Хозяйка жемчужной реки

Пролог

Ольга Иконникова

Хозяйка жемчужной реки

Каждый год в свой день рождения я получала по одной жемчужине.

Пока я была маленькой, мама говорила, что их приносит мне мышка. И каждый раз накануне дня рождения я ложилась в кровать с твердым намерением не спать всю ночь и непременно увидеть, как именно это происходит. И каждый раз, конечно, засыпала.

Но когда я стала старше, объяснение про мышку уже не работало. И я заметила, что всякий раз, когда я задавала этот вопрос, мама расстраивалась. Поэтому я перестала его задавать. А историю появления жемчужин в моей спальне придумала себе сама.

Я решила, что их отправляет мне папа, которого я не знала. Мама рассказывала, что он умер еще до моего рождения, но я предпочитала думать, что это не так. И что этот жемчуг — это его извинения передо мной за то, что он когда-то нас бросил. И теперь он каким-то образом отправляет их маме, а уже она оставляет их в моей комнате.

Всего их было двадцать три. И больше уже не станет. Потому что две недели назад мама умерла. А значит, и тайна, которую она тщательно оберегала, так и останется нераскрытой. И теперь я уже жалела, что так и не узнала правду.

У мамы было больное сердце. Это заболевание было наследственным в нашей семье. Мы с ней старались беречь друг друга. Но это не помогло.

Она скончалась, когда я была за границей, в Китае, где я целый семестр училась в магистратуре по обмену.

Домой я звонила каждый день, и мы хоть пару минут, но разговаривали с мамой. А однажды не смогла дозвониться. А потом мне позвонила ее сестра, моя тетя Соня и сказала, что мамы больше нет. Что она умерла у нее на руках. И что если я хочу успеть на ее похороны, то должна поторопиться.

И я торопилась. Но только поездка до Пекина заняла у меня полдня. И билетов на ближайшие рейсы до Москвы я купить не смогла. Так что я не успела. Приехала только вечером того дня, когда состоялись похороны и поминки.

И долго пыталась убедить себя, что это даже хорошо, что я не видела ее мертвой. Так я буду помнить ее такой, какой знала всегда — с милой улыбкой, с рассыпанными по плечам каштановыми волосами, которые она любила наматывать на указательный палец, когда о чем-то задумывалась. И что так мне будет чуточку легче.

Но нет, легче не становилось. И каждую ночь, лежа в кровати, я долго не могла заснуть. Всё ругала себя за то, что согласилась уехать в Китай на целых пять месяцев. Если бы я была дома, возможно, с мамой бы ничего не случилось.

И когда через две недели после маминой смерти мне позвонила тетя Соня и сказала, что нам нужно поговорить, я решила, что ей тоже всё это время было так же плохо, как и мне, и что она хочет вспомнить маму вместе со мной. И что мы будем долго разговаривать с ней вдвоем. И листать старые фотоальбомы. И вместе поплачем.

Но пришла она ко мне не одна, а с сыном Андреем. И услышала я от нее совсем другое.

— Катюша, мне ужасно неудобно тебе об этом говорить, но это было решение самой Веры, и рано или поздно ты должна была об этом узнать.

Я вздрогнула. Подумала, что она говорит как раз о жемчужинах и о моем отце. И кивнула. Может быть, мама успела рассказать обо всём хотя бы своей сестре?

— Ты была далеко. А мы с Андрюшей всё это время были рядом с ней, звонили ей, навещали. И именно мы провожали ее в последний путь.

Да, я это знала. И была благодарна им за то, что они помогали маме.

— Да-да, конечно! — я шмыгнула носом. — Тетя Соня, скажите, сколько вы потратили на похороны и поминки, и я всё вам верну.

Но она замотала головой:

— Нет-нет, Катюша, дело вовсе не в этом! Верочка заранее об этом позаботилась! Она всё нам компенсировала. Но как раз тут и возникла деликатная проблема. Потому что эта компенсация в некоторой степени связана с тобой.

Я посмотрела на нее с удивлением.

— Тетя Соня, о чём вы?

— Вот, прочитай! Это копия. Но оригинал в полном порядке, можешь не сомневаться. И я надеюсь, ты не будешь думать, что мы пытаемся тебя обмануть.

Она протянула мне какую-то бумагу, и я скользнула взглядом по первым строчкам.

— Дарственная? На квартиру? На нашу с мамой квартиру?

— Катюша, — тетя легонько коснулась моего плеча, и я вздрогнула, — давай начнем с того, что эта квартира была не вашей, а Вериной. Ее собственником была твоя мама. И она имела право распорядиться ею так, как посчитала нужным. Конечно, если бы ты была несовершеннолетней, то имела бы право на обязательную долю. Но тебе уже двадцать три. Так что прав на квартиру у тебя нет никаких. Мы консультировались по этому поводу с юристом.

Ах, они консультировались! Мне стало тошно.

— Я не верю в то, что мама могла отдать вам нашу квартиру и не сказать об этом мне! И я пойду в суд!

— Катя, для тебя это будет заведомо проигрышное дело, — вступил в разговор Андрей. — Ты только потратишь кучу денег на адвокатов и судебные издержки. И всё равно ничего не добьешься. Твоей маме требовалось дорогостоящее лечение, и мы дали на него деньги. Да, она не сказала тебе об этом, так как не хотела тебя волновать. Потому что если бы ты об этом знала, ты бросила бы учебу и приехала сюда. А ей было важно, чтобы ты закончила магистратуру.

— Я верну вам те деньги, что вы дали маме! — прервала его я. — Я возьму кредит и верну.

— Это нам не подходит, Катюша! — тетушка снова хотела меня коснуться, но я отшатнулась от нее, как от гадюки. — Мы понимаем, тебе нужно время, чтобы найти себе новое жилье. И до конца месяца ты можешь оставаться в этой квартире. Но потом, уж прости, мы выставим ее на продажу. А ты наверняка сможешь получить место в общежитии. Тебе же учиться еще

— В самом деле, Катя, — добавил Андрей, — ты же можешь выйти замуж и жить в квартире мужа. В универе наверняка есть приличные парни.

Слёзы текли у меня по щекам, и я уже не видела ни текста документа, ни даже лиц сидевших напротив меня людей. Теперь это были для меня уже чужие люди. Потому что родные никогда бы так не поступили.

— И ты ведь не остаешься совсем без наследства, — снова влез Андрей. — У твоей мамы был еще дом, который достался ей от нашей общей, между прочим, бабушки. Мам, где он там находится? В Карелии?

— В Архангельской области, — поправила сына София Константиновна. — Недалеко от Онеги. Там очень красивые места.

Архангельская область? Онега? И это вместо московской квартиры? Да они издевались? Даже мама уже много лет не ездила туда. Потому что говорила, что от дома там остались только стены. И никогда не возила туда меня.

— Убирайтесь! — закричала я.

А они словно только этого и ждали. Тут же поднялись.

Слёз у меня уже не было. И теперь я могла разглядеть, как у тетушки обиженно поджались губы.

— Зря ты так, Катюша! Мы же теперь твои самые близкие люди.

Они ушли. А я осталась одна. Совсем одна. Одна на всём белом свете.

И когда я легла в кровать, то думала о том, что я буду судиться с маминой сестрой. Продам землю и то, что осталось от дома в этой далекой и незнакомой мне Онеге, и потрачу их на адвокатов. И если понадобится, то продам и свои жемчужные бусы.

Сердце кольнуло так резко, что я содрогнулась. И потянулась к тумбочке, на которой всегда лежали таблетки. И поняла, что таблеток там не было. А встать я уже не смогла.

И это означало одно — что тете Соне с Андреем не придется ждать целый месяц, чтобы выставить квартиру на продажу. И что утром я уже не проснусь.

Но я проснулась. Но не в своей кровати, а в чужой. И не только в кровати, но и в теле. В теле Екатерины Николаевны Данилевской, своей полной тезки. Вот только жила она не в двадцать первом веке, а в девятнадцатом.

Глава 1. Пробуждение

Проснулась я, когда было уже светло. И сначала я привычно потянулась в кровати и только потом вспомнила, что случилась вчера. И про тетку с Андреем вспомнила. И про то, что эта квартира уже не моя. И про таблетки, которых не оказалось на тумбочке.

Сердце снова бешено застучало. Я снова потянулась к тумбочке. И вскрикнула. Потому что никакой тумбочки рядом с кроватью не было. Да и сама кровать была незнакомой.

И комната была не моей. Не той, в которой я засыпала.

Эта комната была куда просторней и светлей. И дышалось в ней почему-то легче. Впрочем, причина этого стала понятна довольно быстро — тут было открыто окно.

И это тоже было странно. Потому что спать с открытым окном в центре Москвы было решительно невозможно.

А в этой комнате и воздух был совсем другой — чистый, свежий. Каким бывает за городом после грозы.

Я даже подумала, что это просто сон. И что я скоро проснусь и всё будет по-прежнему. Но на всякий случай встала с кровати и подошла к окну. Потому что хотелось понять, что же такое мне снится.

Из окна была видна улица. Но не привычная мне улица с высокими серыми многоэтажками и вереницами стоявших в пробке машин. Нет, дома тут были двухэтажными, с разноцветными фасадами с милыми балкончиками и двускатными крышами. Как в каком-нибудь маленьком провинциальном городке.

Я даже улыбнулась — до того аутентичной показалась мне эта картинка. А ведь я уже забыла, когда улыбалась последний раз.

Но когда по улице проехал конный экипаж, улыбаться я перестала. Для сна всё это было слишком реалистичным. И цоканье копыт о булыжную мостовую, и крик кучера, и звук захлопнувшейся дверцы.

— Проснулись, барышня? — услышала я вдруг за своей спиной.

И я закричала.

Обычно во сне кричат от ужаса. Когда видят что-то страшное. Но здесь ничего страшного, вроде бы, не было. И вопрос мне задала девушка приятной наружности, что стояла сейчас на пороге.

На голове у нее был белый чепчик, а поверх темного платья был надет белый передник. Она была одета так, как одевались горничные в каком-нибудь фильме о прошлых веках. И в руках у нее был поднос со стоящим на нём стаканом молока.

— Ох, напугала я вас? — расстроилась она. — А я постучаться хотела, да подумала, вдруг вы спите еще. А я вам молочка принесла. Доктор непременно велел вас молоком поить да пожирнее. А то вон вы худенькой какой стали.

Она смотрела на меня с сочувствием. Разговаривала она со мной как со старой знакомой, ничуть не удивляясь тому, что я была в этой комнате.

Она поставила поднос на маленький столик у окна.

— Желаете сразу причесаться и переодеться или мне попозже зайти?

Я растерянно смотрела на нее и не знала, что сказать. Она расшифровала это по-своему.

— Да нешто же так можно убиваться, Екатерина Николаевна? Маменьку вашу всё одно не вернуть. Уж что случилось, то случилось.

Екатерина Николаевна? Теперь я уже вообще ничего не понимала. Она назвала меня моим настоящим именем. И говорила о смерти мамы.

Я словно попала в Зазеркалье, где происходили ровно такие же события, но с моим двойником, с которым сейчас мы поменялись местами. Теперь я уже хотела проснуться как можно скорей. Потому что всё то, что окружало меня сейчас, стало оказывать на меня какое-то странное умиротворяющее воздействие.

Мне почему-то было здесь лучше, спокойнее. Возможно, подсознательно мне хотелось оказаться как можно дальше от Москвы, от тети Сони с ее гнусными интригами и от того, что напоминало мне о моей потере.

Я хотела спросить, где я нахожусь, но подумала, что этот вопрос покажется горничной странным. Пока я во всём не разобралась, мне следует больше молчать и позволять говорить другим, вылавливая из их слов крупицы полезной информации.

— А платье какое хотите надеть? Снова темное? А может, уже посветлее? Есть у вас такое кремовое, с цветочками. Хотите его принесу?

Я кивнула. Я заметила зеркало в углу комнаты и теперь уже хотела, чтобы горничная

И через пару секунд после того, как за ней закрылась дверь, я уже смотрела на свое отражение.

Было странно, но одновременно я и узнавала себя, и не узнавала. Сказать, что это был другой человек, я не могла. Но и на себя саму я была не в точности похожа. Вроде бы тот же рост и каштановый цвет волос, те же зеленовато-карие глаза, пухлые губы и худенькая фигура.

Но я никогда не носила такую прическу, предпочитая короткие волосы. А здесь у меня была коса, да такая толстая, что я с трудом смогла обхватить ее рукой. И на мне была надета длинная белая, с красивыми кружевами ночная сорочка.

Во рту пересохло, и я подошла к столику и залпом выпила полстакана молока. А оно тоже было другим — гуще, жирнее. У нас такой жирности не бывало и сливок.

Горничная вернулась с платьем в руках.

— Вот, барышня, я его давеча нагладила как раз.

Я не стала спорить и послушно переоделась в действительно красивое, в мелкий цветочке платье. В талии оно было мне чуть велико, но когда девушка повязала поверх платья кушачок, то стало совсем хорошо.

— Кушать вам надо больше, Екатерина Николаевна. Я уже и к завтраку накрыла! А к десяти часам, ежели вы не забыли, дядюшка ваш, Платон Константинович пожалует. О чем-то важном он поговорить с вами хотел.

Дядюшка? Мне сразу стало страшно. Как я смогу разговаривать с ним о чём-то важном, если я даже не знаю, кто я такая? И ничего не знаю о нём самом!

— Газету свежую принесли, — доложила, переплетая мне косу, горничная. — Может быть, надо уже от нее отказаться? Ведь полтора рубля в год на дороге не валяются. А вы их нынче и не читаете совсем.

Точно! Газета! Так я хотя бы буду знать, где я нахожусь!

Глава 2. Дядюшка

Поскольку в доме, в котором я оказалась, я совсем не ориентировалась, то я следовала за горничной по пятам. Так мы и пришли в столовую залу — большую комнату, в центре которой стоял накрытый к завтраку овальный стол. Завтрак был скромным, если не сказать скудным — вареное яйцо, два куска белого хлеба, намазанных тонким слоем масла, да чай с малиновым вареньем.

И поскольку горничная считала такой завтрак само собой разумеющимся, я сделала вывод, что так тут питались не первый день. А значит, финансовое положение этой Кати Данилевской оставляло желать лучшего. Да и то, что горничная пыталась сэкономить на газете аж полтора рубля, тоже о многом говорило.

Я с удовольствием съела и яйцо, и хлеб. А когда на второй кусок хлеба я намазала еще и варенье, стало совсем хорошо. И чай был таким крепким и душистым, что я аж зажмурилась, пытаясь запомнить его волшебный аромат.

Горничная (а ведь я так и не знала ее имени!) принесла газету, и мои руки невольно задрожали, когда я взяла свежий, еще пахнущий типографской краской номер.

Это были «Московские ведомости». Значит, я сейчас тоже находилась в Москве! Но как же эта Москва разительно отличалась от той, к которой я привыкла.

Еще до того, как я взглянула на дату выхода газеты, я определила по убранству комнат и фасону платья, что переместилась я примерно во вторую половину девятнадцатого века. И теперь, увидев на первой полосе надпись «№ 121, среда, 5-го июня 1867 года», я поняла, что не ошиблась.

Меня охватило волнение. Всё больше и больше я убеждалась в том, что это был не сон. Кажется, я и в самом деле переместилась во времени и попала на полтора столетия назад. Но где же тогда была сейчас настоящая Екатерина? Мне трудно было об этом не думать. Попала ли она в мое время (а для неподготовленного человека перемещение в двадцать первый век могло стать серьезным испытанием) или вовсе исчезла (что, по моему разумению, было куда худшим вариантом)?

Я запрыгала взглядом по газетным заголовкам. Почти все они содержали те буквы, которые вышли, а вернее было бы сказать, выйдут из употребления после октябрьской революции. И поначалу это сильно отвлекало меня. Но тексты были вполне читаемы, и довольно быстро я перестала обращать внимание на непривычных знаках и сосредоточилась на содержании статей.

Прежде всего, я обратила внимание на подзаголовок «Газета политическая и литературная, издаваемая при Императорском Московском университете».

На первой странице была размещена статья политического толка. Но она показалась мне слишком сложной. Я только поняла, что касалась она каких-то событий во Франции, а в детали углубляться не стала. На следующих полосах были заметки о тарифах и пошлинах на иностранные машины, о вздорожании хлеба внутри России, о задержании русских купцов в Бухаре. Я почти дошла до последней страницы, когда горничная доложила о приходе Платона Константиновича.

— Я провела его в гостиную, барышня!

Я с сожалением отложила газету и поднялась из-за стола. Встреча с мужчиной, который настоящую Катю наверняка знал с самого детства, могла оказаться чревата самыми непредсказуемыми последствиями.

Конечно, вряд ли он заподозрит во мне попаданку, но вот принять за сумасшедшую сможет запросто. А насколько я помнила из курса истории, «желтые дома», в которые помещали потерявших рассудок людей, курортами отнюдь не были, и выбраться оттуда было крайне сложно.

Поэтому я решила по большей части молчать и заранее соглашаться со всем, что гость скажет. И в комнату, которую горничная обозначила как гостиную, я вошла с робостью.

Платон Константинович сидел на диване с книгой в руках. И этот диван, и другая мебель в комнате когда-то, наверно, были весьма недурны, но время оставило на них свой след, и обивка выцвела, а лак на деревянных поверхностях стерся. Да и лежавший на полу ковер явно знавал лучшие времена.

А вот рассмотреть камин, висевшие рядом с ним портреты и стоявшие на нём часы и статуэтки, я не успела, потому что дядюшка поднялся мне навстречу.

— Ну, здравствуй, Катеринушка! Что-то ты, душа моя, совсем бледна!

Я подошла к нему, не зная, что ответить на это. И вовсе не зная, как обращалась к нему настоящая Катя. Дядюшка? Дядя Платон? Или по имени-отчеству?

Мужчине было лет пятьдесят или шестьдесят. В его темных волосах и бороде серебрилась седина. Он был одет в темный бархатный сюртук и светлую сорочку с высоким воротом.

— Ну, садись же, садись, дорогая! — он как-то

Я заверила его, что сыта. Кажется, ни что во мне — ни внешность, ни голос — его не насторожили. И я, опустившись на стоявшее напротив дивана кресло, позволила себе немного расслабиться.

— Как ты, должно быть, знаешь, Катюша, денег тебе сестрица моя не оставила вовсе. Не сумела она ими распорядиться разумно. А дом этот заложен был еще твоим покойным отцом.

Я вздрогнула. Ну, что же, по крайней мере, у этой Кати был отец. Но куда больше встревожило меня то, что Платон Константинович сообщил о финансах.

— Платить по залогу тебе нечем, — меж тем, продолжал он. — Полагаю, ты рассчитывала на мою помощь, но в ней, прости, я вынужден тебе отказать. Я сам весьма стеснен в деньгах, а мне скоро давать за дочерью приданое. И в таких обстоятельствах каждая копейка на счету.

Он сделал паузу, давая мне возможность что-то сказать. Но я промолчала.

— И поправить положение, Катюша, ты можешь только одним способом — удачно выйдя замуж!

Глава 3. Где-то в Онеге

Нет, ну как же это? Я еще и понять-то толком ничего не успела, а меня уже замуж выдать пытаются!

Да и подход к этому делу у меня совсем другой. Я сторонница браков по любви, а тут такие, может быть, и не приняты вовсе. Потому что дядюшка про любовь, кажется, ничего не говорил и говорить был не намерен.

— Замуж? — эхом откликнулась я.

— Именно так, Катюша, именно так! — подтвердил он, водружая себе на нос очки, которые он достал невесть откуда. Теперь он показался мне волком из сказки, который хотел рассмотреть Красную Шапочку получше. Ведь сидел же он недавно лишь с книгой безо всяких очков. — И быть чересчур разборчивой тебе сейчас нельзя. Обручиться тебе надобно до того, как в обществе узнают, что дом этот банку отошел. А то желающих повести тебя под венец и вовсе не найдется. Бесприданницы мало кому нужны.

Я будто играла в пьесе Островского. И всё еще не могла отвязаться от мысли, что всё это не всерьез. И потому принимать какое-то решение сейчас совсем не хотелось.

— Я подумаю, дядюшка!

Я решила назвать его именно так и, кажется, не ошиблась, потому что он нисколько не удивился. Но такой ответ его устроил не вполне.

— Думать, Катюша, некогда. Неужели ты еще не осознала всю серьезность положения? Впрочем, ты для этого еще слишком молода. Но именно поэтому мне и надлежит о тебе позаботиться. Банк выселит тебя из этого дома через две недели, — я вздрогнула, и дядюшка, заметив это, удовлетворенно кивнул. — И ты не сможешь сохранить даже самое малое из находящихся тут вещей, потому как взять тебе их будет некуда. Конечно, на улице я тебя не оставлю, но и держать у себя долго не смогу. У меня свои дочери есть, им замуж пора, а ты, пока будешь находиться в нашем доме, всех женихов от них отвадишь.

Сказал он это с заметным сожалением, из чего я сделала вывод, что кузины Катеньки особой красотой не отличались.

— А что же, дядюшка, денег у меня нет совсем? — полюбопытствовала я. — Ведь дом заложен банку наверняка без мебели, и хотя бы ее продать можно.

Он бросил на меня снисходительный взгляд:

— Продать оно, конечно, что-то можно. Да только всё одно все деньги на оплату счетов пойдут — зеленщику, молочнику, мяснику. И ведь с прислугой расплатиться надо. Это не прежние времена. Нынче каждая козявка, коли ей чего недодали, в суд побежит. А тебе, поди, в долговую тюрьму не хочется?

По спине прошел холодок. Я не слишком хорошо разбиралась в законах этого времени. Но даже если Платон Константинович преувеличил, проверять это на собственной шкуре мне совсем не хотелось.

— Разумеется, ты можешь наняться в услужение, — продолжил он, — но только я даже представить себе не могу, чем именно ты можешь заниматься. Характер у тебя больно мягок. Коли в гувернантки пойдешь, тебе же воспитанники на шею сядут и погонять еще станут.

Мне сразу представилась Джен Эйр, и слёзы жалости к самой себе навернулись на глаза.

— Ну, полно, Катюша, полно! — подбодрил меня дядюшка. — Ведь не чужие же мы с тобой люди! Коли доверишься мне, так устрою я твой брак самым замечательным образом.

Я судорожно пыталась понять, что мне следовало сделать. Не собиралась я выходить замуж за человека, который был мне вовсе незнаком! А узнать жениха получше за столь короткое время не представлялось возможным.

Но и таскаться по судам, пытаясь уберечь от кредиторов хоть что-то, мне совсем не хотелось. Денег на наем адвоката у меня не было, а у кредиторов наверняка были. И сложно было не догадаться, в чью пользу повернется дело.

Идти в услужение? Да, настоящая Катя, наверно, могла бы стать гувернанткой. Но чему я стану учить детей, если сама еще не понимаю, что и как тут устроено. И какие открытия уже совершены, а какие встречаются пока лишь в самых смелых мечтах?

Я плохо знаю историю этого времени и не сильна в географии нынешней Российской Империи. А писать по-русски со всеми этими ятями и ижицами я и вовсе не умею. А ведь со своими воспитанниками наверняка нужно разговаривать еще и по-французски. И хотя французский язык в качестве второго иностранного языка я изучала в школе, но отсутствие практики делало эти знания малопригодными к использованию. Меня рассчитают после первой же недели работы.

Я так увлеклась своими мыслями, что потеряла нить разговора. И спохватившись, принялась слушать гостя с удвоенным вниманием.

— А его сиятельство человек превосходный! — меж тем, расхваливал он кого-то. — И пользуется в обществе большим уважением. Кого хочешь в Москве спроси, всяк охарактеризует графа Аркадия Павловича Кирсанова с самой лучшей стороны.

Ого! Так меня сватают за графа? Что-то похожее на тщеславие шевельнулось в моей душе. Могла ли я когда-нибудь подумать, что могу стать графиней?

— А ведь у Аркадия Павловича, помимо дома в Москве, есть еще имение на Севере. Где-то в Архангельской губернии. Кажется, в Онеге, близ Белого моря.

— Что вы сказали? — дернулась я.

И в эту минуту мне подумалось, что это судьба.

Глава 4. Жених

Дядюшка ушел после двух часов разговора со мной, предусмотрительно отклонив приглашение на обед. Наверно, он слишком хорошо понимал, что на столе у племянницы вряд ли можно ожидать изобилия, в то время как дома его наверняка ожидали куда более вкусные яства.

А перед тем, как удалиться, он сказал:

— Вели Арине своей на завтра к чаю что-нибудь особенное приготовить. Кирсанова в гости привезу. На обед оставаться не станем, но чайку попьем.

Так я узнала, что мою горничную звали Ариной. И я передала ей просьбу Платона Константиновича и заметила, как заалели ее щеки. Она, кажется, сразу поняла, с какой целью прибудет в наш дом некий граф.

— Не извольте беспокоиться, барышня, сделаем всё в лучшем виде!

Мне же на обед подали уху из речной рыбы с потрохами и расстегаи — пирожки с открытой, тоже рыбной начинкой. А к чаю были пышные оладьи со сметаной. И выглядело всё это весьма прилично, и на вкус было отменным.

После обеда я засела в кабинете, пытаясь разобраться с бумагами, которые нашла в столе. Уже оплаченные счета соседствовали там с неоплаченными, и в тех же ящиках лежали и старые письма, и пожелтевшие от времени газеты.

Но мое особое внимание привлек гроссбух, служивший книгой учета доходов и расходов. И когда я ознакомилась с ним, картина финансов Данилевских предстала передо мной во всей своей неприглядной красе.

Уже на протяжении многих лет расходы семьи сильно превышали доходы, и мне было странно, что ни отец Кати, ни ее мать не замечали столь очевидного факта. Доходы складывались преимущественно из процентов по ценным бумагам, которые были стабильны и относительно невелики. Расходы же ежегодно росли, делая убытки почти критичными.

Основная доля расходов приходилась на содержание дома, покупку продовольствия и жалованье слугам. При этом часть статей явно не были такими уж необходимыми. Новые платья, устройства приемов и даже поездка за границу. Понятно, что всё это считалось важным для поддержания статуса, но продолжать создавать видимость благополучия в таких условиях было безумием.

При этом я обратила внимание, что записи в книге были сделали разными почерками. Сначала размашистым мужским — должно быть, Катиного отца, а потом уже мелким женским. Но и тот, и другой почерки были с завитушками, что сильно затрудняло восприятие текста.

Катина маменька даже после смерти супруга не решилась пересмотреть свои траты, отчаянно пытаясь быть «как все». И вот теперь оказывалось, что ее дочери не осталось ничего, и именно она, то бишь уже я, должна была услышать звук лопнувшего мыльного пузыря, который так старательно надувался ее родителями.

Прочитала я и завещание Любови Константиновны Данилевской (мать Кати звали не Верой, как мою, а Любой), согласно которому всё ее имущество отходило единственной дочери, а душеприказчиком назначался ее брат, Платон Константинович Погодин.

Выводы, к которым я пришла после изучения документов, были весьма печальными — поправить свое положение действительно можно было только с помощью замужества, ибо ни поместья (за обустройство которых в книгах обычно брались такие же попаданки, как я), ни каких-то особо ценных вещей у Данилевских не было.

И всё-таки пока я не была готова принять решение по поводу графа Кирсанова. Для начала следовало с ним познакомиться. Но я подумала, что если он понравится мне и покажется хорошим человеком, то почему бы мне и в самом деле не стать графиней?

Больше всего я боялась того, что своим незнанием местных реалий и отсутствием памяти, которая не перешла ко мне от здешней Кати, я могу вызвать подозрения у родных и знакомых. Ладно, с дядюшкой я встретилась дома и была предупреждена о том, кто он такой. А если меня увидит кто-то на улице? Кто-то, кого я точно должна знать, но кого я, естественно, не узнаю.

Поэтому я предпочла бы уехать из Москвы туда, где никогда не была прежде. И северное имение графа представлялось мне идеальным вариантом. Правда, дядюшка сказал, что у графа есть дом и здесь, в городе, но я надеялась, что тут его сиятельство проводит меньше времени, чем в своем родовом гнезде. Ведь быть графиней Кирсановой означает и устраивать приемы, и посещать балы, а я не сомневалась, что с такой ответственностью решительно не справлюсь.

Так что, когда на следующий день Арина доложила о прибытии Платона Константиновича и графа Кирсанова, я мысленно пометила себе непременно спросить потенциального жениха, не собирается ли он надолго отбыть в имение в Онеге.

Я встретилась с гостями всё в той же гостиной. Дядюшка расположился на том же диване, а мы с Аркадием Павловичем сели в кресла друг против друга.

Мне показалось, что Кирсанов смущался куда больше, чем я сама. И вообще показался он мне человеком добрым и простым. Но оказался старше, чем я изначально предполагала.

Я бы дала ему лет сорок или даже сорок пять. Был он светловолос, худощав, и робкая улыбка, временами появлявшаяся на его тонких, почти скрытых бородой и усами губах, выдавала в нём человека, не слишком уверенного в себе.

Дядюшка представил нас должны образом и, поболтав непринужденно с полчаса, сослался на неотложные дела и поднялся. Я была плохо осведомлена о местных правилах приличия, но подумала, что оставлять племянницу тет-а-тет с посторонним мужчиной ему не следовало. Но, похоже, об этом попросил его сам граф, потому что Погодин, как я его ни уговаривала, всё-таки откланялся.

А когда за ним закрылась дверь, граф произнес то, о чем я догадалась и сама:

— Простите меня, Екатерина Николаевна, но это я настоял на приватном с вами разговоре. Не беспокойтесь, я не стану докучать вам своим присутствием и удалюсь сразу, как только скажу вам то, что собирался.

Я посмотрела на него с удивлением и тревогой. А он снова попытался улыбнуться.

— Вы не собираетесь делать мне предложение? — предположила я. — И приехали сюда лишь потому, что не смогли отказать моему дядюшке?

— Что? — а теперь уже удивился он. — Нет-нет, всё совсем не так! Я как раз собираюсь сделать вам предложение. Но прежде, чем вы на него ответите, я хотел бы кое о чём вас предупредить!

Глава 5. Предложение

Это было

Да, Кирсанов произвел на меня приятное впечатление, но в моем сердце ничто не ёкнуло, когда я увидела его. Да и было бы странно ожидать, что я влюблюсь в незнакомого человека с первого взгляда.

Поэтому я не была бы готова дать ответ, сделай он мне предложение прямо сейчас. И радовалась этому, пусть и наверняка небольшому промедлению.

— Я понимаю, Екатерина Николаевна, что вы согласились встретиться со мной лишь по настоянию вашего дяди. Вы слишком молоды и красивы, чтобы стремиться выйти замуж за первого встречного. И я прекрасно понимаю, что сколь велика разница в возрасте между нами.

Он проговорил это с грустной улыбкой, и мне вдруг стало его жаль. Поэтому я посчитала нужным тоже быть откровенной.

— Должно быть, вы знаете, Аркадий Павлович, что, помимо молодости и красоты, у меня как раз ничего и нет. И что я нахожусь в весьма стесненных финансовых обстоятельствах.

Наверно, дядюшка пришел бы в ужас от моих слов и велел бы мне замолчать. Но я решила, что начинать свой возможный брак с обмана недопустимо. Если я соглашусь выйти замуж за Кирсанова, то он имеет право знать о том, что этот дом заложен, а у меня никакого приданого. Обнаружь он это только после свадьбы, доверие между нами было бы утрачено навсегда.

Мне показалось, что он был удивлен моими словами. Но, кажется, отнюдь не расстроен.

— Благодарю вас, Екатерина Николаевна, за то, что вы столь честны со мной. Да, я слышал, что вы можете лишиться этого дома из-за оставшихся вам после смерти родителей долгов. Но, уверяю вас, для меня это не имеет ровным счетом никакого значения. И в обмен на вашу откровенность я бы тоже хотел вам признаться, что у меня есть в этом браке своя корысть.

Корысть? Но что он надеется от меня получить? Быть может, ему нужен ребенок? Наследник, которому он мог бы оставить свои титул и капиталы. И именно поэтому он решил жениться на молодой барышне.

При мысли о таком его интересе я почувствовала, что густо краснею. А ведь я отнюдь не была ханжой и прекрасно понимала, что происходит в отношениях между мужчиной и женщиной.

Но когда я представила себе нас с Кирсановым в постели, мне стало не по себе. Всё-таки у меня были совсем другие мечты о браке. Да-да, я всё еще хотела брака по любви, хоть уже и осознавала, что в этом времени он встречался куда реже.

А Аркадий Павлович, кажется, заметил, что я отвлеклась, и сделал паузу.

— Простите! — смутилась я.

— Должно быть, Платон Константинович сказал вам, что у меня уже есть две дочери от первого брака.

Нет, об этом дядюшка предпочел умолчать. Неужели он думал, что я об этом не узнаю? Или решил, что если я приму предложение, то потом уже не решусь пойти на попятную?

Хотя, возможно, настоящая Катя и без дядюшки знала что-то о графе Кирсанове. Они же вращались в одном обществе.

— Татьяне тринадцать, а Варюшке еще только шесть. Моя первая жена умерла родами, и…

Тут он снова остановился, и я заметила, что глаза его заблестели. Должно быть, он вспомнил о своей супруге.

— И вы ищете не только супругу себе, но и мать своим дочерям, — сказала я.

Он проморгался и снова улыбнулся — на сей раз с благодарностью, что я продолжила его мысль.

— Да, — подтвердил он. — Но вернее было бы сказать по-другому — я не столько ищу себе супругу, сколько мать для своих дочерей.

— Вот как? — я нахмурилась. Это было действительно странное предложение. Он изначально показал, что не слишком заинтересован в обретении второй половины, и это прозвучало несколько оскорбительно. — Но, может быть, в таком случае, вам лучше нанять для них хорошую воспитательницу. Или поручить заботу о них кому-то из своих родственниц женского пола.

— О, поверьте, у них есть воспитательница! — усмехнулся он. — Что же касается моих родственников, то, признаться, именно их я порой и опасаюсь. Случись что со мной, и они сделают всё, чтобы обобрать моих девочек.

— Помилуйте, граф! — возмутилась я. — Да с чего бы с вами чему-то случаться?

Да, он был значительно старше меня, но разве сорок пять лет для мужчины возраст?

— Я обещал быть с вами откровенным, Екатерина Николаевна, и я намерен сдержать обещание. Дело в том, что у меня слабое сердце. Я обследовался и у здешних докторов, и несколько раз выезжал в Германию. Их вердикт неутешителен — сердце может остановиться в любой момент.

Он объявил об этом с поразительным спокойствием, и я восхитилась его мужеством. И растерялась, не зная, что сказать. Да он и не ожидал от меня немедленного ответа.

— Теперь вы понимаете, что этот брак может принести пользу нам обоим. Я буду знать, что мои родственники, коим я не имею никаких оснований доверять, не смогут обобрать моих дочерей. А вы получите титул и мою фамилию, зная, что сам я вам буду надоедать отнюдь не долго.

Такая прямолинейность шокировала меня. Мне показалось особенно странным, что, не доверяя своим родственникам, он готов был довериться девушке, которую совсем не знал.

— Но почему вы уверены, что ваших дочерей не оберу я сама?

— О, я вовсе в этом не уверен! Но я готов рискнуть. Когда я ехал сюда, я решил, что строить этот разговор буду в зависимости от того впечатления, которое вы произведете на меня при нашей встрече. И вы показались мне человеком добрым и честным.

Добрым и честным? Я даже не знала, порадовало ли меня такое суждение? В том, другом времени, я была как раз доброй и честной. Как и моя мама. И к чему всё это привело?

Глава 6. Свадьба

— Только, Екатерина Николаевна, — спохватился вдруг Кирсанов, — я хотел бы обговорить с вами еще один вопрос! Ежели согласитесь вы составить мое счастье, то полагаю нужным как можно скорее познакомить вас с моими дочерями. И если вы возражать не станете, то хотел бы сразу после венчания отправиться в мое родовое имение под Онегой.

А вот это предложение было как нельзя более кстати. Чем скорее

Я задумалась и не ответила, а граф мое молчание истолковал по-своему.

— Я понимаю, Екатерина Николаевна, что не так-то легко променять Москву на провинцию, но обещаю вам, что как только вы там заскучаете, так мы сразу же вернемся обратно.

Я спохватилась и заверила его, что смена обстановки ничуть меня не пугает, и я с радостью отправлюсь в путешествие к Белому морю. Но всё же попросила время на то, чтобы обдумать его предложение. Поспешность в таком важном деле была совсем ни к чему.

Но в течение следующей недели я лишь укрепилась в своем решении. Предъявляемых к оплате счетов становилось всё больше и больше, и стало понятно, что сохранить дом не получится. А это означало, что либо мне придется идти в услужение к чужим людям, либо надеяться на доброту дядюшки, которую, как мне показалось, он не склонен был проявлять.

Да и за эту неделю визиты мне нанесли сразу несколько знакомых Данилевских. Некоторым я отказала, сославшись на плохое самочувствие или велев Арине сказать, что меня нет дома. Но некоторых всё-таки пришлось принять, и эти разговоры показались мне похожими на хождение по минному полю. Я боялась сказать лишнее слово или повести себя не так, как вела бы настоящая Катя. И после каждой такой беседы я чувствовала себя выжатой как лимон.

Поэтому через семь дней, когда граф снова приехал ко мне, я ответила ему согласием и на то, чтобы выйти за него замуж, и на то, чтобы поехать в его имение. На том и порешили. А еще условились, что не станем устраивать пышное торжество, а ограничимся венчанием и домашним обедом.

Лицо Кирсанова, когда на этот раз он выходил из моего дома, словно озарял какой-то внутренний свет, делая его почти красивым. Я надеялась, что не ошиблась в нём. И хотя выходить замуж за человека, которого я совсем не знала, было страшно, еще страшнее было остаться одной, без дома и денег, в обществе, которое тоже было для меня чужим и которое я совсем не понимала.

Решение мое дядюшка горячо одобрил. Наверно, он до последнего переживал, что ему придется меня приютить, и теперь был счастлив, что такая жертва с его стороны не потребуется.

В течение месяца до нашей свадьбы я разбиралась со счетами и собирала вещи, которые хотела бы оставить себе после того, как дом перейдет банку. Несколько предметов мебели, картины (а среди них были настоящие шедевры, которые тут пока таковыми еще не считались, ибо были написаны относительно недавно, и создавшие их живописцы классиками еще не стали), одежда, книги и украшения, которые ценными явно не были, но наверняка были дороги сердцу настоящей Кати. А ведь я не могла исключать вариант, что однажды мы снова поменяемся с ней местами. Ведь кто знает, вдруг она и в самом деле попала в двадцать первый век?

На венчании присутствовали только самые близкие — друг жениха, Алексей Петрович Вязников, дядюшка Платон Константинович, его сын Павел да две его дочери — Марина и Нина.

Несмотря на то, что я относилась к этому браку скорее как к некоему коммерческому договору, меня всё равно охватило такое сильное волнение, что я была почти близка к обмороку. Наконец, священник объявил нас мужем и женой, и губы графа коснулись моих губ.

Из церкви на двух экипажах мы отправились сразу домой, где уже накрыт был праздничный стол. Но не успели мы сесть за него, как к его сиятельству прибыл какой-то гость, который затребовал срочного разговора. И Кирсанов уединился с ним в кабинете, чем вызвал негодование Платона Константиновича.

— У некоторых людей нет ни малейшего представления о порядочности! Беспокоить человека в день его свадьбы это уже, простите, верх бесстыдства!

Впрочем, разговор не затянулся. Гость уехал, а Аркадий Павлович вышел из кабинета таким бледным и потерянным, что стало понятно, что случилось что-то серьезное.

— Может быть, доктора позвать? — зная о слабом сердце его сиятельства, сразу предложила я.

Он покачал головой и опустился на стул возле меня. Но настроение его было уже совсем другим, и хотя он пытался улыбаться и даже шутить, было видно, что его что-то тревожило.

Обед завершился, гости еще раз поздравили нас и разъехались по домам. И только когда мы остались одни, его сиятельство позвал меня к себе в кабинет, сел за стол и попросил меня сесть напротив. А потом указал мне на лежавшие на столе бумаги.

— Боюсь, я невольно обманул вас, Екатерина Николаевна! Вы выходили замуж за обеспеченного человека, а стали женой почти банкрота, — в голосе его звучала горечь.

— Что вы такое говорите, Аркадий Павлович? — не поняла я. — Кто был тот человек, что приходил к вам?

— Это уже неважно, — он покачал головой. — Я был слишком неосторожен, во всём полагаясь на человека, который меня обманул. Мой управляющий оказался вором, а я лишь сейчас об этом узнал. Если бы это случилось хоть на день раньше, я бы освободил вас от данного вами слова и отменил эту свадьбу.

В глазах его стояли слёзы. А я, помня о том, что ему нельзя волноваться, попыталась его успокоить:

— Может быть, всё еще обойдется! Если во всём виноват управляющий, то нужно подать на него в суд и вернуть хотя бы часть того, что он украл. И у вас же, помимо этого дома, есть имение. Что-то из этого можно продать и погасить долги. Давайте разбираться с этим вместе. Но не сейчас. Вам нужно прилечь и хоть немного отдохнуть.

— Простите, душа моя, наша свадьба должна была быть совсем не такой, — он грустно улыбнулся. — Да-да, вы правы, нужно что-то предпринять!

Он попытался приподняться со стула, но это у него не получилось. Он побледнел, тяжело задышал, и на лбу его выступили капельки пота.

Я бросилась за горничной и велела ей бежать за доктором, благо тот жил неподалеку, и девушка знала, где его найти.

Но он всё равно не успел, даже несмотря на то, что во время ожидания его прихода я делала графу сердечно-легочную реанимацию так, как нас учили в университете. И когда врач пришел через четверть часа, ему оставалось лишь сообщить мне, что Аркадий Павлович скончался.

Глава 7. Родственники графа

Я не знала, что полагалось делать в такой ситуации в этом времени. Вызвать полицию? Пригласить священника? Поэтому предпочла вызвать Платона Константиновича и довериться его опыту.

— Конечно, Катенька, я обо всём позабочусь! — заверил он меня и взял всё в свои руки.

Он съездил в церковь, договорился с батюшкой об отпевании Аркадия Павловича, потом привел в дом людей, которые занялись приготовлением покойного к погребению. Нашел он и дьякона, что должен был читать Псалтырь в течение того времени, пока тело графа будет в доме.

А еще подал объявление о кончине его сиятельства в городскую газету. И как только оно было опубликовано, в дом Кирсанова прибыли его родственники.

Со слов самого графа я уже представляла, что можно было от них ожидать, но всё равно оказалась не готова к их напору.

— Господин Стёпин с супругой! — доложила горничная.

И в гостиную вошел мужчина лет пятидесяти — грузный, одутловатый, но одетый с претензией на элегантность. И следом за ним женщина — светловолосая, с гладко зачесанными волосами. Она была одета в черное платье, и выражение ее худого продолговатого лица было скорбным.

— Глашка, почему в доме посторонние? — осведомился мужчина. Но горничная уже удалилась, и он обратил свой взор на нас. — Не имею чести знать вас. Быть может, вы и были хорошими знакомыми моего шурина, и ваше желание прибыть сюда, дабы выразить нам соболезнования, вполне понятно. Но в столь тяжелый момент мы с Аглаей Павловной предпочли бы побыть одни. Нам еще о многом нужно распорядиться.

Он застыл, явно ожидая, что мы тут же удалимся. Его супруга бросила на нас виноватый взгляд, безмолвно прося прощение за такую бесцеремонность. Но вслух высказаться не осмелилась.

Из речи этого господина я поняла, что Аглая Павловна была сестрой графа, а этот мужчина — ее мужем. И судя по тому, как уверенно они себя здесь вели, именно они и были самыми близкими родственниками его сиятельства, если не считать его дочерей.

— Простите, сударь, но мы с моей племянницей вас тоже знать не знаем, — выступил вперед дядюшка, сразу заслонив меня своей широкой спиной. — Но раз уж вы предпочли обойтись без церемоний, то считаем возможным повести себя так же. А находимся мы тут на вполне законных основаниях, ибо племянница моя Екатерина Николаевна — вдова графа Кирсанова, кончину которого мы сейчас и оплакиваем.

— Вдова? — хмыкнул Стёпин. — Вот уж никогда не слыхал большей глупости! Да как же можно стать вдовой человека, не будучи его женой? А ежели ваша племянница была его полюбовницей, так вам так и следовало об этом сказать. Но даже это не дало бы ей оснований тут быть. А оплакать Аркадия Платоновича она может и в любом другом месте.

Мои щеки заполыхали от гнева. Нет, меня ничуть не обидело то, что он назвал меня любовницей. В моем времени многие пары жили, официально не регистрируя брак, и это не считалось чем-то неприличным. Меня скорее удивило то, с каким пренебрежением он к нам обратился.

— Простите моего мужа за грубость, — наконец, тихим голосом сказала женщина, — но мы и вправду ничего не знали о том, что мой брат собирался на ком-то жениться. Да и сейчас, полагаю, уже нет никакого смысла об этом говорить. Даже если Аркаша и имел такое намерение, то нам он об этом не сообщил, а значит, оно было недостаточно серьезно.

— Да уж куда серьезней! — усмехнулся дядюшка. — Потому что не далее, как вчера ваш брат и моя племянница обвенчались, о чем имеется соответствующая запись в церковной книге. И вы, ежели желаете в этом убедиться, можете съездить в церковь Рождества Иоанна Предтечи, что на Пресне.

Стёпины переглянулись, и впервые на их лицах промелькнуло что-то похожее на неуверенность.

— Да вы, батенька, вместе с вашей племянницей, небось, мошенники? — прошипел мужчина. — Узнали, что его сиятельство скончался, и решили на этом заработать? Но ежели вы надеетесь, что мы заплатим вам что-то, чтобы от вас откупиться, то совершенно напрасно.

— Мы не нуждаемся в ваших подачках, сударь! — холодно ответствовал дядюшка. — А ежели вы сейчас же не уберетесь вон, то я вынужден буду пригласить городового.

— Да мы сами его пригласим! — со злостью взмахнул рукой Степин. — И попросим полицию проверить и ваши документы, и естественность смерти моего зятя. Уж не вы ли, часом, его укокошили? Потому как Аркадий Павлович ни за что не женился бы, не сообщив нам об этом!

Они схлестнулись взглядами с дядюшкой, и дело, возможно, дошло бы до рукопашной, не появись в гостиной еще один человек.

— Простите, Артемий Семенович, но вынужден сообщить вам, что вы не правы, — спокойно сказал Алексей Петрович Вязников, прибытие которого мы заметили только сейчас. — Я лично присутствовал на венчании вашего зятя и Екатерины Николаевны. Так что могу вас заверить, что она действительно стала вчера его законной супругой. Так что я попрошу вас относиться к ней с подобающим уважением. И заранее упреждаю, что оспорить законность этого брака у вас не получится. Аркадий Павлович до самой кончины своей пребывал в здравом уме и твердой памяти. А теперь, простите, но я хотел бы побеседовать с Екатериной Николаевной как с ближайшей родственницей покойного.

Аглая Павловна еще больше побледнела, и с губ ее сорвался тихий стон. Видно было, что она искренне переживает из-за смерти брата, но к этому горю примешивалось и что-то еще — возможно, разочарование от того, что они могли не получить того, на что уже рассчитывали.

Стёпины удалились, но напоследок еще раз пригрозили нам, что этого дела они так просто не оставят.

Но когда дверь за ними закрылась, Вязников ободряюще мне улыбнулся:

— Не беспокойтесь, Екатерина Николаевна, с их стороны это не более, чем сотрясание воздуха. Впрочем, стоит ли сейчас говорить о них? Нам нужно обсудить с вами куда более важные вещи.

Глава 8. Наследство графа

Мой дядюшка желал присутствовать при нашем разговоре, но Вязников сумел проявить твердость и тут.

— Простите, Платон Константинович, но речь пойдет о вопросах конфиденциального характера. Ежели Екатерина Николаевна пожелает, то она посвятит вас во все подробности, но позже. Пока же я был бы вам весьма признателен, если бы вы оставили нас

Погодину не слишком понравилось это, но скандалить он не пожелал. Лишь бросил на меня выразительный взгляд, должно быть, призывая меня встать на его сторону и попросить его остаться. Но я сделала вид, что не поняла его намека, и лишь поблагодарила его за поддержку и пообещала заехать к нему домой этим же вечером.

Когда дядюшка удалился, мы с Вязниковым расположились в гостиной. Я предложила чаю, но он гость покачал головой:

— Простите, Екатерина Николаевна, но, боюсь, нам будет не до этого.

Тон его не понравился мне, и я сразу напряглась.

— Вы хотите сказать, что родственники Аркадия Павловича правы, и наш с ним брак недействителен?

— Нет-нет, Екатерина Николаевна! — воскликнул Вязников. — Дело вовсе не в этом. Вы, разумеется, будете признаны законной его наследницей, равно как и его дочери. Уж об этом, не сомневайтесь, я позабочусь.

Меня удивили его слова, о том, что он об этом позаботится, и он поспешил пояснить:

— Дело в том, что я являюсь душеприказчиком Аркадия Павловича, и именно мне доверил он передачу его имущества наследникам.

Ситуация прояснилась, и я кивнула.

— Так вот дело в том, что вчера, после того как я вернулся домой после обеда у вас, ко мне пришел некий господин Учаев. Насколько я понимаю, это тот самый человек, который приходил вчера к самому Аркадию Павловичу и разговор с которым его немало расстроил.

— Да, вполне возможно, — согласилась я. — Я полагаю, что именно этот разговор и привел в итоге к столь печальным последствиям. Потому что оправиться от него его сиятельство так и не смог.

— Пересказал ли вам Аркадий Петрович суть этого разговора?

Я покачала головой:

— Он не сообщил мне никаких подробностей. Сказал только, что он почти банкрот и что ему очень жаль, что он невольно обманул меня относительно своего финансового состояния.

Вязников вздохнул:

— К сожалению, всё именно так. Мне очень жаль. Я сам узнал об этом только вчера, как раз от господина Учаева.

— Но как такое возможно, что Аркадий Павлович был столь плохо осведомлен о состоянии своих дел? Неужели же он совсем ими не интересовался?

— Увы, но это так. Впрочем, у вашего покойного супруга была на то уважительная причина. Последние несколько лет он вынужден был больше думать о своем здоровье, нежели об управлении хозяйством. Часто уезжал за границу. Он во всём полагался на управляющего, а тот, как теперь стало известно, немилосердно этим доверием злоупотреблял.

— А кто такой этот господин Учаев?

— Человек, у которого Аркадий Павлович брал большой заем перед поездкой за границу три года назад. Такое путешествие требовало немалых денег. Он рассчитывал расплатиться как раз за эти три года. И у него были для этого основания. Родовое имение давало ему пусть и небольшой, но доход, который он и велел управляющему тратить на ежегодное погашение долга. Тот же этого не делал, а клал эти деньги в карман. Да и в остальных делах был нечестен. А вскрылось это только сейчас, когда господин Учаев напомнил, что неплохо было бы долг вернуть.

Я уже и сама поняла, что граф Кирсанов был слишком доверчив. И мне было искренне жаль, что мошенничество управляющего стало не только причиной разорения его сиятельства, но и косвенно причиной его кончины.

— Нужно обратиться в полицию и потребовать ареста управляющего. Может быть, удастся вернуть какие-то деньги.

— Да-да, разумеется! — согласился Вязников. — Но дело в том, что этот пройдоха получил расчет еще месяц назад. Он сказал Аркадию Павловичу, что уезжает на Урал к больному папаше. Думаю, что соврал. Просто слишком понимал, что господин Учаев вот-вот придет требовать долг. И удастся ли теперь его найти, большой вопрос.

Но заботы об этом мы отложили на несколько дней. Сначала следовало достойно похоронить графа Кирсанова.

Вязников телеграфировал о кончине Аркадия Павловича в Онегу. Но прибыть оттуда на похороны его дочери всё равно бы не успели. Поэтому и на отпевании в церкви, и на кладбище, и на поминках присутствовали в основном друзья и знакомые его сиятельства. Впрочем, Стёпины тоже были, хоть всем своим видом и демонстрировали свое неодобрение поступку графа, который ранее по посчитал нужным сообщить им о своем браке. Но в этот день никаких скандалов устраивать они не стали.

А когда меня на следующий день пригласили к нотариусу, то ни сестры графа, ни ее мужа там не оказалось.

— Господа Степины не были определены в завещании в качестве наследников, — сообщил мне нотариус.

— А разве я была определена? — удивилась я.

Вряд ли граф успел после нашего с ним знакомства составить новое завещание.

— Да, были, Екатерина Николаевна! Его сиятельство приезжал ко мне для изъявления своей новой воли как раз накануне вашего венчания. Признаться, меня удивило, что он так спешил с этим, но с учетом последующих обстоятельств, я рад, что он сделал то, что было для него важно.

Он стал зачитывать текст завещания, но тот был сформулирован столь витиевато и облечен в такую форму, что я уже после нескольких первых предложений перестала улавливать его суть. Но я всё-таки дождалась, когда нотариус закончит чтение, и лишь потом попросила его всё это резюмировать.

— Да-да, как вам будет угодно! Если коротко, то вы, Екатерина Николаевна, получаете одну седьмую часть недвижимого наследства и четверть движимого. Это ровно то же самое, что вы получили бы, если бы никакого завещания не было вовсе. Тут я вынужден признаться, что я сам порекомендовал графу поступить именно так. Простите, но я полагал, что поскольку он познакомился с вами лишь недавно…

— Вы боялись, что я его оберу?

Нотариус покраснел и виновато развел руками.

— Я всего лишь полагал, что его дочери имеют на это наследство больше прав. Поймите меня, Екатерина Николаевна, я давний друг семьи Кирсановых и я всегда старался уберечь их от неразумных шагов.

— А от вороватых управляющих вы их уберечь не пытались? — усмехнулась я.

А он помрачнел:

— Как хорошо, что вы сами заговорили об этом, Екатерина Николаевна! Потому что именно этому и будет посвящена вторая часть нашего разговора.

Глава 9. Долги графа

— Его сиятельство был обеспеченным человеком. Но в последние годы он уделял слишком мало внимания управлению собственными дела. И к сожалению, это привело к печальным последствиям. Поскольку вы упомянули его управляющего,

Я кивнула. Слушать еще раз про то же самое мне совсем не хотелось.

— Я хотела бы знать, к чему конкретно это злоупотребление привело.

— Да-да, конечно! — засуетился нотариус, извлекая из лежавшей перед ним стопки еще один документ. — Вот, можете изучить сами, Екатерина Николаевна! Это иск, предъявленный неким господином Учаевым не довольно впечатляющую сумму. И срок уплаты этого долга уже наступил.

— Остались ли у Аркадия Павловича какие-то деньги на счетах? — уточнила я.

Нотариус покачал головой:

— Никак нет. Остатки были сняты всё тем же управляющим незадолго до того, как он взял расчет. И ценные бумаги, которые находились в банке, тоже исчезли. Господин Вязников сообщил мне, что вы обратились в полицию, и это совершенно правильно. Если управляющего найдут, возможно, вам удастся вернуть украденные у его сиятельства деньги и облигации. Но до тех пор рассчитывать вы можете лишь на то, что осталось.

— И что же у нас осталось? — я уже с трудом могла сдержать волнение.

Оправданием графу Кирсанову служило его слабое здоровье. Но вряд ли только это было причиной такого поведения управляющего. Должно быть, его сиятельство сам по себе был слишком беспечным и доверчивым человеком.

— Имение в Архангельской губернии и дом здесь, в Москве, в котором вы сейчас и проживаете. И чтобы расплатиться с Учаевым и не доводить дело до суда, в ходе которого всё ваше имущество может быть арестовано, боюсь, вам придется что-то из этого продать.

— Может быть, не продать, а заложить? — пыталась ухватиться я за соломинку.

Но нотариус вздохнул:

— Я бы посоветовал вам всё-таки продажу. По залогу вы получите сильно меньше реальной стоимости. И вернуть залог в ближайшее время, простите, будет затруднительно.

Пожалуй, он был прав. Сейчас из меня вряд ли получится рачительная хозяйка. Я слишком плохо знаю то время, в которое попала, чтобы легко научиться зарабатывать деньги. А деньги, судя по всему, нам ой как понадобятся.

— Хорошо, — согласилась я, — значит, будем продавать. Но четверть часа назад вы сказали, что мне принадлежит лишь седьмая часть недвижимого наследства. Значит, решение о его продаже я принять не могу?

— А вот это, Екатерина Николаевна, очень деликатный вопрос, — вдруг замялся нотариус. — Дело в том, что ваш покойный супруг полагал, что вы согласитесь стать опекуном его дочерей и, соответственно, станете управлять их имуществом до совершеннолетия. Разумеется, на это должно быть решение суда, но за этим дело не станется в случае, если вы на это согласны. Но…

Да, Кирсанов, собственно, и женился на мне, прежде всего, для того чтобы я взяла на себя заботу о его детях. Так что слова нотариуса не удивили меня. А вот его тон…

— Вы сказали «но»?

— Да, Екатерина Николаевна, если позволите, я хотел бы дать вам совет, — он дождался моего кивка и продолжил: — откажитесь от наследства и от опеки над детьми. Вы имеете на это полное право. Поймите, мы можем еще не знать обо всех долгах графа, которые возникли из-за его доверчивости и злоупотреблений его управляющего. Возможно, к оплате будут предъявлены и другие счета. И тогда вам придется продать не только архангельское имение, но и московский дом. И вы останетесь ни с чем. Зачем вам такие проблемы? Вы молоды и красивы. Вы еще выйдете замуж. А падчерицы и обремененное долгами наследство будут тянуть вас на дно.

И на мгновение мне пришла в голову малодушная мысль, что он прав. И что я действительно не обязана думать об этих детях. Ведь они не мои. Я всего лишь мачеха. Пусть о них заботятся другие. У них есть тетя, которая им куда ближе, чем я. И эта тетя как раз явно жаждет стать их опекуном. Вот и пусть занимается племянницами.

Но когда я уже почти приняла такое решение, во мне заговорило то, что часто мешало мне и прежде. Моя совесть.

И я покачала головой.

— Я согласна стать опекуном.

Нотариус пожал плечами, давая понять, что он сделал всё, что мог.

— Ну, что же, тогда я подготовлю обращение в суд по поводу утверждения вашего опекунства. И переговорю с господином Вязниковым по вопросу продажи имения его сиятельства под Онегой. Уверен, что Алексей Петрович постарается продать его как можно выгоднее для вас.

— Подождите! — остановила я его. — Но я не хочу продавать имение под Онегой! Я хочу продать московский дом!

Нотариус посмотрел на меня как на сумасшедшую. И я вполне могла понять. Вряд ли настоящая Екатерина Данилевская приняла бы такое решение. Но оставаться в Москве было для меня куда страшнее, чем поехать на Север, где меня никто не знал.

— Вы уверены, ваше сиятельство? Я советовал бы вам хорошенько подумать. В каком состоянии находится усадьба у Белого моря, нам не известно. Быть может, вы не сможете ее содержать. Не пожалеет ли вы о том, что променяли Москву на провинцию? Скука там, поди, такая, что вам захочется вернуться после первой же проведенной там недели.

Но я поднялась со стула, на котором сидела, и повторила:

— Мы продаем московский дом его сиятельства. И как только все вопросы с опекунством и погашением долга перед господином Учаевым будут решены, я отправлюсь в Онегу.

Глава 10. На Север!

Дядюшка долго выговаривал мне за то, что я приняла решение, не посоветовавшись с ним. Но какой смысл спрашивать совета, если выбирать тут было не из чего — я должна была уехать из Москвы.

Конечно, до отъезда нужно было еще многое сделать, то тут мне очень помог Алексей Петрович Вязников. Он занялся продажей дома и оплатой счетов кредиторов. Да, нашлись и другие, помимо Учаева, кредиторы. Но там размер долгов оказался значительно меньше.

Правда, в полицию один раз мне всё-таки пришлось сходить, дабы дать показания против мошенника-управляющего, которого объявили в розыск. Но я сильно сомневалась, что его смогут найти.

Дом был продан довольно быстро. Кое-что из мебели графа мы перевезли в дом дядюшки (очень уж ему понравился ореховый спальный гарнитур) — я решила, что покупатели дома всё равно будут обновлять интерьер, а так я хотя бы смогла отблагодарить Платона Константиновича за заботу.

Сама же я из этого дома почти ничего не взяла. Только

Вообще-то я надеялась, что хотя бы до Архангельска я смогу добраться по железной дороге. Но оказалось, что не только до Архангельска, а даже до Ярославля путей еще нет. Были они в северном направлении проложены только до Сергиева Посада.

Я простилась с Платоном Константиновичем и его дочерями и села в почтовый экипаж, в котором мне предстояло провести всю дорогу до Белого моря.

И первые несколько часов пути даже понравились мне. Мы ехали по хорошей дороге, и проплывавший за окнами пейзаж был весьма интересным. Но чем дальше мы отъезжали от Москвы, тем хуже становилась дорога.

А после двух недель пути, я уже была настолько угнетена, что искренне жалела, что решилась на переезд в Онегу. Конечно, дядюшка был прав! Мне следовало остаться в Москве. Подумаешь, я встретила бы тех, кто знал настоящую Катю. Можно было бы сказать, что из-за смерти графа Кирсанова и тяжелых финансовых обстоятельств я настолько впала в тоску, что это сказалось на моих умственных способностях.

Но, как говорится, хорошая мысля приходит опосля. Дело уже было сделано, и изменить ничего было нельзя.

Да и теперь уже Архангельск был ближе, чем Москва, так что я всё-таки надеялась до него добраться. Всё тело ныло, занемев от сидения на неудобной лавке. А голова болела так, что я едва понимала, что мне говорил ямщик. Ухабов и выбоин на дороге было столько, что если бы в моем багаже была стеклянная или фарфоровая посуда, то к концу пути среди нее не осталось бы ни единого целого предмета.

И хорошо еще, что дни по большей части были теплыми и солнечными, потому что в дожди эта дорога, должно быть, становилась совсем непролазной.

В экипаже я проводила и дни, и ночи. За всё время пути мы остановились на ночлег лишь в Ярославле и Вологде. А всё остальное время менялись лишь лошади да ямщики.

Дорога настолько вымотала меня, что как только мы оказались вблизи могучей и красивой Северной Двины, и я увидела на ней пароход, я решила сменить транспорт.

Пароход тоже назывался «Двина», и на нем даже нашлась свободная каюта. Все мои вещи из почтовой кареты и грузовой телеги были перенесены сначала на палубу, а потом в трюм. И капитан пожелал лично засвидетельствовать свое почтение графине Кирсановой.

Это был уже совсем другой уровень комфорта, и теперь я наслаждалась каждым часом пути. На верхней палубе собралась весьма приятная компания из семейств чиновников и купцов, а пароходный повар отменно готовил. Так что я с удовольствием провела несколько дней на борту речного корабля.

Узнав, что я впервые на Севере, другие пассажиры охотно рассказывали мне о столице губернии и о тех местах, которые мы проезжали.

Ближе всего я сошлась с купчихой Дарьей Кондратьевной Спиридоновой, которая тоже путешествовала одна. Она ездила навестить мать, проживавшую в Великом Устюге, а заодно везла оттуда на продажу серебряную чернь.

Я попросила ее посоветовать мне лучшую в городе гостиницу.

У меня были деньги, и я хотела побаловать себя хоть каким-то комфортом. В Архангельске я собиралась задержаться на пару дней, чтобы посмотреть город, разобраться с ценами на продукты и промтовары и немного отдохнуть.

— Так нет у нас гостиниц, Екатерина Николаевна! — огорошил меня Спиридонова.

— Как это нет? — не поняла я. — Да разве это не столица губернии?

— Самая что ни на есть столица! — подтвердила она. — А токмо гостиниц нет. Постоялый двор есть, но не слишком потребный, даме вроде вас там точно не место. Да и зачем вам в гостиницу? Остановитесь у меня! Я рада буду! Дети у меня уже взрослые. Сын в столице торгует, дочь замужем. Я одна живу, места много.

Возможно, насчет гостиниц она и лукавила. Не верилось мне, что не было их в таком крупном городе вовсе. Но даже если и так, я охотно согласилась воспользоваться ее предложением.

Так что когда Архангельск показался на горизонте, я испытала почти нетерпение, желая поскорее сойти на берег и пройтись по его деревянным мостовым, о которых была так много наслышана.

Глава 11. Архангельск

Дом Дарьи Кондратьевны располагался не на главной магистрали города Троицком проспекте, где селились дворяне и находились соборы и административные здания. И не на окраине. А прямо между ними — на Псковском проспекте, который, по словам хозяйки, прежде назывался и Средним, и Мещанским.

Пока мы ехали в экипаже, я разглядела тут и торговые лавки, и кабаки, и жилые дома с красивыми двориками. Все здания были деревянными, по большей части двухэтажными.

Таким же был и дом самой Спиридоновой. Первый этаж его использовался для всяких купеческих дел — была тут небольшая лавка по продаже той самой великоустюгской черни, которую везла Дарья Кондратьевна со своей родины, и кабинет с конторскими книгами, в котором, когда мы прибыли, сидел приказчик.

А вот второй этаж был словно песней, выведенной деревянными кружевами. Резные наличники, маленький фигурный балкончик, высокие окна с геранями на подоконниках.

Крыша была высокая, крутая, покрытая добротным железом. И крыльцо тоже высокое, с навесом, опирающимся на резные столбики. Несмотря на довольно теплый день, из печной трубы шел в небо тоненький дымок.

А в самом доме пахло пирогами, воском от натертых к приезду хозяйки полов и ладаном из киота в красном углу.

Сначала выбежавшая нас встречать горничная отвела меня в выделенную для меня комнату — чистую, уютную, светлую. Здесь была высокая кровать с толстой периной и множеством стоящих друг на друге подушечек разных размеров, небольшое зеркало и стол у окна.

Девушка принесла воды, и я смогла умыться с дороги. А потом я сменила дорожное платье на более легкое и удобное, и горничная довела меня до гостиной, где меня уже ждала хозяйка.

Я была уже привычна к красивым интерьерам после дворянских особняков в Москве, но Спиридонова явно ждала от меня похвалы своему дому, и поэтому я с удовольствием огляделась и выразила подобающий случаю восторг.

Да тут и в самом деле было мило. Печка-голландка, облицованная синими, под гжель, изразцами. Хрустальная

В красном углу — лампада, теплящаяся перед ликами Спасителя, Богородицы и особо чтимого поморами среди святых Николая Угодника.

Это была не комната для отдыха, а зал для демонстрации благосостояния, набожности и твердых семейных устоев.

Дарья Константиновна накормила меня вкуснейшей ухой из семги и шанежками, поджаренными на масле и облитыми сверху сметаной, а потом полюбопытствовала, что я намерена сделать до отъезда в Онегу. И вполне одобрила мое желание выяснить цены на местном рынке.

У нее самой уже были назначены на этот день какие-то встречи, так что я отправилась гулять по городу одна.

И тут было на что посмотреть. Чего стоила одна только центральная улица — тот самый Троицкий проспект, который тянулся аж на четыре версты, с величественным Троицким кафедральным собором.

Удивительным было для меня увидеть бронзовый памятник Ломоносову, где ученый был изображен в римской тоге и с лирой в руке.

Побывала я и на Базарной площади, которая раскинулась на самом берегу Северной Двины.

В верхней части рынка в двух деревянных зданиях торговали дорогими мясными продуктами, полукругом в почтительном отдалении от них шел целый ряд лавчонок и навесов, где торговали мясом подешевле (говядина по десять копеек за фунт).

В средней части рынка, в самом центре базара, куда вела Поморская улица, расположились длинной цепью торговки-архангелогородки и крестьянки, приехавшие из пригородов. Тут были овощи, молоко, хлеб. Дальше шел молочный ряд.

А в нижней части базара торговали рыбой, и запах здесь стоял такой, что мне стало трудно дышать. Рыба была разная — свежая и соленая — треска, палтус, зубатка, сельдь, семга. Продавали и живую рыбу – налимов, щук, окуней, ершей.

Какая-то женщина громко заохала:

— Треску-то они на побережье по рублю за пуд покупают, а тут по пять копеек фунт продают.

И я, сама пока еще не зная, зачем, постаралась это запомнить.

В дом Спиридоновой я вернулась уставшей, но полной новых впечатлений. Хозяйка тут же пригласила меня к столу. На ужин была подана рыба в молоке и пироги с ягодами. Всё было таким свежим и вкусным, что я не только съела всё, что мне положили, но и попросила добавки.

— Ты меня, Катенька, не забывай! — сказала Дарья Кондратьевна. — И когда снова в Архангельске будешь, непременно у меня останавливайся. Я нынче всё одна да одна, а так хоть наговорюсь с тобой вдоволь.

Она ничего не смогла рассказать мне про Онегу, поскольку там никогда не бывала, но зато дала мне много советов относительно взаимоотношений с управляющим поместьем, суть которых сводилась к простой истине «доверяй, но проверяй». Впрочем, после истории с московским управляющим Кирсанова это я поняла и сама.

На следующий день она провела меня по местным магазинам, и я купила падчерицам небольшие подарки. Я не знала их вкусов, но надеялась, что то, что будет преподнесено от чистого сердца, им понравится. Ох, как же я ошибалась!

Глава 12. Онега

Первую часть пути до имения Кирсановых проделала я не на почтовой карете, а на почтовом карбасе (парусно-гребной лодке), потому что Архангельск находился на правом берегу реки, а тракт, что вел в Онегу, шел по левому берегу.

Я стояла на палубе и смотрела на удалявшийся от меня губернский город — на золотые купола белоснежных церквей, на зелень садов, на жилые кварталы, где деревянные домики соседствовали с монументальными каменными особняками. Но вот Архангельск скрылся из вида, и мы поплыли вдоль поросших кустами берегов.

Подул холодный ветер, и я поплотнее закуталась в шаль, которую мне почти насильно сунула в саквояж Спиридонова. И вот, пригодилась.

— Впервые в Онегу едете? — спросил меня пожилой степенный мужчина в добротном сюртуке.

Я кивнула.

— Места там красивые, — сказал он. — А вот климат суров.

Это я понимала и сама. Нет, ну надо же! Когда-то я мечтала жить на берегу моря. И мечта, кажется, имеет вероятность осуществиться. Правда, море будет Белым. Зато берег южным.

— А вы знаете, что про тот край говорят? — продолжал развлекать меня попутчик. — Что во всей Онеге нет телеги.

— Что? — не поняла я.

— Что телег там не держат ввиду непроходимых дорог, — пояснил он. — И зимой, и летом на санях ездят.

Я вздохнула. Теперь я уже почти жалела, что продала московский дом и решилась на это путешествие.

Ну, ничего. В крайнем случае, поместье можно продать. Забрать девочек и уехать куда-нибудь поюжнее.

Карбас довез нас до почтовой станции, где я со всем своим багажом пересела в почтовую карету.

— Каменья, что ль, везете, барышня? — спросил меня грузивший мои сундуки и коробки мужик.

— Книги! — улыбнулась я.

Он пренебрежительно хмыкнул — для него, похоже, всё было одно, что книги, что камни.

По сравнению с этой дорогой, та, по которой я ехала из Москвы, могла считаться магистралью. Местность тут была болотистая, и через особо топкие места нам приходилось проезжать по гати — довольно хлипкому настилу из бревен. После нескольких часов пути у меня было одно желание — выйти из экипажа и идти пешком.

Сначала я еще смотрела в окно. Но по обеим сторонам дороги был слишком однообразный пейзаж. Болота с редкими тощими деревцами, низкий кустарник. И на десятки верст ни деревушки, ни отдельно стоящего домика.

Я заснула, и море увидела лишь тогда, когда дорога пошла вдоль самого его берега.

Сначала я услышала крик чаек. Проснулась, протерла глаза. Я даже сначала не поняла, что это море — оно было спокойное, гладкое, с редкими парусами лодок на фоне серого неба.

Тут уже стало повеселей. На дороге стали попадаться поморские то ли села, то ли деревни — Солза, Нёнокса, Сюзьма. Были тут и церкви, и богатые двухэтажные избы из толстых, потемневших от времени и непогоды бревен, и даже солеварни.

— Нёнокса-то славится своей солью, — рассказывал мне словоохотливый ямщик. — А в Сюзьму городские господа купаться ездят.

Потом проехали мы мимо Пертоминского монастыря и еще каких-то деревушек, названия которых не отложились у меня в памяти.

Большую часть дороги я проспала, и когда приблизились мы к самой

Я не знала, как выглядела Онега в двадцать первом веке, но в девятнадцатом на уездный город она была похожа мало. И когда увидела я ее узкие улочки и деревянные домишки, на меня нахлынула тоска. И ведь не сбежишь — при одной мысли об обратном пути до Москвы уже бросало в дрожь.

Ямщик мой не знал, где находилось имение графа Кирсанова, да и к самому моему титулу отнесся весьма скептически.

— На безрыбье, хозяйка, и рак рыба, на безлюдье и Фома дворянин.

Звучало это обидно, но было похоже на правду. И мои ожидания того, что искомая усадьба окажется красивой и уютной, кажется, были сильно преувеличены.

Впрочем, в самом городе было несколько церквей, и одна из них даже каменная. Каменным было и здание казначейства, до которого мы добрались не без труда.

— А много ли тут горожан? — спросила я у возницы.

— Да почитай две с половиной тыщи, — не без гордости ответил он.

— А за счет чего же они кормятся? Пахотных земель здесь, кажется, немного.

— Морюшко кормит. Лесные заводы есть опять же.

Дорогу к имению мы решили спросить у первого же встречного горожанина. Но на наш вопрос он ответил не сразу. Сначала долго расспрашивал о том, откуда мы приехали да по какой надобности. Да долго ли в дороге находились. Да не привезли ли какого товару. И только потом указал рукой в нужную сторону.

Я была голодна, но на всем протяжении единственной в городе широкой улицы — Соборного проспекта — не попалось нам никакого подходящего заведения. Так что я решила, что пообедаю уже дома. Да, каким бы он ни оказался, но это был мой дом, ибо в Москве у меня уже ничего не осталось, а вздумай я туда вернуться, дядюшка вряд ли принял бы меня с распростертыми объятиями.

Еще полтора часа пути, и экипаж остановился подле покосившихся ворот. Дорога тут, собственно говоря, и заканчивалась. Значит, поместье Кирсанова было тупиком.

Я вышла из экипажа. Это место находилось на возвышенности, так что было тут суше, чем в самом городе, но ничего того, что я видела когда-то в усадьбах известных писателей и художников, тут не наблюдалось. Ни парка с тенистыми аллеями, ни каменного дома с белыми колоннами, ни засеянных рожью полей.

Ямщик открыл створки ворот на обе стороны, и они скрипнули так жалко и протяжно, что я вздрогнула. Нечего сказать, сходила замуж.

Глава 13. Новый дом

Мы проехали по некоему подобию дороги еще пару сотен метров. Наконец, лес расступился, и перед нами предстала сама усадьба. И когда я увидела ее, то не знала, плакать мне или смеяться.

Это был тот самый дом с колоннами, которых не водилось даже в уездном городе Онеге. Огромный, двухэтажный, с большим балконом на втором этаже и высокими окнами и покрытой железом крышей.

Хотелось бы мне сказать, что он смотрел на всё, что его окружало, с величавой снисходительностью. Но нет. Потому что никакого величия в нём сейчас не было. И чем ближе к нему мы подъезжали, тем более удручающая картина нам открывалась.

Часть листов железа с крыши была сорвана то ли ветром, то ли руками не слишком добросовестных людей. Штукатурка на фасаде потрескалась и местами облетела. Часть стекол в окнах отсутствовала, и некоторые окна и вовсе были заколочены досками. А некогда наверняка бывший белым цвет колонн превратился в темно-серый.

И лужайка перед домом заросла сорной травой и ивовыми кустами.

Экипаж остановился перед парадным входом, и возница торопливо, словно боясь, что я передумаю и велю ему везти себя обратно, принялся выгружать на крыльцо мои сундуки и коробки.

А когда он снова вознамерился сесть на козлы, я крикнула:

— Подождите, любезный!

Сначала следовало убедиться, что мы приехали именно туда, куда было нужно. Потому что я в этом отнюдь не была уверена.

Я поднялась по ступеням, открыла входную дверь, которая тоже поприветствовала меня тихим скрипом. Половицы в холле тоже немилосердно скрипели. И мне уже казалось, что это скрипел сам дом при каждом моем движении. Он словно жаловался мне на то, как с ним обращались все эти годы.

И я даже коснулась рукой его стены и погладила ее — до того жалко мне его стало.

— Кто тут? — услышала я хрипловатый женский голос.

А через несколько секунд увидела и его обладательницу — пожилую женщину со смуглым, изборожденным морщинами лицом. На ней было темное платье и светлый фартук. Фартук, наверно, как и колонны на фасаде дома, был когда-то белым. Но теперь о первоначальном его цвете можно было лишь догадываться.

Натруженные руки ее были испачканы мукой, и она торопливо вытерла их о тот самый фартук.

— Это дом графа Кирсанова? — спросила я.

Она долго смотрела на меня, а потом всё-таки кивнула. Но кивок вышел каким-то неуверенным, словно она сама сомневалась в своем ответе.

Она окинула взглядом мою черную шляпку и такое же черное дорожное платье, изрядно запылившееся и помявшееся за время пути и вдруг охнула:

— Никак, госпожа графиня прибыли?

Мне всё еще было непривычно, когда ко мне обращались именно так. Но она ждала моей реакции, и я подтвердила:

— Да, я Екатерина Николаевна Кирсанова.

К новой фамилии тоже требовалось привыкнуть.

— Добро пожаловать домой, ваше сиятельство! — женщина поклонилась. — Обождите, пожалуйста, я сейчас Глашку кликну!

Она отвернулась от меня и заорала:

— Глашка! Глашка!

Пока мы ждали какую-то Глашку, я вернулась на крыльцо и отпустила возницу, дав ему за усердие монетку. Монета была небольшого достоинства, но он всё равно долго кланялся и благодарил, я даже почувствовала себя неловко.

Когда я вернулась в дом, Глашка была уже в наличии. Ею оказалась девчонка лет двенадцати-тринадцати — темноволосая, с румяными щеками и босыми ногами.

— Проводи ее сиятельство в комнату да принеси воды для умывания! — велела женщина в фартуке.

Девчонка испуганно шмыгнула носом. Интересно, в роли кого она была в этом доме? Для горничной она была слишком мала. Девчонка на побегушках? Посудомойка?

Я хотела сказать, чтобы она не трогала мой саквояж — он явно был для нее слишком тяжел — но не успела этого сделать, как она уже подхватила его так легко, как будто он совсем ничего не весил.

Комната, в которую она проводила, находилась на втором этаже и была просторной

Девочка поставила мой саквояж на табурет у окна, а само окно распахнула, впуская в комнату свежий воздух и звуки птичьих трелей. Потом она исчезла, а когда появилась снова, в ее руках был уже большой белый кувшин с водой и расшитое полотенце.

Я вымыла лицо и руки. С удовольствием переодела бы платье, но вся одежда была в сундуке, что по-прежнему стоял на крыльце. А сказать об этом девочке я не решилась — с нее бы сталось самой взяться тащить этот сундук сюда, ибо никаких слуг мужского пола на горизонте пока не наблюдалось.

Поэтому переодеваться я не стала, решив сначала познакомиться с падчерицами. Да и узнать имя той женщины, что встретила меня, тоже бы не помешало.

Когда я вернулась на первый этаж, всё та же женщина уже накрывала на стол в большой комнате, очевидно служившей столовой.

— Я подумала, вы кушать с дороги хотите!

Это действительно было весьма кстати, и когда мой нос унюхал аппетитные запахи запеченной рыбы и отварной картошки с укропом, то желудок довольно заурчал. Но на столе стояли приборы лишь для меня одной.

— А где же дочери господина графа? — спросила я. — Разве они не будут обедать?

Меня удивило, что они не вышли, чтобы познакомиться со мной. Вряд ли можно было не услышать, что ко крыльцу подъехала карета.

— Татьяна Аркадьевна и Варвара Аркадьевна в город с утра отбыли. Простите, ваше сиятельство, мы же не знали, когда вы приедете.

Это было логично. Ехала я не на поезде, который шел бы по расписанию, так что жаловаться на то, что мне не устроили торжественную встречу, было бы глупо.

Но зато, пока девочек не было дома, я могла расспросить обо всём, что меня интересовало, эту женщину. А интересовало меня многое.

Глава 14. Усадьба Кирсановых

Вот только как можно было разговаривать, если я села за стол обедать, а всё еще безымянная для меня служанка застыла на некотором расстоянии от стола.

Пригласить ее разделить со мной трапезу я не могла. Нет, вернее, я-то как раз могла. Но понимала, что она сама ни за что на это не согласится. Да еще и сочтет меня сумасшедшей.

Но и задавать ей вопросы, когда я сижу и ем, а она стоит и, возможно, голодна, я тоже считаю неприличным. Поэтому хоть меня и мучает любопытство, я решаю отложить разговор на послеобеденное время. А вот выяснить имя женщины нужно прямо сейчас.

Но поскольку она явно ждала от меня какого-то комментария по обеду, то сначала я подцепила вилкой кусочек рыбы из глиняной посудины и отправила его в рот.

Это было очень вкусно! Рыба была свежайшей.

— Это же треска, правда? — спросила я. — Простите, не знаю вашего имени-отчества.

— Ох, барыня, простите меня-дуреху! Глафира я, ваше сиятельство!

Отчества своего она мне не сказала. Вероятно, это означало, что она привыкла к тому, что хозяева называют ее просто по имени. Но она была раза в три старше меня, и подобное обращение вызывало бы у меня каждый раз чувство неловкости. Поэтому я решила проявить настойчивость.

— А по батюшке?

— Авдеевна, ваше сиятельство. Кухарка я тут. А рыба эта и впрямь трещочка! Только давеча выловленная.

— Очень вкусная, — похвалила я, и лицо женщины зарделось от радости. — Но вы, должно быть, и сами голодны? Если так, то можете не беспокоиться, здесь я справлюсь сама.

Она поклонилась и ушла. Но вернулась уже через несколько минут с подносом, на котором стояли чашка с чаем и блюдо с пирогами.

— Ежели хотите, ваше сиятельство, так я и цельный самовар могу принести.

— Нет-нет, спасибо, чашки вполне достаточно.

Чай тоже был удивительно вкусным. А у пирогов было такое тесто, что просто таяло во рту.

— Садитесь, Глафира Авдеевна! — сказала я, указав рукой на стоявший по другую сторону стола стул.

Ну, не могла я разговаривать с пожилой женщиной, когда та стояла. Да, правила были не таковы, но мы же были тут одни, и можно было пренебречь этикетом.

Но кухарка испуганно замотала головой.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов. А пока вы стоите, мне приходится задирать голову, что очень неудобно.

Этот довод ее убедил, но опустилась она на самый крайчик стула и явно чувствовала себя не в своей тарелке.

Поэтому, чтобы она немного успокоилась и расслабилась, я решила начать с нейтральной темы.

— А треску ловят прямо здесь, в Онеге?

— Именно так, ваше сиятельство, — подтвердила она.

— А какая же тут еще рыба есть? — мне хотелось, чтобы она разговорилась.

— Стерлядь есть, навага, камбала, — принялась перечислять она, — селедка опять же, кумжа. Вы скажите, чего вам больше по нраву, я то и подавать стану. Мясо тут дорого, а рыбу-то в любое время дешевую купить можно.

Она сама свернула на ту тему, которая меня особенно интересовала. И я сразу этим воспользовалась.

— А есть ли здесь в умении управляющий?

— Как не быть, ваше сиятельство? Климент Прокопьевич вот как раз барышень в город повез. Как вернутся, так он всё вам расскажет и покажет.

Да, с управляющим я тоже очень хотела побеседовать. Но сначала было полезно узнать и что-то со стороны. Потому что пример московского управляющего Кирсанова был очень поучительным. Доверяй, но проверяй, как говорится.

Я скользнула взглядом по стенам столовой, приметила и тут следы не слишком большого достатка — выцветшую ткань на стенах, потертую мебель.

Кухарка всё поняла без слов. И вздохнула:

— Не судите строго, барыня, стараемся как можем.

— Когда мы ехали сегодня по Онеге, я не увидела там ни одного здания, которое было бы таким же, как это. Ну, разве что здание Казначейства. Кому пришло в голову строить особняк с колоннами в такой глуши?

Это было не просто неразумно. Это было глупо! Наверно, во всём уезде не найдется столько дворян, сколько можно рассадить за этим овальным столом. К чему такая роскошь в далекой провинции?

— Дом этот построен был дядей Аркадия Павловича, Георгием Андреевичем Кирсановым, младшим братом его отца. Поскольку был он младшим сыном в семье, никакого титула у него не было.

— Что же случилось потом? — спросила я.

— Так помер Георгий Андреевич. А поскольку детей у него не было, всё отошло его племяннику Аркадию Павловичу. Да только тот приезжал сюда редко. Пай свой в заводе он быстро продал, да еще и продешевил. А когда здоровье у него ослабело, так и вовсе не до этого имения ему стало. В Европы, говорят, всё ездил.

Ну, что же, картина немного прояснилась. Но кое-что мне всё-таки было непонятно.

— Но если сам он бывал здесь редко, то как же здесь оказались его дочери?

Теперь, когда я представляла все сложности пути из Москвы до Онеги, я решительно не могла понять, как граф мог отправить сюда своих детей? И зачем вообще он это сделал?

— Так первая супруга его сиятельства была родом из Архангельска. И когда сам он занемог, барышень он привез к ее матери, своей, стало быть, теще. Ну, а уж она пару лет назад прибыла с ними сюда.

— И что же случилось с их бабушкой? — осторожно поинтересовалась я.

— Да ничего не случилось, барыня. Жива-здорова она, слава Богу! Вот с барышнями из Онеги приедет, так и познакомитесь.

Я залпом допила уже остывший чай. Кажется, зря я отказалась от самовара. Эту новость следовало перепить. Ибо о своей тёще граф Кирсанов предупредить меня как-то позабыл.

Глава 15. Тёща графа Кирсанова

— А что же теще Аркадия Павловича тут больше нравится, чем в Архангельске?

Мне кажется это странным. Архангельск, хоть и провинциальный, но всё-таки губернский город, и там какая-никакая, но цивилизация. А здесь что? Море, лес, комары.

— Стало быть, нравится, — отчего-то вздохнула кухарка. — Но, быть может, теперь, когда вы приехали, она домой вернется.

Мне показалось, она произнесла это с надеждой. Наверно, теща графа Кирсанова строила тут всех немногочисленных слуг. Ну, ничего, разберемся.

Я понимала, что от того, как я поставлю себя здесь с первого дня, будет зависеть и отношение ко мне окружающих. И если я дам слабину, то со мной никто не станет считаться.

За окном кто-то громко крикнул: «Тпру!».

— Вот и барышни приехали! — проворно метнулась к окну Графира Авдеевна. — Я сейчас самовар принесу, ваше сиятельство! С дороги-то им самое то будет чайку попить. За столом-то и познакомитесь!

Я решила последовать ее совету и осталась в столовой. Встречать их на лестнице было бы не слишком правильно. Может быть, перед знакомством со мной они захотят переодеться.

Кухарка сказала, что сообщит им о моем прибытии и о том, что я ожидаю их в столовой, и я рассчитывала, что они появятся в этой комнате не позднее, чем через четверть часа. Но время шло, а я по-прежнему сидела тут одна.

Через полчаса Глафира Авдеевна принесла кипящий самовар. Мне показалось, что она тоже удивилась тому, что тут никто еще не появился. И если девочкам это было простительно, то теща его сиятельства должна была понимать, что, нравится ей это или нет, но именно я сейчас была хозяйкой дома. И пусть самой мне принадлежала всего одна седьмая часть дома, я была опекуном дочерей Кирсанова, а значит, имела право распоряжаться и их имуществом тоже.

— Придет ли на чай господин управляющий? — спросила я.

Вообще-то именно он должен был бы первым засвидетельствовать мне свое почтение. Потому что нелюбовь ко мне со стороны дамы и девочек была вполне объяснима. А вот управляющий, если он хотел сохранить свое место, выказывать мне свое пренебрежение права не имел.

— Климент Прокопьевич сказал, что должен привести себя в порядок. В дороге у телеги отвалилось колесо, и он помогал кучеру его прилаживать.

Ну, что же, колесо так колесо. Вряд ли он это придумал.

В коридоре под чьими-то шагами заскрипели половицы, и я напряглась.

— Я пирогов еще сейчас принесу, барыня! — поспешила удалиться кухарка.

Она выскользнула из комнаты, а вместо нее вошла седая дама лет шестидесяти или семидесяти. В этом времени старели рано, и определить возраст было трудно.

У нее были седые волосы, морщинистое лицо с надменным выражением. Я обратила внимание и на ее гордо поднятую голову и идеальную, несмотря на возраст, осанку. Наверно, даже если бы на ней было надето крестьянское платье, каждый встречный легко определили бы в ней дворянку.

Она посмотрела на меня так, как королева могла бы посмотреть на одну из своих подданных. У меня такого умения подать себя, увы, не было.

— Здравствуйте! — я чуть поклонилась, решив проявить уважение к ее почтенному возрасту. — Я Екатерина Николаевна Кирсанова!

Я улыбалась. А вот она нет. Напротив, после моих слов она еще больше поджала и без того узкие губы, и они совсем вытянулись в струнку.

И ответила она мне только после того, как опустилась на стул.

— Кирсанова, значит? И вы считаете, Екатерина Николаевна, что имеете право на эту фамилию?

Я могла ожидать неприязни с ее стороны, но никак не думала, что она осмелится выказывать ее столь откровенно.

— Разумеется, — теперь улыбка сбежала и с моего лица. — Мы с его сиятельством сочетались законным браком, и, как бы вам это ни было неприятно, я графиня Кирсанова. А вот кто вы такая, я не знаю.

Мне не хотелось с ней ссориться, но если я сейчас ей уступлю, то мое положение в этом доме будет унизительным. А я приехала сюда не для того, чтобы позволить кому-то собой помыкать.

— Юлия Францевна Алябьева! — сухо представилась она. — Мать покойной жены Аркадия Павловича.

— Рада с вами познакомиться! — вежливо откликнулась я. Но мы обе прекрасно знали, что это было неправдой. — Насколько я понимаю, вы заботились о

Ее лицо вытянулось, а глаза потемнели.

— Вы что же, прогоняете меня?

Даже эту фразу она произнесла с оттенком пренебрежения ко мне. Словно хотела сказать, что и не ожидала от меня ничего другого.

— Ну, что вы? — усмехнулась я. — Просто я полагаю, что Онега уже наскучила вам, и вы будете рады вернуться домой.

— Да, я была бы рада вернуться домой, — подтвердила она. — Но, тем не менее, я хотела бы еще побыть со своими внучками. Они вас совсем не знают, и им потребуется время, чтобы к вам привыкнуть. И я надеюсь, вы не думаете, что если девочки сироты, то за них некому вступиться?

Она разговаривала со мной так, словно я уже была ее врагом. А ведь мы только-только познакомились.

— А я надеюсь, что вступаться за них у вас не будет никакой необходимости. И я была бы вам очень признательна, если бы вы не стали настраивать их против меня.

Тут дверь снова отворилась, и когда я увидела стоявших на пороге девочек, то поняла, что эта моя просьба уже запоздала, ибо госпожа Алябьева, кажется, уже настроила их именно так.

Глава 16. Барышни

Они были похожи друг на друга, но вместе с тем в них угадывался совершенно разный характер.

Старшая, Татьяна, была высокой изящной барышней с бледной кожей и точеными чертами лица. А младшая, Варвара, была из тех, о ком обычно говорят «кровь с молоком» — румяная, с пухлыми щечками, она легко могла сойти за девочку из крестьянской семьи. Она явно была более открытая и приветливая, чем сестра.

Но сейчас обе они смотрели на меня враждебно.

— Добрый день! — поприветствовала я их, поскольку сами они, застыв у порога, молчали. — Я Екатерина Николаевна.

Я предпочла не называться Кирсановой, дабы не злить их еще больше. Они и так прекрасно знали, кто я такая.

Я ожидала, что они подойдут ко мне и сами представятся. Но этого не случилось. И их бабушка тоже не посчитала нужным вмешаться в ситуацию, продолжая сидеть за столом.

— А вы, я знаю, Танюша и Варенька! — улыбнулась я, сделав шаг в их сторону.

Но ответной улыбки тоже не дождалась.

— Татьяна Аркадьевна! — холодно поправила меня старшая. — Я уже достаточно взрослая, чтобы вы обращались ко мне тоже по имени-отчеству.

Младшая того же для себя не потребовала, но зато заявила другое:

— И мы не будем вас любить!

Я заметила, что по губам Юлии Францевны пробежала усмешка.

Ну, что же, просто отлично! Мало мне перемещения на полтора столетия назад, графского банкротства, глуши с комарами, так еще и эти аристократки вздумали характер показывать!

Нет, я, конечно, и сама не ожидала от них большой любви, но надеялась хотя бы на банальный нейтралитет. Худой мир, как известно, лучше доброй ссоры. Но выбирать не приходилось.

— Бабушка, а разве мы не можем уехать вместе с вами в Архангельск к дяде Георгию? — спросила Татьяна.

О, это было бы превосходным вариантом! Я бы согласилась большую часть доходов от поместья отправлять туда, лишь бы Алябьева взяла на себя воспитание внучек. Ибо я была к этом совсем не готова.

Но мне показалось, что это предложение стало неожиданностью и для нее самой. Потому что лицо ее вдруг помрачнело.

— Зачем же нам уезжать, Танюша? — возразила она. — Это ваш дом, и тут вам и надлежит находиться.

Слово «ваш» она выделила голосом особо. Словно подчеркнула, что я к этому дому отношения не имела.

— Ну, что же мы стоим? — спохватилась я. — Давайте пить чай!

Девочки явно растерялись, не зная, как поступить. С одной стороны, приглашение шло от меня, а принимать что-либо от меня они, кажется, были не намерены. С другой стороны, за столом уже сидела их бабушка.

И всё решило, похоже, чувство голода, которые они испытывали после поездки в город. Им хотелось есть, а пироги выглядели так аппетитно и были так ароматны, что устоять было невозможно.

И мы все сели за стол. Но чаепитие прошло в холодной недружественной обстановке. Я попыталась завязать беседу и спросила, что они делали сегодня в Онеге. Но откликнулась только Татьяна. Да и та ответила так, что у меня пропало желание задавать вопросы.

— О, ничего особенного, сударыня!

Я пожала плечами и тоже замолчала. Но с этим нужно будет что-то делать. Такие трапезы совсем не способствуют хорошему пищеварению.

Вряд ли девочки были злы по своей природе. Скорее, это было влияние их бабушки. А может быть, их впечатлили страшные рассказы о злых мачехах, которые они от кого-то услыхали или прочитали в книжках. Но в любом случае следует попытаться с ними подружиться.

Вот только если они не захотят пойти мне навстречу, то и я более не буду ничего предпринимать. Я несла ответственность за то, чтобы они были сыты и одеты, а их имущество находилось в сохранности. Любить друг друга мы были не обязаны.

Я первой вышла из-за стола и решила пройтись по дому. Он и в самом деле был похож на те дворянские особняки, которые в двадцать первом веке были задействованы под музеи. Просторные комнаты с высокими потолками, широкие коридоры и лестницы, лепнина на потолках и хрустальные люстры с множеством помутневших от пыли подвесок.

Остатки былой роскоши теперь смотрелись тут почти нелепо. В доме явно не хватало ни рабочих рук, ни денег на то, чтобы содержать всё это хотя бы в относительном порядке. И поскольку никаких новых денежных поступлений мы не ожидали, нужно было бы составить такой бюджет для нашего хозяйства, который бы хоть как-то уравновесил наши доходы и расходы. А для этого я должна была поговорить с управляющим.

Я спустилась на первый этаж, вышла на крыльцо. Вещей моих на нём уже не было. Я надеялась, что их отнесли в мою комнату не Глафира-старшая или Глафира-младшая, а кучер, который привез Алябьеву с девочками.

Решила обойти дом снаружи, чтобы посмотреть на состояние крыши и стен со стороны заднего двора. Но не успела сделать и нескольких шагов, как увидела гревшуюся на большом камне змею.

Был ли это безобидный

— Не трогайте ее, барыня! — услышала я голос кухарки. И говорила она, кажется, не про палку, а про змею. — Дворовой хозяин часто в змею обращается. Нельзя их ни убивать, ни гнать. Вот ежели их на лугу встретите или в лесу, так с теми что хотите делайте, а во дворе нельзя. С хозяином шутки плохи.

Говорила она всё это с поразительной серьезностью. Я пожала плечами и положила палку обратно на траву. Я уже всё равно признала в змее ужика.

— А что же это за дворовой хозяин? — полюбопытствовала я. — Это кто-то вроде домового?

Юшкова посмотрела на меня почти с укором:

— Да что вы, ваше сиятельство! В дому свой хозяин! Он в подполе живет!

— А в бане, поди, тоже свой? — улыбнулась я.

— А то как же? — не уловив моего скептицизма, ответила Глафира. — В бане — баенник, жихорь. А в лесу леший. Леший-то любые обличья принимать может — вот хоть какого знакомого мужика. Вам лешего-то, барыня, опасаться нужно. Он больно до красивых женщин охоч. Потому как жена-то его, лешевица, больно необрядна.

— А в воде водяной?

Она опять серьезно кивнула:

— Только его у нас водеником кличут. Он черный, лохматый, с хвостом.

А вот про русалок она ничего не знала. Да и без них тут, судя по всему, скучать не приходилось.

Глава 17. Управляющий

Со стороны заднего двора дом выглядел еще хуже, чем с парадной. Тут, похоже, его даже не пытались поддерживать в приличном состоянии. И я обратила внимание, что часть комнат в доме явно были нежилыми, потому что даже окна в них были без стекол. И это на Севере, где бывают сильные морозы!

Когда я вернулась в дом, в гостиной меня уже ожидал управляющий — Климент Прокопьевич Шестаков. Он стоял у окна, опираясь на широкий подоконник. Это был человек зрелого возраста. У него были седые волосы и некое подобие седой же бороды, которая скорее походила на небрежную небритость. Худое лицо было изборождено глубокими морщинами, а взгляд был прямым и внимательным.

Одет он был строго: темный сюртук, жилет теплого коричневого оттенка, светлая рубашка с высоким воротом и шейный платок. Одежда добротная, но не богатая. Должно быть, он был свидетелем и былого величия, и нынешнего упадка поместья.

Он поклонился мне и назвал себя. Я предложила ему присесть, и мы опустились в видавшие вида кресла.

Теперь я заметила во взгляде Шестакова настороженность. Он явно не ждал ничего хорошего от разговора со мной, прекрасно понимая, что я не могла прийти в восторг от состояния дел во вверенном ему хозяйстве.

— Должно быть, ваше сиятельство, вы желаете получить мой отчет?

— Да, Климент Прокопьевич, я буду признательна вам, если вы сообщите мне о доходах и расходах имения хотя бы за несколько лет. Мне хотелось бы представлять, на что мы с барышнями можем рассчитывать.

Он скупо улыбнулся:

— Мне кажется, этот отчет вас сильно разочарует, госпожа! Потому как у имения почти нет доходов.

— Нет доходов? — изумилась я. — Но на что же вы живете?

— До недавнего времени мы продавали лес на завод. Да только леса осталось так мало, что продавать более уже нечего. А на месте срубленных деревьев молодые-то еще когда только вырастут!

Проблема была стандартной. Пока лес был, о его сохранении и восстановлении не заботились. И никто не задумывался о том, что станут делать, когда этот ресурс будет исчерпан.

Я обвела взглядом обстановку в комнате, остановившись на подоконнике, краска с которого уже слезла.

— Что же вы, Климент Прокопьевич, не позаботились о ремонте особняка тогда, когда на это еще были средства?

Он развел руками:

— Так ведь я, Екатерина Николаевна, человек подневольный. Барин велел деньги в Москву отправлять, разве я мог его ослушаться?

Мне совсем не понравилась такая позиция. Он словно перекладывал вину за разор хозяйства целиком и полностью на графа Кирсанова. И возможно, в отличие от московского управляющего, он действительно был честным человеком и не наживался на своем хозяине, но и не слишком радел о том, чтобы сделать поместье его сиятельства прибыльным. А теперь уже восстановить хозяйство было трудно. Я понимала это безо всякого отчета управляющего.

— И что же вы посоветуете нам с барышнями делать? — спросила я. — Можно ли найти покупателя на это имение?

Нет, возвращаться в Москву я не собиралась. Но вот переезд в Архангельск представлялся мне вполне приемлемым вариантом. Если бы нам удалось купить там дом, то жить в губернском городе было куда приятнее, чем на побережье Белого моря в продуваемом всеми ветрами усадьбе.

— Боюсь, ваше сиятельство, что вам никто не даст за него хорошую цену, — вздохнул Шестаков. — Никто чужой сюда не поедет. А в самом уезде состоятельных людей мало, и у всех у них уже есть собственные дома. Да и кто же захочет покупать экую мороку? Сюда же средств вложить много надо, чтобы вернуть дому хоть некое подобие прежнего.

Это я понимала и сама. Вот только не понимала, за что я могла ухватиться, чтобы хоть как-то удержаться на плаву.

— А что же, прежде у Кирсановых были тут крепостные? — полюбопытствовала я.

Я знала, что крепостное право было отменено шесть лет назад. Но ведь из школьного и университетского курса истории я знала, что это мало что изменило. Что большая часть крестьян так и осталась на помещичьих землях.

— Крепостные? — с некоторым удивлением переспросил управляющий. — Никак нет, ваше сиятельство! На Севере крепостного права никогда не было. Народ тут испокон веков жил вольно. Тут, Екатерина Николаевна, всё наособицу. Тут и свои фамилии у крестьян появились давным-давно, а не после реформы, как в центре России.

Мне стало стыдно за свое невежество, и я предпочла завершить беседу.

— Жду вас завтра с отчетом, Климент Прокопьевич! — сказала я, поднимаясь.

Он тоже вскочил и, поклонившись, вышел.

А я подошла к окну. Из него открывался превосходный вид на реку. И в это самое время на реке происходило что-то интересное.

На реке был плот. Только он не плыл, а стоял неподвижно. А на нём находился парнишка лет десяти-двенадцати.

Сначала мне показалось, что

Может быть, уронил что-то в воду, а теперь пытался это найти?

— Во сколько прикажете подавать ужин, ваше сиятельство? — услышала я с порога голос Глафиры Авдеевны.

Засмотревшись в окно, я и не заметила, что она пришла. И меня порадовало, что она решила задать этот вопрос мне, а не Алябьевой.

Но сейчас больше ужина волновала меня увиденная на реке картина. И я спросила о ней у Юшковой.

— Жемчуг он ловит, ваше сиятельство! — ответила она.

Жемчуг?! В реке?! А вот это было интересно!

Глава 18. Белая ночь

Мне очень хотелось поговорить с этим мальчишкой и понаблюдать за самим процессом ловли жемчуга. Но пока я отвлеклась на обсуждение ужина с Глафирой-старшей, картинка за окном изменилась, и на реке уже было пусто. Так что я решила отложить этот вопрос до следующего дня.

Я попросила кухарку подать ужин в шесть часов, и она удалилась. А я решила пройтись по тем комнатам, которые еще не успела посмотреть. И подумала о том, что нам с управляющим стоит составить список более-менее ценного имущества, потому что если нам не удастся продать дом, то придется продавать мебель и картины.

От продажи московского дома у меня еще оставались деньги, но я не хотела их тратить неразумно. Содержание такого поместья требовало больших расходов. А если доходов у нас не будет, то нам придется продать тут всё, что получится, вплоть до оставшегося леса и лошадей, и перебраться в город, пусть даже и в Онегу, где и снять небольшой дом.

От графа Кирсанова остались и ценные бумаги, но судя по записям, которые я изучила еще в Москве, они приносили не больше пяти процентов в год, так что делать на них ставку точно не стоило. Были еще и драгоценности — и семейства Данилевских, и семейства Кирсановых. Но первые я хотела бы сохранить на случай возвращения настоящей здешней Екатерины Николаевны, а вторые — передать Татьяне и Варе, когда они станут совершеннолетними.

Так что нам следовало больше экономить и меньше тратить. И именно об этом я и собиралась поговорить с управляющим, как только он придет ко мне с отчетом.

В одной из комнат я обнаружила рояль — большой, красивый, но покрытый толстым слоем пыли. В этом не было вины ни Глафиры-старшей, ни Глафиры-младшей. Я сильно сомневалась, что они получали приличное жалованье за свою работу. Да и двух служанок на такой большой дом было явно мало. В прежние времена штат здешних слуг наверняка составлял не меньше полутора десятков человек.

Засмотревшись на рояль, я не сразу заметила висевший на одной из стен большой портрет молодой светловолосой женщины. Изображена она была на фоне цветущего сада и большого особняка с колоннами, весьма похожего на этот. На ней было зеленое бархатное платье с красивыми кружевами и вышивкой.

— Это Марина Васильевна, моя дочь! — раздался голос Алябьевой у меня за спиной.

Я обернулась. Юлия Францевна перевела взгляд с картины на меня и усмехнулась.

— Девочки очень на нее похожи! — сказала я.

— Она была настоящей графиней! Ей очень подходил этот титул. Она была полна достоинства, и я воспитала ее так, что она не стушевалась бы и в императорском дворце.

Я понимала, что она говорила это не только для того, чтобы вспомнить о дочери, но и для того, чтобы унизить меня. Да, во мне не было ни такой стати, ни такой надменности, какая была у Алябьевых. Но меня это мало смущало.

В столовой забрякала посудой Глафира-старшая, и я восприняла это как знак к ужину и покинула музыкальную комнату. Вслед за мной к столу подтянулись и остальные.

На ужин было жаркое (мясо просто таяло во рту) и очень вкусный ягодный морс. Но даже превосходная еда не улучшила настроение моих сотрапезниц. Мне стало казаться, что это недовольство — постоянная черта характеров Юлии Францевны и ее внучек. Из всех троих только Варя украдкой бросала на меня любопытные взгляды. Но даже она так и не сказала мне за этот вечер ни слова.

Когда Юшкова пришла, чтобы собрать со стола посуду, я единственная поблагодарила ее за очень вкусный ужин. Она смутилась, а Алябьева посмотрела на меня так, словно я сделала что-то дурное. Похоже, быть благодарными они не привыкли, а хорошую работу прислуги воспринимали как нечто должное.

Но я не собиралась их воспитывать. Если они уедут в Архангельск, я на них ничуть не обижусь. Надо будет обсудить этот вариант с Юлией Францевной. После того, как будет понятно состояние здешнего хозяйства, можно предложить ей некую сумму денег, которую я могла бы отправлять на содержание девочек. Тогда сама я могла бы уехать в какой-нибудь большой город — Санкт-Петербург или Ярославль. Особенно, если всё-таки усадьбу удастся продать. Большую часть вырученных от продажи денег я положила бы в банк на счета Тани и Вари. Полагаю, это вполне устроило бы их бабушку. Конечно, распоряжаться этими деньгами до совершеннолетия они бы не смогли, но зато могли бы не беспокоиться о своем приданом. И получали бы с этого вклада проценты.

Эта мысль подбодрила меня. Потому что находиться в обществе людей, которые смотрят на тебя с презрением, было не слишком приятно.

Тут я вспомнила о том, что во время своих прогулок по дому, я не увидела книг ни в одной из комнат. Даже если Кирсановы не были любителями чтения, это всё равно было странно. Они должны были иметь хоть какую-то литературу, дабы не прослыть в обществе невеждами. Впрочем, я обошла еще не весь дом. Да к тому же несколько десятков томов я привезла с собой из Москвы. Нужно будет заняться их распаковкой.

Я вернулась в свою комнату и снова подошла к окну. Был уже поздний вечер, но на улице было светло словно днём.

Сумерки словно застыли на полпути, превратив мир в волшебную акварель. Всё вокруг будто подернулось полупрозрачной молочной пеленой. На небе не было ни звезд, ни луны. И солнце еще не спряталось за горизонтом.

У меня появилось ощущение чего-то нереального. Далекий всплеск рыбы был словно звон хрустального бокала.

Это не ночь и не день. Это время вне времени. Подарок севера. Мистическая пауза, когда грани

И как можно спать, когда за окном светло?

Глава 19. Ловцы жемчуга

Когда я проснулась, то не сразу поняла — утро уже было или всё еще ночь. В моей комнате часов не было, и чтобы узнать время, мне пришлось встать, одеться и выйти в гостиную, где в простенке меж окнами стояли большие напольные часы. Большая стрелка была между семью и восемью часами.

Для меня прежней это было раннее время. Но тут уже вовсю кипела жизнь. Услышала я, что Глафира-старшая во дворе за что-то отчитывала Глафиру-младшую. А чуть поодаль наш конюх, он же кучер, вел лошадей на луг.

Я вернулась в комнату, причесалась и выглянула в то окно, что выходило на реку. Там снова был плот, только пока он еще стоял у берега. А рядом с ним был не только вчерашний мальчишка, но и какой-то старик.

Я вышла на улицу. Юшкова тут же отвернулась от Глашки и поклонилась мне.

— Завтракать изволите, барыня?

— Нет, чуть позже. Я бы хотела сходить к реке и посмотреть, как ловят жемчуг.

— А и то сходите! — одобрила она. — Там сейчас аккурат сам Ефим Ильич Коковин. А он первый у нас тут жемчуголов.

По тропинке, которую приметила еще накануне, я спустилась к реке. И старик, и мальчишка, увидев меня, тут же стянули шапки с голов. Но мое появление, кажется, их не обрадовало.

— Здравствуйте!

Они откликнулись, но всё еще поглядывали косо, исподлобья. Я отвлекала их от работы, и они ждали, когда я уйду. А я, напротив, подошла еще ближе.

— Я никогда не видела, как ловят жемчуг! — улыбнулась я. — Вы позволите мне на это посмотреть?

Парнишка хихикнул. Наверно, ему льстило, что он знает то, чего не знаю я. А старик отвесил ему подзатыльник и без особой радости сказал:

— Поглядите, что же. За погляд денег не берем.

Но мне хотелось не только посмотреть, но и понять. И когда я увидела у них в руках странные приспособления, то не удержалась от вопросов.

— Эта вот чурка осиновая с выжженой сердцевиной — водяная труба, — не слишком охотно принялся объяснять старик Коковин. — Через нее в воде раковины разглядеть можно. Без трубы-то на водя рябь да солнечные блики, разве что увидишь? А вода тут холодная, нырять не станешь.

— А вот это что? — указала я на странной формы палку.

— Это копье, которое у нас багинетом называют. Им раковины со дна достают.

Мне показалось это странным. Разве можно копьем раковину достать? Тут скорее щипцы бы подошли.

На сей раз старик довольно рассмеялся.

— Как в трубу-то раковину увидел, так багинет в воду надо спустить да конец его острый между створками вставить — раковина-то захлопнется да сама к багинету и прицепится. Смекаешь?

Я завороженно кивнула. Всё это казалось мне похожим на чудо.

— Странно, что на тех реках, на которых я прежде бывала, никто жемчуг не ловил.

Я никогда даже не слышала про то, что можно ловить жемчуг в реке. Думала, что он водится только в морских раковинах.

— Сёмга у вас, должно быть, не водится, потому и жемчуга нет. Семга несет жемчуг. Его искра в жабрах у рыбы зарождается. Три года рыба носит ее в море, потом в реку приходит и опускает ее в раковину раскрытую. Мы иной раз нарочно раковин больших насобираем да в те места, куда рыба любит заходить, их и пересаживаем. В других местах хлеб выращивают, а мы, вроде как, жемчуг. Немало, конечно, времени надо, чтобы в тех раковинах жемчуг вырос, может, и не увидим мы его, так что же, наши прадеды еще так делали, а значит, и нам надлежит.

— А много ли вы так жемчуга добываете?

Мне хотелось понять масштабы этого промысла. Стоило ли делать на него ставку? А еще было интересно, кому они потом этот жемчуг сдают.

Управляющий мне про это ничего не рассказал. Только про лес обмолвился. А может быть, как раз не на него рассчитывать-то нужно.

— Кабы всё легко было, барыня, так мы бы все тут уж давно миллионщиками стали. Жемчуга искать не рыжики в лесу собирать. Руки-то вон, видишь, какие? — хмыкнул Коковин, протягивая ко мне красные морщинистые руки.

— А меня с собой на плот возьмете? — вдруг спросила я.

Мне хотелось изучить весь процесс «от и до». Возможно, этот промысел не приносит большого дохода только потому, что он плохо организован. Да и добытые жемчужины ловцы наверняка сдают за бесценок кому-то из местных перекупщиков. А если самим отвозить их в Архангельск? А то и в Москву.

А если еще и продавать их не отдельными жемчужинами, а в виде готовых украшений? Или расшивать ими женские наряды?

В Архангельске я могла бы договориться с Дарьей Кондратьевной. Она же держит лавку по продаже великоустюгской черни. Может, она согласилась бы продавать и изделия из жемчуга?

А в Москве насчет их продажи мог бы договориться Платон Константинович.

Но после моего вопроса и старый, и малый посмотрели на меня как на сумасшедшую.

— В платье, что ль, на плот-то пойдете?

— Я что-нибудь придумаю, — пообещала я. — Вы только меня на промысел возьмите.

Мне не зазорно будет надеть и какие-нибудь брюки. Ведь граф прежде бывал здесь, и тут наверняка осталась его одежда.

Да, Алябьева осудит меня за это. Но если подстраиваться под ее правила, то можно сразу признавать себя банкротом.

— Ладно, барыня, коли не передумываете, так завтра в это же время приходите! — подумав, согласился старик.

Но по голосу его я поняла — он не сомневался, что я передумаю.

Глава 20. Ваза

За завтраком обстановка за столом ничуть не переменилась, и он прошел всё в том же молчании. Конечно, я могла завести разговор сама, и Алябьевой пришлось бы из вежливости мне ответить. Но я не хотела этого дела. Они не хотят со мной разговаривать? Ну, что же, пусть молчат. Но однажды им потребуются деньги на шляпки, булавки и новые платья, и тогда они поймут, что со мной лучше дружить.

А вот после завтрака случилось неприятное происшествие, которое еще больше отдалило меня от этой семьи.

Началось всё с того, что я услышала какой-то крик. Пошла на источник звука

Кирсанова гневно топала ножкой, а служанка была бледной от страха.

— Что тут произошло? — спросила я.

— Она, — тонким пальчиком Татьяна указала на Глашу, — разбила вазу.

Глафира, рыдая, бросилась передо мной на колени.

— Не гневайтесь, барыня, не виноватая я! Не подходила я к ней! Я в другом углу комнаты пол мыла!

— Ты что же, хочешь сказать, что это я ее разбила? — возмутилась Кирсанова.

— Да что вы, барышня? Да вовсе нет! — Глашка отрицательно замотала головой.

А я огляделась. Не нужно было быть особенно наблюдательной, чтобы увидеть страх в глазах обеих девочек. Но если этот страх в глазах служанки был объясним, то чего было бояться графской дочери? Не того ли, что ее уличат во лжи?

Заметила я и то, что пол был мокрым действительно совсем в другой части комнаты. А Глаша держала в руках тряпку. Не с грязной же тряпкой она потянулась к подоконнику.

Я посмотрела на Татьяну с укоризной, и она сразу покраснела. Нет, я упрекала ее не за разбитую вазу. Вряд ли эта вещь представляла большую ценность, раз стояла на подоконнике. Мне было жаль, что, совершив маленькую оплошность, она пыталась переложить вину за это на другого человека.

И ведь она не могла не понимать, что Глашу накажут за это куда строже, чем наказали бы ее саму. Ее бы максимум пожурили за неловкость да посоветовали впредь быть аккуратней. Служанка же за это могла получить удержание из жалованья, а то и лишиться работы.

— Глаша, принеси метлу и совок! — велела я.

И девочка тут же выскочила из комнаты. А я повернулась к Татьяне.

— Неужели вам не говорили, что лгать нехорошо?

Ее щеки стали пунцовыми, но сама она лишь еще более заносчиво вскинула голову.

— Как вы смеете верить какой-то служанке, а не мне?

На это и был расчет. Слово графской дочери против слова служанки.

— Может быть, потому что этому есть доказательства? — усмехнулась я. — Глаша мыла пол вон там! Вы видите мокрые половицы? С чего бы ей бросать свою работу и подходить к какой-то вазе? Тем более, что в этой комнате были еще и вы. А уж в вашем присутствии она бы и вовсе не посмела прикоснуться к такой дорогой и красивой вещи.

Мне было интересно, станет ли она отпираться и дальше. Но она, кажется, поняла, что я не поверю, и сменила тактику.

— Да тут вообще всё принадлежит мне! — в ее голосе появились истеричные нотки. — И эта ваза тоже! И я могла сделать с ней всё, что захочу!

Я могла бы возразить ей, что всё то, что тут было, принадлежало не только ей, но еще и мне, и ее младшей сестре. Но я решила не пускаться в такие юридические тонкости.

— Да, — согласилась я, — вы имели право сделать с этой вазой что угодно. Но зачем перекладывать свою вину на ни в чем неповинную девочку?

— Да какая вам разница? — закричала она. — Пусть Глашка просто всё тут уберет!

Да, именно это я и велела бы сделать маленькой служанке, если бы Татьяна вела себя по-другому. Но теперь мне хотелось преподать ей урок. И я спросила:

— А почему бы тебе не убрать всё это самой?

— Мне?! — она задохнулась от возмущения. — Да как вы смеете такое говорить? Я — Татьяна Аркадьевна Кирсанова! А она — девка-чернавка, посудомойка! А вы равняете меня с ней!

Теперь ее глаза метали молнии. И она еще раз топнула ножкой, а потом выбежала из комнаты.

Да уж, скажи я ей, что все люди равны меж собой, и она посмотрит на меня как на сумасшедшую.

— Прошу прощения, барыня, я сейчас туточки приберуся! — забормотала вернувшаяся с метелкой Глаша. — Только не прогоняйте меня, ваше сиятельство! Мне без этой работы никак нельзя

Я кивнула и тоже вышла из комнаты. Можно было не сомневаться, что у этой истории с вазой будет продолжение. И я не ошиблась.

Примерно через час ко мне в комнату пожаловала Юлия Францевна. И на ее лице прямо-таки было написано возмущение.

— Как вы посмели отчитать мою внучку?

Она тоже, как и Татьяна, принципиально не называла меня ни по имени-отчеству, ни «ваше сиятельство». Не считала нужным выказывать мне хоть какое-то уважение. Наверно, думала, что меня это задевает.

— Я всего лишь сказала ей, что врать нехорошо.

— Она не лгала! — визгливо возразила Алябьева. — Вам следовало примерно наказать это девку! Я велю Клименту Прокопьевичу немедленно ее рассчитать!

Кажется, ей даже в голову не приходило, что от Глашиного жалованья, возможно, во многом зависело пропитание большой семьи. Она предпочитала не думать об этом. Зачем ей было утруждать себя такими подробностями из жизни слуг?

— Вы не сделаете этого! — холодно откликнулась я. — Это в своем доме в Архангельске вы можете распоряжаться слугами так, как пожелаете. А здесь предоставьте мне решать, кого нанять, а кого рассчитать!

За окном я услышала цокот копыт и, выглянув на улицу, увидела, что ко крыльцу подъехал управляющий.

Ну, что же, кажется, сейчас он расскажет мне о доходах и расхода этого имения.

Глава 21. Доходы и расходы

Мы разговаривали с Климентом Прокопьевичем всё в той же гостиной. Эта комната была единственной, в которой можно было кого-то принимать.

Шестаков вошел в дом с бумагами в руках, и теперь раскладывал толстые книги на столе. Он не выглядел довольным. Да оно и понятно. Работал себе спокойно безо всяких отчетов перед хозяином. Граф Кирсанов почти всё время проводил в Москве и наверняка верил всему, что писал ему здешний управляющий.

И даже если Климент Прокопьевич, в отличие от своего тамошнего собрата, и не обкрадывал хозяина, но и не сильно старался преумножить его состояние. Просто плыл по течению, надеясь, что барин что-нибудь придумает сам.

Я села за стол, и управляющий приступил к рассказу.

— Как я уже говорил вам, ваше сиятельство, имение это не из тучных. Земли к сельскому хозяйству пригодны мало. Хлеб родится жиденький, только на свои нужды, да и то в хороший год. Основной доход вот, — он тыкнул пальцем в числа на

— А сколько земли тут принадлежит Кирсановым? — спросила я.

Шестаков поглядел на меня поверх очков и вздохнул:

— Боюсь, Екатерина Николаевна, вы плохо представляете себе состояние здешних дел. Оно и понятно. Из Москвы-то всё видится по-другому. Собственно, и сам Аркадий Павлович в состояние этих дел не сильно вникал. Прежде-то, как я понимаю, у его папеньки было поместье где-то в Ярославской губернии. Только там-то оно всё совсем по-другому.

— В Ярославской губернии? — переспросила я. — А что же с тем поместьем стало?

— Так продал его ихний батюшка Павел Андреевич, стало быть. Долгов было много, вот и продал. Георгий Андреевич, бывало, всё сокрушался, что брат его старший столь неразумно распорядился фамильным имением.

Значит, не только Аркадий Павлович был не слишком рачительным хозяином. Жаль, что он не в дядюшку пошел.

— Так и чем же отличается здешнее имение от имений в Ярославской и прочих губерниях, помимо того, что тут не было крепостных, о чём вы в прошлый раз уже рассказали?

— Да всем отличается, ваше сиятельство! Тут ведь не только крепостных, но и помещиков не было. Ибо все земли с давних пор казне принадлежат.

Он сделал паузу, давая мне возможность осмыслить то, что он сказал. Но это не помогло информации уложиться в моей голове. Ибо она была слишком шокирующей.

— Вы хотите сказать, что земли у нас тоже нет? — почти шепотом спросила я. — А как же лес?

Шестаков развел руками.

— Государственный, Екатерина Николаевна! Земля, на которой он находится, была взята Георгием Андреевичем в долгосрочное пользование. И на этом участке уже всё, что можно было продать, вырублено. А чтобы новые участки взять, деньги нужны. Да и цена на пользование сильно выросла. Это прежде, когда дядюшка вашего мужа лесопильным заводом в Онеге владел, он тут почти хозяином был и легко мог обо всём в самой столице договориться.

— В столице? — растерянно переспросила я. — Неужели по всякому важному вопросу он ездил отсюда в Москву?

— В Москву? — снова подивился Климент Прокопьевич. — Да почему же в Москву? Говорю же — в столицу.

Я почувствовала, как густая краска стыда заливает мои щеки.

Штирлиц еще никогда не был так близок к провалу! Вот уж действительно, как можно проколоться на мелочах!

И ведь я прекрасно знала, что с восемнадцатого века и до самой революции столицей России был Санкт-Петербург. А всё равно машинально подумала про Москву.

— Да-да, простите!

Теперь я уже не знала, что еще я могла спросить у управляющего. Потому что уже поняла — у поместья не было никаких доходов. Да и самого поместья тоже в общем-то не было. Был только некогда красивый особняк, стоящий на взятой в аренду у государства земле.

И как исправить эту ситуацию, я не знала.

— А вот это сумма расходов, — продолжил Шестаков. — Основная часть — жалованье мне, кухарке, девчонке Глашке да нашему конюху, который еще и кучер. Содержание дома опять же. Дрова для печей заготовить нужно? Нужно. Это же север, тут и летом печи топим. Крыша течет, весной латали. Сена, овса лошади купить нужно? Нужно. А продовольствие? Юлия Францевна с барышнями уж сколько месяцев тут живут.

Он называл всё новые и новые цифры, которые складывались в неприглядную картину. Дом, огромный, словно корабль-призрак, плыл по этим северным морям, и тоннаж его был непосилен для слабых доходных парусов.

— Так что баланс, ваше сиятельство, отрицательный, — Климент Прокопьевич перелистнул еще одну страницу и снова посмотрел на меня. — Третий год кряду. Проедаем, что есть.

Он замолчал, давая ей время впитать эту горечь. За окном прокричала ворона, и этот звук лишь усилил гнетущую атмосферу.

— Есть ли у вас ко мне какие-то вопросы, ваше сиятельство?

Я покачала головой. Вопросы были, и много. Но ответов на них у Шестакова наверняка не было. И прежде, чем что-то предметно с ним обсуждать, мне нужно было посоветоваться с кем-то еще. С кем-то, кто знал эту ситуацию пусть и не изнутри, но достаточно хорошо, чтобы составить о ней свое мнение. А для этого нужно было завести знакомства в Онеге.

— Пока нет. Благодарю вас, Климент Прокопьевич!

Он поклонился и вышел. А я осталась сидеть за столом, продолжая листать оставленный им гроссбух. Но делала я это автоматически, не вникая в то, что было написано в нём.

Глава 22. Приглашение

Когда мы сидели за обеденным столом, прибывший из Онеги курьер привез Алябьевой приглашение на званый вечер в доме градоначальника.

Юлия Францевна посмотрела на меня так, словно это приглашение как минимум от губернатора, а то и в сам императорский дворец. В ее взгляде было столько снисходительного презрения, что окажись на моем месте другая женщина, она наверняка почувствовала бы себя униженной. Мне же стало смешно. Нет, не от приглашения. А от потуг моей новой родственницы возвысить себя путем уничижения других.

— Бабушка, могу ли я поехать с вами? — тут же заволновалась Татьяна.

— И я! — подхватила Варя.

— Разумеется, ты не можешь поехать! — тут же одернула ее старшая сестра. — Ты для этого еще слишком мала.

Младшая нахмурилась и на мгновение застыла, наверно, решая, может ли она изменить ситуацию путем громкого рёва. Но тут ее бабушка сказала то, что примирило малышку с Татьяной.

— Это приглашение на званый вечер, где будут только взрослые. Так что вы останетесь дома с Глафирой. Зиновий Петрович собирают у себя только самых избранных персон, — она бросила в мою сторону еще один торжествующий взгляд и соблаговолила пояснить: — Зиновий Петрович Дубинин глава Онеги вот уже как несколько лет. Он добился на этой должности несомненных успехов. Вам, разумеется, не известно, но в прошлом году в городе был большой пожар, так вот градоначальник принял все меры к тому, чтобы город отстроился как можно скорее.

Я кивнула, давая понять, что благодарна ей за эту информацию. Мне и в самом деле нужно узнать как можно больше о представителях здешнего светского общества.

— Нынешний званый вечер посвящен приезду в Онегу какого-то важного господина из самого Петербурга! — ей явно хотелось как можно больше рассказать мне о приеме, на который я не была приглашена. — Говорят,

Знакомство с важным господином из Петербурга тоже могло оказаться полезным. Теперь осталось только подумать, как получить приглашение на этот званый вечер.

Я решила, что не будет ничего зазорного в том, чтобы нанести градоначальнику визит еще до его приема. Это было вполне нормальное желание засвидетельствовать свое почтение главному чиновнику этих мест. Ну, а уж он наверняка пригласит меня и на званый вечер. Правила этикета в этом времени старались соблюдать неукоснительно.

— Но, бабушка! — не унималась старшая барышня. — Мне уже тринадцать! Ты сама говорила, что в моем возрасте уже начинала выезжать! Я буду вести себя как подобает.

— Я же сказала тебе, Татьяна, что поехать ты не сможешь! — повысила голос Алябьева. — И там в любом случае не будет для тебя ничего интересного. Там не будет танцев и других подобных развлечений, равно как не будет и гостей твоего возраста.

Девочка обиженно замолчала и наверняка отвернулась бы от Юлии Францевны. Но в таком случае ей пришлось бы смотреть в мою сторону, а меня она тоже игнорировала с момента утренней сцены с Глашкой. И если прежде она хотя бы чуть кивала, встречаясь со мной, то когда пришла на обед, то сделала вид, что не заметила меня вовсе.

Так что ей пришлось смотреть исключительно в свою тарелку, поэтому она съела почти всё, что на ней лежало, хотя, как я заметила накануне, в ее привычке было оставлять часть блюда, как и подобало благовоспитанной барышне.

И когда вечером мы собрались в столовой зале за ужином, Татьяна всё еще была обижена на всех, поэтому она демонстративно молча прошла к столу. Юлия Францевна хмыкнула, но ничего не сказала. Вместо этого она укоризненно посмотрела на меня.

— Вы видите, Екатерина Николаевна, к чему привела ваша утренняя ссора? Девочка совершенно расстроена!

Я едва не подавилась кусочком рыбы, который как раз положила в рот. Но потом поняла, что таким образом она пыталась примириться с внучкой. Как говорится, враг моего врага — мой друг. И этот прием сработал. Девочка сразу же бросила на бабушку благодарный взгляд. И та продолжила:

— Я знаю, Екатерина Николаевна, что в нынешнее время в нашем обществе есть сторонники теории всеобщего равенства людей, призывающие чуть ли не брататься с нашими слугами. Но я искренне надеюсь, что вы к ним не принадлежите. Потому что, если граница между дворянами и простолюдинами сотрется, мир рухнет.

Всё это она говорила в присутствии Юшковой и ничуть этого не смущалась. А вот я почувствовала себя неловко.

Интересно, что сказала бы Юлия Францевна, если бы узнала, что всего через пятьдесят лет в России случится революция? И после того в стране уже не будет дворянского общества.

— Да-да, Екатерина Николаевна, мне хотелось бы остеречь вас от тех учений, который пагубно влияют на наше общество. Среди книг, которые вы привезли из Москвы, я увидела сборник стихов некоего Некрасова. Сама я, разумеется, подобную литературу не читаю, но слышала, что этот рифмоплет из тех, кто осмеливается осуждать то, что осуждать мы не имеем права. И я не хотела бы, чтобы такие книги были в нашем доме.

Тут она всё-таки несколько смутилась, потому что сообразила, что сама она к этому дому прямого отношения не имела.

Что же касается книг, то я сама еще толком с ними не разбиралась, так что ответить на ее претензии не могла. Да и не собиралась этого делать.

Впрочем, настроение Алябьевой в этот вечер испортила не я, а еще один курьер, прибывший из Онеги. Он привез нам второе за этот день письмо. Только адресовано оно на этот раз было мне.

И да, в нём лежало такое же приглашение, которое ранее получила Юлия Францевна. И сопровождалось оно письмом Зиновия Петровича Дубинина, в котором тот сожалел, что изначально не знал о моем прибытии в имение, и выражал надежду, что сможет увидеть меня у себя в воскресенье вечером. И к сожалениям и надеждам присоединялась и его супруга.

Надо было видеть, какие лица были у Алябьевых, когда я зачитала это письмо вслух (а я не отказала себе в этом удовольствии). Они даже не стали пить чай, а удалились к себе сразу после основного блюда. Так что восхитительные колобки из песочного теста я ела в гордом одиночестве.

Глава 23. Жемчуг

Я попросила Глафиру Авдеевну разбудить меня на следующее утро пораньше. А еще — найти для меня какие-нибудь мужские штаны, в которых я смогла бы поплавать на плоту.

Вторая просьба ее сильно удивила.

— Да нешто барыни такое носить могут? — она укоризненно покачала головой. — А ну-как увидит кто?

Ей казалось это совершенно неприличным.

— Ну, кто тут это может увидеть? Ефим Ильич с его мальчишкой-учеником? Ну, посмеются над барыней, так что? Скажу, что в городах новая мода появилась.

Вообще-то до этой моды и в самом деле было недалеко. Но в это Юшкова наверняка бы не поверила.

— А ну-как Юлия Францевна в окошко выглянет? — продолжала беспокоиться кухарка.

Это я даже комментировать не стала. Алябьевы просыпались поздно. Но даже если они изменят своей привычке, встанут рано и увидят меня в мужской одежде, то ничего страшного не случится. Они и так обо мне не самого высокого мнения.

Юшкова принесла охотничий костюм не Аркадия Павловича даже, а его дяди, Георгия Андреевича. Судя по всему, был основатель этого поместья весьма поджарым мужчиной, потому что его одежда пришлась мне почти впору, только штаны были чуть длинноваты.

Когда я оделась и вышла на кухню, Глафира Авдеевна придирчиво оглядела меня и хмыкнула:

— Доброму вору всё впору.

Я выглянула в окно, убедилась, что Коковин уже пришел на берег, и тоже отправилась туда.

— Доброе утро, Ефим Ильич!

Видно было, что старика тоже удивил мой вид, но разглядывать меня так же пристально, как и Юшкова, он постеснялся.

— Доброе утро, ваше сиятельство! Стало быть, не передумали?

Мальчишки, что в прошлый раз был с ним, сегодня не было. Неужели Коковин не сомневался, что я приду, и не стал брать того с собой? Потому что троих маленький плот жемчуголова явно бы не

— Не забоитесь ли, барыня? — хитровато прищурился он. — А ну-как перевернемся?

— Ничего, я плавать умею.

Он покачал головой. То ли удивился тому, что я умела плавать. То ли просто мне не поверил.

Но на самом деле на плот я ступила с большим волнением. Он казался слишком ненадежным. Да и плыть мы собирались не по теплому морю, а по холодной северной реке. И случайно искупаться тут я совсем не хотела.

Пока мы плыли к речным порогам, Коковин рассказывал всякие байки. Наверно, заметил мой страх и пытался меня отвлечь.

— Вот еще случай один расскажу — я однажды на ручей раковин наносил — там тоже семга бывает. Потом гляжу — выпотрошил кто-то мои раковины — да так аккуратненько, что и мяса в них не осталось. Обидно стало до слёз — кто же это, думаю, у нас в Варзуге настолько совести не имеет, что способен труд человеческий так порушить? Решил недруга вычислить — снова раковин притащил, сел в кустах да караулить стал. А устал за день, не заметил, как и заснул. Просыпаюсь, смотрю — выдра на берегу сидит и мои раковины вычищает.

Засмеялся он — негромко, с хрипом. Но когда к нужному месту прибыли, сразу посерьезнел. Он бросил в воду якорь и усмехнулся:

— Ну, что же, учитесь, барыня!

Он вставил деревянную трубу в отверстие в плоту, сам на плот лег и в трубу смотреть стал.

— У меня, ваше сиятельство, уже зрение не то, а вы-то, поди, больше разглядите. Нырнуть, конечно, можно, но это кто молодой еще, а вот я на такое уже неспособен.

Назвался груздем, так полезай в кузов. Я тоже легла на бревна. Коковин отодвинулся в сторону, давая возможность посмотреть в трубу мне.

— Ну, что, увидели чего?

Сначала я не увидела почти ничего. Вернее, увидела дно, но среди ила да камушков никаких раковин разглядеть не сумела. Уже хотела сказать, что нет их тут. Но присмотрелась повнимательнее и ахнула.

Да вот же они, раковины-то — стоят, упираясь утолщенной частью в песок — старые, замшелые, цвета камней-голышей. Узкая, слегка приоткрытая часть направлена к солнцу.

Но вот с багинетом провозилась я не меньше получаса. Это только на словах казалось, что всё легко и просто. А на практике у меня никак не получалось попасть концом копья между створками раковины. Плот ведь не стоял неподвижно, он от каждого моего движения хоть чуточку, но шевелился. Да и рука у меня дрожала.

Но Коковин меня не торопил, не нервничал, даже не спрашивал ничего. И когда, наконец, у меня получилось, сдержанно похвалил.

Я подняла раковину на поверхность, ощущая небывалый азарт. Наверно что-то сродни этому испытывали золотоискатели.

Потом дело пошло ловчее, и за следующие полчаса я добыла еще две штуки.

— Ишь ты, какие лохматые, — заулыбался Коковин.

А у меня руки тряслись — и от волнения, и от напряжения. Всё-таки багинет был не для женских рук.

Вскрыли первую раковину — не было там жемчужины. Я едва не расплакалась от досады, а Ефим Ильич успокаивать принялся:

— Что же вы, барыня, думали — так всё легко? Мы вот с тобой раковину вскрыли, не пожалели, а можно по-другому поступить — разложить их на мелком месте, где солнце есть, жемчужницы свои створки и приоткроют. Ну, а тогда уж палочку какую деревянную между ними вставляй да пальцами тихонько жемчужину и доставай. А раковину потом обратно в реку можно спустить.

Во второй раковине жемчужина нашлась — мелкая, кривобокая.

Старик снова объяснять принялся:

— Крупные да круглые жемчужины редко добыть удается — их каргополочками зовут, скупщики за них по пятерке платят — немного это, в Архангельске-то они, сказывают, дороже ценятся, ну, да не поедешь ведь из-за одной жемчужины в город. Это-то жемчужина второго сорта — мы их «рыжики» называем. Ежели кладешь жемчужину на блюдце, дунешь легонько, а она не покатится, значит — «рыжик», не окатен жемчуг. А есть еще мельче, темные жемчужины — «чернавки» — те цену вовсе имеют малую. А жемчуг разного цвета попадается — белый, розовый, голубоватый. Ты кокошник-то видала? — он иногда забывался и переходил на «ты». — Жонки у нас тут бисером или стеклярусом кокошники да сороки расшивают, а на видное место жемчужины вставляют — и не шибко дорого, и есть чем покрасоваться.

Когда Коковин третью жемчужину открывать стал, я отвернулась даже — боялась, что жемчужины там не окажется.

— Ну, ваше сиятельство, ты молодец — «каргополочку» отхватила. Да еще какую!

Я обернулась, еще не веря его словам.

Жемчужина по форме напоминала яичко, была величиной едва не вполовину большого пальца, серебристо-голубоватого цвета.

Старик радовался, едва ли не больше, чем я сама.

— Ты ее руками не хватай, — остерег он, — губами возьми. Сперва жемчуг не меньше часа надо за щекой подержать. От слюны жемчужина твердеет. Потом в щелоке выкупать, потом в травяном настое три дня мочить. А ты как думала? Без умения-то и самую дорогую жемчужину погубить можно. Ты не волнуйся — я твою красавушку вместе с рыжиком в настое вымочу. Всяко, не думаешь, что обману?

— Да вы что, Ефим Ильич? — возмутилась я. — Это ваш жемчуг! Я побаловалась немного, и ладно. За науку вам спасибо!

Но он не согласился:

— Нет уж, барыня! Ты в первый раз на промысле была, первый улов непременно себе забери. Уж продашь или себе оставишь, сама решай.

Домой мы вернулись только к обеду. Я уже почти не сомневалась, что попадусь Алябьевым в таком неприглядном обличье, но оказалось, что Юлия Францевна с внучками уехали в Онегу, чтобы прикупить там что-то к званому вечеру. О том, что в городе могло что-то понадобиться и мне самой, они подумать не соизволили.

Надо будет поговорить с кучером, чтобы прежде, чем экипаж по поручению Юлии Францевны запрягать, у меня справлялся. Но сейчас я была даже рада, что они уехали. Я с удовольствием села за стол и принялась рассказывать Юшковой о нашей с Коковиным поездке по реке. И Глафира Авдеевна слушала меня и улыбалась.

Глава 24. Дубинины

— По моему скромному разумению, Екатерина Николаевна, вам следовало бы поблагодарить господина Дубинина за приглашение, но ответить на него отказом, — заявила мне Алябьева в воскресенье за завтраком. — Аркадий Павлович скончался совсем недавно, и вам еще неприлично посещать подобные

— А разве там будет бал или концерт? — удивилась я.

Я и сама размышляла над этим. Но решила, что раз я еду туда не для того, чтобы веселиться, а для того, чтобы обзавестись полезными знакомствами и обсудить с главой города кое-какие хозяйственные вопросы, то в таком выезде не будет ничего предосудительного.

Тем более, что мы с Аркадием Павловичем столь мало знали друг друга, и разыгрывать роль безутешной вдовы было бы странно. У нас с ним было заключено соглашение, в соответствии с которым я должна позаботиться о его дочерях. И именно этим на этом светском рауте я и собиралась заняться.

Я надела черное платье, украсив его небольшой серебряной брошью. Волосы я привыкла укладывать себе сама, поэтому когда Юшкова мне предложила в этом помощь, я от нее отказалась. Да, прическа была скромной, но вряд ли здесь, в далекой провинции, кто-то станет упрекать в немодности только-только приехавшую из Москвы графиню.

С обеда зарядил дождь, и к тому моменту, как мы сели в экипаж, дорога превратилась в настоящее болото. И я уже была не уверена, что мы доберемся до Онеги к назначенному времени.

Но, хоть и ехали мы медленно, но нигде не застряли, и прибыли к дому Дубининых лишь с небольшим опозданием.

Дом был двухэтажный, но деревянный, и выглядел он внешне куда скромнее, чем наша усадьба. Правда, внутри сравнение было уже не в нашу пользу. Здесь всё было дорого и красиво. Картины в золоченых рамах, изящная мебель, мягкие ковры.

Хозяева встречали гостей в отделанном лакированными деревянными панелями холле. Главе Онеги было лет пятьдесят или шестьдесят. В его седых волосах и бороде еще были заметны черные пряди. Он был одет в темный фрак с широкими лацканами и в такого же цвета жилет, из-под которого виднелась то ли белая рубашка, то ли просто белый шейный платок.

Его супруга была моложе лет на десять. Светло-каштановые волосы были уложены в элегантную прическу с кокетливо выпущенной прядкой. Ее бордовое платье было украшено вышивкой и кружевами.

— Юлия Францевна, счастлив вас видеть! — галантно поцеловал ей руку хозяин. А потом посмотрел на меня. — А это, как я полагаю, Екатерина Николаевна? — и он поцеловал руку и мне. — Позвольте представиться — Зиновий Петрович Дубинин, так сказать, первое лицо здешнего захолустья. А это моя супруга Евгения Васильевна! Еще раз хотел извиниться за то, что отправил вам приглашение с запозданием.

— Ну, что вы, вам совершенно не за что извиняться! — улыбнулась я. — Откуда же вы могли знать о моем прибытии? Это мне следовало нанести вам визит сразу же по приезду в Онегу.

— Рады приветствовать вас у нас дома! — Дубинина обняла меня и расцеловала. — И покуда не все гости еще собрались, давайте, ваше сиятельство, я покажу вам наш дом, чтобы вы чувствовали себя здесь совершенно свободно!

Я с удовольствием на это согласилась. И когда градоначальник повел Алябьеву в гостиную, мы с его супругой направились в другую сторону.

— Боюсь, после московских салонов наше жилище покажется вам слишком скромным. Хоть я и стараюсь следить за модными веяниями, чтобы привезти что-то не то, что из Петербурга, а пусть и из Архангельска, требуется несколько недель. А мода нынче переменчива.

Я заверила ее, что всё то, что я уже видела в их доме, вполне показывает тонкий вкус хозяйки, и мне показалось, что она была польщена.

Мы прошли в большую комнату, очевидно служившую и помещением для музицирования, и бальной залой. В настоящее же время она, кажется, выполняла функцию комнаты для настольных игр. Тут стояли несколько столиков, на которых я увидела и шахматы, и карты.

— Надеюсь, вы играете в преферанс или бостон? И уж простите нас великодушно, но мы не брезгуем и простым «дураком»! — она рассмеялась.

Из всего перечисленного я умела играть только в дурака, но умело изобразила удивление.

На стенах комнаты было несколько великолепных пейзажей, и к одному из них я подошла.

— Это Айвазовский? — ахнула я, глядя на изображенное на картине бушующее море.

— О, да! — подтвердила Дубинина. — Говорят, он тоже входит в моду. Значит, вы знаток живописи, ваше сиятельство?

Это было отнюдь не так, но невозможно было не узнать приметный стиль великого художника-мариниста.

— Хотела бы сразу предупредить вас, ваше сиятельство, — теперь Евгения Васильевна выглядела несколько смущенной, — что у нас тут собирается весьма разношерстое общество. Так что не удивляйтесь, прошу вас, что вы увидите у нас сегодня вечером представителей самых разных сословий. В отличие от других российских губерний, в Архангельской среди чиновников не так много людей благородного происхождения. А уж про такую глушь, как наша, и говорить нечего! Кто же из дворян захочет тут служить? Сюда даже торговцы приезжают неохотно. Так что чтобы составить на своих вечерах хоть сколько-то людную компанию, мы приглашаем и служащих городской канцелярии, и местных купцов. Возможно, вы сочтете недопустим сидеть за одним столом с владельцем какой-нибудь лавки.

— Ну, что вы, Евгения Васильевна! — запротестовала я. — Всё это я прекрасно понимаю. Сейчас границы между сословиями стираются и в столицах.

— Увы, вы правы! — с некоторой грустью сказала она.

И я поняла, что несмотря на то, что она старалась быть помощницей своему супругу, сама она предпочла бы сменить этот маленький город на что-то более цивилизованное.

Тут она выглянула в окно и всплеснула руками.

— А вот, кажется, прибыл и тот гость из Петербурга, о котором Зиновий Петрович прожужжал мне все уши! Уж он-то, надеюсь, скрасит наше общество и покажется вам достойным собеседником! Говорят, он баснословно богат! Ах, идемте же скорее с ним знакомиться!

Глава 25. Гость из Петербурга

Хозяйка потащила меня к парадной лестнице, внизу которой градоначальник уже встречал того самого важного гостя, ради которого и созывался этот прием. Лично меня этот гость не интересовал совсем, мне куда важней было поговорить с самим Дубининым.

Но Евгения Васильевна была настроена весьма решительно. Впрочем, человек, который собирался купить целый лесопильный завод, уж точно заслуживал внимания.

Мне показалось неудобным выходить к гостю вместе с хозяевами, и я притормозила на верхней площадке. Но поскольку я не знала, в какой именно комнате

Господин из Петербурга как раз только-только вошел в холл, и Дубинины устремились к нему. Я почти не сомневалась, что они смотрели на него со смесью любопытства и подобострастия. Если он хоть сколько-то вхож в светские салоны столицы, то может замолвить словечко и за них. Наверно, перевод на должность градоначальника любого другого российского города мог восприниматься Дубининым как повышение.

Гость был высок и темноволос. Широкие плечи, безупречная осанка. Каждое его движение было лишено суеты и обозначало в нём человека, привыкшего осознавать свое начальственное положение. Небрежным жестом он сбросил на руки лакею свой дорожный плащ.

На нём был темно-синий фрак, который сидел на нём безупречно. Да в нём было безупречным всё! Лицо холодной, почти скульптурной красоты, с высокими скулами и волевым подбородком. Темные волосы. Сначала мне показалось, что в них пробивались седые нити. Но нет, это были блики десятков свечей, что освещали холл.

— Ваше сиятельство! Добро пожаловать! — загремел голос Зиновия Петровича. — Счастливы, что вы оказали нам честь и посетили наше скромное собрание! Позвольте представить вам мою супругу Евгению Васильевну!

Дубинина присела в неожиданно грациозном реверансе.

— Осмеюсь надеяться, что дорожные тягости не слишком измотали вас?

Он что-то ответил — должно быть, сказал какой-то комплимент, потому что ее щеки заполыхали — и склонился к ее руке.

Наверно, было не слишком вежливо разглядывать его вот так, но я не догадалась отойти чуть назад, чтобы меня не было видно. И когда граф выпрямился, он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

Сдержанная улыбка с его стороны. И легкий наклон головы.

Я не отвела взгляд. Не опустила голову, как следовало бы поступить застигнутой за подглядыванием скромнице.

И Дубинина тоже посмотрела в мою сторону. Мне показалось почему-то, что не слишком довольно.

— А это Екатерина Николаевна Кирсанова, — сказал Дубинин. — Вдова графа Кирсанова. Быть может, вы знали его, ваше сиятельство?

— Не имел чести!

— Ну да, ну да, — покивал хозяин. — Кирсановы не из столицы, из Москвы.

Вроде бы он не сказал ничего дурного, но этой фразой «не из столицы» он словно опустил меня на пару ступенек. И он не назвал мне имени гостя, что тоже было не совсем правильно. Словом, настроение мое несколько ухудшилось, и я решила, что с Дубиниными, которые поначалу весьма расположили меня к себе, нужно держать ухо востро.

А они уже вели гостя по лестнице.

— Сейчас будут поданы напитки и закуски, — рассказывала Евгения Васильевна, — и я надеюсь, вы не станете судить нас слишком строго! У нас тут всё скромно, по-домашнему.

Граф снисходительно улыбался.

— Зиновий Петрович, сопроводи-ка графиню к столу! — велела она своему супругу.

И тот с готовностью подставил мне свой локоток.

— Вы уже обустроились в имении, Екатерина Николаевна? Поладили с Юлией Францевной? Как вам показались барышни?

Я отвечала коротко. Да его вопросы и не предполагали подробных ответов.

Через пару минут мы оказались в большой столовой зале. В центре комнаты находился овальный стол, за которым могли расположиться не меньше тридцати человек. Как раз примерно столько в помещении и находилось.

Наверно, если бы я пришла сюда четверть часа назад, ко мне было бы приковано всеобщее внимание. Но сейчас это внимание целиком и полностью перетянул на себя столичный гость.

Я опасалась, что приветствия затянутся, но нет.

— Прошу любить и жаловать, — сказал хозяин, — его сиятельство Илья Александрович Меркулов, только накануне прибывший в нашу глушь из Петербурга!

Гость сдержанно поклонился, на этом представление было окончено, и хозяйка пригласила всех к столу.

Разумеется, все места тут были определены заранее. И мне было интересно, кого посадят рядом с графом. По одну сторону наверняка сядет сама хозяйка. А вот какая из дам удостоится чести сесть по другую?

Поскольку публика тут и в самом деле собралась весьма разнообразная, претенденток на это место было не так много. Разумеется, с его сиятельством не могли посадить ни купчиху, ни жену мелкого чиновника. Пожалуй, это могли быть я или Алябьева. Но если Юлию Францевну это наверняка порадовало бы, то я, напротив, отнюдь этого не желала. Я еще недостаточно хорошо ориентировалась в светском этикете и не хотела оказаться рядом с человеком из высшего общества. Так что когда на стул рядом с Меркуловым опустилась какая-то барышня лет двадцати, я вздохнула с облегчением.

Впрочем, я оказалась не в лучшем положении, когда выяснилось, что сидеть мне придется рядом с хозяином и как раз почти напротив графа. Так что вероятность привлечь его внимание, сделав что-то не то, только повысилась.

— А это наша дочь Анастасия! — сказал мне Дубинин, указав на ту самую барышню.

Ах, вот оно что! Так, значит, хозяева могли не только думать о повышении Зиновия Петровича по службе, но и лелеять матримониальные планы. И судя по тому, с каким рвением они опекали гостя, тот был явно не женат.

Хозяева говорили о скромных закусках, но стол ломился от угощений. На тонких фарфоровых блюдах лежали запеченная в ржаном тесте домашняя ветчина и солонина с хреном, от которого слезились глаза, в глиняных горшочках купались в масле соленые грузди и рыжики — маленькие, упругие, пахнущие хвоей.

— Непременно попробуйте строганину! — Дубинина положила на тарелку гостю тонкую ленту из красной рыбы. — Наша, северная, такую, поди, и в столице не сыщешь.

— Ммм! — восторженно протянул он. — Просто тает во рту!

Он промокнул губы салфеткой и вдруг с улыбкой посмотрел на меня.

Я сдержанно улыбнулась в ответ, мысленно давая себе установку не обольщаться его вниманием. Мы все для него здесь были лишь забавными провинциалами, о которых он будет со смехом рассказывать друзьям, когда вернется домой.

Теперь я уже даже жалела, что приехала на этот ужин. Мне следовало познакомиться с Дубиниными в более простой обстановке.

Глава 26. Граф Меркулов

Потом подали уху из стерляди, в которой плавали шафранно-желтые кружки лимона. И это тоже было очень вкусно.

После супа принесли глухарей в сметане, телячьи котлеты и оленину с грибами. На десерт шли моченая морошка (кисло-сладкая и яркая как янтарь), пареная брусника с медом и сладкие пироги.

Граф вежливо пробовал то одно, то другое. И по непроницаемому выражению его лица было трудно понять, какое блюдо пришлось

Мне хотелось задать Дубининым кое-какие вопросы о городе, но они не дали мне такой возможности. Почти всё время они о чём-то спрашивали гостя и восторженно слушали его ответы. За другим концом стола шли свои разговоры, но те велись приглушенно и были мне не слышны.

Я надеялась, что поговорить о моем имении с градоначальником получится хотя бы после ужина. Даже подумала, что ради этого, если потребуется, сяду с ним за один карточный стол. Если будут играть в дурака, то отлично. А если во что-то незнакомое мне, то наверняка хозяин не откажется объяснить мне правила игры.

И вот ужин закончился и гостей пригласили в соседнюю комнату. Но напрасно я думала, что Дубинин сочтет своим долгом меня развлекать. Он ограничился лишь тем, что сказал:

— Надеюсь, Екатерина Николаевна, что вам не будет скучно и вы найдете игру себе по вкусу.

И тут же повел графа за тот карточный стол, что стоял в центре.

Мне было интересно, кого он пригласит составить им компанию. И усмехнулась, когда поняла, что он решил не подпускать к его сиятельству никого, кроме членов своей семьи. Так что рядом с ними сели Евгения Васильевна и Анастасия.

Гости стали рассаживаться за другие столики, но я предпочла не играть, а наблюдать за игрой. И я была не единственной, кто отказался от игры — так же поступили как минимум еще две дамы.

А вот Алябьева села играть в «бостон». Но поскольку смысла этой игры я не знала, то я не стала подходить к ее столику, а сосредоточилась на центральном.

Зиновий Петрович играл азартно. Лицо его пылало и от внутреннего напряжения, и от выпитых за ужином напитков. «Расписываю!» — то и дело гремел он.

Его супруга сидела, выпрямившись как струна. Она играла с подчеркнутой правильностью, постоянно поглядывая на Меркулова, словно ища его одобрения. Но от того, что она так сильно старалась не допустить ошибок, она, напротив их допускала — мямлила объявления, путалась в подсчете взяток и каждый раз, когда граф принимал ее игру, слегка алела, будто получала при этом личный комплимент.

Их дочь, Анастасия Зиновьевна, была похожа на фарфоровую куклу. Она не отдавалась игре и, быть может, совсем ее не любила. И села за столик исключительно потому, что ее родители (а быть может, и она сама) решили, что привлечь внимание важного гостя будет не лишним. Но правила она знала, а ее холодность помогала ей принимать верные решения и не назначать слишком высоких ставок.

Но интереснее всего было наблюдать за Меркуловым. Он был безупречен во всём даже сейчас. Его длинные пальцы перебирали карты с каким-то почти ленивым изяществом. Он не торопился с ходами, не спорил и не выказывал никаких эмоций. Его лицо было маской. И лишь иногда в уголках его губ показывалась та самая тень усмешки, которую я заметила еще на лестнице.

Он явно видел грубый азарт Дубинина, тщеславную игру его жены и холодный расчет его дочери. И принимал это как данность. Он не стремился выиграть много, но и не поддавался. Он просто поддерживал игру, как чуть ранее поддерживал разговор за ужином. Они старались, а он наблюдал.

В какое-то мгновение его взгляд оторвался от карт и встретился с моим. Я смутилась. Наверно, он заметил мое внимание и теперь вообразил себе невесть что. Я торопливо отвернулась и отошла к другому столу. Но та игра, что шла здесь, была мне не столь интересна. Тем более, что тут было шумно — судя по внешнему облику, за ставки тут сражались местные купцы, которые не считали нужным отказывать себе в проявлении эмоций.

И я подошла к книжному шкафу, что сиротливо стоял в дальней части комнаты. Как я и думала, здесь были преимущественно какие-то юридические книги, которые, наверно, нужны были Дубинину по работе. Но на одной из полок стояли и несколько дамских романов. И разумеется, здесь не было произведений ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Некрасова. Впрочем, возможно, имя Некрасова еще не было на слуху.

— Что именно вы любите читать, Екатерина Николаевна?

Я едва не подпрыгнула, услышав голос Меркулова. Я и не заметила, как граф завершил игру и подошел ко мне.

А еще я не знала, что ответить на этот вопрос, дабы избежать подробного обсуждения этой темы. О, я могла бы назвать множество романов, которые мне нравились! Но я боялась, что среди них могли оказаться те, которые тут были еще не изданы.

— Мне нравятся «Евгений Онегин» и «Герой нашего времени», — осторожно сказала я. — И повести Карамзина.

— О! — мне показалось, что он был удивлен. — Приятно встретить человека со столь тонким вкусом.

Он скользнул насмешливым взглядам по названиям тех бульварных романов, что стояли на полке.

— Вы не любительница играть? — он посмотрел в сторону карточных столов. — Я, надо признать, тоже. Но хозяева так старались!

Я тоже посмотрела в ту сторону и заметила не слишком довольный ответный взгляд Дубининой. Кажется, план хозяйки на весь вечер приковать гостя к Анастасии Зиновьевне не сработал.

— Насколько я знаю, вы тоже приехали сюда лишь недавно? Здесь довольно мило, не правда ли? — продолжил граф. Но он явно говорил не совсем то, что думал. — Но я не представляю, как Дубинины живут здесь уже десяток лет. Должно быть, вы тоже хотите вернуться в Москву?

Для человека, с которым я познакомилась лишь пару часов назад, он задавал слишком много вопросов. Но я не посчитала нужным что-либо от него скрывать. О моем сложном финансовом положении ему всё равно расскажут или уже рассказали хозяева. Так что разыгрывать из себя богатую графиню было бы глупо.

— Мне некуда возвращаться, ваше сиятельство, — прямо сказала я. — Наш дом в Москве продан, и здешнее поместье — это единственное, что есть у меня и у дочерей моего покойного мужа.

Мне показалось, что граф чуть смутился. Наверно, его удивил мой откровенный ответ.

— Но вы же понимаете, ваше сиятельство, — он чуть понизил голос, чтобы нас не услышал никто другой, — что то, что вы изволили назвать поместьем, на самом деле таковым не является.

Я нахмурилась.

— Боюсь, я не понимаю, что вы имеете в виду, — холодно отозвалась я.

— Я всегда полагал, что поместьем мы называем то, что стоит на собственной земле. Этакая родовая вотчина. Здесь же, кажется, речь идет о некогда роскошном особняке, поставленном на земле, принадлежащей государству.

Мои щеки заполыхали. С какой стати он интересовался делами Кирсановых? Он прибыл в Онегу только день или два назад, а уже столько всего успел узнать. Или он знал о нашем особняке еще до прибытия сюда?

— Я не хочу ничего скрывать от вас, Екатерина Николаевна. Я приехал сюда отнюдь не развлекаться. Я приехал сюда работать, как бы ужасно в отношении дворянина это ни звучало. Да-да, к сожалению, то время, когда аристократы могли позволить себе вести праздный образ жизни, уже миновали. Сейчас уже не зазорно и тем, в ком течет благородная кровь, научиться зарабатывать деньги. И тот, кто этого не понимает, обречен. С ними случится то, что случилось и с вашим супругом. Насколько я понимаю, он лишился всего. Простите, что я затронул эту тему.

Это было уже не просто неприлично. Это было оскорбительно. Но я не прервала его. Я хотела знать, к чему он клонит.

— Полагаю, вы интересовались нашим особняком не случайно?

Я не отвела взгляд, когда он посмотрел мне прямо в глаза.

— Да, — просто ответил он. — Когда я ехал сюда, я уже понимал, что для того дела, которое я хочу тут осуществить, мне потребуется много земли. Я намерен стать крупнейшим на севере лесозаводчиком. И если потребуется, я вырублю здесь всё, до последнего дерева. Лес будет сплавляться по рекам, а потом на кораблях отправляться за границу и в большие российские города.

— Вам потребуется и лес Кирсановых? — мой голос дрогнул.

— Екатерина Николаевна, ну полно! Нет никакого леса Кирсановых! Этот лес всегда был государственным! Дядюшка вашего покойного супруга брал его в аренду.

— Да, — согласилась я, — и срок аренды еще не окончен.

Губы графа снова дернулись в усмешке.

— Простите за то, что именно я сообщаю вам это, но, увы, договор аренды расторгнут! Это допускалось условиями в случае непоступления в казну арендной платы. А она (возможно, вам это не было известно) вот уже два года как туда не поступала. Разумеется, если бы на эту землю не нашелся другой арендатор, то договор бы не расторгли. Но он нашелся.

— И это вы?

Он театрально поклонился.

— Именно так, Екатерина Николаевна! Вы удивительно догадливы! Так что теперь та земля, на которой стоит ваш дом, в некоторой степени моя.

Мне потребовалось несколько секунд, чтобы оправиться от этого удара.

— И чего же вы хотите, ваше сиятельство? Купить наш дом?

О, этот помпезный особняк как раз подошел бы этому расчетливому дельцу! И если он собрался вести здесь дела, то ему потребуется собственный дом. И я не отказалась бы его продать. Тем более, что и сама уже думала над этим. Вопрос был только в цене.

— Купить? — вдруг рассмеялся он. — Ну, что вы, Екатерина Николаевна! К чему мне этот образец показной и оттого особенно нелепой роскоши? Я приехал сюда почти без слуг, так что мне будет вполне довольно приличной квартиры в городе. Но поскольку этот дом стоит в том месте, где я намерен построить еще один лесной завод, я вынужден просить вас о том, чтобы его освободить.

Теперь я смотрела на него с ужасом. Я не могла поверить в то, что только что услышала.

— Но этот дом принадлежит нам! — пролепетала я.

— Конечно! — согласился он. — С этим я не спорю. И ежели вы захотите перевезти его в другое место, то я не стану этому препятствовать.

Перевезти в другое место? Да он издевался?

Но в его глазах уже не было ни смешинки. И когда я поняла, что он говорил всерьез, комната закружилась у меня перед глазами.

Глава 27. Месть

Продолжению разговора помешало приближение Дубинина.

— Надеюсь, вы не обидитесь, Екатерина Николаевна, если я похищу у вас господина графа? — слащаво улыбаясь, спросил он. — Я обещал показать его сиятельству свою коллекцию табакерок.

Я не без труда, но улыбнулась в ответ, и мужчины, отвесив мне поклоны, удалились из комнаты. А я взяла с полки первую попавшуюся под руки книгу и села на стоявший возле окна диван.

Теперь мне стало понятно, почему Дубинин с супругой не проявили ко мне большого интереса. Они уже знали о планах Меркулова выселить меня из особняка и понимали, что хочу я того или нет, но мне придется уехать из Онеги, ибо после потери поместья делать тут мне будет нечего.

Оставшуюся часть вечера я так и провела с книгой. Остальные гости были увлечены играми, хотя время от времени ко мне подходила Евгения Васильевна и спрашивала, не надобно ли мне чего. Я качала головой, и она уходила, считая свои обязанности хозяйки выполненными.

А когда гости начали расходиться, собрались домой и мы с Юлией Францевной. И всю обратную дорогу Алябьева расхваливала градоначальника и его жену. Она явно видела, что значительную часть вечера я провела в одиночестве, и ее это, кажется, порадовало. Ведь она-то, в отличие от меня, постоянно была при деле.

Я слушала ее молча, лишь изредка кивая. А думала о своем.

Мне нужно еще раз встретиться с Меркуловым и потребовать у него документ, на основании которого он собирается лишить нас особняка. Если у него и в самом деле есть деловая хватка и он заботится о своих капиталах, то он не стал бы вкладывать огромные деньги в проект, не убедившись самолично, что это того стоит.

И он явно приехал в Онегу именно для этого. Захотел посмотреть на месте и лес, и землю, и здешние лесопильные заводы.

Но ведь ему тут могло и не понравиться. Реальность могла оказаться совсем не такой, какой он ее себе представлял. И тогда те деньги, которые он заплатил бы за аренду такой большой территории, оказались бы пущены на ветер. Нет, вряд ли он совершил бы такую оплошность.

Так что возможно, что договор аренды он еще не заключил. Да и меня с барышнями разве не должны были уведомить о расторжении нашего договора?

Эта мысль

До особняка доехали мы далеко за полночь, и я сразу отправилась спать. И на следующий день проснулась поздно, и настроение у меня было такое паршивое, что я решила позволить себе не выходить из комнаты ни к обеду, ни к ужину. Потому что не сомневалась, что в разговорах за столом Юлия Францевна будет то и дело возвращаться ко вчерашнему вечеру и отвешивать комплименты не только Дубининым, но и петербургскому гостю. И я боялась, что сорвусь, услышав это.

Так что целый день я провела в постели, пытаясь понять, должна ли я должна ли я договориться о встрече с графом через градоначальника или могу позволить себе сделать это напрямую, без посредника. В пользу первого варианта говорили правила приличия. Но мне не хотелось просить у Дубининых содействия. Вряд ли они обрадуются, узнав, чего я хочу. Похоже, на графа Меркулова у них были собственные виды.

Так что я решила, что на следующий день отправлюсь в Онегу и постараюсь узнать, где остановился его сиятельство. А потом попробую сделать так, чтобы наша встреча показалась ему случайной. И потребую у него показать мне договор аренды. Ну, а дальнейшие действия во многом будут зависеть от наличия у него этого договора.

В эту ночь мне уже не снились кошмары, и наутро я проснулась с намерением выехать в город сразу же после завтрака. Я уложила волосы и оделась. А потом вышла на кухню, чтобы попросить Глафиру подать мне завтрак в столовую.

Но Юшковой на кухне не оказалось. Более того, я не учуяла и запаха съестного. А обычно в это время тут уже вовсю пахло свежими пирогами и кашей.

Глафира Авдеевна появилась через пару минут.

— Простите, ваше сиятельство, я мигом всё приготовлю! Не желаете ли творога со сливками?

Пожалуй, это было единственное, что она могла подать по-быстрому. Потому что кашу, не затопив печи, не приготовишь. И уж, тем более, не напечешь пирогов. Неужели она сегодня проспала?

Но едва я хотела посмеяться над этим, как заметила ее покрасневшие глаза. И охота шутить сразу пропала.

— Что-то случилось?

Она шмыгнула носом и вытерла уголком передника выступившие на глазах слёзы.

— Простите, барыня, я всю ночь у постели Глаши Меньшой просидела. Худо ей вчера стало, а нынче и вовсе она подняться не смогла. Жар такой, что дотронуться страшно.

— Она заболела? Почему вы не сказали мне об этом еще вчера? Немедленно отправьте кучера в город за доктором!

— Доктор много возьмет, ваше сиятельство, — сокрушенно вздохнула она. — Может, спадет еще жар.

Да, услуги докторов здесь были недешевы, и местные крестьяне явно не привыкли ими пользоваться. Но если у девочки жар еще со вчерашнего дня, то медлить нельзя.

— А если у Глаши что-то серьезное?

— Да простудилась она, когда в дождь землянику собирала! Замерзла так, что зуб на зуб не попадал.

— Землянику? В дождь? — удивилась я. — Но вчера никакого дождя не было!

— Так не вчера, барыня, а в тот день, когда вы на званый вечер отбыли.

И всё равно я ничего не понимала.

— А зачем она пошла собирать ягоды в такую погоду?

— Так барышня ее отправила! — всхлипнула Юшкова. — Велела без полного лукошка не возвращаться. А земляника ягода мелкая, попробуй ее набери. Я уж вечером Глашки хватилась, пошла ее искать. А у нее одежонка промокла насквозь и руки замерзли так, что корзинку мне пришлось нести.

Она рассказывала это взахлеб, а я не могла поверить своим ушам. И мне не нужно было спрашивать, о какой барышне идет речь.

Это Татьяна отправила девочку под дождь! Решила отомстить за то, что та несколько дней назад не взяла на себя ее вину за разбитую вазу.

Глава 28. Глаша Меньшая

Девочка лежала в каморке, что находилась в отдельно стоящем флигеле. Погода на улице, что испортилась еще позавчера, была всё такой же холодной. А в этом здании еще и не были топлены печи. Вернее, печь тут была всего одна и не в той комнате, в котором проживала маленькая служанка.

— Нужно истопить печь и перевести Глашу в ту комнату, в которой будет теплее всего. Вы давали ей что-нибудь — чай с малиной и медом, горячее молоко? — спросила я у Юшковой. — Будем надеяться, что доктор приедет скоро, но пока девочку нужно хоть как-то поддержать. Приготовьте ей куриного бульону.

Хотя, возможно, насчет печи я была не права, и Глаше лучшее находиться в прохладном помещении. Ну, доктор скажет, как надо.

Юшкова только кивала.

На наш приход девочка не отреагировала, а значит, ей стало хуже.

— Нужно сообщить ее родителям. Если кто-то из ее родных захочет ухаживать за ней, разместите их тут.

Я не знала, что еще мы могли для нее сделать. Никаких лекарств в доме не было.

— Да деревня, из которой она, далеко вверх по реке. Сколько времени пройдет, прежде чем кто-то туда доберется.

Да и некому у нас было выступить в качестве посыльного. Кучер уехал в Онегу за врачом, так что даже у нас не было даже свободного экипажа, на котором можно было бы отправить хоть какого-нибудь мальчишку из ближней деревни.

— Да и не приедет к ней никто, — с горечью добавила Глафира. — В семье полно ребятишек мал-мала меньше. Глашка старшая. Вот и вынуждена была в услужение пойти, чтобы всю эту ораву помогать кормить.

— Бедная девочка! — тихо сказала я.

И снова пожалела, что я сама была не богата. Иначе скольким людям можно было бы хоть чем-то помочь.

Юшкова отправилась в большой дом готовить еду. А я осталась в этой каморке. Время от времени я вытирала девочке лоб мокрой тряпкой. Это хоть немного помогало мне чувствовать себя не бесполезной.

Доктор приехал после обеда. Он осмотрел больную и покачал головой.

— Организм у девочки крепкий, молодой, и когда я ехал сюда, я был уверен, что

— Наверно, ей будет лучше побыть в больнице? — спросила я.

Но он покачал головой:

— Да какая больница, ваше сиятельство? В Онеге от нее одно название. Там всего две небольшие комнаты, одна из которых общая палата. И помощник у меня всего один — и швец, и жнец, и на дуде игрец. Я оставлю вам жаропонижающую микстуру на основе плода бобового дерева. Ничего иного, простите, предложить не могу. Могу сделать кровопускание.

Но от этого предложения я с содроганием отказалась, боясь, что это еще больше ослабит девочку. Да доктор и не настаивал.

Нет, я, конечно, понимала, что антибиотики еще не изобретены, но всё скудость предложенных доктором лекарственных средств меня поразила. И наверно, разочарование отразилось у меня на лице, потому что врач вздохнул:

— Простите, ваше сиятельство, уж что могу. Больница финансируется плохо. Да и доставлять лекарства из Архангельска, а то и из столицы — та еще морока.

— Насколько серьезно положение девочки? — спросила я, когда мы вышли из комнатушки.

Он вздохнул:

— Возможно, не доживет до утра. Но если переживет эту ночь, то, может, и выкарабкается. Давайте теплое питье. Если жар спадет, поставьте горчичники. И пусть подышит паром над чугунком с вареной картошкой. И пригласите священника.

Он уехал, а через полчаса у постели больной меня сменила Глафира. Она принесла теплый бульон, и мы попытались напоить им девочку. Глаша открыла глаза, но рассеянный взгляд ее лишь скользнул по комнате, но не остановился на наших лицах.

Я вернулась в дом, поела прямо на кухне. А когда я поднялась на второй этаж, то увидела, что Алябьевы сидят в столовой за столом, который так и не был накрыт к ужину.

— Где носит эту Глафиру? — сердито спросила Юлия Францевна. — Она сегодня целый день будто не в себе. Во время обеда забыла подать хлеб и недосолила рыбу. А теперь опаздывает с ужином.

— Об ужине сегодня вам придется позаботиться самим. На этот вечер я освободила Глафиру Авдеевну от работы.

— Что? — Алябьева буравила меня сердитым взглядом. — Но это просто возмутительно! Вы что же, прикажете нам оставаться голодными?

Но сердитой сейчас была не только она, но и я сама.

— Почему же голодными? На кухне есть еда. Надеюсь, где находится кухня, вы знаете? Там есть куриный бульон и остатки рыбы от обеда. Ах, да! Еще есть земляника! Ваша старшая внучка, кажется, любит ее?

Когда я говорила это, то смотрела на Татьяну. И заметила, как на ее щеках вспыхнул румянец. Она поняла намек, но, похоже, ее не понимала, к каким последствиям привело ее самоуправство.

— Не понимаю, при чем тут моя внучка? И я видела в окно, что приезжал доктор. Что он тут делал, не изволите сказать?

— Ну, почему же, изволю, — усмехнулась я. — Он приезжал к девочке, которую Татьяна Аркадьевна третьего дня отправила собирать ягоды под дождем. И запретила возвращаться домой, пока та не наполнит ими корзинку. Девочка ослушаться не посмела и теперь не может подняться с постели. И не известно, поднимется ли вообще. За священником я уже послала.

Я всё еще смотрела на старшую барышню. Теперь в глазах ее плескался ужас.

Но я не стала ждать ни ее слёз, ни пустых сожалений. Я просто ушла к себе в комнату и стала молиться. Сама я не была особо набожной, но здешняя Екатерина Николаевна, кажется, знала много молитв, потому что сейчас они вдруг всплыли в моей голове, и я произносила их снова и снова.

Глава 29. Разговор за завтраком

Я была не уверена, что в эту ночь смогу заснуть, но стоило хотя бы попытаться. Взяла в кровать толстый журнал «Отечественные записки», несколько номеров которого я отыскала в этом доме. И обнаружила в нём начало романа «Петербургские трущобы» Всеволода Крестовского.

Начала читать, и мысли о сне сразу пропали. Сам роман я прежде не читала, но смотрела снятый по нему сериал. Слышала, что финал в книге был куда мрачнее, чем в фильме. И это как раз соответствовало моему нынешнему настроению.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Первая мысль была о том, что это пришла Глафира Андреевна. Сердце сразу ухнуло в пятки. Раз она решилась побеспокоить меня в такое время, то речь шла о чем-то серьезном.

Закрыла журнал, вскочила с кровати.

— Да-да, войдите!

Дверь приоткрылась. Но на пороге стояла не Юшкова, а Татьяна. Она держала в руках свечу, и в ее свете лицо девочки казалось странным — из-за игры теней его выражение менялось с пугающей быстротой. А еще я заметила покрасневшие от слёз глаза.

— Ну, что же ты, заходи!

До этого я обращалась к ней исключительно на «вы», но это «ты» вырвалось сейчас как-то само собой.

Но она замотала головой и осталась стоять на том же месте.

— Я пришла, чтобы сказать вам, что я не хотела… Я не думала, что так получится… С Глашей.

Я могла бы прочитать ей целую лекцию о том, что в ее возрасте уже нужно бы научиться думать. Особенно, если она о себе столь высокого мнения.

Но сейчас это было бы неуместно, и никому бы не стало от этого легче. Хорошо, что она что-то поняла и сама. Может быть, воспитание Юлии Францевны еще не совсем испортило ее сердце, и в нем еще осталось место для сострадания. Хотелось бы в это верить.

— Тебе следует помолиться о ее выздоровлении, — сказала я. — А если она… вернее, когда она поправится, тебе нужно будет переменить свое к ней отношение. Ты должна понять, что она такая же, как ты.

При этих словах лицо Татьяны снова исказилось. Но связано ли это было с ее неприятием этой мысли, или с очередной вспышкой пламени свечи, я не знала. Но посчитала нужным повторить:

— Да, такая же, как ты, пусть даже у нее и нет графского титула и дорогих платьев. Она примерно твоя ровесница, но в отличие от тебя, она вынуждена работать, чтобы прокормить не только себя, но и своих младших братьев и сестер. И это достойно уважения. Ты можешь не любить ее. Ты можешь

Она явно хотела мне возразить. И я была бы даже рада, сделай она это. Ведь часто именно в споре рождается истина. И может быть, поговори мы сейчас с ней подольше, она бы кое-что поняла.

Но где-то скрипнула дверь, и барышня вздрогнула и, сделав торопливый книксен, убежала в свою комнату.

Ей было стыдно за свой поступок, но она еще не была готова к тому, чтобы заявить об этом публично. Но, возможно, уже очень скоро она на собственной шкуре почувствует, каково это — быть той, от которой общество отвернулось. А ведь именно так и случится, если мы лишимся дома и вынуждены будем искать поддержки у родных и знакомых. Захотят ли те ее нам оказать?

На следующее утро я проснулась рано, быстро оделась и побежала на кухню. Печь уже была растоплена, но самой Юшковой тут не было. Я надела ботинки (трава была еще мокрой от росы) и пошла во флигель.

Судя по всему, печь была протоплена и тут, потому что в помещении было заметно теплее и суше, чем накануне. Я заглянула в каморку Глаши Меньшой. Ее кровать была пуста, и меня бросило в жар от ужасного предположения. Но потом я вспомнила, что сама же велела перенести девочку в более теплую комнату, и пошла ее искать.

— Ваше сиятельство? — выглянула в коридор Глафира Авдеевна. — Что ж вы так рано встали-то? У меня еще и завтрак не готов.

— Как Глаша? — спросила я.

Но от сердца уже отлегло. Если бы девочке стало хуже, Юшкова не выглядела бы такой спокойной.

— Жар, вроде, спал. Пою ее микстурой, как и велел доктор. А сегодня с утра она и бульончика немного выпила. Всего несколько ложек, но и то хорошо. Сейчас спит, но если хотите, я ее разбужу.

— Нет-нет, не нужно! Пусть отдыхает!

Когда мы все собрались за завтраком в столовой, я видела, как пристально посмотрела на меня Татьяна. Она хотела знать о самочувствии Глаши, но спросить об этом не решалась. Наверняка боялась вызвать неудовольствие бабушки.

Вместо нее вопрос задала Варя.

— Мадам, а Глаша поправилась?

Меня немного покоробило от этого лишенного всякого окраса слова «мадам». Но за сам вопрос я была ей благодарна. И пусть даже Юлия Францевна и поджала губы, я знала, что ответа ждала и она сама.

— Она еще не поправилась, но ей стало немного лучше.

Вздох облегчения сорвался с губ Татьяны. А ее бабушка, чтобы переключить всех на другую тему, громко сказала:

— Как вам понравился прием у Дубининых, Екатерина Николаевна? Не правда ли, всё было весьма недурственно для такой глуши?

— Да, вы правы, у них в доме очень приятно, — спокойно согласилась я.

Я не стала говорить о том, что вообще-то со стороны хозяев было не очень вежливо бросать всех остальных гостей ради того, чтобы развлечь одного-единственного. Может быть, такое было тут в порядке вещей.

— А петербургский граф Меркулов и вовсе выше всяких похвал! — продолжала Алябьева. — Такой авантажный молодой человек! Какая стать! Какое воспитание!

А вот этого выдержать я уже не могла. И когда она сделала паузу в своих восхвалениях, я поспешила этим воспользоваться.

— Ну, раз вам так понравился этот молодой человек, Юлия Францевна, то вам, возможно, не покажется столь обидным то, что именно ему может достаться этот дом в самом ближайшем времени.

Варя не обратила на мои слова никакого внимания, продолжая с удовольствием есть блины с вареньем, а вот Татьяна и их бабушка уставились на меня в немом изумлении.

Ну, а что, должны же они были знать, что этот милейший граф Меркулов намерен вот-вот выставить нас на улицу.

Глава 30. Подарки

— Не понимаю, о чём вы, Екатерина Николаевна, — Алябьева нахмурилась. — Какое дело графу Меркулову до нашего дома?

Я усмехнулась:

— Он хочет построить на этом месте лесопильный завод!

— Завод? — ахнула Татьяна. — Да как же это возможно? Он же граф, а не какой-нибудь фабрикант!

Милая барышня еще пребывает в розовых мечтах относительно статуса дворянина. Она наверняка уверена, что это какие-то особенные люди, которые не опустятся до какого-то бизнеса.

Я пожала плечами.

— Графу тоже нужно что-то кушать. И судя по всему, кушать он хочет не только хлеб, но еще и масло.

— Но зачем же тут еще один завод? — заволновалась-таки Алябьева. — Они же есть уже в Онеге.

— А это вы у него спросите, Юлия Францевна! — посоветовала я. — Он наверняка порадует нас своим присутствием. Наверно, он считает, что леса тут гораздо больше, чем могут переработать те два завода, которые уже есть.

— Но разве эта земля свободна? Разве она не принадлежит Кирсановым?

Я совсем не удивлена, что Алябьева не в курсе дел семьи. Если уж сам Аркадий Павлович столь мало занимался этими делами, то что уж говорить о его теще?

— Она находилась у Кирсановых в аренде, — пояснила я. — Но поскольку за аренду уже пару лет как не платили, государство могло расторгнуть договор, что, кажется, и сделало. А ваш сиятельный граф этим воспользовался.

— Но дом… как же можно построить тут завод, коли это место уже занято? — искренне недоумевала она. — Или же Меркулов выкупает у нас особняк?

Наверняка этот вариант ее вполне бы устроил. Ведь, получив хорошие деньги, она могла бы вернуться в родной Архангельск и устроиться там с комфортом.

Признаться, я до сих пор не понимала, почему Аркадий Павлович решил сделать опекуном своих дочерей их мачеху. Да, он волновался, как бы девочек не обобрали его сестра и зять. И пока я не знала о существовании Юлии Францевны, это казалось логичным. Но раз у них бабушка, то кто лучше нее смог бы защитить интересы Тани и Вари? В том, что она любит своих внучек, можно было не сомневаться.

— Нет, выкупать он у нас ничего не намерен. Он имеет право снести этот дом, поскольку он находится на той земле, которую он арендовал. Или он может поселиться в нём сам. Или разместить в нём контору своего завода. Дядюшка Аркадия Павловича, который построил когда-то этот дом,

Хотя что ему было волноваться о своих родственниках? Он делал то, что нравилось ему самому. В отличие от племянника, он вел свои дела разумно и наверняка всех тут держал в узде.

— Но что же нам делать? — я впервые видела Алябьеву такой растерянной.

— Пока не знаю, — призналась я. — Для начала я еще раз поговорю с графом. А потом не лишним будет посоветоваться с каким-нибудь хорошим юристом. Но сомневаюсь, что в Онеге я такового найду. Возможно, для этого придется съездить в Архангельск. Но если окажется, что Меркулов прав, то нам придется уехать отсюда. Наверно, вам стоит предупредить об этом вашего сына. Полагаю, вам с девочками придется воспользоваться его гостеприимством. И разумеется, если дело дойдет до выселения, нам нужно будет как можно быстрее продать всё то, что мы сможем продать. Поэтому подумайте о том, что из вещей вы хотели бы оставить себе.

Я промокнула губы салфеткой и поднялась из-за стола. Я довольно позавтракала, а вот моих сотрапезниц, кажется, эта беседа напрочь лишила аппетита. Даже Варя, которая вряд ли многое поняла из нашего разговора, была подавлена и лишь пила уже остывший чай.

Я снова пошла во флигель. Сейчас Глаша уже не спала. При моем появлении она попыталась вскочить с кровати, и я с трудом ее остановила.

— Лежи! Тебе нужно как следует отдохнуть.

— Работать мне надо, барыня! — запротестовала она. — Мамка без моего жалованья пропадет.

— Не вздумай подниматься с постели! — сказала я. — И не волнуйся, из твоего жалованья я ничего удерживать не стану. Но только в том случае, если ты будешь слушаться! Лучше еще денек отдохнуть и прийти в себя, чем сейчас пойти работать, а через день снова слечь в кровать.

Но она продолжала беспокоиться.

— Да ведь тетушка Глафира сказала, что ко мне и доктор приезжал. Это же сколько денег-то вы потратили!

Я даже растрогалась от ее заботы о моих деньгах. Еще раз строго-настрого велела ей хорошенько отоспаться и пошла к себе.

Мне следовало как можно скорее поговорить со здешними жемчуголовами. Если я поеду в Архангельск, чтобы посоветоваться с юристом, будет неплохо взять с собой хотя бы несколько жемчужин. Это позволит окупить дорожные расходы.

Хотя при мысли о дороге до губернского города я содрогнулась. Но передоверить кому-то эти вопросы было бы неправильно. Тем более, что я хотела поговорить насчет жемчуга с купчихой Спиридоновой.

Я вернулась к себе в комнату, чтобы переодеться и отправиться в ближайшую деревню. Кажется, именно там жил Ефим Ильич Коковин. Сегодня на берегу у нашего дома он не появился. Может быть, устроил себе выходной, а может быть, перебрался с помощником на какой-то другой участок реки.

Я переодела платье, причесалась. В дверь кто-то тихо поскребся. Вряд ли это могла быть Юлия Францевна или Глафира. Так что я решила, что это Татьяна.

Но когда я открыла дверь, то на пороге увидела не только ее, но и Варю. Обе выглядели весьма смущенными.

— Вот, передайте, пожалуйста, Глаше, — старшая барышня протянула мне красивую атласную ленту, — я сама вышивала ее бисером.

Сначала я хотела сказать, что будет лучше, если она отдаст подарок сама, но потом решила, что с ее стороны это и так уже шаг навстречу, так что ни к чему пока требовать большего.

— И от меня передайте тоже! — из рук Вари в мои руки перекочевала кукла с фарфоровым личиком.

Я была уверена, что Глаша уже давно не играла в куклы. Но она всё еще оставалась ребенком, так что такой подарок тоже наверняка ее порадует. К тому же у нее были младшие сестры, у которых наверняка никогда не было да и не могло быть таких дорогих игрушек.

Так что я просто поблагодарила девочек, и они отправились к себе с какими-то посветлевшими лицами.

Глава 31. Договор

Я собиралась съездить в Онегу, чтобы еще раз поговорить с Меркуловым, но делать это не потребовалось, потому что он приехал к нам сам.

Когда его экипаж подъехал к нашему крыльцу, Глафира Авдеевна прибежала ко мне с докладом. Кажется, гости тут бывали нечасто, и появление графа переполошило весь дом.

Алябьева заволновалась, что наш обед окажется недостаточно хорош для него. Татьяна запаниковала из-за того, что ее любимое платье оказалось в стирке. А Варя просто присоединилась к общему беспокойству.

Мне было особенно странным, что Юлия Францевна так хотела радушно принять гостя даже после того, как я рассказала ей о его намерениях. Неужели надеялась повлиять на его решение?

Впрочем, его сиятельство в дом так и не вошел. Он остался возле крыльца, попросив Юшкову передать, что будет ждать меня на улице.

Мне тоже, как и Татьяне, захотелось приодеться. Чтобы он не подумал, что у нас в гардеробе нет ничего приличного. Но потом я решила, что это слишком большая честь для него. Своего мнения о нас он всё равно не изменит. Так зачем же было стараться произвести на него впечатление?

— Добрый день, ваше сиятельство! — я не стала делать книксен и лишь чуть наклонила голову.

Мы находились не на балу, да и расшаркиваться с этим человеком мне совсем не хотелось.

Хотя выглядел он сегодня, пожалуй, еще более интересным, чем в прошлый раз.

На нём был простой, но элегантный костюм из темно-серой ткани, а в качестве украшения — светлый шелковый шейный платок. В руках у него была трость, но учитывая, что он отнюдь не хромал, это был скорее модный аксессуар.

— Простите, Екатерина Николаевна, что приехал без предупреждения! — счел нужным извиниться он.

— Ну, что вы, Илья Александрович! — откликнулась я. — Вы же говорили, что эта земля уже ваша, так что вы можете бывать тут безо всяких церемоний.

— Изволите язвить, ваше сиятельство? — усмехнулся он. — Впрочем, именно поэтому я и предпочту не входить в ваш дом. Чтобы вы не вообразили себе ничего того, что не соответствует действительности.

— Но разве вы приехали не для того, чтобы обозреть свои владения? — удивилась я.

Мы так и стояли друг против друга — я на крыльце, а он возле него. Но я не собиралась уговаривать гостя войти в дом и выпить с нами чаю. Хотя Алябьева наверняка уже озадачила Глафиру подготовкой стола к

— Не скрою, это именно так. Находясь в Петербурге, сложно составить мнение о целесообразности строительства здесь завода. Хотя пока я добирался до Онеги, я раз десять пожалел о том, что отважился на это путешествие.

— Всего-то десять раз? Это не так уж и много. Когда я ехала сюда, я ругала себя за это решение на каждой кочке, на которой подпрыгивал экипаж.

— Вполне представляю себе, каково вам было оказаться тут после Москвы, — сочувственно вздохнул он. — Но именно поэтому я и полагаю, что вам будет куда разумнее вернуться домой.

Знал бы он, откуда я была родом! И хотя говорил он вполне по-дружески, его слова вызвали у меня негатив.

— Мой дом сейчас тут, ваше сиятельство. Равно как и дом дочерей моего покойного мужа. Так что не пытайтесь обставить ситуацию так, будто вы оказываете нам одолжение. Я понимаю, что вы не обязаны думать о наших интересах. В финансовых делах каждый сам за себя. И не ваша вина, что арендная плата Кирсановыми не вносилась вовремя. Вы имели полное право воспользоваться этим, что вы и сделали. Но я надеюсь, что вы позволите и нам иметь об этом собственное мнение, которое не будет совпадать с вашим. А еще мне хотелось бы посмотреть на документ, дающий вам право на эту землю. Полагаю, он у вас с собой?

Он выдержал мой взгляд. Но в ответ на мой вопрос покачал головой.

— К сожалению, нет. Я собирался в дорогу в спешке и, увы, часть документов оставил в Петербурге.

Вот как? Неужели он думает, что я ему поверю?

— В таком случае, ваше сиятельство, нам пока не о чем разговаривать. До тех пор, пока вы не предъявите доказательств, что право распоряжаться этой территорией перешло к вам, я буду считать, что это не так.

— Это ваше право, Екатерина Николаевна. Впрочем, я много думал о нашем с вами разговоре у Дубининых и пришел к выводу, что поступать так с вами и вашими падчерицами и в самом деле было бы слишком жестоко с моей стороны. Так что я готов предложить за этот особняк разумную компенсацию. Поскольку я хотел бы наблюдать за строительством завода лично, мне всё равно придется искать себе какое-то жилье. И хотя мне не слишком нравятся столь помпезные строения, это лучше, чем съемная квартира в Онеге.

Мне показалось странным, что он готов был пойти на такую уступку, и теперь я еще больше сомневалась в существовании договора.

— И где именно вы собираетесь строить завод? — спросила я.

Он поманил меня за собой и направился к угору, с которого открывался превосходный вид и на реку, и на ближайшие окрестности.

— Вон там! — он указал в ту сторону, где на берегу раскинулась довольно большая деревня. — Пока я ехал сюда, я велел кучеру остановиться в нескольких местах. И это место показалось мне весьма подходящим. Хороший доступ к реке, невысокий берег, ровная местность.

— Но там находится деревня! — я не сомневалась, что он видел это и сам.

— Ну, так что же? — он пожал плечами. — Для тех, кто готов будет пойти работать на завод, я построю многоквартирные дома на его территории. А остальным придется перебраться в другое место.

— Но эти люди жили здесь испокон веков!

Для него это вряд ли было серьезным аргументом. И он это подтвердил.

— Лес рубят — щепки летят, Екатерина Николаевна! Не пытайтесь воззвать к моей совести. В некоторой степени я лишился ее шесть лет назад, когда бывшие крепостные моего отца, оказавшиеся недовольными условиями освобождения, подожгли нашу усадьбу. И ладно бы мы прежде жестоко относились к ним! Но нет! Мой отец был одним из самых прогрессивных помещиков нашей губернии и всегда заботился об интересах своих крестьян. Но они быстро забыли об этом. И когда после пожара отца хватил удар, и он скончался, я понял, что никто не ценит хорошего отношения. А раз так, то стоит ли вообще его проявлять?

Глава 32. Прогулка

— Что же вы не пригласили его сиятельство к столу? — высказала мне претензию Алябьева, когда я вернулась в дом.

Стол к обеду был уже накрыт. Я отметила и украшенную кружевами льняную скатерть, которой он был застелен впервые с моего приезда, и фарфоровые блюда из сервиза, что обычно стоял нетронутым в шкафу в буфетной.

— Он не пожелал у нас обедать. Но, думаю, у вас еще будет возможность пригласить его к столу. Он явно намерен в Онеге задержаться. И он пообещал мне в следующий свой визит к нам привезти тот договор об аренде земли, на основании которого он намерен распоряжаться нашими землями. Он отчего-то забыл его в Петербурге.

Юлия Францевна кивнула с самым серьезным видом.

— Нужно будет сказать Глафире, чтобы накрахмалила салфетки и отстирала пятно на этой скатерти. А то вон, пришлось поставить на него вазу.

Ее желание достойно принять человека, который намеревался выселить нас из дома, было мне решительно непонятно. Но спорить с ней из-за этого я уж точно не собиралась.

После обеда я навестила Глашу Меньшую и рада была убедиться, что девочке стало уже гораздо лучше. Но я всё равно попросила Глафиру Авдеевну поберечь ее пока и не загружать работой. А потом и вовсе придумала, как на несколько дней от этой работы ее отвлечь.

— Вы хотите проехать по ближним деревням? — удивилась Юшкова. — Ох, умаетесь! Дороги-то у нас какие? По которым не всякая телега пройдет.

Я улыбнулась.

— Да-да, я уже слышала местную поговорку! Во всей Онеге ни одной телеги! Но ведь на самом деле и телеги, и экипажи тут есть. И не только у нас.

— Да толку-то от них? — махнула рукой кухарка. — После дождей только на санях и можно проехать. Ну, да сейчас, пока вёдро, может, и ничего.

— А в каких деревнях есть ловцы жемчуга? Мне бы с ними потолковать…

Юшкова задумалась, а потом принялась рассказывать:

— Вот есть деревня Амосовская верстах в семи отсюда. Там, почитай, человек сто проживает. Есть Павловская, она еще больше. Но она на левом берегу Онеги, переправу искать надо будет.

Мостов через реки тут не было, ни через Онегу, ни через Вангуду. А здешние лодочки казались мне слишком хлипкими и ненадежными, так что те деревни, до которых

— А в Пороге есть ли кто, кто жемчугом промышляет?

Порог был по местным меркам уже селом. И хотя жителей там было не больше полутора сотен, в отличие от большинства близлежащих деревень, там были аж две церкви. И я давно уже хотела туда съездить.

— Есть! — кивнула Юшкова. — Можете и в Вангуду съездить, но там дорога шибко хуже.

Вангуда тоже считалась селом, и там тоже были две церкви.

— А вот Ефим Коковин где проживает?

— В Острецовской. Там жителей-то, поди, всего чуть поболе десятка наберется.

Вот с этой деревни я и решила начать. Может быть, до таких маленьких населенных пунктов скупщики жемчуга не добираются, и люди рады будут продать выловленные жемчужины мне?

— А Глаша Меньшая у нас откуда родом?

— Из Воронинской. Там дворов семь или восемь всего. Обе эти деревни недалеко от Порога.

Я велела Юшковой спросить у Глаши, не захочет ли она прокатиться со мной до своих родных мест, а потом и до Порога. И кажется, девочка сильно этому обрадовалась.

Ей было всего двенадцать и, конечно, она скучала по родным. Я попросила Глафиру Авдеевну приготовить нам съестного в дорогу. Наверняка мы проездим целый день, и мне совсем не хотелось остаться голодной. А еще попросила собрать отдельную корзинку с гостинцами для семьи Глаши. Не с пустыми же руками она поедет домой.

В день нашего отправления Глаша так радостно стала готовиться к поездке, что я тоже невольно заразилась ее настроением. Небо было ясное, и Глафира Андреевна сказала, что по приметам дождя быть не должно («Вон какая роса!»)

Девочка повязала на голову ту нарядную ленту, что ей подарила Татьяна, и взяла с собой Варину куклу. Чем же еще ей было хвастаться?

Учитывая, что возвращаться нам нужно будет поздно вечером (благо, что ночи еще светлые), я взяла с собой теплые плащи. А по разным карманам платья разложила деньги.

Я понятия не имела, сколько стоит жемчуг в городе. Но надеялась, что местные жемчуголовы не станут меня обманывать и задирать цену. Им же самим будет выгодно, если я стану покупать у них жемчужины за большие деньги, чем другие скупщики.

Правда, была еще опасность вступить в конфликт с этими самыми скупщиками, но я надеялась, что, во-первых, по деревням они не ездят, а принимают товар в самой Онеге. А во-вторых, что они сами не захотят ссориться с графиней. Да и не таких масштабов пока будет мой бизнес, чтобы привлечь внимание конкурентов.

В это утро на удивление рано встала Варя. Пока мы собирались в дорогу, она наблюдала за нами с крыльца с большим интересом. А потом вдруг спросила:

— Мадам, а можно мне поехать с вами?

Сначала я хотела ответить отрицательно. Это Глаша, трясясь по плохим дорогам, жаловаться не станет. А младшая Кирсанова привыкла к комфорту. А тут жара, оводы, слепни. Да и бабушка ее вряд ли обрадуется, если узнает, что она поехала с нами.

Но потом я всё же решила взять ее с собой. Когда-то нам нужно налаживать контакт. Так почему бы не сейчас? Да и развлечений тут было немного, а так хоть ребенок развеется. А может быть, и увидит для себя что-то новое. Вряд ли она прежде бывала в крестьянских домах.

— Хорошо! — кивнула я. — Только у меня будут три условия. Первое — ты должна понимать, что домой мы вернемся только вечером. Так что даже если ты устанешь, тебе придется терпеть. Второе — ты наденешь шляпку с самыми широкими полями, — Алябьева не раз при мне отмечала, что кожа благородной барышни должна быть белоснежной. — И третье — ты станешь звать меня не мадам, а Екатериной Николаевной.

Варвара взвизгнула и умчалась за шляпой.

А через четверть часа мы выехали со двора. В нашем экипаже стояли две корзинки с едой. А во взглядах обеих девочек были восторг и ожидание приключений.

Глава 33. Покупаем жемчуг

Я хотела начать с Острецовской, где жил Коковин (всё-таки он был мне уже знаком и мог подсказать, к кому еще я могла обратиться), но первой на пути шла Воронинская. И еще задолго до того, как мы подъехали к деревне, Глаша стала привставать в экипаже, пытаясь разглядеть свой дом.

Дорога вилась меж сосен, то подбираясь к самой реке, то уходя вглубь леса. А лес редел, сменяясь кустарником и тощими лугами, где стояла некошеная трава — одна осока.

Деревня открылась внезапно. Избы словно вынырнули откуда-то и встали по обе стороны дороги — низенькие, почерневшие от времени и дождей, с поросшими мхом крышами. А некоторые покосившиеся амбары и бани были подперты жердями и казались опирающимися на клюки стариками.

— Который дом твой? — спросила я у разволновавшейся Глаши.

Она указала, и я велела кучеру подъехать к изгороди.

Тишина здесь стояла такая, что было слышно, как плещет о камни речная волна. А пахло чем-то кисловатым, хлебным.

Из избы вышла женщина — среднего роста, дородная, в светлой рубахе и темном сарафане, подпоясанном кушаком — и низко нам поклонилась. А Глаша взвизгнула, выскочила из экипажа, едва не упав, и бросилась к дому.

— Маменька!

Женщина распахнула объятия, и девочка нырнула в них.

— Доброго утречка, барыня! Изволите ли в дом зайти?

Хозяйка явно волновалась, должно быть, думая о том, чем станет угощать нас, реши мы зайти к ним в гости. И я не стала ее смущать.

— Нет, спасибо! Мы едем по делам.

Глаша оглянулась на меня испуганно. Расстроилась, наверно, что так недолго дали ее побыть дома. Она забыла и про куклу, и про корзинку с едой, и я сама вынесла всё это из экипажа.

— Мы вам гостинцев привезли! — улыбнулась я. — А ты, Глаша, можешь пока дома остаться. Мы тебя заберем, когда поедем обратно.

Лицо девочки тут же просветлело, и они вместе с матерью принялись меня благодарить.

— А есть ли в Воронинской ловцы жемчуга?

— Как не быть, барыня? Вон там изба, на самом краю деревни, — она взмахнула рукой. — Там Прокопий Емцов живет.

Но Прокопия дома мы не застали. Жена его сказала, что следует искать его на реке, чуть выше по течению.

Там мы его и нашли. Темное, обветренное лицо, борода клочьями, руки в цыпках и ссадинах. Светлые глаза смотрели настороженно, без подобострастия.

—

— Говорят, вы жемчугом промышляете?

Он помолчал, пожевал губами, словно пробуя мой вопрос на вкус. Наконец, признал:

— Промышляем помаленьку.

— Купить хочу. Коли есть что на продажу.

Мы стояли на берегу, на еще влажной от росы траве, и подол моего платья уже намок, потемнел.

Помимо Прокопия, тут было еще четверо мужиков, среди которых я узнала и Коковина. Сначала они заметно напряглись, но когда Ефим Ильич поприветствовал меня, то напряжение словно спало.

Река здесь была быстрая и холодная — даже смотреть на нее было зябко. Дно каменистое, вода прозрачная. Да и в другой воде разве раковины заметишь?

Один из мужиков — молодой, белобрысый, в прилипшей к телу мокрой рубахе и в засученных выше колен портах — как раз вылезал из воды, держа в руке темную, в известковых наростах раковину.

Он подошел к нам, тоже мне поклонился, взял нож с земли и вскрыл створки. Порылся в раковине, нахмурился.

— Пустышка! Вода этим летом холодная, не родит.

— Может, дома у вас что-то есть? — спросила я.

Только добытую жемчужину я не взяла бы и сама. Помнила, как Ефим Ильич рассказывал, сколько действий еще с ней произвести нужно, прежде чем она будет годна к использованию.

Мужики переглянулись, и я увидела, как Коковин едва заметно кивнул.

— Есть, — сказал Прокопий. — Пойдемте, покажу.

— И у меня дома есть, ваше сиятельство! — откликнулся и сам Ефим Ильич. — Деревня моя вот там, в весте отсюда. Я как раз сейчас туды пойду!

— Да зачем же вам пешком идти? — удивилась я. — Мы вас довезем.

Видно было, что он хотел отказаться, но потом передумал. Наверно, отличиться так перед другими было ему лестно. Не каждый день барыня в своем экипаже прокатить предлагает.

В избе Прокопия пахло кислыми щами. Как только мы вошли, жена его выставила на улицу игравших возле печи детей лет трех-четырех.

Прокопий полез в угол, к божнице, достал холщовый мешочек, перевязанный бечевой. Развязал, высыпал жемчужины на ладонь.

Они все были разные. Одна чуть продолговатая, с зеленцой. Другая — круглая, теплого молочного цвета, с розоватым отливом внутри. Третья — мелкая, шероховатая.

— Сколько за них хотите? — спросила я.

Я знала, что должна была бы обратиться к мужику на «ты», как было принято. Но у меня не поворачивался язык.

— Рубль за всё, барыня!

Я еще плохо ориентировалась в ценах, но мне показалось, что он запросил слишком мало. Но сильно больше предложить я пока не решилась. Кто знает, смогу ли я вообще их продать? Но подумала, что если выручу за них в Архангельске сильно больше, то приеду сюда снова и доплачу.

Я отдала рубль с полтиной. Он взял, перекрестился на образа в углу и положил деньги туда же, на божницу.

За всё это время Варя не сказала ни слова. Держалась рядом со мной, косилась на мужиков. И только когда мы снова сели в экипаж (теперь уже вместе с Коковиным), она расслабилась и заулыбалась.

Острецовская оказалась деревней чуть побольше. Но больших домов не было и здесь. А вот изба Ефима Ильича оказалась покрыта новым тесом и смотрелась очень неплохо.

На сей раз Варя осталась в экипаже, и я вошла в дом без нее. У Коковина нашлось гораздо больше жемчужин, чем у Прокопия. И были они у него все гладкими как на подбор. А вот по размеру разнились.

— Одна, барыня, и так ваша. Я ее в порядок привел.

Он тоже не запросил с меня много. Но ему я честно сказала, что если удастся продать их выгодно в губернском центре, то в следующий раз я заплачу больше. В общем, бизнесмен из меня оказался так себе.

От Острецовской до Порога было тоже недалеко, верст пять всего, и при хорошей дороге мы бы доехали быстро. Но дорога хорошей не была. И я порадовалась тому, что сейчас хотя бы не было дождей.

И вот в Пороге дома уже были иные — стояли крепко, не кособочились сиротливо. Бревна в обхват, крыши высокие, с резными охлупнями с конскими да птичьими головами.

И две церкви. Одна старая. Шатровая, высокая. С маковкой на шатре, увенчанной крестом, устремленным прямо в небо. Неподалеку от нее отдельно стоящая звонница. И когда зазвонили колокола, то звук их поплыл над рекой. Другая церковь тоже деревянная, но поновей.

Я велела править к старой.

Из церковной сторожки вышел старик. Я засмотрелась на деревянные чешуйки, уложенные на крыше ровными рядами.

— Красивая у вас церковь! — улыбнулась я.

— Красивая! — согласился он. — Триста лет стоит. Шатер этот без единого гвоздя. А колокола-то, колокола-то как звонят, слышите? У тех, что в новой церкви, звон другой.

Мы вошли в храм, отстояли службу, подошли ко кресту. Лицо у Вари в храме было такое одухотворенное, что я залюбовалась. Сейчас она совсем не выглядела избалованной барышней.

Глава 34. Глашина семья

В Пороге купила я еще десятка два жемчужин. Продавали мне их охотно. Похоже было, что перекупщики так далеко не заезжают, а с каждым уловом в Онегу ездить накладно.

Я старательно запоминала, в каких домах живут жемчуголовы, чтобы, если в Архангельске я смогу продать весь этот товар, можно было приехать к ним снова. Да потом можно было бы передать им через Коковина, чтобы они сами приходили или приезжали к нам в имение со своим жемчугом. Если, конечно, нас из имения не выставят.

Когда мы разобрались с закупками, то остановились на берегу реки и устроили пикник. С аппетитом ели все — и я, и Варя, и наш кучер. Ели да нахваливали кулинарные способности Глафиры Авдеевны.

Пользуясь общим хорошим настроением, я попыталась вывести Варю на разговор, и мне удалось узнать о ней хоть что-то.

Да, читать и писать она уже учится — с ней занимаются и старшая сестра, и бабушка. Но занятие ей это не слишком нравится. А вот Татьяна читать любит. Но это и не мудрено, потому что она когда-то даже ходила в гимназию. И гувернантка у Татьяны была. А вот у самой Вари уже не было.

— Да и Таню наша матушка тоже учила! — девочка шмыгнула носом.

Первая жена графа Кирсанова умерла, когда Варя была совсем маленькой. И ей было обидно, что старшая сестра помнила маму, а

Я обняла Варю, и она не отстранилась. Сегодня она, как и обещала, ни разу не назвала меня «мадам» и разговаривала со мной миролюбиво, даже по-дружески. Но я почти не сомневалась, что когда мы вернемся домой, она снова от меня отдалится. Потому что там слишком сильно было влияние Алябьевой.

И я всерьез задумалась о том, чтобы взять девочек с собой, когда я поеду в Архангельск. Может быть, пока мы путешествуем вместе, лед между нами растает.

Мы двинулись в обратный путь. Миновали Острецовскую и въехали в Воронинскую.

Пока мы ехали, кучер охотно рассказывал про Глашину семью:

— Там баба одна управляется. Мужик у ей на заработках в лесу. Дети мал-мала меньше. Хорошо вы Глашку-то в услужение взяли, всё какая копеечка в семью им идет. Бедно живут, ваше сиятельство.

На сей раз я решила, что не стану отказываться от приглашения Глашиной матери войти в избу. Мне хотелось посмотреть, как они живут. И Варю потянула за собой. Ей еще полезней было побывать тут.

Окна избы были затянуты бычьим пузырем вместо стекла, а где-то просто заткнуты тряпьем. Крыльцо покосилось. Еще в сенях услышала я детский плач. Дверь отворилась со скрипом, словно ее не открывали годами.

Мать Глаши была еще довольно молода, но бедность и тяжелый труд не могли не сказаться на ее внешности. Лицо бледное, под глазами синева. Платок съехал на плечо. Волосы русые, руки красные, в трещинах.

За подол ее юбки цеплялся мальчик лет трех, голопузый, босой, с грязным лицом. Из-за ее спины выглядывала девочка постарше, с испуганными глазами, в латанном-перелатанном сарафане, первоначальный цвет которого определить было уже невозможно. А младшую кроху мать держала на руках.

— Проходите, барыня, — женщина отступила в темноту. — Чем богаты…

Мы перешагнули порог.

В избе было темно. Свет проникал только через маленькие оконца, затянутые мутным пузырем, да теперь еще через открытую дверь. Пахло дымом, потными телами и какой-то едой.

Большая русская печь занимала треть избы. Она была старая, почерневшая. На печи, на тряпье, сидел еще один ребенок — мальчик лет пяти, голова которого казалась слишком крупной для его тоненькой шеи.

Грубо сколоченный стол стоял в углу, под божницей, возле окон. На нем стояли глиняные миски с остатками серой каши, лежали деревянные ложки и каравай, накрытый тряпицей. Вдоль стен стояли широкие лавки.

Перед иконами в красном углу теплилась лампадка. И это меня поразило больше всего. В этой нищете всё же горел огонек. И от этого стало чуть легче.

Варя бросила на меня испуганный взгляд и дернулась назад, решив, должно быть, выйти на улицу. Но я удержала ее за руку. Я хотела, чтобы она поняла, в каких условиях жила Глаша, которой они с сестрой порой помыкали как рабыней. Я хотела, чтобы она запомнила это. Быть может, тогда она расскажет об этом и сестре, и они будут к маленькой служанке хоть чуточку добрей.

Глава 35. Разговор за завтраком

Самой Глаши в избе не было. Значит, вместе с ней детей в семье как минимум пятеро. И если она самая старшая, то родители, должно быть, считают, что она обязана работать, чтобы прокормить младших. И детства у этой девочки, похоже, не было — разве что в то время, которое сама она помнить не могла.

Самый маленький ребенок заворочался на руках у женщины, заплакал тоненько, надсадно. Хозяйка качнула его, сунула тряпицу с жеваным хлебом — он зачмокал, затих.

Голопузый мальчишка так и стоял, прижавшись к матери, и разглядывал нас с Варей с любопытством. А девочка в сарафане сжимала в руках тряпичную куклу. А потом спрятала ее за спину, словно побоявшись, что мы отнимем.

Я вспомнила про ту куклу, что Варя подарила Глаше и удивилась, что девочка не играет ею. И спросила об этом у матери.

Но та усмехнулась почти беззубым ртом:

— Вот ишо! Они же поломать могут! Я ее в сундук убрала.

Я чувствовала, как внутри что-то сжималось и холодело. В усадьбе у нас тоже было бедно. Но на фоне этой бедности можно было сказать, что мы жили почти роскошно. Да, у нас давно не было ремонта, а мебель скрипела. И мы не могли позволить себе зажигать столько свечей, сколько у нас было люстр и канделябров. Но мы не голодали, и в доме у нас было тепло и светло.

Женщина следила за моим взглядом. Она не оправдывалась и не жаловалась. Просто стояла, покачивая ребенка. И явно знала, о чём я думала сейчас.

— Давайте я вам хоть молочка налью.

Она положила ребенка в висевшую под матицей люльку, подошла к печи, достала глиняный горшок, налила молоко в кружку — щербатую, с отбитым краем. Подала мне. Потом плесканула в еще одну кружку и подала уже Варе. Я думала, что девочка откажется. Но нет, прильнула губами.

Молоко было теплым, густым. Я пила, надеясь, что хозяйка не отдала нам последнее.

Когда мы допили молоко, я достала из кармана оставшиеся деньги, протянула хозяйке. Тут было немного, едва ли больше рубля — несколько серебряных и медных монеток разного достоинства. Но на них можно было купить килограмм пять муки. Я дала бы и больше, но я почти всё потратили на жемчуг.

Хозяйка посмотрела на деньги, потом на меня. В ее глазах мелькнуло недоумение. Словно она не понимала, зачем я даю так много. Потом взяла, быстро спрятала в карман, перекрестилась на образа над лампадкой.

Тут заскрипели ступени крыльца, а через мгновение в избу вошла Глаша с большим, наполненным водой до краев деревянным ведром. Ведро казалось просто огромным в ее руках. И мое сердце снова содрогнулось.

— Ваше сиятельство! Простите, вам ждать меня пришлось!

— Всё в порядке, не спеши! Мы подождем тебя на улице.

Мы с Варей вышли на крыльцо. Воздух показался мне удивительно свежим после духоты избы. Кучер сидел на козлах. Мы сели в экипаж, а через минуту в него заскочила и Глаша. В ее глазах были слёзы. Видно было, что она любила и этот дом, и свою семью, и расставаться с ними ей каждый раз было непросто.

Оставшуюся до дома дорогу мы проделали молча. Глаша задремала. А вот Варя не спала. Она сидела, прижавшись ко мне, и о чём-то думала.

Домой мы вернулись уже

Мне не хотелось есть, но я заставила себя проглотить хотя бы несколько ложек щедро сдобренной маслом пшенной каши. А Варя ела с удовольствием. После прогулки у нее разыгрался аппетит.

На ее пухлых щечках я заметила загар и поняла, что упреков со стороны ее бабушки мне не избежать. Так оно и оказалось.

Нет, этим вечером ни Алябьева, ни ее старшая внучка не вышли к нам. Наверно, так они хотели выразить свое отношение к нашей поездке. Но вот на следующее утро за завтраком Юлия Францевна высказала всё, что она думала об этом.

— Я буду вам очень признательна, Екатерина Николаевна, если в следующий раз, прежде чем увозить Варвару из дома, вы будете испрашивать на это мое разрешение.

— Хорошо, — кивнула я. — Я именно так и собиралась поступить. Но было слишком раннее утро, и мне не хотелось вас будить. Но я попросила Глафиру Авдеевну передать вам, куда именно мы поехали. И кроме того, не забывайте, что именно я являюсь опекуном девочек.

При этом моем заявлении Татьяна демонстративно наморщила нос. А ее бабушка переключилась на следующий повод для недовольства.

— Но вы не проследили, чтобы Варвара пользовалась зонтиком! И теперь она похожа на крестьянку!

Мы с Варей переглянулись, и мне показалось, что на ее губах мелькнула улыбка.

— Ну, раз уж у нас с вами зашел разговор про получение вашего разрешения, — сказала я, — то я сразу спрошу, не будете ли вы возражать, если я возьму девочек с собой, когда поеду в Архангельск на пару недель? Или, быть может, вы сами захотите к нам присоединиться?

Глава 36. Предложение

Мне показалось, что мой вопрос заставил ее вздрогнуть. И на обычно бледном лице ее вспыхнул румянец.

— Вы собираетесь ехать в Архангельск? Позвольте спросить, с какой же целью? Вряд ли стоит отправляться в такое путешествие только для того, чтобы просто развеяться от нашей провинциальной скуки.

Она буравила меня взглядом. И не только она.

На меня напряженно смотрела и Татьяна. И я вполне понимала девочку. В ее возрасте хочется общаться со сверстницами, бывать в театрах, гулять по набережной в красивом платье.

А что она имеет здесь? Рядом с ней только младшая сестра (разница в возрасте с которой слишком велика, чтобы они могли быть еще и подругами), бабушка да мачеха. И на несколько верст вокруг никакого светского общества, к которому она наверняка привыкла, когда они жили в губернском городе. И никаких кавалеров, о которых она, должно быть, мечтает, начитавшись дамских романов.

Понятно, что выезд в Архангельск для нее — это праздник. Но признать это в открытую ей не позволяет ее упрямство. Одно дело поехать туда с бабушкой, и совсем другое — со мной.

Но и сама Алябьева тоже явно пыталась принять решение. Если она любила своего сына, который там проживал, то наверняка не откажется от того, чтобы с ним повидаться. Даже если для этого придется преодолеть двести верст.

— Эта поездка не просто развлечение, — сказала я. — Мне нужно решить кое-какие вопросы делового характера.

Я не собиралась рассказывать им о том, что задумала. Она могли проболтаться об этом кому-то, а я совсем не хотела, чтобы эта информация дошла до ушей тех перекупщиков жемчуга, которые были моими конкурентами. И я боялась не столько того, что они могут напасть на нас в дороге (не так уж много жемчужин я везла), сколько того, что они запугают жемчуголовов, и те потом откажутся продавать мне свой улов.

Когда я заявила о деловом характере поездки, Юлия Францевна выразительно хмыкнула.

— Делами, Екатерина Николаевна, следует заниматься мужчинам. У женщин для этого ум слишком короток.

— Ну, что поделать, — я пожала плечами, — если мужчины в нашей семье сейчас нет?

Она вовсе не была дурой, чтобы думать именно так. И сама прекрасно должна была понимать, что если мы не предпримем что-то, то останемся без денег. А теперь еще и стало ясно, что продать это имение мы уже не сможем. Меркулов уже, должно быть, всем в Онеге рассказал о том, что намерен взять в аренду эту землю.

Поскольку они так и не ответили на мой вопрос, то я его повторила:

— Ну, так что же, значит, поехать в Архангельск со мной никто не хочет?

— Бабушка, а можно мне поехать с Екатериной Николаевной? — прозвенел голосок Вари. — Я буду хорошо себя вести!

Сестра бросила на нее взгляд, в котором явно читался упрек в предательстве. Но Варя не смотрела в ее сторону.

Алябьева еще немного подумала и всё-таки кивнула.

— Думаю, Екатерина Николаевна, нам всем стоит туда поехать.

Обе девочки просияли. А я с трудом скрыла улыбку. В этом ответе Юлии Францевны я почти не сомневалась.

Но тут же на повестке дня стал вопрос о том, на чем мы туда отправимся. Наш экипаж был слишком старым для такого дальнего путешествия. Да и наш кучер Степан никогда не ездил дальше Онеги.

Значит, следовало справиться о почтовой карете. Именно для этого я и отправилась в уездный город. Разумеется, Алябьева с внучками поехали со мной.

Единственным семейством, с которым я была знакома, были Дубинины, поэтому именно им мы и нанесли визит. Тем более, что кто, кроме жены градоначальника, мог дать нам информацию по интересующему нас вопросу?

Но, к моему вящему неудовольствию, в доме Дубининых уже был один гость. И хозяева нашему приезду обрадовались куда меньше, чем если бы они были одни.

Нас провели в ту самую комнату, в которой во время званого вечера были устроены настольные игры. Только теперь тут не было маленьких столиков. Старшие Дубинины сидели на диване, а Меркулов в кресле. При нашем появлении они поднялись и поприветствовали нас.

— А мы, знаете ли, наслаждаемся музыкой после обеда, — сдержанно улыбнулась Евгения Васильевна.

Только тут я заметила сидевшую за пианино Анастасию. Похоже было, что наше появление разрушило ту идиллию, что тут царила.

— Простите, что потревожили вас! Мы лишь хотели спросить, как часто ходят в Архангельск почтовые кареты и где именно можно условиться о местах в них. А также сколько стоит проезд.

— Вам уже надоела наша глушь, Екатерина Николаевна? — Дубинина укоризненно покачала головой. — Вы отправляетесь одна?

— Нет-нет, мы едем все вместе.

— Когда именно вы собираетесь в Архангельск? — вдруг спросил Меркулов. — Я сам отправляюсь туда через два дня и буду рад, если вы ко мне присоединитесь. Мой экипаж куда удобнее почтовой кареты.

— Благодарю вас за приглашение, ваше сиятельство, но мне совсем не хотелось бы вас стеснять. Вряд ли ваш экипаж рассчитан на пятерых.

— О, уверен, мы прекрасно в нём разместимся! — возразил он. — И меня это никоим образом не обременит.

Я видела, как это предложение не понравилось хозяевам. Да и без этого я собиралась от него отказать. Но прежде, чем я успела это сказать, в разговор встряла Алябьева.

— Это так любезно с вашей стороны, ваше сиятельство! — воскликнула она. — И если это и в самом деле вас не затруднит, то мы с удовольствием воспользуемся вашим предложением!

Хорошо, что в этот момент она не смотрела на Дубинину. Потому что та бросила на нее весьма суровый взгляд.

И раз уж всё так получилось, то я решила промолчать. Проезд вчетвером в почтовой карете обошелся бы нам как минимум в двадцать пять рублей. Так почему бы их не сэкономить?

Глава 37. Из Онеги в Архангельск

Утро отъезда выдалось на удивление ясным. Солнце встало рано и теперь уже грело.

Экипаж графа Меркулова ждал у крыльца. И какой это был экипаж!

Дормез — так назвал его сиятельство в ответ на мое изумление. Он был большим и новым, с гербом на дверце. Лошади — четверка, серые в яблоках, холеные, с длинными гривами, каких тут, на севере, отродясь не водилось, — нетерпеливо перебирали ногами, отмахиваясь хвостами от комаров.

Его сиятельство подал руку каждой из нас: и мне, и Юлии Францевне, и обеим барышням.

Когда же мы оказались внутри экипажа, я не смогла сдержать восторженный вздох.

Кузов изнутри был обит темно-синим бархатом, а сиденья были очень мягкими и удобными — совсем не такими, как в почтовой карете.

— Их можно сложить и вытянуться во весь рост, чтобы поспать, — пояснил граф. — Я заказал эту карету, когда решил ехать в Онегу. Согласитесь, что дорога из Петербурга или Москвы на север весьма утомительна.

Были тут по бокам и два масляных светильника в защитных футлярах, и откидной столик для письма или еды, и ковер на полу. Конечно, путешествовать таким транспортом было куда удобнее.

Кучер графа погрузил наш багаж, и мы тронулись в путь. Я помахала из окна вышедшим на крыльцо Глафире Большой и Глафире Меньшой.

Напрасно я думала, что мы сильно стесним Меркулова своим присутствием. Мы разместились с большим комфортом. Хотя, конечно, без нас ему было бы гораздо проще.

Мы все надели темные дорожные платья на случай, если пойдет дождь, и на дорогах будет грязно. А вот граф был в светлом льняном костюме. Выглядел он, как и всегда, безупречно. И эта безупречность почти раздражала меня. Рядом с ним я чувствовала себя не в своей тарелке. У меня самой, конечно, не было такого лоска и таких изысканных манер, и я постоянно боялась допустить какую-то оплошность.

Мы взяли с собой корзинку с дорожным припасом — пирожки, бутерброды с холодной телятиной, бутыль с квасом, заботливо укутанная влажной тряпицей. Кто знает, захочет ли граф останавливаться на почтовых станциях. Лошадей на них он не будет менять точно.

В хорошую погоду и на хороших лошадях дорога до губернского города занимала часов тридцать. И лошади у нас действительно были хорошие, столичные. Но вот дорога оставалась местной, северной. И хорошо, если хотя бы не будет дождя.

Экипаж шел на удивление плавно, лишь изредка подбрасывая нас на ухабах.

Мы сидели с графом на одном сиденье, а Алябьева с внучками — напротив нас. Девочки устроились по обеим сторонам от Юлии Францевны, у окон. И Варя то и дело прилипала носом к окну и ахала:

— А там что? А это кто?

А ее старшая сестра пренебрежительно фыркала и закатывала глаза, всем своим видом выказывая порицание такой непосредственности.

Впрочем, по большей части за окнами тянулся лес. Бесконечный, зеленый, пахнущий хвоей. Сосны уходили в небо рыжими стволами, ели стояли темным пирамидами, березы хвастались друг перед другом бело-черными сарафанчиками. И всё это дышало, звенело, переливалось под высоким северным солнцем. Иногда ветер доносил до нас птичьи голоса.

Порой мелькали деревни, и тогда за нашим экипажем бежали босоногие ребятишки. Махали руками, смеялись.

После часа пути девочки и Алябьева задремали. А я открыла книгу, которую взяла с собой. Это помогало избежать разговора с графом. Не то, чтобы я сторонилась его, но я боялась ляпнуть что-нибудь такое, что выдало бы мое незнание местных реалий: назвать столицей Москву, упомянуть какого-нибудь писателя или художника, которые еще не на слуху или не вспомнить имени-отчества какой-нибудь монаршей особы. Да его сиятельство и сам изучал какие-то бумаги, так что мы даже не смотрели друг на друга.

После полудня мы сделали остановку на станции Кяндской — несколько изб и станционный дом с низкими потолками. Мы подкрепились пирожками и квасом и немного погуляли. Потом тронулись дальше.

И снова лес и редкие деревни. К вечеру стали опускаться сумерки, и я поняла, что нам придется ночевать на станции. Впрочем, это было ожидаемо. Лошадям, как бы они ни были хороши, трудно было тащить экипаж тридцать часов без отдыха.

Но нет, лошадей заменили, и мы продолжили путь.

— А как же ваши красавцы? — спросила я, глядя на то, как станционный слуга поил серых в яблоках коней. — Не боитесь оставлять их тут?

— За ними будет хороший уход, — улыбнулся Меркулов. — Я хорошо заплатил.

Он привык к тому, что все вокруг относились к его нуждам с уважением. И даже здесь, в глуши, старался окружать себя тем, к чему привык.

Я была не уверена, что смогу уснуть этой ночью, но на удивление легко погрузилась в сон и проспала до самого утра.

А утром за окном потянулись уже заливные луга. Трава

И на том берегу показался Архангельск. Купола церквей, мачты, крики чаек.

Помня о том, что в прошлый раз мне пришлось переправляться через Северную Двину на лодке, я сказала с сожалением:

— Неужели, ваше сиятельство, вам придется оставить ваш экипаж здесь, на левом берегу?

— Ну, почему же? — с улыбкой возразил он. — Мы воспользуемся плашкоутом.

А я почувствовала смущение. Потому что понятия не имела, что такое плашкоут.

Глава 38. Билеты в театр

Остановиться в Архангельске мы с Алябьевой должны были по разным адресам: она в своем доме, где проживал ее сын, а я у Дарьи Кондратьевны Спиридоновой, которую заранее предупредила письмом о своем приезде.

Я думала, что Юлия Францевна хотя бы из вежливости предложит мне погостить у нее, но она предпочла, чтобы я сама решала вопрос с постоем.

И после того, как мы переправились на правый берег Северной Двины и оказались в городе, она попросила довезти до дома сначала их. Было видно, что дорога утомила ее, и она хотела как можно скорее оказаться в постели и отдохнуть.

Дом Алябьевых находился на Полицейской улице относительно недалеко от Псковского проспекта, где должна была остановиться я. Здание нельзя было назвать величественным или нарядным, но оно было добротным, двухэтажным, как и большинство домов на этой улице.

Пока из экипажа выгружали вещи, Юлия Францевна горячо благодарила графа за то, что он предложил нам поехать вместе с ним. Это и в самом деле было куда удобнее, чем путешествие в почтовой карете.

Я протянула Алябьевой листок с адресом купчихи Спиридоновой, но она, даже не взглянув на него, сунула его в карман. Она явно не собиралась общаться со мной тут. Обратно в Онегу Меркулов отправляется через неделю, и наверняка до этого времени мы с Юлией Францевной не встретимся. А возможно, она и девочки и вовсе предпочтут остаться в Архангельске. Признаться, я предпочла бы, чтобы так оно и было. Особенно с учетом того, что мы вот-вот могли лишиться нашего имения.

До Псковского проспекта было подать рукой, так что его сиятельство только успел спросить, чем я собираюсь заниматься в городе. А когда я ответила, что пока не думала об этом, он предложил сопроводить меня в театр.

Я посмотрела на него с удивлением. С чего бы вдруг ему оказывать мне такие знаки внимания? Это походило на игру кошки с мышкой и не слишком нравилось мне.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, но я пока не знаю, буду ли я свободна в эти вечера, — вежливо ответила я.

Карета как раз остановилась перед домом Спиридоновой, и это избавило меня от дальнейшего разговора.

Дарья Кондратьевна встречала меня с распростертыми объятиями, расцеловала в обе щеки и повела за уже накрытый к ужину стол. И разумеется, от ее внимания не ускользнуло, с кем именно я приехала в город.

— Какой авантажный мужчина, Катенька! — восхитилась она. — Должно быть, важная персона!

И это она еще не видела его серых в яблоках коней, которые остались на почтовой станции на Онежском тракте!

— Граф Меркулов, — я постаралась ответить как можно небрежнее, но всё же смутилась под ее пристальным взглядом. — Но если вы подумали, что у него ко мне нежные чувства, то вы решительно заблуждаетесь! Он пытается отобрать у меня дом в Онеге, потому что решил построить на том месте лесопильный завод.

Но Спиридонова продолжала улыбаться.

— Ох, милая моя, и с чего только не начинаются порой такие романтичные истории!

После слов графа я уже не могла выкинуть из головы мысль о посещении театра. Было любопытно посмотреть, какие были представления в этом времени. А поскольку в Онеге ничего подобного не было, то следовало посетить это заведение именно тут. Так что я спросила Дарью Кондратьевну, далеко ли отсюда находился театр.

— Да совсем рядом! Театральная улица аккурат поперек нашего Псковского проспекта идет! Прежде она Горихвостовской называлась. А как театр-то на месте сгоревшего особняка купца Ермолина построили, так Театральной и стала. Наш театр девять лет назад сам император посещал! — сказала она с заметной гордостью. — Да-да, сам Александр Николаевич!

Я выразила должное восхищение, и она продолжила:

— Ох, а люстра там в зале какая! На сто сорок шесть свечей! Но и билеты потому дороги. Говорят, за одно только представление сжигают целый пуд стеариновых свечей.

Она привыкла прицениваться ко всему, поэтому обстоятельно рассказала мне, что платят в театре не только за вход, но и за вешалку в гардеробе. И что мелкие чиновники разве что только на галерке могут позволить себе купить билет. А вот она-то сама предпочитает сидеть в партере, откуда всё хорошо видно.

— Да только билеты-то надобно было бы сильно заранее брать, — вдруг вздохнула она. — Теперь-то, поди, не достанем. И как это я про это не подумала?

Но покупать билеты нам не потребовалось. Потому что на следующее утро нам доставили их в пахнущем цветочными духами конверте. И можно было не спрашивать, кем именно они были посланы.

Я растерялась, а Дарья Спиридоновна многозначительно хмыкнула. Дескать, а я ведь тебе говорила!

— Как он галантен, не правда ли, Катенька? И ведь он прислал не один, а два билета! Он предпочел соблюсти все правила приличия.

Билетов действительно было два. И в сопроводительном письме говорилось о том, что он надеется, что представление понравится и мне, и многоуважаемой Дарье Спиридоновне.

Ну, надо же — он даже потрудился выяснить имя хозяйки дома, в котором я остановилась!

Но я не собиралась делать из этого какие-то выводы. Меркулов просто забавлялся. Но я была не настолько наивна, чтобы повестись на его игру.

Глава 39. Театр

В театр мы должны были отправиться вечером. А днём я решила заняться тем вопросом, ради которого приехала в Архангельск.

Я показала Дарье Кондратьевне привезенные из Онеги жемчужины и спросила, не знает ли она, сколько они могут тут стоить.

Она долго крутила их в руках, разглядывала со всей тщательностью. Приценивалась.

— За некоторые хорошо выручить можно, — она поцокала языком. — А некоторые разве что на украшение какого-нибудь платья пойдут. Если хочешь больше заработать, тебе

И после завтрака мы отправились к ювелиру, с которым она сотрудничала сама по делам своей лавки. Тот тоже долго изучал каждую жемчужину. Наконец, отобрал несколько и сказал, что готов их взять. Цены предложил разные: какие-то пошли по десять, какие-то по пятнадцать, а одна даже за двадцать рублей.

— Могу взять и мелкие, но оптом. Все — за червонец. И ежели еще будут, привозите, не обижу.

Возможно, если бы я поторговалась или поискала еще варианты, я смогла бы выручить и больше. Но и названная сумма показалась мне вполне привлекательной. Свои затраты на закуп товара у жемчуголовов и дорожные расходы я окупила больше, чем в десять раз.

Поскольку товара у меня было немного, сама по себе сумма была не настолько значительной, чтобы сильно поправить наши хозяйственные дела. Но зато теперь я понимала, что могла позволить себе покупать больше жемчуга в Онеге. И раз теперь я уже знала, кому я смогу их продать, мне уже не обязательно было возить товар самой. Можно было отправлять в Архангельск управляющего. Тем более, что в нашем поместье заниматься ему было особо нечем.

В дом Спиридовой я вернулась в приподнятом настроении. Мы пообедали и стали готовиться к поездке в театр.

Я собиралась надеть красивое, но не самое нарядное из своих платьев, и Дарья Кондратьевна попеняла мне на это.

— Милая моя, товар надо показывать лицом! В самом привлекательном свете. И украшения надеть нужно. Не хотите же вы рядом с таким мужчиной выглядеть как нищенка?

— Да с каким мужчиной? — возразила я, почувствовав, как запылали щеки. — С чего вы вообще взяли, что он там будет? Он просто прислал нам билеты.

— Ох, девка, ну не можешь же ты быть такой наивной! — подивилась она. — Мужчина просто так билеты в театр не присылает. А хоть даже его там и не окажется, так что же? Не значит же это, что нужно идти туда в какой-нибудь рясухе? Там же приличное общество собирается.

Я рассмеялась и не стала с ней спорить. Тем более, что она оказалась права.

Спектакль начинался в шесть вечера, но Спиридонова сразу сказала мне, что в театр принято приезжать заранее, дабы на других посмотреть и себя показать. И разумеется, перемолвиться хоть парой слов со всеми встреченными там знакомыми.

Так что когда экипаж Меркулова прибыл к нашему крыльцу в пять часов, Дарья Кондратьевна совсем не удивилась.

А вот я удивилась. Потому что в его экипаж были запряжена четверка серых в яблоках коней. Та самая, которая, как я думала, осталась на почтовой станции на Онежском тракте в ста верстах от Архангельска. Значит, после того как лошади отдохнули, их всё-таки доставили сюда? Обошлось это графу явно недешево.

— Какая честь для меня, ваше сиятельство! — расплылась в улыбке Спиридонова, когда я познакомила ее с Меркуловым.

Я не знала, у кого остановился граф, и полагала, что, возможно. в театр он поедет не только с нами. Но нет, в ложе мы оказались одни. Да-да, он снял именно ложу. Наверно, даже места в партере показались бы ему недостаточно солидными.

В театре девятнадцатого века я оказалась впервые, поэтому тут меня интересовало всё: сам зал, убранство сцены, наряды зрителей. Тут находились представители самых разных сословий: военные, чиновники, купцы и, разумеется, дворяне. В фойе пахло духами, цветами и чуть-чуть керосином от ламп.

Мне показалось, что театр тут был скорее клубом. Сюда приезжали, чтобы пообщаться с друзьями и знакомыми. Ходили из ложи в ложу, чтобы засвидетельствовать кому-то своё почтение. И на один и тот же спектакль могли ходить по нескольку раз. И иногда не на весь спектакль, а исключительно на одну любимую сцену.

Это показалось мне удивительным. Но удивило меня не только это. Здесь было куда более шумно, чем в тех театрах, где мне доводилось бывать прежде. Зрители могли закричать или затопать ногами. По требованию зрителей актер мог повторить особенно понравившийся им монолог.

А еще мне непривычно было слышать голос суфлера, который подсказывал артистам фразы. И тут была оркестровая яма.

Мне было интересно, как тут гасили свет. Потому что люстра была именно такой, как и говорила Спиридонова — со ста сорока шестью свечами. Ведь невозможно же задуть эти свечи в начале представления и снова быстро зажечь их по его окончании. Но вопрос решился элементарно — люстру просто подняли на чердак через круглое отверстие в потолке.

Свет погас, медленно поплыл тяжелый занавес. И заиграла музыка.

Глинка. Опера «Жизнь за царя».

Я много слышала об этой постановке еще в двадцать первом веке. Знала, чему она была посвящена. Но никогда прежде не видела ее на сцене.

Я не была большим любителем опер, предпочитая оперетты или классические спектакли, но сейчас музыка захватила меня. И я почти забыла о том, что Меркулов сидел рядом. И только когда на сцене стали менять декорации, я посмотрела в его сторону.

Глава 40. После спектакля

Граф смотрел на сцену со скучающим видом. Впрочем, его, привыкшего к столичным театрам, наверно, и в самом деле было трудно удивить провинциальной постановкой. И опера эта была весьма известной, так что он, должно быть, смотрел ее уже не первый раз.

В антракте Спиридонова отправилась в фойе, чтобы пообщаться со своими знакомыми, которых она приметила в партере и амфитеатре. А может быть, это была всего лишь уловка с ее стороны, чтобы оставить нас с Меркуловым в ложе одних. Но если так, то это было напрасно. Потому что мы с его сиятельством решительно не воспринимали друг друга как объект симпатии, и такой тет-а-тет нас скорее огорчил, чем обрадовал.

— Быть может, вы хотите лимонада или пирожных? — спросил граф. — Говорят, что буфет тут весьма недурен.

— Нет, благодарю вас, — отказалась я.

Гулять в фойе мне тоже не хотелось. В Архангельске я никого, кроме Дарьи Кондратьевны, не знала. Кавалера себе я тут тоже не искала и похвастаться роскошью наряда или бриллиантами не могла. Так что я предпочла остаться в ложе.

Я обратила внимание на то, что в партере сидели преимущественно мужчины (хотя вообще в зале женщин было много), удивилась этому и решила поделиться этим наблюдением с его сиятельством.

А он посмотрел на

— Но это же естественно, ваше сиятельство! Места в партере слишком на виду. Это всё равно, что сидеть на самой сцене. И каждый глава семейства старается оградить от этого свою жену или дочерей.

На галерке я приметила немало простого народа — там были студенты в форменных кителях, военные в мундирах, купцы с окладистыми бородами.

Наконец, представление продолжилось, и в некоторые моменты его я даже всплакнула. Надо сказать, зрители здесь реагировали на то, что происходило на сцене, куда более искренне и открыто, чем в том театре, к которому я привыкла. Возможно, это было связано с тем, что значительная часть публики тут была неискушенной, и их приводила в восторг каждая реплика персонажей. А кто-то и вовсе наверняка пришел на представление впервые, и спектакль казался ему почти чудом. За персонажей переживали как за родных. Так что к окончанию представления многие зрители рыдали.

Но когда опера была завершена, я вдруг поняла, что народ не торопится расходиться.

— Желаете остаться на вторую часть, Екатерина Николаевна? — спросил Меркулов.

— Вторую часть? — удивилась я.

Какая вторая часть могла быть у этой оперы, если Сусанин уже совершил свой подвиг и погиб от рук врагов?

— Сегодня в афише значится еще водевиль Хмельницкого «Воздушные замки».

Граф протянул мне программку, и я с изумлением прочитала, что действительно после оперы будут давать еще и водевиль.

— Ну, разве же можно не развлечь публику после столь серьезного основного представления? — усмехнулся его сиятельство.

Кажется, это тоже было чем-то вроде правила в здешних театрах. И да, мы остались и на водевиль, тем более что Спиридонова сказала:

— А ведь Николай Иванович Хмельницкий, который этот водевиль написал, четыре месяца был Архангельским губернатором, покуда его в Петропавловскую крепость не заключили.

Водевиль тоже оказался недурен, хотя занятые в нём актеры немилосердно путались в репликах и явно сильно отклонялись от авторского текста. Но это никого не удивляло и не возмущало.

После спектакля мы вышли на набережную. Ночи были уже не такими белыми, как в начале лета, но было еще довольно светло. Небо казалось молочно-голубым, с розовыми разводами на горизонте. Где-то кричали чайки.

— Спасибо вам, Илья Александрович, за чудесный вечер!

Что бы там ни было между нами в Онеге, здесь он был весьма любезен. Он чуть наклонил голову. А к моей благодарности тут же присоединилась и Дарья Кондратьевна.

А когда мы возвращались домой, она принялась расспрашивать его о столичных ценах, так что я могла позволить себе не думать о допустимых темах для беседы, а просто слушать их разговор.

Спиридонова пригласила графа на чай, но он ожидаемо отказался. Так что чай мы пили с хозяйкой вдвоем. А почаевничать она любила. И сейчас, сидя за накрытым столом, с удовольствием вливала себя уже третью чашку.

— Всё хорошо в театре, — вздохнула она, — а вот чаю там не шибко выпьешь. В буфете столько народу, что не протолкнуться. Да и недешев там чай.

Уж она-то точно могла позволить его себе, но была человеком экономным, привыкшим беречь каждую копеечку.

Мы обсудили представление и дамские наряды, а потом Спиридонова начала расхваливать Меркулова. И говорила она о нём так, словно знала его давным-давно, а не познакомилась только этим вечером. И по ее словам выходило, что за такого мужчину мне и надлежало выйти замуж.

— Конечно, оно не сейчас, а когда срок траура по покойному мужу закончится. Хоть и замужем-то ты, Катенька, всего один день была, а приличия соблюсти надобно.

Она произнесла это, будто граф как минимум уже сделал мне предложение, а мне оставалось лишь его принять. Но я-то знала, что это не имело никакого отношения к реальности, а потому пропускала ее слова мимо ушей.

Глава 41. Не по карману

— Надеюсь, Катенька, ты взяла с собой не одно нарядное платье? — спросила меня Дарья Кондратьевна за завтраком. — Послезавтра состоится бал в Коммерческом собрании.

— Бал? — рассмеялась я. — Но разве я на него приглашена?

Это звучало так странно. Бал ассоциировался у меня исключительно со сказками. Ох, нет! Еще и с романом Толстого «Война и мир», который как раз только-только печатался в толстых журналах и был невероятно моден.

— Конечно, милочка! — заверила меня хозяйка. — У меня есть два билета. Признаться, я не думала туда идти, но раз уж так вышло, что ты оказалась в Архангельске аккурат в это время, то чего же такое мероприятие пропускать?

— Боюсь, будет не слишком уместно ехать на бал до тех пор, пока срок траура по графу Кирсанову не прошел.

Она хмыкнула:

— Дорогая моя, ты сама рассказывала, что знала графа всего несколько недель. И между вами был не романтический союз, а деловая сделка. Он, кажется, просил тебя позаботиться о его дочерях — вот и всё твое перед ним обязательство. И конечно, тебе не следует надевать светлый наряд. Выбери синий цвет или бордо.

Побывать на настоящем балу было и в самом деле любопытно. Тем более, что подходящее платье у меня с собой было. А вот бальные туфли нужно было купить.

Я уже немного ориентировалась в Архангельске: знала, где находится Базарная площадь, театр и Набережная. Но если в первый приезд сюда меня преимущественно интересовали цены на продукты, то сейчас я решила пройтись по галантерейным магазинам и магазинам, торговавшим одеждой и обувью.

Нет, я не намеревалась обновлять свой гардероб (меня вполне устраивали мои наряды), но хотела посмотреть на то, какие фасоны были тут в моде и сколько стоили нарядные платья, а также купить туфли, в которых можно было пойти в Коммерческое собрание.

На Набережной и прилегающих к ней улицах было многолюдно. Изящные пролетки, в которые были впряжены такие же изящные лошадки, следовали за тяжелыми телегами с русскими тяжеловозами. Чинные купцы в сюртуках, иностранные матросы в тельняшках, крестьяне в зипунах и дамы в платьях из шелка и льна.

У берега, прямо напротив магазинов и лавок, стояли парусные суда и даже пароходы. Архангельск был крупным портом, через который шла международная торговля, и это чувствовалось — некоторые вывески были на английском и немецком языках. А на некоторых была не только надпись, но еще рисунок товара — сапоги или связка калачей. Наверно, это был расчет зазвать в лавку и неграмотных покупателей.

Впрочем, иногда для того, чтобы обозначить назначение той или

Тротуары были деревянными, и ходить по ним было очень удобно. Хотя, наверно, если бы я была в туфлях на тонких каблуках, я подумала бы по-другому.

Магазины и конторы располагались на первых этажах тянувшихся по берегу добротных каменных зданий. На втором этаже находились жилые помещения хозяев, а во дворах — склады.

Мое внимание привлекла вывеска «Модный магазин» и огромная витрина, в которой были выставлены шляпки и перчатки. Наверняка тут продавали и обувь. Звякнул колокольчик на двери, и стоило мне переступить порог, как ко мне из-за прилавка тут же метнулась девушка, на губах которой играла профессиональная улыбка.

— Чего желаете, сударыня?

Я сказала, что мне нужны туфли для бала в Коммерческом собрании, и она заверила меня, что подберет для меня наилучший вариант. Она усадила меня на диванчик в небольшом закутке, который был не виден из основного зала (ведь никто не должен был случайно увидеть, как дама мерит обувь).

— Осмелюсь предложить вам вот этот восхитительный вариант, — защебетала продавщица, ставя передо мной атласные туфельки без каблука (очень похожие на балетки). Они были украшены шелковыми бантами.

Она принесла несколько пар разных цветов. Я померила те, что были фиалкового цвета, и они прекрасно сели мне на ногу.

— А может быть, вы захотите выбрать более модный в этом сезоне вариант? — спросила девушка и принесла синие шелковые туфли. — У них удобный небольшой каблук-рюмочка, и они расшиты бисером.

Они тоже показались мне весьма удобными. Я захотела еще раз померить и те, и другие, чтобы сравнить, и в этот момент колокольчик снова звякнул, и продавщица поспешила к дверям.

— Чего желаете, барышни?

— Я хочу померить вон ту шляпку! — произнес звонкий девичий голос. — Да-да, с розовой лентой.

Судя по звуку, продавщица подала девушке нужный предмет, потому что спустя пару секунд та восторженно заахала.

— Может быть, вам тоже что-нибудь показать, мадемуазель? — должно быть, продавщица обратилась к другой барышне.

— Да, пожалуй! Я бы примерила вот ту маленькую бархатную!

А вот этот голос показался мне знакомым. Неужели это была Татьяна?

— О, мадемуазель, это прекрасный выбор! — похвалила ее продавщица. — Это самая модная модель сезона. Она называется фаншон! Она закрывает лишь самую макушку головы и лоб, а волосы сзади оставляет открытыми. Должно быть, вы слышали забавную шутку, что прежде шляпка скрывала лицо, теперь же она скрывает только мысли. У вас превосходный вкус!

Кажется, спутнице Татьяны не пришелся по вкусу адресованный не ей комплимент, потому что она вдруг раздраженно сказала:

— Зачем ты меряешь ее, Таня? Она всё равно тебе не по карману!

Эти слова были адресованы не мне, но я почувствовала, как на моих щеках запылал румянец.

А вот девушка явно не осознавала, насколько обидными были ее слова, и бесцеремонно продолжила:

— Ты думаешь, я не знаю, что вы бедны как церковные мыши? Маменька сказала, что вы приехали проситься к нам на постой, потому что в вашей Онеге вы уже задолжали всем лавочникам.

Глава 42. Покупки

Я прекрасно понимала, как тяжело было услышать такое девочке со столь непростым характером, как у Татьяны. Несмотря на свой юный возраст, она привыкла показывать себя важной персоной, с мнением которой окружающим нужно считаться.

А тут она услышала то, о чём не принято было говорить вслух. И услышала не от кого-то, а от подруги и родственницы (должно быть, это была ее кузина). И пусть даже всё произнесенное второй барышней было правдой, осознавать это было только горше.

В магазине установилось молчание. Наверно, продавщица тоже почувствовала себя неловко и не знала, что сказать. Потому что она вдруг перестала расхваливать товары магазина.

Мне было интересно, что в ответ на это скажет Таня. Возможно, с моей стороны было жестоко не вмешаться в ситуацию сразу. Но мне хотелось услышать, как она будет реагировать на столь жестокие слова. А еще хотелось, чтобы она поняла, каково бывает тем, кого столь явно унижают. Ведь она и сама недавно (когда обвиняла Глашу Меньшую) вела себя ничуть не лучше этой жестокосердной барышни.

— Что ты такое говоришь, Софи? — голос ее сейчас дрожал. — Да как ты можешь?

— А что такого? — невозмутимо отозвалась ее собеседница. — Папенька с маменькой сказали, что ваш отец был совершенно разорен, и кончина стала для него благом. И что твоей матушке вовсе не стоило за него выходить.

— Мой отец был графом! — запальчиво возразила Татьяна. — А ты злишься потому, что у вас нету титула.

— Титул на хлеб не намажешь. Зато у нас есть конный выезд, и мои наряды сшиты по последней моде, а не перешиты из старых матушкиных платьев, как твои.

— Не смей так говорить! — теперь в голосе моей падчерицы были слышны слезливые нотки.

— А почему бы и нет? Не в твоем положении быть гордячкой. Раз вы живете сейчас в нашем доме, то не смей указывать мне, что говорить!

— Это дом и бабушки тоже!

— А вот и нет! — усмехнулась ее кузина. — Тот дом, что остался после дедушки, был продан, когда мы с тобой были еще маленькими. А это уже новый дом, к которому наша бабушка не имеет никакого отношения. Так что приезжать к нам запросто, без разрешения моих родителей она не может.

— Но ведь она и твоя бабушка тоже! — напомнила Татьяна.

— Да, конечно. Поэтому мы и не гоним вас прочь. Но папенька сказал, что вас с Варварой он содержать не намерен. И бабушке придется довольствоваться той комнатой, в которой вы живете сейчас. Да, она маленькая и возле лестницы. Но ей следует радоваться, что у нее есть хотя бы такое жилье и что папенька не отправляет ее в дом призрения.

Тут уже я не выдержала и поднялась с лавки, на которой сидела. Они всё еще не видели меня, но я уже решила, что не стану скрывать своего присутствия.

Такие жестокие слова молодая девушка вряд ли могла придумать сама. Наверняка она услышала их от матери, которая не питала любви к своей свекрови.

Теперь-то я понимала, почему Алябьева предпочитала оставаться в Онеге,

— Так что о новой шляпке и не мечтай, — продолжала девица. — Но если ты будешь хорошо себя вести, то я, может быть, дам тебе однажды надеть свою.

Я вышла из закутка, в котором мерила обувь, и девушки вздрогнули, когда поняли, что они находились в магазине не одни. А продавщица посмотрела на меня виновато, взглядом прося прощения за то, что мне довелось присутствовать при этой сцене, и за то, что она сама от меня отвлеклась.

А на лице Татьяны и вовсе был написан ужас. Она так побледнела, что явно была близка к обмороку. Для ее гордой натуры знать, что я услышала, как пренебрежительно разговаривала с ней кузина, было слишком сильным ударом.

Я же с любопытством посмотрела на ее спутницу. Та была на пару лет старше — должно быть, ей было около пятнадцати — и чуть выше ростом. У нее были темные волосы и темные глаза. Ее можно было бы счесть красивой, если бы не выражение неприятного самодовольства, которое было написано у нее на лице. И это самодовольство явно было ее постоянным состоянием.

— Зачем же Тане носить чьи-то обноски? — холодно улыбнулась я.

Та шляпка фаншон, которую так расхваливала молоденькая продавщица, всё еще сидела на голове моей падчерицы. И надо сказать, она действительно ей шла, делая ее чуть взрослее и не скрывая ее золотые волосы.

— Мы возьмем эту шляпку, — обратилась я к продавщице. — И туфли я тоже возьму. Да-да, обе пары. Полагаю, на балу одной пары может оказаться недостаточно.

Та тут же кинулась упаковывать товар, и мы остались посреди торгового зала втроем. Возникла неловкая пауза, и я выразительно посмотрела на Татьяну, призывая ее прийти в себя.

— Это Екатерина Николаевна Кирсанова, моя мачеха, — наконец, сказала она. — А это София, моя кузина.

— Рада познакомиться, — я кивнула.

И девушка сделала то же самое. Она разглядывала меня с не меньшим любопытством, чем я ее. А я порадовалась, что я сама сегодня выглядела очень нарядно. Для таких людей, как эта Софи и ее родители, одежка решает слишком многое. Они не привыкли судить людей по их качествам. Им важен внешний антураж.

Когда продавщица упаковала наши покупки, я обратилась к Софии:

— Вы, кажется, тоже собирались купить шляпку, мадемуазель.

А она вдруг смутилась и замотала головой.

— Нет-нет, она мне уже разонравилась.

Но я прекрасно поняла, что это было не так. На самом деле она изначально не собиралась ее покупать. Похоже, это была слишком дорогая для нее покупка, и она не могла ее совершить без ведома родителей. Те наверняка не одобрили бы подобных трат.

Я взяла перевязанные атласной лентой коробочки с туфлями, а Татьяне протянула круглую шляпную коробку. Когда мы выходили из магазина, София рванула вперед, а мы чуть замешкались на крыльце, и Татьяна тихо сказала:

— Спасибо!

Глава 43. Подготовка к балу

Дарья Кондратьевна собирала меня на бал так, словно он должен был состояться не Коммерческом собрании Архангельска, а как минимум в столичном императорском дворце. На подготовку к нему мы потратили не меньше пяти часов.

Оказалось, что гладкие прически, к которым я привыкла, были уже не модны, и требовалась какая-то сложная конструкция из кудрей и кос. Мои волосы взбивали, завивали горячими щипцами, которые нагревали на печи, и укладывали высоко на затылке. А между ними вплетали нити жемчуга.

Это дало новое направление моим мыслям о бизнесе. Здесь не было еще того разнообразия заколок для волос, к какому мы привыкли в двадцать первом веке, и все украшения для волос были не слишком удобными. Так почему бы мне не заняться производством того, что позволит дамам быть красивыми и делать себе прически даже без участия горничных? Прически, в которых не потребуется использовать десятки неудобных шпилек.

И ведь часть таких украшений можно будет сделать и весьма бюджетными — например, из того же мелкого жемчуга, который был не слишком дорог. Тогда их смогут позволить себе не только дворянки, но и простые девушки, которым тоже хочется выглядеть красиво.

Увлекшись своими мыслями, я отвлеклась и неловко пошевелилась, отчего горничная испуганно вскрикнула, потому что едва не обожгла меня щипцами.

— Сиди спокойно, Катерина! — пристрожила меня Спиридонова. — Скажи спасибо, что не стали прическу делать с самого утра. А то пришлось бы тебе спать днем сидя.

Да, дневной сон перед балом считался обязательным. Дабы не заклевать носом на самом балу.

Когда прическа была готова, а платье и туфельки надеты, Дарья Кондратьевна вручила мне маленькую книжечку с карандашом, в которую надлежало записывать кавалеров на каждый танец. Она называлась карне.

Я рассмеялась. Мне некого было туда записывать. В Архангельске у меня не было знакомых мужчин. Кроме, разве что, Меркулова. Но трудно было ожидать, что столичный аристократ снизойдет до посещения Коммерческого собрания, членами которого, как я поняла, были, в-основном, купцы и промышленники.

— Но я не собираюсь танцевать! — сказала я.

Я сказала это не из соображений правил приличия, а, прежде всего, потому что не была уверена, что я вообще знаю здешние танцы. Конечно, настоящая хозяйка этого тела наверняка умела танцевать. Но смогу ли это делать я? Ведь танцы этого времени были мало похожи на те, к которым привыкла я. Здесь требовалось делать определенные шаги в строго определенное время, и любой сбой в движениях сразу будет виден всем гостям и приведет к конфузу.

— Ну, что за глупости! — возмутилась Спиридонова. — Конечно, ты будешь танцевать! Потому что сегодня бал совсем особого рода, и его никак нельзя пропустить! Я не хотела говорить тебе этого заранее, дабы тебя не волновать. Но, должно быть, предупредить всё же нужно. Сегодня в Собрании будет присутствовать великий князь Алексей Александрович, который как раз находится в Архангельске!

Она сделала паузу, давая мне возможность проникнуться важностью сказанного. Но я лишь недоуменно нахмурилась. И только спустя несколько секунд до меня дошло. Великими князьями называли сыновей самого императора! У меня сразу закружилась голова.

Кажется, Дарья Кондратьевна оказалась довольна произведенным эффектом.

— Так что сегодня там соберутся лучшие люди города. И разумеется, там будет губернатор Сергей Павлович Гагарин. И иностранные

Она была явно горда тем, что входила в число приглашенных персон. Это подчеркивало ее принадлежность к купеческой элите.

— Какие же танцы там танцуют? — растерянно спросила я.

— Да всё те же, поди, что и у вас в Москве: кадриль, мазурку, котильон. Еще скандальный вальс, в котором уж больно близко девицы прижимаются к кавалерам, — тут она неодобрительно покачала головой. — Кстати, знаешь ли ты, милочка, что если кавалер вдруг пригласил даму на три главных танца в один вечер, то это всё равно, что сделал ей официальное предложение руки и сердца?

Я улыбнулась. Это было забавно.

Но вся моя веселость слетела с меня, когда наш экипаж подъехал к красивому двухэтажному деревянному зданию, что находилось на Троицком проспекте. И когда мы вошли внутрь, и я увидела всё то великолепие, которое встречало гостей прямо с порога, то сердце мое испуганно затрепетало.

Множество восковых свечей в массивных люстрах, огни которых отражались в зеркалах и натертом до блеска паркете. Дамы в пышных платьях и кавалеры в парадных мундирах и фраках.

Я сразу почувствовала себя Золушкой, обманом попавшей на бал.

И кажется, Спиридонова почувствовала мое настроение, потому что тихо сказала:

— Еще бы тут не быть такому шику! Каждый член Собрания платит каждый год взнос не меньше пятнадцати рублёв.

На пятнадцать рублей в это время можно было купить корову.

— Значит, вы тоже член Собрания? — бесхитростно спросила я.

И удостоилась от Спиридоновой удивленного взгляда.

— Не знаю, как у вас в Москве, а у нас в таких собраниях могут состоять только мужчины. Но меня как вдову купца первой гильдии приглашают сюда на все большие мероприятия.

— Екатерина Николаевна! Дарья Кондратьевна! Счастлив видеть вас!

Я вздрогнула, услышав голос Меркулова. Впрочем, после того, как я узнала, что Собрание посетит сын императора, следовало ожидать, что тут появится и граф.

Глава 44. Бал в Коммерческом собрании

Он был в иссиня-черном фраке, который сидел на нём без единой морщинки. А жилет и сорочка с накрахмаленным воротником-стойкой были такой поразительной белизны, что просто ослепляли.

Я не могла отрицать, что его появление тут обрадовало меня. И пусть его «Счастлив видеть вас» было всего лишь знаком вежливости, сама я действительно была рада его видеть. Тем более, что нам нужно было обсудить вопрос нашего возвращения в Онегу, и я боялась, что мне придется писать ему по этому поводу.

— Надеюсь, Екатерина Николаевна, вы не откажете мне в танце? — спросил он, когда Спиридонова за мгновение словно растворилась в воздухе. — Или вся ваша бальная книжка уже заполнена.

— О, нет! Она совершенно пуста! — я не посчитала нужным это скрывать. — Я не любительница танцевать, Илья Александрович.

— Быть может, вы сделаете исключение? Всего один танец!

— Вот разве что вальс…

Это был единственный танец, в котором я была почти уверена. Я когда-то ходила в студию бальных танцев и очень любила танцевать вальс. Правда, я не могла исключать того, что в этом времени его могли танцевать пусть и немного, но по-другому.

— Прекрасный выбор, Екатерина Николаевна, — с улыбкой одобрил он. — Почему-то я был уверен, что именно этот танец вам больше по душе.

— Вот как? — удивилась я. — И почему же?

— Он более свободный, почти бунтарский. А вы не кажетесь мне поборницей традиций.

— Это похвала или упрек, Илья Александрович?

— И то, и другое, Екатерина Николаевна. Меня восхищает в женщинах свобода ума. Но при этом я не хотел бы, чтобы это переходило некие границы.

Я чуть нахмурилась. Его слова были весьма похожи на проявление мужского шовинизма.

— И кто же устанавливает эти границы, сударь?

— О, я вовсе не хотел вас обидеть! — он сразу почувствовал, как я ощетинилась. — Но сейчас в обществе ходит слишком много опасных течений, которые могут увлечь молодые умы и завести их на опасную дорогу.

— Опасных течений? Вы говорите о народниках?

Если я правильно помнила, то именно эта идеология была весьма популярна в этом времени.

— О, похоже я не зря беспокоился, и вы уже успели ознакомиться с их заявлениями! — он чуть прищурился, словно пытаясь прочитать мои мысли.

— И что же в этом такого ужасного? — холодно осведомилась я.

— Екатерина Николаевна, ну вы же, будучи весьма умной женщиной, не можете не понимать, что сближение интеллигенции, дворянства с простым народном просто невозможно. И любой, кто подталкивает нас к этому, ступает на весьма зыбкую почву.

— Вы что же, Илья Александрович, считаете, что дворянство — это какая-то отдельная раса? Разве мы все не равны перед Господом?

— Да, разумеется, — мне показалось, что от моего напора он немного растерялся. — Но вы же не можете равнять себя с невежественными, не имеющими ни чести, ни достоинства крестьянам или ремесленниками, живущими лишь материальными интересами?

Мои щеки запылали от гнева.

— Невежественными? Не потому ли они невежественны, что сословие, которое называет себя высшим, не дает им возможности получать образование, считая это исключительно своей привилегией? А уж ваши слова про то, что они не имеют ни чести, ни достоинства, я и вовсе предпочту оставить без комментариев.

Я холодно кивнула ему и пошла прочь. Нам не о чем было разговаривать.

Да, я понимала, что он был всего лишь продуктом своего времени, и мы изначально воспитывались в слишком разных условиях для того, чтобы друг друга понять. И точно так же, как он, наверняка думали абсолютное большинство собравшихся в этом зале. Так что мне вряд ли стоило на него обижать. Но я всё-таки обиделась.

Впрочем, уже через пару минут меня отвлекло другое событие — на бал прибыл сын императора Александра Второго Алексей Александрович. Он оказался совсем еще молодым человеком, едва ли старше шестнадцати-семнадцати лет. Над верхней губой его еще только начинали пробиваться усы. Но я услышала, как в толпе говорили, что он уже был лейтенантом флота и поручиком гвардии.

Во время полонеза (в котором, как оказалось, должны были участвовать все гости), я оказалась в паре с уже немолодым мужчиной, которого Дарья Кондратьевна представила мне как купца первой гильдии Шольца.

Это был не столько танец, сколько торжественное шествие, которым открывался бал. И в нём действительно участвовали все, даже самые грузные и неповоротливые гости. Это был способ показать

И я напрасно волновалась, что допущу в танце какую-то ошибку. Здесь не потребовалось каких-то особых знаний или навыков. И не случайно этот танец называли ходячим разговором. В нём не было никаких сложных движений — мы просто шли и на третьей четверти такта легко приседали.

Колонна из всех выстроившихся в пары гостей проследовала сначала по бальному залу, потом по длинному коридору, вышла в холл и, обогнув его, вернулась в бальную залу.

Мой партнер по танцу оказался представителем немецкой диаспоры, но превосходно говорил по-русски. Но при этом он отнюдь не был болтлив и не докучал мне пустыми разговорами. Мы обсудили лишь погоду и недавний театральный спектакль. Время от времени мы обменивались поклонами с другими парами, не забывая при это улыбаться.

Полонез завершился, и поскольку продолжать танцевать я не хотела, я решила осмотреться. В отдельной гостиной для таких же не любящих танцевать гостей были разложены карточные столы, а в буфете — столы с изысканными закусками и напитками.

Тут были рыбные деликатесы (семга, паюсная икра, заливное), рулеты из птицы с орехами и специями, множество сыров и паштетов. Поскольку Спиридонова заранее предупредила меня, что после бала будет торжественный обед, я удержала себя от того, чтобы перепробовать тут всё и решила вернуться в бальную залу.

И как раз тогда, когда я снова вошла туда, оркестр заиграл вальс.

Глава 45. Вальс

Я почувствовала смущение. И надо же мне было вернуться в залу именно сейчас, на первых нотах вальса. Что, если Меркулов подумает, что я сделала это намеренно?

Но я тут же попыталась взять себя в руки. Какая разница, что он подумает? Даже если он решит, что я сама навязалась ему на этот танец, то это будет характеризовать лишь его самого. Тем более, что после нашего разговора он уже наверняка принял решение не подходить ко мне в этот вечер и ангажировал на вальс другую даму.

И всё-таки от волнения мне стало жарко, и я принялась обмахиваться веером чуть более энергично, чем следовало бы. Нет, всё-таки удобная штука этот веер. Этакий мини-вентилятор на случай жары и духоты, а также ширма, за которой можно укрыться.

Но от графа веер меня не скрыл. Меркулов появился возле меня и, чуть поклонившись, протянул мне руку.

Он повел меня в центр зала. Мы сделали первый шаг по натертому до блеска паркету, и мир вокруг словно исчез.

Вальс это всегда чудо, полёт. Но здешний вальс сильно отличался от того, к чему я привыкла. Здесь он был еще нов и пикантен в этой новизне. И важно было соблюсти баланс — и отдаться музыке, доверившись партнеру, и не нарушить правила приличий, за соблюдением которых тут ревностно наблюдали.

А Меркулов прекрасно вёл. И если поначалу я еще немного робела и боялась сделать неверное движение, то потом расслабилась и сразу почувствовала себя свободней.

Мы кружились. Зал расплылся в цветные пятна — огни люстр, блеск драгоценностей и шелков, золото эполет на мундирах — всё смешалось в один сверкающий водоворот.

Мы ни о чём не говорили. И это было правильно, хотя я и видела, что другие пары позволяли себе общаться. Но я не хотела бы испортить эти минуты еще каким-нибудь противоречивым замечанием, которое могло поссорить нас еще больше. И кажется, граф думал так же, как и я.

Мне показалось, что вальс кончился слишком быстро. Оркестр взял последний аккорд, и мы остановились. Граф поднес мою руку к губам.

Он подвел меня к Дарье Кондратьевне, невесть как разглядев ее в толпе, и еще раз поблагодарив меня за танец, откланялся. И только тут я вспомнила о том, что так и не спросила его об отъезде в Онегу.

— Еще один танец будет, — сообщила мне Спиридонова, — а уж после ужин.

Она уже явно подустала от этого шума и духоты в зале, и поэтому, когда я предложила выйти на улицу подышать свежим воздухом, она охотно согласилась. И мы оказались не единственными, кому пришла в голову такая мысль — на крыльце и возле него было немало народа.

— Ты, Катенька, пропустила благотворительный аукцион, сказала Дарья Кондратьевна. — А на нем, меж тем, было собрано больше двух тысяч рублей.

— Должно быть, много пожертвовал его высочество? — предположила я.

— Нет-нет, но его присутствие подстегнуло других быть более щедрыми, — улыбнулась она. — Одни только Брандт и Сурков пожертвовали по пятьсот рублей.

Это были большие деньги. Собранных средств могло хватить на годовое содержание сиротского приюта.

На улице было так хорошо — тепло, свежо — что мне уже не хотелось возвращаться в собрание.

— Может быть, отправимся домой? — предложила я Спиридоновой.

Но та замахала на меня руками.

— Что ты, Катя?! Как можно? На ужине будет присутствовать сын государя! Да и кушанья тут подаются отменные. Слыхала, что про наших купцов говорят? Что архангельский купец за копейку удавится, но на рубль попирует. А иногда и забавно бывает. На прошлом праздничном ужине один купец первой гильдии поспорил, что сможет съесть в одиночку целого огромного палтуса! — она хихикнула.

— И что же? — заинтересовалась я. — Съел?

— А то как же? Съел, конечно! Спор выиграл. Только вот из столовой залы его на руках выносили.

Не удивительно, что после таких разговоров ужина я ждала почти с нетерпением. И он того стоил.

Поданная на первое уха была такой наваристой, что ее одной вполне хватило бы для сытной трапезы. Но были еще и жареные каплуны, рябчики и тетерева, заливное из стерляди, запеченная оленина. И много пирогов.

Напитки лились рекой. И не только крепкие. Лимонады, оршад, фруктовая вода. Но самым популярным оказался чай, который пили из фарфоровых чашек.

Губернатор был мил, его высочество скромен, и ужин прошел, как написали бы в газетах, в теплой дружеской обстановке. В конце был подан сорбет, и его приятный ягодный вкус оказался отличным завершением вечера.

Домой мы с Дарьей Кондратьевной вернулись усталыми, но она всё равно велела горничной подать ей еще чаю. Я же сразу отправилась спать. И правильно сделала, потому что на следующее утро меня разбудили довольно рано.

— Барышня, к вам пришли! — сообщила мне горничная. — Я хотела сказать, что вы еще отдыхаете, но решила спросить сперва вас.

— Кто там? — я села в кровати и посмотрела в окно, за которым

— Она назвалась госпожой Алябьевой.

— Проводи ее, пожалуйста, в гостиную. Я сейчас выйду.

Я причесала волосы и стала одеваться, пытаясь догадаться, что именно привело сюда Юлию Францевну. Хотя, признаться, я ожидала ее визита еще раньше, сразу после нашей встречи с Татьяной. Но то ли девочка не рассказала о той сцене в магазине, то ли Алябьева предпочла сделать вид, что ничего не случилось.

Но когда я вышла в гостиную, где уже дожидалась меня гостья, я увидела, что Юлия Францевна чуть изменилась. Сейчас в ее взгляде не сквозило то пренебрежительное превосходство, которым она одаряла меня с первого дня знакомства.

Нет, этот взгляд не стал более мягким и приязненным, в нём по-прежнему был холод. Но теперь она хотя бы не разыгрывала передо мной королеву.

— Юлия Францевна, доброе утро! Рада вас видеть!

Я уже привыкла к тому, что здесь принято было говорить не то, что думаешь, так что я даже изобразила на лице улыбку.

Но, как ни странно, на этот раз она предпочла не играть в эту игру.

— Давайте не будем притворяться, Екатерина Николаевна, что мы испытываем друг к другу симпатию! Я пришла, чтобы прояснить ситуацию, о которой вы наверняка стали догадываться после того, как услышали разговор моих внучек в магазине.

Она произнесла это почти с осуждением, словно упрекая меня в том, что я намеренно подслушивала.

— Если вы не хотите об этом говорить, Юлия Францевна, то и не стоит этого делать, — откликнулась я.

Но она упрямо мотнула головой.

— Нет уж, я не хочу, чтобы вы что-либо домысливали. Да, большую часть того, что мой сын унаследовал от моего покойного мужа, он бездумно растратил. К сожалению, в этом он оказался похож на графа Кирсанова. Но, в отличие от Аркадия Павловича, он хотя бы разумно женился. Да, мы с невесткой не очень ладим, но ее приданое помогло Алябьевым удержаться на плаву. А теперь, когда вы знаете правду, вы можете смеяться надо мной. У вас появились для этого превосходные основания.

Глава 46. Возвращение в Онегу

— Почему я должна над вами смеяться? — удивилась я. — Я сама нахожусь не в лучшем положении. У меня, как и у вас, почти ничего нет. Между нами только одна разница — я не пытаюсь изображать из себя того, кем я не являюсь.

Она обиженно поджала губы.

— Быть может, Екатерина Николаевна, вам всё равно, что о вас подумает общество, а вот для меня и моих внучек его мнение ценно.

— Нет, мне не всё равно, — возразила я. — Но это не значит, что я стану под него подстраиваться. И вам не следовало бы говорить за своих внучек. Они еще очень молоды, и мне не хотелось бы, чтобы они переняли вашу модель поведения и стали бы ощущать себя несчастными лишь потому, что не смогут позволить себе модных платьев или украшений с бриллиантами.

— Вы говорите так, потому что они вам не родные, — она затрясла головой, и темное перо на ее шляпке заколыхалось. — А я их бабушка, и я слишком хорошо понимаю, что от того, что будут говорить о них в свете, будут зависеть и те партии, которые они смогут составить.

Спорить с ней было бесполезно. Да и в чем-то она была права — чтобы составить хорошую партию, девушке нужна была безупречная репутация. Так что мне не стоило лезть с непрошенными советами в то, в чем я еще сама не слишком хорошо разбиралась.

Но я всё же надеялась, что девочки поймут, что они и сами по себе чего-то стоят. Что их могут любить и уважать не за потому, что у них есть титул и связи в обществе. А потому, что они красивы и умны. Но, возможно, Татьяне я уже не смогу это объяснить, ибо она уже находится под слишком сильным влиянием бабушки. А вот Варя как раз в том возрасте, когда еще можно что-то исправить.

— Не смею более злоупотреблять вашим вниманием, — сказала Алябьева и поднялась.

Я не стала ее задерживать, только сообщила ей, когда мы отбываем назад в Онегу.

И в точно назначенное время мы снова расположились в удобном экипаже Меркулова. Я помахала в окно вышедшей проводить меня Дарье Кондратьевне и увидела, как она смахнула платочком слезинку со щеки.

Спиридонова предлагала мне погостить у нее подольше, ей было явно скучно одной. Но мне нужно было заняться делами. Теперь, когда я знала подлинную цену жемчуга в Архангельске, я собиралась закупать его куда большими объемами, чем прежде. А поскольку я была намерена платить за него больше, чем давали в Онеге другие скупщики, то не сомневалась, что жемчуголовы охотно станут мне его продавать.

Почти всю обратную дорогу мы разговаривали на нейтральные темы. Ни я, ни граф не затрагивали спорных политических вопросов. Мне не хотелось снова ссориться с ним, тем более что мы ехали в его экипаже.

Да я и вообще лишь вежливо поддерживала беседу, давая возможность Алябьевой и барышням многословно рассказывать о том, как приятно они провели время в губернском городе. Особенно сильные впечатления о поездке остались у Вари. И ей уже явно не терпелось рассказать обо всём Глаше Меньшой.

Но особенно меня порадовало то, что Варвара везла из города подарки нашим слугам — леденцы на палочках и красивые открытки. А еще целую шляпную коробку кукол.

— Софийка хотела вовсе выкинуть их! Сказала, они совсем старые. Медведь порванный, а заяц вылинял. Но я подумала, что у Глашиных сестер и братьев игрушек вовсе никаких нет. А эти можно подлатать.

Юлия Францевна неодобрительно хмыкнула, а вот я с удовольствием похвалила малышку.

— Уверена, их очень порадует твой подарок. Мы можем вместе отвезти им эти игрушки.

Варя просияла, но всё же с опаской покосилась на старшую сестру, наверно, ожидая от нее какого-то критического замечания. Но Татьяна промолчала. Она вообще была на удивление молчалива нынче и, когда я смотрела в ее сторону, то она отводила взгляд. Наверно, ей всё еще было неловко за ту сцену в магазине.

Мы снова сменили лошадей на середине пути и доехали до Онеги, почти не устав.

Поскольку я предупредила Глафиру Авдеевну о нашем прибытии письмом, то дома нас ждал сытный обед. А поскольку Варе так не терпелось рассказать обеим Глашам о том, как она съездила

Пришел к нам на обед и Климент Прокопьевич, и это было весьма кстати. Мы как раз обсудили с ним наш жемчужный бизнес. Ездить по деревням самой мне совсем не хотелось, всё-таки это было не женское дело, так что я решила переложить это на плечи своего управляющего.

— Но завтра я предпочла бы всё же поехать вместе с вами, Климент Прокопьевич. В прошлый раз я заплатила за жемчуг слишком мало и теперь хотела бы доплатить мужикам.

— Стоит ли, ваше сиятельство? — удивился Шестаков. — Вы заплатили им ту цену, которую они просили.

— Я заплатила им столько, сколько заплатил бы и любой другой скупщик. А если они поймут, что я готова платить больше, и что я с ними честна и не пытаюсь на них нажиться, то они будут отдавать жемчуг именно нам, а не кому-то другому. И еще, Климент Прокопьевич, не знаете ли вы какого-нибудь мастера в Онеге, который смог бы изготовить дамские украшения для волос?

— Есть там один чеканщик. Я слышал, что он делает и простые ювелирные украшения из серебра. Но если вам нужна особо тонкая работа, то я не уверен, что он с ней справится.

Нет, для начала мне довольно будет и самых простых украшений. Главное было удобство в использовании. Спиридонова уже была готова их продавать. А вот если товар будет востребован дамами, то можно будет подумать и о том, чтобы обратиться к более искусному мастеру.

Шестаков согласился и отвезти жемчуг в Архангельск. Мне показалось, что его весьма впечатлила эта идея. Его, должно быть, смущало собственное положение, когда он числился управляющим при том, что управлять, по сути, было нечем. И теперь он рад был быть полезным.

А вот Алябьева привычно кривила губы. Но поскольку речь шла о деньгах, которые были нам необходимы, то она промолчала. Теперь между нами, по крайней мере, был нейтралитет.

Глава 47. Предпринимательница

Наша первая совместная с Шестаковым поездка за жемчугом прошла весьма продуктивно. И Варя снова захотела поехать со мной, а я не стала ей в этом отказывать.

Сейчас девочка вела себя уже совсем по-другому. Она без умолку болтала всю дорогу и со мной, и с Климентом Прокопьевичем, и с Глашей, которую я тоже взяла с нами, чтобы она смогла навестить родных.

Сначала мы, как и в прошлый раз, заехали в Воронинскую, где высадили Глашу со всеми игрушками, которые Варя привезла из Архангельска. Их набралась целая корзина, и когда мы все вместе ввалились в избу и поставили эту корзину на пол посреди комнаты, взгляды всех ребятишек тут же устремились к ней.

Для них это было настоящее богатство — неслыханная роскошь, которую они сами никогда не смогли бы себе позволить. И я снова подумала о том, как верна пословица «кому щи пусты, а кому и жемчуг мелок». Софи хотела выбросить эти игрушки на помойку, а эти ребятишки будут сдувать с них пылинки.

И пока Варя с видом фокусника доставала из корзины плюшевых мишек и зайцев, деревянных лошадок с шелковыми гривами, кукол в пышных платьях и деревянных солдатиков, я подошла к Глашиной маме и тихо сказала:

— Не убирайте их в сундук. Пусть дети ими играют.

А у нее в глазах стояли слёзы. И мне было жаль, что я пока не могу помочь этой семье чем-то большим, чем таким подарком. И я твердо решила, что стану учить Глашу грамоте наравне с Варей, чтобы она, повзрослев, смогла найти себе достойную работу.

Потом заглянули мы к Прокопию Емцову. В его доме всё так же пахло кислыми щами.

И он, и его жена поклонились нам в пояс.

— Ежели вы за жемчугом, ваше сиятельство, так нынче нет его у меня, — развел руками Емцов. — Были одна хорошая жемчужина да несколько мелких, так я их на той неделе Демиду Стрельникову продал.

Это имя я уже слыхала. Это был один из скупщиков жемчуга из Онеги.

— Жаль, — вздохнула я. — Я бы купить не отказалась. Но мы приехали не только за этим. Я в прошлый раз за твой жемчуг рубль заплатила. А в городе его куда дороже продала. Вот и решила тебе доплатить. Потому как не по совести это за бесценок товар у тебя брать.

И я отдала ему еще один рубль. Когда я положила монету на стол, в избе установилось такое молчание, что воздух, казалось, зазвенел от тишины. Жена Прокопия смотрела на меня с таким удивлением, что я с трудом удержалась от улыбки. Должно быть, она сочла меня сумасшедшей.

А потом я увидела руки Емцова — несмотря на то, что он был отнюдь не старым мужчиной, пальцы его были скрюченными (должно быть, от долгой работы в холодной воде), с трещинами на загрубелой коже. И сейчас эти руки мелко тряслись.

— Благодарствую, барыня! — выдохнул он.

Когда мы вышли на улицу, Шестаков сказал:

— А ведь я понял теперь, что вы правы, Екатерина Николаевна. Никакому Стрельникову он жемчуг больше не продаст.

Я тоже надеялась, что крестьяне сумеют оценить мою с ними честность.

Проехались мы и по другим деревням. В большинстве из них уже тоже побывал тот самый Демид. Но всё же жемчуга мы приобрели немало. Особенно порадовал меня Ефим Ильич — в отличие от других жемчуголовов, он Стрельникову свою добычу не продал.

— Как знал, барыня, что вы снова приедете! — улыбался он, усадив нас за стол пить чай со сковородниками. — А улов у меня был неплохой.

Мы сразу же договаривались со всеми ловцами, что Шестаков приедет к ним еще раз через неделю. И они уже ждали его, и когда он вернулся из этой поездки, то довольно потирал руки.

Полностью передав ему процесс закупки жемчуга, я сосредоточилась на дамских украшениях для волос. Для начала я выяснила, какие украшения вообще тут были в ходу. Для этого я побеседовала с Алябьевой и Татьяной, а также нанесла визит Дубининым.

Возможно, мои вопросы показались им странными, но на основе их ответов я смогла систематизировать нужную информацию.

Итак, что же носили дамы в волосах? Гребни (металлические, из рогов и бивней коров и моржей и

И всё это было весьма красиво, но не всегда удобно. Мне же захотелось предложить им нечто принципиально новое, и я была рада, когда сумела объяснить свою идею чеканщику в Онеге.

Он изготовил для меня пробную партию невидимок — часть из них была безо всяких украшений, а другую часть мы украсили самыми мелкими жемчужинами. Он сумел сделать и несколько крабов с маленькими пружинами — правда, они были довольно тяжелыми, ибо были полностью металлическими, и мало походили на те легкие пластмассовые заколки, которые стали популярны в двадцать первом веке. Но я надеялась, что на них найдутся покупатели.

Я написала Дарье Кондратьевне подробное письмо, в котором описала принцип действия каждой заколки, и посоветовала ей сначала примерить всё самой. Если это станет модным, то мы сможем на этом неплохо заработать.

И по совету Шестакова я сразу же составила заявку на получение так называемой «привилегии» (патента) на эти виды заколок. Правда, управляющий сразу предупредил меня, что эта процедура может сильно затянуться в связи с бюрократическими проволочками. Но важно же было заявить о своем авторстве первым.

Климент Прокопьевич уехал с товаром в Архангельск, и я ждала его возвращения с плохо скрытым нетерпением. А в свободное от бизнеса время учила Варю и Глашу читать и писать. Собственно, сама Варя буквы знала уже давно, вот только ленилась складывать их в слоги и слова, а ее бабушка почему-то прежде не уделяла этому достаточного внимания. Должно быть, считала, что младшая внучка еще слишком мала, чтобы утруждать ее уроками.

Но когда Глаша потянулась к грамоте, у Вари взыграло самолюбие, и она стала учиться гораздо прилежнее.

Мы устроили классную комнату во флигеле, в котором жили слуги. Там было много свободных помещений, и в одном из них мы установили грифельную доску и поставили два стола. За одним сидела я, за другим, большим, мои маленькие ученицы.

Всё это можно было сделать и в большом доме, но я знала, что там, в хозяйских комнатах, Глаша будет чувствовать себя неловко. Да и не хотела я, чтобы Юлия Францевна сказала бы по этому поводу что-то, что могло обидеть девочку.

А здесь нам было вполне комфортно. Мы изучали алфавит и цифры, а еще я читала вслух сказки Пушкина и «Родное слово» Ушинского. Девочки слушали, открыв рты. А я пометила себе во время следующего визита в Архангельск купить новые детские книги. Возможно, уже были изданы переводы Жюля Верна, Майна Рида, Фенимора Купера и сказок Андерсена, братьев Гримм и Шарля Перро. Мне хотелось, чтобы Варя и Глаша заинтересовались настолько, чтобы как можно скорее сами начали читать.

Однажды мы зачитались сказками допоздна, и я уже клевала носом и почти не различала текст в книге, что дало возможность девочкам придумать окончание сказки самим, и они смеялись и подкидывали всё новые и новые варианты.

И вдруг мне показалось, что запахло дымом. Сначала я подумала, что Глафира Авдеевна затопила печь. Но это было бы странно. Дни стояли еще теплые, и из всех печей и в большом доме, и во флигеле топили только одну — ту, на которой готовили.

Девочки тоже заводили носами. А когда Варя открыла дверь в коридор, то оттуда в комнату повалил дым.

— Горим, ваше сиятельство! — закричала Глаша.

Я понимала это и сама. Выскочила в коридор, но тут же закашлялась и заскочила обратно. Источник дыма был как раз там, и о том, чтобы добраться до выхода именно этим путем, не могло быть и речи.

Метнулась к окну. Но оно было маленьким, с толстой рамой, которая никак не хотела открываться. И я запаниковала.

Глава 48. Поджигатель

Окна во флигеле для прислуги были совсем не такими, как в большом хозяйском доме. И даже если я смогла бы открыть эту раму, не факт, что я смогу вылезти через окно. Но я хотя бы смогу вытолкнуть на улицу девочек.

— Глаша, смочи свой передник в ведре и закрой им щель под дверью! — скомандовала я. — И намочите еще какие-нибудь тряпки и дышите через них! Варя, оторви оборку от платья!

Я не видела огня, но слышала треск горевшего дерева.

— Что делать-то, ваше сиятельство? — почти шепотом спросила Глаша.

В ее глазах плескался страх.

Я посмотрела на Варю. Я ждала от нее истерики, плача. Но она только дрожала от ужаса и молчала.

Снова и снова я дергала раму, сдирая ногти. Это окно не открывали, должно быть, годами. А может быть, и вообще никогда. Деревянная рама делила его на десяток маленьких прямоугольников. Я могла выбить эти стеклышки, но пролезть сквозь эти отверстия смогла бы только мышь. А рама была толстой, сделанной на совесть.

Я уже была близка к отчаянию, когда по ту сторону окна увидела мужскую фигуру. Еще не понимая, кто это, я ударила кулаком по стеклу, в кровь исцарапав руку.

— Помогите!

Дым уже вовсю просачивался в комнату, а треск горевших досок становился всё громче.

— Екатерина Николаевна, отойдите от окна! — услышала я голос Меркулова.

Мне даже не показалось странным, что он оказался здесь. Главное, чтобы он нас вытащил отсюда.

Он выбил раму ногой, и звон разбитого стекла наполнил комнату. Уже стелившийся под потолком дым рванул к окну, и на миг стало легче дышать.

Я подтащила стол к окну, велела девочкам взбираться на него. Меркулов подхватил за руки сначала Варю, потом Глашу. Потом протянул руку мне. Но мы оба понимали, что окно слишком узкое для того, чтобы я могла в него пролезть. Не стоило даже и пытаться, тратя драгоценное время.

— Я попробую пройти через коридор! — крикнула я и бросилась к двери.

Но стоило мне сделать несколько шагов по коридору, как я закашлялась, и поднесенная к носу мокрая ткань уже не помогала. В дыму было уже невозможно что-либо рассмотреть, и еще несколько шагов я прошла наощупь.

Дым был густой, он залеплял глаза, рвал горло. Но самым страшным в этот момент было то, что я чувствовала, как у меня мутилось сознание. Еще минута-другая, и я просто упаду, и даже если кто-то отправится меня искать, то увидеть меня будет трудно.

Я прислонилась к стене и стала медленно оседать на пол. И в этот самый момент

Вскрикнула, когда услышала, как где-то в районе крыльца с треском рухнуло перекрытие.

— Там мы не пройдем! — голос Меркулова звучал глухо. — Есть здесь другие двери? Или, может быть, в какой-то из комнат есть большое окно?

Этого я не знала. Флигель был территорией слуг, и я бывала здесь лишь тогда, когда навещала больную Глашу. И вот теперь еще, когда мы устроили тут классную комнату. Но, кажется, больших окон тут не было нигде.

Я уже не могла идти, и граф подхватил меня на руки и пошел в противоположную от центрального входа сторону. Он тоже надрывно кашлял.

Каким-то краем сознания я еще поняла, что где-то стучали топоры, а прежде, чем провалиться в забытье, увидела еще прорезавший дым свет — судя по всему, второй выход здесь всё-таки был, и слуги сейчас его открыли.

Пришла в себя я уже на улице. Я лежала на траве, а возле меня хлопотала Глафира Авдеевна. Я увидела хмурое серое небо и почувствовала, как на мое лицо упали первые капли дождя. И я то ли заплакала, то ли засмеялась.

Хорошо, что пошел дождь. Флигель мы уже не спасем, но, может быть, дождь не позволит огню переброситься на главное здание.

— А его сиятельство? — спохватилась я. — Что с его сиятельством?

— В порядке он, Екатерина Николаевна! — откликнулась Юшкова. — Побёг уже за поджигателем. Встать сможете? В дом вам надо. А не то застудитесь на земле-то.

Я попыталась сесть, и у меня это получилось. Не сразу, но осознала значение сказанных кухаркой слов.

— За каким поджигателем?

— За тем, который флигель поджег. Или вы думали, оно само загорелось?

Подумать об этом мне было некогда. Но да, я была уверена, что это случайность. Решила, что кто-то из слуг зачем-то затопил печь и не уследил за ней.

— Так нет же! — волновалась Глафира. — Тряпицу нашли у дверей. Смочена в керосине.

Меня затрясло — и от уже пережитого шока, и от того, что сказала сейчас Юшкова. Кто мог желать нам зла?

— Граф-то, когда мимо ехал, увидал, как мужик со двора бежал. А уж после, когда вас из флигеля вытащил, понял, что тот не просто так тут был, вот вслед за ним и кинулся. Догонит, не сомневайтесь. У его сиятельства конь справный.

Но я была не уверена в том, что поджигатель побежит по дороге. Наверно, предпочтет отсидеться в лесу. Вот если только он не понял, что граф его заметил.

Глафира помогла мне добраться до моей комнаты. И там уже вовсю засуетились Юлия Францевна и Татьяна. Я впервые видела в их взглядах явное беспокойство, которое они и не пытались скрыть. Конечно, во многом это объяснялось страхом перед пожаром, но в какой-то степени, я надеялась, они переживали и за меня.

Меркулов вернулся через пару часов. И не один, а с незнакомым мне щуплым мужичонкой. Под правым глазом мужика синел фингал, а сам мужик, когда Илья Александрович втолкнул его в гостиную, упал на колени и завыл.

— Да кто же знал, что там барыня окажется? Слуги же там жили. А слуги днем завсегда на работе.

Я не знала, говорил ли он правду. Может быть, он действительно был уверен, что во флигеле никого не было. А может быть, прекрасно видел, что мы с девочками находились там.

— В чулан бы его запереть надо, — поморщился граф. — И пусть кучер его посторожит. А потом мы его в Онегу отвезем.

— Но кто он такой, и зачем он это сделал? — спросила я, когда мужика посадили в чулан.

— Денег ему за это обещали. От страха он всё как на духу выложил. Своим жемчужным промыслом вы, Екатерина Николаевна, дорожку одному человеку перешли. Он Демида Стрельникова назвал. Знаете такого?

— Слыхала, — кивнула я. — Но мы с ним никогда не встречались даже.

Я всё еще не могла прийти в себя. Мне страшно было представить, что было бы, не проезжай Меркулов мимо.

— Отдохнуть вам надо, Екатерина Николаевна. Выпить чего-нибудь для согрева и поспать. А со Стрельниковым мы разберемся. И лучше прямо сейчас, пока он не понял, что его план провалился.

Глава 49. Полицейские дела

Меркулов уехал в Онегу сразу же, как только убедился, что с нами всё в порядке. Конечно, флигель сгорел, но учитывая, как всё могло обернуться, не отправься он в этот вечер на прогулку и не пойди так вовремя ливень, следовало признать, что мы отделались испугом.

Да, флигеля было жалко, но в хозяйственной части основного дома было полным-полно свободных комнат, в которых могли разместиться слуги. Правда, сами слуги лишились не только привычного жилья, но и всех своих вещей.

И теперь, когда мы с Глафирой Авдеевной ходили по первому этажу и выбирали подходящие комнаты, я заверила ее, что мы завтра же найдем среди хозяйских вещей ту одежду, которую они смогут перешить себе.

Мне показалось, что после того, как все были размещены на ночлег, и обе Глаши, и кучер Степан почти успокоились. Тут, в большом доме, комнаты были гораздо светлее и теплее, чем во флигеле. Да и учитывая то, что наши конкуренты развязали войну, нам следовало держаться вместе.

Илья Александрович приехал за мной на следующее утро в своем экипаже. Но это был не дормез, в котором мы ездили в Архангельск, а легкий экипаж, который он, должно быть, взял внаем уже в Онеге.

— Стоило ли вам так беспокоиться, ваше сиятельство? — смутилась я. — Я добралась бы до Онеги и сама.

На самом деле я была рада, что он приехал. Потому что вечером он уехал один, оставив поджигателя в чулане. Он торопился добраться до Онеги, поднять на ноги полицию и схватить заказчика поджога. Так что мы с домочадцами провели беспокойную ночь. А при мысли о том, что нам со Степаном вдвоем пришлось бы везти преступника в нашем экипаже, мне становилось дурно.

— Вот уж нет! — он решительно покачал головой. — До тех пор, пока мы не будем уверены, что все преступники схвачены, вам не следует никуда ездить одной. А за поджигателем сейчас приедут полицейские. Исправник клятвенно обещал мне прислать их с самого утра. Стрельников же был задержан еще вчера. И смел

— Он признался? — спросила я.

Мне было страшно, что его могли отпустить из-за нехватки улик. Ведь он мог ото всего отпереться. В конце концов это было бы его слово против слова того человека, который сидел у нас в чулане.

— Не беспокойтесь, признался. Правда, сказал, что велел всего лишь маленько припугнуть вас, но даже если и так, то его всё равно отправят в тюрьму на несколько лет. И я надеюсь, что остальным это послужит уроком.

— Благодарю вас, ваше сиятельство! — у меня на глазах выступили слёзы.

— Ну, полно-полно, Екатерина Николаевна! — смутился он. — Я не сделал ничего особенного. Стечение обстоятельств. Я всего лишь оказался в нужном месте.

Конечно, это было ужасно бестактно с моей стороны, но я не смогла удержаться от шпильки.

— Знакомились со своими будущими владениями? — я сказала и тут же пожалела об этом. — Простите, я…

— Нет-нет, всё в порядке, — усмехнулся он. — Но я могу ответить на ваш вопрос. Нет, моя прогулка вовсе не была с этим связана. Более того, пока я принял решение не строить новый завод, а реконструировать один из существующих. Слишком большие вложения в новое строительство я пока посчитал нецелесообразными.

Значит, с арендой земли всё-таки всё было не так просто, как он изначально пытался меня убедить.

Я кивнула, благодаря его за эту информацию, а наш разговор прервался из-за прибытия полиции. Мы передали поджигателя органам правопорядка и вслед за ними выдвинулись в город.

— Надеюсь, это происшествие не сильно вас напугало, Екатерина Николаевна? — спросил Меркулов. — Или, быть может, вы намерены оставить торговлю жемчугом?

— Вот уж нет! — решительно ответила я.

Хотя на самом деле ночью я думала об этом.

— На самом деле вам следует проявить осторожность, — посоветовал граф. — Это лето выдалось неурожайным и на зерно, и на овощи. Это может привести к голоду. А должно быть, вы знаете, что в голодные годы все социальные противоречия обостряются. А вы живете далеко от города, и у вас в поместье не так много слуг, чтобы вас защитить. Может быть, на зиму вам стоит перебраться в Онегу?

И об этом, честно говоря, я тоже думала. Но не по той причине, которую он озвучил сейчас. Я боялась, что нам будет слишком трудно отапливать такой большой дом. Либо нам придется перебраться в комнаты, расположенные рядом друг с другом, чтобы топить минимальное количество печей.

Но я думала не об Онеге, а об Архангельске. Спиридонова приглашала меня погостить. И если бы такое же предложение сделал Юлии Францевне ее сын, то можно было бы отправиться в губернию.

— Я подумаю об этом, — сказала я.

— Поверьте, Екатерина Николаевна, это будет разумно. В уезде не так много полицейских, чтобы они могли обеспечить безопасность населения. А вот обязанностей у них немало. Они тратят много времени на объезд берегов реки с целью выявления самовольных рубок казенного леса и поиск уворованных из плотов промышленников бревен. А ведь есть еще и нарушение правил рыболовства, и разъем пьяных драк, и выявление незаконной торговли водкой, и слежение за тем, чтобы обыватели не забывали чистить дымоходы. Исправник жаловался вчера, что настоящее оружие полагается только классным чинам. А нижним чинам приходится обходиться простыми палками. Да и жалованье у них незавидное. Где уж тут им следить за преступниками?

Добравшись до полиции в городе, мы оба дали показания и получили от исправника заверение, что он возьмет это дело на особый контроль. Мне стало чуточку спокойнее. Но я всё равно была рада, когда его сиятельство настоял на том, чтобы сопроводить меня обратно до поместья.

Глава 50. Зима в Онеге

И всё-таки мы остались зимовать в Онеге. Сын так и не пригласил Алябьеву к себе в гости, хотя Варя проболталась, что «бабушка писала дяде об этом». А оставить их тут одних было бы слишком жестоко. Конечно, можно было бы снять в Архангельске на зиму приличную квартиру и расположиться в ней, но это означало бы, что нам пришлось бы потратить всё то, что мы заработали на продаже жемчуга. И весной всё пришлось бы начинать с нуля.

Пока же я решила отказаться даже от поездки в Санкт-Петербург. Вместо этого я написала туда письмо с запросом информации о договоре аренды. Сопроводила я этот запрос заверением в готовности незамедлительно оплатить весь долг по этому договору, какой только возник за время его действия.

Мы по максимуму утеплили те комнаты, которые использовали постоянно, и отгородились от тех, без которых в холодное время можно было обойтись. Таком образом, на втором этаже отапливать нам нужно было лишь спальни (Варе пришлось переехать в комнату сестры), гостиную и столовую. А на первом этаже как раз под этими комнатами располагались кухня и комнаты слуг, что тоже было очень удобно.

Мне было удобно работать в кабинете, но я решила, что пока могу без него обойтись — он находился в другой части дома. Равно как и комната с пианино.

Я ожидала, что эти действия наткнуться на противодействие Алябьевой и девочек, но, похоже, они и сами понимали, что сохранять в морозы прежние привычки было бы расточительством.

На осенней ярмарке в Онеге мы закупили необходимые продукты. А часть товара Климент Прокопьевич привез из Архангельска, куда он съездил с большим успехом. Он выгодно продал и жемчуг, и заколки для волос. Спиридонова написала мне, что заколки раскупили в тот же день, когда она выложила их на витрину. И покупательницы спрашивали еще.

Обрадованная ее письмом, я скупила весь жемчуг на Онежском побережье, о каком только смогла узнать. Тем более, что мой прежний основной конкурент Стрельников сидел в тюрьме. Только теперь уже жемчуг я покупала не для перепродажи, а для того, чтобы использовать его в производстве украшений.

С каждым разом заколки у чеканщика получались всё лучше и лучше — он уже набил руку и прекрасно понимал, что именно требуется сделать. Так что я надеялась, что зимой, пока у жемчуголовов будет простой, мы сможем заработать на производстве дамских украшений.

Параллельно с этим мы с Юлией Францевной, пока еще было тепло, занялись разбором вещей на чердаке и в чулане. Там было много старой мужской одежды, которая давно уже

Часть мебели из комнат, которыми мы не пользовались, можно было бы продать. Вот только найти на нее покупателей в Онеге мы не смогли. В уездном городе было не так много богатых домов, и их обитатели предпочитали привозить шкафы и диваны из Архангельска, а то и из столицы, пусть даже это и было дорого. Для других же жителей наша мебель была слишком помпезной и плохо вписалась бы в интерьер.

Часть книг из кабинета я перенесла в столовую, заняв ими один из шкафов. И Шестаков по моей просьбе привез из Архангельска еще десяток книг, названия которых я ему написала. Я хотела продолжать занятия с Варей и Глашей, и мне нужны были те произведения, которые они с интересом стали бы читать.

Алябьева, увидев новые книги, сначала укоризненно покачала головой. Но вскоре я увидела, как она взяла к себе в спальню книгу Гюго «Собор Парижской Богоматери». И на протяжении нескольких дней после этого она выходила к завтраку с покрасневшими от слёз глазами. Не осталась чужда чтению и Татьяна, ее особенно впечатлили романы Дюма. Да и чем еще можно было заниматься девочкам и женщинам, которые жили в особняке, распложенном за пределами города?

Впрочем, в Онеге мы бывали часто — и по делам, и просто так. Тане и Варя нужно было общаться со сверстниками, так что мы охотно приезжали в дома, где были дети их возраста.

Я уже почти влилась в местное общество и не чувствовала себя тут белой вороной. Правда, в гостях у градоначальника я всё равно ощущала себя не слишком комфортно.

Дубинины еще не оставили надежду сделать свою дочь графиней Меркуловой, так что на любом званом вечере их старались посадить рядом и во время ужина, и во время игры в карты. Мне почему-то это было неприятно. Но раз сам Илья Александрович недовольства этим не выказывал, то вполне возможно, что его такое положение вполне устраивало. Анастасия Зиновьевна была достаточно красива и обладала всеми качествами, какими полагалось обладать благородной барышне. А если граф собирался вести в Онеге бизнес, то такой брак мог оказаться ему даже полезным.

С приближением зимы, как и предупреждал Меркулов, летний неурожай сказывался всё больше и больше. Часть мужиков из деревень уже подались в города, чтобы заработать хоть что-то, что помогло бы их семьям продержаться до весны.

Поговаривали, что люди уже стали добавлять в еду сосновую кору и печь хлеб с примесью лебеды.

— Так ведь а как иначе? — вздыхала Глафира Авдеевна. — Едят, едят сосновую заболонь. Сушат, мелют, добавляют в муку.

Сосновой заболонью называли слой молодой древесины, что находился между корой и стволом. Хлеб с ее примесью получался горьким и наверняка был вреден для желудка. Вот только еще более вредным для желудка был голод.

Я попыталась привлечь к этой проблеме внимание Дубинина, но тот только руками развел.

— Голубушка Екатерина Николаевна, да что же я могу поделать? Каждого из своих запасов мне накормить не под силу. Да и не первый раз у нас такое, как-нибудь, авось, продержатся.

Цены на зерно взлетели в несколько раз, и если бы мы не закупили его еще осенью, то уже и сами не смогли бы его себе позволить.

Мы старались поддерживать хотя бы семью Глаши Меньшой — отправляли им и муку, и картошку. Но я понимала, что это была капля в море.

А меж тем приближалось Рождество Христово, и всё вокруг наполнялось ожиданием праздника.

Глава 51. Праздники

Традиции наряжать ёлку тут еще не было, хотя князь Меркулов говорил, что в Санкт-Петербурге он уже видел такое в нескольких домах. И я подумала, а почему бы не порадовать своих девочек?

Степан принес из леса небольшую ёлочку, и мы поставили ее в столовой. К процессу ее украшения подключились не только дети, но и взрослые. В ход пошли конфеты, ленты, пряники, яблоки, орехи в золоченой бумаге. А еще я научила Татьяну, Варю и Глашу вырезать снежинки из бумаги, и они отнеслись к этому занятию с большим энтузиазмом.

Подарки для всех домочадцев у меня были приготовлены заранее (Шестаков по моей просьбе привез из Архангельска, с ярмарки), и я красиво упаковала их и положила под ёлку.

В Сочельник Глафира Авдеевна целый день готовила на кухне праздничные блюда, и весь дом наполнился восхитительными ароматами. Но позволить себе отведать эти яства мы могли только после ночной праздничной службы.

Изначально предполагалось, что в церковь поедем только я и Юлия Францевна. Но потом в храм запросились и дети. И я подумала, что раз так, то неплохо было бы дать возможность посетить службу и обеим Глашам. Так что в Онегу мы поехали все вместе.

Праздничная служба проходила в Свято-Троицком соборе. Это был большой каменный двухэтажный храм. Высокий, с белыми стенами, он был виден из любой точки города, а шпиль его колокольни служил ориентиром для судов, что заходили в устье реки.

Когда мы приехали, на Соборной площади уже стояло много саней. А в самом храме было много народа. И невозможно было не проникнуться той удивительной атмосферой, которая тут была. И на лице у каждого находившегося тут человека отражались благоговение и восторг.

Служба была торжественной и красивой, и когда она закончилась, мы вышли на улицу в светлом и радостном настроении.

И несмотря на то, что домой мы добрались только под утро, трудно было устоять и не открыть подарки.

Каждой из девочек я подарила по пакету сладостей (конфет, орехов, сухофруктов) и по книге («Графа Монте-Кристо» Татьяне, сказки Андерсена Варе и сказки Перро Глаше). Я надеялась, что младшие девочки потом обменяются книжками и прочтут все эти удивительные истории.

Юлии Францевне я подарила пуховую шаль, Глафире Авдеевне — отрез на платье, а Степану — тулуп (ибо его старый совсем прохудился и, наверно, почти не грел в морозы).

Сама я тоже получила подарки: серебряную брошку от Алябьевой, лоскутное одеяло от Глафиры Большой, шерстяные варежки от Глафиры Меньшой, вышитую гладью подушку от Татьяны и милый пейзаж, нарисованный Варей.

На следующее утро мы сели за праздничный стол. Я приглашала за него и слуг, но те решительно отказались, а я не стала настаивать, понимая, что им будет неловко. Но зато настояла на том, чтобы на их столе в кухне были

Были тут рыбник с сёмгой, кулебяки с визигой, запеченная оленина, соленые грузди и рыжики, сладкие пряники (козули), украшенные белой и розовой глазурью.

Но когда мы наслаждались всеми этими вкусностями, я не могла не думать о том, что совсем неподалеку от нас люди в деревнях голодали. И мы заранее решили, что в этот день поедем в ближайшие деревни Воронинскую и Острецовскую и отвезем крестьянам кое-что из продуктов.

На обе эти деревни приходилось всего чуть больше двух десятков дворов, так что мы хотели привезти подарок в каждый дом. Каравай хлеба, мешочек крупы, мешочек овощей, мешочек муки и леденцы для ребятишек. А поскольку от праздничного стола у нас осталось немало угощений, я добавила в каждую корзину еще и их — сдобные пироги и кому мясное блюдо, а кому рыбное. Да, мы не могли помочь всем, но мы могли помочь хоть кому-то.

На этот раз со мной поехала не только Варя, но и ее старшая сестра. Татьяна еще не могла скрыть некоторого высокомерия и даже брезгливости, когда входила в крестьянские избы. Но я хотела, чтобы она увидела, как жили простые люди. И урок, кажется, возымел действие. Потому что в одном из домов она расплакалась от жалости.

А Глашиной семье, помимо продуктового набора, мы привезли и рулон ситца. Но больше всего ее братья и сестры обрадовались простому хлебу и тем самым леденцам, которые в двадцать первом веке я едва ли сочла бы настоящим лакомством. Я разрешила Глаше остаться дома на пару дней, сказав, что потом Степан приедет за ней (мне совсем не хотелось, чтобы она шла на работу одна по зимней дороге, где могли встретиться и волки).

Домой мы вернулись усталые, но довольные. Теперь можно было подумать и о нанесении других визитов.

Первого января мы были приглашены в дом градоначальника. И стол у Дубининых тоже ломился от всевозможных яств. На сей раз на званый вечер были приглашены не только взрослые, но и дети, так что в комнатах было особенно шумно.

Не успели мы сесть за стол, как под окном раздалась песня славльщиков. Наскоро надев шубы и тулупы, мы высыпали на улицу.

Во дворе ряженые пели особые колядки, называемые виноградьями.

«Виноградье красно-зелёное,

Уж мы ищем ле не ищем господинов двор,

Виноградье красно-зелёное,

Господина-то Зиновия Петровича.

Виноградье красно-зелёное».

Эти слова «Виноградье красно-зелёное» повторялись после каждой строчки. Наверно, этот виноград, про который они пели и который сами они никогда не видели, был для них символом процветания и богатства, которое они желали хозяину дома.

«Прикажи, сударь-хозяин, виноградье спеть,

Виноградье красно-зелёное,

А хозяин-то дарил да золоту гривну,

Виноградье красно-зелёное,

А хозяйка-то дарила бел-крупищатой калач,

Виноградье красно-зелёное,

Малы деточки все по копеечке,

Виногралье красно-зелёное».

У ряженых были большая звезда, обклеенная цветной бумагой, трещотки и колокольчики. А некоторые держали в руках медные тазы и чугунные сковородки, по которым били ложками. Всё это создавало невообразимый шум, который тут назывался кудесничеством.

Славльщиков одарили сладостями и мелкими монетами, и они пошли по улице дальше. А мы вернулись к столу.

Граф Меркулов, как и прежде, был посажен рядом с хозяевами во главе стола, и по правую руку от него сидела Анастасия. И вдруг в какой-то момент я увидела, что ее место (как и еще несколько мест за столом) оказались пусты. Но не успела я этому удивиться, как Варя шепнула мне на ухо, что девушки пошли на улицу гадать.

Как оказалось, не я одна обратила на это внимание, и когда гадальщицы — раскрасневшиеся и немного испуганные — вернулись в дом, присутствовавший за столом священник укоризненно попенял им за такое недостойное христианина занятие.

А Анастасия уже, смеясь, рассказывала, что они спрашивали на улице имена у встречных мужчин. Считалось, что так можно было узнать имя будущего мужа. И по ее словам выходило, что тот, у кого спросила имя она, оказался Ильей.

Говоря это, она бросила кокетливый взгляд на графа. И тот сдержанно улыбнулся в ответ. А вот Евгения Васильевна выглядела весьма довольной.

Мне было интересно, действительно ли всё было так, как рассказывала младшая Дубинина. Или она придумала это, чтобы дать намек Меркулову. Впрочем, в маленькой Онеге она наверняка знала многих местных жителей и могла нарочно обратиться с вопросом именно к тому, от кого гарантированно получила бы нужный ответ.

Глава 52. Настоятель

Царившее за столом настроение переменилось с приходом еще одного гостя. Это был мужчина лет сорока в монашеском одеянии.

— Просим за стол, ваше высокопреподобие! — засуетился хозяин. А поскольку другие гости с вновь прибывшим знакомы еще не были, он тут же его представил: — Прошу любить и жаловать — новый настоятель Пертоминского монастыря архимандрит Кирилл.

Новость о приезде нового настоятеля в расположенный на побережье Белого моря Пертоминский Спасо-Преображенский монастырь я уже слышала. И теперь смотрела на архимандрита Кирилла с большим любопытством. Он производил впечатление интеллигентного и скромного человека.

— Ваше высокопреподобие, вы прибыли к нам на север прямо из столицы? — спросила Евгения Васильевна.

— Да, именно так, — подтвердил он. — Но в Петербурге я лишь получал назначение. А до того служил инспектором в Смоленской духовной семинарии.

— Его высокопреподобие имеет степень кандидата богословия, — не преминул отметить Дубинин.

Гость лишь покраснел, кажется, не слишком довольный тем, что его персона привлекла такое внимание.

Хозяйка стала предлагать ему то одно, то другое блюдо.

— Благодарю вас, госпожа Дубинина, — он покачал головой, — но не считаю возможным вкушать такие яства, зная, сколь много людей голодают сейчас рядом с нами.

Он сказал это не слишком громко, но слова его услышали многие, и за столом сразу установилось неловкое молчание. Он произнес не осуждающе, скорее кротко, но в этой кротости был свой упрёк. И каждый из гостей, наверно, принял его на свой счёт.

Градоначальник покраснел и насупился. Ему уж точно был неприятен этот разговор.

— Стоит ли, ваше высокопреподобие, говорить об этом именно сейчас, в праздник? Поверьте, я как глава города делаю всё возможное, чтобы помочь тем, кто особо в этом нуждается. Но, к сожалению, мои возможности не так широки. А неурожайные годы у нас на Севере случаются часто, и каждый крестьянин знает об этом и должен быть к этому готов. Уж сколько было

Он начал говорить мягко, но с каждой следующей фразой распалялся всё больше и больше.

— Не стану спорить, Зиновий Петрович, — вздохнул настоятель, — в чём-то вы, безусловно, правы. Но у всех ли была возможность такой запас сделать?

— Ежели бы они работали лучше, — вмешался в разговор другой гость — один из местных купцов, — так всяко бы таковую возможность сыскали. Ленивы они, ваше высокопреподобие. Да и пьют много.

— Позвольте с вами не согласиться! — не выдержала я. — Да, среди крестьян тоже есть те, кто проявляют лень и беспечность, но разве же только они страдают сейчас от голода? Я несколько дней назад была в двух деревнях. Это два десятка дворов, и в каждом из них едят хлеб, испеченный из муки, смешанной с сосновой корой и лебедой. Не могут же все эти люди быть сплошь ленивы.

— Голубушка Екатерина Николаевна, — улыбнулась Евгения Васильевна, — стоит ли нам, женщинам, лезть в мужские дела?

Разгорелся спор — и с той, и с другой стороны нашлись свои защитники. Но поскольку мы находились в доме Дубинина, его позиция нашла больше сторонников. Да и она была куда более удобной — ведь если обвинить во всём сам простой народ, то совесть уже не так будет мучить.

Я заметила на себе внимательный взгляд Меркулова. Граф наверняка вспоминал тот разговор, что состоялся у нас с ним в зале Коммерческого собрания. Он-то точно не удивился тому, что от меня услышал сейчас. Я ожидала, что он поддержит градоначальника, но он предпочел промолчать.

— Я прибыл в монастырь только два дня назад, — сказал архимандрит. Он не повышал тона, но, чтобы услышать его слова, все остальные тут же замолчали. — И только я разместился в отведенном мне доме, как напротив окон увидел человека, который умер от голода. Он пришел в монастырь за помощью, а мы не смогли ему помочь. А вчера жена другого умершего крестьянина принесла в монастырь своего восьмилетнего ребенка и оставила его на скотном дворе — испугалась, что не сможет прокормить его сама. Монастырская братия с самого начала зимы кормила всех голодных, что приходили в монастырь. Но средства монастыря на исходе. И люди действительно едят хлеб с оленьим мхом и соломой. И некоторые умирают уже не от голода, а после того, как в монастыре их кормят настоящим хлебом. И вид тех, кто приходит к нам, производит в высшей степени тяжелое впечатление.

После такого обсуждения аппетит пропал почти у всех гостей, и званый вечер завершился совсем не так, как начался. И хотя настоятель никого ни в чем не обвинял, невозможно было не думать о том, что в случившемся была некая вина и местной власти.

Я вышла на крыльцо и стала дожидаться там Юлию Францевну и девочек, которые еще одевались и раскланивались со знакомыми. А следом за мной на улицу вышел и Меркулов.

— Зиновий Петрович выглядит довольно обескураженным, — сказал он. — Мне даже стало его жаль.

— А вот мне жаль тех людей, что умирают от голода, — резко сказала я. — Я, конечно, понимаю, что даже глава города не мог предотвратить голод, но то, что он ведет себя сейчас так, как будто бы ничего не случилось, не может не вызывать удивления. В таких ситуациях разве не должно государство в лице чиновников предпринять хоть что-то?

Я совсем забыла о том, что в этом времени ко многому относились совсем по-другому.

— Мне кажется, Екатерина Николаевна, вы чересчур строги к господину Дубинину, — усмехнулся граф. — И почему вы думаете, что государство имеет тут какую-то обязанность? Разве оно виновно в том, что случилось?

— Ежегодно сотни тысяч пудов хлеба отправляют за границу, — напомнила я. — А ведь этот хлеб сейчас куда полезнее был бы здесь. И там он зачастую продается дешевле, чем у нас. Но это, разумеется, от господина Дубинина не зависит. Однако есть и то, на что он мог бы повлиять. Насколько я знаю, в самой Онеге есть люди, которые зная о нужде голодающего народа, стали скупать хлеб и задерживать его продажу, надеясь на то, что он повысится в цене. И этот хлеб гниет на складах и амбарах в то время, как он мог бы спасти десятки и сотни жизней. Но, конечно, куда проще списать всё на лень и пьянство простого народа!

Наверно, я наговорила бы куда больше резких слов и, возможно, поссорилась бы с Меркуловым (чего мне совсем не хотелось), но тут из дома вышли Алябьева с внучками, а ко крыльцу подъехали наши сани. И мы раскланялись с его сиятельством и поехали домой. Но всю дорогу я продолжала наш мысленный спор.

Глава 53. Монастырь

Никто не удивился, когда на следующее утро я заявила, что намерена поехать в Пертоминский монастырь. Я попросила Глафиру Авдеевну проинвентаризировать наши продовольственные запасы и подготовить то, что мы могли отдать монахам для кормления голодающих. Я ожидала возражений со стороны Юлии Францевны, но она отнеслась к этому весьма спокойно.

Степан погрузил в сани мешок муки, мешок овощей, несколько мешков поменьше с разными крупами, бочонок квашеной капусты и бочонок соленой рыбы. Этого было немного, но мне хотелось хоть как-то поддержать настоятеля, особенно учитывая, что должностные лица уезда остались безучастны к его словам.

Ехали сначала лесом, потом повернули к морю. Ветер сменился, стал более холодным и злым. Поскольку этой ночью я плохо спала, то большую часть пути я дремала, привалившись к высокой стенке саней. Я даже не заметила, как мы миновали Онегу. И только когда мы подъехали к самому монастырю, я встрепенулась от громкого «Тпру!» Степана.

Пертоминский монастырь стоял на берегу, на мысе, глядел на море. А оно, замерзшее, действительно было белым, неровным, с торосами.

В монастыре было три храма: деревянный Преображенский, обшитый тесом и ярко окрашенный охрой (в нём почти два века назад приносил благодарственное моление император Петр Первый), каменный пятиглавый трёхъярусный Успенский и каменный же Зосимы и Савватия.

В воротах нас встретил привратник — старик в надетом поверх подрясника тулупе. Сначала он глядел на нас сурово, но стоило Степану показать на привезенные нами продукты, как взгляд монаха потеплел.

Спросонья

— Живым бы помочь сперва, барыня, — горько сказал привратник. — А похоронить этого мещанина без осмотра его тела приставом нельзя.

Он сказал мне, что настоятеля я могу найти в трапезной, и я пошла в указанном направлении, оставив Степана разбираться с передачей припасов.

В трапезной — большой комнате с низкими потолками и лавками вдоль стен — сидели за столами люди. Много людей. Крестьяне из окрестных деревень — мужики, женщины, дети — все, кто не мог больше ждать, кто шел сюда за десятки верст.

Их лица были бледными, с желтоватым отливом. И на худых лицах глаза казались особенно большими. Фигуры были тощими, сухими, словно щепа.

В стоявших на столах деревянных и глиняных мисках была какая-то похлебка, но определить, из чего она была, не представлялось возможным. Был тут и хлеб, но такой темный, что совсем не походил на привычный пшеничный или ржаной.

Я обвела трапезную взглядом, но архимандрита не увидела и торопливо вышла обратно на улицу. Там монахи уже разгружали наши сани. К ним подошел мальчонка лет семи в старом, с заплатами зипуне. И Степан подхватил его на руки — легко, словно перышко — и дал ему краюху хлеба, что вытащил из кармана.

— Екатерина Николаевна?

Я вздрогнула и обернулась — Меркулов стоял в паре шагов от меня. А рядом с ним стоял настоятель. Я поклонилась и подошла к архимандриту Кириллу за благословением.

— Мы продукты привезли. Немного, но что смогли.

На относительно небольшой территории было сейчас много людей. И без помощи со стороны монахам было не прокормить тех, кто сейчас искал тут приюта.

— Непросто вам, ваше высокопреподобие, — вздохнула я. — Только приехали и сразу столько всего на вас навалилось.

— А кому сейчас просто, ваше сиятельство? — откликнулся он. — Но ничего, с Божьей помощью. Я еще всё к морозам никак привыкнуть не могу. Я ведь, когда назначение сюда получил, ни в адрес-календаре, ни в святцах не мог отыскать имени монастыря, куда должен был поступить в настоятели. Думал, тут и людей-то нет, одни медведи белые. А до того, как назначение получить, я год в одном из крымских монастырей здоровье поправлял. Так что, можно сказать, на Белое море с Черного приехал.

На его губах мелькнула грустная улыбка. И она же отразилась в голубых, чуть прищуренных глазах.

— Вместе с экономом здешним отцом Савватием провели мы учет имущества монастыря. В буфете нашли полкопейки. Правда, продовольствия для братии хватило бы на три месяца. А вот если не только братию кормить, так едва ли на месяц хватит. Да ведь как тем, кто голоден, отказать?

— Может быть, сбор средств организовать? — предложила я. — Да, народ в Онеге небогатый, но это лучше, чем ничего.

— Я уже написал друзьям и знакомым в Петербург, — сказал Меркулов. — Надеюсь, это даст результат.

О своем личном участии он умолчал, но я была уверена, что он тоже приехал в монастырь не с пустыми руками.

— Да я и сам уже отправил несколько писем, — сказал и настоятель, — в том числе и в специальную комиссию по оказанию помощи голодающим, и в столичные газеты.

А в ворота монастыря уже входили новые крестьяне. Трое ребятишек, мал-мала меньше, держались за юбку с трудом шедшей матери. Архимандрит отправился на кухню распорядиться об обеде.

— Не ожидала увидеть вас здесь, Илья Александрович, — сказала я.

Я не стала объяснять, почему. Да он и сам наверняка прекрасно понял.

— А вот я вас как раз был уверен, что вы сюда приедете. Наверняка и деньги привезли? Все, что на жемчуге заработали?

Я покачала головой.

— Нет, не все. Половину. Им они сейчас нужней.

Меркулов усмехнулся. Во взгляде его я прочитала удивление, смешанное с чем-то еще.

Я была рада, что мы встретились здесь. Ведь это означало, что несмотря на то, что он не готов был признать равенство всех людей, в его сердце всё же были доброта и сострадание.

Глава 54. «Я уезжаю в Петербург»

Через несколько дней я снова поехала в Онегу. Мне хотелось знать, предприняли ли местные власти хоть что-нибудь для того, чтобы помочь голодающим.

Сначала я заехала в городскую управу, но там мне сказали, что господин Дубинин уже отбыл домой. И хотя разговаривать с ним об этом дома было не слишком удобно, я всё же отправилась туда.

Мои отношения с семейством градоначальника и прежде были не слишком теплыми. Но сейчас Евгения Васильевна встретила меня с такой подчеркнуто-ледяной вежливостью, что мне захотелось тут же завершить визит. Но дело было слишком серьезным, и я заставила себя улыбнуться и поприветствовать хозяйку по всем правилам этикета.

Впрочем, ее холодности тут же нашлось объяснение — в гости они ждали Меркулова. И, должно быть, Дубинина решила, что я всего лишь нашла еще один повод с ним повстречаться.

А когда я объяснила причину своего приезда, помрачнел уже ее супруг.

— Помилуйте, дорогая Екатерина Николаевна! — развел он руками. — Да что же я могу с этим сделать? Даже если я пожертвую голодающим всё свое жалованье, ситуацию это не изменит.

— Но вы же можете повлиять на перекупщиков! По слухам, они до сих пор придерживают у себя на складах зерно и муку, прекрасно понимая, что цены на них еще вырастут.

— Да кто же может запретить им вести торговлю для собственной выгоды? — удивился Дубинин. — Ведь на то они в купечество и подались. А ежели я вмешаться попытаюсь, так они вовсе в Онеге свои лавки закроют да и подадутся туда, где градоначальник к ним с большей заботой отнесется. И кто от этого выиграет? А никто.

— Но нужно же что-то делать! — возразила я. — Может быть, запросить помощи у губернских властей?

Дубинин насупился еще больше.

— Архимандрит Кирилл в этом уж постарался. Ославил нас не только на всю губернию, но и на всю Россию. Вы не читали еще? — он не без труда поднялся с дивана, взял со стола газету и протянул ее мне.

Это был выпуск «Санкт-Петербургских ведомостей», в котором было опубликовано обращение настоятеля Пертоминского монастыря.

— Так это же замечательно! — воскликнула я. — Если это обращение побудит столичных жителей пожертвовать для

Я не понимала недовольства Дубинина. Разве не следовало ему порадоваться, что архимандрит проявил такую активность? Если частных пожертвований окажется достаточно, то не нужно будет тратить на закуп хлеба уездную казну.

— Вы многого не понимаете, Екатерина Николаевна, — покачала головой Евгения Васильевна. — Ведь этим своим воззванием архимандрит заявил, что местная власть не в состоянии решить проблему.

— Но разве он написал неправду? — удивилась я.

— Не стоит нам в это лезть, голубушка! — примирительно сказала Дубинина, заводя уже знакомую песню. — Мы, женщины, в этом ничего не смыслим.

— Этим он возвел поклеп не только на меня, — прибавил ее супруг, — но и на губернатора князя Гагарина. И неужели вы думаете, что кто-то позволит настоятелю, пусть даже он и является персоной духовной, делать такие заявления безнаказанно? Разумеется, и в губернских, и в столичных газетах будет объявлено, что его высокопреподобие преувеличил масштаб проблемы.

— Преувеличил? — я не посчитала нужным скрыть свое возмущение.

Дубинин проигнорировал мой вопрос и продолжил свою мысль:

— Духовенство не должно публиковать подобные воззвания в светских газетах. А уж объявлять о сборе пожертвований без разрешения епархиальной власти и вовсе является немыслимым нарушением правил.

В течение всего времени этого разговора Анастасия Зиновьевна сидела с непроницаемым лицом. На нем не отразилось ни единой эмоции. Проблемы голодающих крестьян ее не волновали ни в малейшей степени.

Мне стало душно в их гостиной, и я поспешила откланяться к их радости, которую они даже не пытались скрыть.

Я уже почти спустилась с крыльца, когда возле него остановился экипаж Меркулова.

— Екатерина Николаевна! Вы уже уходите? Может быть, вернетесь к Дубининым со мной?

Мне хотелось поговорить с ним. Но не здесь. И я покачала головой.

— Нет, Илья Александрович, мне пора домой. Сегодня мы с Зиновием Петровичем не смогли прийти к единому мнению.

Он понимающе улыбнулся.

— Должно быть, вы не согласились с ним в осуждении действий его высокопреподобия?

— Значит, вы уже тоже знаете об этом? — мои щеки снова запылали. И вовсе не от мороза. — Это же просто возмутительно! Как можно осуждать настоятеля за то, что он всего лишь пытается помочь тем людям, которые приходят за этой помощью в монастырь?

— Такие люди, как господин Дубинин, считают, что самое главное — не допустить скандала. А в данном случае скандал случился.

— Но они собираются объявить, что его высокопреподобие сказал неправду! Что никакого голода на самом деле нет, а значит и отправлять сюда продовольствие и денежную помощь нет необходимости! Понимаете ли вы, ваше сиятельство, что это значит? Что всё то, что сделал настоятель, окажется напрасным! И столица, которая могла бы нам помочь, просто откажется это делать!

— Не беспокойтесь об этом, Екатерина Николаевна! Завтра утром я сам отправляюсь в Петербург и расскажу о том, что здесь происходит. Конечно, я не смогу объявить об этом во всех столичных салонах, но сделаю это хотя бы там, где буду бывать.

Мною овладели противоречивые чувства. Я была рада, что он поддержит архимандрита Кирилла. Но мне стало грустно от того, что он уезжал.

— Это так благородно с вашей стороны! — сказала я, отчаянно надеясь, что мой голос не дрожал.

— Нет-нет, Екатерина Николаевна, я не заслуживаю таких слов! — запротестовал он. — Я еду в Петербург по своим делам. Но буду рад помочь его высокопреподобию. И если мне удастся собрать средства среди моих знакомых и друзей, я сразу же отправлю сюда обоз с продовольствием.

Мы не могли позволить себе стоять на крыльце чужого дома дольше необходимого, и я с сожалением махнула рукой Степану, веля ему подъехать ближе.

Когда мы расставались, Меркулов задержал мою руку в своей. Я позволила себе поверить в то, что это что-то значило. А всю обратную дорогу до дома считала, сколько времени ему потребуется на то, чтобы добраться до Петербурга, решить там те дела, ради которых он ехал, и вернуться обратно.

Глава 55. Весна

По самым скромным подсчетам путешествие Меркулова в Санкт-Петербург должно было занять не меньше месяца. Но прошло уже три, а он так и не вернулся.

Его лесопильный завод работал без сбоев под руководством опытного управляющего, и в Онеге всё громче раздавались разговоры о том, что граф не вернется на север вовсе.

— С чего бы ему менять столицу на такую глухую провинцию? — вопрошала как-то на званом обеде жена исправника. И сама же на свой вопрос отвечала. — А не с чего. В Петербурге у него и дом, и семья. А тут что? Съемная квартира, которая ничуть не соответствует его статусу.

Мне показалось, что Дубинина метнула в ее сторону отнюдь не приветливый взгляд. Супругу градоначальника такие предположения явно не радовали. Но возразить ей было нечего.

Я и сама уже склонна была признать, что граф останется в столице. Он наигрался в бизнесмена и, возможно, предпочел вернуться к тому образу жизни, который был свойственен российскому дворянству. Балы, приемы, разговоры в салонах. А делами должны заниматься те, кому за это платили.

И всё-таки я еще надеялась, что он не забудет о своем обещании насчет обоза с продовольствием. Он же хотел привезти сюда зерно и муку.

Но вскоре я узнала, что обоз из Петербурга действительно пришел. Вот только сам Меркулов его не сопровождал, хоть и прислал с обозом письмо архимандриту Кириллу.

Обоз прибыл напрямую в монастырь, что вызвало некоторое неудовольствие Дубинина, который полагал, что именно он, как глава уезда, должен иметь право распределять продукты.

И когда новость об этом дошла до меня, я не удержалась и поехала в Пертоминский монастырь, чтобы узнать всё из первых уст. Со мной поехали и Юлия Францевна, и девочки, и даже Юшкова, которая никогда прежде там не была, но была много наслышана об этом месте.

В этот раз монастырь выглядел совсем по-другому. Там по-прежнему было много народа, но сейчас на лицах монахов, послушников и всех тех, кто пришел сюда в поисках пропитания, уже не было той печали, что я видела прежде. Прибывший обоз привез достаточно продуктов, чтобы их хватило на прокорм местного населения до самой посевной.

За то время, что монастырем руководил архимандрит Кирилл, авторитет обители вырос.

И сам настоятель тоже повеселел. Он улыбался и даже шутил. Правда, в глазах его всё равно была какая-то грусть.

— Как многое тут переменилось, ваше высокопреподобие, — сказала я. — Вы стали тут заботливым хозяином.

— Моя заслуга в том невелика, — он покачал головой. — Господь всё управил. Да добрые люди помогли. Денежных переводов из столицы поступило много.

— Значит, не зря вы в газетах обращение разместили.

— Это мы с вами, ваше сиятельство, думаем, что не зря, — вздохнул он. — А вот Синод указал мне на то, что я не имел права вести сбор пожертвований без разрешения епархиальной власти. И губернатор был моими действиями недоволен. И если бы не снисходительное ко мне отношение епископа Архангельского и Холмогорского Нафанаила, так наложили бы на меня серьезное взыскание, а то лишили бы и сана.

Да, вот так оно оказалось, что местные власти — и уездные, и губернские — не смогли оценить того, что сделал настоятель для голодающего народа. А вот сам народ оценил.

И когда этой же весной было принято решение о переводе архимандрита Кирилла настоятелем в другой монастырь, и иноки, и крестьяне расставались с ним с большой неохотой. Местные жители даже направили письмо цесаревичу Александру, прося оставить настоятеля в Пертоминском монастыре, ибо «он их поил, кормил, обувал и одевал».

Весна выдалась в Онеге не слишком ласковой. Еще возвращались морозы и мокрый снег, и только в мае земля начала оттаивать. В распутицу дороги становились труднопроходимыми, и мы теперь редко выезжали из дома.

Ходили смотреть на то, как вскрывалась ото льда река. Лес стоял еще почти голый, только набухали почки да кое-где желтели цветы мать-и-мачехи.

А потом пришло лето. С зеленой травой, со щебетаньем птиц, с рожью, что, наконец, взошла на полях.

И когда на берегу реки снова появился Ефим Ильич Коковин, я встретила его как старого друга.

— А жемчуг-то нынче будет?

— Будет, — ответил он. — Река наша жемчужная. Она всегда родит. А жемчуг что же, лежит на дне, во тьме и холоде, растет годами. Но если достать — сияет. Так и душа человеческая. То скрыта за семью печатями, а то вдруг нараспашку.

А Меркулов так и не приехал. И я чувствовала себя неловко перед самой собой. За то, что позволила себе его ждать и надеяться. А ведь он мне ничего не обещал. Он даже никогда не говорил со мной о чувствах.

Мне не в чем было его упрекнуть. А если я вообразила себе невесть что, то это была моя ошибка. И сейчас мне следовало выбросить его и из мыслей, и из сердца. И снова браться за дело.

Глава 56. Соперница

Чтобы отвлечься, я снова стала ездить по деревням, скупая жемчуг. Хоть и Юлия Францевна, и Климент Прокопьевич пытались меня от этого удержать.

— Не барское это дело, — покачивала седой головой Алябьева, — с мужиками дела вести. На то у вас управляющий есть. И про то, что вы женщина, тоже помнить надобно.

О, я прекрасно помнила об этом! Особенно по ночам, когда Илья Александрович приходил ко мне в снах. Это было волшебно и ужасно одновременно. Пока я еще спала, общение с ним придавало мне сил. Мне казалось, что всё это наяву. И, кажется, я улыбалась.

Однажды мне сказала об этом даже Глаша Меньшая.

— Вас, должно быть, что-то хорошее приснилось, ваше сиятельство? — спросила она, когда принесла мне утром чашку чая.

Я, покраснев, кивнула. Да, сон был хорошим. А вот пробуждение каждый раз заставляло меня ощущать мучительную тоску.

Я пыталась убедить себя, что это глупо. Мы с Меркуловым не были не то, что обручены, но даже ни разу не говорили о каких-то чувствах. Разве он объяснялся мне в любви? Разве делал хоть что-то, что позволяло бы мне надеяться, что между нами что-то есть? Нет.

Так с чего же я решила, что я ему небезразлична?

Я всё придумала себе сама. Я вела себя не как человек из двадцать первого века, а как кисейная барышня из девятнадцатого. Тоже мне, Татьяна Ларина нашлась!

Впрочем, следовало порадоваться хотя бы тому, что я не написала ему какого-нибудь нежного письма и не скомпрометировала себя.

Теперь я нечасто выезжала в Онегу, хватало дел в поместье. Правда, я не могла не думать о том, что до сих пор не знаю, кому принадлежала эта земля. Ответа на направленный в Петербург запрос я так и не получила. И в глубине души я понимала, что это могло объясняться действиями всё того же Меркулова. За небольшое вознаграждение любой служащий в министерстве согласился бы попридержать ответное письмо.

Может быть, граф потому и задержался в Петербурге, что был занят оформлением документов. От таких мыслей мне становилось не по себе.

Но иногда в уездный город выбираться всё-таки приходилось — Таня и Варя не должны были совсем одичать в нашей глуши. Если я не хотела, чтобы они превратились в замкнутых и боящихся общества барышень, им нужно было общаться со сверстниками.

В Онеге было не так много семейств, которые устраивали званые вечера для молодежи и детей. Но когда такое случалось, приглашения отправляли и нам. И вот на сей раз мы приехали в дом главы местного отделения банка Георгию Ивановичу Волчкову, сыну которого исполнялось пятнадцать лет.

В саду был накрыт богатый стол, и дети искренне радовались привезенным из Архангельска сладостям. А сам виновник торжества с сестрами были актерами домашнего кукольного театра, представление которого в этот день вызвало особенно бурные аплодисменты гостей.

Я подумала о том, что нужно бы устроить праздник и у нас в имении. Этого наверняка от нас ждали. Многие помнили о том, какие пиршества закатывал Георгий Андреевич Кирсанов.

Но всё это требовало немалых средств, и моя внутренняя жаба пока не готова была пойти на такие расходы. А приглашать гостей и экономить на всём значило вызвать лишние пересуды и упреки в жадности.

— Не думала, что вы решитесь сюда приехать! — услышала я вдруг женский голос за своей спиной.

Я вздрогнула и обернулась. Анастасия

Я посмотрела на нее с удивлением, не вполне понимая смысл ее слов. Что она хотела сказать этой странной фразой? Впрочем, я не сомневалась, что раз уж она подошла ко мне, то изволит это объяснить. Так оно и случилось.

— Вы лишили нас общества графа Меркулова, а теперь делаете вид, что вы тут ни при чем? — ее губы изогнулись в неприятной усмешке. — А ведь для нашего города его присутствие было крайне важным. И сам господин Волчков, в доме которого мы сейчас находимся, тоже наверняка немало об этом сожалеет. Местному банку совсем не помешали бы капиталы его сиятельства, которые он мог тут разместить. И даже те самые простолюдины, о благе которых вы столь похвально заботитесь, тоже многое потеряли из-за того, что Илья Александрович вынужден был изменить свои планы.

Я слушала ее в большом изумлении. Ее пояснения только еще больше меня запутали.

— Я не понимаю, о чём вы изволите говорить, — сказала я. — Какое отношение я имею к отъезду его сиятельства?

Возможно, она намекала на то, что он уехал в Петербург для того, чтобы собрать обоз с продовольствием для голодающих? Она считала, что именно я побудила его так поступить?

А в ее глазах уже стояли слёзы. Должно быть, она связывала с графом Меркуловым большие надежды. И дело наверняка объяснялось не только холодным расчетом, но и чувствами.

— Послушайте, Анастасия Зиновьевна, — я даже пожалела ее, — вы заблуждаетесь, приписывая мне столь сильное влияние на Илью Александровича. Он уехал в Петербург, потому что у него там были какие-то дела. И если они задержали его в столице, то…

— Не делайте вид, сударыня, что вы не знаете, какие именно дела его туда позвали! — в голосе Дубининой зазвучала злость. — Он поехал туда, чтобы вернуть вам ту землю, в которую вы так отчаянно вцепились!

— Что?

— Да-да! — она еще больше повысила голос, и хотя мы стояли на большом расстоянии от других гостей, на нас уже стали оборачиваться. — Он получил документы из Петербурга о том, что право аренды на землю было передано ему, ибо вы не платили за нее надлежащим образом. Эти документы прошли через папеньку, так что я всё доподлинно знаю. Но их получение почему-то его сиятельство совсем не обрадовало. Хотя прежде он ведь хотел именно этого! Построить на этих землях новый завод и обосноваться в Онеге. А вы всё испортили!

Я пыталась осознать то, что она сказала. Значит, землю у нас с девочками всё-таки отобрали и передали ее графу. Но почему он ничего нам не сказал? И почему тогда уехал, если всё получилось именно так, как он и хотел?

— Ну, что же вы молчите, Екатерина Николаевна? Вам нечего сказать? Я не знаю, как вы на него повлияли. Возможно, вы не погнушались применить свои женские чары и опустились до того, чтобы вступить с ним в недостойную приличной дамы связь, — ее щеки запылали. — Но он запретил папеньке кому-либо рассказывать об этих документах и заявил, что поедет в Петербург, чтобы вернуть всё так, как было прежде. Только не делайте вид, что вы об этом не знали! С чего бы ему так пренебрегать своими интересами и отказываться от них в вашу пользу?

Она говорила что-то еще, но я уже не слышала. Я не могла поверить ее словам.

Неужели Меркулов действительно поехал в Петербург, чтобы вновь переделать договор аренды и вернуть землю мне? Но разве это возможно? Ведь я не давала ему никакой доверенности. И мы ведь так и не погасили долги по аренде.

Ах, как же мне хотелось, чтобы он рассказал мне об этом сам!

Глава 57. Угроза

Со времени отъезда Меркулова в Петербург мы с Дубиниными не общались, если не считать того разговора с Анастасией на детском празднике. Поэтому я сильно удивилась, когда их экипаж подъехал к нашему дому.

Сначала я подумала, что это приехал сам Зиновий Петрович по каким-то делам, но из экипажа вышли только его жена и дочь.

Глафира Авдеевна провела их в гостиную, и когда я сама пришла туда, они без всякого стеснения разглядывали интерьер комнаты с пренебрежительными улыбками.

— Евгения Васильевна! Анастасия Зиновьевна! Чем обязана такой чести?

Они сели на диван, а я напротив них в кресло. Заметила, как Дубинина-старшая недовольно поморщилась, должно быть, ощутив всю прелесть старых диванных пружин.

— Мы приехали, Екатерина Николаевна, сделать вам предложение.

— Вот как? — удивилась я. — И в чём же оно заключается?

— Мы готовы купить у вас этот дом.

— Что? — растерялась я. — А кто вам сказал, что я его продаю?

Они переглянулись.

— Вы думаете, мы не понимаем, Екатерина Николаевна, сколько непросто уроженке Москвы пребывать тут на севере? Вы же привыкли совсем к другому. Там магазины, театры, мощеные брусчаткой улицы. И там все ваши знакомые и друзья. А что тут, в Онеге? Комары, морозы, непролазная грязь.

— Благодарю вас за заботу, сударыня, но…

— Да и не по средствам вам содержать экую махину, — она даже не дала мне договорить. — Дядюшка-то вашего покойного мужа не по уму ее построил. А ежели тут ремонту не сделать, так всё и вовсе вскоре в упадок придет.

Во многом она была права. Но в советах именно от нее я не нуждалась.

— И что же с этим домом станете делать вы? — спросила я. — Вряд ли ваш муж захочет обосноваться так далеко от города, которым он управляет. К тому же Анастасия Зиновьевна недавно сказала мне, что в настоящее время право аренды земли, на которой стоит особняк, принадлежит его графу Меркулову. И ежели он захочет, его сиятельство может потребовать его снести.

Неужели они думали, что выкуп этого дома поможет им сблизиться с Меркуловым, вздумай тот вернуться сюда? Да, ему придется общаться с ними, чтобы обсуждать эти вопросы, как обсуждал он их когда-то со мной, но не наивно ли рассчитывать на то, что это заставит его воспылать к Анастасии хоть какими-то чувствами?

— А вот уж это, Екатерина Николаевна, вас касаться не должно, — холодно сказала старшая Дубинина. — Мы предлагаем вам хорошую сделку, и вы совершите большую глупость, ежели от нее откажетесь.

— Этих денег мне не хватит, чтобы обзавестись домом в Москве, — ответила я. — Так что, простите, но вынуждена ответить вам отказом.

— Вам никто не предложит больше, — она будто повторила те слова, которые мысленно произнесла я сама.

— А вы не боитесь, Евгения Васильевна, что его сиятельство переуступит мне аренду земли. По словам вашей дочери, он именно за этим и поехал в Петербург.

Анастасия покраснела, а вот ее мать лишь небрежно пожала плечами.

— Ежели бы он в самом деле имел такое намерение, то уже давно бы сделал это и вернулся назад. Но я полагаю, как только он оказался в столице, то переменил свое решение. Уж в Петербурге-то, поди, достаточно дам, которые смогли отвлечь его от вас, Екатерина Николаевна. Уж вы простите меня за прямолинейность, но ведь трудно было не заметить, сколь хитро вы пытались его увлечь.

Мои щеки запылали.

— Если вы приехали сюда, чтобы оскорблять меня, то вы сказали уже довольно, чтобы я могла указать вам на дверь.

— Ну-ну, голубушка, стоит ли так горячиться? — примирительно улыбнулась Евгения Васильевна. — Мы же заботимся не токмо о своих, но и о ваших интересах. Ведь каково вам тут на отшибе-то? Небось, страшновато? Из всех мужиков у вас один только старый кучер. А ну-как опять кто-нибудь напасть вздумает?

Она посмотрела на меня так выразительно, что трудно было ошибиться в ее намеке.

— Вы что, угрожаете мне? — я задохнулась от возмущения.

— Ну, что вы, Екатерина Николаевна, как вы могли такое подумать? И в мыслях не было. Но ведь как ночи темные начнутся, вам поостеречься не помешает. Тут на сколько верст только лес кругом. Помощи-то не дозоветесь.

Я поднялась, и они тоже вынуждены были это сделать. Скупо кивнули и удалились. Вскоре их экипаж проехал под окнами и покатился в сторону ворот.

А я всё не могла прийти в себя. Так и стояла, держась за спинку кресла.

— А может, и в самом деле нам отсюда уехать? — раздался вдруг от порога голос Алябьевой.

— Значит, вы всё слышали? — не оборачиваясь, спросила я.

— Не всё, но слышала достаточно, чтобы понять, что госпожа Дубинина не шутила. Ведь может, и Стрельников-то этот не только по своему разумению сюда того человека послал, а по чьему-то наущению. А если так, то это не пустые угрозы. И я не за себя боюсь — за вас с девочками. Плетью обуха не перешибешь, Катенька!

От этого ласкового «Катенька» у меня на глаза навернулись слёзы. Она впервые назвала меня так. И от этого ситуация показалась мне еще горше.

Глава 58. Особняк

Лето перевалило за половину, и ночи становились всё темней. И по ночам, когда в трубах завывал ветер, я и впрямь испытывала страх. Убеждала себя, что в этом и был расчет Дубининой. Она хотела нас запугать. И что не нужно обращать внимания на то, что она сказала.

Но стоило только ветке ударить по оконному стеклу, как я вздрагивала. А ведь в соседних комнатах спали Татьяна и Варя, и проявляя упрямство, я подвергала опасности и их. И я видела, что Алябьева тоже не спала по ночам — она выходила к завтраку бледная, с темными кругами под глазами.

Да и Меркулов никаких вестей о себе не подавал. Так что наверняка в этом Дубинина оказалась права — в Петербурге у него была другая женщина, которая была ему ближе и дороже, чем я. Да мне и не в чем было его упрекнуть. Он, даже если и заметил мой к нему интерес, не оказался настолько жесток, чтобы им воспользоваться.

Как там у Пушкина:

Вы были правы предо мной,

Я благодарна всей душой.

А последней каплей стало то, что жестянщик, с которым мы так хорошо работали над украшениями для волос, отказал мне в дальнейшем сотрудничестве. Я не сомневалась, что к этому тоже приложил руку кто-то из Дубининых. Иначе с чего бы мастеровому человеку отказываться от хорошего заработка?

И после нескольких недель такой внутренней борьбы мы с Юлией Францевной всё-таки пришли к решению продать особняк Дубининым. Если бы у нас было достаточно средств, то можно было бы уехать из Онеги на время, не заключая эту сделку. Но на то, чтобы обосноваться в другом городе — будь то Архангельск или Москва — требовались средства, и немалые.

Вот только ехать с немалыми деньгами в губернию по пустынной дороге я побоялась. В итоге сговорились мы с Дубиниными, что договор продажи дома мы заключим в самом Архангельске. И сейчас мы как раз собирались в дорогу.

Поскольку дом был еще не продан, мы имели право забрать отсюда то, что пожелали бы. Но много ли увезешь на почтовой карете? И мы пытались запихнуть в саквояжи и дорожный сундук хотя бы то, что было особенно дорого нам.

Юлия Францевна сняла со стены портрет дочери и, вынув его из рамы, запаковывала его, украдкой вытирая слёзы. Ходили с хмурыми лицами и Таня с Варей.

А слуги и вовсе ревели, не таясь. Перед ними мне было особенно стыдно. Я дала им столько денег, сколько смогла выделить из своего скромного бюджета. Но насколько им хватит этого? Смогут ли они найти работу потом?

Наконец, вещи были собраны, а у крыльца уже стояла почтовая карета. Дубинины не постеснялись приехать сюда прямо с утра — наверно, боялись, что мы перед отъездом решим тут что-то попортить. И теперь они сидели в гостиной с видом победителей. И громко обсуждали те переделки, которые велят тут произвести, как только договор будет подписан.

Сундук погрузили в карету, туда же были снесены все саквояжи и шляпные коробки. Мы вышли на крыльцо. Слёзы застилали глаза так, что я почти ничего не видела. Погладила по голове Глашу Меньшую, обняла Глашу Большую.

— Катенька, ты погляди-ка! — вдруг тронула меня за руку Алябьева.

Я шмыгнула носом, вытерла слёзы, подняла голову. И ахнула — неподалеку от крыльца стояла целая толпа народа. Не сразу, но я разглядела среди находившихся там людей Глашину маму, Ефима Ильича Коковина, Прокопия Емцова и еще нескольких жемчуголовов и их

И это скупое, вот так вот, безмолвно высказанное «спасибо» тронуло меня до глубины души. И я снова расплакалась.

А потом мы услышали ржание лошадей, и прежде, чем я успела понять, откуда оно доносилось, из-за поворота на идущую ко крыльцу дорогу выехал экипаж, который невозможно было не узнать. Это был дормез, запряженный четверкой серых в яблоках коней.

Толпа расступилась, и когда из экипажа выскочил его сиятельство, я застыла, боясь поверить в то, что он действительно вернулся.

Я напряженно вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, как друг он приехал или как враг. Теперь я уже не доверяла никому.

А он, посмотрев сначала на нас у почтовой кареты, на крестьян, а потом и на по-хозяйски стоявших на крыльце Дубининых, громко спросил:

— Могу ли я узнать, что здесь происходит?

Я от волнения не смогла произнести ни слова. А вот Евгения Васильевна торопливо принялась объяснять.

— Как мы рады видеть вас, ваше сиятельство! Что же вы не сообщили нам о своем приезде? А Екатерина Николаевна с семейством в Архангельск уезжают. Она, знаете ли, решила, что ей в Онеге скучно и холодно. Да и что, в самом деле, молодой даме делать в такой глуши? Так что дом свой она нам продать изволит.

— Дом продать? — переспросил он.

И на его красивом лице отразилось столь явственное удивление, что я поняла — он ничего не знал о действиях Дубининых. И мне сразу стало легче дышать.

— А с чего бы Екатерине Николаевне продавать дом именно сейчас, когда я привез из столицы документы, что договор аренды земли теперь уже заключен на ее имя?

Я совсем по-детски шмыгнула носом. Это было неприлично для благородной дамы, но мне почему-то совсем не было за это стыдно. Я прислонилась к плечу Алябьевой, потому что боялась упасть.

— Вот оно как? — растерялся Дубинин. — Ну, что же, стало быть, сделка отменяется. И мы, пожалуй, домой поедем. Будем рады видеть вас, Илья Александрович, у себя! Ежели возражать не станете, так на следующей неделе мы по случаю вашего возвращения устроим приём.

— Боюсь, Зиновий Петрович, на следующей неделе вам будет не до того, — усмехнулся Меркулов, — ибо вам нужно будет передавать дела новому градоначальнику. Я вот только-только привез его из Архангельска. Но покидать Онегу вам не дозволено до завершения проверки всех финансовых отчетов, к которым у губернских ревизоров есть множество вопросов.

Дубинин спал с лица, и мне показалось, что его вот-вот хватит удар. Но нет, он смог забраться в свой экипаж. За ним последовали и его супруга с дочерью. И если Евгения Васильевна еще, хоть и с трудом, но пыталась держать марку, то Анастасия плакала навзрыд.

Они уехали, и довольные крестьяне, поклонившись нам с графом, тоже стали расходиться по домам. Мы отпустили почтовую карету, и обе Глафиры и Степан принялись таскать саквояжи обратно в дом.

— Не откажетесь прогуляться со мной до реки, Екатерина Николаевна? — улыбаясь, спросил Меркулов. — Говорят, с берега тут открываются чудесные виды.

Я не отказалась. Но вместо того, чтобы идти напрямую, мимо окон особняка, мы пошли по лесной тропинке, и когда уже из дома никто бы не смог увидеть нас, его сиятельство коснулся моей руки.

Мы остановились и теперь стояли друг против друга, наслаждаясь этим мгновением. По крайней мере, им наслаждалась я. Но была уверена, что и Меркулов тоже.

— Екатерина Николаевна… Катя, сделаете ли вы меня счастливейшим человеком на свете, согласившись выйти за меня замуж?

Я сглотнула подступивший к горлу ком и кивнула. Слов не было. Было только огромное, всепоглощающее счастье.

А потом мы целовались в тени раскидистой березы — долго и жадно. А когда мы продолжили путь, его сиятельство сказал:

— Прости, что сделал предложение не по правилам, без кольца, — он перешел на «ты», и это показалось мне совершенно естественным. — Я привез его из Петербурга, но когда услышал про то, что ты продаешь дом Дубининым, то так заторопился сюда приехать, что забыл его в Онеге.

Я взмахнула рукой. Ничего! Но не удержалась от вопроса:

— Почему ты так долго не приезжал?

— Дел оказалось очень много. Сначала с закупкой продовольствия в обоз для монастыря. Потом земельный вопрос, который оказалось решить не так просто. Но каждый день я думал о тебе!

— Но ты мог хотя бы написать! — воскликнула я.

Обида всё-таки прорвалась сейчас в моих словах. А на лице графа снова отразилось удивление.

— Но я писал! Много раз! И не понимал, почему ты мне не отвечала!

Ох, а ведь я должна была подумать об этом! Что Дубинин, пользуясь своей властью, не погнушается перехватить корреспонденцию Ильи Александровича. Для градоначальника сделать это было не так уж и сложно. Почтмейстер ему в этом бы не отказал.

Объяснять это Меркулову не потребовалось. Он понял всё сам и только крепче сжал мою руку.

Мы уже стояли на высоком берегу реки. И виды отсюда открывались действительно превосходные.

Эпилог

Мы обвенчались с Ильей тем же летом. Нам не терпелось быть вместе. И как только это случилось, мы выплеснули друг на друга все те любовь и нежность, что в нас накопилась.

Город наверняка ждал, что мы устроим по этому поводу пышное торжество. Но мы предпочли обойтись лишь церемонией в церкви.

А вот у себя в имении мы и в самом деле накрыли столы. Только пировали за ними не чиновники и купцы, а крестьяне из близлежащих деревень. И я была благодарна своему мужу, что он не воспротивился этой затее.

С тех пор прошло семь лет. В России многое менялось — продолжалась земская реформа, вводились выборные органы местного самоуправления, началась военная реформа, которая заменила рекрутские наборы на всеобщую воинскую повинность.

Зиновий Петрович Дубинин был отправлен в тюрьму за мздоимство и казнокрадство. А его жена и дочь поспешили уехать из Архангельской губернии и затерялись где-то на российских просторах.

Архимандрит Кирилл сменил много мест служения, но всегда оставался человеком честным и не слишком удобным для властей.

Произошли изменения и в нашей семье. Через год после свадьбы у нас родился сын Сашенька, а еще через два года — дочка Верочка.

Мы отремонтировали нашу усадьбу, и теперь это здание снова стало самым красивым во всём уезде.

А зимние месяцы мы проводим в Архангельске. Мы купили там дом на Псковском проспекте (совсем недалеко от дома Дарьи Кондратьевны, чему та несказанно была рада), и в этот дом перебрались из Онеги Юлия Францевна и Танюша.

Теперь, когда наше предприятие по производству украшений из жемчуга, что мы открыли как раз в Архангельске, приносило хороший доход (который поровну делился между мною и моими приемными дочерями), Алябьевой уже не было нужды на всём экономить. И теперь уже ее сын и его семья сами искали внимания Юлии Францевны.

Татьяна, обнаружив талант педагога еще тут, в Онеге, решила связать себя с педагогикой и преподает в женском одноклассном училище. Она неоднократно говорила нам, что не намерена выходить замуж, чем очень расстраивала свою бабушку. Но недавно Юлия Францевна написала мне, что у Танюши появился поклонник, ухаживания которого она, кажется, принимает вполне благосклонно.

Климент Прокопьевич Шестаков так и работает у нас управляющим. А вот Глафире Авдеевне уже нет нужды каждый день стоять на кухне у плиты — теперь она заведует целым штатом домашней прислуги и балует нас своими восхитительными пирогами только по праздникам.

Глаша Меньшая вышла замуж за служащего банка в Онеге и необычайно гордится своим мужем. Она не устает повторять, что это было бы невозможно, если бы она не выучилась грамоте сама.

А в нашем имении начала работать школа для крестьянских детей, в которой преподает пожилая учительница, которая приехала по нашему объявлению из города. По вечерам они с Глафирой Авдеевной часто сидят в саду и разговаривают обо всём на свете.

Лесопильные заводы Меркулов приносят прибыль, и значительную часть ее мы тратим на благотворительность. Ведь тот голод, свидетелями которого мы с Ильей стали семь лет назад, сильно повлиял на нас обоих. И мы не скупимся на вознаграждение тем труженикам, которые добывают для нас жемчуг.

И в хорошую погоду каждый вечер мы с мужем и детьми стараемся выходить на берег нашей жемчужной реки и смотреть на воду, что она несет к студеному Белому морю.

А на семилетие нашей свадьбы муж подарил мне жемчужное ожерелье, жемчужины которого были удивительно похожи на те, которые я когда-то получала от мамы.

И хотите верьте, хотите нет, но их было ровно двадцать три.

Конец