АдвокатЪ - 4

Глава 1

Саша Фишер, Валерий Гуров

АдвокатЪ — 4

Гостиная подворья на Марьином спуске

В гостиной еще витал горьковатый запах папиросного дыма, смешанный с запахом воска и сырости, просачивающейся с реки. Тишина после ухода Сычева казалась оглушительной, неестественной, словно воздух сгустился в студень. Морозов не оборачивался. Он стоял, опершись о каминную полку, и смотрел на угасающие угли. Отблески пламени играли на его массивной нижней челюсти, которую он машинально потирал ладонью.

Дарья Павловна не двигалась. Она чувствовала, как в комнате нарастает чужое, темное напряжение, исходящее от Морозова, словно жар от печи. Наконец он выпрямился, одернул жилет, взял со стола тяжелое пресс-папье из малахита, подержал на весу и с глухим стуком поставил обратно.

— Дарья, — голос его прозвучал глухо, без обычной металлической уверенности. — Подойди.

Она повиновалась, плавно, как тень, скользнув по ковру. Остановилась у стола, оправив складку на платье, и встретила его взгляд прямо, без тени кокетства.

Он резко обернулся и впился глазами в ее лицо:

— Скажи мне правду. Ты тоже считаешь, что я зарвался? Что я, как тот дурак Полозов, рублю сплеча и тащу всё, что плохо лежит, не думая о завтрашнем дне? — Он приблизился почти вплотную, так что Дарья ощутила запах водки, пота и дорогого одеколона. — Считаешь меня убийцей без нужды?

Дарья Павловна не отшатнулась. Она медленно, кончиками пальцев поправила булавку в его галстуке, чуть сместившуюся в сторону.

— Я считаю тебя тем, кто доводит дело до конца, — произнесла она низким, бархатным голосом, в котором не дрогнула ни одна нота. — Здесь, среди этих волжских купчишек и мздоимцев, на плаву остаются только те, кто не брезгует работой. Ты сделал то, что должен был.

Морозов хмыкнул, но взгляд его смягчился. Он накрыл ее руку своей широкой, как лопата, ладонью, чуть сжав запястье.

— Я не сомневался в тебе. Но мне нужно было это услышать, — он отпустил ее и снова прошелся по комнате, заложив руки за спину. — Сычев — другое дело. Этот хлыщ с бухгалтерской душой считает, что можно ограбить казну на миллион в белых перчатках. Он боится крови. А страх, Даша, делает людей непредсказуемыми. Ты видела его лицо? Он готов сорваться. А сорвется он — сорвется всё дело.

— Бумаги у него в голове, — кивнула Дарья Павловна, присаживаясь на ручку кресла. — Без его связей в департаменте, без знания шифров и подписей чиновников мы не получим и ломаного гроша. Субсидия утонет в бюрократическом болоте. Сергей Аполлонович не вытянет это в одиночку, он слишком стар и боится даже собственной тени. А мой «петербургский гость» — он умеет лишь пускать пыль в глаза, но не вязать баланс.

— Вот именно, — Морозов скрипнул зубами. — Именно поэтому я не скрутил ему шею прямо здесь, хотя руки чесались. Он нам нужен. Но нужен — послушный. Ручной. Чтобы не таращился на меня, как гимназистка на мясника.

Он остановился напротив Дарьи. В свете лампы его лицо, лишенное растительности, казалось вырезанным из грубого камня.

— Ты помнишь Кутяпова?

Тонкие, красиво очерченные брови Дарьи Павловны чуть сдвинулись к переносице, выдавая легкую тень брезгливости.

— Продажного нотариуса? С его бандой головорезов? Помню. Неприятный человек.

— Именно так. Неприятный, — согласился Морозов. — От него за версту разит покойниками. Но у него есть то, чего нет у нас с тобой и у нашего чистоплюя Сычева: десяток отпетых головорезов, готовых на всё за полтину серебра.

Дарья Павловна вскинула голову, понимая, куда он клонит.

— Ты хочешь натравить шавок Кутяпова на Сычева? Это может выйти из-под контроля. Если они перестараются…

— Не перестарались же в прошлый раз, — холодно перебил Морозов. — Объяснишь им задачу. Они не должны и пальцем его тронуть. Они должны лишь… создать атмосферу. Пугнуть так, чтобы у Сычева душа ушла в пятки. Чтобы он понял, что без моей защиты он — труп, который уже переходит улицу. Он должен сам прибежать ко мне. Сам! За помощью, за советом. Тогда он станет шелковым. Тогда мы приставим к нему людей Кутяпова, якобы для его же охраны. И он будет сидеть тихо, делать, что велено, и трястись.

Морозов усмехнулся, и в этой усмешке было нечто волчье.

— Пара тумаков в темном переулке, обыск на квартире, угроза поджога — Кутяпов это умеет. Сычев человек манерный, книжный, он физической боли боится больше смерти. Напугаем — договоримся.

Дарья задумалась. План был хорош, хотя и опасен. Кутяпову нельзя доверять, но другого выхода, кажется, не было. Нужно было накинуть узду на Сычева до того, как ледоход вскроет Волгу, а вместе с ней — их общие тайны.

— Хорошо, — произнесла она. — Я поеду к нему завтра утром. Что еще передать этому… Кутяпову?

Морозов взял со стола исписанный листок бумаги, смял его в комок и швырнул в камин.

— Есть еще одно дело. Пока ты будешь у него, укажешь, чтобы его люди в дом протоиерейши, что на Малой Соборной. Там сидит наш «малолетний».

— Сергей Аполлонович не справляется? — догадалась она.

— Сопляк стал слишком вольно себя вести, возомнил себя барином раньше времени. Пусть головорезы Кутяпова объяснят ему доходчиво, что значит сидеть смирно. Поговорят по душам… без членовредительства, но крепко. Ты проследи, чтобы мальчишку не изувечили, он нужен нам в целом виде для подписания наследственных прав. Но страх должен быть животный.

Дарья Павловна поправила прическу и плавно встала.

— Ты знаешь, как говорят в народе, Всеволод Саввич? «Волков бояться — в лес не ходить». Если уж связались с Кутяповым, надо идти до конца. Я всё устрою. Сычев присмиреет, мальчишка онемеет от ужаса.

Морозов подошел к ней, взял за плечи и заглянул в бездонные черные глаза.

— Я знаю, что могу на тебя рассчитывать. Ты одна стоишь десятка Сычевых и сотни Кутяповых.

Она улыбнулась уголками губ. Улыбка вышла холодной.

— Береженого Бог бережет, Всеволод Саввич. Я не подведу. Скоро лед тронется, а вместе с ним — наши дела. Сычев и пикнуть не успеет, как мы будем уже на пути в Москву с субсидией в кармане.

Морозов вернулся к столу, плеснул себе еще водки в стакан, но пить не стал. Он смотрел за окно, где спала скованная льдом река.

* * *

Когда я вошел, то обратил внимание, что в палате стало чуть «живее» с медицинской точки зрения. Повязка на голове Александра Сергеевича была уже не такой массивной — только аккуратный чепец из

— А, это вы, Аркадий… — глухо произнес он, не поворачивая головы. — Проходите. Только поздравлять меня нынче не с чем.

Стараясь не шуметь, я присел на скрипучий венский стул и водрузил на край кровати небольшой сверток, перевязанный бечевкой. От свертка шел умопомрачительный запах печеного теста.

— Анна Захаровна кланяться велела, — негромко сказал я, развязывая узел. — Говорит: «Для поправки сил самое оно. Не казенным же сухарями давиться». Просила передать, что молится о вашем здравии.

Александр Сергеевич скосил глаза на сверток. В его взгляде мелькнуло что-то живое, но тут же погасло. Он тяжело вздохнул и отвернулся к стене, где на обоях расплывалось сырое пятно, похожее на карту Австралии.

— Пирожки… Спасибо, конечно. И Анне Захаровне — земной поклон. Только аппетита нет. Второй день кусок в горло не лезет. Вы уж простите.

Он помолчал и вдруг с неожиданной злостью ударил кулаком по одеялу — слабо, но от души.

— Все кончено, Николай Алексеич. Все прахом идет.

Он приподнялся на локтях. Его глаза лихорадочно заблестели на осунувшемся лице.

— Вчера этот… следователь… заходил. Я ему: «Розыск-то ведете? Свидетелей опрашивали? Дела-то мои пропавшие где?» А он мне, знаете, что ответил? «Не извольте беспокоиться, мы свое дело делаем. Но вы уж сами посудите: ночь, фонарей нет. Следов никаких. Таких преступников, — говорит, — не ловят. Сами протрезвеют и забудут, что натворили».

Александр Сергеевич скривился и передразнил следователя:

— «Не извольте беспокоиться»! Болван! Им бы только на Волге браконьеров пугать, а не преступления расследовать. Это не пьяный мастеровой, это кто-то знал, куда я иду и с чем. А теперь — ищи ветра в поле. Никто ничего делать не будет.

Он перевел дух и продолжил еще горше:

— Но следователь — это ладно, это, положим, полбеды. А вот Сергей Аполлонович…

Имя опекуна было произнесено со смесью обиды и страха.

— Был он у меня позавчера. Один на один. И разговор вышел… — Александр Сергеевич замялся, подбирая слово, — прескверный. Он как вошел — сразу вижу, что не с соболезнованиями. Сел вот сюда, где вы сейчас сидите. Посмотрел на меня долго так, вздохнул и говорит: «Ну-с, батенька, наделали вы дел. То, что вас по голове тюкнули — это, конечно, прискорбно, но для дел наших катастрофа. Пока вы тут прохлаждаетесь, сроки горят, а бумаг ваших я днем с огнем не сыщу. Хорошо еще, если без последствий обойдется. Но я вам прямо скажу: вернетесь — разговор будет особый. Контора у меня не богадельня, а коммерческое предприятие. Риски учитывайте».

Александр Сергеевич замолчал, уставившись на свои руки, бессильно лежащие поверх одеяла.

— Вот так вот, — тихо подытожил он. — Считайте — уволен. За то, что меня же по голове ударили. А куда я пойду? Кому я такой нужен — с дырой в черепе и провалом в памяти? Да и в городе сейчас… Вы же сами знаете: без протекции никуда. Сергей Аполлонович, если захочет, такое слово замолвит, что меня ни в одну контору не возьмут. А не захочет — так и вовсе сгнию здесь, в уезде…

Он стиснул пальцами край одеяла и, наконец, посмотрел прямо на меня.

Я подался вперед и сжал рукой пальцы Александра Сергеевича.

— Послушайте, — сказал я уверенно. — Вы все верно говорите. Кроме одного, что все пропало.

Александр Сергеевич горько усмехнулся:

— А что же не пропало? Просветите, сделайте милость.

— Не пропало то, о чем мы с вами толковали еще до этого несчастья. Помните? — сказал я.

Александр Сергеевич нахмурился, силясь вспомнить, но, видимо, этот разговор в памяти сохранился, потому что он не попал под удар.

— Своя контора? — тихо спросил он.

— Именно, — кивнул я.

Александр Сергеевич долго молчал. Потом в его глазах что-то дрогнуло. Он медленно произнес:

— Но я думал… Это все мечты. Мы ведь планировали, что нашим первым клиентом станет Кузнецов, и где он сейчас? А теперь, когда меня Сергей Аполлонович погонит, кто со мной дело иметь захочет? Я теперь — «тот самый, которого по голове стукнули и который бумаги потерял».

— Именно поэтому, — перебил я его, — медлить больше нельзя. Пока Сергей Аполлонович думает, что вы сломлены и ни на что не годны, у нас есть время подготовиться. И первые клиенты у нас будут.

Александр Сергеевич удивленно поднял бровь.

— Какие еще клиенты?

— Уже не терпится взяться за работу? — усмехнулся я. — Анна Захаровна, моя квартирная хозяйка собирается судиться с одним хитрым типом, который пытается землю у нее оттяпать. Только она не наша бойкая вдова Прасковья Андреевна, бумажных дел до смерти боится. И хороший поверенный ей точно понадобится. Доктор сказал, что вы быстро поправляетесь. Может быть, дело пойдет еще быстрее, если вы будете знать, что вас ждет работа там, на воле?

В комнате повисла тишина. Дождь за окном вдруг перестал, и сквозь тучи пробился робкий солнечный луч, упав на бинты Александра Сергеевича и на пирожки, так и лежащие на кровати.

Он медленно протянул руку, взял один пирожок и, не глядя, откусил. Жевал он долго, задумчиво. Потом усмехнулся, на этот раз без горечи.

— А знаете, Аркадий Ильич, — сказал он с набитым ртом, — а пирожки-то с капустой. И очень даже недурны. Пожалуй, я еще один съем… А потом вы мне подробно расскажете про вашу Анну Захаровну. План, стало быть, в силе?

И он впервые за много дней улыбнулся по-настоящему.

Сквер на высоком волжском берегу был пуст и пропитан сыростью насквозь. Ветер пробирал до костей, заставляя ежиться и глубже втягивать голову в плечи. Я стоял возле мокрой скамейки и ждал Сычева. Он появился со стороны чугунных ворот неожиданно, словно вынырнул из самого ветра. Походка у него была странная. Стремительная, чуть вертлявая, как всегда. Но он словно все время хотел оглянуться за спину.

Его взгляд метнулся сначала в сторону оврага, потом обратно, к пустой аллее, словно он ожидал увидеть там кого-то, кого видеть ему вовсе не хотелось.

— Что ж, Аркадий Ильич, — заговорил он, увлекая меня под локоть к скамейке. Пальцы у него были холодные. — План ваш, признаю, хорош. В суете перед чествованием никому нет дела до курьера. Все думают лишь о том, как бы бланманже не осело.

Он достал из-за пазухи пакет — плотный, из желтоватой бумаги, перетянутый грубой бечевой и залитый в нескольких местах массивными сургучными кляксами. Сычев повертел им у меня перед носом с явным удовольствием фокусника, достающего из рукава заранее

— Филантропическое общество «Ревнителей трезвости и общежительных наук» чествует Льва Игнатьевича Горяинова, — сказал он и и ткнул ногтем в самую крупную печать. Я наклонился, вглядываясь, и едва сдержал смешок. На сургуче было оттиснуто нечто совершенно нелепое — античная лира, обвитая змеей, а над ней корона, похожая скорее на детскую мазню, чем на геральдический символ.

— Что за герб? — спросил я.

— Экслибрис, — ответил Сычев. Он быстро, нервно облизнул губы. — Печатку резал один знакомый гравер из ссыльных. Лира — искусство, змея — мудрость, а корона — умеренность. Лакеи в геральдике не сильны. Для них что лира, что двуглавый орел — все едино.

Он вздрогнул, когда откуда-то с пристаней донесся далекий собачий лай. Было странно видеть Сычева… вот таким. Он даже не волновался, он чего-то боялся. Что было на него категорически не похоже. Переживает за свою маленькую авантюру с поддельным конвертом, Сычев? Не смешите меня…

— Значит так, — сказал он, снова спрятав конверт за пазуху. — Когда мы войдем, ваша задача будет помалкивать и смотреть в оба. Пока я буду разговаривать, смотрите, не проявляет ли к нам кто излишнего внимания. Понятно?

— Да, — кивнул я.

— В гостиной есть одно местечко за буфетом, — продолжил Сычев. — Спрячетесь там. Если все пойдет по плану, то когда я передам вам бумаги, вам нужно будет внимательнейшим образом прочитать. И сложить точно как и было. Понятно?

— Да, — кивнул я. Сычев снова быстро оглянулся.

— Сделать это нужно будет очень быстро, едва ли у вас будет даже четверть часа, — сказал он. — Нужно будет прочитать и запомнить. И после, когда мы выйдем, пересказать все мне. Особенно обращать внимание на… Нет-нет, ни на что конкретно. Считайте, что все содержимое бумаг важно. Понятно?

— Да, — в третий раз кивнул я.

— Вот и прекрасно, — Сычев попытался рассмеяться, но смех вышел нервным и неестественным.

— Вы боитесь, господин Сычев, — сказал я. — На этом приеме нас ждет что-то опасное, о чем вы мне не говорите?

— Не твое дело! — резко сорвался Сычев, но быстро овладел собой. — Прошу прощения, у меня вчера был тяжелый день. Просто… нервы. Дело тонкое. Никакой опасности нас там не ждет, уверяю вас. Разве что умереть от обжорства. Ну что, вы готовы?

— Конечно, господин Сычев, — я снова кивнул. Что-то с ним определенно было не так. Возможно, у него случился неприятный разговор с Морозовым, и у этого разговора были последствия, которые я и наблюдаю сейчас на его лице. А может это было и нечто иное. В любом случае, я не собирался отказываться от этой затеи, если мне нужно убедить его в том, что мне можно доверять.

Однако совет «смотреть в оба» я намерен был исполнять по-своему.

Он поднял воротник и быстрым шагом двинулся в сторону управы. Я двинулся следом, приотстав на пару шагов, как и полагалось бессловесному письмоводителю. Я оглянулся. Из-за посеревшей от дождя статуи показалась вихрастая макушка Митяя. Тот показал мне большой палец. Мол, все слышал, я тут.

Подъезд к управе был ярко освещен. Вдоль широкого гранитного крыльца, по обе стороны от массивных дубовых дверей, горели керосиновые фонари на чугунных столбах. Над дверьми, крест-накрест перетянутый алой лентой, висел огромный венок из лавровых листьев и еловых лап, перевитых бумажными цветами. С каждой стороны у дверей застыли по два городовых в парадных шинелях, с бляхами, начищенными до солнечного блеска, в белых перчатках. Они стояли навытяжку, провожая взглядами каждого поднимающегося по ступеням гостя, и вид у них был такой, словно они ожидали, что к крыльцу вот-вот подкатит карета с самим государем-императором.

Сычев остановился у афишной тумбы и с тенью былой расслабленности подпер ее плечом. Гости прибывали один за другим, кто-то в пролетках, кто-то пешим ходом. Каждый поднимался по ступеням неторопливо, с чувством собственной значимости, и исчезал в ярко освещенном проеме, предварительно кивнув швейцару — дородному детине в ливрее с галунами, который стоял на верхней ступени, чуть расставив ноги.

К четверти девятого поток гостей иссяк. Городовые чуть расслабились, даже взялись переговариваться. Швейцар присел на приступочку и закурил.

— Пора, — сказал Сычев.

Мы вышли из-за тумбы и быстрым шагом двинулись к крыльцу.

Глава 2

Швейцар встал в дверях, загораживая их собой. Это был детина саженного роста, в темно-зеленой ливрее с медными пуговицами, которые на его груди натянулись так, что казалось, вот-вот отскочат. Лицо широкое, малоподвижное, с вислыми усами и набрякшими веками. Он неспешно перевел на нас маленькие, заплывшие глаза и опустил поперек прохода ручищу в белой перчатке.

— Ваши приглашения, господа?

Голос у него был низкий, с хрипотцой, но не злой, а скорее ленивый, как у человека, который уверен, что никто без позволения через него не пройдет.

Сычев, к которому вернулась его самоуверенность, не сбавляя шага, остановился вплотную к его груди и поднял на него взгляд с видом человека, которому смертельно скучно от всего этого порядка. Он чуть склонил голову и мягко, но внятно произнес:

— Канцелярия губернского филантропического общества. К его высокородию Горяинову Льву Игнатьевичу. Срочный пакет, требующий личного вручения.

И он чуть приподнял конверт. Свет фонаря упал на печати, и они тускло блеснули. Если не разглядывать, что за герб на них оттиснут, то выглядел весь этот антураж весьма солидно.

Швейцар нахмурил кустистые брови. Ручища не опустилась. Он покосился на конверт, потом на меня и проговорил с сомнением:

— Прием уже начался. Их высокородие изволят быть в зале. Не положено беспокоить. Оставьте пакет, передадим.

— Не положено, — согласился Сычев скучающе, — когда пакет от просителя. А это от общества, председатель коего лично шлет уверение в почтении и ждет расписку в получении собственноручную. Ты, братец, хочешь, чтобы господин Горяинов узнал, что его корреспонденция легла на подоконник у швейцара? — он понизил голос, но не до шепота, а до доверительной, почти интимной ноты. — Скажут, швейцар в управе своевольничает, задерживает казенные бумаги. А ведь ты у городского головы не первый год?

Швейцар моргнул, и в его лице что-то дрогнуло. Он представил, должно быть, как его, отставного фельдфебеля, отчитывают перед всей управой за то, что не пропустил человека с печатями. Он переступил с ноги на ногу, шумно выдохнул носом и, наконец, медленно, словно через силу, опустил руку.

— Письмоводитель со мной, — добавил Сычев уже на ходу, не оборачиваясь, и толкнул дверь.

В залу мы вошли в тот самый миг, когда кто-то ударил в ладоши и накрыл бокал ладонью, чтобы не звенел.

Торжество было в разгаре. Зала губернского присутствия, обычно холодная

Керосиновые лампы под матовыми абажурами горели вполнакала, и оттого лица у всех были желтоватые, теплые, как на плохом дагерротипе. Пахло топленым маслом, табачным дымом, уксусной заправкой и чуть-чуть — мокрыми шинелями, что сохли в передней.

Сычев скользнул вдоль стены, увлекая меня за портьеру у печи. Отсюда зала была как на ладони.

Гости были заняты делом, ради которого только и устраиваются такие приемы в глуши: ели, пили, разглядывали друг друга и обсуждали чужие дела. Кружок у окна, где стоял судья с багровым лицом и бакенбардами, хохотал над какой-то историей. Дородный купец с медалью на шее доказывал что-то исправнику, тыкая пальцем в блюдо с балыком. Две барышни в кисейных воротничках обмахивались веерами и стреляли глазами в сторону молодого чиновника в мундире, который делал вид, что поглощен чтением чужой звездной карты, висевшей на стене.

Но среди всех сразу выделялся он — сам Лев Игнатович Горяинов. Он стоял под портретом какого-то давно забытого губернатора, прямой, как жердь, в черном сюртуке, сидевшем на нем не по моде, а по-походному, как мундир ученой экспедиции. Бакенбарды его были приглажены, но все равно топорщились у висков. Он держал тарелку с куском пирога, к которому не прикоснулся, и смотрел поверх голов с видом человека, в уме решающего какую-то сложную задачу о рычагах и звездном времени. Рядом с ним суетился городской голова, краснолицый, потный, с цепочкой на круглом животе, и все пытался заговорить, но Горяинов лишь рассеянно кивал, не отрывая глаз от люстры.

— Не глазей по сторонам, — шепнул Сычев, — у тебя лицо провинциального зеваки. Запомни, мы здесь по делу. Конверт — только пропуск. Смотри, где стоит Горяинов, и запоминай, кто с ним заговорит в ближайшие четверть часа.

Сычев уже отделился от меня и неспешно, в своей разболтанной, но точной манере, двинулся через залу к Горяинову, лавируя между гостями. Я видел, как он на ходу одернул манжету и переложил конверт из левой руки в правую, прижав его к бедру. Вид у него был самый невинный: человек, исполняющий скучное поручение.

И тут я заметил третьего.

Это был господин лет сорока пяти, в сюртуке табачного цвета, с портфелем, зажатым под мышкой, и с таким же, как у Сычева, конвертом — только потоньше, серо-голубым, без печатей. Он подошел к Горяинову одновременно с Сычевым с другой стороны. Началась немая сцена: оба поклонились, оба протянули пакеты. Горяинов, державший тарелку с нетронутым пирогом, посмотрел сначала на одного, потом на другого, и на его лице появилось выражение человека, которого оторвали от важных вычислений.

Я понял, что должен слышать. Если Сычев собирается меня подставить, я должен знать, что именно он плетет. Я скользнул вдоль стены, пригибаясь у высоких спинок стульев, и замер за спиной у двух толстых дам, оживленно обсуждавших рецепт маринованных груздей. Их чепцы заслоняли меня от Сычева, а голоса прятали мое приближение. С этого места до Горяинова было шагов шесть, и я слышал каждое слово.

— … весьма польщен вниманием, — говорил Горяинов, наконец поставив тарелку на подоконник, — но я, право, не давал повода к столь торжественной корреспонденции. И от кого, вы говорите?

Первым заговорил табачный господин. У него был голос с пришепетыванием и манера держать голову набок, как у приказчика.

— Лев Игнатьевич, я представляю торговый дом «Братья Штоль и Ко» из Риги, но по поручению, так сказать, германских технических контор. Мы наслышаны о вашем собрании механических редкостей и осмелились предложить вам новейшие каталоги. В конверте — проспекты и гравюры с описанием усовершенствованных моделей: самопишущий барометр, аппарат для записи колебаний почвы, а также электрическая машина с возможностью беспроводной передачи сигнала на малые расстояния. То, что в Европе именуют последним словом науки. Ежели изволите заинтересоваться, оригиналы могут быть доставлены сюда нарочным в течение двух недель.

Горяинов взял серо-голубой конверт двумя пальцами, как берут музейную бабочку, и, не заглядывая внутрь, сунул его в боковой карман сюртука.

— Посмотрим, — проронил он, и я впервые услышал в его голосе живую нотку. — Германская механика, говорите? Нынче все помешались на электричестве, но воображения у них маловато. Знаете ли вы, что в моей усадьбе стоит голландский планетарий, который я сам переделал под модель движения кометы тысяча восемьсот восемьдесят второго года? Вот там — механика. А то, что нынче шлют из Берлина, — просто жестяные игрушки.

Табачный господин заулыбался, но как-то криво, будто его уличили в подделке. Сычев же, напротив, слушал с видом живейшего участия, чуть склонив голову, и конверт его все еще был в руке, прижат к груди, как орденская колодка.

— Вы совершенно правы, Лев Игнатьевич, — вставил он с той особой, обволакивающей интонацией, которая у него появлялась, когда он хотел залезть человеку в душу без мыла. — Нынешняя наука слишком торопится. Ей бы вашу основательность. Я, собственно, не смею отвлекать вас техническими пустяками, но губернское филантропическое общество, коему я имею честь служить в должности… э-э… особого корреспондента, умоляло передать вам лично сей пакет.

Горяинов кивнул, уже не вслушиваясь, взял и этот конверт, сунул его в тот же карман, что и первый, и вдруг оживился, потому что к ним подошел городской голова, таща за рукав какого-то благообразного старца с лорнетом.

— А вот, Лев Игнатьевич, наш уездный светила медицины, господин Арнольди! — забасил голова, вытирая платком лоб. — Он тут спорит, что никакой кометы в этом году не будет, а будет, прости господи, мор и засуха. Рассуди!

Горяинов повернулся к врачу, и лицо его разгорелось по-настоящему. Забыв про оба конверта, про Сычева, про табачного господина, он вступил в спор с лорнетом, и голос его зазвучал громко, почти торжественно:

— Комета, коллега, будет! Потому что я ее видел. Своим собственным телескопом в ночь на третье апреля. Орбита просчитана, и хвост ее заденет наше небо аккурат к Николину дню. Вот вам и мор!

Вокруг начал собираться кружок. Дамы ахали, чиновники скептически качали головами, кто-то засмеялся, кто-то зааплодировал. В этом гомоне табачный господин попытался еще

Рука Сычева, затянутая в светлую перчатку, медленно скользнула вдоль борта сюртука Горяинова. Я не заметил, как она оказалась у кармана. Может быть, Горяинов в пылу спора сделал резкий жест, и пола откинулась. А может, Сычев просто воспользовался общей сутолокой. Но в какой-то миг его пальцы нырнули в карман Горяинова и вынырнули обратно, зажав серо-голубой уголок. Чужой конверт. Тот, что был от табачного господина.

Сычев сделал полшага назад, опустил руку, и конверт мгновенно исчез за отворотом его пальто. Он не оглянулся, не покраснел, не изменился в лице. Только переступил с ноги на ногу, поправил трость и снова обратился к спору, вставляя какую-то льстивую фразу о комете и провидении.

Сычев между тем уже смеялся какой-то шутке городского головы, хлопая Горяинова по плечу, как старого знакомого. Табачный господин, так и не добившись внимания, отступил в толпу, озираясь с растерянным видом. А Горяинов, увлеченный своим небесным пророчеством, даже не заметил, что его только что обокрали. Оба конверта теперь были у Сычева? Нет, его собственный остался в кармане Горяинова, а чужой — у Сычева. Но что это меняло? Он подменил их? Или просто украл один, чтобы позже подсунуть фальшивку?

Я вернулся на свое место, к портьере, чтобы Сычев не заметил, что я смотрел в оба чуть более внимательно, чем он того хотел. Итак, вот и появились бумаги, которые мне нужно будет «изучить». Могут ли они быть для меня опасными? О, еще как! Я мог, не сходя с места назвать штук пять вариантов развития событий, в которых меня сцапали с некими бумагами в уголке у буфета и отправили прямиком в тюрьму, невзирая на несовершеннолетие.

Значит я не стану брать бумаги у Сычева. Тот подал мне знак, указывая глазами в сторону буфета, где между массивной резной стеной и подоконником темнела ниша, в которой действительно очень удобно укрыться. Теперь мне нужно избежать выполнения задания, не вызвав у Сычева подозрений.

И тут взгляд мой упал на ковер. Тяжелый, с вытертым ворсом, он морщился у ножки высокого дубового буфета, а край его загибался, образуя коварную складку. Чуть дальше стоял круглый столик красного дерева, на котором лакей только что водрузил поднос с бокалами для глинтвейна. Бокалы были тонкие, со следами пара, и стояли так тесно, что звенели от каждого шага.

Я понял, что делать.

Я сделал вид, что засмотрелся на какую-то даму с высокой прической, и не заметил складки. Нога моя зацепилась за ковер, я пошатнулся, взмахнул руками и со всего маху повалился на пол, зацепив столик. Поднос взлетел, бокалы посыпались на пол с душераздирающим звоном, глинтвейн плеснул на скатерть, на мою манжету, на подол какой-то проходящей мимо барыни. Она взвизгнула, отскочила, кто-то ахнул. В зале мгновенно стало тихо.

Я растянулся на полу среди осколков и замер, изображая ужас и растерянность. В следующую секунду чьи-то железные пальцы сгребли меня за шиворот и рывком поставили на ноги. Это был уже знакомый мне швейцар, только теперь он не выглядел сонным. Он держал меня, как щенка, и тихо, но внятно произнес:

— А ну-ка, сударь, извольте объясниться.

Гости отхлынули, образовав вокруг нас неровный круг. Лица вытянулись, дамы прижимали платки к губам, мужчины хмурились. Глинтвейн впитывался в скатерть багровым пятном, осколки хрустели под ногами. Городской голова уже продирался сквозь толпу, его лицо было пунцовым, как балык на столе.

— Что за безобразие! Кто таков? Как вошел?

Я видел краем глаза, как Сычев отступил на шаг, затерялся среди зевак. Лицо его на мгновение дернулось — нет, не страхом, а злостью.

— Я… я прошу прощения, — пробормотал я, стараясь, чтобы голос дрожал ровно настолько, насколько нужно, — я оступился… искал одного господина…

— Какого господина? — рявкнул швейцар, встряхнув меня. — Ты как сюда попал, щенок?

Я опустил глаза, будто мне стыдно, и заговорил быстрее, сбивчиво:

— Меня наняли… на улице. Господин… я его не знаю, право слово. Сказал, что ему нужен письмоводитель на один вечер. Мы принесли сюда письмо… к господину Горяинову. А потом я отстал, меня оттерли, и вот… я его потерял. Я искал его, оступился и упал. Простите великодушно, я не хотел ничего разбить.

Я говорил и не смотрел на Сычева, но знал, где он стоит. Чуть позади, за спиной высокого чиновника с бакенбардами. Я знал, что он слышит каждое слово.

Швейцар, не выпуская моего воротника, посмотрел на городского голову. Тот побагровел еще сильнее и прошипел:

— Проверьте, приглашен ли он.

Тем временем Горяинов, стоявший все это время в стороне с видом человека, которого отвлекли от важных размышлений, вдруг сказал громко, ни к кому не обращаясь:

— Ах, оставьте мальчишку. У него, видно, и впрямь сбилось с ног. Падает — значит, жив.

Это было так неожиданно, что вокруг послышались смешки. Голова заколебался. Швейцар, все еще держа меня, вопросительно посмотрел на хозяина. Тот махнул рукой:

— Выведите его вон. И чтобы духу не было.

И вдруг сквозь гул толпы раздался голос — высокий, дребезжащий, но с властной ноткой человека, привыкшего, чтобы перед ним расступались:

— Стойте! Куда вы тащите этого юношу? Немедленно остановитесь!

Рука швейцара на моем вороте ослабла. Я обернулся. Из глубины залы, раздвигая гостей, к нам пробирался высокий старик в дворянском мундире с золотым шитьем, но застегнутом криво, через одну петлю, отчего правая пола топорщилась. Лицо у него было длинное, с ввалившимися щеками и седыми, торчащими в стороны бакенбардами. Глаза светлые, выцветшие, но горели они нездоровым, лихорадочным блеском.

— Позвольте, позвольте, — забормотал он, и толпа затихла, предвкушая новое развлечение. — Это же… да, да! Аркадий Ильич! Сын Ильи Аркадьевича Голенева! Голубчик мой! Ты ли это?

Я кивнул, хотя мне лицо этого человека было совершенно незнакомо. Он всплеснул руками, едва не заехав локтем в живот какому-то чиновнику.

— Господа! — воззвал он, оборачиваясь к зале, и голос его сорвался на петушиную ноту. — Это сын покойного Ильи Голенева! Присяжного поверенного! Того самого! Человека, который спас мое имение от сущих проходимцев! А вы его — вон! В шею! Да за такое ваш голова перед всем уездом краснеть должен!

Он схватил меня за рукав и, не обращая внимания на растерянное лицо городского головы, потащил обратно в залу, к столу. Швейцар, оставшийся у двери, только развел руками. Гости расступились, и я, как

— Вы, должно быть, меня не помните, юноша! — дребезжал мне в ухо мой провожатый. — Да и я в последний раз видел вас еще до гимназии, когда вы были пухлощеким, но очень серьезным мальчиком. Но сейчас вы стали удивительно похожи на своего отца. Особенно в этом сюртуке. Вы же знаете, что ваш отец выступал в суде непременно в зеленом? Ах да, я Ветренников, Платон Ильич. Уездный предводитель дворянства.

Он довел меня до стола, сунул мне в руку бокал с глинтвейном, который кто-то успел наполнить заново, и принялся накладывать на мою тарелку все подряд — печенье, расстегай, кусок заливной рыбы. При этом он беспрерывно говорил, перескакивая с одного на другое:

— Отец твой, покойник, святая душа, вытащил меня из такой передряги, из какой только Господь и может вытащить! Я, понимаешь ли, купил имение под Сосновкой, а там, оказывается, давно сидели проходимцы, подделали купчую, наклеили фальшивую печать, хотели меня пустить по миру. И что ты думаешь? Твой отец, тогда еще молодой поверенный, явился в суд с лупой! С лупой, голубчик мой! И доказал, что печать на купчей поддельная, потому что у настоящей гербовой печати, видишь ли, орел держит скипетр в правой лапе, а у фальшивой — в левой! Это же надо такое разглядеть!

Вокруг уже начал собираться кружочек: дамы вытягивали шеи, чиновники важно кивали, кто-то качал головой. Веретенников, воодушевленный вниманием, продолжал:

— А потом эти мерзавцы подкупили писаря, чтобы тот подменил дело! Да только твой отец, упокой Господь его душу, переписал все бумаги заранее и спрятал копии за иконой в своей конторе! За иконой! Представляете? Оттого и говорят, что правда за святыми образами прячется! И ведь нашел, нашел он их, когда писарь уже потирал руки! Так и спас меня от разорения.

Он все говорил, размахивая вилкой, и кусочки заливного разлетались в стороны. Гости делали вид, что слушают, но многие переглядывались с улыбками.

Кто-то из толпы, дородный купец с золотой цепью на животе, важно произнес:

— Голенев? Как же, как же. Это тот самый Голенев, что вел дело о фальшивых векселях у купца Селиванова? Помню, шуму было на всю губернию.

— Именно! — вскричал Веретенников, тыча в купца пальцем. — Именно тот! Илья Аркадьевич! А это его сын, Аркадий Ильич. Я его еще мальчонкой на коленях держал! Он, помнится, все с часами моими играл, хотел разобрать, шельмец! — старик вдруг подмигнул мне, и в его безумных глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. — Весь в отца. Тот тоже во всем докапывался до винтика.

Вокруг заулыбались. Городской голова, все это время стоявший рядом с кислой миной, наконец выдавил:

— Ну, раз Платон Ильич ручается, то, конечно, никакого злого умысла в падении вашем не было. Ступайте, юноша, но впредь будьте осторожнее.

Он отступил, явно недовольный, но не решавшийся спорить с предводителем дворянства.

Я посмотрел в то место, где раньше видел Сычева. Его не было. Он либо покинул зал вовсе, либо все еще где-то здесь, просто получше спрятался. Что ж, тем лучше.

Я впервые оказался среди людей, которые знали моего отца.

Те самые, от которых меня держали в изоляции. И сейчас у меня есть возможность если не свести с ними близкое знакомство, то по крайней мере просто обменяться контактами.

Сычев все видел. Я упал. Не сказал про него ни слова. А потом меня заграбастал Ветренников и принялся лить мне в уши свои бесконечные истории.

Да. Примерно так я и скажу Сычеву, когда представится такая возможность.

Я все еще стоял с бокалом в руке и слушал Веретенникова, который уже перешел к истории о том, как его дед ловил в Волге осетров на голый крючок, когда сквозь гомон праздника пробился новый звук. Это был тяжелый, мерный топот нескольких пар сапог, поднимающихся по каменным ступеням крыльца.

Кто-то продолжал смеяться, кто-то тянулся за расстегаем. Но звук нарастал, приближался, и вдруг двери, те самые, что стерег швейцар, распахнулись с такой силой, что створки ударились о стены. На пороге, на фоне черного проема, выросли фигуры в синих мундирах.

Впереди офицер, молодой, с бледным лицом, с тонкими усиками и блестящими петлицами. За ним трое или четверо нижних чинов с шашками наголо, с револьверами в кобурах, с такими лицами, будто их сюда послали брать не гостей, а по меньшей мере бомбистов. Они вошли, не снимая фуражек, и остановились, перекрыв выход. В зале сделалось тихо, как на кладбище. Слышно было только, как где-то на столе, покачнувшись, упал бокал и разбился.

— Всем оставаться на местах! — голос офицера был негромкий, но слышно было во всем зале. — Господа, прошу сохранять спокойствие. Поступило донесение, что среди присутствующих могут находиться лица, причастные к противоправительственной деятельности. Террористы и революционеры. Прошу всех не двигаться. Это в ваших же интересах.

От автора:

Погладь кота трижды за смену, иначе тебя сожрут. Из-за долгов я устроился в Проклятый Магазин 24/7 Щупальца на потолке? Плевать, главное заправить генератор https://author.today/reader/632883

Глава 3

Последние слова он произнес с нажимом, обводя залу холодным взглядом. На мгновение все замерли, как в детской игре «замри». А потом зала взорвалась.

Дамы вскрикнули, кто-то из пожилых барынь судорожно схватился за грудь, и ее сосед, отставной полковник, начал багроветь, хватая ртом воздух. Мужчины загомонили, кто-то вскочил со стула, опрокинув его с грохотом. Городской голова сделал шаг вперед, его круглое лицо из багрового стало серым, как прошлогодний снег, и он залепетал:

— Помилуйте, господа! Какие террористы? Здесь же все свои! Дворяне, купечество, уважаемые люди! Это какое-то недоразумение!

Офицер не удостоил его ответом. Он сделал знак своим людям, и те рассредоточились: двое встали у дверей, один — у окна, заслонив собой вид на темную Волгу, еще один начал медленно обходить залу, всматриваясь в лица гостей. Шашки висели у них на боку, но рукояти были отстегнуты.

Веретенников, стоявший рядом, наконец захлопнул рот и с неожиданной для его тщедушной фигуры злостью шагнул вперед.

— Это черт знает что такое! — закричал он, и его седые бакенбарды затряслись. — Я — предводитель дворянства! Уездный предводитель! Вы не имеете права! Это оскорбление всему сословию!

Офицер повернул к нему голову, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Ваше благородие, — произнес он с ледяной вежливостью, — прошу вас сесть. Донесение анонимное, но по закону мы обязаны его проверить. Чем быстрее мы закончим, тем быстрее вы вернетесь к вашему… ужину.

Офицер тем временем прошел в центр залы, остановился у накрытого стола, на котором посреди закусок красовался нетронутый осетр, и произнес, обращаясь уже к городскому голове:

— Прошу вас, господин голова, предоставить список приглашенных. И укажите, кто из присутствующих не является вашим гостем.

Голова замер. Список приглашенных, конечно, существовал где-то в канцелярии, но кто его составлял? В этом провинциальном хаосе совали приглашения кому попало, через знакомых и знакомых знакомых. Я видел, как его губы беззвучно зашевелились, а пот покатился по лбу. Он обернулся к своему письмоводителю, но тот испуганно замотал головой.

— Список… список… — пролепетал голова, — он в канцелярии, заперт. Сейчас, сию минуту…

Офицер кивнул одному из жандармов, и тот вышел, чтобы, видимо, найти канцеляриста. В зале воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только всхлипываниями и тихими перешептываниями.

Веретенников вдруг взял меня за локоть и притянул к себе, загородив собой.

— Держись подле меня, — прошептал он, не поворачивая головы. — Я им скажу, что ты мой секретарь. Понял? Кивай и не вздумай ничего сочинять. Я все улажу.

Жандармы продолжали обход. Один из них, тот, что стоял у окна, вдруг наклонился и поднял с пола конверт. Серо-голубой, с уголком, торчащим из-за отворота. Тот самый. Я узнал его сразу, хотя видел мельком, из-за спин гостей. Тот самый конверт, что вручил Горяинову табачный господин с германскими проспектами. Тот самый, что Сычев ловко вытащил из кармана увлекшегося спором помещика.

Жандарм распрямился, держа конверт двумя пальцами, как дохлую крысу. Он поднес его к лицу, осмотрел, потом громко спросил:

— Чье это?

Гости, занятые собственными страхами, не сразу обратили внимание. Но Горяинов, стоявший неподалеку, обернулся, и я увидел, как его рука машинально дернулась к карману сюртука, похлопала по нему, скользнула внутрь и вышла пустой. Лицо его вытянулось, брови сошлись на переносице.

— Позвольте, — произнес он, и в его голосе впервые послышалась растерянность, — это, кажется, мой конверт. Мне его передали. Как он оказался на полу?

Офицер, стоявший у стола, резко повернулся.

— Что за конверт? Кто передал?

Горяинов огляделся, словно ища глазами того самого господина в табачном сюртуке. Тот как раз стоял в углу с выражением легкомысленной досады на лице. Взгляд Горяинова уперся в него.

— Вот этот господин, — сказал он, указывая на инженера. — Он подошел ко мне с конвертом, говорил что-то о германских технических новинках. Я взял конверт, но не вскрывал.

Еще несколько человек закивали. Табачный господин побледнел, как полотно, и замахал руками.

— Я! Да! Я передавал! Но там были только проспекты, каталоги, чертежи! Клянусь вам, господа, это какое-то недоразумение! Я честный коммерсант, представитель торгового дома «Братья Штоль и Ко»! У меня документы, патенты! Я ничего такого…

Офицер уже не слушал. Он взял конверт из рук жандарма, поднес к свету и вытряхнул на стол бумаги. Их было немного: несколько сложенных листов с типографскими гравюрами, а под ними — исписанный мелким почерком лист, который развернулся при падении. Офицер взял его, пробежал глазами, и его лицо, до того бесстрастное, дрогнуло. Он перевел взгляд на инженера, и я увидел, как пальцы его второй руки сжались в кулак.

— Господа, — произнес он тихо, но отчетливо, — прошу всех оставаться на местах. Это уже не просто проверка.

Он повернул лист к свету и начал читать вслух, но не все, а отдельные фразы, выхватывая их, как из разверстой раны:

— «Схема передвижения кареты…», «пункт наблюдения — Вознесенская площадь…», «исполнитель — человек средних лет, с рыжими усами…», «запасной план — загородный тракт…». И здесь же чертеж, господа. Не машины. Чертеж пути и обозначенные места. Покушение. На особу.

В зале сделалось так тихо, что было слышно, как трещит свеча у иконы в углу. Потом кто-то ахнул, дама вскрикнула, мужчины зашумели. Голова схватился за грудь, его лицо стало серым, как мел. А инженер, белый как смерть, бросился вперед, но тут же был перехвачен двумя жандармами, которые вывернули ему руки за спину с такой силой, что он вскрикнул.

— Это не мое! — закричал он, извиваясь. — Там были только проспекты! Меня подставили! Этот конверт кто-то подменил! Я не писал никаких планов! Я честный человек! Господа, умоляю!

Но его уже никто не слушал. Офицер сделал знак, и на запястьях инженера защелкнулись наручники — грубое железо на фоне его приличного сюртука. Он продолжал кричать, но голос его тонул в поднявшемся гаме. Дамы плакали, мужчины возбужденно обсуждали, кто-то крестился, а Горяинов стоял неподвижно, глядя на арестованного с выражением брезгливого недоумения.

Я представил, как бы развивались события, если бы я повел себя именно так, как мне командовал Сычев. В момент, когда в залу ворвались жандармы, я бы сидел за буфетом, уткнувшись носом в бумаги. Вот эти самые, которые только что цитировал во всеуслышание жандарм. Заезжий инженер или очень хороший актер, или он действительно тут совершенно ни при чем.

Жандармы уже тащили инженера к выходу. Он упирался, кричал, что он ничего не знает, что его подставили, что в его портфеле есть документы, подтверждающие его личность.

Офицер повернулся к гостям и громко объявил:

— Господа, прошу предъявить документы. У кого нет при себе паспорта или иного удостоверения личности, прошу отойти вправо, к окну.

По зале пронесся вздох. Мужчины полезли во внутренние карманы, дамы засуетились, разыскивая ридикюли. Кто-то из молодых чиновников побледнел, у него, видно, не было с собой ничего, кроме визитных карточек.

Веретенников шагнул вперед, заслонил меня и обратился к офицеру:

— Этот молодой человек — мой секретарь, Аркадий Голенев. Я лично ручаюсь за него. Его отец был известным присяжным поверенным, царствие ему небесное. Юноша помогает мне с бумагами. Прошу не отвлекать его проверками.

Офицер посмотрел на Веретенникова, потом на меня.

— Ваше благородие, — произнес он медленно, — я не могу делать исключений. Но раз вы ручаетесь, я готов поверить. Однако молодого человека придется вписать в протокол. И он должен оставаться на месте до окончания проверки.

Городской голова, обретя наконец дар речи, бросился к нему, залепетал что-то

— Разберемся. Все, у кого есть сведения о задержанном, обязаны явиться в жандармское управление для дачи показаний. И не пытайтесь покинуть город.

Из-за двери все еще раздавались крики инженера. Который явно пострадал вообще ни за что, просто оказался не в то время и не в том месте. Как раз в тот момент, когда Сычев решил от меня избавиться. Сейчас было особенно некогда обдумывать его логику. Я лихорадочно перебирал варианты, как я могу помочь бедняге. Просто броситься вслед и закричать, что я видел, как Сычев вытащил конверт, а потом скрылся? В зале его не было, похоже, он улизнул за несколько минут до появления жандармов. Значит мои показания будут восприняты как пустые слова. А то и как попытка выгородить сообщника, списав вину на какого-то мифического человека, которого здесь уже нет.

Тогда что⁈

Портфель! Инженер что-то кричал про портфель!

Восстановил в памяти момент, когда Сычев и этот табачный господин направились к Горяинову. Он шел из дальнего угла, где стояли два кресла и резной столик на гнутых ножках. Взгляд мой метнулся туда.

Вот он! Дорогой кожаный портфель с блестящими латунными пряжками.

Я метнулся в ту сторону, проигнорировав предостерегающий жест предводителя дворянства.

— Ваше благородие! — воскликнул я, нагоняя жандармского офицера. — Это портфель того господина. Может… гм… помочь следствию!

— Да? — жандарм остановился, его взгляд задержался на мне. — Благодарю вас, юноша.

Он забрал из моих рук портфель, а потом еще раз оглядел притихших гостей. Кажется, в этот момент все даже дышать забыли.

Он ушел, и за ним, звякнув шпорами, ушли остальные. Двери захлопнулись. В зале наступила тишина, тяжелая, как вода на глубине. Пахло глинтвейном, страхом и чем-то кислым, кажется, пролитым уксусом.

Я выбрался из управы в одиннадцатом часу, когда гости, перепуганные и притихшие, начали расходиться. Веретенников, все еще возбужденный, предлагал подвезти меня в своем экипаже, но я отказался — мне нужно было побыть одному, чтобы подумать. Он сунул мне визитную карточку, велел заходить запросто, «как к отцу родному», и укатил в ночь, оставив меня на мокром, блестящем от фонарей крыльце.

Я шел по пустым улицам, сунув руки в карманы.

Итак, все выглядит так, что Сычев решил одним махом от меня избавиться. Если бы я сейчас попался в руки жандармам, то под прицел попал бы и Сергей Аполлонович как мой все еще опекун.

Что это может значить? Что среди «кукловодов» произошел наконец-то раскол, и Сычев решил перечеркнуть как бы случайно все их планы на большой куш?

Это вероятный сценарий.

Но пока что это домыслы.

Я видел буквально следующее:

Сычев воспользовался предлогом, чтобы передать Горяинову конверт.

Сычев украл другой конверт.

Потом конверт нашелся, но в нем вместо рекламных технических фантиков оказался убийственный компромат. С которым и взяли того «табачного господина».

Причем взяли его не с ним в руках, а когда Горяинов на него указал. А про Сычева, заметим, который тоже передавал ему конверт, он не сказал ни слова.

И удивительно вовремя появились жандармы, которым поступил анонимный донос.

— Аркадий, стой! — сзади раздался топот, меня нагнал запыхавшийся Митяй, про которого я со всей этой суетой подзабыл. — Ты куда?

— Извини, Митяй, задумался, — мы остановились на перекрестке. — С этими жандармами из головы вылетело, что я тебя попросил последить за управой. Что ты видел?

— Известно что, — хмыкнул Митяй, швыряя в лужу под фонарем камешек. — Сначала там вокруг народец мыкался, в ожидании, что может нальют на халяву, а когда жандармы появились, все прыснули кто куда.

— А Сычев? — спросил я. — Ты видел, как он из управы выбрался?

— Не… — мотнул головой Митяй. — Через главный вход не выходил. Но из управы скрыться — дело нехитрое. Там, говорят, даже подземный ход до самых Покровских ворот есть.

Сычев, Сычев… Я обдумывал, как мне себя повести с ним дальше.

Понятно, что целью сегодняшнего визита в управу было не только сбросить меня с доски шахматной партии «кукловодов». Его интерес к Горяинову я видел до нашего с ним разговора.

Нет, эта партия определенно еще не закончена.

Все выводы — это как вилами по воде.

Все это могло быть простым стечением обстоятельств. Допустим, этот табачный господин — какой-нибудь промышленный шпион на самом деле. И Сычеву действительно было нужно узнать, что там за «товар» он привез эксцентричному любителю механики и привидений.

С другой стороны, жандармов он мог вызвать только заранее…

Митяй шагал рядом, не мешая мне размышлять. Но когда мы свернули на Малую Соборную, он ухватил меня за рукав и дернул в тень.

— Что? — шепотом спросил я.

— Смотри! — он указал пальцем в сторону моего флигеля, белевшего среди голых веток. На фоне стены четко маячила темная фигура. — Кажется, у тебя гости?

Пригнувшись, мы переместились ближе к забору. Неизвестный присел, сквозь щели в заборе было видно, как вспыхнула спичка.

— Да куда запропастился этот гаденыш? — раздался в тишине громкий шепот. — Час поздний, давно уже в постели должен быть.

— Придет, — отозвался тот, кто сидел.

— Продрог уже весь, сидеть тут… — пробурчал тот, кого было не видно.

— Что с псиной? — спросил сидевший.

— В сарае запер, — ответил первый. — Кость грызет.

— Надо было того… — сидевший засмеялся. — Шум поднимет.

— Ну нет! — почти вслух отозвался первый. — Еще я невинную животину не губил! Собачки — они, брат, лучше людей.

Мы с Митяем переглянулись. В темноте было видно, как блеснули его глаза.

— Иди за городовым, — прошептал я. — Скажи, что грабители в дом протоиерейши забрались.

— А ты? — спросил Митяй.

— А я в балаган, к Мейеру, — ответил я. — Там меня нагонишь. Если получится, выясни, что это за люди.

Раз Сычев решил меня подставить, значит не верит теперь в «большой куш». Или в то, что ему от этого самого «куша» что-то достанется. И напоследок решил сделать так, чтобы и компаньоны ничего не получили.

Потому что если бы я угодил в лапы политического сыска, дело о моем наследстве повисло бы в воздухе. А то и вовсе имении бы реквизировали, а Морозову показали бы козью морду.

Это все, конечно же, были домыслы.

Но если это и вправду так, то это означает, что Сычев в скором времени выгребет все свои «заначки» и скроется из города. Значит надо это пресечь.

Одну из «заначек» я знал — это шантаж Мейера. В этом деле у меня было, прямо скажем, маловато доказательств. Но я и не для суда материалы собираю.

Достаточно устроить

Вечернее представление в балагане братьев Шнипперсон подходило к концу. Из-за брезентовых стен доносились жидкие аплодисменты. Публика, пришедшая на «Сусанну и неправедных судей», расходилась, ворча на постные времена и скудную программу. Внутри, в крошечной каморке, служившей Мейеру кабинетом, горела одна-единственная керосиновая лампа.

Я вошел без стука. Мейер поднял глаза от конторской книги.

— Вы просили держать вас в курсе, — сказал я тихо, плотно закрывая за собой дверь. — Курс таков, что дальше молчать нельзя. Прошу вас, Рудольф Карлович, позовите сюда Лизу. Немедленно.

Мейер хотел было возразить, но что-то в моем тоне заставило его подняться. Он крикнул в темноту:

— Лиза! Лизавета! Живо ко мне!

Минуты две спустя в каморку впорхнула она, еще в сценическом наряде «Сусанны», с наскоро накинутой на плечи кашемировой шалью, с ярким румянцем на щеках. Увидев меня, она чуть замедлила шаг, но быстро овладела собой и вызывающе вздернула подбородок.

— Какая приятная встреча! — произнесла она с театральной усмешкой. — Пришли проверить, не горю ли я опять без пожарного сертификата?

Мейер жестом велел ей сесть на сундук с костюмами. Сам опустился на табурет, подпер голову рукой.

— Говорите, Аркадий Ильич, — сказал он глухо.

Я не стал ходить вокруг да около. Он посмотрел прямо на Лизу, и в моем голосе не было ни насмешки, ни угрозы, только холодная констатация факта.

— Сударыня, я знаю о ваших тайных встречах с господином Сычевым. Знаю, что встречались вы ночью, у сарая с декорациями. Знаю, что он передал вам ключ. И знаю, что письмо с требованием пятисот рублей — дело ваших с ним рук. Вы не жертва, Лизавета. Вы соучастница.

На мгновение в каморке стало так тихо, что слышно было, как за стенами балагана капает с брезента вода. Потом Лиза вскочила, и лицо ее исказилось яростью. Шаль соскользнула на пол, обнажив белые плечи с блестками сценической пыли.

— Что⁈ — закричала она, наступая на меня. — Да как вы смеете⁈ Рудольф Карлович, не слушайте его! Это клевета! Это он подослан! Никакого Сычева я не знаю! Никаких писем не видела! Он врет, все врет, чтобы вам в доверие влезть и денег с вас содрать!

Она метнулась к Мейеру, схватила его за рукав, заговорила быстро, захлебываясь:

— Рудольф Карлович, миленький, ну вы же меня знаете! Сколько лет я у вас, сколько лет верой и правдой! Да, характер мой не сахар, но чтобы против вас… чтобы с каким-то проходимцем… Да ни в жисть! Это он, — она резко обернулась ко мне и ткнула в меня пальцем, — он сам с Сычевым в сговоре! Они вас запутать хотят, а потом обчистить! Гоните его в шею!

Мейер молчал. В его глазах метались сомнение и страх. Он смотрел то на истеричную Лизу, то на меняо. Наконец произнес устало:

— Аркадий Ильич, это серьезное обвинение. Чем вы можете его подтвердить? Или мне прикажете верить на слово?

Я положил на стол синий листок.

— Вот адрес: «Сычеву до востребования». Почерк женский. Почерк вашей Лизы. Найдено в мусорной куче за балаганом. Мой человек видел вашу встречу с Сычевым в ночь после представления. И слышал слова, которые вы сказали ему на прощание: «Только чтобы без крови». Вам этого мало?

Лиза побледнела, но не сдалась.

— Мало! Ничего это не доказывает! Подумаешь, бумажка! Да мало ли чьих объедков валяется за балаганом? Может, сама мадам Клара ее подбросила, чтобы меня оговорить! Она меня ненавидит! А свидетель ваш… да кто он? Пьяный сторож? Взял полтинник и наболтал чего не надо!

Я слегка наклонил голову и сказал тихо, но отчетливо:

— Лизавета, выслушайте меня. Я понимаю, почему вы это затеяли. Вам тошно здесь. Вы устали. Но Сычев — не тот человек, с которым можно играть. Он мошенник, и мошенник страшный. Когда вы нужны ему, он ласков, обещает золотые горы. Но как только дело дойдет до денег, он заберет все и исчезнет. Бросит вас. Он не собирается делить с вами ни денег, ни жизнь. Вы для него лишь инструмент, не более. Он бы скрылся с пятьюстами рублями, а вам оставил бы только виселицу на шею. Или хуже.

Я не повысил голоса, не сделал ни шага. Лиза замерла. Ярость схлынула, оставив на лице лишь бледность и какое-то судорожное, нездоровое спокойствие. Она медленно опустилась обратно на сундук, не спуская с меня глаз. В зрачках ее плясали тени от лампы.

— Что вы понимаете… — прошептала она, и голос ее сорвался. — Что вы, такой чистенький, можете понять…

И тут ее прорвало. Она вскочила снова, но теперь не к Мейеру, а к самой двери, словно хотела убежать, но вместо этого резко обернулась и выкрикнула в лицо нам обоим:

— Да! Да! Да! Я встречалась с Сычевым! Я написала письмо! Я хотела вытянуть из Мейера эти проклятые пятьсот рублей! Но не для того, чтобы бежать с этим петербургским упырем! Нет! Я не дура! Я его с первого дня раскусила! Это я хотела его обмануть! Понимаете вы это⁈ Я хотела забрать деньги и бросить его, как он собирался бросить меня!

Она уже не кричала, а выплевывала слова, задыхаясь, размазывая слезы по нарумяненным щекам. Керосиновая лампа дрожала от ее метаний, и по стенам плясали уродливые тени.

— Мне надоело! Надоело светить своими голыми прелестями перед пьяными купцами! Надоело изображать Сусанну, которая дрожит перед старцами, а на самом деле трясется от холода и отвращения! Надоело, что эта старая карга Клара запирает меня на ключ, как курицу! Надоел Мейер со своими потными ручонками и пустыми обещаниями! Я хочу спокойной жизни, понимаете⁈ Просто спокойной! Чтобы ни староверов, ни полиции, ни кредиторов! Я хотела начать всё сначала! А для этого нужны деньги! И я решила взять их у того, кто их тратит на безделушки и лампы! А Сычев… Сычев думал, что я его пешка. Пусть! Я бы его обвела, я бы его бросила у первой же пристани, я бы…

Она осеклась, схватившись рукой за грудь, и замерла, переводя дыхание. В наступившей тишине было слышно только ее всхлипывание и далекий лай собак на окраине. Мейер смотрел на нее так, словно видел впервые.

Я тоже молчал. Дал ей выплакаться, а потом спросил совсем тихо:

— Где Сычев сейчас?

Лиза, не поднимая глаз, мотнула головой:

— Не знаю. Клянусь, не знаю. Он назначил встречу на завтра. У старой мельницы, — она горько усмехнулась и подняла наконец взгляд. — Но

Внезапно она рассмеялась.

— Вот и сыграла Сусанна свою последнюю сцену, — сказала она и, запахнув шаль, села обратно на сундук, глядя в темный угол. — Аплодисментов не будет.

Мейер сидел не шевелясь, только желваки ходили под кожей. Он смотрел на Лизу, тяжелым взглядом. Наконец он провёл ладонью по лицу, ссутулился и проговорил хрипло:

— Лиза… Лиза, дьявол тебя раздери. Ну почему ты мне не сказала? Хоть бы полсловом обмолвилась. Я ведь не изверг. Я не держал бы тебя. Устала — уезжай. Мучилась, разве я не видел? Все хотел как лучше, а выходит, что я сам тебя в это омут толкнул.

Он вдруг резко поднялся, опрокинув табурет, и ударил кулаком по шаткому столу так, что лампа замигала.

— Но обманывать меня! Сычевым, этим ухмыляющимся мертвецом, мне в спину нож втыкать! Этого я простить не могу. Скольких я пережил, скольким помог. А ты туда же. Пятьсот рублей… Да разве в них счастье? Разве я бы тебе не дал? Но ты не попросила. Ты украла. Из моего страха. Из моего доверия.

Лиза сидела, низко опустив голову, и лишь плечи ее вздрагивали. Она не оправдывалась. Все было сказано.

В этот момент я сделал шаг вперёд и заговорил:

— Рудольф Карлович, позвольте. Вы оба забываете о главном. Ничего ещё не потеряно. Совершенное — не приговор. Особенно для актрисы, которая только что сыграла самую честную сцену в своей жизни.

Глава 4

Я перевел взгляд на Лизу.

— Вы хотели обмануть Сычева. Прекрасно. Вы и теперь можете это сделать. Только теперь не ради себя одной, а ради всех нас. И, поверьте, это будет ваша лучшая роль. Роль с блеском. С таким блеском, какого не видел ни один балаган от Волги до Петербурга.

Лиза медленно подняла лицо. Глаза ее, еще мокрые от слез, смотрели на меня с недоверием, но где-то в глубине уже занималась робкая, почти забытая надежда.

— Что вы такое говорите? — прошептала она. — Вы хотите, чтобы я пошла к нему на мельницу? Чтобы он меня… Вы не знаете Сычева. Он чует ложь, как зверь. Он душу вытряхнет, если заподозрит.

Я смотрел на испуганную Лизу. Мейер словно уже забыл, что она его шантажировала и собиралась украсть деньги. Он уже практически тянулся за кошельком, чтобы дать бедняжечке в дорогу еще большую сумму, поцеловать в макушку и отпустить. Но она в любом случае кто угодно, только не бедняжечка. Она хитрая и весьма изобретательная особа. И она может помочь подловить Сычева.

Я покачал головой.

— Не заподозрит, — сказал я. — Потому что вы пойдёте к нему не как дрожащая предательница, а как женщина, которая наконец поверила в свой собственный спектакль. Вы пойдёте к нему с деньгами в руках и с пламенем в глазах. Вы будете Лизаветой Беспоповой, беглой послушницей, которая готова на всё ради свободы. Вы будете той, кого он рассчитывает одурачить. И в этом его слабость. Он не верит в то, что кто-то может быть хитрее его.

Потом я повернулся к Мейеру.

— Рудольф Карлович, у нас есть одно неоспоримое преимущество, — продолжил я. — Сычев уверен, что всё идёт по его сценарию. Он придет на мельницу за деньгами. Он будет спокоен, почти расслаблен. Именно тогда его можно взять. Мой человек, помощник следователя, племянник исправника, уже в курсе дела. Я дам ему знать, и он устроит у старой мельницы засаду. Спокойно, без шума. Не для того, чтобы арестовать Сычева немедленно, а чтобы засвидетельствовать факт получения им вымогаемых денег. С поличным. А Лиза… — я сделал паузу и посмотрел на нее прямо, — … Лиза будет приманкой. Она отдаст ему деньги, скажет все, что он хочет услышать, и уйдет в сторону, будто бы за повозкой. В этот момент господа из сыскного отделения наденут на него наручники. И не будет ни петербургских прорубей, ни новых покойников. Будет чистая работа.

Мейер нахмурился.

— А если он вооружен? Если успеет выстрелить? Если Лиза не выдержит и выдаст себя? Мы рискуем ее жизнью!

— Мы рискуем ее жизнью в любом случае, — холодно ответил я. — Если она не явится, Сычев поймет, что игра раскрыта, и тогда он сам придет за ней. Или за вами. И уж тогда ни полиция, ни ваши «фокусы» не помогут. А так у нас есть шанс закончить все за один вечер.

Я снова обратился к Лизе, смягчив тон.

— Лизавета, я не прошу вас лезть под пулю. Я прошу вас сыграть роль. Самую трудную, самую страшную, но и самую великую. Сыграть так, чтобы сам Сычев аплодировал. И когда он поймет, что проиграл, это будет ваш бенефис. А потом — уедете. И никто вас не выдаст ни староверам, ни полиции.

Лиза молчала. Молчание тянулось долго. Слышно было, как за тонкой брезентовой стенкой ветер треплет край афиши, как где-то вдалеке раздается пьяная песня гуляющего приказчика. Потом она медленно поднялась, одернула шаль, расправила плечи. В свете лампы ее лицо вдруг стало строгим и почти торжественным.

— Вы правы, — сказала она тихо, но твердо. — Я его переиграю. Я выйду на сцену в последний раз. Только не ради вас и не ради Мейера. Ради себя. Чтобы никогда больше не бежать.

Мейер смотрел на нее с болью и гордостью одновременно. Потом махнул рукой.

— Черт с тобой, Лизавета, — сказал он. — Делай что должно. И дай бог, чтобы твой последний выход был не к проруби.

Входной полог шелохнулся.

— Кто здесь⁈ — вскинулся Мейер.

В темноте показалось невозмутимое лицо Митяя.

— Собственно, вот и мой человек, — сказал я. — Входи, Митяй, ты как раз вовремя.

Лиза нахмурилась. Увидев Митяя, она явно поняла, откуда я узнал про ее встречу с Сычевым. Мейер же нервно сцепил пальцы.

— Митяй, у нас появился план, — сказал я и в общих чертах обрисовал ему операцию, где Лиза будет выполнять роль приманки для Сычева. — Мы ведь сможем убедить Германа Петровича устроить засаду?

— Думаю, да, — серьезно кивнул Митяй и замялся, будто не был уверен, что его авторитета хватит, чтобы убедить начальника в том, что операция уже придумана и подготовлена.

— Рудольф Карлович, сейчас мы с вами составим письмо для господина следователя, — сказал я. — Но отнесу его адресату я сам. Вам лучше не появляться рядом с полицейским участком.

— Думаете, это обязательно? — с сомнением проговорил Мейер.

— Видите ли, Рудольф Карлович, — терпеливо объяснил я. — У каждого из нас своя работа. Начальнику Митяя предстоит задействовать несколько человек в неурочное

Деятели «серой зоны», вроде Мейера, всегда сомневаются, когда дело доходит до официальных заявлений в полицию. Их понять можно, их деятельность всегда ходит под дамокловым мечом. Все их разрешения на выступления основаны обычно на взятках и договорах шепотом. Вот он и боится, что если дело начнут раскручивать, то балагана это может тоже коснуться.

— Если бы можно было как-то обойтись без полицейского вмешательства… — вздохнул он. — Мы могли бы своими силами скрутить этого Сычева…

— И тогда в глазах закона преступниками станете уже вы, — сказал я. — Рудольф Карлович, вы зря переживаете. Благодаря вашему знакомству с исправником, вы здесь на хорошем счету. А в заявлении для следователя мы обязательно напишем, что вам бы не хотелось огласки, потому что люди приходят к вам смотреть зрелище. И связь вашего «Великопостного вертепа» с полицейской операцией может заставить их зрителей тревожиться, чего вам бы, разумеется, не хотелось.

— Рудольф Карлович, как вы можете сомневаться⁈ — воскликнула Лиза, которая так и сидела все это время, гордо распрямив спину и явно примеряя корону лучшей роли в своей жизни. Она уже настроилась на героический последний выход. — Неужели вам не хочется, чтобы этот Сычев получил по заслугам⁈ Он собирался вас ограбить, а меня бросить на растерзание толпе!

Мейер снова с тоской посмотрел на Лизу, но рука уже нерешительно двинулась к шкатулке с писчими принадлежностями.

Мы с Митяем покинули балаган, когда на последние гуляки уже угомонились, и Заволжск погрузился во мрак и тишину. Только собаки сонно брехали, когда мы проходили мимо заборов.

— Что произошло у моего флигеля? — спросил я. — Кто это был?

— Мужики из артели Панкратова, — ответил Митяй. — Всегда с ними какие-то каверзы случаются. Либо возле пожара где-нибудь трутся, или рядом с беспорядками какими. А сами, вроде как, ни при чем всегда…

— Так, я понял, — усмехнулся я. — Давай по порядку. Что произошло возле дома?

— Я нашел Городового на перекрестке с Мещанской, — сказал Митяй. — Тот еще идти сначала никуда не хотел, пришлось ему именем дяди пригрозить. Тогда он с места сдвинулся и пошел за мной. Засвистел уже у калитки практически. И тогда эти двое выскочили и бежать. Хозяйка проснулась, городовой принялся ей что-то увещевать. А я за мужиками теми пошел. Проследил, где они скрылись. На отшибе, где Мещанская заканчивается, есть дом брошенный. Там с прошлого года Панкратов со своими обосновался. Вроде как, он подвизается на перегон леса и всякие сезонные работы, но сроду никто никогда не видел, чтобы они работали. А по виду так жируют…

— В заброшенном-то доме? — усмехнулся я.

— Так не просто же дом, — хмыкнул Митяй. — Крепость целая. Купец Шапошников, который его строил, говорят, рыцарскими романами бредил, хотел замок себе отсроить, да городской голова возмутился. Но все равно его это не спасло. А теперь наследники вроде как и есть, но дом так до сих пор поделить и не могут.

— Шапошников? — переспросил я, вспомнив, что уже слышал эту фамилию. — Это про его дом говорят, что привидения там?

— Да мало ли, что болтают, — махнул рукой Митяй. — Тебе дальше-то рассказывать?

— Конечно, — кивнул я.

— Убегали мужики по-умному, — продолжил Митяй. — Они сначала в другую сторону мчались, а возле Базарной в проулок нырнули и неспешным шагом до дома и дошли.

— А городовой что же погоню не устроил? — спросил я.

— Охота ему ноги бить, думаешь? — усмехнулся Митяй.

— Чем еще знаменита эта артель? — спросил я.

— Так я все сказал, — пожал плечами Митяй. — Герман Петрович часто их недобрым словом поминает, но поймать кого удавалось только на мелочи какой-нибудь.

— Но за интерес у них к моему дому? — спросил я.

— Нанял кто, может, — сказал Митяй. — Я же говорю, этих артельщиков за честной работой никто никогда не видел, но живут они припеваючи. Деньги, бывает, тратят направо и налево. Значит где-то на темных делишках подвизаются.

Я задумчиво кивнул. Не сказать, чтобы я был удивлен самим фактом того, что ко мне проявили интерес некие темные личности. Но пока я не знаю, кто и с каким наказом, нужно поостеречься. Против взрослых мужиков у меня особо шансов-то нет.

Но это не значит, что надо просто сторожко себя вести.

Надо выяснить, что это за артельщики такие. И кто их за мной послал.

— Что будешь делать? — спросил Митяй.

— Отправлю мальчишек выяснить, чьи это на самом деле артельщики, — сказал я. — А решать буду, когда понимание появится.

Утром за столом витало едва уловимое беспокойство. Анна Захаровна сидела, не притрагиваясь к своей чашке, и всё поглядывала в окно, выходившее на задворки, туда, где за садом темнел забор и тот самый спорный колодец. На столе дымился горячий чай с сушеной малиной, стояла плетёнка с баранками, лежали ломти ржаного хлеба и глиняная миска с вчерашней гречневой кашей, разогретой и политой конопляным маслом. Анфиса, накрыв на стол, ушла в кухню, и было слышно, как она там гремит горшками.

— Вы кушайте, Аркадий Ильич, кушайте, — произнесла Анна Захаровна, но голос ее был рассеян. — Что-то мне нынче неспокойно. Всю ночь, почитай, не спала.

— Отчего же, матушка? — я поднял глаза от стакана.

Она помолчала, словно раздумывая, говорить ли. Потом махнула рукой:

— Да, видно, пустое. Но уж извольте: ночью к нашему саду подбирались какие-то темные личности. Двое. Городовой их спугнул. Только вот что им надобно было, ума не приложу. Может, это Хворостинин этот их подослал, чтобы мне жилось неспокойно. Аккурат ведь после того, как прошение-то мы подали…

— Мы действуем в рамках закона, Анна Захаровна, — сказал я. — Так что если это его темные личности, то это он рискует. Но принять меры предосторожности все же стоит. У вашего дворника, случаем, нет крепких родственников?

— А ведь верно… — проговорила Анна Захаровна, поднялась и подошла к окну. Приоткрыла створку, впуская холодный утренний воздух и прокричала. — Федор! Федор, пойди сюда!

Вскоре в сенях послышались тяжёлые шаги, и в дверях столовой показался Федор — кряжистый, широкоплечий дворник с окладистой рыжей бородой и спокойными, умными глазами. Он стащил шапку, перекрестился на образа и поклонился.

— Звали, матушка? — пробасил он.

— Звала, Федор, — ответила она. — Проходи, в ногах правды нет. Дело у меня к тебе серьёзное.

Фёдор шагнул вперёд, остановился у порога, не смея пройти дальше, но Анна Захаровна кивнула ему на табурет у печи.

— Садись.

— Видел, — хмуро пробасил Федор. — Полкана они в сарае заперли… Я на свист городового-то выскочил, а они уже и через плетень сиганули.

— Я вот что решила, — вздохнула Анна Захаровна. — Тревожно мне. Пока это дело с землёй не решится, пусть у нас в доме будет кому присмотреть. Ты, я знаю, один за всем не успеваешь — и двор, и дрова, и сарай. Да и ночью не век же тебе не спать. Так вот, пошли-ка ты весточку в деревню своим братьям. Пусть приедут на время, на месяц, а там видно будет. Поработают по двору, помогут с садом, а заодно и присмотрят, чтобы никакие тёмные личности к нашему участку больше не шастали. За постой и еду я заплачу.

Федор слушал, неторопливо поглаживая бороду. Потом согласно кивнул.

— Можно, матушка. Браты мои — Степан да Игнат. Мужики надёжные, трезвые, не озорные. Один бывший солдат, другой охотник. Завтра же пошлю мальчишку с письмом. Послезавтра, даст Бог, будут здесь.

— Вот и славно, — Анна Захаровна разгладила складки на платье. — Скажи им, чтобы с собой ружье взяли, у Игната, я знаю, есть. Только пусть по закону, с разрешением. Лишний шум нам не нужен.

— Всё будет чин-чином, матушка, — Федор поднялся. — А вы не извольте беспокоиться.

Он поклонился и вышел. Шаги его проскрипели по сеням и стихли на крыльце.

Анна Захаровна перекрестилась мелким крестом и наконец взяла в руки свою чашку.

— Вот так-то спокойнее. А то мне ночью всё мерещилось: то ли ветка стукнет, то ли половица скрипнет. А как подумаю, что это те же люди, что на Александра Сергеевича напали, так и вовсе сон пропадает.

— Вы думаете, это связано? — спросил я.

— Кто ж знает, батюшка. Но уж больно неспокойно стало в нашем городе. То одно, то другое. Вы, Аркадий Ильич, тоже поосторожнее. Хоть вы и во флигельке, а все же ночами не засиживайтесь. И Федору скажу, чтобы за вами тоже поглядывал.

Она отпила чаю и вдруг улыбнулась, виновато и мягко.

— Простите старуху, что за завтраком такие разговоры. У вас день служебный, а я вас ночными страхами потчую.

— Полно, Анна Захаровна, — я улыбнулся в ответ. — Это как раз то, что за завтраком обсуждать полезно. По крайней мере, теперь я знаю, что у вас есть надежная охрана.

Контора Сергея Аполлоновича показалась мне сегодня как будто чужой и далекой. Последние дни я не посещал свое рабочее место, воспользовавшись то уважительной причиной устройства своего быта, то необходимостью собирать справки для эмансипации. Но сегодня решил, что все же пока это дело не завершилось, нужно поддерживать статус кво. Я явился к началу рабочего дня. В прихожей уже сидели три человека.

Первый лет пятидесяти, сутулый, в поношенном форменном сюртуке гражданского ведомства, с протертыми локтями и седыми баками. Под мышкой держал папку с образцами прошений и выписками. Он сидел на краю лавки, вытирал лоб сложенным платком и поглядывал на дверь с подобострастной тревогой.

Второй молодой человек лет двадцати двух-трех, высокий, худой, в длинном черном сюртуке, с красными от холода руками и чернильным пятном на пальце. Держал в руках сложенные «Губернские ведомости». Видно, что волнуется и повторяет про себя какие-то заученные фразы.

Третий лет двадцати семи, одет щеголевато: суконный пиджак, клетчатый жилет, часовая цепочка, брелок. Держался свободно, закидывал ногу на ногу, крутил перчатку и с лёгкой усмешкой разглядывал остальных.

На просителей они были не похожи. Когда я вошел во внутреннюю дверь, все трое проследили за мной ревнивыми взглядами. Даже с некоторым возмущением. Обычно так выглядят соискатели работы.

Не успел я сесть на свое место, как в контору почти бегом вбежал Павел Ефимович.

— О, Аркашка! — воскликнул он. — А я уж думал, что ты сюда и дорогу забыл! Смотрите-ка, приоделся как! Сюртучок прямо как на тебя сшит! Видать, старьевщик не нашел других таких же худосочных!

— И вам доброе утро, Павел Ефимович, — хмыкнул я.

— Видал делегацию в прихожей? — Павел склонился ко мне. — На место Александра Сергеевича метят. Сергей Аполлонович вчера обмолвился, что, мол, он может и до Троицы не поднимется, а работу делать кому-то надо. Вот они и налетели…

В речи Павла даже появились человечные интонации. Александра он не очень жаловал, но он все же давно был своим. А тут какие-то чужие люди явились, еще и целых трое. Не уверен, правда, что он больше о судьбе Александра беспокоится, а не о собственной шкуре.

Сергей Аполлонович пока не спустился. Было слышно, как в прихожей шепчутся кандидаты. Я встал и подошел ближе к двери.

— Вы, сударь, по чьей рекомендации?

— По знакомству. А вы?

— Я тридцать лет в канцелярии. Почерк знаете какой? Каллиграфический.

— А жалованье здесь какое дают?

— Лишь бы место. Я бы и на двадцать пять согласился.

— Я ниже тридцати не пойду. У меня и в управе знакомые есть.

Похоже, Сергей Аполлонович начал искать Александру замену чуть ли не сразу после происшествия. В разговоре кандидатов промелькнуло объявление в «Ведомостях», а чтобы его отправить, нужно было письмо в Симбирск отправлять.

На лестнице раздались шаги, Сергей Аполлонович изволил, наконец-то, спуститься в контору. Он небрежно кивнул мне и Павлу, писца не удостоил даже взгляда. Потом повернлуся ко мне, открыл, было, рот, несколько секунд сверлил меня взглядом, будто ему не терпелось что-то у меня спросить. Но потом отвернулся и сухо сказал:

— Аркадий, пригласите господ, пусть заходят.

— Все трое разом или по одному? — уточнил я.

— Трое? — приподнял бровь Сергей Аполлонович. — Я думал… Впрочем, неважно! Да, пригласите всех троих.

Я выглянул за дверь.

— Входите, господа, — сказал я. — Сергей Аполлонович вас ждет!

Кандидаты вскочили со своих мест и чуть суетливо двинулись к двери. Каждый спешил проскочить первым, будто от этого зависело, примут их на работу или нет.

Впускать за барьер, однако, Сергей Аполлонович их не спешил. Оставил в унизительной позиции обычных клиентов. Впрочем, кандидаты не возражали.

Я вернулся на свое место, а Сергей Аполлонович принялся с пристрастием расспрашивать кандидатов о том, где они учились, кто может дать им рекомендации, умеют ли они писать под диктовку и прочее. Пожилой дядечка оказался отставным канцеляристом из управы, юноша в длиннополом сюртуке — семинаристом, а щеголь — собственно, щеголем. Он держался увереннее всех, поглядывал на двух остальных свысока, словно был уверен, что место и так у него в кармане.

— Скоро в контору кухарок начнут набирать… — возмущенно прошептал Павел Ефимович. — Никто из них о законах даже понятия не имеет! Даже наш

Сергей Аполлонович, тем временем, решил проверить почерк кандидатов. Раздал всем троим листочки, встал над душой и принялся диктовать:

— В уездный съезд по делу о взыскании… — медленно проговорил он.

Пожилой канцелярист и семинарист старательно заскрипели перьями. Щеголь даже не потянулся к чернильнице.

— Вам, сударь, особое приглашение требуется? — сухо поинтересовался Сергей Аполлонович.

— Я не понимаю, к чему весь этот фарс, — щеголь скривил губы. — Мы ведь оба знаем, каким будет ваше решение.

— Я не понимаю, о чем вы говорите! — возмущенно воскликнул Сергей Аполлонович.

— Думаю, понимаете, — щеголь широко улыбнулся. — Возможно, это письмо поможет освежить вашу память…

Эффектным жестом щеголь извлек из внутреннего кармана небольшой конверт голубоватой бумаги. Сергей Аполлонович раздраженным жестом выхватил его, надорвал и вытряхнул сложенный втрое лист бумаги. Пробежался глазами по строчкам, поднял взгляд на щеголя. Тот продолжал улыбаться.

Сергей Аполлонович снова перечитал письмо.

И вот теперь лицо его побледнело.

Глава 5

— Что же, господа, — Сергей Аполлонович держал письмо в чуть подрагивающих пальцах. Голос его звучал ровно, но уголок губ дергался. — Я принял решение. Место помощника я предлагаю вот господину… э-э… Осипу Григорьевичу. Остальных благодарю за беспокойство. Вы можете быть свободны.

Он слегка поклонился, стараясь не встречаться глазами со стариком.

— Как это свободны⁈ — отставной канцелярист всплеснул руками так резко, бумаги полетели с барьера на пол. — Как это свободны, милостивый государь⁈ Я тридцать два года в канцелярии! У меня почерк такой, что сам губернатор изволил хвалить! Я первым пришел, еще затемно! А вы берете… берете вот этого? — он ткнул скрюченным от чернил пальцем в сторону Осипа Григорьевича, который стоял, опершись на трость, и с любопытством разглядывал ногти. — Этого фертика? По какому праву, позвольте спросить?

Сергей Аполлонович поправил пенсне. На скулах его выступили красные пятна.

— Прошу вас, сударь, не горячиться. Я имею причины, которые не обязан объяснять. Решение моё окончательно.

— Окончательно? Окончательно⁈ — старик шагнул вперёд, наступив на собственное прошение, и бумага с хрустом смялась. — А я вам вот что скажу, господин присяжный поверенный! У нас в уезде не тайга, чтобы так людей обижать! Это, сударь мой, не по-божески и не по-граждански! Я тридцать лет спину гнул, а вы какого-то мальчишку с цепочкой на место, которое мне по справедливости следует! Да по какому праву, я вас спрашиваю? По кумовству? По знакомству? Или, может, по какой другой причине?

Он покосился на письмо, которое Сергей Аполлонович все еще держал в слегка дрожащей руке, и понизил голос до зловещего шепота:

— Я ведь вижу, сударь, вы побелели, как полотно, когда он вам конверт подал. Что там? Рекомендация от его высокопревосходительства? Или, может, вексель просроченный? Уж не шантаж ли?

При слове «шантаж» Осип Григорьевич тихо хмыкнул, не отрывая взгляда от своих перчаток, а Сергей Аполлонович вздрогнул.

— Прекратите, — сказал он тихо, но с такой злостью, что старик на мгновение осёкся. — Я не намерен выслушивать оскорбления в собственной конторе. Если вам угодно скандалить — извольте выйти вон.

— Я сам выйду! — вскричал канцелярист, нагибаясь и суетливо собирая свои бумаги. — Но только запомните, господин хороший, я этого так не оставлю! Я напишу его превосходительству! Я до самого председателя окружного суда дойду! У меня в канцелярии все ходы расписаны! Вы у меня еще попомните, как честного человека с лестницы гнать!

Он выпрямился, сжимая в кулаке смятую бумагу, и вдруг, к величайшему изумлению Аркадия, перекрестился на портрет государя, висевший в углу.

— Господь свидетель! — провозгласил он. — Не по чину мне здесь отказывают, а по злому умыслу! Но я не гордый, я и в уездном суде место найду. А вы, — он вскинул палец в сторону Сергея Аполлоновича, — вы ещё хватите лиха с этим молодчиком. Попомните моё слово, он вас в бараний рог согнет. У него глазки-то, как у хорька!

Осип Григорьевич наконец поднял глаза, и в них блеснуло что-то острое, совсем не весёлое.

— Полегче, господин хороший, — процедил он, растягивая слова, как купец, торгующийся за семгу. — А то у меня, помимо письма, и другие бумаги найдутся. Хотите, чтобы и на вас компромат нарыли? У вас, я слыхал, с лесом не всё чисто.

Старик побагровел, открыл рот, но из горла его вырвался только сиплый свист. Он схватил папку, прижал её к груди, как утопающий доску, и, пятясь, попятился к двери, не сводя с Сергея Аполлоновича полных ярости глаз.

— Счастливо оставаться, — выдохнул он, — и не поминайте лихом. Только как бы потом не пришлось меня же в свидетели звать, когда этот гусь вас общиплет.

И выскочил вон, чуть не оборвав дверную ручку. Из прихожей донесся его бормочущий голос, потом хлопок уличной двери.

Семинарист, всё это время сидевший неподвижно, как изваяние, вдруг медленно поднялся. Лицо его пошло красными пятнами, руки, сжимавшие «Губернские ведомости», дрожали.

— Простите… — прошептал он, глядя в пол. — Я, стало быть, могу идти?

Сергей Аполлонович кивнул, не глядя.

Семинарист поклонился, натянул поношенную шинель, зацепился за порог и исчез, как тень.

Павел сидел, приоткрыв. Перо выпало у него из пальцев и оставило на казенной бумаге чернильную кляксу.

А Осип Григорьевич поправил цепочку на жилете, не спеша обернулся к Сергею Аполлоновичу и сказал негромко, с едва заметной улыбкой:

— Ну-с, Сергей Аполлонович, кажется, мы с вами сработаемся. Я передам Дарье Павловне, что вы превосходно меня приняли. Где мой стол?

— Осип Григорьевич, пройдемте для начала… в мой кабинет, — не глядя ни на кого, сказал Сергей Аполлонович и деревянной походкой двинулся к лестнице.

— Отчего же в кабинет, Сергей Аполлонович? — жизнерадостно вопросил Осип Григорьевич. — Я бы хотел как можно скорее приступить к работе. Познакомиться с…

— Это займет буквально несколько минут, — почти умоляющим тоном проговорил Сергей Аполлонович.

Осип ухмыльнулся, пожал плечами, но пошел следом за Сергеем Аполлоновичем по лестнице.

С минуту царило молчание. Потом Павел вышел из прострации и посмотрел на меня.

— Что это мы сейчас такое видели? — проговорил он.

— Видимо, у молодого человека хорошая протекция, — хмыкнул я. Мне-то как раз было все понятно. С одной стороны. Понятно, от кого этот щеголь явился. Имя «Дарья Павловна» расставило все по местам. А вот с какой целью — это уже второй вопрос.

— Немыслимо… — простонал Павел Ефимович. — Аркашка, ты видел, как этот Осип из Сергея Аполлоновича веревки вьет⁈

— Настасья! — раздался голос Сергея Аполлоновича сверху. Настасья, принеси нам в кабинет кофе. И побыстрее!

— Нет, это определенно… — тут Павел опустил глаза и увидел кляксу. Чертыхнулся, смял лист бумаги и швырнул бумажный ком

— Предлагаете бойкот ему объявить? — усмехнулся я. — Как в гимназии?

— Да хоть бы и бойкот… — Павел фыркнул.

— Павел Ефимович, а вам-то что с того? — спросил я. — Вы же все равно собираетесь свою практику открывать, какая вам разница, кого Сергей Аполлонович в своей конторе пригреть собирается?

— Хм… Интересно, а что это за протекция такая? — лицо Павла стало задумчивым, взгляд поднялся к потолку. — Дарья Павловна, он сказал? Какая еще Дарья Павловна? Супруга предводителя дворянства? Так Веретенникову вовсе не Дарья зовут…

«Вы такой проказник, Сережа…» — вспомнилось мне.

Вряд ли она отправила сюда этого Осипа просто чтобы помочь молодому человеку найти работу. По всей видимости, «кукловоды» не доверяют Сергею Аполлоновичу. Вот и прислали соглядатая…

Павел, тем временем, продолжал перебирать разных женщин. За этим глубокомысленным занятием я его и оставил, а сам направился во внутренний двор.

Федька сидел на кухонном крыльце, подставив лицо солнечным лучам. Щурился, радостно улыбался чему-то, выражение лица у него было мечтательное.

— Привет, Федька, — сказал я. — Что радостный такой? Рассказывай, что там у тебя с бумагами!

— Докладываю, барин! — еще шире улыбаясь, заговорил он. — Бумаги наши пошли в ход! В Земской управе приняли, только заставили три часа в коридоре ждать. Писарь там змей, а не человек. Говорит: «Вы бы прошение переписали, у вас в слове „покорнейшее“ два ятя не в том месте». А отец ему: «Благодетель, да мы неграмотные, писал сын, он у меня первый грамотей». А писарь свое: «Ну так за грамотность и надо платить». И руку лодочкой сложил.

— Дал? — спросил я, заранее зная ответ.

— Отец чуть не дал, — Федька понизил голос, — да я ему на ногу наступил. И говорю писарю: «Мы люди бедные, зато бумага у нас с гербом. Вы ее внимательнее посмотрите, может, там и подпись самого министра есть». Писарь аж побелел, схватил лист, начал разглядывать. А я ему: «У нас еще и в Городскую управу такое же пойдет, и в губернию. Если вы нам откажете, так мы и на вас жалобу напишем, за волокиту». Он сразу подобрел, поставил входящий номер. Вот, — Федька вынул из папки бумагу с резолюцией: «Направить в хозяйственный отдел. Не задерживать».

— Ну, ты дипломат, — усмехнулся я. — А в Городской?

— В Городской сложнее. Там секретарь — гладкий такой, в пенсне. Прочитал наше прошение про «общественный водоразборный колодезь» и как засмеется. Говорит: «Вы, мещане, совсем с ума посходили. Какой колодезь в подполе? Это вам не Ницца с минеральными водами». И вернул бумагу. Я ему тогда акт врачебной управы под нос сунул. А в акте написано: «сырость чрезвычайная, угрожающая здоровью шести малолетних детей и беременной матери». Секретарь почитал, поморщился, но принял. Сказал: «Передадим в строительное отделение, пусть решают, укреплять ли склон». Только предупредил: «Имейте в виду, если окажется, что воду вы сами подвели, ответите по статье за самоуправство». А мы и не подводили! Она сама, как вы знаете.

— Знаю, — сказал я. — А врачебный акт как добыли?

— Врач пришёл. Смешной такой, в очках на верёвочке. Зашёл в избу, увидел воду в подполе, руками всплеснул. «Это, — говорит, — у вас не дом, а баня по-чёрному». Походил, посмотрел, велел окна открывать и печь топить. Но главное, сказал, что вода чистая, ключевая, пить можно, только холодная очень. И что рожать в такой сырости нехорошо, «плод может получить простуду». А мамка наша как услышала про «плод», так в слезы. Врач её пожалел, написал акт, да ещё и лекарство от кашля младшим прописал — сушеную малину с липовым цветом. Только это у нас и так было.

Федька замолчал, перевел дух.

— А что дома? — спросил я, чуя, что главная история еще впереди.

— Ой, Аркадий Ильич, лучше не спрашивайте! — Федька сначала прыснул, потом посерьезнел. — Папенька наш совсем с катушек съехал. Пока мы с ним по управам ходили, он, видать, ночами думал, как из нашей беды выгоду извлечь. Начитался, говорит, в трактире, что в некоторых губерниях разводят рыбу в прудах. А чем, говорит, наш подпол хуже пруда? Вода чистая, проточная, — и купил у рыбаков живого сома. За трешницу! Сом был с аршин, усатый, зелёный. Папенька его в подпол выпустил, чтобы, значит, он там «хозяйничал»: комаров, лягушек и прочую нечисть ел, а к Пасхе мы бы его самого съели.

— В подпол? Живого сома? — я поперхнулся. — И как к этому младшие отнеслись?

— Младшие в восторге! — Федька заулыбался. — Они теперь сому кашу варят и в подпол кидают, а он не ест, только усами шевелит. Брат мой, Ванька, семи лет, заявил, что сом — это наш домовой, и его надо крестить. Взял медный крестик, окунул в воду три раза и сказал: «Теперь ты не сом, а раб божий Сомий».

Тут я не выдержал и расхохотался, живо представив эту картину. Федька сначала надулся, но потом его хорошее настроение взяло верх, и он тоже засмеялся.

— Ладно, — сказал я, успокоившись. — Сома оставим в покое. А с бумагами будем работать дальше. Резолюция земства — это хорошо, но это только начало. Теперь нужно, чтобы техник пришел и составил смету. Если земство не покроет все, напишем в губернскую управу, чтобы добавили из сумм на непредвиденные расходы. Врачебный акт у нас есть — это якорь. А городской управе не дадим спустить на тормозах: подождем неделю и пошлем напоминание. Если через две недели молчание, то жалобу губернатору на бездействие властей. Пусть там у себя наверху решают, кто виноват: вы, что у вас вода снизу пошла, или они, что город на косогоре построили.

Федька слушал, кивая, и в глазах его уже не было прежнего страха. Только усталость, смешанная с азартом.

— А правда, Аркадий Ильич, что губернатору можно писать? — спросил он тихо.

— Можно. И нужно. Только с умом, — ответил я. — Сначала подготовим почву. Пусть земский техник напишет, что склон действительно угрожает обвалом, и что вода идет из недр, а не из канализации. Тогда и губернатору не стыдно бумагу дать. А уж если и он не поможет, — я улыбнулся, — напишем в Сенат. Но до Сената, Бог даст, не дойдет.

— Ух! — азарт в глазах Федьки разгорелся еще сильнее. Он выпрямил плечи и приосанился от значительности всех событий.

— Теперь вот что, Федька, — сказал я, чуть понизив голос. — Дело у меня есть для тебя и твоей команды.

— Опасное? — подавшись вперед, прошептал

— Как посмотреть, — усмехнулся я. — Разузнать надо, что в народе говорят про одну артель. Только к ним самим не лезть, в дом не забираться. Разузнать, сколько их, на кого работают, что народ об этом болтает. И в каких делах замечены. Справитесь?

— Обижаете, барин! — проговорил Федька. — А что за артель-то?

— Артель Панкратова, — сказал я. — Про них еще говорят, что они старый дом Шапошникова заняли.

— А… — энтузиазм Федьки чуть поугас. — В этом доме, сказывают, привидения водятся… Там у купца того приказчик повесился, потому что в жену его был влюблен, а с тех пор, говорят…

— В дом лезть и не потребуется, — прервал его я. — И вообще не приближайтесь к этим артельщикам и с разговорами к ним не лезть. Держитесь подальше. И всей гурьбой не ходите, внимание только привлечете. Разделитесь, пусть Сенька на Базарной проспрошает, Гришка за кем-нибудь из них проследит тайно, вызнает, куда ходит, о чем разговаривает. А Витька попробует найти того, на кого они работают. Или тех. Понятно?

— А я? — обиженно надул губы Федька.

— А тебе нужно дом свой спасать, бумажные дела много времени требуют, — сказал я. — Отдашь распоряжения парням, вот и все твое задание.

— Так нечестно, — вздохнул Федька. — Мне, значит, в присутствиях просиживать, а они опять будут…

— Тогда присоединись к Гришке, если время будет, — сказал я. — Выберете каждый по одному артельщику и проследите, чем занимаются. Ясно?

— Ясно! — Федька снова радостно оскалился.

— Вечерком зайдете ко мне на Малую Соборную, доложитесь, — добавил я.

Вернулся я в контору как раз вовремя. На лестнице раздались шаги, и вместе со мной в помещение снова появился наш новенький.

Осип Григорьевич огляделся, как человек, который пришёл не на службу, а в гостиницу. Снял перчатки, бросил их на подоконник, провел пальцем по краю конторки, поморщился от пыли, затем не торопясь уселся за стол Александра Сергеевича. Стол этот еще хранил следы прежнего хозяина: стопка синих обложек, оловянная чернильница, пресс-папье с фигурками трех зайцев. Осип брезгливо отодвинул чернильницу и принялся перебирать бумаги.

Я присел на свое место и краем глаза наблюдал за ним. В глаза ему бросилось странное несоответствие: одет Осип был по последней моде, но сидел этот сюртук на нем как-то неловко. Воротничок крахмальный давил шею, и Осип то и дело вытягивал подбородок, поправляя его пальцем. Запонки поблескивали новые, но манжеты были застёгнуты криво, будто человек никогда прежде не имел дела с такими застежками. Пахло от него одеколоном, но под ним угадывался крепкий запах бани и простого мыла, точно его только вчера отмыли, отскребли и переодели в чужое платье.

— Вы, сударь, напрасно располагаетесь так вольно, — проговорил Павел Ефимович, не поднимая головы от бумаг. — У нас заведено, что каждый стол ведет свои бумаги. Александр Сергеевич, хоть и в больнице, а дела его не брошены. Не ровен час, выйдет и спросит.

Осип Григорьевич поднял глаза и посмотрел на Павла Ефимовича с выражением снисходительного любопытства.

— Вы, стало быть, господин… как вас? Павел Ефимович? — уточнил он, растягивая слова. — Вот вы и последите за порядком, коли вам это поручено. А мне Сергей Аполлонович велел осваиваться. Я осваиваюсь.

— Осваиваться — не значит чужие бумаги ворошить, — отрезал Павел Ефимович и наконец поднял голову. Кончик носа у него покраснел. — Здесь не трактир и не биржа, чтобы с наскока. У нас, знаете ли, судебные сроки, уставы, кассации. Нужно юридическое образование иметь, а не только цепочку на жилете.

Осип усмехнулся, откинулся на спинку стула, и стул под ним жалобно скрипнул.

— А вы, я погляжу, большой законник. Только, скажу вам по секрету, в нашем уезде закон — как прорубь на Волге: сверху тонко, снизу глубоко, и не во всякой шубе перейдешь. А цепочка, — он небрежно подбросил на ладони брелок, — при хорошем деле цепочка не помешает. Иногда за нее удобнее дёргать, чем за дверную ручку.

Павел Ефимович побагровел.

— Я попросил бы вас выражаться яснее! — вскинулся он. — Если вы на что-то намекаете, так извольте прямо!

— Куда уж яснее, Павел Ефимович. Я говорю: не всякое дело решается образованием. Иное — характером. А вы, я слышал, без Сергея Аполлоновича ни одного прошения не решаетесь подписать. Все к нему бегаете. Так что не вам меня экзаменовать.

Теперь Павел замер, открыв рот.

— Вы… вы ещё недели у нас не прослужили, а уже сплетни собираете! — выкрикнул он, вскакивая. — Да я вас, милостивый государь, за такое…

— За такое, милостивый государь, подают прошение о клевете, — невозмутимо перебил Осип, разглядывая ногти. — Но не советую. У вас, кажется, и без того дел невпроворот. Вон реестр на пол упал.

Павел Ефимович опустил глаза. Действительно, с его стола сползла тощая папка, и бумаги разлетелись по полу. Он с проклятием бросился подбирать их, стукаясь затылком о край стола, запутался в собственном сюртуке и, поднимаясь, опрокинул стул.

Осип тихо рассмеялся.

— Не надорвитесь, Павел Ефимович, — сказал он. — Вам полезно иногда и наклониться. Кровь к голове прильет, глядишь, и мысль какая родится.

Он поправил воротничок, и я заметил на его шее красную полосу, след от крахмального воротничка. А под манжетой, на запястье, мелькнула синеватая татуировка, не то якорь, не то буква. Но Осип тут же одернул рукав, будто спохватился.

Павел Ефимович, собравший наконец бумаги, стоял багровый, с трясущейся губой. Он не нашёл что ответить, резко развернулся и, чуть не сбив меня с ног, ушел в дальний угол. Там он долго и шумно перекладывал бумаги, не глядя на нового помощника.

Тогда я снова повернулся к Осипу. Пожалуй, пора кое-что прояснить.

— Осмелюсь спросить, Осип Григорьевич, — сказал я с вежливой ученической интонацией. — Вы изволили прежде служить по судебному ведомству?

Осип помедлил, раскрыл одну и папок, потом глянул на Аркадия поверх бумаг.

— Случалось, — ответил он неопределенно. — По разным делам ходил.

— По разным — это по гражданским или по уголовным? — я склонил голову набок.

— И по тем, и по другим, — Осип перелистнул страницу. — А тебе, малец, зачем?

— Любопытно, — я пожал плечами. — У нас ведь контора присяжного поверенного, без знания законов никак. Вот я и подумал: вы, верно, хорошо разбираетесь в уставах. Александр Сергеевич, к примеру, всегда наизусть знал, чем апелляция от кассации отличается. А вы?

Осип прищурился. Взгляд его сделался холодным, как апрельская вода под волжским льдом.

— А я, брат, и без твоих апелляций дела решал, какие вам, письмоводителям, и не снились, — проговорил он медленно. — У нас не в бумажках суть, а в людях. Понял?

— Понял, — кивнул я и, помолчав, добавил негромко:

Последние слова я произнёс едва слышно, но Осип услышал. Рука его на мгновение замерла. Глаза сузились, а лицо утратило то ленивое добродушие, с которым он только что поддевал Павла Ефимовича.

— Ты, я вижу, глазастый, — сказал он негромко, и в голосе его зазвенела опасная нота. — Прямо сыщик из губернского жандармского. Только запомни, щенок, за такие разговоры в наших местах иногда и с лестницы летают. И не всегда на своих ногах.

— Я ничего дурного не сказал, — спокойно ответил я. — Только заметил, что сюртук на вас с чужого плеча. И перчатки новые, а каблук на левом сапоге стоптан внутрь. Так ступают, кто много ходит по скользкому берегу, а не по паркету присутствия.

Осип резко встал. Стул отлетел назад и ударился о подоконник. Павел Ефимович вздрогнул и обернулся.

— Ах ты, писарчук! — голос Осипа понизился до злого шепота. — Ты что же, хочешь меня перед барином выставить? Так я тебе вот что скажу, я сюда не в игрушки играть пришёл. И если ты ещё хоть раз вякнешь что-нибудь про мои сапоги, сюртук или про то, что у меня под манжетой, я тебя в Волге утоплю.

Он шагнул ко мне вплотную и ухватил меня за лацканы сюртука.

Глава 6

Я смотрел прямо ему в лицо. В его глазах плескалась звериная ярость, он еле сдержиивался, чтобы остаться в цивилизованных рамках. И… беспомощность. Только что он был хозяином положения и ставил Сергею Аполлоновичу условия при помощи шантажа. И вот он сам оказался в той же позиции. Но главное, что я понял, он здесь был не по мою душу. Я не был его целью. Я был досадной помехой.

— Что здесь происходит? — прозвучал голос Сергея Аполлоновича. Он спустился из кабинета тихо, практически бесшумно.

Осип вздрогнул всем телом. Руки его, только что сжимавшие лацканы моего сюртука, мгновенно разжалась, но не отдернулась. Вместо этого он вдруг сделал неуловимое движение, и вот уже его пальцы бережно стряхивают с моего плеча невидимую пылинку. Лицо его в долю секунды переменилось. Злоба сбежала с него, уступив место учтивой озабоченности.

— Да вот, Сергей Аполлонович, — проговорил Осип совершенно другим, почти елейным голосом, — замечаю, у молодого человека сюртучок на плече припудрен. Негоже письмоводителю в неопрятном виде. Я ему и говорю, следите, батенька, за собой, вы теперь лицо конторы.

И он, словно в подтверждение, ещё раз провёл ладонью по моему плечу мягко и почти ласково, но напряжение в его пальцах все равно ощущалось. Осип улыбался. Глаза его снова стали теми же, что и раньше лениво-добродушными, с искоркой. Только я видел, как над верхней губой у него едва заметно дергается жилка.

Сергей Аполлонович остановился у конторки. Пенсне его блеснуло. Он переводил взгляд с Осипа на меня и обратно. Бледность все еще лежала на его лице.

— Я слышал голоса, — сказал он медленно. — Мне показалось, у вас тут спор.

— Помилуйте, какой спор! — Осип развел руками, отступая. — Мы с Павлом Ефимовичем беседовали о судейских порядках, а Аркадий вот любезно согласился налить мне чаю. Разве нет?

— Да, — с усмешкой подтвердил я. — Я собирался налить вам чаю, а вы сказали, что нет нужды, если в буфете есть кофе.

Сергей Аполлонович прищурился. Он не был дураком. Он ещё раз оглядел меня, задержал взгляд на смятых лацканах сюртука. Потом перевел взгляд на Осипа. Тот стоял, чуть склонив голову, с самым невинным выражением.

— Впредь, — сказал Сергей Аполлонович наконец, пытаясь придать своему голосу хоть какую-то значимость, — в моей конторе не принято хватать друг друга за плечи. Даже из заботы. Запомните, Осип Григорьевич.

Он открыл папку, и в наступившей тишине шелест страниц некоторое время был единственным звуком. Пока Павел Ефимович не пошевелился, и папки с грохотом не посыпались с полки на пол.

За спиной у Сергея Аполлоновича Осип сверкнул на меня глазами.

— Ну что ж, — сказал он еле слышно, почти не разжимая губ. — Повезло тебе, писарчук. В другой раз барин может и не выйти.

Он одернул жилет, поправил сбившийся воротничок, подошел к столу Александра Сергеевича и сел.

— Аркадий, у меня есть для тебя поручение, — после минутной паузы сказал Сергей Аполлонович. — Эти документы нужно снести к нотариусу и снять копии.

Руки его дергались, он собрал в папку несколько листов и протянул мне. Затем таким же дерганным движением извлек из кармана портмоне и достал из него несколько купюр.

— И вот еще что… — Сергей Аполлонович наморщил лоб, словно силясь придумать для меня поручение.

— Я собирался еще зайти в канцелярию, насчет работы, — пришел я ему на помощь.

— Да-да, все верно! — он торопливо закивал. — Можешь не спешить, сегодня ты мне больше не понадобишься. Скажи господину Пильману, чтобы копии завтра к утру изготовил. По дороге в контору как раз и заберешь.

— Хорошо, Сергей Аполлонович, — кивнул я и направился к двери.

— Эээээ… Павел Ефимович, вы ведь должны сегодня отнести жалобу Лихоимова в суд, разве нет? — услышал я перед тем, как выйти на улицу.

В приемной Пильмана было тепло и накурено. Пахло сургучом, старыми бумагами и мокрой шерстью. На продавленном диване у стены сидели трое посетителей: грузный купец с окладистой бородой и серебряной цепью на жилете, худой отставной поручик с седыми усами и дама в темном платье с траурной отделкой. Они громко разговаривали, и я, еще с порога, уловил обрывки фраз.

— … и вот, представьте себе, Лев Игнатович вчера на площади, средь бела дня, остановил ломового извозчика и начал ему объяснять устройство какого-то перпетуум-мобиле! — говорил поручик, размахивая перчаткой. — А извозчик, болван, стоит и глазами хлопает!

— Это что, — подхватил купец, посмеиваясь, — а мне сказывали, Горяинов велел своему управляющему разобрать каретную и поставить там телескоп. Телескоп, подумать только! В каретной! Теперь у него в имении, почитай, ни одной кареты нет, а стоит труба до самого неба.

Дама в трауре поджала губы.

— Говорят, он ещё и с духами разговаривает. Внучатая племянница моей кумы служит у Горяиновых в горничных, так она своими глазами видела, как барин ночью ходил по дому с горящей свечой и что-то шептал в стену. А потом сел за стол и начал чертить какие-то круги.

— Чудак, да и только, — махнул рукой поручик. — Но богатый чудак. Таких у нас в уезде не жаловали, а всё ж таки… Слыхали, на приеме-то в управе

На меня трое ожидающих внимания никакого не обратили, продолжали сплетничать. Услышав про инженера я снова подумал, что надо бы справиться о его дальнейшей судьбе. Может все же как-то могу помочь этому бедолаге, ни за что ведь пострадал…

В этот момент дверь нотариуса отворилась, и он сам, собственной персоной, появился на пороге. Сдвинул очки на кончик носа, увидел меня и разулыбался.

— А, господин Голенев! — радостно воскликнул он. — Ну что, порадуете новостями от Александра Сергеевича? Как его здоровье?

— Идет на поправку, Григорий Маркович, — ответил я. — Я к вам по поручению Сергея Аполлоновича. Велено передать вот это и попросить снять копии со всех бумаг.

протянул папку. Нотариус принял её, положил на стол и раскрыл. Посетители на диване притихли, с любопытством глядя на связку бумаг.

Пильман начал перебирать документы. Сначала он хмурился, потом поднял брови, потом снял очки, протер их платком и снова надел.

— Позвольте, батюшка, — пробормотал он, вынимая из папки лист за листом. — Это что же такое? Купчая на дом купца Сысоева… доверенность на ведение дела о наследстве… а это? — он поднял к свету пожелтевший листок. — Частное письмо на имя Сергея Аполлоновича от какого-то Горяинова. Зачем его копировать?

Я молча пожал плечами. Пильман только подтвердил мои подозрения, что Сергей Аполлонович на ходу выдумал мое поручение.

— А тут? — нотариус вытащил сложенный вчетверо чертеж, развернул. — Голубчик, это же чертеж какого-то механизма! И какая-то таблица с астрономическими выкладками. И записка с латинскими изречениями. Вы уж извините, Аркадий Ильич, но это… это несуразица какая-то. Не иначе, Сергей Аполлонович в беспорядке набрал бумаг.

— Мне было велено снять копии со всех, — сказал я. — Со всех до единой, Григорий Маркович.

Нотариус покачал головой, но спорить не стал. Он позвал писца и отдал бумаги.

— Снимите копии, — сказал он. — И с письма этого тоже. Только передайте Сергею Аполлоновичу, что я настоятельно советую ему разбирать документы. А то, не ровен час, попадется что-нибудь… неподобающее для нотариальной конторы.

И тут посетители, которые до этого молчали, оживились.

— Емельянов-то наш, слыхали? — подался вперёд поручик. — Говорят, в последнее время сам не свой. Стал, мол, по вечерам захаживать в лавку к букинисту и покупать там книги по алхимии, астрологии и спиритизму.

— А я слыхала, — понизив голос, произнесла дама, — будто Горяинов ищет компаньона для какого-то дела. Связанного с кладами. Будто бы он вычислил по звёздам, что на дне Волги, под обрывом у Старой пристани, лежит затопленный ещё при Пугачеве возок с серебром. И теперь ищет, кто бы помог ему это серебро достать. А Емельянов, как юрист, может, нужен для оформления бумаг.

— Или рехнулся вместе с ним, — фыркнул купец. — Оба помешались на мистике.

— Господа, я вам-таки напомню про вежливость! — негромко, но строго сказал Пильман, поправляя очки. — Нехорошо сплетничать при молодом человеке. Он все-таки служит у Сергея Аполлоновича.

Посетители сконфуженно замолчали, но по их лицам было видно, что разговор им хотелось бы продолжить.

— Ну почему же, я с удовольствием бы послушал, — сказал я. — Когда еще выпадет такой шанс! Вы говорите, Горяинов со Львом Аполлоновичем что-то затевают?

— Ай-яй-яй, молодой человек, — укоризненно покачал головой Пильман, но в глазах плясали смешинки.

— Да ладно вам, Григорий Маркович! — пробасил купец. — Чем же еще себя занять, ожидаючи-то? Одна радость — языками почесать!

— Так вы чесать-то чешите, но меру тоже надо знать! — Пильман важно поднял палец. — Клад какой-то придумали опять… Известно, какие у них дела. Те же, что и в прошлый раз. Горяинов, видно, опять патенты надумал получать, а Сергей Аполлонович ему как в позатот раз помогает.

— Не сильно-то он ему помог… — пробурчал поручик.

Сначала все помолчали, потом расхохотались все, включая Пильмана.

— Ну же, расскажите! — воскликнул я, изображая живейшее любопытство.

— Поручик оживился, словно только и ждал повода продолжить.

— Ах, голубчик, так это же известная история! — он хлопнул себя по колену. — Два года назад Горяинов загорелся идеей запатентовать «астрономический компас для обнаружения золотоносных жил по расположению небесных светил». И, представьте, обратился именно к вашему Сергею Аполлоновичу.

Купец хохотнул, а дама в трауре покачала головой, но по её губам скользнула усмешка.

— Емельянов тогда взялся, — продолжал поручик, понизив голос до конспиративного шёпота. — Они с Горяиновым три недели составляли описание, чертили схемы, сверялись с какими-то старинными атласами. Сергей Аполлонович, говорят, даже в Москву ездил, в патентное бюро, чтобы лично подать прошение. И вот, в самый ответственный момент, когда уже стояли перед чиновником, Горяинов вдруг заявляет, что в расчётах вышла ошибка: он, видите ли, перепутал Марс с Юпитером. А от этого, дескать, компас указывает не на золото, а на… — поручик выдержал театральную паузу, — на чернослив! В прямом смысле! Он был убеждён, что его прибор, если исправить планету, начнет находить залежи сливы. Ну, или что-то в этом роде.

— И что же патентное бюро? — спросил я.

— А они, батюшка, посмотрели на эти чертежи и вежливо так, но твердо отказали. Сказали, что подобных «компасов» уже зарегистрировано аж четыре, и все нерабочие. А Горяинов потом обвинил Емельянова в том, что тот сговорился с чиновниками, чтобы украсть его гениальную идею. Раскричался, размахивал какими-то бумажками, порвал их прямо в присутствии. А через два дня явился к нему в контору как ни в чём не бывало и предложил запатентовать «вечный двигатель на паровой тяге, работающий от лунного света». Вот тогда-то Сергей Аполлонович впервые, кажется, и засомневался в душевном здравии своего клиента.

— Но, как видите, не перестал с ним общаться, — заметила дама в трауре с ядовитой усмешкой. — Теперь они, говорят, вдвоём ночами смотрят на звёзды и бормочут про «знаки судьбы». Может, и ваш патрон решил, что в этом безумии есть резон.

«Сплетни — весьма сомнительный источник информации, — подумал я. — Но кое-какие выводы можно сделать в любом случае. Хотя бы о том, что у Горяинова и Сергея Аполлоновича имеются какие-то общие дела».

Мне этот Горяинов безумным совершенно не показался, даже напротив. Однако для выводов одного только наблюдения маловато. Как и болтовни посетителей Пильмана.

Да и с Сергеем Аполлоновичем как-то не вязалась мистика и вечные двигатели на лунной тяге. Я скорее поверю в то, что эти двое только сделали вид, чтобы дать повод для сплетен. А сами в это время преспокойно занимались чем-то еще.

— А что за письмо-то, Григорий Маркович? — вдруг спросил купец. — Что Горяинов этот Емельянову-то писал?

Пильман покачал головой и приложил палец к губам.

— А может, это завещание? — предположила дама. — Или дарственная на имение? Тогда понятно, почему

— Хорошо, господа, — вмешался наконец Пильман, видя, что разговор зашел слишком далеко. — Аркадий Ильич, забирайте документы. И ступайте с богом. А вы, господа, не задерживайте молодого человека.

Он протянул мне папку с уже готовыми копиями. Я принял ее, поклонился и направился к выходу. Уже в дверях услышал, как поручик вполголоса говорит купцу:

— А все-таки любопытно, что у них там за дела такие. Не иначе, старый бес Горяинов втянул нашего юриста в какую-то авантюру.

Я вышел на улицу и открыл папку. Сплетни, конечно, плохой источник информации, но у меня в папке есть кое-что вполне вещественное. Это самое письмо.

'Любезный друг мой Сергей Аполлонович!

Ежели ничто не помешает, прошу Вас навестить меня в четверг поутру, дабы мы могли без помех обсудить дальнейшие шаги. Дело с каждым днём проясняется, и, кажется, сам Промысел ведет нас к разгадке.

Теперь о делах житейских. Моя старшая дочь, Анна Львовна, вновь заговорила о замужестве, и на сей раз предметом ее сердца стал молодой инженер из Казани, служащий по ведомству путей сообщения. Я, признаться, в смятении: чувства ее, кажется, искренни, но жених сей — сын человека, замешанного в давней и запутанной тяжбе о землях под Сызранью. Вы, я знаю, помните ту историю. Посему прошу Вас, как юриста и друга, негласно подготовить запрос касательно той старой тяжбы, дабы я мог составить суждение, не навредив ни дочери, ни ее счастью, ни собственной репутации.

И еще одна просьба. Не откажите привезти с собою Устав общества железных дорог. Я, кажется, нашел способ, как обойти этого выскочку Морозова.

Остаюсь преданным Вам

Лев Горяинов'.

Последние строчки я перечитал несколько раз. Хм. Горяинов тоже заинтересованное лицо в этом деле? Теперь я еще больше укрепился в мысли, что вся эта мистическая мишура — не более, чем камуфляж, предназначенный для таких вот сплетников.

Старая мельница была давно заброшена. Она стояла на отшибе, в низине, у самой воды. Каменный остов с провалившейся крышей, черными глазницами окон и огромным, навсегда замершим колесом. Вокруг голые тальники, размокшая земля и тропа, ведущая от города через овраги.

Герман Петрович расхаживал у основания мельничной стены, заложив руки за спину. На нем было длинное пальто с поднятым воротником, из-под которого поблескивала портупея. Он говорил негромко, но каждое слово звучало как приказ.

— Ты, Митяй, станешь вон там, за разбитым амбаром. Видишь тропу? Сычев подойдет с той стороны. Если он не один, свистни два раза. Ежели один не высовывайся, пока я не дам знака. Второй на чердак, следи за мостом через протоку. Оттуда тоже могут подойти. Третий в кусты у воды. Всем сидеть тихо, не курить, не кашлять. Поняли?

Люди в темной одежде молча кивнули и растворились в сумерках. Остались лишь я, сам следователь и Митяй.

— Герман Петрович, — тихо, но твердо начал я, — я настаиваю, чтобы Сычева брали сразу, как только Лиза передаст деньги. Никаких «пусть проявит себя», никаких ожиданий. Он опасен. Он непредсказуем. И если он что-то заподозрит, девушка погибнет раньше, чем вы успеете крикнуть.

Я преувеличивал, конечно. Насколько я успел узнать Сычева, к убийствам он был явно не склонен. Но никогда нельзя ручаться на все сто процентов, как он себя поведет, когда запахнет жареным.

Следователь резко остановился и впился в меня взглядом.

— Вы, сударь, в каком звании? — процедил он. — Письмоводитель присяжного поверенного? Ну так и занимайтесь своими бумажками. А здесь, на месте задержания, командую я. И я решаю, когда брать. Мне нужно, чтобы он не только взял деньги, но и сказал что-нибудь, что можно будет предъявить на суде. Иначе выйдет, что мы схватили невинного человека, а деньги — случайная передача. Я не для того тащил людей в эту мокрую дыру, чтобы потом меня же обвинили в самоуправстве.

— Герман Петрович, послушайте! — я понизил голос. — Сычев не «невинный человек». Если вы будете ждать, пока он начнет ее душить или стрелять, будет поздно. Возьмите его, как только деньги перейдут из ее рук в его. И все. Это не трусость, а здравый смысл.

Митяй, стоявший рядом, переминался с ноги на ногу и наконец не выдержал:

— Герман Петрович, Аркадий дело говорит, — сказал он. — Если он почувствует, что представление провалилось, он может взорваться. Лучше перестраховаться.

Следователь хмыкнул, смерил нас обоих тяжелым взглядом, затем вытащил часы на цепочке, щелкнул крышкой.

— Время без четверти десять. Лиза должна была появиться к девяти. Где она? — спросил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

Вопрос повис в холодном воздухе. Мы невольно посмотрели в сторону тропы, но та была пуста.

— Если она не придет… — медленно произнес Герман Петрович.

— Придет, — неожиданно уверенно ответил Митяй. — Я ей верю. Она, может, и шальная, но не дура.

Следователь ничего не ответил. Он поднял воротник выше, поежился и отошел к стене мельницы, где было чуть суше. Я остался стоять, вглядываясь в темноту.

Вдруг с чердака мельницы донесся едва слышный шорох, затем короткий свист, один раз, резко. Все замерли.

— Он идет, — прошептал Митяй.

Герман Петрович мгновенно преобразился. Подобрался, как зверь перед прыжком, и махнул рукой своим людям, давая сигнал занять позиции.

— Всем тихо. Без моей команды ни шагу. Ждем девку. И молитесь, чтобы она не опоздала.

Глава 7

Туман поднимался от реки, стелился по земле, скрывая фигуры полицейских, затаившихся в кустах, на чердаке и за разбитым амбаром. Луна то выглядывала из-за туч, то пряталась снова, и тогда мир погружался в такую тьму, что даже очертания каменного остова мельницы казались призрачными.

На тропе показался Сычев. Он шел неторопливо, засунув руки в карманы пальто. Человек, уверенный в себе, не оглядывается по сторонам. Сычев не оглядывался.

Остановившись у входа на мельницу, он прислонился спиной к сырой каменной кладке, достал папиросу и закурил. Огонек на мгновение осветил его лицо — бледное, с резкими чертами, с мечтательной улыбкой. Затем он начал напевать.

— «Очи чёрные, очи страстные…» — донеслось до нашей с Митяем засады.

Прошло пять минут, десять. Лиза не появлялась. Мне было почти слышно, как Герман Петрович сердито заворочался за углом мельницы.

Я вглядывался в тропу. В такие моменты, когда все зависит не от меня, а от другого человека, поневоле начинаешь нервничать. Я слишком хорошо помнил ее срыв. А что, если она не справится с ролью? Передумает? Или Мейер передумает и решит ее запереть, чтобы не подвергать опасности?

Сам Сычев, казалось, не замечал времени. Он докурил папиросу, бросил

В слабом свете луны показалась женская фигура. Это была Лиза. Она шла быстро, почти бежала, придерживая юбку, чтобы не споткнуться о корни. На ней было темное дорожное платье, голова покрыта платком. Она запыхалась, и в ночном воздухе ее дыхание вырывалось белым паром.

— Рудольф?.. Ах, нет, это ты, — выдохнула она, подходя ближе и на мгновение замедляя шаг, словно испугавшись.

Сычев бросился к ней так стремительно, что Лиза невольно отшатнулась. Он схватил ее за руки, притянул к себе и страстно заговорил:

— Лиза! Сокровище мое! Я уж думал, ты не придешь, что сердце мое остановится здесь, у этой проклятой мельницы! Как ты бледна! Дорога, верно, была ужасной. Ну, ничего, ничего, теперь все позади. Сегодня мы с тобой — две вольные птицы. Свобода, Лиза! Свобода, солнце, море! Ты и я — навсегда.

Он обнял ее крепко, прижал к груди, целовал в висок, в щеку, не обращая внимания на то, что она стояла напряженная, как струна. Лиза заставила себя обнять его в ответ, но руки ее дрожали.

— Ты не представляешь, как я мечтал об этом дне, — продолжал Сычев, гладя ее по спине. — Никаких балаганов, никакого Мейера, никакой мадам Клары. Мы уедем в Румынию, в Констанцу, к самому Черному морю. Снимем домик у виноградника. Деньги у нас будут, и немалые. Ты станешь хозяйкой, а не ярмарочной куклой. И никто, слышишь, никто не посмеет больше указывать тебе, что делать.

В засаде все замерло. Герман Петрович, невидимый в тени, скрипнул зубами. Проходили минуты, а разговора о деньгах всё не было.

— О чем он тянет? — прошептал Митяй мне в самое ухо. — Ведь ясно, что дело к деньгам идет. Чего он ждет?

Я не ответил. Я видел, что Сычев наслаждается властью. Возможно, он хотел услышать от Лизы признание в любви, или просто растягивал удовольствие. Но напряжение становилось невыносимым. Ещё немного, и кто-нибудь из засады выдаст себя.

Наконец Сычев отстранил Лизу, взял ее лицо в ладони и заглянул в глаза.

— Ну что же, ангел мой, — произнес он уже тише, интимнее, почти шепотом, — пора и о деле. Ты принесла то, о чём мы договаривались?

Лиза сглотнула. Ее лицо в лунном свете казалось белым. Она медленно, не сводя с него глаз, достала из-под плаща сверток. Плотный, перетянутый бечевкой, размером с толстую книгу. Руки ее тряслись, но она держалась.

— Вот, — выдохнула она. — Пятьсот рублей. Все, как ты просил.

Сычев взял сверток бережно, почти благоговейно, взвесил на ладони, хмыкнул. Затем, не сводя с Лизы горящих глаз, развязал бечевку и приоткрыл край бумаги. Он улыбнулся.

— Умница, — прошептал он. — Теперь мы свободны.

И в этот самый момент, когда пальцы Сычева сомкнулись на деньгах, а Лиза сделала едва заметный шаг назад, в тишине ночи раздался пронзительный свист.

В тот же миг из кустов, с чердака, из-за амбара метнулись тени. Несколько человек в темном, вооруженные, окружили Сычева. Он вздрогнул, на мгновение оцепенел, а затем рванулся в сторону, словно хотел прорваться к реке. Но двое дюжих полицейских уже висели на нем, заламывая руки за спину. Сычев забился, захрипел, попытался ударить кого-то локтем, но третий навалился сзади, повалил его на колени в мокрую траву.

— Не дергайся, барин, — прохрипел один, затягивая веревку. — А то хуже будет.

Сычев рванулся еще раз, но быстро обмяк, поняв бесполезность борьбы. Тяжело дыша, он поднял голову. Лицо его, искаженное злобой, вдруг разгладилось, приняло выражение почти спокойное, даже насмешливое. Из разбитой губы текла тонкая струйка крови, но он улыбался.

— Неужели, — произнес он, — неужели целый спектакль ради меня? Польщен. Право, польщен. А я-то думал, мы с Лизой играем вдвоем. Оказывается, у нас сегодня премьера с ансамблем.

Он перевел взгляд на Лизу, которая стояла, прижав ладони ко рту, не в силах отвести от него глаз. В лунном свете было видно, как она дрожит.

— Лиза, — позвал он тихо, почти нежно. — Лиза, ангел мой. Что же ты? Подойди. Не бойся. Ты же знаешь, я тебе зла не желал. Я любил тебя. Любил по-настоящему. А ты… — его голос дрогнул, но лишь на мгновение, — ты предала меня. Но я не сержусь. Я лишь скорблю. Ты совершила самую большую ошибку в своей жизни, моя дорогая. Не тем, что сдала меня этим господам, — он дернул подбородком в сторону следователя, — а тем, что поверила им. Им, а не мне.

Он говорил так проникновенно, так бархатно, что один из полицейских, державших его, невольно ослабил хватку. Сычев этим воспользовался: не вырываясь, он повернул голову к Герману Петровичу, стоявшему в стороне, и на губах его заиграла новая улыбка.

— А вы, Герман Петрович, — протянул он, — вы-то что здесь делаете? Ночью, в такой сырости, среди воров и актерок. Неужто вас служба заставила? Или долг перед отечеством? А я-то думал, вы теперь в губернии, откушиваете чай с вареньем у вдовы Турчаниновой. Той самой, что вы так удачно защитили от претензий племянников по наследству. Ах, какая была славная сделка. Особенно тот вексель, что вы изъяли из дела и не вернули.

Герман Петрович дернулся, словно его ударили под ребро. Лицо его потемнело, рука машинально легла на кобуру.

— Заткнись, — процедил он, делая шаг вперед. — Как ты смеешь клеветать на служителя закона?

Сычев расхохотался — негромко, но так зловеще, что эхо прокатилось по низине.

— Клеветать? Помилуйте. Разве я клевещу? Я лишь вспоминаю. Как вы, Герман Петрович, в Нижнем Новгороде покрывали артель фальшивомонетчиков? Как брали откупную у купцов за закрытие дел о поджогах? Хотите, расскажу при этих господах подробнее?

Следователь побледнел. Он открыл рот, но не издал ни звука. В засаде повисла тишина. Митяй, не понимая, переводил взгляд с Сычева на начальника.

Пауза затянулась. Герман Петрович, кажется, на миг засомневался — не в виновности Сычева, а в том, стоит ли продолжать арест. Он опустил руку, сжал челюсти, но ничего не сказал.

И тут прорвало Лизу.

— Хватит! — закричала она, вырываясь из рук полицейского, который уже давно держал ее за плечи. — Хватит! Вы все! Вы все обманщики! Все сговорились! Он! — она ткнула пальцем в мою сторону, и голос ее сорвался в истерику, — он! Это он! Это вы, господин помощник, вы! Вы мне сказали, что я буду свободна! Вы обещали, что я выйду с блеском! А что вы сделали? Вы испортили мне всю судьбу! Вы превратили меня

Она рванулась вперед, то ли ко мне, то ли к Сычеву, но тот самый полицейский снова схватил ее, теперь уже жестче, прижав к себе.

— Тихо, барышня, тихо, — пробормотал он. — Не кричи. Ночь же.

Лиза билась, плакала, царапалась, но вырваться не могла. В свете луны ее лицо было залито слезами, волосы растрепались, и выглядела она как безумная.

В этот момент на тропе, ведущей от города, послышались тяжелые шаги. Кто-то шел быстро, спотыкаясь на мокрой земле. Все обернулись. Это был Мейер.

Он появился из-за разбитого амбара, запыхавшийся, без шляпы, в расстегнутом пальто. Волосы прилипли ко лбу, в руке он сжимал какой-то сверток. Увидев связанного Сычева на коленях, Лизу в руках полицейского, растерянного следователя, он остановился, переводя дыхание.

— Слава богу, — выдохнул он. — Я боялся опоздать. Я не мог сидеть в балагане. Я должен был быть здесь. — Он оглядел всех, задержался взглядом на Сычеве, и лицо его исказилось гримасой боли и ненависти. — Значит, вот он, твой петербургский сукин сын.

Сычев, услышав это, медленно повернул голову. Улыбка его стала еще шире, еще страшнее.

— Рудольф Карлович, — произнес он почти ласково. — И ты здесь. Выходит, вся труппа в сборе. Ну что ж, начинаем последний акт?

Мейер шагнул к нему, сжимая кулаки.

— Ты хотел денег, Сычев. Ты хотел моей крови. Ты хотел уничтожить меня. Но видишь? — Он обвел рукой вокруг. — Здесь все против тебя. Даже твоя собственная подельница от тебя отвернулась. Ты проиграл.

Сычев смотрел на него снизу вверх, и в его глазах плясали безумные огоньки.

— Проиграл? — переспросил он. — Ну, это мы еще посмотрим. Спектакль, дорогой мой, заканчивается только тогда, когда опускается занавес. А занавес еще не опущен.

Он обвел взглядом всех и негромко продолжил:

— Вы все думаете, что поймали меня. Что я у вас в руках. Но вы не знаете главного. Того, что я знаю о каждом из вас. И пока я жив, эта правда будет жечь вас изнутри. А если вы решите убрать меня — что ж, есть те, кто получит письма. Завтра же. Сорок человек в этом городе узнают то, о чем вы молитесь, чтобы никто не узнал.

Он снова посмотрел на Лизу, и голос его смягчился до интимного шепота:

— А ты, моя бедная Лиза. Ты действительно совершила самую большую ошибку в своей жизни. Не в том, что предала меня. А в том, что думала, будто сможешь от меня уйти. Но знай: я всегда буду рядом. В твоих снах. В твоих мыслях. В твоем отражении в зеркале. Ты не избавишься от меня, даже если я сгнию в остроге. Потому что ты такая же, как я. Артистка. И нам не нужен этот мир, чтобы оставаться вместе.

Лиза перестала вырываться. Она замерла, глядя на него широко раскрытыми, полными ужаса глазами.

Мейер, видя это, подошел к ней, тронул за плечо.

— Не слушай его, Лиза. Он ядовитая змея. Всё, что он говорит, — яд. Ты свободна. Слышишь? Ты свободна.

Но Лиза молчала, и в тишине было слышно, как на Волге потрескивает рыхлый апрельский лед. Сычев же, стоя на коленях со связанными руками, вдруг запрокинул голову и тихо, жутко запел всё тот же романс:

— «Очи чёрные, очи страстные…»

Сычев, стоя на коленях в мокрой траве, с руками, стянутыми за спиной, всё ещё улыбался. Его голос, обволакивающий и гипнотический, продолжал плести паутину.

Я шагнул вперед и встал так, чтобы Сычев видел меня целиком, и заговорил сухо и размеренно.

— Господа, — произнёс я, обращаясь не столько к Сычеву, сколько к замершим вокруг людям. — Позвольте напомнить всем присутствующим, что мы только что были свидетелями оконченного преступления. Сей господин получил из рук Лизаветы сумму в пятьсот рублей, добытую путем угроз и вымогательства. Это — статья Уложения о наказаниях, и не какая-нибудь туманная, а совершенно ясная: вымогательство, сопряженное с угрозой разглашения позорящих сведений. Заметьте, господин Сычев сам, при свидетелях, подтвердил получение денег и своё намерение ими воспользоваться.

Я перевёл взгляд на Сычева, который все еще улыбался, но уже как-то натянуто.

— И это, заметьте, лишь то, что мы можем доказать прямо сейчас. Если же говорить о полном списке ваших художеств, господин Сычев, — я сделал паузу, — то к шантажу прибавятся карточное мошенничество, аферы с наследствами и прочие темные дела. И поверьте, — я позволил себе легкую усмешку, — по каждому из этих эпизодов найдутся живые свидетели, которые с радостью дадут показания, как только узнают, что великий кукольник наконец-то у нас в руках.

Сычев перестал улыбаться. В его глазах что-то дрогнуло.

— Ты не посмеете, — процедил он, но голос его впервые сорвался с бархатного на хриплый.

— Посмею, — спокойно ответил я. — Вы умрете не под аплодисменты, а под скрип гусиного пера. Это будет самое скучное, самое канцелярское и самое унизительное из всех ваших представлений. И знаете что? — Я наклонился чуть вперед и заговорил тише, но четче: — Я искренне восхищаюсь вашим артистизмом. Вы талантливы. Вы умеете заставить людей верить в то, чего нет. Но сейчас, господин Сычев вы не на сцене. И зрители здесь не ваши. Это понятые, следователь и двое полицейских. Их не впечатлить мелодрамой.

Сычев взвился. Он рванулся вперёд с такой силой, что полицейским пришлось навалиться на него всем весом.

— Мальчишка! — заорал он, и в голосе его не осталось ничего от прежней вкрадчивости. — Ты хоть знаешь, с кем играешь⁈ Да я тебя в порошок сотру! Я вырву тебе язык и заставлю сожрать его на глазах у твоей конторы! Я всю твою жизнь превращу в кошмар! Ты не смеешь так со мной говорить! Не смеешь! Слышишь, щенок судейский⁈

Он брыкался, плевался, пытался лягнуть стоявшего рядом полицейского. Один из конвоиров ударил его прикладом под колено, и Сычев снова рухнул в грязь, но продолжал выкрикивать угрозы, захлебываясь слюной и ненавистью.

И в этот миг пелена спала со всех. Герман Петрович, который минуту назад стоял бледный и растерянный, выпрямился. Лицо его снова стало жестким, а голос командным.

— Взять его! — рявкнул он. — Наручники! Не церемониться! В участок, живо! Если еще раз пасть откроет — в морду, но без переломов.

Полицейские, подчиняясь, заломили Сычева и рывком поставили на ноги. Тот все еще дергался, но теперь это была не игра, а судорога злобы. Он больше не пел. Он хрипел проклятия.

Лиза, все это время стоявшая в стороне, успокоилась. Плечи ее перестали дрожать, дыхание выровнялось. Она поправила платок, стряхнула с рукава прилипшую травинку и посмотрела на Сычева с холодным, почти брезгливым превосходством.

— Ты проиграл, — сказала она негромко, но так отчетливо, что даже Сычев, бившийся в руках конвоиров, на мгновение затих. — Ты думал, что я буду горевать о тебе, рвать волосы, молить о прощении? Нет, дорогой. Это ты будешь гнить на каторге и вспоминать, как какая-то балаганная девка переиграла тебя. И знаешь, что самое страшное для тебя? — Она шагнула ближе и смерила его взглядом, полным ледяного презрения. — Я забуду тебя раньше, чем ты отмеришь первый год. А ты меня — никогда.

Она отвернулась, не дожидаясь ответа. Мейер, стоявший рядом, смотрел на нее с восхищением, смешанным с болью, но ничего не сказал.

Сычев хотел крикнуть еще что-то, но один из полицейских накинул ему на голову мешок, и крик его превратился в глухое мычание. Его повели по тропе в темноту. И чем дальше он уходил, тем тише становилась его ярость, пока не растворилась в шорохе камышей.

Митяй подошёл ко мне и хлопнул его по плечу.

— Ну, брат, ты и устроил ему бенефис, — усмехнулся он. — Теперь ему долго будут сниться твои канцелярские фразы.

Я не ответил. Дело еще не закончено, пока не поставлена последняя точка в протоколе.

Герман Петрович подошёл к Мейеру и Лизе.

— Вам, сударыня, придется дать показания. Завтра утром в участке. И постарайтесь ничего не утаивать, — сказал он сухо, но уже без прежней враждебности.

Лиза кивнула, не оборачиваясь.

— Я ничего не утаю, — ответила она. — Пора снять маски. Все, какие ещё остались.

До моего дома оставалось два квартала, когда я вдруг остановился и прислушался. Впереди, со стороны ограды Анны Захаровны, доносился самый настоящий шум: крик, возня, звонкий мальчишеский визг пополам с собачьим лаем.

Картина, открывшаяся у ворот, заставила меня сперва замереть, а потом едва не расхохотаться. Могучий Фёдор, сбив шапку на затылок, стоял посреди двора, широко расставив ноги, и одной ручищей крепко держал за шиворот Федьку. Тот отчаянно барахтался в воздухе, молотил ногами и кричал на всю улицу:

— Да пусти! Пусти, говорю! Не вор я! Меня приглашали! Вот ей-богу, приглашали! Полкан твой на меня гавкает, а я ж не тать ночной!

Полкан, здоровенный рыжий кобель, и впрямь вертелся рядом, заливался лаем, но хвост его при этом радостно вилял. Федор, однако, был непреклонен и басил в ответ:

— Я те щас покажу «приглашали»! Знаю я таких приглашённых. Шныряешь у колодца, а сам небось с Хворостининских господ. А ну, говори, кто таков и чего надо!

— Да не с Хворостининских я! — завопил Федька. — Я к Аркадию Ильичу! А ты меня вором лаешь!

Я подошел ближе, и в этот момент Федька, извернувшись, заметил меня и взвыл еще громче:

— Барин, да скажите вы этому лесному хозяину, пусть отпустит! Я ж к вам пришел, а он меня, как гуся, вздернул!

Глава 8

— Федор, отпусти-ка его, — сказал я, усмехнувшись. — Это свой. Я его знаю.

Дворник недоверчиво покосился на мальчишку, потом на меня.

— Ваше благородие, вы уж не обессудьте, — пробасил он. — Он у колодца топтался, в темноте, рожа незнакомая. Я и прихватил. А вдруг бы и впрямь кто от того купца?..

— За бдительность благодарствую, — я кивнул. — Но этого и впрямь ждали. Он не вор, а посыльный. Так что отпускай, не сердись.

Федор разжал руку, и Федька плюхнулся наземь. Тут же вскочил, отряхнулся, поправил пальтишко и с обиженным достоинством глянул на дворника. «Два Федора — большой и малый», — подумал я.

Полкан подбежал к Федьке и принялся лизать ему щеку. Федька невольно фыркнул и отстранил пса рукой:

— Да отстань ты, животина, — пробубнил он. — Часом позже целоваться.

— Ладно, ладно, не ершись, — я положил руку ему на плечо и подтолкнул к крыльцу флигеля. — Пойдем, расскажешь, с чем пришел. И не дуйся на Федора: он службу знает. У нас, сам понимаешь, тут по ночам неспокойно.

— Иду себе, никого не трогаю… — Федька шмыгнул носом, но оттаял. — Ладно, что уж. Только пусть он меня на обратном пути снова не сцапает. Я ведь опять мимо колодца пойду.

— Не сцапает, — я оглянулся на Федора, который уже натягивал шапку обратно, смущенно покряхтывая. — Федор, будь добр, запомни этого молодого человека. Его зовут Федор, как и тебя. Если встретишь, не вяжи, а скажи: «Федька, проходи». Он свой.

Федор почесал бороду, виновато посмотрел на мальчишку.

— Ну, Федька, не обессудь, — проговорил он. — Служба такая. Матушка велела присматривать. А ты парень, видать, не из робких.

— Из робких не проживешь, — гордо ответствовал Федька и пошел за мной к флигелю, с независимым видом засунув руки в карманы. Но у самой двери обернулся и, неожиданно улыбнувшись, добавил. — А Полкан у вас славный. Жаль только, воров по роже не различает.

Федор махнул рукой, и я засмеялся.

Отпер дверь ключом, вошел, нашарил оставленные на тумбочке спички и свечу в подсвечнике. Язычок пламени выхватил из мрака знакомую обстановку. Во флигеле аппетитно пахло пшенной кашей и печеным тестом. Значит, Анна Захаровна опять обо мне позаботилась. Ну, заодно и Федьку накормлю тогда.

Федька помалкивал, дожидаясь, когда я закрою дверь на задвижку. И как только я это сделал, он изменился в лице и выпалил громким шепотом:

— Гришка пропал!

Он шмыгнул носом, стащил с головы картуз и начал мять его в руках, переминаясь с ноги на ногу.

— Простите, барин… — голос его сорвался на шепот. — Дело дрянь. Неладно у нас вышло.

Не говоря ни слова, я указал на лавку у печки. Затем взял с плиты чугунок, я томившийся на малом огне, и, зачерпнув деревянной ложкой, наложил в глиняную миску дымящейся, круто сваренной пшенной каши. Сверху щедро плеснул топленого масла. Рядом поставил тарелку с румяными, еще теплыми пирожками с капустой.

— Сначала ешь. Согрейся. Потом расскажешь, — велел он, пододвигая Федьке угощение. — Голодный ты, небось, как волк.

Федька жадно, но с опаской покосился на еду. Сначала деликатно взял пирожок, но, откусив, уже не сдерживался. Глотал кашу, почти не жуя, запихивая в рот огромные куски, и лишь изредка отрывался, чтобы перевести дух. Я терпеливо ждал.

— Значит, так, — начал Федька, когда ложка заскребла по дну. Голос его стал

Он отодвинул пустую миску и вытер рот рукавом.

— Про артель эту, Панкратова, слухи, барин, аховые. Люди их за версту обходят. Говорят, Панкратов этот — мужик страшенный, из бывших каторжных. Лицо, сказывают, у него поперек шрамом перетянуто, и он его бородищей прикрывает. Раньше на Волге разбоем промышлял, топил баржи, а теперь, значит, подался в «честные подрядчики».

Федька понизил голос, и мне пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать его слова.

— Только честности в них, что в коте помойном. Скупают они краденое по деревням, да не брезгуют ничем. Люди пропадают. Прошлым летом баржу с зерном, что купцу Сытину шла, вместе с командой будто корова языком слизала. И будто перед тем видели у причала панкратовских ребят. А еще сказывают, что в их ватаге есть какой-то «Штырь», душегуб первостатейный, и он у них главный по «мокрым делам».

Федька зябко передернул плечами, хотя в доме было тепло.

— Про дом этот, Шапошниковский, тоже говорят. Мол, место там проклятое. Купец-то его построил, хотел как замок, а жить в нем не смог. То ли разорился, то ли уехал куда от греха подальше. А дом остался. И, главное, с виду-то он каменный, стоит крепко, а люди туда не ходют. Потому как, — Федька выпучил глаза и перешел на едва слышный свистящий шепот, — привидение там живет.

Я скептически хмыкнул, но промолчал, давая мальчишке договорить.

— Сторож один, старый дед Авдей, клялся, что видел в окне второго этажа белую фигуру. Стояла, говорит, и смотрела на Волгу, а потом будто растворилась. А еще слышали по ночам то ли плач, то ли смех оттудова… В общем, народ туда не суется. И артель эта выбрала самое гиблое место. Потому и незваных гостей не боится.

Федька замолчал, глядя на меня исподлобья. В привидения я не верил, конечно. Но такие слухи — отличное прикрытие для темных дел.

— Так. Про артель ясно, — кивнул я. — Теперь главное. Где Гришка?

Услышав этот вопрос, Федька сгорбился, став совсем маленьким. Он снова начал терзать свой мокрый картуз.

— Вот тут-то и беда, барин, — голос его дрогнул. — Решили мы, значит, подобраться поближе к дому. Не внутрь, боже упаси, а так… понаблюдать издаля. Через овраг есть тропка, где кусты погуще. Сидели мы там, смотрели. В доме свет горел только на первом этаже, и то тусклый. У ворот ихние телеги стояли. Потом двое вышли, сели на коней и уехали в сторону леса. Ну, мы думаем, дай еще чуток понаблюдаем.

Он судорожно вздохнул, словно ему не хватало воздуха.

— И тут Гришка говорит: «Я мигом, сбегаю вокруг забора, гляну, есть ли лазейка с задней стороны». Мы его отговаривали, а он ни в какую. Ну, Куница и говорит: «Ладно, иди, только не дури. Мы тебя здесь ждать будем». И он уполз. А потом пропал.

— То есть как пропал? — резко переспросил я, подавшись вперед. — Может, вышел с другой стороны?

— В том-то и дело, что нет, — Федька замотал головой. — Мы его час ждали, два ждали. Тихо. Темно. Мы уж начали шептаться. Потом слышим, в доме будто вроде вскрикнул кто-то. Нет, не так чтобы сильно, а так, приглушенно. А потом все стихло. И нам так жутко стало, что мы с Сенькой и Витькой решили к вам надо бежать.

— И помочь не попытались? — спросил я.

— А как поможешь-то? — Федька всхлипнул. — У них там псы, наверное, привязаны! А может, и сам этот «Штырь»… Мы ж пацаны, барин! У нас и ножей-то путных нет. Мы бы только дров наломали и сами бы сгинули.

Я встал и прошелся по комнате. Я понимал, что пацаны поступили благоразумно, но на душе от этого легче не становилось.

— Значит, ты не видел, чтобы он вошел в дом? — уточнил я, остановившись у окна.

— Нет… не видел, — честно признался Федька. — Мы только слышали этот крик. И… и Сенька говорит, что видел, будто в тот момент, когда крикнули, свет на миг ярче стал. Во втором окне слева. Будто дверь открыли. Но я не видел. Может, показалось.

— Шапку его не нашли? — Аркадий обернулся.

— Нет. Мы не искали. Темно было.

В комнате повисла тишина.

— Сенька с Витькой там остались, за домом этим следить, — проговорил Федька. — А я к вам.

Я встал, завернул пирожки в тряпичный узелок. Парни там в темноте и на холоде торчат, тоже голодные наверняка. Оглядел себя. На вечернюю полицейскую операцию я оделся в свой старый сюртук. Сейчас его менять на что-то другое смысла нет.

— Добро, — кивнул я. — Показывай дорогу.

— Так у вас же тоже оружия никакого нет, барин, — пробормотал Федька. — Может городовых кликнуть или еще кого?

— Подумай логически, Федька, — сказал я. — Ежели про артель эту на базарной все, кому не лень, болтают, что они личности темные, замешаны в куче преступлений, а Штырь этот и вовсе у них по «мокрым делам», отчего полиция до сих пор этот дом штурмом не взяла?

Федька молча насупился.

— Полиции, Федька, нужны доказательства, — хмыкнул я. — Просто прибежать в участок и рассказать, что про Панакратова этого и его артельщиков на Базарной болтают, никто даже с места не сдвинется. Так что займемся, чем можем сами. А именно — выясним, что случилось с Гришкой. Понятно?

— Да! — радостно закивал Федька.

Мы выскользнули из флигеля в прохладную апрельскую ночь. Федька, шныряя впереди, выбирал самые темные переулки, жался к заборам, то и дело оглядываясь. Город спал. Лишь кое-где тускло горели масляные фонари, да где-то вдалеке брехала проснувшаяся собака. Мы пересекли пустынную базарную площадь, прошли мимо спящего пожарного депо и нырнули в узкий проулок.

Дом Шапошникова вырос перед ними внезапно. На фоне темного неба его причудливый силуэт с граненой башенкой, стрельчатыми окнами и осколком трубы казался декорацией к готическому спектаклю. Дом был большим, но угрюмым, с облезшей штукатуркой и заколоченными крест-накрест окнами второго этажа. Лишь одно окно на первом этаже, затянутое изнутри грязной холстиной, сочилось мутным светом. Оттуда доносился пьяный гул голосов, обрывки песни:

— … Э-эх, да по матушке по Волге-е-е…

Где-то в стороне зафырчала лошадь, стукнула подкова о камень. Пахло сырым деревом, навозом и кислым дымом.

Я тронул Федьку за плечо, приказывая остановиться. Тот замер, прислушался, а затем, приложив пальцы к губам, издал тихий, но пронзительный свист, похожий на крик ночной птицы. Сначала ответом была тишина, затем из кустов в десяти шагах

— Они тута, — выдохнул Федька.

Осторожно, стараясь не хрустеть валежником, мы пробрались к густой, разросшейся куче орешника. Там, прижавшись к земле, лежали Сенька и Витька.

— Ну что? — одними губами спросил я, опускаясь рядом с ними на корточки.

Сенька зашептал, сбиваясь и глотая слова:

— Как Федька ушел, мы, значит, лежали и не шевелились. Сперва тихо было, даже жутко. Потом, слышим, в доме задвигались, будто столы таскают. А потом как загалдят! Песни поют, хохочут, стаканами звенят. Мы так поняли, у них там гулянка.

— Может, какой праздник? — предположил Витька, сверкнув глазами. — А может, сделку обмывают.

— Криков не слыхать? — перебил я. — Шума драки, ударов?

Мальчишки переглянулись.

— Нет, барин, — покачал головой Сенька. — Только вот один раз вроде кто-то вскрикнул, но не так, как если б били, а так… словно икнул с перепугу. И сразу замолчал. А потом опять песни.

— А Гришку не видели? Может, мелькал где? — я вглядывался в темные окна.

Витька замялся.

— Мы тут подумали, барин… — прошептал он. — Может, он и не в доме вовсе? Ну, пошел вокруг забора, да и свалился в овраг? Там склон скользкий, глина. Лежит сейчас где-нибудь, оглушенный.

— Или его псы порвали, — мрачно добавил Сенька, и сам вздрогнул от своих слов.

— Да нет там никаких псов, — пробурчал Витька. — Даже простой шавки дворовой. Собаки привидений боятся.

Я перевел взгляд на дом. Одно из окон на первом этаже вдруг распахнулось, выпустив наружу клуб теплого, воняющего луком и самогоном воздуха. Наружу высунулся широкоплечий мужик в расстегнутой рубахе, с бородой до пояса. Он рыгнул, сплюнул в кусты и гаркнул внутрь:

— Штырь! Штырь, мать твою! Иди сюда, тут глянь, ночь-то какая! Луна, как бабья грудь, — и заржал.

Спустя мгновение в окне показался второй — худой, жилистый. Лицо его в неверных отблесках света показалось мне знакомым. Тот ничего не сказал, лишь щурился в темноту. Я почувствовал, как напряглись все трое мальчишек, вжавшись в землю. Ветер донес обрывок разговора:

— … слышь, Панкратов велел, чтоб никто не выходил до утра…

— Да я только отлить…

— Иди в сени, а то мало ли…

Окно захлопнулось, и снова воцарился пьяный гомон.

— Панкратов там, — шепнул Федька. — И Штырь. А Гришка, если он у них, то сидит где-нибудь в чулане.

Я молчал, прикидывая. Дом был окружен полуразрушенным забором, но, судя по всему, с тыльной стороны забор совсем осел. Проникнуть внутрь незаметным можно. «Вот и Гришка так же решил», — подумал я.

— Вот что, — наконец произнес я. — Вы остаетесь здесь. Сидите тихо, как мыши. Если через полчаса я не вернусь или не дам знак — бегите в город, стучитесь в дом к Митяю, он во флигеле живет, в доме исправника. Расскажете ему все, как было.

Мальчишки закивали, прижавшись друг к другу.

— А если Гришка все же не там? — осмелился подать голос Сенька.

— Тогда я просто вернусь, — ответил я. — Ах да, чуть не забыл. Чтобы ждать было не скучно, мы с Федькой пирожков вам принесли. Только громко не чавкайте.

Я прошел по едва заметной тропке вдоль забора. Ограда поворачивала к черному провалу оврага, и в этом месте забор покосился, практически упав. Я дождался момента, когда внутри дома громко расхохотались, перемахнул через забор, стараясь не зацепиться о торчащие гвозди, и присел под старой разросшейся акацией.

Прислушался.

Собак не было. Откуда-то слева, из приземистой каменной пристройки, доносилось сонное пофыркивание лошадей. Там, в стойлах, спрятанных от чужих глаз, стояли, верно, те самые телеги, что видели мальчишки.

Двор был завален строительным мусором: битым кирпичом, сгнившими досками, обломками телег. Из облаков мгновение вынырнула луна, залив холодным светом фасад дома с облупившимися колоннами и темными провалами окон второго этажа. Я мысленно отметил, что задняя часть дома утопала почти в полной темноте, и это было мне на руку.

Я дождался, когда изнутри снова грянул пьяный хор, и рывком перебежал к поленнице. Оттуда, прячась за штабелем дров, оглядел двор. Караульного пока не видел. Только у ворот, где стояла телега с поднятыми оглоблями, что-то темнело, похожее на человека. Я замер, вглядываясь, но это оказался наброшенный на оглобли полушубок.

Пользуясь очередным взрывом хохота и звоном стаканов, я метнулся к стене дома и прижался к холодной, пахнущей сыростью и плесенью штукатурке. Здесь, под окнами первого этажа, свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, рисовал на земле тонкие золотые полосы. Я боком, шаг за шагом, двинулся к тому самому окну, из которого недавно высовывался бородач. Ставни были притворены неплотно, и в щелку между створками сочился теплый, душный воздух, пропитанный запахом лука, самогона и пота.

Я уже пригнулся, готовясь заглянуть внутрь, как вдруг ухо уловило посторонний звук — осторожный хруст гравия совсем близко, за углом. Я замер, вжимаясь в стену так, что почувствовал каждую трещину лопатками. В наступившей паузе я услышал шаги. Тяжелые, медленные, шаркающие.

Из-за угла показался мужик в накинутом на плечи тулупе, с берданкой на веревке через плечо.

Не дыша, я припал к земле, скользнув в тень под широким подоконником. Там, у самой стены, рос куст сирени, спутавшийся с бурьяном. Я буквально втиснулся в это сплетение, чувствуя, как острые ветки царапают щеку. Караульный подошел вплотную, остановился в двух шагах. Я слышал его хриплое дыхание, чуял запах махорки и лука. Мужик сплюнул, почесал затылок, что-то проворчал себе под нос. И двинулся дальше, к воротам, не заметив меня.

Внутри, за щелью притворенных ставен, пьяное оживление то накатывало волнами, то отступало, оставляя лишь нестройный гул. Но в очередную паузу, когда кто-то звучно икнул и все на миг примолкли, в разговор ворвался грубый, с хрипотцой голос:

— … Ты сам посуди, Лука Матвеич, ну чего мы тут высидим? Ну, перехватили ту баржу по осени, так ведь уже и след простыл. А тут, на Волге этой, все больше плоты с лесом да барки с рогожей. Добыча жидкая. Надо дело расширять.

Послышался одобрительный гул, стук кулака по доскам.

— В Нижний бы податься. Там ярмарка, народу — что грязи, и товар под завязку. Лавки, лабазы, купчики жирные… Работай — не хочу!

Кто-то рядом с говорившим хмыкнул и скептически процедил:

— Ага, в Нижний. А то в Нижнем тебя, Фома, не ждут? Там еще с прошлой зимы, после дела с господским флигелем, твоя рожа у каждого городового на особой примете. Только сунься — сцапают, как миленького.

— А что в Казань? — подал голос другой, помоложе. — Там тоже город богатый.

— И там

Пьяные голоса на миг смешались в нестройный гомон, кто-то затянул было: «Эх, дубинушка, ухнем…», но его тут же перебили.

— А что Кутяпа? — произнес вдруг чей-то визгливый голос. — Что он думает? Он, поди, с нами до сих пор в доле?

На миг за столом повисла тишина, только слышно было, как кто-то стукнул кружкой о столешницу.

— Кутяпа-то, — хмыкнул низким голос, — стал больно жмотиться. Всё ему не так, всё ему мало.

— Кутяпу не трожь, — тут же перебил его другой. Тот самый скептик. И голос тоже показался мне знакомым. Будто слышал его уже совсем недавно. Как и лицо того, кого назвали Штырем. — Если бы не Кутяпа, мы бы в эту зиму ноги протянули!

— А я вам говорю, братцы, как озолотиться можно, и делать ничего не надо! — заорал кто-то, не сдержав пьяного куража. — Слышали про почтовый дилижанс, что из губернии по вторникам ходит? Он везет жалованье для чиновников и пенсии вдовам. Так вот, я предлагаю, подкараулим его у Пьяного оврага, да как гаркнем! Делов-то! Все в масках, никто и не узнает!

На мгновение в комнате повисло недоумение, а затем грянул такой взрыв хохота, что стекла в ставнях дрогнули. Смеялись все разом — с надрывом, до кашля, до слёз. Потом низкий голос с трудом выдавил:

— Ты, Прошка, и есть дурак дураком. «Никто и не узнает»! А то по твоей серьге да по плясу не вычислят? Или по рыжей бороде? За «почтовый дилижанс» нас всех и перевешают, как кутят. Ты ещё скажи, банк в городе ограбить, да на телеге с колокольчиками!

— А чего? — не унимался Прошка. — И ограбим! У меня кум в банке истопником служит!

— Ага, истопник! — перебил его Фома. — Он тебе и дверь откроет, и сейф сопрет? Пей, не мели чушь!

Смех постепенно перешел в одобрительный гул, кто-то опять застучал кружкой.

— А давайте-ка малого нашего послушаем, — перекрывая гул, сказал тот, кто показался мне знакомым. — Расскажи-ка нам всем, малой, то, что ты мне у задней двери сказывал!

Я приподнялся и заглянул сквозь щель внутрь.

Передо мной открылась комната, вероятно, бывшая столовая купца Шапошникова. Высокий потолок с обвалившейся лепниной, закопченные стены, остатки вычурной, но давно разбитой мебели. В центре — длинный стол, сколоченный наспех из досок. На нем — бутыли мутного стекла, миски с какой-то снедью, сальные свечи в глиняных плошках. Вокруг стола сидело и полулежало человек двенадцать, а то и пятнадцать. Все разные: бородатые, бритые, в армяках и рваных сюртуках.

Рядом с бывшим камином в единственном уцелевшем кресле восседал грузный человек с всклокоченной бородищей, в расстегнутой красной рубахе. Лицо его, точно, пересекал наискось лиловый шрам.

А по другую сторону стола стоял тот самый, что выходил отлить. Штырь. Лицо его было в тени. Зато мальчишку, на плече которого лежала его рука, мне было отлично видно. Это был Гришка.

От автора:

Я перехватил посох Грозного и спас царевича. Теперь я в теле опричника. Никаких роялей. Только ветеринария и кулаки, дабы переписать историю! https://author.today/reader/559426/5296313

Глава 9

— Давай, малой, что ты сразу засмущался? — вкрадчиво проговорил Штырь.

— Ничего я не засмущался… — пробубнил Гришка.

— Ты же мне сказал, что сам к нам шел, чтобы что-то важное рассказать, — продолжил Штырь, склоняясь к самому уху Гришки.

Я полусидел, не шевелясь. Одним ухом слушал, что происходит внутри, другим пытался уловить шаги караульного. Хорош же я буду, если этот тип с берданкой сцапает меня за шиворот, пока я подслушиваю.

Но Гришка-то как там оказался?

Неужели действительно пошел предупредить, что за ними следят?

Действительно, что я о нем знаю? Парень он вдумчивый, последовательный и основательный. Но вдруг у него среди этой артели какой-нибудь дядька или брат двоюродный?

Да нет, глупо как-то.

Он мог это сделать и менее заметным способом. Он сообразительный парень все же…

Но про себя отметил, что надо бы про парней узнать побольше. Про их семьи, про родственников и друзей… Не потому что записал вот сейчас Гришку в предатели, просто они все же моя команда. А свою команду, какой бы она ни была, хорошо бы знать. Про Федькины дела я уже знаю, надо теперь и остальных порасспрашивать.

Только вот Гришку из этой передряги вытащить сначала.

— Я чего сказывал… — Гришка заговорил сбивчиво, шмыгнув носом. — Есть тут один дом, на отшибе. Заезжий человек в нём схоронился. Не из наших, пришлый, из губернии. Барыга, скупщик. Сказывают, натаскал он туда добра видимо-невидимо: серебро, хрусталь, шубы, деньги в жестянках.

Артельщики зашевелились, переглянулись. Главный, сидевший на своем месте у камина, подался вперёд, и шрам на его лице натянулся.

— Откуда знаешь? — рявкнул кто-то сбоку.

— Мы с пацанами у оврага видали, как он в дом заходил, — Гришка облизал губы. — Ночью. С мешками. Только мы близко не совались. Дом-то этот, — он понизил голос до шепота, — нехороший. Про него всякое говорят. Будто привидение там живёт. Вот народ и не ходит.

По застолью пробежал сдержанный шумок. Кто-то хохотнул, кто-то перекрестился.

— Привидение, говоришь? — осклабился главный. — И ты туда, значит, полезть решил? Один?

— А что мне? Я парень не из пугливых, — Гришка выпятил грудь, хотя голос его дрогнул. — Только одному туда соваться боязно: и привидение, и мошенник тот, не ровен час, с ножом. Вот я и смекал: взять бы кого посмелее, да и обчистить его. А тут… — он запнулся, кивнув на Штыря. — Дяденька меня и перехватил.

В комнате повисла тишина. Артельщики переглядывались: в глазах одних был азарт, у других — недоверие. Вперед вылез Прошка, тот самый дурак с серьгой.

— А чего ж ты, пацан, к нам-то не пришёл сразу? — спросил он, почесывая рыжую бороду. — Мы бы с тобой по-доброму.

— Ага, по-доброму, — фыркнул Фома. — Ты же первый его в пруд с камнем и засунешь.

— Стойте, — оборвал их главный, медленно поднимаясь с лавки. Под его тяжелыми шагами заскрипели половицы. — Ты, щенок, не заговаривайся. Дом-то где?

Гришка отступил на шаг, но Штырь схватил его за шиворот.

— Ты мне по-другому пел, — осклабился Штырь, наклоняясь к его уху. — Говорил, что просто мимо шел. А теперь про барыгу какого-то. Путаешься?

— Я сперва боялся сказать, думал, вы

— Что «только»? — главный навис над ним.

— Только дома этого не скажу! — вдруг выкрикнул Гришка, и Аркадий увидел, как он нарочно топнул ногой, привлекая внимание. — Вы сами туда полезете, а меня с носом оставите. А я первый его приметил! Мне доля нужна. Иначе — хоть режьте, не скажу!

По комнате прокатился одобрительный, хоть и недоверчивый гогот. Кто-то хлопнул по столу ладонью.

— Гляди, какой шустрый! Малец, а туда же — «доля»!

— А может, он врет всё? — прищурился Фома, глядя на Панкрата. — Сочиняет, чтобы мы его не трогали.

— Проверим, — главный помолчал, сверля Гришку тяжёлым взглядом. — Но пока… — он кивнул Штырю. — Отведи его обратно в чулан. Пусть посидит, одумается. Завтра с утра мы с ним потолкуем посерьезнее.

— Ну уж нет! — завопил Гришка, упираясь. — Или договариваемся сейчас, или не скажу вовсе!

Но Штырь уже поволок его к двери. Артельщики снова загалдели, засмеялись, кто-то швырнул в мальчишку огрызком. Дверь захлопнулась, и в комнате снова поднялся пьяный гул.

Я крался вдоль глухой стены, прижимаясь к сырой кладке. Миновал тёмный провал заколоченного окна, перешагнул через груду битых кирпичей и замер. Впереди, у невысокой пристройки, вплотную прижатой к дому, мелькнул свет. Кто-то шел с фонарем.

Я юркнул за угол поленницы, вжался в тень. Ветер донес до меня обрывки голосов — один глухой и недовольный, другой тихий и насмешливый.

— … Да не ной, сказал. Пришлю замену. Стой и смотри, — это был Штырь.

— Ага, так я тебе и поверил, — бурчал второй, видимо, караульный. — Вы там в тепле гулеваните, водку жрете, а я тут мерзни, как пес бездомный. У меня портянки третий час сырые. И зачем его вообще стеречь? Он в чулане, засов с пуд весом. Не сбежит.

— Панкратов велел. Не твоего ума дело. Стой, пока не скажут.

— Панкратов, Панкратов… А что Панкратов? Скажет, в овраг сбросить, так мне и идти? Нет уж. Ты вот что, иди, пришли кого из молодых. А я хоть руки погрею. Или сам встань на часок, коли такой радетельный.

Штырь что-то неразборчиво процедил сквозь зубы. Караульный продолжал бухтеть, и по голосам я понял, что они оба находятся у двери чулана. Фонарь стоял на земле, и его неверный, колеблющийся свет выхватывал из темноты кусок глинобитной стены с ржавыми петлями и тяжелым засовом. В этот момент дверь с глухим стуком захлопнулась, и караульный с натугой задвинул засов.

— Вот и сиди там, щенок, — буркнул он. — До утра.

— Пойдем, — сказал Штырь. — Раз ты такой мерзляк, сам пойду к Панкратову, скажу, чтоб прислал Ваньку Косого. А ты пока постой у входа, только не шастай.

— Да уж, постою, коли недолго, — нехотя согласился караульный.

Штырь поднял фонарь, и свет упал на его лицо и оголенную до локтя руку. На запястье синела татуировка в виде насаженной на гарпун рыбины. А лицо… Да уж, не случайно его голос показался мне знакомым. «Повезло тебе сегодня, писарчук…» — вспомнил я. Это здесь его называли Штырем. А в конторе он представился Осипом Григорьевичем.

Шаги их стали удаляться в сторону дома. Фонарь качнулся, поплыл жёлтым пятном вдоль стены и исчез за углом. Хлопнула дверь. Наступила тишина, в которой слышались лишь приглушенные звуки пьяной песни.

Я перевёл дух и прислушался. Караульного вроде не осталось, тот ушел вместе со Штырем. Вокруг никого. Время работало против меня. С минуты на минуту из дома мог выйти этот самый Ванька Косой с фонарем или без, и тогда путь к чулану будет отрезан. Медлить нельзя.

Я сорвался с места, в три быстрых шага одолел расстояние до чулана и взялся за засов. Ржавое железо было холодным, шершавым от сырости и не поддавалось. Я навалился всем весом. Засов с протяжным скрежетом отъехал в сторону. Этот скрежет показался мне оглушительным. Я замер на секунду, но из дома никто не вышел.

Дверь приоткрылась с негромким скрипом. Внутри было черно, хоть глаз выколи, и пахло прелью, мышами и сырой известью.

— Гришка! — шепотом позвал я, просунув голову в темноту. — Это я, Аркадий. Живой?

Послышалось всхлипывание, шорох соломы.

— Барин… — выдохнул мальчишка.

— Тихо. Выходи, только без звука.

Гришка выскользнул из чулана. Я тут же схватил его за плечо, сжал. Не то чтобы успокоить, а чтобы тот не вздумал запаниковать.

— Слушай меня, — прошептал я. — Сейчас мы идем к дыре в заборе с левой стороны, там, где акация. Потом ползком до оврага. Не вставай, не беги, даже если покажется, что нас заметили. Понял?

Гришка судорожно кивнул.

И тут я услышал шаги. Со стороны дома, по тропинке к чулану, кто-то шел, покашливая и ворча под нос. Новый караульный.

Я рванул Гришку за руку, и мы прижались к стене чулана, в глубокую тень между бочкой и кучей слежавшейся соломы. Едва успели, как из-за угла показался Ванька Косой — щуплый, сутулый, в нахлобученном на глаза треухе и с фонарем в руке. Фонарь качался, отбрасывая длинные пляшущие тени.

Ванька подошел к двери чулана, поставил фонарь на землю, посмотрел на отодвинутый засов и выругался.

— Вот же дьявол! Кто ж так закрывает?

Он с натугой задвинул засов обратно, не заглядывая внутрь, и уселся на перевернутую кадку у стены, достав из-за пазухи трубку. Закурил.

Мы с Гришкой, не дыша, сидели в двух шагах. Ванька попыхивал трубкой, сплевывал в сторону, бормотал про дураков и холод. Ветер налетал порывами, шевелил солому, и это, пожалуй, только и спасало: шорох этот был похож на обычный ночной шум. Но стоило Ваньке повернуть голову — и он увидел бы нас.

Я выждал, когда караульный наклонился, чтобы выбить трубку о край кадки, и подал знак Гришке. Мы двинулись. Медленно, на животе, цепляясь за землю. Я чувствовал, как колотится сердце, как каждый сучок под ладонью готов треснуть. Гришка полз сзади, стараясь не сопеть.

Наконец, мы добрались до кучи мусора, за которой начинался проем в заборе. Я подтолкнул Гришку в дыру между досками, пролез сам, ободрав руку о гвоздь, и мы очутились по ту сторону.

Только здесь я позволил себе подняться на корточки и оглянуться. Ванька так и сидел у чулана, не подозревая, что пленник его уже далеко.

— Теперь бегом, но тихо, — скомандовал я, поднимая Гришку.

Мы пригнувшись пробежали вдоль оврага, перебрались через поваленную ограду и вскоре добрались до того самого куста

— Не галдеть! Потом.

Мальчишки понятливо закивали. И мы все гуськом по тропинке поспешили прочь от этого «дома с привидениями».

— Барин, я правда не собирался близко лезть, — шепотом оправдывался Гришка, когда мы вышли в «цивилизованную» часть Заволжска. — Я хотел только вдоль забора, но там этот Штырь затаился, я прямо на него и налетел.

— Отличная придумка с наводкой, — похвалил я.

— Да я брякнул первое, что в голову взбрело… — стушевался Гришка. — В глаза только этому Штырю посмотрел, когда он меня за шиворот схватил и прошипел: «Вынюхиваешь, паршивец⁈» Они бы меня порешили там, как пить дать…

Гришку колотила крупная дрожь, не то от холода, не то от пережитого страха.

— Так, орлы, — сказал я, останавливаясь. — Сейчас все по домам. Гришка, тебе лучше несколько дней вообще не высовываться. Ясно?

— Да куда уж яснее, — Гришка шмыгнул носом. — Сам понимаю…

Я вернулся в свой флигель, стянул с себя грязный сюртук, осмотрел поцарапанную руку. Длинная царапина поперек запястья саднила, кровь запеклась. Я промыл ее как мог водой, замотал чистой тряпицей. Утром надо будет к Лебедеву заскочить, попросить какой-нибудь антисептик. «Прививку от столбняка в таких случаях делают, но какая уж тут прививка…» — подумал я и сел за стол. Тепло от печки обволакивало, больше всего мне сейчас хотелось забраться под одеяло и заснуть. Очень уж насыщенный был сегодня день. А уж про вечер и говорить нечего…

Но прежде чем уснуть, надо привести в порядок мысли.

Я обмакнул перо в чернила.

Итак, сегодняшний день принес мне сразу несколько новых связей.

И которая из них важнее — сейчас сказать сложно.

Я взял чистый лист и написал в центре «Железная дорога».

Провер один луч и вывел «Морозов».

Второй луч — земля Голенева.

Третий — Емельянов.

Четвертый — Горяинов. И поставил знак вопроса.

Пятый луч — Сычев. В скобках написал «в тюрьме».

Чтобы получить «большой куш» — железнодорожную субсидию — Морозову нужно заполучить землю Голенева и произвести впечатление на столичную комиссию. Инструменты этого — деньги, полученные разными мелкими аферами. И Анна Голенева в неясном пока что статусе.

Бумажными и денежными делами у «кукловодов» занимался Сычев.

Который в настоящий момент в тюрьме. Но об этом Морозов все еще не знает.

Скорее всего, не знает.

Теперь далее…

У «большого куша» внезапно обнаружился еще один игрок — мистик и астроном Горяинов. Его интерес пока неясен, но зато он этим интересом объединен с Емельяновым.

Или Сергей Аполлонович играл сразу за зве команды, или решил подстраховаться.

Однако «кукловоды» прислали к нему «присматривающего» Штыря, который назвал имя Дарьи Павловны.

От Сергея Аполлоновича я прочертил линию к Горяинову, Осипу и Дарье. И провел пунктирную линию между Осипом и Дарьей. Все же, это он сказал ее имя, а это вовсе не значит, что именно от нее исходила инициатива «присмотра». Ее имя может быть всего лишь компроматом, которым он надавил на Емельянова.

Теперь дальше. От моего дома спугнули двух артельщиков Панкратова.

Осип-Штырь — тоже из панкратовских головорезов.

Зачем они являлись ко мне — пока неясно. Может, по мою душу. А может их и впрямь нанял этот Хворостинин. Они крутились возле моего флигеля. И говорили, вроде как, тоже обо мне. Значит буду считать, что это именно моя проблема.

«Кутяпа, там упоминался какой-то Кутяпа», — вспомнил я.

Уж не нотариус ли Кутяпов, к чьей помощи неоднократно прибегали, когда нужно было заверить сомнительные сделки и документы.

В тот раз, когда я нанес ему визит, ко мне прицепился хвост.

А после я как-то выпустил этого жулика из поля зрения.

Паутина получалась изрядная. Однако контуры ее уже вырисовывались.

Все со всеми так или иначе повязаны. И в то же время каждый как будто тянет одеяло на себя и действует в обход договоренностей.

Сычев из игры вышел, но отпускать эту историю еще рано. Он хитер и изворотлив, кричал что-то там про компроматы, так что вряд ли в своей камере он будет сидеть тихо и не попытается выскользнуть из лап правосудия.

Против Сычева могут свидетельствовать попугай Прока и сидящий сейчас в тюрьме Кузнецов. Это кроме тех, кто видел сцену на старой мельнице.

Пламя свечи затрепетало.

Глаза слипались теперь уже совсем немилосердно, телу моему требовался отдых.

Как и голове.

Я аккуратно сложил бумаги, взял подсвечник и направился к такой кровати.

Уснул я, кажется, даже не успев донести голову до подушки.

На рассвете меня разбудил петушиный крик. Я приподнялся на локте, оглядывая комнату. В первый момент даже не сразу вспомнил, как именно я пришел домой. Во сне у меня все перемешалось — и сцена ареста Сычева, которая была похожа на водевиль. И мрачные декорации жутковатого дома Шапошникова с гуляющими внутри артельщиками. И над этим всем во сне еще носилось, бряцая цепями, белое привидение. И кричало голосом Проки: «Должооооок! Должоооок!»

А еще напомнила о себе вчерашняя царапина. Рука заметно припухла и болела.

Пожалуй, откладывать визит к доктору будет очень большой ошибкой. Заражение крови — это не шуточки какие-нибудь.

Сбегаю прямо сейчас, до завтрака.

Я быстро оделся, наскоро умыл лицо и направился к дому доктора Лебедева.

Шаги в ответ на мой стук раздались практически сразу, хотя до начала официального приема было еще часа два с половиной. Дверь распахнулась.

— А я это думаю, кого несет в столь ранний час? — в своей монотонной манере проговорил доктор Лебедев. Он был уже в сюртуке и при галстуке, но без привычного пенсне; видимо, только что закончил утренний туалет. Пропустив меня внутрь, он запер дверь и повел в кабинет.

— Что-то с рукой? — безошибочно определил он еще до того, как я успел озвучить причину своего визита. — Показывайте!

Николай Степанович пододвинул стул к свету и, достав из шкафа чистую марлю и пузырек с карболкой, склонился над моей рукой. Я осторожно размотал платок. Рана была рваная, с ржавыми краями, но неглубокая. Доктор цокнул языком.

— Это где же вас угораздило, юноша? — спросил он, промывая рану. Жидкость защипала, и я поморщился.

— Долгая история, Николай Степанович, — ответил я.

— С вами, Аркадий Ильич, все время какие-то долгие истории происходят, — продолжая священнодействовать над моей царапиной, проговорил доктор. — Но ржавый гвоздь это, знаете ли, не шутка. Если начнется нагноение, будете ходить с рукой на перевязи, как раненый гусар. Оно вам надо?

— Никак нет, — я усмехнулся. — Потому и пришел

Доктор хмыкнул, но в глазах его мелькнуло удовольствие. Он наложил на рану повязку, туго забинтовал и закрепил булавкой.

— До свадьбы заживет, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Но руку пока берегите. И не суйте ее в карман к мошенникам.

— Постараюсь, — я с готовностью кивнул. — А теперь, Николай Степанович, раз уж я здесь, расскажите, как прошло ваше совещание с Германом Петровичем. Хотелось бы знать, чем все закончилось и на каком этапе наша операция.

Доктор оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивают ли, и понизил голос.

— После того как вы ушли, мы с Германом Петровичем обсуждали все до глубокой ночи. Скажу сразу: он в деле, но с оговорками. План таков. Сегодня, в полдень страховое общество «Якорь» откроется. Изнутри уже все подготовили — оставили всю мебель, конторка, пара стульев, несгораемый ящик… Настоящие бумаги страховщиков временно заперли в кладовой. На тот случай, если вдруг там что пойдет… не так.

— А кто будет изображать персонал? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Сам Ардальон Викентьевич Проводов, — ответил доктор, усмехнувшись.

— Это кто еще такой? — нахмурился я.

— Страховой агент, — объяснил Лебедев. — Вчера вернулся в Заволжск, застал контору открытой, потребовал объяснений. А когда ему их выдали, пришел в восторг и сказал, что непременно должен участвовать в этом всем. Герман Петрович пытался протестовать, да какое там! Он уперся и сказал, что никто другой нипочем не изобразит страхового агента, мол, это хитрая наука, и маскарад этот любой ребенок раскусит.

— Отчаянный тип, как я посмотрю, — заметил я.

— О, да, очень отчаянный, — доктор покивал. — Пылает праведным гневом и мечтает самолично скрутить страховых аферистов. Далее… Следователь даст двух городовых в штатском, те будут сидеть в приемной под видом просителей, якобы ожидающих своей очереди. Еще трое полицейских и понятые будут ждать в задней комнате, за занавеской. По сигналу обходят и берут.

— А сам Герман Петрович? — не удержался я.

— Будет в соседнем кабинете, напротив, — продолжил Николай Степанович. — Митяя он поставил у черного хода, чтобы перекрыть отход, если мошенники попытаются уйти через двор.

— Это хорошо, парень он толковый, — кивнул я.

— Толковый, — согласился доктор. — Только, между нами, немного себе на уме. Но Герман Петрович ему доверяет, а это главное.

Николай Степанович встал, подошел к шкафу, достал графин с водой, налил себе и мне по стакану. Я с удовольствием отпил: в горле и правда пересохло.

— И еще одна забавная история, — вдруг хмыкнул доктор, и глаза его блеснули. — После ухода от следователя, я понял, что для полного правдоподобия нужно дать объявление в газете. У нас в городе, сами знаете, есть только один листок — «Торговые записки Заволжской пристани». Я бросился в редакцию, упрашивал их добавить в номер объявление. Мол, «Страховое общество „Якорь“ открывается после перерыва. По вопросам выплат по несчастным случаям, прием ежедневно с 12 до 4, адрес прежний». И знаете, что ответил редактор?

— И что же? — я подался вперед.

— Он, милейший человек с табачным усом, почесал затылок и сказал: «Это можно, господин доктор. Только уговор: с вас бутылка хересу, и чтобы настоящего, а не та разбавленная дрянь, что в лавке у Овчинникова торгуют». Я, признаться, опешил, думал, будет торговаться или требовать по рублю за строчку. А тут — херес! И все. Через полчаса у меня на руках был корректурный оттиск. Нынче утром тираж уже развезли по городу. Так что объявление уже в каждом уважающем себя трактире и лавке.

Гостиная дома на Марьином спуске

Морозов сидел во главе стола, застеленного крахмальной скатертью, и резал холодную телятину. Он был уже в сюртуке, но без жилета, ворот рубашки расстегнут на две пуговицы. Перед ним стоял стакан крепкого чая, остывавший нетронутым.

Дарья Павловна завтракала напротив. На ней было строгое утреннее платье темно-вишневого цвета, отделанное черным кружевом. Она сидела, слегка откинувшись на спинку стула, и левой рукой подносила к губам чашку, а правой придерживала на коленях свежий газетный лист, сложенный вдвое. Взгляд ее был опущен, но Морозов уже уловил: она не читает, а лишь делает вид, что скользит по строчкам.

— Сычев так и не объявился, — произнес он, не глядя на нее, и с хрустом переломил хлебную корку. — Вчера вечером ждали. Сегодня снова пусто. Даже записки не прислал.

Дарья Павловна отставила чашку, постучала пальцем по краю блюдца.

— Кутяпов клялся, что самолично проследит, чтобы он остался жив и здоров, — сказала она.

— Тогда какого черта он исчез? — Морозов поднял на нее тяжелый взгляд. — Если жив и не связан, то либо лежит в канаве с пробитой головой, либо затаился где-то.

— Если бы его люди переусердствовали, нам бы уже доложили. Нет. Сычев исчез сам.

Она произнесла это так ровно, что мороз пробежал по спине Морозова. Он отложил нож, вытер руки салфеткой и откинулся на стуле, испытующе разглядывая женщину.

— Сам? Испугался и сбежал? С бумагами, которые для нас дороже золота? Или побежал в участок, чтобы торговаться?

— Если бы он побежал в участок, там уже был бы обыск, — рассудила Дарья. — Сычев не дурак. Он мог уехать в Москву. Или в Нижний. Выждать, прислать посредника, набить цену. Он обижен. А обиженный человек либо мстит, либо прячется.

— Это не ответ! — Морозов ударил ладонью по столу, так что зазвенели ложки. — Он клялся, что принесет еще пятьсот рублей еще вчера вечером. Мы изрядно поиздержались. Нам нужно пополнить фонд, чтобы достойно встретить столичных гостей.

Дарья Павловна впервые за утро подняла газету выше, аккуратно разгладила лист на коленях.

— Ты меня слушаешь? — резко спросил он.

— Слушаю, — отозвалась она, не поднимая глаз. — И думаю, что ты зря кипятишься. Сычев не мог просто испариться. Найдется.

В ее голосе появилась едва уловимая натянутость. Слишком уж она увлеклась газетой. Морозов прищурился.

— Что у тебя в руках? — спросил он, кивнув на газету.

Дарья вздрогнула, хотя постаралась это скрыть, сделав вид, что переворачивает страницу.

— Свежий номер «Торговых заметок». Принес мальчишка, — ответила она, едва заметно улыбнувшись.

— И что там пишут? — Морозов с прищуром посмотрел на улыбку, которая заиграла на губах Дарьи. — Читаешь с таким лицом, будто там сообщили о выигрыше в лотерею!

Глава 10

Гостиная дома на Марьином спуске

Дарья Павловна оторвала взгляд от листа. Лицо ее вмиг стало непроницаемым, лишь в глубине черных глаз еще тлела та самая, чуждая, нехорошая искра.

— Пустяки, Всеволод Саввич, — сказала она, складывая газету пополам и откладывая на край стола. — Просто забавная заметка. О том, как один купец застраховал

— Курьезы тебя веселят, когда у нас под ногами земля горит? — Морозов нахмурился.

— А что прикажешь? Рыдать? — она пожала плечами с ленивой грацией, которая всегда его одновременно раздражала и завораживала. — Сычев найдется. Утро еще только началось.

Она потянулась к чашке, сделала маленький глоток, стараясь держаться непринужденно. Но Морозов видел, как кончики ее пальцев нетерпеливо поглаживают край блюдца, как взгляд то и дело соскальзывает к двери, будто ей не терпелось покинуть гостиную.

Он почувствовал, как внутри закипает раздражение.

— Дело может сорваться, — произнес он тихо, но в голосе его прозвучала угроза. — Ты понимаешь, что без Сычева мы не вытащим субсидию? Этот хлыщ держит в своей башке половину департаментских секретов. Если он сбежал, если его убрали конкуренты или он сам задумал игру против нас — нам конец. Ты это понимаешь?

— Понимаю, — ответила Дарья ровно.

— Так изволь не улыбаться, как кошка, объевшаяся сметаны! — рыкнул Морозов, ударив кулаком по столу. — Ты отправишься к Кутяпову немедленно. И к вечеру, к обеду, чтобы у меня были сведения. Любые! Живой Сычев, мертвый Сычев, его бумаги, его след в городе, имя извозчика, который его видел, — что угодно. Но к обеду, слышишь?

Дарья Павловна встала. Движения ее были плавными, почти церемонными, но Морозову почудилось, что она поднялась со стула чуть быстрее, чем того требовала ситуация, будто только и ждала повода уйти.

— Хорошо, Всеволод Саввич, — кивнула она, одергивая кружевную манжету. — Я сейчас же поеду. Не сомневайся, к обеду я разыщу его. Или его тень.

Она направилась к двери. Походка ее была безупречной, но Морозов отметил: шаг у нее слишком легкий, слишком стремительный для женщины, отправляющейся по столь мрачному делу.

— Дарья, — окликнул он.

Она обернулась у самого порога. Лицо ее было спокойно, как гладь лесного озера.

— Да?

— Если Сычев задумал бежать, он не мог уйти далеко. Лед на Волге тронулся — пароходы не ходят, дороги в распутицу — чистое наказание. Он где-то в городе. Найди его.

— Я же сказала: найду, — она чуть склонила голову, и на мгновение в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на торжество. Но лишь на мгновение. Затем дверь за ней закрылась, мягко и плотно.

Морозов остался один.

Он сидел неподвижно, слушая, как в тишине старого дома потрескивают дрова в камине. Что-то было не так. Что-то в этой улыбке, в этой поспешности, в том, как она небрежно отбросила газету.

Он поднялся, подошел к столу и взял сложенный лист. Развернул его, поднес ближе к свету лампы. Пробежал глазами по первой странице — ничего, что могло бы вызвать улыбку. Развернул вторую, третью, четвертую.

Пожар в порту. Упоминание о следствии. Рост цен на муку. Объявления о ледоходе. Какая-то судебная хроника.

Морозов хмурился, вглядываясь в строчки. Наконец его взгляд зацепился за заметку в отделе финансовых известий: «Страховое общество „Якорь“ открывается после перерыва. По вопросам выплат по несчастным случаям, прием ежедневно с 12 до 4, адрес прежний».

Он нахмурился еще сильнее. Не могла же она улыбаться из-за этого? Из-за какого-то страхового общества? Нет, это было бы глупо. Слишком мелко. Слишком незначительно.

Контора Емельянова, утро того же дня

Несмотря на утренний визит к доктору, в контору я явился вовремя. Строго к началу рабочего дня.

— А! — раздался знакомый голос. — Аркаша! Легок на помине.

Осип стоял на пороге, засунув руки в карманы брюк, и улыбался. Сегодня он был без сюртука, в одном жилете поверх белой рубахи с закатанными рукавами. Воротничок он снял совсем, и на шее у него явственно проступал синеватый контур — не то старая ссадина, не то зажившая рана. От него по-прежнему пахло одеколоном, но к нему примешивался запах табачного дыма и ещё чего-то, похожего на сырую паклю.

— Что, не ждал? — хохотнул Осип, хлопнув меня по плечу, но тут же отдернул руку, словно вспомнив вчерашнее. — Да ты не бойся, я не кусаюсь. До обеда.

Он отступил, пропуская меня внутрь. Осип закрыл дверь, небрежно щелкнув задвижкой, и, насвистывая, прошёл к столу, где уже были разложены бумаги. Сергея Аполлоновича в конторе не было, как от буфета доносился его голос.

— … и не смейте мне больше присылать таких субъектов, — донеслось обрывком. — Я не ночлежка и не богадельня.

Я прошёл на своё место, сел и просмотрел пачку бумаг, которые нужно было переписать. Осип тем временем уже не сидел на месте. Он ходил вдоль столов, брал одну бумагу за другой, подносил к носу, щурился, шевелил губами, как человек, который впервые видит столько казенных документов.

— Ну и контора у вас, — проговорил он вполголоса, ни к кому не обращаясь. — Бумажка на бумажке. Аж скулы сводит.

Он остановился у стола Павла Ефимовича, склонился над каким-то делом и вдруг, не спрашивая, перевернул страницу.

— Это что? — спросил он. — Дело о взыскании по векселю? И что, часто вам такие попадаются?

Павел Ефимович, который как раз раскладывал чернильницу и промокательную бумагу, вздрогнул, как от удара.

— Потрудитесь, сударь, не трогать мои бумаги! — воскликнул он, выпрямляясь. — У нас, знаете ли, не принято без спросу в чужие дела соваться.

— А что ты сделаешь? — Осип усмехнулся, не отрываясь от бумаги. — Позовешь барина? Так он тебя и по головке погладит. Он вчера, чай, не за то тебя на место ставил, чтобы ты мне порядки указывал.

Павел побагровел, но ответить не успел: из кабинета вышел Сергей Аполлонович. Вид у него был измятый, под глазами залегли тени, пенсне висело на цепочке, а воротник сюртука был расстегнут. Он обвел контору тяжёлым взглядом, остановился на Осипе.

— Осип Григорьевич, — произнес он сухо, — вот вам работа. Перепишите начисто опись по делу купца Терентьева. Там шесть листов. И сделайте милость, не задавайте вопросов, а просто пишите. У меня нынче нет времени на разговоры.

Он швырнул на стол Осипа папку, из которой торчали желтые листы. Осип поймал ее, не сводя с хозяина спокойного взгляда.

— Слушаю-с, Сергей Аполлонович, — проговорил он с таким усердием, что Павел Ефимович фыркнул. — Перепишу начисто, в лучшем виде. Можете положиться.

Сергей Аполлонович ничего не ответил. Он резко развернулся и вышел, были слышны его шаги на лестнице. В конторе на мгновение воцарилась тишина, только слышно было, как гудит пламя в самоваре.

Осип положил папку на стол, развязал тесемки, с сомнением посмотрел на листы. Затем взял перо, окунул в чернильницу, поднес к бумаге и замер. Я исподтишка наблюдал. Новичок держал перо не как письмоводитель,

— Ишь ты, — пробормотал Осип, и на лице его отразилась искренняя досада. — Буква-то, что муха по бумаге ползает.

Он отложил перо, откинулся на стуле и вдруг громко, с театральным вздохом, сказал:

— Павел Ефимович, а вы, я слышал, почерк имеете — залюбуешься. Может, не соблаговолите показать, как пишут казенные бумаги? А то у меня, грешным делом, руки под топор больше приспособлены, чем под перо.

Павел Ефимович, который уже навострил уши, торжествующе усмехнулся:

— Вот как? Так, может, вам вовсе не место в конторе присяжного поверенного, если вы и перо-то в руках держать не умеете? Может, вам на Волгу, баржи грузить? — Он ухмыльнулся, довольный собой. — А то, не ровен час, Сергей Аполлонович увидит вашу каллиграфию и в шею вас погонит. Скажет: и этот не помощник, а одно недоразумение.

Осип не обиделся. Он посмотрел на Павла долгим, немигающим взглядом.

— А ведь верно подметили, Павел Ефимович, — сказал он тихо. — Не мастер я по письменной части. Зато умею видеть людей насквозь. Вот вы, например, с виду — юрист, а внутри — тряпка. И не вы ли вчера бегали к барину за каждым чихом, пока он вам не сказал: «Павел Ефимович, это же азбука, почитайте-ка устав»?

Павел побагровел до корней волос.

— Неправда! — выкрикнул он. — Я… я просто уточнял! И вообще, не ваше дело, кто там что говорил. Извольте выполнять порученную работу!

— А я ее и выполняю, — невозмутимо ответил Осип, снова беря перо. — Только, сдается мне, Сергей Аполлонович переписывал бы эту опись сам, если бы хотел, чтобы она вышла с первого раза. А он, гляди-ка, поручил ее мне. Может, проверяет. А может, просто хочет, чтобы она была написана красиво, без ошибок. Вот я и думаю: кому бы ее поручить, чтобы и барин остался доволен, и у меня руки не отсохли.

Он замолчал, глядя на Павла с невинным выражением.

Павел замер. Потом до него дошло. Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Вы… вы предлагаете, чтобы я переписал за вас⁈ — воскликнул он. — Да вы с ума сошли! Это ваша работа! Порученная вам Сергей Аполлоновичем!

— Ах, Павел Ефимович, — Осип поднялся и неторопливо подошёл к столу Павла, — неужели вы не понимаете? Если вы сейчас поможете товарищу по службе, это будет с вашей стороны так благородно, что Сергей Аполлонович, узнав, непременно оценит. А если не поможете, — он понизил голос до шепота, наклонившись к самому уху Павла, — я ведь могу и пожаловаться барину, что вы, господин с университетским значком, подглядываете за мной и мешаете работать. И еще шепну, что вы вчера за спиной у него называли его «старым скрягой». Хотя вы, конечно, не называли. Но кто ж проверит?

Павел побледнел.

— Это… это клевета! — прошептал он. — Я ничего не говорил!

— Каждый верит тому, что выгоднее, — Осип усмехнулся. — Ну так что? Перепишете шесть листов? Или мне пойти к Сергею Аполлоновичу?

Павел несколько секунд смотрел на него, и в глазах его боролись ярость и страх. Наконец он опустил голову, резко выдохнул и злобно сказал:

— Дайте сюда вашу папку.

Осип торжествующе улыбнулся и вернулся к своему столу. Он не спеша собрал листы, положил их на стол Павла и даже подвинул чернильницу.

— Вот и славно, — проговорил он. — Пишите, Павел Ефимович. И не забудьте, начисто — значит без клякс. Аркадий, подлей-ка нам чайку, что ли. А то утро-то прохладное.

Я поставил стакан с чаем перед Осипом. Тот развалился на стуле, на лице — довольная улыбка, весь расслабленный и уверенный в себе. Мелодию веселенькую насвистывает.

Зачем он здесь? Для чего уголовник с «мокрым» прошлым прикидывается помощником присяжного поверенного? Он упомянул Дарью Павловну. Но это может означать совсем даже не то, что он пришел по ее поручению. А, например, то, что он знает про Сергея Аполлоновича и Дарью. И воспользовался этим компроматом, чтобы оказаться здесь на внешне законных основаниях. При этом Штырь-Осип, судя по тому, что я вчера видел, занимает явно не последнее место в этой шайке — артели Панкратова. По доброй воле он ничего не расскажет, но вот если его вывести из равновесия, то может и проболтается… Вчера у меня это получилось. Пожалуй, можно и еще раз попробовать.

Я вернулся на свое место и чуть скучающим тоном заговорил:

— А ведь удивительная вещь, господа. У нас в городе, говорят, участились кражи со взломом. В «Губернских ведомостях» вчера писали, будто поймали шайку, что промышляла на Волге. И что теперь их будут судить особым порядком, по всей строгости.

Павел Ефимович поднял голову, не понимая, к чему это.

— Ну и что? — пробормотал он. — Воров ловят, это хорошо.

— Да я не о том, — я пожал плечами. — А о том, как оно бывает: иного поймают, а он на первом же допросе начинает товарищей выдавать, чтобы себе срок скостить. А другой, наоборот, молчит, как рыба, даже под страхом каторги. Но каторга-то, она, знаете, не всех одинаково ждёт. Вот вы, Осип Григорьевич, не задумывались, каково это проснуться утром и знать, что по твою душу уже идут? Не по бумагам, а по-настоящему, с конвоем?

Осип перестал насвистывать. Он не обернулся, но плечи его едва заметно напряглись.

— Мне-то что, — проговорил он, не поворачиваясь. — Я человек честный.

— Конечно, — легко согласился я. — Я и не говорю про вас. Так, рассуждаю. Вот, к примеру, в арестантских ротах, слышал я, нынче стали применять новое наказание, за малейшую провинность секут розгами. А беглых, которых ловят, заковывают в кандалы и отправляют по этапу. Говорят, страшное дело этот этап. Люди идут пешком через всю губернию, в цепях, спят на голой земле. А которые пытались бежать, тех на месте и забивают. Правда, Павел Ефимович?

— Да, да, — сказал он нерешительно, не очень понимая, к чему я вообще завел этот разговор. — Слышал, что строго нынче с уголовными. И каторга пошла жестокая, особливо на Нерчинских рудниках. Там, говорят, половина не выживает.

Осип медленно обернулся. Лицо его было спокойно, но в глазах зажегся нервный огонёк, как и вчера. Многие преступники очень нервно относятся к обсуждению тюрем, каторги и прочих наказаний, которые им светят. И Осип был явно из их числа.

— Это вы, господа, к чему? — спросил он тихо. — Уж не ко мне ли примеряете кандалы? Так я вам скажу, напрасно. У меня руки чистые.

— А

Последнее слово я произнес почти шепотом, но Осип услышал.

Он медленно поднялся и шагнул ко мне. Глаза зло прищурены, рот сжался в бледную полоску.

— Ты, щенок, — проговорил он хрипло. — Ты что же, решил меня дразнить? Каторгой пугать? Да я…

Он навис надо мной и продолжил угрожающим свистящим шепотом:

— … я здесь не каторгу отсиживать! Я здесь следить приставлен, понял? Следить! И ваше счастье, что только следить, а не мочить! Иначе бы ты у меня, писарчук, уже кормил бы волжскую рыбу!

— Вот как, — медленно проговорил я. — Следить. А за кем, осмелюсь спросить? За нами? За хозяином?

Осип побледнел. Понял, что сболтнул лишнего. Он отшатнулся, провел ладонью по лбу, стирая выступивший пот.

— Ты не понял, — сказал он быстро. — Я пошутил. Слышишь? Пошутил.

— Конечно, пошутили, — согласился я. — Отличная шутка.

Раздались шаги на лестнице, в контору спустился Сергей Аполлонович. Уже в пальто, с тростью и портфелем. Осип тут же шагнул ему наперерез и громко и развязно заговорил:

— А я, Сергей Аполлонович, решил всерьез за науку взяться. Постигать, так сказать, азы юриспруденции. А посему от вас — ни на шаг. Что вы — то и я. Куда вы — туда и я. Авось ума-разума наберусь.

— Это похвально, Осип Григорьевич, — проговорил он сухо, — но у меня назначена встреча, на которую я пойду один. А вы останетесь здесь и займетесь перепиской. Павел Ефимович за вами присмотрит.

Осип покачал головой, и на губах его заиграла та самая улыбочка, с которой он протягивал вчера свое письмо.

— Ну уж нет-с, — ответил он, усаживаясь на край стола так, чтобы перегораживать половину кабинета. — Я сегодня ваш помощник. Сказано — ни на шаг. Стало быть, и на встречу с вами пойду. А коли понадобится — и далее. Говорят, в нашем деле главное неотступность. Я, Сергей Аполлонович, за вами хоть в уборную последую. Мне не трудно.

Сергей Аполлонович попытался обойти ноги Осипа, но тот, ухмыльнувшись, поднялся и снова заступил ему дорогу.

— Вы забываетесь, сударь, — произнес Сергей Аполлонович тихо. — Я не обязан отчитываться перед вами, куда и с кем иду. Извольте остаться.

Осип тоже поднялся. Он шагнул к хозяину вплотную, и я увидел, как губы его шевельнулись в быстром шепоте. Слова не столько услышал, сколько прочитал по губам.

— А как же Дарья Павловна, Сергей Аполлонович? Забыли? А то, может, напомнить при всех?

Сергей Аполлонович вздрогнул, пошатнулся и ухватился за край стола. Пенсне сорвалось с переносицы, повиснув на цепочке.

— Впрочем… — сорвавшимся голосом проговорил он. — Пожалуй, эту встречу я могу и отложить.

Деревянными движениями он снял пальто и прошел к своей конторке. Осип просиял, как будто только что выиграл в карты.

— Вот и славно, — сказал он почти ласково. — Так оно и спокойнее. Вместе поработаем. Вы мне, Сергей Аполлонович, растолкуете, что к чему в этих бумажках. А если встреча и впрямь важная, то все знают, где вас можно найти.

Он уселся на стул подле хозяина, придвинул к себе стопку дел и с преувеличенным вниманием уставился в первую страницу, делая вид, что читает.

Какое-то время в конторе царила тишина, только часы тикали. Осип не отходил от Сергея Аполлоновича ни на шаг: подавал ему бумаги, задавал деланно-наивные вопросы, склонялся над плечом, когда тот писал, и даже поправил чернильницу, хотя его об этом никто не просил. Сергей Аполлонович отвечал коротко, не поднимая глаз.

В какой-то момент он повернулся и жестом подозвал меня к себе.

— Аркадий, — произнес он, и я уловил в его голосе едва заметную дрожь, — возьми вон ту папку на краю стола. Да, синюю, с тесемками. Отнеси в уездную управу, в первый стол. Скажешь: от присяжного поверенного Сергея Аполлоновича Емельянова. Пусть распишутся в реестре. И поторопись.

Он проговорил это обыденно, но я заметил, как его пальцы чуть сжали край папки перед тем, как подтолкнуть ее к краю.

Я взял папку, ощущая под пальцами плотный картон. Она была очень легкой.

— Хорошо, Сергей Аполлонович, — ответил я и направился к двери.

Осип встрепенулся.

— А что это вы, Сергей Аполлонович, мальчонку посылаете? — спросил он, прищурившись. — Может, лучше я схожу? А вы тут посидите.

— Не стоит, — не поворачиваясь, ответил Сергей Аполлонович. — Это обычное поручение, Аркадий справится. А вы нужны мне здесь. Поможете разобрать входящие.

Осип помедлил, сверля взглядом спину хозяина, но спорить не стал.

Я вышел на крыльцо и осмотрел папку. Тесемка была завязана небрежно, узел распался сам собой. Я приоткрыл папку и заглянул внутрь. На самом верху, поверх казенных описей, лежала записка, сложенная вчетверо. Крупным, размашистым почерком Сергея Аполлоновича на ней было написано:

«Отнеси это Льву Игнатьевичу Горяинову!»

А под бумагами — плотный запечатанный конверт без надписей.

Я усмехнулся. Странно, что Сергей Аполлонович не отправил с поручением Павла. Решил, что тот не сообразит заглянуть в папку и действительно отнесет ее в первый стол? Или посчитал, что поручение типа «гонец» будет выглядеть слишком подозрительно? Впрочем, неважно. Я в любом случае собирался пообщаться с Горяиновым, а теперь у меня еще и повод есть.

Управа днем оказалась совсем другим местом — как человек, снявший праздничный мундир и оставшийся в затрапезном халате с протертыми локтями. Я подошел к крыльцу в начале второго пополудни. Посмотрел на часы. Хм, а ведь сейчас уже, должно быть, известно, как прошла операция в страховой компании «Якорь»… На ступенях стояли две бабы с ведрами, спорившие с городовым. Тот лениво от них отмахивался.

Внутри пахло не помадой и селедкой, а сырой штукатуркой, чернилами, сургучом и застарелым табачным дымом, въевшимся в деревянные панели. Зала, где гремел прием, теперь выглядела совсем не празднично. Венские стулья составлены в неровные штабеля вдоль стен, накрыты пыльными чехлами, длинный стол убран, люстра висела, закутанная в марлю.

В канцелярии, куда я прошел, несмотря на разгар дня, горели две керосиновые лампы. За конторками, похожими на высокие пюпитры, сидели трое писцов в нарукавниках и, не поднимая голов, скрипели перьями. Старший из них, с вислыми усами и прыщом

— Вам к кому, молодой человек? — спросил он, не отрывая пера от бумаги. — Присутствие окончено. Прием прошений возобновится послезавтра.

— Я не с прошением, — ответил я. — Я письмоводитель присяжного поверенного Емельянова, Сергея Аполлоновича. Имею поручение передать лично в руки господину Горяинову Льву Игнатьевичу письмо. Безотлагательное.

Писарь отложил перо, снял очки, протер их несвежим платком и снова водрузил на нос.

— Горяинов? Это который у головы родственник? Ну и что? Он не обязан принимать всякого. Оставьте письмо, передадим.

— Нельзя. Письмо касается имущественного дела, по которому господин Емельянов ведет переписку с господином Горяиновым, — уверенно ответил я. Вчера у них состоялся предварительный разговор, и Лев Игнатьевич просил доставить пакет лично, без посредников. Если письмо задержится, последствия могут быть неприятны. В том числе и для городского головы, как родственника, у которого гость.

Я говорил ровно, с чуть небрежной уверенностью. Один из вернейших способов проломить «синдром вахтера» — это правильным тоном намекнуть на ответственность. Писарь заколебался. Он бросил взгляд на соседа, но тот сделал вид, что занят.

— А где же сам господин Емельянов? — спросил он, пытаясь уцепиться за формальность. — Почему он не пришел сам?

— Сергей Аполлонович задержался в суде по делу о фальшивых векселях, — не моргнув глазом, выдумал я. — Но поручение срочное. И у меня имеется доверенность, — я сунул руку во внутренний карман, но не вынул, а лишь многозначительно приподнял бровь. — Желаете взглянуть? Но тогда уж пусть и господин городской голова поднимется, чтобы засвидетельствовать.

Писарь заерзал. Он явно не хотел ни звать голову, ни брать на себя ответственность. Я решил дожать.

— Впрочем, если вам угодно, я могу оставить письмо в канцелярии, но тогда будьте любезны выдать мне расписку в получении с указанием даты и часа. И чтобы печать была казенная. Потому что если письмо потеряется, я должен буду доложить Емельянову, что передал его через вас. А уж он, как вы понимаете, найдет способ спросить.

Писарь побагровел. Печать у него, конечно, была, но связываться с расписками и возможной ответственностью за чужое письмо ему не хотелось. Он что-то пробормотал, поднялся, одернул мундир и вышел в соседнюю комнату, где, видимо, сидел помощник головы или секретарь. Я слышал приглушенные голоса, потом звякнул ключ. Через минуту писарь вернулся и буркнул:

— Пройдите в приемную, второй этаж, дверь налево. Господин Горяинов сейчас у головы в кабинете. Только недолго. И без глупостей.

Я поблагодарил и, стараясь не выдать волнения, поднялся по скрипучей лестнице. На втором этаже было тихо, только где-то капала вода. Коридор, застеленный вытертой ковровой дорожкой, упирался в дверь с табличкой «Городской голова». Я поправил воротник, провел ладонью по волосам и постучал.

Глава 11

Кабинет был просторнее канцелярии внизу, но казался теснее из-за высоких шкафов, набитых папками с завязками, и тяжелого письменного стола, за которым сидел городской голова. Его лицо было все таким же круглым и потным, но теперь на нем не было и следа вчерашнего праздничного румянца — одна серость и усталая злоба. Перед ним стояла пепельница с горкой окурков и стакан остывшего чая с лимонной коркой.

У окна, в глубоком кресле, сидел Горяинов. Он был одет в черный сюртук, застегнутый на все пуговицы, и держал в руке маленький латунный циркуль, которым медленно водил по подлокотнику, вычерчивая невидимые дуги. Лицо его было замкнуто, глаза полуприкрыты, как будто он размышлял о чем-то неприятном.

У книжного шкафа, заложив руки за спину, стоял Веретенников. При моем появлении он дернул головой, прищурился, узнал меня и тут же радостно, совсем по-мальчишески улыбнулся, отчего его длинное лицо сделалось еще чудаковатее.

— Ба! Да это же наш давешний летун! — воскликнул он, шагнув мне навстречу. — Аркадий Ильич! Какими судьбами, голубчик?

Я поклонился, не дойдя до стола двух шагов.

— Честь имею явиться по поручению присяжного поверенного Емельянова. Сергей Аполлонович просил передать письмо его высокородию Льву Игнатьевичу лично.

И я достал из внутреннего кармана конверт. Не сводя глаз с Горяинова, я протянул его через стол. Тот медленно поднял взгляд от циркуля, и в его глазах я увидел глухое, плохо скрытое раздражение, будто мое присутствие разбудило в нем зубную боль.

— Письмо? — переспросил он, не спеша брать конверт. — Ну что ж. Оставьте.

Я сделал еще полшага и положил конверт на край стола, поближе к нему. Горяинов не притронулся. Его пальцы сжали циркуль сильнее.

— Благодарю. Можете идти.

Голос его был ровен, но именно в этой ровности звучало нечто оскорбительное — так выпроваживают нежеланного просителя, не удостаивая даже взгляда. Городской голова перевел дыхание, словно радовался, что сцена коротка.

Я не двинулся с места.

— Господин Горяинов, — произнес я спокойно, — я бы хотел также поинтересоваться судьбой того инженера, который был арестован на приеме.

Я рассчитывал, что эти слова заставят Горяинова хотя бы переспросить. Но он дернул головой, как от удара, и резко, почти грубо бросил:

— Я не понимаю, почему меня должна интересовать его судьба, молодой человек. И не вижу нужды вмешиваться в жандармские дела.

Его голос взлетел к концу фразы, и в комнате повисла тишина. Городской голова заерзал на стуле, кашлянул в кулак. Веретенников перестал улыбаться и переводил взгляд с меня на Горяинова с выражением растерянного неодобрения.

Я не опустил глаз. Напротив, выпрямился и произнес:

— Прошу простить, если мои слова показались вам неуместными, ваше высокоблагородие. Письмо доставлено. Разрешите откланяться.

Я посмотрел на Веретенникова и изобразил на лице беспомощность мальчишки, которого незаслуженно оскорбили. Тот отреагировал мгновенно и шагнул вперед.

— Позвольте, позвольте, — забормотал он, и его рука легла на мое плечо, — негоже так, Лев Игнатьевич! Я знаю этого юношу. Он сын Ильи Аркадьевича Голенева, превосходнейшего человека! Мальчик не виноват, что вы сегодня не в духе.

Горяинов не обернулся. Только циркуль звякнул о подлокотник.

— Я не знаю его отца, — сказал он сухо, — и не имею причин быть с ним любезным.

Веретенников побагровел, хотел что-то возразить, но я мягко тронул его за рукав.

— Не стоит, Платон Ильич. Я не в обиде. Дела важнее.

Я повернулся к двери. Веретенников на секунду замешкался, потом быстро произнес:

— Прошу прощения, господа. Я вернусь через минуту.

Он последовал за мной в коридор. Дверь за нами закрылась с тихим щелчком, отрезав нас от кабинета.

В коридоре было полутемно, пахло все той же пылью, но после напряжения кабинета воздух казался свежее. Веретенников остановил меня и, наклонившись

— Вы уж простите его, голубчик. Он вообще человек непростой, а со вчерашнего дня сам не свой. Но вы не принимайте близко. Вы бы зашли ко мне, а? Я вижу, вас тоже задело то… происшествие. Может быть, мы вместе придумаем, что можно сделать для того бедолаги?

— С удовольствием зайду, — сказал я. — Скажем, сегодня вечером подойдет?

— Прекрасно! Прекрасно! — Веретенников сжал мое плечо. — Представлю вас своей семье, а после мы сможем спокойно поговорить!

Веретенников, убедившись, что я не держу зла, еще раз потряс мою руку и вдруг заторопился, оглянувшись на дверь кабинета.

— Вы уж извините, голубчик, я на минуту вернусь. Забыл сказать Льву Игнатьевичу одну важную вещь насчет завтрашнего заседания. А вы ступайте, ступайте. Не задерживайтесь из-за меня.

Он засеменил обратно, приоткрыл дверь и скользнул внутрь, но, видимо, не рассчитал силы. Створка не встала на место, а осталась приоткрытой на ширину ладони. Я сделал вид, что направляюсь к лестнице, но у первой же ступени остановился. Из-за неплотно прикрытой двери доносились голоса — сначала приглушенные, потом все отчетливее, потому что говорили, не подозревая, что я еще здесь.

Я замер, вжавшись в стену у косяка, и обратился в слух.

— … не могу, Лев Игнатьевич, поймите же вы меня, — это был голос городского головы, с виноватыми нотками, как говорят люди, вынужденные отказывать родне. — Я бы рад поддержать вас, но город не может ждать. Господин Морозов дал понять, что готов основать здесь контору, перевести капиталы, дать работу сотням людей. Для Заволжска это спасение! А для железной дороги, сами понимаете, нужны земли. И земли Голеневых, что за оврагом, подходят куда лучше, чем ваши, что в пойме. Там и грунт тверже, и уклон меньше. Инженеры уже прикидывали.

Голос Горяинова прозвучал резко, почти с шипением:

— Морозову нет дела до Заволжска, ты же сам понимаешь! Ему нужен только барыш. Он скупит участки за бесценок, пустит ветку, а потом выжмет из города все соки. А мои земли, говоришь, не подходят? Так, может, и не надо пускать дорогу через пойму? Можно ведь обойти через старую мельницу, там и мост дешевле, и выкупать никого не придется. Я тебе сколько раз говорил, что есть иной план!

— Лев Игнатьевич, голубчик, — вступил Веретенников, — но ведь план ваш эксцентричен, простите меня. Вы хотите строить дорогу по дуге, через выгон и церковные земли, а это заденет интересы епархии. Кто ж на это согласится?

— А кто согласится на то, чтобы Морозов запустил щупальца в нашу губернию? — Горяинов почти выкрикнул, и я услышал, как звякнул циркуль, брошенный на стол. — Ты, Платон Ильич, сам же жаловался, что он он ведет себя заносчиво, и даже отказал тебе в приеме! А теперь вы оба готовы отдать ему лучшие земли под предлогом прогресса!

В кабинете повисла тяжелая тишина. Я слышал, как скрипнуло кресло — видимо, голова поднялся. Потом он заговорил снова, уже тише, но отчетливо:

— Земли Голеневых все равно в опеке. Их, может статься, и не выкупят, а просто отойдут городу. Наследник — мальчишка, без связей и без капитала. Он и знать не будет, что у него под носом решают. А уж если появятся инвесторы, они живо все оформят.

— Это подло, — глухо произнес Горяинов. — И не по-родственному. Ты, Семен, приходишься мне шурином, но ведешь себя как приказчик Морозова. А ведь мы с тобой одной крови.

— Кровь кровью, а город кормить надо, — пробормотал голова. — И потом, Морозов сказал, что поддержит меня на следующих выборах. Если я откажу, он найдет другого голову. Ты этого хочешь?

Горяинов не ответил. Я услышал только его тяжелое дыхание, а затем шаги — кто-то направился к двери. Я отпрянул от косяка, метнулся к лестнице и, перепрыгивая через ступеньку, сбежал вниз.

На крыльце я остановился, перевел дух и собрался с мыслями.

Вот, значит, как. Есть проект железной дороги, которая должна пройти через Заволжск. Сверху посчитали, что земли Голеневых для проекта идеальны, но мой отец уперся. Неважно сейчас уже по каким причинам. Важно, что рядом с ним в этот момент оказался Морозов. Или, правильнее будет сказать «Морозов». Который посчитал государственную субсидию хорошей добычей и затеял свою игру.

И есть Горяинов. Местный, увлеченный прогрессом и наукой, который хочет, чтобы железная дорога пролегла через его земли. Вот только городской голова не спешит поддерживать своего шурина. Потому что Морозов ему кажется перспективнее. Ну как же, он из клана знаменитых владельцев заводов-газет-пароходов! У него же капиталы! И если он приведет эти капиталы в Заволжск, то этот захудалый городок живо обретет серьезную значимость. Городского голову понять можно. Вот только все они, судя по этому разговору, считают, что Морозов настоящий. И что он реально собрался вкладывать свои капиталы вкупе с промышленными мощностями в заволжский уезд.

И еще есть Сергей Аполлонович. Который, как выяснилось, ведет дела и с Морозовым, и с Горяиновым. И при этом уже видит себя городским головой.

Как я могу повлиять на эту ситуацию?

Весь этот узел интриг держится на том, что все считают Морозова настоящим.

Если предоставить доказательства, что «наш» Морозов не имеет никакого отношения к могущественному клану промышленников, то все это дело рассыплется, как карточный домик. Вот только как именно это сделать?

Самым эффектным, конечно, было бы, если бы сюда явился кто-то из настоящих Морозовых. Вот только как это устроить?

Я напряг память, вспоминая, что я знаю про настоящих Морозовых. Вроде бы, большинство их производств где-то в Московской области. Километров семьсот-восемьсот. Сейчас по распутице недели две пути. Обратно возможно быстрее, но это все равно долго. Впрочем… В Сызрани есть железнодорожная станция. До Сызрани от Заволжска дня три, а потом по железной дороге…

Я тряхнул головой. Не самое подходящее место, чтобы прикидывать логистику.

Кроме того, в разговоре прозвучала и еще одна важная тема.

Морозов отказался принять местного предводителя дворянства.

Ну и в принципе живет затворником, в основном действует через Сычева или Дарью.

Вряд ли это случайно. Надо сегодня же уточнить у Веретенникова, в чем была причина отказа. Вдруг этот Веретенников может разоблачить Морозова без отправки курьера к настоящим Морозовым…

Я быстрым шагом направился обратно к конторе. Возникло на секунду нетерпеливое желание свернуть в сторону пристани и проверить, как все прошло в страховом обществе, но я это желание подавил. На операцию и ее исход повлиять я никак не смогу, а результат в любом случае скоро узнаю. А исходя из него и буду планировать

Я поднялся на крыльцо и уже практически взялся за ручку двери, как сзади загрохотали шаги.

— Это контора Емельянова⁈ — запыхавшись, выкрикнул мальчишка лет двенадцати с выпученными глазами.

— Верно, — кивнул я.

— Тогда пусти, мне срочно к барину надо! — еще громче выкрикнул он.

Я посторонился и приоткрыл дверь, пропуская его. Тот рванул через порог, споткнулся, с грохотом растянулся под ногами у нескольких сидящих в коридоре посетителей. Вскочил и, не обращая внимания на возмущенные окрики, вломился в контору.

— Сергей Аполлонович Емельянов мне нужен! — заорал он так, что слышно было не только посетителям, но и на другой стороне улицы. — Срочно! Там Дарью Павловну арестовали!

Я вошел следом, протиснувшись мимо парочки приказчиков и пышногрудой мещанки с объемной котомкой. А мальчишка, задыхаясь, продолжал выкрикивать:

— У полицейского пристава она сидит! В участке! Велели передать, чтобы вы немедля шли! Как поверенный!

Сергей Аполлонович поднялся. Сначала медленно, как человек, который ещё не до конца верит в происходящее. Потом кровь отхлынула от его лица. Он ухватился за край стола, и костяшки пальцев его побелели.

— Арестована? — повторил он хрипло. — Дарья Павловна? Как? За что?

— Не могу знать-с! — мальчишка сдернул картуз и прижал его к груди. — Велели передать: пусть господин адвокат бежит. Сейчас же. А то, говорят, хуже будет.

Сергей Аполлонович на мгновение замер, как человек. Потом метнулся к вешалке, схватил пальто, но тут же бросил его на стул, кинулся к столу, начал выхватывать из ящика какие-то бумаги, чернильницу едва не смахнул. Павел Ефимович вскочил, заслоняя опись, которую переписывал, и что-то испуганно бормотал.

Осип сидел неподвижно. Губы его сжались в узкую полоску, а глаза, не мигая, следили за метаниями Сергея Аполлоновича. Я впервые видел его настолько растерянным. Осип явно не знал, что делать. Новость застала его врасплох, и в ней было что-то, чего он не ожидал.

Сергей Аполлонович тем временем уже натягивал пальто, не попадая в рукава. Павел бросился ему помогать.

— Я с вами, Сергей Аполлонович! — воскликнул он. — Надо же к приставу! Это вам не шуточки!

— Сидите! — резко оборвал его Сергей Аполлонович. — Я сам. Это мое дело. И не смейте никуда ходить.

Он схватил портфель, раскрыл, побросал в него бумаги, затем защёлкнул замок. Руки его дрожали, но в глазах уже появилась та холодная профессиональная собранность.

Осип наконец поднялся.

— Я… я вас сопровожду… сопровожу, — проговорил он, и голос его теперь звучал неуверенно и сдавленно. — Помощник при вас должен быть. Мало ли что.

Сергей Аполлонович даже не обернулся.

— Мне безразлично, пойдете вы или нет, — бросил он через плечо, и в голосе его прозвучало такое презрение, что Осип дернулся, как от пощечины.

Я взял свою папку и дорожный письменный прибор со стола Александра Сергеевича. И шагнул следом за Сергеем Аполлоновичем, сохраняя непроницаемое выражение лица. Тот бросил на меня резкий взгляд через плечо, но возражать не стал.

— Павел Ефимович, поработайте с посетителями, — отрывисто сказал Сергей Аполлонович. — Господа, прощу прощения, у меня неотложные дела!

Я деловито следовал за ним, но на пороге оглянулся. Осип стоял посреди конторы, бледный, с трясущимися губами, и смотрел нам вслед. Потом вдруг шагнул к двери, словно передумал, но остановился, с силой выдохнул и вполголоса, с ненавистью прошептал:

— Чтоб тебя, Дарья…

Сергей Аполлонович шагал так быстро, что я едва поспевал за ним. Он не оглядывался и не говорил ни слова, только трость его дробно стучала по булыжнику, и полы пальто разлетались за спиной. Лицо его было каменным, сосредоточенным, и в нём не осталось и следа недавней растерянности.

Мы миновали собор, обогнули базарную площадь, где торговки уже разбирали подводы с речной рыбой, и свернули в узкий переулок. Впереди, за облупленным желтым забором, показалось двухэтажное здание полицейского участка. У входа, переминаясь с ноги на ногу, прохаживался городовой в засаленной шинели.

Сергей Аполлонович остановился лишь у самого крыльца. Он обернулся ко мне, будто только что вспомнил о моем существовании.

— Ты пошёл со мной, — проговорил он негромко. — Значит, стой и молчи. Не путайся под ногами. Скажу ждать — жди. Скажу бежать — беги. И ничего не записывай. Здесь не контора.

Я кивнул.

Сергей Аполлонович поднялся на крыльцо, толкнул дверь и вошел. Я скользнул за ним, держась на шаг позади.

В приемной пахло капустой, сапожной ваксой и сырыми тряпками. За низкой деревянной загородкой сидел дежурный надзиратель с седыми усами и тяжелыми веками. Перед ним стояла высокая конторка с потрепанным журналом, чернильницей и жестяной лампой. За спиной, в полумраке, угадывались двери с номерами, ведущие, надо полагать, в камеры и в кабинет пристава.

Сергей Аполлонович подошёл к загородке и, не снимая шляпы, чётко произнёс:

— Присяжный поверенный Емельянов. Требую немедленного свидания с моей подзащитной, Дарьей Павловной Никифоровой. Она арестована и доставлена сюда по ошибке или по наущению. Прошу доложить господину приставу.

Надзиратель поднял на него мутные глаза.

— Не велено, — ответил он равнодушно. — Арестованная до выяснения. Без особого разрешения свидания не даем. Ходят тут всякие.

Я с любопытством склонил голову, наблюдая этот диалог. Вообще-то, в эти времена в Российской империи адвокатов пропускали к арестованным только на стадии суда. Да и там требовалось формальное разрешение председателя суда, чтобы свидание состоялось без свидетелей. На практике же, ясное дело, все обстояло… по-разному.

— Согласно статье 432 Устава уголовного судопроизводства, задержанный имеет право требовать свидания с поверенным немедленно после задержания. Вам это ведомо? Согласно разъяснениям Правительствующего сената, отказ в свидании без письменного распоряжения следователя является превышением власти и влечет дисциплинарную ответственность. Я не требую свидания наедине. Я требую немедленного доступа к подзащитной в присутствии дежурного чина. И если вы мне откажете, я не уйду отсюда, а вызову сюда прокурора, судебного следователя и, если понадобится, самого полицмейстера. У меня, видите ли, есть все основания полагать, что госпожа Никифорова арестована с процессуальными нарушениями, а ее здоровье под угрозой. Вам нужен скандал, надзиратель?

Он говорил уверенно, без пауз, без запинок. Надзиратель перестал жевать. Усы его дрогнули, веки приподнялись. Он оглянулся на дверь, будто искал поддержки, но из полумрака никто не вышел.

— Я доложу, — пробормотал он, поднимаясь и отряхивая мундир. — Посидите.

Он ушёл вглубь, гремя ключами. Сергей Аполлонович не шелохнулся. Он стоял перед загородкой прямой, как столб. «Ловко», — подумал я. Технически, 432 статья вообще не имела отношения к адвокатам. Она регулировала внесение арестованного в реестр. И можно было воспользоваться этой лазейкой и потребовать свидания в присутствии должностного лица для выяснения обстоятельств. Но долгий путь включал в

Через несколько минут из глубины участка вышел сам пристав — грузный, с багровым лицом и свистящим дыханием. За ним, на полшага сзади, семенил надзиратель.

— Господин Емельянов? — пристав прищурился, разглядывая Сергея Аполлоновича. — Изволите шуметь?

— Ничуть, — спокойно ответил Сергей Аполлонович. — Я требую свидания с задержанной. Немедленно.

Пристав помолчал, пожевал губу.

— Хорошо, — сказал он наконец. — В порядке особого распоряжения. Свидание в присутствии надзирателя. Десять минут, не более.

Сергей Аполлонович сдержанно наклонил голову:

— Благодарю. Этого достаточно.

Он обернулся ко мне.

— Ты ждешь здесь. Не двигаешься с места. Понял?

— Понял, Сергей Аполлонович, — ответил я.

Пристав, надзиратель и Сергей Аполлонович скрылись за дверью, и лязг ключей отозвался в полумраке эхом. Я повернулся и вышел обратно на крыльцо. Стоять столбом я точно не собирался. Раз Дарья в камере, значит где-то поблизости должен быть и Герман Петрович, и Митяй. А мне не терпелось узнать у них новости. Мальчишка кричал только про Дарью. А что там с Мазуриным? И как вообще все прошло?

Почти сразу дверь участка распахнулась, и на крыльцо вышел Митяй. Был он бледен, взъерошен, ворот рубахи выбился из-под сюртука, а в глазах плясали бесенята.

— Здорово! — сказал он мне и протянул мне руку. — Увидел вас в окно с Емельяновым.

— Ну, рассказывай, — потребовал я, по-свойски ответив на рукопожатие.

Глава 12

— Взяли, Аркадий, как миленькую взяли, — выдохнул он, привалившись к перилам. — Только сдаётся мне, это не та рыба, какую мы ждали. Явилась в контору не сам главарь, а Дарья Павловна Никифорова. Баба — кремень, но с актерским даром. Приехала как раз в полдень, в дорожном платье, при саквояже. Тяжелый, я тебе скажу, саквояж. И с доверенностью на получение страховой выплаты. Все по форме.

Я нахмурился.

— Доверенность-то хоть подлинная? И что в саквояже?

Митяй хмыкнул, вытащил из кармана папиросу, но не закурил, а только помял ее в пальцах.

— Доверенность сделана грамотно. Написана от имени господина Мазурина, которому сам господин Карманов, будто бы на смертном одре доверил получить деньги. Но мы-то знаем, что он жив-здоров и сидит где-то в Сызрани, телеграммами швыряется. А в саквояже вещи. Женские тряпки, пара платьев, смена белья, шкатулка с украшениями. Она, видно, собралась в дорогу. Как только получила бы деньги, только ее и видели.

— А как вела себя при задержании? — спросил я.

Митяй расхохотался, но смех вышел нервный.

— Ох, Аркадий Ильич, это был театр! Едва Герман Петрович вышел из задней комнаты и назвал себя, как она ахнула, схватилась за сердце и давай кричать: «Караул! Грабят! Обман! Помогите, люди добрые!» Потом упала на колени перед Проводовым и давай его умолять: «Господин хороший, вы же видите, я женщина беззащитная, меня ввели в заблуждение! Я знать не знаю, что это за полис, просили передать — я и привезла!» А сама глазами по сторонам так и зыркает, видно, думала, как бы юркнуть к двери. Но у дверей уже стояли городовые, и она, поняв, что бежать некуда, разом переменилась. Из жалкой вдовы в разъяренную фурию. Давай кричать, что все мы сволочь продажная, что она будет жаловаться губернатору, прокурору, самому царю-батюшке!

— И что же ее успокоило? — поинтересовался я.

— А ничего, — Митяй пожал плечами. — Пришлось брать под руки и вести в камеру. Она брыкалась, саквояжем размахивала, но против трех мужиков не очень-то. Потом, когда уже в участок привезли, снова сменила пластинку. Сидит теперь тихо, как мышь, только плачет иногда и причитает, что, мол, она вовсе не преступница, а жертва обмана, и что ее заставили. Но у следователя на этот счет мнение сложилось твердое.

— А что этот Мазурин? — спросил я, уже догадываясь об ответе.

Митяй помрачнел.

— Не было больше никого, — сказал он. — Видно, почуял неладное либо решил подстраховаться и послал ее вперед. Она-то, может, и не знала, что это ловушка. Или знала, но решила рискнуть. Теперь сидит, как кур в ощипе.

— Или решила получить деньги и сбежать, не сообщив своему подельнику, — задумчиво добавил я.

— Может и так, — кивнул Митяй.

— А доктор где? — спросил я.

— Николай Степанович тоже был в конторе, как мы и договаривались, но не на виду. Сидел в задней комнате, ждал. Когда ее взяли, он вышел, посмотрел на нее, но она его, кажется, не узнала. Или сделала вид.

— Ах да, вот еще что! — вспомнил я, взявшись за ручку двери в участок. — Ее взяли сразу же, как только она предъявила полис и доверенность? Или успела подписать документы?

— Обижаешь! — расплылся в улыбке Митяй. — Герман Петрович — тертый калач. Конечно же, он дождался, когда она распишется. За Проводова переживал еще, как бы тот не занервничал и не выдал себя. Очень уж дерганый он был, графин опрокинул. Но Дарья наша Павловна так торопилась, что не обратила внимания даже.

— Это хорошо, — кивнул я. — Все, разбегаемся!

— Постой! — Митяй придержал меня за рукав. — А что это Емельянов к ней явился? Он не вытащит ее сейчас, часом?

— Если в протоколе все чисто, то нет, — покачал головой я. — А дальше я прослежу, чтобы дело не обернули так, что она была слепым орудием или жертвой любви.

Я вернулся обратно в участок и встал на то же самое место, где меня оставил Сергей Аполлонович. Десять минут разрешенного свидания растянулись как минимум на полчаса. Надзиратель вернулся на свое место раньше и бросал на меня неодобрительные взгляды. Не любят полицейские защиту, что уж. Не растолковывать же ему, что в этот раз я играю на их стороне.

Снова лязгнул замок, и Сергей Аполлонович стремительно вышел в прихожую. На лице ни тени растерянности, только сухая собранность.

— За мной, — бросил он мне, не оборачиваясь. Распахнул дверь и зашагал вниз по ступеням.

Я поспешил следом. Сергей Аполлонович шел быстро, почти бежал. Он не выбирал дороги, не обходил лужи, не замечал ни ветра, ни прохожих, и взгляд его был устремлен куда-то вперед.

На углу, у бакалейной лавки, его окликнул какой-то господин в поношенном картузе — из тех, что вечно толкутся возле суда с прошениями.

— Сергей Аполлонович! А я вас ищу! Дело-то мое как? О взыскании с мещанина Крутова? Помилуйте, третью неделю…

— После! — отрезал Сергей Аполлонович, не замедляя шага. — Завтра в контору. Сказал — после.

Господин отстал, что-то бормоча, но тут же, у перекрестка, путь ему заступила барыня под вуалью, с бумажным

— Сергей Аполлонович, голубчик, умоляю! Вы прошлый раз обещали взглянуть на завещание покойного брата! Я уж и так, и эдак…

— Не до вас, сударыня! — гаркнул он так, что барыня отшатнулась и прижала сверток к груди. — Обратитесь к Павлу Ефимовичу! Или подождите до четверга!

Он почти перешел на бег. Я едва поспевал за ним. Казалось, что весь город сговорился не пускать нас в контору. То извозчик с дрожками преграждал дорогу, то торговка с лотком рыбы, то мальчишка-газетчик совал под нос «Губернские ведомости», выкрикивая что-то о кражах на пристани.

— Сергей Аполлонович! — крикнул кто-то из окна. — А что там с арестом-то? Говорят, вы в участок пошли! Уж не за вас ли взялись?

— Передайте тому, кто говорит, — зло ответил он на ходу, что он дурак. А если еще раз спросите, пеняйте на себя.

Таким я Сергея Аполлоновича еще не видел. Тот словно забыл все приличия, манеры и профессиональную выдержку. Шляпа его съехала набок, галстук выбился из-под жилета, но он не замечал и этого.

Наконец, миновав собор и свернув в переулок, мы добрались до дверей конторы. Сергей Аполлонович рванул дверь так, что колокольчик над нею жалобно звякнул и захлебнулся.

В конторе было тихо и сумеречно. Павел Ефимович сидел за своим столом, не поднимая головы, и перо его нервно скрипело по бумаге. Увидев ворвавшегося хозяина, он вскочил, опрокинув чернильницу.

— Сергей Аполлонович! — воскликнул он, ловя чернильницу и заливая пальцы. — Слава богу, вы вернулись! А я уж не знал, что и думать…

— Где Осип? — перебил его Сергей Аполлонович, сбрасывая пальто прямо на стул.

Павел замер. На его лице отразилась растерянность, смешанная со страхом.

— Осип Григорьевич? — переспросил он, будто не веря, что хозяина интересует именно это. — Так ведь он… он ушёл.

— Куда? — Сергей Аполлонович застыл посреди комнаты, и только желваки на скулах заходили под кожей. — Куда ушел? Когда? Почему вы его отпустили?

Павел беспомощно развел руками, и чернильные капли сорвались с пальцев на пол.

— Я не отпускал, Сергей Аполлонович! Он сам. Почти сразу за вами и ушел. Как только вы с Аркадием за дверь вышли, он постоял-постоял у окна, выругался, схватил шинель — и вон. Я ему говорю: «Вы куда? Сергей Аполлонович не велели без него отлучаться». А он только зубы показал: «Молчи, грамотей, а то и тебя в участок упекут». И ушел. И не сказал, куда и когда вернется.

Павел перевел дух и опасливо покосился на дверь, словно Осип мог стоять за нею и слушать.

Сергей Аполлонович медленно опустился на стул. Лицо его снова побледнело. Он провел ладонью по лбу, и я увидел, как дрожат его пальцы.

— Значит, ушел, — повторил он глухо. — Сразу следом. И не сказал куда.

— Не сказал, — подтвердил Павел и, собравшись с духом, добавил: — Может, он за вами следил? Может, у него там сообщники?

Сергей Аполлонович поднял на него тяжелый взгляд.

— Молчите, Павел Ефимович, — сказал он тихо. — Если он ушел, значит, ему что-то понадобилось. Или кто-то позвал.

Из приемной кто-то вежливо покашлял. Сергей Аполлонович бросил на дверь раздраженный взгляд.

— Меня ни для кого нет, — зло проговорил он. — Ни для кого, ясно⁈ Даже если в контору сам государь-император явится. А вы займитесь делами, не видите, что очередь уже скопилась!

Он скрылся на лестнице, и было слышно, как на втором этаже грохнула дверь его кабинета.

— А что там случилось-то? — громким шепотом спросил Павел, остервенело оттирая чернила с пальцев. — Что еще за Дарья Павловна такая?

— Так он мне и рассказал, Павел Ефимович, — усмехнулся я. — Проторчал рядом с надзирателем все время, вот тебе и все приключение. Давайте-ка лучше работать, а то у нас посетители скоро дверь штурмовать начнут.

Первым ввалился купец в длиннополом сюртуке и бобровой шапке, несмотря на апрель. Лицо его лоснилось, а из-под полы торчала бутыль с чем-то, завернутая в серую бумагу.

— Мне бы до господина Емельянова, — прогудел он с порога, озираясь. — Дело у меня верное, срочное. Насчет поджога амбаров моих. Требую, чтоб тотчас!

Павел Ефимович вскочил, поправил жилет, кашлянул.

— Сергей Аполлонович заняты. Извольте подождать. Или обратитесь ко мне, если дело не терпит…

— Не терпит! — рявкнул купец, обдавая контору запахом лука и вина. — Вторую неделю не терпит! А вы мне все «подождите»! Я, может, с самого утра не евши!

За его спиной уже толпились другие. Какая-то мещанка в тёмном платке, прижимавшая к груди пакет с документами, нервно перебирала пальцами край бумаги. Рядом вырос отставной военный с седыми усами и деревянной ногой, которая гулко стучала по полу при каждом шаге. За ним тощий чиновник с портфелем и двое крестьян в полушубках, пахнущих овчиной и дымом. У двери, переминаясь, топтался юноша в поношенной студенческой тужурке, а за ним, шурша юбками, заглядывала пожилая дама в трауре.

Контора наполнилась гулом, как рыночная площадь.

Павел Ефимович заметался. Он то хватал один лист, то другой, то ронял очки, то вскрикивал:

— Господа! Господа! По одному! Не все сразу! Сергей Аполлонович не принимают!.. Сударыня, уберите пакет!.. Ваше благородие, тут не кабак!

Но его никто не слушал. Купец стучал кулаком по стойке, требуя выйти «по-человечески». Мещанка, уронив пакет, ловила его у самого пола и причитала. Отставной военный, цепляясь деревянной ногой за стулья, пробирался к окну, бормоча о каком-то «бесчестье». Юноша-студент в углу зачем-то разложил на коленях толстую книгу и теперь пытался писать прошение прямо на ней.

Я сел на свое место и раскрыл регистрационный журнал. Потом взял со стола колокольчик и принялся долго и размеренно звенеть, добавляя к общему шуму еще один пронзительный звон.

— Извольте ваше имя, господин купец, — сказал я, когда шум немного стих, а взгляды посетителей скрестились на мне.

Потянулась рабочая рутина. Я регистрировал посетителей, оформлял жалобы и прошения, заносил в журнал полученную оплату. Чьи-то дела были простыми и решались одной бумагой, чьи-то требовали продолжения и повторного визита. Кого-то сразу забирал к себе Павел.

Но главное, что все эти рутинные задачи не мешали мне обдумывать свои дальнейшие действия.

Сергей Аполлонович заперся и не дал мне возможности заглянуть через его плечо, чтобы узнать, на чем он собирается строить защиту. И собирается ли…

Ну ладно, допустим, он собирается.

Если бы этим делом занимался я, то разрабатывал бы стратегию «слепого орудия». И собирал доказательства, что действия Дарьи Павловны не содержали преступного умысла. Она всего лишь пришла в страховую контору по поручению главного выгодополучателя — Мазурина.

Сергей Аполлонович — опытный присяжный поверенный, так что скорее

Значит моя задача — собрать свидетельства, подтверждающие, что она знала, что участвует именно в мошенничестве.

Но первым делом нужно убедиться, что Герман Петрович, разочарованный тем, что ему попался не сам Мазурин, а какая-то дамочка, попросту не пустит это дело на самотек, сосредоточившись на розыске этого мифического Мазурина.

Сейчас в руках у Германа Петровича двое из «кукловодов» — Сычев и Никифорова. Их обоих взяли по совсем разным делам, совершенно на первый взгляд друг с другом не связанных. И моей задачей будет достать доказательства, что эти двое — часть единой преступной группы.

Но сначала… Сначала нужно сделать так, чтобы Никифорову на первом же слушании не объявили невиновной.

— Следующий! — сказал я, поднимая голову от регистрационного журнала. Но стул передо мной был пуст.

— Оооох! — простонал Павел Ефимович, закрывая дверь на задвижку. — Вот невовремя Сергей Аполлонович заперся! Как специально день выбирал, чтобы всю работу на нас спихнуть…

— Вам бы, Павел Ефимович, порадоваться, — усмехнулся я. — Вы же собираетесь свою контору открывать.

— И что с того? — поморщился Павел.

— Ну вот подумайте сами, — сказал я. — Когда кому-то из множества сегодняшних посетителей понадобится прошение оформить или бумаги к суду подготовить, они что вспомнят?

— Что? — нахмурился Павел.

— Что когда они в контору Емельянова пришли, им Павел Ефимович помог, — подмигнул я. — А Емельянов в кабинете своем отсиживался. Значит в следующий раз они сразу к Павлу Ефимовичу и пойдут.

— Хм… — на бесхитростном лице Павла отразилась работа мысли. — А ведь и то верно!

Павел повеселел и направился к буфету. Часы прозвенели без четверти шесть. Наш писарь принялся собираться домой.

— Слушай, Аркадий, а может мы с тобой сходим поужинать? — звеня посудой в буфете, громко проговорил Павел. — У меня что-то с прошением в коллегию все немного застопорилось, может что посоветовать сможешь…

— Не сегодня, Павел Ефимович, — изобразив разочарованный вид, развел руками я. — Сегодня у меня еще дел до самой ночи…

Я вышел из конторы и направился к центру. Вечер еще был ранний, так что по дороге к Веретенникову я как раз успею заглянуть к Миллеру. Сегодня была назначена уже вторая примерка, совсем скоро мой парадный костюм будет готов.

Колокольчик над дверью в мастерскую звякнул уже привычно. Миллер, склонившийся над разложенным на столе сюртуком, поднял голову и сразу же отложил в сторону мел и наперсток.

— А, Аркадий Ильич! Легок на помине, — он вытер руки о передник и сделал приглашающий жест. — Проходи, проходи. Вещь уже почти готова, осталась самая малость. Скидывай верхнее, становись на место.

Я снял свой зеленый сюртук, и Миллер подал мне новое, еще не отглаженное до конца, но уже вполне обретшее форму.

Сюртук лег на плечи с удивительной легкостью. Миллер обошел меня кругом, оглаживая борта, поддергивая рукава, проверяя линию спины. Затем заставил поднять руки, наклониться, повернуться вправо и влево. Я чувствовал, как сукно обнимает фигуру, но не стесняет движений. Плечи сидели идеально, ни одной морщины, талия была подхвачена ровно настолько, чтобы подчеркнуть стан, но не создать впечатления франтовства. Шлица сзади лежала безупречно.

Миллер хмыкнул, отступил на шаг и прищурился.

— Ну, что я тебе скажу, — произнес он с профессиональной гордостью, — сидит так, будто ты в нем родился. Немного подобрать вот здесь, у правой проймы, на полвершка, да разгладить борта, и можно в люди. Англичане говорят, хороший портной — это тот, которого не замечаешь за его работой. Вот и у тебя никто не заметит, что костюм сшит, все будут видеть только тебя.

Я повернулся к зеркалу, висевшему на стене, и не узнал себя. Из зеркала смотрел молодой человек с достоинством в осанке, с прямой спиной и развернутыми плечами. Практически ничего не осталось от недавнего оборванца, каким я вошел сюда впервые.

— Это ваша заслуга, господин Миллер, — сказал я искренне. — Работа превосходная. Я даже не ожидал, что будет настолько хорошо.

Портной только рукой махнул, но было видно, что похвала ему приятна.

— Присаживайся, Аркадий, попей чаю, — предложил он, наливая мне кружку. — Пока Остап тут кое-что подправит, расскажи, как твои дела. Я вижу, тебе удалось обновить гардероб.

Я присел на табурет у окна, отпил обжигающего чая и вкратце поведал о своих похождениях: о лавке Герасимова, о Шапиро, о сюртуке с любовной запиской из лавки Шмулевича. Портной слушал с явным интересом, кивал, поддакивал и даже посмеивался.

— Знаю Шмулевича, — сказал он, покачав головой. — Прохиндей, но не злой. И товар у него иной раз попадается стоящий. А записка — это, считай, тебе знак. Вещь с историей удачливей новой.

Он замолчал, отхлебнул чаю, и вдруг я заметил, как его лицо омрачилось. Морщины на лбу прорезались глубже, улыбка исчезла.

— Вас что-то тревожит, господин Миллер? — тут же спросил я.

Он поставил кружку на стол, подошел к конторке и взял оттуда какую-то бумагу, сложенную вчетверо. Повертел в руках, словно раздумывая, стоит ли соваться с этим к заказчику, но затем все-таки решился.

— Аркадий, — начал он негромко, — ты, я вижу, человек толковый, грамотный. А у меня вот какая напасть, уж не знаю, и говорить ли…

Он развернул бумагу. Я увидел казенный бланк с печатью, судя по всему, из городской управы.

— Видишь ли, — продолжил портной, присаживаясь напротив, — я ведь держу мастерскую по купеческому свидетельству, а по ремесленному цеху приписан к здешней мещанской управе. И вот, третьего дня приходит бумага, — он постучал пальцем по документу, — требуют с меня уплаты дополнительного налога, дескать, я расширил дело и взял второго подмастерья. А какой второй? Остап у меня и в учениках-то наполовину. И плачу я все, что положено, в срок, без недоимок. А тут, вишь, пишут: «Принимая во внимание, что у вас работают два подмастерья, предписывается внести сбор согласно статье сорок восьмой…» и так далее. Я и так, и эдак прикидывал — выходит рублей одиннадцать с лишним. Для меня это почти месячный доход с мастерской. А главное, несправедливо это. Двоих подмастерьев у меня отродясь не было.

Он вздохнул и потер переносицу, словно отгоняя головную боль.

— Я ведь в этих крючкотворских хитросплетениях ни бельмеса не смыслю. К стряпчему идти, так он с меня за визит да за бумагу возьмет не меньше пяти рублей, а толку не даст. А ты, я помню, с бумагами, вроде знаком… Ты уж прости, если озадачил. Но если бы ты мог помочь, глядишь, я бы тебе за это остался в большом долгу.

Я взял

— Господин Миллер, — сказал я, откладывая бумагу, — да вы не волнуйтесь. Тут и крючкотворства-то никакого нет. В управе просто напутали. Во-первых, фамилия у вас в бумаге написана неверно — вы Миллер, а здесь Мюллер. Это уже повод признать требование недействительным. Во-вторых, статья, на которую они ссылаются, о заведениях с наемными рабочими, а вы ремесленник-одиночка. И, наконец, в-третьих, никакого второго подмастерья у вас нет, и это может подтвердить хоть Остап, хоть соседи.

Портной ударил себя ладонью по колену и засмеялся.

— Ну, я же говорил! — воскликнул он. — Толковый ты, сразу видно. Господь тебя ко мне не случайно привел.

— Сейчас я составлю от вашего имени прошение с разъяснением, — сказал я. — А вы завтра с утра отнесете его в управу. И пусть в мещанской книге сверят ваши записи. Думаю, через день-другой вопрос будет закрыт.

Когда я закончил писать, он поднялся, подошел ко мне и крепко пожал руку.

— Вот спасибо, Аркадий Ильич, — сказал он. — Ты меня выручил. А я, уж будь покоен, отблагодарю. Сюртук твой доведу так, что сам губернатор обзавидуется. И, может, еще что пригодится, приходи в любое время, для тебя у меня двери открыты.

Дворянская встретила меня тихим шелестом голых еще лип и блеском луж под серым небом. Но уже за два квартала до дома с медным шаром на воротах я услышал гул. Сначала подумал ветер, но потом различил возбужденные голоса, собачий лай и какой-то общий, захлебывающийся галдеж.

Я прибавил шагу и, завернув за угол, остановился.

Перед воротами Веретенникова творилось столпотворение. У калитки, сбившейся с петель, толпилось человек тридцать, если не больше. Какие-то бабы в платках, два мастеровых с ведрами извести, мальчишки с булками под мышками, отставной солдат с костылем, даже приказчик из мучной лавки в фартуке, перемазанном мукой. Все галдели, толкались, лезли друг на друга, пытаясь заглянуть поверх забора.

Глава 13

— Да пустите же! — кричала толстая баба, потрясая пустой корзиной. — Мне только к барину, только одну минуточку! Я ему, может, сметану принесла!

— Каку сметану, дура! — орал мужик в картузе, отпихивая ее локтем. — Тут дело государственное! Сказано, будут раздавать деньги под расписку! Всем поровну!

— Врешь ты все! — влезал мастеровой, размахивая ведром с известью, от которой во все стороны летели белые брызги. — Не деньги, а часы золотые! У его высокоблагородия будто бы клад нашли, в погребе! Сто штук часов! Он их и раздаривает с утра!

— Да что вы мелете! — визжала бабенка в драном тулупе. — Никаких часов! Он лебедя завел! Механического! Который яйца несет серебряные! Я сама слышала от кухарки его, Марфы!

— Лебедь! — захохотал кто-то. — Скажешь тоже! Яйца! Это ж не курица, а лебедь!

— А хоть бы и лебедь! Он у него в кабинете сидит, крыльями бьет и несет по яйцу в день! А как снесешь — так и кажи всем! Барин, говорят, обещал нынче показать!

Я слушал и не верил ушам. Какой лебедь? Какие сто часов? Кто пустил этот бред? Вчера на приеме Веретенников и впрямь говорил что-то о механизмах, о том, что его дед ловил осетров, но чтобы дойти до такой околесицы…

Толпа между тем росла. К воротам подходили все новые люди: дворник с метлой, какие-то две гимназистки с книжками, прижатыми к груди, лавочник с озабоченным лицом. Кто-то уже тряс калитку, и та ходила ходуном, но изнутри ее держал, судя по всему, садовник или кучер, потому что из-за забора слышались сдавленные ругательства.

— Господа! Побойтесь Бога! — раздался вдруг над толпой высокий голос. — Что за базар вы устроили у моего дома?

Все разом обернулись. На крыльце, кутаясь в старый халат с кистями, стоял сам Веретенников. Волосы его были всклокочены, на носу сидели очки, съехавшие набок, а в руке он держал недоеденный бутерброд с колбасой.

Толпа ахнула и подалась назад, но не разбежалась. Напротив, все загалдели еще громче:

— Барин! Барин! А правда, что вы лебедя завели?

— Покажите часы!

— А деньги будут?

— Мне бы яйцо серебряное! Хоть одно! У меня семеро по лавкам!

Веретенников побагровел, пожевал бутерброд, потом вдруг замахал им, как жезлом, и закричал:

— Да что вы, ополоумели все разом⁈ Какие часы⁈ Какой лебедь⁈ Это все кухарка моя, дура старая, разболтала! Она вчера слышала, как я гостям рассказывал про кукушку в часах моего покойного батюшки, а переврала — теперь выходит, будто у меня в доме кукушка серебряные яйца несет! Стыд и срам! Разойдитесь, пока я городового не кликнул!

Толпа загудела разочарованно, но расходиться не спешила. Кто-то уже начал ворчать, что барин, мол, сам виноват — нечего было про кукушек говорить. Другой крикнул, что все равно хочет посмотреть, хоть на чучело. Веретенников только сплюнул и, заметив меня, отчаянно замахал рукой:

— Аркадий Ильич! Голубчик! Сюда, сюда! Скорее! Вот ведь напасть! Никогда не думал, что моя кукушка соберет под окнами полгорода!

Я протиснулся сквозь толпу, чувствуя, как чья-то корзина врезается мне в бок, и наконец добрался до калитки. Веретенников, бросив бутерброд прямо в толпу — и тот был немедленно пойман каким-то мальчишкой, — втащил меня внутрь и захлопнул калитку, навалившись на нее плечом.

— Уф! — выдохнул он, стирая пот со лба. — Вот уж никогда не думал, что доживу до того, что мой дом осаждают, как крепость! Из-за кукушки, подумать только!

Он был так растерян и одновременно комичен, что я не выдержал и расхохотался. Веретенников посмотрел на меня, поправил очки и вдруг тоже захихикал, а потом и захохотал, держась за перила.

— Ну, Аркаша, — проговорил он, отсмеявшись и утирая глаза, — добро пожаловать в мой сумасшедший дом. Ты, я вижу, единственный человек, который пришел не за лебедиными яйцами.

— И я очень рад, Платон Ильич, — ответил я, все еще улыбаясь. — Потому что мне нужен не лебедь, а ваш здравый смысл и ваша память.

Он кивнул, взял меня под локоть и повел к дому, мимо клумбы с прошлогодними стеблями и облезлого каменного льва, на морде которого сидела наглая ворона.

— Ну, раз так, пойдем, голубчик. Чай уже простыл, но

Дом Веретенникова встретил меня запахом старого дерева и сушеных трав. Из прихожей, заставленной дубовыми сундуками и лосиными рогами, хозяин провел меня в гостиную, и я невольно замедлил шаг, стараясь ничего не задеть.

Это была комната-музей. Стены ее, оклеенные темно-зелеными обоями, почти не просматривались из-за гравюр, карт, полок и витрин. На каминной полке стояли африканские маски из черного дерева, рядом модель парусника под стеклянным колпаком, дальше чучело совы, чучело ежа, а между ними — десятки книг, сваленных вперемешку. Толстые фолианты по минералогии, атласы звездного неба, французские романы с пожелтевшими обложками.

На стене, у окна, висели фотографии в овальных рамках. Я подошел ближе, пока Веретенников гремел чем-то в буфете. Вот Веретенников, совсем еще молодой, с пышными бакенбардами, стоит рядом с каким-то важным господином в цилиндре и с тростью. Я прищурился. Неужели это Тургенев? Рядом другая фотография: Веретенников на палубе парохода, а позади горы, похожие на Кавказ. Еще одна. Он же в белом костюме, с тропическим шлемом в руке, на фоне пальм и какого-то каменного храма.

— Это вы, Платон Ильич? — спросил я, не удержавшись.

Он обернулся, держа в руках коробку с чаем, и улыбнулся смущенно, почти виновато.

— Я, голубчик, я. Было время, когда ноги носили меня по свету, как перышко по ветру. Вот это, изволь видеть, я в Баден-Бадене с самим Иваном Сергеевичем. Мы тогда спорили о спиритизме, он меня едва не поколотил зонтиком.

Все-таки Тургенев. А ведь это было, дай бог, лет двадцать назад, если не больше. Фотографии все были выцветшие, с рыжими подпалинами по краям, и лица на них смотрели из другого времени, как из-под толщи воды.

— А здесь я на острове Цейлон, — продолжал Веретенников, водя пальцем по стеклу. — Там у меня была история с обезьяной, которая стащила у меня сапог. Потом расскажу. А вот это Севастополь, до осады. Мы с приятелем снимали маяк на мысу.

Он рассказывал охотно, но без хвастовства. В его голосе слышалась теплая ностальгия и мечтательность.

— Платоша! Ты опять гостю голову морочишь своими пальмами? — раздался вдруг резкий, но не злой голос из глубины дома.

В гостиную вплыла, стуча тростью, небольшая сухонькая старушка в темно-синем платье с кружевным воротником. Лицо у нее было острое, как у любопытной птицы, глаза маленькие, цепкие, с веселой искоркой. Голова ее слегка тряслась, но это, кажется, не мешало ей двигаться с удивительной для ее лет прытью.

— Дарья Спиридоновна, супруга моя, — представил ее Веретенников, слегка приседая, как перед императрицей.

— Да уж, супруга, — проворчала она, оглядывая меня с ног до головы. — И супруга твоя, Платоша, уж сорок лет как терпит твои африканские маски и чучела. А это, стало быть, и есть тот самый Аркадий Голенев? Ну-ка, ну-ка, подойди к свету.

Я поклонился и подошел. Она прищурилась, поправила очки и вдруг цокнула языком:

— Вылитый отец. Только у Ильи Аркадьевича лоб был шире и усы гуще. А у этот еще мальчишка, молоко на губах не обсохло. Впрочем, для юриста это даже к лучшему, лицо невинное, клиенты доверяют.

Она говорила громко, отчетливо, не стесняясь в выражениях, и я не знал, обижаться мне или смеяться.

— Дарьюшка, ты бы хоть поздоровалась сначала, — вставил Веретенников, но жена отмахнулась.

— Здоровалась я, здоровалась. Ты лучше скажи, есть ли у нас что-нибудь к чаю, кроме вчерашних баранок? Я с утра просила Марфу сходить за сушками, а она вместо этого разнесла по всему городу про твоего лебедя. Вот дура! Из-за нее теперь весь Заволжск под нашими окнами, как в театре.

Она подошла к столу, сдернула с блюда салфетку и недовольно осмотрела угощение.

— Ну, что у нас тут? Варенье крыжовенное, да печенье с тмином, да мед засахарился так, что его топором колоть надо. Этого мало! Аркадий Ильич, вы, я надеюсь, не из тех гостей, что ждут осетров и рябчиков?

— Я вообще не привередлив, Дарья Спиридоновна, — ответил я, едва сдерживая улыбку.

— Вот и славно. Платоша, неси-ка ты наш походный самовар и тот сервиз, что с павлином. Да не тот, что с трещиной, а целый, что мы из Парижа везли. И не спорь.

Веретенников, как послушный мальчик, засеменил в соседнюю комнату. Дарья Спиридоновна, не дожидаясь его, уселась в кресло у окна и жестом указала мне на стул напротив.

— Садитесь, Аркадий Ильич. И не смотрите на моего мужа как на сумасшедшего. Он, конечно, с приветом, но в голове у него еще остались извилины, которые работают лучше, чем у иных молодых. Просто ему скучно в этом городе, вот он и выдумывает себе то лебедей, то кукушек, то поездки в Африку.

— Но фотографии-то настоящие? — спросил я.

— Настоящие, — кивнула она, и в ее голосе на миг прорезалась теплая нотка. — Только все это было давно. Очень давно. Он тогда был другим. И я была другой. А теперь мы, как два старых самовара, стоим на полке и блестим только по праздникам.

В комнату вернулся Веретенников с подносом, на котором громоздились расписной самовар, синие чашки с золотым павлином и вазочка с карамельками, слипшимися в один ком. Он водрузил все это на стол, отдышался и произнес торжественно:

— Вот теперь, господа, можно и о деле. Но сначала — чай. Потому что, как говаривал мой батюшка, на пустой желудок даже мысли скрипят.

Я не стал спорить. Чай у Веретенниковых оказался крепким, с дымком, а крыжовенное варенье неожиданно душистым. Мы сидели у окна, за которым все еще гудела, но уже тише, разочарованная толпа.

Некоторое время я только слушал и поддерживал разговор, приглядываясь к хозяевам дома и не спеша вываливать на них разом все свои дела. Соблазн такой, определенно был. Платон Ильич был, конечно, себе на уме, фигура на политическом небосклоне Заволжска скорее курьезная, чем могущественная, несмотря на громкий титул. Но повлиять на мою судьбу он определенно мог. Но прежде мне хотелось увидеть его реакцию на судьбу невинно пострадавшего на приеме инженера. Когда я заикнулся об этом, Платон Ильич удивленно приподнял брови.

— Признаться, я не очень понимаю вашей обеспокоенности этим человеком, — прохладно сказал он. — Он же планировал покушение! Его документы ясно на это указали!

Тогда я вкратце поведал то, чему оказался свидетелем. Не уточняя, правда, что согласно плану Сычева это именно меня должны были взять с компрометирующими бумагами в руках.

Я закончил рассказ и замолчал, глядя в свою опустевшую чашку. В гостиной стало тихо, только за окном

— Так вы, стало быть, видели, как этот ваш Сычев подменил конверт? — переспросила она, и в ее голосе не было ни тени насмешки. — Своими глазами?

— Своими, — подтвердил я. — Он вытащил у Горяинова из кармана серо-голубой конверт, который перед тем передал ему инженер, а взамен, надо полагать, подсунул другой. Или просто подбросил его на пол. Точно не знаю. Но тот человек, которого забрали жандармы, не виновен. Я готов поклясться.

Веретенников остановился посреди комнаты, взъерошил и без того торчащие в стороны бакенбарды и уставился на меня с недоумением.

— Но позвольте, Аркадий Ильич! Если вы видели это, почему же не подняли крик сразу? Почему не бросились к жандармскому офицеру? Ведь человека схватили, уволокли, а вы молчали!

В его голосе звучала не злость, а растерянность. Он искренне не понимал, как можно было промолчать.

— А что бы я сказал? — я поднял на него глаза. — Что я, незваный гость, пришедший с мошенником, видел, как мошенник что-то вытащил из кармана? Меня бы самого взяли в тот же час. И потом, я не был уверен, что это важно. Я думал, Сычев просто украл конверт. Зачем, непонятно, но не убийство же. А когда жандарм поднял конверт с пола и в нем оказались планы покушения, я понял, что это подстава. Но было уже поздно.

Дарья Спиридоновна медленно покачала головой.

— Мальчик прав, Платоша. Если бы он открыл рот, его бы сгребли в одну телегу с тем инженером. А то и раньше. И кто бы тогда искал настоящего мошенника?

Веретенников потер переносицу, прошелся еще раз и сел наконец на стул.

— Да, да… — пробормотал он. — Вы правы, Дарьюшка. И все-таки, какая подлость! Какая дьявольская интрига! Взять и погубить невинного человека ради… ради чего? Неужто из-за железной дороги?

Он посмотрел на меня, ожидая ответа, но я не спешил. Мне нужно было понять, как много он сам знает. Поэтому я сделал вид, что задумался, а затем спросил:

— Платон Ильич, вы давеча на стене показывали фотографии. И столько стран, столько встреч… Скажите, а с Морозовыми вы знакомы? Я имею в виду не того, что в наших краях заправляет, а саму фамилию? Купцов-староверов?

Веретенников встрепенулся.

— С Морозовыми? — разулыбался он. — Знаком, голубчик, и не понаслышке! Я в молодости, еще до женитьбы, целое лето гостил на их мануфактуре в Орехове. То есть не у самого Саввы Тимофеевича, а у его дяди, Трифона Захаровича, кажется. Да, точно, Трифон Захарович. Тот был страшный человек, умнейший, но тяжелый. Я тогда увлекался красителями и хотел понять, как они добиваются такого алого цвета на ситцах. И что вы думаете? Они меня пустили! Я жил в их доме, ел за одним столом, ходил в их моленную. Представляете? Меня, православного дворянина, пустили в староверскую моленную! Это дорогого стоило.

Он оживился, глаза его загорелись, щеки порозовели. Видно было, что воспоминания эти ему дороги.

— А потом, — продолжал он, — я встречался с ними еще раз, в Москве, на каком-то промышленном съезде. Мы даже спорили о путях сообщения. Они, знаете ли, железные дороги не жаловали, считали, что от них один разврат и разорение крестьян. А я им доказывал, что без дорог никакая мануфактура не выживет. Слово за слово, и разругались. Не то чтобы насмерть, но отношения охладели.

Так вот почему Веретенников скорее обижен отказом нашего «Морозова» с ним общаться, но не удивлен. Что ж, значит разоблачение нашего «Морозова» гораздо ближе, чем за восемьсот верст. Но продолжать прямо сейчас этот разговор я не стал. Всему свое время.

— Так вот, — продолжал я, возвращаясь к инженеру, — что я думаю… Если Сычев не один, если за ним стоят люди, которым выгодно убрать инженера, то нам нужно действовать очень осторожно. Иначе мы спугнем их, и тогда уже не спасем ни инженера, ни себя.

О том, что Сычев арестован, я промолчал вполне сознательно. Чем дольше это останется тайной для заволжских обывателей, тем лучше.

Дарья Спиридоновна кивнула, но в ее глазах уже загорелся тот же азартный огонек, что и у Веретенникова, когда он говорил о своих путешествиях.

— Значит, надо придумать план, — сказала она, постукивая сухонькими пальцами по подлокотнику. — Платоша, не сиди, как сыч. У тебя же связи во всех канцеляриях. Узнай, куда девали того инженера. И что с ним. А я, может, с Марфой переговорю. Она, конечно, дура, но сплетни собирает быстрее, чем иные газетчики.

Веретенников поднял голову, и в его выцветших глазах вспыхнула решимость.

— А ты, Аркаша, — проговорил он, — держись нас. И не смей больше в одиночку бегать по городу, как заяц от лисицы. У нас дом, может, и сумасшедший, но стены толстые, а чай всегда найдется.

Я встал, поклонился Дарье Спиридоновне, пожал руку Веретенникову.

— Спасибо, — сказал я, и слово это вышло глуховатым, но искренним. — Завтра я наведаюсь в жандармское управление. Не как обвинитель, а как любопытствующий. А там поглядим.

Хозяева переглянулись, и Дарья Спиридоновна, поднявшись, неожиданно перекрестила меня мелким, быстрым крестом.

Утро выдалось хлопотливое. Ещё затемно я слышал, как во дворе скрипели колеса. А когда я вышел из флигеля, двор уже гудел. У сарая разгружали телегу, где-то пофыркивала лошадь, Полкан носился кругами, захлебываясь лаем.

В столовой Анны Захаровны меня ждала необычная картина. Стол, обычно накрытый скромно и чинно, сегодня буквально ломился от постных яств: Анфиса расстаралась, будто к архиерейскому приему. Пшенная каша с луком и грибами, тушеная капуста с клюквой, печеная свекла, пироги с визигой, гора постных блинов, моченые яблоки. И посреди всего этого кипящий самовар, вокруг которого уже суетились незнакомые мне мужики.

Анна Захаровна, раскрасневшаяся, помолодевшая, хлопотала у стола, покрикивая на Анфису.

— Проходите, батюшка, проходите! — замахала она мне, едва я показался в дверях. — Сегодня у нас не завтрак, а военный совет! А вот и наши защитники.

Из-за стола поднялись двое. Первый кряжистый, с выправкой, седоватый, с усами и спокойным взглядом бывалого человека. Второй моложе, сухощавый, с цепкими, чуть насмешливыми глазами.

— Степан и Игнат, — представил Фёдор, улыбаясь в бороду. — Братаны мои.

Степан поклонился мне с достоинством, но без подобострастия. Игнат кивнул коротко, с легкой ухмылкой, и снова опустился на лавку, не сводя глаз с блинов.

— Ну, раз все в сборе, — Анна Захаровна решительно села во

Первые минуты за столом прошли в забавной настороженности. Мужики мялись, не зная, как себя вести, я не знал, с какой стороны подступиться к постному пирогу с визигой, а Анфиса, которая обычно за стол не садилась, теперь сидела с краешку, прямая, как аршин, и смотрела в свою тарелку, будто ждала, что ее вот-вот прогонят. Но Анна Захаровна быстро сломала лед, подкладывая всем подряд и приговаривая:

— Ешьте, ешьте! Оборона без каши — не оборона. А вы, Игнат, гляжу, на блины загляделись? Так берите, не стесняйтесь. Вы нам из лесу волков гонять, а без сытости какой из вас воин?

Игнат, ухмыльнувшись, взял блин, свернул трубочкой и с нарочитой церемонностью обмакнул в миску с грибной подливой.

— С таким кормом, матушка, мы и медведя одолеем, не токмо супостата, — прогудел он.

— Только уж вы там особо-то не геройствуйте, — ответила Анна Захаровна, поджав губы, но глаза ее смеялись. — Нам нужно, чтобы по уму. Степан, ты старший — присмотри за младшим.

— Есть, матушка, — по-военному коротко отозвался Степан.

Мало-помалу застолье ожило. Дворник наш рассказывал, как привез братьев, как Игнат на станции чуть не подрался с извозчиком из-за цены, а Степан всю дорогу спал с такой грозной физиономией, что встречные крестьяне крестились. Игнат отшучивался, бросал быстрые взгляды на Анфису, та краснела и утыкалась в кашу.

И вдруг Анна Захаровна, долив себе чаю, произнесла:

— Ах да, совсем забыла с этим переполохом! Радость-то какая! Александра Сергеича из больницы отпустили!

Я даже вздрогнул от неожиданности.

— Уже? А как же его голова? — спросил я.

— Умом наш Александр Сергеич не тронулся, — она вздохнула, но тут же просветлела лицом, — да доктор говорит, что дома быстрее пойдёт, дома-то, как говорят, и стены помогают. Ему теперь покой нужен, уход, пища легкая, но сытная. И знаете, кто за ним ходить будет?

— Неужели Анюта? — спросил я, вспомнив имя девушки, в чьей судьбе я поучаствовал.

— Анюта, батюшка, Анюта! — она всплеснула руками. — Доктор ей вчера целый вечер наставления давал: как перевязку делать, чем кормить, когда капли давать. Говорит, у девушки ум ясный и рука верная. Она все записала, до последнего словечка. Сегодня уж перебралась к Александру Сергеевичу.

Она помолчала, потом улыбнулась как-то по-особому, по-матерински:

— Александр Сергеич-то поначалу отнекивался: «Зачем мне сиделка, я и сам…» А как увидел Аню с каплями и расписанием, так и сдался. Она ему в два счета порядок наведет. А то лежал бы один со своим фикусом, и никого рядом.

Игнат крякнул и многозначительно глянул на Степана, а Анфиса вдруг тихо, но отчетливо произнесла:

— Анюта святая душа. Она и за раненым, и за старым уходит. Так и будет век в чужих заботах.

Анна Захаровна с благодарностью посмотрела на нее.

— Вот и я говорю, дай Бог ей здоровья. А вам, Аркадий Ильич, наверное, надобно Александра Сергеича навестить. Он ведь первым про вас спросил, как только порог переступил.

— Непременно зайду, — я кивнул. — Сегодня же, после службы. Заодно посмотрю, как Анюта управляется.

— Дай-то Бог, дай-то Бог, — Анна Захаровна перекрестилась. — А пока еще чаю, и чтобы все ели. Защитники вы мои, негоже вставать из-за стола с пустым брюхом.

Я как раз потянулся за вторым пирогом, когда Игнат вдруг замер с ложкой у рта и уставился в окно. Его цепкий охотничий взгляд стал жестким.

— Глянь-ка, Степан, — негромко проговорил он, — у калитки кто-то трется.

Степан неторопливо повернул голову. Лицо его не изменилось, но рука сама собой опустилась на край стола, словно поближе к поясу.

— Мальчишка какой-то, — процедил он. — Вон, у анисовки. Выглядывает. А ну как соглядатай от Хворостинина?

За столом сразу стало тихо. Анфиса прижала к груди полотенце, Анна Захаровна вытянула шею, Степан привстал. Полкан под окном заворчал, но не залаял.

Я вгляделся поверх голов. У забора стоял Гришка. Переминался с ноги на ногу, то и дело вытягивал шею, стараясь заглянуть во двор. Сказал ведь ему, нос пока что не высовывать! Но вид у Гришки был встревоженный.

— Свои, — сказал я спокойно, откладывая пирог. — Это Гришка, выполняет мои поручения.

Игнат недоверчиво прищурился:

— А чего ж он, барин, как тать, у забора хоронится? Шел бы прямо, калитка открыта.

— Да потому что Фёдор намедни Федьку, его товарища, чуть не вздернул, — я усмехнулся. — Вот мальчишки теперь и боятся сюда соваться без дозволения. Знают, что у вас тут свой гарнизон.

Федор крякнул смущенно, а Степан позволил себе скупую улыбку.

— Ну раз свой, так и разговор с ним пусть будет мирный, — сказала Анна Захаровна. — Идите уж, Аркадий Ильич, а то мальчик, видать, неспроста прибежал. Вон как с ноги на ногу скачет.

Я поднялся, извинился и, выйдя из-за стола, накинул сюртук. Вслед мне понеслось хозяйское:

— Только пирог-то возьмите! И Гришке своему дайте, чай, с утра не евши!

Анфиса проворно завернула в чистый платок два пирога и сунула мне. Я принял сверток и вышел на крыльцо.

Глава 14

— Ты что здесь делаешь? — тихо спросил я — Я же велел сидеть у матери, не высовываться. Хочешь, чтобы тебя снова сцапали?

— Барин… Аркадий Ильич, — заговорил Гришка быстро, словно боялся, что его выгонят, не дослушав, — я все понимаю, только дело такое… важное. Я потому и ослушался. Я еще вчера приходил вечером, но только вас дома не было…

Лицо Гришки было бледным, а глаза лихорадочно блестели. Я открыл дверь своего флигеля и пропустил его внутрь. Запер задвижку. Гришка нетерпеливо потоптался, будто его распирало от того, что он хочет рассказать.

— Рассказывай, что там у тебя, — кивнул я.

— Я его видел! — выпалил Гришка. — Вчера еще днем. Только одет чисто, будто барин какой. Сюртук добротный, тросточка, сапоги начищены. Волосы, гляжу, прилизаны, бороденка подбрита.

— Кого его? — уточнил я.

— Ну, Штыря! — Гришка вытаращил глаза. — Того, что меня допрашивал ночью.

— Не спутал? — спросил я.

— Не спутал, барин, — Гришка решительно покачал головой. — Я его теперь до скончания века не перепутаю. И шёл он ходко, торопился, по сторонам не смотрел. Я и подумал, что-то тут неладно. Чего это разбойник щеголем вырядился?

— Следил за ним? — прищурился я.

— А как не пойти? — Гришка шмыгнул носом. — Поначалу боязно было, но злость взяла. Он меня за шкирку таскал, а теперь,

Гришка перевёл дух, и я жестом указал ему на табурет. Мальчишка присел, но говорил всё так же торопливо, глотая слова:

— Дошел он до дома нотариуса Кутяпова. Пошарпанный такой дом, не скажешь сразу, что там нотариус квартирует. Только если с проулка к нему подойти, то меня сразу бы заметили, так я через соседний проход пробрался, а там как раз окно приоткрыто. Я и заглянул.

Я слушал, подавшись вперед. Отругать бы Гришку за такую опасную самодеятельность, но ведь и впрямь важное что-то ухватил…

— И что ты услышал? — спросил он.

— Кутяпов, как только он зашел, из конторы своей всех выставил, — продолжил Гришка и покосился на сверток в моих руках. — Голос у него тихий, но мне все слыхать было. Штырь с порога говорит: «Дарью арестовали. Выполнять ее поручения сейчас опасно». Кутяпов сперва вроде не поверил: «Как арестовали? Кто? Недоразумение какое-то». А Штырь ему: «Нет, никакой ошибки. Своими ушами слышал. Емельянов к ней в участок помчался, защитничек…». И тут Кутяпов… — Гришка запнулся, прищурившись, словно силясь вспомнить в точности, — Кутяпов не расстроился, а наоборот. Он так это… с облегчением выдохнул. И говорит: «Что ж, туда ей и дорога. Значит, пора…». А потом как будто спохватился и добавил: «Ты вот что, голубчик, ступай к Морозову. Скажи ему эту новость».

Я положил пироги на стол, не отрывая взгляда от Гришки. С одной стороны мне хотелось оплеуху ему выдать, шпиону малолетнему, с другой — накормить и выдать премию за безошибочное чутье.

— А Штырь ему на это, — продолжил Гришка, — с кровожадностью такой, что аж страшно стало: «Припугнуть? Чтоб не мудрил?» А Кутяпов его осадил: «Никаких угроз. Будь сладким, как сироп. Понял? Не пугай. Нам с тобой не ссоры нужны, если хотим этого петушка ощипать. Ступай к нему и расскажи расскажи про Дарью. Только тихо».

— И что дальше?

— Штырь говорит: «Понял, сделаю». И зашагал к двери. Я уж думал, всё, конец подслушке, ан тут Кутяпов его окликает: «Не пугай, понял? Сычева наши люди отыскать не смогли, сгинул где-то. А если теперь и Дашка его пропала, то к кому, думаешь, он на поклон пойдет, а?» А Штырь тогда и говорит: «Голова ты, Кутяпа!» И вышел. Я еле успел от окна отползти, за бочкой схоронился. А Кутяпов ещё какое-то время по комнате ходил, насвистывал. Ей-богу, насвистывал, будто у него праздник.

— Да не смотри ты так на пироги, лопай давай, — сказал я.

— Так это же ваши, барин… — смутился Гришка.

— Я только что из-за стола, — усмехнулся я. — Сейчас еще компота тебе налью. Холодный уже, да все едино вкусный.

Гришка сцапал один из пирогов и вцепился в него зубами.

— Ты кому-нибудь ещё об этом рассказывал? — спросил я, когда он прикончил первый пирог и схватился за второй.

— Нет, — тот замотал головой. — Сразу к вам.

— Правильно, — кивнул я. — И никому не говори. И вот еще что… Ты бы по улицам не слонялся зря. Оставайся у меня, мамка тебя не потеряет?

— Не, — мотнул головой Гришка, и на лицо его словно тень набежала.

— Ну? — я скрестил руки на груди и прислонился к краю стола. — Что ещё?

Гришка вздрогнул и смутился.

— Да ничего, барин. Все я уж сказал.

— Врешь, — ровно ответил я, не повышая голоса. — У тебя еще до того, как ты про Кутяпова заговорил, лицо было такое, будто тебя что-то гложет. Случилось что?

Мальчишка заерзал, закусил губу.

— Да ну… Дело-то не барское. Пустое.

— Ничего не пустое, раз ты тревожишься, — я чуть смягчился, но не отвел взгляда. — Ты чуть головы не лишился, и боишься про семейное сказать?

— Мамка у нас одна. Батя два года как сгинул, — начал он глухо. — На барже ходил до Астрахани, да не вернулся. Так что мы втроем: мамка, я и Нюрка. Нюрке пять годков. Мамка белье стирает на постоялом дворе, я вот… — он мотнул головой, — подрабатываю где придется. Жили ничего, пока тетка Лукерья, сестра батина, не объявилась.

Я слушал внимательно, не перебивая.

— А тут вдруг на прошлой неделе является. Говорит, мол, батя ей перед смертью весточку передал, будто наш домишко ей отходит. Мол, за долги. А какие долги? Врет она все. Просто хочет нас выжить, дом ей приглянулся. И теперь, слышно, бумагу какую-то составила, через писаря у управы. И грозит, что нас с мамкой на улицу вышвырнет.

Гришка замолчал, стиснув картуз так, что костяшки побелели.

— А дом ваш? — спросил я. — На чье имя записан? Крепость есть?

— Дом-то еще дедов, — Гришка пожал плечами. — А бумаги… Да кто ж в слободе бумаги хранит? Все на честном слове. Дед при царе Горохе строил, ему, сказывали, и бумага была, да сгорела в пожар. А нынче поди докажи.

— Значит, и у тетки твоей бумаги нет, — подытожил Аркадий. — Если только она не подделала.

— Вот и я говорю! А она, змея, уже к приставу ходила, плакалась. И писарь ей за полтину какую-то выписку сделал. Теперь мамка ночами ревёт, боится, что и впрямь выгонят.

Я задумался. Дело, на первый взгляд, было простое, но, как всякое дело о собственности без бумаг, на деле могло обернуться затяжной тяжбой. Если дом строил дед Гришки, и семья жила в нем открыто, не скрываясь, более двадцати лет, то можно говорить о давности владения. А тетка, явившаяся ниоткуда с липовой весточкой от «бати», могла претендовать лишь на то, что сумеет доказать.

— Скажи своей матери, пусть завтра ранним утром ко мне придет, — произнес я. — Только пусть не боится. Никаких денег за это я с нее не возьму. Но пусть захватит все, что у нее есть: старые письма, квитанции, может, свидетелей вспомнит, кто знал ее свекра и отца.

Гришка часто заморгал, будто не верил своим ушам.

— Так вы поможете, барин?

— Помогу, — кивнул я и, чуть помолчав, добавил с легкой усмешкой. — Но с одним условием, впредь не лазить по ночам к разбойникам без моего ведома. Идет?

Гришка вскочил, едва не уронив табурет.

— Идет! — выпалил он, и его лицо расплылось в радостной улыбке. — Вот те крест, барин, все исполню!

В конторе меня встретила тишина. На вешалке одиноко висело пальто Павла Ефимовича. Осипа не было. В воздухе пахло сургучом, бумажной пылью и почему-то аптекой

Павел сидел за своим столом, согнувшись над толстым делом, и, кажется даже не заметил, как я вошёл. Он был бледен, под глазами залегли синие тени, волосы стояли дыбом, а перо в пальцах дрожало. Перед ним высилась стопка бумаг с печатями, переплетенных бечевкой, а рядом лежала распечатанная казенная обложка с надписью: «По отношению губернского присутствия. Секретно. В собственные руки».

Я остановился на пороге.

— Павел Ефимович? — тихо позвал я.

Тот вздрогнул и поднял глаза.

— А, это ты, — выдохнул он, и перо выпало из его пальцев, оставив на бумаге длинную чернильную кляксу. — Слава богу. Я уж думал, опять посетители. Или того хуже Осип.

— Что у нас? — сказал я, проходя на свое место. — Случилось что?

Павел нервно оглянулся в сторону лестницы.

— Случилось, — прошептал он, наклоняясь ко мне. — Сергей Аполлонович с утра сам не свой. Прислал за мной Федьку ни свет, ни заря, дал вот это… — он с отчаянием указал на бумаги. — Велел к полудню составить опись и выписку по всем входящим. А я, Аркадий, я не могу! Тут же не простые прошения! Это, брат, не вексель и не наследство. Это отношение из губернского присутствия. По делу о казенных подрядах! О поставках для земской управы! Тут такие цифры, такие статьи, что у меня голова кругом идет.

Я посмотрел на бумаги. Они были испещрены казенными штампами, номерами, подписями. На полях краснели пометы начальников. В глаза бросились слова: «недостача», «казенный интерес», «подлог», «револьверные счета».

Я придвинул стул и сел рядом.

— Давайте вместе, Павел Ефимович, — сказал я спокойно. — Вдвоем быстрее. Что именно нужно?

Павел поднял на него полные слёз глаза.

— Да я и сам не пойму толком! Тут, видишь ли, надобно сверить реестры входящих и исходящих за прошлый год, выписать все места, где упоминаются суммы, проставленные по казенным счетам, и свести в одну ведомость. Вот, гляди: статья третья — поставка дров для уездного училища. Цифры сходятся? Сходятся. А вот тут, в примечании, добавочные расходы на перевоз. И по бумаге выходит одно, а по справке из управы другое. Где истина? А Сергей Аполлонович говорит: «Думай, Павел Ефимович, голова для того и дана».

Я взял один из листов, пробежал глазами. Почерк был казенный, убористый, но разборчивый.

— А если взять не по месяцам, а по числительным? — предложил я. — Свести все к копейкам и поглядеть, где образуется разница. В таком деле ошибки любят прятаться в мелочах.

Павел закивал, хотя по глазам видно, что не очень-то он и понял, что именно я предложил.

— Да, да! Именно! — торопливо сказал он. — Я так и думал, только боялся начать. Ты садись, Аркаша, садись. Вот тебе реестр. Вот тебе ведомость. Сверяй третью графу с девятой. Только ради бога, внимательнее! Это тебе не письма купчихам.

И мы погрузились в работу. Я водил пальцем по строкам, выписывал цифры, сверял с ведомостью, вычеркивал, снова сверял. Павел Ефимович, несмотря на дрожащие руки, постепенно оживал. Глаза его загорелись, он бормотал себе под нос, то хватался за счеты, то тыкал пером в бумагу.

Работа с цифрами хоть и требовала от меня внимательности, но не мешала думать.

Значит про арест Дарьи Морозов уже знает, если Осип-Штырь выполнил указание Кутяпова. Теперь осталось взять самого Морозова.

Вот только на чем?

Был, конечно, тот конезаводчик, у которого рыжеусый Морозов купил тройку орловских рысаков за поддельные бумаги. Если устроить им очную ставку, то…

Нет, ненадежно.

Выставят перед этим бесхитростным мужиком трех человек с наклеенными рыжими усами, сможет он верно указать на того самого?

Нет, тут надо хитрее. Разоблачение должно быть громким и стопроцентным.

И есть еще одна проблема — Анна. Сейчас она в руках у Морозова. И если его возьмут громко и с фанфарами, то она тоже может попасть «под раздачу», как сообщница. И чтобы вывести ее из-под удара, нужно сначала убедиться, что если устроить ее банальный побег и до времени спрятать у того же Веретенникова, то на суде не всплывет, что она подписала какие-то бумаги, и…

— Тут, ей-богу, пять копеек лишку! — воскликнул Павел.

— Где? А, это на переплет. Пометь, — кивнул я.

— Пометил. Дальше. Поставка овса для полицейской команды. У меня выходит сорок три рубля семнадцать копеек.

— А у меня сорок три ровно. Не сходится, — продолжил я.

По мере заполнения ведомости, до меня начинал доходить ее смысл. По началу показалось, что Сергей Аполлонович подсунул эти казенные бумаги Павлу, чтобы надолго от него отделаться, чтобы он грел голову и не лез в его дела. Но вообще подобными бумагами любили подкреплять крупные проекты. Вроде того же строительства железнодорожной ветки. Мол, смотрите, какие расходы несет казна из-за распутицы, непредсказуемости погоды и прочих неурядиц.

Документы были из управы.

Значит работу эту Сергей Аполлонович проводит вовсе не для Морозова, у которого никак не может быть к ним доступа. В отличие от городского головы.

Павел Ефимович откинулся на спинку стула и перекрестился:

— Готово, кажется. Ведомость сведена. Теперь только начисто переписать.

— Я перепишу, — предложил я.

Павел шумно и с облегчением выдохнул.

Я взял чистый лист, старательно расправил его и начал переписывать ведомость. Перо его скользило ровно, без клякс.

Похоже, Сергей Аполлонович пытается усидеть на двух стульях разом. Либо оказался последней крысой, сбежавшей с корабля Морозова.

Я дописал последнюю цифру, промокнул лист и подал его Павлу. Тот долго, с испугом и надеждой, всматривался в каждую строчку, шевелил губами, затем перекрестился еще раз.

— Ну, с богом, — прошептал он, направился к лестнице. Меня он не позвал, но пропустить такое я не мог и последовал за ним. У двери кабинета он остановился, еще раз посмотрел на меня и постучал.

За дверью послышался короткий, злой голос:

— Ну?

— Готово, Сергей Аполлонович. Сводная ведомость, — дрогнувшим голосом доложил Павел.

Дверь приоткрылась. В щели показалось бледное лицо хозяина. Он взял бумагу, скользнул по ней взглядом, потом перевел глаза на меня.

— Кто писал? — спросил он.

— Я, — ответил я.

Сергей Аполлонович помолчал. Потом кивнул.

— Пойдет, — сухо сказал он. — Просохнет, отнесешь все в управу. Все папки и эту ведомость. Лично в руки городскому голове. Скажешь, что от Емельянова.

И дверь снова закрылась. Щелкнул ключ.

Павел Ефимович, не веря своему счастью, опустился на стул и вытер лоб платком.

— Пронесло, — выдохнул он. — Слава тебе, господи.

Я усмехнулся. Бесхитростный Павел увидел в этой бумаге только сложный экзамен, не больше.

В управе в этот раз никаких сложностей не возникло. Здоровенная пачка казенных

По большому счету, этот бедолага-инженер мне никто. Я даже имени его не знаю.

Но он в какой-то мере пострадал из-за меня, из-за всей этой интриги, частью которой я невольно стал. Фактически, он сейчас оказался на том месте, которое для меня подготовил Сычев. Понятно, что я не горел желанием с ним поменяться, но я не мог не попытаться вытащить его из этой передряги.

Жандармское управление помещалось в двухэтажном каменном доме на углу Соборной площади. Над входом висел выцветший герб, а у двери, вытянувшись, стоял часовой с эталонно-неподвижным лицом. Я подошел, стараясь ступать не слишком быстро и не слишком медленно, и поднялся на крыльцо.

Внутри пахло карболкой, сургучом, сапожной ваксой и чем-то кисловатым, как от мокрого сукна. Пол был натерт до зеркального блеска. В коридоре ни души, только за одной из дверей монотонно гудел чей-то голос, да из-за другой слышался скрип пера.

Я подошел к окошку дежурного. За ним сидел унтер-офицер с ровно подстриженными рыжими усами, Он поднял на меня глаза, и я заметил, как зрачки его сузились.

— Вам кого, господин? — спросил он, и голос его был подчеркнуто ровен.

— Я бы хотел навести справку об одном арестованном, — начал я, положив на стойку визитную карточку Веретенникова, которую тот предусмотрительно дал мне накануне. — Меня направил предводитель дворянства. Дело касается происшествия на приеме в городской управе.

Унтер мельком глянул на карточку, но не взял. Вместо этого он поднялся и, не сводя с меня глаз, вышел из-за своей конторки.

— Пройдемте, — сказал он негромко, но так, что это прозвучало как приказ.

Он провел меня в небольшую комнату с высоким окном, забранным решеткой. У стены стоял стол, за ним стул. На столе графин с водой, стакан и толстая книга в темном переплете, похожая на журнал регистрации.

— Присядьте, — коротко сказал унтер и скрылся за дверью.

Через несколько минут в комнату вошел офицер. Тот самый, что был на приеме. Молодой, с бледным лицом и тонкими усиками. Только теперь он был без шинели, в мундире с иголочки, и от этого казался еще более официальным, как сошедший с плаката «Жандарм Его Императорского Величества».

— Ротмистр Селиванов, — представился он, сухо, но с легким наклоном головы, который должен был означать вежливость. — Вы по делу задержанного? Позвольте узнать ваше имя и род занятий.

— Аркадий Ильич Голенев, — ответил я. — Служу письмоводителем у присяжного поверенного Емельянова. Помогаю также предводителю дворянства по части бумаг.

Я отвечал спокойно, но чувствовал, как его взгляд, холодный и внимательный, скользит по моему лицу, рукам, по тому, как я сижу. Будто он не слушает, а и записывает в протокол.

— Вот как, — протянул он, усаживаясь напротив. — И что же вас интересует?

— Я хотел бы узнать, в каком положении находится задержанный господин, которого увели с приема, — недрогнувшим голосом проговорил я. — Мне поручено выяснить, предъявлены ли ему обвинения, и может ли его семья рассчитывать на свидание или передачу вещей.

Я говорил ровно, но внутренне напрягся. Слишком вежлив. Слишком внимателен. Обычно жандармы не тратят столько любезности на случайного просителя.

— Это похвально, — кивнул ротмистр, — но позвольте, откуда такое участие? Вы знакомы с задержанным?

— Нет, не знаком, — ответил я, не отводя взгляда. — Но предводитель дворянства, как лицо, отвечающее за порядок в уезде, считает, что всякое задержание должно быть обоснованным. Тем более что задержанный, насколько мне известно, не здешний, и у него могут быть покровители в Риге, где расположен его торговый дом.

Селиванов чуть склонил голову, будто обдумывая мои слова. Затем улыбнулся едва заметно, одними уголками губ.

— Вы, я вижу, человек осведомленный, — медленно проговорил он. — Не по годам. А скажите, вы были на приеме? Я что-то не припомню вас в списке приглашенных.

— Да, был, — ответил я. — Но не как гость, а по поручению присяжного поверенного Емельянова. Доставлял письмо господину Горяинову. Увы, я не имел чести попасть в список, потому что вошел уже после начала приема.

— И при этом упали, опрокинув поднос с глинтвейном, — добавил ротмистр, и улыбка его стала шире, но глаза остались холодными.

Взгляда я не опустил, но сердце все равно забилось быстрее.

— Верно, — сказал я. — Ковры в управе старые, а моя нога, видимо, слишком тороплива. Если это считается преступлением, прошу занести в протокол.

Я произнес это с легкой иронией, но так, чтобы не перейти грань. Селиванов хмыкнул.

— Преступлением не считается, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Но согласитесь, господин Голенев, странное совпадение. Вы приходите без приглашения, падаете, начинается суматоха, а затем оказывается, что у одного из гостей пропал конверт, который позже находят с содержанием, интересующим нас. И вот вы приходите сюда справляться об арестованном. Это, знаете ли, наводит на размышления.

Я понял, что наступил тот самый момент, когда одна ошибка — и я не выйду отсюда. Но я также знал законы и умел ими пользоваться.

— Господин ротмистр, — произнес я, слегка наклонившись вперед, — я понимаю вашу службу и ваше усердие. Но я пришел сюда добровольно, как законопослушный человек, чтобы узнать о судьбе задержанного. Если бы я имел злой умысел, разве я стал бы являться сюда собственной персоной? И разве я стал бы оставлять вам визитную карточку предводителя дворянства? Я мог бы написать анонимку, как это сделал тот, кто направил вас на ложный след.

Селиванов внимательно посмотрел на меня. В его глазах что-то дрогнуло.

— А вы полагаете, что след ложный? — холодно спросил он.

— Я полагаю только то, что мне поручено, — ответил я. — А поручено мне выяснить, есть ли против задержанного иные улики, кроме того злополучного конверта. Если есть, то я доложу Платону Ильичу, что дело серьезно, и он не станет вмешиваться. Если нет, то, возможно, стоит поискать того, кто этот конверт подбросил.

Я замолчал. Селиванов побарабанил пальцами по столу. Потом, не отводя от меня взгляда, произнес:

— Улик, кроме конверта, нет, — словно нехотя сказал он. — Но конверт — это уже много. План покушения, чертежи, указание мест. Достаточно, чтобы отправить человека в Сибирь.

— Или чтобы погубить невиновного, — тихо добавил я.

Он резко встал. Я тоже поднялся. Мы стояли друг напротив друга, и в комнате было так тихо, что я слышал, как в стекло бьется первая весенняя муха.

— Благодарю вас, господин Голенев, — сказал он ледяным тоном, —

Я поклонился сухо, но с достоинством.

— Благодарю за совет, господин ротмистр. Но я всегда появляюсь только там, где считаю нужным. И ухожу тогда, когда нахожу это уместным.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и вышел из комнаты. Спиной я чувствовал его взгляд. Но я не ускорил шаг.

Только оказавшись на улице я позволил себе выдохнуть. Руки подрагивали, все-таки жандармское управление было местом даже более опасным в каком-то смысле, чем дом Шапошникова, в котором засели артельщики Панкратова. Но я узнал то, что хотел. Улик против инженера нет. И этот злополучный конверт единственное, что его связывает с выдуманным покушением. А это значит, его можно спасти.

Я постоял на крыльце, поправляя сюртук и давая глазам привыкнуть к свету, затем спустился по ступенькам и неторопливо пошел в сторону конторы.

Но не прошел и двух кварталов, как услышал за спиной быстрые шаги.

— Стой! Стой же ты, черт тебя!

Голос Никиты невозможно было спутать ни с чьим. Высокий, с истеричной ноткой, срывающейся на петуха, когда он волновался. Я остановился и обернулся. Ко мне, едва не сбив старуху с корзиной, спешил Никита. Вид у него был взъерошенный, сюртук расстегнут, галстук сбился набок, шляпа съехала на затылок, а глаза горели смесью страха и праведного гнева.

— Ты… ты откуда? — выпалил он, хватая меня за рукав и указывая тростью в сторону жандармского управления. — Я видел! Я все видел! Ты вышел оттуда! Из этого… из этого змеиного гнезда!

Глава 15

Он задыхался, голос его нервно дрожал, в нем зазвенели истеричные высокие ноты. На нас начали оборачиваться прохожие. Какая-то барышня с корзинкой фиалок прыснула в кулачок.

— Тише, Никита. — Я мягко высвободил рукав и придержал приятеля за локоть. — Ты сейчас наделаешь шуму на всю Базарную. Я все объясню. Только не здесь.

Никита закусил губу, и я увидел, как мелко дрожит его подбородок. Сейчас я смог его рассмотреть внимательнее. Он выглядел… плохо. Одежда осталась прежней, вот только сейчас она была несвежей, будто он вот прямо так и спал, в сюртуке и в пальто. На шляпе налипла солома и еще какой-то мусор, на манжетах и рубашке — грязные пятна.

— Хорошо, — процедил он. — Идем. Но если ты… если ты задумал какую-то игру за моей спиной, клянусь…

— Ничего подобного, — я покачал головой и свернул, было, в сторону «Волжского Парадиза», но Никита неожиданно уперся и повлек меня совсем в другую сторону. В низкую трактирную забегаловку с вывеской «Квасная». Внутри пахло кислым пивом, пареной репой и дешевым табаком. Народу в этот час было немного. Двое мастеровых у окна да пьяный отставной чиновник в углу, уткнувшийся лицом в тарелку с гороховым киселем. Я выбрал стол у дальней стены, подальше от ушей, и заказал графин кваса и горячих баранок.

Никита сел напротив, сцепив руки на навершии трости, и уставился на меня с видом прокурора, требующего немедленных показаний. Пальцы его подрагивали.

— Я слушаю, — сказал он тихо, и в этом тихо и с угрозой.

Я вздохнул, посмотрел на свои руки, сложенные на столе, потом поднял на него глаза и заговорил:

— Я не стукач, Никита, — сказал я. — И никогда им не был. Ты же знаешь, что я скорее повешусь на воротах опекунского дома, чем пойду к жандармам за подачкой. Но у меня тоже есть дела, которые не всегда выбирают место. И уж извини, что они оказались в таком неприятном соседстве.

— Но что ты там тогда делал? — Никита так резко подался вперед, будто хотел стукнуть меня головой. Я не отпрянул. С ним действительно неладно. Под глазами темные круги, кожа посерела. Он словно стал выглядеть на много лет старше за те несколько дней, которые мы не виделись.

— Общался с их стряпчим, — не моргнув глазом, выдумал я. И поморщился, как будто мне неприятно. — Ты же знаешь, что мой опекун затеял дело о моей эмансипации? Вот я теперь и собираю разнообразные бумаги. Ну вот и… после той истории из гимназии мне понадобилось взять у них справку о благонадежности. Не хочу об этом говорить…

Я чуть дерганным движением налил в глиняный стакан кваса, сначала Никите, потом себе. Никита молчал. Он вглядывался в меня с напряженным вниманием, и постепенно гнев в его глазах сменился облегчением.

— Черт… — выдохнул он наконец и откинулся на спинку стула. — Черт возьми. А я уж, признаться, бог знает что подумал. Прости. Прости, ради бога. Это все нервы. У меня последние недели такие, что я шарахаюсь от собственной тени. — Он нервно рассмеялся и провел ладонью по лицу. — А тут ты выходишь из этой… из этой ямы. И знаешь, в голове сразу: «А вдруг и его?..»

Он не договорил, но я и так понял.

— Забудем, — я подвинул к нему кружку с квасом. — Пей. Ты бледен.

Никита выпил залпом, поморщился — квас оказался резким, с хреном, — и поставил кружку на стол. Затем огляделся, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и наклонился ко мне:

— Ты даже не представляешь, до чего же все скверно. Он изчез.

— Кто? — спросил я.

— Сычев, — отрывисто бросил Никита и резко схватил меня за руку. — Ты помнишь, о чем шел разговор в «Волжском береге»? Помнишь того гостя? — Никита понизил голос до шепота и наклонился ко мне. — Я тогда не все тебе рассказал. Точнее, не рассказал главного. У меня был… проект. Не мой, не только мой, но я его довел до ума. Один важный господин должен посетить наш город….

Никита сжал мою руку с неожиданной силой.

— Я все просчитал, — продолжил он. — Маршрут, время, расположение караулов, даже где городовые меняются. Идеальный момент — на повороте у старой липы, где экипаж притормаживает. Окно второго этажа аптекарского склада. Пятнадцать шагов. Из хорошего штуцера — верняк.

Я молчал, но взгляда не отвел. И уже был почти уверен, о чем пойдет речь дальше.

— Я это не для себя, — продолжал Никита, выпустив мою руку и откинувшись на спинку стула. — Ты знаешь, для чего. Для дела. Для всех нас. Я собирал сведения, столько ночей не спал, чертил схемы, подкупал лакеев… И вот, когда все было готово, я совершил ошибку. — Он горько усмехнулся. — Я показал план Сычеву.

— Сычеву? — переспросил я, изобразив удивление, хотя прекрасно знал, к чему идет дело. Вот что это

— Да. Ему. — Никита бросил взгляд на дверь, в которую ввалился какой-то подвыпивший горожанин. — Он умеет слушать, черт его дери. Смотрел на меня с таким уважением, задавал вопросы, хвалил за точность. Говорил, что наконец-то видит перед собой настоящего борца, а не болтуна. Что он давно искал человека, который готов довести дело до конца. Он предложил свою помощь — связи, деньги, надежное укрытие. Я, как последний дурак, поверил.

Он замолчал, и тишина длилась долго. Новый гость принялся громко требовать пива.

— А утром, — продолжил Никита сдавленным голосом, — я проснулся с головой как чугунная гиря. Помню, что мы пили за успех. Много пили. А потом — провал. Очнулся у себя в нумере, уже в сумерках. На столе пустой графин, опрокинутая рюмка. И ни бумаг, ни карты, ни записной книжки. А Сычев растворился, как не было.

Он снова отхлебнул кваса, даже не поморщившись.

— Теперь я понимаю, что он сделал. Либо продал мой план жандармам, чтобы выгородить себя, либо… либо оставил себе, чтобы использовать позже, когда я буду не нужен. В любом случае меня ищут. Я это чувствую. Вчера возле моего дома крутился какой-то тип в гороховом пальто. Сегодня у трактира — другой, но взгляд тот же. Я не спал в своей квартире уже пять ночей. Ночевал где придется. У извозчика на сеновале, в ночлежке у реки, один раз в часовне, под лавкой.

Он коротко рассмеялся, и смех этот был похож на всхлип.

— А теперь слушай главное, — Никита снова подался вперед, и глаза его загорелись фанатичным огнем. — Я не отступлю. План остался у меня вот здесь. — Он постучал себя по виску. — Каждая деталь, каждое окно, каждый поворот. Я могу повторить его без бумаг. И я это сделаю. Даже если за мной следят, даже если Сычев предал, даже если жандармы уже знают мое имя. Я должен это сделать. Понимаешь? Должен.

Он схватил меня за плечи и встряхнул, словно пытаясь передать мне свою решимость.

— Мне нужен помощник, — зашептал он прямо мне в лицо. — Не на самом деле, не на выстреле. Просто прикрытие. Кто-то, кто постоит на углу, подаст знак, если что-то пойдет не так. Кто-то, кому я могу доверить… последнее слово. Если меня схватят, чтобы ты знал, где лежит штуцер и кому передать записку. Сможешь? Не сейчас, не говори ничего. Просто подумай.

Он отпустил меня и встал, пошатнувшись.

— Мне пора, — сказал он. — Нельзя оставаться на одном месте больше двух часов. Если решишь, приходи. Скажем, завтра в полдень у старой пристани, у третьего пакгауза. Я буду ждать. Если нет… — он осекся, махнул рукой. — Тогда прощай. И постарайся, чтобы тебя не видели рядом со мной.

Он сделал шаг к двери, но обернулся и облокотился руками на стол.

— Знаешь, что самое страшное? — тихо произнес он. — Я до сих пор не знаю, кто меня предал. Может, Сычев. А может, кто-то, о ком я и подумать не мог. И от этого хочется то ли выть, то ли стрелять прямо сейчас, в этот дождь, в эту грязь… — Он не договорил, отпрянул и бросился к двери почти бегом.

Я долил себе кваса и разломил в пальцах баранку. Разговор с Никитой оставил у меня странное послевкусие. Я понятия не имел, насколько реальным был его план. И способен ли он привести его в исполнение. Но зато точно знал, где именно находятся сейчас его бумаги. Черту он еще не переступил. Просто вбил себе в голову, что должен это сделать, чтобы доказать… Проклятье! Я сжал пальцы, и баранка рассыпалась в ладони на мелкие крошки. Бывший однокашник Аркаши только что сообщил мне, что планирует убить человека! Но еще я видел в нем юного дурака, который собирается испортить себе жизнь навсегда. Себе и своей семье. И шансов спасти его у меня чертовски мало… Вот если только…

Я покинул «Квасную» и быстрым шагом направился в сторону пристани. Днем здание «Волжского берега» производило чуть менее роскошное впечатление, но это все еще была лучшая гостиница во всей губернии. Отец Никиты был в городе человеком известным и даже влиятельным. А Никита — его единственный сын и наследник. Ему восемнадцать, официально он еще несовершеннолетний. Вот только не для уголовного, а тем более политического суда. За то, что я собирался сейчас сделать, Никита вряд ли меня когда-то простит.

Я сообщил портье, что мне нужно поговорить с хозяином. Маявшийся от безделья портье проводил меня на второй этаж и указал на дверь с табличкой «Николай Карлович Кочкин». Кабинет помещался на втором этаже, окнами во двор, и был обставлен с давящей тяжеловесной роскошью. Темные дубовые панели, персидский ковер, массивный стол с бронзовым чернильным прибором. Над креслом висел портрет покойной жены хозяина, худощавой дамы с темными глазами, в которых угадывалось сходство с Никитой.

Кочкин-старший стоял у окна, заложив руки за спину. Он был высок, сухопар, с седыми висками и холодными серыми глазами, которые редко меняли выражение. Говорили, что он умеет считать деньги быстрее, чем его конторщики.

— Вы тот самый молодой человек, которого мой сын именует своим другом, — произнес он вместо приветствия. — Я вас помню. Вы приходили к нам в гимназии, на рождественские вечера. Кажется, вы тогда запустили хлопушкой в инспектора.

Я остановился посреди кабинета.

— Это был не я, — сказал я спокойно. — Но я взял вину на себя.

— Значит, вы умеете брать на себя чужую вину, — Кочкин-старший обвел меня взглядом с ног до головы. Его серые глаза смотрели на меня с холодным, оценивающим вниманием. — Это качество, которое я в людях ценю. Или опасаюсь. Зависит от обстоятельств. Итак, зачем вы пришли? Уверен, не затем, чтобы вспоминать гимназические шалости.

Я выдержал его взгляд.

— Я пришел поговорить о вашем сыне.

Кочкин едва заметно поморщился, как человек, услышавший предсказуемую фразу.

— О Никите? — Он отвернулся к окну. — Что ж, говорите. Вероятно, он снова ввязался в какую-нибудь историю? Должен денег? Оскорбил чью-то дочь? Вступил в тайное общество? У него богатый репертуар.

— Хуже, — сказал я. — Ему грозит каторга. Или виселица.

Кочкин-старший не шелохнулся. Только пальцы, сцепленные за спиной, сжались сильнее.

— Если вы пришли просить денег, чтобы выкупить его из очередной беды, то это бесполезно. Я уже дважды платил. В третий раз не стану. Мальчик должен наконец отвечать за свои поступки.

— Речь не о деньгах, — я шагнул ближе. — Речь о деле, которое уже у жандармов. О плане покушения.

Теперь Кочкин-старший обернулся. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах мелькнуло что-то темное.

— Покушение? — произнес он медленно. — Вы понимаете, о чем говорите? Это не кража коврижек с лотка. Это… политическое преступление.

— Именно поэтому я здесь. — я встретил его взгляд прямо. — Ваш сын прячется, ночует где придется. Но главное, он намерен осуществить план. Без бумаг, без сообщников, в одиночку. Он будет ждать меня завтра в полдень, чтобы я помог ему. Я не пойду. Но если его не остановить, он сделает это сам. И тогда уже ничто его не спасет.

Кочкин-старший долго молчал. Затем подошел к столу, тяжело опустился в кресло и сцепил пальцы перед лицом.

— Чего вы хотите от меня? — спросил он тихо. — Чтобы я запер его в подвале? Увез за границу? Сдал властям?

— Я хочу, чтобы вы спасли ему жизнь, — сказал я. — Есть способ. Единственный, который может сработать. Объявить его сумасшедшим.

Кочкин-старший поднял бровь.

— Поместить в лечебницу, — продолжал я. — Если жандармы уже завели дело и объявили розыск, это, возможно, бесполезно. Но если ваши связи позволят, если врачи подтвердят невменяемость… то его не отправят на каторгу. Его будут лечить. А это шанс. Тот самый, единственный.

— Вы предлагаете мне упечь сына в сумасшедший дом? — В голосе Кочкина-старшего впервые прорезалась эмоция. Горькая, почти издевательская усмешка. — И вы называете это спасением?

— Он выглядит безумным, — твердо сказал я. — Любой, кто увидит его сейчас, подтвердит. Он заговаривается, шарахается от теней, говорит о слежке, не спит ночами. Его речи лихорадочны и бессвязны. Если его задержат у пакгауза, он начнет рассказывать о плане, о предательстве, о человеке в гороховом пальто. И жандармы не увидят разницы между бредом и признанием. А если вы сумеете представить его как душевнобольного до того, как они его найдут, у него появится шанс.

Кочкин-старший поднялся. Он был бледен, и в его лице впервые проступило сходство с сыном. Та же острота скул, та же лихорадочная складка у рта.

— Вы требуете от меня чудовищного, молодой человек, — он обошел стол и встал напротив меня, возвышаясь надо мной. — У меня один сын. Один. И вы предлагаете отправить его к сумасшедшим? Запереть за решетку, пусть и больничную? Вы знаете, что делают с такими в наших лечебницах? Вы знаете, как там пахнет, как кричат за стенами?

— А вы знаете, как пахнет каторга? — тихо спросил я. — Или веревка?

Кочкин-старший вздрогнул и отступил на шаг. Впервые за весь разговор он отвел взгляд.

— Я не прошу вас любить меня, — продолжал я. — Я не прошу прощения за то, что пришел с этим. Я знаю, что это жестоко. Но ваш сын идет на гибель. Сегодня, завтра, через неделю, но он сделает то, что задумал. И тогда его не спасут ни ваши деньги, ни связи, ни даже губернатор. Единственное, что может остановить его, это стены лечебницы. И единственный, кто может устроить это так, чтобы не было скандала, вы.

Кочкин-старший молчал. Он стоял, опершись рукой о край стола, и смотрел в пол. Я видел, как тяжело он дышит, как на виске бьется жилка.

— Вы же его не знаете, — произнес он наконец глухо. — Вы думаете, я холодный деспот, который держал мальчика в ежовых рукавицах и требовал только успехов. Возможно, так и есть. Но я его люблю. Люблю с того самого дня, как он родился. Я давал ему все: лучших учителей, лучшие книги, свободу… слишком много свободы, как теперь понимаю. И что из этого вышло? Он возненавидел меня. Возненавидел все, что я построил. Он считает меня лавочником, торговцем, который не способен понять его высоких идей. А теперь вы говорите, что я должен смириться и… сдать его.

Он поднял глаза, и теперь в них было только растерянное отчаяние.

— Скажите честно, — голос Кочкина-старшего сорвался, — у него есть хоть какой-нибудь шанс? Хоть один? Если я не сделаю того, что вы предлагаете?

— Если он реализует план — нет, — я покачал головой. — Если его возьмут с планом в голове, но без бумаг, возможно, сошлют на поселение. Но вы знаете, как умирают на каторге. Ваш сын не выдержит и года.

Кочкин-старший закрыл глаза.

— Уходите, — прошептал он.

— Николай Карлович…

— Уходите, — повторил он сдавленно. — Я услышал вас. Идите.

Я помедлил, затем шагнул к двери, но остановился, положив руку на латунную ручку.

— Завтра в полдень, — сказал я негромко. — Если вы решитесь, пошлите людей к третьему пакгаузу. Он будет там. И он будет ждать, что я приду.

Я отворил дверь.

— Постойте, — раздалось за спиной.

Я обернулся. Кочкин-старший стоял все в той же позе, но теперь смотрел прямо на меня, и в его серых глазах была пугающая решимость. Совсем как у его сына меньше часа назад.

— Вы сегодня пришли и сказали мне то, чего я боялся услышать всю жизнь. Мой сын безумец. И, видимо, это я сделал его таким, — он медленно выпрямился. — Я сделаю то, о чем вы просите. Но Богом клянусь, если вы хоть в чем-то солгали, если это ловушка, если вы используете моего сына… я найду вас. И вам не понадобятся жандармы, чтобы исчезнуть.

Я выдержал его взгляд.

— Я не солгал, — сказал я. — И я не предам.

Кочкин-старший кивнул коротко.

— Тогда идите. И молитесь, чтобы вы были правы.

Я посмотрел на Волгу, уже частично освободившуюся от льда, но серые глыбы упрямо сковывали центр реки. Я поежился, поднял воротник и направился обратно в контору.

— Телегу! Живо! — услышал я знакомый голос и отскочил за черный ствол липы. Только сейчас сообразил, что выбрал дорогу мимо дома на Марьином Спуске. Без особой задней мысли, просто шел, куда ноги повели, а опомнился, когда почти повернул за угол. Но голос Морозова меня остановил. Я выглянул из-за дерева.

Морозов, в этот раз с бородой и пузом и в бобровой шубе, стоял на крыльце, нетерпеливо топая носком сапога. Телега выехала со двора. Морозов взобрался на облучок, поправил цилиндр и бросил короткий взгляд на окна второго этажа, где жила Анна.

Дворник щелкнул поводьями, телега скрылась за поворотом, и улица опустела. Я замер. Морозов с дворником только что уехали. Значит в доме осталась только Анна. И это отличный шанс поговорить с ней и узнать, не подписывала ли она каких-нибудь бумаг и спланировать, как ее вызволить.

Дорогу в дом я теперь знал. Правда, в этот раз

Я сделал вид, что задумчиво прогуливаюсь, подобрал маленкий камешек и, прицелившись, метнул его в окно Анны. Камешек чиркнул по откосу и стукнулся о стекло с тихим, но ясным звуком: тук-тук.

Тишина. Ещё раз. Тук.

Может, спит? Или…

Но нет, через мгновение тяжелая портьера дрогнула. Я увидел, как белая рука осторожно отодвинула край ткани. Затем показалось бледное лицо.

Ее глаза расширились. Сначала радость, затем, мгновенно сменившая ее, паника. Она быстро отпрянула вглубь комнаты. Через секунду створка окна осторожно, со скрипом приоткрылась. Щель была совсем узкой, и в нее долетел её тихий голос:

— Аркадий? С ума сошёл⁈ Уходи немедленно!

Я подошёл ближе:

— Он уехал, Анна, — сказал я, подняв голову. — Дворник с ним. Я видел, как они свернули к пристани. У нас есть время.

— Какое время? — всхлипнула Анна. — Ты губишь и себя, и меня!

Я видел, как судорожно она сжимает пальцами край подоконника, как побелели костяшки.

— Нам надо поговорить, — тихо, но с нажимом сказал я. — А другого шанса может и не представиться. Прежний ход не раскрыли?

— Нет, — выдохнула Анна.

— Тогда жди, я скоро проберусь к тебе, — сказал я.

Пришлось выждать, пока мимо не пройдет неспешной походкой околоточный надзиратель с портфелем под мышкой. Медленно, стараясь не привлекать внимания, я двинулся вдоль дощатого забора. Свернуть у покосившегося флигеля, где на веревках сушилось чужое белье, пройти мимо колодца…

Днем идти было проще, но и опаснее. Тени стали короче, укрытий меньше. Собака за домом Сытиных, та самая, что глухо брехала в прошлый раз, теперь лежала у будки, настороженно подняв морду. Я замер. Пес, принюхавшись, снова уронил голову на лапы. Кажется, не признал чужака.

Сад днем был виден весь, до последней корявой ветки. Голые яблони, серые, в лишайниках. Под ногами жухлая прошлогодняя трава, местами пробитая острыми ростками. Я старательно наступал на плитки дорожки, чтобы не оставлять следов. Приблизился к оранжерее, которая днем производила еще более гнетущее впечатление. Крышку люка под кустом жасмина я нашел скорее по наитию. Взялся за кольцо, с силой потянул. Изнутри пахнуло запахом погреба и склепа. Не задумываясь, я спустил ноги вниз и спрыгнул, притворив люк за собой. Темнота показалась почти уютной. Днем она была не такой абсолютной, глаза быстро привыкли, и я различил контуры кирпичной кладки, уходящие влево, и тот самый поворот, который в прошлый раз чуть не заставил меня проползти на карачках.

Я двинулся быстрее, но все же осторожно. В конце лаза знакомый тусклый свет. Дверь, обитая жестью. Я толкнул ее плечом. Она приоткрылась вполовину, застряв на рассохшихся половицах, но щели хватило, чтобы протиснуться. Чулан под лестницей. Здесь пахло так же — золой, пылью, старым деревом.

С минуту я прислушивался.

В доме мог быть кто-то из приходящих слуг Сергея Аполлоновича. Или, оставшись один, Морозов мог привлечь кого-то из артели Панкратова.

Но в доме было тихо.

Я проскочил на второй этаж, нашел дверь Анны, открыл засов и шагнул внутрь.

— Аркадий! — сестра порывисто меня обняла, потом резко отпрянула. — Мне так страшно… Что случилось⁈

— Анна, я не знаю, сколько у нас времени, так что подумай и быстро ответь мне на один вопрос, — сказал я, глядя ей в глаза. — Ты подписывала какие-нибудь документы, пока была с Морозовым?

Она покачала головой, но вдруг замерла, прикрыла рот рукой, и глаза ее стали испуганными.

Глава 16

Она вздрогнула, как от удара, и опустила глаза. Молчание затянулось. Я взял ее за руку и сжал пальцы.

— Анна, это важно. Очень важно. Не бойся, что я рассержусь. Говори как на духу.

— Да, — выдохнула она наконец. — Подписывала.

— Много раз?

— Несколько. Раза три или четыре.

По спине пробежал холодок нехорошего предчувствия.

— Когда это было?

— Первый раз… месяца три назад, кажется. Потом еще через месяц. И еще пару раз в последние недели.

Он заставил себя дышать ровно.

— Что это были за бумаги? Ты читала их? Что на них было написано?

Анна подняла на него растерянный взгляд.

— Я не читала, Аркадий. То есть… я пыталась, но там было так много слов, мелким почерком, и он торопил. Говорил, что это формальности, что нужно для опеки, для перевода каких-то сумм, для того чтобы меня не беспокоили кредиторы отца… Он всегда умел говорить так, что я чувствовала себя дурой, если начинала задавать вопросы.

Я медленно выпустил ее руку. В висках стучало.

— Анна, постарайся вспомнить. Эти бумаги были на плотной бумаге? С гербом? Может быть, с цветной печатью в углу?

Она наморщила лоб, силясь вспомнить.

— Да… бумага была плотная, сероватая. И внизу, кажется, стояла круглая печать, но я не разглядела. И еще там были напечатаны какие-то крупные буквы сверху… но я не помню какие.

— А слова «вексель» ты не заметила? Или «обязуюсь уплатить»?

Анна вздрогнула, и в ее глазах мелькнуло узнавание.

— Кажется, да… «Обязуюсь уплатить» — это точно было. Я помню, потому что мне стало не по себе, и я спросила его, зачем я должна обещать кому-то платить, если у меня ничего нет. А он засмеялся и сказал, что это просто оборот речи, что так пишут во всех деловых бумагах, и что мне не о чем беспокоиться.

Я закрыл глаза. Векселя. Не один, а несколько. Подписанные ею, скорее всего, на крупные суммы. И Морозов собирается учесть их в банке, получить наличные под залог ее подписи, а потом исчезнуть, оставив ее должницей перед законом.

— Аркадий, что это значит? — голос Анны дрожал. — Это очень плохо?

— Это значит, Анна, что ты подписала долговые обязательства, — ответил я. — Векселя. По закону ты теперь обязана выплатить суммы, которые в них указаны. А если не выплатишь, тебя могут посадить в долговую тюрьму. И хуже того: если Морозов пустит эти векселя в оборот через подставных лиц, а потом обналичит деньги, ты будешь выглядеть как его сообщница в афере с железной дорогой.

Анна побледнела.

— Господи… я не знала… я думала, что это просто бумаги…

— Ты не знала, — жестко сказал я. — И мы это докажем. Но сначала нам нужно понять, сколько именно векселей, на какие суммы и кому они переданы.

Я встал и прошелся по комнате, лихорадочно соображая.

— Ты помнишь, подписывала ли ты их на чистых листах? Или текст уже был напечатан?

— Текст был… кажется, напечатан.

— А свидетели? Кто-нибудь присутствовал при этом?

— Один раз был Сычев. Он приносил бумаги. В другой раз — нет, только мы вдвоем.

Я остановился у окна, глядя на ярко освещенную улицу.

— Сколько раз, Анна? Вспомни точно. Это жизненно важно.

Она задумалась, загибая пальцы.

— Первый раз — под Рождество, он сказал, что я должна подписать согласие на временное проживание в его доме. Второй — в феврале, перед какой-то поездкой. Третий — в июле, когда он вернулся из Петербурга злой и сказал, что нужно переоформить какие-то бумаги. И еще один… в марте, когда мы только сюда приехали, но я уже не была уверена, что это вексель, а не что-то другое. Может быть, доверенность.

— Доверенность? На что?

— На право распоряжаться моим имуществом, кажется. Он сказал, что иначе не сможет защитить мои интересы перед банком.

Я тихо выругался сквозь зубы.

— Итого как минимум четыре векселя и одна доверенность. Это хуже, чем я думал.

Я повернулся к сестре и взял ее за плечи, заставляя смотреть мне в глаза.

— Анна, слушай меня внимательно. Морозов — не промышленник. Он аферист, который собирается выманить деньги у инвесторов, обещая построить железнодорожную ветку через наши земли. Он использовал тебя как пешку. Эти векселя, скорее всего его способ обналичить украденные средства. Ты станешь козлом отпущения, если мы не остановим его.

— Хотел бы я прямо сейчас забрать тебя отсюда и спрятать в доме Веретенникова, — вздохнул я. — Но увы…

— Веретенникова? — всхлипывая, переспросила Анна. — Смешного доброго старика? Предводителя уездного дворянства?

— Там я был бы за тебя спокоен, — грустно улыбнулся я. — Жаль, что придется отложить этот план. Если забрать тебя отсюда прямо сейчас, то Морозов поймет, что этот дом больше не является для него надежным убежищем, и тогда добраться до этих бумаг у нас вряд ли получится. Тебе придется остаться здесь и делать вид, что ничего не произошло. А я найду способ выкрасть или уничтожить эти бумаги до того, как он успеет их предъявить. Или мы докажем, что ты подписывала их под давлением и введенная в заблуждение. Но для этого мне нужны детали: имена свидетелей, места, где это происходило, любые мелочи. Он остался один. Прояви сердечность. Сделай вид, что ты на его стороне.

— И что-то у него вызнать про эти бумаги? — спросила Анна.

— Не перестарайся, — я покачал головой. — Просто веди себя естественно, чтобы он не совершил никаких лишних движений раньше времени.

Я вытер ее слезы платком. За окном раздался скрип телеги. Анна тихо охнула и бросилась к окну.

— Они возвращаются! — упавшим голосом пробормотала она.

— Мне пора, — я выскользнул за дверь, тихо закрыл задвижку и спустился по лестнице, уже слыша как внещняя дверь открылась, и в прихожей звучит зычный голос Морозова, указывающий что-то заносить. Половицы заскрипели под тяжелыми шагами как раз в тот момент, когда я прикрыл дверь в чулане, оказавшись в душной темноте подземного хода.

Инстинктивно мне хотелось поскорее добраться до люка и выбраться наружу. Но я притормозил рефлексы и остановился под самой крышкой. Сейчас, при свете дня, сад весь как на ладони. И достаточно будет беглого взгляда, чтобы обнаружить меня, выбирающимся из люка. Даже если я успею убежать, и меня не поймают, ход будет рассекречен. И что тогда предпримет Морозов, даже предсказать сложно. Так что придется дождаться темноты, прежде чем выбираться.

Я присел на угол кирпичной кладки. Что ж, на некоторое время это подземелье объявляется моим рабочим кабинетом. Раз уж мне не нужно никуда бежать, значит надо использовать это время для работы головой.

Итак, сейчас у меня имеется три разрозненных дела Сычева, Никифоровой и лже-Морозова. Последеее пока что крепко связано с Анной. Мне нужно объединить дела в единое целое, чтобы на суде этот процесс рассматривался по статье 924 уложения о наказаниях. А именно — за составление шайки для учинения нескольких преступлений. В мою пользу сейчас работает то, что оба дела — Сычева и Никифоровой — ведет один и тот же следователь, Герман Петрович. Морозов пока что остается на свободе… И это, пожалуй что, хорошо. До тех пор, пока я не придумаю, как можно вызволить векселя и доверенность, подписанные Анной. Даже не имеющие юридической силы, эти бумаги могут очень навредить моей сестре и выставить ее сообщницей.

Что ж… Идти мне следует не от личностей, а от вещей, бумаг и свидетелей. И связать дела Сычева и Никифоровой как две мошеннических схемы, связанные одной аферой. Прежде всего, нужно дать суду понимание, что эти двое были очень близко знакомы. Для этого нужны будут свидетели, которые видели их вместе.

Никиту и Жюля, как самых очевидных, можно сразу не рассматривать как надежных. Нужны отвлеченные лица. Я сам знаю как минимум два места, где Сычева и Никифорову видели вместе. Это «Волжский Парадиз». Его хозяин, грек Ксанф, на моих глазах общался с ними двумя дважды.

И второе — «Волжский берег», где они снимали два номера. Но портье и швейцар могли видеть их вместе.

И чтобы получить свидетельские показания, мне нужно поговорить с Германом Петровичем и заполучить у него фотографии этих двоих…

Снаружи раздались шаги. Кто-то, не скрываясь, шел по саду, судя по походке — дворник. Я услышал скрип двери в сарай, потом какой-то шум, потом дверь сарая захлопнулась, и шаги удалились.

Теперь бумаги… Здесь и проще, и сложнее. Выгодополучаетем по полису Карманова был обозначен Мазурин. Также Мазурин есть в расписке Кузнецова, которую тот получил в игорной комнате клуба приказчиков. И есть попугай Прока, который связывает Сычева с распиской, долгом и этим самым клубом. Проследить путь Проки можно через портного Миллера.

И тогда одна фамилия свяжет оба этих дела в одно, и их отправят на дознание. А Мазурина объявят в розыск. Чтобы запустить эту цепочку улик, мне нужно добиться от Кузнецова, чтобы он заговорил. Либо придется найти другого должника с такой же распиской. Их должно быть немало.

Таким образом, план моих дальнейших действий выглядит так:

Во-первых, нанести визит Герману Петровичу. Узнать, как у него обстоят дела, касаемо Сычева и Никифоровой и запросить фотокарточки.

Во-вторых, зайти в «Волжский Парадиз» и поговорить с Ксанфом.

В-третьих, зайти в гостиницу «Волжский берег» и отыскать сотрудников, которые работали там в тот вечер, когда мы с Никитой туда пробирались и подслушали переговоры с чиновником.

Постепенно свет, пробивавшийся сквозь щели, померк. На Заволжск опустился вечер. Я подобрался, прислушался. Ни шагов, ни постороннего

Так что, не дойдя до дома, я свернул на Ильинку.

Я поднялся на второй этаж знакомого дома и потянул за ручку звонка у квартиры Александра Сергеевича. За дверью послышались торопливые шаги, легкая возня, и на пороге возникла Анюта.

Я увидел ее впервые и сразу понял, отчего Глафира Никитична так за неё болела. Девушка была худенькая, со строгим, почти иконописным лицом, на котором выделялись большие серые глаза и тонко очерченные, чуть прикушенные губы. Одета она была просто, но опрятно: тёмное платье, белый передник. В руке она держала полотенце, будто ее и вправду оторвали от какого-то хозяйственного дела.

— Здравствуйте, — проговорила она, чуть запинаясь. — Вы, верно, Аркадий Ильич?.. Прошу вас, проходите. Александр Сергеевич вас ждет.

Я шагнул в прихожую. Здесь все осталось по-прежнему. Та же вешалка, те же калоши у двери, та же ромашковая, едва уловимая сухость воздуха. Но появилось и новое. Из кухни пахло свежезаваренным чаем, печеным луком и чем-то сладким, сдобным. В комнате горела лампа под зелёным абажуром.

Александр Сергеевич сидел на диване, закутанный в плед. Не лежал, а именно сидел — прямой, с аккуратной повязкой на голове, сменившей прежние бинты. При виде меня лицо его оживилось, и он сделал движение подняться, но тут же поморщился.

— Сидите, ради бога, сидите, — я поспешно подошел и осторожно пожал его протянутую руку. — Вы, я вижу, уже воюете с болезнью по всем правилам.

— Болезнь сдает позиции, — он усмехнулся и показал на стул напротив. — Доктор аж головой качал. Рана затягивается много скорее, чем он предполагал. Говорит, теперь все дело в покое и регулярных перевязках. А покой у меня, как видите, под надежным командованием.

Анюта, прошедшая за мной, смутилась и принялась поправлять скатерть, хотя та лежала безупречно.

— Полно вам, Александр Сергеич, — тихо проговорила она. — Вы лучше чаю гостю налейте.

— Непременно, — он кивнул. — Анюта, будь добра, организуй нам вазочку того постного варенья из черноплодной рябины, что ты принесла от Глафиры Никитичны. Оно, скажу тебе по секрету, лучше всяких капель.

Девушка улыбнулась краешком губ и выскользнула на кухню. Я проводил ее взглядом и повернулся к Александру Сергеевичу.

— Я не помешал? Вечер, наверное, у вас по расписанию — настой, покой, сон…

— Покой и сон от меня не уйдут, — он отмахнулся. — А вот разговор с живым человеком — лучшее лекарство. Особенно когда есть что обсудить. Вы, говорят, тут таких дел наворотили, что у нас вся улица только о вас и судачит.

Он подался вперёд, и в его глазах блеснул тот самый живой, цепкий интерес, с каким он, бывало, слушал в конторе самых запутанных клиентов.

— Ну-с, рассказывайте. Про дворника Кузьмича, про его «расписку», про то, как вы его на каторгу сослали в воспитательных целях. Глафира Никитична заходила намедни, но она так размахивала руками, что я половину пропустил от смеха.

Я рассмеялся и начал рассказывать. Сначала вполголоса, потом все увлеченнее. О том, как мы с учителем Семёновым разыграли перед Кузьмичем сцену в стиле прокуратуры, как тот бросил топор и ввалился с покаянным видом, как хозяйка едва не задохнулась от сдерживаемого смеха. Александр Сергеевич слушал, не перебивая, только иногда вставлял: «А ловко!», «Ну-ну!», «Ох, шельмец!». Анюта неслышно вошла с чайным подносом, поставила на стол, но сама села на краешек стула и тоже слушала, не сводя с меня огромных, блестящих в полумраке глаз.

— А как вы ему про Сибирь-то живописали — неужели не перепугались сами? — спросил Александр Сергеевич, когда я дошел до самого драматичного места.

— Признаться, поначалу было не по себе, — я усмехнулся. — Но когда я представил, как этот детина вымогает у вдовы рубли, а у сироты — поклоны, весь страх как рукой сняло.

Анюта вдруг тихо, но очень твёрдо произнесла:

— Вы, Аркадий Ильич, за меня заступились, как за родную. Я вас уж и не знаю как благодарить. В церкви за вас молилась. И у Иверской свечку поставила.

Она замолчала, опустив глаза, и её щёки порозовели. Александр Сергеевич мягко кашлянул, пряча улыбку.

— Свечка — это хорошо, — сказал он. — Но вы, Анюта, ему еще варенья положите. Он, поди, с утра по городу носится, как заяц, ни сесть, ни поесть.

Я поблагодарил, и на некоторое время в комнате воцарилась тишина, легкая, какая бывает только за вечерним чаем, когда люди уже не боятся молчать. Лампа тихо шипела, в печи догорали угли, за окном, в синих сумерках, проступали огни уличных фонарей. Я взял чашку, вдохнул запах чая с душицей, отпил. Анюта положила мне на блюдце горку тёмного варенья, и я, не удержавшись, съел ложку прямо так, без хлеба. По-домашнему, как бывало в детстве.

— А все-таки, — произнес Александр Сергеевич, откидываясь на подушки, — вы, Аркадий Ильич, растете. Из простого письмоводителя прямо-таки в присяжные поверенные на выезде.

— Слишком быстро бегаю для солидного юриста, — усмехнулся я.

— В нашем деле, друг мой, главное — не усидеть, — он вдруг серьезно посмотрел на меня. — Ох, как мне уже не терпится делом заняться! Раз уж я теперь здесь, может занесешь мне бумаги по делу Анны Захаровны?

Я переглянулся с Анютой. Она чуть качнула головой, но я и без этого понял, что рано.

— Александр Сергеевич, — я поставил чашку, — дело никуда не убежит, вы им обязательно займетесь. Но именно через недельку-другую, не раньше.

Он вздохнул, с шутливой досадой коснулся своей забинтованной головы.

— Умеете вы, молодой человек, обращаться с пожилыми юристами. Приходите и вместо сочувствия говорите: сидите, мол, досиживайте. Ну-ну.

Анюта поднялась, подошла к нему и ловко поправила плед.

— Вот и я вам то же говорю, Александр Сергеевич. А вы все спорите. Оттого и доктор сердится.

— Николай Степанович — деспот, — проворчал он, но видно было, что ворчит он любя. — А ты ему потакаешь.

— До окна — можно, — милостиво согласилась Анюта, и в ее голосе послышалась строгая забота, с какой молоденькие сиделки говорят с капризными пациентами. — Только чтобы кресло рядом стояло, и в теплом пледе.

Я смотрел на них, и на душе у меня было удивительно тепло. В этой квартире, где еще недавно жило застарелое одиночество вдовца, теперь было уютно и по-домашнему. Фикус, который я недавно поливал, стоял посвежевший, с блестящими листьями. На подоконнике появился новый росток герани в горшочке.

Я засиделся до тех пор, пока Александр Сергеевич не начал клевать носом. Тогда я поднялся, поблагодарил за чай и, попрощавшись, вышел на улицу и направился домой.

Утро только еще занималось, когда в дверь флигеля робко постучали. Стук был тихий, неровный, будто человек сомневался, стоит ли тревожить. Но я как раз оделся и раздумывал, приготовила Анфиса уже завтрак, или еще нет.

Я открыл дверь. На пороге, кутаясь в серый шерстяной платок, стояла невысокая женщина лет сорока, с бледным, усталым лицом и темными кругами под глазами. В руках она сжимала узелок с чем-то съестным. А за спиной ее с бдительным видом маячил Игнат.

— Простите ради Христа, барин… Аркадий Ильич, — заговорила она тихо и быстро, кланяясь. — Я мать гришкина, Прасковья Егоровна. Гришутка говорил, вы велели к полудню в контору прийти. А я уж подумала, к полудню мне на поденку, никак не отпроситься. Вот и решилась спозаранку, пока хозяйка не хватилась. Уж не прогневайтесь.

— Полно, — я посторонился, пропуская ее внутрь. Кивнул Игнату, что, мол, все нормально. — Никакого греха в том нет. Проходите, присядьте. Утро, конечно, раннее, но для дела самое время.

Прасковья Егоровна вошла, стараясь ступать неслышно, и присела на самый краешек стула, пряча узелок под ноги. В свете свечи лицо ее казалось еще более измученным, но глаза живые и умные.

— Вы расскажите мне все по порядку, — попросил я, усаживаясь напротив и берясь за перо. — И не бойтесь, что говорите не так. Тут все важно: имена, года, кто что видел и кто что слышал.

Прасковья Егоровна вздохнула, поправила платок и начала — сначала сбивчиво, потом всё увереннее:

— Дом-то наш еще свекор мой покойный, Аким Прохорыч, строил. Своими руками, почитай, и ставил. Он у нас из государственных крестьян был, потом в мещане выписался. Дом тот в слободе, у Пятницкого спуска, о двух оконцах да с огородом. Свекор-то, упокой Господи, помер давно, еще до того, как я за Павла, сына его, вышла. А Павел мой… — голос ее дрогнул, — третий год как пропал. Ушел с артелью на барже до Астрахани, и с концом. Ни весточки, ни слуху.

Я записывал, изредка поднимая глаза.

— А Лукерья когда объявилась?

— По осени, аккурат как дожди пошли, — она поджала губы. — Явилась, как снег на голову. Она Павлу-то сестра двоюродная, дочь дяди Ермила. Только она уже давно в городе не живет, все больше по уезду мыкалась, а то и в губернию уезжала. И вот явилась. И говорит, будто Павел ей перед смертью дом отдал. А откуда про смерть-то узнала, не сказывает. Мол, люди сказали, что Павла нет, а раз он ей дом завещал, так, значит, съезжайте.

— А завещание? — я поднял бровь. — Она его показывала?

— Да какое там! — Прасковья Егоровна всплеснула руками. — Никакой бумаги у нее нет. Она все на словах. Говорит, Павел при свидетелях ей дом обещал. А свидетели то ли умерли, то ли уехали. И все у нее «люди добрые видели, люди сказывали». А сама уже у писаря выправила какую-то подорожную, что она, мол, наследница.

— Так, — я отложил перо и потер переносицу. — А вот скажите, Прасковья Егоровна, кто за дом городской налог платил? Есть ли квитанции?

Женщина оживилась.

— Так я и платила, барин! Как Павел пропал, так я каждый год в управу и ношу. У меня и квитанции в сундуке лежат. Я их берегу пуще глаза. Там, правда, неграмотная я, но мне сосед, дьякон от Пятницкой церкви, помогал читать. В бумагах тех написано: «с вдовы мещанской Прасковьи Егоровны Коноваловой за домовладение»…

— Вот как! — я подался вперёд. — Значит, в городских книгах вы значитесь как владелица?

— Выходит, так, — она неуверенно кивнула. — Только я в этих бумагах не сильна. Мне дьякон-то и говорит: «Ты, Прасковья, не бойся, это тебе за дом квитанция, значит, ты и есть хозяйка».

Я встал, прошелся к окну, за которым небо начинало сереть. Потом обернулся:

— Вот это, Прасковья Егоровна, и есть ваша главная защита. Если вы платили налог, да еще и в документах городской управы указаны как владелица домовладения, то Лукерье придется не просто болтать, а доказывать, что дом не ваш. А доказать это при живых платежных бумагах и без завещания почти невозможно.

— Правда? — в глазах Прасковьи Егоровны вспыхнула надежда. — Так что же мне делать-то?

Я вернулся к столу, подвинул к себе чистый лист и, обмакнув перо, начал писать.

— Я сейчас составлю прошение в городскую управу, — сказал я. — Суть такова: вы, вдова мещанская Прасковья Егоровна Коновалова, просите оградить ваше владение от неправомерных притязаний гражданки Лукерьи… как ее по батюшке?

— Да какая она гражданка, — фыркнула женщина. — Лукерья Ермиловна Томилина.

— Пусть будет Лукерья Ермиловна Томилина, — я продолжал писать. — Вы укажете, что дом принадлежал вашему свекру, затем перешел к вашему супругу, а после его безвестного отсутствия вы продолжаете платить подати и открыто владеть домом. А гражданка Томилина никаких прав на дом не предъявляла и документов не имеет.

Прасковья Егоровна слушала, затаив дыхание, и мелко крестилась.

— А еще вот что, — я поднял палец. — Если она снова явится и начнет вам угрожать, не вступайте с ней в перебранку. Скажите: «Поговорим через управу. Я бумагу подала». И все. А если полезет буянить — сразу к приставу. Поняли?

— Поняла, барин, — выдохнула она. — А сколько я вам должна? У меня, правда, с собой только…

— Уберите, — я мягко, но твердо остановил ее руку, потянувшуюся к узелку. — Ничего не надо. Считайте это благодарностью за то, что вы воспитали такого смышленого сына. Мы с ним в расчете. А бумагу эту я передам сегодня же писцу, чтобы заверил копию. И прошение в управе от вашего имени пусть зарегистрируют. Вот только расписаться вам надо. Крестик поставить. Сумеете?

— Крестик-то сумею, — она слабо улыбнулась. — Слава Богу, с малолетства приучена, где крест, там и я.

Я пододвинул ей лист и указал место.

— Вот и ладно, — Аркадий присыпал чернила песком. — Теперь идите с Богом. И помните: никому, кроме как суду и управе, Лукерья теперь не страшна. А на словах — пусть хоть соловьём поёт.

Прасковья Егоровна поднялась, поклонилась и вдруг, неожиданно для себя самой, всхлипнула.

— Спасибо вам, барин. Век за вас молиться буду. И Гришутка пусть служит верно.

— Хорошо, — Аркадий чуть смутился. — Идите, Прасковья Егоровна. День начинается.

Когда дверь за ней закрылась, он ещё с минуту стоял у окна, глядя, как по размокшей тропинке, торопясь к слободе, удаляется ее худенькая фигурка.

И мысль о завтраке, которая меня занимала до ее прихода, как-то сама собой отошла на задний план. Потом поем. Перехвачу сейчас пару пирожков, которые со вчерашнего ужина припас, а сейчас побегу к Митяю. Глядишь, и успею переговорить с Германом Петровичем до начала рабочего дня, и не придется изобретать поводы, чтобы контору покинуть…

Я торопливо натянул сапоги и припустил к дому исправника. В городе сегодня было как-то слишком оживленно. А рядом с полицейским участком было серым-серо от шинелей городовых. Я замедлил шаг и свернул туда, чтобы узнать, что это у них за мероприятие ни свет, ни заря… В нашем небольшом Заволжске все важные дела так или иначе бывают связаны между собой, так что нужно держать руку на пульсе.

От автора:

Адвокат-решала вернулся в свои 20 лет с багажом опыта из будущего — и теперь ломает дикие 90-е через колено! Жестко, смешно, дерзко!

https://author.today/reader/622289/5947552

Глава 17

В общем-то, ничего сверхъестественного в утреннем сборе городовых не было. Вроде даже их каждый день собирали на перекличку, и исправник проверял опрятность и трезвость личного состава. Просто я раньше так рано близ полицейского участка не бывал, так что мероприятия не видел.

Городовые строились в неровную шеренгу. Вид у них был сонный, шинели — кто во что горазд, у одного ус топорщился в сторону, у другого шашка висела криво, как селедка на веревке. Пахло махоркой, дегтем и казенной бумагой.

Я оказался вовсе не единственным зрителем. Вокруг толпился и еще кое-какой народец. Не то чтобы праздная публика, а так, свои. Будочники, проснувшиеся мастеровые, торговки, пришедшие с Верхнего базара, дворники с бляхами. Я облокотился о фонарный столб.

Вдруг из дверей вышел он, сам Афанасий Никитич, уездный исправник. Толпа притихла, городовые подобрались, заскрипели ремнями. Исправник был грузен, борода лопатой, фуражка сидела низко, над самыми бровями, что придавало ему вид сердитого филина. Он остановился, обвел строй тяжелым взглядом и заговорил.

— Здорово, орлы! — гаркнул он.

— Здравия желаем, вашсокбродь! — нестройно, вразнобой, но усердно ответили городовые.

— Слушайте сюда, — продолжал исправник, закладывая руки за спину и покачиваясь с носка на пятку. — Первое. Ледоход на носу. Нынче он припозднился, но от того не легче. Помните, что в прошлом годе было? Лед пошел ночью, зеваки на берег полезли, мостки снесло, пьяный купец Семибратов в прорубь угодил, еле вытащили. А главное, баржу с рогожей оторвало! Так вот! Бдительность усилить! Чтобы по берегу — ни-ни! Баб с корзинами не пускать, мастеровых с ребятишками гонять, пьяных вязать и в часть! Река — это вам не балаган!

Из толпы послышался тихий, но внятный шепоток:

— Ишь, развоевался… В позапрошлом годе самого-то его с горки на салазках снесли, а он теперь — «бдительность»…

Кто-то прыснул. Исправник резко обернулся, но не понял, кто именно, и только сердито крякнул.

— Второе! — он повысил голос, чтобы перекрыть смешки. — С первым же пароходом сверху, из столицы, прибывает к нам важный чиновник. Особых примет не разглашаю, но скажу прямо, лицо значительное. Жандармы лютуют. Нынче, после всех этих историй, — он многозначительно понизил голос, — сами понимаете… Не хватало нам в Заволжске покушения или прокламации какой!

При слове «покушение» толпа оживилась. Сзади меня мужик с коромыслом, от которого пахло кислой капустой, тихо спросил у соседа:

— Это что ж, опять кого-то взорвали?

— Да нет, — отвечал ему басом дворник, — губернатор, слыхать, только вчера за обедом в супе муху нашел. Теперь по всем уездам ищут злоумышленника.

— Муху? — удивился мужик. — Ну и дела…

— Поэтому, — гремел исправник, — жандармам не мешать! Куда пошлют, туда идти! Что скажут, то и делать! Увидите кого подозрительного — немедля в участок. И чтобы мне тихо было! Как в церкви! А не как в прошлый раз, когда на пристани из-за драки двух крючников чуть самого казначея в воду не столкнули!

Вдруг из строя городовых, с правого фланга, где стоял совсем молоденький, белобрысый, с оттопыренными ушами, раздался нерешительный голос:

— Вашсокбродь, а как же с ледоходом-то? Ежели пароход не пройдет? Лед-то, он, вон, стоит…

Исправник побагровел.

— Ты, Сидоров, совсем белены объелся⁈ Какой пароход при ледоходе? К тому времени лед унесет! Вчера с водокачки докладывали — затор ниже города, но вода прибывает по три вершка в сутки. Значит, к приходу парохода река будет чистая! А ежели нет — погоним тебя самого лед ломом колоть! Вместо ледокола!

Городовые засмеялись, но как-то подобострастно и недружно. Толпа загудела. Афанасий Никитич счел это признаком бодрости духа и подбоченился.

— Все, разойтись! Занимайтесь службой! И помните, у меня на все про все один ответ — высидка! А теперь марш по местам!

Городовые засуетились, закивали, начали расходиться — кто к базару, кто к переправе, кто в обход по переулкам. «Значит до ледохода и прибытия „его высокопревосходительства“ остались считанные дни», — подумал я.

— Ты что в такую рань здесь делаешь? — раздался за спиной голос Митяя. Я обернулся. Вид у приятеля был заспанный и помятый, будто он прилег на полчасика покемарить в чем был, и его только что подняли.

— Вообще к тебе шел, — честно ответил я. — А если точнее, то к твоему начальнику.

— К Герману Петровичу? — криво усмехнулся Митяй. — Не советую. Он со вчерашнего дня не в духе.

— Что так? — удивился я. — Две успешные операции почти разом, и не в духе?

— Так-то оно так… — протянул Митяй. — Только с Никифоровой этой одна сплошная головная боль выходит.

— Ну-ну, продолжай! — напрягся я. — Я же как раз поэтому зайти к нему и хочу. Что там за проблема?

— Да Емельянов твой… — Митяй сплюнул сквозь зубы. — Все так умудрился вывернуть, словно это Герман Петрович напортачил с задержанием. И дал настоящему преступнику улизнуть, а всех собак на Никифорову свесить, овечку невинную, которая ни сном, ни духом… И ходатайство подал, чтобы дело ее в

— И что в суде? Удовлетворили ходатайство? — спросил я.

— То-то и оно, что да, — Митяй скривился. — И выволочку Герману Петровичу устроили за провокацию и профанацию. Мол, да тебя все на смех поднимут, герой нашелся, бабу изловил…

— Сильно, — я покачал головой. — Но суда же еще не было?

— Неа, — мотнул головой Митяй. — Наш мировой судья в Симбирск уехал по личному делу, так что все рассмотрения через три дня только начнутся. Так Емельянов пытался Никифорову из камеры вызволить, чтобы она, дескать, дома суда дожидалась. Мол, она законопослушная мещанка, никуда не сбежит.

— А Герман Петрович? — прищурился я.

— Ну, он уперся, конечно, — хмыкнул Митяй. — Там таки клочья летели, прямо ух! Емельянов слюной брызгал и ядовитые комментарии свои отпускал, мол, лучше бы настоящих преступников так охраняли…

— Значит, она все еще в камере? — уточнил я.

— Да, — кивнул Митяй. — Только толку с того? Герману Петровичу настрого запретили ее допрашивать. И следствие вести тоже. Мол, по правилам ускоренного рассмотрения, никакого судебного дознания быть не должно. А что мировой судья в Симбирск уехал, так это ничего не меняет. Порешили, что пусть будет и нашим, и вашим. Никифорова останется в камере, но Герман Петрович чтобы носа к ней не совал и расследованием не занимался. Эх, чую я, без взяток там не обошлось…

— Герману Петровичу следствие запретили, но нам-то с тобой нет, — усмехнулся я.

— А что мы успеем за пару-то дней? — вздохнул Митяй. — Нас с тобой и на порог-то никуда не пустят.

— Что-то ты приуныл, Митяй, — я похлопал приятеля по плечу. — Не спал что ли ночь? Очень даже многое мы с тобой можем. Например, добыть свидетельские показания, что Сычев и Никифорова работали в паре. Ты мне вот что скажи. Фотокарточки Сычева и Никифоровой делали?

— Делали, — кивнул Митяй.

— А можно их как-то заполучить? — спросил я.

— Ты шутишь? — Митяй хохотнул и хлопнул себя по лбу. — Если ты про это хотя бы заикнешься, Герман Петрович тебя с лестницы спустит! Чтобы он что-то из дела на сторону отдал…

— Тогда зайдем с другой стороны, — сказал я. — Фотограф у вас штатный или Герман Петрович пользовался услугами стороннего специалиста?

— Ты, ей-богу, с крыльца что ли утром упал? — фыркнул Митяй. — Не выспался я, а ересь всякую ты несешь. Фотограф у нас на весь Заволжск один единственный.

В памяти всплыла вывеска «Художественная фотография Г. Б. Штернъ» и нарисованный серебряной краской дагерротипный аппарат на треножнике.

— Штерн? — спросил я, хлопнув себя по лбу.

— Ага, он, — кивнул Митяй. — Слушай, я вообще выскочил на несколько минут, меня Герман Петрович за молоком отправил…

— Думаю, ничего страшного, если ты чуток задержишься, — я подмигнул. — Тем более, что мы с тобой собираемся работать в интересах следствия.

— Наорет, — обреченно сказал Митяй.

— Сначала наорет, потом похвалит, — усмехнулся я. — А молока на обратной дороге купишь.

— А я-то тебе зачем? — хмыкнул Митяй. — Дорогу до Штерна ты и сам найдешь. Только он в этот час, должно быть, спит еще… С лестницы нас спустит, и вся недолга.

— Митяй, пошевели мозгами, — подмигнул я. — Мне нужно убедить его сделать отпечатки фотографий из уголовного дела. А я для него кто? Какой-то неизвестный малолетка. А вот тебя он знает, как помощника следователя. Скажем, что срочно понадобились еще отпечатки. Рыкнешь для острастки, что, мол, если Герман Петрович сам придет, ему же хуже.

— А деньги? — возразил Митяй, но уже без прежнего пыла. — Так-то наше управление Штерну довольно щедро платит…

— Деньги с меня, — быстро сказал я. — Слушай, мы бы уже сбегали, пока спорим тут. Погнали уже, одна нога здесь, другая там. Сам же говоришь, времени у нас до возвращения мирового судьи. Если он сегодня вернется, то Никифорову нашу отпустит на четыре стороны и еще и в обе щеки расцелует.

— Ладно, убедил, — кивнул Митяй.

Фотоателье господина Штерна помещалось на углу Малой Посадской, в двухэтажном доме купца Гикина. Первый этаж занимала аптека провизора Кноблоха, второй — сам фотограф. Час был ранний, и ставни на окнах обывательских домов только начинали открываться. Заспанный дворник лениво скреб мостовую, и звук его метлы эхом отдавался в тишине.

Мы поднялись по узкой деревянной лестнице с выщербленными ступенями. Пахло кислой капустой, кошками и еще чем-то химическим, отдающим эфиром и аммиаком — верный знак, что мастерская рядом.

Я постучал трижды, уверенно, как будто в руках у нас был ордер на обыск. Тишина. Постучал еще. За дверью послышалось ворчание, шарканье, что-то упало и разбилось, раздалось немецкое ругательство, затем другое, уже русское, совсем непечатное. Наконец дверь приоткрылась на ширину цепочки, и в щель выглянуло заспанное лицо с всклокоченной рыжеватой бородой и пенсне, косо сидящим на носу.

— Не работаем! — прохрипел господин Штерн и попытался закрыть дверь.

Митяй ловко вставил ногу в щель.

— Григорий Богданович, дело государственной важности. Извольте впустить.

— Какое еще дело в восемь утра? Я спал! Я имею право спать! У меня творческая натура, мне нужен покой!

— Впустите, — повторил Митяй тоном, каким его дядя-исправник только что распекал городовых. — Или разговор будет в участке.

Цепочка нехотя звякнула, дверь распахнулась. На пороге в неописуемом халате — бывшем стеганом одеяле с прорезями для рук — стоял Григорий Богданович Штерн, единственный фотограф нашего города, человек лет пятидесяти, с лицом, выражавшим одновременно негодование и любопытство. Рыжеватые волосы торчали в разные стороны, ноги были обуты в разные шлепанцы, один кожаный, другой войлочный.

— Проходите, раз уж разбудили, — буркнул он, отступая. — Только ноги вытирайте. У меня проявитель стоит, свет не люблю. Слишком много света для эмульсии…

Комната была погружена в полумрак, но глаза быстро привыкли. Окна занавешены темной тканью, но один угол занавески отогнут, и через него в помещение лился широкий столб утреннего света. В этом луче стоял высокий деревянный треножник с фотокамерой — монументальным аппаратом красного дерева с латунными креплениями и кожаным мехом, сложенным гармошкой.

Вдоль стен тянулись полки, уставленные бутылями с химикатами, некоторые с наклейками на немецком и русском. Медный кювет для проявления, серебряный шар-отражатель, подвешенный на штанге. От душного и чуть сладковатого запаха слегка кружилась голова.

На дальней стене висели образцы работ фотографа: дамы в кринолинах, купцы с окладистыми бородами, дети в матросских костюмчиках, какой-то господин при эполетах. В углу стояла ширма с нарисованным пейзажем — аляповатые Альпы, озеро и лебеди, расписанные от руки, судя по дрожащей линии, самим хозяином. Тут же были декорации: колонна из папье-маше, кресло с резной спинкой, куда усаживали позирующих, бархатная портьера, лавровое дерево в кадке.

Сам господин Штерн

— Итак, господа, — произнес он, почесывая под бородой. — Что за дело, ради которого порядочному художнику не дают спать? И почему мой шлепанец левый, а не правый? Это вы его надели?

— Это вы сами, Григорий Богданович, — вежливо заметил я.

— Значит, я еще сплю и вижу вас во сне. Очень реалистичный кошмар. Сейчас ущипну себя и проснусь.

Он демонстративно ущипнул себя за руку, поморщился и вздохнул.

— У нас к вам, Григорий Богданович, дело деликатного свойства, — начал я, выждав паузу, пока поток его жалоб не иссяк. — И мы готовы щедро его оплатить.

— Щедро? — Он приподнял бровь. — Это слово я люблю. Но продолжайте. В моей практике «деликатное свойство» обычно означает, что кто-то хочет снять даму без одежды. Или господина без одежды, что хуже. В этом городе все какие-то извращенные.

— Не в этом дело, — возразил я, делая над собой усилие, чтобы не засмеяться. — Речь о фотографических пластинках. Точнее, об отпечатках.

— А, понятно. Порнографическая коллекция. Хотите карточки парижских красоток? Так я их не держу, у меня городское заведение, с меня исправник глаз не спускает!

— У вас есть снимки двух человек, — вмешался Митяй, вспомнив свою роль. — Которых вы снимали по поручению Германа Петровича, судебного следователя.

— Ах, вот отчего мне ваше лицо показалось знакомым! — всплеснул руками фотограф. — Это вы мне в участке кофий приносили, верно?

— Я здесь по поручению Германа Петровича, — стрельнув на меня глазами, быстро сказал Митяй. — Для дела нужно, чтобы вы сделали копии фотокарточек Сычева И Никифоровой.

Митяй сказал это без должной уверенности, за что фотограф тут же уцепился. Он прищурился и ткнул в Митяя пальцем.

— По поручению, говорите? — подозрительно проскрипел он. — А ну-ка покажите мне предписание! Или что там за документ вам выдают эти ваши судейские? Ордер?

— Господин Штерн, вы что, хотите продолжить этот разговор в участке? — Митяй попытался грозно свести брови, но фотограф уже закусился.

— Очень страшно! — он сделал большие глаза и постарался натянуть полу своего «халата» на полосатую штанину. — Если ты и правда явился сюда по поручению Германа Петровича, то в следующий раз ему скажи, чтобы он тебе в сопровождение городовых выдавал, а не этого юного прохвоста…

— Ладно, вы нас раскрыли. Мы не от полиции, — понизив голос, сказал Митяй. — Это просьба лично от меня. И от господина Голенева. Мы ведем частное расследование.

Господин Штерн откинулся в кресле и захохотал. Смеясь, он хлопал себя по коленям, отчего поднялась туча пыли из халата.

— Частное расследование! Ох, уморили! Мальчики начитались Габорио! Два гимназиста, один в отцовском пальто, другой в дядином сюртуке, идут на подвиг! Скажите еще, что вы наследники какого-нибудь состояния, а преступники — злые опекуны!

— Наследство ни при чем, — сказал я, выступая вперед. — Но расследование наше настоящее. И помощь ваша нужна нам по-настоящему.

— И в чем же эта помощь? — поинтересовался фотограф, перестав смеяться, но глаза его блестели злорадно.

— В вашей картотеке, — сказал я, — должны быть фотографии этих людей. Чтобы продолжить расследование, нам нужны отпечатки. Герману Петровичу приказали не заниматься этим делом, но эти люди — преступники. И если ничего не предпринять, то их очень скоро выпустят из тюрьмы.

Воцарилось молчание. Господин Штерн перевел взгляд с меня на Митяя, затем обратно.

— Очень интересно, — произнес он наконец. — А теперь послушайте меня, молодые люди. Если Герман Петрович узнает, что я выдаю его изображения посторонним лицам, без его согласия… — он развел руками, — то моя репутация будет погублена. А у меня, между прочим, жена-актриса в Казани, которая ждет денег! И гимназическая приятельница в Саратове, у которой муж держит трактир! И долги! Долги, господа, у меня тоже есть!

— Никто не узнает, — пообещал Митяй.

— Все так говорят! — взвизгнул фотограф. — «Никто не узнает, Григорий Богданович, всего два отпечатка, ваша судьба не пострадает». А потом оказывается, что карточка губернатора с любовницей расходится по всему городу, как семечки по ярмарке, и спрашивают с меня!

— Здесь другое, — возразил я. — Эти люди — преступники. Но если мы ничего не предпримем, то они могут уйти от наказания. Подумайте о том, что вы можете помочь разоблачить злодеев. И никто, клянусь честью, не узнает, откуда у нас эти снимки.

Фотограф молчал. Он перестал ерзать и шутить.

— Честь, говорите, — пробормотал он. — Честь — это хорошо. Но знаете ли вы, что вы просите? Это, молодой человек, называется нарушением профессиональной этики. И не только этики. Если дойдет до вашего дяди… — он покосился на Митяя, — то меня могут лишить разрешения на работу. А на что я буду жить? Снимать свадьбы задарма?

— Дядя не узнает, — тихо сказал Митяй. — И полиция не узнает. Это останется между нами.

— Ах, «между нами»! — передразнил фотограф. — Сколько раз я это слышал. Знаете, кто еще говорит «между нами»? Шулера в клубе приказчиков, когда заманивают простака играть по маленькой. А потом простак выходит без штанов. Это не аргумент.

— А если не бесплатно? — спросил я. — Мы заплатим.

— Сколько? — деловито поинтересовался фотограф.

— Пять рублей, — сказал я.

Он фыркнул.

— Пять рублей за предательство профессиональной тайны? Вы, юноша, дешево цените мою репутацию. Я вам не уличный дагерротипист, снимающий прохожих за двугривенный на ярмарке. Пять рублей! Смешно. За такую сумму я даже с лежанки не встану. И не встал, если вы заметили, я все еще мечтаю, чтобы вы ушли.

— Десять, — сказал Митяй.

— Торг неуместен, — отрезал фотограф. — Я не продаюсь. Мой архив — мой замок. Я его крепость. Идите вон.

Он встал, запахнул халат и с достоинством проследовал к столу, где стоял остывший самовар. Плеснул в стакан спитого чаю, но пить не стал — просто зачем-то помешал ложечкой, бренча по мутному стеклу.

Я оглядел стену с развешанными на ней фотокарточками. Некоторые были подписаны замысловатым вензелем Штерна. На некоторых значилась другая фамилия — Дортенберг. И с этих работ смотрели высоколобые профессора. Из разговора, манеры общения и всего окружения фотографа я почерпнул информации достаточно, чтобы у меня появилась идея, как можно переломить упрямство Штерна.

— Григорий Богданович, — начал я, не оборачиваясь. — Скажите, как давно вы фотографируете?

— Тридцать два года, — буркнул он. — Начал еще в Казани. Учился у мастера Дортенберга. Потом Москва, потом Нижний, потом это захолустье. А что?

— Тридцать два года, — повторил я задумчиво. — Это огромный срок. Вы, должно быть, знаете о светописи все. Вы не просто фотограф, вы художник. Ваш учитель Дортенберг, если не ошибаюсь, снимал для Казанского университета портреты профессоров. Это была целая эпоха.

— Не трагичнее, чем у других, — проворчал он. — Хотя, признаю, иногда ночами я мечтаю о столичных выставках.

— А что если ваши фотографии помогут раскрыть настоящее преступление? — продолжал я, обернувшись. — Что если ваши снимки станут не просто карточками в архиве, а судебным доказательством, вещественной уликой? Представьте: в окружном суде присяжные разглядывают ваши фотографии. Прокурор поднимает их высоко, чтобы зал видел. И все газеты, все репортеры — «Саратовский вестник», «Казанский листок» — напишут: «Снимки, сделанные господином Штерном, помогли раскрыть преступление века». Ваша фамилия прогремит по всему Поволжью!

Он замер, не донеся ложку до рта. В глазах его что-то дрогнуло.

— Прокурор… суд… — пробормотал он. — Это, конечно, лестно. Но вы забываете, что у фотографа в провинции есть еще одна обязанность — молчать. Молчать и снимать.

— Молчать — да, — согласился я. — Но подумайте о другом. Эти двое скоро окажутся на свободе. Они рано или поздно придут к вам. Им тоже нужны документы, паспорта, фотографии. Придут к вам, как к единственному фотографу. Подумайте, что лучше — прислуживать им или помочь нам отправить их на каторгу, где им самое место.

Фотограф поставил стакан. Руки его заметно дрожали.

— Вы умеете убеждать… — произнес он, глядя на меня поверх пенсне. — У вас дар адвоката. Вы бы преуспели в столице. Но вы просите слишком многого. Я не святой, но у меня есть принципы.

— Принцип, который защищает преступников? — тихо спросил я.

Фотограф молчал. Долго молчал, так долго, что я уже думал, что он уснул. Но вот он поднялся, подошел к шкафу в углу, большому, из темного дерева, с множеством ящичков, и выдвинул один из них.

— За последнюю неделю я сделал только две фотографии для Германа Петровича, — сказал он. — Один был худощавый франт с дьявольскими усиками, а вторая — томная дамочка с лицом порочной мадонны…

— Григорий Богданович, вы нам невероятно помогли! — воскликнул Митяй.

— Я еще не согласился, — буркнул фотограф, глядя в открытую коробку. — Отпечатать копии — это уже соучастие в… в чем вы там участвуете? В частном расследовании, которое, между прочим, с юридической точки зрения очень сомнительная штука.

— Григорий Богданович, — начал я, — Нам очень нужны отпечатки. Только с ними мы сможем действовать дальше. И, поверьте, когда это дело будет раскрыто, вы не пожалеете. Вы будете гордиться.

— Гордиться, — повторил он. — Знаете, в молодости я мечтал снимать только то, что красиво. Пейзажи, натюрморты, красивых женщин. А снимаю паспортные карточки для городовых, купеческих вдов и преступников для уголовных дел. И вот теперь вы мне предлагаете гордиться тем, что я помогу отправить кого-то на каторгу.

— Да, — сказал я твердо. — Именно. Потому что справедливость важнее эстетики.

Фотограф посмотрел на меня долгим взглядом. Потом перевел взгляд на Митяя. Затем на пластинки в коробке. И вдруг, совершенно неожиданно, расхохотался своим лающим смехом.

— Ох, господи! — воскликнул он, отсмеявшись. — Делать нечего! Так и быть. Будет вам два отпечатка. И денег не возьму. Потому что, если возьму, то это будет уже не помощь правосудию, а уголовщина, платить за нарушение доверия. А так… так это, считайте, я по доброте душевной, в порыве гражданских чувств. Глядишь, на суде зачтут. Или хотя бы в некрологе напишут: «Помог разоблачить преступников, несмотря на профессиональную этику». Только, чур, господа, никто, никогда и ни при каких обстоятельствах не должен узнать, что эти снимки от меня. Клянитесь!

— Клянусь, — сказал я.

— Клянусь, — сказал Митяй.

— То-то же. Тогда ступайте в приемную, ждите. Только не топчите ковер! У меня ковер персидский, почти что настоящий. И не трогайте ничего руками. Везде химикаты. И закройте дверь плотнее. И не подглядывайте в окна. И вообще…

Он бормотал, уже скрывшись в темной комнате, служившей ему лабораторией. Через минуту оттуда донесся звон стекла, плеск жидкости и ворчание.

Мы с Митяем переглянулись. Он усмехнулся, покачал головой.

— Ловко ты его, Аркадий, — проговорил он. — Я уж думал, что я все дело испортил только.

— Без тебя он бы мне даже дверь не открыл, — усмехнулся я, хлопнув приятеля по плечу.

Через полчаса дверь лаборатории отворилась. Господин Штерн появился на пороге с двумя мокрыми листами фотобумаги в деревянных щипцах. Он торжественно встряхнул ими в воздухе.

— Готово! — объявил он. — Принимайте. Только имейте в виду, бумага еще влажная. Не кладите в карман, пока не высохнет. И не перегибайте. И не смотрите на свет слишком долго, а то выцветет. И…

— Спасибо, Григорий Богданович, — прервал я, принимая отпечатки. — Вы нас очень выручили.

— Вы, конечно, это запомните, — проворчал он. — А теперь уходите. У меня сеанс через два часа, нужно подготовиться. Придет купчиха Голованова с собачкой. Собачку буду снимать. Надеюсь, она не укусит. Меня в прошлый раз уже кусал бульдог, и я имел с ним беседу…

— Подождите, — прервал его я. — Еще только один вопрос очень конфиденциального характера.

— Ну? — нахмурился Штерн.

Надежды на полноценный ответ было мало, но я не мог пропустить мимо ушей его фразу про шулеров в Клубе приказчиков.

— Григорий Богданович, вы сказали одну фразу, которая не дает мне теперь покоя, — сказал я. — Вы упомянули о шулерах в клубе приказчиков… Скажите, это было для красного словца, пересказ слухов, или вы в этой истории лицо, лично заинтересованное?

Фотограф вздрогнул, потом замер и медленно повернулся ко мне.

Глава 18

— Вы слишком любопытный молодой человек, — сказал он, приглаживая растрепанную бороду. Но вид у него при этом был такой, словно ему не терпится на самом деле что-то рассказать. Какую-то историю, которая жжет его изнутри. Только он не хочет выкладывать все вот так сразу. Он хочет, чтобы его поуговаривали. Убедили.

Я посмотрел на Митяя. Тот уже ерзал от нетерпения и поглядывал на часы.

— Слушай, Митяй, я вижу, что тебе пора, — сказал я. — Иди уже, а то Герман Петрович будет сердиться без своего молока. А я… — я повернулся к Штерну. — Григорий Богданович, а вы можете сделать для меня фотокарточку? Обычный портрет для паспорта.

Штерн прижал ладонь к груди и изобразил глубочайшее потрясение.

— Для паспорта! — повторил он трагическим тоном. — Вы, молодой человек, приходите ко мне, к художнику, к мастеру светописи, и просите «обыкновенную фотографию для паспорта»! Это всё равно что прийти к Рафаэлю и попросить покрасить забор! Или к Шекспиру — сочинить объявление о пропаже кошки!

— Но ведь вы снимаете для паспортов, — резонно заметил я.

— Мне и правда

— Паспортная карточка — это тоже портрет, — театральным тоном сказал фотограф. — Лицо человека, его судьба, его характер. Иной раз посмотришь на такое лицо — и спать не можешь. А вы говорите «обыкновенная».

Он прошёлся по комнате, зачем-то поправил портьеру, смахнул пыль с кресла.

— Впрочем, для вас, так и быть, сделаю. Но учтите, у меня тариф. За паспортный портрет — три рубля. Две карточки, кабинетный формат, наклеенные на паспарту. Это без ретуши. С ретушью — четыре.

— Почему так дорого? — спросил я. — В Нижнем, говорят, снимают за рубль.

— В Нижнем! — фыркнул он. — В Нижнем снимают бездушные ремесленники, у которых проявитель из мочи и лунного света. А у меня, батенька, коллодион отменный, эмульсия свежая, пластинки английские! И потом, у меня единственное заведение в городе. Монополия, если вам угодно. Закон спроса и предложения. Не нравится — поезжайте в Нижний.

— Хорошо, — согласился я, понимая, что торговля сейчас идет не за фотографию. — Три рубля.

Он деловито засучил рукава, подошёл к камере и принялся крутить какие-то винты.

— Садитесь, — велел он, указав на кресло с резной спинкой перед ширмой с Альпами. — Нет, не туда. Правее. Ещё правее. Вот. Теперь снимите котелок. В паспорт снимаются без головного убора. Гм… волосы у вас, батенька, торчат. Сейчас.

Он подскочил ко мне, вынул из кармана маленький гребешок и быстрым движением пригладил мне вихор.

— Так что там за история с клубом приказчиков? — нейтральным тоном спросил я.

— С каким еще клубом? — спросил он, взглянув мне в лицо из-под руки. — Ах да, с клубом… Знаете, молодой человек, я не должен бы вам такое рассказывать…

— По секрету, а? — я заговорщически подмигнул. — Между нами, а?

— Ну вот, опять вы говорите эти слова! — Штерн всплеснул руками и спрятал гребешок. — Так-то лучше. Теперь плечи разверните. Не так резко. Голову чуть выше. Подбородок опустите. Взгляд сюда, в эту точку, над объективом. И, ради бога, не делайте такое лицо, будто вас ведут на эшафот. Думайте о чём-нибудь приятном. О весне. О девушке. О жареном гусе.

Он извлек откуда-то железный штатив с упором для головы, поставил его позади кресла и закрепил затылочный держатель.

— Это еще зачем? — спросил я, косясь на холодный металлический обруч, упиравшийся мне в затылок.

— Чтобы вы не шевелились. Выдержка, знаете ли, не мгновение. Если дернетесь, выйдете смазанным, как привидение. А зачем паспорту привидение? Сидите смирно и не спорьте. Так вот… Клуб приказчиков… Вот этот человек, фотокарточку которого вы мне заказали…

— Сычев? — спросил я.

— Да-да, Сычев, — покивал фотограф, настраивая что-то в своем аппарате. — Он ведь мне знаком. Я его знаю… с прошлой весны. Он, можно сказать, мой постоянный клиент.

Он накрыл камеру чёрным платком, нырнул под него и затих. Слышно было только его дыхание и легкое поскрипывание матового стекла.

— Так, — донеслось из-под платка, — фокус на носу. Нос у вас, батенька, характерный. Таким носом хорошо сниматься в профиль. Но для паспорта нужен анфас. Анфас скучнее, но закон есть закон. Не шевелитесь!

Он вынырнул, подошёл к окну, что-то поправил в занавеске. Затем отодвинул ширму с Альпами чуть в сторону и снова скрылся под платком.

— Готово! — объявил он наконец. — Сидите как сидите. Сейчас приготовлю пластинку.

Он исчез в тёмной лаборатории, и до меня донеслось звяканье стекла, бульканье жидкостей и его громкий и отчетливый голос.

— Этот господин, заказывал у меня портреты. Иногда по одному в неделю, иногда реже. Очень странная коллекция, знаете ли. Он приводил людей, усаживал их в кресло с бокалом вина, и все они имели крайне удрученный вид. Я бы даже сказал, похоронный. А когда я полюбопытствовал у него, то он отшутился, что, мол, это его особая коллекция, которую он про себя называл «Клуб проигравшихся».

— И у вас остались пластинки? — спросил я.

Штерн замолчал. Минуты через три он вернулся, бережно неся перед собой деревянную кассету с фотопластинкой. Лицо его было сосредоточенным, движения плавными.

— Внимание, — произнес он, вставляя кассету в камеру. — Сейчас я сниму крышку с объектива. Вы должны сидеть совершенно неподвижно. Даже не дышите. Ну, дышите, конечно, но тихо. И смотрите на меня, но не на объектив, а чуть выше. Вот сюда, на мою левую бровь. У меня бровь выразительная, с нее не собьетесь.

Он выпрямился, взял в руку чёрный колпачок объектива, замер.

— Приготовились… Раз… два… три… четыре… пять…

Щелкнул колпачок, возвращаясь на объектив. Штерн выдохнул, будто сам только что позировал.

— Все. Можете расслабиться. Но не вставайте, пока я не скажу. А то сглазите.

Он вынул кассету и снова скрылся в лаборатории. На этот раз оттуда доносились уже другие звуки. Плеск, звон, шипение.

— Разумеется, нет, — с некоторым возмущением продолжил фотограф из своей лаборатории. — Этот господин потребовал, чтобы фотокарточки существовали в единственном экземпляре. Я, конечно же, пообещал, что никаких копий я делать не буду. Но он не поверил. И потребовал от меня отдать ему негативы тоже.

— И вы отдали? — спросил я.

Он опять замолчал, тишина нарушалась только алхимическими звуками из лаборатории и голосами просыпающегося города за окном.

— Он был… убедителен, — проговорил фотограф, споткнувшись на последнем слове. Потом запахло резко, эфиром пополам с нашатырем, и наступила тишина. Я сидел в кресле, все еще не шевелясь, хотя фотограф меня уже не видел.

Наконец Штерн появился, держа в руке мокрую стеклянную пластинку. Он поднес ее к свету, присвистнул.

— Ну-с, — сказал он с довольным видом, — негатив вышел отменный. Резкость есть, света в глазах достаточно. Сейчас будем печатать.

Он переложил негатив в ванночку с чистой водой, а сам принялся готовить печатную рамку. Положил лист альбуминовой бумаги, накрыл негативом, прижал стеклом. Затем подошел к окну, распахнул створку и выставил рамку на прямой солнечный свет.

— Копировальная рамка, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Свет делает свое дело. Альбумин темнеет под лучами, и изображение проступает. Это вам не рисование, это чистая физика. Ну и немного магии.

— А когда Сычев приходил к вам в последний раз? — спросил я.

— Сычев? — вскинулся фотограф. — Какой еще Сычев? Я не знаю никакого Сычева, и ничего такого вам не рассказывал!

Минуты три он держал рамку на весу, поворачивая её под разными углами, то приближая к свету, то отдаляя. Наконец, удовлетворенно кивнул, убрал рамку и снова исчез в лаборатории. Через несколько минут вышел уже с двумя небольшими карточками в руках. Они были влажные, с легким фиолетовым отливом.

— Готово! — объявил он торжественно. — Принимайте. Две карточки, как договаривались. Только

Я взял фотографии. На меня смотрело моё собственное лицо — серьёзное, даже чересчур, с приглаженным вихром и взглядом, устремленным куда-то поверх камеры. Я был похож на гимназиста, которого заставили позировать для классной доски, но в то же время в этом лице была серьезная сосредоточенность, хоть вешай на доску почета начинающих адвокатов.

— Ну как? — спросил Штерн, с интересом вглядываясь в мою реакцию.

— Отлично, — сказал я искренне. — Даже лучше, чем я ожидал.

— А то! — Он самодовольно усмехнулся. — Говорил же, что из покойников делаю живых. А из живых — почти что героев. С вас три рубля.

Я расплатился. Он пересчитал монеты, спрятал их в карман жилета и вдруг подмигнул.

— И знаете что? Когда вас будут разыскивать по этому паспорту, а судя по вашим делам, это лишь вопрос времени, вспомните, что умеете прилично выходить на карточке. Это, знаете ли, редкость. Идите с богом. И не теряйте лицо, ни в переносном, ни в буквальном смысле.

Я вышел на улицу. Внезапно визит к фотографу принес даже много больше, чем я ожидал. Историю, которую он мне рассказал из своей лаборатории, в суде не предъявишь, но где-то эта коллекция существует. А значит, ее можно найти. На последний вопрос Штерн мне не ответил, так что не знаю, запечатлен ли там Кузнецов. Но ответ на этот вопрос я узнаю, когда найду фотографии.

Я неторопливым шагом направился в сторону конторы, но, не дойдя до своего перекрестка передумал. Сидеть там сейчас — это тратить драгоценное время. С Сергея Аполлоновича станется загрузить меня бесполезной работой по самые уши, и я не успею до суда собрать свидетельские показания, которые свяжут Сычева и Никифорову. А также не найду что-то, что не позволит Сергею Аполлоновичу рассмотреть дело Никифоровой по ускоренному сценарию. Начну, пожалуй, с Ксанфа, до него идти ближе всего. А потом — в «Волжский берег».

Всю дорогу до «Волжского Парадиза» я не переставал думать об этой коллекции. На самом деле, это было очень похоже на Сычева, он склонен к драматическим эффектам. Но при этом он достаточно умен. А хранить при себе такое «сокровище» — это подвергать себя нешуточной опасности. Значит его коллекция где-то в безопасном месте. В доме на Марьином спуске? Хм… Фотограф ничего не говорил о том, что Сычев приходил с кем-то еще. Ну, кроме своих героев. Он мог и умолчать, конечно, но мы с Митяем попросили ДВА отпечатка. А он рассказал только про одного человека.

Или?

Я резко остановился и чуть не хлопнул себя по лбу. Дородная баба с корзинами чуть в меня не врезалась, но я даже не обратил на это внимания.

Дом!

Со всеми делами последних дней, у меня совершенно вылетело из головы, что у Сычева в Рыбачьей слободе имелся дом с лодочным сараем и черт знает чем еще! И до сих пор я так и не озаботился тем, чтобы сходить туда и все осмотреть.

«Как там сказал фотограф? — подумал я, усмехнувшись. — Начитались Габорио? Вот-вот… Прямо деревенский детектив…»

Озарение было таким резким, что я чуть было сразу не повернулся и не припустил в сторону Рыбацкой слободы. Но вовремя себя одернул.

Дело Сычева пока что терпит. У него будет уголовный суд, дата пока что не обозначена, досудебное расследование в процессе. А вот Дарью могут отпустить со дня на день, стараниями Сергея Аполлоновича.

Кофейня Ксанфа уже жила своей утренней жизнью. Из трубы над крышей лениво вился дымок. Окна запотели изнутри, и сквозь них угадывался теплый, колеблющийся свет керосиновой лампы.

Я вошел, когда колокольчик над дверью звякнул особенно резко в утренней тишине. В зале было пусто и темновато, только у стойки горела лампа, да в дальнем углу, за плюшевой портьерой, бормотала механическая шарманка, которую Ксанф заводил по утрам для собственного удовольствия. Пахло свежемолотым кофе, ванилью и сыростью не до конца протопленного зала.

Сам Ксанф стоял за прилавком, протирая медный кран кофейной машины куском замши. При моем появлении он поднял глаза.

— Доброе утро, — сказал я, и присаживаясь на высокий табурет у стойки. — Рановато я, не обессудьте. Дело спешное.

Ксанф ответил не сразу. Он не торопясь сложил замшу, убрал ее под прилавок и лишь затем поднял взгляд, Он смотрел, как человек, который не понимает ни слова.

— Кофе? — произнес он с сильным акцентом, будто впервые видел героя. — Или чай? С утра хорошо — кофе, ячменный, с молоком…

— Да хоть и ячменный, — кивнул я. — Только вы мне его потом нальете. А сейчас я хотел бы поговорить.

Ксанф склонил голову к плечу и развел руками:

— Не понимай. Я есть простой грек. По-русски мало-мало.

— Бросьте, Ксанф, — сказал я спокойно, но с нажимом. — Я слышал, как вы спорили с приказчиком. Очень даже по-русски, и без всякого акцента. Так что давайте обойдемся без цирка.

Ксанф на мгновение замер, затем выпрямился. Лицо его из утрированно-непонимающего стало собранным. Он нехорошо усмехнулся.

— Ну, допустим. Допустим, я понимаю. Но говорить с вами не о чем. У вас нет повестки, нет полицейского чина, нет даже жандармской бумажки. Вы просто молодой человек, который приходит слишком рано и слишком много думает о себе. — Он взял с полки чашку, смачно сплюнул в нее и протер фартуком. — Я занятой человек. Приходите позже, когда откроются.

Я не сдвинулся с места. Вместо этого я выложил на стойку две фотографии. С них смотрели Дарья и Сычев. Без ретуши и без привычного лоска. Дарья была с растрепанными волосами и запавшими глазами. Сычев в арестантской куртке, с усталым и злым лицом.

Ксанф опустил взгляд, и рука его, державшая чашку, едва заметно дрогнула.

— Узнаете? — спросил я тихо.

— Нет, — отрезал грек, отворачиваясь к полке. — Мало ли лиц. У меня в зале каждый день десятки. Все сливаются.

— А вот и нет, — усмехнулся я. — Я своими глазами видел, как вы дважды имели с ними долгие и обстоятельные разговоры, как старые приятели.

Ксанф резко обернулся. Глаза его блеснули в полумраке.

— Это вы сейчас сказали. А я — нет. И при свидетелях — если они появятся — я скажу, что вы пришли в мой дом ни свет ни заря и угрожали мне.

— Я не угрожаю, — возразил я. — Я предлагаю вам сделку. Маленькую, честную. Вы подтверждаете, что знаете этих людей, что они близкие знакомые. Больше ничего. И вы даете согласие повторить это в суде, если потребуется. Взамен я не

Ксанф замер. Челюсть его сжалась так, что на скулах заходили желваки.

— Откуда вы?.. — начал он шепотом, но осекся. Про ром я сказал чисто по наитию. В подобных заведениях всегда имеется какая-нибудь контрабанда, здесь нет необходимости знать что-то достоверно.

— Неважно, — усмехнулся я. — Главное, что я знаю и молчу.

— Вы придумали про ром? — спросил он. — Вы ничего такого не знаете.

— Да, — легко согласился я. — Придумал. На юридическом языке такой прием называется «шантаж», что само по себе является преступлением.

— И почему я сейчас не должен выставить вас вон? — скривил губы Ксанф.

— Потому что вы их боитесь, — сказал я. — И потому что на самом деле даже рады, что я пришел.

Ксанф смотрел на меня, не мигая.

— Что-то мне подсказывает, что когда вы открывали свое заведение, вы вряд ли видели его притоном для жуликов, — сказал я. — Вот только таким людям, как эти, довольно сложно дать от ворот поворот.

— Откуда эти фотокарточки? — хрипло спросил Ксанф. — Они на них выглядят на себя… гм… не похожими.

— Из тюрьмы, — ответил я.

Ксанф закашлялся.

— Признайтесь, на самом деле вам бы хотелось, чтобы они там и остались, — сказал я. — И никогда больше не переступили порог вашего заведения. Контрабандный ром — это ведь ваш криминальный потолок, верно? На самом деле вам бы хотелось, чтобы это место оставалось приличным заведением, где самым скандальным делом была бы шумная попойка каких-нибудь студиозусов, а вовсе не местом, где аферисты обстряпывают свои темные делишки.

Лицо Ксанфа стало растерянным. Он поднял на меня глаза.

— Но… Допустим… — как бы с трудом проговорил он. — Допустим, я соглашусь говорить. Вы… тогда… гарантируете, что… Что они…

— Получат по заслугам, и им будет не до посещения кофеен? — спросил я. — Увы, я всего лишь тот, кого вы видите перед собой. Так что не могу ручаться за всю нашу судебную систему. Но я точно могу гарантировать, что будет, если вы промолчите.

Я сделал паузу, глядя Ксанфу прямо в глаза.

— Уже через несколько дней они покинут скорбные стены, в которых сейчас находятся, — жестко продолжил я. — И снова займутся своими темными делами. Такие как они пользуется страхом таких, как вы, чтобы оставаться на свободе. Им на руку ваше молчание.

Ксанф смотрел на меня тяжело. Потом медленно, не сводя глаз, налил из кофейника две чашки кофе, себе и мне. Другие чашки, не ту, в которую он плевал раньше. Отпил, поморщился.

— Кто вы такой? — спросил он глухо. — Зачем вам это?

— Затем, что эти люди погубили моего друга, — сказал я. — И затем, что они сейчас сидят там, где им место. Но чтобы они там и остались, мне нужно ваше слово. Всего одно слово, Ксанф. Скажите, что они близкие знакомые.

Ксанф поставил чашку и провел ладонью по лицу. Впервые за весь разговор он выглядел усталым, а не хитрым. Я положил на стойку лист бумаги и взял карандаш.

— Я запишу ваши слова с вашего позволения, — сказал я.

— Хорошо, — произнес он, глядя куда-то поверх плеча героя. — Слушайте и записывайте. Вы правы, я знаю этих людей. Дарью Павловну знаю года три, она приезжала каждый сезон, останавливалась то у меня, то в «Волжском береге». Сычев появился позже, с год назад. Они были близки. Очень близки. — Он понизил голос. — Ночью у них горел свет, и из номера слышался смех. Моя посудомойка Авдотья говорила, что видела, как он входил к ней в будуар в халате. Пьян, но не настолько, чтобы не заметить. Они любовники. Или притворялись. Для дела. Не знаю.

— Вы видели, как они принимали в номере других людей? — спросил я, записывая.

— Разных. Важных. Чиновников, купцов… — Ксанф замялся. — Но к ним не придерешься, все приличные господа. Только… — Он осекся.

— Только? — поднял бровь я.

— Только деньги у них были из разных рук. И они не раз мне платили, чтобы я закрыл глаза. — Он посмотрел на фотографии. — Но про криминальное не спрашивайте. Я не видел. Слышал, да, но не видел. В суде скажу только то, что видел: жили вместе, вели общее хозяйство, называли друг друга «друзьями».

— Понимаю, — я кивнул. — Большего я от вас и не прошу.

На самом деле, он уже сказал больше, чем я от него хотел. Свидетельство о том, что Сычев с Дарьей любовники может изрядно пошатнуть решимость Сергея Аполлоновича спасать Дарью. Впрочем, чужая душа потемки. Однако для судьи такой факт может значить много больше, чем простое свидетельство о том, что Сычев и Никифрова вместе захаживали попить кофе.

— Как часто они к вам заходили в последнее время? — спросил я.

— Несколько дней я их не видел, — сказал Ксанф. — Теперь я понимаю, почему. А раньше бывали у меня практически ежедневно.

— Всегда вместе? — уточнил я. — Или заходили по раздельности тоже?

— Вместе, — сказал Ксанф. — Иногда входили парой, иногда один приходил раньше, другой позже, а уже здесь встречались.

Я дописал и повернул лист к Ксанфу.

— Распишитесь. И припишите: «Согласен подтвердить сказанное в любом присутственном месте, если буду вызван надлежащим порядком». Этого хватит.

Ксанф взял карандаш, но остановился, прищурившись.

— А если я откажусь?

— Тогда я найду других свидетелей, — сказал я. — Вы точно не единственный, кто видел их вместе. Но не могу вам гарантировать, что они тоже промолчат на допросах. И не расскажут, какую удачную ширму для их афер вы предоставляли.

— Хватит, — хмуро буркнул Ксанф и взялся за карандаш. — Вы и так меня убедили.

Он медленно вывел витиеватую подпись с завитком, написал фразу про присутственные места.

— Вот, — он оттолкнул лист, словно он обжигал пальцы.

— Спасибо, — сказал я, забирая бумагу. — . Обещаю вам приложить все усилия, чтобы вы больше не увидели у себя на пороге этих гостей.

Я положил на стойку две медные монеты и пошел к выходу. У двери обернулся.

— Ксанф.

— Ну? — буркнул тот, не глядя.

— Отличный кофе, — улыбнулся я. И Ксанф немного вымученно, но ответил на мою улыбку.

Первая добыча получена. Хорошая добыча, но недостаточная. Подгоняемый охотничьим азартом, я почти бегом помчался к гостинице «Волжский берег». Убедить персонал показать мне журнал регистрации будет делом непростым, но попытаться стоило. Свидетельских показаний одного Ксанфа все же недостаточно, а вот выписка из официального журнала, как дополнение к его словам, и, при удаче, к словам портье или горничной, будет гораздо более весомым аргументом.

Я вошел через боковую дверь, которой пользовались курьеры и прислуга, и оказался в узком коридоре, ведущем в фойе. Гул голосов

В фойе разыгрывалась сцена.

Высокая, сухопарая дама в синем дорожном платье стояла посреди вестибюля, сжимая в кулаке ридикюль, и кричала. Кричала она на смеси немецкого и русского, причем русские слова давались ей с трудом и оттого звучали особенно яростно.

— Это есть невозможный! Невозможный! — выкрикивала она, обводя взглядом съежившегося портье, швейцара и какую-то перепуганную горничную, застывшую с подносом в руках. — Я ехал в ваш город, потому что мне говорили, что у вас есть порядок! Порядок! А теперь у меня украсть бриллиант! Брошь! Ожерелье из моего саквояжа! Я требовать полицию! Я требовать допрашивать! Немедленно!

* * *

Умер с гитарой под рёв стадиона, но очнулся с ней же в переходе. В груди больное сердце, в кармане ноль. Но моя легенда еще запылает, я покажу настоящий рок-н-ролл!

https://author.today/work/645717

Глава 19

Портье Мартыныч, старик с багровым лицом и седыми баками, пытался что-то вставить, но дама не давала ему рта раскрыть.

— Я оставил номер на один час! Один час! — Она всплеснула руками. — Я ходил на завтрак! А когда я вернулся, замок был открыт! Открыт, вы понимайт? И моя шкатулка пуст! Все пуст! Где мои вещи? Где?

— Сударыня, помилуйте, — прорвался наконец Мартыныч, — у нас таких происшествий сроду не случалось. Замки у нас надежные, а уж в вашем нумере и подавно. Вы извольте проверить, может, сами…

— Я проверял! Я все проверял! — взвизгнула дама. — Вы думаете, я сумасшедший? Я баронесса фон Кенигсмарк! Я не устраиваю скандал из пустяка! Если через час здесь не будет полиция, я пошлю телеграмм в столицу, и тогда ваш гостиница закроют, а вас всех погонят!

Швейцар, молодой парень с вытаращенными от страха глазами, начал кланяться и бормотать, что сию минуту пошлют за исправником. Горничная, не выдержав, заплакала. Портье схватился за звонок.

— Ужасно! — дама всплеснула руками. — Это есть варварство! Английский? Французский?

Швейцар, портье и горничная растерянно смотрели друг на друга. Я выступил из тени и заговорил на английском. Немецкий, к сожалению, в мои знания не входил, а вот на английском я изъяснялся вполне свободно.

— Сударыня, — произнес я с мягкой, но уверенной интонацией, — примите мои искренние сожаления. Позвольте представиться, я уполномочен… один мой знакомый… Впрочем, неважно. Я могу помочь. И я хочу, чтобы это недоразумение разрешилось.

Баронесса резко обернулась. Вблизи она оказалась не такой уж пожилой — лет сорока пяти, с острым, породистым лицом.

— Вы говорите по-английски? — процедила она. — Слава Богу. Эти люди… они безнадежны. Я не могу объяснить им, что произошло.

— Я понял, — сказал я. — Подскажите, ваша брошь пропала именно сегодня? Или вы только сегодня заметили пропажу?

— Я… — баронесса замолчала и задумалась. — Я не могу сказать точно. Я живу в этой проклятой гостинице уже вторую неделю. И сегодня я приглашена на прием. Сегодня я вернулась с завтрака и собиралась выбрать драгоценности к вечернему наряду. И в шкатулке…

— Значит, она могла пропасть и раньше? — уточнил я.

— Наверное… Я не уверена… — смутилась баронесса.

— Вы проживаете здесь две недели, — продолжил я. — Подскажите, быть может вы помните обитателей углового люкса на втором этаже? Эффектную темноволосую даму и ее спутника, франта с тонкими усиками с такой очень характерной вихляющей походкой?

Я сделал несколько шагов, изображая походку Сычева, который, по меткому выражению Федьки, все время ходил, отклячив зад.

— О… — тонкие брови дамы приподнялись. — Фрау Дария. Да, конечно же, мы знакомы. Очень обходительная дама, признаться, ее общество несколько раз скрашивало мои серые будни. Но почему вы спрашиваете? Неужели вы думаете…

— А с кем еще из постояльцев вы общались? — спросил я.

— Постояльцев? — всплеснула руками баронесса. — О чем вы? Пока этот чертов лед еще стоит, в гостинице пусто! Я торчу здесь уже вторую неделю, хотя рассчитывала уехать еще неделю назад, с первым же пароходом. Но подождите… Сейчас я вдруг поняла, что фрау Дария у меня спрашивала про эту брошь…

— Вы уверены? — прищурился я. Это, конечно, было бы большой удачей, но я бы не рассчитывал на достоверность подозрений. Дама сейчас была в том состоянии, когда ей хотелось искать виноватых. А я, всего лишь, подсказал ей кандидатуру. Моей целью было всего лишь перенаправить гнев баронессы с персонала гостиницы на других людей.

— Здесь смертельно скучно! — снова всплеснула руками баронесса. — И фрау Дария несколько раз навещала меня в моем номере. И я… я показывала ей свои драгоценности. Правда, последние пару дней мы не встречались, но…

Я повернулся к Мартынычу.

— Дайте журнал регистрации, — сказал я. — Мне нужно видеть записи за прошлую неделю. Немедленно.

Мартыныч побагровел еще сильнее, но стушевался.

— Это… это господское дело, — забормотал он. — Без приказа хозяина не велено… — потом подошел ближе и зашептал. — О чем вы с этой дамой говорите? Я ни слова не понял…

— Отвожу удар от вашего персонала, — усмехнулся я. — Если будете спорить, баронесса успеет написать куда следует, и тогда разговоры с вами будут вести не я, а полиция. Вам это нужно?

Мартыныч засопел и покачал головой.

— Помните постояльцев углового люкса на втором этаже? — спросил я.

— Они же вроде приличные люди… — глаза Мартыныча забегали. Эти «приличные люди», похоже, неплохо ему платили, чтобы он в нужное время смотрел куда-нибудь в сторону.

— Если они люди приличные, то никаких ворованных вещей у них не найдут, — улыбнулся я. — Впрочем, вам решать, кто у вас тут ворует горничные или «приличные люди» из углового люкса.

Портье стушевался. Он бросил быстрый взгляд на баронессу, затем на плачущую горничную и, кряхтя, полез под стойку. Тяжелая книга в кожаном переплете легла на конторку с глухим стуком.

— Вот, — сказал он неохотно. — Только зря вы это… Ну, смотрите.

Я раскрыл журнал и начал листать страницы, водя пальцем по колонкам. Номера, фамилии, даты, отметки о съезде… Второй этаж, угловой люкс с зеленой гостиной — занят с 4 апреля. Постояльцы: «г-н Сычев и г-жа Никифорова».

— Да-да, это определенно она… — бормотала на смеси английского и немецкого баронесса. — Она так восхищалась моей коллекцией…

— Скажите, из вашей коллекции что-то еще пропало? — спросил я.

— Нет, только эта брошь! — воскликнула баронесса. — Но она была самой ценной! Она досталась мне от бабушки по отцовской линии, и ее стоимость…

Я кивнул. Затем повернулся к портье:

— Запишите, что постоялица номера четырнадцать заявляет о пропаже, — сказал я. — И впишите в книгу, что я, — я на миг замялся, обдумывая, чем грозит фигурирование моего имени в официальных бумагах. — Что Аркадий Ильич Голенев был

Мартыныч засопел, но подчинился. Швейцар бросился за чернильницей. Горничная перестала плакать и смотрела на меня с почти суеверным ужасом.

Когда запись была сделана, я попросил дать ему снять копию с нужной страницы. Мартыныч заартачился, но я положил на стойку пару медных монет и выразительно посмотрел на него.

— Мне нужна лишь копия записи, — сказал я негромко. — Официально все оформим позже.

Потом я повернулся к баронессе.

— Сударыня, — сказал я с поклоном. — Если желаете, я могу помочь вам оформить заявление в полицию…

— Нет-нет, я не хочу вас задерживать… — баронесса покачала головой. — Скажите этим людям, чтобы подали извозчика, и я немедленно отправлюсь в полицию сама!

— Баронесса просит подать ей извозчика, — перевел я. Юный портье просветлел лицом и бросился прочь из холла. А я склонился над журналом и переписал нужные мне данные. Потом пододвинул лист к швейцару. Он крякнул, вздохнул. Покосился на баронессу. Но заверил, что копия из журнала верна.

Дожидаться извозчика баронессы я не стал. Когда она поднялась к себе, я покинул «Волжский берег» и бегом помчался к тому же самому полицейскому участку, куда собиралась ехать и баронесса.

На крыльце полицейского участка стоял Митяй. Он был мрачен, руки в карманах. Вид у него был такой, будто ему только что устроили выволочку.

— Ну что, добыл молоко? — спросил я.

— Добыл, — Митяй мрачно сплюнул. — Лучше не напоминай… Герман Петрович на меня так вызверился, что мне же в лицо всю эту крынку и выплеснул. Мол, за смертью меня только посылать… И потом тоже… — он сначала скривился, потом прищурился. — А что это у тебя вид такой победный? Ты что-то добыл?

— А то! — я подмигнул. — Суда же еще, надеюсь, не было?

— Не, — мотнул головой Митяй. — Вроде как, завтра только…

— Вот и отлично, — я рванул к двери, но Митяй ухватил меня за рукав.

— Эй, стой! — сказал он. — А мне ты сначала не хочешь рассказать?

— Хочу, — сказал я. — Но потом. И никуда не уходи, у меня к тебе еще одно дело. Заскочу только к Герману Петровичу…

— Как бы он тебя с лестницы не спустил… — Митяй покачал головой. — Слышал бы ты, какими словами он тебя крыл…

— Постараюсь увернуться, — усмехнулся я и открыл дверь полицейского участка.

У двери кабинета я помедлил, поправил воротничок, расправил плечи и решительно постучал.

— Войдите! — голос Германа Петровича звучал так резко, что я едва не вздрогнул.

Я вошел. Герман Петрович стоял у окна, спиной ко мне, плечи напряжены, пальцы нервно барабанили по стеклу. На столе царил кавардак. Папки разбросаны, чернильница сдвинута на край, перо валялось на полу, а стул для посетителей был опрокинут.

— А, господин Голенев, — не оборачиваясь, процедил следователь с нескрываемым ядом в голосе — Явились полюбоваться на дело рук своих? Или пришли предложить еще какую-нибудь гениальную комбинацию, чтобы окончательно утопить и меня, и доктора, и себя заодно?

Я не отступил. В конце концов, я знал, зачем пришел.

— Герман Петрович, я понимаю ваше раздражение, — начал я ровно. — Но я не намерен оправдываться. Я принес то, что может изменить положение.

— О, разумеется! — он резко обернулся. Лицо осунувшееся, глаза покраснели, под кожей ходят желваки. — Вы, юноша, как всегда, все предусмотрели. Наверное, притащили показания дюжины святых, которые видели, как Никифорова лично подписывала договор с дьяволом? Только поздно. Мне запрещено следствие! За-пре-ще-но! — он чеканил каждое слово. — А мировой судья, этот старый маразматик, подпишет ее невиновность, как пить дать. И Емельянов уже завтра к полудню выведет ее из суда под ручку и рассылая воздушные поцелуи. И тогда — ищи-свищи. Ищите, господин стратег, свою неудавшуюся авантюру.

Я выждал, пока он выговорится, и, когда он умолк, тяжело дыша, сделал шаг вперед и положил на край стола свои бумаги. Поднял опрокинутый стул и сел на него без приглашения.

— Вот именно поэтому, Герман Петрович, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — я и пришел. Вы запретили себе вести следствие, но не запретили мне собирать сведения. И вот, полюбопытствуйте.

Он уставился на бумаги. Потом, криво усмехнувшись, всё же протянул руку и взял первую.

— Что это? — спросил он, беря первый лист. — «Я, Ксанф Георгиади, хозяин кофейни…». — Он пробежал глазами по тексту, и по мере чтения его брови поползли вверх. — Так, так… Значит, наша «добропорядочная вдова» не так уж и добропорядочна. Любовница Сычева? Того самого, что мы взяли за вымогательство?

— Того самого, — подтвердил я. — Ксанф готов дать эти показания под присягой. Он видел их вместе неоднократно, они снимали у него комнаты. Понимаете?

Следователь не ответил, но я видел, как загорелись его глаза. Он потянулся ко второму листку.

— Это из гостиницы «Волжский берег». — Я не стал дожидаться вопросов. — Заявление постоялицы из четырнадцатого номера, баронессы фон Кенигсмарк, которая утверждает, что у нее пропала брошь, и что подозревает в краже нашу Никифорову, которая с 4 апреля снимала люкс вместе с Сычевым… Подозрение — это, конечно, не доказательство…

— А это? — Герман Петрович уже нетерпеливо перебирал бумаги. — Копия из журнала гостиницы! Номер снят на имя Сычева и Никифоровой одновременно? Да это же прямая улика сожительства и соучастия!

Он поднял на меня взгляд, и впервые за все время в нем мелькнуло что-то похожее на уважение. Или, по крайней мере, на хищный интерес.

— Откуда это у вас, Голенев? — спросил он уже совсем другим тоном.

— Неважно, — я чуть улыбнулся. — Важно то, что эти бумаги, будучи приобщены к делу, во-первых, дадут мировому судье основания не отпускать Никифорову прямо из зала суда, а во-вторых, послужат поводом для возобновления следствия по вновь открывшимся обстоятельствам. Вы сами знаете, мировой судья, каким бы он ни был, не посмеет проигнорировать прямые свидетельства связи подсудимой с другим преступником и подозрение в краже. Он побоится скандала в уездном городе, где каждый чих разносится за версту. А Емельянов, при всей своей ловкости, не сможет опровергнуть записи в журнале и показания Ксанфа.

Герман Петрович медленно опустился на стул, не сводя глаз с бумаг. Пауза затянулась. Я уже начал беспокоиться, не перегнул ли палку.

— Вы… вы понимаете, что это меняет? — наконец произнес он хрипло. — Если это все подлинное…

— Подлинное, — твердо сказал я. — Ксанф не станет свидетельствовать об аферах Сычева и Никифоровой, но связь их готов подтвердить. Гостиничный портье, который дал копию журнала, может показать подлинник.

Следователь шумно выдохнул и вдруг

— Ай да юноша! — воскликнул он и рассмеялся. — Ай да Голенев! Ведь не послушался, влез, куда не просили, и вот! Достал-таки! Ну, хорошо. Хорошо.

Он вскочил, прошелся по кабинету, потом остановился напротив меня.

— Скажите честно, Аркадий Ильич, вы эти бумаги добыли законным путем? Мне нужно знать, чтобы понимать, как их вводить в дело.

Я выдержал его взгляд.

— С точки зрения буквы закона, да, — ответил я. — Я не подкупал, не подделывал, не запугивал. В каком-то смысле я всего лишь поработал вашими руками и ногами, когда вам их связали, запретив вести досудебное следствие. Так что единственный подкуп, которым я пользовался — это мое личное обаяние.

Он фыркнул.

— Ну-ну. Обаяние, значит. Ладно, разберемся. Сегодня же пошлю запрос мировому судье о приобщении этих документов и о возобновлении следствия. Думаю, он не откажет, узнав, что у нас теперь есть.

Он сгреб бумаги в папку и спрятал ее в ящик стола, повернув ключ. Потом, обернувшись, сказал уже мягче:

— Я, признаться, был на вас зол, Голенев. Очень зол. Думал, вы заварили кашу, а расхлебывать придется мне. Но теперь вижу, каша-то с перчиком, и на вкус не так уж плоха. Ступайте. И не исчезайте. Вы мне еще пригодитесь.

— Слушаюсь, — я коротко поклонился и направился к двери.

Уже взявшись за ручку, я обернулся.

— Герман Петрович, а как же запрет на следствие? Он же еще в силе.

Он усмехнулся, поправляя портупею.

— Формально да. Но кто сказал, что я буду вести следствие? Я лишь направлю документы мировому судье и спрошу, не посчитает ли он нужным пересмотреть вопрос о мере пресечения. А там пусть сам решает. Закон, голубчик, как шпага, им можно и колоть, и защищаться. Главное, знать, куда бить.

— Ну? — нетерпеливо спросил Митяй, как только я вышел на крыльцо. — Что там Герман Петрович? Лютует?

— Нормально все! — я показал ему большой палец. — Повоюем еще.

— Так что ты ему принес такое? — Митяй подался вперед и ухватил меня за пуговицу сюртука.

— Сейчас все расскажу по порядку, — сказал я. — Тебе-то как, ну нужно срочно вернуться на рабочее место?

— Не, — мотнул головой Митяй. — как раз перед тем, как ты пришел, он меня выставил. Мол, можешь бежать к дяде под крылышко и плакать там.

— Тогда давай прогуляемся, — предложил я. — А то тут нас могут чьи-то любопытные уши подслушать раньше времени.

— Что ты опять такое затеял? — спросил Митяй, как только мы спустились с крыльца.

— Значит так, слушай, — начал я. И по порядку рассказал ему про бумаги, которые я отдал Герману Петровичу.

— Подожди, баронесса, говоришь? — оживился он. — Она сразу же следом за тобой в участок зашла, я слышал, как дежурный с ней пытался на немецком изъясняться, такая умора…

— А, значит, тоже приехала, — кивнул я. — Это хорошо.

— Так ежели эта Дарья у нее брошь украла, то… — прищурился Митяй.

— … то это тоже нам на руку, — кивнул я. — Особенно если брошь нашлась в саквояже у Никифоровой. Нашлась, кстати?

— Хм… Не знаю, — он покачал головой. — Я сам лично не видел, когда ее вещи досматривали.

— Но это неважно, — я махнул рукой.

— Вот ты чудак-человек! — усмехнулся Митяй. — Если Никифорова окажется воровкой, то это же совсем другой коленкор!

— Если, — я со значением поднял палец. — А она окажется воровкой, только если эта брошка у нее в саквояже. А выписка из регистрационной книги совершенно ТОЧНО свидетельствует о том, что Сычев и Никифорова связаны.

— Никогда я вашего этого бумажного крючкотворства не пойму… — вздохнул Митяй.

— А тебе и не надо, — я подмигнул. — Вообще я к тебе по другому делу пришел. И ты его точно лучше поймешь. Помнишь, ты когда от Штерна ушел, я остался?

— Ну, — кивнул Митяй. — Ты фотокарточку на паспорт у него остался делать. Хотя я в толк не возьму, зачем тебе эта карточка…

— Так вот, этот фотограф рассказал мне прелюбопытную историю… — и я рассказал ему про коллекцию проигравшихся. Включая то, что Сычев забрал у фотографа все негативы.

— Ну и что с того? — пожал плечами Митяй. — При нем этих фотокарточек точно не было.

— Митяй, тебе Герман Петрович по голове не стучал? — рассмеялся я. — Что-то ты медленно соображаешь. Если мы найдем эту коллекцию, то увидим, кого еще в Клубе приказчиков обжулили, смекаешь?

— У тебя такое лицо, словно ты точно знаешь, где надо искать, — хмыкнул Митяй.

— Может и знаю, — сказал я. — Я пока что Герману Петровичу ни о чем не говорил, его задача пока что Дарью из-под ареста не выпустить. И не хотелось бы раньше времени его дергать, вдруг там вовсе и нет ничего.

— Да где? — спросил Митяй. — Говори уже толком!

— Еще в самом начале этого дела мои мальчишки обнаружили, что Сычев временами скрывается в одном доме на отшибе, в Рыбацкой слободе, — сказал я. — Там еще лодочный сарай есть. Видать, готовил себе путь к отступлению, но не успел им воспользоваться.

— И ты молчал⁈ — воскликнул Митяй и даже остановился. — Да это же… Это…

— Да, знаю, — я чуть виновато развел руками. — У меня у самого из головы вылетело. Вот что я предлагаю. Давай мы с тобой сходим в тот дом и все там осмотрим.

— Как-то это… — Митяй с сомнением покачал головой. — По-хорошему бы Герману Петровичу об этом доложить. Чтобы с понятыми, все по закону…

— А если там ничего ценного нет? — возразил я. — Вдруг там голые стены и никаких богачеств и фотокарточек? Давай мы с тобой туда заберемся, все оглядим, если что найдем, то трогать не будем, а сразу примчимся к Герману Петровичу и доложим.

— Ага, — скривился он. — А нас заметит какая-нибудь старая карга и заорет, что это мы туда все подкинули…

— Поэтому мы проберемся туда тайно, — подмигнул я. — Чтобы никто нас не видел. Про этот дом в народе такие страшные слухи ходят, что его стороной все обходят.

Митяй молча хмурился.

— Митяй, я тебя не узнаю! — воскликнул я. — Мы же с тобой познакомились, когда ты под сценой в балагане сидел и мечтал расследовать самостоятельно нападение на Александра Сергеевича, которое твой начальник в архив отправил! Что, с тех пор ума поднабрался и решил, что без дозволения больше ни шагу не сделаешь?

— Слышал бы ты, какими словами меня сегодня… — Митяй бросил на меня хмурый взгляд, но потом сразу как-то встряхнулся, расправил плечи. На лице появилась решительность. И заговорил уже веселее. — Эх, втягиваешь ты меня опять в какую-то авантюру! Где встречаемся? Давай у балагана, там всегда лампы

— И всегда можно сделать вид, что мы опять в балагане слонялись, — подхватил я и протянул Митяю руку. — Давай тогда до вечера.

— Ты только оденься как-нибудь попроще, — Митяй кивнул на мой котелок.

— Ну, разумеется, — я подмигнул.

А про себя подумал, что надо бы и правда как-нибудь прикупить простецкой одежды. Рубаху длинную, картузик, штаны плотные. А то мой старый сюртучок, который я порывался выкинуть, все же не самая удобная одежда на такие вот случаи.

К балагану я пришел первым. В ворота уже вовсю заходили зрители, хоть и меньше, чем в первые дни. Рядом с воротами пестрело новое объявление. «Скоро-скоро-скоро! Только одно представление перед отбытием в Нижний Новгород! Пасхальное таинство! Новый силач продемонстрирует свою силу! А сладкие голоса наших нимф воспоют светлое Воскресенье!»

Митяй подошел как раз в тот момент, когда я читал.

— Может, зайдем, а? — предложил он. — Пусть нас побольше людей тут увидит, а мы через забор выберемся, а?

— Ну, если тебе так будет спокойнее, — я пожал плечами.

— Да ладно, ты прав, — Митяй мотнул головой. — Какой-то я пуганый больно стал. Идем, покажу тебе тропу до слободы.

На наше счастье, дождей в последнее время не было, а снег с пригорка, по которому мы спускались, давно растаял. Так что до Рыбацкой слободы мы добрались, не особенно изгваздав сапоги. К дому на отшибе мы подошли как раз в тот момент, когда из-за горизонта поднялась пузатая луна.

— Что-то в этом доме окна будто, — прошептал Митяй, когда мы заглянули через забор. — Точно никого там нет? Может, сообщник Сычева там сейчас сидит и добычу подсчитывает?

От автора:

От создателя «Комбрига». Наш современник жертвует собой — чтобы очнуться в теле предка, русского добровольца на Балканах. На дворе весна 1913 — 1,5 года до ПМВ https://author.today/reader/623150/5956828

Глава 20

Митяй схватил меня за рукав.

— Стой! — прошептал он. — Свет. Видишь? Слабый, но есть. Черт, я знал, что не надо было сюда соваться без Германа Петровича. Если там кто-то есть — мы покойники. Или того хуже — свидетели.

Я прищурился. Действительно, в щели между ставнями сочилось какое-то мерцание. Но цвет его был странный, бледно-зеленоватый, дрожащий, как гнилушка в лесу.

— Спокойно, Паша, — тихо ответил он. — Смотри внимательно. Это не лампа и не лучина. Это фосфор.

Митяй перекрестился.

— Тьфу ты! Какая разница, фосфор, не фосфор! Может, там сам нечистый свои чертежи чертит!

— Нечистый, — усмехнулся я, — обычно не арендует дом в Рыбацкой слободе. И не платит за фосфор. А вот Сычев платит. Помнишь, Мейер рассказывал про его «туманные картины» и светящиеся краски? Это его почерк. Театральный. Пойдем, глянем.

— Аркадий, побойся бога! Ну куда глянем? А если он там?

— Сычев сидит в тюрьме. Ты же сам его видел в камере. Не мог он сбежать. А если там кто-то из его людей, не беда. Мы только посмотрим и уйдем. Я обещал, ничего не трогаем.

Митяй поколебался, но любопытство, смешанное с профессиональным азартом, взяло верх. Мы подкрались к окну и по очереди заглянули в щель.

Внутри было полутемно. Лишь в дальнем углу, на столе, светилась банка, от которой и исходил этот зеленоватый свет. И в этом свете, чуть поодаль, покачивалась белая фигура. Она стояла неподвижно, но от сквозняка, гулявшего по дому, ее длинные одежды слегка шевелились.

Митяй отшатнулся так резко, что чуть не упал.

— Видал⁈ — выдохнул он, хватаясь за фонарь. — Это покойница! Не иначе, как утопленница! Говорят, тут в прошлом годе баба себя порешила! Сычев не просто мошенник, он еще и некромант! Уходим, Аркадий! Немедля уходим!

Я снова заглянул в щель и покачал головой.

— Митяй, вспомни, с кем мы имеем дело! Это же Сычев! Ты забыл «Явление Анны во плоти»? Забыл тросы, воск, парики? Никакая это не утопленница, а манекен. Или, в крайнем случае, наволочка на палке. Уверяю тебя, наш Сычев даже из острога продолжает играть для тех, кто слишком впечатлителен.

Митяй снова перекрестился, но уже не так поспешно. Потом плюнул с досады.

— Ладно. Смотри. Но ежели эта твоя наволочка начнет ходить, я первым делаю отсюда ноги.

Мы обошли дом и подошли к двери, выходящей во двор, к лодочному сараю. Дверь была новая, добротная, с недавно врезанным замком. Я осветил ее фонарем, провёл пальцем по металлической пластине.

— Видишь? Замок-то не старый. Значит, здесь не просто брошенное жилье. Кто-то запирает.

Митяй вздохнул, достал из-за пазухи небольшой кожаный сверток, развернул его. Внутри тускло блеснули отмычки. Он опустился на корточки и принялся за работу. Пальцы его двигались быстро и ловко. Я стоял настороже, вслушиваясь в ночные шорохи.

— Ну и как ты это делаешь? — шёпотом спросил я, чтобы снять напряжение. — Я думал, помощникам следователя положено бороться с такими умениями, а не применять их.

— Работа наша такая, — буркнул Митяй, не оборачиваясь. — Иногда приходится входить туда, куда не пускают. А закон не всегда поспевает за нуждой. Дядя говорит: «Сначала в дом, потом в бумагу». Вот и входим. — Он сделал едва уловимое движение, и замок щелкнул. — Готово. Открывай.

Я потянул дверь. Она отворилась с протяжным скрипом. Изнутри пахнуло сыростью, пылью и чем-то сладковатым, как ладан, смешанный с аптечной настойкой. Фонарь задрожал в руке, выхватывая из темноты контуры. Дощатый пол, стены с осыпавшейся известкой, ряды полок, заваленных какими-то банками, склянками, мотками проволоки.

Мы шагнули внутрь. Дверь за ними снова скрипнула и сама собой затворилась. Митяй вздрогнул, но промолчал. Я поднял фонарь выше.

— Ну и логово, — пробормотал Митяй, брезгливо переступая через охапку сломанных тростей. — Тут только привидения и не хватает. Впрочем, — он покосился на белую фигуру в углу, — оно уже есть.

Я подошел ближе и поднял фонарь. Белая фигура действительно оказалась манекеном. Грубо слепленным, но выразительным, в длинном балахоне, покрытом фосфоресцирующим составом. Он был подвешен на простом крюке, и от сквозняка слегка покачивался. Внутри пустого черепа, закатанного в марлю, поблескивали осколки стекла.

— Видишь? — тихо сказал я. — Обычная театральная кукла.

Мы двинулись дальше. Комната, служившая, видимо, главной мастерской, была завалена обрезками холста, мотками проволоки, деревянными рамами. На длинном столе у стены стояла спиртовая горелка, рядом — тигли с застывшим воском, кисти, баночки с красками. Тут же валялся наполовину собранный аппарат. Медная трубка, стеклянный шар, рупор на шарнире.

— Оборудование для спиритических сеансов, — догадался я, осматривая конструкцию. — Трубка, судя по всему, встраивалась в стену или в стол. Через неё «духи» шептали

В этот момент мне вспомнился Горяинов и разговор с его возницей на постоялом дворе.

— Или он просто переезжал, — хмыкнул Митяй, кивая в угол.

Там, за старой лоскутной занавеской, стоял вместительный дорожный чемодан из плотной бычьей кожи. Крышка приоткрыта, внутри виднелись аккуратно сложенные костюмы, несколько книг с золочеными корешками, пачка иностранных газет.

— Готовил побег, — тихо сказал Митяй, проводя рукой по ремню. — И, гляди, карта пароходных линий. Румыния, Констанца. Значит, не врал Лизе. Или просто и себе, и ей одну сказку пел.

Мы уже хотели уходить. Поверхностный осмотр не дал ничего, что можно было бы приобщить к делу как прямую улику. Все здесь лишь косвенное: куклы, краски, постановочный реквизит. Сычев был осторожен. Он не держал в доме ни краденого, ни писем, ни записок с угрозами. Ничего, что подтвердило бы его преступную натуру в глазах суда. Не привидение же в суд тащить… Да и не стояло на нем подписи мастера, чтобы можно было доказать, что это именно Сычев делал.

Но у самой двери я вдруг остановился. Луч фонаря уперся в стену, заваленную рулонами холстов. За одним из рулонов, в самом углу, угадывался контур узкой двери.

— Погоди, — пробормотал я, отодвигая холсты. — Здесь чулан.

Митяй подошел, забрал у меня фонарь, посветил. Дверь была не заперта, лишь прикрыта. За ней открылась крошечная каморка без окна, шагов пять на четыре. Вдоль одной стены — грубый верстак, вдоль другой — полка с пустыми жестянками. На верстаке, в свете фонаря, блеснуло стекло.

— Ну и зачем мы туда полезем? — негромко спросил Митяй. — Места мало, а пыли как в склепе.

— Именно поэтому и полезем, — ответил я, протискиваясь внутрь.

В каморке пахло по-другому. Не химией и воском, а фотографическим проявителем, уксусной эссенцией и бумажной пылью. На верстаке лежали фотографические карточки. Вроде бы, разбросанные как попало.

Сначала я увидел стену. На ней, пришпиленная булавкой, висела карточка Лизы. Снимок был сделан, видимо, недавно. Лиза в сценическом платье Сусанны, с полуоткрытым ртом, глаза подведены, взгляд измученный и одновременно вызывающий. От карточки вниз, к верстаку, тянулась тонкая нить с бусиной.

А на верстаке, в круг света, легли десять фотографий. Митяй, заглянув через плечо, тихо присвистнул и осенил себя крестным знамением.

— Вот они! — почему-то шепотом проговорил я, и сердце заколотилось быстрее.

На всех снимках были мужчины, купцы, судя по окладистым бородам, глухим сюртукам и массивным перстням. Все они сидели в одном и том же хорошо знакомом мне кресле. Позы одинаковые: понурая голова, руки бессильно на коленях, в одной руке — бокал с темным вином. Выражения лиц похоронные. Глаза у всех открыты, но смотрят в пустоту, мимо объектива.

— А вот и Кузнецов, — прошептал Митяй. Сначала протянул руку к карточке, но потом отдернул. — Смотри, они как будто в порядке разложены… Вот этого я тоже знаю, это Сыромятников, по осени еще уехал, лавка так и стоит заколоченная. И этого… Так что же получается? Эй, не трогай! Ты же сказал, что мы оставим все, как есть!

— Подожди, Митяй, — я покачал головой. — Я думаю.

— Нечего тут думать, — отрезал Митяй. — Надо доложить Герману Петровичу, чтобы он пришел сюда с понятыми. Мы вряд ли все нашли, где-то тут явно что-то еще попрятано. И фотокарточки эти…

— Думаю, их надо забрать, — сказал я.

— Я так и знал, что ты… — зарычал Митяй.

— Погоди, выслушай меня, — я положил руку ему на плечо. — Ты где-нибудь здесь видел хоть что-то, что связало бы эту берлогу с Сычевым? Ну хоть что-нибудь, а? Письмо, документ, хотя бы завалящая записка, а?

— Не, — Митяй мотнул головой. — Но тут ведь много еще чего можно…

— Да ладно, признайся уже себе, ты же видел то же самое, что и я, — усмехнулся я. — Ничего здесь Герман Петрович не найдет. Ни бумаг, ни компромата, ни писем, ни планов мошеннических. Только эти фотокарточки.

— Так это и есть главная улика! — воскликнул Митяй.

— Улика чего? — хмыкнул я.

Митяй открыл рот. Потом сразу его закрыл и насупился.

— Вот, — усмехнулся я. — Этот Штерн мне рассказал про коллекцию. Да и то туманно и обтекаемо. А больше никому может и не сказать ничего, он тот еще жук. А что если, когда мы выйдем, сюда явится какой-нибудь сообщник и фотокарточки эти в печи сожжет?

— Какой еще сообщник? — насупился Митяй.

— Гипотетический, — фыркнул я. — Я это все к тому, что совершенно неважно, как именно попадут эти карточки к Герману Петровичу — с этого стола или из наших с тобой рук. Они что так, что эдак не доказывают напрямую причастность к чему-то Сычева.

— Ты хочешь их забрать, — утвердительно, без всяких вопросительных интонаций, сказал Митяй.

— Да, — кивнул я.

— Зачем? — прищурился Митяй.

— Мы с тобой опознаем всех, кого сможем, — сказал я. — По-нормальному, на свету. И поговорим с каждым, до кого дотянемся. Ладно, я поговорю. И постараюсь убедить их свидетельствовать против Сычева.

— Но Герман Петрович… — начал Митяй.

— Герман Петрович будет говорить как следователь, — перебил его я. — А они, если что, в глазах закона такие же преступники, как и Сычев.

— То есть, у него не получится их разговорить, а у тебя, значит, получится? — Митяй криво усмехнулся.

— Я в любом случае должен постараться, — сказал я. — И у меня больше шансов, согласись?

— Даже не знаю… — покачал головой Митяй. — Но ты точно собираешься отдать карточки?

— Точно, — уверенно кивнул я. — Ты же помнишь, что мы на одной стороне играем.

Митяй с минуту молчал, разглядывая понурые лица на фотокарточках. Потом посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Ладно, будем считать, что ты меня убедил, — сказал он. — Вот только…

— После суда Никифоровой отдадим, — сказал я. — Расскажем про это место и скажем, что забрали фотокарточки, потому что боялись, что их может сообщник забрать. Если что, вали все на меня, мол, это я тебя своим крючкотворством убедил.

Митяй коротко хохотнул. Я собрал карточки в той последовательности, в которой они лежали и сунул во внутренний карман. Фотографию Лизы трогать не стал. После этого мы тихонько покинули дом Сычева, заперев за собой дверь.

В это утро Сергей Аполлонович был в конторе, а не заперся в кабинете. Расхаживал между столами, заложив за спину руки. Он казался выше, злее, и даже пенсне сидело на носу как-то воинственно. Павел Ефимович навис над столом, у него даже волосы взмокли с самого утра.

— Это называется «оформлено»? — бросил Сергей Аполлонович, хватая со стола лист

Павел Ефимович, бледный, с прилипшими ко лбу волосами, пытался вяло оправдываться.

— Сергей Аполлонович, помилуйте, я стараюсь… Но тут, знаете ли, одного помощника мало. Александр Сергеевич в больнице, Осип Григорьевич запропал куда-то… Некому даже чернила развести.

— Осип больше не придет, — отрезал Сергей Аполлонович.

Павел поднял голову, и на лице его отразилось сложное чувство, нечто среднее между облегчением и испугом.

— То есть как… не придет? — переспросил он шепотом. — А где же он?

— Вам это знать ни к чему, — сухо ответил Сергей Аполлонович. — И без него справлялись. И без него справимся. Извольте работать.

Я тихонько прошел на свое место и сел. Сергей Аполлонович и Павел Ефимович не обратили на меня внимания. Сергей Аполлонович снова взял какую-то бумагу, пробежал глазами и швырнул обратно на стол с таким видом, будто это была не жалоба, а дохлая крыса.

— Это переписать. Немедленно. И вот это переделать. Если через час не будет готово, пойдете в суд сами и объясните, почему у присяжного поверенного Емельянова помощники не умеют держать перо.

Павел суетливо закивал, хватаясь за листы. Пальцы его дрожали, и одна бумага, выскользнув, спланировала на пол. Он нырнул за ней, стукнувшись лбом о край стола, и тихо, сдавленно охнул.

И тут входная дверь с грохотом распахнулась, и в коридоре послышался топот. В контору влетел мальчишка, тот самый посыльный, что приносил весть об аресте Дарьи Павловны. Он был без картуза, потный, с выпученными глазами.

— Сергей Аполлонович! — выкрикнул он с порога. — Мировой судья заседание объявил! Нынче! Сейчас! Меня послали доложить! Вы просили, чтобы сразу, как только! Вот я и примчался!

Он хватал ртом воздух, держась за косяк.

Сергей Аполлонович замер. Лицо его в одно мгновение побелело, потом на скулах выступили багровые пятна.

— Нынче? Мировой судья? — медленно переспросил он. — Но должно быть завтра. Или послезавтра…

— А вот сегодня-с! — мальчишка закивал, как болванчик. — Вчерась в ночи уже приехал из губернии, велел всех собрать, мол, дел накопилось, откладывать уже некуда!

Сергей Аполлонович метнулся к своей конторке, схватил портфель, раскрыл его, начал лихорадочно складывать бумаги.

— Павел… — он посмотрел на Павла Ефимовича и заскрипел зубами.

— Я сейчас же все соберу! — тут же вскочил я. — Письменный прибор, печать!

— Да сиди уже… — попытался отмахнуться Сергей Аполлонович, но я уже развил бурную деятельность, подхватил все нужные вещи и замер по стойке смирно рядом с дверью. По лицу Сергея Аполлоновича было понятно, что он не горит желанием принимать мою помощь.

— Сергей Аполлонович, а как же я? Мне тоже идти?.. — нервно дернулся Павел, почти с надеждой откладывая перо.

— Вы остаетесь! — резко бросил Сергей Аполлонович. — И попробуйте мне только не закончить то, что я велел. Если хоть одна клякса, пеняйте на себя. Аркадий…

— Я все приготовил! — с показным энтузиазмом заявил я.

— Ладно, — нехотя кивнул Сергей Аполлонович и сорвал с вешалки пальто. Мы выскочили на улицу, и Сергей Аполлонович торопливо закрутил головой, выглядывая извозчика. Но увы, на горизонте не было ни одного, так что он чертыхнулся сквозь зубы и помчался по улице практически бегом. С таким решительным и грозным лицом, что прохожие на всякий случай уворачивались. Я спешил следом, едва успевая.

Не доходя до Базарной, мы свернули в проулок, спугнув пару греющихся на пригревшем сегодня солнце кошек. Сергей Аполлонович, перескакивая через три ступеньки, влетел на крыльцо Народного дома. У самой двери приостановился, приосанился, натянул на лицо маску серьезной сосредоточенности. Шумно выдохнул и только после этого взялся за ручку.

Залом суда, или вернее будет сказать, камерой мирового судьи сегодня выступал большой зал народного дома. И было понятно почему, даже в этом просторном помещении было тесно. Лавки были забиты под завязку, а в дальней части зала толпились те, кому не хватило сидячих мест. Здесь были и любопытные мещане, и купцы с окладистыми бородами, и мужики в армяках, смиренно жующие краюху хлеба у дверей, и даже несколько дам в шляпках, оживленно шептавшихся меж собой. Запах дегтя, кислой шерсти и дешевого табака перебивался запахом сырых полов и мыла от недавней уборки. Суды в Заволжске любили, вон сколько народу сбежалось, несмотря на раннее утро…

Гул голосов, шарканье ног и тяжелые вздохи смешивались в один нестройный хор. Судья, Семен Парфенович Рыков, восседал за высоким, покрытым зеленым сукном столом, на массивном дубовом стуле с высокой спинкой. Он был грузен, краснолиц, с седыми, аккуратно подстриженными бакенбардами. Он был одет в форменный мундир с золотыми пуговицами. Цепь на его шее тускло поблескивала в свете лампы, хотя она была и не нужна при таком солнце.

Секретарь, сухой, как жердь, в поношенном сюртуке, с пером за ухом, монотонно выкликал по списку имена. Проверяли явку.

— Тимохин!.. Апраксина!.. Явка налицо?

Слева, у самого барьера стояли двое конвойных с саблями наголо, с ленивым равнодушием на лицах. А между ними — Дарья Павловна. На ней было темное дорожное платье, но помятое. Черные волосы, обычно ухоженные и блестящие, нынче были кое-как собраны в узел, из которого выбились неровные пряди. Лицо ее было бледным, а темные круги под глазами сразу же сделали лицо старше.

Сергей Аполлонович уже отвернулся, склонившись к Дарье Павловне, и до меня ему не было дела.

Я внимательно оглядел зал. Все переговаривались, обмахивались платками, кто-то лузгал семечки, пряча шелуху в кулак. Пробежав взглядом по лицам, я выбрал ту компанию, что казалась самой шумной и разбитной. Несколько приказчиков, пара молодых мещан в поддёвках и не в меру улыбчивый мастеровой с гармошкой на ремне. Они сидели плотной кучкой, пересмеивались, толкая друг друга локтями, и явно ждали не столько правосудия, сколько зрелища. Как поведет себя Сергей Аполлонович, я понятия не имел, раньше мне как-то не случалось видеть его «в деле». Митяй упомянул еще и про взятку, но для судьи репутация — дело важное, так что если я как-то и мог повлиять на исход дела Дарьи, так это спровоцировав шумиху.

Я пристроился с краю, почти вплотную к выбранной компашке, прижав письменный прибор к груди. От них пахло потом, махоркой и луком, и именно это было мне на руку. В такой толпе человек в сюртуке с канцелярским портфелем выглядит случайностью, а если и заметят, то решат, что подсел из-за тесноты.

— Ну что, господа, делаем ставки,

— Тише ты, Ванька, а то выгонят опять! — толкнул его второй, но глаза у самого горели азартом.

— А что сотворила-то хоть? Муженька на тот свет отправила, — поддержал мужик с гармошкой.

— Да будет тебе, когда это убивиц в мировом судье судили? — одернул его мастеровой. — Может, она и невиноватая совсем. На вид-то — чистая дама.

— На вид все они чистые, покуда платком не прикроются! — снова встрял первый приказчик. — А глаз-то какой! Ты видал? Как у волчицы. Даже сейчас, из-под конвоя, — ш-ш-ш, — он понизил голос, но не сдержал ухмылки, — так и жжёт. С таким глазом хоть в Сибирь, хоть на эшафот!

Компания загоготала. Я мысленно улыбнулся и и принял заинтересованный вид. Если дело примет ненужный оборот, эта публика способна поднять шум. То, что надо.

Тем временем судья Рыков пошелестел бумагами, строго глянул на публику и, подняв колокольчик, тряхнул им с видом человека, уставшего от балагана.

Я покосился на Емельянова. Он всё ещё был спокоен, даже поправил воротничок с элегантной неторопливостью.

Судья Рыков, пожевав губами и поправив пенсне, взял в руки толстую пачку дел, перетянутую бечевкой, и поднял ее над столом, взвешивая.

— Слушаются дела первой очереди, — объявил он. — По коим ответчики не явились. Решения будут вынесены без прений.

Публика недовольно зашевелилась. Кто-то из приказчиков рядом со мной разочарованно выдохнул и откинулся на спинку скамьи.

— Ишь ты, грошовые дела-то вперед сует, — буркнул усатый приказчик, — чтоб до обеда отстреляться.

Но тут поднялся Сергей Аполлонович.

— Ваше высокоблагородие, — произнес он негромко, — осмелюсь просить суд начать с дела моей доверительницы, госпожи Никифоровой. Караулу и конвою, полагаю, будет спокойнее, коли мы их долго не задержим.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

АдвокатЪ — 4