Палки и камни

ЭПИЛОГ

С. Массери, С. Дж. Сильвис

Палки и камни

1. РЕН

ПРОШЛОЕ

Средняя школа — это такая скука. Я подпираю голову ладонью, пока мистер Андерсон в семидесятый раз за семестр объясняет таблицу Менделеева. Мои веки тяжелеют. Вдруг щелчок по затылку заставляет меня резко выпрямиться и я поворачиваюсь, чтобы сердито посмотреть на своего приемного брата, Эвана. Он многозначительно вздергивает подбородок, а я закатываю глаза и произношу одними губами:

— Я все это уже знаю. Отвяжись.

Он закатывает глаза в ответ, а Стоун — лучший друг Эвана и самый популярный спортсмен среди выпускников — что-то шепчет ему на ухо. Я прищуриваюсь, но все же медленно отворачиваюсь, заправляю волосы за ухо и пытаюсь сосредоточиться на уроке.

Дело не в том, что мне не нравится химия. На самом деле я люблю науку, и мистер Андерсон это знает — наверное, поэтому он не делает мне замечаний, когда я засыпаю на его уроках. К тому же, думаю, он и остальная часть преподавательского состава в Уэст Ридж Хай знают мою историю и просто жалеют меня. Самое дерьмовое в том, чтобы жить в маленьком городке и иметь отца-наркомана? Это всегда становится главной новостью.

Ура мне.

Хотя я благодарна Эвану и его семье. Если бы не Ребекка и Стивен, я бы до сих пор жила в своей прежней приемной семье на углу Первой и Второй улиц. Как Роузы стали приемными родителями — до сих пор загадка. Однажды они пытались накормить меня остатками кошачьего корма на ужин.

— Ладно, завтра на уроке будет внезапная контрольная. Обязательно повторите элементы, если хотите закончить школу без летних занятий.

Звенит звонок, но глубокий, ровный голос Стоуна разносится по классу, заглушая шуршание бумаг и скрип стульев.

— Разве смысл внезапной контрольной не в том, что она должна быть неожиданной?

Я саркастически фыркаю и начинаю собирать свои вещи.

— Он должен честно предупреждать таких, как ты, чтобы вы не провалились.

Я бросаю Стоуну игривую, но дьявольскую улыбку, потому что именно так устроена наша... дружба? Он подкалывает меня, а я пытаюсь подколоть его в ответ.

— Заткнись, Палка.

Это проклятое прозвище. Стоун начал называть меня Палкой, когда я впервые переехала в дом Эвана, еще до того, как меня снова отправили обратно к отцу. Все периоды, что я проводила с отцом, были недолгими, но тот и вовсе побил рекорд, поскольку длился в общей сложности семьдесят два часа.

Когда я наконец спросила Стоуна, почему он называет меня Палкой, тот признался, что это потому, что мои ноги такие тощие, что напоминают палки. Естественно, внутри меня все закипело. Причина моей худобы заключалась в том, что я почти не ела из-за пагубных привычек отца.

Как бы то ни было, прозвище прижилось — исключительно потому, что Стоун знал, как оно меня бесит.

— Заткнитесь. Вы оба. — Эван подходит и выхватывает учебники у меня из рук.

Я молча следую за ним по коридору в столовую, а мысленно уже готовлюсь к нотации, которую он наверняка собирается мне прочитать.

— Как обстоят дела с отцом?

Стоун идет рядом, уткнувшись в телефон и нахмурив брови. Пара его друзей по хоккейной команде стукаются с ним кулаками, и он снова погружается в экран.

— Все в порядке, — вру я.

Взгляд Эвана становится жестче, а его рот сжимается в прямую линию.

— Рен.

Я чувствую, как бледнеет мое лицо. По правде говоря, все далеко не в порядке, но Эвану не стоит беспокоиться. Уже почти лето, а значит, я могу мотаться между домом Эвана и Жасмин, подстраиваясь под свои смены. Затем наступит август, я поступлю в Университет Шэдоу Вэлли, и все будет хорошо.

Жасмин — еще одно мое спасение. Она понимает меня как никто другой, потому что знает, каково это — быть в системе: одиноко.

— Не ври, — говорит Стоун. — В последнее время твои ноги выглядят еще тоньше.

Я останавливаюсь и вытягиваю ногу, чтобы подставить ему подножку, но он так же ловок на покрытом линолеумом полу, как и на льду.

Он останавливается всего в дюйме от моего ботинка и ухмыляется.

— Хорошая попытка.

— Вы двое, блядь, остановитесь хоть на три секунды? Клянусь, вы как дети.

Я тянусь за учебниками, но Эван поднимает их над головой, так что я не могу их схватить.

Я выдыхаю, сдувая каштановые волосы с лица, и скрещиваю руки на груди.

— Он первый начал.

Эван смеется.

— Ну вот. Дети.

Стоун продолжает идти по коридору, обнимая Кассандру, девушку на класс младше, которая, вероятно, переспала со всеми выпускниками. Возможно, даже с Эваном, и от этой мысли мне хочется блевать.

Эван мне как брат. Меня до безумия раздражает, когда девушки пытаются подружиться со мной только затем, чтобы подобраться к нему поближе, а еще больше бесит, когда они открыто признаются в том, чем хотят заниматься с ним за закрытыми дверьми.

Эван медленно опускает учебники и вкладывает их обратно мне в руки.

— У тебя темные круги под глазами, ты засыпаешь на химии, а твои джинсы свободнее, чем обычно.

Смущение захлестывает меня, и будь на его месте кто-то другой, я бы легко прикинулась, будто все в порядке. Но Эван знает меня слишком хорошо.

— Рен, что происходит?

Я отвожу взгляд и наблюдаю, как мои сверстники заходят в столовую.

— Все по-старому, — признаюсь, затем пожимаю плечами. — Все порядке, Эвандер. До августа осталось совсем немного. Я живу в этой адской дыре с самого рождения.

Эван понижает голос, наклоняя ко мне голову.

— Но ты не должна так жить. Просто переезжай к нам. Мама места себе не находит от беспокойства.

Чтобы отец заявился к вам как гребаный псих? Нет, спасибо.

— Я загляну попозже, поздороваюсь.

Эван, стиснув зубы, начинает пятиться в сторону столовой:

— Ну тогда хоть замажь синяки под глазами, девочка. Или мама закроет тебя в твоей комнате и не выпустит.

В твоей комнате.

В груди что-то сжимается, но я игнорирую это чувство. В такой жизни, как у меня, нет места для вины или душевной боли.

Эван бросает ключи через весь коридор. Я ловлю их и посылаю ему благодарную улыбку, прежде чем повернуться и выйти за дверь.

Он всегда чувствует, когда я на грани. Когда-то я спала в его машине во время обеда, но это казалось пройденным этапом — пока я не вернулась к отцу.

Но едва я

О, черт.

Я переключаю внимание на машину Эвана — ту самую, в которой лежит моя сумка. В ней спрятан тайный сверток от отца, который он вымолил меня взять и передать клиенту. «Только в этот раз, Тыковка».

Даже не заглядывая внутрь, я знала, что там наркотики.

Отец продолжает притворяться, что я все та же семилетняя девочка, которую он однажды оставил на автобусной остановке, чтобы пойти накуриться. Тогда я забралась в огромный, темный, душный автобус и каталась в нем до рассвета — пока не появились органы опеки и не отправили меня в приемную семью.

Но мне семнадцать, почти восемнадцать. Я знаю, что такое наркотики, и знаю, что закон делает с теми, кто их хранит.

Я жду, пока директор Хоуи и трое бездельничающих полицейских отвернутся, затем пригибаюсь под кустами и ползу к третьему ряду машин. Сердце бешено стучит, ударяясь о ребра, а ветки безжалостно царапают спину.

С каждым сантиметром, что я проползаю по земле, сердце колотится все сильнее. Если служебная собака унюхает сверток в моей сумке, неприятности будут не только у меня — Эвандера выдернут с уроков, а его родителей вызовут в школу.

Они — последние люди на этой планете, которых я хочу разочаровать. Хотя они знают, что моя жизнь непростая, и знают, что я не употребляю, они расстроятся, что я не пришла к ним сразу, как только отец втянул меня в свое дерьмо.

Мои пальцы скользят под пассажирскую дверь машины Эвана, пока я продолжаю стоять на коленях на асфальте парковки. Судя по резкой боли, острый камень уже врезался мне в колено. Я остаюсь на корточках и на ощупь ищу сумку, пока тонкий ремешок, наконец, не задевает палец. Я быстро вытаскиваю ее из-под двери и достаю маленький сверток, который помещается в центре моей ладони.

Он завернут в темную ткань, но я знаю, что если приподниму ткань, то обнаружу мелкие кристаллы в прозрачном пакете.

Ненавижу свою жизнь.

Фраза «в ловушке» даже близко не передает того, что я чувствую, стоя на коленях на школьной парковке с пакетом наркотиков в руке, пока полицейские с собаками медленно обходят машины.

Что мне делать?

Я окидываю взглядом поросший травой холм за парковкой, размышляя, не выбросить ли пакет туда, но, повернувшись и увидев, как рычащая собака подбирается все ближе, понимаю, что это не лучший вариант.

И тут мои глаза цепляются за большой, черный, совершенно новый Форд, припаркованный всего в трех местах от машины Эвана.

Машина Стоуна.

Я точно знаю, что Форд его, потому что он часто стоит у дома Эвана, не говоря уже о том, это одна из самых красивых машин на школьной парковке. Богатый папочка не поскупился на лучшее для своего сына.

Я ахаю.

Богатый папочка.

Отец Стоуна — большая шишка в городе, и если кто-то способен повлиять на исход судебного решения, так это он.

Стоун отделается легким наказанием.

А вот мне, с моей фамилией, какой бы умной я ни была и какими бы отличными не были мои оценки, придется расстаться со стипендией и получить некомпетентного адвоката, безразличного к моей судьбе.

Я также не собираюсь подставлять под удар Эвана.

Гравий под коленями теперь впивается в спину. Я проскальзываю под машину Эвана и продолжаю ползти, пока не оказываюсь под грузовиком Стоуна. Я проглатываю чувство вины, которое, несомненно, накроет меня позже этим вечером, и прячу маленький пакет в самой узкой щели, хотя знаю, что собаки все равно его найдут.

За это и отец, и Стоун нарисуют на мне большую красную мишень.

Я не передам пакет тому наркоману, с которым имеет дело мой отец, а Стоун, без сомнений, поймет, у кого хватило наглости подложить наркотики в его грузовик, когда полиция была так близко.

Но в действительности это не имеет ничего общего с наглостью. Все сводится к простому выживанию.

2. СТОУН

Обеденный перерыв в Уэст-Ридж Хай — это всегда хаос. Администрация пытается его контролировать, будто вообще понимает, что такое контроль. В столовой стоит почти успокаивающий гул. Гомон сотен, если не тысяч учеников, втиснутых в огромное пространство.

Мы находимся в самом эпицентре всего этого. Я, Эван и остальные старшеклассники из хоккейной команды. Мы безраздельно правим в школе, и все об этом знают. Остальные ученики смотрят на нас, как на королевских особ — и все лишь потому, что мы хорошо играем в хоккей.

Мы с Эваном познакомились, когда в детстве попали в одну хоккейную команду. Мой отец не знал, чем меня занять, и отчаянно пытался отвлечь от всего, что творилось в нашей жизни. К счастью для него, мы с Эваном быстро сдружились, благодаря взаимным подколкам.

Я усмехаюсь при этой мысли. Не то чтобы отец это заметил.

Сначала Эван был просто напарником по команде, но очень быстро стал кем-то вроде брата. Клянусь, сейчас я провожу в его доме больше времени, чем в своем собственном.

Я смотрю на лучшего друга. Он ерзает на стуле, его взгляд перескакивает с двери на еду. Туда и обратно, как чертово йо-йо. Эван игнорирует разговоры парней вокруг нас, его брови слегка нахмурены. Он не может усидеть на месте.

Из-за беспокойства о сестре.

Он привязался к Рен с того самого момента, как она впервые появилась у него дома — истощенная девочка с сальными темными волосами и широко раскрытыми карими глазами, которые немигающе смотрели на нас. На нас, потому что я тоже был там, как всегда прятался у него дома, чтобы избежать возвращения в свой… По крайней мере, до ее появления. В те недели или месяцы, что она проводила там, я держался в стороне.

Не то чтобы мне не были рады. Я по-прежнему постоянно виделся с Эваном, тусовался с ним днем, оставался на ужин. Но его родители могли выдержать трех подростков лишь до определенного предела, и чаще всего именно я превращал все в полный бардак.

Эван зря беспокоится.

Если этой девчонке приходится выбирать между сном и едой, в девяти случаях из десяти она выбирает первое. Как будто она не спит, когда находится у отца, по причинам, которые я могу только предположить. Вдобавок в последнее время она похудела еще больше. Но в системе есть механизмы контроля

Я щелкаю пальцами у него перед носом.

— Прекрати, чувак. С ней все в порядке.

Он проводит рукой по лицу, и его внимание переключается на поднос.

— Ага.

Я бросаю на него взгляд, ясно дающий понять, что не куплюсь на его бред, и он морщится.

Родители Эвана — мягкие люди. Наверное, одни из лучших, кого я когда-либо встречал. Рен была не первым их приемным ребенком, но она стала первой, кто вписался в их семью так естественно, как будто так и должно было быть. Между ними сразу что-то щелкнуло.

И я ненавидел это. Ненавидел, что у моего лучшего друга вдруг появился кто-то, кто отвлекал его от игры с нами. Кто-то, кто таскался за ним на баскетбольную площадку или неуклюже катался на фигурных коньках, пока мы отрабатывали броски на местной хоккейной арене.

Однако, чем больше я узнавал ее, и чем дольше она оставалась с семьей Эвана... тем труднее было продолжать ее ненавидеть. Приходилось прилагать усилия. Помогало то, что я мог переключиться на хоккей. Он отвлекал меня, давал выход моей злости. Но она постоянно цепляет меня своими колкостями, а я в ответ нажимаю на ее кнопки.

Иногда это даже весело.

Гул в столовой усиливается. Словно прилив, надвигающийся на наш столик, шум становится таким сильным, что волосы на затылке встают дыбом.

— Черт, — бормочет Эван, глядя на сообщение, а потом резко встает из-за стола. — Похоже, копы устроили обыск на наркотики — и, судя по всему, что-то нашли.

— Сядь, — приказываю я. — У нас все в порядке.

Он опускается обратно и хмурится. Эван и не подумал бы прикоснуться к этой дряни, да и я тоже. Тренер спустил бы шкуру со всей команды, если бы поймал кого-то из нас на употреблении наркотиков. Даже таких безобидных, как травка.

Это просто не стоит того публичного унижения, которое он устроил бы нам.

В результате с тех пор, как я присоединился к команде в первый год учебы, я вел себя образцово. Как только понял, что у меня есть тренер, способный вывести мои навыки на новый уровень, я отдал хоккею все, что у меня было. Я видел в нем билет из воронки, в которую отец собирался меня затолкать — навязанный путь в корпоративный мир.

Но на кону у меня больше, чем у большинства моих товарищей по команде. НХЛ проявляет ко мне реальный интерес. Скауты постоянно приходят на игры. Ходят слухи, что меня могут выбрать на драфте в июне. Подписав контракт с профессиональной командой, я обеспечу себе будущее.

Это все, что мне нужно.

И все, что меня волнует.

Все остальное — моя домашняя жизнь, семейные отношения, «настоящая работа», как говорит отец, — отходит на второй план. Когда я на льду, больше ничего не имеет значения.

Делать что-то, что поставит это под угрозу, было бы смешно.

— Они идут сюда, — говорит Эван себе под нос. — Мне это не нравится, чувак. Что, если...

— Стоун Фостер.

В комнате воцаряется тишина, за исключением приближающихся шагов.

По спине пробегает холод.

Я оборачиваюсь и вижу двух офицеров, уверенно направляющихся к нам, во главе с заметно нервничающим директором.

— Пойдем со мной, Стоун, — говорит директор. — Сейчас, пожалуйста.

Я сужаю на нее глаза, но все равно поднимаюсь. У меня нет привычки ослушиваться приказов, особенно когда за этим наблюдает вся школа.

Как только я встаю, один из офицеров подлетает ко мне. Он хватает меня за предплечье, сжимая бицепс так, словно я собираюсь сбежать, и практически тащит меня за собой из столовой. Как будто я ничем не лучше никчемного наркоторговца. Преступник.

Они не могли ничего найти. Ни в моем грузовике, ни в шкафчике.

— Офицер… — Директор Хоуи делает паузу. — Нам нужно позвонить его отцу.

Забавно, потому что я уже собирался использовать его как свою единственную защиту. Слова «Вы что, не в курсе, кто мой отец?» почти сорвались с моих губ. Я поднимаю подбородок, хотя кожа с каждой секундой горит все сильнее. В коридоре чертова толпа людей, и все они пялятся на меня.

На сцену, которую устраивают офицеры.

Но хуже всего то, что мой отец узнает об этом.

Они заводят меня в кабинет директора и силой усаживают на стул. Я выдыхаю, пытаясь подавить раздражение и скрыть внезапное беспокойство. Потому что это все выглядит серьезно. Директор кидает на них укоризненный взгляд. Это ничто по сравнению с тем, как посмотрит на меня отец, прежде чем обрушит на копов тонны юридического дерьма.

Полагаю, в работе адвоката есть свои преимущества.

Секретарь просовывает голову в дверь.

— Он уже едет.

Я смотрю на директора, как только дверь снова закрывается, оставляя нас вчетвером в ее кабинете. Хотя обычно я чувствую себя здесь комфортно — у меня никогда не было серьезных проблем, — сейчас по моей спине скатывается капля пота.

— Так в чем дело? — мое внимание переключается на двух офицеров, которые стоят вокруг меня.

Директор садится и складывает руки перед собой на столе.

— Мы провели обыск на территории и нашли незаконное вещество на твоей машине.

На, не внутри.

Я сжимаю губы. Сейчас не время говорить и навлекать на себя еще большие неприятности. Я хочу спросить, что они нашли и где. Я хочу спросить, кому, блядь, пришло в голову подбросить наркотики мне на машину.

Но я этого не делаю, потому что, во всяком случае, отец хорошо меня обучил.

Сидеть, молчать и ждать его.

Я просто никогда не думал, что мне придется воспользоваться его советом.

Пятнадцать мучительных минут спустя дверь открывается, и в кабинет врывается мой отец. Он явно был на работе. Серый костюм идеально сидит на нем, галстук завязан безупречно. Раньше у нас были одинаковые светло-каштановые волосы, но он начал красить их в более темный цвет, чтобы скрыть седину на висках.

Его проницательный взгляд сначала останавливается на мне, а затем окидывает остальную часть комнаты.

— Директор Хоуи. Ваш секретарь была не слишком откровенна по телефону.

— Мы нашли метамфетамин в грузовике Вашего сына, — говорит один из полицейских. — Достаточно, чтобы квалифицировать это как уголовное преступление.

Отец поворачивается к нему.

— Прошу прощения?

Директор прочищает горло.

— Эм, офицеры, вы знакомы с Дэниелом Фостером?

Один из офицеров бледнеет, и это было бы чертовски забавно, если бы

Это серьезно.

— Простите, сэр, но мы должны отвезти Вашего сына в участок.

Пиздец.

У папы дергается челюсть. Но, похоже, он не может — или не хочет — остановить это, потому что отступает назад и позволяет им поднять меня. Я качаю головой, пытаясь донести до него, что наркотики не мои. Что он должен найти способ вытащить меня. В конце концов, он защищал преступников похуже меня — и, конечно, более известных. И все они выходили сухими из воды, с незапятнанной репутацией.

Никто не обращается ко мне. Один из офицеров пытается заговорить по дороге, в машине, но второй его останавливает.

Мет. На моем грузовике, не внутри.

Том самом, что мачеха купила мне на деньги отца — то ли в качестве взятки, то ли из чувства вины, я так и не понял. Я просто начал его водить.

Кто, черт возьми, мог подбросить наркотики на мой грузовик?

Понимание приходит только спустя шесть часов, когда отец выводит меня из полицейского участка. Все тело ломит от долгого сидения на металлическом стуле, горло пересохло. Кто мог знать, что будет обыск? Кто ушел из школы прямо перед обедом?

На ум приходит только один человек.

Та, кто связана с миром наркоторговцев. Та, кто живет с одним из них.

Рен Дэвис.

— Безрассудный.

Я резко выпрямляюсь.

Отец презрительно усмехается.

— Ты безрассудный. И глупый. Торгуешь наркотиками на территории школы? Ты хочешь спустить свою жизнь в унитаз?

— Нет, сэр.

— Они хотели предъявить обвинение в уголовном преступлении. Единственное, что тебя спасло — это наша фамилия. Моя фамилия. И снисходительность прокурора, который, к счастью, оказался мне должен. — Его голос холоден как лед. Он мельком смотрит на меня, затем снова переводит взгляд на дорогу. — Это плохо отразится на нас обоих, что бы ты ни делал.

Я выдыхаю.

— Я знаю.

— Это уже переходит все границы, Стоун. Если тебе нужны были деньги, ты мог просто обратиться ко мне…

Я стискиваю зубы.

— Они мне не нужны.

— А если это твой извращённый способ восстать против мачехи… — Он морщится. — Придется смириться с ее присутствием.

Я качаю головой и смотрю в окно. Отец думает, что я виновен. Он приложил все усилия, чтобы вытащить меня, но он все равно считает, что наркотики принадлежат мне. Может, потому что он привык защищать виновных, и его совесть давно перестали волновать такие вещи. Или работа лишила его веры в невиновность людей.

Он сворачивает на школьную парковку. Уже стемнело, и осталось лишь несколько машин. Вероятно, ночных уборщиков и мой грузовик. Он стоит в стороне.

Я хватаю рюкзак и вылезаю из папиной машины.

— Езжай сразу домой.

Я ворчу в знак согласия и хлопаю дверью. Как только оказываюсь в своей машине, я набираю номер Рен.

Она отвечает после второго гудка.

— Стоун? Я слышала, что случилось…

— Прекрати нести чушь, Палка, — рычу. Я крепко сжимаю телефон, другой рукой вцепившись в руль так, будто он может удержать меня от поездки к ее отцу и желания придушить ее. — Я знаю, что ты сделала.

Ее дыхание сбивается. На самом деле, это все подтверждение, которое мне нужно.

— Ты для меня мертва, — заявляю я. — Если увидишь меня в коридоре, лучше иди в другую сторону, мать твою. Если я хотя бы услышу твой голос или замечу, что ты смотришь на меня, я скажу отцу, что наркотики были твоими. И тогда мы посмотрим, кто выйдет из этой истории сухим.

— Стоун...

— Сделай мне одолжение, Палка, и отъебись. — Я нажимаю кнопку отбоя и бросаю телефон на пассажирское сиденье.

До окончания школы осталось всего несколько месяцев. Мне нужно только молиться, чтобы об этом не узнали в НХЛ, иначе все мое будущее пойдет под откос. А если это случится, мне некого будет винить, кроме Рен Дэвис.

3. РЕН

НАСТОЯЩЕЕ

Две коробки и потрепанный рюкзак.

Вот и всё, что у меня есть, когда я стою у дома моего приемного брата с почти зажившим сердцем — потому что, будем честны, такой, как Брэд, не способен разбить сердце, максимум оставить царапину на стенах, которые я выстроила за эти годы.

Я делаю шаг вперед, но тут же отскакиваю на три назад, когда мимо проносится пожилой мужчина на велосипеде, пробормотав что-то о том, что студенты испортили ему день. Я закатываю глаза и поправляю картонные коробки. Ну и зачем тогда кататься так близко к Шэдоу Вэлли, если тебе не нравятся студенты?

— Отдай мне эти коробки, немедленно. — Эван выскакивает из двери и спрыгивает по ступенькам с той же легкостью, с которой я дышу.

Я отворачиваюсь и прячу улыбку.

— Я справлюсь. Просто покажи, куда идти.

Эван хватает потертую лямку рюкзака и разворачивает меня обратно.

— Серьезно? — Его брови взлетают к самому лбу, и он бросает на меня взгляд, который я видела много раз за эти годы.

Я улыбаюсь и ставлю коробки на тротуар, прежде чем позволяю его теплым рукам обнять меня в классической, братской манере.

Может, он и не является моим кровным родственником, но я с полной уверенностью могу сказать, что в жизни не чувствовала себя в большей безопасности. Объятия кого-либо из биологических членов моей семьи никогда не дарили мне того, что дарят объятья Эвана.

— Ты в порядке?

Я отстраняюсь и смотрю в его тёплые глаза, замечая за его спиной движущиеся серые облака. Я киваю, но по тому, как он поджимает губы, становится ясно, что он не купился на мою ложь.

— Ладно, пойдем. Парням не терпится с тобой познакомиться.

Я делаю попытку вернуть себе коробки, но Эван, воспитанный в лучших традициях вежливости, удерживает их высоко над моей головой, пока я не сдаюсь и не переступаю порог моего нового дома.

Каждый шаг по скрипучим половицам хоккейного общежития сопровождается чувством вины.

Я не должна быть здесь.

И все же я здесь.

Учитывая обстоятельства, это было наилучшее решение. Что еще остается девушке, когда она застает своего бойфренда, с которым встречалась целый год, трахающимся со студенткой из сестринства прямо на их кухонном столе?

Жасмин сказала, что я должна сжечь его вещи, но обычно я стараюсь избегать нарушений закона — последнее, что нужно фамилии Дэвис, это еще одно преступление, связанное с ней.

В тот момент, как мы с Эваном поворачиваем налево, я оказываюсь в центре внимания. Жар поднимается по шее и обвивает мои щеки, как змея, пока я стою рядом с ним, уставившись на его

Ладно, признаю.

Я не фанатка хоккея.

Я никогда не была ни на одной игре, поэтому не узнаю ни одного из них. И хотя это уже мой второй год в Университете Шэдоу Вэлли, я держусь ближе к научному кругу, а не к спортсменам. Впрочем, как и в школе.

Первый парень встает и медленно подходит ко мне. Я поднимаю подбородок. Он долбаный мамонт. Что он ест на завтрак, черт возьми?

— Привет, Рен. Приятно познакомиться. Я Тейлор.

Он протягивает руку — и я с неуверенностью беру ее, хоть и далека от образа тихой студентки. Как только я пожимаю ему руку, на его лице появляется широкая ухмылка.

— Добровольно вызываюсь быть твоим соседом. Можешь спать в моей кровати.

В комнате раздаются смешки.

Я молча смотрю на него, не понимая, шутит он или нет. Когда он подмигивает, я осознаю, что не до конца представляла во что ввязываюсь, соглашаясь на этот переезд.

— Со мной, конечно, — добавляет он. — Но я тебя не трону.

Эван ставит мои коробки на пол и бьет хоккеиста ростом с почти два метра по голове.

— Я же просил вас, блядь, вести себя нормально. Она моя сестра.

— Нормально? — Другой хоккеист вытесняет Тейлора, быстро проскальзывая передо мной. Он улыбается, демонстрируя отсутствующий зуб. — Как мы можем вести себя нормально, когда перед нами стоит такая красавица?

Большинство девушек захихикали бы и покраснели.

Но я — не большинство.

— Ей только что изменили. Прекратите это дерьмо. — Другой парень отталкивает Беззубика и закатывает глаза. — Я — Салливан.

Его руки ложатся мне на плечи, и вдруг он притягивает меня к своей твердой груди. Объятие приятное, но я не обнимаю его в ответ, потому что, если честно, немного растеряна.

За последнюю неделю моя жизнь круто изменилась. Я умею мастерски уворачиваться от ударов судьбы, но сейчас…

Я чертовски устала.

Эван наклоняется ко мне.

— Мы зовем его Салли, потому что, ну, он выглядит как монстр, но на самом деле он самый добрый из нас.

— Даже добрее тебя? — смотрю на него из-под густых ресниц. — Потому что не каждый бы так просто пустил кого-то из Дэвисов под свою крышу.

Эван морщится, но никак не комментирует мою колкость. Вместо этого он представляет последнего соседа, и к тому времени, как я следую за ним наверх, в свою новую комнату, я уже уверена, что запомнила их имена и сопоставила их с лицами: Тейлор, Грант, Салли и Арчер.

— Комната не слишком большая, но сойдет.

Я смеюсь.

— Это огромная комната и еще более огромный дом, Эвандер. Вы все просто… большие.

Эван запрокидывает голову и громко смеется, после чего ставит мои коробки на пол.

— Не дай им услышать это от тебя. Их эго и так зашкаливает.

— У всех хоккеистов эго зашкаливает, — возражаю я.

Теплая атмосфера наполняет воздух, пока я стою в маленькой комнате с Эваном, на лице которого играет очаровательная, глуповатая улыбка — такая, которую он показывает только тем, с кем действительно чувствует себя комфортно. Я кружусь, оглядывая каждый угол, и с радостью отмечаю, что в стенах нет дыр, в углах потолка не прячутся пауки, и здесь есть настоящая кровать, которая принадлежит только мне.

Та, которую не нужно делить с парнем-изменщиком, и она не засаленная от предыдущих приемных детей.

— Дежавю, — говорит Эван, отступая к двери.

В его взгляде мелькает выражение, которое я могу описать только как облегчение.

— Прямо как в старые добрые времена, — полушутя говорю я. Мои губы кривятся в грустной улыбке.

Эван упирается ладонью в верх дверного косяка, а затем отталкивается.

— Да, но в этот раз никто не сможет заставить тебя уйти.

Он закрывает дверь, и я стою одна, разрываемая между облегчением и тревогой. Если жизнь меня чему-то и научила, так это тому, что когда всё кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, скорее всего, это обман.

4. СТОУН

— Это возможность, которая выпадает раз в жизни. — Я скрещиваю руки на груди, потом снова опускаю. Я на взводе и мне ни хрена не нравится это чувство. Как будто моя жизнь зависит от этого решения, а принимать его будет кто-то другой. — Я должен ехать.

Взгляд отца прикован к гребаным бумагам в его руках. Он работает. Он всегда работает. Но из-за предстоящего крупного дела достучаться до него почти невозможно. Даже когда он мне нужен.

Особенно когда он мне нужен.

— Пап.

— Одну минуту, Стоун.

Я сжимаю челюсть и отворачиваюсь.

Отец практически живет в своем кабинете в центре города. Он находится на третьем этаже, в угловом офисе здания с часовой башней, которое его юридическая фирма заняла в прошлом году. Из окон открывается вид на оживленную улицу, здание напротив — библиотеку — и, черт побери, парк. Идеальная картина. У него даже есть доступ на крышу здания.

Однажды он повел меня и мачеху-ведьму на корпоратив. Мы нарядились и пили коктейли. Ну, они пили. Я тайком налегал на бесплатное шампанское, когда никто не видел, и в итоге набрался так, что выблевал прямо в живую изгородь, окружающую крышу, после чего папина помощница отвезла меня домой.

Это было до того, как я стал относиться к своему телу как к храму. До того, как всерьез занялся хоккеем.

До того, как понял, что отцу наплевать на все, что не затрагивает его имидж.

Не так давно повесили билборд с его лицом. На фотографии он улыбается, а рядом какой-то слоган о спасении невинных людей от судебной системы. «Доверяйте Фостеру». Я бы не обратил на это особого внимания — очередной повод для его самолюбования, — если бы случайно не услышал, как он говорит о том, что собирается баллотироваться в губернаторы на следующий срок.

Вот тогда он станет по-настоящему невыносим.

— Ладно. — Отец откладывает папку и поворачивается ко мне. Его руки в карманах, а лицо абсолютно расслаблено. — Что это за возможность, которая выпадает раз в жизни?

Я должен повторить всю ту речь о новом университете?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки так сильно, что выступает кровь. Металлический привкус успокаивает, и я смакую его на языке. Это обостряет мое внимание точно так же, как хоккейная драка.

— Ты слышал о Майке Астере? — спрашиваю у него.

Отец качает головой и жестом показывает, чтобы я продолжал.

— Он всего лишь лучший тренер в истории студенческого хоккея. Его уже включили в Зал славы. — Я делаю глубокий вдох. — И меня приняли в его университет. Я встретил его, и он сказал, что

— Разумеется, он о тебе слышал. — Папа закатывает глаза. — Ты много работал. В НХЛ попадает далеко не каждый выпускник Уэст-Риджа.

Я знаю.

Я подписал контракт с «Нью-Йоркскими Стражами» в прошлом году, когда мне исполнилось восемнадцать. Драфт был напряженным, но я справился. Меня выбрали в шестом раунде после предварительной беседы с главным тренером команды. Им были известны мои планы — провести два года в колледже, чтобы повысить уровень игры, сразиться с более опытными соперниками и стать сильнее.

Прошел год, и я знаю, что принял правильное решение. Этот год — формально мой второй курс — станет последним в колледже. Я посещаю минимальное количество лекций — самые простые или те, что мне действительно интересны. В колледже осведомлены о том, что мое пребывание у них временное, но я воспринимаю это как сделку: они дают мне возможность играть и учиться по упрощенной программе, а я — приношу им победы.

По крайней мере, так должно было быть.

— Я хочу перевестись, — говорю я прямо. — Этот тренер, что у меня сейчас… он неплохой, но…

— Ты хочешь лучшего.

— Да.

Похоже, это то, что мой отец способен понять.

— Ты думаешь, твоя команда выиграет «Замороженную четверку»2?

Я убежден, что он знает, что такое «Замороженная четверка» — финальные четыре игры турнира NCAA, — только потому, что я когда-то без конца говорил о ней. Мы с Эваном часто представляли, будто играем в финале, счет равный. Всё сводилось к одному решающему моменту. Нам нравился этот азарт.

— Да, — отвечаю я, сохраняя голос ровным, а тело расслабленным. Если он упустил мою нервозность ранее — тем лучше. Сейчас от нее не осталось и следа. — Чтобы быть лучшим, мне нужно играть с лучшими, пап.

— Отправь информацию моему секретарю. Все, что нужно, чтобы устроить тебя финансово в университете, — он хмурится. — Надеюсь, ты сможешь разобраться с остальным?

— Да, все под контролем. — Я отступаю к двери. — Не буду мешать. Пока, пап.

Но отец уже вернулся к папке с документами и переключился обратно в рабочий режим. Его голова опущена, галстук ослаблен, а пиджак снят.

Спустившись вниз, я сажусь в машину. Сумки уже собраны. Я не собирался принимать отказ. Хоть я и ожидал от него большего сопротивления, дареному коню в зубы не смотрят. Он дал свое благословение. Я уезжаю. Подальше от мачехи-ведьмы.

До Шэдоу Вэлли два часа пути. Я включаю радио на полную и подпеваю, чувствуя себя легче, чем за последние несколько лет. После ареста отец держал меня на коротком поводке. Он настаивал на еженедельных тестах на наркотики больше года — и даже стоял в ванной, чтобы убедиться, что я не жульничаю, когда результаты снова и снова оказывались чистыми.

Потому что я не употребляю наркотики.

Местные копы провожают меня взглядом, когда я проезжаю мимо. Как сын адвоката по уголовным делам, я вроде как привык к этому. Они обращали на меня внимание еще до того, как меня в чем-либо обвинили. Но теперь они смотрят с подозрением.

Как только я выезжаю за пределы города, мое пение становится громче. У меня ужасный голос, но это не мешает мне подпевать классике. Nirvana и Blue Oyster Cult. «Burnin' for You» — лучшая гребаная песня на земле. Точка.

Поездка проходит быстро, и не успеваю я оглянуться, как въезжаю в Шэдоу Вэлли. В прошлом году, после завершения сезона, я навещал здесь Эвана и познакомился с его хоккейной командой. Я сразу понял — это те парни, с которыми я хочу играть. А когда узнал, кто их тренер, у меня не осталось сомнений, что я добьюсь своего.

Кроме того, если мы выиграем в «Замороженной четверке», у меня будет больше шансов сразу попасть к «Стражам», а не оказаться в их фарм-клубе в АХЛ3. Я хочу играть в главной лиге. Я хочу быть среди лучших.

Все или ничего, верно?

Я паркуюсь перед хоккейным домом и закидываю сумку за плечо. За остальными вещами вернусь, как только разберусь, где моя комната.

— Есть кто дома? — я толкаю дверь и вхожу. Огромный дом напоминает братство, хотя и находится вдали от студенческого района. Широкое крыльцо, кирпичные стены, небольшой балкон наверху. Милое местечко, хотя, наверное, не совсем то, где должны жить шестеро парней.

— Привет, мужик! — Большой Салли выходит из-за угла. — Эван наверху. Слышал, ты присоединишься к нам в этом году?

Я ухмыляюсь и хлопаю его по руке.

— Да. Думаешь, ты готов ко мне?

Он усмехается.

— Я видел нарезки с тобой и просто рад, что теперь мы в одной команде.

— Ой, заткнись! — раздается голос Эвана. В комнату входит мой лучший друг и останавливается передо мной. Он выглядит посвежевшим, будто всё лето провел на солнце. — Твоя комната наверху.

— Ладно.

— Я... э… я тебе покажу.

Салли смеется за моей спиной. Я отмахиваюсь и иду за Эваном к лестнице. Нижний этаж ещё больше, чем я думал, но мы не тратим время на экскурсию, а сразу направляемся к моему месту для ночлега на следующие десять месяцев.

— Нас шестеро? Шесть комнат?

Эван не отвечает.

— Чувак, — я догоняю его и хватаю за руку, разворачивая к себе. — Что с тобой? Если ты не хочешь, чтобы я был здесь...

— Нет-нет, дело не в этом, — он морщится. — Просто на днях у нас возникла непредвиденная ситуация…

— Что за непредвиденная ситуация?

— Ну… тебе придется делить комнату кое с кем. Ничего не поделаешь.

Я хмыкаю и жестом показываю ему, чтобы он продолжал. Но вместо объяснения он подходит к первой двери слева и приоткрывает ее.

— Это твоя.

Я окидываю его подозрительным взглядом и вхожу.

Это похоже на миниатюрный взрыв из вещей. Их не так много, но то, что есть, разбросано повсюду. Одежда, учебники.

Но самое главное — девчачье барахло. Косметика.

— Какого хрена, Эв? Ты знал, что я приеду. Мы планировали это с тех пор, как меня приняли.

Да, конечно, все было решено окончательно только после того, как я сел сегодня в машину. В этом немалую роль сыграл мой отец. Но, честно говоря, я собирался приехать сюда независимо от того, получил бы я его благословение или нет. Я бы и сам за всё заплатил.

Тревога сжимает желудок. Есть только один человек, ради которого Эван мог на такое пойти.

— Только не говори, что ты отдал ей мою комнату.

— Половину, — бормочет он. — Половину комнаты.

— Здесь, блядь, одна кровать! Какая еще половина? — Я хожу по кругу, попутно пиная ее одежду. Затем останавливаюсь и показываю на

— Ушла? Ей некуда идти.

— Чушь. — Черт, меня трясет. Я не был так зол... ну, наверное, с тех пор, как в последний раз думал о Рен Дэвис. — Пусть живет в твоей комнате.

Он раздраженно смотрит на меня.

— Это было бы чертовски странно. Она моя сестра. У меня есть девушка...

— Ни хрена подобного!

— У меня есть девушка, с которой я периодически встречаюсь, — уточняет он. — Смирись, Фостер.

Внизу хлопает дверь. Я точно знаю, кто это, без всяких сомнений. Единственный человек, у которого, блядь, талант появляться в самый неподходящий момент.

Я упираю руки в бока.

— Она вообще в курсе этого гениального плана?

Выражение его лица становится виноватым.

— Ну...

— Эван? — ее голос — сладкий, мелодичный… и адски коварный — доносится до нас. — Что ты делаешь в моей…

Она появляется в дверном проеме и замирает. Ее лицо бледнеет, а глаза наполняются ужасом.

— Что он здесь делает? — шипит она на своего псевдобрата.

Я сажусь на кровать, намеренно игнорируя весь хлам, который она раскидала по ней. Я не могу перестать смотреть на неё. На то, как она изменилась. Конечно, у нее круги под глазами, но это обычное дело для студенческой жизни — недосып и прочее. Но она больше не та тощая девчонка с бессонницей. Она… ну… теперь она совсем другая.

И пока я веду внутреннюю войну по поводу того, нравится ли мне то, что я вижу, Рен морщит нос. Как будто она разочарована тем, что видит во мне.

Но знаете что?

Я лучше оберну это в свою пользу.

Я откидываюсь назад и улыбаюсь ей.

— Я переезжаю, Палка. Добро пожаловать в Ад.

5. РЕН

Добро пожаловать в Ад.

Глядя на Стоуна Фостера в своей новой комнате, я вижу именно то, что представила бы себе, окажись лицом к лицу с самим дьяволом. Красивый, самодовольный, заносчивый, злобный монстр. В его голубых глазах мелькает ненависть, которая мгновенно уступает место холодной жажде мести, пронизывающей меня до самых костей.

— Нет, — шепчу я, качая головой.

Все как в былые времена — я в одной комнате с Эваном и Стоуном, и снова чувствую себя лишней. Эван всегда старался меня включать, он был самым лучшим приемным братом, но Стоун делал всё, чтобы держать меня на расстоянии: выводил, ненавидел, придирался ко мне.

Но мы уже не подростки.

Мы взрослые, и Стоун, очевидно, жаждет мести. Я почувствовала это, как только вошла в дом. Назовите это шестым чувством — или, может быть, я просто привыкла постоянно оглядываться через плечо. Я на взводе с того самого момента, как подбросила наркотики в его грузовик. Только вот другие люди, которые хотят отомстить мне, еще опаснее, чем Стоун. Может, именно поэтому я не дрожу от страха, глядя на него с другого конца комнаты.

— Я ухожу, — говорю я и бросаю быстрый взгляд на Эвана, который явно паникует.

— Нет, ты не…

— Спасибо, блядь. Пока, Палка. — Стоун откидывается дальше на кровать, и всё, что я вижу — это его самодовольная, торжествующая ухмылка.

— Стоун, — предостерегающе говорит Эван и встает между нами.

Я стою у двери, готовая выскочить, но вдруг встречаю взгляд Стоуна из-за плеча Эвана. В его глазах — презрение, и я даже не могу его за это винить. И, боже, почему он так хорошо выглядит? Голубые, как небо, глаза, обрамленные густыми темными ресницами. Тяжелая линия бровей, придающая ему опасный вид — что абсолютно соответствует истине — и хотя он ухмыляется мне, как последний ублюдок, его улыбка просто безупречна. А эта челюсть… она должна быть вне закона, и в какой-то сломанной части меня живет желание узнать, как она будет ощущаться под моей ладонью.

— Что? — Стоун отводит от меня холодный взгляд и смотрит на лучшего друга. — Комната в первую очередь была моей, так? Значит, уйти должна она.

Раздражение пробегает по спине от его стремления вытеснить меня. Всю жизнь мной помыкали, но за последние два года у меня вырос стержень.

— Я была здесь первой. Кто не успел — тот опоздал.

Стоун сверлит меня взглядом, и я не могу поверить, что это были первые слова, которые я сказала ему напрямую за два года.

— Никто не уйдет! Вам обоим пора повзрослеть. Эта ваша детская игра в ненависть закончена.

— Черта с два. — Стоун встаёт, и если бы нас не разделял Эван, он бы возвышался надо мной, как ночной кошмар.

Я помню тот день, будто он был вчера. Стоун не понимает, почему я поступила так, как поступила, но на самом деле для меня это был вопрос жизни и смерти. Мне нужно было выбраться из Мейзвилля, и полная стипендия в Шэдоу Вэлли была единственным способом сделать это.

— Она просто использует тебя. — Холодное обвинение Стоуна заставляет меня резко вздохнуть.

— Что? — Я скрещиваю руки на груди и выпрямляюсь. — Это неправда.

Эван вскидывает руки и идет к двери, не обращая внимания ни на меня, ни на мою вспышку. Он явно разочарован, и чувство вины тут же накрывает меня.

— Вам двоим нужно все уладить. Мне до смерти надоело, что два важных человека в моей жизни ненавидят друг друга. — Он поворачивается и смотрит нам в глаза. — Разберитесь. Ни один из вас не выйдет из этого грёбаного дома, пока вы не решите всё.

Дверь с грохотом захлопывается, но Стоун остается абсолютно невозмутим, на его лице нет ни тени раскаяния. Как типично.

Он откидывается назад на кровать, опираясь на руки, мускулы играют в такт громоподобным ударам моего сердца.

— Перед домом растет отличное дерево, которое тебе идеально подойдет. Эти твои палки вместо ног прекрасно сольются с ветками.

Я закатываю глаза.

— Это все, на что ты способен? Шутка про палки?

— Почему ты вообще здесь? Тебе больше некуда было пойти? Мне трудно в это поверить.

Я прислоняюсь спиной к закрытой двери и снова скрещиваю руки на груди. На мне рубашка из «Шэдоу», и если я не уйду в ближайшее время, опоздаю на вторую смену — а вечерние посетители всегда оставляют щедрые чаевые. Я безмерно благодарна за стабильную работу официанткой, которая не мешает учебе, и не собираюсь всё испортить опозданием.

— Думаешь, я бы осталась в одной комнате с тобой, если бы у меня был хоть какой-то выбор?

Он смеется, и меня злит, что его смех звучит в точности как два года назад.

— Ты меня видела, Палка? Само собой, ты бы выбрала остаться со мной. — Он

— Как по-джентльменски с твоей стороны, — бросаю я колко в ответ.

Стоун встает и пожимает плечами.

— Я хоккеист. Мне нужен отдых. — Он подходит ко мне, и я хочу убежать, но не делаю этого, потому что я не такая. Я сталкивалась с гораздо более опасными людьми, чем Стоун Фостер, даже если он ненавидит меня до глубины души. — А для чего отдых тебе?

Он стоит всего в сантиметре от меня, и мое сердце колотится так сильно, что я уверена, он видит, как бьется мой пульс сбоку на шее. Стоун же, напротив, выглядит абсолютно спокойным, и в тот момент, когда его губы размыкаются, я сдаюсь под напором его дыхания на своем лице, словно это злое заклинание.

Я резко вдыхаю, когда он хватает меня за предплечья, но не сопротивляюсь, даже когда он прижимает их к двери сильнее, чем нужно. Его колено оказывается между моими ногами, и я замираю, не в силах дышать. Жар заливает щеки, когда он смотрит на мою грудь. Его глаз дергается, и от него исходит такая ярость, что это должно пугать меня.

— Гриль-бар «Шэдоу»? — Его смех полон сарказма, и я поспешно вырываю руки из его хватки. Он отходит, и я, наконец, снова могу дышать. — И для этого тебе нужен отдых? Для жалкой работы официанткой?

Он закатывает свои холодные голубые глаза, а я поворачиваюсь к нему спиной и распахиваю дверь с такой силой, что та ударяется о стену. Уже почти в конце коридора я слышу его голос:

— До скорого, соседка.

* * *

Моя смена в «Шэдоу» заканчивается слишком быстро.

Я снова дома и смотрю вверх на свет, льющийся из окна той комнаты, что была моей — пока прошлое не решило укусить меня за задницу.

Сообщения Эвана словно прожигают дыру в заднем кармане, и часть меня хочет рассказать ему, почему Стоун так сильно меня ненавидит, но я не хочу вызывать жалость. А зная Эвандера, он бы обязательно понял, почему я сделала то, что сделала.

Он бы, конечно, разочаровался, но Эван лучше всех знает мою жизненную ситуацию и через какую семейную драму я прошла.

У Стоуна же холодное сердце, так что ни о каком сочувствии или жалости с его стороны и речи быть не может. Вот только… он так и не рассказал Эвану правду. Единственное, что он сделал после всей этой истории — это притворился, что меня больше не существует.

Жаль только, что теперь ему приходится делить со мной комнату. А прочитав сообщения Эвана, я понимаю, что должна смириться и вести себя хорошо, потому что если и есть в моей жизни человек, которого я не хочу расстраивать, так это он.

— Иди к нам, девочка! Мы приготовили ужин.

Я отрываю взгляд от окна на втором этаже, и вижу, что у входа меня встречают три радостные улыбки. Аромат тайской еды просачивается наружу и тянет меня к двери без особого сопротивления. От лапши и карри я не откажусь, даже если на перерыве уже съела бургер.

— Вау, пахнет просто… — Я останавливаюсь перед открытыми контейнерами из «Вкуса Таиланда», разложенными на журнальном столике в гостиной в окружении пустых тарелок и смеюсь. — Мне показалось, вы сказали, что приготовили ужин.

— Приготовили в смысле... разложили по тарелкам, — усмехается Эван, быстро чмокнув меня в висок. — Остальная еда на кухне.

Вдруг я снова чувствую себя пятнадцатилетней — и мысль о том, что кто-то заботится обо мне, вызывает неловкость. Может, отдать им деньги за еду? Или сказать, что я уже ела? А может, купить ужин завтра? Последняя мысль вызывает панику: как, чёрт возьми, я вообще смогу накормить хоккеистов на ничтожную зарплату официантки?

Вместо того, чтобы задать любой из вопросов, вертящихся на языке, я просто улыбаюсь и иду на кухню, оставляя Эвана, Салли и Гранта в гостиной, где они пересматривают какой-то хоккейный матч по ESPN — вероятно, с собственным участием, как это обычно бывает у хоккеистов.

Но, как только ступаю на кафельный пол, я замираю и почти отступаю.

Вот он — высокий, широкоплечий, — развалился у стола, будто здесь хозяин. Я не издаю ни звука — навык, отточенный за те годы, когда я кралась по домам приемных семей, пока временные опекуны спали, чтобы поискать мелочь в диванных щелях или остатки еды, обычно уже испорченные, в дальних углах холодильника.

— Проголодалась, Палка?

Я молчу, потому что не доверяю ему. Наверняка он отравил еду.

— На заднем дворе есть отличное место. — Стоун оглядывается через плечо, и его губы растягиваются в дьявольской ухмылке. — С идеальным солнечным светом. Буду поливать тебя через день, к тому же я купил мешок земли после тренировки. — Он разворачивается и прислоняется к раковине, держа в руках красно-белый контейнер с надписью «Вкус Таиланда». — Я подумал, если мы закопаем эти твои палки, они вырастут в дерево, и тебе будет где жить.

Я ненавижу его.

Ненавижу то, что позволяю ему издеваться над собой.

И ненавижу то, что понимаю, почему он это делает.

— Умно, — говорю я, проходя дальше на кухню. Нервы толкают меня вперед, но я отказываюсь показывать ему хоть каплю вины или слабости. Я найду способ прийти с ним к соглашению, главным образом потому, что у меня нет выбора — я не могу позволить себе уйти.

— Я тоже так думаю, — отвечает он.

Я замечаю быструю ухмылку на его губах, и в голове тут же звенит тревожный звоночек.

— Держи.

Он протягивает мне контейнер с тайской едой, и я осторожно тянусь, чтобы положить на него руку. Наши пальцы соприкасаются, и тепло моментально поднимается вверх и распространяется в груди, обжигая меня изнутри.

— Вы отравил ее?

Стоун продолжает сжимать мои пальцы своими.

— Нет, я предпочитаю смотреть, как ты медленно мучаешься. Это приносит больше удовольствия.

Мгновение спустя его рука исчезает, и только тогда я понимаю, что контейнер подозрительно легкий. Я заглядываю внутрь и вижу, что он абсолютно пуст.

— Приятного ужина, Палка.

Его злобный смех больше похож на угрозу, и я внезапно задаюсь вопросом, что хуже: ночевать в комнате с человеком, который меня ненавидит, или спать на заднем сиденье моей старой, почти не работающей «Хонды».

6. СТОУН

Я выхожу из кухни, не дожидаясь реакции Рен. Услышав, как парни приветствуют ее дома, я поспешил переложить остатки еды в другой

Слабое чувство вины на мгновение накрывает меня, но я отмахиваюсь от него. Если бы не она, у меня были бы лучшие отношения с отцом. Мне не пришлось бы практически умолять его позволить мне продолжить карьеру в НХЛ. И не пришлось бы извиняться перед главным тренером «Нью-Йоркских Стражей» прямо накануне подписания контракта, выдумывая правдоподобное оправдание.

Самый унизительный момент в жизни, и я всерьез думал, что все мои планы на будущее пойдут прахом. Что все те поздние тренировки, когда я отрабатывал броски, все забеги и упражнения — впустую.

Я не верю, что она снова не нанесет мне удар в спину.

Я закрываюсь в комнате и на мгновение прислоняюсь к двери, обдумывая план.

Находиться рядом с Рен Дэвис чертовски опасно. Ее большие карие глаза будто прожигают меня насквозь, и порой — хотя нет, почти всегда — ей не нравится то, что она во мне видит. Это очевидно по ненависти на ее лице.

Это к лучшему. Я ее тоже терпеть не могу.

Каждая секунда, проведенная с ней в этом доме, ставит под угрозу меня и моих товарищей по команде.

Что мешает ей принести сюда еще больше наркотиков? Кто знает, во что она влезла с тех пор, как я видел её в последний раз. Торговля наркотиками была бы не самым шокирующим вариантом, особенно зная ее родословную.

Чем скорее она уедет, тем лучше.

Есть только одна проблема, и его зовут Эван, мать его, Митчелл. Мой лучший друг любит ее как сестру. Вероломную сестру-змею, но все же. А это значит, что я не могу просто выгнать ее, как хочу. Придется вести себя прилично.

Вроде того.

Я отталкиваюсь от двери. Ее вещи повсюду. Это сущий кошмар. В шкафу я замечаю пластиковый контейнер. На нем полоска скотча с чужой фамилией — наверняка остался от кого-то из старых жильцов.

Сгодится.

Я сгребаю всю ее косметику и одежду в контейнер. Немного удручает, насколько легко туда помещаются все ее вещи из шкафа и ящиков. Мои сумки все еще стоят у стены, ждут...

Чего, хрен его знает.

Наверное, того момента, когда я, наконец, соберусь с духом.

Я резко защелкиваю крышку контейнера и задвигаю его под кровать. Затем срываю с кровати её одеяла и простыни, чтобы застелить своими, привезенными из дома. Из-под них выпадает что-то ярко-розовое. Мои глаза расширяются.

Я подцепляю находку двумя пальцами, и пристально смотрю на нее.

Это секс-игрушка.

Мысль о том, как она ласкает себя на этой кровати, странно эротична. И вот я уже представляю своего злейшего врага голой, с раздвинутыми ногами, а игрушка...

Угомонись, Фостер.

Я перестилаю постель и прячу вибратор под подушку — для будущих унижений. Затем распаковываю вещи. Я занимаю каждый ящик и вешалку.

Глубоко вдыхая, я оглядываюсь вокруг и ухмыляюсь.

От Рен не осталось и следа — если не считать контейнер под кроватью и вибратор под подушкой.

Надеюсь, она помыла эту штуку после использования.

Я растягиваюсь на кровати с книгой в одной руке, наушниками в ушах и другой рукой, вытянутой над головой. А затем жду.

Наконец, дверь приоткрывается, и Рен тихо проскальзывает внутрь. Проходит минута, прежде чем она закрывает дверь и оборачивается — ее плечи напряжены, будто она готова защищаться. Я перевожу взгляд с книги на нее, а затем обратно.

Она открывает рот от шока.

— Какого хрена, Стоун?

Я не отвечаю.

Я слышу ее — моя музыка даже не играет, — но она об этом не знает. Может, стоит и правда включить ее, чтобы заглушить Рен? Но отчасти мне любопытно. У меня никогда не было никого, кого хотелось бы так вывести из себя. До нее никто не раздражал меня настолько, чтобы я захотел его уничтожить.

В этом есть странное удовольствие.

— Где мои вещи?

Она подходит и бьет меня по ноге.

Я поднимаю взгляд и встречаю её разгневанное лицо. Похоже, бедной приемной девочке не нравится, когда трогают ее вещи.

— Ты специально ведешь себя как полный кретин, или это получается само собой?

Я с трудом сдерживаю фырканье, вытаскиваю один наушник и бросаю его себе на грудь.

— Прости, что ты сказала?

Ее лицо становится таким красным, словно в любой момент из ее ушей начнет валить пар. Черт, я надеюсь на это. Это займет почетное место в моей мысленной галерее ее образов.

— Мои. Вещи.

Я сажусь и загибаю угол страницы, после чего бросаю книгу на кровать рядом с собой.

— Извини, не совсем понимаю, о чем ты говоришь. У тебя есть вещи?

Её лицо становится жестким.

— Клянусь, я приведу Эвана...

— Ладно, ладно. Успокойся, Палка. Я просто готовил для тебя пространство, чтобы тебе было уютно и комфортно. — Я наклоняюсь, вытаскиваю пластиковый контейнер и открываю его. — Смотри, здесь даже есть место для тебя.

Рен замирает. Ее взгляд фиксируется на вещах, беспорядочно сваленных в контейнер. Честно говоря, он вполне вместительный. Она не привезла так уж много вещей.

— Могу отдать это место тебе в обмен на кровать, — наконец говорит она, отодвигая контейнер подальше от меня. Она опускается на колени и начинает рыться в нем.

— Не выйдет.

Ее карие глаза сегодня отдают зеленым. Может, это из-за освещения… или ее футболки.

— Тебе нужен душ, — добавляю я. — От тебя несет потом и пережаренной едой.

— Да пошел ты, — шипит она, сгребает одежду и туалетные принадлежности и вылетает за дверь.

Я машу ей пальцами и вставляю наушник обратно.

Рен возвращается через час, с полотенцем на голове, в которое закутаны длинные темные волосы. На ней изношенная футболка, совершенно не скрывающая ее сосков, и шорты, едва прикрывающие задницу.

— Ты разгуливала по дому в таком виде?

Ее вздох — единственный ответ.

Я бросаю книгу на тумбочку и указываю на груду одеял на полу.

— Вот твое барахло. Уверен, ты справишься с тем, чтобы свить себе гнездо, как хорошая маленькая мышка.

Ее глаза сужаются, и она нарочито медленно разворачивает полотенце, освобождая волосы. Затем бросает мокрую ткань в мою сторону. Та попадает мне в грудь, и резкий запах ее шампуня тут же ударяет в нос. Я издаю сдавленный звук и падаю на кровать.

— Это гребаная лаванда? — выплевываю я между приступами кашля.

— В чем твоя проблема?

— У меня аллергия на нее. Мое горло сейчас распухнет…

— Боже мой. — Она бросается ко мне. Её пальцы впиваются в мое запястье, пытаясь оторвать руку от горла. — Господи, Стоун, я не знала…

Паника, написанная на

Я взрываюсь хохотом.

Она отшатывается от меня.

— Ты бы видела свое лицо, — выдыхаю я со смехом. — На секунду я подумал, что тебе не все равно. Черт возьми, Палка, ты почти одурачила меня.

— Это не смешно. — Она поправляет футболку и резко отворачивается.

Не смешно. Она пыталась быть смешной, когда подкладывала наркотики на мой грузовик?

— Некоторые шутки просто не заходят, правда? — холодно говорю я. — Завтра рано вставать.

Я тянусь к выключателю и щелкаю по нему, прежде чем она успевает среагировать, оставляя ее стоять в темноте. Вставляю наушники обратно и включаю музыку на полную. Потому что к черту её. Я не могу снова ослабить бдительность.

* * *

Я просыпаюсь раньше будильника, и сразу же ощущаю присутствие второго человека в комнате. Ее дыхание размеренное и глубокое. Осторожно повернувшись, я различаю ее силуэт в слабом свете раннего утра. Она соорудила импровизированную постель из одеял и простыней, и так глубоко зарылась в них, что все, что я могу разглядеть, — это верхнюю часть ее лица и копну темных волос.

Она не стала разыгрывать меня ночью. Я вроде как ожидал проснуться со взбитыми сливками на ладони и пером на носу, или со склеенными ладонями, или, на худой конец, с рукой, опущенной в теплую воду.

Но ничего.

Вместо этого я свешиваю ноги с кровати и тут же что-то опрокидываю.

Холодная вода смачивает ступни.

Я ругаюсь под нос, вздрагивая от ощущения, и натыкаюсь на что-то еще. Снова вода.

— Что за хрень?

Я включаю фонарик на телефоне и направляю его на пол.

Она расставила вокруг моей кровати наполовину заполненные пластиковые стаканчики, как незрелый ребенок с палкой в заднице. Я подавляю смех. Палка с палкой в заднице. Я беру в руки столько стаканов, сколько могу, и переставляю их, создавая барьер между нашими половинами комнаты.

Я ничего не могу поделать с водой, которая уже пролилась и впиталась в ковер. Но я могу отплатить ей. Или, по крайней мере, затруднить ей выход из ее кокона из одеял. Я выстраиваю вокруг нее армию стаканчиков так, что моя половина комнаты становится полностью проходимой.

Я вытираю воду полотенцем, которым она обмотала голову прошлой ночью, и ее дыхание даже не меняется.

Приняв душ и одевшись, я достаю ее вибратор, который хранил под подушкой. Это из-за него она так суетилась ночью?

Что ж, я верну его ей. С удовольствием.

Я спускаюсь вниз. Остальные, похоже, не привыкли вставать рано, и меня это устраивает. Моя мачеха-ведьма тоже из тех, кто любит поспать. Летом утро было единственным временем, когда я мог спокойно находиться в доме без её навязчивого присутствия.

Я пишу записку для Рен, приклеиваю ее к вибратору и оставляю все это на кухонном столе. Он будто смотрит на меня, пока я варю кофе и насыпаю хлопья. Я проглатываю и то, и другое, теперь на сто процентов уверенный, что мне нужно убираться из дома, пока эта драма не взорвалась у меня перед носом. Хотя, я бы с удовольствием посмотрел на ее реакцию…

Нет, черт с ней.

Я включаю игрушку. Та оживает с неожиданной мощью, и у меня на мгновение отвисает челюсть. Она засовывает эту штуку в себя? Черт возьми, ни один парень не сможет ее удовлетворить, если она привыкла к пластиковому члену, который так вибрирует. На нем даже есть небольшая дополнительная насадка, которая, как я предполагаю, предназначена для клитора.

Прекрати, блядь, думать о ней.

Я стою в кроссовках, а моя сумка ждет у двери. Все организованно и аккуратно.

Я кладу вибратор обратно на стол, и жужжание становится в тысячу раз громче из-за деревянной поверхности. Он подпрыгивает и дрожит. Точно кого-нибудь разбудит. Или умрет, пытаясь.

На этой ноте я выхожу на пробежку. Чертовски надеюсь, что кто-нибудь позже поделиться со мной подробностями шоу.

7. РЕН

Какой дилетант.

Стоун явно понятия не имеет, что значит все время спать с одним открытым глазом. Я прекрасно слышу его этим утром, лежа на своей неожиданно удобной подстилке из одеял. Без сомнений, я спала и в худших местах, чем пол охраняемого дома на университетской улице. И, разумеется, Стоун даже не догадывается, что я знаю, как притворяться спящей и держать глаза плотно закрытыми.

Дверь захлопывается, я вскакиваю и смеюсь, глядя на всю эту воду вокруг меня. Честно говоря, я немного разочарована. После того как я расставила стаканчики вокруг его кровати прошлой ночью, я предполагала, что Стоун выльет их мне на голову, как настоящий придурок, но вместо этого он просто придвинул их к моим одеялам. Неужели он всерьез думал, что я попаду в свою же ловушку?

Я собираю волосы в небрежный пучок и скидываю одеяло с ног, позволяя прохладному воздуху охладить разгоряченную кожу. Медленно встаю и, переступая через стаканчики, направляюсь в ванную, чтобы подготовиться к учебе.

Я посещаю больше занятий, чем большинство второкурсников колледжа, но это связано с моей специальностью. Я понимала, что выбор степени по химии будет требовать много усердной работы, особенно потому, что мне нужно поддерживать средний балл 3,5 для стипендии. Но доказать всем, что представитель семьи Дэвис может быть кем-то большим, чем наркоторговцем, — это практически главный пункт в списке моих жизненных целей.

Хотя, когда люди узнали, что я собираюсь стать химиком, некоторые шутили, что я делаю это только для того, чтобы помогать своему отцу варить наркотики, как будто моя главная цель в жизни — сидеть в вонючем трейлере, полном тараканов, и возиться с метиламином и гидроиодной кислотой.

Умыв лицо и наспех накрасившись — косметикой, которую Стоун просто закинул в тот дурацкий пластиковый контейнер, — я открываю дверь ванной и слышу шум, доносящийся снизу.

Что там, блядь, происходит?

Дальше по коридору открываются две двери, и из них выходят сонные хоккеисты — все без футболок, с рельефными прессами. Их мышцы напрягаются, пока они тянутся, прогоняя остатки сна.

— Что это за звук? — спрашивает Арчер, заслоняя весь коридор своими плечами.

За ним появляется Тейлор.

— Не знаю, — отвечаю я.

Они оба проходят мимо меня, направляясь к источнику шума. Я тоже решаю пойти — у меня нехорошее предчувствие, что это как-то связано со Стоуном, поскольку его нет в кровати.

Чем дальше я спускаюсь по лестнице, тем сильнее бьется мое сердце. Я узнаю этот звук. Он похож на вибрацию, и вдруг меня охватывает паника, потому что прошлым вечером Стоун запустил свои гребаные руки в

— Ох, твою ж налево. — Арчер замирает на пороге кухни.

Все, что я могу видеть, — это его глупые, громадные плечи, трясущиеся от смеха.

Тейлор даже не пытается сдержаться. Он громко хохочет, запрокинув голову к потолку, а затем оглядывается через плечо с дьявольским взглядом, в котором читается каждая пошлая мысль, промелькнувшая у него в голове.

Я убью Стоуна на хрен.

— Что происходит?

Я вырываюсь из мыслей о том, как задушить Стоуна во сне и поворачиваюсь на голос Эвана. Он — последний человек, который должен видеть мой ярко-розовый вибратор. Тот самый, которым я пользовалась даже когда была с Брэдом.

Черт, черт, черт.

Эван хмурится.

— Рен? Что случилось? Почему ты такая бледная? — Он прислушивается. — И что это за адская хрень так гудит?

Я резко разворачиваюсь, протискиваюсь мимо Тейлора, который всё еще смеётся, и бросаюсь к столу. Но моя нога зацепляется за шкафчик, и я падаю на колени. Плитка больно встречает меня, прежде чем Арчер хватает меня за талию и поднимает. Я пытаюсь вырваться, чтобы добраться до вибратора, который по-прежнему привлекает к себе всё внимание.

Господи Боже мой.

Когда наконец выключаю его, я с облегчением выдыхаю, но затем встречаю полный отвращения взгляд Эвана, и мне хочется перестать дышать вовсе.

— Это… — Его лицо искажается, когда он переводит взгляд с вибратора на меня. — Бля! — Он закрывает глаза руками, а смех вокруг лишь усиливается.

Все проснулись.

Все уставились на меня, держащую розовый вибратор посреди кухни.

Не хватает только Стоуна.

— Ой, заткнись! — Я кладу руки на бедра, что выглядит нелепо, потому что в руках у меня розовый вибратор в форме члена, который, так уж получилось, имеет дополнительную насадку для большей стимуляции. — Ты ведешь себя так, будто никогда раньше не видел вибратор!

— Видел! — Эван разворачивается и наклоняется вперед, имитируя рвотные позывы. — Просто никогда не видел тебя с ним! Черт.

— Бро. — Грант пожимает плечами. — Она даже не твоя настоящая сестра. Ты не можешь честно утверждать, что никогда не думал о сексе с ней. — Он смотрит на меня.

Он думает, что я глухая и не слышу его?

— Я имею в виду, посмотри на нее.

— Я вообще-то здесь! — кричу я и взволнованно вздыхаю, планируя смерть Стоуна. — Уф, дайте пройти.

Я уже готова растолкать своих соседей, но Тейлор прочищает горло.

— Не забудь записку.

Ярость пылает в каждом моём движении.

— Что?

Желтый стикер болтается на кончиках его пальцев. Я вырываю его и быстро читаю написанное.

Что-то потеряла, Палка? Неудивительно, что он тебе нужен — кто захочет прикасаться к девушке с палками вместо ног? Понятно, почему твой парень изменил тебе.

Ой.

Я не позволяю его оскорблению задеть меня всерьез. Вместо этого сминаю липкую бумажку и выбрасываю ее в мусорное ведро. Затем расправляю футболку и прохожу через кухню мимо остальных соседей по дому, которые теперь смотрят на меня с немного большим интересом в глазах.

Кроме Эвана, который пытается сдержать рвоту.

Он сжимает мое предплечье, не давая пройти мимо него.

— Дай угадаю? Стоун?

Я пожимаю плечами.

— Просто разборки с соседом по комнате. Не беспокойся об этом, старший брат.

Единственный, кому стоит беспокоиться, — это Стоун. Я умею принимать вызовы и играть в игры.

А он, как никто другой, должен знать: я могу играть по-настоящему грязно.

* * *

В окно комнаты светят фары проезжающей по улице машины, и по звуку басов я понимаю, что это Стоун. В старших классах он всегда включал музыку на полную громкость, когда приезжал к Эвану, и, похоже, с тех пор ничего не изменилось. Я узнаю «Burnin' For You» и начинаю отбивать ритм пальцами под одеялом, не выпуская вибратор из другой руки.

Признаю, мой небольшой план на этот вечер казался куда более удачным утром, когда я кипела от злости из-за выходки Стоуна. Но я не из тех, кто легко сдается, и уж точно не отступлю, когда дело касается его. То, что он сделал, было абсолютно недопустимо.

Да, подбросить наркотики в его машину в старшей школе, возможно, было несправедливо, но, по крайней мере, у меня была веская причина.

А Стоун просто ведет себя как придурок. Он все тот же самоуверенный, надменный парень, которому два года назад нравилось портить мою жизнь.

Внизу хлопает дверь, и тепло приливает к кончикам моих пальцев. Мысль о том, я буду делать это перед Стоуном, вызывает сладкую дрожь между ног, но я списываю ее на предвкушение от предстоящей возможности позлить его. Есть вероятность, что мой план обернется против меня, но в любом случае я выведу Стоуна из себя, и это сейчас самое главное.

Мое дыхание застряло между губ, а грудь будто распирает от воздуха. Я слышу, как он разговаривает с кем-то из парней в коридоре — они обсуждают тренировку. Остальные вернулись домой раньше, но, зная Стоуна, он задержался, чтобы потренироваться еще — ведь ему просто необходимо быть лучшим.

— Да, встретимся внизу в шесть, чувак.

Я открываю глаза в тот момент, когда в дверях появляется его высокая фигура, похожая на тень. Я не вижу, хмурится ли он, но легко могу себе представить.

— Вставай. — Это не просьба.

— Я не встану, — говорю я. — Но я точно кончу4.

Я хитро улыбаюсь и нажимаю на кнопку в ту же секунду, как он закрывает дверь и включает свет, демонстрируя свое дурацкое недовольное лицо.

Поехали, Фостер.

8. СТОУН

Жужжание заполняет комнату.

Я смотрю на Рен, нижняя половина ее тела скрыта под одеялом — моим, мать его, одеялом, — а ее глаза закатываются от удовольствия.

— Черт, — стонет она. — Это гораздо лучше, чем всё, на что ты способен даже в своих мечтах.

Мое сердце подпрыгивает, и, не раздумывая, я бросаюсь к кровати и пытаюсь сорвать с кровати чертово одеяло. Но Рен крепко держит его, и оно сдвигается лишь настолько, чтобы открыть её обнажённые колени. Остальная часть по-прежнему плотно прикрывает место между ее ногами… там, где ее рука, несомненно, сжимает основание розового вибратора, а трусики сдвинуты в сторону. Если они вообще на ней есть.

— Хорошая попытка. — Она смеется. Смех выходит хриплым, удовольствие перевешивает юмор.

Если и есть что-то в этом чертовом мире, чего я не должен делать, так это наблюдать за ее мастурбацией.

— Убирайся, — говорит она. — Чтобы я могла спокойно кончить.

Я сглатываю и отхожу назад, чтобы даже случайно не прикоснуться к ней. На самом

Однако ее недостаточно, чтобы остановить реакцию члена — он напрягается под беговыми шортами.

— Что случилось, Стоун? Никогда не видел, чтобы девушка доводила себя до… — Рен выгибается, ее хорошенький ротик приоткрывается, когда слова затихают.

Она, блядь, издевается надо мной.

Я одновременно хочу придушить ее и заняться ею сам. И то, и другое, вероятно, было бы опрометчиво. После этого пришлось бы отрубить себе руки.

— Продолжай. — Мой голос чертовски хриплый, но внезапно возникает желание уличить ее в блефе. — Думаю, я останусь здесь и посмотрю, как ты кончишь, Палка.

Ее взгляд проясняется, движения становятся медленнее. Она сжимает ноги, зажав между ними одеяло, руку и вибратор. Это заглушает жужжание. Однако теперь я вижу, что на ней точно нет трусиков. Гладкая поверхность ее стройных ног, вплоть до бедер, обнажена. — Ты портишь настроение, Фостер.

Взгляд Рен опускается к моему паху, и ее щеки краснеют. Во всяком случае, еще сильнее, поскольку она уже раскраснелась. Но это другое. Она смущена тем, что я возбужден? Мне и самому чертовски неловко. Кто бы мог подумать, что мы когда-нибудь окажемся в таком затруднительном положении? Или вообще в каком-либо положении вместе.

— Я расскажу Эвану, что у тебя встал, пока ты смотрел на меня в постели, — угрожает она. — Как думаешь, кто тогда останется в выигрыше?

Я отшатываюсь от двери ровно настолько, чтобы открыть ее. Мысль о том, что она продолжит ласкать себя, сводит меня с ума, но ее колкие замечания задевают сильнее. Мне удается выйти из дома, не попавшись никому из парней на глаза. Я похлопываю себя по карманам в поисках бумажника и телефона. Это все, что мне нужно там, куда я иду.

Прохладный осенний воздух наконец охлаждает жар под кожей. Возбуждение тоже проходит. Наконец-то, блядь. Мой член — проклятый предатель.

Я бросаю последний взгляд на окно. Не то чтобы я ожидал в нем что-то увидеть, но и отсутствие зрелища не приносит никакого облегчения. Я перехожу на бег.

Бег — или любая другая физическая нагрузка — обычно помогает мне прояснить голову. Это то, чем я спасался, когда мачеха слишком наседала на меня, или когда отец был настроен на конфликт.

В итоге я оказываюсь в гриль-баре «Шэдоу». Не самое лучшее заведение в Шэдоу Вэлли, особенно с тех пор, как они наняли Рен, но сойдет. Если повезет попасть на официанта, который любит хоккей, — никто не спросит у меня удостоверение личности. Так тут заведено.

В баре неожиданно многолюдно. На экранах показывают игру НХЛ, и я киваю сам себе, когда приходит понимание. Если бы я не отвлекся, то сейчас сидел бы в хоккейном доме с парнями, и наверняка тоже смотрел бы игру.

Я сажусь на табурет у стойки и заказываю двойной виски. Девушка-бармен даже не моргает, хотя и одаривает меня чертовски странной улыбкой. Она приносит заказ и облокачивается на стойку напротив меня. Я беру бокал, поднимаю его в тосте, а затем выпиваю залпом.

— Тяжелый вечер?

— «Тяжелый» — это еще мягко сказано. — Я пододвигаю бокал обратно. — Повтори.

— Да, сэр.

Я представляю, как эти слова произносит Рен, и проглатываю виски.

Еще пару бокалов — и, возможно, я вообще перестану что-либо чувствовать.

Так все и происходит. Бармен исчезает, оставив бутылку прямо передо мной, и я наливаю себе уже пятую порцию. Я опираюсь предплечьем на барную стойку и долго смотрю на янтарную жидкость.

Мои мысли в полном беспорядке. Что Рен пыталась доказать? Что она такая же испорченная, как и я? Я и так знаю, что ей нравится играть с границами дозволенного. Или вовсе нарушать их. Но я не сделал ничего такого, что могло бы испортить всю ее гребаную жизнь.

Я провожу пальцами по запястьям. Оказаться в наручниках было странно. Холодный металл врезался в кожу как капкан. Потом остались ссадины, которые заживали несколько дней. Отец сказал, что такое бывает, когда люди пытаются сопротивляться.

Появляется идея.

Куда лучшая расплата, чем наши детские выходки.

Рен должна понять, что я серьёзно настроен насчет ее отъезда. В ее присутствии я не способен ни о чем думать. И уж точно не могу нормально спать. Чем скорее она уйдет, тем скорее моя жизнь вернется в нормальное русло. Еда, сон, хоккей. Сейчас она мешает второму, и у меня нехорошее предчувствие, что скоро доберется и до третьего.

— Я заканчиваю через пятнадцать минут, — говорит бармен, снова появляясь передо мной. Одна из пуговиц на ее рубашке расстегнута, открывая вид на декольте. — Знаешь, вдруг ты…

— Я буду здесь. — Я ухмыляюсь. — Ты учишься в Шэдоу Вэлли?

— На первом курсе. — Она улыбается. — Бриттани.

— Стоун.

Ее улыбка становится шире.

— Я знаю.

Ах, так вот оно что. Это то, что я искал, верно?

— Что ж, Бриттани, позволь угостить тебя выпивкой в честь окончания смены. — Я указываю на бокал.

Она наливает себе виски и подносит к губам, флиртуя без стеснения. И, судя по всему, девушка — хоккейная зайка. Мы еще даже не начали регулярный сезон, а она знает мое имя?

Пятнадцать минут пролетают незаметно. Виски бьет в голову.

Следующее, что я помню — мы в коридоре возле туалета, я прижимаю ее к стене, пока она посасывает мою нижнюю губу. Но мои мысли постоянно возвращаются к Рен. Например, как она выглядела, когда водила вибратором или...

Девушка передо мной опускается на колени и возится с моими шортами.

Я хватаю ее и веду обратно наверх.

— Прости, детка, публичный минет — это не мое. — Я целую ее, чтобы смягчить удар, хотя, черт возьми, ненавижу каждую секунду этого, и отстраняюсь. — Увидимся.

Дорога домой долгая и холодная. В этом году осень быстро уступает место зиме. Холод мало помогает мне протрезветь, но к тому времени, как я возвращаюсь домой, в голове проясняется. В доме темно, и я стараюсь идти тихо… пока не врезаюсь во что-то.

Упс.

Никто не выбегает, так что я продолжаю подниматься по лестнице в свою комнату, стиснув зубы. Рен не заберет кровать. Не тогда, когда сезон вот-вот начнётся, и мне нужна полная концентрация. И сон. Нельзя допускать, чтобы она выгоняла меня из дома через ночь. Я уже вижу, как все мои мечты превращаются в пыль.

Я почти ожидаю, что она будет ждать меня и

Нет.

Так не пойдет.

Прежде чем успеваю как следует подумать, я подхватываю ее на руки. С одеялами вместе. Ее голова падает мне на плечо, и я удивляюсь тому, какая она легкая. То есть я знал, что она худая — это видно невооруженным глазом. Но одно дело — смотреть на нее, и совсем другое — прикасаться.

То, что она не проснулась, говорит о многом. Должно быть, оргазм измотал ее.

Не думай об этом.

Я как можно осторожнее выношу ее из комнаты и несу в ванную. Там чуть не падаю, пока опускаю ее в ванну. Возвращаюсь за подушкой, подкладываю между ее головой и холодным фарфором, затем достаю телефон и делаю снимок.

Является ли ванна самым гигиеничным местом в хоккейном доме? Нет.

Будет ли она в ужасе, когда проснется? Очень надеюсь на это.

Я аккуратно задергиваю занавеску вокруг ванны, скрывая ее из виду. Не стоит портить парням сюрприз. Пользуюсь туалетом и чищу зубы, а затем, пошатываясь, добираюсь до кровати. Возвращаю свои одеяла и забираюсь под них.

И да, может быть, я дрочу на звуки, которые она издавала раньше. Потому что, хотя мой член и не отреагировал на девушку-бармена, он определенно реагирует на мысли о Рен.

Но вскоре после этого, отбросив использованную салфетку в сторону ее барахла, я проваливаюсь в лучший сон в своей жизни.

9. РЕН

Удивительно, но я чувствую себя хорошо отдохнувшей. После того как Стоун вылетел из комнаты вчера вечером, я закончила свои дела — быстрее, чем хотелось бы признавать — и пролежала не меньше часа, пытаясь успокоиться. Каждый раз, когда в голове всплывал голос Стоуна, я отгоняла его прочь, потому что ни за что на свете не собиралась засыпать, думая о нём.

Особенно после того, как я кончила.

Удовлетворять себя, пока он смотрел на меня… было приятно. Это было в некотором роде эротично, и я никогда не делала ничего подобного раньше. Я не из тех, кто устраивает шоу, а вчерашний вечер был именно таким. Шоу. Я пришла к финишу слишком быстро, и в глубине души, под покровом отрицания, понимала: мною двигала не злость на него. А его взгляд. Он был полон неистового голода, и это было чертовски возбуждающе. Как бы мне ни было больно это признавать.

Выпуклость под его шортами вызвала покалывание в каждом дюйме моего тела, но если бы там стоял кто-нибудь другой — любой из хоккеистов, кроме Эвана, разумеется — эффект был бы тем же.

Возможно, даже сильнее.

Я приоткрываю веки, и чем дольше я прокручиваю в голове события прошлого вечера, тем острее становится пульсирующая боль между ног. Перестань думать об этом, Рен. Где-то рядом раздается слабый звук, и я резко открываю глаза полностью — потому что, видимо, в своем состоянии, затуманенном похотью, напрочь забыла о том факте, что мы со Стоуном всё еще делим комнату, и теперь его очередь мстить.

А он точно отплатит мне. Я уверена в этом.

Мои брови сдвигаются, когда я осторожно тянусь вверх, чтобы потереть ноющий участок на шее. Я смотрю на хромированную насадку для душа в полном замешательстве. Что за черт?

— Ааа.

Слева раздается хриплый вздох, и я тут же подскакиваю и отдергиваю душевую занавеску.

Грант резко отступает назад с членом в руке, и струя мочи разлетается по ванной, как из шланга под бешеным напором.

— О боже! — кричу я, уворачиваясь от струи и используя одеяло как щит против огненного потока. Пахнет так, будто он не пил воду уже несколько дней, но это — далеко не главная моя проблема.

— Что за фигня, соседка? В следующий раз предупреждай, что ты здесь!

Грант прячет свое достоинство, но я не могу перестать пялиться.

Вау.

— Я… — Я слишком ошеломлена и сбита с толку, чтобы даже сформулировать предложение. Какого черта я вообще в ванной?

Мои одеяла мокрые от теплой мочи, и я морщусь.

— Дай угадаю, Стоун? — Грант облокачивается на столешницу у раковины.

Я кладу руки на бедра, и он с ленивой ухмылкой следит за моими движениями, а затем, посмеиваясь, уходит.

— Вы двое — это нечто, — бормочет он.

Я поспешно выскакиваю из ванны, бегу к раковине и мою руки, потому что почти уверена, что на них попала моча Гранта, а затем марширую по коридору, не обращая внимания на остальных соседей по дому, которые уже выстроились у дверей, в ожидании нового представления.

— Стоун! — Я распахиваю дверь и влетаю в комнату.

Простыни, на которых я спала прошлой ночью, валяются на полу, а он спит на голом матрасе, прикрытый лишь тонкий одеялом.

Хотя слово «прикрытый» — это явное преувеличение.

Передо мной лежит Стоун с безупречно уложенными темными волосами, его лицо расслаблено — без обычного хмурого выражения, к которому я привыкла, — а обнаженная грудь выставлена напоказ. Я застываю с приоткрытым ртом, сердце начинает биться чуть быстрее. Мой взгляд скользит ниже — мимо его четко очерченной челюсти — и останавливается на рельефных мышцах живота, которые медленно поднимаются и опускаются в такт его сонному дыханию.

V-образная линия, исчезающая под одеялом, настолько выразительна, что я не могу отвести глаз. Совершенно очевидно, что он хорошо одарен, и его физическое совершенство расстраивает больше всего, потому что под безупречным телом скрывается холодное сердце, полное ненависти ко мне.

Глаза Стоуна остаются закрытыми, когда он отрывисто бросает:

— Чего ты хочешь?

Гнев охватывает меня при мысли о том, как он касался моего тела, пока я спала, но, конечно, не раньше, чем пульсация между ног дает о себе знать.

— Что еще ты делал со мной, пока я спала?

Он резко открывает глаза, сверкающие хищным голубым пламенем.

— Думаю, ты никогда не узнаешь, не так ли?

Я захлопываю дверь ногой, отрезая нас от зрителей. Кажется, я даже чувствую запах попкорна — не удивлюсь, если парни реально насыпали себе снеков и вытащили стулья в коридор, чтобы посмотреть представление.

— Это уже перебор.

Голос предательски дрожит, и я резко расправляю плечи, стирая с лица признаки слабости. Стоун не знает — да и вряд ли ему есть дело — но у меня действительно есть травма из прошлого, с которой я до сих пор не справилась.

Стоун медленно

— Ты считаешь, что засунуть тебя в ванну — это перебор, а трахать себя вибратором — нет?

Он быстро встает с кровати, и я тут же отворачиваюсь, чтобы не увидеть его член до того, как он наденет шорты. Я не собираюсь выкладывать все свои карты сразу.

Боже, парень чертовски горяч, и это так раздражает.

Я не смотрю на него, пока не чувствую, как его дыхание касается моей макушки.

Его губы изогнуты в насмешливой полуулыбке, а голубой взгляд прожигает меня насквозь.

— Впрочем, мы оба знаем, что у тебя своеобразное чувство юмора, да? — Руки Стоуна ложатся на мои бёдра, и в ту же секунду моя спина оказывается прижатой к двери. Он двигается с такой ловкостью, что это застает меня врасплох. — Кто в шутку кладет наркотики на чей-то грузовик, но не может справиться с невинными шалостями соседа по комнате?

Мое дыхание сбивается, и я знаю, что он замечает. Я пытаюсь оправдаться, объяснить, почему веду себя так глупо, но получается неубедительно.

— Я… я... я не люблю, когда ко мне прикасаются во сне.

Он сужает глаза, и его хватка на моей талии ослабевает, но лишь на секунду. Его лицо снова становится каменным и он шепчет мне на ухо с сердитой четкостью.

— Тогда не трахай себя в моей гребаной постели.

И с этими словами он отталкивает меня в сторону, открывает дверь и неспешно уходит по коридору, будто ничего не произошло, сообщая остальным, что будет готов к тренировке через десять минут.

* * *

Несколько занятий между стычкой со Стоуном и сменой в «Шэдоу», значительно улучшили мое настроение. Дистанция — лучшее решение для нас со Стоуном, поэтому после сегодняшнего утра я всерьез задумалась о том, чтобы подыскать себе другую комнату.

Наверняка кто-то из остальных парней не будет против, чтобы я осталась в их комнате. Хотя у меня есть ощущение, что это натолкнет на мысль, что я заинтересована в них, а это плохая идея, о которой не стоит думать, не говоря уже о том, чтобы действовать, потому что именно по этой причине я вообще оказалась в такой ситуации.

— Уже уходишь, красавица?

Я снимаю фартук, беру сумку и закидываю ее на плечо.

— Ага. — Я вздыхаю и проверяю телефон на наличие сообщений. — Увидимся завтра на дневной смене.

Если, конечно, я доживу до нее после еще одной ночи в комнате со Стоуном.

Я выхожу из кафе, бросаю на прощание пару слов коллегам и нескольким любимым постоянным клиентам, а затем открываю сообщения от Жасмин. По коже пробегает тревожное покалывание, когда я сажусь в машину, молясь, чтобы она завелась, несмотря на то, что чек двигателя горит уже почти две недели.

Жасмин: Как твоя лучшая подруга, я считаю своим долгом предупредить тебя, прежде чем ты вернешься к Эвану.

Жасмин: Сделай вдох. Все могло быть гораздо хуже.

Жасмин: Напиши мне, как только прочитаешь.

Что?

Я быстро набираю ей сообщение и молча благодарю Бога за то, что машина все же завелась. Ее ответ приходит почти сразу, после того, как я пристегиваю ремень. Я бросаю взгляд на экран, и в ту же секунду машинально жму на тормоз, а затем резко трогаю машину с места.

Телефон летит на пол перед пассажирским сиденьем, но это не имеет значения. На каждом светофоре по пути к катку я смотрю вниз и снова вижу фото: на нем я свернувшись лежу в ванне, а подпись еще унизительнее, чем сам снимок, опубликованный в аккаунте Стоуна.

@stonefoster — бездомная девушка в поисках места для ночлега и/или соседа по комнате. Нашел ее спящей в моей кровати без разрешения, поэтому аккуратно перенес в ванну, пока не найду ей новое место. Все вопросы в лс. Плата за «передержку» не взимается.

Плата за «передержку» не взимается? Как будто я животное, а не человек?

Это словно возвращение в приемную семью, и Стоун прекрасно знает, насколько унизительна эта подпись — именно поэтому он ее и опубликовал.

10. СТОУН

Мне приходится выключить телефон перед тренировкой. Мой пост завирусился, и им поделились более двух тысяч раз. Не говоря уже о лайках и комментариях от людей далеко за пределами Шэдоу Вэлли.

Сначала это были просто другие студенты. Они смеялись над Рен так же, как и я. Но потом начали приходить сообщения. Дерьмо вроде того, что Рен спит в их кроватях. Шутки о том, приучена ли она к горшку или знает ли какие-нибудь трюки.

Намеки на такие вещи, на которые они не имеют никакого права.

Я вставляю наушники и начинаю разминку вне льда, не обращая внимания на других игроков. Они тоже меня игнорируют, чувствуя мое паршивое настроение за версту. «Sweet Emotion» от Aerosmith помогает мне настроиться, и я увеличиваю громкость на своем стареньком iPod, пока не перестаю слышать что-либо еще.

Кто-то резко дергает меня сзади за футболку и разворачивает. Я едва успеваю сгруппироваться, как Эван впечатывает меня в стену. Он в ярости, судя по тому, как вздымается его грудь. Эван не из тех, кто разводит драки. Он играет чисто. Если кому-то и нужно врезать и кинуть в борт или вправить мозги — это точно не его задача.

Но сейчас он выглядит так, будто готов меня убить.

Я вытаскиваю наушник и бросаю на него раздраженный взгляд.

— Какого хрена?

— Ты не имел никакого права, — кипит он. — Это уже чересчур, ублюдок.

Я цокаю и отталкиваю его от себя. Требуется секунда, чтобы понять, что он говорит о фотографии. Ну конечно, блядь.

— Ты даже не ее брат, — огрызаюсь я. — И ты отдал ей мою комнату. Она творит всякую дичь, а ты даже не замечаешь этого, потому что так одержим идеей иметь сестру. Как будто восполняешь какой-то детский комплекс.

— Ты все, блядь, перекрутил! — кричит Эван. — Удали пост. Немедленно.

Я закатываю глаза.

— Как только Рен наберется смелости и попросит меня сама — удалю. А пока... — Я отворачиваюсь от него и беру коньки. Пока готовлюсь к выходу на лед, Aerosmith сменяется яростной Nirvana. Я отключаюсь от всего этого дерьма и выезжаю на каток.

Тренер не одобряет, когда мы катаемся с наушниками, но ничего не говорит о разминках. Возможность играть под его началом оправдывает весь тот маразм, что творится в хоккейном доме. Я расту как игрок, показываю лучшую игру. У него по-настоящему сильная команда, и я искренне его уважаю.

Именно

И именно поэтому Рен должна уйти.

Она может работать в любом ресторане, в любом городе. Честно говоря, девчонка, вероятно, так и останется официанткой на всю жизнь. Когда ты на самом дне, выбраться оттуда чертовски трудно.

Я убираю наушники и изучаю расписание тренировки, приклеенное к борту. Сначала физподготовка, затем индивидуальные упражнения. Физподготовка обычно означает пытку на языке тренера, но не стану врать — мне даже нравится чувствовать, как после нее болит все тело.

Выходит тренер. Мы выстраиваемся для спринта, и я избегаю Эвана. Звучит свисток. Я выбрасываю все из головы, концентрируясь только на скорости. Я выкладываюсь на максимум, и к тому времени, когда раздается двойной свисток, служащий сигналом к перерыву, мои мышцы уже горят.

— Пять минут, затем переходим к упражнениям. — Тренер уходит со льда.

Вся команда идет за бутылками с водой на скамейке. Я откручиваю свою, срываю шлем и выливаю половину на голову, а остальное выпиваю почти залпом. Холодная вода ощущается как рай на моей разгоряченной коже, и я снимаю перчатку, чтобы провести пальцами по волосам.

Эван продолжает игнорировать меня, и меня это устраивает. Я не горю желанием снова выслушивать его долбаные крики.

— Стоун!

Женский голос пронзает меня насквозь. Это хуже, чем скрежет ногтей по доске. Я оборачиваюсь на звук с поднятыми бровями. Этот голос невозможно не узнать.

И, конечно же, Рен марширует по льду так, словно он, блядь, принадлежит ей.

— Стоун, — снова кричит она.

Почему она должна быть такой чертовски красивой? Ее темные волосы заплетены в косу, на лице ни грамма макияжа, а карие глаза буквально прожигают меня взглядом. На ней мешковатая футболка и черные шорты.

Неподходящий наряд для осенней погоды.

И чем дольше я на нее смотрю, тем яснее понимаю: это моя чертова футболка.

Что за херня?

Это выводит меня из себя. Что означает, что она сделала это нарочно, потому что ей чертовски нравится издеваться надо мной необычными способами. Как с вибратором. Или присваиванием моей одежды.

Она проходит весь каток до меня, отмахиваясь от Эвана, когда тот пытается её остановить. Ее челюсть сжата.

Ей чертовски повезло, что тренер уже ушел в свой кабинет, иначе нам всем пришлось бы несладко. Она приковывает к себе всеобщее внимание, но и я тоже.

— Пробуешься в хоккейную команду, Палка? — Я кладу руки на свою клюшку. — Можешь использовать для игры ту, что засунута тебе в задницу.

Она фыркает.

— Ты просто невероятен.

Я пожимаю плечами.

— Вот почему я нравлюсь леди.

— Мне ты не нравишься.

— Ты не леди. — Я бросаю на нее сердитый взгляд. — Ты пришла с какой-то целью? Или просто пытаешься выставить себя еще большей дурой?

— Ты не имел права публиковать мою фотографию, — говорит она, подходя ко мне ближе.

На ней уличная обувь — изношенные конверсы, которые выглядят так, будто вот-вот развалятся. В коньках я значительно выше, и разница между нами сразу бросается в глаза. Я хочу подойти ближе, заставить ее почувствовать давление. Я живу ради ее прерывистого дыхания и дрожи в голосе — признаков того, что я влияю на нее. Что могу пробиться сквозь ее броню.

Но, возможно, не при свидетелях.

Хотя...

— Ну? — Она в самом деле топает ногой. — Тебе нечего сказать?

Я тяну ее за футболку. Мою футболку.

— А как насчет этого, Палка? У тебя есть какое-то право носить мою одежду?

Это моя футболка с Blue Öyster Cult. Я был — и до сих пор остаюсь — одержим ими. Что вполне логично, потому что «(Don't Fear) The Reaper» — отличная песня. И «Burnin' For You», разумеется. Но это только делает ее выбор еще хуже. Как будто она вторглась в еще одну часть моей жизни.

Рен отталкивает мою руку.

— Она лежала в моей комнате. Было ничье…

— …стало мое. — Я подъезжаю ближе, и хватаю ее за воротник. — Снимай.

Ее глаза расширяются, а затем она улыбается. У меня появляется странное чувство в животе, когда ее улыбка становится шире. И вдруг я начинаю жалеть о своих словах. Особенно когда она берется за край футболки, срывает ее одним движением и бросает в меня.

Розовый бюстгальтер.

Бледная, идеальная кожа.

Мой мозг перестает работать.

Пока я не слышу похабный свист, доносящийся из-за спины. От моих партнеров по команде, которые тоже пялятся на ее грудь.

Я хватаю ее за руку. Рен взвизгивает, когда я обратно натягиваю на нее футболку, теперь, блядь, вывернутую наизнанку. Она сопротивляется, но я справляюсь в рекордно короткие сроки. Хотя теперь ее волосы выглядят так, будто ее только что трахнули, и то, как она смотрит на меня...

— Что случилось, Стоун? Боишься немного пострадать в игре?

Я выдавливаю смешок, скрывая странный прилив влечения.

— Просто пытаюсь спасти тебя, Палка. Не хотелось бы, чтобы кто-то решил, что может использовать тебя как растопку. — Ее лицо тускнеет. — Твои едва заметные сиськи никого не интересуют, — добавляю я. — А теперь переходи к делу или проваливай со льда.

— Ты сфотографировал меня без моего разрешения, — ледяным тоном говорит она.

— Да, и что?

— И то, что это незаконно.

Я усмехаюсь.

— Ты спятила, Палка. Да, теоретически ты можешь подать на меня в суд… но ты правда думаешь, что выиграешь у Фостеров? В распоряжении моего отца целая команда юристов, а у тебя будет какой-то жалкий адвокат, которого ты сможешь нанять на мелочь, найденную под диваном. — Я постукиваю по подбородку. — Хотя, подожди, у тебя даже дивана нет. И не похоже, что ты можешь продать себя. Кто захочет купить тощую, нищую девчонку? Так что, удачи тебе.

Она вздергивает подбородок.

— Удали фото.

— Удали фото, пожалуйста.

Ее губы сжимаются. На мгновение мне кажется, что она не скажет этого. Краем глаза я замечаю тренера — он разговаривает с Арчером и Салли. Те ловко разворачивают его спиной к нам, выигрывая для меня еще несколько драгоценных секунд, прежде чем он увидит Рен и решит, что это я притащил девушку на лед.

— Удали фото, Стоун. Пожалуйста.

— Не пойму, почему ты так завелась из-за какой-то глупой фотографии. Ладно, я удалю ее… когда руки дойдут. — Я смеюсь. — Ничего же страшного? Все равно ее распространение уже не остановить. Пост стал вирусным. Но мы можем обсудить это позже. Прямо сейчас ты должна уйти. — Я указываю в том направлении, откуда она пришла.

Рен делает два шага и поскальзывается.

Я успеваю схватить ее за руку, прежде чем она падает на задницу. Она вырывается, бормоча что-то о

Ну, пытается.

Видимо, ее устойчивость на льду держалась исключительно на гневе, а он уже угас.

— Ради всего святого, — вздыхаю я. — Поднимайся. — Я хватаю ее за бедра и ставлю на ноги.

Ее спина сталкивается с моей грудью, и она тут же извивается в моих руках. Я быстро скольжу с ней к выходу, где резко останавливаюсь, осыпая борта ледяной крошкой.

Когда опускаю ее на мат, она спотыкается.

Я качаю головой, глядя на нее, испытывая странное смятение. Просто не могу понять почему.

— Фостер! — кричит тренер. — Отрабатывай передачи с Мэвериком. Остальные — подтягивайте броски!

Я киваю и направляюсь к Джошу Мэверику. Он отличный игрок, но любит устраивать драки на льду. Из-за этого он редко выходит в стартовом составе — да и сейчас его все чаще удаляют с площадки.

Мы отъезжаем к дальнему краю, подальше от других игроков. Сквозь стекло я вижу Рен. Она все еще здесь, чёрт возьми — села несколькими рядами выше, прямо напротив того места, где мы с Мэвериком сейчас тренируемся.

Ее взгляд прикован ко мне. Она медленно снимает футболку, выворачивает ее правильным образом и снова надевает. Это зрелище раздражает меня. Любой мог ее только что увидеть. Но она такая чертовски самодовольная, что я просто не выношу этого.

Всегда пытается меня переиграть. Всегда подставляет меня в самый неудобный момент.

— Сосредоточься, — приказывает Мэверик.

Шайба пролетает мимо меня и ударяется о борт.

Рен улыбается.

Черт.

Новое правило: Рен Дэвис запрещено приближаться к хоккейной арене.

Я оглядываюсь на нее — она смотрит в телефон с открытым ртом. Я замираю, наблюдая за ней. Кажется, я никогда не видел ее настолько ошеломленной.

Она отвечает на звонок, вскакивает с места и быстро уходит.

Шайба врезается мне в живот, резко возвращая в реальность. Я показываю Джошу средний палец и бросаю ее на лед.

— Начали.

11. РЕН

Я не просто зла — во мне бушует такая ярость, от которой, кажется, даже вибрирует воздух. Несмотря на то, что на мне минимум одежды, я покрылась испариной. Руки дрожат, пока я наблюдаю, как Стоун катится к центру катка, будто нарочно играя на моих нервах.

Я вздыхаю и на секунду перевожу взгляд на Эвана, прежде чем мой телефон начинает вибрировать. Думаю, это Жасмин хочет проверить, не спрыгнула ли я с крыши. Но когда я вижу номер на экране, весь мой мир переворачивается.

NHCF (Северо-Гэмпширский исправительный центр) — государственная тюрьма для мужчин.

О, черт.

Внезапно меня затягивает обратно в мир, с которым я не хочу иметь ничего общего. Но старые привычки умирают с трудом — и прежде чем я успеваю осознать, что делаю, телефон уже прижат к уху, и я принимаю звонок.

— Ал… алло? — сиплю я, прочищая горло, и бросаюсь вдоль ряда сидений, поднимаясь по проходу, чтобы заглушить звук коньков, рассекающих лед. По опыту прошлых лет я знаю, что справиться с таким звонком можно только в полной концентрации, без малейших отвлекающих факторов.

Может, мой отец и преступник, но он чертовски умен и коварнее всех, кого я знаю — даже Стоуна.

— Тыковка. — Его голос будто рука, сжимающая мое горло.

Во мне вспыхивает целая буря эмоций, и мне стыдно признаться, но среди них есть и тоска.

— Давненько я не слышал твой милый голос.

Примерно два года и сорок два дня.

Я веду счет.

— Да, давно.

Я прислоняюсь спиной к прохладной кафельной стене в коридоре и смотрю на дверь раздевалки. Ноги дрожат так сильно, что, в конце концов, я просто оседаю на пол.

— Ты не хочешь спросить, как у меня дела?

Мои глаза закрываются, и я напоминаю себе, что он заперт в одной из самых охраняемых тюрем в Новой Англии. Он не может причинить мне вред, и не может использовать меня, хотя я знаю, что он все равно попытается. Иначе зачем бы он звонил?

— Ты в тюрьме. Уверена, сейчас ты просто пытаешься выжить.

— Здесь не так уж плохо. — Он посмеивается. За годы его смех не изменился — все тот же хриплый звук, полный скрытого цинизма. В каждой его паузе присутствует нотка пессимизма, если только он не добивается своего.

— Это хорошо, — шепчу я, не зная, что сказать дальше. Часть меня хочет положить трубку, но та самая измученная девочка, которая всё ещё живёт и дышит во мне, смертельно боится последствий, которые неизменно наступают после общения с Джесси Дэвисом.

— Меня немного огорчает, что я не слышал от тебя ни слова с тех пор, как меня посадили. — Его тон за три секунды меняется с веселого на недовольный.

Этот срок в тюрьме не отличается от всех остальных. Каждый раз, когда его забирают, у меня появляется крошечный проблеск надежды, что он осознает все ошибки, которые совершил за эти годы, и изменится. Это та же надежда, что была у меня в пять лет, когда я ждала, что мама вернется и спасет меня, хотя в глубине души я знала, что это надуманная иллюзия. Она была мертва.

Может, Джесси Дэвис и моя кровь, но на этом наша семейная связь заканчивается.

— Рен, ты здесь?

Я провожу рукой по влажному от пота лицу.

— Я здесь.

— Ты знаешь, почему я в тюрьме, правда, Тыковка? Именно поэтому ты прячешься от меня.

Я прячусь, потому что ты — непредсказуемый наркоман.

— Я здесь по твоей вине.

Это как пощечина, но я собираю всю силу, которую копила с тех пор, как впервые попала в приемную семью, и бью в ответ.

— Это был выбор между тобой и мной, пап. Я выбрала себя.

И в процессе подставила Стоуна Фостера.

Забавно, как все обернулось. Я подкинула наркотики, которые должна была передать отцу, в машину Стоуна, рискнув разрушить его будущее и одновременно погубив отца — именно это и отправило его в тюрьму. Стоун отплатил мне тем, что выложил фотографию, открыв отцу и его мелким дилерам точное место моего пребывания. Ненавижу свою жизнь.

— Что ж, теперь ты у меня в долгу, Рен.

Я вздрагиваю, услышав это. Он редко называет меня по имени, и в прошлом делал это только тогда, когда собирался попросить о чем-то, в чем я точно откажу.

— Мне нужны деньги.

— Деньги? На что? — уточняю я. — На твои тюремные счета?

Я знаю, как все устроено. За решеткой целый отдельный мир. Заключенные могут покупать себе все, что угодно — еду, одежду, наркотики. Я перестала переводить отцу деньги, когда

Отец усмехается.

— Нет. Не на тюремные счета. Ты сильно подставила меня. Не сделала то, что должна была, когда я на тебя рассчитывал, и теперь я расплачиваюсь. С каждым днем в этой дыре мой долг растет. Если я не найду способ расплатиться… скажем так, здесь я не в безопасности.

— А как насчет всех тех случаев, когда мне грозила опасность, пока тебя не было рядом? — мои нервы сдают.

— Ты думаешь, что будешь в безопасности, если я не рассчитаюсь?

Я подтягиваю колени к груди и кладу на них подбородок. Чем дольше я разговариваю с Джесси Дэвисом, тем сильнее цепенею. Я смотрю в другой конец коридора, гадая, когда закончится тренировка. Последнее, что мне нужно, это чтобы Эван нашел меня в таком состоянии, потому что он сразу поймет, что стало причиной. Не говоря уже о том, что это даст Стоуну новые козыри против меня.

— Что ты имеешь в виду? — я продолжаю смотреть в одну точку. Тревога ушла, и теперь я чувствую, как ухожу в себя. Реакция «бей или беги» не срабатывает — вместо этого накатывает состояние отстраненности, которое почти всегда заканчивается плачевно.

— Ты хочешь, чтобы моя смерть была на твоей совести, Рен?

Я сглатываю. Слова срываются губ прежде, чем я успеваю их обдумать.

— Ты уже мертв для меня.

Я понимаю, что мысленно все еще где-то здесь, потому что после этих слов в затылке пульсирует тупая боль. По щеке скатывается слеза, но я слишком оцепенела, чтобы смахнуть ее.

На другом конце линии повисает долгая пауза, и еще больше слез льется из глаз, но теперь в них нет боли. Вместо этого они полны непреодолимого страха. Что я только что сделала?

— Запомни этот момент, Тыковка. Потому что я дал тебе шанс, и ты пожалеешь, что не воспользовалась им.

Звонок обрывается, но я прижимаю телефон к уху так долго, что немеют пальцы. В ушах звенит, поэтому я не слышу ни шагов перед собой, ни того, как открывается и закрывается дверь. Я будто приросла к полу. Все, что мне остается — это сосредоточиться на дыхании, на том, как поднимается и опускается грудная клетка.

Губы Арчера шевелятся — и только теперь я замечаю, что он присел на корточки, его волосы влажные от пота, а серая футболка покрыта мокрыми пятнами. Рядом лежит его сумка, а голубые глаза потемнели от беспокойства.

— Ты плачешь?

Все, что я слышу, — это стук собственного сердца в ушах.

Перед моим лицом появляется рука и щелкает пальцами. Я перевожу взгляд обратно на Арчера и вижу, что в коридоре кроме нас никого нет. Я делаю еще один вдох, и после того, как Арчер снова зовет меня по имени, паника возвращается с новой силой.

Рыдание подступает к горлу, а плечи содрогаются. Нет, нет, нет. Я не плачу, и меня нелегко сломать. Мало кто способен на это, но Джесси Дэвис продолжает брать на себя эту роль и каждый раз тянет меня на дно.

— Эй, эй. Тише.

Арчер обнимает меня за плечи, затем поднимает на ноги и прижимает к себе.

Я качаю головой, уткнувшись в его теплую грудь, отказываясь произносить хоть слово. Все в порядке. Соберись, черт возьми, Рен.

— Это из-за Стоуна? Что он натворил, что ты вот так вылетела на лед? Если хочешь, я могу помочиться в его хлопья завтра утром.

Я пытаюсь рассмеяться, но получается лишь новый всхлип. Рука Арчера погружается в мои волосы, запутываясь в них, пока он прижимает мое лицо к своей груди. Его сердце спокойно бьется, и я стараюсь синхронизировать свое с его ритмом.

Но ничего не выходит.

Слова отца звучат в голове, как эхо, насмехаясь надо мной и подпитывая мой страх — ровно так же, как он делал с тех пор, как я вообще научилась бояться.

12. СТОУН

Я умираю с голоду. Больше, чем обычно после тренировки. Всё, чего я хочу — это прийти домой и съесть огромную тарелку пасты, курицы и салата. Звучит странно, я знаю. Но именно такой обед меня ждал, когда я возвращался после тренировки в детстве, и теперь мне хочется этого больше всего.

Этого, и немного долбаной стабильности.

Но до нее еще далеко. Когда Рен исчезнет из моей жизни, и останется только хоккей, вот тогда я действительно смогу сконцентрироваться.

Перекинув сумку через плечо, я машу тем, кто остался в раздевалке. В другой день я бы подождал Эвана и Салли, но они оба тормозят сегодня — Салли до сих пор одевается, а мой желудок уже бунтует.

Я заворачиваю за угол и останавливаюсь как вкопанный.

Рен.

Арчер.

Первое, что я замечаю, — это их объятия. То, как он обхватывает ее затылок и прижимает к своей груди.

Второе — это ее паника. Ее рот открыт, а грудь вздымается. В ее глазах стоят чертовы слезы.

Особенность Рен в том, что я никогда не видел, чтобы она плакала. Ни когда соцработник в тысячный раз привозил ее обратно в дом Эвана. Ни когда над ней издевались в школе. Ни когда над ней издевался я.

Но сейчас она плачет, а Арчер выглядит так, будто разрывается между растерянностью и ужасом. Наш вратарь — крупный парень. И последний человек, с кем стоит связываться. Но сейчас он выглядит виноватым, пока гладит ее по волосам, будто имеет какое-то гребаное право прикасаться к ней.

Почему он прикасается к ней?

Почему она плачет?

По какой-то причине это только подстегивает мой гнев. Я бросаю сумку и бросаюсь к ним, отрывая Рен от него. Она отшатывается в сторону, но я сосредоточен на Арчере. Он слишком поздно понимает, что происходит, и не успевает подготовиться к удару кулаком в лицо.

Что-то хрустит в руке, но кровь, хлынувшая из его носа, стоит этой боли. Он кричит и отталкивает меня, но без особого усилия.

Черт, я жажду драки. Я снова бросаюсь на него. Арчер хватает меня за плечи и практически отбрасывает к стене, но я возвращаюсь и наношу ему быстрый удар в ребра. Боль в руке адская, но я не останавливаюсь и снова бью его в живот. Он сгибается пополам, задыхаясь, кровь брызжет на пол.

Арчер вытирает нос.

— Какого хрена?

— Не смей, блядь, прикасаться к ней, — рычу я. — Ты довел ее до слез?

— Ты рехнулся?

Я толкаю его, и он смеется, отступая назад. Только вратарь может

— Держись от нее подальше, — я указываю на него пальцем. Сердце колотится, как бешеное, адреналин смешивается с усталостью после тренировки.

— Стоун! — Эван встает между нами. Его рука на моей груди — единственное, что удерживает меня от того, чтобы оторвать Арчеру голову. — Что происходит?

— Он довел ее до слез.

— Ни хрена подобного, — огрызается Арчер. — Я успокаивал ее.

Я свирепо смотрю на него.

— Успокаивать можно и на расстоянии, придурок. Для этого не обязательно ее лапать.

— Да ты совсем ебанулся, Фостер...

— Хватит, — рявкает Эвен. — Арчер, уйди. Пожалуйста.

Я поднимаю брови, и здоровяк, наконец, уходит. Скатертью дорога. Но когда я поворачиваюсь к Рен, она уже не плачет.

Теперь она злится. Так же, как злился я.

Злюсь до сих пор.

Черт возьми, она меня совсем запутала.

— Иди к дьяволу, Стоун, — говорит она ровным голосом.

Я недоуменно моргаю.

— Что?

Она хватает Эвана за руку и тащит его мимо меня.

— Советую тебе привыкнуть к аду. Ты приветствовал меня там, когда мы начали жить в одной комнате, но именно тебе предстоит провести в нем следующие несколько месяцев.

Они уходят, а я стою в полном замешательстве, пока из раздевалки не выходит Салли.

— Что случилось? Я слышал крики.

Я подхватываю сумку с пола, и иду за ним. Мы направляемся в сторону хоккейного дома. После такого дня мне просто необходима прогулка на свежем воздухе.

— Мне показалось, что Арчер вел себя неподобающим образом с Рен.

Салли фыркает.

— Ты в курсе, что ты сам буквально определение неподобающего поведения с Рен.

Я открываю рот от удивления.

— Что? Это неправда.

— Правда.

Ну… может быть.

— Это просто потому, что мы знаем друг друга целую вечность. Она псевдосестра моего лучшего друга, что по сути означает, что и моя сестра тоже.

Самая большая ложь, которую я когда-либо говорил, особенно учитывая, что я не могу перестать думать об ее лице, когда вибратор коснулся ее под одеялом. Это не выходит у меня из головы. Она не выходит у меня из головы.

К тому времени, как мы возвращаемся в дом, во всех комнатах горит свет.

Рен сидит за столом с тарелкой макарон с сыром, Эван рядом с ней. Тейлор и Грант тоже здесь. Арчер сидит рядом с Эваном, на расстоянии от Рен, и это немного успокаивает меня. У всех парней мокрые волосы и серьезные выражения лиц, что означает, что она успела настроить их против меня.

Разумеется.

Она пришла в этот дом с одной целью — саботировать нас. Саботировать меня. Эван, может, и ведётся на ее спектакль, но я — нет.

— Общее собрание, — объявляет Рен, не глядя на меня.

Салли тихо смеется.

— Ты влип, дружище.

Он хлопает меня по спине. Я толкаю его локтем и занимаю место в конце стола, а Салли садится рядом со мной. Взгляд Рен по-прежнему устремлен куда угодно, только не на меня.

— Я ищу нового соседа по комнате, — говорит она.

У меня отвисает челюсть. То есть, да, технически, именно этого я и добивался с самого начала. Но сейчас? Я просто должен отпустить ее к одному из них?

— Ты можешь спать у меня, Рен, — говорит Арчер.

Он смотрит мне в глаза и ухмыляется.

Черта с два.

— Только через мой труп, — выдавливаю я сквозь зубы.

— Ты маленькая, — говорит Тейлор, игнорируя меня. — Не займешь много места в моей кровати.

Она ослепительно улыбается ему. Настолько фальшиво, что в глазах режет. Значит, она делает это, чтобы помучить меня.

— Нет. — Я сжимаю кулаки под столом.

Эван переводит взгляд между нами.

— Итак, Стоун, ты хочешь, чтобы Рен осталась в твоей комнате?

Я морщусь.

— Неважно, чего хочет Стоун, — громко заявляет Рен. — Важно, чего хочу я. Я не собираюсь делить комнату с тем, кому не могу доверять. А он первый в этом списке.

Ауч.

— Из-за дурацкой фотографии?

— Ты ее до сих пор не удалил, — замечает Эван. — А следовало бы. Сделай это прямо сейчас.

Все взгляды устремляются на меня.

Серьезно?

С каких это пор я — плохой парень?

Я качаю головой, достаю телефон и удаляю пост вместе с миллионом просмотров. Черт. Не думал, что зайдет так далеко.

Я бросаю телефон Рен.

— Вот, можешь проверить. Но за сохранения и репосты я ответственности не несу.

Она хмурится и поднимает мой телефон двумя пальцами, как будто он заражен. Быстро что-то набирает и возвращает мне.

Стоун Фостер обновил статус: «Я публикую фотографии спящих девушек, чтобы хоть как-то компенсировать свою дерьмовую игру».

Я тянусь, чтобы удалить его, но Рен грозит мне гребаным пальцем.

— Только тронь этот статус, и клянусь, я буду ночевать во всех комнатах, кроме твоей.

— Ну уж нет. Этого ты точно не сделаешь.

Она встает.

— Пойдем, Арчер. Хочу глянуть на твою комнату.

Он идет за ней. Смех Эвана звучит у меня за спиной, когда я поднимаюсь за ними по лестнице и останавливаюсь в дверях. Рен падает на его кровать, в то время как Арчер стоит в центре комнаты.

— Хмм… Твоя кровать действительно удобная. — Она смотрит прямо на меня.

Черт, как же она меня бесит.

— Нет, — огрызаюсь я. Я прохожу мимо Арчера, хватаю Рен, поднимаю ее на руки и выношу в коридор. Там ставлю на ноги и отступаю в сторону, прежде чем она успевает ударить меня. — Перестань нести чушь.

— Я не знаю, в чем твоя проблема, — огрызается она в ответ. — Почему тебя это вообще волнует?

Я закатываю глаза.

— Потому что ты чертовски раздражаешь, и я не могу сосредоточиться, когда ты рядом.

— Вот именно поэтому меня и не должно быть рядом.

— Думаешь, твои глупые выходки в комнатах других парней и намеки на секс с ними как-то помогут мне?

Ее рот открывается.

— Ты думаешь, я буду спать с ними?

Я вскидываю руки.

— Да. Возможно. Я не знаю, на что готовы пойти такие, как ты, чтобы сохранить крышу над головой.

— Такие, как я, — повторяет она и подходит ближе, ее глаза сверкают. — Ты имеешь в виду — бедные, Стоун?

Я поднимаю подбородок.

— Я имею в виду дочь осужденного наркоторговца. Разве ты не идешь по стопам своего отца?

На ее лице мелькает обида, но она исчезает прежде, чем я успеваю проанализировать это. Ее место занимает холодная решимость.

— Значит, ты не хочешь, чтобы я жила в твоей комнате, и не хочешь, чтобы я переселялась к кому-то из парней.

— Именно, — бросаю я с вызовом.

— Прекрасно, — шипит она. — Пусть будет по-твоему.

Она стремительно уходит. Я спускаюсь

— Эван, — зовет она. — Поможешь мне вынести отсюда коробки?

Эван появляется рядом и сильно пихает меня локтем в живот.

Я издаю глухой стон.

— Зачем? — спрашивает он у Рен.

Она разворачивается на месте, уперев руки в бедра:

— Я только что нашла себе новую комнату.

Я озадаченно смотрю на нее, а она лишь улыбается.

— Думаю, это соответствует твоим требованиям, Стоун?

13. РЕН

Мне доводилось жить и в худших условиях. Я спала в местах и поменьше. Комната едва ли больше чулана Гарри Поттера, но она вполне сгодится. Я соорудила импровизированную кровать на полу. Эван хотел раздобыть мне матрас, но я отказалась. Мои учебники сложены рядом с подушкой, а сверху на них стоит маленькая лампа, придающая комнате романтическую атмосферу. Одежда аккуратно сложена в изножье «кровати», и хотя здесь не так много места для выполнения домашнего задания, я всегда могу воспользоваться кухонным столом или пойти в библиотеку, как я делала это раньше.

По правде говоря, все лучше, чем спать в комнате Стоуна.

Даже если бы здесь висели по углам пауки, я бы скорее нашла общий язык с ними, чем с этим придурком.

Я лежу и смотрю в окно на луну, чувствуя, как поднимается давление. То, как Стоун оторвал меня от Арчера, было совершенно неуместно. Сначала я была шокирована, а потом меня охватил целый вихрь эмоций.

На долю секунды мне стало приятно, что кто-то меня защищает.

Но потом пришел ослепляющий гнев и чувство предательства. Вся причина моего срыва заключалась в том, что Стоун опубликовал ту дурацкую фотографию.

Теперь я должна оглядываться по сторонам еще чаще, чем раньше.

Я крепко зажмуриваюсь и выдыхаю через нос. Ненавижу, что дала слабину.

Не со Стоуном. Не думаю, что когда-нибудь поверю ему, даже если он и пытался прийти мне на помощь, когда Арчер обнимал меня. Я имею в виду отца.

Месяц назад я думала, что свободна. Спокойна и счастлива.

Теперь я застряла в доме с хоккеистами, вынуждена быть настороже, еле справляюсь с учебной программой и проклинаю постоянную боль в ногах из-за дополнительных смен в «Шэдоу».

Я ставлю телефон на беззвучный режим, поворачиваюсь на бок и сворачиваюсь калачиком на деревянном полу, укрывшись теплым пледом. Игнорируя боль в бедре, я пытаюсь заглушить холодный голос отца.

Ты хочешь, чтобы моя смерть была на твоей совести, Рен?

Ты хочешь, чтобы моя смерть была на твоей совести, Рен?

Ты хочешь, чтобы моя смерть была на твоей совести, Рен?

Я быстро сажусь и подтягиваю колени к подбородку, крепко обхватывая их руками. Лоб липкий, сердце колотится, как сумасшедшее. Я сбрасываю одеяло с ног, надеясь, что в доме все уже спят.

Как бы ни было заманчиво снова разозлить Стоуна, последнее, что сейчас нужно с моей тревожностью — это еще одна перепалка с ним. Или, что еще хуже, новая потенциальная драка из-за его неожиданной потребности защищать меня.

Как будто у него есть на это право. Мудак.

Дверь скрипит достаточно громко, чтобы разбудить всех парней наверху, но я крадусь на цыпочках в темную кухню и молюсь, чтобы никто не вышел навстречу. Особенно Стоун. Свет от холодильника заполняет комнату, и я вспоминаю дни, когда жила в доме Эвана. Его мама всегда ждала на кухне с молоком и печеньем в каждую ночь, когда меня привозили к ним.

Она никогда не лезла с расспросами и не заставляла меня говорить.

Просто была рядом.

Открывается входная дверь, я быстро захлопываю холодильник и выглядываю в коридор. Мое сердце колотится еще быстрее, чем раньше, и я проглатываю страх, прежде чем понимаю, что это всего лишь Эван крадется по коридору в старой школьной куртке и спортивных штанах.

— Это ищешь?

Моя рука взлетает к сердцу.

— Ты меня напугал, Эвандер! Господи… — я резко замолкаю, глядя на его руки. — Это что...

Слова обрываются так же быстро, как и мой страх.

Включив свет на кухне, Эван подходит к столу и кладет пакет с шоколадным печеньем. Затем обходит меня, открывает холодильник, достает молоко и берет два стакана. Он толкает меня в плечо.

— Садись.

Я нехотя бреду к столу, прекрасно понимая, что Эван не даст мне спрятаться за молчанием. Его мама знала, когда не стоит задавать вопросов. Эвану моя независимость до лампочки.

— Ты что, специально ездил домой за ним... для меня?

Такое чувство, что шоколадное печенье застряло у меня в горле, но я отказываюсь снова плакать. Вместо этого молча наблюдаю, пока Эван наливает нам молока и расстегивает зип-пакет.

— Мама встретила меня на полдороге.

Я тихо смеюсь, качаю головой и снова подтягиваю колени к подбородку, откидываясь на стуле.

— Тебе не обязательно было это делать. — Я отвожу взгляд от печенья. — Что ты ей сказал?

— Сказал, что твой бывший ведет себя как мудак, и тебе срочно нужно ее фирменное средство от хандры.

Он закидывает в рот целое печенье, пока я осторожно надкусываю свое.

Проглотив, он стучит пальцами по столу и серьезно смотрит на меня:

— Почему ты плакала, Рен?

Я бросаю взгляд на дверь своей комнаты, известную также как кладовка в прихожей, и ложь срывается с моих губ.

— Просто расстроилась из-за Стоуна...

— Я проехал четыре города за этим печеньем, а ты собираешься сидеть здесь и вешать мне лапшу? Ни за что.

Черт.

Дело не в том, что я не доверяю Эвану. Я доверяю ему больше, чем кому-либо. Но я не хочу обременять его своими психотравмами. Снова.

— Рен.

— Мой отец звонил, ясно? — Я раздраженно стучу ногой по полу и отодвигаю печенье.

Когда я снова смотрю на Эвана, его брови приподняты от тревоги.

— Должно быть все совсем плохо, раз ты отказываешься от маминого печенья. Чего он хотел?

Я вздыхаю.

— Как обычно. Денег.

— Но ты плакала.

Пожалуйста, не напоминай.

— Ты никогда не плачешь, Рен.

Я плакала, потому что в этот раз слова отца звучали окончательно. За эти годы было много угроз, но теперь все иначе. Он в отчаянии, и если судить по прошлому, он пойдет на все, чтобы спасти себя.

— Я в порядке, Эван, — лгу я, выдавливая улыбку. — И я плачу. Просто не при тебе.

— Лгунья. — Эван кидает в меня крошку.

Я закатываю глаза.

— Когда ты в последний раз разговаривала

— Прямо перед тем, как его посадили.

Эван выглядит удивленным, и я знаю, что он хочет задать больше вопросов.

— Это из-за фотографии? Она спровоцировала его связаться с тобой?

Я киваю и подумываю рассказать ему все, но воздух вокруг нас внезапно сгущается. По оголенной коже рук пробегает озноб. Взгляд Эвана скользит за мою спину, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять, что Стоун затаился в тени.

— Возвращайся наверх, — рявкает он.

Мой стул скрипит по полу. Эван громко вздыхает, понимая, что наш разговор закончен. Я отказываюсь смотреть на Стоуна, когда прохожу три шага до своей комнаты. Стоун не двигается. Он стоит у выхода из кухни, преграждая мне путь к двери кладовки. Я смотрю мимо его плеча, зная, что его взгляд прикован ко мне.

— Двигайся, — требую я, расправляя плечи и готовясь дать отпор.

Его рот открывается. Он облизывает губы, и я понимаю, что он собирается сказать что-то, что выведет меня из себя, но к моему удивлению, Стоун отступает, чтобы я могла пройти. Моя грудь касается его, и то, как его теплое дыхание скользит по моей коже, раздражает меня. Мне хочется распахнуть дверь так широко, чтобы она ударила его по лицу, но вместо этого я сохраняю хладнокровие и открываю ее ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь.

Мгновением позже дверь щелкает, и если бы Эван не наблюдал за нами из кухни, я уверена, что Стоун наверняка перетащил бы стул и припер дверную ручку, заперев меня внутри. Просто из злорадства.

— Отстань от нее.

В голосе Эвана звучит гнев и я морщусь. Его голос понижается, но у меня исключительный слух. Нельзя расти в приемных семьях и не научиться подслушивать.

— Я отстал, — говорит Стоун обычным тоном. — В противном случае я, вероятно, поставил бы ей подножку, когда она проходила мимо.

— Стоун. — Эван злится.

— Расслабься. Я шучу.

— Мне надоели твои шутки. Я не хочу, чтобы ты даже смотрел на нее. Не сейчас.

— Не сейчас?

Слышно плохо, поэтому я прижимаю ухо к щели.

— И что это должно значить? Это из-за того, что она расплакалась? Откуда мне было знать, что обычная фотография в интернете доведет ее до срыва? Она слишком драматизирует.

— Ради всего святого, Стоун! Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. — Эван рычит так громко, что я отшатываюсь от двери. — Разве ты не заметил, что Рен нет в соцсетях? Что ее фотографий нет в интернете? Вообще нигде? — Следует короткая пауза, прежде чем Эван продолжает: — Конечно, не заметил. Ты слишком эгоистичен, чтобы думать о ком-то, кроме себя.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть сосредоточенным на себе. Я начну беспокоиться о других, когда разберусь со своей карьерой.

— Нет, но есть что-то неправильное в том, чтобы вредить невинным людям только потому, что ты слеп к реальным проблемам, с которыми сталкиваются другие.

— Хочешь поговорить о нанесении вреда невинным людям?

Мои глаза расширяются, и я бросаю взгляд на свои вещи в изножье импровизированной кровати. Похоже, мне пора собираться. Стоун имеет полное право сдать меня прямо сейчас.

— Что? — спрашивает Эван. Он звучит так, будто терпение на пределе.

— Сначала ты. Какие реальные проблемы у Рен сейчас, когда она совершеннолетняя и больше не та бедная девочка с палками вместо ног, которую перебрасывают из одной приемной семьи в другую? А? Потому что со стороны выглядит так, будто у нее все отлично.

— Отлично? Она спит в гребаной кладовке из-за тебя.

— Она не так уж и невиновна во всей этой истории, Эван. Просто ты этого не видишь, потому что слеп ко всему, что она делает.

— Это ты слеп, Стоун.

Ноги подкашиваются, я хватаюсь за ручку двери. Они ругаются вполголоса, но я слышу каждое слово. И пусть я ненавижу Стоуна, я не хочу вставать между ними. Эван для меня слишком важен, чтобы разрушать их дружбу.

— Ладно, тогда просвети меня. Почему фотография стала такой проблемой?

Мои пальцы крепче сжимаются на потертой бронзовой ручке.

— Ее гребаный папаша вышел на связь. Ты опубликовал фотографию, и он нашел ее!

Мне приходится собрать всю силу воли, чтобы не выскочить на кухню и не сказать Эвану, чтобы он замолчал. Но вместо этого замираю, прижавшись головой к двери, и с горечью думаю о том, почему моя жизнь должна быть такой сложной.

— Разве он не в тюрьме?

Я делаю глубокий вдох, пытаясь избавиться от тревоги, засевшей на задворках сознания.

— Ты думаешь, раз он в тюрьме, то не может ее терроризировать? Не может угрожать ей?

Шаги отдаляются за дверью, и я понимаю, что их разговор перешел наверх.

Голос Эвана понижается до шепота.

— Ты даже не представляешь, через что ей пришлось пройти в старших классах, Стоун. Ты хоть раз задумывался, почему я никогда не разрешал тебе остаться с ночевкой?

— Задумывался, но я решил, что ты просто запал на нее.

Я морщусь от отвращения.

— Это было из-за ее ночных кошмаров. В первое время после переезда она почти каждую ночь кричала так, как будто ее убивают. Так что отвали на хрен, потому что ни ты, ни я на самом деле не знаем, что ей пришлось пережить.

Я прислоняюсь головой к двери и стою так до тех пор, пока их шаги не стихают. Потом ложусь, снова смотрю на луну и стараюсь думать о чем угодно, только не о звонке от отца.

* * *

— Она довольно хороша в этом. — Гас подталкивает отца костлявым локтем, пока они наблюдают за мной с другого конца трейлера.

Пот струится по коже, скатывается мимо ключицы и исчезает в вырезе майки. На улице тридцать два градуса, а внутри трейлера будто все пятьдесят. Конфорка газовой плиты спалила мне все волосы на руках, и хотя я отлично разбираюсь в математике и знаю разницу между кислотами и щелочами, проводить «научные эксперименты» под присмотром наркозависимого отца и его помощника — не мое представление о веселых летних каникулах.

— Знаю. Я учил ее годами, и она превзошла все мои ожидания.

Я бросаю взгляд на отца и жалею, что не могу поправить маску на своем лице. По крайней мере, он выдал мне нормальную лабораторную экипировку, пока я готовлю один из самых опасных наркотиков в мире.

Вот чем закончились «научные опыты», которые когда-то сблизили нас с папой.

Он готовил меня к этому с самого детства.

— О, она хороша, это точно, — голос Гаса постепенно сходит на нет. Его мизинец покрыт белым порошком, и, опустив маску, он втягивает свежую

Мой отец делает то же самое рядом с ним.

Необходимо протестировать продукт.

Или это просто предлог, чтобы нанюхаться.

У отца звонит телефон, и я стискиваю зубы.

— Можешь ответить снаружи? — стараясь контролировать тон, хотя внутри все кипит. — Это отвлекает.

— Что угодно для моей любимой маленькой ученой, Тыковка.

Я чуть не фыркаю. Ученой? Скорее варщицы метамфетамина, но кому какое дело до терминов.

Как только дверь закрывается, я снова принимаюсь за измерения, игнорируя Гаса и его цепкий взгляд. Он всегда наблюдает за каждым моим движением. Называет себя моим дядей, но я точно знаю, что дяди не смотрят на племянниц так, как он смотрит на меня.

— Иди сюда, малышка.

Я молчу. Ложка дрожит в руке. Я бросаю взгляд на дверь и гадаю, когда вернется отец. Он редко реагирует на похабные комментарии своих друзей, и не раз закрывал глаза на их неуместные прикосновения. Но я продолжаю надеяться, что он заступится за меня хотя бы раз.

— Я сказал, иди сюда.

— Я не могу остановиться, иначе вся партия будет испорчена.

Это ложь, но он об этом не знает.

— Ладно, тогда я подойду сам.

В груди все сжимается, а во рту пересохло. Колба передо мной начинает закипать, и если я не сосредоточусь, все пойдет к чертям. И я не знаю, что хуже — наказание отца за испорченный продукт или прикосновение Гаса.

— Не трогай меня, — предупреждаю я. Я пытаюсь вспомнить, что уже смешала, но не могу сосредоточиться.

— Почему нет?

— Потому что ты меня отвлекаешь, а я стараюсь все сделать правильно.

— Я отвлекаю тебя? — Его отвратительное, теплое дыхание смешивается с потом на моей шее. — Вот так?

Мокрые губы касаются моей кожи, и перед глазами все плывет.

— Пожалуйста, не трогай меня.

Я задыхаюсь от страха, когда чувствую скользкий язык на своей коже, и комната становится черной. Черт, черт, черт. Дыши, Рен.

— Пожалуйста… не надо.

Я плачу, и вдруг я уже не в трейлере. Теперь я в тюремной камере, а отец стоит по ту сторону решетки и улыбается мне.

— Сделай это, Гас. Она заслуживает наказания.

В горле застревает всхлип, и хотя я больше не вижу ни Гаса, ни отца перед собой, страх не отпускает, и я продолжаю вырываться.

14. СТОУН

Что-то внутри не позволяет мне отпустить ситуацию с Рен.

Я расхаживаю по комнате, из которой словно высосали весь воздух. То ли из-за того, что сказал Эван, то ли из-за гнетущей пустоты.

Мой взгляд падает на угол, где она устроила себе маленькое гнездышко в первую ночь. Одеяла и подушки исчезли — Рен перетащила все под гребаную лестницу. Ненавижу, что она там внизу. Ненавижу, что она все еще в этом проклятом доме. Но больше всего ненавижу, что она ушла из нашей комнаты, оставив меня наедине с моими мыслями.

Потому что я схожу с ума от чувства вины. Из-за публикации той фотографии. Из-за того, что, сам того не зная, указал ее психованому отцу-наркоторговцу, где она. Из-за того, что, возможно, снова разбудил ее кошмары.

Эван не сказал этого прямо. Но был чертовски близок. Он довольно прозрачно дал понять, что я — головная боль всей его жизни из-за того, что обидел Рен. Что... справедливо. Я бы волновался сильнее, если бы не знал, что через день-другой он остынет. Жизнь пойдет дальше.

К тому же, отец Рен не сможет причинить ей вред из-за решетки. Да, он опасный человек, но для предотвращения подобного дерьма существует установленный порядок. Тюрьма должна отслеживать такие звонки. Поэтому, если он будет доставать, есть простое решение: заблокировать номер и жить дальше.

Но мои мысли все равно возвращаются к Рен. К чертовой Рен с ее мягкими темными волосами и большими карими глазами. К ее маленькому телу, заключенному в мои объятия — и в ничьи больше.

Стоп.

Она никогда не была в моих объятиях. То, как я оторвал ее от Арчера, не считается. Или тот случай, когда она врезалась мне в грудь после того, как я подкрался к ней. Даже лёгкое прикосновение, когда она проскользнула мимо в дверях, убегая в свое новое убежище, оставило мурашки на моей коже.

К черту Рен Дэвис.

Ярость, неукротимая и беспокойная, гонит меня обратно через дверь комнаты вниз по лестнице.

Эван давно ушел. Остальные парни спят.

В доме такая тишина, что каждый мой шаг гулко отдаётся в ушах. Я иду на кухню и открываю холодильник, бегло осматривая полки. Хотя я бы с удовольствием выпил пива в надежде, что оно поможет уснуть, я выбираю бутылку воды.

Это более разумный выбор, учитывая, что мы переходим на двухразовые тренировки в день.

Первая предсезонная игра уже на этой неделе, и тренер кажется... ну, может быть, «обеспокоенным» — не совсем точное слово. Но определенно сосредоточенным.

Я не единственный новенький в команде. Похоже, за последний год или два произошли серьезные перемены: отток талантливых игроков, на которых тренер привык рассчитывать, и приток… нас. Новичков.

Хотя я полон решимости доказать, что достоин быть в стартовом составе, и целенаправленно перевелся в этот университет, к этому тренеру и этой команде — не все разделяют мои чувства. Хоккей для меня — это жизнь. Но для некоторых — просто хобби.

Тем не менее в этом сезоне никто не имеет права халтурить.

Я закрываю холодильник и сажусь на табурет. Подношу бутылку воды к губам, но в этот момент громкий звук не просто нарушает тишину — он буквально разрывает ее на части. Я вздрагиваю и роняю бутылку.

Вода вытекает на стол, стекает по краям и капает на пол.

— Черт, — бормочу я. Ставлю бутылку обратно и вытираю воду подолом футболки. На кухне, как назло, нет ни одного полотенца, а жалкий клочок бумажного — бесполезен. Я срываю с себя футболку и вытираю остатки воды с пола, прежде чем снова слышу шум.

Это крик.

Я наклоняю голову, ожидая...

Не знаю чего.

Какой-то реакции от остальных в доме?

— Нет! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ!

Черт.

Я бросаюсь к кладовке Рен, замерев всего на секунду, прежде чем рывком распахнуть дверь. Внутри царит кромешная тьма. Я включаю свет в коридоре, и он освещает крошечное пространство достаточно, чтобы разглядеть ее.

Рен мечется на импровизированной кровати, которая представляет собой не что иное, как пара одеял на полу, и один этот вид усиливает мое чувство вины. Ее глаза плотно сжаты, все тело напряжено до предела. Она дергается, словно пытается

Я оглядываюсь через плечо, ожидая — нет, надеясь — увидеть характерные признаки того, что Эван уже бежит на помощь Рен.

Не судьба.

Ее рот раскрывается, обнажая белые зубы и розовый язык — на вид совершенно заурядные...

За исключением того, что в этой девушке нет ничего обычного.

И по какой-то причине я ныряю в кладовку, вместо того чтобы отступить и подождать, пока кто-нибудь другой разберется с этим. Разберется с ней.

Кто-то более компетентный. Кто-то, кому есть до нее дело.

Дверь за мной закрывается, и мы оказываемся в полной темноте. Тем не менее, когда я опускаюсь на колени, то без проблем нащупываю ее плечи. Я поднимаю ее, слегка встряхиваю — и в этот момент из нее вырывается крик.

Оглушительный. Леденящий кровь.

Я прижимаю ладонь к ее рту, заглушая крик, а другой рукой тянусь к лампе. Пальцы не слушаются — проходит несколько секунд, прежде чем загорается свет. Я щурюсь от резкого сияния и возвращаю внимание к Рен.

— Проснись, — призываю я, убирая ладонь с ее лица и обхватывая затылок. — Рен, проснись.

И она просыпается.

Резко.

Она бьет меня в грудь, и я отшатываюсь, врезаясь в дверь. Та, похоже, захлопнулась, потому что не поддается под моим весом. В глазах Рен паника. Она хаотично ощупывает себя — лицо, щеки, губы, нос.

Она тяжело дышит, короткими, прерывистыми вдохами, а взгляд остается расфокусированным.

Я подползаю ближе и беру ее за руку.

— Рен, остановись.

— Не могу… дышать…

— Я знаю. Все в порядке, просто дыши медленнее, ладно?

Рен трясет головой, волосы рассыпаются по плечам. Похоже, она все еще находится во власти ночного кошмара.

Я осознаю сразу две вещи.

Если она продолжит в том же духе, то упадет в обморок.

И… Эван убьет меня в любом случае.

Поэтому я хватаю ее за лицо и дергаю вперед, прижимаясь губами к ее губам.

Я и раньше целовался с девушками. Так почему же в тот миг, как наши губы соприкасаются, у меня перехватывает дыхание?

Почему сердце, черт возьми, сбивается с ритма?

И самое главное — почему Рен Дэвис целует меня в ответ?

Я наклоняюсь к ней, наши рты раскрываются, языки переплетаются. Она на вкус сладкая, с едва заметным привкусом сахара на губах. Ее руки цепляются за мои бицепсы, сжимая так сильно, что ногти впиваются в кожу. И ее стон отдается прямо в моем члене.

Я кусаю ее нижнюю губу.

Небольшая боль разрушает чары, и она отстраняется от меня.

Мы оба тяжело дышим. Она заправляет волосы за уши, глаза полны растерянности. Исчезла та дерзкая девушка, которая вечно сводит меня с ума. На ее месте — другая версия, менее… закрытая. На мгновение я вижу, какой она могла бы быть, если бы ее детство было другим.

Но она — Рен, а я — это я, и стоит ей осознать, что происходит, как стены снова с грохотом встают между нами.

— Какого черта ты творишь? — шипит она.

Я сглатываю.

— Ты кричала.

— Из-за тебя.

— Я тебе не верю, — тихо отвечаю я.

Ее глаза внезапно наполняются слезами, и она резко отворачивается от меня, свернувшись на своем импровизированном ложе из одеял. Лицом к стене, с плечами, поднятыми так высоко, что те почти касаются ушей.

— Уходи, — приказывает она.

— Рен...

— Уходи.

Я не верю ни единому слову, которое когда-либо говорила Рен Дэвис. И сейчас не исключение. Я тянусь к ней и хватаю за плечо, разворачивая к себе. Но выражение на ее лице — чистая, сокрушительная ярость — заставляет меня тут же отпустить ее.

— Прекрасно, — выплевываю я. Моя гордость задета. — Сиди в своем маленьком чулане до рассвета. Прячься от всех...

— Я не прячусь, — хрипло шепчет она. — Просто не хочу иметь с тобой ничего общего.

— Взаимно, — огрызаюсь я.

Я вскакиваю на ноги и вылетаю из комнаты, захлопнув за собой дверь. Я успеваю дойти до комнаты, прежде чем теряю контроль. Секунд десять молча психую, но потом беру себя в руки.

Целовать врага запрещено при любых обстоятельствах.

Даже если враг видит кошмар. Или задыхается. Или смотрит своими огромными, испуганными глазами...

Я падаю на кровать и закрываю лицо руками.

Почему моим первым порывом было именно это? Почему я должен был поцеловать ее? Я мог бы дать ей пощечину — сработало бы не хуже. Но с куда меньшим количеством жара. Я все еще чувствую ее вкус на своих губах, помню тот хриплый звук, который она издала… и как она отпрянула, когда поняла, кого целует.

Мы использовали язык.

Этот поцелуй будет терзать меня еще долго.

Я переворачиваюсь на бок и выключаю лампу.

Единственное решение — перейти на радиомолчание. Или, как однажды прошептала моя мачеха-ведьма, думая, что я не слышу, включить ледяное безразличие. Она терпеть не могла, когда я ее игнорировал — что я делал часто. Я ненавидел ее. Хотел, чтобы она исчезла. Она не была заменой моей матери, даже близко. Но чертовски старалась ею стать. Поэтому она получала холодный прием, резкие, колкие реплики, а потом... ну, а потом я уехал в хоккейный лагерь. Что переросло в занятия хоккеем в течении всего учебного года, а затем — и в драфт.

Остался еще один год в университетской команде, а потом я присоединюсь к «Нью-Йоркским Стражам».

После сегодняшнего вечера я чертовски готов убраться отсюда.

15. РЕН

Недостаток сна начинает сказываться. Не могу решить, что хуже — изнеможение от того, что я боюсь сомкнуть глаза, или выматывающая усталость от пробуждений с осипшим горлом после кошмаров и столкновений со Стоуном, который караулит в коридоре, что само по себе уже кошмар.

Единственное, чем мы обменялись, кроме мимолетных взглядов, — это стакан воды, который я поставила на его стол на днях, когда парни зашли поужинать в «Шэдоу». Я передала свой столик Ники, отказавшись обслуживать Стоуна, невзирая на то, что остальные соседи по дому не были у меня в немилости.

Стоун, похоже, решил сделать вид, что поцелуя никогда не было. Я тоже стараюсь вытолкнуть из головы воспоминание о его губах на моих. Если в памяти все же проскальзывает та ночь, я сразу напоминаю себе о кошмаре, из-за которого тогда проснулась с криком. Я почти приучила себя содрогаться при мысли о его губах.

Однако его маленький способ привести меня в чувство сработал. На какой-то миг горячий язык Стоуна заглушил жуткие воспоминания из прошлого. Но как только я осознала, что снова попала

И как будто этого наказания было недостаточно, я сижу в последнем ряду на пересдаче по «Личным финансам» — курсу, который изначально даже не хотела брать. Из-за сверхурочной работы в «Шэдоу» и непрекращающихся кошмаров я случайно проспала на днях и пропустила тест. К счастью, профессор Уолш проявил порядочность и разрешил мне пересдать его сегодня утром, вместо того, чтобы сразу поставить двойку.

Если я лишусь стипендии, мне действительно придется туго.

По крайней мере, с дипломом по химии у меня есть шанс разорвать эту бесконечную проклятую цепь и наконец перестать быть «настоящей» Дэвис.

— Отложили карандаши.

По всей аудитории раздаётся стук карандашей о парты. Я закончила тест двадцать минут назад, но трижды перепроверила ответы — привычка, от которой не могу избавиться даже на бесполезных предметах вроде «Личных финансов».

— Как тест?

Я поворачиваюсь и встречаю взгляд кареглазого парня с ухмылкой на лице, которая кричит о неприятностях.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, неплохо.

Тест прошел легко, особенно если учесть, что я привыкла рассчитывать сложные реакции веществ и корпеть над докладами о возможных химических последствиях их взаимодействия.

— Это хорошо.

Я отворачиваюсь и собираю вещи. Осталась еще одна пара и смена, прежде чем я смогу забиться в свой маленький чулан Гарри Поттера и спрятаться от расспросов Эвандера и тяжелого взгляда Стоуна.

— Не видел тебя раньше на этом предмете. Ты все это время пряталась на задних рядах? Я обычно сижу впереди, но сегодня опоздал, так что остался здесь.

— Нет...

Другой голос прерывает меня.

— Она из утренней группы.

Я прищуриваюсь, глядя на парня слева.

Дрожь страха придает моим движениям резкости, и я судорожно нащупываю свой рюкзак.

— Откуда ты знаешь мое расписание?

Парень слева ухмыляется, и эта ухмылка не менее леденящая, чем у того, кто справа.

— Всегда полезно знать расписание такой красивой девушки, как ты.

К горлу подкатывает тошнота.

Он даже не замечает, как искажается мое лицо, и откидывается на спинку стула с таким высокомерием, которое затмевает даже Стоуна.

— Слышал, ты живешь с хоккеистами.

— Я тоже такое слышал.

Я бросаю взгляд через плечо и замечаю третьего парня. Я начинаю подозревать, что они специально поместили меня в центр своего маленького трио. Они сели до или после меня? Признаюсь, я на взводе. Звонок от отца и постоянные кошмары заставляют меня сомневаться в каждом взгляде и слове, брошенных в мою сторону.

— Ну да, и? — бросаю я.

— Так, может, попробуешь переночевать в доме игроков по лакроссу?

Треск сломанного карандаша отвлекает меня — звук разносится по проходу между рядами. Я оглядываюсь в поисках виновника, и сердце на секунду замирает, когда я вижу знакомую рыжевато-каштановую шевелюру. Да вы, блядь, издеваетесь. Конечно, Стоун тоже должен быть в этом классе. Я сжимаю зубы и злюсь на себя за то, что не заметила его сразу. Да, тест начали буквально через пару минут после моего прихода, но все же. Мне нужно внимательнее следить за своим окружением.

— Мы будем только рады, если ты останешься у нас. — Парень слева пристально смотрит на меня, лениво перекатывая карандаш между длинными пальцами.

Он прикусывает губу, и мне хочется рассмеяться ему в лицо от этой жалкой попытки заманить меня в их дом.

Профессор Уолш наконец отпускает нас, и я закидываю рюкзак на плечо. На мне рабочая футболка из «Шэдоу», и меня передергивает от мысли, что теперь эти парни знают, где я работаю.

Они встают и идут рядом со мной, совершенно не замечая моего раздражения. Я закатываю глаза и подумываю сказать им что-нибудь кокетливое, просто чтобы позлить Стоуна. Потому что, хоть он и избегает меня так же тщательно, как и я его, я уверена, что он слушает.

Но у меня нет сил противостоять ему сегодня. Это приведет к новой ссоре, а я вымотана.

— Ну так что? Хочешь остаться у нас сегодня?

Я замираю на месте и крепко сжимаю рюкзак. Вокруг нас толпится куча студентов, расходящихся в разные стороны после лекции, но, разумеется, эта троица останавливается и, затаив дыхание, ждет моего ответа.

— Хочу ли я остаться у вас? — повторяю я, проверяя, правильно ли их расслышала.

Они взволнованно кивают и подталкивают друг друга локтями, пока я стою как вкопанная, потрясенная их самоуверенностью.

Я вздыхаю и спрашиваю:

— Это у вас такой способ предложить мне оргию? Вы правда думаете, что я занимаюсь именно этим в хоккейном доме? Что я просто разрешаю парням пользоваться мной?

— Разве не так ты платишь за жилье? — спрашивает один из них, и, судя по их озадаченным лицам, они действительно в это верят.

— Она не гребаная шлюха, Гиббонс, — рычит диким голосом Стоун, и хотя он обращается к ним, это первый раз, когда он произносит что-то в мою сторону с прошлых выходных.

— Подожди… но ведь ты сам так ее называл? Или это был просто слух?

Я оборачиваюсь и посылаю Стоуну убийственный взгляд, но он намеренно не смотрит на меня. Все еще избегает, ясно.

— Ну же, Стоун. — Один из них смеется, и их горячее дыхание касается моей шеи. — Поделись ею.

Лицо Стоуна краснеет, а мышцы на висках подергиваются от сдерживаемого гнева. Мне хочется согласиться переехать в дом лакросса просто назло ему, но я не позволю обращаться с собой как с игрушкой, которую можно передавать из рук в руки самодовольным спортсменам. Я поворачиваюсь к нему спиной, но прежде чем успеваю что-либо сказать, Стоун хватает меня за плечо и тянет назад так сильно, что я чуть не теряю равновесие.

Он стоит передо мной, кулаки сжаты по бокам.

— Если вы еще раз намекнете на то, что она может переспать с вами, я сломаю каждому шеи.

Ублюдок. Думает, что может распространять обо мне грязные слухи, а потом злиться, когда кто-то пытается действовать в соответствии с ними? Или, что еще хуже, прийти мне на помощь?

— Я не просила твоей защиты. — Я встаю перед ним.

Игроки в лакросс смеются, качая головами в ответ на угрозу Стоуна, но прежде чем я успеваю что-то сказать, его руки обхватывают мою талию, и я отрываюсь от пола. Он разворачивается и ставит меня на землю, все это время упорно избегая моего взгляда. Затем поворачивается ко мне спиной снова, и мне хочется закричать.

— Отъебитесь от нее нахрен.

Я хочу заехать

— Как ты смеешь распускать подобные слухи обо мне? — бросаю я, ускоряя шаг, чтобы идти в ногу с ним. Его подбородок острый, прямо как нож, что он воткнул мне в спину, пустив подобный слух. — Чего ты надеялся этим добиться? Ты хочешь, чтобы меня изнасиловали?

Стоун останавливается так резко, что мне приходится сделать шаг назад, чтобы поравняться с ним. Его лицо остается бесстрастным. Кажется, он даже не моргает. Грудь тяжело вздымается, и я решаюсь надавить сильнее.

— Тебе мало тех кошмаров, которые мне снятся? Хочешь добавить еще?

Его глаз дергается, а я с показной уверенностью поправляю высокий хвост. Да, я утверждала, что слишком вымотана для перепалки с ним… но сейчас это уже превратилось в зависимость — мысль, от которой мне становится не по себе.

— Как ты там сказал? — спрашиваю я уже у двери, оглянувшись через плечо.

Если я не потороплюсь, опоздаю на смену, а этого нельзя допустить. Чем больше денег я заработаю, тем скорее смогу жить отдельно, без необходимости делить пространство с таким, как он.

— Ты не знаешь, на что готовы пойти бедные девушки вроде меня, чтобы сохранить крышу над головой? — я усмехаюсь. — Может, я и правда перееду к ним. Это все равно лучше, чем жить вместе с эгоистичным ублюдком, который даже извиниться не может.

Я злобно ухмыляюсь, но улыбка гаснет, когда его голос скользит по моей спине.

— Кто бы говорил.

Я резко поворачиваюсь, и высокий хвост бьет меня по щеке.

— Что ты сказал?

Он намекает, что я эгоистка? Да я полная противоположность. Я годами спасала отца от тюрьмы, отдавала ему все свои деньги, варила для него наркотики — это разве эгоизм? Я пожертвовала своими принципами ради него. Отдала за него свое душевное здоровье.

Мрачный взгляд Стоуна направлен куда-то выше моей головы, и я едва сдерживаюсь, чтобы не заехать ему коленом в пах.

— Ты настолько эгоистична, что подбросила наркотики в мой грузовик, чтобы спасти свою шкуру, Палка. Так что, блядь, не смей говорить мне про эгоизм. — Его глаза внезапно встречаются с моими, и на мгновенье весь мир замирает. — И разве стал бы эгоист спать каждую ночь в нескольких шагах от тебя, на случай если ты начнешь кричать и разбудишь весь район?

Горло сжимается.

Я проиграла.

Стоун победил, и я позволила ему это сделать.

— Никто не просит тебя спать под моей дверью, — огрызаюсь, скрывая смущение.

Я понятия не имела, что он ночует там. Те несколько раз, когда я выходила из кладовки за водой после кошмара в холодном поту, он всегда был рядом, но никогда не спал.

Выходит, это я его будила.

Мои щеки горят, и он замечает это.

— Скажи, если эти парни снова тебя побеспокоят, — требует Стоун с яростью на лице. Он проходит мимо, дверь резко открывается, обдавая прохладным воздухом мою разгоряченную кожу.

Я смотрю на часы и чертыхаюсь, потому что опаздываю на работу.

И во всем виноват Стоун.

16. СТОУН

Я должен был догадаться, что этот чертов слух аукнется мне. Одно невинное упоминание, что Палка переехала в хоккейный дом и маленький намек на то, что она оплачивает проживание креативным способом… Сначала казалось, что шутка не получила распространения, но внезапно все мудаки в кампусе и даже их гребаные отцы начали смотреть на Рен так, будто она разгуливает голой.

Она уносится куда-бы-черт-возьми-ни-было, а я отправляюсь на хоккейную тренировку. Холодный воздух приятно бодрит, как только я захожу в здание. В раздевалке пахнет застоявшимся потом и чистящими средствами, но, несмотря на это, я улыбаюсь.

Нет места, где бы я хотел быть больше, чем на льду.

...Но только не сегодня.

Сегодня мои мысли все время возвращаются к Рен и к этому чертову поцелую. И к идиотам из команды по лакроссу, которые хотели, чтобы она переехала к ним.

— Фостер!

Кто-то врезается в меня.

Я охаю от удара, теряю равновесие и с грохотом падаю. Сегодня мы не в полной форме, так что удар локтем в живот выбивает воздух из моих легких.

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что это Грант. Наш таран и защитник. Его тяжелое тело наваливается на меня, прижимая ко льду, что только распаляет мою ярость. Я бью его кулаком в бок, и он охает.

— Отвали, — рычу я на него.

Он вскакивает на ноги, швыряет клюшку и сверлит меня взглядом.

— В чем, блядь, твоя проблема?

— У меня нет проблем. — Я поднимаюсь и тоже бросаю клюшку, поскольку выбор невелик: избавиться от нее или разломать о его голову, но тогда я окажусь по уши в дерьме.

— Еще как есть. Ты выглядишь паршиво и играешь не лучше.

— Я в полном порядке, — упрямо говорю я. — Просто ты кретин, который не умеет стоять на коньках.

— Это ты в меня влетел! — взрывается он. — Господи, чувак, мы в одной команде.

Я закатываю глаза.

— Что тут происходит? — рявкает тренер, резко останавливаясь между нами. Его взгляд перескакивает с Гранта на меня. — Фостер? Марвин?

Иногда я забываю, что у Гранта отстойная фамилия.

— Извините, тренер, — произносим мы одновременно.

Он качает головой.

— Не прокатит. На сегодня вы двое закончили. Убирайтесь с моего катка.

Я открываю рот, чтобы возразить, но Грант хватает меня за руку и тащит за собой. Эван пихает мне клюшку в грудь, и я рефлекторно ловлю ее.

Вся команда смотрит на нас.

Как только мы оказываемся в раздевалке, Грант вздыхает и быстро снимает с себя экипировку. А я просто... сижу.

— Говори, — требует он. — Круги под твоими глазами достаточно темные, чтобы я мог перепутать их с синяками от удара в нос. Почему ты рассыпаешься?

Я скрежещу зубами.

Не в моем характере болтать. Особенно о чувствах. Папа всегда говорил, что эмоции опасны. Если их выпустить наружу, для хоккея ничего не останется.

Ладно, последнюю часть он не говорил. Мой тренер, когда мне было четырнадцать, сказал это — наверное, чтобы отучить меня лезть в драки с парнями вдвое больше меня. Он хотел, чтобы я вымещал злость на льду, и именно так все и вышло.

Он называл меня Хладнокровным Стоуном. Тогда это даже забавляло, но каким-то образом это прозвище стало моей натурой. Хладнокровный во всем — кроме тех моментов,

— На самом деле, я почти не сплю, — вылетает прежде, чем я осознаю, что сказал это вслух.

Грант замирает.

— Каждую ночь я сижу у двери Рен.

Грант бросает на меня осторожный взгляд, будто боится спугнуть.

— Почему?

— Потому что ей снятся кошмары, и, кажется, это из-за меня. — Нет, это точно из-за меня. — Я просто не хочу, чтобы она думала, что одна.

— Но она одна, — спокойно отвечает он. — Она была в твоей комнате, но ты взбесился, и теперь она спит в крошечной кладовке.

Я тру ладонями лицо.

— Ага.

— И ты спишь на полу возле ее двери, потому что...?

— Может, это то, чего я заслуживаю, — тихо говорю я.

— Не-а.

Так просто. Я смотрю ему в спину и пытаюсь придумать ответ. Не-а. Я этого не заслуживаю? По словам Рен, я должен гнить в аду. Вот этим я и занимаюсь. Я, блядь, наказываю себя.

Никто не просит тебя спать под моей дверью. Ее слова не выходят у меня из головы. Ее лицо преследует меня. Этот чертов поцелуй преследует меня.

Если бы две недели назад кто-то спросил, рад ли я, что Рен Дэвис съезжает, я бы ответил: «да, черт возьми». Я бы сам упаковал ее барахло в мешки для мусора и выставил их на газон перед домом, чтобы их забрал тот, с кем она договорилась.

Но теперь...

Нет.

Я заставляю себя двигаться, расшнуровываю коньки и переодеваюсь в уличную одежду. Закончив, киваю Гранту и выхожу вслед за ним на улицу.

— Хочешь выпить? — предлагает он.

Так мы и оказываемся в «Шэдоу».

Рен занята другими столиками, ее темные волосы выбиваются из косы, падая на лицо. Она выглядит такой же уставшей, как я себя чувствую, но не останавливается ни на секунду.

Другая официантка приносит нам пиво. Мы с Грантом молча сидим, а я продолжаю наблюдать за Рен. Она исчезает на кухне, и через пару минут выходит с подносом, уставленным тарелками. Расставив их по столу, она заправляет волосы за ухо и сразу же бежит дальше.

— Чувак.

Я хмурюсь и поворачиваюсь обратно к Гранту.

Его лицо ничего не выражает. Ни радости, ни злости — просто намеренное безразличие. Но уголок губ дергается вверх, когда он говорит:

— Ты в полной заднице.

— Ты это мне говоришь, — бормочу я.

— В пятницу у нас первая предсезонная игра. Что тебе нужно, чтобы быть в форме?

Я вздыхаю.

— Я справлюсь.

Он хмыкает.

Панический голос Рен возвращает мое внимание к ней. Мне требуется доля секунды, чтобы отыскать ее в переполненном баре — словно я никогда не переставал следить за ней, даже пока говорил с Грантом. Какой-то парень держит ее за запястье, несмотря на то, что она пытается вырваться.

Перед глазами вспыхивает красная пелена.

Я срываюсь с места раньше, чем Грант успевает что-то сказать, и быстро направляюсь через зал. Только подойдя ближе, понимаю, что это еще одна компания парней из колледжа. Возможно, футболисты. Не знаю. Мне плевать, каким видом спорта они занимаются, главное, что они трогают Рен.

— Советую тебе отпустить ее, — я останавливаюсь рядом с ней и бросаю на парня мрачный взгляд.

— О, гляньте, герой-любовник пришел на помощь, — скалится он.

Его друзья смеются.

Я наклоняю голову, а затем делаю выпад в его сторону. Хватаю его за затылок и дергаю вперед, впечатывая лицом в стол. Раздается приятный хруст, и Рен выскальзывает из хватки. Я отпускаю его и отступаю, а он выпрямляется. Из его носа течет кровь.

— Считай это предупреждением. — Я указываю на него. — И передай остальным ублюдкам, что Рен Дэвис под запретом.

— Стоун...

Я поворачиваюсь к ней.

— Не начинай, Палка.

Ее лицо раскраснелось, волосы растрепались. У меня возникает первобытное желание наброситься на нее как пещерный человек. Перекинуть ее через плечо, вынести на улицу и трахнуть, просто чтобы все поняли, что она моя.

Это так не работает.

— Тебе нужно уйти. — Она хватает меня за руку.

Только тогда я понимаю, что вокруг воцарилась тишина.

Подходит Грант и выводит меня. Рен идет следом.

— Ты монстр, — кричит она. — Обвиняешь меня в эгоизме, но на самом деле ты просто хочешь избавиться от меня любым способом!

— Нет. — Я разворачиваюсь и указываю на нее пальцем. — Все, чего я хочу, — это играть в хоккей! А я не могу этого сделать, пока ты морочишь мне голову.

Она пристально смотрит на меня. У нее хватает наглости выглядеть обиженной.

— Ты издеваешься?

— Ты ставишь под угрозу все, чего я хочу! — Я вырываюсь из хватки Гранта и прохожу мимо нее. К черту все это. Я срываюсь на бег. Мне плевать, куда бежать — просто не могу больше оставаться здесь.

Я ненавижу ее.

Я ненавижу ее.

Я ненавижу ее.

Может, если повторить достаточно раз, это станет правдой.

* * *

Я только начинаю засыпать, как дверь Рен приоткрывается. Последнюю неделю она плакала во сне каждую ночь. Но выходила всего несколько раз. И мы ни разу не обмолвились ни словом.

С Эваном мы сейчас тоже не разговариваем. Он до сих пор злится из-за фотографии, из-за того, что я вел себя, как черствый придурок, и еще потому, что я так и не прояснил ситуацию с Рен. Каждый раз, когда Эван видит нас вместе в одной комнате, он хмурится, как будто я угробил его любимого питомца, и выходит так же быстро, как и вошел.

Свет от телефона Рен скользит по моим вытянутым ногам, поднимается вверх по груди и, наконец, останавливается на лице.

Я прищуриваюсь, не понимая, почему мы нарушаем привычный порядок.

— Почему ты все еще здесь? — Я пожимаю плечами и поднимаю руку, заслоняя лицо от света. — Это из-за чувства вины?

— Я, блядь, не знаю. — Я откидываюсь назад, ударяясь головой о стену, а затем добавляю: — Да, возможно, я действительно чувствую вину.

Рен колеблется. Но лишь на секунду.

— Хорошо.

Я не спорю с этим.

Она уходит по коридору. Свет от холодильника на короткое мгновение освещает кухню, затем дом снова погружается в темноту. Я жду, что она вернется и уйдет в свою комнату, но вместо этого... Рен останавливается передо мной.

Затем сползает по стене, садится рядом и протягивает бутылку воды.

— Это не перемирие, — предупреждает она.

Я улыбаюсь и беру бутылку.

— Даже не мечтал об этом.

Но в одном я уверен: Рен не в безопасности одна. Это очевидно. Я уже продумал, что нужно сделать. Связался с куратором и попросил перевести меня

Одна мысль об этом приводит меня в ярость.

Также я раздобыл ее полное расписание. Она выбрала такие лютые курсы по естественным наукам и математике, что у меня мозги закипели просто от названий. Я подумывал перевестись на них, но к черту. Тем не менее ничто не мешает мне оказаться рядом в коридоре после ее лекции... и случайно идти в том же направлении, что и она на следующую пару.

Если вдруг она спросит… но она не спросит. Потому что я — воплощение скрытности.

— У тебя такой вид, будто ты что-то замышляешь.

Ладно, может не совсем.

Я смотрю на нее.

— Ты не устала?

— Смертельно.

Ее улыбка. Эта печальная, изможденная улыбка переворачивает что-то во мне.

И мой член реагирует довольно явно. Я прикрываю выпуклость бутылкой, прежде чем она успевает заметить что-то.

Похоже, воду я пить не буду.

— Итак... — я немного сдвигаюсь. — Ты устала, но спать не ложишься.

Она медленно кивает.

— А ты устал, но спишь здесь.

Я усмехаюсь.

— Я отлично высыпаюсь. Мне везде хорошо спится.

— Стоун.

— Палка.

Ее локоть врезается мне в бок, быстро и сильно.

— Не называй меня так.

— Ну, мне нравится, Палка.

Она вскакивает на ноги.

— Почему ты не можешь просто...

— Почему ты так остро реагируешь? Это же безобидное прозвище. Сядь обратно, Рен.

Я тяну ее за руку, настаивая, чтобы она действительно села. Потому что не хочу, чтобы это заканчивалось. Наше странное ночное перемирие. Но когда я дергаю, она поддается почти слишком легко.

И приземляется мне на колени.

Мы на секунду замираем, уставившись друг на друга, оба удивленные положением, в котором оказались. Я имею в виду, в каком мире Рен Дэвис добровольно прикоснулась бы ко мне?

Но Рен не двигается, не пытается слезть с меня, и это путает мои мысли. Особенно когда она смотрит на меня так, будто хочет выцарапать мне глаза.

Она не должна меня привлекать. Она не должна меня привлекать. Она не должна…

— Ты здорово заморочил мне голову тем поцелуем. — Ее глаза сужаются. — Так что считай это просто расплатой.

Я замираю от шока, когда Рен целует меня. Я даже не успеваю ответить на поцелуй. Я просто… Она просто...

Мозг наконец включается, как только Рен сдается. Она отстраняется.

Я не даю ей уйти. Обхватываю рукой ее шею и притягиваю к себе, прижимая ее губы к своим. Все превращается безумную схватку. Ее руки вцепляются в мою одежду, в волосы. Я кусаю ее губу, ощущая вкус крови во рту, и она хнычет. Но не так, как во время кошмаров, а от удовольствия.

Этот звук мгновенно отзывается прямо в моем члене.

Я уверен, что Рен чувствует, как он давит между нами. Ее пальцы задирают мою футболку и скользят по коже над поясом шорт, вызывая мурашки по спине и рукам. Я сжимаю ее волосы сильнее, наклоняю ее голову в сторону и приподнимаясь навстречу.

Но когда она накрывает ладонью член через тонкую преграду, перед моими глазами вспыхивают звезды. Я запускаю руку в ее шорты, проникая под край трусиков. Лишь легкий вздох выдает, что мои пальцы воздействуют на нее.

Она уже мокрая. Я задерживаюсь на клиторе, затем медленно опускаюсь ниже и погружаю пальцы в киску. Мне до боли хочется попробовать ее на вкус. Но я слишком сосредоточен на звуках, которые она издает, когда я трахаю ее пальцами.

Рен покачивает бедрами, надавливая клитором на мою ладонь.

— Вот и все, — шепчу я ей в губы. Мы перестали целоваться и просто прижались друг к другу, раскрыв рты в погоне за удовольствием.

— Боже, — стонет она.

Я прикусываю ее нижнюю губу и тяну, пока она не целует меня снова. Жестче. Меня никогда так не заводило простое прикосновение к кому-либо. Ее рука по-прежнему на мне, ладонь трется через ткань шорт. Но это отходит на второй план, когда она внезапно выгибает спину.

Ее мышцы напрягаются вокруг моих пальцев.

Выражение ее лица во время оргазма надолго застрянет в моей памяти.

Когда она приходит в себя, я осторожно убираю руку. Мои пальцы влажные, а ее глаза темные, зрачки расширены.

Я дочиста облизываю пальцы и представляю, что это ее киска.

Однажды я заставлю ее широко раскрыться передо мной, и поглощу каждую каплю.

Но момент ускользает, даже несмотря на то, что мой неистовый стояк отчаянно требует внимания. Перемена в настроении слишком очевидна.

Она неуверенно встает, опираясь на стену над моей головой для равновесия, и отходит в сторону.

Отдаляясь от меня.

— Ты же знаешь, как говорят, — окликаю я ее, прежде чем между нами закрывается дверь.

Она замирает, а я ухмыляюсь.

— Оргазм в день прогоняет ночные кошмары.

Рен закатывает глаза и закрывает дверь. Я беру бутылку с водой, откручиваю крышку и залпом выпиваю половину. Затем опускаю ее и смиряюсь с еще одной ночью на полу.

Потому что черт возьми. Это было неожиданно.

17. РЕН

Оргазм в день прогоняет ночные кошмары.

Я не могу поверить в то, что он сказал именно это, так же как не могу поверить в то, что это действительно оказалось правдой. После того как две ночи назад я захлопнула дверь перед лицом Стоуна, мне больше не снились кошмары, и с тех пор я отказываюсь смотреть ему в глаза.

О чем я только думала?

Я хотела просто поддразнить его — он торчал у моей двери с этим несчастным видом, а я все еще была зла на его неожиданное вмешательство в «Шэдоу». Он сводил меня с ума — то горячий, то холодный, прямо как его школьное прозвище «Хладнокровный Убийца». Я слышала, как один из парней разговаривал с ним на кухне, пытался выяснить, почему он так паршиво играет, но Стоун лишь хмыкнул и ушел.

Вероятно, это потому что он устал из-за моих глупых срывов, которые накрывают меня в самые уязвимые моменты, вызывая ночные истерики. Не то чтобы я просила его сидеть под дверью — это целиком его решение. Что, в свою очередь, снова сбивает меня с толку.

Я захлопываю тетрадь и потираю ноющую шею. Как только профессор Уолш отпускает нас, тут же поднимаюсь на ноги. «Личные финансы» — именно тот предмет, который я бы прогуляла ради сна, если бы

— Ты выглядишь уставшей.

Я замираю, услышав голос, которого совсем не ожидала. Стоун стоит в конце лекционного зала, небрежно прислонившись к дверному косяку. В его огромной руке зажата книга, и он совершенно не обращает внимания на вьющихся вокруг него хоккейных заек.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Все смотрят на нас.

Он пожимает плечами и идет рядом со мной.

— Я перевелся на твой курс.

— Что? — Я резко останавливаюсь. — Нет.

Он даже не реагирует. Просто достает телефон, и я замечаю на экране электронное письмо от учебного куратора с заголовком: «Твое новое расписание».

Я вырываю телефон из его руки, игнорируя мимолетное касание наших пальцев, и увеличиваю изображение. Затем поднимаю голову и вижу, как его раздражающие голубые глаза светятся самодовольством.

— Ты серьезно поменял все свое расписание, чтобы оно совпадало с моим?

Стоун небрежно пожимает плечами:

— Ага. Кроме тех ужасных курсов по химии, которые ты зачем-то посещаешь.

Я выжидаю пару секунд, готовясь к его язвительной шутке о том, как иронично, что я специализируюсь на химии, учитывая, что раньше варила наркотики для своего отца, но, к моему удивлению, он ничего не говорит, что приводит меня в замешательство.

— Что? Никаких комментариев по поводу моих прежних «химических навыков»?

Стоун идет рядом со мной, скептически оглядывая каждого, мимо кого мы проходим. Я на взводе. Не из-за того, что все на нас смотрят, а из-за убийственных взглядов, которые он посылает им. Когда мы выходим на улицу, я замечаю, что Стоун припарковался прямо рядом с моей машиной. Я ускоряю темп — что, конечно, бессмысленно, ведь он хоккеист, черт побери: выносливость у него куда выше, да и один его шаг — это три моих.

— Куда ты так спешишь, Палка? На работу?

Я свирепо смотрю на него. На нем бейсболка, надетая задом наперед, и выглядит он в ней раздражающе сексуально. Он сжимает челюсть от нетерпения, но его взгляд скользит по моему лицу, словно он что-то ищет.

— А тебе-то что? — Я бросаю сумку и книги на пассажирское сиденье. — Планируешь появиться и бить каждого парня, который на меня посмотрит?

Он тихо смеется, и я чувствую это всем телом. Глаза падают на его рот, и я начинаю потеть. Черт. Та ночь должна была стать для него наказанием. Я хотела проучить его, а в итоге сама попалась на крючок.

— Если придется, то да.

— Не смей, — огрызаюсь я. — Они оставляют мне хорошие чаевые.

Я захлопываю дверь с пассажирской стороны и иду к водительской. Дверь скрипит, когда я ее открываю, и я почти ожидаю, что она слетит с петель. Стоун наблюдает за мной с ухмылкой, что лишь усиливает мое недовольство.

— И почему, черт возьми, ты подогнал свое расписание под мое? Пытаешься отплатить мне за ту ночь? Потому что так ты не морочишь мне голову — просто жутко бесишь, — вру я сквозь зубы. — Или это и есть твой план? Достать меня настолько, чтобы я просто ушла из дома?

Рука Стоуна ложится на мой бицепс, и я замираю от прикосновения. Почему оно внезапно кажется таким другим? И почему, черт возьми, я не отстраняюсь?

— Я перевелся, потому что пытаюсь уберечь тебя от изнасилования.

Я замираю от неожиданности с открытым ртом. Стоун мягко закрывает его свободной рукой, приподнимая мой подбородок.

— Я пустил слух, и теперь он вылез мне боком. Я пытаюсь все исправить. Я… — он понижает голос почти до шепота. — Я пытаюсь защитить тебя.

Сердце бешено колотится, и я знаю, это потому, что какая-то часть меня серьезно сломлена и отчаянно жаждет защиты. Но так же быстро, как поддаюсь его словам, я вновь возвожу стены и отгораживаюсь от него.

— Что ж, я не хочу ничьей защиты. — Я быстро забираюсь на водительское сиденье. — Особенно твоей.

Захлопываю дверь, завожу убитую машину и рву с места, надеясь приехать домой раньше него. Но, зная Стоуна, он меня обгонит — парень ненавидит проигрывать.

И именно это и происходит.

Его шаги звучат за моей спиной, и я проклинаю свою машину, которая не может ехать быстрее пятидесяти километров в час без тряски всего кузова. Я пытаюсь первой взбежать по ступеням к дому, но Стоун не отстает от меня ни на шаг, смеясь, как чертов монстр, мне в ухо.

— Эти твои палки вместо ног быстрые, — он шепчет так близко, что его дыхание касается моей шеи. — Но я все равно быстрее.

Я оглядываю дом, чтобы понять, есть ли кто-то еще, но других хоккеистов нигде не видно. Даже на кухне.

— Я быстрая, когда нужно. Если бы действительно хотела оторваться от тебя, я бы сделала это. — Я открываю дверь в кладовку и смотрю на Стоуна, стоящего в коридоре с его раздражающей ухмылкой. Он находит это забавным, а я нет. — Я хитрая, Стоун. Ты знаешь это лучше других.

Я наблюдаю, как воспоминание мелькает на его лице, заостряя линии вокруг рта и превращая ухмылку в гримасу.

Рен — 1. Стоун — 0.

Улыбка на лице отражает мой триумф, но когда я поворачиваюсь и вижу свою комнату, то застываю на месте. Какого хрена?

Я быстро разворачиваюсь и бросаю на Стоуна свирепый взгляд.

— Мало того, что ты преследуешь меня, так еще и трогаешь мои вещи?

Стоун закатывает глаза.

— Я не преследую тебя, Палка. Не надо драматизировать.

Сердце бешено колотится от ярости, и внезапно мне снова десять лет — я стою в комнате с обоями с Винни Пухом и смотрю на свои вещи, разбросанные повсюду, потому что один из приемных детей решил, что я украла его зажигалку. Он тогда все разгромил, и я до сих пор не смогла с смириться с этим.

— Хотя бы прибери за собой в следующий раз! Зачем ты рылся в моих вещах? — Я прохожу дальше в комнату и замечаю, что все мои тетради раскрыты, а книги разбросаны. Я оборачиваюсь и рявкаю: — Что ты искал? Не сделал домашнее задание и хотел списать? — Я закатываю глаза. — Прямо как в школе. Постоянно присваивал себе чужие заслуги... и чужих девушек.

— Я не был в твоей чертовой комнате.

Он стоит за моей спиной, и хотя Стоун не образец честности, по его голосу я понимаю, что он не лжет. Я еще раз осматриваю свое скромное жилище, и паника накрывает меня раньше, чем приходит осознание.

— Господи, какой бардак, — говорит он.

— Убирайся, — отрезаю я, ненавидя

Стоун замечает это. Я точно знаю, что замечает.

— Рен. Я не трогал твои вещи.

Он назвал меня Рен. Он знает, что что-то не так.

— Я сказала, убирайся!

Я толкаю его в грудь, и это, должно быть, удивляет его, потому что он отшатывается назад. Прежде чем он успевает опомниться, я захлопываю дверь и щелкаю замком. Его кулаки стучат по дереву, и я вздрагиваю.

— Рен! Открой чертову дверь.

Я игнорирую его, делаю маленький шаг вперед и подбираю одну из своих тетрадей — еще со школьных времен. Я сохранила ее, потому что знала, что простые уравнения могут пригодиться для лабораторных по органической химии и, возможно, других занятий на третьем-четвертом курсе. Провожу пальцем по выцветшим карандашным пометкам, пытаясь успокоиться, но когда перелистываю на последнюю страницу, глаза наполняются слезами. Она разорвана, и я точно знаю, что было спрятано между этими, казалось бы, обычными формулами.

Не говоря уже о записке, оставленной неаккуратным почерком в качестве ответа, который мне и не нужен был:

Твой отец благодарит тебя за помощь, Тыковка.

Я подавляю рыдание и отодвигаю тетрадь. Стоун перестал стучать, и я почти уверена, что он ушел на тренировку. Но я все равно не открываю дверь. Вместо этого я убираю беспорядок, оставленный друзьями отца, и расставляю все по местам. Я должна быть благодарна, что они взяли только формулы для лучшей партии метамфетамина, которую мы когда-либо производили, а не забрали меня, но теперь они знают, где я живу — а это уже серьезная проблема.

* * *

— На колени.

Черт. Черт. Черт. Я смотрю на дверь трейлера, сдерживая рыдания. К моему затылку прижат пистолет, и я заставляю себя проглотить комок в горле. Тело дрожит от страха, а на руках остались опаснейшие следы химикатов. Мои перчатки брошены на краю стола, и я наблюдаю, как таракан убегает под диван, чтобы спрятаться от громких голосов.

— Где он?

Дуло упирается мне в голову, и я всхлипываю.

— Я не знаю.

Я правда не знаю. Мой отец — не рыцарь в сияющих доспехах, но прямо сейчас его появление могло бы меня спасти.

— Тогда где деньги?

Он не говорил мне, где прячет деньги. С чего бы это?

Мой дрожащий голос пробивается сквозь гул в ушах:

— Я не знаю. Я могу… могу сварить новую партию, если это поможет, пока он не вернется?

Пожалуйста, пусть это сработает. Пожалуйста. Пожалуйста.

— Новую партию? Сколько тебе лет? Ты серьезно думаешь, что я поверю, что за варку мета отвечает какая-то девчонка?

У мужчины большой шрам, пересекающий лицо и заканчивающийся чуть выше верхней губы. Все его лицо в шрамах, но именно этот длинный вызывает у меня мороз по коже.

— Свежую партию? Мы хотим кое-что другое.

— Чего вы хотите? — Я переключаю внимание на парня у двери. В этот момент я готова на все, чтобы отвести пистолет от затылка. Страх заставляет делать безумные вещи. Я узнала это на собственном горьком опыте.

— Тебя.

Пистолет ослабляет давление, но тело немеет. Мой желудок скручивает, и теперь вместо слез я глотаю горечь сожаления. Черт.

— Сколько тебе лет?

Кончик ствола скользит к моей шее, и кто-то резко отдергивает мои волосы назад.

— Шестнадцать, — отвечаю я.

— Для нас в самый раз.

Передо мной появляется пара ботинок, и меня толкают на спину. Я оказываюсь на полу в компании тараканов. Я говорю себе, что нужно оставаться сильной и просто переключить внимание на что-то другое, но боец внутри меня не может смириться с этим, поэтому я кричу.

Я кричу так громко, что боль в горле становится сильнее той, что между ног.

— Проклятье, Рен!

Горло горит, когда я пытаюсь вдохнуть. Я отползаю назад и ударяюсь спиной о стену. Чья-то рука ловит мою голову, предотвращая удар, и я слышу свой всхлип громко и отчетливо.

— Смотри на меня.

Я не могу дышать.

Я ничего не могу — только дрожу.

Судорожно вдыхаю снова и снова, пока две руки не обхватывают мои щеки, мягко поглаживая кожу.

— Смотри мне в глаза, детка.

Я моргаю сквозь слезы и цепляюсь за голубизну его глаз, как за спасательный круг. Я сжимаю его запястья так сильно, что, наверное, оставила следы. Но он терпит. Стоун ничего не говорит. Он продолжает смотреть мне в глаза, медленно выдыхая через рот, пытаясь заставить меня сделать то же самое.

— Ты в безопасности, — шепчет он.

Я слишком слаба, чтобы спорить, и я слишком слаба, чтобы притворяться, будто мне никто не нужен. Потому что сейчас — нужен. Вместо того чтобы оттолкнуть Стоуна, я притягиваю его ближе и утыкаюсь лицом в изгиб его шеи, пропитывая футболку своими слезами и потом.

Я чувствую движение, даже не открывая глаз. Я в его объятиях, и он выносит меня из комнаты. В двери зияет дыра, дерево расколото. Я закрыла дверь на замок перед сном, и почти уверена, что Стоун выбил ее кулаком, чтобы добраться до меня.

— Ни хрена себе, — раздается чей-то голос.

Я снова закрываю глаза, как только замечаю, что остальные жильцы стоят в коридоре с выражением беспокойства на сонных лицах.

— Ренни.

Стоун замирает, услышав голос Эвана, но я качаю головой, уткнувшись в его грудь. Я не хочу разговаривать — и никакое количество молока с печеньем меня не переубедит. Вместо этого я прислушиваюсь к биению сердца Стоуна у своего уха и крепче прижимаюсь к нему, пока он несет меня наверх.

18. СТОУН

Мачеха-ведьма: Пожалуйста, позвони мне! Организовываю день рождения твоего отца!!

Я откидываю голову к стене и пытаюсь сформулировать ответ. Если я проигнорирую ее сообщение, ровно через два дня мне позвонит отец. Проверено. Можно даже засечь время, чтобы провести еще один эксперимент...

До папиного дня рождения еще два месяца. Разумеется, он захочет, чтобы я приехал домой. Публике нужна идеальная семейная картинка — отец, сын и святая степфордская жена.

Мачеха, как всегда, устроит грандиозную вечеринку. Она каждый год делает из его дня рождения какое-то священное торжество.

Гадость.

Честно говоря, я даже удивлен, что она дотянула до этого момента, чтобы связаться со мной.

Поэтому с чувством глубокого удовлетворения я отключаю телефон и бросаю его на кухонный стол. Несколько парней спускались на кухню, но никто не поинтересовался, почему я сел делать домашнюю работу по личным финансам здесь.

У меня наготове тысяча причин на случай, если вдруг кто-то все же спросит. И ни одна из них

Арчер плюхается на стул напротив меня.

Я бросаю на него быстрый взгляд и снова утыкаюсь в ноутбук.

— Фостер.

Я вздыхаю.

— Что?

— Дерьмово выглядишь.

— Большое спасибо, Арч. — Я закатываю глаза. — Это все?

— У тебя круги под глазами. Когда ты в последний раз спал? — Он наклоняется вперед, нахмурив брови. — Когда ты в последний раз нормально ел?

— Я сплю. — Звучит не так убедительно, как я надеялся.

Он усмехается.

— Да ладно, чувак. Уже поздно. Нормальные люди спят прямо сейчас.

— А у меня есть домашнее задание. Его нужно сделать. Я должен следить за успеваемостью. — Я пожимаю плечами, изо всех сил стараясь не смотреть мимо него на дверь Рен.

— И играть в хоккей, — добавляет Арчер.

Я отмахиваюсь от него.

— Я готов к завтрашней игре.

Мы начинаем сезон домашним матчем против «Волков» из Университета Бексли. Я не нервничаю. Я изучил их игры вдоль и поперек, и знаю, что Тео, капитан их команды, — серьезный противник на льду, а у их вратаря, Эмери, проблемы с гневом.

Я с нетерпением жду возможности вывести его из себя.

— Просто...

— Все нормально. — Я свирепо смотрю на него. — Я в порядке. Все под контролем.

Он медленно кивает и встает из-за стола. Я возвращаюсь к работе, которую пытался написать. Что это за курс по финансам, в котором нужно писать сочинения? Единственное преимущество в том, что в конечном итоге это пригодится. Большая часть моего первого гонорара от «Нью-Йоркских Стражей» хранится на счете с высоким процентом — до тех пор, пока я не решу, как его потратить. Это была идея папиного бухгалтера.

Можно, конечно, все доверить своим бухгалтерам в будущем, но я хочу сам понимать, что к чему.

Свет в коридоре наверху гаснет. Его отблеск был виден с лестницы, открывая прекрасный обзор на первый этаж с того места, где я сижу. Проходит еще несколько минут, и я захлопываю ноутбук. Голова уже предательски клонится вниз.

Я щелкаю выключателем, сгребаю свои вещи в кучу и иду умыться в ванную наверху. Даже если мне придется спать на полу у двери Рен до конца года — гигиену никто не отменял.

Я уже возвращаюсь обратно, когда слышу звук, от которого у меня леденеет кровь.

Крик.

Я бросаюсь к двери Рен и врезаюсь в нее всем телом. Та дрожит, но не поддается. Ручка поворачивается, но она, должно быть, задвинула засов.

— Черт, — рычу я.

Ее крики будут преследовать меня в гребаных кошмарах.

Я бью кулаком в дверь. Ничего. Ну, кроме испуганных звуков, что доносятся изнутри. Я с размаху врезаюсь в дверь снова. И снова.

Пока не слышу треск.

Последний удар — плечо пульсирует от боли — и дверь ломается под моим весом. Я вваливаюсь внутрь и нахожу ее в темноте. В груди сжимается. Свет из коридора позволяет разглядеть ее.

Рен лежит, свернувшись в позу эмбриона, по ее щекам текут слезы, а глаза зажмурены, пока она отбивается от невидимого врага.

— Рен. — Я опускаюсь на колени рядом с ней, сжимая ее предплечье. — Проснись.

Она резко взмахивает руками. Одна попадает мне по челюсти, и моя голова резко откидывается в сторону. Если бы я так не беспокоился, ее удар произвел бы на меня впечатление. Но сейчас она нуждается в помощи, чтобы вырваться из кошмара, в котором, кажется, застряла.

Я хватаю ее за плечи и сильно трясу.

— Проклятье, Рен!

Она просыпается и в панике отползает назад. Я двигаюсь за ней, вовремя подставляя руку под голову, чтобы она не ударилась о стену. Не хватало еще, чтобы чтобы она получила сотрясение в таком состоянии. Ее взгляд мечется, а дыхание сбилось. Она на грани гипервентиляции.

— Смотри на меня, — приказываю я.

Рен дрожит. Ее рот то открывается, то закрывается, но в глазах лишь чистая паника. Я обхватываю ее лицо обеими руками, стирая слезы подушечками пальцев.

— Смотри мне в глаза, детка.

Детка. Я игнорирую это и надеюсь, что она тоже.

Я концентрируюсь на собственном дыхании. Ее руки находят мои запястья и крепко сжимают. Я нарочито глубоко вдыхаю и выдыхаю — и вскоре она начинает повторять за мной.

— Ты в безопасности.

Наконец Рен приходит в себя. И когда замечает меня, то не отталкивает. Нет, она, черт возьми, притягивает меня ближе. Обвивает руками мою шею и прячет лицо у меня на груди, зарываясь в футболку.

У меня сжимается сердце.

Она была здесь, сражалась за свою жизнь во сне. Одна.

Я не могу оставить ее. Подхватываю ее на руки, стараясь не думать о том, какая она легкая. И о том, как это напоминает тот раз, когда я отнес ее в ванну. Только тогда это было из злости. И, может, с намеком на влечение. Сейчас — только тревога.

Свет в коридоре бьет в глаза, и я щурюсь.

Арчер и Салли стоят в дверях, уставившись на деревянные щепки. Замок вырвало с мясом из дверной рамы.

— Ни хрена себе, — бормочет Арчер.

Я бросаю на него взгляд, и Салли толкает его локтем. Они оба отходят в сторону. Грант и Тейлор тоже вышли из комнат, но выглядят скорее растерянными, чем встревоженными.

— Все в порядке? — одними губами спрашивает Грант.

Я киваю.

Позади всех стоит Эван.

— Ренни…

Он делает шаг вперед, будто собирается забрать ее у меня. Я оскаливаюсь, и он замирает на месте — в тот самый момент, когда Рен качает головой, прижимаясь ко мне.

Она тоже не хочет к нему.

Эван ловит мой взгляд, и в его глазах такая же растерянность, как и у меня. Что ж, он может катиться к черту. Они все могут.

Я и сам не понимаю, как перешел от ненависти к ней… к этому.

Рен думала, что я копался в ее вещах. Это не я, и сильно сомневаюсь, что кто-то из парней. Они уважают ее пространство, хотя в последние пару недель в доме чувствуется какая-то неопределенность. Эван — единственный, кто застал меня однажды поздно ночью внизу, но я заверил его, что это разовый случай.

Абсолютная ложь.

Именно ее лицо я представлял, когда меня держали в участке. Ее имя я проклинал, когда отец отчитывал меня. Когда он дал понять, что я недостаточно хорош, должен стать лучше.

Я никогда не рассказывал Эвану, что она сделала. Выдумал какую-то историю, чтобы объяснить, почему меня вывели из столовой, а позже арестовали, поскольку не был готов к вопросам и насмешкам.

А теперь еще и это.

На его лице

Нам не нужны гребаные зрители, хотя они, вероятно, заслуживают объяснения.

Я тоже.

Все мое тело болит. Я никогда не бился так яростно — даже самые жесткие силовые приемы в хоккее меркнут по сравнению с моими попытками выломать дверь. Дверь, которую Рен заперла, чтобы отгородиться от меня и всего мира.

Но она не сможет удержать меня. Не после этой ночи.

С ее головой, уткнувшейся в изгиб моей шеи, и пальцами, цепляющимися за мою футболку, потребность защитить ее только возрастает.

Я захлопываю дверь ногой и сажу ее к себе на колени. Глажу ее по волосам.

— Здесь только мы.

Она вздрагивает, пальцы сжимают мою рубашку, а потом медленно расслабляются. Ее ладонь раскрывается. Поразительно, сколько тепла передается от нее ко мне.

— Прости, Стоун.

— За что?

Она поднимает мою руку и проводит большим пальцем по сбитым костяшкам.

— Кулаком не вышло. Поэтому я просто таранил дверь, пока замок не сломался. — Я сдержанно смеюсь, скрывая внезапную нервозность. Черт, я уже не пятнадцатилетний мальчишка, который учится разговаривать с симпатичными девушками. — Все в порядке...

— Но?

Всегда есть «но». И в данном случае — это слон в комнате. Причина ее криков.

— Но, думаю, я заслужил правду. Ты сказала, что у тебя в комнате кто-то был. Ты запаниковала из-за фотографии, которую я опубликовал. Кто тебя преследует?

Я даже не могу выразить, как сильно мне нужно, чтобы она была откровенна.

Рен соскальзывает с моих колен и отодвигается назад, пока не упирается в стену. Затем берет мою подушку и прижимает ее к груди.

— Я действительно должна рассказать тебе правду. — Она отводит взгляд. — Но не хочу, чтобы ты возненавидел меня.

Я внимательно смотрю на нее.

— Сомневаюсь, что смогу тебя возненавидеть.

— Ты и так уже ненавидишь меня за… — Ее челюсть напрягается. — За то, что я сделала в школе.

— Просто скажи правду, — отвечаю я. — Пожалуйста, Рен.

Она трет глаза и кивает.

— Ну, ты же знаешь, что мой папа замешан в кое-каких делах.

— Ты про наркотики. — Я удерживаюсь от фырканья, поскольку это очевидно.

— Когда я была подростком, он заметил, что у меня талант к... рецептам. — Она отбрасывает подушку и резко встает. — Рецептам незаконного характера.

Охренеть.

— Ты варила для него наркотики?

— Ага. Ну, сам понимаешь, на такой работе трудно найти человека, который был бы достаточно умен, чтобы не подорвать себя. — Она заправляет прядь волос за ухо и слабо улыбается. — Но такая… деятельность... всегда влечет за собой кое-что еще. В основном, плохих людей.

— Но твой отец…

— Отец не мог защищать меня круглосуточно. — Выражение ее лица омрачается. — И иногда мне кажется, что он и не хотел.

Это просто безумие.

— Ты варила ему метамфетамин, а у него даже не хватило порядочности обеспечить твою безопасность?

Она смеется.

— Ты слышишь себя, Стоун?

Я тоже встаю. Провожу руками по волосам.

— Это всего лишь предыстория, так ведь?

— Да. Итак... я жила с отцом пару месяцев, потом что-то происходило. Он влипал в неприятности, или кто-то из соседей вызывал копов — и я оказывалась у Митчеллов.

Семья Эвана.

Рен прочищает горло.

— В общем, я разорвала все связи, когда поступила в колледж. Отец попал в тюрьму, и мне показалось, что это самое подходящее время для того, чтобы начать все с чистого листа.

Я сужаю глаза. Она пряталась от отца-наркоторговца…

— Пока я не выложил фотографию?

Она подходит к окну, отодвигает занавеску и выглядывает наружу.

— Рен.

— Да, Стоун, пока ты не выложил фотографию. Тогда начались телефонные звонки.

По спине пробегает мороз. Она рассказывает все это со странным спокойствием. Будто не осознает, о чем говорит, а просто излагает факты.

— Твой отец?

— Он нашел меня, — выдыхает Рен. — Он хочет вернуть меня в «бизнес».

Я уже знал, что это его наркотики она подбросила в мой грузовик в старших классах. Мне было известно, что она из неблагополучной семьи. Что она не спала, когда жила там, и не ела. Каждый раз, когда Рен возвращалась к отцу, она теряла вес, а под ее глазами появлялись темные круги.

Эван давал ей ключи от машины, чтобы она могла вздремнуть.

Но я не подозревал…

— Тебе причиняли там боль?

Она бросает на меня взгляд через плечо. Темные волосы свободно падают ей на спину. Мне хочется запустить в них пальцы. Потянуть за них.

Высунь голову из канавы.

— Не больше, чем ожидалось, — шепчет Рен.

Я закрываю глаза. Всё внутри меня вспыхивает белым пламенем — ярость, такая жгучая, какой я никогда раньше не испытывал. Кажется, теперь уже дрожу я. Я сжимаю кулаки и пытаюсь дышать, но это почти не помогает.

— Стоун.

Рен нуждается в защите.

Это не подлежит сомнению. Я облажался, и кто-то явно пытается вернуть ее обратно в отцовский «бизнес»... Хотя нет. «Вернуть» — это слишком мягко. Я не сомневаюсь, что они затащат ее обратно силой.

— Стоун.

Ее пальцы скользят по моим рукам, обвивая шею. Она тянет меня к себе, пока ее дыхание не касается моих губ.

Кто-то был в ее комнате. Они специально устроили там бардак, чтобы оставить Рен четкое послание.

Нам нужны чертовы камеры наблюдения. Или телохранитель, который будет ходить за ней по пятам...

— Я не хочу снова засыпать, — шепчет она. — Ты поможешь мне с этим?

Я открываю глаза.

Она прямо передо мной, ее глаза — то зеленые, то карие — такие притягательные, что я без сомнений мог бы утонуть в них…

Если еще не утонул.

— Ты делаешь мне предложение, детка?

Она прикусывает губу, чтобы скрыть улыбку, и медленно кивает.

О, черт. Я пропал — и, судя по блеску в ее глазах, мы оба это знаем.

19. РЕН

Сон раньше был спасением — способом отключиться от всего, спрятаться. Но теперь он больше не дает передышки от реальности. Я боюсь засыпать. Боюсь, что кто-то придет за мной — особенно теперь, когда я знаю, что люди отца уже были в моей комнате. Они преследуют меня даже во сне. Но, по крайней мере, пока я не сплю, я могу притвориться, что Стоун Фостер защитит меня от всего плохого в жизни… даже если всего несколько часов назад я сама считала его частью этого «плохого».

Стоун смотрит в потолок, его челюсть подергивается, словно он борется с искушением.

— Я не могу тебе отказать.

Он

— Поцелуй меня, — шепчу я, глядя ему в глаза. Те два прошлых поцелуя были другими. Теперь же я ищу спасения. Я хочу, чтобы он заглушил все вокруг, и сейчас между нами нет ни капли ненависти или расчета.

Стоун сглатывает, кадык резко дергается над воротом футболки. Его взгляд прожигает меня насквозь. Он словно Жнец, вытягивающий мою душу через губы... и я готова отдать ее ему без остатка.

Моя спина прижимается к двери его спальни — той самой, что должна была быть моей. Его пальцы впиваются в кожу под краем моих коротких шорт для сна. Он целует меня, но это гораздо больше, чем просто поцелуй. Язык жадно проникает в мой рот, из его груди вырывается низкий стон, вибрирующий между нами. Я целую его в ответ, пылая всем телом. Я мокрая, мне невыносимо нужно больше, и я даже не вспоминаю о кошмаре, который заставил меня кричать всего несколько минут назад.

— Черт. — Он откидывается назад.

По его шее расползаются красные пятна. Он ставит мои ноги на пол и снова с силой прижимает меня к двери, стягивая шорты до щиколоток. Я отбрасываю их в сторону, но это отвлекает его лишь на мгновение — он запускает руку в трусики, глядя мне прямо в глаза. Сердце бешено колотится, когда он дразнит меня, нежно проводя пальцем по набухшему клитору.

— Тебе заводит мысль о том, какую власть ты имеешь надо мной, Палка? Я, блядь, не могу устоять перед тобой.

Он убирает руку, когда я не отвечаю. Я хнычу, но это длится всего секунду, потому что он тут же засовывает палец мне в рот. Я чувствую свой вкус и перед глазами все плывет. Меня охватывает неистовство: я вцепляюсь в его футболку и задираю ее вверх, обнажая подтянутый живот и перекатывающиеся мышцы.

— На кровать, — говорит он сквозь стиснутые зубы, будто сдерживается изо всех сил, чтобы не трахнуть меня прямо у двери.

Я бы не возражала. Все, что угодно, лишь бы заглушить эту ноющую жажду и получить большее отвлечение.

— Сейчас же.

Я ложусь на спину, и Стоун не теряет ни секунды. Он задирает мою майку, обнажая грудь.

— Господи, — шепчет он.

Я выгибаю спину и широко раздвигаю ноги, отчаянно желая ощутить его повсюду.

— Идеально.

Я ахаю, когда Стоун нежно прикусывает мой сосок. Он отпускает его и мягко целует, а затем переходит к следующему.

— Стоун, — умоляю я, сжимая простыни в кулаках. — Пожалуйста.

— Это что-то новенькое, — отмечает он, обдавая грудь прохладным дыханием. — Ты говоришь мне «пожалуйста».

Его рот безостановочно ласкает мое тело, словно сам дьявол поклоняется мне, и я теряюсь в сладком тумане. Моя рука перемещается за его голову, пока он продолжает кусать и сосать. Я кладу палец на клитор и задыхаюсь от удовольствия.

— Ни в коем случае, — отрезает он и быстро садится, заламывая мои руки над головой.

Его голубые глаза затуманены наслаждением — я никогда не видела в них столько жара. Он возбужден, и от предвкушения того, что он будет внутри меня, внизу живота разгорается огонь.

— Эта киска моя.

Я закусываю губу, на мне нет осталось ничего, кроме мокрых трусиков. Слишком много одежды. Похоже, Стоун думает так же, потому что он наклоняется, и я слышу, как ткань рвется, прежде чем прохладный воздух касается чувствительного клитора.

— Раздвинь, — шепчет Стоун, едва слышно. Он легко постукивает по внутренней стороне моего бедра. — Дай мне увидеть, какая ты идеальная.

Он втягивает воздух сквозь зубы, когда я с готовностью раздвигаю ноги. Его хватка на моих руках слабеет, и я позволяю себе немного расслабиться, но затем его язык проникает в меня, и я моментально напрягаюсь. Он вылизывает меня так жадно, что комната словно исчезает. Его низкий стон напротив клитора вырывает из меня крик, и я изгибаюсь, когда палец погружается внутрь.

— Я хочу посмотреть, как ты кончаешь для меня, прежде чем жестко трахну тебя и заставлю испытать второй оргазм быстрее, чем когда-либо, детка.

Его грязные слова толкают меня за грань. Я запрокидываю голову и взрываюсь, теряясь в экстазе. Стоун вытаскивает из меня палец и закрывает мне рот ладонью.

Он шепчет мне прямо в ухо:

— Тише, детка. Эван убьет меня, если узнает, что я с тобой тут делаю.

Я быстро и нетерпеливо киваю. Стоун усмехается, заметив, как я слежу за каждым его движением, затаив дыхание и разомкнув губы. Я будто в трансе. Он медленно стягивает штаны и боксеры, и я не могу отвести взгляд. Вау. Мои глаза расширяются, когда я снова поднимаю взгляд к его лицу и вижу его сексуальную ухмылку. Стоун — один из самых самоуверенных парней, которых я знаю, и сейчас его самоуверенность лишь заводит меня сильнее. Я облизываю губы и сажусь.

Он слегка качает головой и смотрит вниз.

— Я бы с удовольствием проверил, насколько талантлив этот дерзкий ротик… но я не собираюсь ждать ни секунды, чтобы сделать тебя своей. — Он разрывает упаковку презерватива, зажав ее между зубами.

Мои ноги сами раздвигаются в стороны, и, прежде чем я успеваю осознать, Стоун оказывается надо мной, хватается за спинку кровати и быстро и сильно входит в меня. Он перехватывает мой вздох губами, глотая стон, а его язык скользит по моему с властной чувственностью. Мы двигаемся в одном ритме, целуясь с такой жадностью, что я ощущаю это во всем теле. Я больше не могу прятаться от Стоуна Фостера. Желание между нами слишком ощутимо. Сердце пропускает удар каждый раз, когда он вбивается в меня. Его движения полны силы и искупления. Он делает меня своей, и я позволяю ему.

— Черт подери, Рен. — Он отстраняется, на мгновение замирая вместе со мной. — Это…

— Не останавливайся. — Я придвигаюсь к нему ближе.

Его ладонь ложится мне на спину, и он разворачивает нас так, что я оказываюсь сверху.

Он проводит рукой по моему телу, задерживаясь на том месте, где мы соединены. Его пальцы впиваются в мою кожу, оставляя следы, а челюсть дергается.

— Дай мне все, что у тебя есть, — бормочет он, проводя большим пальцем по клитору.

Вид того, как он облизывает губы, заставляет меня податься вперед и взять все, что он

— Я хочу каждую твою гребаную частичку.

Я двигаюсь быстро, чувствуя его тело так же остро, как и свое. Грубоватые ладони скользят по моей коже; он касается каждого открытого участка, будто я исчезну, как только все закончится.

И, возможно, так и будет.

Мои ногти впиваются в его плечи, когда я наклоняюсь и целую его, чтобы заглушить свой крик.

Он целует меня в ответ так же грубо, подаваясь бедрами навстречу. И вдруг мы оба резко замираем. Его зубы впиваются в мою нижнюю губу, и металлический привкус смешивается с похотью, пока он кончает в презерватив внутри меня.

Он отпускает мою губу, и та с тихим щелчком освобождается. Я вытираю кровь с его рта большим пальцем и обессилено падаю на кровать.

Мое дыхание прерывистое, я вымотана до предела, но чувствую полное удовлетворение.

Черт, это действительно только что произошло?

Единственное, что говорит о том, что он встал — это легкое углубление в матрасе. Я медленно закрываю глаза, чувствуя, как меня накрывает сон. Тишина в комнате почему-то успокаивает, и хотя я все еще боюсь позволить себе уснуть, я больше не в силах сопротивляться.

— Спи, — шепчет Стоун где-то рядом.

Я вдыхаю запах его подушки и поддаюсь теплу одеяла, которое он набрасывает на мою голую кожу.

— Я здесь. И я никуда не уйду, Палка.

20. СТОУН

Третий период против «Волков Бексли», а я никак не могу собраться. Когда меня в пятый, мать его, раз за пять минут вбивают в борт — я срываюсь.

Я бросаюсь вдогонку за их капитаном, Бруксом. Он владеет шайбой и на всей скорости мчится по центру, но его замедляют мои парни. Грант устремляется на перехват, а Арчер замирает в воротах, готовясь к броску.

Брукс отдает пас за секунду до того, как я настигаю его. Я врезаюсь в него сзади, и мы оба летим вниз в хаотичном переплетении клюшек и конечностей. Брукс разражается проклятиями и отталкивает меня. Салли хватает меня за воротник джерси, оттаскивая в сторону, пока я не наделал еще больших глупостей.

Мы проигрываем. Сильно. И хоть это в основном моя вина, остальная команда тоже разваливается на глазах. Передачи не доходят. Никто, блядь, их даже не бросает. «Волки Бексли» просто кружат вокруг нас.

А теперь их капитан сверлит меня взглядом с другого конца катка.

Я машинально хмурюсь в ответ.

Судья бросает шайбу, и Грант, как всегда надёжный центрфорвард, перехватывает ее и отправляет мне. Я принимаю передачу и несусь к вратарю «Волков». Но слишком поздно замечаю аккуратно подставленную клюшку. Она зацепляется за мой конек, и я резко падаю вперед.

Раздается свисток.

Я вскакиваю на ноги, оборачиваюсь, и вижу, как Тео Брукс ухмыляется мне.

— ФОСТЕР! — кричит тренер со скамейки запасных.

Бить Тео по самодовольной физиономии — не лучшая идея, так что я просто игнорирую его и еду к скамейке.

Брукса отправляют на две минуты в штрафной бокс, а меня усаживают на скамейку запасных до конца игры. Я снимаю шлем и перчатки, затем выплевываю каппу. Провожу руками по волосам и смотрю, как уходит время.

Две минуты… потом одна.

Счет 1:5. Ни малейшего шанса.

Тридцать секунд.

Десять.

Звучит сирена, и реакция трибун закономерно вялая. Они только что увидели, как домашняя команда проиграла с разгромным счетом.

Те из нас, кто был на скамейке запасных, возвращаются на лед и выстраиваются в линию, чтобы пожать руки победителям. Я отгораживаюсь от всего этого.

После крышесносного секса с Рен прошлой ночью я долго не мог уснуть. Только что я боялся, что ее прошлое навсегда сломало ее — а через секунду она уже извивалась от удовольствия на моем члене. И находиться внутри нее оказалось лучше, чем я мог себе представить.

Я до сих пор чувствую легкое покалывание там, где тело Рен касалось моего. Она уснула, положив голову на мое плечо, а потом во сне ее рука скользнула мне на живот. От одного воспоминания к горлу подступает ком.

Я слишком долго оставлял ее в той маленькой комнате. Позволял ей плакать, пока не становилось совсем плохо. Но все это время ее мучили кошмары.

— Ты в порядке?

Я вырываюсь из своих мыслей. Эван стоит надо мной, нахмурив брови. По крайней мере, мы добрались до раздевалки, прежде чем он решил устроить мне допрос. Эван вел себя странно весь день, но я игнорировал это — ну или, точнее, я игнорировал его. Как, черт возьми, я должен объяснить какую власть Рен имеет надо мной?

Мой взгляд скользит по раздевалке. Остались только наши соседи — идеальный момент. На их лицах читаются разные эмоции: тревога, раздражение, беспокойство — и всё это направлено на меня.

— Нам срочно нужно провести собрание, — объявляю я.

Через час все сидят за кухонным столом.

Кроме Рен.

Меня накрывает странное чувство дежавю: совсем недавно я застал ее, сидящей во главе стола точно так же. Но сейчас Рен отрабатывает последний час смены в «Шэдоу». После игры там наверняка аншлаг — это займет ее до тех пор, пока мы не придем к соглашению.

— Что все это значит, Фостер?

Я бросаю взгляд на Гранта, затем на разложенные на столе припасы.

Рен рассказала мне правду, и я чувствую странную потребность защищать ее. Я собирал ее секреты, как монеты, со средней школы. Я никогда не рассказывал Эвану о причастности Рен к моему аресту и уж точно не говорил ему, что угрожал ей после.

Но сейчас пришло время раскрыть хотя бы часть из них.

— У Рен проблемы.

Тишина.

Эван сердито смотрит на меня.

— Стоун...

— Заткнись, Эв. — Я медленно обвожу взглядом остальных. — Послушайте. Я бы не пришел к вам, если бы это не было серьезно. Вы все слышали, как Рен кричала прошлой ночью. Видели, в каком она была состоянии.

Все кивают.

Я вздыхаю.

— Это моя вина. Ей уже несколько недель снятся кошмары.

— И ты спишь под её дверью из-за чувства вины? — спрашивает Салли. — Поэтому ты так хреново играешь?

— И выглядишь не лучше, — бормочет Тейлор.

Я поднимаю руки:

— Это не оправдание. Просто объяснение.

— Дерьмовое объяснение, — вставляет Грант. — К чему ты ведешь?

Эван все еще смотрит на меня так, будто я собираюсь помочиться в его завтрак. Но если бы он просто сказал правду мне — даже если это был не его секрет, — я бы никогда не выложил ту фотографию в сеть.

Мог ли я предвидеть, что она станет вирусной? Нет. Но

— У Рен паршивая семья, — говорю я. — И из-за фото, которое я запостил, на нее вышли те, от кого она старалась держаться подальше.

— Те, от кого она пряталась, — бросает Эван сквозь зубы.

Я киваю.

— Да. Пряталась.

— Кто это?

— Ну, для начала, ее отец. Он сейчас в тюрьме. — Я морщусь. — Не хочу вдаваться в подробности, но он годами использовал ее. И когда социальные работники что-то заподозрили, то отправили ее в семью Эвана. Хотя она все равно постоянно возвращалась к нему. Пока его не посадили.

Арчер наклоняется вперед, опираясь предплечьями на стол. Он сидит справа от меня и пристально изучает мое лицо.

— Как он может навредить ей из тюрьмы?

— У него есть свои люди снаружи, — отрезает Эван.

— Кроме того, — быстро добавляю я, пока мой лучший друг не перехватил инициативу, — кто-то был у нее в комнате. Рылся в её вещах. Именно это и спровоцировало последний…

Комната взрывается шумом.

Может, стоило с этого и начать?

Я откидываюсь на спинку стула и жду, пока их гнев немного утихнет, а затем постукиваю пальцем по припасам, лежащим передо мной.

— Вот для чего нужны камеры. Они могут синхронизироваться с нашими телефонами. Они только для общих зон и улицы — я не такой уж мудак.

— А Рен? — Голос Эвана холоден. — Ты даже не дал ей возможности объяснить всё самой...

— Она и не собиралась. — Я усмехаюсь. — Ты такой идиот, честное слово. Поишь ее молоком с печеньем, будто это что-то решит.

— А камеры решат?

— Так мы сможем поймать ублюдка, который пытается к ней подобраться…

— Заткнитесь. — Арчер встает, его стул с грохотом отъезжает назад. — Разбирайтесь со своими дерьмом в другое время.

Я отвожу взгляд от Эвана и возвращаюсь к тому, что действительно важно.

— Кто-то проник сюда без нашего ведома. Это неприемлемо. — Я поднимаю подбородок. — Но, самое главное, мы должны защитить Рен.

— Согласен, — говорит Эван.

— Да, — поддерживает Грант. — Очевидно. Думаю, мы все согласны с этим.

— Хорошо, давайте установим камеры. — Я пододвигаю одну из коробок к Гранту и Салли. — Это для парадного крыльца. — Вторую — к Тейлору и Арчеру. — Для задней двери. — Еще одну я оставляю себе, а последнюю толкаю в сторону Эвана. — Это для коридора.

— За дело, — хлопает Арчер.

— Еще кое-что, — кричу я. — Рен возвращается в мою комнату. Сегодня же.

Я уже перетащил ее вещи из того жалкого чулана. Пока собирал ее одежду и постель, у меня внутри все сжималось от чувства вины. Она, по сути, спала на полу. С парой одеял вместо нормального матраса.

Так что, да. Перед игрой я убедился, что в кладовке не осталось ни следа от Рен. Ей просто придется смириться с этим.

И со мной.

Парни особо не спорят с этим, только обмениваются понимающими ухмылками. Я игнорирую их, беру камеру и направляясь на кухню. Она будет запасной на случай, если наружная камера не засечет, как кто-то вошел.

Я купил первоклассное барахло. Камера в моих руках крошечная и практически незаметная.

Меньше чем за двадцать минут камеры установлены и синхронизированы с нашими телефонами. Мы снова собираемся на кухне, разбираясь с приложением, когда Эван толкает меня локтем.

— Надо поговорить, — бормочет он.

Отлично.

— Ладно…

Я иду за ним за угол. Как только мы скрываемся из виду, он хватает меня за ворот футболки и прижимает к стене.

— Господи, Эван. Ты собираешься поцеловать меня?

— У тебя нет гребаного права решать за нее, — рычит он. — Ты всегда ее ненавидел. И я понимаю, ты не подписывался на это. Твой лучший друг вдруг обзавелся младшей сестренкой, которая везде таскается за нами каждые несколько месяцев, как по расписанию. Но ты перешел от словесных перепалок к ненависти к ней. А теперь это?

— Что ты хочешь услышать?

Я знаю, что ему нужно. Он ждет объяснений, почему все изменилось. Как бы я ни пытался скрыть это от него, после ареста я просто не смог держать себя в руках. А Рен мастерски избегала меня и шарахалась в школьных коридорах, будто я собирался съесть ее на завтрак.

И, может, именно поэтому я не сказал Эвану — потому что она меня послушалась. Держалась подальше.

Если я расскажу ему об этом сейчас, это ранит и его, и Рен. А я не хочу причинять им боль.

— Я хочу услышать правду.

Я сбрасываю руки Эвана с себя.

— Нет никакой таинственной, всеобъемлющей правды. Никакого волшебного объяснения, почему мне не нравилась твоя сестра. Но я… я перешагнул через это, ясно?

— Этому есть объяснение.

Мы резко оборачиваемся.

Рен стоит в конце коридора, нервно теребя руки. Ее глаза наполнены слезами.

— Этому есть объяснение, Эван. И это целиком моя вина.

21. РЕН

— Рен, нет.

Я отступаю от резкого приказа Стоуна в тот момент, когда решаю рассказать Эвану правду. Суровое выражение на лице Стоуна сбивает меня с толку — непривычно видеть его защитную сторону по отношению ко мне. Эван смотрит то на своего друга, то на меня, и на его лбу залегает небольшая складка.

— Да. — Я иду к ним обоим.

Коридор короткий, но под их взглядами он кажется бесконечным. Остальные ребята болтают на кухне, поэтому я выкладываю правду прямо здесь, торопясь признаться в том, что скрывала годами.

— В тот день, когда его арестовали… — начинаю я, прислонившись к стене и скрещивая руки на груди, словно пытаясь себя защитить. От чего? Полагаю, от ненависти Эвандера. — Это была моя вина.

— Рен.

Тон Стоуна вызывает у меня мурашки по коже, но я отказываюсь смотреть в эти высасывающие душу голубые глаза, которые ласкали каждую частичку моего тела прошлой ночью.

— Прекрати.

Я игнорирую Стоуна и смотрю на Эвана. Он терпеливо ждёт, засунув руки в карманы, прислонившись к стене напротив меня. Пространство между нами кажется таким же большим, как и та трещина, которая, я знаю, скоро образуется в нашем доверии.

— Почему это была твоя вина?

Я сглатываю и опускаю взгляд на свои кроссовки. Ноги болят после смены, но я стою прямо, как струна, и сдерживаю слезы.

— Я знала, что в тот день в школе были ищейки. Я вышла к твоей машине, чтобы немного поспать, увидела их… и запаниковала. — Дрожащий выдох вырывается из меня, и я почти уверена, что весь дом нас сейчас слушает. Можно было бы услышать, как пролетит муха. — В то утро отец дал мне сверток, и, хоть я в него не заглядывала, я знала, что там наркотики.

Черт. Почему так

Я провожу руками по лицу и продолжаю смотреть на свои кроссовки. Воспоминание как заевшая пластинка, снова и снова крутится в голове.

— Я не хотела, чтобы у тебя были проблемы. И чтобы твои родители меня возненавидели. Они были единственными нормальными взрослыми в моей жизни. — Мой голос срывается, и я пытаюсь проглотить комок в горле.

Стоун делает шаг вперед и встает рядом со мной. Наши руки слегка задевают друг друга, и я бросаю взгляд на это прикосновение.

— Поэтому она подложила наркотики под багажник моего грузовика, зная, что собаки их обнаружат, а ты останешься чистым.

— Что? — шепчет Эван, и этот шепот звучит, как пощечина. Он меня ненавидит. Я знаю это.

— Мне очень жаль, — выдавливаю я. — Я просто знала, что Стоуну все сойдет с рук из-за его отца. Если бы поймали меня, я лишилась бы стипендии, а я не могла этого допустить. Это был мой единственный шанс выбраться. А если бы наркотики нашли у тебя... твои родители увязли бы в судебных издержках и...

— Стоп.

Шея хрустит, когда я поворачиваюсь к Эвану. Стоун делает шаг вперед, будто готов вмешаться и защитить меня, если Эван скажет мне убираться. Но вместо того чтобы смотреть на меня, Эван смотрит на Стоуна.

— Так ты знал? И ничего не сказал мне?

Стоун пожимает плечами, но молчит. Он не отрицает этого, но и не пытается объясниться.

Эван переводит взгляд на меня.

— И поэтому ты позволяла ему издеваться над тобой? Потому что думаешь, что заслужила это?

— Я действительно заслужила, — отвечаю я. — И если ты хочешь, чтобы я переехала…

— Заслуживала. — Рука Стоуна обхватывает мою руку.

Я вздрагиваю от его прикосновения. Оно искреннее, и я понятия не имею, как на него реагировать. Стоуна нельзя назвать добрым парнем, особенно по отношению ко мне.

— Ты заслуживала мою грубость, но я не знал, насколько все плохо. Я не думал, что речь идет о черном и белом… что на кону твоя жизнь. Но теперь...

Эван упирает руки в бедра и раздраженно выдыхает. Он буравит взглядом руку Стоуна, сжимающую меня за плечо.

— Никогда бы не подумал, что доживу до того дня, когда ты, Стоун Фостер, поставишь кого-то выше себя.

— Он размяк! — кричит Арчер из кухни, но не выглядывает оттуда.

Стоун усмехается и отпускает меня.

Эван поджимает губы, сдерживая смех, но мне совсем не до смеха.

— Ты не злишься? Я же отправила твоего лучшего друга за решетку. Его вывели из школы в наручниках.

— Я не злюсь. Нет.

Я благодарна, не поймите меня неправильно, но какая-то больная часть меня хочет, чтобы Эван злился. Потому что, согласны они со Стоуном или нет — я знаю, что заслужила это. Два года назад я навлекла беду на Стоуна. Именно поэтому он выложил ту дурацкую фотографию со мной и дал моему отцу понять, где я нахожусь. А теперь беда пришла за всеми нами. Кто-то был в нашем доме. В моем жалком закутке, который я называю комнатой.

— Я внесла напряжение в вашу дружбу и стала причиной стольких ссор между вами, — говорю я, размахивая рукой в воздухе, прекрасно осознавая, что начинаю терять контроль. — Мое прошлое возвращается, чтобы укусить меня за задницу, а вы все втянуты просто потому, что я живу здесь. Вообще-то, знаете что, я съе…

Стоун обходит меня и зажимает мне рот рукой, заставляя замолчать. Я пытаюсь ударить его локтем, но он слишком быстрый и легко уклоняется.

— Помолчи.

Я кусаю его за ладонь. Он шипит сквозь зубы, но его смех звучит прямо у моего уха.

— Я не размяк, несмотря на то, что все в этом доме сейчас думают иначе. Я укушу тебя в ответ, Палка.

В конце концов он отпускает мою руку, и все молча наблюдают за нашим противостоянием. Его взгляд одновременно холодный и горячий. От одной мысли о том, как его зубы коснутся моей кожи, по телу пробегает дрожь.

Из коридора доносятся смешки, и я скрещиваю руки, смеряя своих соседей по дому испепеляющим взглядом, что только вызывает у них новый приступ смеха.

— Я съезжаю.

— Только через мой труп. — Стоун засовывает руки в карманы и неспешно подходит к Эвану, прислоняясь к стене рядом, и наблюдая за моей реакцией.

— Через все наши трупы, — добавляет Грант.

— Уф! — вскрикиваю я и марширую по коридору в свою комнату.

Я ненавижу себя за чувство облегчения, потому что знаю — я эгоистка. Мои соседи по дому — накачанные и полные тестостерона — опаснее многих, особенно на льду, но они бессильны против пушек. А именно такое оружие предпочитают мой отец и его больные дружки. Нет закона, который они не готовы нарушить, чтобы получить желаемое и, что хуже, почувствовать вкус мести.

Я распахиваю дверь кладовки — моей комнаты — и застываю в немом шоке. Из кухни доносится приглушенный смех. Оскалив зубы, я резко разворачиваюсь — Эван и Стоун увлеченно рассматривают потолок, будто там висит «Мона Лиза» или что-то в этом роде. Губы Эвана плотно сжаты, а Стоун прижимает язык к внутренней стороне щеки, стараясь выглядеть беззаботным.

— Где, черт возьми, мои вещи? — спрашиваю я, уставившись прямо на Стоуна, потому что знаю — только он мог это устроить.

Он медленно опускает голову и смотрит на меня с приподнятой бровью.

— Хм?

— Стоун, — рявкаю я. — Что я говорила насчет того, чтобы не заходить в мою комнату?

— Ты имеешь в виду, в кладовку? — Он пожимает плечами. — Дверь сломана. Придется тебе временно переселиться, пока мы ее не починим.

— Переселиться?

Я замечаю знакомый огонек в его глазах — я начинаю все лучше его понимать. Он подходит ко мне, и все остальные исчезают.

— Да, — говорит Стоун, сжимая мой подбородок. — С этого дня ты живешь у меня, Палка.

Нет.

Я открываю рот, чтобы возразить, но внезапно взмываю в воздух и оказываюсь перекинутой через его широкое плечо.

— Стоун! — кричу я, подпрыгивая при каждом его шаге. Я смотрю на приемного брата. — Эвандер! Сделай что-нибудь!

— Прости, сестренка. — Он усмехается. — Но это для твоего же блага.

Я в шоке и не знаю, что чувствовать по поводу того, что Эван и Стоун больше не спорят из-за меня.

— Вы что, всерьез сейчас объединились против меня?

Хватка Стоуна становиться крепче, когда мы достигаем верхней ступеньки:

— Никто не будет объединяться, когда дело касается тебя.

Я закатываю глаза:

— Я не это имела в виду, Стоун! Фу. Он мне как брат.

Его смех отзывается вибрацией в моей груди, и, в

— Добро пожаловать в твою новую комнату. — Он опускает меня на кровать и кивает подбородком на мою фиолетовую подушку. Она ближе к стене, прямо рядом с его. — Это твоя сторона.

Я слышу, как щелкает замок на двери, и молчу. Он подходит и падает рядом со мной.

— А эта сторона — моя.

Прекрасно.

22. СТОУН

Я стал полноценным сталкером. Что, если задуматься, вряд ли лучшее, что можно сделать для Рен. Она и так уже достаточно травмирована тем, что раскрыла свои секреты. Но прошлой ночью, лежа рядом с ней в темноте, не прикасаясь, я понял: так не пойдет.

Этот дом стремительно превращается в семью. А семья защищает друг друга — любыми необходимыми методами.

Я следую за ней от кампуса до «Шэдоу», дожидаясь, пока она отметится на смене и завяжет фартук на талии, прежде чем войти внутрь.

Хостес сразу же улыбается мне.

— Столик в секции Рен, — говорю я.

— Сегодня один, Стоун?

Кажется странным, что она знает мое имя. Тем не менее, я киваю, изображая подобие улыбки, а затем смотрю через ее плечо и ловлю взгляд Рен. Она резко поворачивается, нахмурив брови.

Не повезло.

Хостес провожает меня к кабинке, и стоит ей отойти, как Рен тут же оказывается у меня за спиной

— Что ты здесь делаешь? — шепчет она.

Я оглядываюсь по сторонам.

— Почему ты шепчешь?

— Потому что…

— Ты смущаешься? — Я беру меню и постукиваю им по столу. — Я просто пришел перекусить перед тренировкой...

Она бросает взгляд на часы, потом снова на меня:

— Скидку от меня не получишь.

— Даже не думал.

— И ты обязан оставить чаевые.

Я наклоняюсь к ней:

— Если хочешь мои чаевые5, детка, просто попроси.

Ее губы приоткрываются.

Черт возьми, какая же она красивая. Рен заправляет темные волосы за ухо и выпрямляется, шок на ее лице сменяется притворным возмущением. На самом деле она не злится, поскольку изо всех сил старается скрыть улыбку.

— Если тебе нужно немного снять стресс в середине смены, я знаю проверенный способ.

— Стоун. — Она прочищает горло. — Ты будешь заказывать или...

Я закатываю глаза и заказываю воду и спагетти с фрикадельками. Это не итальянский ресторан, но им удается сохранить спагетти аль денте. Этого для меня достаточно.

Она кривится и уходит, а я достаю домашнюю работу. Раскладываю конспекты на столе и занимаюсь, пока Рен не возвращается с водой и приборами.

— Сколько тебе еще работать?

Она пожимает плечами:

— В понедельник? Наверное, меня отпустят в семь.

В зале мертвая тишина, а на часах почти половина шестого.

— Отлично, тогда пойдешь со мной на тренировку.

— Нет.

Я делаю максимально оскорбленное выражение лица. Судя по тому, как Рен поджимает губы, оно на нее не действует.

— Думаю, это было бы в твоих интересах, — медленно произношу я.

— Не разговаривай со мной так снисходительно, Стоун.

— Я мог бы притащить тебя туда силой. — Я выпрямляюсь, в голове уже проносятся греховные картины того, как именно я заставлю ее остаться. — Тебя когда-нибудь трахали на скамейке штрафников, Палка?

Она стонет.

— О, Боже.

— Ты хотела сказать «О, Стоун». Лучше потренируйся, потому что именно это ты будешь кричать сегодня вечером... — Я тихо смеюсь и беру ее за руку. — Отпросись пораньше и приходи на тренировку. Не заставляй меня умолять.

— А ты бы стал? Умолять?

Я ухмыляюсь.

— Возможно...

Она вздыхает.

— Пойду проверю единственный другой столик.

Как только она уходит, я выскальзываю из кабинки и подхожу к хостес.

— Кто здесь решает, когда официантки могут закончить смену?

Девушка слишком… не знаю, ошарашена? Она задерживает на мне взгляд дольше, чем нужно, и я снова ловлю себя на мысли, что Рен мне нравится как раз потому, что у нее нет такой безумной реакции. Я всего лишь человек. Да, я хорошо играю в хоккей, но это не значит, что девушки должны падать к моим ногам.

Национальное внимание к моим спортивным успехам и без того здорово раздувает эго.

— Э… я, — наконец отвечает она.

— Отлично. — Я достаю из бумажника пятидесятидолларовую купюру и вкладываю ей в руку. — Проследи, чтобы Рен закончила в течение часа.

Она переводит взгляд с меня на деньги и обратно:

— О, эм…

— Спасибо! — Я ухожу, пока она не передумала. Обычно люди легче соглашаются, когда ты ведешь себя так, будто ожидаешь от них определенного действия и не даешь им времени сказать «нет».

Когда еда съедена, счёт оплачен — и Рен получила чаевые, как и требовала — я ловлю взгляд хостес и приподнимаю бровь.

Она вздыхает, что почти слышно из другого конца зала, и направляется в сторону Рен.

Девушки перекидываются парой слов, и Рен поворачивается, чтобы злобно посмотреть на меня. Она срывает с себя фартук и исчезает на кухне, а через минуту возвращается с рюкзаком.

— Готова? — спрашиваю я ее у главного входа.

— Ты осел.

Я поправляю спортивную сумку на плече и выхватываю ее рюкзак.

— Посмотри на это с другой стороны, Палка. Это просто прелюдия, чтобы показать, что я могу сделать своей клюшкой…

Она бьет меня локтем.

Но, когда два часа спустя тренировка заканчивается, Рен Дэвис все еще ждет меня.

Ну, я надеюсь, что она ждет именно меня. Рен определенно не обращает внимания на Эвана, который бросает на нее недоуменный взгляд, прежде чем направиться в раздевалку.

— Спускайся сюда, Палка, — зову я ее.

Она фыркает.

Я кладу руки на бедра.

— Выходи на лед, Рен.

Она что-то бормочет. Нечто среднее между «Я тебя не слышу» и «Отъебись».

— Так не пойдет. — Я делаю круг на коньках и возвращаюсь. Указываю на дверь между трибунами и штрафным боксом. — Вон туда.

Она вскидывает руки, а потом начинает спускаться по рядам к двери. Я встречаю ее там, открываю дверь и хватаю за руку, чтобы быстрее затащить внутрь.

— Твой тренер буквально только что сошел с катка, — выдыхает она, прижимая ладонь к моей груди. — Что ты делаешь?

Я ловлю ее затылок и наклоняюсь. Наши губы сталкиваются, и хотя сначала она замирает, уже через мгновение Рен отдается поцелую с той же страстью, что и той ночью.

Часть меня думала, что это была случайность. Что она была не в себе из-за кошмара, из-за того, что кто-то был в ее комнате, из-за страха — и просто вцепилась в меня, потому что я оказался рядом, готовый отвлечь

Я поднимаю ее и усаживаю на выступ у двери, ведущей на каток. Она раздвигает ноги, подпуская меня ближе. Я прикусываю ее нижнюю губу. Она стонет мне в рот.

Звук отдается прямо в мой член, зажатый гребаной ракушкой6. Одной рукой я удерживаю Рен, а другой срываю защиту и швыряю на скамейку позади нас. Затем придвигаюсь вперед и вдавливаю стояк между ее ног.

— Скажи мне, что хочешь, чтобы я потрогал твою прелестную маленькую киску, Палка, — говорю ей.

Я скольжу губами по ее подбородку, опускаясь ниже. Она запрокидывает голову, давая мне больше места для поцелуев и нежных укусов в шею. Меня охватывает жгучее желание оставить на ней метку. Ее пальцы скользят вдоль пояса моих спортивных штанов.

Это лишает меня гребаного рассудка.

Я хватаю ее за волосы, заставляя откинуть голову еще сильнее и впиваюсь зубами в кожу.

— Черт... — она стонет. — Мы на людях.

— Нас никто не видит, — говорю я, прижимаюсь губами к точке пульса.

Она снова всхлипывает. Мои руки повсюду на ней. Я обхватываю ее грудь через футболку, затем опускаюсь ниже, скользя под пояс ее джинс. Она вздрагивает, когда мои пальцы касаются клитора, а затем проникают глубже, наполняя ее.

— Кое-кто завелся. — Я откидываюсь назад, чтобы ухмыльнуться ей.

Она притягивает мое лицо к себе и снова целует. Ее язык разжигает под моей кожей огонь, который я не могу контролировать. Я расстёгиваю пуговицу на джинсах, резко стягиваю их вниз и опускаюсь на колени. Затем закидываю ее ноги себе на плечи и подмигиваю ей.

— Стоун...

— Не сейчас. — Я отодвигаю в сторону полоску трусиков, скрывающую от меня ее киску.

— Стоун!

Мои губы находят клитор. Я провожу языком, пробуя на вкус ее возбуждение, и член дергается. Кажется, я могу кончить только от этого.

Ее пальцы впиваются в мои волосы, дергая, будто она контролирует ситуацию. Но я игнорирую это и скольжу пальцем внутрь, двигаясь в такт с ее прерывистым дыханием. Когда я добавляю второй палец, ее бедра дергаются. Одна рука соскальзывает с моей головы и хватается за выступ, на котором балансирует ее задница.

— Трахни меня уже, — шепчет она. — Нас кто-нибудь увидит.

— Мне, блядь, все равно. А тебе? — Я отстраняюсь и смотрю ей в лицо. — Хочешь, чтобы я остановился до того, как ты кончишь?

Она рычит.

Я усмехаюсь, продолжая двигать пальцами внутри нее. Этого достаточно, чтобы она замотала головой.

— Хорошая девочка, — бормочу я.

Она становится еще влажнее.

— Моя девочка любит похвалу, да? — Я медленно облизываю ее, от щели и до вершины. — Ты такая вкусная, детка. Мне больше никогда не понадобится другая еда, если ты будешь держать свою киску мокрой для меня.

— О, я тебя ненавижу, — говорит она, хотя глаза у нее закрыты, а голова откинута назад, к стеклу.

Я намеренно избегаю клитора, лаская остальные части ее киски. До тех пор, пока ее ботинки не впиваются мне в спину, а кожа головы не начинает гореть от того, как сильно она тянет меня за волосы. И только тогда смыкаю губы на нужной точке — облизываю, посасываю тугой комок нервов, пока она не теряет контроль.

И когда она наконец взрывается, сжимаясь вокруг моих пальцев и выгибая спину, то выкрикивает мое имя. Все внутри меня поет.

Мой член пульсирует. Я спускаю спортивные штаны и поднимаюсь, затем наклоняю ее бедра и проникаю внутрь, прежде чем она успевает понять, что происходит. Я держу ее за волосы, не давая опустить голову, и не отрываясь смотрю ей в глаза.

Я вбиваюсь в нее без капли сдержанности. Ее рот приоткрыт, она тяжело дышит, и я наклоняюсь, чтобы снова завладеть ее губами. Наши языки сплетаются в жадном поцелуе, пока ее ногти царапают мою спину под джерси, притягивая меня ближе.

Остановился ли я хотя бы для того, чтобы надеть чертов презерватив?

Нет.

Будем надеяться, что она не убьет меня за это.

Мои яйца сжимаются, и я выхожу из нее. Задираю ее футболку и двигаю рукой по члену раз, другой. Это не то же самое, что быть внутри нее, но работает. Я сильно кончаю, заливая спермой ее живот и талию.

— Черт, — шепчет она. — Ого...

Я заправляю себя обратно в спортивные штаны и смотрю, как Рен поправляет трусики. Мы даже не сняли их с нее. Она опускает взгляд на сперму на животе и морщит нос, при этом ее футболка все еще задрана до груди.

— Сделай мне одолжение, Палка.

Ее бровь приподнимается.

Я провожу пальцем по сперме на ее коже.

— Оставь на себе мой след.

— Ты ужасен.

— А ты моя. — Я пожимаю плечами. — Все честно.

Она поправляет футболку, выглядя немного смущенной, и застегивает брюки.

Я разворачиваюсь к ней спиной, слегка приседаю и беру ее под бёдра.

— Что ты делаешь? — пищит она.

— Несу тебя в раздевалку, — отвечаю я. — Очевидно же. Залезай на спину.

Рен цепляется, обвивая руками мою грудь, и я выхожу на каток, легко скользя к дальнему выходу. Ее губы касаются раковины моего уха, и мурашки мгновенно пробегают по рукам.

— Знаешь, ты можешь оставить меня одну на минуту. И мы уже не на льду...

Я закатываю глаза и толкаю дверь в раздевалку.

Как и ожидалось, мы одни.

Она вздыхает и садится, пока я снимаю коньки. Что-то жужжит, и она достает телефон из ботинка.

Хитро.

Я прищуриваюсь, когда она берет трубку.

Тишина… а потом:

— Почему ты звонишь мне с неизвестного номера, Брэд? — она хмурится.

Я вскакиваю на ноги, но она отмахивается от меня.

— Нет. Мне плевать, что ты сожалеешь. Больше не звони мне. Она нажимает на отбой и бросает телефон на скамейку рядом с собой.

Пару секунд мы молча смотрим друг на друга.

— Даже не думай об этом, — предупреждает она.

Я поднимаю руки в знак капитуляции.

— Я ни о чем не думал.

Я определенно не думал о том, что этот уебок Брэд только что взлетел на вершину моего черного списка.

23. РЕН

— Он что, будет приходить на каждую смену? — Элли, одна из новых официанток, облокачивается на стойку бара.

Я перевожу взгляд туда же, куда смотрит она, хотя и так знаю, о ком речь.

Стоун.

Только сегодня к нему присоединились все мои соседи. Даже Эван пришел.

Они будто сговорились — следят за каждым моим шагом, ходят за мной по кампусу, заставляют присутствовать на их дурацких тренировках.

Я стараюсь делать вид, что меня это бесит, особенно когда Стоун хватает меня за

Отчасти.

В животе переворачивается, а в груди закипает незнакомое чувство. Жар на щеках никак не связан с погодой, и я знаю, что Стоун замечает, как я краснею каждый раз, когда он смотрит на мои губы.

— Эй, тут нужно долить!

И, как по щелчку, румянец меняется на злость.

Я резко поворачиваюсь и бросаю на парней ледяной взгляд.

Элли прикрывает рот ладонью и бормочет:

— О, я должна это видеть.

Я беру кувшин с пивом и медленно подхожу к их кабинке.

— Прошу прощения? — говорю максимально вежливо. — Что это было?

Стоун откидывается назад, раскинув руки по потрескавшейся коже дивана. Его взгляд снова скользит к моим губам, но это не имеет значения, потому что мое лицо уже перекосилось от раздражения.

— Вы там обо мне говорили?

Элли тихо фыркает, но я прекрасно ее слышу.

— С какой стати мы стали бы тратить время на разговоры о тебе? — Я коварно улыбаюсь. — И если вы, ребята, хотите добавки, я ожидаю от вас хороших манер. — Бросаю взгляд на Эвана. — Я точно знаю, что твоя мама воспитала тебя правильно.

Он смеется.

— Могу я получить добавку, Ваше Высочество?

Я игриво закатываю глаза.

— Можешь.

Протягиваю руку прямо перед Стоуном, и начинаю наполнять кружку Эвана. По руке бегут мурашки, когда горячее дыхание Стоуна касается моей кожи. Между ног тут же пробегает предательская дрожь, но я медленно смещаю руку вправо, намеренно промахиваясь. Пиво проливается прямо на колени Стоуна, создавая впечатление, будто он обмочился.

— Черт, Рен. — Его большая рука охватывает мое запястье и отталкивает его в сторону.

У меня вырывается тихий смешок. Элли сдавленно ахает и прикрывает рот рукой, а мои соседи по дому посмеиваются.

— Думаешь, ты такая забавная, да? — Стоун приподнимает бровь, и это так сексуально, что у меня пересыхает во рту. Раньше его высокомерие выводило меня из себя, но теперь по коже бегут мурашки в предвкушении его ответного хода.

— Я забавная, — парирую я, затем разворачиваюсь, и Элли спешит за мной. Она начинает смеяться, как только мы оказываемся в безопасности за барной стойкой.

— Это было просто шедеврально! — Она буквально подпрыгивает от восторга, сверкая глазами. — Стоун — один из самых популярных парней в кампусе, и еще никто не пытался поставить его на место. Большинство девушек слишком боятся даже взглянуть на него. Но не ты.

— Это потому, что он меня не пугает.

Мне приходится иметь дело с другими страшными людьми.

— Илииии, — протягивает она. — Это потому, что вы двое спите вместе?

Я замираю.

— Кто это сказал?

— Твои краснеющие щеки каждый раз, когда он рядом. — Она делает паузу. — Или то, как он на тебя смотрит, будто боится, что ты ускользнешь. Или может, то, что он приходит на каждую твою смену и ходит за тобой по кампусу. Или…

— Ладно, ладно! — Я хватаю тряпку и начинаю вытирать стойку, чтобы хоть чем-то занять руки. — Я поняла! Ты что, тоже за мной ходишь?

— Нет. Что еще хуже, потому что я все равно заметила.

Я закусываю губу и бросаю взгляд на их столик. Все увлечены разговором и смеются, кроме Стоуна. Он смотрит прямо на меня так, будто читает по губам и прекрасно понимает, о чем мы говорим.

Я переключаю внимание на Элли, заставляя себя отвлечься от него. Почему-то это кажется неправильным, хотя я и не понимаю, почему.

— Хочешь пойти со мной завтра на игру?

Ее брови поднимаются.

— Ты про хоккей?

Я киваю, сминая влажную тряпку в руке. Я не была ни на одном хоккейном матче в этом сезоне — впрочем, как и в прошлых — но точно знаю, что Стоун потребует, чтобы я пошла. Так что проще опередить его.

— Да, конечно, — говорит Элли, кажется, обдумывая это. — Может, после игры заглянем к спортсменам на вечеринку? Или твой большой, плохой парень взбесится?

Я бросаю на нее убийственный взгляд, а она лишь смеется над своей шуткой.

— Шучу! Я заеду за тобой завтра в семь. Просто скинь мне адрес.

— Договорились. — Я улыбаюсь. — И я уже знаю, в чем мы пойдем.

Элли шевелит бровями, но тут же ускользает обслуживать столики.

— Это что сейчас было?

Я медленно поворачиваюсь и понимаю, почему она так быстро убежала. Предательница. Стоун нависает над барной стойкой, и я встаю на цыпочки, чтобы разглядеть мокрое пятно на его штанах. Тихо фыркаю от смеха, а он недовольно рычит.

— Мы ведь твой последний столик, да?

Я выглядываю из-за его спины. Парни уже ушли, а помощник официанта собирает их пустые стаканы.

— Ага. Похоже, я свободна.

— Заберу тебя у черного входа, как только соберешь свои вещи.

Стоун разворачивается и выходит через двери. Я хмурю брови, но продолжаю заниматься своими делами: пересчитываю чаевые и оставляю часть для помощника. Отмечаюсь в системе, машу Элли на прощание и направляюсь к служебному выходу.

В коридоре темно, если не считать единственной лампочки, отбрасывающей тусклый свет на дверь уборной. Я поправляю сумку на плече — и сдавленно вскрикиваю, когда дверь внезапно распахивается, и знакомая рука хватает меня за плечо, втягивая внутрь.

Стоун прижимает ладонь к моему рту, поэтому мой крик звучит приглушенно. Он качает головой, одновременно проводя пальцами вниз к подбородку, притягивая мое лицо к своему.

— Тебе нужно носить с собой перцовый баллончик. Я мог быть кем угодно.

Я сглатываю, потому что он прав, но вслух признаваться в этом явно не собираюсь.

— Кто меня схватит, если ты все время крутишься где-то рядом, защищая меня?

— Защищая тебя? — шепчет он. — Это не защита.

Фарфоровая раковина врезается мне в поясницу, когда Стоун прижимается ко мне.

— Это расплата.

Его подмигивание ставит точку — я таю, как воск в его руках. Я облизываю губы, и по тому, как вспыхивают его глаза в тусклом свете уборной, понимаю, что ему это нравится.

— О чем ты там говорила со своей подругой?

Мои пальцы скользят по фарфору, когда я откидываюсь назад и опираюсь о раковину. Я запрокидываю подбородок, предоставляя Стоуну доступ к его любимому месту. Его зубы касаются пульсирующей вены, и мое сердцебиение учащается.

— Ммм… не твое дело.

Внезапно он разворачивает меня лицом к мутному зеркалу. Голова запрокидывается назад, и его палец зацепляет резинку для волос. Локоны рассыпаются по плечам, и я вздрагиваю от удовольствия, когда он бросает черную резинку в раковину.

— Всё, что касается тебя, — мое дело, детка.

— Стоун, — говорю я, разрываясь между удовольствием и раздражением.

Его улыбка едва касается моей кожи, как тёплое прикосновение. Я выдыхаю через нос и с трудом втягиваю воздух обратно.

— Я сказала ей, что ты ужасен в постели.

Я усмехаюсь в ответ на его саркастичный смех, но резкий толчок в спину заглушает все остальные звуки. Я никогда раньше не позволяла себе ничего подобного вне спальни с запертой дверью, но после того, как он взял меня на катке, кажется, я открыла для себя новый фетиш.

— Как думаешь, я буду таким же «ужасным» в грязном служебном туалете, как и в спальне?

Давай узнаем.

Я прижимаюсь к нему, наслаждаясь его сдавленным стоном. Его руки резко хватают меня за талию и толкают вперед.

По телу пробегает дрожь от его доминирования, и я почти поворачиваюсь, готовая опуститься перед ним на колени и показать, что я в его власти. Я никогда этого не делала, но очень хочу.

Его рука нежно скользит по изгибу моей задницы, и я ловлю его взгляд. Он ухмыляется, услышав звук молнии на моих джинсах, а я откидываю голову назад, чувствуя, как воздух касается голой кожи.

— Скажи мне, о чем вы двое говорили, или получишь гораздо больше, чем я для тебя запланировал.

Что это значит?

В горле застревает тихий стон, когда его большой палец задевает клитор. Черт с ним.

— Я попросила ее… — я крепче сжимаю раковину. — Пойти со мной завтра на хоккейный матч.

Рука Стоуна перестает двигаться, и он отступает, увеличивая расстояние между нами.

— Что?

— Я… я пригласила ее на завтрашний матч. На трибуны.

Я слышу, как он громко сглатывает.

— Ты придешь на мою игру?

— Я подумала, что вам будет легче играть, если не придется волноваться, что я дома одна.

— Черт возьми, Рен.

Трусики слетают с ног, а рука Стоуна ложится мне на спину. Ребра ноют от того, что раковина давит на кость, но боль длится всего секунду, когда он наполняет меня.

— Для меня это слишком.

Я поднимаю руку к плечу и хватаюсь за его ладонь, которая помогает мне удерживать равновесие. Он двигается медленно, шипя при каждом вдохе, пока вытягивает из меня удовольствие, словно это его любимое занятие. Я даже не уверена, надел ли он презерватив, но мне слишком приятно, чтобы останавливать его — как и тогда, на катке, когда я боялась, что нас кто-то увидит.

— В тебе так хорошо, и мысль о том, что ты сделала что-то, чтобы я мог играть лучше, — чертовски возбуждает, — шепчет он мне на ухо и прикусывает мочку уха.

По телу проносится искра удовольствия, и я всхлипываю.

— Хорошая девочка, уже сжимаешь мой член.

Боже...

Я взрываюсь, когда он наклоняет мои бедра и резко вбивается в меня, точно попадая в нужное место. Его губы накрывают мои, но мы разрываем поцелуй в тот момент, когда мой оргазм достигает пика.

— Блядь, твоя киска доит меня, Палка.

Он выскальзывает из меня, резко разворачивает и торопливо натягивает на меня брюки, кончая прямо на них. Я хмурюсь от неожиданности, а Стоун выдыхает, переводит дух, и бросает на меня самую самодовольную ухмылку, которую я когда-либо видела.

— Расплата, помнишь? — Его взгляд падает на мои джинсы, которые теперь мокрые и липкие.

Я слишком ослеплена наслаждением, охватившим мое тело, чтобы понять, что он имеет в виду. Он берет мою руку без малейшего сопротивления и прижимает к липкому пятну на джинсах.

— Теперь ты тоже выглядишь так, будто обмочилась.

Мои губы приоткрываются, и он быстро целует их, прежде чем привести себя в порядок и распахнуть дверь. В уборную врывается прохладный воздух, и запотевшее зеркало моментально проясняется. Он тянет меня за собой, оставив на раковине мою резинку для волос — как маленькое напоминание о том, что мы только что сделали.

Мне не нужно показывать Стоуну, что я в его власти.

Он и так это знает.

24. СТОУН

Моя одержимость Рен — это нормально. Всё под контролем. Она не управляет моей жизнью. Я не думаю о ней постоянно.

Мне нужно сосредоточиться на хоккее. Тем более, она пообещала прийти на игру сегодня вечером.

Я закрываю ноутбук и собираю рюкзак, затем откидываюсь на спинку стула и наблюдаю за Рен. Она сидит за столом в четырех рядах, спиной ко мне, сгорбившись над тетрадью. Мы вдвоем — единственные, кто занимается в библиотеке. Сегодня день игры, и, похоже, все, кроме Палки, решили выспаться.

Как только она утром ушла — перебравшись через меня и одевшись в ванной, как мышка, — я тут же вскочил и последовал за ней.

Позади Рен, у стойки администратора, сидит единственная студентка-дежурная, уткнувшись в книгу.

Я закидываю рюкзак за плечо и подкрадываюсь к Рен сзади. В ушах у нее наушники. Она совершенно ничего не замечает.

— А-а-а! — ору я, просовывая руки ей под мышки и выдергивая из стула.

Палка визжит во весь голос и вырывается, когда я поднимаю ее на плечо. Она подтягивает ноги к груди, пока руки летают во все стороны. Одна попадает мне в лицо, и пальцы задевают рот, но я не могу сдержать смех. Я опускаю ее на ноги и резко разворачиваю.

Как только она понимает, что это я, ее рот раскрывается в удивлении.

Я взрываюсь хохотом.

— Прости, Палка, — я с трудом выдыхаю. — Это твой способ отбиться, если кто-то схватит? Махать руками?

Ее лицо краснеет, румянец поднимается по шее, а рот открывается и закрывается. Я вытираю слезы смеха, в то время как она с каждой секундой злится все больше.

Дежурная смотрит на нас, но я не обращаю на нее внимания.

— Ну же, детка. Может, тебе стоит сходить на пару уроков самообороны…

— Ты… ты придурок! — кричит она, толкая меня назад.

Я хватаю ее за запястья и притягиваю к себе. Целую прежде, чем она успевает меня остановить, слегка покусывая ее нижнюю губу.

— Хмм, — шепчу, — лучше бы ты осталась в постели со мной.

— Мне надо учиться, — сквозь зубы говорит она.

Да-да.

Я отпускаю ее запястья, и Рен поправляет футболку. Обходит стол, ставит на место упавший стул, тяжело вздыхая — так, что отдельные пряди темных волос разлетаются перед лицом.

Она очаровательно выбита из колеи.

Когда Рен снова садится, я хмурюсь, но опускаюсь в кресло рядом с ней.

— Что ты делаешь? — спрашивает Рен, ее голос звучит настороженно.

— Ты милая, когда злишься. — Я заправляю

Она вставляет наушники обратно.

Демонстративно.

Я усмехаюсь про себя и откидываюсь назад, наблюдая за ее профилем. Она снова утыкается в чтение, губы беззвучно двигаются. Так продолжается до тех пор, пока ее телефон, лежащий между нами, не загорается, и все ее внимание переключается на экран.

— Ты не собираешься ответить? — я подаюсь вперед.

Неизвестный номер.

Рен переворачивает телефон экраном вниз.

— Ты знаешь, кто это?

Она пожимает плечами:

— Нет. Не знаю. Может быть.

— Звучит подозрительно, — я сужаю глаза. — Палка?

— Перестань называть меня так, — шипит она. — Это неважно.

Я выхватываю у неё телефон. Она издает протестующий звук, но это не мешает мне использовать ее лицо, чтобы разблокировать экран, и перейти к списку последних звонков.

Полдюжины вызовов с неизвестного номера — за сегодня и вчера. Ответила она только на один, самый первый. И сказала, что это был ее бывший.

— Брэд? — выдавливаю я.

Она лишь пожимает плечами.

Я качаю головой и отправляю сообщение Арчеру.

И следом второе, Эвану.

Через двадцать минут оба появляются в библиотеке. Арчер держит в руках два стаканчика кофе, через его плечо перекинут рюкзак. Он опускается на сиденье напротив Рен.

Она снова выдергивает наушники и сверлит меня взглядом.

— Что? — я поднимаю руки, изображая невинность.

— Мне не нужна нянька.

Я усмехаюсь.

— Арчер — отличная нянька. У нас с Эваном есть кое-какие дела.

Арч ухмыляется.

— Ты не хочешь потусоваться со мной, Рен? Я принес тебе кофе… — Он пододвигает к ней один из стаканчиков.

Она зажимает переносицу пальцами и некоторое время молчит. Возможно, пытается сдержать раздражение. Но потом опускает руку и указывает на него пальцем:

— Мне нужно учиться. Никаких разговоров. Никакой громкой музыки. Никаких отвлекающих факторов.

Арчер пожимает плечом:

— Без проблем. Мне как раз нужно дописать работу по экономике к среде.

Она делает глоток кофе и кивает:

— Это взятка. Но я принимаю.

— Отлично, — говорю я и тяну ее за прядь волос. — Увидимся позже, детка.

Рен поджимает губы, а я ухожу с улыбкой. Но она быстро сходит с моего лица, как только мы оказываемся снаружи. Я бросаю взгляд на своего лучшего друга. Все стало немного неловко с тех пор, как… ну, если честно, с тех самых пор, как Рен переехала в дом. Иногда я замечаю, что он смотрит на меня со странным выражением лица. Будто обдумывает что-то, но потом оно исчезает.

После признания Рен все только усугубилось. Я не хотел, чтобы Эван знал — это было только между мной и Рен. Портить ее отношения с приемным братом не принесло бы никому пользы.

Мы отходим на квартал от библиотеки, когда Эван наконец нарушает молчание.

— Куда мы идем? — Он морщится. — Твое сообщение было слишком расплывчатым. И слишком, блядь, ранним. Что вообще между тобой и Рен? Вы…

Я пихаю его локтем.

— Если ты собираешься задать вопрос, на который не хочешь услышать правдивый ответ, советую тебе заткнуться. Потому что я отвечу. Подробно.

Он хмурится. А потом…

— Ты не рассказал мне про наркотики.

— Какие наркотики?

— В школе. Когда тебя вытащили из столовой, арестовали… Ты не сказал, что наркотики подбросили в твою машину. Ты просто сказал, что это было недоразумение. — Он останавливается.

Я поворачиваюсь к нему и отмахиваюсь:

— Это было недоразумение. Они подумали, что я торгую наркотиками, но... забей. Все уже в прошлом.

Ну, если не считать, что я тогда пригрозил Рен не приближаться ко мне.

Он вздыхает и идет дальше.

Я закатываю глаза.

— Теперь у нас все нормально. У меня с ней.

— Она вылила тебе пиво на колени меньше двенадцати часов назад. И ты называешь это «нормально»?

Ну… ладно. Я ухмыляюсь.

— Думаю, ненависть ко мне — это ее язык любви. Это значит, что ей не все равно. В любом случае, сейчас дело не в ней. Тренировка футбольной команды как раз заканчивается.

Эван стонет.

— Не в ней, да? Но в футбольной команде?

За то время, пока парни добирались до библиотеки, я успел немного покопаться. Делать было особо нечего — либо это, либо снова пялиться на Рен. А как бы она ни была притягательна, я все-таки не совсем идиот.

Отец всегда говорил, что есть только один способ узнать своего врага. Ну ладно, он обычно говорил «оппонента». И, безусловно, имел в виду прокуроров. Но его совет вполне применим к ничтожному бывшему-изменщику.

Эту философию также вбивали в меня хоккейные тренеры с тех пор, как я начал в этом хоть что-то смыслить: смотри записи, изучай соперников.

Так что неудивительно, что я потратил время с пользой. А именно — раскопал всю возможную информацию о нашем дорогом Брэде в соцсетях. Даже имя у него — как запах от тухлого мусора, который он скрывает внутри.

— Ты ведь вообще ничего не проверял, да? Даже когда Рен пришла к тебе после их разрыва? Ты даже не попытался узнать, кто он?

Эван, к его чести, выглядит немного пристыженным.

Я поднимаю телефон и демонстрирую страницу лживого говнюка, где он красуется в составе футбольной команды.

— Он продолжает звонить ей со скрытого номера, — добавляю я.

— Какого хрена? — Эван хмурится.

Я вскидываю руки.

— Вот именно! Как будто у Рен мало своих проблем. Мы, конечно следим за ней и прикрываем ей спину, но, честно… когда это все закончится? Кошмары почти прекратились, но она даже не потрудилась рассказать нам про звонки…

— Откуда Рен знает, что это он? — спрашивает он.

— Она ответила на первый звонок. Остальные проигнорировала.

Эван хмыкает.

Мы подходим к полю как раз в тот момент, когда команда заканчивает тренировку. Я показываю на Брэда — высокого, до ужаса заурядного придурка. Мы стоим и молча наблюдаем, пока во мне медленно закипает злость.

Чем дольше я его изучаю, тем отчетливей понимаю, что Рен зря тратила на него время.

Но это не отменяет того факта, что она ему доверяла, а он изменил.

Тренер уходит вместе с несколькими игроками, скрываясь за единственным капитальным зданием у тренировочного поля и направляясь в сторону кампуса. Брэд и еще один игрок собирают на поле маленькие оранжевые конусы.

Я устремляюсь к нему, а Эван бросается за мной.

— У тебя есть какой-то план? — шепчет мой лучший друг.

— Ага.

Пуститься во все тяжкие.

— Стоун..

— Эй, — зову я. — Высокий, темный и мудак.

Брэд выпрямляется. Он меня узнает, а через долю секунды понимает, что я сказал. Это очевидно по раздражению, которое проступает на его лице.

Но вот в чем дело: таким, как

— В чем дело, Фостер? — спрашивает Брэд. — Похоже, у тебя палка в заднице застряла.

Я стискиваю зубы и сжимаю кулаки.

Десять шагов.

Пять шагов.

Эван тянется ко мне, но его рука соскальзывает с моего плеча.

— Стоун, не…

Я бью Брэда изо всей силы.

В нос.

По руке распространяется боль, знакомая и в то же время новая — не так скрытая адреналином игры, как во время хоккейных драк. Но оно того стоит: слизняк складывается, как гармошка. Из его носа течет кровь, но сам он не двигается.

Эван останавливается рядом со мной, запоздало хватая мою руку.

И я даже не успел предупредить мудака, чтобы он больше не звонил Рен.

Мы смотрим на него сверху вниз, а игроки футбольной команды начинают кричать с другого конца поля.

Я кидаю взгляд на Эвана и пожимаю плечами:

— Слишком поздно.

Что ж, у Брэда не было ни единого шанса.

25. РЕН

Ну, с учебой сегодня не задалось.

Я захлопываю входную дверь, и Арчер появляется через секунду.

Он заходит в дом, изображая раскаяние:

— Да ладно, Ренни. Не злись на меня. Я просто оказал парням услугу.

Я складываю руки на груди и тяжело выдыхаю, скидывая рюкзак на пол:

— И где же твои парни?

— Мы здесь, детка. — Стоун обнимает меня сзади.

Я на взводе.

Я запрокидываю голову, вглядываясь в его подбородок, и не понимаю, почему он такой… милый. Мои брови сдвигаются, и я оглядываю остальных.

Эван избегает моего взгляда — именно так я понимаю, что они что-то скрывают.

Руки Стоуна опускаются, когда я выгибаюсь и резко отталкиваю его назад бедром. Он выдыхает с хрипом, а наши соседи начинают хохотать.

— Что ты сделал?

Он не может говорить — слишком занят тем, что держится за яйца и пытается отдышаться. Эван снова смотрит в потолок, засунув руки в карманы.

— Эван...

— Нет уж, — он мотает головой. — Не втягивайте меня в это.

— То есть ты был против? — бормочет Стоун сквозь сжатые зубы.

Эван пожимает плечами.

Я обращаю внимание на руки Стоуна, которые все еще сжимают его пах.

— Почему у тебя костяшки красные?

— Врезал одному уроду.

Я бросаюсь к нему и хватаю его за руку, осторожно касаясь опухших суставов.

— У тебя же сегодня игра! Зачем ты это сделал?..

В моей сумке начинает вибрировать телефон и все поворачиваются к ней. Наступает полная тишина.

Перед тем как шагнуть вперед, я слегка надавливаю на его покрасневшие пальцы:

— Оставайся на месте.

Его губы дергаются в полуулыбке.

Когда я вытаскиваю телефон, на секунду теряюсь. Но только на секунду.

— Ты врезал Брэду, да?

— Это он звонит? — глаза Стоуна расширяются.

Я поднимаю руку:

— Даже не думай, Стоун Фостер!

Смысла искать уединение в этом доме нет, не после того, как парни решили, что мне нужна круглосуточная охрана. Поэтому я подношу телефон к уху и говорю:

— Алло?

— Какого хрена, Рен?

— Включи громкую связь, сейчас же, — шепотом цедит Стоун.

Я показываю ему средний палец, и Эван фыркает.

Голос Брэда вызывает у меня отвращение.

— Ты серьезно натравила на меня своего психованного бойфренда за один чертов звонок?

Почему он вообще мне когда-то нравился?

— Пусть лучше следит за тем, как с тобой разговаривает.

Я отступаю назад, чтобы Стоун перестал подслушивать разговор своим сверхчеловеческим слухом.

— Один? — переспрашиваю я. — Мне по нескольку раз в день звонят с неизвестного номера, Брэд.

— Это не я! — огрызается он.

— И ты хочешь, чтобы я тебе поверила? Ты изменял мне месяцами и врал прямо в лицо. Как, по-твоему, я теперь должна тебе верить?

— Гондон.

— Может, нам всем врезать ему по очереди?

— Поддерживаю.

Я бросаю взгляд на ребят. Все стоят, скрестив руки на груди, с одинаково хмурыми выражениями лиц. Я фыркаю. Мне не нужны защитники. Я и сама прекрасно справлюсь с Брэдом.

— Веришь — не веришь, мне все равно. Я позвонил один раз, и номер скрыл только потому, что был уверен, что ты не возьмешь трубку, если узнаешь, что это я.

— Ну, ты правильно понял. Не звони мне больше.

— Даже не думай о ней, — добавляет Стоун.

Я отталкиваю его назад, и он поддается, ухмыляясь во весь рот.

Брэд проклинает меня на ухо.

— Передай своему психопату-хоккеисту, что если он еще хоть раз дотронется до меня — ему конец.

Я кладу трубку и смотрю на Стоуна.

— Ты невыносим!

Стоун протягивает руку, и я думаю, он хочет притянуть меня к себе, чтобы успокоить, но вместо этого хватает мой телефон. Все склоняются над его плечом, пока он пролистывает список пропущенных вызовов.

— Надо сменить номер, — бормочет он, продолжая листать.

— Сто процентов, — поддакивает Эван.

— Если это не Брэд звонит, то кто? — спрашивает Грант.

Я пытаюсь рассмеяться, но смех застревает на губах, когда вижу, что они все серьезны:

— Вы всерьез хотите, чтобы я сменила номер? Я не могу так просто.

— Почему нет? — Стоун кивает в сторону парней.

Они поднимаются наверх. Я жду, пока все скроются из виду, и вырываю телефон у него из рук.

— Потому что… — слово висит между нами. — Я не могу просто взять и сменить номер. Я уже проходила через это. Нельзя все время менять номер.

Он закатывает глаза, словно это пустяк. — Я все решу.

Я топаю, как ребенок.

— Нет.

— Рен. — Его тон граничит с гневом.

Я надуваю губы. Он прижимает меня к себе и поднимает мой подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Я знаю, ты привыкла быть самостоятельной, но теперь тебе придется привыкать к тому, что я буду заботиться о тебе.

Я молчу и позволяю ему прижаться своими губами к моим. Это на секунду меня успокаивает, прежде чем он отпускает меня и поднимается по лестнице.

— О. — Он заглядывает через перила, и я с подозрением смотрю на его улыбку. — Я установил маячок на твой телефон, так что если ты решишь отплатить мне за то, что я врезал твоему бывшему, и не придешь на мою игру, я тебя найду.

Я раскрываю рот от изумления, глядя на гаджет в своей руке.

— Ты не…

— ….вероятен, — заканчивает он за меня.

— Знаю. Позже покажу тебе, насколько я на самом деле невероятен.

Я игнорирую, как

Я с удовольствием приду на его игру, но все равно собираюсь отплатить ему и показать, что он не может так просто войти в мою жизнь и все контролировать.

* * *

— Вау, так вот каково это — жить с толпой горячих хоккеистов.

Я закрываю за Элли входную дверь, но прежде окидываю взглядом улицу по обе стороны, чтобы убедиться, что поблизости нет подозрительных машин. Луна уже показалась на небе, а я очень хотела добраться до арены до захода солнца.

Я не хочу говорить об этом парням, но внутри у меня неспокойно после того, как я выяснила, что Брэд — не тот, кто звонит мне по несколько раз в день. Я знаю, кто за этим стоит, но если не произносить это вслух, то мне не придется признавать правду.

— Горячие хоккеисты? — я морщусь. — Не говори так при них. Они попытаются залезть к тебе в штаны.

Она хихикает.

— Только не Стоун. Я слышала, он предпочитает забираться в штаны только к одной… в туалете для персонала.

Я спотыкаюсь на лестнице. Элли заливается смехом, но успевает схватить меня за руку и не дает мне упасть лицом вниз, что, честно говоря, было бы не так уж плохо, потому что тогда я могла бы списать свое красное лицо на столкновение с полом, а не на смущение.

— Боже мой. Кто тебе рассказал?

Мы заходим в комнату, и она осматривается. Кровать не заправлена, на столе рядом с моими тетрадями лежат учебники Стоуна. Моя одежда валяется на полу, и прямо рядом с моей футболкой — его.

— Подожди, ты еще и живешь с ним в одной комнате? Ух ты, похоже, у вас все серьезно.

— Кто тебе рассказал о туалете для сотрудников? — Я молюсь, чтобы это был не наш босс. Последнее, что мне сейчас нужно, — это потерять работу.

— Расслабься, — она машет рукой в воздухе. — Я просто видела, как вы уходили. Никто больше не знает, и твой секрет со мной в безопасности.

Я разжимаю пальцы.

— Фух. Спасибо.

Она кивает и распускает волосы, пропуская пальцы сквозь золотистые локоны.

— Но предупреждаю: этот мужчина одержим тобой.

— Он не одержим, — возражаю я, принимаясь за свои волосы. Мои каштановые пряди скользят между пальцами, пока я собираю их в высокий хвост, и слегка взбиваю кончики, чтобы добавить объема. Я думаю о Стоуне и о том, как он установил маячок на мой телефон. Ну ладно, возможно… — Он просто собственник. Не одержимый.

Элли замирает с помадой в руке.

— Не вижу разницы.

Мои губы подрагивают, потому что она отчасти права. Мы обе смеемся, и я ловлю себя на мысли о том, как же приятно снова иметь подругу. За последнее время у меня были только случайные знакомые — в основном девушки друзей Брэда, так что ни с кем близкой связи не сложилось. С Жасмин мы до сих пор созваниваемся хотя бы раз в неделю, но она не учится в «Шэдоу Вэлли», поэтому видимся мы крайне редко.

— Хочешь немного пошалить со мной? — спрашиваю я Элли.

Я улыбаюсь про себя и направляюсь к двери спальни.

— Это как-то связано с тем, чтобы вывести Стоуна из себя? Потому что после того, как ты вылила ему на колени пиво, и я увидела его лицо — я полностью «за».

— Угу… — Я шагаю к комнате Арчера, кивая по пути на дверь Эвана:

— Зайди и возьми выездной джерси Эвана. Сегодня ты будешь в нем.

Элли приостанавливается:

— А ты... не в джерси Стоуна, да? Судя по твоей ухмылке.

Я щелкаю пальцами:

— Верно. Пора преподать ему небольшой урок.

Мы встречаемся в коридоре с джерси в руках и смеемся, как школьницы. Я начинаю раздеваться, но Элли кладет руку мне на плечо.

— Подожди… почему вон там, в углу, камера?

Я замираю, оставаясь в одних джинсах и бюстгальтере, и чувствую, как кровь отливает от лица.

— Что? — я смотрю в ту сторону, куда она указывает, быстро натягиваю свитер и хватаю ее за руку, уводя в свою комнату.

Мы обе оглядываем углы, но ничего не находим. Я бросаюсь к телефону, но замираю, заметив сообщение на экране. Элли заглядывает мне через плечо, и ее беззвучный смех отдается у меня в спине легкой вибрацией.

Стоун: Надеюсь, это мой джерси на тебе.

— О боже! — я застываю с открытым ртом.

Неужели он реально установил камеры?

— Видишь? — Элли явно потешается. — Одержимый.

Я в ярости начинаю стучать по экрану:

Я: Ты что, издеваешься? Ты теперь за мной шпионишь? Это уже ни в какие рамки! Абсолютно неприемлемо!

Я рывком распахиваю дверь в нашу комнату, и она с грохотом ударяется о стену. Поворачиваюсь спиной к камере в углу, бросаю взгляд через плечо и подмигиваю, прежде чем вернуться в комнату.

Элли прикусывает губу, сдерживая улыбку:

— Это так увлекательно.

— Он просто невыносим. Клянусь Богом.

Стоун: Снимай. Сейчас же.

Я: Ты мне не начальник.

Стоун: Ты пожалеешь о своих словах.

Я засовываю телефон в задний карман, и Элли следует за мной по дому, пока я ищу остальные камеры. Я достаю из холодильника пиво, и мы молча пьем его. Часть меня хочет сорвать эти камеры и разбить их бейсбольной битой, но другая часть чувствует облегчение от мысли, что если кто-то действительно вломится, у нас будет запись. Я не знаю, в курсе ли остальные ребята, но это неважно. Важно то, что Стоун держал всё в секрете, и меня это бесит. Он обращается со мной как с ребенком, а мне это не нравится.

— Ты собираешься снять джерси? — Элли выбрасывает наши пустые бутылки в мусорное ведро.

Я встречаю ее взгляд и улыбаюсь.

— Конечно нет.

26. СТОУН

Я совершенно уверен, что ненавижу ее.

Образ Рен в форме Арчера, с его фамилией, напечатанной на спине, намертво засел у меня в голове. Будто она специально хочет, чтобы я не мог сосредоточиться.

Потребовалось несколько жестких столкновений, чтобы сосредоточиться на игре. Но едва я оказываюсь на скамейке, переводя дыхание, как снова ловлю себя на том, что высматриваю ее на трибунах. Или же бросаю злобные взгляды на Арчера.

Бедный идиот даже не подозревает, за что я на него злюсь.

Эван падает рядом со мной:

— Чувак.

Я мельком смотрю на него и возвращаю взгляд на лед.

— Направь всю злость в игру. — Он толкает меня локтем. — Это меньшее, что ты можешь сделать.

Я делаю глубокий вдох. Он прав. У

Идея Эвана срабатывает. Я двигаюсь быстрее, играю жестче. С бешеной сосредоточенностью бросаюсь за шайбой, снова и снова обгоняя соперников. Перепрыгиваю через клюшку другого игрока и пасую Салли — он сразу возвращает мне передачу. Мое внимание уже приковано к вратарю, который напрягается и выезжает вперед, навстречу мне.

Я резко бью по шайбе — та отскакивает от щитка вратаря и уходит к Гранту. Грант пасует Салли, тот возвращает обратно. Передача на Эвана, который как раз успел вернуться на лед при последней смене. На мне висит защитник соперников, но я отталкиваю его. Он тут же наваливается снова. Я выдыхаю ругательство и прорываюсь вперед — и именно в этот момент Эван передает мне шайбу.

Не раздумывая, я бросаю.

Инстинкт и отточенные до автоматизма движения, выработанные бесконечными тренировками, срабатывают без малейшего усилия. Так что когда шайба проскальзывает под коленом вратаря за секунду до того, как он падает, а за воротами вспыхивает красный свет, сигнализируя о голе, — я не особенно удивлен.

Но все же позволяю себе на миг ощутить, как этот гол немного успокаивает мой гнев.

Я вскидываю руки, и меня тут же окружает команда. Радость кажется какой-то отстраненной. Я вроде бы доволен… но не совсем. На самом деле мне просто хочется врезать вратарю. Или тому парню, что все время лез под клюшку.

Эван хлопает меня по шлему.

— Вот об этом я и говорил.

Я закатываю глаза.

Игра возобновляется, и я весь горю. Адреналин пульсирует в венах. Команда соперника подхватывает шайбу и несется к нашим воротам. Я нацеливаюсь на игрока, владеющего шайбой, и впечатываю его в борт. Удар получается чертовски сильным, только капа спасает мои зубы от щелчка.

— В чем, блядь, твоя проблема, Фостер?

Защитник хватает меня за джерси, мешая двинуться за шайбой. Хотя та уже покатилась за ворота. Тейлор подбирает ее и уводит в безопасную зону, подальше от Арчера, который стоит в воротах.

Я разворачиваюсь и отталкиваю ублюдка.

— Моя единственная проблема — это ты, урод.

Он толкает меня в ответ — резкий тычок руками и клюшкой прямо в грудь. Я откатываюсь назад. Он хочет драки? Я тоже. Я швыряю клюшку, перчатки, и он делает то же самое. Мы начинаем кружить друг вокруг друга, и я смотрю на него с презрительной ухмылкой.

— Трусливый ублюдок, — кричу ему. — Не начинай то, что не можешь закончить.

Он бросается на меня. Мы сцепляемся, и где-то на фоне я слышу очередной свисток. Рев трибун сливается с шумом крови в ушах. Он срывает с меня шлем — я отвечаю тем же. Притягиваю его ближе и бью прямо в лицо.

Его голова резко откидывается назад, глаза расширяются от ярости.

Когда он наносит ответный удар, это похоже на удар молотком по скуле. Я позволяю импульсу увлечь себя, используя его, чтобы не упасть. Мы обмениваемся ударами — снова и снова, пока рот не наполняется кровью. Кажется, это из носа. Как бы то ни было, он выдыхается раньше меня. Одним мощным движением я валю его на лед. Падаю сверху, но тут же чьи-то руки хватают меня, оттаскивая вверх. Я сплевываю кровь и провожу рукой под носом.

— В штрафной бокс, — орет судья прямо мне в ухо. — Живо!

У меня закладывает нос, а глаза слезятся. Я оглядываюсь на другого парня и ухмыляюсь ему, когда он поднимается на ноги. Он смотрит в мою сторону и хмурится.

Где-то на фоне начинает пробиваться одобрительный рев толпы.

Меня провожают в штрафной бокс. Я тяжело опускаюсь на скамейку и только после того, как за мной захлопывается дверь, по-настоящему замечаю аплодисменты и крики с трибун. Парни возвращают мне экипировку — клюшку, шлем, перчатки. Я стукаюсь кулаком с Эваном, который прячет улыбку, слегка качая головой. Мой старый тренер всегда говорил: «Если уж дерешься, не позорь меня проигрышем в схватке один на один». Хочется верить, что он бы мной гордился.

Я смотрю через комментаторскую кабинку на второй штрафной бокс, где сидит мой противник. Он проводит руками по волосам, и, честно говоря, выглядит немного взволнованным.

— Первая драка, Мэри? — кричу я ему. — Бьешь как девственница.

Он игнорирует меня.

Я откидываюсь на спинку скамейки и ухмыляюсь.

Кто бы мог подумать, что драка снимет напряжение?

* * *

Девушки — Рен и ее новая подруга-официантка — ждут нас в атриуме у раздевалки вместе с другими.

Наша команда одержала победу со счетом 6:3. Мне вручили золотую корону из Burger King, подарок от ребят за мой хет-трик. Эван забил один гол, а кто забил два других — понятия не имею.

Победа есть победа. Еще одна поговорка моего старого тренера. Неважно, выиграл ты с разницей в один гол или в пять — оставайся, мать его, скромным.

Так что когда на меня сыплются поздравления от фанаток — то есть студенток, мечтающих перепихнуться с хоккеистами — я просто пожимаю плечами.

Все мое внимание приковано к Рен и проклятому джерси, что на ней надет.

Когда я наконец встаю рядом с ней, она почти не смотрит на меня.

Игра началась.

Я провожу костяшками пальцев по ее руке, через плечо, поднимаюсь под волосы. Она вздрагивает, когда я слегка сжимаю ее шею.

— Извини нас, — перебиваю я Эбби. Элли. Как ее там.

Она хмурится на меня. Рен тоже. Но я игнорирую их обеих и сдавливаю шею Рен, чтобы увести ее подальше от толпы.

— Стоун...

— Молчи.

Мы сворачиваем за угол, и я открываю первую попавшуюся дверь. Это кладовка.

Без разницы.

Я толкаю Рен вперед и закрываю дверь за нами, щелкая замком свободной рукой. Она включает свет — единственную лампочку над головой. Та тихо гудит, будто раздраженная долгим простоем.

— Слушай… — В ее голосе появилась нотка нервозности, которой я раньше не замечал. Обычно Рен так не говорит. Она облизывает губы. — Ты, кажется, злишься.

— Это была твоя цель, верно?

Хорошо, что я снял защиту, как только вернулся в раздевалку. Волосы еще влажные, но я чист. Я переоделся в футболку, толстовку и джинсы. А теперь мой член уже встает в штанах, хотя мы еще ничего не начали.

Чистое предвкушение.

Потому что я обдумал, как

Я делаю шаг вперед, а она отступает назад. Игра в кошки-мышки в тесной клетке. Не проходит и минуты, как я загоняю ее к задней стене, отодвигая в сторону ведро и средства для уборки.

— Верно, детка?

Она сглатывает... а потом кивает.

Я хватаю ее за бедра. Она издает глухой звук, но не пытается остановить меня, когда я запускаю пальцы под подол джерси Арчера. Я поднимаю его выше, выше, и выше. Обнажаю ее бледный живот, короткий топ, который Рен надела под него. Провожу ткань поверх ее груди, едва скрытой тонким топом и кружевным бюстгальтером, и стягиваю через голову. Я бросаю джерси в сторону, ухмыляясь, когда он с плеском падает в ведро с грязной водой.

— Ни одна моя девушка не будет носить форму другого парня, — тихо говорю я, проводя пальцем по ее ключице.

— Ну, хорошо, что я не твоя девушка.

Я замираю.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Я заслоняю собой свет, от чего зелено-карий оттенок ее глаз почти теряется в тени.

— Ты моя, Рен Дэвис. Что еще мне нужно сделать, чтобы доказать это? Трахнуть тебя на глазах у Эвана? Набить мое имя на твоей коже? — Я сжимаю ее челюсть, заставляя поднять голову. — Или твое имя на моей? Звучит заманчиво...

— Стоун...

— Где ты хочешь видеть свое имя, Палка? — Я поправляю себя. Черт, даже разговор о том, чтобы оставить на себе след ради нее, делает меня тверже камня. — На моем члене? На груди? Может, на костяшках пальцев?

— Ты несешь бред, — она делает шаг вперед. — Ты не можешь просто делать все, что хочешь и заявлять, что я твоя. Это так не работает.

— Повернись, — приказываю я.

Она прищуривается.

— Зачем?

Затем, что мне надоели игры. Без предупреждения я разворачиваю ее лицом к стене. Она резко втягивает воздух, а я притягиваю ее бедра к себе.

— Хватит гребаных вопросов, Рен. Руки на стену.

Она подчиняется, и это только еще больше заводит меня.

Я не спеша стягиваю с нее джинсы. Опускаю их до щиколоток и провожу руками вверх по внешней стороне ее гладких ног, к тонким трусикам.

— Не...

Я срываю их.

Зубами.

Она стонет, когда ткань скользит между ее бедер, и я выпускаю их изо рта. Я чувствую запах ее возбуждения. Быстро провожу пальцем по влагалищу, и сомнений не остается.

Я встаю и наконец расстегиваю джинсы. Мой член дергается, когда высвобождается, и я сжимаю ее ягодицу.

— Когда я трахну тебя в этой грязной кладовке, Палка, ты будешь выкрикивать только одно имя.

— Арчера? — язвит она.

Шлеп.

Моя ладонь со всей силы опускается на ее зад, и она подпрыгивает. Я хватаю ее за бедра и в следующее мгновение вхожу в нее. Мы оба стонем.

— Руки на стену, — рычу я.

Ей приходится наклониться вперед, чтобы дотянуться, и я двигаюсь вместе с ней. Нависаю над ней, как зверь. Ее мышцы сжимаются вокруг члена, и я провожу руками вверх по ее спине. Расстегиваю лифчик и обнимаю ее, сжимая грудь. Второй рукой хватаю ее за волосы. Тяну, пока ее голова не запрокидывается и взгляд не устремляется в потолок.

— Черт, — стонет она.

— Ни. Слова. — Приказ сопровождается толчком и резкими щипками ее сосков.

Она такая чертовски мокрая, что я без труда проникаю в нее еще глубже, под новым углом. Я выплескиваю гнев, разочарование и ненависть к ее власти надо мной на ее киске.

То, что Рен моя, а я — ее, не означает, что я не ненавижу ее за это.

— Я уже близко, — прерывисто выдыхает она, прижимаясь крепче, ее бедра толкаются в ответ.

Я кусаю ее за плечо. Мои руки повсюду. На ее груди, горле, волосах. Пальцы скользят ей в рот. Я будто одержим, и ее хриплые стоны только разжигают меня еще сильнее.

Она, возможно, близка к разрядке, но я еще ближе. И я даже не пытаюсь коснуться клитора, чтобы помочь ей. Мои яйца напрягаются, и я замираю в ней. Оргазм накрывает меня волной — от члена вверх по позвоночнику, взрывом наслаждения.

Через минуту зрение возвращается. Я медленно убираю пальцы с ее челюсти. Похоже, все это время я зажимал ей рот. Теперь она дышит тяжело, так же, как и я. Ее затылок влажный, короткие темные пряди завились. Я откидываю остальную часть ее волос на плечо и медленно провожу пальцем вдоль позвоночника.

Просто чтобы увидеть, как она дрожит.

Наконец я медленно выхожу и разворачиваю ее лицом к себе.

— Я не кончила, — говорит она.

Я улыбаюсь. Опускаюсь на колени перед ней и начинаю натягивать ей джинсы. Но прежде чем застегнуть их до конца, ввожу в нее палец. Она издает сдавленный звук, и моя улыбка становится шире.

— Я знаю, — отвечаю просто.

Затем застегиваю ее джинсы и поправляю топ. Живот остается открытым, а бюстгальтер отчетливо просвечивает.

Я сбрасываю толстовку и сую Рен. На ней хотя бы мое имя, черт возьми

— Джерси Арчера...

— Он заплатит штраф, чтобы получить новый, — отмахиваюсь я. — Или ты. Без разницы.

Подбираю с пола упавшую картонную корону и водружаю обратно на голову.

Она злобно смотрит на меня.

— А не дать мне кончить? Это наказание?

Я открываю дверь, впуская в кладовку больше света. Она тесная, но все же просторнее, чем то место, где Рен спала раньше. Хорошо, что она никогда туда не вернется.

Я краду поцелуй с ее губ, когда она проходит мимо.

— Вот теперь ты все поняла.

27. СТОУН

Вечеринка просто крышесносная.

Тейлор или Грант, похоже, умудрились уговорить парочку хоккейных заек помочь с подготовкой. Двери во все спальни наверху заперты. Первый этаж почти не узнать: мебель сдвинута к стенам, на кухне устроен бар, на заднем дворе стоит кег с пивом.

Мы приехали почти последними, и, видимо, я забыл предупредить Рен о планах, потому что взгляд, которым она меня одарила, обнаружив кучу народа вокруг дома… ну, он был настолько убийственным, что мне захотелось утащить ее за угол и повторить наше приключение в кладовке.

Но я этого не сделал, потому что как только нас заметили, нас тут же втянули в гущу вечеринки. Повсюду разнеслись поздравления, восторженные крики, хлопки по плечу и восклицания о том, что в этом году «Шэдоу Вэлли» ждет большой прорыв. До самого плей-офф.

С момента нашего прихода Рен не отходила от меня ни на шаг. Даже вытащила на

Нам с ней без остановки подносили выпивку, то в ее руку, то в мою.

Завтра день отдыха. Тренировок нет, занятий тоже, и даже домашние задания каким-то чудом сделаны. Если мне взбредет в голову целый день залипать в финал Олимпиады по хоккею 1980 года, я могу запросто это устроить.

Сейчас я пьян, но в приятном смысле. Лицо больше не пульсирует от боли, хотя одна из девушек, что наливала нам выпивку, успела сообщить, что синяки уже хорошо видны. Решением проблемы стала еще одна порция текилы. Я будто плыву в каком-то теплом бассейне — таком, где чувствуешь себя, как в утробе матери.

Рен сидит у меня на коленях, трется о мой пах и посасывает шею. Я обхватываю ее за задницу и закрываю глаза, желая на мгновение просто раствориться в ощущениях.

Ее зубы царапают мою кожу. Она делает это снова, а потом хихикает. Она тоже пьяна.

Я приоткрываю один глаз.

— Что?

Черт, моя речь уже становится невнятной.

— Твой член дергается каждый раз, когда я так делаю. — Она сжимает меня через джинсы.

Мы в гостиной. Свет приглушен, вечеринка окончательно скатилась в разврат. Остались только пары в разной степени раздетости. Будь на ней юбка, можно было бы просто... скользнуть внутрь. Трахнуть ее прямо здесь.

— Ну, ты нравишься моему члену, — бурчу я. — Это очевидно.

Она снова хихикает.

Кажется, я никогда раньше не слышал, как она смеется вот так. В этом смехе такая свобода, что мое сердце сбивается с ритма. А всё, что связано с Рен Дэвис и моим сердцем, уже тревожный звонок. Но текила в крови делает свое дело: я легко отмахиваюсь от этих мыслей. Притворяюсь, что это ничего не значит. Хотя на самом деле — еще как значит.

Влюбиться в сестру своего лучшего друга не входило в мои планы. И все же…

Я объявил ей, что она моя. В кладовке.

А теперь делаю это на глазах у всех. Мы не прячемся. Я танцевал с ней. Целовался. Игнорировал разъяренные взгляды Эвана и уклонялся от вопросов Арчера о джерси, который, возможно, сегодня был на ней.

Я ошибся раньше. Похоже, мне все-таки придется заплатить за новую форму Арчера.

Правда в том, что Рен чертовски сексуальна, что бы она ни делала. То, как она сидит у меня на коленях, — яркий пример. Но даже когда она просто идет по дому, мне хочется сорваться и пойти за ней.

Это одержимость. И, честно говоря, нездоровая.

Я наблюдаю за ней по камерам. Я слежу за ней в университете.

И да, конечно, это потому, что я беспокоюсь, что ее отец-психопат решит что-то выкинуть из тюрьмы, например, пошлет кого-нибудь, чтобы напугать ее или что-то в этом духе. У нас был тот странный случай со «взломом», который ничем не кончился, и с тех пор тишина.

Все было спокойно. Но это дало мне отличное оправдание — наблюдать за Рен. Постепенно я перестал выискивать опасность рядом с ней и просто начал смотреть на нее. На то, как она откидывает волосы с плеча, прежде чем надеть рюкзак. Как хлопает по карманам в поисках ключей, телефона и всего остального. Как улыбается друзьям.

Ее губы возвращаются к моему уху, захватывая мочку языком, а затем зубами. Взрывной импульс мгновенно устремляется прямо в пах, и я в миллиардный раз подавляю желание трахнуть ее прямо здесь.

— Может, нам стоит подняться наверх, — шепчет она мне на ухо.

— Может, — отвечаю я. — А может, мне нравится мучить нас обоих.

Она хмыкает.

— Скажи мне, Палка. Моя сперма все еще между твоих ног? — Я просовываю руку в ее джинсы. — Хмм, моя девочка мокрая.

Она прикусывает губу.

— И что ты с этим сделаешь?

Я опускаю руку ниже и ввожу в нее один палец. Потом второй. Моя улыбка становится злой.

— Я буду наблюдать, как ты доводишь себя до оргазма, детка.

Ее глаза расширяются, и она оглядывается через плечо. Губы распухли от поцелуев, макияж слегка размазан. На самом деле, я бы с удовольствием усадил ее на пол между своих ног и смотрел, как она берет меня в рот. Но и это достойная альтернатива. Видеть, как она кончает — одно из моих любимых зрелищ.

— Тут люди, — шепчет она.

— Знаю. — Я поднимаю бровь. — Так что... пообещай больше никогда не надевать джерси моих друзей, и я позволю тебе кончить прямо здесь. В противном случае я прослежу за тем, чтобы ты не кончала до вторника.

Она бросает на меня недовольный взгляд, но потом кивает.

— Обещаю больше не надевать джерси твоих друзей, — повторяет она за мной. — А теперь...

— А теперь — развлекайся. — Я загибаю пальцы внутри нее, и ее тело содрогается.

Она извивается. Ее руки ложатся мне на плечи. Медленно Рен задает ритм — трется клитором о мою грубую ладонь, пока я снова и снова не попадаю точно в нужную точку внутри. Она откидывает голову назад, но ее взгляд остается прикованным к моему.

Я наклоняюсь вперед и стягиваю вниз ее майку и чашку бюстгальтера, обнажая грудь.

Она пищит от неожиданности.

Я прижимаю ладонь к ее спине, удерживая её на себе, не давая вырваться или слететь с моих колен, и начинаю облизывать сосок.

Тот моментально твердеет. Ее бедра двигаются быстрее, мышцы сжимаются вокруг моих пальцев. Я втягиваю сосок в рот, дразня его кончиком языка. Провожу по нему зубами, так же, как она делала с моей шеей, и Рен стонет.

Ее руки скользят от моих плеч в волосы. Она притягивает меня ближе, бедра двигаются быстрее. К черту гостиную. К черту зрителей.

Я резко убираю руку, поднимаю ее, прижимая ее голую грудь к себе, и несу в ванную — единственную комнату с незапертой дверью. Там усаживаю на раковину.

— Дверь, — бормочет она.

— Плевать. — Срываю с нее джинсы.

Я вхожу в нее сразу, и мы оба стонем. Черт возьми, находится в ней невероятно. Лучший наркотик. Я наклоняю ее назад и впиваюсь зубами в грудь, и она выгибается. Ее ноги обхватывают мои бедра, а пятки упираются в задницу, прижимая ближе.

— Вот так… — стонет она. — Жестче, трахни меня сильнее!

Мне нравится, когда она пьяная и дерзкая. И когда она трезвая и дерзкая — тоже нравится.

— Именно туда. О боже, Стоун! Да! Да!

Она быстро кончает. Я запоздало хватаю ее

— Такая чертовски идеальная, — рычу я.

Мои движения становятся почти безумными, когда я гонюсь за собственной разрядкой, и мне не требуется много времени, чтобы кончить в нее во второй раз за вечер. Но сейчас, когда ее тело обхватывает мое, это ощущается в десять раз лучше.

— Срань господня.

Мы оба оборачиваемся к двери.

Открытой двери ванной.

Там стоит Эван, прикрыв глаза рукой.

— Какого хуя вы тут устроили?

Я ухмыляюсь, выскальзываю из Рен, и застегиваю ширинку. Она приходит в себя медленнее — держится за голову, тянется к штанам (без трусиков, которые я порвал ранее), и только потом замечает, что грудь все еще оголена. Она торопливо поправляет бюстгальтер, заливаясь румянцем.

— Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть, — бормочет Рен.

Я поднимаю бровь.

— Думаю, все знали, что здесь происходит, Палка.

Лицо Эвана медленно краснеет.

— Что? — продолжаю я, закатывая глаза. — Будто ты сама не кричала: «Да, Стоун, трахни меня сильнее!» буквально пару секунд назад.

И вот так я получаю кулаком в нос от своего лучшего друга.

28. РЕН

Его синяк всё еще выглядит злобно, даже спустя несколько дней, но Стоун это заслужил. Правда, это не отменяет того факта, что я не поглощена им полностью и безвозвратно. Потому что я — поглощена. Я через день твержу, что ненавижу его, но он заполняет каждую свободную мысль в моей голове.

Это как болезнь. Болезнь, от которой я не хочу исцеляться.

— Ведите себя прилично. — Я кладу руки на бедра. В доме стоит запах попкорна: один пакет уже уничтожен, еще три ждут своего часа на кофейном столике.

Гостиная, которая обычно служит исключительно местом для видеоигр моих соседей, теперь завалена одеялами, подушками и пятью здоровенными хоккеистами в толстовках и спортивных штанах.

Эван хмыкает.

— Прилично? Ты, блядь, шутишь?

— Осторожнее. — Тон Стоуна ленивый, но мы все знаем лучше.

— Ты так ее трахал, что я слышал, как она кричала твое имя, а потом выяснилось, что дверь все это время была открыта. Это, по-твоему, прилично?

Арчер фыркает, а Грант давится попкорном. Я вздыхаю.

Мне стыдно.

Правда.

Но я ни о чем не жалею, и Стоун это прекрасно понимает, поэтому ухмыляется мне с дивана.

Стук в дверь отвлекает мое внимание.

— Это Элли. Серьезно… — Я окидываю их взглядом. — Она пришла не для того, чтобы устроить оргию, ясно? Она моя подруга. Так что не приставайте к ней. — Уже на полпути к двери бросаю через плечо: — Она и так думает, что вы все чокнутые, с этими камерами по всему дому.

— Это была идея Стоуна.

— Ну разумеется, — шепчу я.

Я обхватываю пальцами дверную ручку, но отшатываюсь назад, когда руки Стоуна опускаются на мои бедра.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

В тот же момент Стоун распахивает дверь и отталкивает меня за спину. Когда звучит голос Элли, я выглядываю из-за него и бросаю в его сторону испепеляющий взгляд. Какого черта?

— Заходи, — улыбаюсь я, отодвигая Стоуна в сторону.

— Я принесла десерт! — Элли влетает в дом, словно он принадлежит ей, и, судя по выражениям лиц моих соседей (за исключением Стоуна), она вот-вот завладеет и ими тоже.

— Мы любим тебя. — Тейлор встает и тянет ее на кухню.

Через несколько секунд они возвращаются с мисками, ложками и контейнерами с мороженым.

Парни накладывают себе полные миски до краев. Мы с Элли ведем себя чуть скромнее — берем по нормальной порции и устраиваемся на диванах. Губы Стоуна касаются моего уха. От него пахнет шоколадом и вишней, и мой рот моментально наполняется слюной.

— Я всегда знал, что ты ванильная девушка.

Я фыркаю, облизывая ложку дочиста.

— Ванильная? Я же с тобой, забыл? — приподнимаю бровь, и его взгляд соскальзывает на мои губы. — Точно нет, — шепчу я. — И что это было раньше? Ты практически левитировал, чтобы открыть дверь.

Стоун чуть отстраняется, и я замечаю, как на его лице пляшут тени от экрана. Из телевизора доносится громкий шум — сцена из фильма, и он наклоняется ближе.

— Хотел убедиться, что это Элли.

— Оу, — поддразниваю я, устраиваясь у него на груди. — Значит, ты теперь рыцарь, да?

Он обнимает меня за талию, и от его нежного поцелуя в волосы у меня внутри все тает.

— Заткнись и смотри фильм.

Не успеваю я оглянуться, как фильм заканчивается, а половина ребят уже спят, вместе с Элли. Ее голова покоится на плече Тейлора, а ноги перекинуты через колени Арчера. Дыхание Стоуна ровное — то, к чему я не привыкла. Он всегда такой злой, напряженный. На взводе. Но прямо сейчас он спокоен. Его пальцы продолжают лениво скользить по моему животу, как делали это весь фильм, но он ведет себя прилично. В какой-то момент, когда его палец опустился слишком низко, отчего по телу пробежали мурашки, но он тут же отдернул руку, будто на секунду потерял контроль.

— Хочешь пойти спать? — спрашиваю я, приоткрыв глаза.

Стоун кивает. Мы оба смотрим на Элли. С ней все будет в порядке. Мне не о чем беспокоиться — да, парни весь вечер обсуждали, какая она сексуальная, но они никогда не переступят черту. Они, конечно, надоедливые, но в целом хорошие ребята.

Я встаю первой и тяну Стоуна за руку. Он возвышается надо мной, на секунду задерживает взгляд на моих губах, а потом проверяет, заперта ли входная дверь, и идет за мной наверх.

Это мило.

В его стремлении защищать есть нечто притягательное.

— Что? — спрашивает он, закрывая дверь спальни.

Он бросает на меня быстрый взгляд — и в этом есть что-то беспокойное. Это сбивает с толку. Что с ним такое?

Я начинаю паниковать, и изо рта срывается поток слов:

— Почему ты такой милый и заботливый? Ты ведешь себя идеально, и я...

— И ты что? — Стоун склоняет голову набок. — Тебе это не нравится?

У меня в животе порхают бабочки. Нет, не просто порхают — бешено мечутся.

— Нет, нравится. — На самом деле, это заставляет меня думать о слишком опасных вещах… например, что я не хочу жить без него. — Я просто... не понимаю.

Стоун смеется. Его голова опускается, и, в отличие от обычного, я не могу его прочитать.

— Палка, чего ты не понимаешь?

— Что...

— Детка, я, блядь, одержим тобой, — его низкий голос обжигает. — Я не могу спать, если ты не рядом. Не могу есть, если ты на

У меня сжимается горло. Честность Стоуна будто высасывает весь кислород в комнате.

— Скажи, что ты чувствуешь то же самое.

Сейчас не время для шуток. Обычно я бы отмахнулась и сказала что-то вроде: «Или что?», но сейчас… я не могу. Не могу отвергнуть его, потому что если это — способ Стоуна открыть мне сердце, я приму его, не задумываясь.

— Да, — шепчу я.

— Тогда иди ко мне и докажи это.

Я чувствую, как его слова тянут меня к нему, даже когда независимая часть меня — та, которую я лелеяла с детства, — требует остаться на месте.

Я не могу ему отказать.

Как только его ладони касаются моих щек, он притягивает меня ближе. Наши груди соприкасаются, и его сердце бьётся так же быстро, как мое. Я тихо выдыхаю, когда его язык проникает в мой рот, но впервые его поцелуй не резкий, а медленный и чувственный, и я растворяюсь в нем без остатка.

Мы не произносим ни слова. Стоун стягивает с меня футболку, бросая ее на пол у моих ног. Леггинсы сползают с бедер, и его легкое прикосновение к моей коже вызывает дрожь по спине.

— Стоун, — выдыхаю я, впиваясь ногтями в его плечи.

Он остается на коленях и нежно целует меня сквозь тонкую ткань трусиков, а затем встает и начинает раздеваться сам.

В нем нет ни единого изъяна.

Под его кожей перекатываются сильные, подтянутые мышцы, когда он сжимает член в руке. Из моих приоткрытых губ вырывается тихий вздох, пока я наблюдаю, как его рука скользит вверх-вниз. Он подзывает меня пальцем… и я подхожу.

Наши глаза не отрываются друг от друга, и он мучительно медленно вводит в меня палец. Я уже готова, что он явно оценил. Я опускаюсь на кровать, а он располагается между моими ногами и проникает внутрь, не спеша, наслаждаясь моментом.

Я выгибаюсь, когда он выходит и снова входит. В этот раз все иначе.

Его прикосновения нежны, как будто он пытается запомнить каждый изгиб, а пристальный взгляд не отрывается от меня ни на секунду. Это даже горячее, чем когда он прикасается ко мне так, будто ненавидит. Сейчас он касается меня так, словно любит, и я чувствую это в каждом нерве.

Он навсегда оставит на мне свой след.

— Я уже близко, — тяжело дышу, вцепившись в простыни.

Оргазм нарастает быстрее, чем я ожидаю, и все внутри меня сжимается. Стоун наклоняет бедра, попадая в то место, которого никто раньше не касался. Я погружаюсь в блаженство, завороженная его глубоким поцелуем. В этот момент я готова отдать ему свою душу, если он попросит, а, зная Стоуна, он обязательно попросит.

— Черт, — стонет он, отрываясь от моих губ и зарываясь лицом в мою вспотевшую шею.

Его тело замирает, а я раздвигаю затекшие ноги еще шире, принимая его до последней капли. Стоун был неосторожен, и я позволяла ему кончать в меня, будто по-другому и быть не может. Слава богу, я принимаю противозачаточные… хотя он ни разу об этом не спросил.

Стоун слезает с меня, но быстро возвращается с полотенцем. Лунный свет освещает его, и у меня перехватывает дыхание, когда он аккуратно вытирает меня между ног. Обычно Стоун говорит какую-нибудь пошлость и хочет, чтобы его сперма осталась внутри, но сейчас он заботится обо мне.

Моя губа дрожит, и он замечает это.

— Рен? — его лоб морщится. — Из всех раз, когда мы трахались, я не думал, что именно этот сделает тебе больно.

Я с трудом сглатываю.

— Мне не больно.

— Ладно… — Матрас прогибается, и он притягивает меня к себе. Наши обнаженные тела переплетаются. — Тогда почему ты плачешь?

С губ срывается дрожащий вздох.

— Я не привыкла к тому, что обо мне заботятся.

Его грудная клетка поднимается у меня под щекой, и ровное дыхание щекочет шею. Я вздыхаю в ответ на мягкий поцелуй в висок.

— Спи, детка.

Я закрываю глаза, сдерживая слезы, зная, что буду спать лучше, чем когда-либо прежде.

29. РЕН

Я нащупываю тумбочку и хлопаю по ней ладонью. Только вместо дерева удар попадает по Стоуну.

— Какого черта, Палка, — бормочет он, притягивает меня к себе, и я вздыхаю от его тепла. — Мне шлепнуть тебя в ответ? — его голос сонный.

Он слегка прикусывает мочку моего уха, и я ощущаю, как все внутри сжимается от этого простого движения. Мои щеки пылают, но тут снова начинает вибрировать телефон. Я стряхиваю его руку со своего бедра и сажусь, натягивая одеяла, чтобы прикрыть обнаженную грудь.

— Серьезно? Прячешь от меня свои сиськи? Они были у меня во рту всего три часа назад.

Солнце пробивается сквозь шторы, но я чувствую полное измождение. Тело ноет, и между ног появилась легкая боль, которой не было вчера перед сном. Стоило Стоуну сказать мне «спи», как я отключилась… но ненадолго. Его пальцы снова оказались у меня между бедер. А потом еще раз. И еще.

— Кто тебе звонит? — спрашивает он, стягивая с нас одеяло.

Я наклоняюсь над ним и он тут же проводит языком по моему соску.

— Стоун! — одергиваю я его.

Он выхватывает мой телефон с какой-то невероятной ловкостью и подносит его к уху.

— Алло?

Наступает пауза. Я откидываюсь назад и подтягиваю одеяло до самого подбородка, наблюдая за его четким профилем.

Он сглатывает, а затем рявкает:

— Кто спрашивает Рен? — Через секунду его лицо расслабляется, и он включает громкую связь. — Вот она.

Я не узнаю номер, но, по крайней мере, это не «Неизвестный».

— Эм, алло?

— Рен?

— Да? — отвечаю с вопросом, потому что не узнаю голос.

— Это Мэри-Лу.

Я откидываюсь назад. Я знаю только одну Мэри-Лу, но все равно уточняю:

— Мэри-Лу Андерсон?

Мой бывший соцработник. Она была неплохой. Делала, что могла, всегда старалась увести меня от отца при первом же его срыве и устраивала к родителям Эвана.

— Да, это я.

Стоун приподнимается и облокачивается на изголовье кровати, позволяя простыне сползти до бедер. Я слишком встревожена, чтобы смотреть на толстый контур под тканью.

— О… эм, привет? — растерянно говорю я. Почему она мне звонит? Мы не разговаривали с моего восемнадцатилетия, поскольку, когда ты выходишь из системы, все связи обрываются.

Стоун разводит руками.

— Мой бывший соцработник, — шепчу я одними губами.

— Рен, прошлой ночью

— Ясно… — тяну я, не понимая, к чему она ведет. — И ты думаешь, это была я…?

В трубке слышится лёгкий смех, но он быстро стихает.

— Конечно, нет.

Сердце начинает бешено колотиться, и мне уже все равно, прикрыта ли я одеялом. Стоун убирает мои волосы с плеча, и я знаю, что он видит, как быстро вздымается моя грудь. Чем дольше я держу телефон у уха, тем сильнее нарастает тревога.

— Пропало твое досье.

Мое досье.

Мое толстое, депрессивное, проклятое досье.

— Весь офис был перевернут, и…

Это еще не все?

— Успокойся, — говорит Стоун, не заботясь о том, что Мэри-Лу его слышит.

Его ладонь скользит по моей спине, но я не могу сосредоточиться. Мое досье. Там есть мой актуальный адрес? Я злюсь на себя. Кто-то уже однажды вломился сюда. Они знают, где я. Зачем им мое досье?

— И что, Мэри? Ты в порядке?

— Я в больнице.

Я резко подаюсь вперед и пытаюсь встать с кровати. Стоун ловит меня за талию, не выпуская телефон из рук. Он удерживает меня на своих коленях и зарывается лицом в мою шею.

— Что произошло? — Я закрываю глаза, как будто это может помочь. Это моя вина. — Сказали, кто это был?

На фоне раздаются слабые сигналы мониторов, и перед глазами встает избитая Мэри-Лу на больничной койке. Это все моя вина. Проблемы следуют за мной повсюду.

— Я застала их там. У меня установлена сигнализация. Когда я столкнулась с ними и спросила, почему они копаются в моих картотеках, они назвали твое имя. Я пыталась им помешать, но…

Но голыми руками пули не остановишь.

— У меня не было шанса их остановить, а когда они ушли и приехала полиция, подтвердилось, что единственное, что пропало…

— Мое досье. — По щеке скатывается слеза, но Стоун быстро смахивает ее. Я проглатываю свои эмоции, в груди поднимается беззвучный всхлип.

— Мне… мне так жаль.

— Это не твоя вина, милая.

— Не твоя, — добавляет Стоун, разворачивает нас и аккуратно усаживает меня на кровать.

Он отходит, чтобы найти одежду, и начинает одевать меня, пока я остаюсь неподвижной, прислушиваясь к тяжелому дыханию Мэри-Лу.

— Это часть моей работы. Не в первый раз кто-то вламывается и крадет досье или пытается меня припугнуть. Но впервые это происходит с применением силы… — ее голос дрожит. — Рен, я волнуюсь за тебя. Ты в порядке? Что вообще происходит? Это из-за твоего отца, или…?

— Рен в безопасности, — говорит Стоун, убирает телефон с громкой связи и подносит его к уху.

У меня дрожат ноги, и я закусываю нижнюю губу так сильно, что во рту ощущаю вкус крови. Все словно в тумане. Я не понимаю, сколько прошло времени, но в какой-то момент вижу, как Стоун резко направляется к двери нашей спальни. Он зовёт Эвана. Они переговариваются через дверь. Из-за звона в ушах я не могу разобрать, о чем они говорят.

Я остаюсь неподвижной, даже когда Стоун снова опускается передо мной на колени.

— Скажи, о чем ты сейчас думаешь. — Взгляд его голубых глаз невозможно игнорировать. Я пытаюсь, но не могу.

— Мне страшно.

Рыдание вырывается из горла, и Стоун отшатывается назад. Его лицо меняется, и он выглядит так, будто я ранила его.

Он резко притягивает меня к себе, прижимая голову к своей груди.

— Я убью любого, кто посмеет к тебе прикоснуться, Рен. Тебе нечего бояться.

Я пытаюсь отвернуться, но его рука лишь крепче прижимает меня к себе, не позволяя вырваться.

— Даже не думай от меня отгораживаться.

Из меня вырывается очередной всхлип, и это злит меня еще больше. Я вцепляюсь в простыни и зажмуриваюсь.

— Я ненавижу его. Почему он, блядь, не может просто оставить меня в покое?

— Он тебя не тронет.

— Ты его не знаешь! — кричу я, встречаясь взглядом с нахмуренным Стоуном, его челюсть крепко сжата. — Ты даже не представляешь, на что он способен!

— Нет, детка, — рычит Стоун. — Ты даже не представляешь, на что я способен. Особенно когда дело касается тебя.

Я слышу его слова, но не верю в них. Ненависть сильнее любви, и совершенно очевидно, что Стоун больше меня не ненавидит. А вот мой отец… Если в детстве это еще было не так ясно, то теперь сомнений нет. В нем нет ни капли любви.

Я не в безопасности. Даже если он сидит в тюрьме.

30. СТОУН

— Что ты знаешь о Мэри-Лу Андерсон?

Эван дергается.

Дергается.

— Что? — требую я, опускаясь на стул напротив него.

Рен сейчас с Тейлором, направляется в кампус на какую-то сумасшедшую пару по биохимии.

Мой лучший друг морщится.

— Слушай, чувак, я уважаю то, что ты хочешь для Рен только лучшего. Защитить ее и все такое. Но копаться в прошлом Рен — не лучший способ завоевать ее доверие…

— Я знаю, что она ее соцработник, — перебиваю я. — И она звонила Рен вчера вечером.

Эван хмурится.

— Зачем?

Я тянусь через стол и закрываю его учебник.

— На нее напали.

— Черт…

— Это еще не всё, — перебиваю. — Нападение произошло прямо в ее офисе, пока кто-то там копался. А когда приехали копы, выяснилось, что пропало только личное дело Рен.

Он тяжело выдыхает.

— Вот дерьмо…

— У нас нет ни одной зацепки, — выдавливаю я сквозь зубы. — На камерах — ничего. Ни новых взломов, ни подозрительных людей рядом с Рен, ни…

— Остановись. — Он хлопает ладонями по столу. — Ты слетишь с катушек, если продолжишь в том же духе.

— Я уже на грани. — Никогда бы не признался в этом Рен, но это так.

Внутри поселился холод, и я не могу избавиться от него, сколько бы ни принимал защитных мер. — Так что просто скажи мне все, что знаешь об этой Мэри-Лу.

В течение следующего часа Эван рассказывает мне о каждой встрече с социальным работником, о каждой истории, которую Рен рассказывала ему за все эти годы. И до меня постепенно доходит — потому что, видимо, я полный идиот, — что у Эвана с Рен есть целый пласт жизни, о котором я никогда не хотел знать.

То есть, понятно, она жила в его доме. Он заботится о ней. Но он также знает ее.

И я, черт возьми, ненавижу ревность, которая скручивает мое нутро.

Но чем больше он говорит, тем больше я понимаю, что социальный работник Рен был настоящим спасением для нее. Она приходила на помощь всякий раз, когда отношения с отцом становились особенно напряженными, и находила для Рен безопасное место. Почти всегда

— Что такого могло быть в ее личном деле, что ее отец так захотел его заполучить?

Он моргает, глядя на меня.

— Да ладно. Очевидно же, что это были люди ее отца, — я сверлю его взглядом. — Или ты думаешь, это был какой-то другой преследователь?

— Ну, это точно был не Брэд, — бормочет Эван. — Я слышал, он встречается с чирлидершей. И разговор с Рен у них, похоже, был… честный, на самом деле. Я верю, что он звонил ей только один раз.

— А остальные звонки?..

Это был ее отец. Или кто-то из его окружения. Я резко выпрямляюсь.

— Нам нужно переходить в наступление. Прятать голову в песок больше не вариант.

Эван достает из рюкзака ноутбук.

— Что ты делаешь?

— Проверяю публичные материалы по аресту ее отца.

Я усмехаюсь, обхожу стол, и сажусь рядом с ним. Наклоняюсь ближе, пока он печатает, и смотрю на открытую веб-страницу с кратким описанием приговора. Основное обвинение — хранение наркотиков с намерением сбыта. Помимо этого хранение оружия, вымогательство, другие обвинения, связанные с наркотиками.

Но есть пометка. Маленький флажок в деле.

Обжалование в процессе.

Мы с Эваном переглядываемся.

— Кто его адвокат? — спрашиваю. — Какой-нибудь мутный тип?

Я наклоняюсь еще ближе, сканируя страницу глазами.

И тогда вижу это.

Эван резко вдыхает ровно через долю секунды.

— Какого хрена имя твоего отца фигурирует в деле? — спрашивает Эван тихим голосом.

Отличный вопрос.

— Понятия не имею.

Мой отец — адвокат отца Рен. Мы с Эваном смотрим в экран, пока я пытаюсь осмыслить происходящее. Мой отец — хороший адвокат по уголовным делам. Один из лучших в нашем городе. Но... не знаю, наверное, я вбил себе в голову, что он защищает богатеньких мошенников или тех, кто действительно невиновен. Не наркоторговцев.

Не ее отца.

— Ладно, — говорю я, прочищая горло. — Если это правда…

— Думаю, мы не можем это исключать, — перебивает Эван.

Я сжимаю зубы.

— Хорошо. Но я не могу просто взять и спросить у отца. Есть адвокатская тайна и вся эта хрень. Он всегда так говорил, когда я интересовался его делами в детстве.

У меня в животе неприятный холод.

Такой, который приходит, когда начинаешь понимать, что, твой отец, возможно, не такой уж хороший человек.

И да, я знаю, что для кого-то, как для Рен, это все — часть жизни с самого начала. Но я боготворил своего отца. Я хотел быть таким же, когда вырасту. Это было до всей той истории с мамой, до того, как он женился на мачехе-ведьме, и до того, как я понял, что у меня может быть будущее в хоккее.

У меня нет ни капли сомнений в том, что Джесси Дэвис виновен во всем, в чем его обвинили. Но кто тогда мой отец?

Он правда хороший парень, как я всегда верил? Защитник невиновных?

Или он просто... адвокат, который готов на все, чтобы добиться результата? Который будет сражаться с законом, использовать каждую лазейку и вытаскивать на свободу своих виновных клиентов?

— Черт, — бормочу я, сжимая переносицу. — У меня голова болит.

Эван ворчит в знак согласия. Он всегда мог лишь сочувствовать Рен, да и мне, когда отец зацикливался на каком-нибудь деле и пропадал в офисе сутками или брал работу на дом. Но он сам через это не проходил.

Его родители замечательные.

— Что ты собираешься делать?

Я бросаю взгляд на Эвана.

Что я собираюсь делать, не мы.

— Думаю, мне нужно поговорить с ним… как-то. Но так, чтобы он не включил свою типичную реакцию и не заподозрил ничего лишнего. — Я замолкаю. — Как думаешь, он знал, чьи это были наркотики, когда вытащил меня из той истории с обвинением в хранении в выпускном классе?

Он задумывается. Затем говорит:

— Ну, ты ведь сразу все понял. Да и твой отец не мог не знать Дэвисов. Мы никогда не скрывали, что Рен жила у нас, а ты торчал у меня дома почти каждый день.

— Да…

Только мы с отцом не говорили о таких вещах. У меня был мой грузовик, у него — работа, и в то время я всеми силами избегал дома. Мне ненавистно было там жить. Я терпеть не мог Марту.

Пока я не попадал в неприятности и держал оценки на приличном уровне, отец знал о моих частых визитах к Эвану Митчеллу только в самых общих чертах. Друг по хоккею, лицо смутно знакомое. Если бы ему приставили пистолет к голове, может, он и вспомнил бы, кто мой лучший друг.

Может.

Я прочищаю горло.

— Мне просто нужно поговорить с ним лично. Надавить на его…

— Что для него важно?

Хороший вопрос. Я втягиваю нижнюю губу между зубами, пока думаю.

— Его репутация. — Поднимаю палец. — Быть «лучшим адвокатом защиты» всегда было для него чуть ли не главным достижением.

— Естественно, — соглашается Эван.

— Эм, мачеха-ведьма. Он ее любит, к сожалению, — я морщу нос.

— Ты не можешь так ее называть, — стонет Эван. — Когда-нибудь ты ляпнешь ей это прямо в лицо.

Я ухмыляюсь.

— Почти уверен, что однажды я случайно назвал ее так по телефону. Но сделал вид, что говорю не о ней. Сработало… кажется.

— Идиот.

— И, наконец, как бы мне ни хотелось это отрицать… он все же заботится обо мне.

— Мог бы просто сказать «семья», — бурчит Эван. — Значит, всё? Его репутация, то есть по сути работа, и семья? Две самые банальные вещи на свете?

Я развожу руками:

— Я не знаю.

— Ладно, ладно. Значит, давим на оба фронта. — Он разглядывает меня, его глаза сужаются.

— Что?

— Есть кое-что, о чем ты, вероятно, забыл. Возможность…

Твою ж мать.

Я хватаю телефон и открываю непрочитанные сообщения от Марты, накопившиеся за последние два месяца. Напоминания о его дне рождения. Просьбы подтвердить, приду ли я. Разрешение привести кого-нибудь с собой. Приглашение остаться на ночь в своей старой комнате. И так далее…

— Дерьмо. — Я бросаю телефон. — Его день рождения на следующей неделе.

Эван выпрямляется:

— Серьезно, ты худший сын на свете. Когда вечеринка?

— С чего ты взял, что она будет?

Он закатывает глаза:

— А когда Марта не устраивала огромное торжество для твоего отца?

Это правда. Я снова пробегаюсь глазами по её сообщениям и пожимаю плечами. Потом закрываю чат — он, как обычно, почти полностью односторонний. Затем выхожу из мессенджера вообще. Швыряю телефон на стол и откидываюсь на спинку стула, балансируя на двух задних ножках.

— Должен быть какой-то другой способ, — рассуждаю я.

— Стоун.

— Я подумаю.

Эван снова поворачивается к ноутбуку, просматривая записи. Хотя

Дверь с грохотом открывается. Эван захлопывает ноутбук, а в кухню влетает Рен, бросая сумку на стул. Она выглядит как настоящий ураган — решительная, с пламенем в глазах. Не испуганная и потерянная, какой была раньше.

И меня раздражает то, как сильно я по ней скучал, хотя она была всего в паре кварталов от меня.

Она кладет руки на бедра.

— Я тут подумала.

Следом за ней входит Тейлор и вздыхает:

— Они не пойдут на это, Рен.

— Я собираюсь навестить Мэри-Лу, — продолжает она. — И это не обсуждается. Мне нужно знать, что было в моем деле, что может навредить мне.

Мы с Эваном обмениваемся взглядами. Я тянусь к Рен, провожу руками по ее бокам и притягиваю к себе на колени.

Первая реакция — сказать «нет». Что это не нужно, что ей не стоит через это проходить. Что её социальный работник, наверное, не захочет, чтобы Рен видела ее в таком состоянии.

Но когда я зарываюсь лицом в ее волосы и вдыхаю её запах, я начинаю думать о другом. О том, что в ее деле могло быть что-то компрометирующее.

И если мы узнаем об этом, это поможет уберечь Рен.

Так что, в конце концов, я прихожу к выводу, что она права. Особенно с учетом того, что мы знаем об апелляции и о том, что ее отец может выйти на свободу по УДО.

Два важных факта, которые я должен ей сказать — но не сейчас.

— Хорошо, — с готовностью соглашаюсь я. — Но я поеду с тобой.

31. РЕН

Пальцы Стоуна остаются переплетенными с моими всю дорогу до Кэмвелла — маленького городка недалеко от Мейзвилля. Эван решил остаться в Шэдоу Вэлли, понимая, что если его родители узнают, что мы были так близко к дому, они расстроятся, что мы не заехали.

А если бы мы навестили их, им бы стало интересно, почему мы приехали всего на один вечер. Я отказываюсь рассказывать Ребекке и Стивену о том, что происходит. Они больше не мои приёмные родители, и они — последние, кого я хочу втягивать во всё это.

Я улыбаюсь, когда Стоун касается губами тыльной стороны моей ладони. Он паркуется и глушит двигатель, но мы не торопимся выходить. Я смотрю на небо — серые тучи начинают рассеиваться.

— О чем ты думаешь?

Он говорит спокойно — но этого недостаточно, чтобы развеять гнетущее предчувствие. Я лишь пожимаю плечами. Стоун тянет меня за руку, и в следующий момент я уже сижу на нем верхом, на водительском сиденье. Колено упирается в ремень безопасности, когда он медленно отодвигает кресло назад.

Мои волосы закрывают нас от всего мира, и он смотрит на меня снизу вверх, будто хочет добраться до каждой мысли, спрятанной в моей голове.

— О чем ты думаешь, Палка?

Мои губы приоткрываются, и Стоун поднимает бровь.

Нет смысла скрывать от него что-то. Он уже научился читать мои защитные реакции и знает практически все мои секреты.

Я вздыхаю.

— Я нервничаю. Вот, я сказала это. Я боюсь увидеть ее.

Я безуспешно пытаюсь слезть с коленей Стоуна, но он впивается пальцами в бедра, удерживая меня в заложниках. Его голубые глаза кажутся темнее из-за моей тени, которая падает на него, и я не могу перестать смотреть в них, словно попала в ловушку.

— Ты нервничаешь? — спрашивает он, откидываясь на спинку кожаного сиденья.

Моя губа болит от того, что я грызла ее всю дорогу сюда. Я даже не осознаю, что делаю это снова, пока Стоун не протягивает руку и не освобождает ее от моих зубов.

— Я могу помочь с этим, — шепчет он, проводя пальцем по низу моего живота.

— Стоун, — произношу строго.

Живот сжимается, и я оглядываюсь по сторонам, чтобы проверить, не смотрит ли кто-нибудь в окна.

— Они тонированы.

Он уже не только знает все мои секреты — теперь он, кажется, читает мои мысли.

— Мы не должны, — я слышу напряжение в своем голосе.

Стоун усмехается.

— Должны, — он медленно сглатывает, когда мои бедра непроизвольно сжимаются вокруг него. — Позволь мне успокоить тебя.

Я смеюсь.

— Это совсем не успокаивает.

Сердце бешено колотится при одной лишь мысли о его прикосновениях, и становится только хуже, когда он слегка приподнимает бедра, усиливая пульсацию между моих ног.

Я не из тех, кто любит публичные игры. Если только я не со Стоуном.

— Черт. — Я выгибаю спину, когда его палец проскальзывает в переднюю часть моих джинс. — Стоун.

— Ш-ш-ш, ты успокоишься, когда я доведу тебя до оргазма, так что не сопротивляйся, — он пробирается пальцами под мои трусики.

Я вздрагиваю и выгибаюсь навстречу. Его палец скользит внутрь, и он ругается. Мое лицо горит, когда его ноздри раздуваются от возбуждения.

— Твоя киска всегда такая мокрая для меня, и мне это чертовски нравится.

Боже. Я двигаюсь навстречу ему, и не проходит много времени, как я уже сама жажду ощутить грубое давление его ладони, потирающей клитор.

— Вот так, — поощряет он, работая пальцами внутри меня, лаская мою киску словно она принадлежит ему.

Я впиваюсь ногтями в кожаное сиденье за его головой и отчаянно двигаюсь в погоне за наслаждением. Он прав — это идеальное отвлечение.

— Блядь, — стонет он.

Мой сосок морщится от прикосновения воздуха, и горячий язык Стоуна быстро обводит его, прежде чем втянуть его в рот.

— Я хочу трахнуть тебя.

— Сделай это, — шепчу я. — Я твоя.

Слова льются лениво от удовольствия, глаза сами закрываются. Я качаю бедрами, волосы рассыпаются по спине.

— Тогда я не смогу смотреть, как ты кончаешь на мою руку, словно моя маленькая грязная шлюшка.

Его слова становятся последней каплей, и я кончаю. Он дергает меня за волосы, заставляя выгнуться, и его пальцы погружаются еще глубже, посылая по моему телу новый прилив удовольствия.

— О, Боже, — кричу я, продолжая двигаться, продлевая свое наслаждение.

Стоун тяжело дышит. Он вытаскивает руку из моих штанов, и меня обдает жаром, когда я вижу, насколько она мокрая. Его глаза темнеют, пока он медленно облизывает пальцы, слегка втягивая щеки.

— Чертовски вкусно.

Я окончательно потеряна для него.

— Чувствуешь себя лучше?

Я киваю, мне требуется несколько секунд, чтобы вспомнить, где мы находимся.

— Тогда давай встретимся с этой Мэри-Лу и выясним, кто пытается нарыть информацию на мою девочку. — Он застегивает джинсы и хлопает меня по бедру, кивая в сторону пассажирского сиденья.

Я перебираюсь через центральную консоль — раскрасневшаяся,

Стоун открывает свою дверь и оказывается рядом со мной еще до того, как я успеваю выйти на тротуар.

Его влажный палец касается моего подбородка, и он приподнимает мое лицо.

— Это не твоя вина.

— Что именно? — сиплю я.

— То, что на Мэри-Лу напали.

Я уже собираюсь возразить, потому что это моя вина, но он прижимает меня к машине, и его твердый член упирается мне в живот.

— А вот это… — Моя рука внезапно оказывается у него между ног. — … уже твоя вина. — Он подмигивает и тянет меня вперед, ко входу в больницу. — Подумай о вознаграждении, которое последует позже.

Улыбка играет на моих губах, и в этот момент я понимаю, что в животе больше нет нервной дрожи. Вместо нее — что-то совсем другое.

Стоун знает меня лучше, чем я сама.

* * *

Все хуже, чем я думала. Рука Стоуна ложится мне на поясницу, когда мы заходим в ее палату, потому что он знает, что мне нужна опора, даже если я отказываюсь это признавать.

Потемневшее лицо Мэри-Лу выглядывает из-за книги, и она замирает.

— Рен? Что ты здесь делаешь, милая?

Милая. Если бы я была на ее месте, я бы возненавидела себя.

Первое, что я вижу — синевато-серые круги под глазами. Я открываю рот, но тут же закрываю его, когда вижу, как она морщится. Она поднимается с постели и встает передо мной, прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово.

— Мне так...

Рука Стоуна не покидает мою спину, даже когда меня окутывает до боли знакомое объятие Мэри-Лу.

— Это не твоя вина, Рен.

— Именно это я ей и говорю. — Комнату наполняет уверенный голос Стоуна.

Мэри-Лу улыбается ему.

— Стоун Фостер.

— Точно, — отвечает он и ведёт меня к стулу в углу комнаты.

Мэри-Лу медленно возвращается к кровати и садится на край.

— Откуда ты знаешь Стоуна? — спрашиваю я.

— Я знаю его отца. Видела, как он управляет залом суда, как никто другой.

Рычание Стоуна тихое, Мэри-Лу его не слышит, но я — да.

— Только не говори, что ты проделала весь этот путь, чтобы извиниться, Рен.

Я уже набираю в лёгкие воздух, чтобы попросить прощения снова… но Стоун, вытянув ноги и откинувшись назад, резко перебивает:

— Мы приехали узнать, что было в ее досье.

Правильнее было бы спросить — чего не было в моем досье.

Мэри-Лу кивает. Мы все замолкаем, когда в палату заходит медсестра и просит ее подписать какие-то бумаги. Ее выписывают, что для меня настоящее облегчение.

Как только дверь закрывается, Мэри-Лу переключается в режим социального работника и начинает задавать те же вопросы, что и раньше, когда я была под ее опекой, но я останавливаю ее:

— Мой отец все еще в тюрьме, но я уверена, что это как-то связано с ним.

Даже сквозь припухлость на ее лице я вижу нерешительность. Я прищуриваюсь, а Стоун напрягается рядом со мной. Подождите…

— Что вы двое знаете такого, чего не знаю я? — я перевожу взгляд с одного на другого, сердцебиение учащается.

Стоун не смотрит на меня.

— Он подал апелляцию на приговор.

Комната кружится. И только ладонь Стоуна на моем бедре возвращает меня обратно.

— К-как? Нет. Он на свободе? — Я поворачиваюсь к Мэри-Лу. — Это он напал на тебя?

— Нет, хотя я бы не удивилась, если бы он это сделал. Я слишком много раз отбирала тебя у него. — Из ее груди вырывается горький смех.

Я не могу найти в себе силы, чтобы ответить на это.

— Они забрали всю папку? — спрашивает Стоун, не убирая руки с моего бедра, которое подрагивает от волнения.

Мэри-Лу морщится и качает головой.

— Нет. Забрали лишь один лист. Остальное бросили в меня.

Бросили в нее.

Я представляю, как она истекает кровью, свернувшись калачиком на полу своего кабинета, а бумаги разбросаны по ее окровавленному телу. Вздрагиваю, и Стоун бросает на меня тяжелый взгляд, неодобрительно нахмурив брови.

Мэри-Лу прерывает наш момент.

— Они забрали тот лист, где была информация о твоих прежних приемных родителях. Я подозреваю, что он ищет твой адрес, поскольку думает, что ты все еще живешь с Митчеллами.

Стоун и я знаем, что это не так. Моему отцу точно известно, где я, а те же самые люди, что ворвались в ее офис, вероятно, перевернули и мою комнату.

Остальное время, проведенное с Мэри-Лу, проходит как в тумане. Она спрашивает меня об учебе, стараясь не затрагивать тему отца. Хотя именно он стал причиной того, что я снова встретилась со своей старой соцработницей, она никогда не любила зацикливаться на плохом.

После того, как я осторожно обнимаю ее и прошу прощения в сотый раз — за что и она, и Стоун тут же отчитывают меня — Стоун отводит меня к машине. Я сажусь и молчу, слушая ровное урчание мотора.

— Ты знал? — мой голос звучит хрипло.

— Каким бы я был парнем, если бы не знал?

Я втягиваю воздух. Парнем? Вот кто он для меня? Знаю, что моя улыбка выглядит странно, но все равно не могу сдержать ее и позволяю эмоциям вырваться наружу всего на секунду.

Жду, пока он нажмет на газ, а потом бормочу:

— Лживым, наверное.

Его голова резко поворачивается. Я лечу вперед, когда он резко нажимает на тормоз, и машина останавливается посреди парковки.

— Что ты только что сказала?

— Не скрывай от меня ничего, Стоун. Мне это не нравится.

Он смотрит на меня своими пронизывающе-голубыми глазами и улыбается, словно дьявол.

— Но тебе нравится, когда я называю себя твоим парнем, правда?

— Нет.

— Ну и кто теперь лжет?

Я складываю руки на груди, признавая поражение, а он давит на газ, отбрасывая меня назад.

— Не волнуйся, детка. Я планирую позже заставить тебя признаться, как сильно тебе нравится мысль о том, что я твой парень.

Я поджимаю губы и одновременно сжимаю бедра.

Парень он мне или нет, он меня чертовски бесит.

32. СТОУН

Мачеха-ведьма: Стоун!!! Пожалуйста, позвони мне!!!

Я смотрю на сообщение недельной давности. Я так и не ответил на него. Даже не стал выдумывать отговорок. Уверен, речь пойдет о вечеринке в честь отца, которая, наверняка, уже скоро.

Вообще-то…

Прежде чем передумать, набираю её номер.

— О боже, Стоун! — Ее голос приторно-сладкий. Настолько, что можно схлопотать кучу кариеса. — Я как раз думала о тебе. Ожидала, что ты позвонишь еще несколько дней назад.

Она достаточно вежлива, чтобы не сказать прямо, что прошла уже неделя. А может, и

— Извини. — Я прочищаю горло. — Просто был завал. Новый университет, новая команда… сама понимаешь.

— Конечно, конечно. Так ты приедешь?

— На вечеринку? — Я включаю громкую связь и прокручиваю переписку. Даты нигде нет. — Напомни, когда она?

Она цокает языком.

— Сегодня вечером. Начало в шесть. И, разумеется, ты можешь остаться на ночь, чтобы не возвращаться сразу в кампус.

Дерьмово.

— Я приеду не один, — говорю я ей. — Просто хотел уточнить, не будет ли это проблемой.

— Конечно! С Эваном?

— Нет…

Она ахает.

— С девушкой?

— Ага. Моей девушкой.

Я кладу телефон на кухонную стойку и поворачиваюсь, чтобы открыть холодильник. Пока она продолжает восторгаться тем, как здорово, что у меня появилась девушка, и как давно мне пора было перестать зацикливаться на одном хоккее, я всерьез подумываю о том, чтобы засунуть голову внутрь и захлопнуть дверцу.

О пиве не может быть и речи. Восемь утра, все ещё спят, и начинать день с алкоголя — не лучшая идея. Хотя из-за этого разговора рука почти тянется к бутылке.

— Эй, — перебиваю я, — Вечеринка же дома, да?

— Вечеринка? Да, конечно. Мы наняли кейтеринг… — Она продолжает тараторить.

Я качаю головой, беру телефон и возвращаюсь в комнату. Убираю громкую связь и ставлю на тумбочку бутылку с водой, которую, если честно, не помню, как взял. Рен все еще спит и выглядит до чертиков спокойно. За время моего отсутствия она успела растянуться на кровати, как морская звезда, и ее волосы разметались по подушкам. Для меня места не осталось… разве что на ней.

Я откидываю одеяло, зажав телефон между ухом и плечом, и стягиваю с неё трусики. Удивительно, что она вообще успела их надеть после прошлой ночи — наверное, вставала в туалет, пока я спал.

Как бы там ни было.

Я швыряю их за спину и сбрасываю шорты. Неважно, о чем болтает мачеха — что-то про украшения, — я уже тверд как камень для Рен Дэвис.

Я перелезаю через нее и упираюсь членом в теплый вход. Она уже мокрая, даже во сне, и я надеюсь, что ей снится хороший сон. Обо мне.

— Марта.

Рен резко просыпается, и я быстро закрываю ей рот. Ее глаза сужаются, превращаясь в щелочки, но снова расширяются, когда я вхожу в нее.

— Прости, — вздыхает мачеха. — Я увлеклась. Знаю, что тебе все это на самом деле неинтересно.

Находиться в Рен чертовски приятно.

— Я просто хотел сказать спасибо за то, что ты позволила мне привести сегодня гостью. Мне уже пора...

— Хорошо. Ой! И не забудь, дресс-код официальный. Только смокинги и вечерние платья в пол.

— Конечно.

Зубы Рен царапают мою ладонь, и я усмехаюсь. Я выхожу и толкаюсь обратно, с трудом сдерживая стон. Рен не сдерживается — тихий звук вибрирует у меня в руке, и я ухмыляюсь ей.

— Ну, тогда до вечера! — говорит Марта.

— Отлично. Пока. — Я сбрасываю звонок и бросаю телефон на пол.

Рен стряхивает мою руку.

— Что это было? И почему ты...

Я целую ее. Мои зубы ловят ее нижнюю губу. Она жадно отвечает, обвивая руками мою шею. Ее губы скользят по моей челюсти и она легко прикусывает мочку уха.

— Ты пытаешься отвлечь меня? — шепчет Рен.

— Я пытаюсь отвлечь себя.

— От чего?

Я качаю головой и смещаюсь в сторону, просовывая руку между нашими телами. Нахожу ее клитор и начинаю играть знакомую мелодию — ту, что заставляет ее извиваться подо мной через несколько минут, пока я продолжаю медленно двигаться в ней.

Как только Рен кончает, дрожа всем телом с выражением полного блаженства на лице, я выскальзываю из нее и переворачиваю на живот. Она издает легкий писк. Я подкладываю подушку под ее бедра и, удерживая ноги вместе, устраиваюсь сверху,

— Что ты...

Я снова вхожу в нее глубже под новым углом. Дыхание перехватывает, и, судя по тому, как она резко замолкает, ее это тоже застает врасплох.

— Черт, — стонет Рен. — Как это возможно?

Я наращиваю темп. Она упирается руками в изголовье кровати, ногти впиваются в дерево, пока я беру от нее то, что мне нужно.

Оргазм накрывает быстро. Сильный. Перед глазами вспышки. Я не выхожу из нее, просто падаю сверху, а потом перекатываю нас на бок, чтобы не раздавить ее. Но мой полутвердый член остается внутри нее, и я обхватываю ее рукой за талию, не давая сдвинуться с места.

— Останься, — приказываю я. — Мы можем еще немного поспать.

А потом я расскажу ей о вечеринке. И об отце.

* * *

— Куда ты пропал?

Я наклоняю голову.

— Что?

— Ты ушел до того, как я вышла из душа. — Рен прислонилась к дверному проему на кухню, скрестив руки.

У них с Эваном был какой-то обед, что-то вроде «укрепления семейных связей». Они договорились поговорить с его родителями и убедиться, что у них все в порядке. И она права — у меня были дела, так что я ушел, пока Рен принимала довольно долгий душ.

Я захлопываю ноутбук и встаю из-за стола.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу.

— Лааадно, — она щурится и идет за мной по лестнице. — Это сюрприз, для которого надо быть голой?

Я усмехаюсь:

— Ну… отчасти.

— Мне нравятся такие сюрпризы.

Я почти уверен, что этот ей не понравится.

Останавливаюсь у двери в нашу комнату, кладу руку на ручку и поворачиваюсь к ней:

— Мы должны пойти на вечеринку.

— Ладно.

— В честь дня рождения моего отца.

Рен слегка прикусывает губу, задумчиво глядя на меня. Как будто у нее есть право выбора этом вопросе. Его нет. Я знаю, что должен быть там, и не думаю, что смогу задать отцу те вопросы, которые нужно, если ее не будет рядом.

— И она состоится сегодня вечером?

— Да.

— Ты только что узнал о ней?

— Типа того, — увиливаю я. Не хочется признаваться, что я целую неделю игнорировал все звонки и сообщения.

Она медленно кивает:

— И ты хочешь, чтобы я познакомилась с твоими родителями?

— С моим отцом и мачехой, — поправляю я. Беру ее за руку и слегка сжимаю. — И там будет ещё миллион человек, так что это не будет неловко. Ну… если только Марта не сделает всё странным.

— Это с ней ты разговаривал утром.

Мое лицо начинает гореть.

— Да. Просто подтверждал, что мы придем.

— Хм.

Я открываю дверь и веду ее внутрь. Показываю на черный чехол с нарядом, висящий на двери шкафа.

— Это для тебя.

— Оу… Стоун. — Она отводит взгляд от чехла и

— Пожалуйста, только не начинай придумывать отговорки из-за страха, — я натянуто смеюсь. — Это всего лишь вечеринка, ладно? Просто примерь…

— Ладно, — шепчет она.

— Отлично. На девяносто восемь процентов уверен, что оно подойдет. У тебя есть три часа на сборы. — Я быстро целую ее и отступаю, пока она не попыталась меня ударить. — Увидимся.

— Стоун!

Я хлопаю дверью и быстро ухожу. Платье, которое я ей купил, соответствует официальному дресс-коду — даже мачеха-ведьма одобрила бы. Чёрное, с блестками, на тонких бретелях и с глубоким декольте. О, и с открытой спиной.

Элли появляется меньше чем через двадцать минут, сверкая на меня злым взглядом, пока проносится мимо и поднимается наверх. Я усмехаюсь про себя. Я принял душ раньше, а мой смокинг лежит в комнате Эвана.

Я запускаю запись последнего матча — игра «Волков Бексли» против «Ястребов Краун-Пойнта», с которыми нам предстоит сыграть на следующих выходных — и устраиваюсь на диване, чтобы скоротать время.

Через три часа я уже одет и готов, жду Рен внизу у лестницы.

В каком-то смысле я нервничаю сейчас даже больше, чем перед школьным выпускным. Конечно, Рен присутствовала и тогда, хотя мы не пересекались. Тогда я пошел с какой-то девушкой, которая крутилась вокруг хоккейной команды — даже имени ее не помню, только то, что кто-то из парней свел меня с ней. Это не имело значения.

Сейчас все кажется гораздо серьезнее.

— Не могу поверить, что ты ведёшь Рен знакомиться с родителями, — говорит Тейлор, сидя на диване. — Это, безусловно, смело.

Я показываю ему средний палец.

И вправду смело, особенно учитывая, что папа, наверное, сразу поймет, кто ее отец. Не могу представить, что он представлял интересы Джесси Дэвиса все это время и не знал о его дочери. Дочери, которую приютила семья моего лучшего друга.

Господи.

Вся эта ситуация — полный пиздец.

— Что она там делает? — спрашивает Тейлор.

— Собирается, — я ерзаю на месте. — Хрен его знает.

— Ты выглядишь чертовски гламурно, чувак!

Я бросаю взгляд через плечо. Эван и Грант ставят сумки в гостиной, ухмыляясь так, будто впервые увидели меня в смокинге.

Да, пришлось взять его напрокат, когда я забирал платье Рен. У меня есть костюмы для выездных игр, но ничего подходящего для официального торжества.

Пришлось идти на жертвы.

Я вздыхаю и отмахиваюсь от них.

Наверху срабатывает таймер. Я прячу улыбку, услышав отдаленное «Дерьмо!» от Рен.

Я расхаживаю по коридору, пока она не появляется вверху лестницы. Она держит подол платья в руках, чтобы не задеть ступеньки. Сначала появляются её блестящие серебристые босоножки на тонких ремешках, затем — стройные ноги, а после — сверкающее платье, сидящее на ней словно вторая кожа. Она дополнила образ золотыми украшениями: серьгами, браслетами и несколькими тонкими цепочками, которые свободно свисают между грудью.

Боже.

Я складываю руки на паху, изо всех сил стараясь не возбудиться, как подросток, при виде нее.

Ее волосы собраны в какой-то замысловатый пучок, а часть прядей завита вокруг лица. Темно-красная помада, темные тени с золотом на веках.

Когда Рен подходит ко мне, то кажется гораздо выше, чем обычно. Не выше меня, но все равно.

— Ты выглядишь идеально. — Я целую ее в щеку. Ее кожа тёплая под моими губами.

— Спасибо Элли, — бормочет Рен. — Она — настоящая волшебница.

Я смотрю на Элли, которая медленно спускается по лестнице с сумкой.

— Спасибо, Элли.

Она улыбается.

Я протягиваю руку Рен.

— Поехали? Нам еще предстоит дорога.

Моя девочка кивает.

— Ага.

33. РЕН

Мое лицо пылает от нервов. Игривые прикосновения Стоуна к моей ноге в машине только подливают масла в огонь. Во время поездки каждые несколько минут он поворачивал голову и тоскливо смотрел на меня, а когда я пыталась поймать его взгляд, он сжимал челюсть.

— Ты кажешься напряженным, — шепчу я. Выпрямляю спину и поднимаю подбородок, притворяясь кем-то, кем мы оба знаем, я не являюсь. — Ты уверен, что я выгляжу хорошо?

Он купил мне платье — вещь, которая мне не нравилась тогда и не нравится до сих пор. Я нашла ценник в ванной в мусорном ведре. Сумма, которую он потратил на глупое платье для дня рождения своего отца, только подтверждает, что мы совсем разные.

Его зубы нежно задевают мое ухо, когда он осыпает нежными поцелуями линию моей челюсти. Мы стоим у его дома — он больше, чем я помнила.

— Ты выглядишь слишком хорошо, — говорит он.

Я закатываю глаза.

— Как скажешь.

Я охаю, когда он хватает меня за бедра и притягивает к себе. Моя голая спина касается передней части его безупречно сидящего смокинга, а бедра сжимаются от того, насколько он твердый.

— Я трахну тебя так сильно, когда все закончится.

Я рассчитываю на это.

— И ты не снимешь каблуки.

Я отрицательно качаю головой в ответ на его требование, но мы оба знаем, что Стоун умеет добиваться своего.

— Готова? — спрашивает он, просовывая свою руку в мою.

Он помогает мне подняться по мощеным ступенькам, как ребенку. Почему я так нервничаю? Я уже встречалась с его отцом. Это было краткое знакомство. Тот всегда торопился, и у него никогда не было времени на полноценный разговор с родителями Эвана. Он был женат на своей работе, о чем не раз упоминал Стивен. Также он говорил, что Дэниел Фостер — один из лучших адвокатов по уголовным делам в США, и, оглядывая безупречный холл его дома, я бы добавила, что он также один из самых богатых.

— Добрый вечер, Стоун, — из ниоткуда появляется дворецкий.

Люди правда нанимают дворецких?

— Привет, Джеральд. Рад тебя видеть.

Пожилой мужчина улыбается, и я чуть не спотыкаюсь, увидев, как Стоун отвечает ему собственной улыбкой.

— Вечеринка Вашего отца проходит на заднем дворе.

— Спасибо.

Мои каблуки звонко стучат по блестящему мрамору, когда Стоун тянет меня вперед. Я все еще под впечатлением от его искренней улыбки. Он улыбается слишком редко.

— Вау.

Стоун останавливается, но чем ближе мы подходим к вечеринке, тем больше он напрягается.

— Что? Ты никогда не была на светской вечеринке?

— Ну… нет. Но я не поэтому сказала «вау».

Стоун приподнимает бровь, и я испытываю искушение провести рукой по его зачесанным назад волосам. Он слишком красив для своего же блага.

— Просто не думала, что ты способен улыбаться.

Я смеюсь в ответ на его взгляд, и вдруг оказываюсь прижатой к его груди. Он проводит рукой по моей щеке, и снова улыбается — на этот раз уже мне. У

— Люблю твой смех.

Во мне порхают бабочки, и я чувствую, как краснеют щеки.

— Пошли. Чем быстрее мы закончим, тем скорее я сниму с тебя это платье.

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу и краснею еще сильнее, но все мысли о том, как Стоун меня раздевает, исчезают, когда мы проходим через открытую арку. Становится совершенно очевидно, что у нас было очень разное детство.

Задний двор такой же большой, как трейлерный парк, в котором я выросла, но вместо полуразбитых уличных фонарей на деревьях висят гирлянды, которые заливают пространство красивым сиянием. Официанты с серебристыми подносами, наполненными бокалами шампанского, появляются со всех сторон, неся еду, которой хватило бы на целую деревню.

Я с открытым ртом кручу головой то влево, то вправо. Хотя вечеринка проходит во дворе, это совсем не типичный задний двор. Он роскошно украшен, покрыт золотом и сверкающими декорациями, которые притягивают взгляд.

Я опускаю глаза на свое платье и внезапно чувствую благодарность к Стоуну за то, что он заставил меня его надеть. Мы полностью вписываемся.

— Это… — я замолкаю.

— Абсолютно безумно и чрезмерно? — бормочет Стоун.

Он кладет руку мне на поясницу, и я смеюсь.

— Я хотела сказать — экстравагантно.

— Марта не знает границ, когда дело доходит до организации вечеринок, — он замолкает на секунду. — Особенно если у нее есть Amex моего отца. Его плечи на мгновение напрягаются, а губы сжимаются. — Кстати о мачехе-ведьме…

— Стоун, — предупреждаю я.

Трудно не почувствовать лёгкую обиду от его уколов в адрес родителей. Я понимаю, что у него не было самого любящего или внимательного отца, но я бы отдала многое, чтобы вырасти в привилегиях, а не в нищете. По крайней мере, отец Стоуна не наркоман.

— Вот вы где! — Марта стремительно направляется к Стоуну с раскрытыми объятиями и слегка рассеянной улыбкой.

Ее красивые голубые глаза блестят, и я задыхаюсь, когда она притягивает меня к своей груди и сжимает в удушающем объятии.

Стоун тихо хмыкает, я бросаю на него укоризненный взгляд, а он в ответ закатывает глаза.

— Когда Стоун сказал, что приведет свою девушку, я чуть со стула не упала, — говорит Марта.

Стоун тихо шепчет у меня за спиной, и я рада, что Марта не слышит:

— Наверняка виноваты коктейли.

— Вечеринка просто великолепна, — говорю я, делая ей комплимент. — Стоун говорил, что мечтает, чтобы Вы когда-нибудь устроили ему такую же.

Я улыбаюсь.

Стоун хватает бокал шампанского с подноса у проходящего мимо официанта и залпом выпивает его.

— О, как бы я хотела, чтобы он позволил мне! — восторженно восклицает Марта, ее голос поднимается на целую октаву. — Ох, просто подождите! Может, вскоре я буду планировать вашу свадьбу!

Стоун обнимает меня за талию.

— О, смотрите-ка, пора идти.

Он начинает отступать, увлекая нас прочь, но рука Марты ложится мне на плечо.

— Подожди! Вон идет твой отец. Обязательно поздравь его с днем рождения.

Моё сердце делает скачок, и тревога внезапно накрывает меня. Стоун застывает, его рука опускается с моей талии, чтобы пожать руку отца. Дэниел Фостер такой же высокий, как и Стоун, и ничуть не менее устрашающий.

— Рад тебя видеть, сын.

Стоун быстро убирает руку.

— С днем рождения.

Я делаю короткий вдох. Дэниел явно не в курсе, что невежливо не поблагодарить человека за поздравление, но я все равно улыбаюсь.

— Папа, это Рен Дэ…

Уголок губ Дэниела чуть приподнимается, и он засовывает руки в карманы.

— Рен Дэвис. Да, я знаю, кто она.

Звучит совсем не как комплимент, но я к такому привыкла.

— С днем рождения, мистер Фостер, — говорю я, натянуто улыбаясь и придвигаясь ближе к Стоуну. Во мне просыпается странная необходимость защитить нас обоих, и тут же появляется желание уйти.

— Спасибо.

Он кивает, но я не верю в его показную обходительность или приятную внешность.

Дэниел Фостер — далеко не хороший человек.

— Не могла бы ты оставить нас на минутку? — говорит Дэниел. — Тут есть человек, который хотел бы поговорить со Стоуном.

Стоун делает шаг вперёд:

— Она может остаться.

Совершенно очевидно, что его отец мне не доверяет, и я не хочу проходить через неловкость, когда он начнет выдумывать повод.

— Всё в порядке. Я как раз собиралась в туалет, — говорю я с улыбкой, но Стоун видит меня насквозь. — Я найду тебя позже.

Я разворачиваюсь и направляюсь в главный дом.

Дышать я начинаю только тогда, когда оказываюсь внутри и меня провожают к ванной.

* * *

Я никогда не задумывалась, как выглядела детская комната Стоуна, но теперь, стоя посреди нее, мне сложно представить, что он действительно вырос здесь.

В комнате нет ничего, что выдавало бы его — ни одной личной детали, за исключением фотографии, где он с нашей школьной хоккейной командой празднует победу в чемпионате выпускного года. Я провожу пальцем по узорной рамке, а потом тихо подхожу к окну, выходящему на задний двор. Вечеринка всё ещё в полном разгаре. Пары в дорогих нарядах один за другим поднимают бокалы шампанского и смеются над чем-то, что только что сказали другие такие же гламурные гости.

Я сразу же нахожу отца Стоуна. Марта рядом с ним, заботливо поправляет ему галстук. Стоуна нигде не видно.

— Разве ты не знала, что на второй этаж подниматься нельзя?

Я улыбаюсь, не поворачиваясь к нему.

— Правда? Не знала.

Щелчок дверного замка привлекает мое внимание, и прежде чем я успеваю обернуться, руки Стоуна обвивают меня за талию, а его горячее дыхание касается моей шеи.

— Лгунья.

Я пожимаю плечами.

— Мне нравится иногда нарушать правила.

Я чувствую его ухмылку на своей шее, но она быстро исчезает. Он шумно сглатывает, и я тут же замечаю перемену. Я наклоняю голову назад, чтобы посмотреть на него. Единственный свет доносится снизу с вечеринки, но даже в полумраке видно, что он напряжен.

— Что случилось? — спрашиваю я, разворачиваясь в его руках и обнимая его за шею.

Его челюсть сжимается.

— Я ненавижу это место.

Я киваю.

— Я знаю.

— Прости, что он вел себя с тобой как мудак.

Я закатываю глаза и отмахиваюсь от него.

— Думаешь, это было плохо? — саркастический смешок повисает между нами. — Мой отец — наркоман, и он позволял своим дружкам-ублюдкам лапать меня. Твой отец ничто по сравнению с ним, Стоун.

Он медленно сглатывает, не отводя от меня взгляда. Прядь его уложенных волос падает на лоб, и я мягко заправляю ее назад.

— Знаешь, я никогда не трахался с девушкой в этой комнате.

Я прищуриваюсь.

— Потому что у тебя никогда не было

Он прижимает меня к своей широкой груди.

— До тебя.

Мой рот открывается за секунду до того, как он набрасывается на меня. Язык Стоуна проникает внутрь, и он углубляет поцелуй, толкая меня назад так быстро, что я врезаюсь в стену рядом с окном. Он обхватывает одной рукой мою шею, и я разрываю поцелуй, откидывая голову назад.

— Ты просишь разрешения трахнуть меня в своей детской спальне, Стоун?

— Я не прошу.

Я дрожу от настоятельной потребности в его голосе.

Из меня вырывается вздох, когда его пальцы впиваются в мои бедра, широко раздвигая их. Я закидываю ногу ему на спину и жду, пока он заметит, что на мне нет трусиков. Резко вдыхаю, когда его пальцы касаются меня. Он отстраняется и нежно прижимает ладонь к моему горлу.

— Ты хочешь убить меня?

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу и улыбаюсь. Он рычит, когда погружает пальцы в меня. Боже. Глаза Стоуна закатываются, но он резко отдергивает руку.

— Руки за голову.

Я делаю, как он говорит, потому что слишком опьянена похотью. Звук молнии на моей спине кажется оглушительным, пока он резко стягивает с меня платье.

— Черт. — Его темный взгляд скользит по моему телу.

Я совершенно голая, если не считать серебряных туфель на каблуках. Стоун расстегивает брюки.

— На колени, Палка.

Я сглатываю и покорно опускаюсь, потому что, кажется, хочу этого даже сильнее, чем он.

34. СТОУН

Вид её, стоящей передо мной на коленях, сводит меня с ума. Я запускаю пальцы в ее волосы, не заботясь о том, сколько часов она потратила на укладку. Она помогает мне, вытаскивая спрятанные шпильки, пока ее длинные темные волосы не рассыпаются по плечам.

Теперь на ней нет ничего, кроме этих серебристых туфель на каблуках — такая же беззащитная, как и я перед ней.

Я снова провожу руками по ее волосам, запрокидывая голову назад, и ее ресницы дрожат. Она смотрит на меня снизу вверх своими большими карими глазами. Сердце сбивается с ритма, и где-то в глубине я понимаю, что хочу сделать нечто большее, чем просто заставить ее захлебнуться моим членом.

Я хочу жениться на ней.

— Перестань так на меня смотреть. — Ее голос хриплый.

Ее взгляд снова опускается к моим брюкам, к явному бугру ниже пояса.

Потому что ей достаточно лишь усмехнуться — и мое тело тут же реагирует. Она расстегивает мой ремень. Выпускает рубашку из-за пояса, и ее руки скользят по моему животу.

Я напрягаю пресс, с ухмылкой наблюдая, как подушечки ее пальцев дрожат, касаясь моей кожи.

Без единого слова она расстегивает ширинку и стягивает брюки вниз.

Освободив мой член, она сразу же обхватывает его, сжимая основание, а затем скользит рукой вверх.

Я стону от прикосновения.

— Возьми меня в рот, Палка, — приказываю я.

Она усмехается, и мой член дергается в ответ. Как и ожидалось.

Я не жду, что она отбросит свою дерзость, но ее движения кажутся почти нетерпеливыми, когда она наклоняется и облизывает меня. Она заглатывает всю длину, и я наблюдаю за этим, завороженный. Ее язык скользит вокруг члена, и я стону, когда головка касается задней стенки ее горла.

Она отрывает от меня губы и встречает мой взгляд. Ее зрачки расширены, губы влажные.

— Трахни меня в рот, — шепчет она.

Я накручиваю ее волосы на кулак и притягиваю обратно к члену. Она покорно поддается, ее руки опускаются на мою задницу, сжимая.

Блядь.

Я толкаю бедра вперед, проникая в ее рот еще глубже. Я теряюсь в удовольствии, в звуках, которые она издает глубоко в горле. А когда она давится, становлюсь еще тверже.

Я резко выхожу из нее, рывком поднимаю на ноги и прижимаю к стене. Рен смотрит на меня снизу вверх, пока я не поднимаю ее выше.

— Упрись каблуками мне в бедра, детка, и держись покрепче.

Ее рот открывается. Она послушно обвивает ногами мою талию, и уже через секунду я снова вхожу в нее.

— Так-то лучше, — бормочу я, целуя ее шею.

— Мои навыки минета не дотягивают до твоих стандартов?

— Наоборот, они слишком хороши, — отвечаю я. — Но я предпочитаю заполнить спермой твою киску, а не рот.

Она склоняет голову в сторону, открывая мне шею, предоставляя возможность отметить ее. Мои зубы скользят по ее коже, и я присасываюсь к этому месту, оставляя засос, который будет заметен для всех, как маяк; знак, что она моя.

— Наслаждайся, детка, — шепчу я ей на ухо. — И вспомни об этом сегодня вечером.

Рен растерянно вздыхает. Но все станет ясно, когда она поймет, зачем я на самом деле пришел сюда… и почему привел ее с собой.

Однако сейчас я не могу насытиться ею. Я вбиваюсь в нее с такой силой, что ее тело ударяется о стену. Если бы вокруг не гремела вечеринка, все бы сразу поняли, чем мы занимаемся. Но даже так ей с трудом удается сдерживать стоны. Она отвечает на каждый мой толчок, и наши тела звонко шлепаются друг о друга.

— Прикоснись к себе, — говорю я. — Кончи со мной.

Она без слов просовывает руку между нами. Я ласкаю ее грудь, перекатывая сосок в пальцах и пощипывая его, пока она доводит себя до оргазма.

— Я сейчас...

— Хорошо, — рычу я. Мои яйца натянуты, и как только она начинает дрожать, растворяясь в оргазме, я тоже кончаю.

Я закрываю глаза, уткнувшись лицом в ее шею, и мои движения замедляются по мере того, как я заполняю ее. Мы замираем так на долгий миг, она обнимает меня, пока сознание не возвращается ко мне.

Мы только что занимались сексом в моей детской спальне.

В комнате, где я жил до отъезда в колледж.

Я опускаю ее ноги обратно на пол и иду в прилегающую ванную. Когда возвращаюсь с влажной тряпкой, она все еще стоит, не двигаясь. Я вытираю ее бедра, но не прикасаюсь к киске.

— Сделаешь для меня одну вещь, Палка?

Она смотрит на меня.

Я вытираю член и прячу его, поправляя брюки и рубашку. Привести себя в порядок куда проще, поскольку я почти не раздевался.

— Оставь меня между своих ног.

Ее губы слегка приоткрываются, но она молчит. В глазах вспыхивает огонь, но больше никакой реакции.

Я медленно оглядываю комнату.

— Раньше моя комната выглядела совсем иначе. — Не знаю, зачем я ей это говорю.

— Что ты имеешь в виду?

Я прочищаю горло.

— Ну, просто… не знаю.

После того как мама ушла, я умолял отца переехать. Было

Вместо этого он вычистил наш дом от любых следов ее присутствия. Сделал его… безликим.

Пока не появилась мачеха-ведьма.

Но стереть следы мамы из дома означало избавиться от фрески, которую она нарисовала у меня на стене. И отдать плед, который она связала крючком, когда я был ребенком. Все фотографии, кроме той, что стояла на моем комоде, были убраны в корзину и спрятаны на чердаке.

Все воспоминания о ней теперь просто пылятся.

— Стоун, — тихо говорит Рен.

Я качаю головой.

— Извини. Ты можешь остаться здесь, если хочешь. Если тебе не нравится вечеринка. Мне просто нужно поговорить с отцом.

Она накручивает прядь волос на палец.

— Заманчиво…

Я наклоняюсь, чтобы оставить на ее губах короткий поцелуй, но с Рен не бывает быстро. Меня моментально затягивает, когда ее губы скользят по моим, а язык проникает внутрь. Она обнимает меня за шею, ее обнаженная грудь прижимается к моей груди.

Она сведет меня с ума. И, кажется, я люблю ее за это.

* * *

Сейчас или никогда.

Я, наконец, оторвался от Рен, пообещав, что отлучусь ненадолго. Она могла остаться в моей комнате и потом встретиться со мной у машины… или мы могли задержаться. Но если останемся, утром неизбежны разговоры, а я не уверен, что отец не выставит меня за дверь, как только я подниму интересующую тему.

Вечеринка почти закончилась. Отец пьян, сидит в своем любимом кресле с высокой спинкой и подлокотниками на заднем патио, с бокалом виски в одной руке и сигарой, свисающей с пальцев другой. Виски, как обычно, безо льда. Для него лед — почти кощунство.

Это кресло обычно стоит в доме — он его обожает. Но, похоже, Марта решила вынести всю хорошую мебель на улицу ради этой нелепой вечеринки. Получилось даже немного величественно.

Будто король на своем троне.

Его глаза устало следят за гостями, пока те направляются к выходу. Осталось несколько мужчин с сигарами в руках, болтающих между собой.

— Стоун, — зовет папа, заметив меня. — Я думал, ты ушел, не попрощавшись.

— Я решил, что нам стоит поговорить, — говорю я, усаживаясь рядом. Сегодня был настоящий вихрь.

Он подносит сигару ко рту, затягивается и медленно выпускает дым.

— Определенно. Марта всегда устраивает все с размахом. А где твоя девушка?

— Она наверху.

— Я здесь. — Рен выходит из-за угла, ее волосы свободно падают на плечи. Платье снова на месте, облегает ее совершенное тело.

Я с трудом отрываю взгляд от ее груди и перевожу на ее лицо. Она садится ко мне на колени.

Я хмурюсь. Ее вес приятно давит на меня, и рука автоматически ложится на голую спину. Ее кожа покрывается мурашками, она слегка вздрагивает. Я провожу большим пальцем чуть ниже края платья. Я прикасался к ней весь вечер, но сейчас это ощущается иначе. В этом что-то более опасное.

Поскольку происходит прямо перед моим отцом.

— Я здесь, — повторяет она. — Рен Дэвис.

Папа сжимает губы.

— Ее приютили родители Эвана, папа.

Во рту пересохло.

Черт знает, как я собираюсь задавать вопросы, когда Рен у меня на коленях. Потому что как только я начну говорить, она поймет, что я солгал.

Ну…

Умолчал.

Но в конце концов — разве это не одно и то же?

— Ах, да. Митчеллы. Как там Эван?

Отец вежлив, его голос ровный, но его взгляд больше не обращен на нас. Он отстранился от разговора.

— Возможно, в опасности, так как люди отца Рен избили ее социального работника и украли файл с адресом его родителей.

Взгляд папы резко возвращается ко мне. Как акула, учуявшая кровь, его глаза становятся настороженными.

Рен ерзает.

— Будь честен со мной, пап. Как ты можешь защищать его?

Рен замирает.

Я крепче сжимаю ее талию, не давая ей вырваться. Потому что я знаю ее так же хорошо, как себя. Может быть, даже лучше. И сейчас ей больше всего хочется сбежать и сделать неверные выводы.

А может, и верные.

— Я не могу обсуждать текущие дела, — машет рукой отец.

— Это другое, — настаиваю я. — Жизнь Рен в опасности.

— Стоун, — произносит Рен.

— Тише, — бормочу я. Обращаясь к отцу, продолжаю: — Мы знаем, что апелляция на рассмотрении. Нам нужно понять, есть ли шанс, что его выпустят…

— Что ж, уже слишком поздно, — вздыхает отец. Он тушит сигару, допивает виски и встает. — Апелляционный суд рассмотрел наше дело на этой неделе.

Я поднимаю Рен на ноги и сам встаю.

— И?

— И… — Отец пожимает плечами. — Со вчерашнего дня Джесси Дэвис на свободе.

Твою мать.

В тот же момент Рен убегает.

35. РЕН

Мир вокруг меня замер.

Со вчерашнего дня Джесси Дэвис на свободе.

Я больше ничего не слышу.

Я разворачиваюсь и, для человека, который почти не носит каблуки, довольно ловко сбегаю в этих шпильках.

— Рен!

Голос Стоуна громко звучит за спиной, но я ускоряюсь. Я знаю эти улицы как свои пять пальцев, поскольку выросла на них. Ветка царапает голую руку, но я не останавливаюсь.

Моя грудь вздымается, к горлу подкатывает тошнота. Я обнимаю себя за живот, волосы прилипают к мокрому от пота лбу.

Впереди появляется единственный дом, который я когда-либо считала своим, но я не бегу к нему. Меньше всего я сейчас хочу, чтобы Ребекка и Стивен видели меня в таком виде.

Я — развалина. Напугана до дрожи и раздавлена предательством.

Как посмел Стоун нарядить меня в это дурацкое дорогое платье, говорить, какая я красивая, притащить в дом своего отца, а потом обрушить на меня гребаную бомбу?

Маленький домик, в которой мы с Эваном обычно зависали, будто маяк в ночи. Разрез на платье расходится, когда я пригибаюсь. Колени скользят по влажной траве, и я заползаю внутрь, чтобы спрятаться.

Рыдание рвётся из груди, но я сдерживаю его — зажимаю эту боль на замок. Вместо этого по щекам медленно катятся слёзы, падая на мое красивое платье.

Они не прекращаются, даже когда я закрываю глаза и прислоняюсь лбом к шершавым доскам.

Мой отец вышел из тюрьмы. Теперь он в сотни раз опаснее.

Он придет за мной, и мне придется найти способ не дать ему разрушить все, что я строила годами.

Как его дело могли пересмотреть?

Отец Стоуна Фостера. Вот как.

Самый успешный адвокат по уголовным делам в стране — и, как оказалось, вполне подходящий

Хруст веток отвлекает меня от мыслей, и я замираю.

Старая пивная бутылка, которую мы с Эваном когда-то оставили здесь, катится по сухим листьям, и как только появляется черный лакированный ботинок Стоуна, я прячу эмоции за глухой стеной и сжимаю губы. Прежде чем он заглядывает внутрь, я успеваю вытереть слезы.

Как он меня нашел?

— Выходи.

Я молчу. Мое молчание — уже ответ.

— Рен. На улице холодно. Я вижу, как грязь покрыла твои каблуки и колени — значит, ты вся промокла. Пойдем.

Я боюсь, что скажу, если открою рот. Комок в горле мешает дышать, и я едва держусь, чтобы не развалиться прямо здесь.

— Я вытащу тебя силой.

Вперед.

Его большая рука хватает меня за лодыжку, и я втягиваю воздух, когда он резко тянет меня за ногу. Мои пальцы вжимаются в мягкую землю, и я пинаю его.

Он издает глухой стон.

— Ты издеваешься? Я понимаю, ты злишься…

— Злюсь? — кричу я, выползая наружу. Я встаю на дрожащие ноги. — Я не просто злюсь.

Я всё сразу.

Деревья покачиваются, луна выходит из-за туч — и ее свет высвечивает красный след на его челюсти. Он трет то место, куда я его ударила, и хмурится.

— Расскажешь мне обо этом в машине. Пошли.

Я молча стою на месте, и его челюсть дергается.

— Ты правда думаешь, что я не подниму тебя и не отнесу к машине, Палка? Потому что я так и сделаю.

Я фыркаю, потому что знаю, что он не шутит. Плечом задеваю его, проходя мимо. Удивительно, но он меня не трогает. Я вижу его машину, припаркованную у тротуара, распахиваю дверь и молча сажусь на пассажирское сиденье.

Я вся в грязи. Каблуки испорчены, а колени перепачканы землей.

— Как ты узнал, где я?

Я чувствую на себе его взгляд, но продолжаю смотреть в окно, наблюдая за размытыми огнями. Машина рычит, набирая скорость, и мы мчимся к шоссе.

— Я всегда знаю, где ты.

— Только Эван и я знали об этом месте.

Стоун прибавляет газу.

— Думаешь, я не следил за каждым твоим шагом в старших классах?

Плевать.

— Я всегда знал, где ты, даже в самой переполненной комнате, Палка. Так же, как и сейчас. Я знаю тебя гораздо лучше, чем ты думаешь.

Я бросаю на него раздраженный взгляд. Он сжимает челюсть, пальцы крепко обхватывают рычаг переключения скорости.

— Я знаю, что ты злишься из-за моего отца. И знаю, что ты до смерти боишься, потому что твой старик теперь на свободе.

Я прикусываю язык.

Он снова переключает скорость, и меня прижимает к спинке сиденья.

— Я знаю, ты прикусила язык, потому что ненавидишь признавать, что я прав.

Он прав. Он действительно знает меня.

Но я не собираюсь давать ему повод торжествовать. И не собираюсь искать в нем спасения только потому, что мне страшно.

Остаток пути я воздвигаю стены, кирпич за кирпичом, чтобы окончательно отгородиться от него.

Как только машина останавливается, я открываю дверь и убегаю в дом.

Я уже на полпути к лестнице, когда Эван вскакивает с дивана.

— Рен?

Я оборачиваюсь и смотрю на него через перила. Его брови сдвинуты, взгляд прыгает с меня на Стоуна. Он в расстегнутой рубашке, галстук сбился набок.

Черт бы побрал его за то, что он выглядит так привлекательно.

— Что происходит?

— Ты тоже знал? — У меня все сжимается внутри, когда я вижу вину на лице Эвана.

Это больно.

— Ни слова. Ни от одного из вас.

— Что происходит? — спрашивает Тейлор, проходя по коридору с миской хлопьев в руке.

— Тейлор, не против, если я переночую в твоей комнате? Не хочу ложиться в постель с лжецом.

Стоун с грохотом захлопывает входную дверь, и Тейлор тут же испаряется.

— Прекрати, Рен. Я понимаю, ты злишься, но не надо вести себя глупо.

— Знаешь, что глупо? — шиплю я. — Думать, что я смогу тебе доверять. — Я качаю головой. — Мне вообще не стоило тебя подпускать.

— Рен… — начинает Эван, но осекается, увидев мое лицо.

— И ты тоже! Я ожидала от тебя большего.

— Мы просто…

Я поднимаю руку:

— Скрывать от меня такие вещи — это не защита. Это значит — делать из меня идиотку! Ты вообще собирался мне рассказать, если бы я случайно не влезла в разговор?

— Что рассказать? — спрашивает Эван. — Ты рассказал ей, что твой отец обжалует приговор?

— Обжалует? — я усмехаюсь. — Попробуй сказать это в прошедшем времени.

Лицо Эвана бледнеет, а Стоун сжимает переносицу.

— Он на свободе, Эван.

Я разворачиваюсь и бегу наверх, сдерживая слезы ярости и страха. Хватаю подушки и одеяло — потому что я не шутила, когда сказала, что не буду спать рядом с лжецом. Все тело дрожит, но я все равно на цыпочках подхожу к окну и выглядываю на улицу.

Я бы не удивилась, если бы увидела отца стоящим на тротуаре, с распростертыми объятиями, готового «принять меня домой».

36. СТОУН

Кажется, я недооценил, насколько долго Рен может на меня злиться. После того как она попыталась спрятаться — жалкая попытка, надо сказать, хоть и с поразительно точным изображением рассерженной кошки, с когтями и всем прочим — она решила, что лучшим решением будет спать в чулане Гарри Поттера.

Разумеется, я сразу это пресек.

Но уже пять дней — полное молчание. И я на грани. Она либо бросает в меня пустой взгляд, либо вообще делает вид, что меня не существует. Весь день Рен меня избегает, а потом ложится рядом в постель и проводит следующий час, избегая моих прикосновений.

Прямо сейчас она лежит рядом со мной, но настолько далеко, что рукой упирается в стену. А я почти свалился с другого края кровати, стараясь быть вежливым и уважать ее границы.

Типа того.

Я тяжело вздыхаю, и в ответ получаю локтем под ребра.

— Я думал, ты спишь.

— Твое молчание настолько громкое, что разбудило меня, — отвечает она.

Ой.

Она скидывает с ног одеяло и сползает к краю кровати. Я смотрю, как она двигается по темной комнате, собирая одежду с пола и доставая вещи из комода. Я остаюсь на месте, пока она машинально одевается. На ее лице — ни одной эмоции.

Как только она надевает обувь, тут же выходит.

Дверь в ванную в конце коридора захлопывается с легким щелчком, и я закрываю лицо рукой. Просто чтобы дать раздражению подняться на поверхность и почти задушить меня.

Но это длится лишь мгновение. На следующем вдохе я

В его комнате темнее, чем в моей, поскольку на окнах шторы, не пропускающие свет, и сейчас они плотно задвинуты. Он развалился посреди кровати, а сбоку к нему прижалась какая-то девушка.

Голая.

Очаровательно.

— Грант, — зову я.

Ноль реакции. Ну что ж, я пытался. Я беру стакан с водой с его тумбочки. И не испытываю ни капли сожаления, когда выливаю содержимое ему на голову.

Они оба просыпаются почти мгновенно. Грант рычит и замахивается, но я вовремя уворачиваюсь. Его мокрые волосы прилипли ко лбу, и выглядит он просто нелепо. Я не сдерживаюсь и громко смеюсь.

— Блядь, Фостер, — сонно огрызается Грант. — Ты совсем охренел?

Девушка делает слабую попытку прикрыть сиськи простыней. Не то чтобы мне было дело до ее сисек. Они не принадлежат Рен — значит, неинтересно. Я смотрю только на Гранта.

— Рен уходит на пары раньше. Ты должен пойти с ней.

Мы молча смотрим друг на друга долгую минуту.

— Отлично, — бурчит он. — Только потому, что ты каким-то чудом все запорол с ней…

Я отмахиваюсь.

— Одевайся. Уверен, в университете есть какое-то правило насчет обуви и рубашек.

Он показывает мне средний палец:

— Выметайся.

— С удовольствием. Пойду спать дальше.

Это не совсем правда. Я тороплюсь назад, надеясь вернуться в постель до того, как Рен выйдет из ванной. Но она не возвращается в комнату. Вместо этого спускается по лестнице, и через секунду за ней следуют тяжелые шаги Гранта.

Хорошо.

Входная дверь закрывается, и я снова встаю с кровати. Начинаю собираться и иду будить Эвана. К счастью, он переворачивается, как только я произношу его имя. Вода на этот раз не понадобится.

— Есть причина, по которой ты будишь меня в такую рань?

Я хмыкаю.

— Сейчас семь. Солнце уже встало.

Ну ладно… может, шесть тридцать. И солнце только начало подниматься, насколько я помню…

— Неважно. — Я пинаю его ногу. — У нас дел по горло.

Эван смотрит на меня с подозрением. Но он куда сговорчивее Гранта во многих смыслах, и ему хватает пяти минут, чтобы почистить зубы и переодеться. Он присоединяется ко мне на кухне, где я пододвигаю ему поджаренный бейгл и упаковку с крем-сыром.

— О-о. Ты что, пытаешься меня... черт, я хотел сказать умаслить, но ты предложил мне крем-сыр и испортил шутку.

— Кофе, — щелкаю пальцами. — Тогда ты начнешь говорить связно.

Он согласно кивает.

Я наливаю нам по чашке кофе и сажусь напротив, потом достаю телефон. Кладу его на стол. Беру в руки. Снова кладу.

— Что? — наконец спрашивает Эван.

— Ты говорил с родителями, да?

Прошло уже пять дней. Я подслушал, как Рен и Элли шептались об этом в ресторане — говорили о том, как Рен переживает за свою приемную семью.

Он кивает.

— Да, они в курсе. Знают про взлом, что кто-то узнал их адрес. И что ее папаша теперь на свободе.

На свободе. Отец определенно сбросил бомбу в прошлые выходные. И я даже не успел подготовить Рен. Но как, черт возьми, я должен был ей об этом рассказать? А потом заставить вести светские беседы с богатыми незнакомцами, пока мы не допросим моего отца?

— Я не хотел обсуждать это при ней, — признаюсь. — А потом она оказалась рядом, и я уже ничего не мог остановить.

Эван пристально смотрит на меня. Хотя основной удар ледяного молчания Рен достался мне, с парнями она тоже почти не разговаривает. Особенно с Эваном.

— Ладно, ладно. — Похоже, пора быть честным. Может, от этого мне станет хоть немного легче. — Я не хотел его останавливать. Это был единственный шанс. Иначе он бы опять ушел в себя.

Прямо как Рен сейчас.

Я провожу ладонями по лицу.

— Видел бы ты ее лицо. А потом я вытащил ее из того домика на заднем дворе твоих родителей...

Он морщится.

— Я знаю. Это было ваше безопасное место. И я знаю, что ты рассказал мне о нем только потому, что я тогда тайком туда пробрался...

Черт, я никогда не видел Эвана таким злым. Он задыхался от ярости, весь покраснел. Сказал, что это личное — что, конечно, означало, что это как-то связано с Палкой. В четырнадцать я ненавидел их связь. Все вокруг стремительно менялось. Мы пошли в старшую школу, вступили в новую хоккейную команду, Рен снова стала появляться и исчезать из жизни Митчеллов. Внимание Эвана рассеивалось, а я, эгоистично, просто хотел, чтобы он оставался моим другом, пока всё остальное рушилось.

И она была такой... раздражающей. Я ничего не мог с собой поделать — все время за ней наблюдал. Где она, что делает. Все это откладывалось в памяти на потом, как тот дурацкий домик на дереве, который так и не подняли с земли.

Сейчас — как раз то самое «потом».

Я снова беру в руки телефон.

Кладу обратно.

Черт.

— Что? — Эван выхватывает его.

— Не надо…

Он разблокирует телефон и смотрит на экран.

На приложение, которое отслеживает местоположение Рен.

Сейчас, к слову, оно показывает, что Рен на лекции.

— Какого хрена, Стоун?

Я скрежещу зубами.

Эван вздыхает.

— Я понимаю, ты делаешь это из-за желания ее защитить, но…

— Никаких «но», — огрызаюсь я. — Здесь нет права на ошибку. Если ее отец до нее доберется — всё, конец. Я просто… у меня ощущение, что он сделает с ней что-то ужасное.

Вот он — мой страх, озвученный вслух.

И в ту же секунду мне хочется взять свои слова обратно. Поймать их в воздухе и затолкать обратно в горло, чтобы стереть с лица Эвана выражение шока и утихомирить всплеск адреналина, бьющий в грудь.

Я не хочу бояться. Это глупо и бесполезно.

Мне нужно направить этот страх во что-то полезное — например, выяснить, где находится отец Рен и что он собирается делать.

Единственная проблема в том, что мы, черт возьми, никого так и не засекли.

— Его люди должны следить за ней, ты не думаешь? — я хмуро смотрю на свой телефон в руке Эвана. — Они были в ее комнате.

— Ну… — мямлит он.

— Что?

На его лице появляется тень вины.

— Ты же знаешь меня. Я всегда на стороне Рен. Но… она иногда немного мнительная, и…

Я сужаю глаза.

— И однажды она обвинила меня в том, что я рылся в ее вещах. Нам тогда было лет по тринадцать, — он отводит взгляд. — Я не рылся. Никто не рылся, насколько могли судить родители. Но у нее

Черт.

— И что в ней было?

— Она показала нам страницу, и там была только тыква. Нарисованная карандашом. Причём не особо удачно. Если бы она сама не сказала, что это тыква, я бы решил, что это яблоко. — Он вздыхает. — Просто… я не знаю. Может, она сейчас настолько взвинчена, что начинает видеть угрозу там, где ее нет.

Интересно.

— Ну, есть только один способ выяснить это, верно? — Я отталкиваюсь от стола и поднимаюсь наверх.

Эван следует за мной в комнату, и мы оба замираем, глядя на бардак.

— Ладно, тут немного грязно, — бормочу я.

И это, честно говоря, сводит меня с ума. Я люблю порядок, четкость. А с тех пор как Рен переехала, здесь царит хаос. Не говоря ни слова, я начинаю уборку. Поднимаю грязную одежду — ее, свою, неважно— и кидаю в большую из двух корзин. Складываю учебники в стопки, стараясь разнести их по разным концам стола.

— Не буду тебе мешать, — смеется Эван.

Я отмахиваюсь от него.

Когда пол наконец чистый, перехожу к кровати — меняю постельное белье, продолжая вести себя как нормальный человек.

Через час мой телефон издает короткий сигнал: Рен покидает территорию кампуса. Эта функция приложения, которой я раньше даже не пользовался, теперь кажется бесценной. Моя комната — нет, наша комната — безупречно чиста. Осталось только…

Я подхожу к стопке тетрадей и начинаю перелистывать их одну за другой. Ищу хоть что-то, что не похоже на милый, округлый почерк Рен.

Никогда не понимал, как у девушек получается такой аккуратный и симпатичный почерк.

На пятой тетради я нахожу это. И у меня стынет кровь в жилах.

Твой отец благодарит тебя за помощь, Тыковка.

— Что ты делаешь?

Я с силой захлопываю тетрадь как раз в тот момент, когда Рен подходит ко мне. Она вырывает её из моих рук и швыряет на пол, будто обожглась.

— Ты не имеешь права копаться в моих вещах, — возмущенно говорит она.

Я хмыкаю.

— Правда? Почему ты не рассказала мне о записке от дружков отца? Это могло бы нам помочь. Вместо этого ты все спрятала.

Она вздрагивает.

Я смотрю на нее. Ее волосы убраны в пучок. На лице нет ни грамма макияжа. Под глазами темные круги, и она чертовски бледная.

— Почему ты меня боишься, Палка? — спрашиваю почти шепотом. Я не хочу ее отпугнуть. Я просто хочу, чтобы она поняла, что я готов на все, чтобы защитить ее.

Как она пробралась в мое сердце — чертова загадка.

Тейлор стучит в открытую дверь и заглядывает в комнату.

— Почему ты не готов, Фостер? Мы отправляемся на автобус через двадцать минут.

Черт.

Я киваю, не отрывая взгляда от Рен. Мы сцепились в поединке взглядов, и я не знаю, кто проиграет первым.

— Ты мне не поверил?

Теперь вздрагиваю я.

— Палка…

— Не надо, — шепчет она. — Не притворяйся, будто тебе не все равно. Ты же подумал, что я просто слетела с катушек. Я знала, что кто-то был в моей комнате. А тебе нужны были доказательства?

— Нет…

— Господи, хватит ВРАТЬ!

Я резко отшатываюсь.

— Я так сильно тебя ненавижу, что это меня убивает.

— Взаимно, — огрызается она.

— Знаю, — я делаю шаг вперед.

Рен отступает, ударяясь о стену. Ее дыхание сбивается, и она запрокидывает голову, удерживая мой взгляд. Она злится так сильно, что вся дрожит.

— Вся эта ярость… — шепчу я, проводя пальцем по ее челюсти. — Такая чертовски красивая.

Она отталкивает мою руку.

Это продолжалось слишком долго. Снаружи она была холодной, как лед, но внутри сгорала.

Я хватаю ее за запястье и притягиваю ближе, пока она не упирается мне в грудь.

— Покажи мне, что ты чувствуешь на самом деле, Палка.

Ее пальцы впиваются в мою футболку. Вместо того чтобы оттолкнуть меня, она поднимает руку к моей шее. Ее ногти впиваются в кожу, и она тянет меня вниз, к себе.

Наконец-то.

37. РЕН

Я ненавижу его.

Я ненавижу его так сильно, и, кажется, это потому, что я его люблю.

— Наконец-то, блядь.

Его губы на секунду отрываются от моих, и я начинаю злиться еще больше, поэтому закрываю ему рот.

— Молчи.

Моя футболка летит прочь, а он грубо хватает меня за подбородок. Я знаю, он хочет что-то сказать. Я читаю его как открытую книгу.

Мы со Стоуном всегда идем нога в ногу.

Оскорбление за оскорбление.

Но вместо слов он стискивает зубы. Подхватывает меня, бросает на кровать и одним движением стаскивает с меня джинсы.

— Раздвинь ноги, — требует он.

Стоун нависает надо мной, как хищник, все еще сжимая в руке мои джинсы. Затем бросает их на пол, и его одежда летит следом.

Стоун рвет мои трусики, и мне хочется лягнуть его, но в тот же миг он втягивает в свой горячий рот клитор, вырывая у меня стон.

— Блядь…

Оргазм накатывает быстро. Мне должно быть стыдно за то, какая я отзывчивая, но я так долго избегала его, что мое тело отчаянно жаждет хоть чего-то.

— Можешь твердить, что ненавидишь меня, но твоя киска не согласна с этим.

Мудак.

Он всегда прав, и это просто бесит.

Прежде чем позволить себе сорваться и кончить, как он того хочет, я отстраняюсь и заменяю его рот своей рукой.

Его губы блестят от моих соков, и это так заводит, что мне приходится использовать обе руки, чтобы удовлетворить себя, имитируя его движения.

Его глаза сужаются, и меня охватывает дрожь. Глаза закрываются от удовольствия, и я стону.

Я кончаю так сильно, что даже не замечаю, как Стоун прижимает мои руки над головой одной рукой, а другой вводит в меня три пальца. Я крепко сжимаю их и катаюсь на его руке.

— Я хочу разорвать тебя на части, — он кусает меня за мочку уха.

Я раздвигаю ноги, он устраивается между ними и входит в меня.

Я слишком возбуждена, чтобы снова оттолкнуть его. Слишком сильно по нему соскучилась, даже если никогда в этом не признаюсь.

— Взаимно, — отвечаю я, раздвигая ноги еще шире.

Он рычит у моего уха.

О, Боже.

Я выгибаюсь, чувствуя его руки повсюду.

Его поцелуи горячие, ненасытные, и когда он впивается зубами в мою губу, я сразу чувствую вкус крови.

Я откидываюсь назад — его лицо пылает, сжатая челюсть выдает решимость. Он слизывает мою кровь с губ и входит в меня еще

— Можешь ненавидеть меня сколько влезет. — Он наклоняется, его язык грубо скользит по моему. Я отвечаю на поцелуй и кусаю его за губу так же, как он прикусил мою. — Но эта киска моя, Палка.

Очередной оргазм нарастает, и я выкрикиваю его имя. Знаю, что весь дом нас слышит.

Но мне плевать.

— Скажи это, — Стоун сжимает мое лицо в твердой хватке.

Я поджимаю губы, но он сдавливает мои щеки.

— Скажи это, пока показываешь, как сильно ненавидишь меня, детка.

Он переворачивает нас, не прерывая ритма. Теперь я сверху, а его пальцы впиваются в мою талию с восхитительным давлением.

В дверь громко стучат.

— Стоун, нам, блядь, пора!

— Уезжайте без меня, — его голос неестественно спокоен, несмотря на капли пота на лице и румянец, заливающий шею. — Делай со мной что хочешь, Рен. Выплесни на меня всю эту ненависть, потому что я больше не собираюсь держаться в стороне.

Я двигаюсь над ним, пытаясь сосредоточиться только на себе. Но все заканчивается тем, что я инстинктивно подстраиваюсь под его любимый ритм, позволяя ему касаться каждого дюйма моего тела.

— Черт, — шипит он сквозь зубы.

Я выгибаю бедра, проводя клитором по его члену под нужным углом.

— Ты еще более желанна с этой ненавистью в глазах.

Его пресс напрягается, и мы двигаемся синхронно. Он погружается в меня, а я опускаюсь на него.

— Мне нравится, когда ты ненавидишь меня.

Но я не ненавижу его.

Хотела бы — но нет.

Вот почему я отстранилась на всю неделю. Я не злюсь. Мне больно.

Я хнычу, когда он щиплет мой сосок. Запрокидываю голову, когда новая волна удовольствия разливается по спине.

Стоун замирает подо мной, и горячая сперма наполняет стенки моей киски, в то время как он лихорадочно целует меня, словно боится, что это в последний раз.

— Стоун! У тебя, блядь, одна минута, или едешь сам!

— Черт возьми... — бормочет он, не отрываясь от моих губ, и бросает раздраженный взгляд на дверь спальни.

Я пытаюсь слезть с него, но он не дает. Его ладони крепко сжимают мои бедра, удерживая на месте.

— Что ты делаешь? — выдыхаю я.

— Жду.

— Чего? — снова пытаюсь встать.

Он опоздает.

Я никогда не видела его таким искренним. Жесткость исчезла, вместо нее в голубых глазах мольба.

— Чтобы ты перестала ненавидеть меня.

Я прикусываю губу, и на этот раз он наконец отпускает меня. Я встаю на шаткие ноги, укутываюсь в одеяло и смотрю, как он торопливо собирается, расхаживая по комнате. Его сумка висит наискось на плече, а галстук болтается на шее. Мое сердце колотится все сильнее с каждой секундой.

— Я не ненавижу тебя. — Я отвожу взгляд. — Но мне бы этого хотелось.

Моя грудь сжимается. Я топаю ногой, сжимаю зубы и сильнее кутаюсь в одеяло.

Его палец мягко касается моей щеки. Глаза предают меня — одна слеза срывается, но Стоун смахивает ее прежде, чем она успевает упасть.

— Я тоже не ненавижу тебя, — говорит он, всматриваясь в мое лицо.

— Я все еще злюсь на тебя, — говорю я.

— Мне все равно, — отвечает он.

— Стоун! Поехали уже, черт возьми.

Он даже не поворачивает головы.

— Ты причинил мне боль. — Я толкаю его в грудь. Он не может опоздать на автобус. Тренер убьет его.

— Прости. — Он отводит взгляд.

— Иди. — Я киваю в сторону двери.

— Я не могу.

Я приподнимаю брови.

Его взгляд резко возвращается ко мне, как будто в нем что-то щелкнуло. Он сжимает край одеяла и ладонью обхватывает мою щеку.

— Я не могу уйти, не сказав, что люблю тебя.

Мир замирает.

Сердце сбивается с ритма.

Мне хочется забарабанить кулаками по его груди и закричать: «Как ты смеешь меня любить!»

Потому что я тоже его люблю, а любовь — это слабость.

И все же я встаю на цыпочки и шепчу ему в губы:

— Я тоже тебя люблю.

Он целует меня, но буквально через секунду дверь с грохотом открывается.

На пороге стоит Тейлор, и он в ярости.

— Господи. Мы все просто охренительно рады, что вы помирились, но давайте отпразднуем это потом! Мы опаздываем!

Стоун морщится.

Я улыбаюсь.

— Удачи, парни.

Стоун доходит до середины коридора:

— Элли будет здесь через десять минут. Увидимся на трибунах, детка.

Я смотрю на него в шоке:

— Что?

Он смеется вместе с остальными.

— Как будто мы бы позволили тебе остаться здесь одной.

Входная дверь захлопывается, а я бросаюсь к окну спальни и открываю его. Все головы поворачиваются ко мне.

— У меня куча домашки! — кричу я. — И важный тест по химии! Я не могу поехать на игру!

— Поучишься в машине! — отзывается Эван.

Он такой предатель.

Арчер кивает.

— Тебе небезопасно оставаться одной.

Стоун наклоняет подбородок в мою сторону.

— Хочешь — учись в дороге, Палка. Хочешь — на трибуне. Но твоя задница должна быть там, ясно?

Я с силой захлопываю окно, но они уже мчатся по дороге.

До моего слуха доносится Тейлор Свифт, и я понимаю, что это Элли. Бунтарская часть меня хочет остаться дома, просто чтобы позлить Стоуна. Но в конце концов, это действительно небезопасно.

Мой отец может быть где угодно, и, скорее всего, он гораздо ближе, чем я думаю.

38. СТОУН

Я сказал ей, что люблю ее, а потом, блядь, сбежал. После секса из ненависти, не меньше. Но она ответила мне взаимностью. И, по правде говоря, это ведь не был секс из ненависти, да? Просто… секс из злости.

Потому что она тоже любит меня.

Я прокручиваю ее слова в голове всю дорогу до Краун-Пойнта. Хотя Шэдоу Вэлли уже играл здесь раньше, лично я — нет. Между нашими университетами, которые разделяют всего пара часов езды, давняя вражда. И чем ближе мы подъезжаем, тем сильнее накаляется атмосфера в автобусе.

В ушах гремит музыка. В данный момент играет «Kryptonite» от Three Doors Down, чертов шедевр, и это довольно иронично, учитывая, что Рен — мой собственный криптонит. Музыка всегда помогала мне настроиться на хоккей, но сейчас…

Все мысли заняты только Рен Дэвис.

Я тереблю торчащую нитку на сиденье рядом. Сквозь музыку до меня доносятся громкие разговоры ребят — они обсуждают тактики, девушек, последние игры НХЛ.

Забавно, что я здесь всего несколько месяцев, а эти парни уже стали для меня семьей гораздо больше, чем когда-либо была моя прежняя команда.

И с подписанным контрактом с «Нью-Йоркскими Стражами» я не могу отделаться от ощущения, что сейчас тот самый момент, который стоит прожить на

Эван плюхается на сиденье рядом и выдергивает у меня наушник.

— Эй.

— Чего?

— Ты теперь достаточно богат, чтобы позволить собственное жилье.

Я прищуриваюсь.

— Правда?

— С учетом трастового фонда, хоккейного контракта и все такое.

Я фыркаю.

— Я хочу сказать, что заниматься громким сексом с моей сестрой средь бела дня…

— Это был единичный случай. — Я отмахиваюсь от него.

— Ну, может, вам стоит поискать себе отдельное место? Только для вас двоих. — Его лицо краснеет, и он трет затылок. — Мы с ребятами провели небольшое голосование...

— О, да ладно, блядь.

— Мы не выгоняем тебя прямо сейчас. Просто, знаешь, когда это дерьмо с отцом Рен разрешится и все немного уляжется…

Я задумываюсь об этом. Рен и я в нашем собственном пространстве — например, в однокомнатной квартире, которую мы сможем превратить в настоящий дом. Хорошая мысль. И тут до меня доходит, что у нее никогда по-настоящему не было места, которое принадлежало бы только ей. Хоккейный дом — общий, даже в спальне мы постоянно спорим, чьи вещи где лежат. А до этого она жила у Эвана.

В трейлере отца она не спала и не ела. Его сложно назвать домом.

Так что мысль о том, чтобы дать ей это, позволить ей самой обставить квартиру и делать всё, чтобы она улыбалась — и трахать ее на каждой поверхности, в каждой комнате — немного снимает груз с моих плеч.

Я хочу этого. И без Эвана я бы об этом даже не подумал.

Я хлопаю его по плечу.

— Ты абсолютно прав.

Он улыбается:

— Вот и отлично.

Когда он возвращается на свое место, я снова вставляю наушники и включаю музыку. На этот раз — «All Apologies» группы Nirvana. Я закрываю глаза и пытаюсь снова сосредоточиться на предстоящей игре. Мы разбирали записи игр Краун-Пойнта на этой неделе, так что я знаю, на что обращать внимание. Знаю, что Стил О'Брайен — защитник-говнюк. Что Грейсон Деверо может на коньках обвести половину нашей команды. А их вратарь, Майлз Уайтшоу, чертовски быстр.

Но в их обороне есть слабые места, и я планирую использовать это по полной.

Автобус с грохотом останавливается. Мы тратим пару минут, чтобы поправить парадные костюмы, затянуть галстуки, а затем выгружаемся — хватаем сумки из-под автобуса и направляемся к арене.

Волосы на затылке встают дыбом, и я оглядываюсь. Вокруг почти ничего нет — полупустая парковка на фоне покрытых лесом гор. Кроме наших менеджеров, выходящих из автобуса, ни души.

Тейлор хлопает меня по спине:

— Все нормально?

— Просто отлично, — отвечаю я, стряхиваю это чувство и следую за ним внутрь.

Тренер дает нам краткий инструктаж, а затем говорит, что в ближайший час мы предоставлены сами себе. Я достаю телефон и звоню Рен.

— Алло? — ее голос немного сбивчивый, настороженный.

— Ты уже в пути?

— С Элли, — отвечает она.

— Хорошо. — Я сглатываю. — Да… просто хотел убедиться.

— Жалеешь о том, что сказал?

Я хмурюсь:

— Ни капли. А… ты?

— Нет, — она смеется. — И теперь Элли смотрит на меня так, будто я воткнула ей нож в спину.

— Что ж, тогда тебе придется объяснить ей, что ты безнадежно влюблена в меня.

Черт возьми, я дразню ее этим. Любовь всегда казалась запретной темой. А теперь я вот так запросто подкалываю Рен.

Хотя, когда мы с ней не подкалываем друг друга?

— Ты сказал это первым, — бормочет она.

— О боже! — на фоне вопит Элли. — И ты это сказала?!

Я смеюсь:

— Пока, детка. Напишешь, когда будешь здесь.

Эван и Грант садятся напротив меня и обмениваются взглядом. Потом Грант говорит:

— Так значит… вы снова вместе?

Я ухмыляюсь:

— Ага.

— Отлично, — бурчит Эван. — Еще больше секса.

— Перерыв, если честно, был даже приятным, — соглашается Грант.

Я поднимаю командную тетрадь и швыряю в них:

— Заткнитесь, придурки.

Телефон вибрирует. Я бросаю на него взгляд — и кровь стынет в жилах. Пытаюсь скрыть выражение лица, проводя рукой по губам. Когда поднимаю глаза, Эван и Грант уже смотрят на Арчера, который делает какую-то странную растяжку в углу.

Я резко встаю и прохожу мимо них. Они не спрашивают, куда я направляюсь, но я всё равно делаю неопределенный жест в сторону телефона.

В коридоре толкутся другие парни из команды, гоняя футбольный мяч. Они окликают меня, но я качаю головой и снова поднимаю телефон.

По шее пробегает холодный пот.

Я толкаю тяжёлые металлические двери, выхожу на улицу, и делаю глубокий вдох. Затем снова смотрю на сообщение.

Мачеха-ведьма: Твой отец в больнице. Пожалуйста, позвони мне.

В груди становится тесно. Я опираюсь рукой о стену, когда земля уходит из-под ног. Дело должно быть серьезным — Марта никогда не пишет сообщения без восклицательных знаков. И тут даже нет попытки смягчить удар.

Коротко. Сухо.

Тупо.

Я крепче сжимаю телефон. Мне просто уехать? Но я в нескольких часах отсюда…

— Привет, Стоун.

Я резко выпрямляюсь и разворачиваюсь.

Передо мной стоит мужчина. На нем черное пальто поверх джинсов и темная вязаная шапка, из-под которой выбиваются чуть длинноватые волосы. Он примерно моего роста. Крепкого телосложения, хотя трудно сказать, мышцы это или просто жир. Его лицо кажется смутно знакомым... что-то в чертах...

Он улыбается.

— Тебе нужно пойти со мной.

— Нет, мой отец… — начинаю я.

— С твоим отцом все в порядке. — Он поднимает телефон. — Нынче клонировать номер проще простого. Прелести технологий. Меня зовут Джесси Дэвис. И да… я тоже не ожидал, что познакомлюсь с первой любовью моей Тыковки вот так.

Его взгляд скользит через моё плечо, и он едва заметно кивает.

Моя реакция обычно на высоте. Но даже я не успеваю увернуться от удара, который наносит человек сзади.

В голове взрывается боль, и мир погружается во тьму.

Последнее, что я помню: чьи-то руки хватают меня, прежде чем я успеваю рухнуть на асфальт.

39. РЕН

Я с шумом захлопываю тетрадь и откидываюсь на сиденье.

— Готово.

Элли на секунду отрывает взгляд от дороги:

— Рен, ты просто чертов гений.

Мое лицо вытягивается:

— Что? Нет, я вовсе не…

Она переключает внимание на переполненную парковку колледжа.

Повсюду толпятся люди, распивают пиво через пивной бонг прямо у машин, будто пришли сюда только для того, чтобы повеселиться.

— Это были явно не обычные уравнения. Ты только что превратила какую-то дикую математику в задачки на сложение для второго класса.

Я даже не пытаюсь поправить её, что на самом деле занималась химией, а не математикой — для постороннего глаза это все одно и то же.

— Откуда

Меня бросает в жар, и перед глазами на секунду всплывает образ матери. Печально, что единственное воспоминание о ней — это шприц в её руке.

— Ну… — я ерзаю на сиденье и наблюдаю, как паркуется Элли. — Мама больше не присутствует в моей жизни. — Решаю, что лучше оставить ей простор для фантазии — так меньше неловкости. — А папа… — я подбираю слова. — Скажем так, он использовал свои мозги не по назначению.

Джесси Дэвис на самом деле очень умный человек. Любовь к химии у меня от него. Мы оба безупречно разбираемся в формулах, и он научил меня всему, что я знаю.

Кроме того, как отличать хорошее от плохого.

С этим у него не сложилось.

— Что ты имеешь в виду? — Элли поворачивается ко мне.

Я прикусываю губу. Понятия не имею, как выкарабкаться из этого.

— Он осужденный преступник, — выпаливаю я. — Зарабатывает на жизнь изготовлением метамфетамина.

В машине повисает тишина, только Тейлор Свифт поет о режиме линчевателя7 — что, честно говоря, весьма символично.

Смех Элли разрывает напряженную паузу.

Я поворачиваюсь к ней и неуверенно улыбаюсь.

— Эм…

Почему она смеется?

— Прости! — она фыркает, тщетно пытаясь взять себя в руки. — Просто… — новый приступ смеха. — Я думала, только у меня было такое поганое детство.

Я хмыкаю:

— Поганое — это еще мягко сказано.

Учитывая, что Джесси Дэвис на свободе и, скорее всего, уже направляется ко мне, за «качественным товаром». Никто не варил мет так, как я — не то чтобы я этим гордилась, и Элли об этом точно не узнает. — Пойдем, — говорит Элли, когда наконец прекращает смеяться.

Я не расспрашиваю о ее детстве — если она захочет рассказать, сделает это сама. Я мастер хранения секретов — особенно тех, что причиняют боль.

Мы с Элли успеваем занять свои места прямо перед началом игры. Мы сидим недалеко от центральной линии, и я пристально разглядываю зону «Рыцарей» внизу. Мой взгляд ищет Стоуна, потому что он — единственный, кого я хочу видеть.

Я сказала ему, что люблю его. И не жалею об этом.

— Вот и они, — говорит Элли.

Я следую за её взглядом и вижу, как наша команда вылетает на лёд. Трибуны взрываются ревом, и я ловлю себя на том, что тоже кричу, приветствуя их.

Первым замечаю Эвана.

Затем Арчера.

Потом Тейлора.

Я быстро пробегаю взглядом по всей команде и тут же хватаю телефон.

Мои брови сдвигаются. Стоун всегда присылает мне сообщение перед игрой. Иногда это что-то похабное, иногда — «Забью одну шайбу для тебя, детка».

Но сейчас — ничего.

— Где Стоун? — шепчу я.

Элли меня не слышит — она слишком занята, крича и аплодируя команде.

Сигнал начала матча вот-вот прозвучит, и меня охватывает паника.

Расслабься. Он в порядке.

Эван поворачивает голову в мою сторону, и, клянусь, время замирает. Он срывает с себя шлем и беззвучно произносит:

— Где Стоун?

У меня подкашиваются ноги.

Откуда мне знать, где Стоун?

Вопрос получше: почему его нет на льду с командой?

Не говоря ни слова Элли, я разворачиваюсь и пробираюсь к проходу. Ноги сами несут меня по бетонным ступеням вверх — будто я знаю, куда иду.

В холле почти никого. Пара человек стоит в очереди за пивом и попкорном, но я сразу замечаю коридор, ведущий к раздевалкам.

Я игнорирую табличку «Посторонним вход воспрещен» и заставляю ноги двигаться вперёд. Пальцы лихорадочно набирают его номер, и я молюсь, чтобы он ответил.

Зная Стоуна, он мог специально так поступить. Чтобы заманить меня в раздевалку для быстрого секса перед выходом на лёд.

Черт, возьми трубку.

Грудь сдавливает, сердце гремит в ушах.

Я замираю, когда звонок обрывается на середине гудка.

— Стоун Фостер, — сквозь зубы шиплю я. — Где ты, чёрт возьми...

— Привет, Тыковка. Как мило с твоей стороны наконец перезвонить.

Коридор сужается.

Слова застревают в горле, но тело действует на автопилоте — я сразу же бросаюсь к двери с надписью «Только для экстренных случаев».

Последнее, что мне сейчас нужно, — чтобы Элли увязалась за мной.

— Где Стоун? — Мой голос звучит спокойно, но внутри — хаос. Так много хаоса.

— Ждет тебя.

Я поворачиваюсь на звук — и вижу своего сумасшедшего отца. Я опускаю трубку. Он зеркалит мои движения, но с одной разницей — его лицо искажено жуткой ухмылкой, а я с трудом держу себя в руках.

Мне страшно.

Меня тошнит.

Но сильнее всего — отчаяние.

— Где он?

Отец наклоняет голову, подходя ближе.

— Не похоже на мою малышку Ренни — выставлять переживания напоказ. — Он цокает языком, заправляя мои волосы за ухо. — Похоже, тебе нужна встряска.

Я резко отстраняюсь, вздергивая подбородок:

— Ничто не встряхивает сильнее, чем похищение моего парня.

По моему голосу он легко может понять, что я готова на всё, лишь бы вернуть Стоуна.

Вот почему я не бегу.

Я никуда не побегу, разве что в объятия Стоуна.

— Где он, Джесси?

Его губы сжимаются в линию.

— Джесси? Ты теперь отказываешься называть меня папой?

Во мне закипает злость. Я готова убить его. Руки дрожат, ноги подкашиваются. Я одновременно зла и напугана — отвратительное чувство.

Черт, где же Стоун?

— Где он? — спрашиваю снова.

На его осунувшемся лице расплывается довольная ухмылка, и в тот же миг я снова чувствую себя маленькой девочкой, которая каждый раз боялась, какая его версия предстанет в этот раз.

— Почему бы нам не прокатиться, Тыковка?

Отказываться бесполезно.

Омар стоит слева, прислонившись плечом к дереву, с пистолетом за поясом, а Керриган бродит по периметру, его хищный взгляд скользит в мою сторону.

Тошнота подступает к горлу, когда я смотрю на его руки. Я помню, какими они были на ощупь, будто это было вчера.

— Хорошо, — говорю я.

Отец подталкивает меня к фургону, и я спотыкаюсь, не удержав равновесие.

Я не так напугана, как должна бы быть.

Но только потому, что знаю: меня везут к Стоуну. И так или иначе, я вытащу нас обоих оттуда.

Все это время он думал, что должен защищать меня. А оказалось, что это я должна защитить его.

40. СТОУН

Всё будет хорошо.

Всё будет хорошо.

Всё будет хорошо.

Я медленно прихожу в себя — будто всплываю из глубины. Голова пульсирует, но я приоткрываю глаза, не двигая телом.

Инстинкт самосохранения, наверное?

— Всё будет хорошо.

Я часто моргаю, пытаясь разглядеть девушку в десяти шагах от меня. Она сосредоточена на стеклянных колбах перед ней, а на

И она разговаривает сама с собой. Снова и снова повторяет: «Всё будет хорошо».

Я облизываю пересохшие губы. В затылке пульсирует боль, будто кто-то вонзил туда нож и ковыряет мой мозг. Но прежде чем позвать её, я оцениваю своё положение. Руки подняты над головой, запястья склеены скотчем и прикреплены к трубе. Я сижу на уродливом кафельном полу.

Слева от меня — раковина, справа — унитаз.

Я зажат между ними, а дверь ванной распахнута настежь, открывая вид на остальную часть тесного помещения. Возможно, трейлера? Судя по размеру, он двухместный.

Пытаюсь пошевелиться и скриплю зубами от боли. Мышцы горят огнём, но голова — хуже всего.

Пробую дернуть скотч, но он держится намертво. Однако труба скрипит, и Рен резко поворачивается ко мне.

— Стоун, — шепчет она.

В этой давящей тишине её голос звучит оглушительно.

— Ты в порядке? — спрашиваю я. — Он тебя...?

Её глаза наполняются слезами, но она быстро качает головой.

Я обмякаю, прислоняясь к стене. Хорошо. Если бы он её тронул, я бы его убил. Без сомнений. Без колебаний. Я окидываю взглядом крохотную ванную, но здесь даже окна нет.

— Прости, — продолжает Рен. — Я всё исправлю. Я…

— Ну-ну, — в трейлер входит её отец. — Даешь обещания, которые не сможешь сдержать?

По спине пробегает холод.

Она напрягается, резко отворачивается от меня и возвращается к химикатам перед собой.

Мет. Блядь. До меня доходит, что она варила его для отца. И прямо сейчас делает это снова.

Рен дрожит, держась за край стола, пока он подходит ближе и проводит костяшками пальцев по её щеке.

И я срываюсь.

— Не трогай её! — Я безрезультатно дергаю привязанные руки.

Отец Рен усмехается, проходит мимо нее и заходит в ванную. Он достает пистолет из-за пояса джинсов и упирает ствол мне в живот. Я замираю. Но всё равно смотрю на него с презрением.

Ублюдок усмехается.

— Ужасный способ умереть. Пуля в живот. Все эти едкие кислоты и желчь, разъедающие тебя изнутри. Боль… и кровь. Он сильнее вдавливает ствол. — Не искушай меня, парень.

Блядь.

После долгой паузы он отстраняется и направляется обратно к Рен. Она прекратила свои манипуляции и теперь смотрит на нас. Ее кожа почти такого же цвета, как белый халат на ней.

Ее отец улыбается.

— Знаешь, я планировал взять твоего приёмного брата. Ты его любила, так что это казалось лучшим способом заставить тебя подчиниться.

В трейлер заходит ещё один мужчина — здоровяк, возможно, тот, кто вырубил меня. В любом случае, поза Рен сразу становится защитной. Она съеживается, незаметно придвигаясь к стойке, и её пальцы сжимают горлышко одной из колб.

— Подними его, — приказывает Джесси.

Здоровяк идёт ко мне, и в какой-то момент у него в руке появляется нож.

Он наклоняется, перерезает скотч и грубо поднимает меня на ноги. Мои колени подкашиваются, в глазах мелькают белые пятна. Он ставит меня перед собой, заламывая руки за спину в железной хватке.

Джесси останавливается прямо передо мной.

— Ренни, — зовет он. — Ты так и будешь стоять там целый день или, мать твою, начнёшь уже что-то делать?

Его кулак врезается мне в челюсть. Голова резко откидывается вбок, и я бы рухнул на пол, если бы здоровяк не держал меня. Следующий удар приходится в живот, выбивая воздух из легких. Я задыхаюсь, сгибаясь пополам, но он рывком поднимает мою голову и отходит, чтобы Рен могла увидеть мое лицо.

Она дрожит всем телом.

Но я в порядке.

Я хриплю, во рту вкус крови, но я в порядке. Я смотрю на неё и пытаюсь передать это без слов — чтобы она знала. Её карие глаза становятся пустыми, она уходит в себя.

— Я сделаю это, — шепчет она. — Просто...

— Никаких «просто», — шипит ее отец. — Каждая твоя секунда бездействия будет стоить боли твоему драгоценному парню.

Я стискиваю зубы.

Здоровяк тащит меня обратно в ванную. Джесси кидает ему скотч, и тот снова крепко привязывает меня к трубе.

— Приступай к работе. — Джесси уходит.

Тот, что покрупнее, останавливается прямо за Рен, и, блядь, нюхает ее макушку.

— Не трогай ее, мать твою, — рычу я.

Он смеется.

— Или что? Подойдешь и остановишь меня?

— Керриган! — кричит Джесси снаружи.

Я запоминаю его имя. И замечаю дрожь отвращения, пробежавшую по спине Рен, когда ублюдок наконец уходит. Без сомнения, он был источником некоторых её кошмаров.

Эта мысль убивает меня. Потому что после всего этого — как ей снова не скатиться в ту пропасть? Когда кошмары наконец отпустят её?

Есть только один способ закончить это — и он невозможен без смерти Джесси Дэвиса.

* * *

Я смотрю, как Рен варит метамфетамин.

Она производит расчеты в уме, осторожно смешивая компоненты под огромной стеклянной вытяжкой, которую я до этого момента даже не замечал. Но теперь она опущена над столом, защищая Рен — и, видимо, меня — от испарений.

— Рен, — шепчу я. Горло першит.

Она игнорирует меня.

— Рен, — пытаюсь снова.

Она резко поворачивается ко мне:

— Заткнись, Стоун.

Я сжимаю губы.

Вот уже час ее отец или кто-то из его подручных периодически заходит проверить, как идет процесс. Когда появляется здоровяк Керриган, Рен замирает. А после его ухода быстро вытирает слезы.

Я лишь сжимаю челюсть и молчу.

Они курят снаружи, оставив дверь трейлера открытой.

— Все будет хорошо, — шепчет она.

Снова. Будто мантра... но теперь, кажется, она говорит это исключительно для меня.

— Я спасу тебя, Стоун.

— Не делай глупостей, детка.

Она игнорирует меня.

Я снова сосредотачиваюсь на своих запястьях. Кожа стерта до крови, но я продолжаю дергать скотч, пытаясь ослабить его или хотя бы порвать. Наклоняюсь, начинаю грызть его зубами и, наконец, он немного поддается.

Как раз в этот момент возвращается Джесси Дэвис.

— Ты хорошо себя ведешь, Тыковка?

Ненавижу его гребаный голос.

Рен прочищает горло.

— Почти готово. Хочешь посмотреть?

Он подходит ближе. Она что-то наливает в колбу и быстро отступает. Шаг, потом второй. Бросает на меня взгляд и беззвучно произносит: «Прости».

За что?

Ответ приходит слишком поздно. Джесси кричит, колба дымится — и затем взрывается.

Волна огненного жара вырывается наружу, отбрасывая Джесси и Рен к дальней стене. Моя голова рикошетит от плитки. Стены трейлера содрогаются от взрыва, и первое, что я чувствую — едкий запах дыма.

Трейлер горит. Пламя уже ползёт по стенам, поднимаясь к потолку.

Игнорируя тёплую влагу на затылке,

Она не двигается.

Мое сердце замирает, но ноги не подводят. Я, спотыкаясь, бегу к ней, стараясь держаться ниже дыма. Падаю на колени рядом, откидываю её волосы, и рука становится мокрой от крови.

В паре шагов лежит её отец, в таком же бессознательном состоянии. Но его рубашка спереди полностью обуглена.

Не обращая на него внимания, я подхватываю Рен на руки и бросаюсь к открытой двери. Пол уходит из-под ног, и я теряю равновесие на ступеньках.

Мы тяжело падаем на землю. Я перекатываюсь, и в ту же секунду чьи-то руки хватают нас с Рен. Нога рефлекторно вылетает вперед — и попадает Керригану точно по яйцам.

Хорошо.

Он сгибается пополам, скрипя зубами, но одной рукой вцепляется в мой свитер.

В ушах звон, и хотя ублюдок что-то орет, я ни черта не слышу.

Он поднимает голову — что-то вдали привлекло его внимание. Но ненадолго. В следующее мгновение он снова смотрит на меня, и по его лицу расползается мерзкая усмешка.

Первым звуком, пробивающимся сквозь звон в ушах, становятся сирены. А затем его голос:

— Рен принадлежит нам.

Мой взгляд цепляется за блеск ножа в его руке — того самого, которым он раньше разрезал скотч. Почти как в замедленной съемке он вонзает его мне в живот.

Но боль приходит не сразу.

— Ты что творишь? — кричит кто-то. — Нам надо валить отсюда…

Керриган выдергивает нож из моего живота — и вот тогда боль пронзает меня. Он встает и убегает вместе с тем другим.

Я прижимаю ладонь к ране, шипя от боли, и перекатываюсь на четвереньки. Ползу к Рен — она лежит на боку, где упала.

Над домом вспыхивают синие и красные огни полицейских машин, за ними следуют пожарная машина и карета скорой помощи.

— Очнись, детка.

Мои руки дрожат слишком сильно. Я падаю на бок рядом с ней, притягивая её безвольное тело к себе.

Если она мертва... я не знаю, что сделаю.

Глаза наполняются слезами.

— Очнись, Рен.

Я не могу справиться с болью. Головной. От раны в животе. Я цепляюсь за её футболку... но не могу удержаться в сознании.

41,РЕН

Всё болит.

Особенно голова, когда я слишком сильно пытаюсь сосредоточиться на назойливом писке на заднем фоне.

Я думаю о Стоуне.

Бип.

Я думаю об отце.

Бип.

Я думаю о Керригане и его отвратительных вдохах у моего затылка.

Бип.

Я думаю о формулах, которые рассчитала, и о том, что случилось после.

Я открываю глаза и быстро моргаю, пытаясь привыкнуть к ослепительной белизне больничной палаты. Глубокие вдохи не успокаивают лёгкие — они словно в агонии от беспокойства.

Всё будет хорошо.

— О! Ты очнулась. — Миловидная медсестра в синей униформе стремительно входит в палату.

Я щурюсь, пытаясь пытаясь понять, как я здесь оказалась.

Мой взгляд цепляется за капельницу у кровати, и я прослеживаю прозрачную трубку до сгиба в локте.

— Где... — Мой голос больше похож на скрип. — Где Стоун?

Боль царапает горло, и звук будто чужой.

Медсестра морщится, хотя её руки заняты заменой пакета с жидкостью, вливающейся мне в вену.

— Прости, милая. Я не могу сообщать информацию о пациентах, которые не являются членами твоей семьи.

Это абсурд.

Я хочу накричать на неё, умолять, объяснить, почему я заслуживаю знать, где Стоун и в порядке ли он. Но я слишком боюсь, что если заговорю громче, то почувствую вкус крови во рту.

— Он в порядке? — шепчу, отказываясь сдаваться.

Раздается стук в дверь, и я поднимаюсь, морщась от боли, пронизывающей череп.

— Можно нам минутку? — В палату входит мужчина с блестящим жетоном на груди и пистолетом на поясе.

Медсестра кивает, перед уходом проверяя капельницу. Её шёпот едва слышен, но я разбираю слова:

— Он в операционной.

Операционной?

Звук монитора учащается, и офицер тут же переводит взгляд на экран с моими показателями.

— Эй, все в порядке, — он пытается успокоить меня, опускаясь на единственный стул. — У тебя нет проблем.

Медсестра мягко похлопывает меня по ноге и спешит прочь. Офицер прочищает горло и без лишних предисловий переходит к делу — расспрашивает о последних часах.

Но я даже благодарна за это.

Чем быстрее он уйдёт, тем скорее я найду Стоуна.

— Рен Дэвис, — произносит он.

Я медленно киваю, зная, что любое резкое движение отзовётся адской болью в голове.

— Дочь Джесси Дэвиса.

Ненавижу, как это звучит.

— Думаю, мы уже восстановили общую картину произошедшего, но если я в чем-то ошибусь, поправь меня. Хорошо?

Я слабо киваю.

Он хмурится, проводя рукой по щетине на лице.

— Прежде чем Вы начнете, — хриплю я, — скажите... он мертв?

Его губы сжимаются — будто он не хочет отвечать. Я стискиваю зубы. Офицер не понимает главного: я хочу, чтобы Джесси Дэвис был мертв, даже если он мой отец.

Пока он жив и на свободе, я никогда не почувствую себя в безопасности.

— Твой отец мертв. Да.

Я выдыхаю, и мой пульс замедляется — мужчина замечает это.

— И ты освобождена от ответственности, поскольку это была самооборона. — Он делает паузу. — Это ведь была самооборона, верно? Не могу поверить, что ты добровольно пошла трейлер с теми мужчинами.

По моей щеке скатывается непрошеная слеза.

Всё будет хорошо.

— Он не оставил мне выбора.

У него был Стоун.

Я молчу до конца нашего разговора. Моё сознание где-то далеко. Я не прыгаю от радости, когда он сообщает, что дружки-наркоманы отца пойманы и арестованы, и не упоминаю о том, что Керриган — практически педофил, что мне известно не понаслышке.

Я просто хочу, чтобы он ушел.

Как только он выходит из палаты, успев напоследок сказать, что мой поступок в целях самообороны войдёт в историю, я сползаю с кровати.

Перед глазами пляшут черные точки, но я срываю с пальца датчик кардиомонитора и цепляюсь за блестящую стойку капельницы, волоча ее за собой как тень.

Стоун.

Эта мысль заглушает всё.

Тело ноет.

Пульс бешено стучит от страха.

Что за операция?

Он жив, но насколько серьезно его состояние?

Я делаю глубокий вдох, превозмогая боль в сжатых легких, и заглядываю за угол, чтобы убедиться, что полицейский скрылся из виду.

Коридор пуст, поэтому я двигаюсь дальше, семеня маленькими шажками, чтобы не упасть и не выдать себя.

Чувствую, как подкатывает кашель

Джесси Дэвис — дурак, что доверился мне, а еще большим дураком он стал, недооценив мои знания о химических веществах и их реакциях.

Кашель вырывается снова, и на этот раз мне приходится опереться о стену, чтобы не упасть.

Чёрт, наверное, у меня серьёзные повреждения.

Я даже не подумала проверить свои травмы, прежде чем выбраться из кровати на поиски Стоуна — он бы точно взбесился из-за этого.

Но я все равно иду вперед.

Череп пульсирует с каждым шагом, а горло будто ободрано изнутри — еще сильнее, чем когда я только очнулась.

— Где же ты? — Я игнорирую слезу, скатившуюся по щеке.

Проклятье, где он?

Я не знаю, как выживу, если он не выкарабкается. Эта мысль невыносима, а страх грозит разорвать меня изнутри.

Я снова опираюсь о стену.

Вдалеке раздается приглушенный голос — и я резко разворачиваюсь в его сторону, волоча за собой капельницу на полной возможной скорости.

— Что значит, она проснулась, а теперь вы не можете её найти?

Медсестра стоит перед Эваном — его лицо красное, глаза блестят. Волосы торчат в разные стороны, и я знаю, что это потому, что он дергал их от досады.

— Эвандер… — хриплю я.

Он не слышит, но Арчер бросается ко мне.

— Какого черта ты делаешь?

— Где он? — всхлипываю я, вцепившись в его рубашку. Я на мгновение оглядываюсь вокруг.

Они все здесь. Все мои соседи по дому.

И похоже, они примчались сюда прямо после игры, все в своих парадных костюмах.

— Стоун, — требую я, привлекая к себе всеобщее внимание.

Эван забирает меня из рук Арчера, а медсестра торопливо подталкивает нас к стулу.

— Ты не должна была спускаться в хирургическое отделение! — Она в панике проверяет мой пульс и реакцию зрачков.

— С ним все в порядке? — Мой подбородок дрожит.

Эван смотрит на меня, потом закрывает глаза.

Через мгновение моя голова оказывается у него на груди, и он мягко целует меня в висок.

— Не знаю, сестренка. Я не знаю.

Из горла вырывается душераздирающий крик, и я закрываю глаза, чтобы не видеть боли на лицах всех, кто смотрит на меня.

Я не сдерживаюсь и выкрикиваю его имя снова и снова, даже если оно звучит, как прерывистый шепот.

Возможно, Стоун не слышит меня, но я знаю — он меня почувствует.

42. СТОУН

— Приехали. — Я паркую машину у обочины и бросаю взгляд на Рен.

Она бледная, с темными кругами под глазами, и я боюсь, что в этом отношении мы с ней похожи. Ни один из нас давно не видел солнечного света и не высыпался как следует. Но она медленно кивает и вылезает из машины, прижимая руку к ребрам.

Я догоняю ее на тротуаре, и мы вместе идём по дорожке к небольшому дому. Хозяева явно следят за участком: под окнами аккуратные клумбы, а на крыльце качаются два кресла-качалки.

Когда я достаю ключ и открываю дверь, Рен хмурится. Она идёт за мной, не задавая вопросов, пока мы не оказываемся в пустой гостиной. Или, точнее, в том, что по моим представлениям, станет гостиной.

— Я не совсем понимаю…

Я беру ее за руку.

— Очнуться в больнице и увидеть тебя рядом… — я сглатываю. Воспоминания все еще живы, так как последнее, что я помню до того, как отключился, — это как держу Рен без сознания на руках. А потом, в палате, она уже была рядом, ждала меня. — Это много для меня значило, Рен.

Она сжимает мои пальцы.

— В любом случае, парням давно пора перестать подслушивать наш громкий секс, как думаешь?

Это должно было ее рассмешить. Она лишь слабо улыбается, но я довольствуюсь и этим. Я машу рукой, указывая на пространство.

— Он наш, — говорю я.

Молчание. Кажется, она переваривает сказанное. Просто моргает, не отводя от меня взгляда. Затем:

— Подожди...

Прошла неделя с момента моей выписки из больницы. Рен отпустили на следующий день после того, как нас привезли, а меня продержали несколько дней для наблюдения. Оказалось, нож задел кишечник, так что потребовалась операция. Врачи использовали кучу медицинских терминов, которые я не совсем понял, но если коротко — я полностью восстановлюсь.

Если не считать синяков на животе, шрама от операции и сотрясения мозга от удара по затылку — ну и знатной шишки — со мной всё в порядке. Головные боли постепенно проходят, и тренер сказал, что после праздников меня допустят к игре.

С тех пор, как мы узнали, что отец Рен мёртв... Не знаю. Наверное, я боролся с собственным чувством вины и пытался защитить Рен от ее же мыслей. В конце концов, это наши действия привели к его смерти.

— Прекрати, — шепчет Рен, касаясь моего лица. — Вернись ко мне.

Я моргаю.

— У тебя снова был этот потерянный взгляд.

Я поворачиваю голову и целую её ладонь.

— Просто хочу, чтобы всё было хорошо.

— Всё и так хорошо. Даже лучше, чем...

Я отмахиваюсь.

— Иди, осмотрись.

Она качает головой и отступает назад, долго смотрит на меня, а потом уходит осматривать дом.

Я медленно выдыхаю. На следующей неделе будут промежуточные экзамены, а затем долгие выходные в честь Дня благодарения. После них останется всего пара недель до зимних каникул. Не знаю, как она, но я готов на пару недель выбраться из Шэдоу Вэлли.

— Как мы будем это оплачивать? — наконец спрашивает Рен, возвращаясь ко мне. — То есть... не пойми меня неправильно, мне нравится. Но разве он не слишком большой для нас?

Я пожимаю плечами.

— Нам нужно место, чтобы Эван мог приходить на ужин. И если его родители захотят приехать, им будет где остановиться. Лучше здесь, чем в хоккейном доме. К тому же, я хочу место только для нас. Для тебя.

Она быстро моргает.

— О.

В горле образуется ком.

— Детка, — шепчу я. — У тебя никогда не было своего дома. Был дом отца, потом — семьи Митчеллов. Даже хоккейный дом, при всей моей любви к ребятам, не был по-настоящему нашим. А этот дом — весь твой. И я хочу, чтобы ты почувствовала это.

С небольшой подсказкой от Эвана. Но он был прав.

И когда я вижу, как она снова осматривается — на этот раз более внимательно, — сердце начинает стучать чаще.

— Наше место, — повторяет она.

— Именно.

И вот теперь я вижу настоящую улыбку. Темнота, что всё это время висела над ней, словно

— Спасибо, — шепчет она мне на ухо. — Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю. — Я несу её через гостиную на кухню и сажаю на край стола. Пальцы скользят вдоль её талии к поясу леггинсов. — Позволь мне показать, как сильно…

РЕН

Я сижу на трибуне и жду его сообщения, как всегда.

Прошло уже более чем достаточно времени — пять лет, если быть точной — а у меня до сих пор сжимается желудок, когда дело доходит его сообщений в духе: «Одну шайбу забью для тебя, детка».

В последний раз, когда он пропустил такое сообщение, мой отец схватил его и держал в плену в грязном трейлере, оборудованном нарколабораторией.

Так что сказать, что я немного параною — это ничего не сказать.

Телефон вибрирует, и сердце бешено колотится.

Стоун: Одну шайбу забью для тебя, детка.

Я улыбаюсь и отправляю свой обычный ответ.

А позже забьешь и мне;)

Он не отвечает, но я знаю, что прямо сейчас он хитро ухмыляется.

У меня на лице тоже появляется озорная улыбка, и Элли толкает меня локтем в бок.

— Вы двое просто невыносимы. До сих пор.

Моя улыбка становится шире.

После выпуска мы с Элли пошли разными путями. Я поступила в магистратуру, чтобы продолжить заниматься любимой биохимией, а она сказала, что ей проще воткнуть себе карандаш в глаз, чем еще раз пойти учиться после бакалавриата.

Моя цель — стать ведущим химиком в разработке вакцин, и Стоун, как и вся наша семья с друзьями, поддерживает меня в этом.

Куда бы ни заводила Стоуна карьера в НХЛ, мы всегда находим способ оставаться постоянной величиной в жизни друг друга — чего у меня никогда не было до него.

— Вот и они, — говорит Элли.

Мы встаём, с достоинством демонстрируя цвета команды — золотой и черный.

Я аплодирую и кричу в поддержку Стоуна на протяжении всего первого периода. Он играет так, будто что-то его отвлекает, и каждый раз, когда его клюшка соскальзывает по льду, у меня сводит живот.

— Не понимаю, что с ним, — бормочу я.

Элли пытается придумать оправдания, но я почти не слушаю. И только ближе к концу второго периода, когда «Стражи» уже ведут, Стоуна отправляют на скамейку штрафников за то, что он сбил соперника с ног.

— Что с тобой происходит?! — кричу я, спускаясь по проходу, зная, что вот-вот будет перерыв.

Стоун тяжело дышит, и когда его голубые глаза встречаются с моими, я сразу понимаю, что он затерялся в своих мыслях.

— К черту всё, — бормочет он.

Что?

Гудок завершает период, и Стоун стремительно вылетает из штрафного бокса.

Я практически прижимаюсь лицом к защитному стеклу, ожидая увидеть, как тренер устроит ему разнос. Но вместо этого Стоун поворачивается ко мне.

Лёд летит из-под его коньков, и пока все остальные игроки собираются у скамеек, а болельщики отправляются за пополнением запасов еды и напитков, Стоун подъезжает прямо к заграждению между нами.

— Что случилось? — спрашиваю я.

Он стягивает перчатку и бросает ее на лед.

— Я не могу сосредоточиться.

Я фыркаю.

— Я заметила. — Оглядываюсь на любопытных зевак вокруг и понижаю голос: — Что происходит? Скажи мне.

Стоун жестом подзывает центрового команды, и тот тут же подъезжает и вкладывает что-то ему в ладонь.

Я в замешательстве. Все вокруг смотрят на нас.

— Стоун. — Нетерпение смешивается с тревогой.

— Детка, — говорит он, опускаясь на одно колено.

Что, черт возьми, он делает?

Он снимает шлем и встряхивает мокрые от пота волосы. Стоун Фостер всё так же чертовски привлекателен, как и годы назад, когда мы впервые столкнулись лицом к лицу — ещё врагами. Тогда он ненавидел меня. Но теперь я знаю, что он меня любит.

— Я всё продумал до мелочей — хотел сделать это после игры. Парни были в курсе, даже чертов оператор должен был навести камеру на твое лицо, чтобы я мог пересматривать, как удивление вспыхивает у тебя в глазах снова и снова, пока мы не станем старыми и седыми. Но я не могу провести на льду ни секунды больше, не зная, что ты станешь моей женой.

В горле образуется ком размером с хоккейную шайбу.

Стоун раскрывает ладонь и показывает кольцо, но не имеет значения ни его размер, ни то, как овальный бриллиант сверкает в свете прожекторов. Важно лишь отчаяние в его дрожащем голосе, которое без слов умоляет меня стать его навсегда.

— Да, — говорю я без малейших колебаний.

Его тихий смешок стирает напряжение.

— Я даже еще не спросил.

— Мне все равно, — отвечаю я.

Одинокая слеза скатывается по щеке, но Стоун каким-то образом успевает обойти заграждение, подняться на несколько ступенек и вытереть ее.

— Рен Фостер, — шепчет он у моих губ. — Самое время избавиться от этой дрянной фамилии Дэвис.

Я улыбаюсь и киваю. Гул трибун вокруг нас растворяется, когда Стоун берет мое лицо в ладони. Его губы касаются моих и весь мир перестаёт существовать.

— Стоун и Рен Фостеры, — шепчу я, отстраняясь.

Для меня это звучит как вечность.

Конец

Сноски

1 Полная поговорка звучит как «Палки и камни могут сломать кости, но слова не имеют силы».

Название книги является отсылкой к данной поговорке. Имя главного героя Stone, что в пер. с англ. «камень», а прозвище главной героини Палка (в оригинале «Sticks»).

2 «Замороженная четверка» или «Замерзшая четверка» (англ. Frozen Four) — заключительная стадия национального студенческого чемпионата США по хоккею.

Турнир чрезвычайно престижен в США и является важной витриной для игроков, претендующих на драфт в НХЛ. Победитель становится национальным чемпионом среди колледжей.

3 Американская хоккейная лига (англ. American Hockey League, AHL) — хоккейная лига, которая позиционируется как вторая после НХЛ профессиональная хоккейная лига Северной Америки. Лига является вспомогательной для НХЛ — все клубы, участвующие в АХЛ, являются фарм-клубами (вторыми командами) для команд НХЛ.

4 Игра слов. Стоун говорить Рен «get up» (в пер. на рус. «вставай»), Рен для ответа используют фразу «get off», что в переводе на русский «кончать».

5 в англ. языке слово «tip» обозначает и чаевые, и кончик (головку) члена.

6 Для защиты паха в хоккее используется специальный бандаж, который называется «ракушка».

7 имеется в виду песня Vigilante Shit, в которой есть упоминание об употреблении

(Well, he was doin' lines and crossin' all of mine.

Someone told his white collar crimes to the FBI.)