Аромат земляники. Светлые рассказы и дачные зарисовки. Современная проза

Аромат земляники. Светлые рассказы и дачные зарисовки

(Сборник)

© Паулан С., Большаков В., Киселева К., Огнева А., Переславцева Л., Рахманова Г., текст

© Тельнова О., фотографии

© ООО Издательство АСТ», оформление

Рисунок лет

Мне жаль, но не до слез.

Хотя у меня лицо и мокрое,

но это от реки.

Автор рассказа Алёна Огнева

Все слилось и льется июльским дождем по той Покровке, которая была до того, как там положили плитку. До того, как продали бабушкин дом. До того, как.

Прикрываю глаза, несколько минут слоняюсь по комнате, где из мебели только огромная кровать, деревянный круглый стол, два стула, на полу – овальное зеркало, на высоком потолке – громоздкая люстра, напротив окна – белое кресло, у стены – шоколадного цвета комод, на комоде – ваза с цветами. Мизерные, кое-где нераспустившиеся бутоны. Единственные розы, которые я любила по-настоящему, розы из цветочного на Солянке. Тут и там – чашки с недопитым кофе.

Комната большая и светлая. Паркет теплый от летнего солнца. Теплый и местами скользкий – вышарканный временем. На Покровском гремит трамвай.

Деревня, в которой я проводила круглые лета с рождения и лет до шестнадцати, тоже называлась Покровка. Не помню, чтобы я обратила внимание на это совпадение сразу, как только здесь случайно поселилась.

Хороша случайность.

Помню разговор с бабушкой спустя сколько-то лет. Она уже болела. Я долго стояла в арке «Чайной высоты» – там было нешумно и можно было поболтать спокойно. «Бабуль, представляешь: ты в Покровке, и я сейчас иду по Покровке, вспоминаю тебя, вот звоню». Почему-то мне кажется, это был наш последний разговор.

Я иду через комнату, иду по длинному коридору, мимо ванной, в ней приоткрыто окно, я люблю его. На кухне – любимая кошка, как всегда делает вид, что меня нет. Ставлю чайник, насыпаю в чашку кофе, заливаю кипятком, снова возвращаюсь в постель. Смотрю в окно, убегаю взглядом до потолка: не достать – высокий.

Кроме того, что дед мой был знатным любителем не просто выпить, а уйти в самый настоящий деревенский запой – бессмысленный и беспощадный, он был рыбаком и пасечником.

Дед-рыбак казался мне божеством, могущим управляться с метрами заиленных сетей. Великаном, который спускался за ними в самую глубину деревенского пруда прямо в одежде и длинных резиновых сапогах. Или вовсе входил в пруд босым, но все равно в одежде, что каждый раз приводило меня в восторг. Потому что раздетым в воду всякий может, а в одежде – только такие, как дед.

Дед погружался в воду всегда аккуратно, но так уверенно и стремительно, что казалось, будто она перед ним расступается и даже собственноручно преподносит сети с рыбой на своих мокрых ладонях. В такие минуты я зажмуривала глаза – вроде как из чувства уважения к происходящему, чтоб не увидеть лишнего, а когда открывала, дед уже по пояс, а потом по грудь стоял посреди самого глубокого, по моим меркам, места, которое только и существовало.

Дед шарил под водой руками, обнаруживал что-то определенно ценное – что у меня аж дергалось и пульсировало в горле – и начинал тянуть. И вытягивал и бросал на берег то ил, то мусор, то диковинные растения. И как он отличал одно от другого, как расправлялся со скользкими рыбами – блестящими большими и малыми, – спутанными сетями, набившейся в них травой, я так никогда и не разгадала. Знала только – деду подвластно всё.

С дедом-рыбаком я почти не дышала. И хоть сердилась на деда страшно из детской солидарности с бабушкой, что пьет беспробудно, обо всем забывала, замечая его хитрый прищур. С таким он всегда собирался на пруд.

Ставить сети дед уходил внезапно, прямо в разгар каких-нибудь важных домашних дел (бабушка, конечно, всегда ворчала), а потом также неожиданно приносил оттуда ведро рыбы. Щук и гольянов мелких к яичнице с луком и помидорами, карасей разнокалиберных. Сколько мы с братьями этой рыбы перечистили – страшно подумать. Сотни рыб. Для жарки в муке до золотистой корочки, когда хвост становится хрустящим-хрустящим; на уху; на тушеных карасей в сметане; на пироги.

И только если крупно повезет, можно было очутиться с дедом на пруду, пока он ставит или вытаскивает сети или корчажки. Только по большому-большому везению. Если водный Дух или рыбий Бог – даже не знаю кто – позволит, тогда всё само будто случится, и дед позовет с собой на ближний пруд. О дальнем, Рундином, даже и не мечтали.

В детстве мне рассказывали, что в местном пруду утонул как-то летом приезжий агроном из города. Водолазов вызывали на поиски – те не нашли утопленника, а дед мой нашел.

А однажды, после крепкого дебоша, свидетелем которого стала отчасти и я, дед шел по деревне мимо своего же дома и стал махать, увидев меня в открытой калитке:

– Алёнка, идем со мной на Рундин пруд сети проверять?

И я тогда долго смотрела на деда, и мне хотелось отвернуться от него и хлопнуть калиткой, и хотелось кинуться деду на шею, чтобы обнять.

Но кидаться, чтобы обнимать, у нас принято не было, поэтому я просто пошла рядом.

С дедом-пасечником мы все встречались чаще, чем с рыбаком, – почти каждый день. Дед-пасечник появлялся легко и вдруг – из кухни, сенцев, из бани, из-за стола, а не из далекого туманного ниоткуда, как дед-рыбак.

Выйдет дед на веранду, выбегаешь следом за ним – а там уже дед-пасечник матерится себе под нос, ищет среди домашней утвари нож для распечатки сот из рамок – кто трогал?!

Высокий, сильный, голубоглазый; с грубой кожей на ладонях и пальцах, чернотой под ногтями. Забронзовевший на солнце за свою деревенскую жизнь так, что ни летом, ни весной, ни осенью та бронза с него не сходит.

В отличие от деда-рыбака, который, когда появлялся, тянул за собой, как сеть, всю свою иную рыбацкую стихию, дед-пасечник был понятней и ближе.

Дед-пасечник давно уже здесь обжился и обустроился среди деревенского быта. И все его исключительно за своего, в общем, и принимали. А он тем временем разговаривал с пчелами – сразу со всем роем или с каждой пчелой в отдельности. Особенно важными считались переговоры с маткой.

Она у них командир – учил нас с братом дед-пасечник.

От нее все зависит. Решит – и полетит весь рой в лес, а нет – останутся.

Дед-пасечник всегда знал точный момент: вдруг вставал из-за стола посреди завтрака, надевал на лицо защитную сетку – всю в дырах, подхватывал дымарь и отправлялся туда, где раскинулись его угодья посреди бабушкиного огорода, прямо под окнами дома.

Дед-пасечник зачем-то брал пчел в руки, то одну, то другую – так нежно и бережно, что иногда

Это уже потом, спустя время, предполагалось, что внуки деда-пасечника в свои восемь-девять лет обязаны знать о пчелах всё. Знать, любить и почитать их больше самих себя. И мы знали, любили и почитали. По указке деда ответственно усаживались сразу после второго завтрака в деревенский полдень в доме недалеко от окна и следили, чтобы пчелы не вздумали собраться и улететь. До поры за этим можно было просто наблюдать из окна боковым зрением, но, заметив суету над ульями, надо было быстро срываться из прохладной избы в раскаленный от полуденного солнца огород, где с утра уже были приготовлены ведра с водой и вениками.

Мы окунали веники в воду и брызгали прямо на темное облако пчелиного роя, чтобы угомонились, собрались в маленькую черную тучку и приземлились где-нибудь недалеко от бабушкиного огорода – хорошо, если на черемуховый ствол в палисаднике под окнами дома. И если получалось укротить жужжащий в воздухе шар, то покатывались потом с братом на пару от нервного смеха – с головы до ног мокрые, перепуганные. И до вечера потом никуда не бежали, следили до возвращения деда с полей за притихшей кучкой пчел на заборе или рядом, на поленнице, – чтобы заново куда не собрались. А как замечали вдалеке деда, бежали к нему наперегонки – каждый первым торопился рассказать, что он о его пчелах позаботился и теперь тоже немного настоящий пасечник.

Бежишь к деду, а он тебе навстречу медленно движется: «Упустили поди?!» – и дальше: «пик-пик-пик». И потом сразу же, подобрев: «Ну, ла-а-адно, ла-адно, сейчас посмотрим».

Почти Дед Мороз, только сухой и солнечный, пропахший всем сразу – мазутом, березовыми вениками, цветами, мёдом, рыбой и землей – чем-то сладким и дымным.

Может, мы живем в воспоминании о самом себе и из него создаем свое настоящее. Может, мы создаем свое настоящее из нежности к тем временам, которые были похожи сперва на талое мороженое, свежий мед, лесную землянику, блестящих рыб, а потом на густое красное, почти что черное. Такое вино специально для нас по пятницам оставлял в своем подвальчике на углу Чистопрудного хозяин маленького магазина, милейший грузин. (Разбирали быстро.) Ужасно, что я не помню его имени. Лицо помню, а имени – нет.

Помню, он был сердечник, и, если с утра после пробежки я спускалась в его мизерную продуктовую лавку (через дорогу напротив нынешней «Азбуки вкуса») за зеленью и хлебом к завтраку, а вместо него за прилавком стоял кто-то другой, я очень боялась услышать плохие новости.

Я услышала их сильно позже, когда уже уехала с Покровки на Сухаревскую. Встретила однажды на Чистых прудах его жену – коренную москвичку, всегда серьезную, но теплую блондинку по имени, конечно, Наталья. На вопрос, как муж, она отвела глаза к воде.

По субботам в деревне сильно топили баню. Ее топили и в другие дни, но суббота посвящалась бане до основания. Суббота была банной по самой своей сути. Готовились к бане уже с утра. Приносили воду, дрова, обдирали с поленьев бересту, топили печку, подкладывали дрова, снимали с веревок веники, запаривали их в кипятке, снова подкладывали дрова, приносили еще воды, готовили ужин и обязательно спрашивали: «В баню сегодня пойдешь?»

Баню важно было вписать в деревенский распорядок. Сама жизнь в этот день поворачивалась так, чтобы подстроиться под баню. А баня уверенно стояла ровно посередине жизни, в центре мироздания. И весь ход вещей в этот день зависел от того, во сколько и пойдешь ли ты вообще сегодня в баню. Потому что если ты в баню идешь – это одно, а если нет – это совсем другое.

Парили в бане до белых пятен и мороза по коже. В три-четыре захода. С короткими перерывами – чтобы отдышаться в предбаннике. Предбанник был границей между мирами. В предбаннике одной ногой стоял еще на этом, а другой – уже на том свете. Зимой – в чьих-то огромных валенках. Босиком – летом. А потом начиналась жизнь после бани.

После бани тело с прилипшими к нему кусочками листьев укутывали в большое полотенце и отправляли домой, и этот путь от бани до дома был последней ступенью к просветлению: дернуть за веревку первую дверь, со скрипом открыть, а потом с силой закрыть вторую, пробежать через первую комнату, а во второй, наконец, опуститься на приготовленную кровать.

Из бани ждали. К возвращению человека из бани готовились. Вернуться после бани домой было победой и праздником. Вокруг улыбались, даже посмеивались и опускали к твоим ногам весь мир. После бани начиналась самая приятная часть – когда лежишь и даже не сомневаешься, жив ли ты, потому что никаких сомнений не было: так хорошо может быть только в раю, и то лишь в первые пять минут.

Пошевелить хоть одной частью тела в глубине бабушкиной перины не было никакой возможности, потому что не было больше тела. Отвечали только да или нет, но чаще моргали глазами в знак согласия или просто мычали, что означало, что чай пока не будешь.

Я бывала в неплохих спа-салонах. Глубоко заплывала в морях, океанах. Принимала кислородные, радоновые и прочие ванны. Мне делали массаж в четыре руки – широдхару. Мешочками с травами прогревали суставы и мышцы. Меня мяли, сжимали, растягивали. Я ходила в серьезные горы, осознанные сновидения, танцевала темной ночью в пустыне под барабаны бедуинов, но никогда и нигде не испытывала ничего подобного тому, что происходило со мной каждый раз в субботу, когда в деревне топили баню.

Принесла из «ВкусВилла» клубнику. Штук двенадцать ягод – крупные, мокрые, некрасивые. Набирала в пакет прямо из ящика на полу, из остатков. Дома вывернула клубнику из пакета в раковину, встала надо всем эти добром, стою. Открыла воду, беру из раковины по одной в ладонь, аккуратно мою в кулаке, не слишком надавливаю. Хвостики не отрываю, вокруг хвостика промываю тщательнее, откусываю здесь же, над раковиной. Вода льется. Я быстро отправляю ягоды в рот одну за другой.

Когда третью или четвертую откусила, может, шестую – не помню, убрала свободной рукой челку со лба

Мама так каждое лето делала – клубникой мазалась. Только в Сибири клубника называлась «Виктория». Знали еще землянику, она росла в лесу и на кладбище в деревне, а «Виктория» росла у всех в огороде. Ее десятилитровыми ведрами в июне собирали. Приносили вечером домой, мыли сначала «Викторию», потом ведра, потом готовили ужин. Шумящая в кухне, а потом, наконец, выключенная вода означала, что дело сделано. Сейчас мама зайдет в комнату, сядет со всеми смотреть телевизор – теплая, загорелая, с «Викторией» на лице. Вся семья в этот вечер моложе и красивее становилась от маминой маски, не только мама. Вся пахли «Викторией», чистым летним вечером, светлели лицами.

Клубника в моей жизни появилась только годам к тридцати. Одна подруга все говорила – клубника-клубника. Я до этого думала – клубника только в кино. А она – «клубника-клубника», «хочу клубники», «купила клубнику», «ела клубнику со сметаной». Мне такое слышать было неловко. Клубника со сметаной – очень смешно.

Клубника – со сливками. С шампанским, в шоколаде, в кино. Со сметаной – это «Виктория». И с сахаром – «Виктория». И в десятилитровых ведрах в июне, и потом вечером у мамы на лице. И у меня теперь вот над этой раковиной.

Спускаю одну ногу, вторую, ступни касаются теплого паркета. Сижу на краю кровати. Встаю, медленно потягиваюсь. Открываю наконец глаза, вижу потолок – никогда не достать, высокий. В одной футболке слоняюсь по комнате. Босая иду к окну, открываю настежь – на Покровском всегда громыхает трамвай, а сегодня еще звонят в Хохлах, и всё шелестит. Дождь.

Больше всего на Покровке я любила дожди. Дожди, венские сосиски на завтрак, твои самые вкусные с теми сосисками омлеты, огромный черно-белый портрет Твигги в спальне, неразгаданную за все время нашу кошку, которая потом досталась мне, окно в ванной. Проболтать всю ночь с твоей любовницей в нашей кухне, а к утру вместе с ней в четыре руки вытащить из окна москитную сетку (так это называлось?), чтобы не мешала наслаждаться видами.

Я любила всё это.

Как замирал свет в кухне перед самым дождем и как оживал после.

Что творилось с небом. Нигде не было такого неба, как над Покровкой. А у нас еще был ключ от крыши.

Помню, однажды ждала тебя на Покровке в «Ю-мэ», чтобы вместе пойти домой. Тогда тоже шел дождь. Я сидела у окна на первом этаже, съела рис и стала пить чай. Я никогда не пью чай. Я пила чай и читала воспоминания о Цое и его стихи. Книга называлась «Музыка волн, музыка ветра»[1]. Это был самый вкусный чай в моей жизни.

В Колпачном по сей день в сырую погоду летом пахнет сладковато-горьким. Так пахло в покровском лесу у бабушки и в моей прошлой жизни.

В самом начале той жизни москвовед Алексей Дедушкин мне сказал: «Не завидую я вам, Алена. Если придется отсюда уехать, нигде больше не найдете покоя».

Я это усвоила. Спасибо.

Мы бежали по Старой Басманной, чтобы успеть на зеленый, но успевать я туда не хотела. Пока бежали, думала – мы как африканцы. У некоторых из них со временем всё иначе. Будущего нет, есть только прошлое и настоящее – то, что уже случилось и происходит прямо сейчас. Вот оно и считается временем жизни, другого нет.

Я знала, что никакого будущего, кроме этого настоящего, у нас с тобой тоже нет, поэтому мне хотелось бежать как можно дольше. Растянуть нас по этой улице, насколько возможно. Я даже крикнула тебе: «Да зачем мы торопимся?» И сразу же рассмеялась, чтобы ты думал, будто мне смешно, хотя смешно мне не было, а было тоскливо, но мы уже перебежали дорогу. Прошли еще немного и остановились где-то под сенью дерева. Что вообще такое сень?

Навес, шатер, укрытие.

Так я и думала.

Остановились где-то во дворе под сенью дерева. Только здесь я заметила, какой ты высокий. Как потолок на Покровке.

Расстегнула пуговицы на белой рубашке, поцеловала прямо в солнечное сплетение. Снова посмотрела наверх. Там, наверху, все еще смотрел и улыбался ты. Потом ты обнял и, глядя в глаза, тихо сказал: «Как же такая красивая и – следующего слова я не разобрала – женщина может быть ошибкой?»

Я смотрела на тебя и думала – каким все-таки было второе слово? Красивая и сильная или красивая и несильная? Уточнять было неловко, решила, что оба варианта хорошие. Главное – не ошибка.

Если мне понравился человек, которого я по каким-то причинам (ну, разные могут быть) не могу позвать на кофе – кофе или что-то еще из того, что обнаружило бы, как говорит Катя, мой дружелюбный к нему интерес (ну, какой же он дружелюбный), я пишу его имя в записках «О здравии».

Иногда привыкаю и продолжаю записывать даже после того, как отпустило. Внутри остается теплое место, будто отмеченное конкретным человеком, «дружелюбным» к нему интересом – даже когда уже все прошло или – вообще выясняется – показалось. Даже если показалось – место все равно теплится, и я каждый раз с ним встречаюсь, когда вообще-то хотела просто постоять в храме.

Мол, да: вот я вся пред тобою, какая есть. Я и возлюбленные мои – дети твои. И оставь нам долги наши, и яблоки.

В целом стишками и прочими текстами тоже, конечно, можно было бы кое-как обойтись – прожить вспыхнувшее и хлынувшее. Но в стишках ведь не будешь реальное имя человека упоминать – уж не настолько плохо же я пишу. Вернее, я же не дура.

А хочется обязательно имя. И чтобы кто-то это имя в моей личной жизни, то есть в записке «О здравии» – ближе, чем в ней, человека себе уже не присвоить, – обязательно засвидетельствовал вслух. Вот и выводишь его на прямоугольнике бумаги рукой, в которой мог бы быть кофе.

Заходила сегодня в «Великомученика Никиты»[2] на Старой Басманной. Помянула тебя, как водится, в записке «О здравии».

В Покровке кладбище было естественной средой обитания. В Покровке кладбище запросто упоминали за обедом, завтраком, перед сном. Кладбище было неотъемлемой частью деревенской жизни. Как магазин, медпункт, один телефон на всю деревню или хлеб по понедельникам и пятницам из райцентра – теплый, по пять-семь булок за раз, чтобы хватило до следующего привоза. В деревне с кладбищем все было просто.

Живые редко появлялись на кладбище без какой-либо съестной провизии. Сладкие булки, вареные яйца, копченое сало, конфеты – россыпью, шоколадные, и обязательно водка. Или любой другой крепкий алкоголь, который всегда бывал в деревне у бабушки в самом дальнем углу буфета.

Ели на кладбище все. Даже на поросшие травой, усеянные цветами и лесной земляникой могильные холмики клали конфеты и хлеб. Туда же ставили рюмки. Для живых предназначались столы. У каждой деревенской семьи, кроме застолбленного для себя на будущее пустого места рядом со своими умершими родственниками, обязательно был вкопан свой деревянный стол, у стола – скамейка. Чтобы было где посидеть, поесть, выпить. В конце концов – отдохнуть от непрерывной деревенской жизни.

Особенно людно и празднично на деревенском кладбище было летом, в Троицу. Родственники съезжались на кладбище со всех близлежащих пунктов, столы возле могил покрывались светлыми скатертями, ломились от сдобы и алкоголя, а парадно одетые родственники всё подъезжали и подъезжали. Мужчины начисто выбриты, женщины подкрашены, в цветастых платьях. Мама самая красивая. Мама вчера приехала в родные края из города, и у нее – прическа, светлый жакет, небесно-голубого цвета глаза, и она вкусно пахнет. Мамины одноклассники улыбаются. Красивая, говорят, поправилась только, но ей всё к лицу. Родственники, бывшие соседи, сослуживцы целуются, радуются долгожданной встрече.

Деревенским нечасто удавалось выбраться без повода в гости – у них сено, скотина, огород, дрова, баня, а тут – Троица. Отличный повод встретиться на кладбище.

Погода на Троицу всегда стояла отличная. Молодая, солнечная. Клещи впивались, земляника пахла, люди обнимались, закусывали, а потом обязательно шли по кладбищу гулять. Так и говорили: «Пойду прогуляюсь до Захаровых». Я прогулки по кладбищу не любила. После прогулок, знала, все начнут разъезжаться, с кладбища надо будет идти домой, а я уходить не хотела.

От запаха базилика хотелось плакать.

Прежде чем отнести зеленый букетик на кассу, прямо над холодильным прилавком приложила его к лицу. Потом еще и еще раз. После третьего вырвался легкий стон. Тут было так принято. Каждое утро забегали сюда с соседями: кто за кофе, кто за творогом к завтраку. Пробовали свежие помидоры из рук хозяина, хвалили фильтр-кофе, обнимались с соседской корги и обязательно постанывали от удовольствия. Прямо посреди Сухаревской. Как в деревенской бане.

– Базилик? – из кофейни со второго этажа спустился молодой хозяин нашей новой продуктовой лавки на углу дома.

– Ну почему он пахнет всеми летами в жизни сразу? Ну как это возможно? – я не могла прекратить стонать.

– Из Израиля возим. У армянского такого запаха нет, замечали? Ой, а вы, кажется, завявший взяли. Я сейчас вам другой выберу. Ой, а тут к вечеру весь такой. Берите просто так.

– Да нормально, мне в рыбу.

– А, ну если в рыбу. Все равно просто так.

Хозяин был симпатичный и молодой. В смысле моего, кажется, возраста. Но все миллениалы теперь, как один, превратились вдруг в самых молодых из всех наличествующих взрослых. Мы сейчас, кажется, даже моложе зумеров. Поэтому: молодой.

С темными прямыми волосами, небрежно зачесанными назад. Не слишком модный, но все же немного напоминающий француза: синяя рубаха в клетку, под ней белая футболка, бежевые брюки, хорошие ботинки. Или кроссовки? Немногословный, да еще небритый. Вполне могла бы в такого влюбиться. Шуршала бы по утрам в магазине, раскладывала бы на открытом холодном прилавке салатные листья, шпинат, редис. Освобождала бы от бумаги теплые гладкие помидоры – девятьсот рэ за килограмм, болтала бы с посетителями. Вполне бы такую жизнь потянула и полюбила. Помогала бы с заказами, чем могла, а потом уходила бы наверх, в кофейню, поработать. После обеда спускалась бы снова на первый этаж, ныряла бы к бородатому мужу в офис, усаживалась на колени.

Катя говорит, что моя тоска и нежность о тебе – не о конкретном тебе. Что и тоска, и нежность – целиком мои, от тебя не зависимые. Могла бы я перенаправить их на хозяина нашего магазина? Думаю, да, он прикольный и, кажется, пытается вежливо клеиться.

Пока рассчитывалась за все, кроме базилика, стоял рядом. Даже когда томатами на днях угощал, отрезая от помидора маленьким блестящим ножичком, не стоял так близко – до кусочка приходилось тянуться. А тут стоит и стоит, не отходит.

Даже если тоска – моя, моя тоска – не для всех.

Всякий раз, когда летом дед возвращался под вечер с полей домой, он уже на пороге вытаскивал из своей пропитанной мазутом сумки (вообще-то дед был трактористом) то помидор, то кусочек хлеба со словами: «Вот тебе от зайца», а в другой раз: «А сегодня вот от медведя». И я брала тот помидор или кусок хлеба и еще долго не пропускала деда в дом, все расспрашивала его прямо там, у порога, в какой конкретно момент появился заяц с помидором, один ли там был, что говорил, а где были зайчата и когда дед возьмет меня с собой. И дед рассказывал, а я стояла напротив, грела в ладошке сокровище.

Как-то уже в Москве один милый симпатичный москвич прислал мне в соцсетях картинку, залитую светом. Москвич был креативщиком в модном рекламном агентстве. На картинке были бесчисленные копны сена. Ровнехонькое поле, а на нем – кукольные желтые копны. Я сначала не поняла, подумала – ошибся, может, а он пишет: «Это потрясающе и так стильно, хочу увидеть это своими глазами». Было, конечно, трогательно и приятно, что мой новый друг оценил сельскую эстетику, но и так странно и смешно: не думала до того момента, что есть люди, которые никогда не видели копен сена. Я ему: «Ты что, в деревне никогда не был?» Он: «Никогда», и спрашивает так серьезно, чувствуя мое недоумение: «А ты что, видела такое, реально?»

«Мальчик мой, – подумала я тогда, но вслух ему этого не сказала, – я такое не просто видела, я их складывала, копенки эти, уже в свои восемь-девять лет вместе с бабушкой и двоюродными братьями, пока нас мошка одолевала, а мы от нее отплевывались. Водочки мне принеси».

Садовое в шесть утра в субботу – пустое и широкое-широкое, как поля в Сибири, которым ни конца ни края. Выхожу из такси почти со слезами: всю дорогу из аэропорта до дома (с малой родины вернулась) Стинга слушали.

Охранник новый на Сухаревской – хороший такой: видит, что я с огромным чемоданом, открывает полностью ворота, чтобы не пришлось тащиться через калитку, «Доброе утро» говорит. И улыбается, как мой дед, когда шел на пруд проверять сети с рыбой.

В «Листах»[3] на Сретенке звонят. Странно, думаю,

На днях в цветочном на Сретенке зацепились языками с флористкой, пока она мне гиацинты упаковывала и новую огромную шеффлеру (надеюсь, не погублю). Не помню, как разговор свернул в эту сторону, но вдруг она говорит: «А я на Покровке живу, в Подсосенском». Я сразу за сердце, разумеется, схватилась: «Как?! Это же родина моя малая здесь, в Москве. Я ее так люблю, так люблю». А она мне: «Не может быть! А я – Сретенку. Самый любимый переулок – Печатников, и вообще все Сретенские переулки, особенно в нижней их части». Давайте, говорит, меняться! Посмеялись, но контакты на случай друг другу оставили.

Завернула мне в бумагу к гиацинтам какой-то неведомый цветок с запахом сирени. Бесплатно, конечно же.

Шеффлеру, говорит, пересаживать соберетесь – свистите, зовите на помощь. Если надо будет – подскажу, помогу.

Прощаясь, друг другу кланялись, размахивали цветами.

Провинция, мать моя.

Ты же любишь сирень, вот и я наконец Сухаревскую полюбила. Можно сказать, почти сравняла счет с Покровкой.

Непросто было, надо сказать, непросто.

А теперь мне снова нужен паркет. Чтобы записывать там слова. Слова, любимые сами по себе, без смысла.

Ты хочешь книгу, а я – паркет. Не обои, не белые стены, а исписанный словами паркет.

Маленькое красивое слово, выведенное некрупно на дощечке цвета свежего меда. Сотни маленьких черных слов на теплом скользком паркете, вышарканном босыми пятками и нашими голыми бедрами. Не связанные сюжетом, рифмующиеся изгибом звукописи, ничем не рифмующиеся. Вот что я хочу испытать.

Иногда я страдаю, когда за словом тянется смысл, которым его наделили, вся огромная общая память об этом смысле. Иногда я не хочу, чтобы это тянулось. Я хочу слушать, как смысл воплощается в звуке сам. Иногда я хочу новую память.

Больше всего я люблю иностранные языки за встречи с незнакомыми словами, которые понравились еще до того, как узнаешь об их значении.

Я люблю невыученные языки.

А представь, я встаю с утра, плетусь в ванную и вдруг посреди комнаты опускаюсь на колени —

пыль

cadence

бумага

shield

ветер

Twiggi

embruns

хрупкость

stimmt

laut

веко

fragile

палисадник

бульвар

сирень

сниться

…и спрашиваю у тебя: «Не хочешь написать что-нибудь новое?» Это будут мои домашние слова, как у Эмили Дикинсон[4]. Много, много домашних слов. Я буду любить их голыми, свободными от значений.

Я бы хотела также очистить от прежних значений некоторые из чувств. Чтобы никакая прошлая семантика не грузила.

Я бы хотела очистить от самого этого чувства свой взгляд на тебя, и это было бы хорошо, но уже поздно.

Ты приобрел значение.

Всё

обрело

его.

Дорогами детства

Зина, тапочка и шкаф

Автор рассказа Катя Киселева

Все окна в квартире Даши и Димы были открыты настежь. Улица жила активной будничной жизнью. Работники коммунальной службы косили траву на придомовой территории, дети в детском саду неподалеку с криками играли в прятки, птицы наперебой пели разнообразные трели. Стояла первая июньская жара. Был четверг, но так как у Димы с Дашей образовался совместный спонтанный выходной, они организовали субботник в своей небольшой двушке.

И страшнее всего в этом были даже не эквилибристские трюки, связанные с мытьем трех больших окон на девятом этаже, а шкаф. Огромный шкаф от пола до потолка, в котором хранилась гора их одежды, полотенца и постельное белье, книги по сопромату и основам маркетинга, оставшиеся со студенческих времен, коробки с киндерами, целый мешок проводов и множество других, не слишком совместимых друг с другом вещей. Шкаф смотрел на них суровой громадиной дубового шпона, а они упорно не замечали его и продолжали тереть пыль у зеркала, поливать цветы на холодильнике, взбивать диванные подушки. В общем, убирали все что угодно, кроме пугающего своими размерами шкафа.

– Дим, ну все, уже пятый час. Нам придется схлестнуться в битве с магистром вещей, рыцарем пяти дверей, орденоносцем одежкиным… – Дима заулыбался, а Даша со вздохом заключила: – Шкаф разбирать пойдем, в общем.

– Ох, Дашкинс, это будет нелегко. Я там свою зарядку от компа три месяца ищу, а она как будто сгинула в подземельях замка этого рыцаря, – все еще посмеивался Дима. Даша же в ответ лишь сурово зыркнула на него.

– Ладно, ладно. Давай разбирать.

Вообще было очень нелогично вылизать всю квартиру, а потом, под вечер, взять и завалить ее снова стопками вещей из этой деревянной махины. Но это было очень в духе Даши – отложить на потом, отсрочить неприятный момент на попозже.

И хотя она уже около месяца чертыхалась, пытаясь выудить из недр мебельного великана хоть какую-то летнюю одежду, даже в намеченный день отодвинула час расплаты на вечер.

– Так, приступим. Я достаю из широких штанин, – распахнула самую крайнюю дверь шкафа Даша, – гору полотенец достаю я. А ты, Дим, давай разберись с этой зарядной секцией. Там целый вагон всего на выброс, точно.

Даша, насколько это было возможно, аккуратно складировала на кровать разномастные полотенца, наволочки, пододеяльники и попадавшиеся периодически футболки, стараясь не поднимать пыль. Дима же подошел к вопросу более радикально: просто выгреб двумя руками содержимое трех вместительных полок на пол и сел в окружении добытых богатств в позе лотоса.

– Возможно, к следующему четвергу разберем, – усмехнулся Дима. – У меня тут есть все, кроме сибирской язвы.

– Мы должны уже расквитаться с этим, освободить место для чего-то нового.

– Снова все завалить, только уже новым, да? – веселился Дима.

– Ой, ладно, давай не умничай. Мотай провода, – закипала Даша.

– Ладно, мотаю. О, вот и первый претендент на помойку – потрепанная детская тапочка, самодельная, одна. Откуда она здесь вообще?! Та-а-а-ак, на вы-ы-ы-ы-ыход, – откинул находку в сторону Дима.

– Подожди! – потянулась в сторону тапочки Даша. – Нет, ее нельзя выбросить. Это важная вещь, пусть лежит.

– Ну вот, начинается, Даш. Ну договорились же разобрать этот дурацкий шкаф, а ты сразу начинаешь, – ворчал Дима.

– Нет, ты не понимаешь. Это правда очень важная вещь. Это моей бабушки.

– Даш, я все понимаю. У нас вон сервизы твоей бабушки, книги, много фотографий. И, да, я согласен, что это важно. Но старая тапка тебе зачем, а?

– Я тебе расскажу, только не перебивай меня, как ты любишь!

– Да не перебиваю я никогда! – возмутился Дима.

– Вот, уже начал, – погрозила ему пальцем Даша и начала свой рассказ.

Дашину бабушку звали Зинаидой. Сама она, бабушка, утверждала, что ее назвали в честь дочки местного попа – Зиночки. Даша же высказывала теорию, что ее у этого самого попа забрали, так как она была не похожа ни на одного из своих родителей и двух братьев.

– Я самая плохая! – самокритично оценивала она свою внешность, глядя на фотокарточку с братьями, а Даша только смеялась.

Зинаида родилась в маленькой подмосковной деревне в далеком 1931 году. В школу ходила за семь километров от дома в деревню, где жила

У них в семье была корова пополам с соседями. Это не значит, что чья-то голова, а чья-то попа, как Даша думала в детстве. Просто доили и пасли они ее по очереди. Любимый Зинин дедушка Андрей был хромой, потому что в молодости сильно упал с лошади, и очень добрый. Бабушка всегда с теплом вспоминала его. Он держал пчел, и на столе у них всегда был мед. Другая бабушка Даши, которая росла в деревне по соседству, часто восклицала: «Тебе, Зин, хорошо в войну было. Ты на меду да на сметане росла!» Может, это и правда можно назвать «хорошо», но бабушка вспоминает, что этот самый мед ей, конечно, сильно надоел в свое время.

А еще в войну, летом, как и многие дети, она работала. Примерно двадцать километров до того самого города возила на лошади овес. «А ты умела управлять лошадью?» – искренне удивлялась Даша. «Ага, конечно, умела, – говорила Зина. – Посадили – и езжай!»

А путь был очень нелегкий. Он шел через деревню, где жили «канальцы» (бывшие заключенные Дмитлага, строившие канал имени Москвы), а затем через очень неприятный лес. Этот лес до сих пор пользуется в городе дурной славой. «Черт водит!» – говорят многие. Даша и сама на себе это испытала, когда битый час крутилась среди жутких коряг и не могла выйти. Так вот, бабушка рассказывала, что ехать было страшно. Порой лошадь просто отказывалась идти и брыкалась. «А как твою лошадь звали?» – спрашивала Даша. – «Звали как?! Дурак!» – смеялась бабушка – и Даша вместе с ней.

Еще они с друзьями ходили в пятнадцатикилометровый поход на болото за клюквой.

Ночевали они как-то в сарае с сеном у каких-то людей, которые, не ожидая их увидеть, пытались выгнать их оттуда, угрожая вилами. Даша с Димой и сейчас иногда ходят за клюквой в эти же места, только болото сильно обмелело, да и идти так долго незачем. Можно подъехать на машине прямо к клюквенным зарослям.

Баба Зина (так Даша называла ее всю свою жизнь) много лет проработала на хлебокомбинате. Была главным технологом, поэтому к хлебу всегда относилась очень критично, ей сложно было угодить. То слишком непропеченный, то пузыристый, то бледный.

Почти все детство Даша провела с ней, ведь родители работали, а бабушка была уже на пенсии. И конечно, из этого времени у Даши миллион воспоминаний. Как ходили по магазинам, а за ними увязывался их пес – страшный хитрюга Бим – и бегал за прилавками, воруя продукты. Продавцы, возмущаясь, кричали: «Чья собака?!» «Не моя…» – равнодушно говорила бабушка, и они быстренько втроем ретировались. Как перетряхивали подушки, и весь двор наполнялся пухом и перьями. Как поливали огурцы и накрывали их на ночь пленкой. Как она каждый день водила Дашу в подготовительную группу лицея и ждала окончания занятий под дверью. И как однажды, разбираясь в старом деревянном сарае, баба Зина нашла эту тапочку и приготовилась выбросить.

– Баб Зин, а что это за тапочка? – спросила Даша тогда.

– Да вот, одна осталась. Это мне мой папа еще перед войной сшил. Помню, когда из деревни переезжали в город, я их с собой взяла. Да вот вторая потерялась где-то… – ответила баба Зина и принялась дальше разбирать огромные коробки.

– Баб Зин, а давай ее оставим, вдруг мы тут, в сарае, ей пару найдем?

Из открытых окон тянуло долгожданной вечерней прохладой. Крики детсадовских детей сменились громкими разговорами подростков на лавочках. Где-то во дворе одна из машин надрывно орала сигнализацией. Дима сидел молча, все так же в позе лотоса в окружении множества вещей.

– Интересно ты рассказываешь, Даш, – прервал молчание он. – Уговорила, оставим! А вдруг в этом шкафу мы ей пару найдем?

– Может, и найдем, – улыбнулась Даша. – Но только уже не сегодня, видимо. Время видел? Десятый час уже. А у нас тут никакие кони не валялись. Зато вот историей интересной тебя порадовала, – вздохнула Даша и стала запихивать все вещи назад.

– Ох, да. Никакие кони. Разве что Дурак, – встал с пола Дима. – Только его нам тут в нашем замке не хватало.

Додекаэдр любви и южного лета

Автор рассказа Валентин Большаков

– Смотри, новость какая у нас вышла: «Тайна римских додекаэдров разгадана!», – коллега Сергей показывал экран смартфона с мобильной версией сайта нашего информационного агентства.

Проблема была в том, что в опенспейсе я сидел у коридора. Теперь любители прогуляться по офису и поболтать часто отвлекали меня от работы. Иногда мне самому нравилось обменяться мнениями под утренний кофе. Но не сегодня. Я собрал материал для статьи и прямо с утра со свежими силами набросился на текст. Собеседники мне были некстати, поэтому я быстро посмотрел в смартфон Сереги. Из вежливости. И, буркнув: «Ого!», вернулся к своему монитору.

Я продолжил стучать по клавиатуре, пока меня не догнало странное, смутное ощущение от картинки к новости, которую мне только что показали. Я свернул окно со своей статьей и нашел новость Сергея на сайте информагентства.

На иллюстрации был додекаэдр – бронзовый многогранник. Внутри, как в матрешке, – металлический полый шарик, а в нем – еще многогранник. Все части этой «матрешки» из объемных фигур украшены круглыми отверстиями и металлическими скругленными выступами.

В тексте новости рассказывалось, что на всех территориях, где жили античные народы, находят загадочные предметы, которые историки назвали додекаэдрами. Их назначение до сих пор неизвестно. Есть мнение, что они представляют собой просто тренировочное изделие, с помощью которого кузнецы показывали клиентам свое искусство. Другие специалисты связывают додекаэдры с какой-то настольной игрой, похожей на кости.

«Да, это точно он! Хотя мой немного отличался», – подумал я, глядя на изображение додекаэдра.

Дело было в том, что я когда-то держал похожий предмет в своих руках! И было это в тринадцать лет… Я гостил у бабушки на летних каникулах в маленьком южном городке, в двух часах езды от Черного моря.

Тогда я жил совсем другой жизнью. В хорошей песне поется, что лето – это маленькая жизнь[5]. Для детей это особенно верно, ведь время для них еще не летит с такой сумасшедшей скоростью, как для нас, тридцатилетних, а двигается очень и очень медленно.

У моих бабушки и дедушки в городе N были квартира и дом. Дом очень старый, с большим участком, какие часто бывают у жителей Краснодарского края. Он находился на сельской улице, на

Автомобильная дорога. По бокам – огороды с виноградниками, капустой, картошкой, щавелем и зеленым горошком.

Здесь сажают много плодовых деревьев, которые прекрасно приживаются в местном субтропическом климате: ореховые, персиковые деревья, черешня, вишня и тутовник! В зелени орешников и слив прячутся старые «казачьи» дома с росписями, железными украшениями, резьбой по дереву, печными трубами и черепицей. Обычно одноэтажные. Также немало новых, которые хозяева уже выстраивают в два этажа из красного или белого кирпича.

С ребятами, жившими по соседству, во дворе пятиэтажки, где была квартира дедушки и бабушки, мы гуляли до позднего вечера. Ловили кузнечиков, играли в мяч и в карты. Следили в Парке Победы за взаимоотношениями красных и черных муравьев, которые, как мы узнали, были лютыми врагами друг другу. На российском юге водятся красные муравьи!

Если кто-то приходил к кому-то в сельский дом, то можно было часами кататься по местным гористым окрестностям на велосипеде или играть в телеграф, растянув нитки со спичечными коробками между высокими ореховыми деревьями больших огородов. Но иногда вечерами я предпочитал оставаться дома в старой квартире и глотать книги о приключениях, сидя у окна и наблюдая, как солнце горит красным перед закатом за плакучими ивами у речки.

Каждый день в нашей дворовой жизни были какие-то драмы и приключения. Однажды мы вызывали духа «Желтой машины». Не спрашивайте, как духу удалось обзавестись автомобилем. Наше подростковое воображение не знало преград, даже в виде логики. Мы так разволновали в южных таинственных сумерках свое воображение, что поверили в успех этого проекта и разбежались, когда нам показалось, что мы заметили духа. А как-то раз нам кто-то сказал, что дядя Максим пошел топить только что родившихся котят, и мы ватагой носились по городу, чтобы отнять их у него. Потом оказалось, что никого он топить не ходил.

А еще мы ходили искать на поросшей лесом горе фашистский самолет. Во времена Великой отечественной войны в городе N шли упорные бои. Как ни странно, вокруг было немало ее следов и напоминаний о ней, хотя мы родились в конце XX века. Например, из холма у реки, к которому вел старый подвесной мост с отсутствующими в некоторых местах перекладинами, торчал массивный противотанковый еж. Очутился ли он тут после войны или во время войны, никто сказать не мог. А улица, на которой находился сельский дом дедушки и бабушки, называлась в честь красноармейца, который на ней жил. В бою за город N он освобождал родной дом буквально, и пуля немецкого снайпера настигла его в тот момент, когда он переступил порог родительского дома.

В один из летних дней, после благополучного спасения от духа, но до поисков сбитого немецкого самолета, меня поджидала и первая влюбленность. Семья девочки, которая мне понравилась, жила за висячим мостом, на сельской окраине города, в старом казачьем туфовом доме. Впервые я увидел ее в сонном доме быта городка, когда они с мамой выбирали цветочную вазу. Девочка была смуглой и стройной. Разговаривала с местным акцентом, мелодичным, напоминающим украинский язык. Личико у нее было кукольное, очень выразительное. Живая мимика немедленно передавала эмоции, которые сменялись в ней со скоростью света. Я уже расплатился за пахнущие маслом велосипедные педали, но не мог уйти, потому что мне очень хотелось смотреть на нее. Она заметила, что я таращусь, и начала нервничать. Из-за этого на ее лице стало еще больше выражений и гримасок, а движения стали чуть искусственны, но это ее не портило. Наконец она расстроилась и загрустила. Хотелось, с одной стороны, подойти и сказать что-то ободряющее.

– Не переживай! Хочешь, я пройду по этому каменному полу на руках два метра? Я умею, улыбнись, – сказал бы я, если бы у меня хватило смелости подойти.

Но, с другой стороны, никакие усилия не могли бы помочь мне преодолеть смущение.

Однажды мой друг, местный мальчик, который жил в городке N постоянно, зашел за мной к бабушке с цветами и попросил проехаться с ним на велосипеде. О цели поездки он промолчал.

Мы приехали к одному старому дому за висячим мостом над рекой – он стоял на отшибе, и от сельских улиц его отделяли территория хлебозавода и лесок по другую сторону.

– Подержишь мой велосипед? – попросил мой друг. Я держал его «рыцарского коня» рукой, а сам сидел в своем седле.

Думаю, со стороны огороженного железным голубым забором дома мы выглядели живописно. Как рыцарь и его оруженосец.

Друг нажал на звонок, и на крыльцо под сенью виноградника вышла красивая смуглая девочка. Та самая, которую я встретил в магазине!

Как же мне стало горько! А друг подарил ей цветы и начал с ней о чем-то разговор. Я с двумя велосипедами стоял на некотором расстоянии, так что ничего не слышал. Но потом он рассказал, что предложил Ане – так ее, оказывается, звали – встречаться, и она согласилась с ним дружить!

Два дня я проходил как в воду опущенный. Сейчас мне тридцать, но тот детский эпизод я все равно переживаю очень остро, хотя прошло столько времени. Я учился, потом работал. Мне нравились девушки, но серьезных отношений я так и не завел. Можно сказать, что вся моя жизнь сводилась только к работе, а когда я не работал, то был слишком замкнут и погружен в себя, чтобы с кем-то познакомиться и завести близкие отношения.

А додекаэдр я нашел именно тогда. Читал в подавленном настроении «Графа Монте-Кристо» через неделю после «сватовства» моего друга и увидел, что под шкафом лежит медный или бронзовый по виду многогранник.

Я поднял его с пола и вертел периодически в руках несколько дней, разглядывая. Взрослые на это не обращали никакого внимания. Конечно! Они скользят над реальностью, им совсем некогда на чем-то останавливаться. Потом эта вещица пополнила коллекцию моих «детских сокровищ» вместе с гильзой от настоящей пули, коллекцией наклеек и красивым кораллом, который выловил для меня на море двоюродный брат. Свои сокровища я хранил в красивой деревянной шкатулке, которую украсил рисунками сам с помощью выжигательного аппарата.

Все эти детские, казалось бы, ушедшие в толщу моих воспоминаний картины проносились в моей голове, когда я, забросив статью, сидел в офисе и думал о вещице, которая попала ко мне в руки в тринадцать лет. Кое-как прошел день, но, засыпая, я не мог избавиться от беспокойных мыслей о додекаэдре.

Я, конечно, помню его очень хорошо. Это такой же предмет, как на иллюстрации в новости. Когда вертишь его в руках, то внутренние железные многогранники и сферы интригующе поворачиваются и позвякивают. Но это какая-то ошибка! Я всегда думал, что нашел какую-нибудь часть от

Следующие дни прошли в работе, но мыслями я периодически возвращался к додекаэдру. Я гнал от себя идею, что это древний предмет. Но в подтверждение именно этой идеи из памяти выплывали новые подробности. И то, что вещь эта, скорее всего, упала на пол из ящика шкафа, где дед, который умер за несколько лет до этого, хранил всякую мелочевку. И то, что дед много общался и дружил с местными археологами и водолазами, которые ныряли в горных реках и на Черном море в поисках старины.

Конечно, античные предметы могут быть только там, где была античность, но в местах, где сейчас находится южнорусский городок N, жило эллинизированное племя меотов. После них здесь произошло многое. Народы сменяли народы. Полузабытые адыгейские племена уступили место казачьим городкам, отсюда родом много советских композиторов, летчиков, ученых, но знают об этом только местные школьники и краеведы. Но как бы здесь все ни менялось, ничто никогда не пропадало отсюда совершенно бесследно. Все вносило какой-то вклад в дух этого места. Вклад, который иногда непросто было даже сформулировать.

В древности край тесно контактировал с античным миром. Что говорить! Самые северные колонии греков были даже не здесь, а гораздо севернее, неподалеку от современного Ростова-на-Дону. Там стоял город Танаис и жило греческое население. Если русский Ростов известен шахтами, то римский Ростов – Танаис – развозил по всей Ойкумене хлеб. Этнических греков много в южных городках и сегодня, даже несмотря на массовую репатриацию в Грецию в 1990-е годы. Греческая семья Попандопуло жила по соседству со старым домом, где я так часто бывал, когда был ребенком, и где я находился сейчас. Я играл «в наклейки» и «в фишки» с одним из их детей около скромного магазинчика в начале сельской улицы.

Если в городе моего детства жили древние меоты, то они вполне могли торговать с какой-нибудь древнегреческой колонией на Черном море. А вдруг здесь жили скифы – я читал, что археологи иногда находят предметы далеко от мест, откуда они должны происходить. Ведь вещь вместе с хозяином может проделать длинный путь. И не всегда хозяин оставался там, где «ему положено», хотя для древнего человека даже поездка в соседний город была большим путешествием. Одна из самых известных таких находок – древнегреческий шлем гоплита, который, как я читал, выкопали в советские времена под Киевом.

Последним соображением, которое, наверное, и заставило меня собраться и поехать на юг, где я не был с семнадцати лет, было то, что на додекаэдре, который держал в руках я, было много текста на непонятном языке. Тогда, в детстве, я даже не пытался узнать, что там написано, потому что если я решил, что это бабушкино украшение, то здоровенная бусина могла быть просто стилизацией, а текст выгравировали для оригинальности. Я даже не знал, что там за язык. Пропись, похожая на пропись на любом современном языке.

Я взял отпуск за свой счет на несколько дней, как раз было лето, и купил билет на самолет. В том, что я взялся за эту авантюру, наверное, было даже больше бегства из своей «взрослой» жизни. Я любил свою работу, но, кажется, многое из того, что делает человека счастливым, обходило меня стороной. Я не знал настоящей любви. Потерявшись в заботах и хлопотах повседневности, я перестал мечтать, забыл, куда и к чему я иду в своей жизни. Я с радостью ухватился за то, что вырвет меня из круга повседневности. С другой стороны, не сказать, что загадка не интересовала меня сама по себе. Если на моем додекаэдре много текста, то, прочитав его, можно узнать, зачем были нужны эти предметы!

Вдобавок я знал где лежит мой додекаэдр! В конце того лета я сделал клад из своих любимых предметов во дворе старого дома дедушки и бабушки. Прадед устроил там песочницу для детей. При нем там жила большая семья – двенадцать человек. Я закопал жестяную банку из-под конфет с додекаэдром, гильзой от пули и другими вещами в песочнице под орешником. Грипп уложил меня в постель под конец каникул, и клад я так никогда и не откопал.

Ну что ж, в путь! Прилетел в Краснодар, затем на такси приехал в город N. Остановился у дяди, который жил сейчас в квартире бабушки. Взял ключи от дома, который довольно долго стоял пустым. Там остались только черно-белые фотографии большой семьи на стенах. Я перекусил осетинским пирогом, кофе и яичницей в кафе в центре города и пошел знакомыми с детства дорожками в сельскую его часть.

Вот и знакомый поворот с улицы к дому дедушки и бабушки. Кажется, сейчас я увижу самого себя на орешнике, делающего телеграф между деревьями из лески и коробок. Или сестер, собирающих желтую черешню и спорящих детскими голосами. Через полчаса я уже стоял с лопатой в руке в песочнице. Я уже занес ее, чтобы начать копать, как за низким соседским забором спросили:

– Вы наш новый сосед? Приятно, что теперь здесь кто-то будет жить! – я увидел за рабицей приятную женщину.

О боже! Это была та самая девочка, которая понравилась мне когда-то!

– Нет, я тут по делам. Вот, клад ищу, – сказал я и улыбнулся ей, как будто не было этих лет и мы были детьми. На подвижном выразительном лице Ани сразу появилось любопытство, как будто она была не человеком, а шустрым лесным зверьком. Она и изменилась, и не изменилась в одно и то же время.

Я рассказал ей, как зарыл клад и внезапно понял в тридцать лет, что был, возможно, обладателем древнего предмета.

Через полчаса мы вместе стояли над ямой в песочнице с жестяной коробкой в руках. Да, додекаэдр был на месте.

– Вы даже не представляете себе, Аня, как я рад, что встретил вас. Дом совсем пустой. Мне тут ночевать сегодня. Боюсь привидений и сколопендр, которые здесь по полу бегают. Может быть, составите компанию за ужином? Я заказал сюда пиццу. Последний раз был здесь в детстве, и сейчас трудно поверить в то, что в начале улицы – кафе с доставкой. В подвале – вино.

– Почему нет, но странно вы боретесь с призраками, я ведь тоже, может быть, привидение! – пошутила она и очаровательно улыбнулась.

– А вас дома не хватятся?

– Я живу одна. Мама умерла четыре года назад, – ответила Аня.

Привезли пиццу. Мы пили вино, ели и болтали, пока через виноградные листья проблескивало заходящее солнце. Маленький додекаэдр лежал на столе как символ удачного кладоискательства.

Я рассказал Ане, что собираюсь делать со своей находкой. Мы поболтали об общих знакомых, с которыми играли

На следующий день у Ани была работа, а мне пора было в Краснодар. Там работали археологи, с которыми я договорился, что покажу свою находку. Я собирался отдать додекаэдр на изучение и полететь в Москву. Надо было возвращаться к работе.

Через неделю с обеденного перерыва в офисе я позвонил археологу, который обещал проверить мой додекаэдр. И вот что он мне рассказал:

– Слушай, предмет не древний. Его в 1970–1980-е сделал кто-то из художников по металлу. Мой знакомый сказал, что в городе N мастера любили делать такие штуковины – в подражание додекаэдрам. Для тренировки. Их же давно находят! Извини, что плохие новости приношу.

Я спросил про надпись. Она оказалась большим отрывком на древнегреческом, который представлял собой перевод из «Скорбных элегий» римского писателя Овидия.

Когда-то он был отправлен в ссылку и десять лет томился, извините за невольный каламбур, в городе Томы на Черном море (сейчас там румынский порт Констанца). Но для него черноморское побережье было не дорогим местом детских игр, а суровым северным относительно всего, что он знал, краем, диким и варварским. Сколь многое определяет восприятие!

В «Скорбных элегиях» и в том отрывке, который выгравировал на моем додекаэдре местный художник – он то, может быть, всю жизнь прожил здесь, в городе N, – Овидий вспоминает о родине и рассказывает, как тоскует по ней.

А я тосковал по Ане. Странно, но новость, что додекаэдр был ненастоящим, почти не расстроила меня. Я был благодарен всей этой истории за то, что она вернула мне южное лето, маленький городок, который я знал с детства, вернула девочку, которая мне нравилась. Я взял отпуск на две недели и позвонил по номеру, который мне оставила Аня.

– Привет! Как дела? Ты в следующую субботу свободна? Может быть, съездим на море, покатаемся на теплоходе?

Хали-хало

Автор рассказа Гульнара Рахманова

«Эй! Скорее просыпайся, а то не успеем поиграть!» – слышу я веселый, чуть хрипловатый мальчишеский голос. От неожиданности я ныряю под одеяло, но тут же понимаю, чей это голос – моего соседа по даче Сережки, – и тут же выныриваю.

– Привет! Ты как здесь оказался? – все еще не веря, что он стоит прямо в дверях, спрашиваю я. Сережка выглядит как огромная тень, со всех сторон озаренная солнечным светом, и я узнаю его только по голосу.

– Твоя бабушка сказала, что ты спишь до сих пор! Но ты посмотри, какое солнце! Разве можно спать до обеда?

– Ну, хорошо. Я сейчас выйду! Подождешь на улице?

– У тебя пять минут!

Ноги касаются прохладного дощатого пола, голова легко пролезает в широкий вырез белого хлопкового платья в красный горошек. В зеркале проносится девочка восьми лет, напоминающая нескладную геометрическую фигуру: острые плечи, тоненькие ножки с огромными чашечками коленок.

В следующую секунду уже на нагретой до дурноты веранде я поворачиваю туго поддающийся, слегка заржавевший барашек смесителя, и теплая от солнца вода звенит по жестяной эмалированной раковине. Я ловлю руками прозрачный поток и с удовольствием умываюсь. Вода становится холоднее и холоднее! Зубы чистить приходится уже совсем ледяной. От этого и от мятного вкуса зубной пасты сводит челюсти.

Кончиками пальцев быстро касаюсь блестящего чайника. Горячий! В граненый стакан в алюминиевом легком подстаканнике наливаю заварку: пахнет свежим чаем, смородиной и мятой. Доливаю горячей воды из блестящего чайника и жду, пока чаинки-балеринки закончат свой танец и улягутся на толстое дно стакана. Пока я спала, бабушка успела нажарить хлеб с яйцом. Мягкий сладкий хлеб съедается в два укуса, и я выбегаю на крыльцо. День такой жаркий, что можно не обуваться!

– Доброе утро, засоня! – ласково ворчит, не отвлекаясь от грядки с морковью, бабушка. – Подойди сюда, я покажу тебе, как морковь прореживают!

Теплые шершавые доски крыльца, горячие белые плитки дорожки, прохладная, слегка колючая трава и теплая рыхлая земля сменяются под ногами, пока я бегу к бабушке.

Оказывается, ничего сложного в прореживании нет: нужно просто вытянуть хвостики оттуда, где их кажется слишком много. Бабушка показывает мне такие места. Я тяну из зеленых зарослей недозревшие белые морковки, и мне становится жаль, что мы не даем им стать настоящими оранжевыми морковинами со сладкой сердцевиной, но бабушка будто понимает меня, потому что тут же ворчит утешительно: «На суп пойдут».

– Бабушка, меня Сережа ждет, – пытаюсь я отпроситься, мысленно уже смирившись, что бабушка скажет, что еще меня ждут сорняки на грядке с луком. Но бабушка только улыбается:

– Так он с самого утра тебя ждет! Ходит кругами: «Маша проснулась? Маша проснулась?» А Маша спит и спит! Ну, иди поиграй!

Мои пятки радостно отстукивают избавительную от сорняков победную песнь по горячим белым плиткам садовой дорожки и выводят меня прямо к Сережиному дому! Он звонко цокает большим, потерявшим цвет резиновым мячом по грунтовой дороге, разделяющей наши участки:

– В «Хали-хало»?

– Да! – радостно визжу я и прыгаю, хлопая в ладоши.

«Хали-хало» – моя любимая игра. Кидаешь мяч вверх и бежишь далеко-далеко, пока не услышишь «Стой», а потом нужно рассчитать расстояние до Сережки, да не в метрах, а в великанах – огромных шагах вприпрыжку, лилипутах – маленьких шажочках, когда пятка одной ступни ставится там, где начинаются пальцы ног, лягушках – прыжках с места.

Но сначала нужно загадать слово! В ноги впиваются мелкие камушки. Может быть, загадать «камень»? Начинается на «к» и заканчивается на «мягкий знак». Слишком легко! Тут же угадает! Ага! Столб, к которому крепятся провода! Хм, а он на «б» заканчивается или на «п»? Ну, конечно, на «б», проверочное слово «столбы»! Но «столб» как-то скучно…

– Ну, давай уже, называй слово! – торопит Сережка.

– Начинается на «о», заканчивается на «о». Это явление природы! – выпаливаю я.

– А-а-а-а, опять ты со своими облаками! Это слишком легко! Придумай что-нибудь другое! – отвечает Сережа.

Я замечаю, как ласточки летают вокруг гнезда, свитого прямо на вершине треугольной крыши Сережиного дома, и наконец выдаю:

– Начинается на «л», заканчивается на «а». Это птица, – я тут же жалею о сказанном: слишком легко! Сережа тут же отвечает:

– Ласточка.

Я бросаю мяч вверх и бегу вдоль участков в сторону леса. Чем ближе к лесу, тем больше хочется, чтобы Сережка наконец-то крикнул «Стой», но он все не кричит, а ноги уже донесли меня до сарайчика дяди Миши, а дядя Миша мне совсем не нравится! Он выглядит так, будто закопал на участке сокровища: слепой на один глаз и хромой на одну ногу. И мне бы совсем

«Все-таки Кощей или пират?», – раздумываю я, когда наконец раздается спасительное: «Стой!» Тогда я вслух начинаю сложные математические расчеты в великанах, лягушках, цаплях и лилипутах:

– До тебя двадцать великанов, пять лягушек и десять лилипутов, – стоя лицом к лесу и спиной к Сереже, произношу я, надеясь, что Сережа услышит, а дядя Миша – нет. Дядя Миша и правда не появляется. Наверное, уехал в город по своим Кощеевым делам! Да! Все-таки Кощей!

Я начинаю свой путь к Сереже: двадцать огромных шагов, пять прыжков и десять крохотных шажочков. Я понимаю, что сильно ошиблась в расчетах, когда все шаги уже закончились, а до Сережки еще метра два. Я складываю руки колечком, в которые Сережа должен закинуть мяч. Не думаю, что у него получится, хотя очень хочется, чтобы получилось!

Пока жду, я поднимаю голову вверх, потому что в прошлый раз мне больно попало по щеке, и прошу Сережу быть аккуратнее. Мне кажется, я слышу, как Сережа чуть-чуть жульничает, делая шаги навстречу, но мне хочется, чтобы игра закончилась хорошо, поэтому я смотрю в небо и делаю вид, что не вижу. Наконец пыльный мяч проносится сквозь кольцо моих рук, задевая левую. Сережа прыгает на одной ножке, я смеюсь. Игра закончена!

И Сережа тут же кричит:

– О нет! Они снова здесь!

И я понимаю: «Роботы!» Их главарь – огромная трансформаторная будка с грустными прорезями-глазами – находится совсем недалеко от нас, и каждый раз отряды недружелюбно настроенных ржавеющих роботов прилетают вызволять его с нашей планеты. Все это по словам Сережи. У меня нет оснований ему не верить.

«Бежим в лес!» – кричит Сережа и хватает меня за руку. Мне не очень хочется в лес, больше из-за хижины дяди Миши на пути к нему, но, кажется, его сегодня и правда нет. Я ускоряюсь, и вот уже мы вбегаем по узкой тропинке в прохладную темноту. Миновав заросли крапивы, оказываемся среди огромных деревьев. Если смотреть на их раскачивающиеся верхушки, начинает кружиться голова.

– Посмотри вверх, – говорю я Сереже.

– О нет! Они атакуют! – неправильно понимает он меня и тащит вглубь. – Укроемся в зарослях!

Мне бы хотелось любоваться верхушками деревьев, но роботы не дремлют! От Сережиной фантазии не спрятаться даже в лесу, так что деваться мне некуда, и я послушно бегу за ним. По дороге замечаю папоротник:

– Сережа, а ты знаешь, что, если найти цветок папоротника, можно стать невидимым или найти клад?

– Правда? И то и другое или что-то одно?

– Честно говоря, я не знаю. Мне кажется, что-то одно. Хорошенького понемножку.

– А ты бы что выбрала: клад или стать невидимой?

– Наверное, клад. А ты?

– А я бы – стать невидимым.

– И что бы ты сделал?

– Ходил бы в магазин без денег и брал там все, что захочу.

– Но это ведь воровство.

– Ну, тогда клад.

– Кстати, еще я слышала, что если найти конец радуги, то тоже можно отыскать клад.

– Это верное дело! Когда будет радуга, пойдем на поиски! – прокладывая путь сквозь высокую траву, глядя вперед, отвечает Сережка. Но, честно говоря, в его слова уже слабо верится. Однажды мы уже собирались с ним в Великий поход.

Недели две на моем чердаке собирали вещи, которые нам пригодятся, в огромные шуршащие белые пакеты: две фарфоровые кружки, хотя Сережа настаивал, что в поход нужно брать эмалированные, две алюминиевые ложки, тарелки, мяч, скакалку, в общем, все, что могло понадобиться в пути. Сережа обещал взять с собой удочки и рыболовные снасти.

И вот наступил день Великого похода. Я украдкой выглянула из окна. Подозрительно легко одетый для похода Сережа переминался с ноги на ногу на дороге между нашими домами. Я взяла пакеты и, стараясь не греметь и не шуршать, спустилась вниз, толкнула дверь, тут же прикрыла ее, чтобы она, чего доброго, не скрипнула, и босиком, чтобы не тратить время на обувание, побежала к Сереже.

– Ну, идем в поход, – протягивая ему один пакет, радостно улыбнулась я, – только сейчас сбегаю обуюсь, хорошо?!

По грустным глазам Сережи, по тому, как он не улыбается в ответ, а даже отворачивается, я поняла, что случилось что-то непоправимое и Великого похода не будет.

– Я не пойду, – пиная пыльным носком ботинка коричневый блестящий камушек, пробормотал Сережа, потом поднял голову, посмотрел мне в глаза и сказал очень четко, видимо, чтобы я не подумала, что он испугался похода: – Я не могу оставить маму.

Мне вдруг стало ужасно стыдно, что я не подумала о своих родителях, но вместе с тем и обидно, что мы так долго собирались, но никуда-никуда не идем, и что все эти наши, казалось бы, грандиозные планы смялись так легко, будто они и есть этот белый шуршащий пакет, ручка которого так больно врезается в ладонь.

– Ты что, две недели меня обманывал, когда мы собирались? – пытаясь прочесть правду по тому, как он морщил нос, глядя на самый его кончик, спросила я.

– Нет, я думал, что смогу решиться, но сегодня понял, что не могу, – честно ответил Сережа.

– Ну и ладно, – топая босыми ногами по направлению к дому с пакетами в каждой руке, бросила я.

В тот день я до вечера просидела на чердаке с «Марьей Моревной». Мне нравилось, как хищные птицы влетали в горницу, ударялись об пол и превращались в добрых молодцев, а потом сватались к сестрам Ивана-царевича. «От Сережи ничего такого не дождешься, – сетовала я, – даже в поход со мной не пошел». Но уже к следующему утру все забылось, и мы, как прежде, весело убегали от полчищ роботов-инопланетян.

А сейчас мы пробирались в лесу сквозь какой-то бурелом, то и дело бросаясь ничком на землю, потому что Сережа постоянно кричал: «Ложись! Стреляют!» Это было утомительно, но я не смела пищать: не хотелось, чтобы он думал, что я испугалась или что я какая-то там слабенькая малявочка.

Вдруг весь лес наполнился диким злодейским смехом, и стало очень жутко. Сережи нигде не было, и сначала я была уверена, что это он смеется, чтобы напугать меня.

А потом я проснулась.

Вот уже лет двадцать я просыпаюсь под песню «Feel Good» Gorillaz[6] и все никак не могу привыкнуть к этому дикому смеху солиста. Десять утра. Воскресенье. Мне за тридцать.

А с Сережей мы недавно очень нехорошо поссорились. Ну, как недавно. Скоро будет уже год. В одном общем дружеском чате, посвященном походам, куда, кстати, он меня пригласил, я увидела, что он представил меня как замечательную щекастую девчонку, похожую на пирожок. Мне стало жутко обидно.

Во-первых, мне совсем не хочется быть похожей на пирожок, и чего я только ни делаю, чтобы избежать подобных сравнений: хожу

Во-вторых, было досадно, что Сережа не нашел во мне ничего хорошего, кроме моих щек. Не я ли собиралась с ним в первый поход, а потом всю жизнь хранила тайну, почему тот не состоялся? Не я ли мужественно отбивала атаки роботов, хотя мне интереснее было у себя на чердаке читать про ясных соколов и аленькие цветочки? Я позвонила и наговорила ему каких-то глупостей о том, что он не имеет права оценивать меня, будто я кусок мяса, а он сухо извинился за сравнение с хлебобулочным изделием. Да. Так и сказал: «Прости за сравнение с хлебобулочным изделием». На этом мы попрощались.

Самым неприятным было то, что я очень жалела о своей вспыльчивости, скучала по нему и абсолютно не знала, как снова начать с ним общаться. На дачу он не ездил с тех пор, как умер его отец, и там поселился его старший брат.

Сон полностью прошел, но образ Сережи – десятилетнего мальчика, с которым я дружу всю жизнь, – остался. Я села на кровати, полная решимости покончить с этим недоразумением – с нашим затянувшимся молчанием. Я начала набирать в телефонной книге мобильного «Сережа» и среди всех сереж наконец нашла того самого – «Сережу Через Дорогу».

Он тут же снял трубку:

– Привет. Я думал, ты уже никогда не позвонишь.

– Привет. А сам чего? Я тут вспомнила, что ты мне должен Великий поход.

– Я думал, что ты смертельно обиделась. Я все хотел сказать тебе, что больше всего на свете люблю пирожки, и мне странно, что ты знала это и не учла.

– Опять ты за свое?

– Нет, серьезно. Давай встретимся, пожалуйста, как сможешь. Я очень соскучился.

– Сегодня можешь? А ты далеко?

– Смотря в чем считать: в лилипутах или великанах?

– В лягушках! – смеюсь я. Сережа тоже смеется, а потом совершенно серьезно слегка дрогнувшим голосом произносит:

– Я буду через час.

Успеть повзрослеть

Автор рассказа Саша Паулан

Таня выскочила из подъезда наперевес со своими двумя пластиковыми пупсами, рогаткой и персиками, которые перед самым выходом успела всучить бабушка. Это последнее детское лето, и девчушка не планировала его пропускать. Уже этой осенью она пойдет в первый класс, поэтому нужно было успеть насладиться свободной жизнью. А то обещают, что в школе будут уроки и домашние задания! И сбор хлопка! Ужас! Это получается, что ее отправят в какую-то тюрьму для взрослых детей. У нее и так много домашних заданий – по пятницам нужно помогать бабушке подметать квартиру, бегать в магазин за молоком (бр-р-р-р) и хлебом, чистить яблоки для варенья и (самое ужасное) ходить вместе с бабушкой в гости к ее подруге, тете Анушабону, нацепив на непослушные черные волосы белый пышный бант. А тетя Анушабону называет хлопок белым золотом и аккуратно поправляет пушистые веточки в вазе около фотографии своего мужа, на которой он еще молодой. Только почему-то тетя никогда не отвечает, почему ее муж есть только на фотографии, а бабушка цыкает на Таню, дает кусочек ароматной лепешки и отправляет внучку в другую комнату играть с ее пупсами.

Лето 1970-го в Таджикистане выдалось невероятно жаркое, как любит Таня, – плюс тридцать семь, и ни одного комара или мошки, только жаркий воздух и прогретая земля, по которой так весело бегать, если скинуть сандалики. Бабушка, конечно, не поддерживает это увлечение Тани, но и сильно не ругает.

Обведя взглядом двор, Таня задумалась, с чего начать свое летнее приключение. Все мальчишки попрятались, когда увидели Таню с рогаткой, поэтому, за неимением цели, она просто постреляла по кустам. Вдруг кто-то там сидит? Заодно шикнула на местную пятнистую кошку-красавицу Бибигуль, которая вальяжно развалилась на клумбе, за которой очень трепетно ухаживает бабушка.

– Бибигуль можно все, – сказала как-то бабушка.

– Почему? – Таня захлопала пышными ресницами и посмотрела на бабушку своими изумрудными глазами.

– Она хозяйка цветов.

– Почему? – девочка была в возрасте «почемучек», и это был ее любимый вопрос.

– Имя у нее такое. «Бибигуль» означает «хозяйка цветов», – Надежда Владимировна пыталась все объяснять Тане, но…

– Почему?

– Татьяна! Не доводи до греха! – у бабушки не хватало терпения отвечать на все «почему» внучки. У нее дел невпроворот – к зиме сделать закрутки, отстоять очереди в магазинах, подшить Танюшкины вещи, да и дом в чистоте держать надо. А она заладила «почему да почему».

Таня уже почти и не помнила, что когда-то жила не только с бабушкой, но и с мамой и папой. Это было так давно, словно совсем в другой жизни. Только иногда на Таню накатывала хандра, когда она видела, как друзья могут веселиться с родителями: вот папа посадил Азиза себе на шею и, весело смеясь, побежал от мамы Джило; а вот на лавочке тетя Вера расчесывает Анечке красивые белые кудри. В такие моменты Таня доставала свою рогатку и шла стрелять камнями по гаражам, пока ее никто не видит. И немного плакать. Нет-нет! Таня очень любит бабушку! Просто иногда становится грустно… Но потом девочка возвращается домой, а вся квартира пропахла жареными пирожками с картошкой. И становится так тепло и уютно, что Таня бежит и со всех сил обнимает бабушку.

– Иди руки мой, – говорит бабушка, пытаясь быть строгой, но у нее это не получается, и она чмокает внучку в макушку.

А перед сном бабушка читает сказку Тане, чаще всего про Снежную Королеву Андерсена – девочке нравится, что она такая серьезная и властная. А еще она очень любит сказку «Маленький принц» Экзюпери. Девочка ее, конечно, пока не совсем понимает, но ей нравится, что этот принц очень добрый. И у него есть Лис. И Роза. А значит, он не одинок. И бабушка обещает, что когда Таня вырастет, то она поймет эту сказку. И никогда не будет одинока.

Но Тане пока и без этого много нужно понять. Кем она станет, когда вырастет? Последнее время ей все задают этот вопрос. Вот совсем недавно, когда Таня с бабушкой летали в Москву к родственникам, все спрашивали, кем же Таня хочет стать.

– Наша маленькая таджичка, кем же ты хочешь быть? – спрашивала двоюродная бабушка, которая никак не могла принять тот факт, что ее сестра вместе с внучкой

– Люба! Ну у нас там природа, солнце! А в Москве что?

– Наденька, в Москве – жизнь!

– У нас там тоже жизнь! – Надежда Владимировна обижалась на старшую сестру. Всем сердцем она любила их небольшой городок, горы, добрых людей и их жизнь с Танюшей.

Для нее было важно, что единственный шум – это птицы и разговоры на базаре, а не как в огромном городе, где машины, троллейбусы и вечно спешащие люди. Тут вся жизнь размеренная, может быть, из-за солнца. Но каждый знает соседей. Если свадьба – то собирается весь двор. Весело, душевно и по-семейному. А какие устраивают уютные вечера? Арбузы, абрикосы и разговоры, разговоры, разговоры… Разве такое бывает в их Москве? Там так редко встречается улыбка.

А вот Таня тогда очень крепко задумалась – почему ее называют таджичкой? И хочет ли она быть ей? После такого путешествия на самолете она уже хотела быть пилотом. Летать по миру, словно птица. А еще Тане хотелось быть художником. И учителем. Врачом, балериной, строителем, водителем автобуса, француженкой в сером берете, динозавром, актрисой, дрессировщиком… Только не невестой. А то папа Азиза часто говорит бабушке:

– Какая красивая невеста растет для нашего Азизика!

Азиз в этот момент радостно улыбался, а Таня представляла, как выстрелит в него из рогатки. Уж точно она не будет какой-то неизвестной невестой для Азиза – он же боится лазать по гаражам! Да и вообще, что эти невесты должны делать?

Таня расстраивалась, что ей однажды придется сделать какой-то большой выбор. По-настоящему ей хотелось просто жить с бабушкой, есть ложкой варенье из банки, завтракать двухцветным тортом «Зебра», бегать по двору и играть со своими пупсами.

А пупсы были замечательные! Их подарила Тане бабушка Люба, для этого отстояв в «Детский мир» очередь «как до Китая». Длину очереди Таня, конечно, не поняла, но поняла, что это было трудно. Но пупсы стоили того, правда-правда! Эти пупсы были братом и сестрой. Мальчик с голубыми глазами, а девочка с карими. Таня долго не могла придумать им имена, поэтому пошла простым путем – назвала в честь своих родственников: Саша и Ксюша. А что? Они были совсем не против.

Перед сном, устроившись на раскладушке в обнимку с любимыми игрушками, Таня подумала, что нужно было ответить бабушке Любе, что она, когда вырастет, будет мамой своим пупсам. И иногда пилотом. И все! Больше никто не будет приставать с этим глупым вопросом!

Последнее лето перед школой, а Таня не успела сделать ничего важного! Нужно и на велосипеде покататься, и с подружкой Ниночкой наговориться, и… Еще много чего девочка хотела сделать за это лето, но начать решила с посещения любимого места – яблоневого сада. В этом саду можно было спрятаться от палящего солнца, нарвать яблок на шарлотку, поиграть в куклы. Таня села на лавочку, бережно сколоченную соседом, и просто болтала ножками в серых сандаликах, размышляя о своем взрослении. Что ее ждало в будущем? Никто не знал. Но девочка ощущала, что рядом с ней всегда будут ее пупсы и бабушка. Поэтому взрослеть было уже не так страшно…

Драгоценное

Здесь и сейчас

Посвящается моей дорогой подруге Марусе

Автор рассказа Катя Киселева

Так уж вышло, что Лиза всегда была очень пунктуальной. Какое-то врожденное чувство ответственности не позволяло ей заставлять кого-то ждать хотя бы минуту. Ей, наоборот, было легче подождать самой. Она, конечно, потом обязательно бубнила что-то о несоблюдении договоренностей и часе пик в метро, но не обижалась, а все близкие давно привыкли к этой ее особенности.

На улице стояла душная жара, асфальт плавился под напором яркого солнца, и дымок с запахом гудрона окутывал проезжавшие мимо автомобили. Не было ни дуновения, ни ветерка, и казалось, что это какой-то очередной погодный эксперимент и природа лишь экономит силы для нового ветреного и дождливого апокалипсиса. Такое предположение было небезосновательным, ведь еще неделю назад Лиза бегала в магазин по соседству с домом в зимнем пуховике. По словам синоптиков, тогда случилась какая-то аномально холодная ночь, побившая столетние рекорды.

Лиза жару не любила и называла себя северным человеком. Нет, ей очень нравилось, когда в полночь можно было сидеть на лавочке в шортах и не думать о запасной кофте, выходя из дома, но тридцать градусов тепла ей давались тяжко. И, честно говоря, она очень надеялась на какой-нибудь очередной рекордно холодный день просто для передышки.

И так вышло, что именно в такую погоду Лиза пришла на встречу особенно заранее. Можно было бы, конечно, пока прогуляться, почитать книжку в тени деревьев, но центр Москвы был похож сейчас больше на парилку в бане, чем на место, где она была готова провести часы ожидания. Поэтому Лиза заняла столик в ресторане под самым мощным кондиционером, заказала кувшин ледяного мятного лимонада и решила провести время там.

Жадно выпив целый стакан, Лиза громко выдохнула, вытерла мокрый лоб тыльной стороной ладони и посмотрела в большое окно, напротив которого сидела. На стене театра через дорогу меняли постеры в больших пластиковых рамах, весенний сезон подошел к концу и сменился анонсами уже осенних премьер. Лиза улыбнулась и опустила взгляд на колотый лед в стакане, который отчаянно помешивала коктейльной трубочкой.

Почему-то всегда, когда она рассказывала кому-то о своей многолетней дружбе с Машей, она первым делом вспоминала театр и вела отсчет их невероятно близких отношений именно с него. Да и сама подруга говорила, что и до этого дня очень хотела дружить с ней, но не решалась сделать первый шаг в силу природной скромности. Тогда они, еще будучи первоклашками, со школой поехали на представление в детский театр Натальи Сац (никто из них не помнил, на какое именно). Но зато фотографии с какой-то невероятно страшной куклой-клоуном остались. Лиза там еще с длиннющими косичками, которые вспоминает с ужасом, а Маша – с коронным славянским взглядом. На самом деле это сейчас появился тренд на это суровое и неповторимое, подаренное жителям СНГ заводскими настройками лицо. Еще каких-то лет пять назад сама Маруся называла это покерфейсом и часто жаловалась, что ее, невероятно доброго и чуткого человека, работающего с детьми, из-за этого пресловутого взгляда заочно и ошибочно считают высокомерной и злой. Лиза же очень хорошо с самого детства чувствовала людей и могла заглянуть глубже окутанных ресницами тяжелых глаз.

Как раз когда афишу за стеклом поменяли, сзади подошел официант, убрал горку смятых салфеток, опустошенный кувшин и предложил Лизе попробовать что-то из их летнего меню.

Окрошка на квасе звучала заманчиво, и Лиза не удержалась от соблазна. Тем более что она все еще не могла перевести

Ей вдруг вспомнилась еще одна окрошка. Они вместе с Марусей делали ее на кухне общежития, куда Лиза приехала на ночевку после очередного концерта. Странный, казалось бы, выбор для ночного перекуса, но Лизе тогда безумно захотелось ее. А Маша всегда была с ней на одной волне, с ней заодно.

Они вместе резали все ингредиенты в большой таз с отколовшейся местами эмалью. Лиза – крупно, ей так больше нравилось, а Маруся – мелко. Лиза цокала и закатывала глаза, глядя на измельченную, по ее мнению, в пыль колбасу. «Не окрошка, а окрошечка какая-то», – думала она. А Маша лишь улыбалась. На буфете стоял старенький магнитофон и тихонько наигрывал песни, которые они только что слышали вживую.

– Мыши достали, – пожаловалась Маруся, дорезая последний кусок колбасы. – Убивать жалко, а жить с ними невозможно. Зарядку мою вчера сгрызли, сволочи.

И вот буквально в этот же момент по проводу магнитофона, тянувшегося к единственной свободной розетке, с буфета съехала мышь и деловито побежала по своим делам.

– Ты это видела? – громко засмеялась Маруся, – совсем расслабились, шуршалки.

– Шуршалки – это же… это ж… е… у-у-у-у-ут… ки в Москва-реке, – заикаясь от смеха, пищала Лиза.

– Утки и мы… мы… мыши-и-и-и, – сгибаясь пополам и вытирая слезы, говорила Маша.

Лизе принесли окрошку. Она помешивала ложкой содержимое тарелки и разглядывала каждый плавающий в ней кусочек. Повар явно был на стороне Маруси и нарезал все невероятно мелко. Что ж, он ничего не смыслит в кулинарном деле.

Лиза медленно ела окрошечку от шеф-повара и смотрела в окно. У стен театра две юные студентки снимали какие-то видео для соцсетей. Даже со стороны было видно, как они близки и важны друг для друга и что остальной мир не существует для них, когда они рядом.

Лиза сама часто, описывая свою дружбу с Марусей, говорила, что в мире нет подходящего слова, которое бы описало, кто они друг другу. Что-то такое драгоценное, что не описать обыденным словом «подруга». Что-то намного масштабнее этого слова.

В период юношеского максимализма друзья становятся центром вселенной, важнее родителей или учителей. А уж такие, как Маша для Лизы, – такие становятся частью ее самой. Она может дополнять, может противоречить. Но главное, что она есть. Сейчас, к примеру, Лиза со смехом вспоминает, что в старших классах они с Марусей ходили за ручку, как единое целое. «Только ухажеров отпугивали», – думает она. Но тогда они и не представляли, что это вовсе не обязательно. Они настолько сильно срослись духовно, что это как будто было просто дополнением к картине.

Окрошка оказалась безумно вкусной и закончилась. Лиза поняла, что все еще голодна, и заказала рыбный стейк. И не исключено, что, покончив с ним, она проголодается еще больше. Чем ближе полночь, тем больше она хочет есть – такая уж особенность организма. Маруся же, наоборот, всегда на каких-то диетах. То не ест после шести вечера, а потом всю ночь видит во сне кастрюлю с борщом и бесконечные стопки блинчиков. То жарит котлеты на воде вместо масла, то вообще отказывается от мяса.

Лиза часто размышляла о том, какие люди притягиваются друг к другу: сильно похожие или абсолютно разные? И окончательного ответа у нее до сих пор не было. Вот они с Марусей как будто кусочки абсолютно разной ткани: Маруся, конечно же, шелк, такой легкий, непосредственный, воздушный, а Лиза – хлопок, основательный, настоящий, постоянный. Но при этом они часть одного покрывала, которое играет всеми этими красками сразу. И оба эти кусочка важны. И без одного из этих кусочков такого покрывала бы не было. Как и их крепкой дружбы.

Солнце садилось за крыши домов и наконец давало шанс вдохнуть поглубже. Людей на улице становилось больше. У стен театра появились уличные музыканты и пели уже порядком поднадоевшие рок-хиты. По дороге за углом одна за одной проезжали машины, поливающие улицу водой, а люди на тротуарах не сторонились их, а с улыбками подставляли лица свежим каплям воды. В воздухе пахло прибитой к асфальту пылью.

Лиза по-прежнему сидела в одиночестве и помешивала лед в лимонаде с базиликом. Признаться, она никого и не ждала. Во всяком случае в привычном понимании этого слова. Она была на встрече сама с собой. Но у этой встречи была очень особенная причина.

– Молодой человек, а можно меню с десертами? – подняла руку, громко крикнула она уже сменившемуся официанту и продолжила шепотом уже себе под нос: – Сегодня у Маруси день рождения…

В меню были «Наполеон» и брауни, тирамису и эклеры, штоллен и штрудель. Это все не то, это не про нее. Она и сладкого-то не ест толком со своими диетами.

– Молодой человек, а можно мне лимонный пломбир? Не любит Маруся сладкое… э-э-э… не любила точнее. А у нее сегодня день рождения… Тридцать пять лет… было бы, – тараторила с натянутой улыбкой Лиза. – В общем, можно пломбир и, если есть, свечку? Задуть хочу.

– Хорошо, сейчас что-нибудь придумаем, – неловко улыбнулся в ответ официант и удалился.

– Ничего себе, тридцать пять лет, Марусь, – в пустоту сказала Лиза. – А вроде как вчера с клоуном обнимались.

Лиза продолжала катать трубочкой лед в стакане и улыбалась, изредка похмыкивая. Глаза у нее блестели, но плакать она не собиралась. С Марусей, кстати, они, казалось, никогда не плакали. Может быть, всего пару раз в жизни. Обычно они старались превентивно успокоить друг друга и перевести даже самую страшную по тем меркам ситуацию в шутку. Слезы были крайней степенью отчаяния и обязательно ранили их обеих.

Уже во взрослом возрасте Маруся жила по принципу «здесь и сейчас» и даже сделала себе татуировку с этой красивой фразой. Многим казалось инфантильным то, что она не думает о надежном завтра, не прикрывает свой тыл материально, а отдает предпочтение сиюминутным желаниям и глупым прихотям, по мнению многих. Да и сама Лиза не всегда одобряла этот гедонизм.

– Лиз, ну какие ипотеки? Здесь и сейчас, запомни! А здесь и сейчас я счастлива, – декламировала Маруся. – Поехали лучше завтра на гору, на борде кататься.

– Да боюсь я горы, – отвечала Лиза. – Здесь и сейчас боюсь!

И до сих пор никто не может точно ответить и отрефлексировать, было ли в этом отношении к жизни какое-то предчувствие или знание. Зачем «здесь» и почему «сейчас» в какой-то момент стали так важны?

Официант поставил на столик перед Лизой желтоватый пломбир в креманке и неуверенно воткнул в него маленькую золотистую свечку.

– Спасибо большое, молодой человек, и принесите сразу счет, пожалуйста.

– Зажечь свечку? – тихо добавил официант.

– Да, пожалуйста.

За окнами ресторана засинивалось. Солнце село, но было видно, что постепенно душный зной

Свечка в пломбире уже догорела до середины и грозилась упасть на неустойчивом основании из желтоватых подтаявших волн мороженого.

Лиза зажмурилась, что-то прошептала и с силой задула ее. Тонкая струйка дыма устремилась к щелям кондиционера на потолке.

– Спасибо тебе за дружбу, Марусь. Даже не здесь и не сейчас. Всегда!

Лиза оставила несколько купюр в кожаной папке и стремительно направилась к выходу.

Дым от свечи еще не успел раствориться в недрах вентиляции, а она уже стояла напротив музыкантов и слушала их не слишком талантливое пение.

Она обернулась на окно ресторана и увидела, как официант убирает ее нетронутый растекшийся пломбир.

– Марусь, он по-любому был невкусный. Лимонный к тому же, какая глупость, – под нос проговорила Лиза и направилась к метро.

В небе громыхнуло, и первые капли дождя упали на брусчатку улицы.

Божья благодать

Автор рассказа Лера Переславцева

Я проснулась и побежала к подоконнику: несколько дней назад мама застелила его газетами, а сверху разлила фруктовое пюре и строго-настрого запретила есть. Мучение! Целую неделю эти благоухающие квадраты яблочной, грушевой и абрикосовой сладости должны сохнуть на солнце при открытом окне. А потом мама разрежет их на полоски, свернет в трубочки и отправит в кладовку на зиму. Мне останется только втихаря облизать краешки ножниц. Я это делаю очень аккуратно, но маме все равно не говорю, потому что она будет ругаться и скажет, что я так без языка останусь. А мне кажется, что я останусь без языка, если откушу кусочек пастилы, а вот если слегка оближу остатки – чего уж тут такого?

Если вы не пробовали мамину пастилу, мне вас искренне жаль. Это, знаете ли, божья благодать! Я когда-то услышала эту фразу, и мне она очень понравилась. Сразу представляется что-то светлое и очень радостное.

В прошлом году я стащила из банки четыре рулетика абрикосовой пастилы. Единственным оправданием было то, что я сделала это ненарочно. Я слышала, что у преступников бывает состояние аф-фек-та. Есть большая разница: продумывать план преступления заранее или совершить его на эмоциях. Когда что-то делаешь на эмоциях – это и есть состояние аффекта. Клянусь без крестиков, все так и было!

В тот день я должна была помогать маме аккуратно скручивать пастилу, оборачивать в газету и раскладывать по банкам.

Честно говоря, помощник я так себе: от меня больше суеты, чем пользы. Так говорила мама, и мне ее не в чем упрекнуть. За сорок минут она успела накрутить целую гору рулетиков, а я – только четыре штуки. Зато я успела прочитать все смешные заметки из газет и даже несколько криминальных новостей. И маме было весело, просто она не признавалась.

Солнце уже вовсю разыгралось вечерним светом на янтарно-золотистой мякоти. Мама устала слушать сводку новостей и велела мне закончить приготовления, а сама ушла отдыхать. Вот где начался настоящий криминал. Разумеется, сначала у меня не было даже мысли уничтожить все мамины старания. Я просто посмотрела на пастилу, потом – на ножницы и подумала, что если от каждого кусочка отрезать по одному тоненькому полсантиметрику, то никому от этого плохо не сделается.

Иногда ко мне приходят идеи, которые хороши ровно до тех пор, пока их взаправду не сделаешь. Это была одна из таких. Кончилось это безобразие тем, что я оставила один краешек пастилы. И то потому, что он в меня уже не влезал. Тогда я спрятала уцелевший обрезок в кладовку, решив похоронить эту тайну вместе с остатками моей совести.

Я и думать забыла об этом случае, пока однажды зимой мама, соскребая со дна банки остатки варенья, вдруг не сказала:

– А у нас ведь еще пастила осталась!

Влетело мне тогда будь здоров – как мне объяснили, не за пастилу, а за то, что умолчала. Но я думаю, что все-таки и за пастилу тоже. Потому что в семье у нас ее все очень любят, а досталась она только мне.

Теперь я стояла возле подоконника с предательским чувством дежавю, но, стойко сглотнув слюну, я отвернулась и пошла делать бутерброды.

Закончив с завтраком, я села на диван и огляделась. На комоде, как обычно, громоздился мой склад всего на свете: сломанная заколка, горсть пуговиц, дырявая жестяная коробка из-под конфет. Мне казалось, что это очень удобно, когда все на виду. Но мама считала иначе и каждый раз обещала «выкинуть к чертовой бабушке этот блошиный рынок». Не знаю, существует ли такая бабушка, которой нужна моя дырявая коробка, но если да – мы бы с ней точно поладили. Другими словами, иногда мне все-таки приходится разбирать весь этот срам, чтобы не расстраивать маму.

Я попыталась найти хоть один свободный кусочек на комоде и поняла, что дело это безнадежное: пора наводить порядок. Коробку спрятала под кровать, пуговицы пересыпала в банку, к заколке приклеила бант. Правда, переборщила с клеем, и вышло совсем не-эс-те-тич-но, как сказала бы мама. А по-моему, просто ужасно.

Делать больше было нечего, и дома стояла такая тишина, что аж стало не по себе. Я пошла в мамину комнату, потому что там пахнет ее духами и сразу становится хорошо. В комнате у нее стоял старинный трельяж. Это был памятный трофей со времен войны. Трофей – это когда победитель что-то забирает у проигравшего. У меня таких трофеев от соседского Вовки целый чемодан, потому что он худой и ниже меня на голову. Но трельяж был особенным. Даже я перед ним благоговела, хотя и по своим причинам, ведь это была настоящая сокровищница. Чего в нем только не было: крошечные фарфоровые статуэтки в виде кошек и слонов, стеклянный бык с отломанной ногой, пыльные флакончики с остатками духов, полупустая пудреница с запахом роз на бабушкиной даче, шкатулка с брошками и длинными клипсами. Если их нацепить на уши и вертеть головой, то они болтаются очень изящно, как у принцессы.

Но особой драгоценностью была черная бархатная косметичка, расшитая бисером на индийский манер. Я затаила дыхание, расстегнула ее и достала помаду с золотым колпачком. Мама берегла ее как зеницу ока – ее подарил брат, который жил за границей. Пользовалась она ею только по праздникам и когда приезжала подруга из Москвы.

Вообще у мамы было совсем немного косметики и нарядов. Если мы покупали одежду – к новому учебному году или когда я вдруг вырастала из своего гардероба (а это всегда случалось внезапно, как будто за одну ночь!), мама лишь мельком заглядывалясь на витрины с платьями и тут же проходила мимо.

Однажды я спросила, почему она ничего себе не покупает, и

И все-таки мама у меня чудесно красивая. Я люблю смотреть, как она красит губы, а потом сверху обводит их карандашом. У нее это получается очень ловко, и когда она стоит перед зеркалом, то напоминает мне артистку в гримерке.

Я повертела в руках флакон и осторожно сняла колпачок. Наклонившись к зеркалу, я повторила мамин маневр, пройдя помадой вокруг рта один раз. А потом еще несколько раз, чтобы наверняка. Наконец я отошла подальше, чтобы оценить результат, – и в ужасе отпрянула. На губах расползся бордовый зигзаг, а над ним вылупились две зеленые горошины. Ну чистый клоун.

Я наспех надела колпачок и тут же услышала «чвяк». Тонкий масляный стержень расплющился прямо у меня в руках. У меня внутри все похолодело. Я попыталась собрать комки и налепить их обратно, но они лишь сильнее расползлись, оставив на пальцах багровые следы. В панике я вдавила помаду в тюбик, закрутила колпачок и запихнула к себе в карман.

Сломя голову я выбежала из комнаты. В ушах звенело и клокотало, и мне на миг показалось, что я слышу стук маминых каблуков по крыльцу.

Я пустилась из дома через задний ход, захватив только шлепанцы. На улице стояла гробовая тишина. Ирония в том, что это был конец моей жизни. Я спрыгнула с крыльца, не глядя под ноги, и в ту же секунду раздалось обиженное «мр-р-а-ау!» Это была кошка Маруся, которая, как назло, улеглась прямо в тени у ступенек. Нога соскользнула в сторону, и я, не успев даже вскрикнуть, кубарем покатилась вниз по песку.

В рот забилась пыль, а в голове все перемешалось – дом, мама, дурацкая помада, – и вдруг все резко оборвалось. Острая боль прожгла затылок, и последним, что я увидела, был железный забор с калиткой. Наш дом с голубыми ставнями накрыла темная, беспросветная туча.

Я очнулась в своей кровати – рядом сидела мама. Между бровей у нее застыла тонкая морщинка, а темные зрачки влажно поблескивали в сумеречном свете. Она прикладывала к моему лбу холодное полотенце и тяжело вздыхала. На столе стоял тюбик растекшейся помады.

Я приоткрыла рот, чтобы прошептать «прости», но в горле закололо, а губы вдруг скукожились так, что ничего вразумительного произнести не смогли, а только протяжное «ы-ы-ы-ы» с перерывом на судорожные всхлипы.

Мама хотела что-то ответить, но вдруг поднялась и вышла из комнаты. Я почувствовала, как горькое «ы-ы-ы-ы» накатывает на грудь со страшной силой, и зарылась в одеяло, чтобы разреветься как следует.

Но тут мама вернулась и присела рядом. В руках у нее был кусочек пастилы.

Лето перемен

Любовь под музыку

Автор рассказа Саша Паулан

И зачем я только согласилась на эту авантюру? Где я и где музыкальные фестивали на природе? Правильно! Мы несовместимы. И сама природа тому доказательство. Стоило мне доехать до места, как жаркое солнце решило помахать всем на прощание лучами «пока-пока» и отправило нам дождь. Почти как пелось в старой песне «Тополиный пух, жара, июль»[8], только у меня дождь, жара, июль. Лучше чихать от пуха, чем сидеть в палатке, когда у тебя из одежды только майки, шорты и белые кроссовки. Одни! А все из-за любимых подруг, которые подбили меня на эти «выходные мечты». Еще бы! Столько звезд на одном фестивале. Вот только кроме палатки и спальника я еще ничего не увидела.

К счастью, перед первым концертом дождь успокоился, и я смогла выйти из своего непромокаемого убежища, чтобы пойти на поиски Мари и Ани, которые притащили меня сюда, но свинтили в первый же час, чтобы по полной насладиться всеми прелестями фестиваля: перефотографировать всех артистов и перепробовать все в местной кофейне в шатре. Да еще, как назло, в этой глуши не ловит телефон. Надеюсь, эта история не закончится новостной сводкой в стиле фильмов ужасов «Резня под звуки музыки» или чем-то в таком духе.

Мне до безумия хотелось продолжать сидеть в палатке и жалеть себя, но в животе бабочки стали настойчиво подавать признаки жизни. Нет, их пробудила не романтика. Им захотелось есть. И кажется, всему виной дразнящие ароматы хот-догов из кофейни. Поэтому я первым делом вытащила из палатки руку, чтобы точно убедиться – дождь закончился, тепло, – а потом вытащила и себя полностью. Если в известной сказке для Элли[9] дорога была выложена из желтого кирпича, то для меня из комков грязи.

– Прощайте, любимые! – я с грустью посмотрела на белые кроссовки и сделала первый шаг. Это всего лишь обувь! Впереди меня ждет горячий хот-дог, подруги и концерт какого-то рок-музыканта, которого я даже никогда не слышала. Может, стоит прекратить жаловаться, а просто насладиться моментом?

Стоило мне настроиться на позитивный лад, принять свою участь, успеть продрогнуть, как все мои планы разрушились одним неловким движением. Мои ноги разъехались, и я в панике пыталась ухватиться за воздух, а потом растянулась на грязи. Хочется плакать. И небу тоже. Я смотрю на него, оно на меня. И чтобы мне стало еще хуже – возвращается дождь. Все, умру молодой и грязной. И пусть подружкам будет стыдно.

Никогда. НИКОГДА я больше не поеду на природу.

– Мне кажется, что сейчас не время загорать!

Где-то наверху раздается мелодичный мужской голос. Может, небо сжалится и заберет меня?

Я открываю глаза и вижу нависшую фигуру, которая протягивает мне руку. Не могу разглядеть своего спасителя, но, возможно, это и к лучшему. Не хочу случайно столкнуться со свидетелем моего позора.

– Помогу?

– Спасибо! – пищу я в ответ.

Спаситель выдергивает меня из грязи, как пушинку. Им оказывается очень симпатичный парень примерно моего возраста. От этого только хуже.

– Фестиваль не начнется, пока не пройдешь грязевое крещение, – он улыбается широкой улыбкой.

– А вы, я посмотрю, уже прошли все этапы и приняли свое положение? – я указываю на его босые ноги, полностью измазанные в грязи.

– А вы в первый раз, – он не спрашивает – утверждает.

– Так заметно?

– А почему одна? – он игнорирует мой вопрос и задает следующий.

– Я с подругами, – я отвечаю слишком быстро, не хочу, чтобы спасатель подумал, что я тут с парнем.

– Отлично! Тогда вам помогут. Вы же знаете, где душ?

– Душ? Тут есть цивилизация?

– Точно, новичок. Вон те деревянные будочки – там все удобства. Полотенце есть? Другая одежда?

– Еще есть шорты…

– Лучше иногда доверить сбор вещей профессионалу. Маме, например. Или бабушке. Идите в душ, что-нибудь придумаю.

Чтобы я беспрекословно слушала мужчин? Не припомню такого. Но сейчас, когда мокро и холодно, я просто

Первым делом я вытащила из рюкзака полотенце и сменную одежду и, раскидывая вокруг грязь, побежала в душ. Горячая вода уняла мою злость к подругам, которые меня бросили. Вот сейчас помоюсь и найду их!

– Незнакомка? Грязнуля?

Голос моего спасителя выдернул меня из потока мыслей. Что ему надо? На всякий случай я подергала дверь, чтобы убедиться – кабинка защищена.

– Спаситель? – я отозвалась, потому что мое любопытство было сильнее меня. – И я вообще-то не грязнуля.

– Я рад, что душ помог. Но тут собралась очередь.

Вот засада! Мне пришлось быстро вытереться, одеться и выйти из душа на одних носочках. Но кроссовок не было! Прекрасно! Тут еще и воруют!

– Это вам! – спаситель протянул мне серую толстовку и спортивные штаны. – Наверное, великовато, но дареному коню в душу не смотрят. И надевайте быстрее. А то видно, что вам холодно.

Я ойкнула и со скоростью цирковой артистки натянула на себя вещи.

– Большое спасибо! А вы мои кроссовки не видели?

– Я их вымыл, и они сушатся около костра. А пока вот, – он подвинул мне резиновые сапоги. – В них удобнее. Босиком еще удобнее, но вижу, что вы не только грязнуля, но и мерзляк.

– Я не грязнуля! Я Вася, – огрызнулась я и тут же покраснела. Разве можно злиться на спасителя?

– Надеюсь, Василиса? А то будет неловко…

– Ага, а вас как зовут?

– Меня – Роман. Очень приятно познакомиться! Предлагаю пойти на наше место. Там костер, гитара, еда и горячий чай.

– Я должна найти подруг и попасть на концерт сегодняшнего хедлайнера… Тем более дождь опять закончился, – ответила я, но мне совершенно уже не хотелось ничего из этого списка.

В глазах спасителя читалось то же самое: хедлайнер – это скучно, подруги сами найдут, а настоящую магию всегда прячут подальше от главных сцен.

Я поколебалась несколько секунд, но решила довериться судьбе. К изначальному плану всегда можно будет вернуться. И я об этом не пожалела…

На большой поляне стояло несколько палаток, под навесом около костра сидели молодые люди, общались, пили дымящийся чай из железных кружек. Совсем другой мир, не фестивальный. Без лишнего шума и пафоса.

– Ромка! А мы уже хотели вызывать полицию, – один парень замахал рукой, когда мы появились в зоне видимости. – Так еще и не один пришел. Познакомишь нас?

Роман представил меня своим друзьям, а я даже не сделала попытки запомнить все имена. Зато потом я простила подруг, испачканные кроссовки и мокрые волосы. Мой спаситель оказался не просто добрым парнем, но и еще очень талантливым. Пока мне кто-то из компании всучил кружку с ароматным напитком, Роман взял гитару у друга и запел. Да так, что мое сердце запело в унисон с его голосом. Я растворилась в музыке и тексте, словно каждая буква попадала в мою кровь и бежала по венам.

Эти несколько часов запечатлелись во мне, не хотели отпускать. Жар костра и его треск, темное небо и вечерняя прохлада. Музыка и единение людей. Все это останется в сердце. Навсегда. Но все хорошее обычно заканчивается. И я засобиралась в сторону своей палатки.

Спаситель вызвался меня провожать, а я и не сопротивлялась. Если мужчина хочет побыть заботливым, то кто я такая, чтобы ему мешать?

– Увидимся завтра, – сказал Роман, когда мы подошли к моей палатке, возле которой уже стояли мои подруги. – Или нет. Фестиваль сам решит. Ваши кроссовки.

– Ага, – промямлила я, забрав пакет. – Спокойной ночи.

Если бы я была героиней романтичного фильма, то он обязательно бы потянулся, чтобы меня поцеловать. Но я в реальности. И тут меня ждут подруги и серьезный разговор. Хотя о чем мы можем говорить, когда на небе такие яркие и большие звезды?

И только когда я осталась одна и согрелась теплом спальника, я поняла, что не хочу доверять случайности…

Утром я с подругами пошла на завтрак, но пропускала все их разговоры мимо ушей. Мне хотелось увидеть Рому. Случайно столкнуться.

– Знаете, я пойду прогуляюсь, пока такая хорошая погода, – сказала я и, не дождавшись ответа, выскочила из кофейни.

А погода и правда была замечательной. Ни одного облачка на ярко-голубом небе. Я ходила от сцены к сцене, но так его и не встретила. Может, его предназначение было просто спасти меня из грязи? Я достала из заднего кармана шорт расписание концертов и порвала его. Не хочу действовать по плану! Мне теперь нравится случайность!

– Ты меня преследуешь? – уже знакомый голос раздался над ухом.

– А когда мы перешли на «ты»? – я улыбнулась, но постаралась, чтобы мой голос звучал сурово.

Роман, стоя за моей спиной, протянул мне стакан с лимонадом.

– С клубникой.

– Обожаю… – выдохнула я.

Весь день прошел как в самой романтичной истории про подростков, пусть мы такими и не являлись. Мы гуляли по фестивалю, слушали музыку, но если признаться, то она была просто сопровождением наших разговоров. Рома делился историями из своих путешествий. Я рассказывала, как сложно совмещать учебу и работу в ветеринарной клинике. Он говорил о музыке, а я – о книгах. Он обожает шоколадное мороженое, а я – крем-брюле. Чаще всего Рома пересматривает свои любимые фильмы, а я обожаю смотреть все новинки. Мы такие разные, но мне с ним так интересно.

– А у тебя есть расписание концертов? – неожиданно спросил Рома.

– Нет, я его выкинула…

– Если не ошибаюсь, то сейчас будет выступать классная группа. Пойдем?

Мы встали около сцены и стали двигаться в такт песням. И вот на одной из них, которая стала кульминацией концерта, Рома притянул меня к себе, и… Моя душа словно вырвалась из груди и полетела к звездам. Это был самый чистый и романтичный поцелуй в моей жизни.

– Прости… Песня… Ты…

Я ничего не смогла ответить. Мой реальный мир уже никогда не вернется.

Последний день фестиваля. Рома опять пропал, поэтому я провожу его с подругами. Но день уже с другой атмосферой. Палатки собраны, в воздухе витает ощущение финала.

Я доверилась случаю, но проиграла. Наверное, мой спаситель уже уехал. Или ходит с кем-то более сговорчивым, кто не сбегает после первого поцелуя.

– Вась, пойдем на последний концерт. Говорят, это крутая группа, – предлагает Мари. – Только я ее не знаю.

– Я вообще никого не знаю, хотя вы обещали кучу звезд, – стараясь скрыть грусть, улыбаюсь я.

– Идем, девчонки, – подхватывает Аня. – А то мы нормально и не общались эти дни.

На главную сцену вышли музыканты. И кажется, весь фестиваль пришел послушать эту группу. Ничего не ожидая, мы с подругами встали в конце толпы, чтобы просто насладиться, если повезет, новыми для нас песнями.

– Вась! Смотри! – Мари пихнула меня в бок. – Это же твой?

– Кто?

Я не смогла договорить, потому что на сцене появился Рома с гитарой. Это он. Не

Мой шок лишил меня дара речи. А эмоции стали в сотни раз мощнее. В этом виноват или Ромин голос, или песня про расставание. Или все вместе.

– Поехали домой, – прошептала я подругам, когда Рома допел последнюю песню.

Подруги все поняли без лишних слов. Сейчас мне нужна тишина.

Фестиваль закончился. Закончилась и моя вера в случайности. Я чувствую себя обманутой. Неужели за эти дни он не мог сказать, что он известный музыкант?

– Василиса! – его голос, кажется, будет преследовать меня вечно.

Я не успела сесть в машину Ани. Может, это тоже случай?

– Хотел попрощаться!

– Вот и прощай.

– Я никогда так не делал.

– Не обманывал?

– Не был обычным парнем… И только с тобой… Запиши мой номер!

– Я никогда не доверяла случайностям. А вот мой номер…

Мы не давали друг другу никаких обещаний, разошлись в разные стороны. Но этот фестиваль подарил плейлист нашего лета. А может быть, и чего-то большего. Кто знает?

«Привет, грязнуля! Ты не отдала мне мои вещи».

«Привет, спаситель… Можно я их оставлю себе до следующего фестиваля?»

Где вода и деревья встречаются с небом

Автор рассказа Валентин Большаков

Все началось в начале июня. Андрей, не слишком успешный менеджер по продажам, думал, что теряет очередное лето. Денег на отпуск отложить не получилось. Да и как он мог оставить надолго больного отца, с которым они жили вместе в подмосковной квартирке? Работа – дом – дом – работа. Рутина отнимала силы, а для того, чтобы что-то изменить… нужны были именно они.

– Передаем за проезд. Мужчина, вы только вошли. Оплатили? – звучали ежедневные одинаковые фразы в автобусе, которые он слышал каждый день по дороге на работу в Москву и с работы домой.

«Как же мне все надоело, ничего не хочется, как я устал», – думал Андрей.

Он взглянул в окно. Мимо проносились тротуары, многоэтажки. Автобус выехал на мост. Глазам открылся кусочек природы с рекой и уходящим к горизонту пространством воды. По бокам – зеленые берега. Кое-где были видны группы уток.

Вдруг он почувствовал себя персонажем какой-то игры-платформера вроде «Марио»[10], который может ходить вправо или влево, но никогда в сторону красивого фона игры.

«Интересно, что там, где вода и деревья встречаются с небом?» – вдруг подумал молодой человек. Он вглядывался в горизонт, который было видно с моста. Там из-за деревьев поднимался дымок. Наверное, у кого-то был пикник.

Но Андрей знал, что никогда туда не поедет. Интерес к тому, что прячется за горизонтом, – недостаточно уважительная причина, чтобы потратить драгоценное время. Нет. Он выйдет сейчас на остановке!

Река, которая в этот раз его так заинтересовала, протекала через центр их города, и ехать уже оставалось недолго. Он купит продукты. Придет домой. Покормит отца. Снимет старые бинты, наложит новые. Недавно Андрей водил его на анализы в больницу – анализы были не очень хорошими.

Затем он поужинает сам. Заснет под сериал. Наутро опять нужно будет ехать два часа на ненавистную работу через всю Москву.

– Как ты сегодня, пап?

– Все хорошо, сынок, утром за помидорами на балконе ухаживал, герань полил. Потом книгу читал. Вот и ты приехал.

– Хочешь, вывезу тебя на кресле? Пройдемся вокруг домов… Свежим воздухом подышишь…

– Да нет, лучше телевизор посмотрю и спать лягу.

Завтра повторился «день сурка».

Автобус, метро. Андрей вспомнил реку и подумал, что уж на карте посмотреть, куда идет река, никто ему не мешает. Он открыл приложение карт и начал рассматривать водные артерии Подмосковья. Это его затянуло. Перед глазами мелькали удивительные названия: «Московское море», водопад «Гремячий ключ», «Десна», «Москва-река».

Вдруг впервые за долгое время ему стало интересно. И у него даже поднялось настроение после того, как он поймал себя на мысли об этом.

Мысль о реке развивалась, давая новые «побеги». По дороге с работы Андрей уже обдумывал покупку лодки.

Попросить приглядывать один уикенд за отцом тетю Наташу, соседку, было вполне возможно. Купить хорошую надувную лодку с веслами – тоже. Так почему бы не устроить себе уикенд на воде?!

Был вторник, и в голове молодого человека созрел конкретный план действий:

1. Купить надувную лодку с переносным рюкзаком за восемь тысяч (машины у него не было).

2. В субботу утром стартовать под автомобильным мостом и проплыть за день тридцать километров. Это расстояние до ближайшего другого города Подмосковья, через который протекала река.

3. Переночевать там в гостинице.

4. «Провиант» (Андрей чувствовал себя настоящим путешественником) нужно брать в ресторанах фастфуда, которые были близко от берега по маршруту путешествия.

5. В воскресенье к вечеру вернуться домой на автобусах и метро через Москву.

Отдельным удовольствием было выбирать лодку на маркетплейсе. В результате тщательного исследования рынка перед сном, во вторник, он нашел неплохой вариант.

«Ее не только можно сдувать и носить на руках, но и прикрутить маленький бензиновый мотор, чтобы преодолеть часть маршрута не на веслах!» – удовлетворенно думал Андрей, когда засыпал. Он уже несколько дней бережно вынимал из сознания мысль о путешествии по реке, когда надо было подумать о чем-то приятном.

Вечер среды ушел на покупку и сбор всяких мелочей, включая горелку на съемных газовых баллонах, чтобы готовить чай.

Когда Андрей пришел домой с работы на следующий день, они сели с отцом ужинать вместе.

– Как сегодня дела, пап? – спросил он.

– Нормально, сынок! Принял все лекарства, которые нужно. Посмотрел старые фотографии и телевизор. Вот и день прошел. Скучновато…

Андрей рассказал отцу о том, что хочет на выходных посмотреть, «что же там, за горизонтом, где вода и деревья встречаются с небом». На удивленный взгляд отца пришлось ответить развернутым объяснением.

– Отпустишь меня? А тетя Наташа сделает все, что нужно, я ей объясню, как делать и что.

Отец помолчал, опустил голову, потом неожиданно резко вскинул на сына просительный взгляд и сказал:

– А можно… с тобой?

Андрей немного расстроился и растерялся. Каждый, кто ухаживал за больными родственниками, знает, как сложно сделать так, чтобы это не превратилось в тяжелую работу, которая не вызывает энтузиазма.

Но потом он вспомнил, как они с молодым сильным папой клеили модели гоночных автомобилей и кораблей.

У него не получалось, а отец авторитетно объяснял, в чем его, Андрея, ошибка. Воспоминание было хорошим, и на душе стало как-то тепло и светло. Он как будто сбросил раздражение и усталость повседневности и вновь посмотрел на все незамутненным взглядом.

«Папа – друг, плевать что в семьдесят лет не принято плавать на надувных лодках. Надо быть выше стереотипов и выше мелочей. Ну и что, что он плохо ходит, просто нужно получше просчитать маршрут».

– А по реке лодка будет нести нас сама!

Остаток рабочей недели прошел в воодушевлении. Отец как будто тоже приободрился и с интересом обсуждал, какие еще мелочи нужно захватить с собой в дорогу. Например, было решено, что без набора запасных резиновых заплаток к лодке отправляться в путь никак нельзя.

Вечер

Суббота! Путешествие началось! Когда надутая лодка оттолкнулась от берега под мостом, Андрей почувствовал головокружение и восторг. Отец тоже улыбался и испытывал такие же ощущения, близкие, наверное, к ощущению полета.

На открытом пространстве воды ничто не задерживало ветерок. Вода поблескивала от солнца. Городские звуки, хотя город был близко, словно исчезли. Вместо них появились шелест деревьев, кряканье уток, плеск воды, шум листвы, которую шевелил ветер.

Нависавшая громада моста глухо и необычно отдавала иногда тяжестью проезжавших по нему машин. Все было необычно!

Они медленно гребли в сторону горизонта, который так заинтриговал Андрея, когда он смотрел на реку из окна проезжавшего по автомобильному мосту автобуса.

Берега подмосковной реки проплывали, как в диораме. Отец и сын, два друга, каждый раз удивлялись, сколько всего необычного можно увидеть со стороны реки на берегах.

– Смотри, какой пирс частного дома! – сказал один раз отец. И действительно, посмотреть было на что. Хозяева одного из примыкавших к реке домов использовали все прелести расположения у воды. Живописный деревянный пирс. Жаровни и уютная беседка.

Через несколько километров они подплыли к мосту, и охранник с вышки с ружьем начал им кричать, чтобы они причаливали к берегу и уходили. Под этим мостом проплывать было нельзя.

– А я думал, что вода у нас не может принадлежать никакой организации, – сказал отец.

– Я нигде не читал в интернете, что это какая-то закрытая территория, – отозвался Андрей.

Они обошли закрытую зону по берегу, снова надули лодку и двинулись дальше. Отца было не узнать. Он преодолел весь путь пешком почти без помощи.

Через километр путешественникам попался узкий участок берега, где собралось сто, а то и больше рыбаков. Они провожали лодку ненавидящим взглядом. Мимо проносились пляжи, дома отдыха, компании молодежи, выбравшиеся на берег реки на шашлык. Иногда попадались парки и дороги, подступающие к берегу. Один раз проплыли красивую часовню на речном острове. Белые стены и сверкающий купол вселяли радость, а ветер и солнце, плеск воды давали чувство восторга и свободы. Андрею казалось, что он одновременно и он, и древний русич, плывущий по реке, и сам этот ветер, который несется над водой и создает на ней сверкающую рябь.

Андрей любовался «фигурным катанием» водомерок по речной воде около лодки. Вдруг отец закричал:

– Смотри, заброшенная усадьба!

Они проплывали огромный современный, но полуразрушенный дом с темными окнами и без всяких признаков обитателей. Все уже начинало зарастать травой и деревьями. На реку смотрели пустые черные окна без стекол.

Греб один Андрей, и он очень устал. Он читал об этом. Стоит перетерпеть усталость, и руки с веслами начинают работать как машины. Открывается второе дыхание.

Преодолев очередной извив реки, они увидели самую неожиданную картину за все путешествие.

Из-за деревьев показался спускающийся парашют. Он летел прямо на воду достаточно близко от них, чтобы они могли рассмотреть парашютиста. Он странно уронил голову на грудь и болтался на стропах, как будто был без сознания. Андрей с отцом обомлели и только через некоторое время поняли, что, если сейчас не вытащат парашютиста из воды, когда он туда упадет, то человек непременно погибнет.

Они гребли изо всех сил. Андрей судорожно перебирал ткань парашюта, чтобы добраться до парашютиста. Затем, когда нашел его, нырнул в воду и старался вытолкнуть из нее, чтобы потом как-нибудь затащить на лодку. Отец, как мог, пытался помочь с лодки. Наконец удалось. Они обрезали стропы за спиной парашютиста.

Андрей быстро причалил к берегу и вытащил утопавшего на берег. Нужно было оказать первую помощь. Но, как кто-то кому-то делает искусственное дыхание, «капитан корабля» видел только в фильмах. Внезапно он почувствовал, как его достаточно сильно отталкивают в сторону. Отец вдруг решительно начал откачивать парашютиста.

– Раз-два-три. Раз-два-три, – отец действовал быстро и уверенно, не терялся. Как будто снова стал молодым.

Парашютист закашлялся и задышал.

Отец и сын сидели на прибрежном песке и переводили дух, глядя на то, как спасенный возвращается к жизни.

Перехватив восхищенный взгляд Андрея, отец сказал, что служил в армии и закончил курс по медицинской помощи, поэтому знал, что делать в этой ситуации.

Мужчины выпили горячего чая, сделав кипяток на газовой горелке. Вкус этого дымящегося душистого чая, согревающего после невольного купания, Андрей запомнил надолго.

Спасенный назвался Иваном. Он рассказал, что неправильно прыгнул с парашютом, да еще и потерял сознание в воздухе. Иван не уставал благодарить отца Андрея, жал руку самому Андрею и просил контакты, чтобы «списаться потом».

В таком составе они добрели через поле у реки до магазина, который было видно со стороны воды. Там обсохли и попрощались с Иваном. Нужно было преодолеть до вечера еще десять километров, чтобы поужинать и заселиться в гостиницу на ночь.

– Устал, наверное, давай опробуем бензиновый мотор! – предложил отец. После того как его удалось приладить, с речной тишиной пришлось распрощаться. Зато отдохнули руки! Еще минус: малогабаритную лодку, рассчитанную на ручную переноску с места на место, сильно приподнимало носом вверх из-за работы мотора. И несколько раз они боялись, что перевернутся!

На бензиновой тяге лодка плыла гораздо быстрее, чем на ручной. Можно было не торопиться, и в одном из мест, где лес пропадал, а к реке подступали жилые кварталы, они перекусили в ресторанчике у воды: бургер, картошка и кофе.

Начинало темнеть. Под журчание воды они доплыли до центра соседнего подмосковного города, который и был целью путешествия. Уставшие, но довольные, они поднялись в свой номер и приняли по очереди душ. Спустились в столовую ужинать. Когда Андрей засыпал, кожа все еще помнила речные ветер и солнце.

Наутро Андрей с отцом двинулись в обратный путь. Дорога заняла всего два часа. С лодкой в рюкзаке и веслами в боковых карманах они доехали на автобусе до метро и через два часа были уже дома, в своей подмосковной квартире. Понедельник был только завтра, и можно было спокойно провести остаток дня.

Но неумолимо пришла рабочая неделя, и дни потянулись за днями, как раньше. Можно было ожидать, что все то, от чего Андрей, захватив с собой отца, убежал к горизонту по реке, вернется. Но кое-что, привнесенное в его жизнь маленьким летним речным приключением, осталось и не хотело уходить.

И вновь подтвержденная дружба с отцом. И вдохновение: стоило вспомнить реку, и оно возвращалось, даже если рутина заедала. И новый друг Ваня Сенцов. Спасенный парашютист появился сначала в чате

Помечтать в маршрутке после тяжелого дня? Для Андрея теперь это было дело неотложное, как самые срочные дела.

Жаркой июльской пятницей

Автор рассказа Гульнара Рахманова

Жаркой июльской пятницей Иван закончил работу над статьей и захлопнул крышку ноутбука. Он очень любил этот звук, возвещавший конец рабочего дня: приятно было осознавать, что исследование подходило к концу и в скором времени можно будет поделиться результатами с научным сообществом. В лаборантской было темно: чтобы хоть как-то защититься от невыносимой июльской жары, жалюзи летом даже не поднимались.

Их отношения с Юлей, как и лето, стояли в зените: они встречались уже достаточно давно, и две недели назад Юля пробормотала, грустно глядя в чашку капучино, будто к ней и обращаясь, что не совсем понимает, куда движутся их отношения, и эти ее слова сначала свернулись в небольшой тревожный комок, застрявший в горле, а затем разлились по телу горячей нежностью, достигнув кончиков пальцев.

Иван очень хотел быть с Юлей, держать ее маленькую руку в своей, смотреть в ее серо-голубые глаза в обрамлении светлых пушистых ресниц, ощущать цветочный аромат ее кудрявых волос, но принимать решение, которое изменит все, было откровенно страшно. Не разрушит ли совместная жизнь их чувства? А вдруг их любовная лодка тоже разобьется о горы немытой посуды, как это уже произошло у многих его знакомых?

«Оставить бы все как есть. Разве сейчас плохо?» – думал Иван, снова открывая крышку ноутбука.

«Уедем на выходные?» – отправил он сообщение Юле. Она тут же ответила: «Я за, а куда?» «Это сюрприз», – простучал он по клавиатуре и открыл сайт для оформления билетов. «Успеешь сегодня на Ленинградский к одиннадцати вечера?»

Увидев Юлино «да», Иван оформил билеты и поспешил домой.

Теплым светлым вечером Иван ждал свою девушку у памятника Георгию Победоносцу между Ярославским и Ленинградским вокзалами. Хрупкая рыжая фея выпорхнула из метро прямо в его объятия. Они весело поцеловали друг друга в носы и щеки, а потом побежали к поезду.

– Куда едем? – на бегу спросила девушка.

– В Новгород! – заговорщически подмигнул Иван.

– В Нижний?

– Мы же с тобой уже были в Нижнем, помнишь? Теперь в Великий.

– Вау! Мне всегда хотелось там побывать! Это же там граждане устраивали вече?

– …ринки?

Юля остановилась. Она смотрела в глаза, не мигая пару секунд, а потом разразилась оглушительным смехом. Оба смеялись как ненормальные. Стояли и хохотали прямо на перроне.

– Обожаю твои шуточки, – наконец отсмеялась Юля.

– Ты единственная, кто над ними смеется, – пожал Юлину руку Иван и поцеловал ее в щеку. – Бежим, а то опоздаем на поезд!

В поезде Юля достала бутерброды, которые брала с собой во все поездки: ветчина, колбаса или копченая курица с огурцом и горчичным соусом между двумя кусками тостового хлеба. Ивану повезло: он купил билеты на нижние полки, причем даже не на боковые, и это-то в последний момент! Пассажиров в вагоне было очень мало, вокруг почти никого не было.

Запив бутерброды сладким чаем из граненых стаканов в серебристых подстаканниках, ребята улеглись вместе на нижнюю полку, открыли ноутбук и стали смотреть «Гарри Поттера».

Показались крыши домов, звуки узнаваемой заставки заполнили купе. Дамблдор зажигал огни на Прайвит Драйв, Хагрид прилетал на мотоцикле, младенца оставляли на ступенях негостеприимного дома Дурслей. Иван и Юля лежали, обнявшись.

«Кажется, ее голова идеально подходит к моей подключичной впадине», – думал Иван, вдыхая аромат рыжих волос, когда Юля задремала, уткнувшись носом в его подбородок. Однако спать вдвоем на узкой полке было совсем неудобно, и он перелег на свое место, перед уходом губами коснувшись ее по-детски пухлой щеки.

Утром Иван проснулся от поцелуя:

– Ты такой красивый, когда спишь.

– Зубами к стенке? – улыбнулся Иван.

– Что? – удивилась Юля.

– Почему-то отец так все время говорит: «Ты такой хороший, когда спишь зубами к стенке», ну или что-то такое в этом роде. Я вас когда-нибудь познакомлю. Он тебе расскажет, что такое «сдавать на пожарника».

Поезд приближался к Великому Новгороду. Пассажиры то и дело пробегали туда-сюда с полотенцами, потом стали сдавать белье проводнику. Ребята тоже приготовились выходить.

Великий Новгород встречал приезжих свежим утром. Белое здание вокзала сияло в лучах раннего солнца. День обещал быть жарким. Юля, улыбаясь, весело щурилась, вся словно пронизанная лучами. Рыжие волосы горели у нее на голове.

– Ты похожа на спичку! – рассмеялся Иван. – Бежим завтракать!

Завтрак в новом городе – всегда приключение! Иногда это уютные кафе с летними верандами, где тебе приносят плед, иногда – темные уголки, куда едва проникает свет, а столы накрыты клеенкой. А для тех, кто не любит сюрпризов, существуют сетевые кафе, которые есть в любом городе и где не нужно долго изучать меню, прежде чем сделать заказ. Именно в такое и отправились Иван и Юля.

Весело хрустя творожными трубочками, запивая их горячим кофе, Юля говорила, как ей не терпится увидеть новые места:

– Кстати, ты замечал, как легко всегда идти по какому-то новому городу, будто ощущаешь свою невесомость?

– Э-э-э, ну, это, может быть, ты со своим бараньим весом и ощущаешь свою невесомость, а я очень даже весомый человек, Юль, – похлопал себя Иван по животу.

– Ну ты и кокетка атлетичного телосложения, – захихикала Юля.

Позавтракав, по широкой обрамленной деревьями улице парочка устремилась к Новгородскому кремлю, на территории которого по случаю выходного дня было много людей. Первым делом влюбленные отправились в новгородскую Софию.

– Даже не верится, что этому собору столько лет! – щебетала Юля, разглядывая купола и стены древнего храма.

– Давай поторопимся: экскурсия в десять, – тянул ее за руку Иван.

– Подожди, я надену платок, – сказала Юля, доставая из рюкзака прозрачную белую материю. Белый шелк погасил пламя Юлиных волос, придав ее яркой красоте необычную строгость.

Под сводами Святой Софии ребята встретились с экскурсоводом и своей группой. Когда гид показал граффити, в котором какой-то древний человек обращался к своей душе, Юля шепнула на ухо Ивану: «У меня мурашки», а он задрал рукав клетчатой рубашки и показал ей свою покрытую гусиной кожей руку.

Узнав на напоминающем колокол монументе «Тысячелетие России» из ста двадцати восьми фигур только Пушкина и Гоголя, ребята вместе с группой оказались у одной из арок Новгородского кремля.

– А здесь, дорогие мои, мы имеем дело с уникальным явлением – «шепчущей стеной», – обратилась к группе экскурсовод. – Если два человека встанут по разным концам арки и начнут шептаться, то они, несмотря на расстояние – здесь оно приличное, – услышат друг друга, а мы, о чем они шепчутся, нет. Предлагаю всем разделиться на пары и попробовать!

Юля с Иваном переглянулись. Иван увидел хитринку в глазах любимой и понял, что она задумала какую-то шутку. Он улыбнулся в ответ

Когда подошла их очередь, Юля встала лицом к арке и произнесла: «Самое время сделать мне предложение, от которого я не смогу отказаться!» Из стены послышалось: «Блин, Юля, ты все испортила. Но, правда, да, выходи за меня, пожалуйста».

На закате лета

Молчание августа

Автор рассказа Лера Переславцева

Солнце садилось за горизонт, и в этом было что-то магическое. Чайки чертили по небу иссиня-черные линии, облака расползались алыми потеками. Узкий пирс уходил в море; волны день за днем омывали его опоры, покрытые малахитовой тиной.

Вдоль берега раскинулись цветные домики. Тут и там дымились костерки, разнося пряный аромат паприки, чеснока и кориандра. На лежаках висели полотенца: к ним прилип еще влажный песок и соленый запах моря. Этим воздухом можно было напиться – таким плотным, густым и влажным он был; отдыхающие уже махнули рукой на попытки высушить белье. Из окон доносились громкие разговоры, всплески хохота, громыхание посуды и топот детских пяток по полу. Все было готово к вечернему барбекю.

У единственного пустующего домика остановилась машина, и в эту же секунду из нее выскочила маленькая белокурая макушка, а следом – ее родители. Они выгрузили чемоданы, и не прошло и часа, как их дворик уже ничем нельзя было отличить от соседних: звенели ложки с вилками, уличный стол обрастал пучками кинзы и базилика, плошками с брынзой и лавашом, и над всем этим колдовали тонкопалые женские руки.

Веру издали можно было принять за мальчишку – такая она была маленькая и худощавая. Никогда нельзя было угадать ее возраст – пожалуй, и мы оставим его без внимания. Могло показаться, что черты ее лица всегда выражали печаль: брови были слегка нахмурены, а уголки губ неизменно спускались вниз, даже когда она была спокойна. Зато глаза у нее были круглые, большие и синие, как две чаши с чистейшей водой, – в них, по-видимому, и влюблялись мужчины ее жизни.

Босоногий мальчик лет восьми подбежал к их заборчику и крикнул:

– Эй, вы тут новенькие?

Черные глаза по-хулигански выглянули из-под кудрей, которые закрывали пол-лица. Он пружинил на угловатых ногах, нетерпеливо ожидая ответа.

«Маленький чертенок. Да как хорош», – подумала Вера, а вслух сказала:

– Новенькие-преновенькие! Видишь, какие еще бледные!

Он нахмурился и посмотрел на нее, а потом на свои загорелые руки. Но не успел ничего сказать, как у его ног подпрыгнул мяч. Мальчик подхватил его и с размаху бросил обратно. Лиза взвизгнула и попыталась отбить мяч коленкой, но угодила ему прямо в плечо.

– Лиза! – Вера погрозила ей рукой.

Мальчик громко расхохотался.

– Ну все, тебе крышка!

И, не дожидаясь ответа, он ловко перепрыгнул через заборчик, который одним лишь названием разделял их домик от соседнего. Лиза завизжала и помчалась к морю, поднимая за собой клубы песка и белую крошку ракушек.

Вера вздохнула, бросила шляпу на скамейку и пошла за дочерью – та уже неслась к самой воде, а мальчишка летел следом.

– Альберт! Ты что творишь?

Из соседнего домика выбежал мужчина, но мальчик даже не обернулся. Муж Веры подошел к соседу и протянул ему руку.

– Они просто резвятся, не переживайте. Не хотите с нами поужинать? Мы только приехали, но у нас уже почти все готово! Заодно и дети познакомятся… без кровопролития.

Мужчина согласился – с условием, что сейчас же приготовит салат, – и заторопился обратно в дом, еще раз крикнув «Альберт!» для приличия.

Через четверть часа дети уже жарили хлеб на костре. Лиза что-то щебетала: о том, как по пути сюда они встретили целую стайку уток и чуть было не переехали их; о том, как затормозили так резко, что она ударилась лбом о переднее сиденье; и про шишку, которая вздулась за две секунды, как в мультиках, – вот, потрогай сам! А мальчик слушал, распахнув глаза, и в конце осторожно поинтересовался, куда они дели утят.

Лиза почесала голову и предложила ему самому догадаться, кого они сейчас жарят на костре, но, увидев ошарашенные глаза Альберта, прыснула, толкнула его в плечо и сказала, что он тугодум и совсем не понимает шуток. Альберт выдохнул.

Вера слушала детей и, обнимая мужа, улыбалась. Он положил ей на тарелку самый мягкий кусочек мяса, а она щедро натерла чесноком поджаренную корочку хлеба и протянула ему. Отдавать самое лучшее друг другу было правилом их семьи.

Из домика вышел отец мальчика. Он подсел к столу и поставил огромную миску, пестреющую хрустящими огурцами и темными мясистыми помидорами.

– Вы не против? – он подвинул стул и сел напротив Веры.

Вера подняла глаза, и вилка тихо стукнула о край тарелки.

«Откуда он здесь?»

– Родная, положи гостю овощей, – сказал муж, не заметив ее замешательства.

Вера взяла большую ложку и стала раскладывать овощи, внимательно изучая каждый кусочек.

– А перец чего гостю пожалела? – спросил муж Веры, когда она, немного подумав, обошла стороной тарелку с полосками перца.

– Не стоит, – сказал мужчина. – Я его не ем.

Он опустил глаза, и Вера заметила, как уголки его губ дрогнули.

– А вы здесь уже бывали? – спросил муж Веры, наполняя бокалы.

– Бывал. Но давно.

– А мы с женой первый раз. Это она уговорила поехать на море в конце августа. Говорит, лучшая пора.

– Ваша жена не солгала, – улыбнулся он.

– А завтра мы уезжаем! Уже и вещи собрали! – с набитым хлебом ртом сообщил Альберт.

Дети наелись и убежали строить замок на берегу, вооружившись лопатками. Они возились у воды до самой темноты, пока наконец из бесформенной горы влажного песка не проступил силуэт крепости – с колоннами, башнями.

На побережье стало прохладно, и отдыхающие потихоньку начали расходиться по своим домикам. От солнца на горизонте осталась лишь светящаяся точка, которая через минуту и вовсе исчезла. Темнота заполнила все вокруг, окрасив домики в сумеречно-синие прямоугольники, мерцающие тут и там янтарными окнами. Стало тихо и свежо, и в прибрежном воздухе еще долго держались еле слышные убаюкивающие голоса, пока наконец и они не затихли.

Ночь напролет волны со страстью влюбленных наваливались на берег всей тяжестью, обнимали его и откатывались назад. Вера слушала томное морское дыхание и долго не могла уснуть. Как странно, думала она, что прошлая жизнь, которую она давно считала исчезнувшей, вдруг возвращается и обретает самые человеческие, живые черты: ту же горбинку на носу, тот же смех и беспорядочную копну волос, в которой разве что стали проглядывать тонкие пепельные нити.

Утром она вышла на веранду. Пляж лежал перед ней пустой и светлый: ленивые чайки бродили по влажному песку. Машины у соседского домика не было. Растрепанная после сна Лиза подошла к маме и села рядом на ступеньки.

– Я больше никогда не увижу Альберта? – вздохнула она.

Вера посмотрела на опустевший домик.

– Кто

Волны смыли вчерашнюю песочную крепость, и от нее не осталось ни следа.

Последнее лето

Автор рассказа Саша Паулан

Кира с грустью посмотрела на календарь в телефоне. Тридцать первое августа. Конец лету, каникулам, жарким дням, свободе. А еще и последний день подработки в автокинотеатре[12]. И от последнего пункта становится намного грустнее. Жара сменится красивой золотой осенью, свобода – интересными учебными буднями в институте, а вот автокинотеатр ничем не заменить. А если честно признаться самой себе, то дело даже не в атмосфере, старых фильмах и бесплатном попкорне. Ей не хочется расставаться с этим летом только по одной причине – Даня. Ее коллега, соратник, помощник, спокойствие и долгие тихие разговоры о кино.

Она крутилась около зеркала, пытаясь подобрать прическу, чтобы Даня запомнил ее. Да, следующего лета у них не будет. Как и кинотеатра. А значит, и шанс, что они еще раз встретятся, в мегаполисе ничтожно мал. Поэтому ей хотелось верить, что она сможет остаться в памяти этого парня милой девушкой, мечтающей стать режиссером. Потому что Кира точно не забудет зеленые глаза Дани и его непослушные волосы, которые при любом движении ветра начинали жить своей жизнью.

Сколько бы Кира ни смотрела фильмов и ни читала книг, она никак не могла стать той самой героиней, которая может сделать первый шаг, продолжая верить, что именно парень первым проявляет инициативу. Наверное, из-за этого она просто с печалью смотрела на коллегу, отсчитывая дни до их расставания. Но вечерами, когда были их смены, Кира чувствовала каждой клеточкой своей кожи, что она не безразлична ему. Их разговоры, взгляды, неловкие касания, одна пачка попкорна на двоих – это все не может быть просто так. Кира была ему интересна, но что-то его сдерживало.

Жизнь – это не старое кино, где обязательно будет счастливый конец для двух одиноких людей. В реальности люди проходят мимо своих вторых половинок, боясь рискнуть, пропуская любовь.

– Наконец-то твои ночные смены закончатся! – в комнату к Кире зашла мама. – А то я места себе не находила.

– Мам, не начинай!

Кира могла согласиться на летнюю подработку в маминой фирме, но решила, что для нее лучшее лето – это лето с фильмами, а не в душном офисе на стойке ресепшен.

– Это же еще и для учебы полезно! Сколько замечательных фильмов я посмотрела! У меня материала набралось на все курсовые.

– Вся в отца. Вам лишь бы спорить со мной.

– Мы не спорим, – Кира подошла к маме и поцеловала в щеку. – Мы просто иногда хотим чуть меньше контроля.

– Ладно! – мама улыбнулась. – Идем поужинаем, и пойдешь провожать лето. Я правильно сказала?

Правильно. Эту фразу Кира повторяла каждый раз, когда мама начинала разговор о ее подработке. «Я провожаю лето». Что в этом может быть непонятного? Наверное, для Киры это самый любимый сезон. Солнце, тепло, сотни улыбающихся людей вокруг, запах свежей травы и свободы от учебы.

Разве может с этим сравниться дождливая осень или холодная зима? Нет, конечно. Поэтому только летом Кира начинала по-настоящему жить, выбираясь из зимней спячки, как медведица. И мама права: этим она пошла в отца. Тот тоже любил лето, рыбалку и походы. А зимы он предпочитал проводить перед телевизором, мечтая, как хорошо будет летом. А вот мама… Это лед в их семье «Лед и пламя». Она с большим удовольствием бегает по магазинам в преддверии новогодних праздников, ходит с коллегами играть в керлинг, да и с большим удовольствием выбирается на дачу, чтобы почитать в тишине под треск дров в старой печке. Такая вот разная семья. Но все знают золотое правило романтики – минус на плюс. Так родители Киры и дополняют друг друга. О таком же мечтает и она. Но все ее попытки завязать романтические отношения заканчивались крахом. Как считала Кира, потому, что парни взрослеют позже девушек. Она совсем не замечала того, что она отказывала себе в любви, потому что все парни были «не как в кино». Все, кроме Дани.

Кира села в автобус, чтобы доехать до автокинотеатра, включила в наушниках саундтрек из фильма «Красотка»[13] и продолжила думать о напарнике.

От ожидания у нее закололи кончики пальцев. Последняя смена. Последний день лета. Последняя встреча. И, как назло, в программе какой-то совершенно глупый фильм о супергероях. Разве этим можно заканчивать лето? Была бы ее воля… Она бы выбрала черно-белый фильм. Чтобы у людей, когда они будут уезжать, в душе остались нотка ностальгии и желание вернуться еще раз. Разве блокбастер может быть подходящим фильмом для романтического свидания? В летний кинотеатр приезжают, чтобы признаться в любви, сделать предложение, покорить своей романтичностью или решиться на первый поцелуй. Да, не так она представляла их последнюю рабочую ночь. В ее воображении прокручивались миллионы различных вариантов этой смены, но ни в один из них она не могла поверить. Сказки остаются сказками, когда ты вырастаешь.

Нет, Кира не считала, что Даня – ее принц, который приедет к ней на белом коне. Во-первых, конь в городе – это не очень удобно. А во-вторых, Даня иногда ездит на старой машине отца, что тоже не очень сказочно. Просто иногда, прям редко, но Кира зависала и рассматривала Даню, когда он подсказывал автовладельцу радиоволну, по которой они смогут слушать фильм, или как он насыпал попкорн в картонные стаканчики. Или как улыбался большому экрану, когда они смотрели фильм без звука, только с доносящимися голосами актеров из автомобилей. В этом нет ничего сказочного, убеждала она себя, но внутренний голос нашептывал, что, может, ей все-таки стоит поверить в волшебство?

– Конечная! – водитель крикнул, приоткрыв окно. – Чего сидим?

– Извините! – девушка вздрогнула и только в этот момент поняла, что всю дорогу промечтала.

Кира попыталась придумать остроумный ответ на замечание водителя, но так и не смогла. Да и какой смысл себе портить настроение, если его уже отлично подпортил календарь?

Даня, как обычно, был на месте первым. Ему нравилось подготовить все заранее, чтобы к ее приходу уже все было готово – напитки, закуски, радиоволна. И стоило девушке подойти к их деревянному домику, как он заулыбался. Честно и искренне. Словно они не виделись кучу времени.

– Привет! – они обнялись по уже сложившейся традиции. – У меня для тебя отличная новость! Готова?

Кира, как любая девушка, обожала и ненавидела сюрпризы и «отличные новости». Даже несколько секунд, пока Даня наслаждался ее реакцией, казались ей вечностью. Что он может сказать ей такого, что ей нужно готовиться? Оставшийся попкорн и газировку им можно будет забрать с собой? Или последнюю смену им оплатят как двойную? Ничего из этого не тянет на

– Нам не привезли сегодняшний фильм. И не привезут. Поэтому мы можем его выбрать сами. Точнее, я хотел бы, чтобы ты выбрала… – когда Даня закончил говорить, он немного покраснел, но Кира списала это на жар от попкорн-машины.

– Серьезно?! – Кира запрыгала на месте, захлопав в ладоши. – Это реально лучшая новость! Ой! А как же посетители… Обещали экшн.

– Переживут! Так что ты выберешь?

От волнения у Киры вспотели ладошки. Еще бы! Ей предстоит самой выбрать фильм, который станет последним в это лето у нескольких десятков людей.

– А дай список посмотреть, пожалуйста! – попросила Кира и захлопала ресницами, отчего Данина улыбка стала еще шире.

Кира начала вдумчиво читать список фильмов, которые у них были. Классика, современные, романтичные, триллеры… но ей хотелось выбрать такой фильм, чтобы все потом вспоминали последний сеанс с нежностью.

– Вот этот! – Кира тыкнула пальчиком в название фильма.

– Ты уверена? – Даня вопросительно на нее посмотрел.

– На миллион процентов. Давай подарим людям незабываемый вечер.

– Знаешь, а я в тебе не сомневался. Пойду предупрежу киномеханика.

На удивление Киры зрители не возмущались, что блокбастер заменили старым фильмом. Иногда, чтобы почувствовать любовь, не нужны слова…

– Пойдем! – Даня потряс стаканом попкорна перед Кирой.

– Куда? – девушка опешила и прижала к себе бутылку с газировкой на всякий случай.

– На свидание! – Даня улыбнулся. – Бежим, пока начинается.

Он взял ее за руку и повел за собой без сопротивления. Когда Даня подвел Киру к машине, она все еще не понимала – это шутка или правда свидание.

– Прошу, – Даня кинематографично распахнул перед ней дверь в свою машину, а потом быстро оббежал и сел на водительское сидение. – Мне кажется, мы заслужили один раз посмотреть фильм не из нашей будки.

Пока Даня настраивал радиоволну, Кира смотрела на большой экран, пытаясь понять свои чувства, но, кроме счастья, ничего не разобрала.

– Дань, а ты это специально? – она повернулась к нему.

– Сказал, что нам не привезли фильм, и дал тебе возможность выбрать?

– Ага, – Кира закивала.

– А я не помню! – Даня засмеялся. – Но теперь расскажи, почему «Цирк»[14] с Чарли Чаплином?

– Просто люблю я его Бродягу. И он тут так сильно любит Мирну, что помогает ей стать счастливой, хоть его сердце от этого будет разбито…

А потом… Потом они долго разговаривали, слушая музыку из фильма по радиоволне, смеялись и делились планами на осень.

Для кого-то эта ночь была обычной, но не для Киры. Это лучшее тридцать первое августа в ее жизни. Она не знала, чем закончится эта ночь, но в моменте позволила себе быть счастливой. И не зря. Из маленьких счастливых моментов и собирается пазл «Жизнь».

– Уже наступила осень, – тихо сказал Даня, когда на парковке осталось только его машина.

На небе стали появляться розоватые лучи рассвета. Рассвета нового сезона, жизни и любви.

– Может быть, ты захочешь продлить лето? – тихо спросил он. – И завтра сходим поесть мороженое?

Кира ничего не ответила. Она просто робко положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Последнее лето превратилось в первое. Это будет отличная история, которая еще в самом начале.