это диагноз, с которым можно жить. — Ну хоть не самозанятый, и на том спасибо.

Он прошел на середину зала, окинул взглядом стеллажи. Внутри у меня работал калькулятор рисков: Толик под прилавком молчит, Нижний ящик заперт, ложка-обсидиан в подсобке, квас… квас тоже заперт. С виду обычный ларек, придраться не к чему, если не знать, куда смотреть.

— Собственно, вопросик первый, — майор раскрыл папку, полистал. — На вас жалобы от жильцов дома напротив. Вывеска у вас мигает. Буква «о» моргает, цифра гаснет. Гражданка Быкова из сорок второй квартиры пишет, что это «световой террор» и что вывеска ей… — он сверился с бумагой, — «подает знаки». Третье заявление за месяц.

Я мысленно выдохнул. Вывеска. Всего лишь вывеска. Гражданка Быкова, дай бог вам здоровья, вы даже не представляете, насколько вы правы насчет знаков, но по бумагам это просто неисправный неон.

— Передам владельцу, — кивнул я. — Он у нас на связи дистанционно, но реагирует быстро. Электрика вызовем на неделе.

— Вот и славно. Ты мне только расписочку черкни, что уведомлен. А то у меня еще семь адресов, а машина одна и та в ремонте…

Он поднял взгляд от папки. И замолчал.

На полуслове. С открытым ртом.

Секунду майор Гущин смотрел на меня, и я видел, как усталое, ко всему привычное лицо человека, который тридцать лет разбирал соседские войны и пьяные дебоши, медленно меняется. Обвисшие щеки словно подтянулись. Глаза расширились. А рука, правая рука, поползла вниз, к кобуре.

Медленно и плавно, как учат на стрельбище, чтобы не спровоцировать.

— Молодой человек, — голос его сел до хрипа, до того самого хриплого регистра, которым говорят «всем оставаться на местах». — А что это… что у вас… с лицом?

Внутри меня всё остановилось, как касса при отключении света.

С лицом. Что с лицом? Мысли понеслись перебором, скоростным, как пересчет выручки: кожа посерела, как у Рейвера? Побочка от кваса проявилась с задержкой? Что-то открылось на щеке, чего там утром не было? Или изо рта идет дым, а я не чувствую, потому что он мой?

Толик под прилавком молчал. Котя в коробке не шипел. Ни один датчик тревоги не сработал, а участковый тянулся к табельному, глядя мне в лицо так, будто у меня там открылся филиал Изнанки.

Медленно, очень медленно, не делая резких движений, я поднял руку и коснулся щеки.

Кожа как кожа. Теплая, гладкая, щетина двухдневная. Нос на месте. Третий глаз на скуле не прощупывался. Вроде бы.

«Вроде бы» в моей новой жизни стоило дешевле чека без печати.

Зеркала в зале не было. Зато на прилавке, экраном вверх, лежал мой смартфон, черный, погасший, глянцевый. Полсекунды на то, чтобы скосить глаза и поймать в темном стекле собственное отражение.

Я скосил.

В черном стекле смартфона отразилась морда лица. Моего лица.

Никакой серой кожи. Ни третьего глаза, ни клыков, ни дыма из ноздрей. Зато на левой щеке синела отпечатанная шариковой ручкой формула, на лбу красовался интеграл, а через весь подбородок шла крупная зеркальная надпись: «ПРЕДЕЛ ФУНКЦИИ».

Я уснул мордой в свежий конспект. Чернила еще не высохли, и страница любезно проштамповала меня, как посылку. Довершали образ красные, воспаленные глаза, наследство вчерашнего сырого лука, которым я заедал Бездну.

В общем, из темного экрана на меня смотрел не демон Изнанки, а студент за сутки до зачета, и это, если честно, было пострашнее.

Намного.

Майор Гущин проследил за моим взглядом, посмотрел на раскрытый ноутбук, на блокнот с вмятиной от моей щеки, и его рука отлипла от кобуры. Плечи опустились, лицо вернулось в исходное состояние вселенской усталости.

— Студент, — выдохнул он с интонацией врача, ставящего диагноз. — А мне показалось… — он оборвал себя на полуслове. — Сессия?

— Зачет. Завтра. Логистика, — я почему-то начал строить предложение из одного слова, прямо как слесарь Гена. Возможно, это заразно.

Майор

— Понимаю, — сказал он, хотя голос его всё ещё был напряжен. — У меня сын такой же был. Приезжаю ночью с суток, а он сидит на кухне, глаза как у окуня, и с чайником разговаривает. Про сопромат.

Гущин хмыкнул, но как-то скомкано, без улыбки. Его взгляд снова зацепился за мою исписанную щеку, и в глазах майора промелькнуло что-то очень тяжелое.

— А мне ведь на секунду показалось… — он замялся, пожевав губы. — Показалось, что у тебя там…

Он резко оборвал сам себя и мотнул головой, словно сбрасывая наваждение.

Что ему там показалось? Второй раз уже упоминает.

— Бред. Тень так легла. Извини, парень. Просто у нас тут в Чернопрудово иногда насмотришься на таких… кхм… кадров, что рефлекс срабатывает: сперва за табельное хватаешься, а потом уже зачетку проверяешь.

Гущин откашлялся, возвращая себе казенный тон:

— Иди умойся, предел функции. Я подожду, последний вопрос к тебе остался.

Умыться означало уйти в подсобку и оставить майора одного в зале. В зале, где под прилавком сидит накрытая тряпкой отрубленная голова с уголовным прошлым, которое она сама не помнит. Расклад так себе.

— Да я тут, у кассы, — я нырнул за прилавок, стараясь не смотреть вниз, где под тряпкой затаился Толик. — У меня влажные салфетки, привычка. Продавец должен выглядеть опрятно, инструкция.

Салфетки, кстати, были те самые, советские, из 1983 года, подарок Рейвера. Пахли они почему-то земляникой и немного эпохой. Я тер щеку и следил за майором поверх прилавка, как сурикат за шакалом.

Гущин тем временем пристроил папку на прилавок и полистал бумаги.

— Значит так, Кротов. Вопрос второй, уже не про вывеску. Тебе знакомы граждане Смирнов Иван, Гусев Алексей и Иванов Андрей?

Я честно поскреб память. Смирнов, Гусев, Иванов. Звучало как задачка по теории вероятностей, три самые популярные фамилии страны.

— Нет. Не припоминаю.

— А так? — майор выложил на прилавок три распечатки.

С бумаги на меня глянули три до боли знакомые физиономии. Коренастый с золотой цепью и взглядом человека, который со школы никому не верит. Тощий, с крысиными глазками, снятый явно на чей-то паспорт против воли. И третий, обычный крепкий пацан с наглой ухмылкой, еще не седой.

Болт. Шмыга. Дрон.

Внутренний бухгалтер сделал сальто и рассыпал ведомости. Ну еще бы я их не запомнил. Мы вместе держали оборону против теней, я спасал их из тумана, а на рассвете получил от них шваброй по затылку в благодарность. Шрам под волосами до сих пор чесался к дождю.

— А, эти, — сказал я вслух, тщательно дозируя правду. — Эти заходили. Ночью, пару недель назад. В непогоду.

— Рассказывай.

Я включил режим свидетеля: говорить правду, только правду, но не всю правду и в удобной комплектации.

— Ломились в магазин, вели себя агрессивно. Угрожали, требовали открыть. Один махал монтировкой. Я заперся, вызывать никого не стал, честно говоря, побоялся. Под утро они ушли.

Каждое слово — чистая правда. Ломились? Ломились. Угрожали? Еще как. Ушли под утро? Ушли, сверкая пятками, после того как я навел на них сканер штрих-кодов и голосом автоответчика зачитал фейковый карательный протокол. Но эти детали проходили по категории «не спрашивали — не отвечаю».

— Заперся, значит, — майор что-то черкнул в папке. — Разумно. А после той ночи видел их?

— Нет. Как отрезало.

— Вот именно, Кротов. Как отрезало, — Гущин потер переносицу и вдруг посмотрел на меня уже без казенщины, устало и по-человечески. — Смирнов и Гусев пропали. С концами. Дома не появлялись, телефоны молчат. Нашли только в гаражах за пустырем… цепь золотую Смирнова. И куртку Гусева. Куртка, Кротов, разорвана в клочья. Криминалисты говорят: стая бродячих собак. Кровь на месте есть, а тел нет. Утащили, что ли…

Он помолчал.

— И знаешь, что странно? Вся земля вокруг усыпана обрывками скотча. Упаковочного, серого. Мотками целыми. Будто эти придурки там посреди ночи коробки клеили.

Скотч.

Внутри меня щелкнуло, как терминал при пробитии чека. Марина. Та ночь, дождь, ее сбивчивый рассказ: как эти трое поймали дворовую собаку, замотали скотчем, живую, и продали какому-то жуткому типу в черном. Как она пригрозила им полицией и они погнались за ней через пустырь.

Собака, замотанная скотчем. А теперь скотч валяется вокруг того места, где от двух здоровых лбов остались цепочка и лоскуты.

Карма в этом районе работала оперативнее почты. Или… от них просто избавились. Свидетели той сделки с типом в черном, живые, болтливые, тупые свидетели. Такие долго не хранятся.

Обе версии мне активно не нравились, потому что по обеим выходило, что тип в черном ходит где-то рядом и прибирает хвосты.

— Собаки, значит, — сказал я нейтрально.

— Собаки, — согласился майор с тем особым выражением, с каким люди соглашаются с официальной версией. — У нас в районе, Кротов, очень талантливые собаки. Некоторые, судя по отчетам за последние годы, умеют открывать двери и выкручивать лампочки… Ладно. Теперь третий. Иванов.

— Тоже собаки?

— Иванов живой, — майор поморщился. — Условно. Нашли его через два дня в луже возле теплотрассы. Седой как лунь, а по паспорту двадцать лет. Рассудком поехал полностью, сейчас в ПНД лежит, под галоперидолом. И главное, бормочет, не переставая. Знаешь что?

— Что?

Гущин сверился с бумагой и зачитал с выражением, с каким читают чужой бред, который зачем-то пришлось запротоколировать:

— «Пакет нужен?». «Оплата по QR-коду». «Акция два по цене одного». И, цитирую дословно: «Галя, у нас отмена реальности», — он поднял на меня глаза. — Вы же тут рядом работаете, Кротов. Он у вас кассиром не подрабатывал, случайно?

Меня прошибло холодным потом, ровной волной от затылка до поясницы.

Потому что я вспомнил. Ту ночь, багровый туман, щупальце, которое утянуло Дрона во мрак, и как я вытаскивал его, поливая тьму хлоркой. Дрон уже тогда, сразу после тумана, сидел в углу и монотонно бубнил ценники. Мы решили, отойдет.

Не отошел.

И самое поганое, я, кажется, понимал механику. Туман жрет рассудок, а мозг цепляется за что-нибудь простое, ритмичное, знакомое. Я в такие моменты прячусь за ритейл: пробей, посчитай, предложи пакет. У меня для этого есть Терминал, шкала психоустойчивости и кот-антидепрессант. А у Дрона не было ничего, кроме подслушанных за ночь моих фразочек. Мозг сгорел, а кассовая оболочка осталась и теперь крутится вхолостую, как вывеска без магазина.

Получается, парень свихнулся, разговаривая моими словами. Так себе ощущение, скажу я вам. Как будто твой голос угнали и разбили.

— Нет, — сказал я ровно. — Не подрабатывал. У нас вакансия открыта, кстати, если в ПНД есть кто со справкой о вменяемости, пусть заходят.

— Юморист, —

Он закрыл папку, помассировал глаза и вдруг полез в карман куртки.

— Заболтался я с тобой, сахар упал. Будешь?

На его ладони лежал леденец. В желтой обертке.

Желтой. Ярко-желтой, как дорожная разметка, как крышка доширака, как всё, что я сегодня внес в расстрельные списки.

В голове набатом ударило сообщение Рейвера: «Ни в коем случае не ешь [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]. Особенно если оно с корочкой или желтого цвета». А у леденца, между прочим, вполне себе корочка. Он весь из корочки, если разобраться, это его агрегатное состояние. Либо корочка сверху, а мягкое внутри.

Я смотрел на конфету, как сапер на растяжку. Майор смотрел на меня. Пауза неприлично затягивалась.

— Спасибо, не могу, — выдавил я. — Язва. Врач запретил сладкое. И желтое. То есть… цитрусовое. Аллергия еще. Комплексно не повезло со здоровьем.

— Язва в двадцать лет, — Гущин покачал головой и закинул леденец себе за щеку. — Ну да, с вашими дошираками немудрено. Ты питайся нормально, предел функции. Супчик там, котлетки.

— Обязательно, — соврал я человеку, который только что чуть не убил меня конфетой.

Майор надел фуражку, забрал папку и двинулся к выходу. У двери обернулся:

— Про вывеску владельцу передай. И это, Кротов… если те двое вдруг объявятся или что-то вспомнишь, звони. Участковый пункт на Веретейской, я там по вторникам. Ну, или собак опасайся. Талантливые они у нас, я же говорю.

Он посмотрел на меня секунды на две дольше, чем требовалось для прощания. Потом кивнул и вышел в морось.

Я запер дверь и прилип к бронестеклу.

Гущин отошел от магазина шагов на десять и остановился на границе света, там, где неон вывески «ПРОДУКТЫ 24» тонул в сумерках. Постоял. А потом достал из кармана не то рацию, не то телефон и заговорил, повернувшись вполоборота.

Ветер трепал его слова и доносил до двери обрывками, сквозь стекло, глухо:

— Да, проверил… Нет, он ничего не видел… Обычный пацан… Да, смену отстоит… Понял. Передам.

Договорив, майор спрятал трубку, поднял воротник и ушел в сторону трамвайных путей, не оглядываясь.

Я стоял у двери, и внутри меня бухгалтер медленно откладывал счеты.

«Смену отстоит». Кому он это сказал? Кто спрашивал у обычного районного участкового, отстоит ли смену продавец круглосуточного ларька? И что именно он «передаст»?

— Денчик, — сдавленно донеслось из-под прилавка. — Мусор свалил? А то у меня тряпка обзор закрыла, я тут как в танке сижу, только смотровую щель заклинило.

Я вернулся, снял тряпку и выставил банку на стеллаж. Толик проморгался и завращал глазами.

— Чё хотел-то?

— Про Болта со Шмыгой спрашивал. Пропали они, Толик. Нашли только цепь и рваную куртку. Официальная версия: собаки.

— Болтяра пропал? — банка притихла, рассол перестал колыхаться. — Ну ни фига се… Слышь, а может, и правда собаки? У нас за гаражами свора лютая жила, вожака Рексом звали, так он однажды у Михалыча… — Толик осекся, и по его лицу пробежала непривычная тень. — Не. Рекс куртки в клочья не рвал. Рекс за колбасу душу продавал и пузо подставлял. Тут, Денчик, кто-то другой поработал.

— Вот и я так думаю.

Договорить нам не дал Терминал.

Зеленый ЭЛТ-монитор на кронштейне вспыхнул сам собой, без единого прикосновения. По экрану побежали строчки, выстраиваясь в рамочку с завитушками, почти праздничную:

[ПЕРСОНАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ ДЛЯ СОТРУДНИКА КРОТОВА Д. А.]

[ТОЛЬКО СЕГОДНЯ: ПЕРЕХОД НА УРОВЕНЬ 2]

[СКИДКА: 99 %]

[ВЫ ЭТОГО ДОСТОЙНЫ]

[ОПЛАТИТЬ?] [ДА / ДА, ПОЗЖЕ]

Я сглотнул.

Во время осады Многозубой он предлагал девяносто пять процентов. Теперь девяносто девять. Прогрессия читалась легко, я все-таки без пяти минут логист: следующим ходом будет сотка. Бесплатно. А бесплатный сыр, как известно, отличается от обычного только расположением и мышеловкой.

И вариантов ответа, я заметил, стало два: «да» и «да, позже». Кнопку «нет» из интерфейса тихо уволили.

— Обойдешься, — сказал я монитору. — Серёга велел сначала стакан осилить. А я пока на одной капле, у меня тариф «стартовый».

Экран мигнул и погас. Показалось мне или нет, но погас он как-то обиженно.

Я выдохнул и пошел обратно к конспектам. Квас все еще гулял по венам: тело было легким, слегка звенящим, как после трех банок энергетика, только без дрожи в руках. В горле запершило от сырости, и я машинально кашлянул.

И тут же посмотрел на стену.

Тень моя лежала на голубой облупившейся краске, длинная, вытянутая светом лампы. Она не кашлянула. Голова ее осталась неподвижной, как и предупреждал чек-лист Рейвера, это я уже знал, к этому был готов.

К чему я готов не был, так это к тому, что тень медленно, плавно поднимет руку.

Моя рука висела вдоль тела. Ее рука поднималась. И темный палец на стене вытянулся, указывая вниз и вбок, точно на прилавок. Точнее, под него. Туда, где за кодовым замком, в стальном Нижнем Ящике, в синеватой подсветке стояла темная бутылка без этикетки.

Тень требовала добавки.

Я моргнул.

На стене снова лежала обычная тень обычного парня, руки по швам, все пропорции соблюдены. Я поднял руку — тень подняла. Помахал — помахала. Идеальная дисциплина, образцовый сотрудник, не то что некоторые.

— Показалось, — сказал я вслух, и голос прозвучал не так уверенно, как планировалось.

Толик тактично промолчал. Котя в коробке приоткрыл один глаз, посмотрел на стену, потом на меня, и в этом взгляде было что-то вроде «сам разбирайся, у меня обед по графику».

Я постоял еще секунду. Потом махнул рукой, теперь уже вместе с тенью, синхронно и без самодеятельности.

— В жопу всё, — прошептал я. — У меня зачет завтра.

Сел за прилавок, придвинул ноутбук и открыл методичку на теме «Оптимизация складских запасов». Формулы послушно поплыли перед красными от лука и недосыпа глазами.

Периферийным зрением я все-таки держал стену. Так, на всякий случай. Чисто по-бухгалтерски.

Марина

Марина прислонилась головой к прохладному стеклу вагона и прикрыла глаза.

Смена в круглосуточной ветеринарной клинике, где она проходила обязательную практику, выдалась сумасшедшей: капельницы, два экстренных кесаревых у шпицев и скандальный хозяин игуаны.

Ноги гудели, в голове стоял туман. Единственным желанием было добраться до своей съемной комнаты, рухнуть в кровать и спать до обеда.

Мерный стук колес Кольцевой линии убаюкивал.

Марина открыла глаза, собираясь проверить станцию на табло, и нахмурилась. Еще минуту назад на сиденье напротив спал дед с тележкой, а у дверей залипал в телефон парень в наушниках. Вагон, конечно, был не забит, но люди присутствовали.

А теперь он был пуст. Полностью.

Ни газеты на сиденье, ни забытого

Лампы дневного света под потолком коротко мигнули, издав неприятный электрический треск. Свет потускнел, налился грязно-желтым оттенком. Бегущая строка над дверью пошла рябью: названия станций сменились на пляшущие, нечитаемые символы, похожие на клинопись.

Стук колес стих. Он не прекратился, а словно отдалился, утонув в густой, давящей на барабанные перепонки тишине. Вагон словно скользил плавно, как по льду.

Марина подскочила с сиденья, сердце гулко ударилось о ребра.

— Эй! — крикнула она. Голос прозвучал жалко, будто его проглотила ватная акустика вагона.

Она кинулась к кнопке связи с машинистом, но она не прожималась, словно заела.

Поезд начал плавно замедляться. Без привычного визга тормозов. Просто остановился в непроглядной черноте тоннеля. За стеклами дверей не было ни платформы, ни мрамора станций — только глухой, непроницаемый мрак.

Двери разъехались с мягким, шелестящим звуком.

Вместо сырого сквозняка метрополитена в лицо Марине дохнуло запахом полированного дерева, старых книг, дорогого одеколона и табака. Тяжелого, специфического табака с легкой металлической ноткой.

Прямо за дверьми вагона начинался кабинет. Широкий дверной проем вел в полумрак помещения, освещенного лишь зеленой лампой на массивном дубовом столе.

Марина в ужасе попятилась назад, к противоположным дверям. Но стоило ей сделать шаг, как какая-то невидимая сила, мягкая, но непреодолимая, потянула ее вперед. Нога сама переступила через металлический порожек вагона на персидский ковер.

За спиной раздался сухой щелчок. Марина обернулась и ахнула: дверей не было. За ней находилась глухая стена, обитая темными деревянными панелями, на которой висела картина с классическим морским пейзажем.

— Господи, — прошептала Марина, обхватывая себя за плечи. — Где я? Это… это розыгрыш?

Ответа не последовало.

Марина медленно повернулась к дубовому столу. На столе лежала черная плоская пачка сигарет с тисненой серебряной луной. Рядом, в тяжелой хрустальной пепельнице, тлела забытая сигарета. Дым от нее не поднимался к потолку, а стелился вниз, перетекая через край пепельницы и стекая по полированному дереву водопадом из плотной сизой жидкости.

За столом стояло массивное кожаное кресло с высокой спинкой. Туда не падал свет от лампы, там вообще, казалось, отсутствовало понятие света. Человек, сидящий в кресле, был полностью скрыт покровом Тьмы, поглощающей любые блики.

Видны были только руки. Идеально скроенный темный костюм, белоснежные манжеты и черные лайковые перчатки. Одна рука спокойно лежала на подлокотнике. Вторая медленно, успокаивающе гладила массивную черную голову дога, лежащую на коленях у незнакомца.

У Марины подкосились колени. Собака… Огромная, как теленок, она подняла на нее серые, до жути человеческие уставшие глаза.

— Кто вы⁈ — сорвалась на крик Марина, пятясь спиной к книжному шкафу. — Что вам нужно⁈ Вы… вы маньяк⁈ Выпустите меня, или я сейчас полицию вызову! Я закричу!

Рука в черной перчатке перестала гладить пса. Из непроницаемого мрака кресла донесся голос — низкий, бархатный, с идеальной дикцией.

— Прошу простить меня, юная сударыня, — произнес незнакомец успокаивающе. — Уверяю, бояться совершенно нечего. Я хочу лишь поговорить.

— Я сейчас телефон достану! Я звоню! — Марина судорожно зашарила по карманам джинсов, дрожащими пальцами пытаясь нащупать мобильник. — Я не просила… меня приглашать!

— Тише, тише, — голос из тьмы стал еще мягче, почти убаюкивающим. — Я пригласил совсем не тебя.

Словно рубильник щелкнул.

Паника, исказившая лицо студентки, исчезла в долю секунды, будто стертая ластиком. Судорожное дыхание оборвалось и сменилось ровным, медленным вдохом. Плечи расслабились, спина выпрямилась. Дрожащая девочка испарилась, уступив место грациозной, древней хищнице.

Пёс у кресла прижал уши.

Девушка подняла голову и медленно моргнула.

Когда веки открылись, карих девичьих глаз больше не было. Зрачки и радужка раскололись на десятки острых осколков, из-под которых вырвалось слепящее, расплавленное оранжевое сияние. В полумраке кабинета словно зажглись два крошечных, злых солнца.

Губы Марины тронула снисходительная улыбка.

— Кольцевая ветка, надо же, дотянулся, — бархатным голосом произнесла Расколотая Госпожа, оглядывая кабинет с легкой иронией. — Элегантно, признаю. Хотя и несколько мелодраматично. Старый друг, вы могли бы просто прислать гонца. Зачем опускаться до столь пошлых фокусов?

Человек в тени издал короткий смешок, похожий на шелест старых страниц. Рука в перчатке потянулась к пепельнице и элегантно взяла тлеющую сигарету.

— Рад, что вы оценили. Увы, нынче в Первопрестольной слишком много лишних глаз, а обычным курьерам я не доверяю, — незнакомец стряхнул пепел в хрусталь. — Еще раз приношу извинения вашему Сосуду за стресс. Надеюсь, у вас найдется свободная минутка?

Расколотая Госпожа небрежным жестом откинула упавшую на лицо прядь волос и, бесшумно пройдя к креслу для посетителей, грациозно опустилась в него, закинув ногу на ногу.

— Для вас, старый друг, — сияющие глаза сузились, излучая смертоносное очарование, — у меня всегда найдется минутка. О чем же мы будем секретничать в такой обстановке?

— Я хочу обсудить одного нашего с вами… — человек в тени сделал легкую паузу, — проблемного знакомого.

Оранжевые осколки в глазах Госпожи на мгновение вспыхнули ярче, откликаясь на это заявление явным интересом.

— Какая интрига, — она тихо рассмеялась, и в этом звуке послышался хруст ломающихся камней. — У нас с вами довольно много общих знакомых… В том числе и проблемных.

Человек в тени снова чуть слышно рассмеялся, откинувшись на спинку кресла.

— Ах, Госпожа, вы прекрасно понимаете, о ком я, — мягко произнёс он. — Намедни я имел честь своими глазами наблюдать за весьма… прелюбопытными событиями. — Снежок, услышав это, глухо заворчал, не поднимая тяжелой головы. — Кое-кто слишком много возомнил о себе, путая смелость с бессмертием. Я полагаю, что нам стоит скоординировать ставки на эту партию… Пока фигуры не начали устанавливать на доске свои правила.

Глава 12

Жертвоприношение

Будильник в телефоне заорал ровно в восемь, и я открыл глаза с той скоростью, с какой это умеют делать только курьеры со стажем и продавцы аномальных ларьков.

Первым делом ощупал тушку. Голова на месте, руки-ноги в комплекте, поясница ноет в пределах нормы.

Ночью, в 3:33, я принял вторую каплю кваса, и на этот раз обошлось без экскурсий в открытый космос. Ни Бездны, ни налоговых споров с мирозданием.

Даже ложка в обсидиан не превратилась в этот раз. Подозрительно, но ладно.

Видимо, Вселенная поняла, что связываться с голодным студентом себе дороже, и решила больше не отсвечивать.

Я сел на раскладушке и проверил тень. Она послушно села вместе со мной, подняла руку вместе со мной, почесала затылок вместе со мной. Я специально кашлянул.

Голова тени осталась неподвижной, как у почетного караула.

— Опять двадцать пять, — сказал я ей. — Слушай, ну кашель не заразный. Можешь хоть разок поучаствовать, для приличия.

Тень промолчала. Ну

Сходил в туалет, проверил еще один пункт из чек-листа Рейвера. Моча не светилась. Отличная моча, без единого люмена. Живем.

Котя встретил меня у двери подсобки требовательным «мяу» ноль-восьмого калибра, что в переводе означало «миска пуста, подчиненный, а рабочий день уже начался».

Миска по факту была полна наполовину, Котя недоел со вчера, но кого это волнует?

— Доброе утро, начальник, — я досыпал ему корма. — Докладываю: сотрудник Кротов жив, тень дисциплинированна, биологические жидкости в норме. Замечаний нет.

Котя сунул морду в миску, показывая, что доклад принят и можно быть свободным.

В дверь заколотили. Через глазок я увидел знакомый одуванчикообразный контур головы и открыл засовы.

— Осподи, студент, ты чего заперся, как в блокаду, — тётя Зина протиснулась мимо меня, шурша пакетом. — Автобус сегодня опоздал, водитель новый, дороги не знает. Куда только берут таких, грехи наши тяжкие.

— Доброе утро, Зинаида Петровна.

— Доброе оно у тех, кто до обеда спит, — она повесила кофту, нацепила фартук и водрузила на прилавок свежий сканворд. — Касса сведена?

— Сведена. Чайник горячий.

— Вот это по-людски, — она глянула на меня поверх очков. — Растёшь.

Телефон завибрировал. Сообщение от абонента «Сергунька Катана Вжжик (не брать трубку после 23:00)».

«Хой, Стажер! как, квас, зашёл? отпиши чё как»

Я набрал:

«Норм. Две капли осилил. Глюков нет, тень адекватна, но кашлять отказывается. Отрыжка больше не дзинькает».

Ответ прилетел мгновенно.

«тень не кашляет — это база, не парься. значит она брезгливая, повезло. главное чтоб не кашляла БЕЗ тебя»

И следом, без паузы:

«и вот еще. пока ты на квасе — НИКАКИХ желтых леденцов от кашля. вообще. по моему опыту от них самая жесткая побочка из возможных! особенно если леденцы старые и на них корочка застарелая. если такой видишь — не бери даже бесплатно. ОСОБЕННО бесплатно»

Я перечитал сообщение два раза и почувствовал, как внутри что-то неприятно щелкнуло, будто ценник переклеили прямо у меня на глазах.

Вчерашний мент. Участковый, который заходил вечером, вроде обычный дядька в форме, задавал скучные вопросы про режим работы. И под конец, уже уходя, протянул мне на ладони леденец.

Сахар, значит, повышает…

Совпадение? Возможно. Мужик выглядел как стопроцентный участковый: усталые глаза, потертая папка, ботинки, знавшие лучшие десятилетия. Котя на него не шипел, а дрых в коробке кверху пузом.

Но я на всякий случай записал в заметки телефона: «Мент + желтый леденец. Следить». Паранойя денег не просит, а жизнь иногда спасает, это я уже усвоил на уровне спинного мозга.

«Понял, — отписал я Рейверу. — А если уже предлагали?»

«кто???»

«Участковый вчера. Я отказался».

Пауза затянулась секунд на тридцать, что для Рейвера было эквивалентом часового молчания обычного человека.

«молодец что отказался. следи за ним. если еще раз предложит — возьми, но не ешь, заверни в фольгу и мне передай. Я сам схаваю с кайфом»

Прекрасно. Теперь у меня в списке подработок появился пункт «сбор подозрительных леденцов у сотрудников МВД». Резюме растет на глазах.

Я пошел в подсобку переодеваться к универу. Понедельник, две пары, плюс зачёт, плюс семинар по складской логистике, на котором препод любит вызывать тех, кто выглядит невыспавшимся. То есть меня, всегда и стабильно.

Снял с крючка пиджак, тот самый, купленный под чутким руководством Леры для похода в «Полночь». Решил надеть его и в универ: во-первых, Лера утверждала, что к прилично одетым людям аномалии липнут реже, а во-вторых, за такие деньги он у меня будет отрабатывать каждый рубль, даже если для этого придется ходить в нем в душ.

Тряхнул пиджак, и из внутреннего кармана что-то выпало и звонко ускакало под раскладушку.

Кряхтя, я полез доставать. Пальцы нашарили холодный металл.

Октябрятский значок. Красная звездочка с портретом Ильича в центре, та самая, что я выторговал у Аркадича на барахолке. Заряжена, по его словам, «верой миллионов советских детей в Порядок и Систему», лучшая защита от хаоса Изнанки, эксклюзив, антиквариат, мамой клянусь и вот это вот всё.

Я поднес значок к глазам и нахмурился.

В клубе, я это отчетливо помнил, значок начал покрываться ржавчиной. Рыжий шершавый налет полз по звезде, пока мы сидели в кабинете Рейвера, и я еще подумал тогда, что защита, видимо, расходуется, как заряд батарейки.

Сейчас звезда сияла девственной чистотой. Ни пятнышка, ни точечки. Эмаль гладкая, металл блестит, хоть сейчас на грудь пионервожатой.

— Так, — сказал я вслух. — Ильич. И как это понимать?

Котя, пришедший проконтролировать мои сборы, зевнул. В его системе координат вопрос явно не тянул даже на четверть сосиски.

Я сел на раскладушку и стал вертеть значок в пальцах, как учил меня внутренний аудитор: если товар ведет себя странно, проверь всю накладную с самого начала.

Пункт первый. Дед. Дед у меня был октябренком году эдак в шестидесятом и любил рассказывать про это за чаем. И что-то в его рассказах сейчас царапало память, как заусенец на пальце.

Я закрыл глаза и стал вспоминать. Дача, чай с сушками, дедов голос… «А на звездочке нашей, Дениска, Ленин был маленький. Кудрявый такой пацаненок, пухлощекий, как ты в детском саду…»

Я открыл глаза и посмотрел на значок.

На меня с эмали смотрел лысый Ильич. Взрослый, с бородкой, канонический, как с плаката.

На октябрятских значках Ленин всегда был ребенком. Всегда. Это же весь смысл: октябрята — внучата Ильича, вот вам Ильич в их возрасте, растите похожими.

А у меня на звезде вождь был… взрослым.

— Либо мне продали эксклюзивную версию, — медленно сказал я Коте, — либо портрет на значке взял и вырос. Повзрослел. Возмужал, так сказать, в процессе эксплуатации.

Котя посмотрел на меня с выражением «и этот человек называет себя материалистом».

Пункт второй, и тут во мне проснулись остатки школьной химии, той самой, за которую у меня была четверка исключительно из-за поведения. Такие значки штамповали из алюминия. Дешево и массово.

А алюминий, если что, физически не умеет ржаветь. От слова «совсем». Он покрывается оксидной пленкой, но она прозрачная, тонкая и невидимая глазу. Рыжей шершавой ржавчины на алюминии не бывает так же, как не бывает недостачи в пользу продавца.

Я потер звезду пальцем. Идеально гладкая поверхность, ни намека на шершавость.

Тогда что за рыжая дрянь ползла по нему в клубе? И главное, куда она делась? Ржавчина не рассасывается сама, это вам любой владелец «Жигулей» подтвердит со слезами

Загадки множились быстрее, чем штрафы в терминале.

И тут я совершил ошибку. Я вгляделся в лицо Ильича.

Вчера, готов был поклясться, вождь смотрел с эмали сурово. Стандартный такой прищур, «а ты записался добровольцем». А сегодня… сегодня уголок губ был чуть приподнят. Едва заметно, на миллиметр, но приподнят.

Легкая, ироничная полуулыбка человека, который знает про тебя что-то смешное, но пока не говорит.

Я моргнул. Улыбка осталась на месте.

— Так, стоп, — сказал я сам себе. — Вариант первый: он всегда так выглядел, а я себя накручиваю после двух капель кваса. Вариант второй: Ленин на значке реагирует на происходящее и сейчас находит мою жизнь забавной. Вариант первый мне нравится больше. Голосуем. Единогласно.

Котя воздержался.

Была мысль рвануть на барахолку и потрясти Аркадича: дескать, уважаемый, что за самообновляющийся товар вы мне впарили, где сертификат соответствия? Но я знал этот типаж торгашей как облупленный. Старик закатит свой слепой глаз к небу и заведет шарманку: «Товар редкий, живой, дышащий, скажи спасибо, что растет, а не усыхает, с тебя доплата за развитие».

Нет уж. Сначала независимая экспертиза.

А независимый эксперт у меня в наличии был ровно один: носит кожанку и черный блокнот с замочком и знает про Изнанку больше, чем весь Аркадич вместе со своим глазом.

— Покажу Лере, — решил я. — Пусть глянет своим фирменным взглядом сквозь человека.

Я поднес значок к лицу и сказал строго, как говорю мутным ночным клиентам:

— Слушай сюда, Владимир Ильич. Не знаю, что ты такое и куда растёшь такой красивый, но у нас с тобой трудовые отношения. Ты меня защищаешь, я тебя ношу и протираю. Улыбаться разрешаю, ржаветь запрещаю, разговаривать — только по предварительной записи. Вопросы?

Вождь иронично молчал. Полуулыбка, кажется, стала на полмиллиметра шире, но тут я уже допускал, что у меня дрогнула рука.

Я приколол значок с внутренней стороны воротника, чтобы снаружи не отсвечивал. Незачем всему трамваю знать, под чьим я тут прикрытием.

Собрал рюкзак: ноутбук, блокнот, ручка-мультитул на законное место в карман. Глянул на дедовы часы — 8:34, трамвай через одиннадцать минут, поедание бутерброда на ходу входит в тайминг.

В зале тётя Зина уже вела неравный бой со сканвордом.

— Студент, — окликнула она, не поднимая головы, — река в Африке, три буквы, вторая «и»?

— Нил.

— О. Соображаешь, — она вписала буквы. — А чего это ты в пиджаке, как на похороны?

— Имидж, Зинаида Петровна. Говорят, к прилично одетым людям меньше липнет всякая… — я запнулся, — шпана.

— Шпане твой пиджак до лампочки, — авторитетно возразила она. — Шпана на морду смотрит. Ходи с моей мордой, вообще никто не пристанет, проверено сорока годами стажа.

С этим было трудно спорить. Иногда мне казалось, что Аура Великого Пофигизма тёти Зины отпугивала даже тех, кого не брал УФ-прожектор.

— Котя кормлен, — доложил я. — Если зайдет участковый и будет угощать леденцами, не берите.

— Осподи, — она наконец подняла на меня глаза поверх очков. — Больно надо. У них леденцы всегда паленые, еще с советской власти. Один такой меня в восемьдесят шестом барбариской угощал, потом полсклада описали. Иди учись давай, умник.

Я почесал Котю за ухом на дорожку, тот благосклонно муркнул, выдав мне утреннюю порцию психоустойчивости, и я вышел на улицу.

Утро над Чернопрудовом стояло серое и честное. Пахло мокрой листвой и трамвайными рельсами, вывеска над ларьком погасла до вечера, и «ПРОДУКТЫ 24» выглядели самым обычным ларьком в самом обычном спальнике.

Я шел к остановке и чувствовал за воротником прохладу звездочки.

Трамвай вывернул из-за тополей, дребезжа всеми суставами, и я побежал, придерживая рюкзак.

Успел. В понедельник это уже считается победой.

Лера написала мне еще в трамвае, коротко и по-деловому, в своем фирменном стиле:

«Переход между корпусами. 10:40. Давай поболтаем до зачета. Не опаздывай, Кротов».

Я хмыкнул. Мы вроде перешли на «ты» и на имена, но в переписке она иногда возвращалась к фамилии. Видимо, «Кротов» в ее системе координат означало деловой режим, а «Денис» выдавался по праздникам и после совместной блевоты в кадку с фикусом.

Стеклянный переход между «Грошкой» и «Литейкой» встретил меня фирменным сквозняком, который дул тут круглый год, независимо от сезона, погоды и законов физики. Место было гиблое в бытовом смысле: студенты пробегали его рысью, не задерживаясь, поэтому для приватных разговоров переход подходил идеально.

Лера стояла у окна и смотрела на трубу ТЭЦ. Черная кожанка, пепельные пряди, тяжелые ботинки. Со стороны — просто самая красивая девушка потока задумчиво скучает. Вблизи было видно, что взгляд у нее сосредоточенный, и верхние углы перехода она уже проверила.

— Привет, — сказал я. — Ты как вообще? Отошла от жесткого клубняка?

— Спала два часа, но это моя норма, — она повернулась. — Ты к Севастьянову готов?

— Смотря что считать готовностью. Формулы помню, методичку неделю читал за кассой между клиентами. Если он спросит про оптимизацию складских остатков, я ему такое расскажу из личной практики, что он заплачет и поставит автомат.

— Из личной практики лучше не надо, — серьезно сказала Лера. — Особенно про ночные поставки через дыру в полу.

— Обижаешь. Я профессионал, у меня две реальности и двойная бухгалтерия по каждой.

Она почти улыбнулась, на те самые полмиллиметра, которые у нее означали хорошее настроение. Я решил, что момент подходящий, и перешел к делу.

— Слушай, я тут в трамвае итоги подбивал по нашему культпоходу в «Полночь». Инвентаризация впечатлений, так сказать. И у меня есть одна мыслишка.

— Какая?

— Пока вы с Рейвером беседовали, а я подглядывал… В общем, кроме вас двоих в кабинете был кто-то третий. Невидимый. Рейвер ему третий бокал налил и сигарету предложил, я лично видел.

— Там было только два бокала, — нахмурилась Лера. — А сигарет я не помню… И вообще, как именно ты подглядывал?

— Позже расскажу. Самое главное, это нечто прислало мне СМСку со словом: «Отвернись».

Я много чего повидал за последние недели, но такого мне видеть еще не доводилось: Лера Соколова побледнела. По-настоящему, до серости, так что стрелки на глазах стали казаться нарисованными на бумаге.

Рука ее сама собой потянулась к кулону.

— Ты… — она сглотнула. — Ты уверен?

— Оно знало, что я вижу вас.

— И что ты сделал?

— Ну как что, — я пожал плечами. — Отвернулся. Но не сразу.

— Что значит «не сразу»?

— Значит, что бесплатно я не отворачиваюсь. Это же услуга. Услуги оплачиваются.

Несколько секунд Лера смотрела на меня так, будто пыталась понять, на каком именно слове я сошел с ума. Потом заговорила тихо и очень отчетливо, как с ребенком, стоящим на карнизе:

— Кротов. Скажи мне,

— Не скажу, потому что торговался. И довольно успешно.

— Ты идиот.

— Я идиот с прибылью, а это уже совсем другая налоговая категория, — я полез во внутренний карман. — Не веришь на слово, вот зацени.

И вытащил несколько купюр. Они до сих пор были ледяными, будто час пролежали в морозилке, и холодили пальцы через бумагу.

— Эта штука мне заплатила, чтобы я отвернулся. Единственный дефект партии: серийные номера на всех бумажках одинаковые. Так что тратить придется по одной и в разных местах, но я не гордый.

Лера взяла верхнюю купюру двумя пальцами, как берут улику. Посмотрела на просвет. Согнула. А потом сделала то, чего я не ожидал: поднесла к лицу и понюхала.

И вот тут я увидел, как за ее глазами что-то щелкнуло и сложилось. Так щелкает кассовый терминал, когда штрих-код наконец считался.

— Пергамент… — прошептала она. — Старый пергамент и духи. Женские, с горчинкой, как полынь пополам с медью…

— Лера?

— Это «Старая Кровь», — она подняла на меня глаза, и в них плескалось что-то среднее между ужасом и восхищением. — Парфюм. На Изнанке он вроде визитной карточки, его носят только… — она запнулась, подбирая слово, — очень старые дома. Аристократия. Настоящая, из тех, на кого простым смертным даже смотреть не положено без приглашения, не то что…

Она осеклась и потрясла головой, будто вытряхивая из нее лишнее.

— Кротов. Ты умудрился стрясти десять тысяч долларов с хтонической аристократки. Ты хоть понимаешь масштаб? Люди веками служат таким за право поцеловать перчатку, а ты ей прайс выкатил.

— Ну, во-первых, не прайс, а встречное предложение, — уточнил я. — Во-вторых, она согласилась без торга, значит, я еще и продешевил. Досадно, конечно, но опыт.

— Продешевил⁈ — вот теперь Лера разозлилась по-настоящему, шепотом, но с таким напором, что стекла перехода, по-моему, слегка запотели. — Ты понимаешь, что она могла тебя размазать по этой смотровой тонким слоем? Высушить, вывернуть, забрать твое имя, и никто бы даже не узнал, куда ты делся?

— Понимаю. Поэтому и торговался.

— Это как связано⁈

— Напрямую, — я загнул палец. — Пункт первый: в клубе действует Правило, кровь проливать нельзя, за каждую каплю долг. Она гостья, я гость, Правило общее. Пункт второй: буянить на чужой территории у аристократов не принято, чёткие пацаны… лорды уважать перестанут, это уже даже я усвоил. Пункт третий: пока идет торг, идет разговор, а пока идет разговор, я собираю информацию и тяну время. Молча отвернуться я всегда успею, а вот узнать, что тварь платежеспособна и играет по правилам, можно только через сделку.

Лера открыла рот. Закрыла. Покрутила серебряное кольцо на большом пальце, раз, другой.

— Знаешь, что самое страшное? — сказала она наконец. — Что это даже логично. Ты только что описал протокол переговоров с высшей сущностью, до которого некоторые не доживают за всю карьеру… Но что самое отстойное, ты вывел его из опыта работы с алкашами у ночного окошка!

— Клиент есть клиент, — скромно сказал я. — Разница только в валюте и количестве измерений.

Купюру она мне вернула, предварительно вытерев пальцы о джинсы. Я убрал обратно, поближе к телу. Пусть лежит, есть-пить не просит, а доллары, как известно, не пахнут. Ну, почти.

— Ладно, — Лера отвернулась к окну, собирая обратно свою ледяную броню. — Что еще я должна знать из твоей… инвентаризации?

— Главное, собственно, вот что. Рейвер знал про эту гостью. Наливал ей, любезничал, воздушный поцелуй в конце послал… но последнее не точно, я предполагаю. То есть пока мы с тобой думали, что ведем приватные переговоры о Профессоре, в комнате сидел слушатель, приглашенный лично Хозяином. Наш союзничек слил нас третьей стороне еще до того, как мы рты открыли.

Лера молчала, глядя на трубу ТЭЦ.

— И у меня версия, — продолжил я. — А вдруг эта дама вообще из команды Профессора? Мало ли, может у них там… не знаю, как это у сущностей называется. Совместные проекты.

— Нет, — Лера качнула головой сразу, без раздумий. — Исключено. Ты не понимаешь расклада. Профессор — тварь советской закалки, из тех, что родились в очередях и лабораториях. А «Старая Кровь» — это дореволюционные дома, старая аристократия. Они друг друга физически не переваривают. Для нее Профессор — выскочка и лабораторная плесень, а для него она — недобитый класс. Скорее Котя твой с пылесосом подружится.

— То есть враг моего врага?

— То есть неизвестная фракция, которая пока заплатила тебе за скромность, — отрезала Лера. — Радоваться рано. Возможно, рейвер связан с садовыми. А они были бы рады подрезать крылья советским.

— Я и не радуюсь. Я амортизирую, — я похлопал по карману с долларами. — Но вывод по Рейверу у меня простой: мутный типок. Дружить с ним надо, кто спорит, вежливо, с улыбочкой, как с крупным поставщиком. Но закладываться на него как на союзника я не буду. Нужны запасные варианты. Диверсификация рисков, если по-нашему, по-складски.

— Диверсификация, — повторила Лера, и уголок ее рта дрогнул. — А квас ты пил, диверсификатор? Не по его ли гайду? Одна капля в 3:33, пластиковая ложечка, лук, думать про НДС?

Вот умеет она бить по слабым местам, ничего не скажешь.

— Это другое, — пробубнил я.

— О, классика.

— Нет, ну реально другое, понимать надо! — я начал загибать пальцы. — Во-первых, квас мой, в смысле магазинный, из моего Нижнего Ящика. Не тот компот, что в клубе разливают. Во-вторых, травить меня Рейверу невыгодно чисто экономически: ему нужен свой человек в Магазине, живой, с рассудком и правом подписи. Мертвый кассир скидок не выбивает.

— А ты ему еще и скидки выбивать собрался?

— А чего добру пропадать. Он мой лучший клиент по спецассортименту, платит пятитысячными. Пусть думает, что купил меня с потрохами, лояльный поставщик спит спокойнее. А я тем временем… — я развел руками, — диверсифицируюсь.

Лера посмотрела на меня долгим взглядом.

— Знаешь, когда я тебя первый раз увидела на потоке, я думала, ты просто нищий задрот с задней парты.

— Технически всё верно.

— А ты нищий задрот с задней парты, который разводит древних аристократок на бабки и планирует использовать самого опасного психопата Изнанки как дойного клиента. Я даже не знаю, гордиться мне или бежать от тебя подальше.

— Можно совмещать. Многие так и делают.

И тут я вспомнил про второй пункт повестки. Отогнул воротник и отколол значок.

— Кстати, раз уж у нас планерка. Глянь экспертным взглядом. С ним творится какая-то ерунда, а гарантийный талон Аркадич не выдал.

Я выложил Лере всё по порядку: ржавчину в клубе, которой на алюминии быть не может, ее бесследное

Лера слушала не перебивая, только глаза у нее сужались с каждым пунктом. Потом протянула руку:

— Дай.

Значок лег ей на ладонь. Она поднесла его к своему кулону, медленно, сантиметр за сантиметром, как подносят магнит к компасу.

На черном обсидиане проступила изморозь. Тонкая, едва заметная, будто кто-то дохнул зимой на стекло. Кулон леденел, но лениво, вполсилы, без той паники, с которой он реагировал в клубе.

— Так, — Лера прикрыла глаза, прислушиваясь к чему-то своему. — Изнанка в нем есть. Но немного, фоново. Не тварь, не паразит, не ловушка. Скорее… — она поискала слово, — след. Как ожог, который заживает.

— Переведи для кассира.

— Твой Ильич в клубе принял удар на себя, — она открыла глаза. — Та ржавчина, которой не бывает на алюминии, скорее всего и была тем, что летело в тебя. Дрянь, сглаз, чье-то внимание, не знаю. Значок ее впитал, переварил и восстановился. Аркадич, как ни противно это признавать, не соврал: вещь заряжена и работает.

— А взросление вождя? А улыбка?

— А вот это, — Лера вернула мне значок, и мне показалось, что сделала она это с некоторым облегчением, — я объяснить не могу. В моем блокноте про растущие портреты ничего нет. Могу только сказать, что враждебности в нем ноль. Кулон на угрозу реагирует иначе, поверь, я знаю разницу.

— То есть носить можно?

— Нужно. Береги его, Кротов. Такие вещи дважды не покупаются. И… — она помедлила, — если Ильич еще подрастет или, не дай бог, начнет седеть, скажи мне сразу. Запишу в блокнот.

— Договорились. Заведу на него карточку учета, как на матценность, — я приколол звезду обратно за воротник. — Ежедневный осмотр, отметка о состоянии, подпись ответственного лица.

— Ты и с котом так же?

— Котя сам ведет учет. Я у него прохожу по графе «расходный персонал».

Лера фыркнула. По коридору со стороны «Грошки» уже тянулись первые одногруппники с видом приговоренных: до зачета оставалось пятнадцать минут, и народ подтягивался к аудитории Севастьянова, как на эшафот с электронной очередью.

Мы пошли следом, не сговариваясь сбавив шаг, чтобы не догонять толпу.

— Слушай, а Севастьянов вообще как принимает? — спросил я. — Он у нас вроде в первый раз?

— Девочки с соседнего потока говорили, что нудно принимает. С пристрастием, любит валить на терминологии, — Лера поправила прядь. — Но есть лайфхак: он тает, когда приводишь примеры из реальной практики. Только ты с этим осторожнее, сам понимаешь. Начнешь про свою подземную логистику рассказывать, и мы оба поедем не на пересдачу, а в места поспокойнее.

— Да ладно, у меня полно легальных примеров. Вот, скажем, оптимизация ассортиментной матрицы под два непересекающихся клиентских сегмента с разными часами активности…

— Денис…

— Что? Всё чисто. Дневной сегмент — бабушки, ночной сегмент — просто очень необычные физлица. С точки зрения логистики никакой разницы: приход, расход, остаток.

— Однажды тебя посадят, — вздохнула Лера. — И даже не за то, за что следовало бы.

— Не посадят. У меня жаба на опыте и покровительство даже не знаю кого. Система своих не бросает.

— Вот это меня и пугает.

У дверей аудитории уже гудела очередь. Вика из лериной свиты стрельнула в меня привычным недовольным взглядом, дескать, опять этот нищеброд трется возле нашей королевы. Я вежливо кивнул ей, как кивают проблемным, но платежеспособным клиентам.

Лера остановилась, вытащила из сумки методичку и стала листать с таким лицом, будто и не было никаких аристократок, невидимых курильщиков и заиндевевших кулонов. Броня встала на место, стрелки смотрели строго, королева вернулась к подданным.

Только перед самой дверью она наклонилась ко мне и сказала тихо, одними губами:

— Доллары до конца недели не трать. Дай мне сначала проверить их по одному источнику.

— Проценты за хранение, — так же тихо ответил я.

— Ты за свою крутость проценты не берешь, я решила. И, Денис…

— Ась?

— Хорошо сработал в той комнате. Правда.

И скрылась в аудитории раньше, чем я придумал остроумный ответ.

Я постоял секунду, потрогал сквозь воротник теплый металл значка и пошел следом.

Оказавшись в аудитории, я сразу понял: что-то тут не так с вентиляцией. И с реальностью, кажется, тоже.

Духота стояла плотная, как в маршрутке в августе, хотя за окнами уже так то декабрь, хоть и пока без снега, и по идее из щелей должно было дуть. Воздух казался спертым и сладковатым, и где-то на заднем плане в нем висела нотка, которую я за последние недели научился опознавать безошибочно.

Так пахнет паника. Много паники, разлитой по большой таре.

Одногруппники сидели по рядам амфитеатра с серыми лицами и выглядели так, будто сдают не зачет по логистике, а кровь, причем всю. У Маши из лериной свиты тряслись руки над методичкой. Стас, недавно ставший уборщиком элитного клуба на ближайшие четыреста лет, держался за голову обеими руками. Даже вечно бодрый староста смотрел в одну точку и шевелил губами, как заклинатель.

Ну да. Университет — охотничьи угодья Профессора, а сессионный страх — его любимое топливо. Похоже, кухня работала на полную мощность, и мы все сейчас сидели внутри гигантской фритюрницы.

Я поймал взгляд Леры. Она едва заметно повела подбородком в сторону верхних углов аудитории и коснулась пальцем ключицы, где под водолазкой прятался кулон. Перевод не требовался: фонит, но не критично, жить можно.

Севастьянов восседал за кафедрой. Обычный пожилой препод: серый костюм, очки, стопка зачеток по левую руку, ведомость по правую. Никаких черных глаз, никакого мела. Обычный усталый человек, который за сорок лет преподавания возненавидел кросс-докинг чуть меньше, чем студентов.

— Заходим, рассаживаемся через одного, — проскрипел он. — Телефоны в сумки. Кто спишет, тот пересдаст. Кто спишет талантливо, тот пересдаст с уважением, но пересдаст.

Я выбрал парту в среднем ряду, не с краю и не по центру, идеальная позиция кассира: всё видно, сам не отсвечиваешь. Сел, полез в карман за ручкой.

И замер.

В кармане, кроме ручки-мультитула, что-то сухо скрипнуло и зашуршало. Что-то, чего я туда не клал, а свои карманы я, извините, знаю наизусть вместе с содержимым и его балансовой стоимостью.

Медленно, под прикрытием парты, я вытащил находку. На ладони лежал лист формата А4, с пожелтевшим малярным скотчем, сложенный вдвое.

На листе выцветшими чернилами было выведено:

'ВРЕМЕННОЕ ПРАВИЛО (действует на период зачетного мероприятия).

Если Севастьянов не смотрит на тебя — отвечай строго по методичке.

Если Севастьянов смотрит прямо на тебя — добавь в ответ слово «ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ» или «ПРИНЕСТИ В ЖЕРТВУ», иначе

Удачи. Она понадобится'.

Я перечитал текст трижды. Потом еще раз, на случай, если с первых трех раз он постеснялся превратиться во что-то адекватное.

Не превратился.

Так. Спокойно, Кротов. Ты продавал водку с душой синим мужикам и зачитывал Налоговый кодекс открытому космосу. Тебя не должна пугать бумажка с инструкцией, даже если она опять оказалась в твоем кармане хрен знает как. Бумажки с инструкциями — твоя стихия, ты на них живешь.

Смущало другое: слово «жертвоприношение» плохо вливалось в ответ по складской логистике. Это вам не «дебет» ввернуть. Хотя…

Я покосился на Леру через два ряда. Она сидела прямая, как стрелка на ее же глазах, и очень спокойно, очень буднично разглаживала пальцем что-то на своей записной книжке.

А что если… не мне одному пришло письмо счастья? Магазин мне в карманы бумажки подкидывает, а вдруг и у Леры блокнот… подозрительно осведомленный?

Утешает слабо, но утешает: гореть зачетками будем коллективно.

— Кротов! — Севастьянов сверился с ведомостью. — Прошу к билетам. Порадуйте старика.

Я подошел к кафедре, вытянул билет из веера. «Билет № 14. Кросс-докинг: принципы организации и минимизация складских издержек».

Внутренний жабо-бухгалтер удовлетворенно квакнул. Родная тема. Я, можно сказать, живу внутри этой темы, у меня каждое утро в шесть ноль-ноль кросс-докинг из дыры в полу с лязгом приезжает.

— Готовиться будете?

— Готов отвечать сразу, Пал Палыч.

Брови у Севастьянова поднялись на сантиметр. Аудитория тоже слегка ожила: отвечать без подготовки у Севастьянова считалось формой изощренного суицида.

— Смело. Ну-с, прошу.

Я встал у кафедры и начал. Севастьянов смотрел поверх моей головы, куда-то в район портретов ученых на задней стене, и я, как велело Правило, чесал строго по методичке: кросс-докинг как технология сквозной обработки грузов, отказ от длительного хранения, прямая перевалка с приемки на отгрузку, сокращение издержек на складские площади и персонал.

Говорил и параллельно держал в голове три процесса: текст методички, направление взгляда препода и готовое к отгрузке слово на «ж», лежащее на языке, как граната с выдернутой чекой.

— … таким образом, ключевое условие эффективного кросс-докинга — точная синхронизация входящих и исходящих потоков, — закруглил я первый блок.

— Недурно, — Севастьянов полистал ведомость, по-прежнему не глядя на меня. — По учебнику шпарите, как по нотам. А теперь давайте от нот к музыке.

И тут он поднял голову.

И посмотрел мне прямо в глаза.

Взгляд как взгляд, обычный, преподавательский, с легкой усталостью и профессиональным недоверием. Но кусок бумажки в моем кармане, готов поклясться, стал теплее на пару градусов.

— Скажите-ка мне, Кротов, — произнес Севастьянов, — а что происходит с товаром, который в кросс-докинге не нашел своего исходящего потока? Вот приехал груз, а забирать его некому. Ваши действия как логиста?

Он смотрел на меня в упор. Правило было недвусмысленным. Зачетка у меня одна, и горит она, подозреваю, вместе с владельцем.

Я набрал воздуха и ответил ровным голосом отличника:

— В классической схеме такой груз уходит в зону временного накопления с последующим перераспределением. Но с точки зрения чистой эффективности, Пал Палыч, невостребованный товар в системе — это балласт, и система от него избавляется. По сути, любой кросс-докинг требует регулярного жертвоприношения: мы приносим в жертву неликвидные позиции, списывая их с баланса, чтобы поток в целом остался живым. Склад, который не умеет жертвовать частью груза, рано или поздно будет сожран собственными издержками целиком.

В аудитории стало очень тихо. Даже Машина методичка перестала дрожать в её руках.

Со стороны, я подозреваю, мой ответ звучал так, будто отличник с задней парты внезапно предложил окроплять паллеты кровью младенцев для повышения оборачиваемости. Я и сам, честно говоря, услышал себя со стороны и слегка поежился. Жутковато вышло. Проникновенно.

Глаза у Севастьянова распахнулись. Резко, широко, так что очки съехали на кончик носа.

У меня внутри всё осело, как касса при виде проверки. Приплыли. Сейчас начнется: «Что за цирк, Кротов, вы издеваетесь?», потом публичная порка, потом пересдача в компании таких же смертников, и хорошо еще, если зачетка при этом физически уцелеет.

— Кротов… — медленно проговорил Севастьянов. — Серьезно? Вот это вот… Это что за отношение к предмету?

Глава 13

Есть свободная минутка?

Севастьянов смотрел на меня, как коршун на суриката. Нужно было как-то выкручиваться. В голове замелькали сотни комбинаций и вариантов ответа.

— Пал Палыч, я…

— Вы мне тут поток живым назвали! — он ткнул пальцем в воздух. — «Поток остался живым»! Что за художественная самодеятельность? Поток не живой и не мертвый, поток либо сбалансированный, либо несбалансированный! Терминологию мне не поэтизировать! Вы на кафедре логистики, а не на филфаке!

Секунды две я тупо смотрел на него.

Он придрался к «живому потоку». Не к жертвоприношению. К «живому потоку».

Слово «жертвоприношение», торчащее из моего ответа, как топор из именинного торта, Севастьянов проглотил не поморщившись, будто я сказал «инвентаризация». А вот метафора про живой поток оскорбила его до глубины преподавательской души.

— Виноват, Пал Палыч, — я включил самый смиренный из своих кассирских тонов, тот, которым извиняются перед бабушками за подорожавший хлеб. — Формулирую точнее: несбалансированный входящий поток при отсутствии исходящего создает накопление издержек, которое в пределе превышает маржинальность всей операции. Приносим в жертву неликвид и восстанавливаем баланс потоков.

— Во-о-от, — Севастьянов поправил очки. — Можете же, когда не выпендриваетесь. А то развели тут, понимаешь, мистику. Логистика, Кротов, наука точная. В ней нет места живому.

«Знали бы вы, Пал Палыч, сколько в моей логистике места живому, — подумал я. — И полуживому. И тому, что живым притворяется ради скидки».

Дальше он мучил меня минут пятнадцать. Гонял по стыковочным окнам, по WMS-системам, по расчету точки безубыточности склада. Дважды за это время он поднимал на меня прямой взгляд, и дважды я аккуратно вплетал в ответ ритуальную лексику: один раз пожертвовал «страховым запасом на алтарь оборачиваемости», второй раз сообщил, что «устаревшая учетная система требует жертв, и лучше принести ей в жертву бюджет на модернизацию, чем персонал».

Севастьянов кивал. На «алтарь» он снова не отреагировал никак, зато докопался до того, что я назвал паллету «поддоном» («это разговорное, Кротов, в документации извольте писать грамотно»).

Правило работало безупречно. Что бы там ни сидело в Севастьянове или над Севастьяновым, слово «жертвоприношение» оно принимало как правильный пароль и пропускало дальше.

— Ну-с, — препод наконец откинулся на стуле и снял очки. — Знаете, Кротов, я вами почти доволен. Чувствуется, что вы предмет не зубрили, а щупали руками. Где, если не секрет?

— Подрабатываю в ритейле, Пал Палыч. Ночные смены, приемка товара, работа с… — я на

— Похвально. Практика — лучший преподаватель, после меня, разумеется, — он раскрыл мою зачетку, и я невольно напрягся: не задымится ли.

Не задымилась. Ручка проскрипела по бумаге.

— Зачтено. Идите. И поток мне больше не оживляйте.

— Спасибо, Пал Палыч. Обещаю: всё живое останется за пределами документации.

Внутренний жабо-бухгалтер вскочил на лапы и исполнил победный танец на куче воображаемых монет. Зачет с первого раза, без пересдач, без сожженной зачетки и, что немаловажно, без принесения в жертву чего-либо материального. Идеальная сделка: расходы ноль, приход есть.

На выходе из аудитории я успел увидеть, как к кафедре идет Лера. Спокойная, как удав, и ровная, как стена. За нее можно было не переживать: эта девушка сдавала зачеты аномальному мирозданию с шести лет, Севастьянов на этом фоне тянул максимум на промежуточную аттестацию.

Я вышел в коридор и выдохнул. Здесь дышалось легче, паникой пахло слабее, только у дверей толпились еще не сдавшие, серые, как ноябрьское небо.

Через двадцать минут дверь выпустила Леру. По ее лицу нельзя было прочитать ничего, но зачетку она держала так, как держат оплаченный чек.

— Сдала?

— Естественно, — она пошла рядом. — Три вопроса, два прямых взгляда.

— Временное правило?

— В блокноте, — она не стала отпираться. — Они в нем сами появляются в нужный момент. Почерк старый, чернила выцветшие. У тебя?

— В кармане, — я вытащил свою бумажку и повертел. Надпись, кстати, уже бледнела, выцветая на глазах, как чек из дешевой кассы. — Обрати внимание на формулировку: «на период зачетного мероприятия». Канцелярит. Кто-то очень любит регламенты.

— И этот кто-то заранее знал, кому из аудитории Правило понадобится, — тихо сказала Лера. — Остальные сдавали сами, я следила. Гоша два раза ловил прямой взгляд и никаких жертвоприношений не поминал. И ничего, живой, даже не побледнел.

— Может, для остальных Правило не действует. А может… — я убрал выцветший скотч поглубже в карман, к долларам, — для остальных ставки другие. Мы с тобой, напоминаю, недавно засветились в одном закрытом клубе и планируем нехорошее против местного научного руководителя.

Мы переглянулись.

— Он знает, что мы придем, — сказала Лера. — Ловушка была расставлена точно на нас.

— Или хочет, чтобы мы думали, что знает, — я пожал плечами. — В любом случае, Правила защищают. В моем мире это называется «программа лояльности», и она всегда, запомни, всегда означает, что с тебя потом собираются получить больше, чем потратили.

— Пугающе здравая мысль.

— Я кассир. Мне за здравые мысли премию не платят, но и штрафа пока не выписывали.

Мы шли по коридору «Грошки» мимо стенгазет и расписаний, и я поймал себя на том, что машинально глажу воротник, под которым лежала звездочка с повзрослевшим Ильичом. Значок был гладкий, без рыжей… без налёта.

Значит, прямо сейчас нас никто не ел. По нынешним временам отличный результат для понедельника.

— Какие планы? — сказала Лера.

— Перекусить охота, да булки размять. А ты?

— А я в библиотеку, — она поправила прядь. — Хочу проверить одну вещь про Литейный корпус. Планы этажей за семидесятые годы.

— Только без самодеятельности, — напомнил я. — У нас договор: разведка, план «А», план «Б» и право вето. Никаких «еще пять минуточек» в подвалах.

— Кротов, это моя фраза.

— Вот и приятно вернуть ее владельцу. С сохраненным товарным видом.

Она фыркнула и свернула к переходу в «Литейку». А я пошел к гардеробу, на ходу прикидывая расклад: зачет в кармане, десять тысяч фальшивонастоящих долларов там же, рядом выцветший кусок чужой заботы на малярном скотче.

Живём.

В гардеробе тётя Валя выдала мне куртку с таким лицом, будто расставалась с последним родственником.

Хотелось шаурмы. Я как раз планировал сходить и закупиться до начала следующей пары.

Я накинул куртку на ходу и уже разворачивался к выходу, когда сзади прилетело:

— Денчик! Бро! Стой!

Стас?

Я замер. Мозг отказался на хрен обрабатывать это сочетание звуков. Ещё в пятницу в клубе я был «нищуком» и «Кротом», а теперь… бро?

Путь от нищука до бро я, выходит, проскочил рекордно быстро. Карьерный рост, каким его не видел ни один менеджер по продажам.

Стас догнал меня возле дверей, и я невольно отступил на полшага.

Внешне мажор пытался держать марку. Рубашка расстёгнута ровно на две пуговицы, виниры сияют.

Только лицо у него слегка посерело, глаза налились красным, а укладка сползла набок и торчала, как у человека, который заснул на кафельном полу.

Сладкий запах ударил следом. Дешёвая ваниль, а под ней медицинский спирт, будто больница решила испечь торт и провалила затею. От такого аромата хотелось отойти к окну, но Стас вцепился мне в рукав.

— Объясни, — выдохнул он. — Что за дичь происходит?

— Смотря какую дичь ты имеешь в виду. У нас в универе их малость до хрена ещё с первого курса…

— Да вот эту! — он ткнул пальцем в сторону аудитории, где принимали зачёт. — Почему ты Севастьянову втирал про жертвоприношение, а он это хавал, как дошик? Я сидел, слушал и думал, что у меня отходняк не отпустил. А потом смотрю, вся группа кивает, будто так и надо!

На пальце, которым он тыкал, белел криво наклеенный пластырь. На соседнем ещё один. Я насчитал четыре штуки на одной руке и не стал считать вторую.

— Кафедральный жаргон, — я аккуратно освободил рукав. — Пал Палыч любит, когда студент говорит на его языке. Ты методичку его открывал? Там половина текста про жертвы качеством ради сроков.

— Врёшь.

— Проверь. Стас, у тебя зачёт стоит?

— Стоит, — он сказал это без радости. — Я вообще не помню, что отвечал. Помню, что сел, помню, что встал. Между этим дыра.

— Хо, обычное состояние студента после выходных. Не переживай, у половины потока такая же дыра.

Мы вышли на крыльцо. Ноябрь встретил нас сыростью и трамвайным лязгом, и я с удовольствием вдохнул воздух, в котором не пахло ни паникой, ни ванилью. Стас дёрнулся за мной, как будто его тянуло на верёвке.

— Слушай, — он оглянулся на двери, понизил голос. — Мне после пар на работу.

— Ты работаешь? — я сделал вид, что не понимаю. — С каких пор?

— С субботы, — он дёрнул щекой. — Ты же там был, ты видел. Мне Сергунька фартук выдал и сказал, что я теперь в команде, в воскресенье надо сверхурочно поработать. Я думал, прикол. Пришёл домой, выспался, под вечер решил, что ну его, никуда я не поеду, пусть сами свои стёкла собирают.

Он замолчал и уставился на ступени.

— И?

— И в шесть вечера мои ноги встали и пошли, — сказал он ровно, слишком ровно. — Прикинь, я лежу, сериал смотрю. Потом раз, и я

Голос его дал трещину, и он тут же залепил её ухмылкой.

— Доехал до градирни на трамвае. Сам. То есть не сам, но ногами своими. Зашёл, взял швабру. Крот, я хэзэ, как это объяснить, но… я стоял внутри себя, как за стеклом, и смотрел, как мои руки полы моют. Три часа. Они там все стёкла с танцпола вымели, а я в это время думал: интересно, а в туалет они меня отпустят?

— Отпустили?

— В перерыв. По расписанию.

Я молчал, потому что жабо-бухгалтер внутри меня перестал танцевать и сел на кучу монет с очень нехорошим выражением на морде.

Вот, значит, как это выглядит. Не издалека, не в рассказах Аркадича про «корни», а вот так, на крыльце «Грошки», в облаке дешёвой ванили. Клуб взял Стаса на работу, выставил счёт на четыреста лет. Человек остался внутри, со своими мыслями про баню и пацанов, а тело перешло на баланс заведения как швабра или ведро.

Разница между мной и Стасом пока была ровно в одном: я мог снять жилетку и уйти в любую минуту, а Стас не мог даже отшнуровать кроссовки.

Именно это и происходит с человеком, когда в него «пускают Корни»?

— Ты чё завис? — Стас толкнул меня плечом. — Слушай, ты про Сергуньку что вообще знаешь? Он тебя по имени называл, будто вы кенты.

— Познакомились недавно. Заходит ко мне в магазин по ночам, квас берёт.

— Квас? — мажор моргнул. — Мужик держит клуб, где бухают тёлки с подсветкой, и ходит к тебе за квасом?

— Специфический квас, крафтовый. Ему нравится.

— Мутный он, — Стас мотнул головой. — Я так и знал. Он меня подставил, Крот. Разгром на меня списал, а там разгром был, я тебя умоляю. Столы, бар, потолок. Скажи честно, ты же видел. Это я один всё разнёс? Или там ещё кто был?

Я выбирал слова так, как выбирают яйца в лотке: осторожно и по одному.

Чернильная тварь из формул, которая вылезла из Стасовой груди и устроила дебош, в мой рассказ не поместилась бы при всём желании. Стас пока держался за реальность зубами, и выбивать эти зубы я не собирался.

— Ты поучаствовал, — сказал я. — Не буду врать, поучаствовал заметно. Но там, кажется, был ещё кто-то. Здоровый такой, и черный, он больше всего и покрошил. Мы с Лерой сидели за диваном, темно, лазеры эти, всего не разглядели.

— Вооот! Здоровый и черный! — Стас хлопнул себя по бедру. — Вот! Сто пудов чей-то важный сын из Африки на обучении! Таким все прощают! Громил не я один, а всех собак на меня повесили! Классика. Какой-то бухой бугор снёс бар, а платить Стасику, потому что Стасик рядом стоял.

— Так и выходит.

— Знаешь, я думаю, мне подсыпали что-то, — он говорил быстро и с облегчением, как человек, нашедший наконец ответ в конце учебника. — Синтетику какую-то в коктейль. Отсюда всё. Щупальца, свет этот, руки сами шевелятся. Есть такие вещества, я читал, они на моторику влияют. Пацаны рассказывали, у одного после химии месяц ногу вело. Вот и со мной так же, из-за этого руки-ноги не слушаются!

— Возможно, — согласился я.

Я очень сомневался, что существуют препараты, способные заставить человека драить пол против его воли, но ладно. Если Стасу так проще, опровергать не буду. Ему нужно время, чтобы осознать новую реальность.

— Точно тебе говорю, Крот. Иммерсивный клуб, аниматроника, а под коктейль дрянь подмешивают, чтоб клиент думал, что он в матрице. Схема. И ещё эту хрень на шее нарисовали, я смывал, не смывается. Татуировочная краска, наверное.

Пока Стас излагал мне свою теорию про синтетику, его левая ладонь легла на латунный поручень крыльца и начала тереть его рукавом куртки. Методично, с нажимом, круговыми движениями. На поручне ничего не было, я специально посмотрел. Рука тёрла невидимое пятно, а сам Стас в этом как будто не участвовал.

Я перевёл взгляд с руки на его лицо и обратно. Он не замечал. Как не замечают, что притопывают ногой под музыку.

— Стас.

— Чего?

— Ничего. Продолжай.

Он продолжил, а рука перешла на следующий сантиметр поручня.

— Да я ментов вызову! — Стас наконец дошёл до следующей стадии. — Реально. Напишу маляву. Они этот неоновый курятник вперёд ногами вынесут, там же явно нелегальный оборот. Антисанитария, кровь у клиентов берут без лицензии!

— Сомневаюсь, что полиция тебе поможет.

— В смысле?

— В прямом. Предположим, ну приедут менты, зайдут в градирню. Осмотрятся, но по визуалу там полный порядок. А если и заметят что-то, — я пожал плечами, — у Сергуньки, поверь, все документы в порядке. Мужик, который вшивает Правила в китайскую катану, разрешение на торговлю оформит с закрытыми глазами. А кого не убедит бумажка, того убедит конверт.

— Катану? Какую катану?

— Не важно. Забей, — я небрежно махнул рукой, поняв, что случайно сболтнул лишнего.

Но Стас впитал.

— Не, ну ты всё-таки с ним кент, — мажор прищурился. — Знаешь много.

— Чел, я кассир. Мне положено знать про клиентов больше, чем им бы хотелось.

Он помолчал, глядя на трамвайные пути. Из-за угла выползала «шестёрка», и я заметил, как Стас подался к ней всем телом, а потом с усилием остался на месте. Ноги, судя по всему, уже строили маршрут.

— И что мне делать? — спросил он тихо.

Вопрос застал меня врасплох. От Стаса я ждал чего угодно, кроме честного вопроса.

Я подумал секунду и выдал единственный совет, который знал. Тот, что сам себе выписывал каждую ночь на смене, глядя на очередную тварь в рваном пальто.

— Изучи это место. Раз уж тебя туда всё равно ноги носят, смотри, где что лежит, кто кому подчиняется, как оплачивают, кто на чём палится. Каждая система течёт. У любого клуба есть склад, есть учёт и есть человек, который на этом учёте ворует. Найди дырку. Через неё и вылезешь.

— Ты предлагаешь мне карьеру там строить? — Стас уставился на меня так, будто я предложил ему сожрать поручень.

— Изучи механику. Миллиардеры, между прочим, иногда отдают своих сыновей к конкурентам на рядовые должности. Чтобы те прохавали структуру с самого низа и потом знали, за какие ниточки дёргать.

— Какая нахрен рядовая должность? — взвыл он. — Крот, я блевотину теперь с пола тряпкой вытираю! Чужую! Там один в углу плакал и блевал, а я за ним подтирал, и меня спросить забыли!

Левая рука на этих словах ускорила темп на поручне. Латунь под рукавом уже начала блестеть.

— Значит, ты знаешь, где стоят

— Ты больной.

— Я практичный. Ты сам сказал: тебя ноги туда всё равно приведут. Можно идти и выть, а можно идти и запоминать.

Стас посопел, потом мотнул головой, и цепь на шее звякнула.

— Не. Я по-другому решу, — он выпрямился, и в голосе прорезалась знакомая наглость. — Я бате всё расскажу. Прям сегодня. Он меня, конечно, выпорет за то, что опять влез в дерьмо, но… Батя с парнями приедет на трёх машинах, и они этого Сергуньку на глобус натянут.

Я вздохнул. Ничего хорошего в этой идее не было, но и отговаривать Стаса я не собирался. Все равно бесполезно.

— Удачи, — сказал я. — Только сделай одолжение. Потом расскажи, как всё прошло.

— Естественно, расскажу, — фыркнул он. — Ты ещё пожалеешь, что не вписался. Батя с ними за полчаса разберётся.

Трамвай подошёл к остановке и распахнул двери. Стас дёрнулся к нему, как на поводке, но успел обернуться.

Рука, только что тёршая поручень, отцепилась от него. Стас протянул ее мне для рукопожатия.

Я посмотрел на неё. На пальцах несколько пластырей, а сама ладонь холодная, как из холодильника, и пахнет всё той же ванилью. И пожал.

— Ты норм, Крот, — сообщил Стас с таким видом, будто вручал мне грамоту. — Странный, но нормальный.

— Ну… типа спасибо.

— Сорян, если чем обидел. Бывай.

Он побежал к трамваю, и я смотрел ему в спину. Его левая рука уже тянулась к поручню вагона, чтобы взяться за него и, я не сомневался, начать тереть.

Двери сомкнулись, «шестёрка» лязгнула и повезла его к градирне.

Перекусив шавухой и немного прогулявшись, я успешно вернулся назад в универ.

В холле пахло сосисками в тесте и мокрыми куртками. Я поднялся на четвёртый и побрёл к переходу в другое крыло по длинному коридору мимо зелёных дверей. Навстречу и параллельно со мной двигался жидковатый студенческий поток.

Думал я про Стаса. Про руку, которая полировала латунь, пока хозяин строил планы на батю. Про то, как аккуратно можно перестать быть человеком: не в одну ночь, не с криком, а по расписанию, с перерывом на туалет.

— Денис.

Голос прилетел сзади, ровный и негромкий. Я не успел обернуться, потому что увидел кое-что странное впереди.

Студенты расходились. Не бежали, не ускорялись, ничего кинематографичного. Просто пара девчонок у окна вспомнила про дела и свернула в аудиторию, двое парней у расписания разошлись в разные стороны, а группа с рюкзаками разом решила, что лестница в другом конце этажа им подходит больше. За семь секунд коридор длиной в перрон опустел так, будто его пропылесосили.

Лампы гудели над головой. Одна мигнула.

Я обернулся.

Метрах в пяти стоял студент в чёрном худи. Обычном, из масс-маркета, с потёртостями на манжетах. Капюшон надвинут, руки в карманах, ни сумки, ни рюкзака, ничего. Ничего студенческого.

Свет в коридоре был вполне нормальный, дневной, из высоких окон. Но под капюшоном темнота лежала густая, словно кто-то налил туда чёрного кофе.

Я попытался разглядеть лицо и тут же пожалел.

Левый глаз заслезился. В затылке зачесалось изнутри, где никак не почесать.

Так бывает, когда пытаешься прочитать штрих-код, смазанный на упаковке. Сканер пищит, глаз бегает по полоскам, а мозг отказывается складывать их в что-то разумное. Я видел, что там есть лицо, но не мог сказать, как оно выглядит. Мозг закрывал этот вопрос, как браузер закрывает вкладку, которая жрёт слишком много памяти.

Перевёл взгляд на плечо. Зуд ушёл, слеза высохла. Плечо было самым обычным плечом.

Ладно. Смотрим на плечо.

И я его узнал. Не лицо, узнавать там было нечего, а… Короче, лекция в аудитории четыреста два, четвёртый ряд, место двенадцать, ноябрь, мои первые дни в Магазе. Бумажка с малярным скотчем с временными правилами.

Мы с Лерой тогда еще не знали тайны друг друга, но вдвоем, не сговариваясь, поставили ноги на металлические перекладины столов.

Это был тот самый чел, который возник в аудитории из ниоткуда под самый звонок. Хотя за время лекции к нам никто не заходил.

Правило первое из той бумажки всплыло само: не разговаривай с ним, выполни просьбу молча, ни в коем случае не смотри на пальцы.

Руки чел держал в карманах. Как любезно с его стороны.

— Есть свободная минутка? — спросил капюшон любезно, приглашая к диалогу. — На пару слов.

Я обязан выполнить его просьбу… но и разговаривать с ним нельзя.

От Автора:

Привет, бесплатная часть завершена, следующая глава доступна платно. Спасибо за вашу поддержку!

✨Дополнительные бонусы за награды к книге:

Наградка 50 ₽ и выше— чибик Леры будет охранять ваш профиль. Наградка 1 000 ₽ и выше(или суммарно 1 000+ р. за все награды к этой книге) — внесу ваш ник/имя в«Золотой Чек»с авторской благодарностью в финале книги.

Глава 14

Марк

Сейчас бумажки от Магаза при мне не было. Временные Правила с прошлой нашей встречи в аудитории 404 действовали строго с четырнадцати до пятнадцати тридцати. Можно ли с Капюшоном болтать сейчас, я не знал. В такой ситуации кассир обычно делает одно: работает по стандарту вежливости, пока не подъедет инструкция.

Я сунул руку в карман, пощупал Ильича. Металл холодный и гладкий, «ржавчины» нет. Значит, вроде бы безопасно.

Но рисковать неохота. Поэтому пойдем не небольшую хитрость. Раз говорить со «студентом» опасно… поговорю с Ильичом.

— Владимир Ильич, для вас минутка всегда есть, — сказал я. — Полчаса нет, у меня пара скоро.

— Полчаса и не понадобится, — он явно не был против, что я разговаривал с Ильичом. — Прогуляемся? Здесь душно.

— Без проблем, Владимир Ильич.

Здесь дуло из всех щелей, но я не стал спорить. Мы пошли к лестнице.

Он шагал справа от меня, чуть позади, и я невольно отметил, как он двигается. Ровно. Слишком ровно, будто на плечах у него стоит стакан с водой и проливать нельзя. Кроссовки по мрамору ступали без стука.

— Марк, — сказал он на лестнице. — Рад знакомству.

Имя прозвучало так, словно его только что выбрали из списка. Хорошее, короткое, как пометка мелом на полях.

— Денис. Но ты и сам знаешь, — произнес я, глядя на значок в руке. Словно реально беседовал с Ильичом.

— Да, знаю.

Я только тут заметил, что не так с его речью.

Марк говорил и не дышал. Люди, когда говорят, делают паузы, набирают воздух, глотают, где-то в конце фразы у них чуть садится голос. У него ничего

Звук был сухой, без слюны и придыхания.

Я ловил себя на том, что дышу за двоих.

Мы вышли через боковую дверь во внутренний двор. Сырость, чёрный асфальт, вдоль газона мокрые листья и подтаявшая грязь. Мажорские иномарки жались у ограды, и я машинально поискал глазами машину Стаса. Не нашёл.

— У вас внизу, у автоматов, каждый день очередь, — сказал он. — Люди стоят по десять минут, чтобы получить тесто с сосиской, хотя рядом стоит другой автомат, где очереди нет. Почему?

— Потому что в том автомате пирожки с капустой, Владимир Ильич.

— И что?

— Капуста хуже сосиски. Это вкус, приятель.

— Вкус, — повторил он. — Я слышал. Нам его плохо описывают.

«Нам». Я пропустил это мимо, как пропускают неправильно пробитую позицию, чтобы разобраться с ней потом.

Мы обходили корпус по кругу, и я скосил глаза вниз. Асфальт здесь переходил в грунт, размокший за неделю дождей. Мои кроссовки оставляли за собой аккуратные вмятины с рисунком подошвы, каждая заполнялась водой.

Марк шёл рядом и не оставлял отпечатков. Грунт под ним оставался ровным, как будто по нему прошла тень, а не человек весом килограммов в семьдесят. Пару раз я специально сбился с шага, чтобы посмотреть ещё раз. Результат тот же.

— Владимир Ильич. Ты часто здесь бываешь? — спросил я, чтобы что-то спросить.

— Всегда.

— Всегда в смысле часто?

— Всегда в смысле всегда. Просто не всегда так, чтобы можно было поговорить. Это редкая возможность, поэтому я и любопытствую. Не сердись.

— Я не сержусь. Я на смене привык к клиентам с вопросами.

— Знаю про твою смену. Вот ещё вопрос. Когда ты спишь эти свои два часа днём, тебе снятся сны?

— Иногда.

— И что там?

— Обычно инвентаризация.

Он помолчал секунду, потом произнёс:

— Смешно.

Это прозвучало так, словно он отметил галочку в бланке. Наблюдение: субъект шутит. Реакция: зафиксирована.

Мы дошли до угла, откуда виднелась стеклянная галерея между корпусами и труба ТЭЦ за ней. Марк остановился, и я остановился тоже.

— Теперь по делу, — сказал он тем же ровным голосом. — Я от Аркадия Анатольевича.

Я не удивился. Удивление на этой неделе кончилось ещё в субботу, рядом с гермодверью Клуба.

— От Профессора.

— Так его зовут за глаза. Он не в обиде. Аркадий Анатольевич просил передать просьбу, Денис, и просьба простая: остановись. Не делай глупостей и не лезь туда, куда тебя тащат.

— Куда меня тащат?

— В подвал Литейного корпуса, по планам семидесятых годов, которые прямо сейчас листает в библиотеке твоя подруга.

Значок под пальцами оставался гладким. Я всё равно поправил его через ткань.

— Эта девица, — продолжил Марк без всякого нажима, — Лера Соколова. Она использует тебя. Ты для неё инструмент. Танк, снабженец, крепкие руки с хорошими нервами. Она умная, у неё есть цель, и цель эта никак не связана с твоим благополучием. Промтех тебе не враг. Ни разу за три года он тебе не сделал ничего плохого. Задумайся.

О как выдал. Целая заготовленная речь, как по бумажке.

— Ничего плохого, — повторил я. — Владимир Ильич. Я видел, как препод рисует кресты на доске и зовёт меня голосом… как из-под воды. Я видел, как студенты после некоторых пар выходят такие, будто им внутрь кто-то другой заселился. И я знаю, что народ пропадает. Тихо, без объявления, был человек в списке группы, и нет человека.

— Аркадий Анатольевич не убил ни одного студента за всё время, — сказал он. Ровно, без единой запинки.

Я прищурился.

— Не убил? Или не убил лично?

Пауза. Первая за весь разговор.

— Исчезновения происходят, — согласился он. — Не буду отрицать, ты не дурак. Но Промтех к ним отношения не имеет. Территория большая, старые подвалы, разлом в фундаменте, две ветки заброшенного метро под боком. Сюда залетают Гости, Денис. Чужие. Мы их гоняем. Не всех удаётся переловить вовремя, увы.

— «Увы» звучит как строка из отчёта, Владимир Ильич.

— Потому что это строка из отчёта. Он ведёт учёт. Каждого.

Я молчал. Ветер тянул с путей запах креозота, где-то за корпусом лязгнул трамвай.

— На слово верить трудно, — сказал я наконец. — У меня профессиональная деформация. Мне за смену раза три говорят «я потом занесу».

— Не верь слову. Поверь логике, она у тебя работает, я видел, как ты сдавал зачёт.

— Удиви, Владимир Ильич.

— Зачем резать стадо, если стадо даёт шерсть и молоко? — спросил Марк, и в голосе его не прибавилось ни жестокости, ни тепла. — Аркадий Анатольевич здесь с семьдесят восьмого года. Сорок с лишним лет он собирает то, что вы отдаёте сами: страх перед сессией, бессонницу, отчаяние перед пересдачей. Вы приносите это каждый день, вагонами, бесплатно, и не беднеете, потому что на следующий день у вас снова полно. Зачем ему убивать? Мёртвый студент ничего не даёт. Мёртвый студент даёт проверку из деканата и ментов во дворе. Куда разумнее дать стаду спокойно пастись и охранять его от волков. Правила, которые ты видел на бумажке, не только ножницы для стрижки, но и охрана.

— Владимир Ильич. Ты сам-то, чё там делал, на четвертом ряду в тот день? Завтрак себе приглядывал?

— Я сидел там, чтобы понять, кто соблюдает Правила, а кто нет. Ты соблюдал. Поэтому мы сейчас разговариваем, а не наоборот.

Я сунул руки в карманы, нащупал бумажку с выцветшим правилом для зачёта Севастьянова. «На период зачётного мероприятия».

Канцелярит. Кто-то очень любит регламенты.

— Если бы не Профессор, — продолжил Марк, — смертей здесь было бы куда больше. Не одна-две пропажи в год, а десятки. Он держит то, что под фундаментом, в тишине. Скармливает ему ваш страх мелкими порциями, как лекарство по расписанию. Вы шумите на переменах, покупаете сосиски, целуетесь на галерее и не знаете о Глубине под ногами. Такова цена. Она болезненна, я понимаю. Но альтернативу ты видел в субботу в Клубе, когда из твоего одногруппника вылезло то, что вылезло.

— Это тоже была ваша тварь.

— Клуб — грязное место и портит студентов. Мы за ним следим. Он, как ты знаешь, не очень любит границы.

Я вспомнил Рейвера с кальяном, через который он выкурил остатки паразита. Да, грязно. Точнее и не скажешь.

— А теперь про Леру, — сказал Марк. — Ей на студентов плевать. Женщине нужна формула. И она пойдёт до конца, а тебя пустит впереди, потому что ты умеешь падать и вставать. Плюс у неё есть покровители. Те, кто стоит за ней, давно смотрят на Промтех. Такой кусок, как наш университет, на Изнанке мало кому достаётся даром. Она

Он говорил, и я ловил себя на том, что ищу дырку в этой логике так же, как ищу зазор в аномальной инструкции.

Дырки не было. Стадо, шерсть, молоко, волки. Мёртвый студент невыгоден. Пропажи списаны на Гостей, и проверить это я не мог.

Лера действительно… скрывала от меня почти всё. В том числе и ледяное сердце в колбе с иглами, о которых я ничего не знал.

Бетон. Без арматуры, но и без трещин.

Слева на асфальт медленно наползала тень от корпуса. Моя вытянулась рядом с ней, тёмная и чёткая. Рядом с моей тенью на асфальте не было ничего.

Будто рядом со мной на самом деле никого не было.

— Подумай, — сказал Марк. — Никто не торопит. Аркадий Анатольевич ценит студентов, которые умеют думать, у него на них, скажем так, планы иного рода.

— Какого?

— Подработка. И щедрая оплата. Но это только для тех, кто заслужил доверие.

Я молчал. Информации было слишком много, и ей нужно было дать уложиться в голове.

— Взвесь хорошенько, Денис, — сказал Марк. Его манера речи едва заметно изменилась. Он начал говорить увереннее, в голосе появилось больше теплых, даже мягких оттенков. — На кой-чёрт тебе лезть во всё это? Ты кассир. У тебя кот, подсобка и зачёт в кармане. Что ты собираешься найти в подвале, чего у тебя нет наверху?

Я не ответил сразу. Ответ был, но он звучал глупо даже внутри головы.

— Владимир Ильич. Я не хочу, чтобы у меня что-то забирали, — сказал я наконец.

— Никто у тебя ничего не заберёт. Магазин тебя защищает. Он подкидывает тебе инструкции на бумажках с малярным скотчем, он вытащил тебя из-под Севастьянова. У тебя огромное преимущество перед остальными, ты хоть понимаешь, студент? Тысячи человек в этом здании ходят по минному полю с завязанными глазами, а тебе выдали карту. Просто иногда выполняй Временные Правила, это не сложнее, чем пробить товар по штрих-коду, и спокойно доживёшь до диплома. С печатью и подписью ректора.

— А другие?

— А чего тебе другие? — спросил он без всякого раздражения, просто уточняя. — Ты думаешь, их волнуют твои проблемы? Давай откровенно. Если ты завтра исчезнешь, кто заметит? Староста вычеркнет из списка. Севастьянов не вспомнит фамилию. Директор Магазина повесит объявление о вакансии. Большинству людей вокруг будет всё равно, и ты это знаешь лучше меня, тебя этому научили ещё в общаге.

Я молчал.

Когда меня выселяли из общаги, никто из этажа не вышел в коридор. Все сидели по комнатам с очень важными делами.

— В общем, мой тебе совет, — продолжил Марк, уверенно и размеренно, словно читал лекцию перед аудиторией. — Не лезь ты в эти разборки. Тем более из-за женщины, от них все беды, проверено Историей. Ты только-только узнал, как устроен мир, тебе месяц от роду в этом смысле. Так изучай его спокойно, осваивайся, торгуй, копи на квартиру и семью. А голову в петлю сунуть всегда успеешь. Петля никуда не денется, она терпеливая.

Он говорил ровно, без выдоха, и от этой ровности совет звучал как сводка погоды.

Я смотрел на трубу ТЭЦ за галереей и крутил в голове его конструкцию. Стадо, шерсть, молоко. Пастух. Волки снаружи, забор изнутри. И одна деталь, которая не хотела ложиться в общий ряд, как яблоко в ящике с апельсинами.

— Кое-что не сходится, Владимир Ильич, — сказал я, крутя в руке значок.

— М?

— Мне известно, что Профессор ставит над людьми опыты. Переписывает им память, вшивает Правила, превращает в то, чему названия нет. Я разговаривал с результатом такого опыта. Он живёт в банке и уверен, что отравился палёнкой.

Марк не шелохнулся.

— Как это сочетается с заботливым пастухом? — спросил я. — Пастух, который переживает за стадо, обычно не разбирает овец на детали, чтобы посмотреть, как они устроены.

Тишина. Ветер гнал по асфальту сухой лист, и лист шуршал громче, чем мой собеседник.

Он молчал долго. Секунд десять, пятнадцать. Для человека, который выдавал придаточные предложения без единого вдоха, это была целая вечность.

— На то есть свои причины, — сказал он наконец.

— Какие?

— Я не могу раскрывать информацию, касающуюся изысканий Аркадия Анатольевича. Она конфиденциальна.

Я прищурился и посмотрел ему в плечо.

— Тогда чем вы от Леры отличаетесь? Вы тоже скрываете и тоже просите верить на слово. Разница только в том, что она хоть дышит, когда говорит.

Марк повернул голову. Темнота под капюшоном сдвинулась, и мозг привычно захлопнул вкладку, так что смотреть я стал на потёртый шов на его плече.

— Это всё, что я могу сказать, — произнёс он. — Не пойми превратно, Денис. Промтех более чем способен дать отпор тем, кто лезет в его подвалы. Нам не привыкать к жёстким решениям. Мы просто предпочитаем сначала поговорить. Считай это первым и последним предупреждением.

Он вытащил руку из кармана.

Я успел зажмуриться до того, как увидел пальцы. Инстинкт сработал быстрее правил, и когда я открыл глаза, рука уже указывала мне за спину. Судя по периферийному зрению… указывала чем-то длинным и бледным, я не стал вглядываться, чем именно.

— Обернись.

Я обернулся.

И дёрнулся так, что ручка в кармане ударила по бедру.

Позади меня, в полушаге, асфальт заканчивался. Просто заканчивался, рваным краем, и дальше уходил вниз котлован. Метра четыре глубины, на дне вода, ржавые трубы теплотрассы, торчащие обрезки арматуры. Ремонтники огородили яму красно-белой лентой, но лента лежала в грязи, порванная, и лениво шевелилась на ветру.

Всё это время я стоял к обрыву спиной. Я пришёл сюда сам, своими ногами, обходя корпус по кругу, разговаривая про сосиски и диплом, и ни разу не посмотрел, куда ступаю.

Один шаг назад. Один. И никакого Профессора не потребовалось бы, только гравитация и арматура, и наутро объявление о несчастном случае.

Я отскочил от края так, что чуть не сел в грязь.

Сердце колотилось где-то в горле, и я развернулся, чтобы сказать Марку всё, что думаю о его манере вести переговоры.

Сказать оказалось некому.

Асфальт передо мной был пуст. Марк исчез.

До угла было метров тридцать, до двери в корпус ещё больше, и за четыре секунды это расстояние никто в кроссовках не пройдёт. Сырой грунт вдоль стены лежал гладкий, без единого следа, и я ловил себя на мысли, что весь этот разговор мог провести с пустым местом.

Только влага в левом глазу ещё не высохла.

Из двери сзади вывалилась компания первокурсников, галдя про пиво. Один задел меня плечом и не извинился, другой перешагнул порванную

Я отошёл подальше от котлована и сунул руку под воротник.

Значок сидел на месте, булавка держала крепко. Я отстегнул его, вытащил на свет и повертел в пальцах.

Ильич смотрел на меня с обычным своим выражением человека, который знает, как правильно, товарищи. Эмаль блестела, звезда сияла. И только один уголок, левый нижний, покрылся чем-то рыжим и шершавым, похожим на ржавчину. Я потёр его ногтем. Не оттёрлось.

Значит, надкусили. Не сильно, самым краешком, пока я стоял и кивал на слова про стадо и шерсть. Но этого хватило, чтобы напугать меня до усрачки.

Первое и последнее предупреждение, значит…

Я пристегнул Ильича под воротник, проверил часы. Пара уже вот-вот… а за ней ночная смена и так далее.

Трамвай тащился через промзону, как пенсионер через переход, и я успел обдумать всё дважды.

За окном темнело, хотя по часам ещё держался день. Ноябрь… точнее, уже декабрь в Москве устроен так: в четыре у тебя рабочий полдень, в половину пятого уже ночь и фонари, а между ними десять минут, за которые город не успевает понять, чё за дичь вообще происходит?

Я сидел у окна, грел руки в карманах и честно, как перед налоговой, раскладывал по полочкам разговор с Марком.

Изложил он всё до ужаса логично. Стадо, шерсть, молоко, волки за забором. Мёртвый студент невыгоден, живой и запуганный приносит доход каждый семестр. Из жабо-бухгалтера такой бизнес-план выбил уважительное «ква».

И Лера в этой схеме сидела ровно там, где он её посадил.

Я вспомнил субботу. Кабинет Рейвера, тёплые диваны, я выдаю хозяину советы по оптимизации барной выкладки, а потом мне вежливо указывают на дверь. Информация слишком личная, ля-ля тополя, стажёр, посиди в соседней комнате. И я сидел за стеклом и смотрел, как двое людей и один невидимый гость перетирают что-то, ради чего меня, собственно, и притащили.

Как расходник. Как кусок колбасы в мышеловке, которому не объясняют схему мышеловки.

Трамвай дёрнулся на стрелке, и я упёрся лбом в холодное стекло.

Ладно, Крот. Давай по чесноку, ты же на смене от клиентов честности требуешь.

Льстило ли мне, что королева потока подошла сама и ногу подняла, как шлагбаум? Что альтушка, ради которой парни с параллели учились ходить мимо вендинговых автоматов красиво, теперь сидит со мной в такси и выбирает мне пиджак?

Льстило. Ещё как. Я видел, как староста смотрит на меня в столовой, и ловил это, как кэшбэк.

Три года меня считали нищуком с задней парты, а потом за одну неделю я стал парнем, с которым тусит Соколова. Ни один зачёт так не поднимал самооценку.

И пока самооценка росла, я исправно закрывал глаза.

На то, что информацию она выдаёт по чайной ложке и каждую ложку взвешивает. На блокнот с замочком, которого я в руках не держал. На то, что она узнала про Рейвера больше, чем сказала, а про Профессора знает, судя по всему, столько, что хватит на диссертацию, но мне выдаёт ровно объём, необходимый для моей функции. Разведка, план «А», план «Б», право вето. Красивые слова, я их сам и предложил, а она согласилась слишком быстро.

Жабо-бухгалтер поставил галочку. Субъект «Лера» манипулирует. Объект «Денис» знает, что им манипулируют, и получает от этого удовольствие. Отчёт составлен, распишитесь в позоре, печать.

Что со всем этим делать, я не знал.

Бросить Леру и залечь в подсобке с котом? Марк был бы доволен. Продолжать, зная, что меня используют? Тоже не выход, точнее, выход, но с ржавыми пятнами по краю. Единственное, что я знал точно, лежало в Нижнем ящике и ждало трёх тридцати трёх. Квас, лук, налоговый кодекс. Качаем иммунитет, как учил Рейвер. Кому бы я потом ни понадобился, лучше быть тем, кого трудно переварить.

Трамвай выплюнул меня на остановке, и я пошёл к Магазу дворами.

Дневная смена скоро всё, тётя Зина сдавала мне кассу с точностью до копейки и с тремя новостями про соседей, которых я не знал.

Успевал впритык. Фонари уже горели, и вывеска «24 ЧАСА» мигала впереди через морось, жёлтая и родная, как окно кухни. Поясница молчала, Ильич под воротником лежал ровно.

Метров за тридцать до двери я почувствовал взгляд.

Самый обычный, человеческий, такой ловишь на себе, когда стоишь в очереди и кто-то сзади разглядывает твой затылок.

Только никого рядом не было. Двор пустой, гаражи, кусты, мокрый гравий вдоль стены.

— Слышь, фраер…

Прозвучало тихо. Как из-под одеяла.

Я повернул голову. Боковое зрение поймало что-то у самого угла Магаза, низко, там, где стена уходит в кустарник, и я не сразу сообразил, на что смотрю.

Из-за угла торчала голова. И почему-то находилась она на уровне моих колен, будто кто-то присел за углом и выглянул. А потом я вспомнил лицо.

Болт.

Тот самый чел, огревший меня шваброй с тыла, кожанка и цепь, «выдай лярву». Загрызен собаками, сказал майор Гущин. Тело не найдено.

Лицо было серое, с синевой под скулами, стрижка «короче совести» слиплась от влаги. Голова смотрела на меня и не моргала.

А потом поднялась.

Медленно и плавно, без единого рывка, как камера на штативе, она поехала вверх, от уровня колен до пояса, и в этом движении не было ничего человеческого. Люди так не встают. Люди упираются, покачиваются, переносят вес. Эта голова поднялась, словно её надели на палку и палку выдвинули. Или не на палку. На что-то толстое, гибкое, что пряталось за кирпичом и двигало куклой.

На уровне пояса голова остановилась. Ноздри раздулись, втягивая воздух, один раз, второй. Принюхивалась.

Потом так же плавно опустилась обратно к коленям.

— Слышь, фраер…

Тот же тон, та же интонация, до миллисекунды. Как файл на повторе.

Я стоял, и пытался мыслить логически. Глаза не моргают, но двигаются. Правый смотрит на меня ровно, левый дёргается сам по себе, вправо-влево-вверх, как сломанная стрелка в приборе, которая ловит несуществующий сигнал. Два глаза, два разных режима.

— Болт, — сказал я вслух. Голос звучал спокойно, и я даже удивился. — Ты чего тут?

Голова не отреагировала на имя. Губы разошлись, обнажив зубы, и выдали:

— Слышь, фраер…

— Тебя майор ищет. Гущин, участковый. Он с бумагами приходил, чё не заходишь?

— Слышь, фраер…

Голова облизнула губы. Язык вышел чуть дальше, чем нужно человеку, обошёл рот по кругу и втянулся.

И голова ушла за стену. Не отдёрнулась, не спряталась, просто уехала за угол тем же плавным движением, каким выехала.

Из-за угла донёсся

Шагов не было. Ни одного.

Секунды три я стоял на месте, потому что тело решало, идти ли ему за угол или в противоположную сторону. Потом ручка-мультитул оказалась в ладони, лезвие выскочило само, и я побежал.

За углом никого не было.

Кусты вдоль задней стены качались, стряхивая с веток воду, и я стоял с ножиком в руке, как дурак, разглядывая пустоту между Магазом и кирпичной стеной ближнего гаража. Гравий, мусор, старая покрышка. Задняя стена Магаза с решёткой. Никого.

Я принюхался, сам не зная, что рассчитывал почувствовать. Тину, ментол, серу, что там положено пахнуть по инструкции.

Ноздри забило запахом собачьей мочи. Резкой, застоявшейся, многослойной. Угол Магаза метили, судя по всему, всей стаей и не один вечер, и запах глушил остальное, как басы глушат разговор.

На кирпиче гаража, на уровне моей груди, был прилеплен кусок серого скотча.

Один, сантиметров десять, армированный, такой продают на строительных рынках рулонами. Прилеплен ровно, без пузырей, словно кто-то приложил и старательно провёл ладонью.

Я подошёл, взялся за край и потянул.

Скотч сошёл с кирпича неохотно, с тем же треском. На липкой стороне остались крошки красной пыли и несколько волос. Коротких, тёмных, словно стригли машинкой.

Похожи на человеческие.

Скотч я скатал в комок и бросил на гравий. Подумал. Поднял обратно, завернул в бумажный платок и сунул в карман. Рейвер за такое точно бы похвалил, а мне не привыкать таскать в карманах странное.

Вернулся к крыльцу, вытер лезвие о джинсы, сложил ручку. Молча постоял, вглядываясь в темноту… А темнота, возможно, вглядывалась в меня, но только я это проверить не мог.

Ну его нахрен.

Кажется, настала пора снова закупаться. Перцовый баллончик для начала. Травмат, если найду продавца, которого не смутит студент с синяками под глазами. А лучше сразу гранатомёт, потому что на скотч, который ходит сам, у меня санитарной нормы пока нет.

…чуть позже, распрощавшись с тётей Зиной, я засел за Терминал и проверил камеры. Задний двор показывал кусты, гравий и кирпичную стену гаража, ровно тот угол, где я только что стоял с ножом.

Камера всё видела. Но ничего, разумеется, не сохранила. Не было такой функции, с хранением видеоархива. Может быть, со вторым уровнем появится такой апгрейд, но пока, увы…

Директор экономил на дисках, а может, просто не хотел, чтобы такие записи существовали. Картинка только в реальном времени.

Я смотрел на пустой угол в чёрно-белом качестве и думал, что двадцать секунд назад там висела голова Болта на уровне моих колен, а сейчас я даже себе не смогу это предъявить.

Чего нет, того нет. Кассир знает эту формулу лучше всех.

Глава 15

Черная Пятница

Полторы недели прошли так мирно, что я начал подозревать подвох.

Ни щупалец, ни Бездны, ни агрессивных гостей с лишними пальцами, желающих обсудить со мной судьбу моей печени. Только платежеспособные уважаемые VIP-ы.

Ночная смена катилась ровно, как трамвай по расписанию: клиент подходил к окошку, называл товар, клал деньги в лоток и уходил в темноту, из которой вылез.

Квас я пил каждую ночь ровно в 3:33, по дедовским часам. Начал с капли, через три дня перешёл на две, потом на пять. К концу второй недели чайная ложка уходила внутрь без всяких полётов в космос. Вселенная больше не пыталась превратиться в таблицу с ошибкой, а лук я заедал уже по привычке, а не ради спасения рассудка.

Побочек не наблюдалось. Моча не светилась, отражение не запаздывало, вес не пропадал. Даже отрыжка звенела как касса уже не каждый раз, а через раз, что я записал себе в прогресс.

Единственная странность так и осталась висеть. Тень. Стоило мне кашлянуть, она… слала меня на фиг и продолжала стоять с ровной головой, будто ей стыдно за мои бронхи.

Я спросил об этом Сергуньку, когда тот в очередной раз заглянул за квасом. Он послушал, поправил тёмные очки и выдал сдвоенным голосом:

— Кашляешь, значит. А она всё ещё нет.

— Нет.

— Нормально. У неё иммунитет лучше твоего, стажёр. Догоняй.

С Сергунькой мы за это время как-то незаметно перешли на ламповый режим. Он приходил в свой час, покупал бутылку, я пробивал, он платил новыми пятитысячными и ждать сдачи не собирался. Пока я убирал деньги в кассу, он рассказывал истории.

Про кассира из Люблино, который решил, что подъёмник на складе работает как лифт, и поехал на нём вниз проверять, где там разгрузочная фура. Вернулся через неделю, торгует до сих пор, но теперь только по ночам и только оптом.

Про точку в Перми, где продавец поднял магазин до второго уровня без всякой подготовки. «Хороший был парень. Теперь он там стеллаж номер четыре. Держит консервы, не жалуется».

Истории выходили прикольные и одновременно такие, что после них хотелось пересчитать собственные пальцы.

Я и пересчитывал. Пока всё сходилось.

Декабрь выдался тёплый до неприличия. Снег пару раз падал, лежал полдня грязной кашей и утекал в ливнёвку. Термометр в телефоне болтался около нуля, то плюс два, то минус один, словно зима мялась на пороге и не могла решить, заходить или нет.

Денег за эти полторы недели накапало прилично. Ночные клиенты платили щедро, не торговались, а на пятнадцати процентах со спецассортимента (плюс щедрые бонусы за выполнение Правил и сложность Гостей) я честно поднимал за ночь столько, сколько раньше видел за месяц таскания коробок.

На карте лежала сумма, от которой у прошлого меня закружилась бы голова. Нынешний я смотрел на неё спокойно и думал об аренде.

Ну а чего? Сколько можно ютиться в каморке два с половиной на три, где раскладушка скрипит от каждого вдоха, а горячая вода появилась только после того, как я чуть не потерял кота? Однушка в Чернопрудово, тысяч тридцать, стены хоть не шевелятся.

Внутренний жабо-бухгалтер при этом квакал, что подсобка бесплатная. Бесплатная, Карл! В Москве это слово звучит как имя любимой женщины, и расставаться с ней просто так жаба не собиралась.

Я пока не решил. Записал в блокнот пункт «квартира?» и оставил вопросительный знак висеть.

С Лерой мы переписывались почти каждый день. Она копала под Профессора и Промтех, скидывала мне обрывки: адреса, фамилии, обрезанные скриншоты каких-то договоров. Мы обсуждали детали,

Про её скрытность и разговор с Марком я пока ничего не говорил. У каждого свои закрытые ящики: мой висит на кодовом замке под прилавком, её запирается серебряным замочком в кожаном переплёте. Но если Лера хочет заслужить моё доверие, пусть сделает шаг навстречу.

Иначе больше никаких авантюр. И точка. Если меня буду держать за чела, которого можно кормить завтраками, я просто развернусь и уйду.

Что-то подсказывало, что я нужен Рейверу и Лере куда больше, чем они мне.

А ещё за эти полторы недели я обыскал магазин. Не так, для вида, а по-настоящему.

Каждый угол, каждую полку, каждый сантиметр потолка. Снял решётку с вентиляции, посветил фонариком из мультитула в углы, которые не видно даже на камере. Прощупал стены под облупившейся голубой краской, простучал прилавок, разобрал и собрал кофейный аппарат у входа.

Никаких скрытых камер-шпионов не нашёл. При этом Директор недавно подтрунивал надо мной, что я слишком много моргаю. Он был в курсе, что я кладу в чай две ложки сахара, а не одну. Знал, в какую секунду Котя спрыгнул с коробки Доширака и куда именно. Никакая камера в углу зала такого не покажет.

Загадка так и осталась загадкой, и я записал её в блокнот рядом с квартирой.

А потом пошли шаги.

Началось это с ерунды. Я мерил шагами зал от кассы до дальней стены, потому что прикидывал, влезет ли туда ещё один стеллаж под снеки.

Двадцать один шаг. Я делал так ещё раз пять просто от скуки в мёртвые часы, и выходило всегда двадцать один.

В один из вечеров вышло двадцать два.

Я решил, что шагнул короче. Вернулся к кассе, отмерил заново, стараясь ставить ногу ровно. Двадцать два.

Ладно. Прошёл ещё раз пяткой к носку, ступней к ступне, как дети измеряют. Тридцать три стопы, хотя неделю назад я точно так же намерил тридцать две.

Через пару дней стало двадцать три шага.

Самое мерзкое даже не в цифрах. Зал при этом выглядел прежним. Те же стеллажи на тех же местах, тот же аппарат у входа, та же трещина на плитке у второго холодильника. Глаза говорили одно, ноги другое, а ноги я привык слушать с тех пор, как работал грузчиком.

Магазин расширялся изнутри. Тихо, аккуратно, никому не показываясь. Готовился к чему-то.

К наплыву клиентов? К новой поставке? К тому, что кто-то очень большой захочет зайти и не поместится в старые двадцать один?

Я решил начальству не докладывать. Начальство любит, когда у сотрудников нет вопросов, и я честно пытался быть удобным сотрудником. К тому же незакрытый вопрос сидел в голове, как незавершённая покупка в корзине, и цеплял внимание каждый раз, когда я проходил мимо кассы.

Мерить я не перестал. Двадцать три пока держалось.

…Вечер выдался пустым. Ни бабулек за хлебом, ни мужиков за пивом, ни студентов за энергетиками. Обычная Москва будто забыла про Веретейский тупик, и я вышел на крыльцо постоять на воздухе.

Вывеска подмигивала буквой «О». Трамвай простучал вдалеке и утих. Пахло мокрым асфальтом и прелой листвой с пустыря.

Телефон запиликал в кармане жилетки. «Телега», входящий звонок, Директор_24.

Он почти никогда не звонил. Писал коротко, слал голосовые на десять секунд, но чтобы вот так, живым разговором? Нечасто такое бывает.

Я поправил бейджик, поднес гаджет к уху и произнес:

— Кротов, добрый вечер.

— Привет. Как настроение? — Баритон был прежний, уверенный, с щелчком калькулятора на заднем фоне. Звякнула чёртова зацикленная ложка о фарфор. —

Не скучаешь без клиентов?

— Держусь. Пересчитываю сигареты по линейке.

— Вот и правильно. Порядок на витрине, порядок в голове. Слушай сюда, у меня хорошие новости.

Хорошие новости от Директора я уже научился воспринимать как штормовое предупреждение.

— Через два дня у нас Чёрная Пятница. Особое мероприятие. Я бы даже сказал эвент.

Я помолчал, глядя на тающую снежную кашу под фонарём.

— Какая Чёрная Пятница, Илья Сергеевич? Декабрь на дворе.

— Денис.

— Что?

— Не задавай глупых вопросов. Это экономика отстающих рынков, привыкай.

Калькулятор щёлкнул, будто поставил точку.

— Понял, принял, работаем.

Если начальство хочет Чёрную Пятницу в декабре, кто я такой, чтобы спорить? Я стажёр с бейджиком. У меня в договоре про календарь ничего не сказано.

— Итак, — продолжил Директор бодро, — клиентов будет много. Не только наши, местные, из Чернопрудово. Приедут очень уважаемые гости издалека.

— Издалека это откуда?

— С точки зрения логистики далеко. С точки зрения метрополитена не очень. Не отвлекайся. Гости богатые, закупятся знатно, скидки будут сочные.

— Скидки на что?

— На то, что залежалось. У нас в Нижнем ящике половина позиций стоит с прошлого квартала, спирт-абсолют вообще никто не берёт. Скинем процентов пятьдесят, оживим ассортимент.

— А если мы на пятьдесят скинем, что мне с моих пятнадцати останется?

Директор хмыкнул. Ложка снова тронула фарфор.

— Кротов, вот за это я тебя и ценю. Не спрашиваешь, кто приедет, спрашиваешь, сколько заработаешь. Оборот вырастет втрое, твои пятнадцать процентов вырастут вместе с ним. Арифметика, третий класс.

— Второй, — поправил я.

— Тем более.

Я переступил с ноги на ногу. Котя выглянул из-за двери, оценил обстановку и сел на порог, свесив хвост наружу.

— Дальше, — продолжал Директор. — Подъёмник привезёт дополнительный ассортимент. Следующий поддон будет тяжелее обычного, готовь спину.

— Спина уже готова. Она у меня с восемнадцати лет готова.

— Отлично. Далее. На пятницу могут действовать особые условия. Отличающиеся от обычных Временных Правил.

— Какие?

— Они будут сформулированы и напечатаны непосредственно перед мероприятием. Вычитывай внимательно, каждый пункт.

— Почему нельзя раньше?

— Потому что они ещё не сформулированы, Кротов. Ты вообще слушаешь?

Я слушал. Просто в моей голове логистика работала иначе: правила пишут до события, а не за минуту до открытия дверей. Но спорить с человеком, у которого фон из калькулятора и чая, дело глухое.

— И ещё, — голос стал чуть ниже. — Ожидаются особые погодные условия. Но об этом позже.

— Насколько особые?

— Кротов, я не Гидрометцентр. Позже, я сказал. Просто имей в виду.

Щёлк, щёлк, щёлк. Судя по звуку, он что-то вычитал, и это что-то ему не нравилось.

— А кстати. Не могу найти человека на дневную смену.

— До сих пор?

— До сих пор. Ты представляешь? Зарплата белая, график удобный, ларёк в шаговой доступности от трамвая. Никто не хочет работать. Молодёжь хочет удалёнку, печеньки и чтобы к ним обращались на «вы».

— Может, дело в вывеске? Она мигает.

— Вывеска мигает, потому что у неё контакт окислился. При чём здесь кадры?

— А на ночную кого-нибудь ищете?

Пауза. Ложка

— Ищу, но… На ночную, Кротов, у меня пока есть ты. Не разбрасывайся собой. Сначала надо натаскать тебя, а потом уже брать тебе сменщика.

Я проглотил это молча. Странное чувство: тебя вроде похвалили, а вроде поставили на баланс как основное средство.

— Можно уточнить про гостей? — попробовал я снова. — Сколько человек? Ну, сколько единиц. С какой периодичностью подходят. Нужно ли готовить что-то отдельно, кроме Нижнего ящика.

— Единиц будет достаточно. Периодичность обычная, как поток в супермаркете перед Новым годом. Готовить ничего не нужно, Терминал подскажет по ходу.

— Илья Сергеевич, «по ходу» это когда в окошко уже стучат.

— И что? Ты кассир или консультант по стратегическому планированию? Стучат, ты продаёшь. Не стучат, ты выкладываешь Доширак. Всё просто.

Всё просто. Я снова посмотрел на снежную кашу. Она таяла и почему-то казалась мне единственным честным существом в этом районе.

— Ладно. Работаем.

— Работаем. И, Кротов.

— Да?

— Ноль градусов на улице. Ты стоишь на крыльце в одной футболке уже одиннадцать минут. Простынешь, а мне потом больничный оформлять, это бумаги и сбой графика. Зайди внутрь и надень что-нибудь, ради бога.

Он отключился.

Я стоял и смотрел на тёмный экран. Потом глянул на себя.

Футболка, серая, застиранная, с растянутым воротом. Худи висело в подсобке на гвозде, жилетка лежала на прилавке, куртка вообще в шкафу за дверью.

Я открыл погоду. Ноль градусов, ветер северо-западный, пять метров в секунду. Сквозняк тянул из-за угла павильона, гнал по асфальту мокрый лист и трепал мне ворот.

И мне было норм.

Не «терпимо», не «прохладно, но пойдёт». Просто норм, как в июне. Я стоял тут одиннадцать минут по его подсчётам, а по моим часам все пятнадцать, и ни разу не подумал о том, что на улице зима и ноль градусов.

Я вытянул руку под фонарь. Мурашек нет. Пальцы гнутся, кожа обычная. Дыхание вылетало изо рта облачком, значит, воздух и правда холодный, а не телефон врёт.

Рядом на пороге сидел Котя. Он смотрел на меня снизу вверх тем самым взглядом, который завёл после первой капли кваса: спокойным, оценивающим, как на равного. Только сейчас в нём добавилось что-то ещё, вроде лёгкого профессионального интереса.

— Что? — сказал я ему. — Не смотри так.

Кот моргнул и не ответил.

Ладно. Спокойно. Меня в детстве закаляли. Батя с шести лет обливал холодной водой во дворе, мама держала полотенце и ругалась, что мы простудимся, а батя говорил, что закалённый организм экономит на лекарствах.

Действительно, мы не простужались. Я и в школе без шапки ходил до минус десяти, и ничего.

Ох, Денис, кого ты обманываешь…

Я посмотрел на часы. До 3:33 оставалось пять часов и плюс ещё одна чайная ложка к иммунитету от «Корней».

Пятница Пятницей, а прием лекарств по расписанию.

Худи я всё-таки надел. Не потому что замёрз. Просто с начальством, которое видит тебя без камер, лучше не спорить по мелочам.

Сергунька постучал в ночное окошко за два дня до пятницы, ровно в три часа ночи. И постучал он, как всегда, пальцами в кружевной перчатке. Бабушкиной. Ну или дедушкиной, это ж Сергунька, с ним никогда не знаешь наверняка.

Звук получался такой, будто по стеклу скребёт очень вежливая смерть.

— Квас, стажёр. Как обычно.

Я нагнулся, набрал код, достал бутылку без этикетки. Синяя подсветка в ящике мигнула, словно тоже узнала постоянного клиента. Выпрямился, положил квас в лоток, вытолкнул наружу.

Он отвернул пробку, глотнул прямо на крыльце. Крякнул. Растворитель для советских монет… ох, простите, квас из спец ассортимента прошёл в него, как лимонад в жаркий день.

— Ты бы хоть закусывал, — сказал я. — Луком, например?

— Луком закусывают новички. Опытные закусывают воспоминаниями о первой любви. Идут тяжело, но послевкусие отменное.

Дождевик светился в темноте ядовитой зеленью, очки сидели на носу так, будто на улице полдень в Сочи. Сдвоенный голос отставал на четверть секунды, и от этого казалось, что со мной разговаривают двое, причём второй чуть глупее первого.

— Как сам? — спросил Сергей. — Квас зашел?

— Зашел, — я оперся о прилавок. — Дюжину капель уже осилил. Бездну больше не видел, тень не кашляет, моча не светится. Но есть один нюанс.

— Какой? Рога режутся?

— Хуже. Я мёрзнуть перестал. На улице дубак, а я в футболке стою, как у батареи. Это нормально?

Левый глаз Рейвера, зелёный, радостно блеснул из-под темных очков.

— Для обычного человека это давай до свидания. А для парня на квасе — отличный признак. Твоя сосудистая система шлёт физику лесом. Организм адаптируется, наращивает жирок. Главное, в кипяток руки не суй, а то сваришься и не заметишь.

Он глотнул ещё и облокотился на подоконник.

— Сергей, — начал я, — можно совет?

— Платный или бесплатный?

— Бесплатный. У меня в пятницу Чёрная Пятница.

Он снял очки. Левый глаз, зелёный, посмотрел на меня с сочувствием. Правый, голубой, скорее с любопытством, как на лабораторную мышь перед новым экспериментом.

— Чёрная Пятница каждый раз разная, стажёр. Тут советы давать сложно. Это как советовать человеку, который идёт гулять по минному полю: ну, дыши ровно, шаг делай легкий, а если услышишь щелчок — не грусти.

— Спасибо, очень помогло.

— В прошлом году на Таганке в Чёрную Пятницу один паренёк скидку не так пробил. Знаешь, чем сдачу сдавал?

— Не хочу знать.

— Ногтями. Своими. Прямо в лоток отсчитывал, штука за штукой. Клиент ещё и придирался, что криво оторваны.

Я представил это и на секунду пожалел, что у меня хорошее воображение.

— А что он не так пробил?

— Скидку на позицию, на которую скидки нет. Там было написано «на всё», а он решил, что «всё» это правда всё. Классика.

— То есть «всё» это не всё.

— «Всё» — это то, что разрешит Терминал. Изнанка обожает ловить на неточностях в договоре. Следи за формулировками, Денис. Каждое слово в завтрашних Правилах будет иметь двойное дно.

Он глотнул ещё, посмотрел на бутылку так, как смотрят на любимого человека, и убрал её во внутренний карман дождевика.

— Ты сам придёшь? — спросил я со скрытой надеждой.

— Нет. У меня в пятницу инвентаризация.

— В клубе?

— В клубе. У нас тоже пятница. Правда, у нас она каждую ночь, поэтому никто не радуется.

Он надел очки обратно и шагнул в темноту. Уже оттуда, из-за фонаря, прилетел голос, сначала первый, потом второй:

— Совет всё-таки один лови. Если тебе покажется, что клиент шутит, знай: он не шутит. Здесь вообще никто не шутит.

Он подумал и добавил прежде чем скрыться в темноте:

— Ну, кроме меня!

…День икс

Десять. Хорошо.

Днём ничего не происходило. Бабки брали хлеб, мужики брали пиво, одна девочка долго выбирала между чипсами с крабом и чипсами с беконом.

Ушла в итоге с солёными сухариками.

Я провёл смену на автомате, а в одиннадцать опустил рольставни и запер стальную дверь.

Из подсобки достал банку. Толик уже не спал, вращал глазами и пытался в очередной раз зацепить языком укроп.

— О, Денчик. Долго ты. Я тут рассол уже до половины выпил, чтобы согреться.

— Ты не можешь пить рассол, ты в нём сидишь. Он выходит… кхм… естественным путём. Ну или неестественным, это как посмотреть.

— Ну а че, сидеть и не пить? Это ж западло.

Обновив ему рассол, поставил Толика на прилавок лицом к окошку. Котя вылез из своей коробки, оценил банку. Банка оценила Котю, оба остались недовольны.

— Убери своего пушистого, — булькнул Толик. — Он на меня опять как на Вискас смотрит.

— Он зам по безопасности. Он на всех так смотрит.

До полуночи оставалось полчаса. Я подошёл к рольставням и глянул в перфорацию.

Э-э-э… Так, не понял…

Небо было синее. Не тёмное, не ночное, а вот именно синее, как в полдень в июле, только без солнца. Ни звёзд, ни луны, просто ровный купол, под которым фонарь у гаражей горел жёлтой каплей и выглядел довольно глупо.

Второй прикол был в тишине.

Обычно с этой стороны района всегда что-то гудит: МКАД в двух километрах, трамвайное депо, где-то гремит промзона.

Сейчас не гудело ничего. Даже собаки в гаражном кооперативе молчали, а они у нас обычно брехали по любому поводу, включая собственную тень.

Я слышал только холодильники. Их я в принципе слышал каждую ночь, и сейчас они показались мне единственным звуком на земле.

— Толян, — сказал я. — На улице тихо.

— И че? Ночь. Люди спят.

— МКАД не спит, Толян. МКАД никогда не спит.

— Перекрыли, значит. Кортеж какой едет. У нас на Ждановской так было, три часа стояли, я на капоте у мента закемарил.

Я достал телефон, открыл погоду. Опа… Плюс семнадцать.

На днях вечером я стоял на этом же крыльце при нуле. Сейчас телефон утверждал, что за дверью плюс семнадцать, и пока я смотрел, цифра дрогнула и стала восемнадцать.

Сквозь щели в ставнях в зал потянуло тёплым. Не тем сухим теплом от обогревателя, а уличным, влажным, с запахом нагретого асфальта. Как в августе, когда после дождя выходишь и дышишь полной грудью.

— Толян, у нас бабье лето.

— Нормально. Я люблю тепло.

— В декабре.

— Дак глобальное потепление, Денчик. Мне мужик один на металлоприёмке рассказывал, он умный, у него зубов половина своих.

Первая капля упала на армированное стекло окошка, когда до полуночи оставалось десять минут.

И она была Красная, как стоп-сигнал, поползла по стеклу вниз, оставляя за собой прозрачный след с рубиновым краем. За ней вторая. Потом ещё десяток.

Дождь пошёл ровный, спокойный, без ветра. Капли стучали по металлическому козырьку мягко, будто кто-то барабанил пальцами по столу, обдумывая предложение.

— Дождь, — сказал я.

— Ну дождь.

— Красный. Тоже норм?

— Это с завода. Там краску в трубу сливают, а она в воздух поднимается. Я сам видел, у меня после смены сопли зелёные были неделю, и ниче.

— Толян…

— Что? Я просто беру пример с тебя и пытаюсь… в этот… как его… рационализьм, ага…

Котя подошёл к двери, сел перед ней, уставился в щель под ставнями. Не шипел, но хвост у него дёргался самым кончиком, и это мне нравилось меньше, чем шипение.

Я повернулся к прилавку и увидел лист.

Он висел на стене рядом с дверью в подсобку, там, где полчаса назад была только облупившаяся краска. Формат А4, малярный скотч по углам, шрифт Times New Roman, четырнадцатый кегль.

Магазин всегда клеил свои бумажки одинаково, тихо и без объявления, словно стеснялся.

— Хоть бы раз постучались, — сказал я стене. — Ну хоть для приличия.

Стена молчала. Я подошёл ближе.

ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА. ЧЁРНАЯ ПЯТНИЦА.

00:00–01:00. Скидка 50 % на всё. В случае ошибки недостачу кассир компенсирует кровью.

Запрещено продавать календари.

Больше ничего. Ни подписи, ни печати, ни объяснений. Два пункта и много белого пространства, которое почему-то напрягало сильнее самих пунктов.

— Че там? — булькнул Толик. — Поверни, не вижу.

Я развернул банку к стене. Он пошевелил губами, читая, потом поднял брови так, что они почти уехали под срез.

— Кровью. Это че, донорство? У меня четвёртая отрицательная, редкая. Дорого стоит, я сдавал раньше, за деньги.

— Тут речь не о том, чтобы сдать, Толян. Отдать.

— Так одно и то же.

— Не одно.

Я перечитал первый пункт ещё раз. Пятьдесят процентов на всё. Сергунькино «всё это не всё» сидело в голове, как заноза, и я мысленно провёл черту: скидка есть на то, что продаётся, а календари не продаются, значит, скидки на них тоже нет, значит, любая попытка их пробить будет ошибкой сразу по двум пунктам.

С ошибками здесь, как выяснилось, разбирались быстро и без обезболивания.

Календари у нас имелись. Два отрывных на следующий год висели на крючке справа от кассы, с котятами на обложке и с ценником в сто сорок рублей. Я снял их, отнёс в подсобку и запихал под раскладушку, за коробку с носками. Потом вернулся и на всякий случай проверил, нет ли ещё где-нибудь календаря: на стене, на пачках чая, на обороте инструкции к прожектору.

Не было. Только часы. Часы, решил я, это не календарь. Часы это часы.

Котя обнюхал крючок, где висели календари, чихнул и вернулся к двери.

Касса дзинькнула ровно в полночь. Сама, без чека, просто дзинь, как гонг перед первым раундом. Зелёный экран Терминала мигнул и вывел строчку:

[РЕЖИМ: РАСПРОДАЖА. ДЕЙСТВУЮТ ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА].

Я прижался лицом к перфорации.

Со стороны трамвайных путей шёл человек.

Высокий, очень высокий, в длинном плаще и широкополой шляпе. Шёл он не спеша, красный дождь стекал с полей шляпы тонкими нитями и капал ему на плечи, и с каждым шагом капли летели чуть дальше, чем положено каплям.

Сквозь вентиляцию в зал потянуло палёной листвой. Тем запахом, которым пахнут дворы в конце сентября, когда дворники жгут кучи в углу у гаражей, а весь район ходит и ноет, что нельзя дышать. Только сейчас конец декабря, а листья ещё в ноябре растащило по ливнёвкам.

Он подходил ближе. Я разглядел бороду, густую, седеющую, и борода эта шевелилась. Не от ветра, ветра не

По ней были рассыпаны красные точки. Мелкие, круглые, десятками. Первая мысль пришла прямо с дачных сезонов: клещи. Клещи или красные пауки, которые сидят в бороде и ждут, когда хозяин наклонится над лотком.

Он шагнул под фонарь, и я увидел, что это не клещи. Из волос гроздями торчали ягоды рябины, живые, спелые, на тонких веточках, которые прорастали прямо из подбородка. Одна ветка успела дать листья.

На глазах у него сидели чёрные очки. И в этих очках отражались деревья, рябины, объятые огнём от корней до верхушек, они горели и трещали, и пламя в линзах ходило волнами. Я даже перевел взгляд на противоположную сторону улицы, чтобы проверить. Ничего там не горело. Гаражи, пути, синее небо. Пожар жил только у него в очках.

К груди он прижимал пачку фотографий. Чёрно-белых, старых, с обрезанными уголками, и держал их так, как держат котёнка или последние деньги.

— Денчик! — банка звякнула о прилавок. — Че там? Поверни меня, я тоже хочу!

Я перенес банку к окошку. Толик уставился в стекло, сощурился и вдруг просветлел лицом.

— А, так это ж Мишаня. Он с баяном в переходе стоит на соседней станции, у него бабу в сентябре увели, он с тех пор чутка на осени зациклился. Нормальный мужик, только трезвым не бывает.

— У него рябина из бороды растёт, Толян.

— Ну а че, у Костяна с теплотрассы мох на спине рос, и никто не жаловался.

Гость дошёл до крыльца. Встал перед окошком, и я понял, что он, в целом, улыбается. Улыбка сидела под усами широкая и очень грустная. Такую видишь у людей, которые давно перестали ждать хороших новостей… но всё ещё ждут.

И в этот момент до меня дошло, кого он мне напоминает…

Какая-то сущность там, на Изнанке, очень много лет подряд смотрела, как вся страна каждое третье сентября шутит одну и ту же шутку. Впитывала, впитывала и вот, впитала. И теперь у неё третье сентября на каждый день в году.

Передо мной стоял мем. Мем, который дорос до статуса VIP-клиента и приехал издалека за покупками.

Я поправил бейджик и включил голос продавца.

— Добрый вечер. Чем могу помочь?

Он наклонился к стеклу. Пахнуло гарью, спелой рябиной и старой бумагой. Голос вышел хриплый, низкий, с трещинами, будто виниловая пластинка, которую слишком долго крутили в подземном переходе.

— Я календарь перевернул… а там снова пустота.

Пауза. Капля упала с полей шляпы в лоток.

— Брат. У тебя есть календарь? Мне надо перевернуть. И зажигалку дай. Костры… костры сами себя не разожгут.

Первая мысль была честная и глупая: мужик, декабрь на улице. Твой день был три месяца назад, страна отшутилась и разошлась по домам, для этих мемов сильно поздновато.

Вторую мысль я додумывать не стал. Если клиенту нужно, чтобы у него в каждом дне года стояло третье сентября, если он готов за это платить, а платить он явно готов, то кто я такой, чтобы читать ему лекции про сезонность? Клиент всегда прав. Особенно клиент с пожаром в очках.

Календари я ему, разумеется, не продам. Правило висит на стене, а сдавать сдачу ногтями или кровушкой мне пока не хочется.

А вот зажигалку можно.

Я снял с полки самую простую, за двадцать пять, пробил. Терминал послушно посчитал двенадцать пятьдесят, касса дзинькнула, ящик выехал. Положил зажигалку в лоток и вытолкнул наружу.

— Зажигалка, двенадцать пятьдесят со скидкой.

Он взял её длинными пальцами, не глядя, как берут вещь, которую покупали уже тысячу раз. Спрятал в карман плаща. Улыбка не изменилась, но очки чуть повернулись в мою сторону, и деревья в них качнулись.

— А календарь?

Тут я и решил схитрить. Обычной кассирской отмазкой, которой сотни раз отшивал бабок, требующих молоко подешевле и хлеб посвежее. Никто никогда не спорит с «закончились», это волшебное слово, оно снимает с продавца всякую ответственность.

— Закончились календари, уважаемый. Вчера последнюю партию забрали.

Он стоял и ждал. Смотрел и ждал. Дождь стучал по козырьку. И под этим взглядом, точнее под двумя пожарами, я на свою голову решил, что фразе не хватает достоверности, деталь нужна, маленькая, живая деталь, и добавил осторожно, почти шёпотом:

— Второго сентября.

Свет в очках вспыхнул.

Пламя горящих рябин взлетело в стёклах вверх, послышался треск древесины, и мне показалось, что жар дошёл до меня сквозь армированное стекло. Улыбка под усами исчезла. Просто исчезла, будто её стёрли, и лицо стало ровным, спокойным, очень внимательным.

Рябина в бороде перестала шевелиться.

— Но ведь всё было всерьёз… — сказал он тихо.

За спиной у меня что-то щёлкнуло, и я повернул голову.

Экран Терминала налился красным. Зелёные буквы пропали, вместо них по чёрному полю поплыла строчка, которую я раньше не видел ни в одной инструкции:

[ОШИБКА ОБСЛУЖИВАНИЯ: ВРЕМЕННОЙ ПАРАДОКС ИНИЦИИРОВАН]

А потом откуда-то, не из динамика Терминала и не с улицы, а как будто из самого воздуха торгового зала, раздался звук.

Сухой, короткий… Так звучит страница, когда её перелистывают.

Глава 16

Шансонье

Я от неожиданности моргнул.

…За стеклом никого больше не было. Красный дождь стучал по козырьку, в лотке лежала одна капля, стёкшая со шляпы, и всё. Ни плаща, ни бороды, ни пожара в очках. Крыльцо, фонарь, синее небо и мокрый асфальт, на котором даже следов не осталось.

Я ещё раз оглядел улицу через перфорацию. Трамвайные пути пустые. Гаражи пустые. Тишина такая, что слышно, как рассол в банке булькает.

— Толян, ты видел, куда он делся?

— Кто?

— Мишаня твой. С рябиной.

— Да ушёл, наверное. Он такой, покурит и уйдёт. Ты ему зажигалку дал?

— Дал.

— Ну вот. Че ты паришься.

Я посмотрел на Терминал. Красная строчка про парадокс исчезла, экран снова светился зелёным и показывал время 00:04. Дедовские часы на руке показывали то же самое, и это меня слегка успокоило. Хотя, мне казалось, что прошло чуть больше времени… ну да ладно.

Открыл кассовый ящик, чтобы проверить выручку. Денег за зажигалку там не было.

Не понял…

Рулон чековой ленты лежал так, будто с полуночи я не пробил ни одной позиции. Я даже пощупал зажигалки на полке. Все на месте, считая ту, которую я точно положил в лоток пять минут назад.

— Толя, я продавал зажигалку?

— Продавал. Я видел.

— А она на полке.

— Значит, вернул. Мишаня честный.

По козырьку снова застучали капли,

Из-за угла гаражей, со стороны путей, вышел человек в плаще и шляпе. Тот же рост, та же походка, те же красные нити с полей. Он шёл к окошку, как в первый раз, не спеша, прижимая к груди пачку фотографий.

Дошёл. Наклонился к стеклу.

— Я календарь перевернул… а там снова пустота. Брат. У тебя есть календарь? Мне надо перевернуть. И зажигалку дай. Костры сами себя не разожгут.

Слово в слово. Та же интонация, та же трещина в голосе на слове «пустота».

Первое, что делает грузчик, когда видит проблему, это берёт в руки то, что тяжелее. Я нагнулся и достал из-под прилавка швабру.

— Уважаемый. Календарей нет, зажигалок нет, магазин закрыт на инвентаризацию. Идите в переход, там у вас баян.

Он смотрел на меня сквозь стекло. Пожар в очках потрескивал.

— Мне надо перевернуть.

— Переверните где-нибудь ещё. Три месяца назад вся страна перевернула всё что можно и что нельзя. Уже не смешно.

Я стукнул черенком по внутренней стороне двери. Звук вышел глухой и жалкий, как будто я пытался напугать грозу.

Гость исчез. Не ушёл, не шагнул в сторону, а просто перестал быть, и швабра в моих руках сразу показалась глупой палкой.

Дедовские часы показывали 00:04. Терминал тоже показывал 00:04.

Я стоял, смотрел на цифры, и чувствовал, как внутри поднимается тот особенный холодок. Который бывает, когда в накладной не сходится количество мест.

— Толян.

— А?

— Мы застряли.

— Где?

— В четвёртой минуте первого.

Он подумал, посмотрел на укроп.

— Ну и че, нормальная минута. Я в девяносто шестом три дня в понедельнике жил после Нового Года. Просыпался, а всё понедельник и понедельник.

Гость снова вышел из-за гаражей.

На этот раз я его не дослушал. Едва он наклонился к стеклу и открыл рот, я нащупал под прилавком тумблер и надавил.

«Заря» ударила фиолетовым. Сквозь армированное стекло свет показался белым, он залил крыльцо, лоток, шляпу, фотографии. Гость даже не пошатнулся. Стоял в этом свете спокойно, как стоят под душем после долгого дня, и с плаща у него потянулись струйки дыма.

Он тлел. Сначала поля шляпы, потом борода, рябина в ней вспыхнула гроздьями, как гирлянда. Он поднял лицо к прожектору и улыбнулся своей грустной улыбкой.

— Тепло, — сказал он. — Спасибо, брат. Хоть кто-то разжёг.

Плащ осыпался пеплом. Пепел лёг на крыльцо ровной горкой, дождь смешал его с красным в грязь, и фотографии, которые он прижимал к груди, упали в эту грязь и остались лежать сверху, целые.

Я убрал палец с тумблера ровно на третьей секунде. Сердце стучало, лампа над окошком остывала с тонким звоном.

Раздался бумажный звук перелистываемой страницы. Крыльцо стало чистым, пепел исчез, фотографии тоже. Из-за гаражей вышел человек в плаще.

Дедовские часы и терминал показывали 00:04.

— Ладно, — сказал я вслух. — Не бить. Не жечь. Понял.

На четвёртый раз я решил молчать. Сел на табурет за прилавком, взял конспект по логистике и сделал вид, что в ларьке нет ни окошка, ни гостя, ни красного дождя. Обычный вечер, обычный кассир, обычный сопромат.

Мишаня стоял. Просто стоял у окошка, наклонив голову, и ждал, а дождь стекал с его шляпы в лоток. Через полчаса лоток наполнился до краёв и капли стали переливаться на бетон.

В зале становилось жарко. Сначала я решил, что это обогреватель, и выключил его. Потом пощупал стену, и стена оказалась тёплой, как батарея в ноябре. Телефон показывал за окном плюс тридцать один.

Пакеты с чипсами на стеллаже вздулись первыми. Они надувались медленно, как подушки безопасности в замедленной съёмке, и один лопнул с хлопком, разбросав паприку по плитке. Котя подпрыгнул, шикнул на чипсы и залёг под прилавок, вытянувшись на кафеле, где ещё оставалось хоть немного прохлады.

Хлеб пожелтел. Я смотрел на батоны в упаковке и видел, как корка идёт трещинами, как желтеет, сохнет, сворачивается по краям. И вот уже на полке вместо хлеба лежат сухие листья, кленовые, с прожилками, а пакет висит на них пустым мешком.

В холодильнике за стеклом что-то щёлкнуло. Потом ещё раз, и я понял, что это крышки на бутылках с пивом отскакивают от давления. Пиво кипело. Мелкими пузырями, как чайник перед свистком.

Воздух пошёл дымом. Не от чипсов и не от холодильника, а тем самым дымом от палёной листвы, который до этого тянуло только через вентиляцию. Теперь он был везде, я закашлялся и полез под прилавок за тряпкой, чтобы дышать через неё.

Тень моя, между прочим, кашлять не стала. Голову держала ровно. Принципиальная моя.

Из банки на прилавке донесся хрип. Я поднял голову и увидел, что рассол пожелтел, стал цвета дешёвого коньяка из ларька у вокзала, а Толик в этом рассоле закатил глаза и медленно, с чувством, тянул что-то про северный ветер, этап и колючую проволоку. Пел он мимо нот, но с душой, а голос из банки шёл гулкий, будто из подземного перехода.

— Толя. Толян, ты чего?

— … по тундре, по железной дороге… — ответил Толик и не открыл глаз.

Я задыхался. Дым стоял до потолка, лопнул второй пакет, в холодильнике брызнуло стекло. Гость за окном стоял неподвижно, и в его очках рябины горели уже так ярко, что армированное стекло над лотком начинало плыть по краям, как леденец на солнце.

Я врубил Зарю, сжигая Мишу дотла…

Шелест бумаги…

Дым исчез. Чипсы лежали ровно. Хлеб был хлебом. Рассол в банке пришёл в норму, и Толик хлопал глазами и спрашивал, чего я на него так пялюсь. За гаражами появился человек в плаще.

Дедовские часы показывали 00:04.

На экране, под временем, где раньше стояла дата, что-то мигнуло. 03.09.2026. Потом строчка дёрнулась и стала 03.09.1993. Потом год исчез вовсе, и вместо него встал лежащий на боку знак бесконечности, который на зелёном экране смотрелся как очень усталая восьмёрка.

Я сел на табурет и заставил себя думать.

Так… Временные Правила висят на стене. Два пункта. Скидка и календари. Про второе сентября там ни слова, никто не запрещал произносить эту дату, и значит, это не нарушение, за которое Магазин карает. Это просто ошибка обслуживания. А ошибки обслуживания… ну, исправляются обслуживанием.

Так. Что мы знаем о клиенте.

Клиент застрял. Он приходит, просит перевернуть календарь, потому что ему нужно, чтобы день кончился, а день не кончается. Каждый раз, когда я делаю что-то не то, страница перелистывается, и мы снова в четвёртой минуте. Каждый раз, когда он получает календарь, судя по всему, происходит то же

Внутри у меня жаба-бухгалтер уже не квакала, а верещала, потому что она успела посчитать хлебный отдел, пивной холодильник и чипсы по закупке и получила цифру, которую даже пятнадцать процентов с VIP-клиента не покроют.

Погоди… а что если дать ему прибор учёта времени, который двигает дату вперёд.

Но в котором нечего переворачивать.

Календарь это бумага, бумага листается, листание откатывает. Значит, нужна механика без страниц. Цифры, которые меняются сами, без участия рук. Электроника.

Я нагнулся к нижним полкам прилавка, туда, где лежал неликвид: китайские фонарики без батареек, брелоки с лазером, игрушечные пистолеты, стреляющие присосками. Где-то в этом же слое, я подозревал, когда-то лежала и катана Рейвера, пока он не купил её за триста рублей и не вшил туда Правило.

Рылся я быстро. Гость уже подходил к окошку, жара уже начиналась, стена за спиной уже становилась тёплой.

Пистолет… Мыльные пузыри… Магнитик с Кремлём… Носки с надписью «Лучший папа»…

А, вот… Часы.

Детские, розовые, кислотного цвета, с ремешком на липучке и собачкой на корпусе, собачка улыбалась и держала в зубах косточку. Табло электронное, серое, крохотное. На ценнике стояло сто двадцать рублей, и я помнил, что ни один ребёнок в этом районе на них не посмотрел за всё время моей работы.

Табло показывало 00:00. Кнопки залипли, я нажал первую и ничего не произошло.

Гость наклонился к стеклу.

— Я календарь перевернул…

— Минуту, уважаемый, — сказал я. — Оформляю.

Чипсы за спиной хрустнули, надуваясь. Я вытащил из кармана мультитул, откинул самую тонкую отвёртку и надавил ею на кнопку через край корпуса. Часы пискнули. На табло замигала цифра.

Толик в банке затянул: «Еду-у-у-у-у в Магадан…».

Кнопка режима. Год не важен, год у него и так сломан. Месяц: девять. День. Нажал раз, два, три. Табло упрямо показывало 01, потом 02, потом 03, и на третьей цифре я почти вздрогнул, будто она могла укусить.

Четыре.

04.09. Собачка улыбалась. Из холодильника донёсся первый щелчок отлетевшей крышки.

Я снял с полки зажигалку «Крикет», зелёную, самую дешёвую, положил в лоток вместе с часами и вытолкнул наружу. Стекло над лотком уже пошло волной по краям.

— Вот, уважаемый. Электронный учёт времени. Инновации. Здесь ничего переворачивать не надо, цифры сами меняются. А зажигалка костры разжечь.

Он опустил взгляд в лоток.

Розовые часики лежали на стальном дне рядом с зажигалкой и выглядели там как воробей на танковой броне. Он взял их. Огромная рука, длинные пальцы в саже, и в них эта собачка с косточкой. Повертел. Нашёл кнопку.

Часы пискнули. Тоненько, восьмибитно, как приставка из девяностых, когда персонаж подбирает монетку.

На табло горело 04.09.

Он смотрел на цифры долго. Я успел досчитать до одиннадцати. Потом плечи под плащом опустились, борода дрогнула, и он выдохнул так, как выдыхают люди, которые несли мешок с цементом пять этажей и наконец поставили.

Улыбнулся. Улыбка получилась другая, не грустная, а просто человеческая.

Пламя в очках опало. Деревья в стёклах догорели до углей, угли потемнели, и через несколько секунд в линзах отражался обычный фонарь. Ягоды в бороде перестали сочиться красным, обычная рябина, спелая, какую птицы клюют в октябре.

Стена за моей спиной остыла. В холодильнике пиво перестало кипеть.

Он сунул руку в карман плаща и высыпал в лоток горсть листьев. Сухих, жёлтых, кленовых, они зашуршали по стали, и я уже открыл рот, чтобы напомнить про рубли, но листья на моих глазах начали блёкнуть. Прожилки на них выпрямились в ровные линии, по краям проступила рамка, посередине встали цифры и водяные знаки, и в лотке лежали купюры. Хрусткие, новые, образца девяносто третьего года, с орлом и башнями.

— И ещё, — сказал он. — Из Нижнего ящика. Папиросы.

Я нагнулся, набрал код. В синей подсветке среди бутылок стояла пачка «Беломорканала». Почти обычная: серая, с картой канала на лицевой стороне. Только канал на карте был нарисован красным, и, если присмотреться, вода в нём двигалась. Внизу, где положено писать предупреждение, стояло: «Минздрав предупреждал». В прошедшем времени.

Пачка пахла палёной листвой. Я положил её в лоток.

— Двадцать тысяч. Со скидкой десять.

В лоток лёг ещё один пласт листьев, толще прежнего. Они посерели, побелели, стали купюрами. Он забрал папиросы, зажигалку, застегнул розовые часики на запястье поверх рукава плаща, и там они смотрелись так же дико, как и всё остальное.

— Сдачу оставь себе, брат.

Он повернулся и пошёл к путям. От асфальта поднимался туман, обычный белый туман, и плащ вошёл в него, растворился, шляпа мелькнула последней и пропала. Красный дождь кончился. С козырька капала обычная вода.

Термометр в телефоне пошёл вниз. Из щелей потянуло сыростью и декабрём.

Терминал пискнул. Экран мигнул, дата на нём стала нормальной, 2026, никакой бесконечности, а под ней бежала строчка:

[ТОВАР ОПЛАЧЕН. ПРОВЕДЕНА КОНВЕРТАЦИЯ ВАЛЮТЫ 1993 → 2026 г.]

Дедовские часы и терминал показывали 00:21. Ура-а-а-а-а…

Я выпрямился и оглядел зал.

Чипсы лежали ровно. Холодильник гудел, пиво стояло целое, ни одной отлетевшей крышки. Магазин вернул себя в порядок, как возвращает всё, что произошло внутри петли.

Кроме хлеба.

Половина хлебного отдела осталась листьями. Батоны, буханки, две пачки лаваша лежали на полках сухими жёлтыми кучками, а из-под них шуршали пустые пакеты. Часть листьев осыпалась на пол и разлетелась по плитке до самой кассы.

Ладно. Оформим как списание по истечении срока годности. Хлеб, если подумать, и есть листья, только не сразу, а через неделю-другую. Магазин просто ускорил процесс.

И надо написать Директору, чтобы заказал побольше дешёвой китайской электроники. Часы, будильники, калькуляторы. На Изнанке, судя по всему, жёсткий дефицит гаджетов, а маржа на розовой собачке вышла такая, что жаба внутри перестала верещать и теперь стояла молча, тяжело дыша.

Банка на прилавке звякнула. Толик тряс головой, вернее, трясся всей банкой, и рассол вокруг него снова был прозрачный.

— Ох, Денчик… че-то меня разморило. Приснилось, будто я в Магадане, и мы с пацанами едем куда-то на поезде, и все поём. А че так башка трещит?

— Ты полтора часа шансон пел.

— Врёшь. Я не такой…

— Толя, ты пел про тундру. С душой.

Он подумал, посмотрел на пол.

— А листья откуда? Осень же вроде прошла?

— Прошла. Просто у нас была допродажа. Клиент взял хлебный отдел в виде осени, расплатился девяносто третьим годом, все довольны.

Котя вылез из-под прилавка, встряхнулся, подошёл к листьям и с интересом закопался в них передними лапами. Зам по безопасности в декабрьской листве смотрелся как рыжий

Я взял швабру, ту самую, которой полчаса назад пытался прогнать пожар, и начал сметать листья в кучу у стеллажа. Они шуршали, сворачивались, крошились под щетиной. Я даже подержал один под лампой на всякий случай.

Обычный лист. Клён. Ни рамки, ни водяных знаков, ни орла.

Жаль. Очень жаль.

Терминал пискнул ровно в тот момент, когда я домывал лоток после Мишани. От его денег на стали остались грязные пятна, и отмывались они только «Белизной».

Экран мигнул зелёным и выкатил строку крупными буквами:

[УСЛУГА «НОЧНОЙ ПРИЮТ» АКТИВИРОВАНА. ОЗНАКОМЬТЕСЬ С РЕГЛАМЕНТОМ.]

Знакомый текст, но я всё равно прокрутил его от начала до конца. С этим ящиком лучше перестраховаться: он не прощает тех, кто читает по диагонали.

[ПОСТОЯННОЕ ПРАВИЛО: УСЛУГА «НОЧНОЙ ПРИЮТ»]

В случае сложных метеоусловий (например, дождь из воды, пепла или лягушек) или иных проблемных ситуаций Гость имеет право запросить убежище внутри Торгового Зала.

Тариф за предоставление приюта: +5000 ₽ к балансу за каждого Гостя + бонус за сложность и опасность самого Гостя.

Вычет за смерть Гостя на вашей территории: −50 000 ₽.

Вычет за впуск в зал Гостей, неподходящих по Правилу: −10 000 ₽, а также штраф соразмерно опасности Гостя.

За впуск в зал особого Гостя с третьим глазом на лбу: СМЕРТЬ.

Условия: Гостям запрещено заходить за прилавок. Если Гость просится в служебный туалет, сначала проверьте, отражается ли он в зеркале. Если не отражается, в туалет пускать ЗАПРЕЩЕНО.

Пять тысяч за то, чтобы человек постоял у стеллажа с «Дошираком» и не намок. Плюс бонус за опасность. Отличный бизнес, если не считать мелкой сноски про смерть.

Ниже экран моргнул ещё раз и добавил свежий блок.

[ВРЕМЕННЫЕ ПРАВИЛА НА ЧЁРНУЮ ПЯТНИЦУ]

Сегодня ждём ВИП-клиентов издалека.

1. Если Гость перед входом вытирает ноги о коврик больше трёх раз, он стирает твою душу из реальности. Внутрь не пускать (вычет за пропажу или смерть обычного клиента вместе с товаром: 50 000 ₽).

2. Если Гость привык играть по другим Правилам, игнорируй странности и действуй по регламенту, как обычно.

3. Если услуга «Ночной Приют» будет предоставлена Гостю с двумя чёрными шишками на голове надо лбом: СМЕРТЬ.

4. До конца Чёрной Пятницы кассир будет временно лишён части памяти. После окончания Чёрной Пятницы воспоминания вернутся.

5. Если о Ночном Приюте попросит Гость, подходящий по Правилам, но ему будет отказано, с кассира будет удержан штраф 30 000 ₽.

Я перечитал список дважды и потянулся за пачками «Явы». Когда думаю, руки сами раскладывают сигареты по линейке, иначе мысли разбегаются.

С первым пунктом всё понятно, коврик я уже проходил. Один рейвер уже потоптался на нём как заведённый, и я до сих пор помню, каким пустым стал воздух на третьем шорохе подошв. Тогда обошлось, Сергунька просто пошутил, но повторять не хотелось.

А вот второе мне не понравилось. «Гость привык играть по другим Правилам». Какие другие? Чьи? Магазин пишет с заглавной буквы только то, что считает системой, а не бытовыми приколами. Значит, где-то есть другая система, и её клиенты сегодня зайдут ко мне на огонёк.

«Игнорируй странности». Спасибо, ящик, а то я обычно на странности сильно отвлекаюсь.

Третье правило новое, но честное: две чёрные шишки на башке, и до свидания, гуляйте под дождём. Тут даже думать не о чём.

Четвёртое я прочитал аж три раза и покрутил в пальцах ручку-мультитул.

Лишён части памяти. Ладно, допустим. Но какой части? Я пробежался по своей жизни, как по инвентарной ведомости: общага, долг, кот, Директор, Мишаня, склад с Толяном. Всё на месте. Или не всё, а я просто не вижу пустых ячеек, потому что не помню, что в них лежало.

Ощущение получилось противное, будто языком ищешь выбитый зуб, а десна на месте, гладкая, и вроде ничего не болит. Только язык всё равно туда лезет.

— Слыш, Денчик, ты чего залип? — сипло булькнуло за спиной. — Опять меня к стенке развернул, я так и знал. Разверни, я хочу видеть, как тебя грабят.

Я повернул банку лицом к себе. Толян уставился на меня глазами навыкате и попытался поймать укроп языком. Укроп ушёл в сторону.

— Толя, скажи честно. У тебя бывает ощущение, что ты что-то забыл?

— Каждое утро так живу, братуха, — гордо ответила голова. — Проснулся, башка трещит, а чё было, не помню. Это и есть нормальная мужская жизнь. Ты вот зря заморачиваешься.

— У тебя башка трещит, потому что она в рассоле стоит.

— Не рассол, а среда обитания. И ты обещал пивка капнуть, кстати. Тоже забыл? Вот у кого память дырявая.

Котя сидел на своей коробке из-под «Доширака» и смотрел на нас обоих с таким выражением, будто заместитель директора уже написал докладную на двух сотрудников и просто ждёт понедельника. Хвост дёргался редко и осуждающе.

Пятый пункт я перечитал последним, и вот он меня по-настоящему задел.

Тридцать тысяч за отказ. То есть если придёт кто-то нормальный, а я его отправлю гулять по перестраховке, магазин срежет с меня круглую сумму. А если пущу неправильного… вообще закроет вопрос радикально.

Мерзость. Никакого простого решения «всех гнать». Теперь каждого придётся разбирать по винтикам: лоб, коврик, зеркало, ноги, да хоть зубы посчитать.

— Значит, так, — сказал я вслух. — Работаем по чек-листу. Смотрю на лоб: третьего глаза нет, шишек нет. Смотрю на коврик: три раза максимум каждое копыто. Просится в туалет, ведём к зеркалу. И никого за прилавок.

— Э, а я? — обиделась банка. — Я за прилавком.

— Ты инвентарь. Тебя не касается.

— Я лицо магазина, вообще-то. Или даже голова!

Котя чихнул. Я решил считать это резолюцией.

Красный дождь за рольставнями шёл, не переставая, тихий и тёплый, как из душа с плохим напором. Через перфорацию в металле я видел кусок Веретейского тупика: мокрый асфальт, лужи цвета разбавленного борща, чёрная стена гаражей и синее небо в вышине. Декабрь, а от земли парит.

Шло время, но клиенты почему-то не спешили, хотя казалось бы распродажа. Я успел добить конспект по логистике, дважды долить Толяну в рассол «пивка» (на самом деле квас из бутылки, он разницы не чуял), и уже подумывал о пятнадцати минутах законного сна.

Часы деда показывали начало второго, когда Котя сел.

Просто сел, без шипения, но так прямо, будто в него вставили линейку. Уши развернулись к двери. Я провел рукой ему по загривку и глянул в перфорацию.

По тупику со стороны промзоны шёл человек.

Высокий, худой и голый по пояс. Чёрные штаны, мокрые до колена.

— Толя, — сказал я и развернул банку к рольставням. — Глянь. Кто это? Какой-нибудь Стёпа Тощий?

Толян прищурился, прижался щекой к стеклу и долго молчал, что для него уже само по себе аномалия уровня «третий глаз».

— Слыш, Денчик, — сказал он наконец, и в сиплом басе впервые не было ни грамма уверенности. — А этого я не знаю.

Я даже отвлёкся от окна.

Толян знал всех. Каждую тварь Чернопрудова он мог назвать по кличке и рассказать, из какого подъезда и что с ней не так после «аварии». Безликий с теплотрассы был у него Костяном, Мистер-Третье-Сентября был Мишаней, и даже на самую жуткую ночь у него находился какой-нибудь «Витёк, он просто после армии странный».

А тут он не знал.

— Не местный, — уточнил он, и голос у него сел ещё ниже. — Вообще не отсюда. Даже не с района.

Фигура уже подходила к козырьку. Я вернул банку на место, поправил бейджик и шагнул к окошку.

За спиной раздался тихий бульк.

Я обернулся. Толян медленно, очень медленно опустил веки, будто ему в рассол насыпали снотворного. Голова качнулась и осела на самое дно банки, к укропу. Со дна поднялся один пузырь, лопнул под капроновой крышкой, и всё.

Дальше он не двигался. Не моргал, не булькал, не пытался жевать укроп. Обычная банка с чем-то мутным и синюшным, муляж из ларька приколов.

Он притворился мёртвым. Толян, который на ломящуюся в дверь тварь орал «иди сюда, я тебе кадык вырву», не имея ни рук, ни ног, сейчас лежал на дне и делал вид, что его тут нет.

Я взял это на заметку и повернулся к бронестеклу.

Гость постучал. Не костяшками, а всей ладонью, плоско, три раза, словно проверял стекло на прочность или на температуру.

Вблизи он был ещё бледнее, чем казался с улицы. Сначала я решил, что дело в подсветке. Может, игра света от зелёного экрана Терминала или синего неба. Но экран стоял у меня за спиной, а зеленца была у Гостя на скулах, на груди, на пальцах. Такой цвет бывает у молока, которое оставили на подоконнике на два дня и накрыли блюдцем.

Он улыбался.

Улыбка была широкая и, в общем, доброжелательная, если не смотреть на неё дольше секунды. Зубы ровные, но их было слишком много. Они начинались там, где положено, и уходили дальше, за щёки, туда, где у людей уже щека и ничего больше. Дёсны над ними горели неестественным розовым, словно воспаленные.

Зубы при этом были неестественно белые, словно их отбелили в лучшей стоматологической клинике.

Родственник Многозубки? Надеюсь, он ко мне не в претензии… Пусть по этому поводу с Сергунькой разбирается.

— Добрый вечер, — сказал я. — Магазин работает. Чем могу помочь?

Гость наклонился к окошку, и кожа на его шее собралась в складки. Тяжёлые, толстые, как на свитере, который взяли на три размера больше и натянули на вешалку. Складки съехали к подбородку и остались там лежать.

Суставы при этом не хрустнули. Я ждал хруста, а услышал звук, с каким скручивают мокрый резиновый шланг, с тихим пенопластовым скрипом внутри.

— У вас тут так… уютно, — сказал он. — Внутри.

Он говорил медленно, на выдохе, с расстановкой, как человек, который недавно выучил язык и гордится каждым правильно поставленным ударением.

Я смотрел ему на грудь. Грудь при словах поднималась, а не опускалась. Выдох шёл наружу, а воздух при этом набирался внутрь. Как он это делал, я решил не выяснять.

— Стараемся, — ответил я. — Обогреватель, свет, ассортимент. У нас Чёрная пятница, всё минус пятьдесят.

— Я нездешний, понимаешь? — продолжил он, не слушая. — Издалека. Приглядываюсь к местным порядкам. Привыкаю.

— Бывает. А откуда вы, если не секрет?

Улыбка на секунду пропала. Лицо без неё сделалось растерянным, чуть расстроенным, как у человека, которому задали вопрос, а ответ он оставил в другой куртке.

Потом улыбка вернулась вся сразу, целиком, и зубов в ней снова было с запасом.

— Там, откуда я, очень жарко. И тесно. Очень тесно. — Он откинулся назад, и кожа на его лице разгладилась, натянулась до блеска, как на барабане. — Приходится влезать в чужую шкуру, чтобы тебя принимали. Понимаешь, о чём я?

Я понимал ровно столько, чтобы быть готовым тут же броситься к прилавку и врубить тумблер.

— Понимаю, — сказал я. — У нас говорят «дресс-код». Тоже неудобно, но без него в приличное место не пустят.

Он засмеялся. Смех был тихий, скрипучий, и на нём я насчитал зубов ещё больше, потому что уголки рта разошлись почти до ушей.

— А ты, погляжу, прямо как я. Тоже любишь чужую шкуру примерить.

Я вежливо улыбнулся, потому что ничего не понял. Какая-то философия пошла, а с философами во втором часу ночи спорить бессмысленно. Пусть говорит, лишь бы не за прилавок.

— Жилетку выдали, — сказал я и потянул за край синей фирменной ткани. — Фирменная. Своя у меня скромнее.

Гость снова наклонился. Складки съехали к подбородку. Он разглядывал меня с интересом, с каким бабки на рынке разглядывают мясо на кости, прежде чем спросить, свежее ли.

— У тебя отличная посадка, — сказал он с искренним одобрением. — Кожа плотно прилегает к костям. Нигде не провисает. Сам шил или выдали?

— Родители постарались, — ответил я. — Гарантийный талон утерян, но пока держится.

— Хорошая работа. Бережная. — Он кивнул, и при кивке что-то внутри его шеи снова скрипнуло пенопластом. — У меня хуже. Спешил, брал что было.

Я решил, что комплименты кончились и пора переводить разговор в деньги. Деньги я понимаю лучше, чем метафоры.

— Заказывать что-нибудь будете? — спросил я и положил ладонь на лоток. — Сигареты, вода, лапша. Всё минус пятьдесят. Пакет нужен?

Он посмотрел на лоток, потом на меня, и рассмеялся так, что дёсны стали видны целиком, красные и воспалённые до самого горла.

— Пакет? Нет. — Смех оборвался, и он покачал головой почти с сожалением. — Я не смогу расплатиться. Мою валюту ты не примешь. Мне бы… войти.

Он снова прижал ладонь к бронестеклу. Под ладонью стекло не запотело.

За спиной у меня было тихо. Котя сидел линейкой, Толян лежал на дне и делал вид, что он огурец. Красный дождь мягко стучал по козырьку, и в лотке блестели остатки ржавой воды после Мишани.

Ночной приют, значит.

Я скосил глаза на Терминал. Экран горел ровным зелёным, никаких красных надписей, никаких подсказок. Ящик ждал, что я сам разберусь, кто там у меня за стеклом: клиент на пять тысяч плюс бонус или

Лоб у гостя был гладкий и зеленоватый. Коврика он не касался, потому что босому вытирать нечего.

— Минуту, — сказал я и достал из-под прилавка листы с Правилами. — Сейчас посмотрим, что мы можем для вас сделать.

Глава 17

Сам застежку расстегнешь или мне помочь?

Листы с правилами я держал так, чтобы гость их видел. Пусть понимает, что тут не самодеятельность, а регламент, и спорить он будет не со мной, а с бумагой.

— Войти можно, — сказал я. — Но сначала проверка. Стандартная, пара минут.

Гость наклонил голову, и складки на шее мягко перетекли с левой стороны на правую, как вода в пакете.

— О, прямо как у нас, — протянул он с удовольствием. — Но знаешь, у нас дома законы совсем иные. Скажи честно: если я войду, мне придётся играть по вашим бумажкам?

Я мысленно вздохнул. Впереди ещё большая часть смены, и тратить время на сравнительное правоведение не хотелось.

— Уважаемый, мне без разницы, какие у вас там законы в Бирюлёве или откуда вы прибыли. На территории Магазина работают наши Правила. Всё, что за порогом, меня не касается, а всё, что внутри, касается очень.

— Ты так переживаешь из-за этих бумажек на стене, — он кивнул на листы с сожалением, как на больного родственника. — Как будто они способны тебя защитить. Не думал, что буквы убьют тебя куда быстрее, чем клиенты?

Он сказал на стене? Откуда он знает, что листы с Правилами появляются именно на стене? Я ж их сейчас в руках держу.

— Эти буквы гарантируют мне пять кусков на баланс за услугу «Ночной приют». Поэтому я их люблю и уважаю. Давайте по протоколу. Встаньте на коврик и вытрите ноги, пожалуйста.

Он посмотрел на меня, не мигая. Долго, секунд пять, что для человека многовато, а для него, судя по всему, в самый раз.

Потом медленно поднял ногу.

Колено согнулось не туда. Не сильно, чуть-чуть, градусов на пятнадцать вбок, как у манекена, которого собирали по инструкции без картинок. Босая ступня с зеленоватыми пальцами опустилась на резиновый коврик у двери и проехала по ворсу вперёд-назад. Раз. Два.

Вторая нога проделала то же самое. Раз, два, и он снова стоял ровно, а колени вернулись на место со звуком отклеивающейся изоленты.

— Ритуалы, — сказал он ласково. — Думаешь, резина и ворс остановят то, что дышит тебе в затылок?

— Резина и ворс остановят грязь, — ответил я и мысленно поставил галочку: два раза каждая, итого четыре движения, но не больше трёх на ногу. Придраться не к чему. — А затылок у меня к стене. Теперь лицо к стеклу, пожалуйста. Лоб покажите.

— Лоб?

— Лоб. Служебная необходимость.

Он приблизил лицо вплотную к армированному стеклу, и я впервые рассмотрел его глаза. Белки были воспалены до сплошной розовой сетки, зрачки крупные, чёрные и очень внимательные. Кожа на скулах натянулась до блеска, как плёнка на стакане с йогуртом.

Он моргнул. Сначала левым глазом. Потом, с отставанием в полсекунды, правым.

— Ну как? — спросил он, не отодвигаясь. — Нравится?

Я честно смотрел. Лоб был гладкий, зеленоватый, без единой морщины, потому что мимика на нём, похоже, не жила в принципе. Выше начинались чёрные лохматые волосы, мокрые от дождя. Никаких шишек. Ни двух, ни одной. Никакого третьего глаза, даже намёка на него, никакой складочки, куда его можно было бы спрятать.

Просто чистый лоб, к которому не прицепишься.

— Спасибо, — сказал я. — Можете отойти.

Он отстранился. Там, где лоб касался стекла, остался жирный мутный след размером с ладонь.

Я ждал, что след исчезнет, как исчезает пятно от дыхания. Не исчез. Пятно медленно поехало вниз по стеклу, густое и тяжёлое, как воск со свечи или слизь улитки, и остановилось, дотянувшись до стального лотка.

Ладно. Запишем в странности. Странности мне сегодня велено игнорировать.

— Минуту, — сказал я. — Сверюсь с системой.

Отойдя от окошка, я первым делом сунул руку в карман жилетки. Октябрятский значок с Ильичом лежал на месте, и я потёр его большим пальцем. Гладкий, тёплый, без налёта.

По идее он должен «ржаветь» на плохое. На гостя он не реагировал никак, лежал себе спокойно, как в музейной витрине.

Дальше Терминал. Я щёлкнул клавишей, и картинка с камеры над входом переключилась в Аномальный режим. Изображение стало зернистым и синеватым, а вокруг фигуры на пороге проступил красный фон. Ровный, плотный, без всплесков.

Стандартный фон для ВИП-клиента. Такой же горел вокруг Мишани два часа назад, такой же горит вокруг любой твари, у которой в кошельке потусторонние деньги. Ничего критичного, никаких мигающих предупреждений, никаких новых строк.

Магазин молчал. По его документам передо мной стоял обычный клиент.

Я поискал глазами Котю. На коробке из-под «Доширака» его не было. Я нашёл его в самом дальнем углу зала, куда обычно не залезает даже пыль.

Зам по безопасности лежал на полу плоско. Совсем плоско, как рыжий коврик, будто из него выпустили весь воздух. Он не шипел, не выгибал спину дугой, не поднимал шерсть на загривке, и это молчание было хуже любого шипения. Обе передние лапы он прижал к морде, закрыв нос.

Вообще-то… Так коты не делают. Обычно.

Я посмотрел на кота. Потом на монитор Терминала, где красный фон горел ровно и скучно, в пределах нормы. Потом снова на кота.

Что-то зудело в голове. Какая-то мысль про это зеленоватое лицо, про складки кожи, про улыбку с запасом зубов. Что-то связанное с играми. С гостями, которые приходят ночью и просятся внутрь. С фальшивками, которых надо отличать по мелким признакам.

Я почти ухватил её. Она была рядом, как слово, которое крутится на языке. Потом она скользнула в сторону и растворилась, оставив после себя только тупую пульсацию в висках и пустоту размером с выбитый зуб.

— Ты ведь даже не помнишь, почему тебе так страшно на меня смотреть, да? — раздалось от окошка.

Я вернулся к стеклу. Гость стоял в той же позе и улыбался также широко.

— Я вижу по глазам, — продолжал он мягко. — Взгляд пустой. Они стёрли тебе память на эту ночь. А ты и рад стараться за пять бумажек.

Я ничего не ответил. Отвечать на такое всё равно что спорить с коллектором о смысле жизни: ты тратишь время, он получает удовольствие.

Вместо этого я стал считать.

Пять тысяч за приют плюс бонус за сложность. И бонус, судя по тому, как ведут себя Котя с Толяном, будет неплохой. Тридцать тысяч штрафа, если откажу правильному гостю,

По документам он чист. По коврику чист. По лбу чист. Значок не ржавеет, камера показывает норму. Всё, что у меня есть против него, это плоский кот, притворившийся мёртвым Толян и зуд в голове, который я даже сформулировать не могу.

По пунктам этот тип проходит, как хорошо собранный отчёт.

Да и, честно говоря, кто у меня тут не подозрительный? Мишаня с костром в очках вместо глаз? Рейвер Сергунька? Аллочка, о которой лучше не вспоминать. Все ВИП-клиенты выглядят так, будто их собирали пьяные боги в темноте. Этот хотя бы вежливый.

Гость наклонился к окошку вплотную, и кожа на шее собралась гармошкой. Я уже привык и не вздрагивал.

— Слууушай… — протянул он, и голос звучал так, будто внутри него медленно лопались пузыри. — А ты в Магазине… совсем один?

Я замер с ладонью на холодном металле задвижки.

Вот же ему неймётся. Опять эти экзистенциальные вопросы в два часа ночи. Как они все любят нагнать жути перед тем, как купить «Сникерс».

Я оглянулся. Толян лежал на дне банки, не подавая признаков жизни, и даже укроп над ним не колыхался. Котя сливался с плинтусом. Красный дождь стучал по козырьку, и обогреватель под прилавком щёлкал спиралью.

Правила меня ни разу не подвели. Ни в первую ночь, ни с вампиршей, ни с осенним дедом. Если не доверять им, тогда чему?

И самое главное, новое Временное Правило номер два.

Если Гость привык играть по другим Правилам, игнорируй странности и действуй по регламенту, как обычно.

Кажется, тот самый случай.

— Ну… — я раздражённо выдохнул. — Со мной ещё кот в состоянии стресса и голова в банке с криминальным прошлым. Так что технически да. Один я. Совсем один.

— Совсем один, — повторил он с нежностью, будто пробовал слова на вкус, и вкус ему понравился. — Тогда я зайду.

Он с хрустом костей выпрямился.

— Да заходи, заходи, — вздохнул я и потянул задвижку.

Металл лязгнул. Стальная дверь, которую я в двадцать три ноль-ноль закрывал на все засовы, подалась наружу, и в зал вместе с тёплым красным дождём вошёл запах. Не тухлый, не сладкий, скорее никакой, как воздух из пакета, который долго лежал закрытым.

Гость переступил порог босыми ногами. На линолеуме за ним остался влажный след, и след этот, я заметил краем глаза, тоже не спешил высыхать.

Свет потолочных ламп упал на его голову под новым углом. Что-то в силуэте меня царапнуло, какая-то тень легла не туда, но он уже двигался дальше, и тень уехала вместе с ним.

Дверь я закрыл и задвинул засов. Привычка сильнее логики: снаружи ночь, внутри клиент, между ними должна быть сталь.

Он огляделся. Медленно, с удовольствием, как турист в музее, где ему всё нравится заранее. Взгляд поплыл по стеллажу с лапшой, задержался на чипсах, погладил ряд банок с тушёнкой и вернулся к холодильнику с пивом.

— Хорошо живёте, — сказал он. — Богато. Прямо как мы, пока Солнце с ума не сошло.

Я молча смотрел на него. Ага, богато. Три сорта «Доширака», уценённые пряники и обогреватель с обгоревшей спиралью. Если у них это считается «богато», то мне их искренне жаль.

— Присаживайтесь, — я кивнул на пластиковый стул у кофейного аппарата, который недавно поставил там для бабулек с больными ногами. — Кофе будете?

— Буду. — Улыбка растянулась до секретных запасов зубов. — Почернее. И без сахара.

— Как скажете.

Сварю ему такое кофе, которое даже таксисты берут исключительно ради бодрости через страдание. Я нажал кнопку «Эспрессо двойной», и машина задумалась, зашипела и начала плеваться в стаканчик.

Пока она работала, я оглянулся на зал.

Толян лежал на дне банки без движения. Укроп висел над ним, как поминальная веточка. Котю я нашёл на том же месте, в углу подсобки, плоского, с лапами на носу, и он даже глаз не открыл, когда я на него посмотрел. Заместитель по безопасности объявил себя ковриком и с этой должности пока не увольнялся.

Кофе лился медленно. Я отошёл к кассе и снова нажал клавишу.

Камера в углу зала переключилась в Аномальный режим. Гость сидел на стуле ровно, как школьник на линейке, и вокруг него горел стандартный красный фон ВИП-клиента. Норма. Такой же изнаночно-стандартный, как у всех.

Только я всмотрелся, и понял, что этот парень от других отличается.

Вот например Мишаня весь светился изнутри, красное пёрло из груди и очков, и расползалось наружу, как пятно от чая. У этого свет обтекал человеческий контур по краю и внутрь не заходил. Там, где на камере должно было светиться тело, зияла ровная чернота, и синие зёрна на экране рядом с ней тускнели, будто их туда затягивало.

Дырка в форме человека, обёрнутая в красное для приличия.

Такое я видел впервые. Терминал молчал. Ни строки, ни предупреждения, ни красного экрана. Ящик смотрел на чёрную дыру у себя в зале и считал, что всё в порядке.

Аппарат гуднул. Кофе готов.

Я взял стаканчик через салфетку, потому что картон был нереально горячий, и понёс гостю.

— Осторожно, очень горячий, — предупредил я. — Аппарат кипятит на совесть, кожу снять может.

— Кожу, — повторил он и взял стаканчик голой рукой, всей ладонью, крепко.

Картон промялся под пальцами, повалил пар. Гостю было плевать. Ни дрожи, ни красноты на пальцах, даже не попытался переложить в другую руку.

Я с содроганием отметил, что все ногти на руке у него были содраны до мяса. А пальцы испачканы в чем-то черном. Кажется, земле, в полумраке зала сложно было сказать наверняка.

Он поднёс кофе к губам и щедро хлебнул, кипяток, дуть не стал, половину стакана всадил одним движением.

Глотка я не услышал. Вместо него из горла пошло тихое шипение, будто воду плеснули на угли. Или, наоборот, на что-то настолько холодное, что кипяток на нём испаряется от стыда.

Почернее и без сахара. Ну логично. Если внутри у тебя чёрная дыра, от рафа с карамельным сиропом она вряд ли слипнется.

Через пару секунд из него пошёл пар. Тоненькие струйки просачивались через кожу на шее и на лбу, из микроскопических пор, и кожа под ними вздувалась мелкими пузырями, как молоко перед закипанием. Пузыри опадали, пар рассеивался, и лицо снова становилось гладким.

Я вернулся за прилавок, взял тряпку и стал

— Как вам Чернопрудово? — спросил я самым светским тоном, на который был способен в два ночи. — Освоились? Может, познакомились уже с кем-нибудь?

— Познакомился, — согласился он. — Ненадолго.

Пар над его лбом дрогнул. Уточнять я не стал.

— Тихое у вас местечко, — продолжил гость, поворачивая стакан в пальцах. — Я таких много видел. Они все тихие, пока не начнётся.

— У нас говорят, район к Изнанке близко, вот и лезет всякое.

Он моргнул, снова по очереди, левый, потом правый.

— Изнанка? — Слово он покатал во рту, как леденец. — А-а-а, понял. Вы это так называете. Ну пусть будет Изнанка, почему бы и нет. Милое имя. Домашнее.

— А у вас как называют?

— Никак. У нас с ней просто живут. Как с зубной болью.

Я протёр один и тот же квадрат прилавка третий раз и решил проверить ещё одну вещь. У любого района есть авторитеты, и по тому, как гость реагирует на имена, обычно понятно, откуда он.

— Да, у нас спокойно, — сказал я небрежно. — Если под горячую руку Профессору не попасть, конечно. Или Расколотой Госпоже.

Гость замер. Стаканчик застыл в миллиметре от губ.

А потом он засмеялся. Смех был сухой, шелестящий, как ветер в куче листвы у гаражей.

И в нём как будто бы не было звуков дыхания.

— Профессор… — протянул он. — Госпожа…

Голова его медленно повернулась ко мне. Правый глаз смотрел прямо в лицо. Левый съехал к переносице и с интересом изучал остатки кофе на дне.

— Не думаешь же ты, что они здесь… ну… главные какие-то?

— Я хз, если честно, — признался я. — Я тут кассир, а не политолог. Кто платит, тот и главный.

— А чем они от остальных отличаются? — Он поставил стаканчик на колено, и картон под ним чуть прогнулся от жара. — Такие же люди. Просто Изнанка их слегка пощекотала, а они уже решили, что она им служит. Бизнес выстраивают, за власть грызутся, титулы себе придумывают. За прошлое цепляются. Хе-хе.

Смех снова прошелестел и затих.

— Думают, раз научились откусывать головы и ходить сквозь стены, то стали богами. А для Изнанки нет разницы между двумя букашками, и они это скоро поймут, — он сделал короткую паузу и посмотрел на стаканчик кофе. — Интересно будет посмотреть, как у вас тут всё закрутится, когда начнётся.

— Что начнётся? — насторожился я.

— То же, что и у нас. Солнце все короны из фольги расплавит.

Я отложил тряпку. Кофейная машина тихо щёлкала, остывая.

— Э-э-э… Солнце с ума сойдёт? — вспомнил его прошлую фразу.

— Не знаю. — Он пожал плечами, и суставы отозвались резиновым скрипом. — У вас может быть по-другому. Но я чувствую вкус в воздухе. Такой же, как дома, перед началом. Так что недолго осталось.

Он отпил ещё, и шипение повторилось.

— Живут все одинаково, — сказал он. — А гниют по-разному. Как именно сгниёт ваш мир, вот это самое интересное. Согласен?

— Не согласен, — сказал я. — Мне тут ещё диплом через пару лет защищать.

Он посмотрел на меня с сочувствием, как на человека, который в горящем доме спрашивает, где выключить утюг.

Я бы с удовольствием закончил разговор на этом месте, но любопытство у меня работает даже в убыток. К тому же ни один клиент ещё не рассказывал мне про конец света из первых рук.

— А что не так с вашим Солнцем? — спросил я. — Взорвалось?

Прозвучало так, будто мой текущий клиент прибыл из… нет, даже думать об этом не хочу.

Гость вздохнул. Грудь у него при этом опустилась, а кожа на шее собралась гармошкой и тяжело осела на ключицы.

— О, если бы. Смерть звезды естественна. Погасла, схлопнулась, стало холодно и темно, всё честно. — Он покачал головой. — Наше открыло глаза. И начало петь. Мы ушли в темноту, чтобы не слышать. Не помогло.

— Ушли в темноту, чтобы не слышать, — повторил я. — А те, кто остался и услышал… умерли?

Он усмехнулся, и зрачки его сузились до чёрных точек, как у кота на солнце.

— Смерть милосердна. Те, кто остался на свету, стали частью хора.

— Частью чего?

— Хора, Денис.

Имя он прочитал с бейджика, конечно, я был в этом уверен. Но почему-то произнёс его так, будто знал давно и уже привык.

— Песня Смерти прекрасна. В этом весь ужас. Ты хочешь ей подпевать. Даже когда голосовые связки рвутся в клочья, ты не можешь остановиться, потому что тебе нравится. — Он посмотрел в стаканчик. — Я слышал, как поёт один знакомый, похожий на тебя. Пару недель держался. Потом у него кончилось горло, но он продолжал.

Обогреватель под прилавком щёлкнул. Я вдруг заметил, что стою, вцепившись в кант прилавка так, что пальцы побелели, и медленно разжал руку.

Ладно. Либо этот тип знает чуть больше остальных, либо несёт философский бред, который сам же и придумал по дороге от гаражей. Проверить я не мог. Но раз уж пошла такая лекция, глупо было не задать главный вопрос.

— А что такое Изнанка? — спросил я. — Вообще. Что это?

Он поднял голову и посмотрел на меня почти с нежностью. Улыбка пропала, отчего его лицо стало почти нормальным.

— У вас о ней говорят, будто это соседний район, куда ходит автобус. Съездил, купил, вернулся. — Он покрутил стакан. — Изнанка скорее кислота в желудке. Она переваривает. А ваши Профессор и Госпожа просто паразиты, которые приспособились в этой кислоте жить и решили, что желудок построен для них.

— И как, живут?

— Пока что получается. — Улыбка вернулась вся сразу. — У глистов тоже получается. До первой таблетки.

Он допил кофе. Последний глоток прошипел громче остальных, и пар из пор пошёл гуще, обволакивая лицо на секунду, как маску из кипящего молока. Потом рассеялся.

Гость встал. Колени разогнулись со звуком отклеивающейся изоленты, и он выпрямился во весь рост, на голову выше меня, с потолочной лампой почти у самых волос.

— Мне пора, — сказал он. — Спасибо за кофе. Хороший. Горький, как надо.

Внутри у меня что-то отпустило, как ремень после долгой смены. Пять тысяч в балансе, бонус за сложность, стул целый, гость довольный. Идеальный ночной приют, можно вешать на стену как образец.

— Уже уходите? — спросил я, и получилось, пожалуй, слишком радостно.

— Да. Не люблю задерживаться на одном месте долго. Я… немного заметный.

Он сделал шаг к прилавку. Не к двери, а ко мне.

— Но сперва… — Складки на шее собрались и медленно расправились. — Давай-ка снимем с тебя эту шкуру. Хочу посмотреть, какой ты на самом деле.

Он поставил пустой стаканчик

— Сам застёжку расстегнёшь или мне помочь?

Движения я не заметил. Между «сам расстегнёшь» и его пальцами на моём горле не уместилось ни одной мысли.

Просто стоял гость у прилавка со стаканчиком, а в следующий кадр его рука уже лежала у меня под подбородком, и прилавок между нами куда-то делся. То ли он перегнулся через него, то ли ДСП само отодвинулось из вежливости. Я так и не понял.

Пальцы оказались сухими и горячими, как батарея в январе. И длинными, слишком длинными: они сомкнулись на шее с запасом, будто у него там лишние суставы выдвинулись.

Улыбка при этом никуда не пропала. Он смотрел на меня с тем же добродушным интересом, с каким пять минут назад разглядывал кофейную гущу.

Где-то в углу зала Котя завыл низко и тоскливо, почти по-собачьи. Я такого от него не слышал ни разу.

Воздух кончился быстрее, чем я думал. В кино люди хрипят и брыкаются минуты три, в жизни горло схлопнулось сразу, и в ушах пошёл ровный гул, напоминающий о холодильной витрине.

Но я не зря до этого держал руки под прилавком. Пальцы сжимали черенок швабры. Ту самую, с тряпкой, вымоченной в Белизне ещё вечером.

Замах получился корявым, снизу и сбоку, с расчётом попасть хлоркой в лицо. Хлорка, по моему опыту, не нравится никому.

Он перехватил черенок свободной рукой примерно на середине траектории. Даже не глядя. Просто выставил ладонь, и швабра в неё влетела чётко, как мяч в перчатку вратаря.

Короткий рывок выдернул её из моих рук. Черенок улетел куда-то к стеллажу с лапшой, тряпка шлёпнулась на пачки «Роллтона», и по залу поплыл едкий запах хлорки.

Гость даже не оглянулся. Пальцы на горле не дрогнули ни на миллиметр.

Голова его чуть склонилась к плечу, суставы отозвались резиновым скрипом.

— Обычно Она так и приходит. Ты моргнул, а тебя уже нет. Никто не спрашивает, готов ли ты, доучился ли, закрыл ли смену. Всегда так было. Быстро и внезапно. Я подумал, тебе тоже будет любопытно почувствовать.

Периферийным зрением я видел стеллаж за спиной. Банка с Толяном стояла на своём месте, повёрнутая лицом к стене. Рассол в ней не колыхался.

Толян притворялся огурцом. Ни бульканья, ни «э, братуха». Даже укроп, кажется, замер.

Осуждать не буду. Сам бы притворился.

Рука сама полезла в карман жилетки. Пальцы нашли мультитул, привычный батин подарок. Ноготь нащупал нужную кнопку.

Щелчок лезвия прозвучал громче, чем я ожидал. Гость услышал, но улыбка стала только шире.

Я ткнул. Не глядя, коротко, куда дотянулся, в бок над рёбрами. Так бьют не для того, чтобы убить, а чтобы отпустили.

Лезвие ушло целиком, до самой рукоятки, и это было самое мерзкое. Никакого сопротивления, какое ждёшь от плоти. Словно я воткнул нож в мокрый песок или в ведро с холодным киселём.

Он даже не вздрогнул.

— Вот я был, — сказал Клиент задумчиво. — И вот меня не стало.

Я дёрнул на себя, ткнул ещё раз, повыше, в руку, которая меня держала. Тот же эффект. Сталь вошла в предплечье, как ложка в остывшую манку, и вышла обратно совершенно сухой.

Из дырок ничего не потекло. Плоть просто сомкнулась в месте разреза, будто ил после брошенного камня.

Он даже не посмотрел вниз. Смотрел на меня, чуть склонив голову, словно чего-то ожидая.

Тумблер «Зари» под прилавком, справа, на уровне бедра. До него полметра, и я его не достану, потому что ноги уже не очень стоят на полу. А если бы и достал, толку? Прожектор лупит по фасаду, по улице, по тем, кто снаружи. Внутри зала он ни одной лампы не подсветит. Зато перегорит, и это вычтут из зарплаты. Из моей. Посмертно, наверное.

Мысль пришла тупая и деловая, как всё, что приходит в голову перед концом: интересно, на кого вешают штраф за смерть кассира на рабочем месте. На кассира вряд ли. Хотя с этого Магазина станется.

Гул в ушах сложился в один длинный звук. Стеллажи потемнели по краям, лампы над кассой стали жёлтыми и мутными, как рассол в банке у Толяна.

Сознание начало уплывать…

Глава 18

Духи не перебьют запах гнили

Пространство вокруг просто растворилось, граница между нашим залом и тем миром, откуда он пришел, лопнула, как мыльный пузырь.

И в образовавшуюся брешь хлынул Звук.

Сначала это было похоже на то, как мокрым пальцем водят по краю тонкого хрустального бокала. Тонкий, нарастающий, сверлящий череп звон. А затем он распался на голоса. Их были тысячи. Миллионы. Хор существ с сорванными в кровавые лохмотья связками, которые выли от невыносимой боли, но их крики, сливаясь вместе, складывались в безупречную, математически идеальную мелодию.

И самым страшным был не сам звук. Самым страшным было то, что это оказалось невероятно, парализующе красиво.

Мой внутренний кассир, счёты, здравый смысл, инстинкт самосохранения — всё это просто стёрло в пыль за миллисекунду.

Боль в передавленном горле исчезла. За закрытыми веками разлился ослепительный, обжигающий свет. Какая разница, что будет с Магазином? К чему эти нелепые попытки дышать, если можно просто разжать руки, выдохнуть остатки себя и стать одной крошечной нотой в этой великой песне? Желание просто сдаться, умереть прямо здесь и слиться с этим хором было настолько сладким, что я едва мог сопротивляться.

Мышцы начали расслабляться. Нет… нет… Пошла прочь, Бездна… Я ещё не…

И тут пальцы разжались.

Просто разжались, без объяснений. Пол ударил по коленям, потом по ладоням. Воздух хлынул в горло с таким звуком, будто кто-то продувает засорившийся сифон.

Кашель согнул меня пополам. Каждый вдох обдирал глотку, как тёрка, но, господи, какой же вкусный был этот воздух. Даже с запашком хлорки.

Когда я смог поднять голову, гость стоял посреди зала. Улыбка пропала. Он оглядывался по сторонам, медленно, хмуро, как человек, который зашёл в тёмную комнату и услышал чужое дыхание.

— Зачем ты меня обманул? — спросил он, не глядя на меня.

Я ответил не сразу. Сначала нужно было договориться с лёгкими.

— Я… кхх… не обманывал. Кофе правда горький. Пять… кхе… пятьдесят рублей.

— Ты сказал, что один.

— Я и есть… кхх… один. Я, кот и банка.

Он покачал головой. Складки на шее собрались и медленно разошлись.

— Кот и банка не считаются. Коты вообще наши, всегда были. — Взгляд его скользнул по потолку, по углу над холодильниками. — Нет. В Магазине сейчас ещё кто-то кроме нас двоих. Вот теперь

Голова его повернулась на такой угол, куда шея живого человека обычно не поворачивается.

— Дышит. Ровно, глубоко. Как спит и снов не видит. И сердце… — Он прикрыл глаза, сначала левый, потом правый. — Бьется медленно. Чьё оно, Денис?

— Холодильник? — предложил я хрипло.

— У холодильника сердца нет. — Он произнёс это с лёгкой обидой, как учитель, которому ученик подсунул глупый ответ. — И это не из наших. Совсем не из наших.

Пару секунд он стоял неподвижно и слушал. Я тоже слушал. Гул витрин, щёлканье остывающей кофемашины, тихий вой Коти из-под нижней полки, где рыжий вжался в бетон. Больше ничего.

— Пожалуй, я поторопился, — сказал он наконец. — Ещё не время.

Он развернулся к двери, и ноги прошлёпали по линолеуму. Сам отодвинул засовы, а ручку он взял так буднично, словно выходил покурить.

С улицы дохнуло красной моросью и мокрой листвой.

На пороге Клиент обернулся. Правый глаз смотрел на меня. Левый слегка уехал к переносице.

— Удачи, Денис. Следующая наша встреча… будет интереснее.

— Не надо интереснее, — выдавил я из-за прилавка. — Мне и так… кхе… нормально было.

Сухой смешок прошелестел под козырьком. Гость шагнул за порог, повернулся к улице и… уткнулся носом прямо в чей-то бюст.

В буквальном смысле. Его лицо оказалось точно на уровне декольте, обшитого чем-то мелко блестящим.

Бюст принадлежал женщине. Точнее, Женщине, вот так, с большой буквы, потому что обычные слова к ней не липли. Она могла занять весь дверной проём, и ещё оставалось впечатление, что проём ей будет маловат.

Я видел ее полностью только потому, что лежал на полу.

Платье цвета тёмного вина стекало по ней складками, которые двигались чуть медленнее, чем положено ткани. Над головой раскрылся зонт, чёрный, с бахромой и костяной ручкой. Нижнюю половину лица закрывал шёлковый платок, полупрозрачный, но ровно настолько, чтобы ничего под ним не разобрать.

А глаза сегодня были фиолетовые. С золотыми крапинками, которые двигались, как рыбки в аквариуме.

Я узнал её не сразу, потому что мозг после удушья соображал через одно. А потом узнал и понял, что радоваться рано.

Гипнотизёрша. Та самая, из первой недели. Та, что смотрела сквозь бронестекло, и не мог отвести от нее взгляда, иначе нарушил бы Временное правило. Я тогда сунул ей пачку «Полночи Вавилона» за свой счёт, лишь бы отвела взгляд.

Зрачки у неё пульсировали. Раньше они пульсировали в такт моему сердцу, я это помнил слишком хорошо.

Сейчас они дёрнулись, словно поискали ритм в существе перед собой, не нашли и замерли в лёгком недоумении.

Гость был выше меня на голову. Рядом с ней он выглядел как подросток, забредший на взрослую вечеринку. Босой, тощий, зеленовато-бледный, с волос капало.

От неё пахло так, что у меня на прилавке чуть не поплыл пластик. Сандал, инжир, что-то тяжёлое и старое, как дно шкатулки, и под всем этим тонкой ниткой… запах мокрой меди. Кровь?

Красный дождь на неё не попадал. Капли шипели и исчезали за полметра до зонта, будто наткнулись на плиту.

— Боже-боже… Какой интересный мужчина, — произнесла она, и голос протёк сквозь платок, низкий и медовый.

Гость сделал шаг назад. Голова его чуть отклонилась, изучая.

— Мадам.

— У тебя не бьётся, милый. — Фиолетовые глаза сузились. — Я слушаю, а там… совсем другие звуки. Такие странные, что уши ломит.

— Лишнее выбросил давно, мешало.

— И не пахнешь. — Она едва заметно потянула носом над платком. — Всё живое пахнет, всё мёртвое пахнет ещё сильнее.

Я не очень понял, о чем она. С моей точки зрения от этого кренделя ещё как пахло…

Пока эти двое обменивались любезностями на высшем уровне, я, всё ещё хрипя, попытался подняться. Колени дрожали. Лёгкие жгло так, будто я надышался стекловатой, и с каждым судорожным вдохом я выплёвывал из себя остатки того звенящего космического вакуума.

Я вцепился непослушными пальцами в край прилавка, тяжело подтянулся, стараясь не отсвечивать, и скользнул взглядом по столешнице. Рядом с кассой лежал мой смартфон. Чёрный, погасший экран.

В его глянцевой поверхности тускло отразилось моё лицо. Бледное, перекошенное, с красными от лопнувших капилляров глазами. Но смотрел я не на глаза.

Шея выглядела куда интереснее.

Там, где минуту назад смыкались горячие сухие пальцы Гостя, остался чёткий, пугающе ровный отпечаток. След от слишком длинных, неправильных фаланг. И он выглядел не как синяк. Никакой синевы, красноты или лопнувших сосудов.

Это был седой ожог. Кожа на горле в форме пятерни истончилась, поблекла до цвета газетной бумаги и покрылась густой сеткой дряблых морщин. Будто кусок моей шеи за эти пару секунд постарел лет на десять-пятнадцать.

Меня пробил ледяной озноб. Трясущимися руками я нащупал собачку молнии на худи и резким движением застегнул воротник до самого подбородка, пряча эту некротическую печать от себя и от окружающих. Скроет ли это пятно от взора Директора по камерам — вопрос открытый, но штраф за нарушение формы одежды сейчас волновал меня меньше всего.

Клиент издал глухой смешок.

— Я издалека.

— Оно и видно. — Взгляд её скользнул вниз, к босым ступням на мокром бетоне. — Обувь дома оставил?

— Там, откуда я, обувь больше не нужна. А дом не нужен и подавно.

Зонт чуть качнулся. Пара капель прорвалась было к бахроме и испарилась с коротким свистом.

— Зашёл в чужой дом босиком, без подарка, и у хозяина голос отобрал. — Медовый тон не изменился, но золотые крапинки в глазах остановились. — Где тебя воспитывали, интересный мужчина?

— Меня не воспитывали. Зато хорошо переварили. — я не видел его лица, но был уверен, что он сейчас улыбнулся — Насчёт подарка не переживайте. Я сам подарок. Вы просто ещё не развернули.

Пауза между ними висела секунды три, но мне хватило, чтобы вспомнить про засовы и понять, что вернуть их на место я не успею.

Потом он сделал полшага в сторону, аккуратно, чтобы не задеть подол. Она не сдвинулась ни на сантиметр. Ему пришлось протискиваться между ней и косяком, и на секунду они оказались очень близко, зубы и шёлк.

— Я видел, как умирают миры старше твоего, — сказал он ей почти на ухо. — Духи́не перебьют запах гнили.

— А я танцевала на их пепле, милый, — промурлыкала она. — Пошел вон. Пока я не сделала из твоих позвонков вешалку для зонта.

Дальше он просто пошёл. По лужам, в темноту тупика, мимо гаражей. Красная морось стекала по нему, не впитываясь. Через десять шагов его не стало видно. Дождь сомкнулся за спиной, как занавеска.

Она проводила его взглядом, не поворачивая головы. Потом фиолетовые глаза вернулись ко мне, и в

Зрачки нашли мой пульс мгновенно и застучали в такт. Быстро. Слишком быстро для человека, который просто сидит на полу за прилавком.

Порог она не переступила. Дверь была нараспашку, зал был как на ладони, но она замерла ровно на линии, где кончалась улица и начинался мой линолеум.

Вместо этого она подняла руку в перчатке и помахала мне. Кокетливо, как машут знакомому через стекло.

— Здравствуй, продавец, — протёк сквозь платок голос. — Ты что-то охрип. Простыл?

— Сквозняк, — ответил я.

Держась за край прилавка, я полностью распрямился. Колени дрожали, горло горело, на ладонях остались две полосы от черенка. Но взгляд уже полностью прояснился.

Поправил бейджик. Убедился, что лезвие мультитула убрано, а сам мультитул лежит в кармане. Подобрал с полки укатившийся стаканчик и бросил в мусорку.

На Терминале зелёным моргнула строка:

[VIP-КЛИЕНТ У ВХОДА. РЕЖИМ ОБСЛУЖИВАНИЯ: СТАНДАРТНЫЙ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: НЕ СМОТРЕТЬ В ГЛАЗА ДОЛЬШЕ ТРЁХ СЕКУНД.]

Спасибо, я помню.

Выбираясь из-за прилавка, я на секунду задержался у банки. Толян смотрел в стенку, глаза закрыты, рот приоткрыт. Огурец огурцом.

— Молодец, — сказал я ему шёпотом. — Так и держи.

Укроп в рассоле чуть шевельнулся.

Котя из своего угла не вылез, но и выть перестал. Уже хорошо.

Дама на пороге терпеливо ждала, крутя в пальцах костяную ручку зонта. Дождь всё так же шипел и умирал, не долетая до неё.

Я выпрямился, набрал в горящее горло воздуха и включил самый ровный голос, на который был способен.

— Добрый вечер. Магазин работает. Что желаете?

Зонт качнулся, стряхивая пару шипящих красных капель. Фиолетовые глаза над шёлковым платком задорно прищурились.

— Какая феноменальная выдержка, — промурлыкала она. — Только что болтал ногами над пропастью, а уже готов пробивать товар… Ох, где мои манеры? В нашу прошлую встречу мы как-то упустили этот момент, милый. Обстановка была… нервной. Да и те великолепные сигареты, что ты мне любезно подарил, отвлекли меня. Я — Шамхат. Просто Шамхат.

Я машинально коснулся бейджика, одновременно нащупывая сквозь ткань холодный металл октябрятской звёздочки. Значок не грелся и вроде бы как даже не ржавел, что немного приободряло.

Шамхат. Звучало основательно. Как название сгоревшего тысячелетия назад ближневосточного царства или элитного парфюма, на ценнике которого нулей больше, чем у меня баллов за все сессии вместе взятые.

Ни фамилии, ни отчества — чистый монобрендовый минимализм. «Apple», «Gucci», «Шамхат». Для заполнения анкеты на скидочную карту идеальный формат. Главное, чтобы вместо подписи к ней не требовался акт приёма-передачи моей бессмертной души.

— Денис. Кассир, в прошлом грузчик и, как выяснилось, специалист по дыханию в вакууме.

Она тихо, по-грудному рассмеялась. Золотые рыбки в её глазах пустились в медленный, гипнотический хоровод.

— Приятно познакомиться официально, Денис-Специалист. У вас тут на редкость оживлённо для такой ненастной ночи. Твой предыдущий гость был совершенно лишён манер. Босой, бледный, бесцеремонный. Словно само воплощение увядания… Надеюсь, он у вас ничего не украл?

— Оставил щедрые чаевые… и моё горло в относительной целостности, — хрипло ответил я. — Для наших широт это твёрдая пятёрка в книге отзывов.

— Какой непритязательный сервис, — Шамхат чуть склонила голову, и ткань платья цвета тёмного вина перетекла вслед за движением. — А я бы хотела зайти внутрь, посмотреть ассортимент Нижнего ящика. И конечно, воспользоваться вашей услугой «Ночной приют», чтобы переждать эту отвратительную красную морось. Сестры составили мне длинный список. Говорят, у вас сегодня роскошные скидки? Пустишь даму потратить немного чужого времени и золота?

Внутренний жабо-бухгалтер уже радостно потирал лапки: пять тысяч на баланс за укрытие плюс гарантированный процент с огромного чека VIP-клиентки. Звучало как надёжный бизнес-план, способный компенсировать любые синяки на шее. Главное — не нарушить Правила и не сдохнуть прямо у входа.

— Разумеется. Добро пожаловать, Шамхат, — я сделал приглашающий жест в сторону порога. — Но есть нюанс. Перед тем как переступить порог, у нас небольшая проверка. Буквально сегодня обновился регламент.

Она повела изящным плечиком, обтянутым шелком.

— Регламенты… — вздохнула она с наигранной томностью. — Обычно я их игнорирую, но порой они придают хаосу такую пикантность. Что от меня требуется, милый кассир? Пропеть гимн Иштар? Сдать в залог любимую тень?

— Всё гораздо прозаичнее. Исключительно базовая санитария. Нужно тщательно вытереть обувь о коврик.

…Обувь она вытирала о коврик долго и вдумчиво, будто исполняла ритуал, а не избавлялась от грязи.

Правая туфля, потом левая. Коврик под ней жалобно пискнул. Я стоял, вцепившись в прилавок, и считал, как считают капли в капельнице.

Один. Два.

Она отступила на полшага, и я выдохнул. Не три. Слава богу, не три.

Резина под её каблуками на пару секунд поменялась. Вместо серого рифлёного коврика на пороге лежал ковёр, тонкий и старый, с узором, в который хотелось уставиться и уже не отрываться. Потом узор мигнул и ушёл обратно в резину.

Может, у меня после удушья с головой что-то, а может, деньги правда меняют реальность, если их достаточно.

Зонт она сложила одним движением, и красные капли с него посыпались на бетон уже на улице, ни одна не залетела внутрь.

Потом ей пришлось сильно пригнуться. Дверь у нас стандартная, а вот дамочка… эксклюзивная. И когда она пригнулась, то естественным образом показала то, от чего весьма непросто отвести глаза…

Я смотрел в монитор. Изо всех сил смотрел в монитор, в зелёные буквы, но всё равно боковым зрением зацепил то, чего не надо было.

В её декольте между двумя внушительным холмами… как бы это сказать… не проглядывалось дно. Там, где у людей кожа и рёбра, у неё уходила вглубь темнота, и в темноте что-то мерцало, далёкое, как звёзды над трассой или отблески костра за километр.

Я моргнул и уткнулся в клавиатуру.

— Мальчик мой, — протёк сквозь платок медовый голос. — Как ты побледнел. Тебе совершенно не идёт этот цвет, ты в нём похож на позавчерашнюю сметану.

Каблуки простучали по линолеуму. Пахнуло сандалом, инжиром и тем самым терпким запахом, которым пахло от тех десяти тысяч баксов…

Духи «Старая Кровь», которые по словам Леры любят аристократы Изнанки.

— Надеюсь, я не прервала вашу… инвентаризацию? — перстни на перчатке блеснули, камень в каждом был размером с перепелиное яйцо. — У вас, кажется, Чёрная Пятница? Я пришла потратить немного денег. И, возможно, чужого времени.

Горло у меня решило, что сейчас самый момент. Я согнулся, кашлянул в бумажную салфетку. На белой бумажной поверхности растеклось несколько красных пятен.

Салфетка отправилась в мусорку, а я поправил бейджик и машинально одернул воротник повыше. Кожа на шее горела так, словно к ней приложили утюг, а

— Да-да, сегодня скидка пятьдесят процентов на весь ассортимент. Пакет нужен?

Смех у неё оказался низкий, грудной, и от него тихо зазвенели бутылки на полке с пивом.

— Ох, котёнок. Тебя только что чуть не вывернули из шкурки, а ты про пакет. За это я тебя и застолбила.

Слово «застолбила» мне не понравилось, но выяснять я не стал. Кассир не выясняет, кассир пробивает.

— Дождь сегодня совершенно неприличный, — продолжила она, разворачиваясь к залу. — А мой список, мальчик… Довольно длинный.

— Присаживайтесь, вот стул, кофе сейчас… — я кивнул, поворачиваясь к кофейному аппарату.

Она посмотрела на пластиковый стул. Взгляд был такой, каким смотрят на дохлого голубя в тарелке.

— Милый, нет.

— Он выдержит, честно. Он и не таких…

— Дело не в моём весе, я вешу как перышко. — Фиолетовые глаза сузились, и последняя фраза застряла в моём горле. — Дело в том, что на этом пластике только что сидел тот, кто питается пеплом мёртвых солнц. У меня от таких вибраций пойдёт сыпь по бёдрам, а мои бёдра застрахованы дороже этого района. Сообрази что-нибудь для дамы.

Мозг кладовщика включился раньше, чем мозг успел испугаться.

На складе, у самой сетки подъёмника, стояли два деревянных ящика из-под коньяка. Крепкие, с латунными уголками. Я притащил их в зал за один заход, поставил друг на друга и проверил ногой на шаткость.

Сверху нужно было что-то положить. Единственное новое и мягкое, что нашлось под прилавком, лежало в заводском пакете: флисовая толстовка с логотипом, мерч Магазина, присланный Директором к зимним сменам. Для меня, между прочим.

Жаба внутри взвыла, но я разорвал пакет и расстелил флис на ящике.

Она села. Медленно, расправляя складки, как садятся на трон, а не на тару из-под спиртного. Юбка накрыла ящики целиком и, кажется, ещё чуть-чуть пола вокруг.

— Какая прелесть, — сказала она, оглаживая перчаткой флис. — Жертвоприношение комфортом. Ты умеешь ухаживать, мальчик. Редкое качество в вашем веке.

— Это входит в услугу, — соврал я и пошёл за кофе.

Обычный эспрессо ей нельзя, это я чуял спинным мозгом. Обычным её только оскорбишь, а оскорблённая женщина с бездонным декольте мне на смене не нужна.

Двойной из автомата, стаканчик, крышка. Потом я нагнулся к Нижнему ящику, набрал код и в синеватом свете нашёл пузырёк. Этикетка гласила: «Сироп из слёз нераскаявшихся. Дозировать каплями. Не для сладкоежек».

Одна капля упала в чёрную гладь и не растворилась, а ушла на дно тонкой ниткой, как чернила в стакан.

Стаканчик она приняла двумя пальцами, отогнула край платка ровно настолько, чтобы пронести к нему край, и сделала глоток. Что там под платком, я не увидел. Не смотрел, честно.

По картону от её пальцев побежала золотая вязь. Тонкая, витая, будто кто-то невидимый чеканил узор прямо по стаканчику. За пару секунд дешёвый картон превратился во что-то, что нельзя продавать за пятьдесят рублей.

Я отвёл взгляд. За эту ночь я уже насмотрелся на странности, лимит был исчерпан.

— Горько, — оценила она. — Правильная горечь. Ты добавил чужое сожаление, мальчик. Хороший вкус.

— Одна капля. По инструкции.

— Инструкция. — Она произнесла это слово с нежностью. — Как я скучала по мужчинам, которые читают инструкции.

Пока она пила, я пошёл проверять личный состав.

Котя сидел уже у своей коробки и вылизывал лапу. Вылизывал так старательно, будто в этой лапе была вся суть бытия. На меня он поднял глаза, посмотрел с лёгким укором, мол, где сосиски, начальник, и вернулся к лапе.

Замечательная психика у моего зама. Позавидовать можно.

Банка на стеллаже стояла тихо. Я развернул её лицом к себе и постучал ногтем по стеклу.

— Толян. Живой?

Рассол колыхнулся. Глаза открылись не сразу, с трудом, как у человека, которого разбудили посреди второй бутылки.

— Денчик… — Голос булькнул глухо, без обычной бодрости. — Чё было? Я моргнул, а тут ты, и рожа такая, будто тебя за жабры… Ты кофе пил? Морда красная.

— Ты чего вырубился? Ты же обычно всем подряд кадык обещаешь вырвать. А тут молчал как рыба.

Толик задумался. Брови сдвинулись, укроп проплыл мимо носа, и он даже не попытался его цапнуть.

— Не знаю, братуха. — Он сказал это почти без бравады, и это меня насторожило больше всего. — Как будто кто-то внутри свет выключил. Знаешь, как в подъезде выключатель хлопнет, и ты стоишь в темноте и не помнишь, куда шёл. Вот так. А потом обратно включили.

Хм… так он что, не притворялся? Его реально вырубило?

— И всё?

— И всё. — Он поморгал. — Только холодно было. Хотя мне тут вообще не бывает холодно, рассол же.

Я вернул банку на место. Лицом в зал, на этот раз. Пусть смотрит, вдруг что заметит раньше меня.

С улицы донёсся звук.

Не шаги, а скрип и дребезг, ритмичный, как у тележки в супермаркете, у которой одно колесо живёт своей жизнью. Я подошёл к двери и выглянул под козырёк.

По Веретейскому тупику, сквозь красную морось, катилась складская рохля. Обычная такая, синяя, с ржавыми вилами, каких на любом складе штук пять. Толкал её человек в ливрее.

Ливрея была тёмно-зелёная, с золотым галуном и двумя рядами пуговиц, безупречная, из какого-то века, где ещё носили такое всерьёз. Только вся мокрая, и капли на ней не впитывались, а лежали поверх сукна, круглые и красные, как бисер.

Лицо у него отсутствовало. То есть черты были на месте, нос, губы, брови, но всё это ничего не выражало, а глаза походили на стеклянные шарики, какие вставляют плюшевым зайцам.

Рук у него не было. Точнее, не было кистей. Предплечья, обтянутые манжетами, уходили в ржавое железо ручек рохли гладко, без шва и края, где плоть кончается и начинается металл. Просто рука становилась тележкой, и всё.

Он докатил рохлю до самого порога, упёрся вилами в бетон и замер. Стеклянные глаза смотрели куда-то сквозь стену.

— Это со мной, — сказала она из зала, не оборачиваясь. — Не пугайся, мальчик, он не заходит. Ему не положено. И не разговаривает. Ну ты понял, тоже не положено.

— Он… кем работает?

— Тем, чем стал. — Перчатка изящно махнула в его сторону. — Когда-то он очень хотел носить за мной покупки. Я исполнила желание.

Она отставила золотой стаканчик на край ящика и достала из складок платья свиток. Тонкий, как папиросная бумага, желтоватый, он разворачивался и разворачивался, пока конец не лёг ей на колени.

— Список, — сказала она. — Мой и моих сестёр. Нас семь, и каждая добавила от себя. Некоторые сёстры не очень… конкретны. Надо будет проявить смекалку.

А потом я на них посмотрел, и клинья сами полезли в мозг, перестраиваясь в слова. Не глазами читал, а чем-то за глазами, и это что-то заскрипело от нагрузки.

Из носа потекло. Чуть-чуть, тёплой ниткой на верхнюю губу. Я вытер тыльной стороной ладони. Кассирские издержки, бывает.

Список был дикий.

«Что-то, что хрустит, как кости врагов под колесницей».

«Запах утра, в которое не хочется просыпаться».

«Мерзкая сладость, скрывающая яд».

«Ну не знаю… Такого вот хочу и вот такого, ну ты понял. И чтобы с запахом клубнички. Подбери на своё усмотрение, у меня нет времени».

«Соль из-под порога. Восемь мер».

«Серебряные иглы. Много».

Глава 19

ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА НАБИРАЕТ ОБОРОТЫ

На иглах я споткнулся. Перед глазами встала колба в клубе «Полночь», ледяное сердце, иголки в нём, натянутые нитки. Зачем семи сёстрам иглы? Что они собираются шить?

Спрашивать я не стал. Кассир, а не следователь. Списочек такой, будто клиентки беременны и под жестким действием гормонов и сами не знают, чего хотят. Странно, что солёных огурчиков не заказали. Но похрен.

Сейчас что-нибудь сообразим.

— Работаем, — сказал я вслух, в основном себе.

«Хрустит, как кости под колесницей» ушло в чек сухариками «Холодец и хрен» из Нижнего ящика. «Запах утра, в которое не хочется просыпаться» закрыл блок самых дешёвых сигарет с полки у пола, тех, что пахнут пепельницей ещё до вскрытия. Под «Мерзкую сладость, скрывающую яд» отлично подошли эклеры с истёкшим сроком, которые я вторую неделю боялся списывать. Потому что они, кажется, смотрели на меня из холодильника.

Клубничку я решил трактовать как жвачку, ароматизатор для машины и мыло в цветной обёртке. На своё усмотрение так на своё усмотрение.

И это был далеко не весь список. Список личных пожеланий закончился, далее пошли покупки мелким шрифтом.

Соль, табак, спирт-абсолют, «Полночь Вавилона» три блока, уголь для розжига с пометкой «не горит, но греет». Нижний ящик пустел на глазах. Пару раз пришлось его выгребать до дна и бежать на склад.

И вот на складе я остановился.

Двадцать один шаг. Я мерил это помещение, как и зал, от двери до сетки подъёмника, двадцать один. Потом стало двадцать три. Теперь шагов было аж тридцать и никакого спора.

Просто дальше, за поддонами, в темноте стояли новые стеллажи. Три ряда, которых там отродясь не было, и на них коробки с чужой маркировкой, и от них тянуло тиной и холодом сильнее, чем от шахты.

Магазин расширился под Чёрную Пятницу, как расширяется желудок перед праздничным столом.

Я взял с ближайшего стеллажа коробку с иглами, серебряными, в вощёной бумаге, и ушёл, не оглядываясь на новые ряды. Разберусь при инвентарке. Или не разберусь.

Грузил я в телегу через порог, не выходя за открытую дверь. Швейцар не шевелился, только стеклянные глаза чуть поблёскивали от огней вывески. Коробки ложились ровно, я их ещё и стянул стрейч-плёнкой из хламовника, чтобы не рассыпались по дороге.

Пока я бегал, в зале началось своё представление.

Шамхат встала со своего трона из ящиков и подошла к стеллажу. К банке.

— Что это у тебя? — спросила она через плечо, когда я вынырнул из склада с очередной коробкой.

— Декор с функцией голосового помощника, — ответил я, не сбавляя шага.

— Э! — булькнуло из банки. — Сам ты декор. Слышь, красавица, ты чё такая высокая? Тебя в хрущёвку не пустят, потолок пробьёшь.

Она наклонилась к банке. Зрачки нашли Толика, поискали пульс и, как и в случае с гостем, не нашли, но тут не расстроились, а заинтересовались.

— Оно разговаривает.

— Не только. Ещё и пить просит.

— Я не оно, я Толик. — Лицо в рассоле прижалось к стеклу, расплющив нос. — А ты чё в платке? Стесняешься? Не надо стесняться, если там зубы, то мне зубастые женщины нравятся, у меня у самого вон, видала?

Он показал зубы. Острые, как у пираньи. Шамхат смотрела на них с тем же выражением, с каким я смотрел на её декольте: смесь ужаса и профессионального любопытства.

— Прелесть, — сказала она наконец. — Говорящая закуска. Мальчик, он твой?

— Он на балансе. Списать не могу, продать не могу, только хранить.

— Я не закуска! — возмутился Толик, и банка звякнула по полке. — Я, между прочим, тебе тут комплименты делаю, а ты… Слышь, а у тебя подруги есть? Такие же высокие? Мне бы подруга не помешала.

— Шесть сестёр, — сказала Шамхат. — Все высокие.

— Заметано.

Она выпрямилась и вернулась к ящикам, но, пока шла, я слышал под платком что-то, похожее на смех.

Последняя коробка легла в телегу. Я вернулся за прилавок и пробил итог.

На Терминале сумма вылезла такая, что я пересчитал разряды дважды. Пятнадцать процентов от неё превращались в… в даже страшно говорить во что.

— Картой, — сказала она и протянула мне не карту, а пластину.

Чёрная, тяжёлая, как кафельная плитка, но гладкая, будто отполированное стекло. Обсидиан. По нему бежали золотые жилки, тонкие, как трещинки, и складывались в цифры, которые я не успевал прочесть, они уже перестраивались в другие.

Я приложил её к терминалу, к обычному пластиковому терминалу для банковских карт, который стоит у нас для бабулек с пенсией.

Пищать он не стал. Вместо привычного «пи-и-ип» изнутри пошёл низкий металлический звук, протяжный, вибрирующий, и я не сразу понял, на что он похож. Потом понял.

Терминал мурлыкал. Как кот на батарее, только из железа, и с таким явным, почти неприличным удовольствием, что я убрал руку с корпуса.

Чек полез из щели медленно. Бумага была наша, кассовая, серая, но буквы на ней выдавились золотым тиснением, как на дорогом меню.

Шамхат взяла чек двумя пальцами, встала, дошла до порога и положила его поверх коробок. Швейцар ожил без единого звука. Развернул тележку, металл скрипнул по бетону, и он покатил её в красный дождь, той же ровной поступью, с каким пришёл. Через десять метров его не стало видно.

— Он донесёт, — сказала она. — Всегда доносит. Это единственное, что у него осталось.

Она села обратно на ящики и расправила юбку.

— А я, пожалуй, прогощу до утра, мальчик. Хочу посмотреть, как ты работаешь. Знаешь, мужчина, у которого при виде меня в голове одни налоги… Такое надо изучать.

— Смотрите, — сказал я. — Только от прилавка не отвлекайте, у меня выработка.

Она рассмеялась снова, и бутылки снова зазвенели.

А потом я услышал шум.

Не дребезг тележки и не дождь. Что-то

Я подошёл к окошку и… охренел.

Дождь лил стеной, красный и бесшумный. А под козырьком, в дёргающемся свете вывески, где буква «О» мигала, как обычно, стояла очередь.

Ровная. Спокойная. Так стоят в супермаркете за хлебом, когда касса одна, а времени много.

Первым стоял кто-то в водолазном костюме, старинном, с медным шлемом, и из-под шлема на бетон текла чёрная вода. За ним человек, очень высокий, у которого вместо головы на плечах торчала птичья клетка, пустая, с открытой дверцей. Дальше три фигуры в дождевиках, лиц под капюшонами не было, только темнота. За ними женщина из битого стекла: каждый осколок отражал вывеску, и когда она чуть двигалась, вся переливалась, как разбитая витрина.

Человек десять. Я посчитал, у меня хорошо с этим.

Из темноты тупика выходили ещё. Из-за гаражей, со стороны сквера, от трамвайных путей. Пятнадцать. Двадцать. Они не бежали и не толкались, просто стекались к вывеске и пристраивались в хвост, будто всю жизнь только это и делали.

Тридцать.

Я посмотрел на дедовские часы. Стрелки показывали половину третьего, и тикали они, как обычно, ровно, вопреки всему, что творилось снаружи.

До конца смены ещё до хрена времени.

Терминал за спиной вспыхнул. Не зелёным, а красным, во весь экран, и буквы на нём были крупнее, чем я когда-либо видел.

[ЧЁРНАЯ ПЯТНИЦА НАБИРАЕТ ОБОРОТЫ. ЗАЩИТНЫЕ ПРОТОКОЛЫ СНЯТЫ. ОБСЛУЖИТЕ ОЧЕРЕДЬ.]

— А до этого что было? — спросил я у экрана, потому что спросить больше было некого. — Разминка?

Экран не ответил. За спиной Шамхат с интересом отпила из золотого стаканчика.

Первый в очереди, тот, что в водолазном шлеме, поднял руку и постучал по бронестеклу. Тихо, вежливо, три раза.

Из тупика шли ещё.

Первым до окошка добрался водолаз, но обслужить его я не успел.

За его спиной звякнуло, будто кто-то уронил поднос с рюмками, и женщина из битого стекла подалась вперёд всем своим переливающимся телом.

— Вы наступили на моё отражение, — сказала она гулким голосом, каким говорят через пустой бокал.

Водолаз развернулся, и из-под медного шлема на бетон хлынула свежая порция чёрной воды. Он посмотрел вниз. Под его ботинком, в луже, действительно лежал кусок её отражения, и по нему расползалась трещина.

— Я за ним не следил, — прогудел шлем. — Оно само туда легло.

— Оно лежит там, где падает свет! Это мой свет!

— Свет с вывески. Свет казённый.

Очередь качнулась и заинтересованно притихла, как это бывает в любой очереди, когда драка ещё не началась, но уже пахнет.

Я вздохнул, наклонился к решётке и включил голос регистраторши из поликлиники, той самой, у которой талонов нет и не будет.

— Уважаемые клиенты. Сохраняем социальную дистанцию полтора метра, друг на друга не наступаем, отражения из луж убираем и держим при себе. Товара в Нижнем ящике на всех хватит, скидка пятьдесят процентов действует до конца смены. Кто следующий устроит скандал, пойдёт в конец очереди.

Стеклянная женщина повернула ко мне лицо, и в каждом осколке мигнула вывеска.

— А если я в конце уже стою?

— Значит, пойдёте за конец. Там вон гаражи, на них тоже можно стоять.

Она подумала, звякнула и отступила на шаг. Водолаз аккуратно поднял ботинок, и кусок отражения тут же уехал по воде обратно к хозяйке.

Инцидент исчерпан. Записываю себе в актив.

— Слушаю вас, — сказал я водолазу.

— Соль с пеплом. Две меры.

Он положил в лоток что-то, что я сначала принял за ракушки, а потом понял, что это монеты, просто на них что-то эдакое наросло. Терминал принял их без звука, а через секунду глухо заурчал, будто кот, которому под стол уронили курицу. Баланс дёрнулся вверх.

— И приют, — добавил шлем. — По регламенту.

Слово «регламент» из медной башки прозвучало так, словно он его специально выучил, чтобы мне приятно было.

Я взял ручку-мультитул, крутнул её в пальцах и начал проверку.

Коврик. Водолаз шаркнул ластой один раз, налил на резину литр черноты и замер. Один. Не три, не четыре. Хорошо.

— Шлем снимать не надо, — сказал я, — но забрало откройте. Лоб покажите.

Створка на шлеме заскрипела и поехала вверх. Внутри стояла неподвижная вода, а в воде висело лицо утопленника, белое и спокойное, как у человека, который уже давно не спорит с обстоятельствами.

Никаких шишек на голове. Третьего глаза тоже не наблюдалось, только два обычных, мутных, как у варёной рыбы.

— Проходите. Порог не задевать. За прилавок не заходить. Направо стеллаж с лапшой, на лапшу не капать.

Я открыл дверь, лязгнув засовами. Он прошёл мимо меня, оставляя мокрую дорожку. Увидел Шамхат на ящиках и остановился так резко, что вода в шлеме, судя по звуку, плеснула ему в лицо.

А потом медленно, со скрежетом, водолаз подошел к ней и опустился на одно колено.

Шамхат даже не привстала. Она протянула ему руку в перчатке, лениво, будто передавала пульт от телевизора, и медный шлем ткнулся в шёлк тем местом, где у людей губы. Раздался булькающий звук поцелуя, от которого у меня свело челюсть.

Она наклонилась к самому забралу и что-то зашептала. Я услышал, потому что за прилавком очень хорошая акустика, а слух у меня тренированный на «извините, вы мне неправильно сдачу дали».

— Передай Тому, Кто на Глубине, я молчу про девятьсот четвёртый, как и обещала. Но долг за Кронштадт всё ещё висит. Пусть не делает вид, что не помнит.

Шлем качнулся. Из руки в перчатке водолаза выпала монета, ржавая, и покатилась к её сапогу. На монете был профиль, но чей, я бы не сказал даже под пыткой: то ли человек в короне, то ли нечто с щупальцами вместо волос.

Шамхат монету не подняла, просто подвинула сапогом ближе к себе. Водолаз поклонился ещё раз и пошёл в дальний угол, к холодильнику с пивом, где и застыл, стекая на кафель.

[НОЧНОЙ ПРИЮТ: +5000 ₽. БОНУС ЗА СЛОЖНОСТЬ ГОСТЯ: +3200 ₽.]

Ого… а раньше статистика только в конце смены вылезала. Шеф апдейт что ли прям в середине смены выкатил? Или такое счастье мне только на Черную Пятницу?

— Три двести за то, что он мокрый, — сказал я экрану. — А если бы ещё и в соли был, дали бы пять?

Экран не ответил. Шамхат отпила из золотого стаканчика и посмотрела на меня поверх платка так, будто я сказал что-то очаровательно детское.

Из банки за спиной глухо булькнуло:

— Денчик, это чё

— Толик, лицом в стену.

— Я и так в стену! У меня тут круговой обзор, я ж на укропе плаваю!

Следующим к окошку подошёл человек с клеткой вместо головы.

Клетка пустовала, дверца болталась на одной петле, но он держался с достоинством, как швейцар в дорогом ресторане. Когда он наклонился к решётке, я услышал внутри клетки тихий шорох, будто там что-то невидимое ползало по прутьям и никак не могло устроиться.

— Пшено, — сказал он. Голос шёл откуда-то из груди. — Пакет.

Пшена у нас нет, но есть «Геркулес» и рис. Я озвучил. Он согласился на рис, и лоток вернулся ко мне с тремя пуговицами от старой шинели.

Терминал покашлял, будто подавился, и принял.

Клетка получила рис, поблагодарила и отошла, но не ушла. Постояла у края навеса и вдруг развернулась к хвосту очереди, где стоял мужичок, которого я ещё не разглядел.

Дачник?

Я определил его так с первого взгляда: борода лопатой, красная клетчатая рубаха, джинсы на подтяжках и соломенная шляпа, которая шевелилась сама по себе, будто солома под ней проверяла, кто рядом. Один глаз голубой, второй тёмный, как чернозём. Руки по локоть в земле, и не в переносном смысле.

Клетка подошла к нему. Дачник поднял голову, оценил пустые прутья и покачал головой, как врач, которому показали старый рентген.

Он сунул руку в карман, вытащил горсть земли и сыпнул её прямо в клетку, через открытую дверцу.

Земля не упала. Она повисла внутри, а через секунду из неё полез вьюнок. Чёрный, в шипах, с мелкими листьями. Он оплёл прутья за пару вздохов, скрутил дверцу и намертво закрыл её, будто её никогда и не открывали.

Человек-клетка поклонился, и в этом поклоне что-то скрипнуло, как ржавые петли.

Дачник хлопнул его по плечу и заговорил громко, по-соседски, так что мне через бронестекло было слышно каждое слово.

— До Праздника Урожая продержится. А если ОНО снова попытается вылупиться, знаешь, где меня искать. Только такса вырастет, ты уж не обижайся. Почва нынче дорогая.

Клетка кивнула. Вьюнок внутри пошевелился, как если бы ему было тесно, и затих.

Я поймал себя на том, что мысленно записываю: «Праздник Урожая». Дата неизвестна. Проверить по календарю… Нет, стоп, календари сегодня не продаём. И не спрашиваем.

Пока дачник шёл к окошку, очередь пошла дальше, и я работал, как автомат по выдаче кофе: взял, пробил, отдал, следующий.

Три фигуры в дождевиках подошли вместе, но покупали по очереди, и от этого я испытал нечто вроде профессиональной благодарности. Первый капюшон попросил спички «без огня». Второй хотел батарейки, любые, лишь бы «уже потухшие». Третий молча положил в лоток три обычных пятитысячные, и я чуть не прослезился.

Именно в этот момент, пока я отсчитывал сдачу третьему, первые два капюшона за спиной у своего товарища занялись своими делами.

Один достал из-под дождевика стеклянную колбу. Запаянную, длиной с ладонь. Внутри, как золотая рыбка, бился солнечный луч. Настоящий, жёлтый, дневной. Он тыкался в стекло и никак не мог понять, почему снаружи ночь.

Второй капюшон протянул навстречу ключ. Ржавый, с тяжёлой головкой, старого образца. С ключа капала кровь, и капала свежо, будто его только что вытащили из чьей-то раны.

Обмен занял секунду. Колба ушла под один дождевик, ключ под другой.

— Наконец-то, — сказал тот, кто получил ключ, и голос у него дрогнул от чего-то похожего на радость. — Дверь на станции «Мясницкая» будет открыта.

Я держал в руке сдачу и не мог её положить в лоток.

Станции «Мясницкая» в московском метро не существует. Я знаю схему наизусть, потому что развозил по ней посылки полтора года, а «Мясницкая» есть только как улица. Если под этой улицей и есть какая-то станция, то её на схему не вносили или вычеркнули задолго до моего рождения.

Дождевики уже уходили, растворяясь в синеве.

Сотня всё-таки легла в лоток. Третий капюшон её забрал, кивнул и ушёл за остальными. Про станцию я решил не думать до утра, а лучше и вообще никогда.

— Здорово, кассир! — сказал дачник в решётку и улыбнулся так, что в бороде что-то посыпалось. Земля, кажется. Хотя не факт.

— Здравствуйте. Слушаю.

— Мне бы семян. Огурчики, если есть. Удобрение какое-нито, мне неважно, я его сам доработаю. И пару свежих глазных яблок для рассады, пожалуйста.

Он сказал это так же ровно, как про огурчики. Без паузы, без подмигивания. Как человек, который просит «и хлеба ещё, чёрного».

Я не дёрнулся. Внутри у меня давно живёт отдельный сотрудник, который отвечает на любые запросы в одном режиме, и этот сотрудник взял трубку раньше меня.

— Глазные яблоки по акции закончились, — сказал я. — Остались консервированные уши в Нижнем ящике, банка ноль-три, вчерашнее поступление. Брать будете?

Дачник огорчился по-настоящему. Плечи опустились, солома на шляпе сникла.

— Эх, — сказал он. — Ну давайте уши. Хотя они слышат плохо, сколько их в землю ни закапывай. С глазами-то урожай присматривать куда легче, сам понимаешь.

— Понимаю, — сказал я, потому что не понимать было опаснее.

Присел, набрал код на замке, нырнул в синеватую подсветку Нижнего ящика. Банка с ушами стояла в дальнем углу, рядом с солью. Этикетки на ней не было, зато крышка была закатана по-домашнему, как у бабушкиных огурцов. Я взял её так, чтобы не смотреть, что внутри, поставил в лоток вместе с семенами и пакетом суперфосфата, который у нас держат для бабок с балконными помидорами.

Грядку я не представлял. Я вообще ничего не представлял. У меня в голове был только чек и итого.

Дачник расплатился горстью монет, слипшихся комом, в земле и корешках. Комок пришлось разламывать пальцами. Терминал всосал их и заурчал так довольно, что монитор чуть потеплел, а потом коротко кашлянул, и из вентиляционной решётки сзади вылетело облачко пыли.

— Спасибо, кассир, — сказал дачник. — Хороший ты парень. Если надумаешь чего сдать для огорода, я тут рядом, за гаражами. Не сомневайся, всё на пользу пойдёт.

— Я подумаю, — соврал я.

Он ушёл, и солома на его шляпе ещё долго торчала над туманом, как перископ.

А туман действительно густел. Красный дождь почти сошёл на нет, и вместо него с трамвайных путей ползла синяя мгла, плотная, как кисель. Небо над гаражами не то чтобы светлело, но синело каким-то новым оттенком, будто кто-то подсветил его снизу.

Очередь в этом тумане уже не проглядывалась. Я видел человек… клиентов шесть-семь у самого козырька, а дальше только силуэты.

Стеклянная женщина подошла к окошку, когда я перекладывал сигареты

— Приют, — сказала она сразу. — Если у вас по правилам зеркало, то зеркало не показывайте, я всё равно во все стороны отражаюсь.

— Зеркало, это если только в туалет.

— Мне он понадобится. Пожалуйста, проверьте тогда сразу, — тихо прозвенела она. — Если по-другому никак.

— Хорошо, — сказал я и достал зеркало.

Она отразилась. Во всём зеркале, целиком, как витрина в витрине. Даже слишком хорошо: отражение чуть-чуть мерцало, будто изображение шло по спутнику.

Коврик: два раза вытерла каждую. Лоб: гладкий, стеклянный, с трещиной наискось, но без шишек. Третий глаз отсутствует. Я впустил её.

Она вошла, звеня, и застыла перед Шамхат, как и водолаз. Поклон у неё вышел изящнее: она согнулась плавной волной, и весь торговый зал на секунду отразился в её спине, включая меня, кассу и банку Толика.

Шамхат протянула перчатку. Стекло коснулось шёлка со звуком, с каким ложка задевает бокал.

— Ты стала крупнее с нашей последней встречи, — сказала Шамхат.

— В Праге разбили большое зеркало в опере, — прошелестела стеклянная. — Много осколков. Я взяла себе.

— Ты всегда берёшь чужое.

— Я беру то, что бросили. И буду брать до тех пор, пока меня не смогут вместить все зеркала мира.

Шамхат рассмеялась под платком, и я почувствовал, как у меня на секунду поплыл счёт в голове.

Стеклянная женщина отошла к стеллажу с чипсами и остановилась там, отражая пачки.

[НОЧНОЙ ПРИЮТ: +5000 ₽. БОНУС ЗА СЛОЖНОСТЬ ГОСТЯ: +2700 ₽.]

Меньше, чем за водолаза. Значит, стекло у нас дешевле воды. Запомним.

Ещё двоих я впустил в течение следующих двадцати минут: человека в пальто, у которого вместо лица был очень аккуратный овал тумана, и старуху с лицом обычным, но с руками, которые сгибались в трёх местах.

Оба прошли чек-лист и страстно облобызали перчатку Шамхат, словно присягали на верность дону Корлеоне. Старуха при этом пробормотала что-то про «долг Сестёр перед моим родом», а Шамхат ответила так тихо, что даже я не разобрал, только увидел, как старуха выпрямилась и отошла быстрее, чем подходила.

Короче, не мое это дело. Надо работать спокойно.

Но в какой-то момент я поймал себя на том, что не помню, кто сейчас был перед Шамхат.

Вот стоял кто-то. Вот пил эспрессо. Точно пил, я помнил звук, с каким кипяток уходит в горло. А кто это был, какое у него было лицо, что он мне сказал перед уходом, всё это вырезали из головы ровно, как страницу из тетради. Остался только край, и на краю зудело.

Опять какой-то когнитивный приколист явился с эффектом амнезии. Ну слава богу и свалил тоже быстро. Ладно, главное деньги. Терминал обещал.

Хотя Терминал много чего обещал.

За спиной у меня разворачивалась своя жизнь.

Водолаз стоял в углу, и Толик в банке наконец-то развернул к нему рассол.

— Братуха, — булькнул он с уважением. — Ты чё, реально с глубины? Вот я на карьере под Люберцами нырял по пьяни, так там метров шесть. А у тебя сколько?

Шлем повернулся. Внутри что-то шевельнулось.

— Не считают, — прогудел водолаз.

— В смысле не считают? Глубину не считают?

— Там уже не сосчитать.

Толик уважительно замолк секунд на пять, что для него рекорд.

— Чётко, — сказал он наконец. — А бухаешь?

Стеклянная женщина тем временем разговаривала со старухой, и разговор у них был исключительно про скидки.

— В прошлую пятницу, — звенела стеклянная, — половину брали памятью. Сейчас всё в рублях, представляете? Кто это придумал?

— Директор, — коротко сказала старуха и покосилась на меня.

— Хоть бы одну позицию вернули. За мою память я бы всю полку с «Дошираком» выкупила.

— У тебя памяти на полку не наберётся. Ты же осколки.

— В каждом осколке своя.

Шамхат слушала их, как слушают радио в такси, вполуха. Потом поманила меня пальцем.

Я подошёл к краю прилавка, не выходя за него.

— Твой Директор, — сказала она, — не боится собирать столько гостей в одном месте?

— А что, надо?

— Не знаю. Я бы боялась.

— Вы же тут сидите.

— Я, котёнок, единственная в этом зале, кому бояться не нужно. — Она отпила из стаканчика. — Кроме, может быть, тебя. Но ты пока не знаешь, почему.

Я решил, что это из тех фраз, которые красиво звучат и ничего не стоят, и вернулся к окошку.

А там кое-что изменилось.

Очередь расступилась. Не сдвинулась, а расступилась, как трава перед тем, кто идёт через поле. Фигуры в тумане отходили в стороны, кто-то даже отошел за угол гаража.

В образовавшемся коридоре к Магазину шла… Девочка.

Лет девять. Зелёное платье в жёлтый горошек, тонкие руки, светлые волосы, свалявшиеся на затылке в бурую корку. В обнимку она держала плюшевого мишку, зашитого столько раз, что на нём швов было больше, чем ткани.

Вместо глаз у неё были пуговицы. Разного цвета и размера.

Она подошла к окошку, встала на цыпочки и улыбнулась.

Зубы у неё были из металла, треугольные, ровные, как на ленточной пиле.

Золотой Чек

От Автора:

Ну что, господа инвесторы и выжившие покупатели! Второй том официально закрыт, инвентаризация проведена (почти без человеческих жертв), а Магазин успешно расширил свою площадь, не спрашивая нашего мнения.

Вы продолжаете инвестировать в «Продукты 24» с таким упорством, будто мы тут раздаем бессмертие (а мы всего лишь продаем квас, от которого светится… ладно, проехали). Внутренний жабо-бухгалтер Дениса рыдает от счастья, обнимая кассовый аппарат!

Печатаем Чек за Вторую Смену! Кто не спрятался — я не виноват.

Кому Чек не нужен, сразу залетайте на 3 том, он уже доступен.

Читать 3 ТОМ: https://author.today/reader/651291

≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: СМЕНА ЗАКРЫТА]

[ПРОТОКОЛ: ПЕЧАТЬ ФИСКАЛЬНОГО ОТЧЕТА УРОВНЯ 2]

[СТАТУС ТОЧКИ: КАССИР ЖИВ (ПРЕДВАРИТЕЛЬНО)]

Денис: Фух… Снимаю жилетку, выдыхаю. Господа, если бы не ваши донаты, я бы уже давно расплачивался с ВИПами годами памяти или отмывал щупальца за минималку. Ваша поддержка — это мой личный запас Психоустойчивости! Вскрываем кассу и приветствуем новых членов Теневого Совета Директоров!

ДЕРЖАТЕЛИ ЗОЛОТОЙ ФРАНШИЗЫ (Теневой Совет Директоров)

Денис:Ребят, про имена из списка ниже лучше лишний раз не распространяться, сами понимаете… Закрытая информация из самых глубоких недр нашего Терминала. Люди, чей уровень доступа к Изнанке выше, чем у меня. Те, кто открывает стальные рольставни с ноги, и даже Многозубая вежливо уступает им очередь на кассе.

Их уровень на Бусти:Бог-Император. Их статус в «Продуктах 24»:Неприкосновенные.

Сергей Храмов — Бог-Император.Старейший генеральный инвестор и Хранитель Фундамента.

Денис:«Сергей финансирует нас

Dance_at_show — Бог-Император.Легендарный оптовый покупатель Нижнего Ящика.

Толик (из банки):«О, я этого уважаемого знаю! Мы с ним еще в девяносто восьмом… Ой, то есть, серьезный коммерсант, без вопросов! Такому человеку я бы даже укроп из своего рассола отдал, если б поймал!»

Bespredel Ivanovich — Бог-Император.VIP-клиент, для которого СанПиН — это просто набор букв.

Директор_24 (в Телеге):«Единственный гражданин, которому официально разрешено заходить за линию прилавка. Беспредел Иванович оправдывает свой статус: он приходит из тумана когда захочет, игнорирует все Временные Правила, но его чеки всегда пробиваются. Учитесь, Кротов».

Андрей Бабин — Бог-Император.Наш свежий и мощный Монополист.

Котя:«Мяу-мурр. (Перевод: Этот человек профинансировал бесперебойную поставку сосисок. Если он скажет, что я черный кот — я молча пойду за краской. Слава Императору, мяу!)»

СОВЕТ ДИРЕКТОРОВ САДОВОГО КОЛЬЦА (ТОП-ИНВЕСТОРЫ 1000+ ₽)

[АРТИКУЛ 001. VIP-КЛИЕНТ:Кошкарид— 1500 ₽]

(Назначение платежа: «Становимся достойным покупателем ресейла»)

Шамхат (поправляя вуаль): «Ресейл? Как очаровательно смертные называют перепродажу краденых тысячелетий. Котенок, выпиши этому господину золотую карту, я люблю достойных покупателей».

Денис: «Карту выписал, НДС включил! Спасибо за мощнейший транш, Кошкарид! На эти деньги я куплю Коте еще больше сосисок!»

[АРТИКУЛ 002. VIP-КЛИЕНТ:Игорь Фирсов— 1000 ₽]

(Назначение платежа: «Просто ОГОНЬ»)

Толик (из банки): «Огонь⁈ Денчик, хватай огнетушитель! У нас опять терминал полыхает или это Мишаня с рябиной вернулся⁈»

Денис: «Отбой, Толян, это метафора! Игорь, огромная кассирская благодарность! За такой донат готов пробить тебе скидку даже на спирт-абсолют из Нижнего Ящика!»

[АРТИКУЛ 003. VIP-КЛИЕНТ:Ignat Volkov— 1000 ₽]

(Назначение платежа: «Времени течёт река»)

Мишаня (грустно глядя сквозь бронестекло): «Река течет… а календарь не переворачивается, брат. Спасибо тебе, Игнат. Я куплю на эти деньги новые электронные часы».

Директор_24 (в Телеге): «Кротов, время — деньги. Инвестор Волков это понимает. Бери пример и ускоряй обслуживание на кассе!»

[РАЗДЕЛ 2: КНИГА ЖАЛОБ И ПРЕДЛОЖЕНИЙ]

[ВНИМАНИЕ: ЗАФИКСИРОВАНЫ АНОМАЛЬНЫЕ КОММЕНТАРИИ]

Денис: Вы генерируете столько теорий и шуток, что Изнанка начинает их конспектировать. Разбираем Топ самых ярких записей из нашего журнала!

1.Светлана(Абсолютный хит про 3 сентября и Джигурду)

«…И вдруг грянуло: ОП-ПАААА!!! Банка с Толяном и швабра синхронно упали, Котя подпрыгнул почти до потолка. А из-за двери неслось: КАЛЕНДАРЬ! ОТДАЙТЕ! МОЁ! ЦИФРА И ЯГОДЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ НАРИСОВАНЫ КРОВЬЮ! ОП-ПА, ДЖИГУРДА! Стены магазина дрогнули… Накаркали…»

Толик: «Свят-свят-свят! Денчик, разверни меня к стене немедленно! Я лучше на глухой бетон смотреть буду, чем на Джигурду с Изнанки! Мой рассол такого децибела не выдержит!»

Денис: (Молча поднимает швабру и встает в боевую стойку у двери).

2.Boris Iewlew(Начальник Отдела Пыток)

«…рейвер с директором будут без рук и ног с открытыми глазами смотреть голубой огонёк, евровидение, дом 2, клипы инстасамки, сборники русского репа и Бузовой… Как думаете, достаточно жестоко?»

Директор_24: «Борис, ваше резюме на должность начальника HR-отдела одобрено. Это отличная программа для повышения стрессоустойчивости кассиров перед инвентаризацией. Кротов, завтра смотришь 12 часов Бузовой. За счет заведения».

Рейвер: «Йоу, Борис! Я в доле! Если встроить Бузову в мою катану, урон по площади вырастет втрое!»

3.Майя Сашина(Менеджер по гостеприимству)

«МОЙ дом — МОИ правила! Поскольку Гость явился незваным… кушает мои фирменные пирожки! ЯСКАЗАЛА!!! И запивает бабушкиной настойкой… Выкатывается восвояси. Добро пожаловать отсюдова! »

Денис: «Майя, вы приняты на должность секьюрити! Если вы сможете накормить Босоногого Туриста пирожками так, чтобы он выкатился „отсюдова“ и не выписал нам счет, я лично отдам вам свою зарплату!»

4.Геон(Вангующий спойлеры)

«В конце главы приписка от автора: „Умер и стал ректором магической Академии…“ Это анонс продолжения приключений Дениски после того как гость снял с него шкуру?»

Профессор (из подвала Литейки): «Мое место ректора не продается! Даже кассирам без шкуры! Я на вас порчу по матану нашлю!»

Денис: «Геон, типун вам на язык! Жабо-бухгалтер уже посчитал налоги в магической Академии, там ставки конские!»

5.Александр Глебов(Маркетолог от Бога)

«И… время рекламной паузы: „Вы до сих пор не можете справиться с обычным квасом не обляпавшись — у Нас есть решение! Пластиковая посуда из ‚Крошечки Хаврошечки“. С виду полная дрянь, но у ней есть несомненный плюс — это ЦЕНА!!!»'

Денис: «Саня, гениально. Я эту обсидиановую ложку теперь на Авито выставлю с этим самым текстом. „Превращается в монолит, гарантия от растворения в квасе 100 %“. Озолотимся!»

6.Алекс Дан(Политолог Изнанки)

«К Владимиру (В̶л̶а̶д̶и̶м̶и̶р̶о̶в̶и̶ч̶у̶) Ильичу на Вы надо обращаться. Если значок с ВВ купить в нужном месте, по клубу можно было бы ходить, ногами двери открывая…»

Денис: (Нервно щупает воротник) «Алекс, тише вы! У меня Ильич и так начал взрослеть и ухмыляться. Если он сменит инициалы, боюсь, Магазин придется переименовать в Госкорпорацию!»

7.PsevdoKnight(Хакер Системы)

Предлагает способ обойти лимиты на лайки: «1) поставить лайк с другого аккаунта 2) поставить лайк к предыдущей книге и к текущей…»

Терминал: [ВНИМАНИЕ. ЗАФИКСИРОВАН ОБХОД АЛГОРИТМОВ. ПОЛЬЗОВАТЕЛЮ PSEVDOKNIGHT НАЧИСЛЕН БОНУС +5000 К КАРМЕ ЗА ОПТИМИЗАЦИЮ ТРАФИКА].

8.НН(Креативный директор Бестиария)

«Новый клиент: Качок. Буквально гора — мышцы… Прессует ГГ за дрыщеватость, и покупает не сомнительный квас, а аналог спортивного питания. Белизну превозмогает…»

Котя: «Мяу-фырк. (Перевод: Пусть приходит. Посмотрим, как его мышцы превозмогут мой презрительный взгляд с холодильника. Я таких „качков“ по весне на заборе строю)».

9.Fantasmagoria(Свидетель Календаря)

«У меня др 3 сентября. Как я понимаю Вестника»

Мишаня (поправляя розовые часики с собачкой): «Брат… Или Сестра… Не важно, Я перевернул его для тебя. Всё было всерьёз».

Денис: «С прошедшим! Скидка на зажигалки для вас — пожизненная!»

≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡

[ОТДЕЛ МЕТРОЛОГИИ И КОРРЕКТУРЫ РЕАЛЬНОСТИ (ЛОВЦЫ БАГОВ)]

Светлана, Reeman, CHANG, Царегородцев Андрей Александрович

Терминал: [СИСТЕМНОЕ СООБЩЕНИЕ: ВЫШЕУКАЗАННЫЕ СОТРУДНИКИ ПЕРЕВЕДЕНЫ В ДОЛЖНОСТЬ «СТАРШИЕ АУДИТОРЫ ПУСТОТЫ». ИХ УСИЛИЯМИ УСТРАНЕНО 148 ПРОРЕХ В ПРОСТРАНСТВЕННО-ТЕКСТОВОМ КОНТИНУУМЕ].

Денис: «Ребята, вы спасаете мою жизнь и зарплату. Если бы Директор увидел те опечатки до вас, он бы оштрафовал меня за „нецелевое расходование алфавита“ (Косячит Автор, а штрафанут меня, классика). Низкий вам поклон от всего персонала!»

≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡≡

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ: КАССОВАЯ СМЕНА ТОМА 2 ЗАКРЫТА]

[ТРЕБУЕТСЯ ПЕРЕХОД НА УРОВЕНЬ 3. ОТКРЫТЬ ДОСТУП К ТАЙНАМ ПРОМТЕХА?]

[ДА, ОПЛАТИТЬ ПЕРЕХОД]

ЧТО ДАЛЬШЕ?

Квас повышает градус. Лера ушла в архивы, а Директор готовит новые, «оптимизированные» издержки. В третьем томе мы спустимся в подвалы Промтеха, и поверьте, кросс-докинг покажется вам детским утренником!

Огромное спасибо каждому, кто читает, лайкает, комментирует и донатит. Вы делаете этот Магазин живым!

Читать 3 ТОМ: https://author.today/reader/651291

Работаем, господа! KPI сам себя не закроет!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Проклятый Магазин 2: Черная Пятница!