AS01-2016-11-Аноним-Anonym

Пролог

Arno Strobel & Ursula Poznanski

Anonym

Арно Штробель и Урсула Познански

Аноним

Перевод: Глеб Григорьев

1-й роман серии «Бухгольц и Саломон»

(2016)

Оглавление

Глава 52

Об Авторах

ПРОЛОГ

Его валят в грязь и срывают с него всё. Снаряжение, форму, нижнее бельё. Бьют руками и ногами. Он сворачивается клубком, обхватывает голову руками, пытаясь защитить лицо и гениталии.

Их двадцать или тридцать — фигуры в развевающихся одеждах, у некоторых поверх них патронташи. «Ансар ад-Дин».

Они захватили его и двух его товарищей в крохотной деревушке на севере Мали, неподалёку от города Азавад, куда те под вечер заехали на джипе во время контрольного патрулирования. Сержа и Ральфа застрелили при нападении, а его самого оглушили прикладами и оттащили на окраину деревни.

С громкими криками ему связывают руки спереди, грубо волокут к одному из домов и прижимают спиной к стене, заставляя сесть на корточки. Предплечья лежат на обнажённых бёдрах.

Один из них подходит и показывает ручную гранату. Он знает эту модель. Американская M67: радиус поражения пятнадцать метров, в пределах пяти — смертельный. Фанатики либо отбили её при каком-то нападении, либо получили от сторонников через чёрный рынок.

Мужчина выплёвывает ему в лицо непонятные слова на языке туарегов, выдёргивает чеку и небрежно бросает её на землю. Резко и сильно толкает его в голую грудь, так что тот заваливается назад. Упасть на спину не даёт стена дома. Прежде чем он успевает выпрямиться, мерзавец засовывает гранату между стеной и его лопатками. Он стонет. Металлическое яйцо жёстко упирается в позвоночник, предохранительная скоба сдирает кожу.

Откуда-то доносятся крики. Высокие, истерические. Мужчины бросают на него последний презрительный взгляд и отворачиваются.

Он сосредоточивается на том, чтобы спина давила на гранату с неизменной силой. Если она соскользнёт и упадёт, если хотя бы перекосится и предохранительная скоба перестанет быть прижатой, всё кончено. Ровно три секунды до взрыва. Слишком мало, чтобы из такого положения успеть укрыться.

Крики становятся громче. Двое бойцов «Ансар ад-Дин» выходят из узкого переулка и тащат за собой женщину. Нет, не женщину. С такого расстояния он не может как следует её разглядеть, но… ей не больше пятнадцати. На ней западная одежда, спутанные чёрные волосы падают на лицо.

В нескольких метрах от него мужчины останавливаются и швыряют её в грязь. Она сворачивается клубком — точно так же, как недавно он. Некоторое время мужчины орут на неё, затем срывают одежду. Но прежде чем связать ей руки спереди, натягивают на неё бурку, которую приносит третий. Только после этого девочку поднимают на ноги и волокут к нему. Когда они приближаются, он слышит её хныканье. В голосе — паника, страх перед неизбежным.

Через несколько минут девочка сидит в паре метров от него в той же позе, прижавшись спиной к стене.

Мерзавцы стоят рядом и ещё какое-то время наблюдают за ними. Потом отворачиваются и исчезают в переулке. Остаются лишь двое: они садятся на песок в тени дома, метрах в пятидесяти.

Он думает, сколько девочка сможет продержаться. Два часа, может быть, три. Если у неё сильная воля и хорошая физическая форма.

Она почти без умолку говорит с ним плаксивым, умоляющим тоном. Говорит по-французски, и всё же он почти ничего не понимает. Он смотрит на неё и велит замолчать, беречь силы. Она продолжает говорить. Продолжает плакать.

Ноги затекают. Через полчаса солнце садится. До темноты остаются считаные минуты. Сумерки в этой проклятой стране коротки.

Появляются люди — местные жители. Они останавливаются, но, заметив двух вооружённых мужчин, тут же опускают глаза и быстро уходят.

Девочка не выдерживает трёх часов. Не выдерживает и двух.

Одновременно со взрывом, от которого он едва не теряет сознание, всё тело пронзают острые боли. Что-то брызгает ему в лицо. Тёплое, мокрое. Требуются почти нечеловеческие силы и сосредоточенность, но ему удаётся не упасть. Он снова начинает воспринимать окружающее, лишь услышав голоса боевиков. На большой площади разбросаны тлеющие, дымящиеся остатки бурки. Среди них — такие же дымящиеся оторванные конечности и разорванные части юного тела.

Картина исчезает. Исчезает всё.

Он открывает глаза и смотрит в потолок. Никакого медленного перехода от сна к реальности — мгновенное переключение из сна в бодрствование. Будто щёлкнули выключателем.

На короткий миг мысли возвращаются к этому сну, к сотому повторению одного из пережитых эпизодов. В Афганистане, Косове, Мали.

Тогда прошло двенадцать часов, прежде чем колонна регулярной французской армии сумела отогнать группу бойцов «Ансар ад-Дин» и освободить его.

Двенадцать часов эти ублюдки по очереди наблюдали за ним и ждали, когда силы иссякнут и он сделает неверное движение. Двенадцать часов он неподвижно сидел на корточках, голый, с телом, превратившимся в сплошную боль, и лицом, покрытым засыхающими частицами разорванной девочки. Во власти единственной мысли:не доставить им такого удовольствия.

Он выпрямляется, возвращаясь в настоящее.

Предстоящий день потребует полной сосредоточенности.

Сон не вызывает в нём ни единого чувства.

Как тогда, так и сейчас внутри царит абсолютная пустота.

Эта пустота полезна.

Как тогда,

ГЛАВА 1

Без нескольких минут восемь я подъезжаю к полицейскому управлению. Нахожу место у самого края парковки, так что опасность получить царапину на лаке или даже вмятину от чужой двери, распахнутой с излишним размахом, уменьшается хотя бы вдвое. Заглушив двигатель, жду, пока отзвучат последние такты «Music» Джона Майлза, и только потом выхожу. Тепловатый ветер касается лица, в небе ни облачка. Всё обещает удачное начало недели.

Однако у входа мне попадается Хельмут Фогельбуш, и это вынуждает несколько умерить оптимизм. Фогельбуш — коллега чуть за пятьдесят и вообще-то славный парень. К сожалению, у него ярко выраженная потребность изменить к лучшему не только мир, но и каждого его обитателя. Желает тот этого или нет.

— Доброе утро, — дружелюбно здоровается он, но демонстративный взгляд, скользнувший по моей рубашке, новому сшитому на заказ пиджаку и дальше, к туфлям с рантовой прошивкой, подсказывает: так легко я не отделаюсь. Хельмут покупает одежду исключительно в магазине справедливой торговли и экологической моды. Это известно всем.

Но сегодня утром он воздерживается от замечаний о моём наряде. Вместо этого смотрит мимо меня, на парковку. Я догадываюсь, что сейчас будет.

— Значит, приехал на машине? Один?

— Как прошли выходные? — Я старательно пропускаю вопрос мимо ушей и пытаюсь спастись светской беседой.

— Ты вообще знаешь, что всего двадцать пять процентов машин на наших дорогах дают девяносто процентов вредных выбросов?

Мы входим в вестибюль управления.

— Да, я знаю, что… — начинаю я, но Фогельбуша не удаётся ни сбить с курса, ни успокоить.

— Такая малая часть автомобилей производит девяносто пять процентов сажи, девяносто три процента выбросов угарного газа и семьдесят шесть процентов органических загрязнителей — например, бензола. Ты ведь ездишь на этой древней английской коптилке, верно? Как она там называется?

Я мысленно вздыхаю.

— Это Jaguar E-Type, и да, он старый. Но коптилкой от этого не становится.

Ещё как становится, и я это знаю. Но даже упоминать расход топлива применительно к такой машине — почти святотатство.

Мы подходим к лифту. Ждём. Фогельбуш больше ничего не говорит, однако то, как он смотрит на меня, качая головой, — смесь жалости и ужаса… раздражает сильнее любой словесной нотации.

Двери лифта открывают пустую кабину. Фогельбуш нажимает кнопку третьего этажа, и мы молча смотрим в пол.

Наверху киваем друг другу. Я отворачиваюсь, уже считая себя спасённым, но он кричит вслед:

— Почитай хотя бы о собственном углеродном следе!

И мы расходимся по своим кабинетам.

Я выкидываю Фогельбуша из головы, включаю компьютер и смотрю на часы. Четверть девятого. Через пятнадцать минут начнётся утреннее совещание отдела LKA 4, занимающегося особо тяжкими преступлениями.

Пока на экране мелькают системные сообщения, мой взгляд падает на пустой стол напротив. Сегодня должна приступить к работе моя новая напарница. Я почти ничего о ней не знаю и жду с любопытством. Говорят, она ещё довольно молода.

— Бухгольц?

Я смотрю на открытую дверь, в которой появляется моя начальница — Магдалена Арендт, первый главный комиссар уголовной полиции.

У неё есть привычка ещё из коридора выкрикивать фамилию того, к кому она через несколько секунд нагрянет. В голосе неизменно звучит нечто укоризненное — оттенок, с которым даже моя фамилия кажется обвинением.

При этом мне кажется, что она ко мне хорошо относится. Или по крайней мере одобряет то, как я делаю свою работу.

— Вы как раз вовремя. У нас труп на Пойтештрассе. На территории старой фабрики, со стороны Хофеканала. Патрульные уже там. Возьмите кого-нибудь из соседнего кабинета, я подъеду следом. Вперёд.

Вот и всё с удачным началом недели. Я встаю.

— Есть подробности?

— Да. О трупе сообщили анонимно по телефону. Причём несколько раз.

— Несколько? Он лежит в людном месте?

— Нет. Звонившие говорили об интернет-форуме, где опубликовали сообщение.

— О форуме? — Я не могу поверить, что правильно расслышал. — То есть кто-то обнаружил труп и вместо того, чтобы позвонить нам, выложил адрес на интернет-форуме?

Арендт качает головой.

— Скорее прозвучало так, будто кто-то хвастается тем, что убил этого человека. Наши айтишники уже разбираются. А теперь идите.

Я следую за Арендт. В соседнем кабинете за столом сидит Кристоф Яннинг — удачно.

— Поехали со мной, — говорю я. — В такую чудесную погоду всё равно не стоит торчать в кабинете.

Кристоф водит уверенно и спокойно, но нам приходится пересечь весь Гамбург, и даже с мигалкой и сиреной дорога до Ведделя занимает добрых двадцать минут.

У въезда на территорию бывшего предприятия стоит коллега. Он пропускает нас взмахом руки и, когда мы проезжаем мимо, кивает мне с каменным лицом.

Вытянутое кирпичное здание выглядит мрачно, а тёмные проёмы окон без стёкол усиливают впечатление. За ним сереет тяжёлый, свинцовый Хофеканал.

По раскисшей дороге мы подъезжаем к двум мужчинам и женщине в форме, дежурящим у красно-белой оградительной ленты. Дальше видны криминалисты в белых бумажных комбинезонах. Один из них, как и судебный медик, стоит на коленях возле тела — огромной груды плоти в тёмном костюме. Мы выходим и тоже с трудом натягиваем тонкие белые комбинезоны, затем ныряем под ленту.

Труп лежит перед шеренгой высоких бамбуковых кустов, за которыми земля круто спускается к Хофеканалу. Рядом с кучей щебня штабелями сложена брусчатка. Большие тёмные лужи засохшей крови, перемешанной с блестящими осколками и неопределимыми комочками, выглядят так, словно кто-то нарочно расположил их вокруг трупа.

Когда доктор Дивальд поднимает голову, я киваю ему.

— Доброе утро. Уже можете что-нибудь сказать?

— Доброе. — Он указывает подбородком на голову покойника. Рассечённые губы разошлись, открывая рот, а вся нижняя половина лица покрыта коркой засохшей крови. — У него во рту полно стеклянных осколков и крошки. Очень тонкое стекло — возможно, разбитые винные бокалы. Точнее скажу только после вскрытия.

Две-три секунды он рассматривает рыхлое, отёкшее лицо.

— Но похоже, значительную часть осколков он проглотил. Они должны были тяжело повредить рот, глотку и пищевод.

Он показывает на лужи возле тела.

— Судя по всему этому безобразию… его несколько раз вырвало. Он буквально истёк кровью: сначала внутрь, потом наружу. Необычно. Даже если осколки нанесли ему порезы… такая кровопотеря несоразмерна. Возможно, он принимал антикоагулянты.

Мужчина лежит на руках, скрещённых за спиной. Глаза невидяще уставились в небо. Полностью промокшая рубашка натянута на огромных жировых складках груди и боков; две пуговицы

— Как можно заставить человека проглотить битое стекло? — спрашиваю я.

Судебный медик пожимает плечами.

— Понятия не имею. Может, ему зажали нос, а когда он открыл рот, чтобы вдохнуть… всыпали. Это мы, вероятно, тоже выясним на вскрытии.

— Его зовут Михаэль Корнмайер, адвокат из Эппендорфа, — сообщает стоящий рядом криминалист. — Бумажник с удостоверением личности был во внутреннем кармане пиджака. Там ещё больше трёхсот евро.

— Семья?

— Сейчас проверяют.

— Руки за спиной связаны?

— Да, пластиковым хомутом.

Я киваю и снова обращаюсь к судебному медику.

— О времени смерти уже можете что-нибудь сказать?

— Вы знаете, насколько это всегда приблизительно, но произошло, вероятно, между полуночью и четырьмя утра.

Я разглядываю огромное тело и думаю, не связана ли выбранная смерть с его ожирением.

Дивальд поднимается и указывает на покойника.

— Он испытывал адскую боль. И умер не сразу. Ужасная смерть.

Звук подъезжающей позади машины заставляет меня обернуться. Серый BMW пятой серии. Моя начальница.

Лишь когда автомобиль уже останавливается, я замечаю человека на пассажирском сиденье. Обе двери открываются; Арендт выходит, а вместе с ней — молодая женщина. Ей, возможно, чуть за тридцать, каштановые волосы небрежно собраны на затылке. Я иду им навстречу и рассматриваю женщину внимательнее. На ней облегающие спортивные брюки и не менее тесная майка, по бокам которой расплылись большие овальные пятна пота. Меня передёргивает. На ногах грязные кроссовки, да и в целом она выглядит так, что стоять рядом совсем не хочется. Женщина берёт комбинезон и несколькими быстрыми движениями натягивает его. Надеюсь, это не моя новая напарница. Арендт мельком смотрит через моё плечо на труп и поворачивается ко мне.

— Это старший комиссар…

— Нина Саломон, — перебивает её женщина и протягивает мне руку. Взгляд, которым она меня изучает, почему-то напоминает взгляд Фогельбуша: укоризненный и слегка презрительный.

Я заставляю себя отбросить эти мысли и пожимаю руку. Для женщины хватка у неё необычайно крепкая.

— Вы прямо со спортивной тренировки? — спрашиваю я, указывая на комбинезон, теперь полностью скрывающий её одежду.

— Да. — Она снова осматривает меня. — А вы? Из магазина?

Ничего себе! Ещё толком не приступила к работе, а уже дерзит. Весело будет. Я украдкой вытираю ладонь о плащ.

— Приятно видеть, что вы сразу нашли общий язык, — говорит Арендт и кивает в сторону покойника. — Я застала госпожу Саломон по телефону во время пробежки и забрала прямо с маршрута, чтобы она с самого начала участвовала в вашем первом совместном деле. Итак, что нам известно?

Я с трудом отрываюсь от взгляда, которым Нина Саломон уверенно смотрит мне в глаза. Нет, не уверенно. Нахально. Вот точное слово для этой её манеры…

— Бухгольц?

— Э-э… да. — Я поворачиваюсь к начальнице, собираюсь с мыслями и коротко докладываю первые сведения. Краем глаза замечаю, как Саломон усмехается и проходит мимо меня к трупу.

— И это не ограбление, — торопливо добавляю я, заканчивая. — В бумажнике больше трёхсот евро.

Я отворачиваюсь от Арендт и несколькими быстрыми шагами догоняю Саломон, которая уже присела рядом с покойником.

— У вас найдутся для меня перчатки? — спрашивает она одного из криминалистов.

Мужчина энергично кивает и достаёт из комбинезона пару тонких перчаток. Мне хочется спросить, что она задумала, но пока я сдерживаюсь. Натянув перчатки, Саломон берёт покойника за левое плечо и с удивительной лёгкостью поворачивает набок.

Несколько секунд она рассматривает связанные за спиной руки, затем позволяет тяжёлому телу снова опуститься.

— Вам не приходило в голову, что криминалисты, возможно, ещё не закончили и вы сейчас уничтожаете следы? — спрашиваю я, раздражённый той непринуждённостью, с которой молодая дама здесь распоряжается.

— Приходило. Поэтому я спросила их, пока вы послушно докладывали.

— Послушайте… — Я уже хочу вспылить, но одёргиваю себя и стараюсь успокоиться. — И чего вы добились этой эффектной акцией? Установили, что руки жертвы связаны. Я мог бы вам это сказать. Правда, для этого пришлось бы спросить, прежде чем изображать ненужную бурную деятельность.

— Прежде всего я установила, что мужчину убили.

— Неужели?

Она поднимается и делает шаг ко мне. Теперь между нашими лицами меньше метра. Медленными движениями стягивает перчатки с пальцев.

— Да. В моём прежнем отделе был случай: мужчина хотел инсценировать убийство, потому что страховка не выплачивалась при самоубийстве. Он сам связал себе руки за спиной. Мы поняли это потому, что из-за ограниченной подвижности он не смог затянуть пластиковые хомуты так туго, как затянул бы другой человек.

Она выжидает несколько секунд, затем добавляет:

— Здесь они затянуты настолько, что врезаются в плоть. Однозначно действовал кто-то другой. Но вы, как опытный коллега, наверняка и без того давно это знали. В следующий раз я спрошу вас, вместо того чтобы проверять самой.

Она отворачивается и идёт к судебному медику, который в нескольких метрах просматривает снимки на камере.

Сделав два шага, Саломон останавливается и оборачивается.

— Кстати… Я рада нашему сотрудничеству.

ГЛАВА 2

Пять с половиной километров, а мне всё ещё паршиво. Пульс сто семьдесят два, показывают часы на запястье, — значит, каждую минуту сто семьдесят два раза за висками колет и стучит. Чем не развлечение.

Но сама виновата.

Я прибавляю темп: либо наконец станет легче, либо меня вырвет в озеро Аусенальстер. Говорят, бег помогает от злости и похмелья, а сегодня мне пригодилось бы и то и другое.

Только я, очевидно, что-то делаю не так. Головная боль только что перешла с уровня «сильная» на «адская», и бегуну, который с улыбкой несётся навстречу, мне больше всего хочется стереть ухмылку с лица. Плотный поток машин на четырёхполосной дороге рядом тоже настроения не улучшает.

Вероятно, сегодня стоило выбрать тхэквондо, но я ещё не успела найти зал. И без того нелегко было наскоро раздобыть квартиру.

Сама виновата.

Во всём. И в минувшей ночи тоже — её лучше было провести без алкоголя и без мужчины. Но нет, Нина вдруг не выдержала одна среди коробок в большом незнакомом городе. Поэтому пошла развлекаться, выпила пять порций текилы и привела домой художника.

Во время бега

В общем, история с Томом была дурной затеей. По крайней мере теперь, при свете дня. Он не похож на человека, которому нужен только секс на одну ночь; он уже осторожно строит планы.

Мне хотелось бы тебя нарисовать. Твоё лицо — такое, как сейчас: одновременно мечтательное и дикое.

Я чувствую, как бунтует желудок, и не знаю, что виновато — воспоминание или остатки алкоголя.

Вот же дура.

Возможно, со злостью было бы проще справиться, если бы вдобавок половина моих мыслей не звучала голосом Берингера.Сама виновата. Сама виновата, Саломон. Если вы не понимаете, что являетесь частью команды, значит, больше не будете частью этой команды. Я избавлю вас от дисциплинарного разбирательства, но вам лучше перевестись.

Шесть километров, перед глазами белые вспышки. Головная боль победила. Я постепенно сбавляю скорость, хватаю бутылку воды и достаю таблетки из поясной сумки. Два томапирина — и через полчаса я должна снова почувствовать себя человеком. И обрести способность изображать радость по поводу… как там выразился Берингер? Нового шанса.

Таблетки в рот, дважды раскусить — так подействуют быстрее. Не обращать внимания на чудовищную горечь. Запить.

Бутылка ещё у губ, когда звонит телефон. Мобильный номер, но в контактах его нет.

— Саломон, — коротко отвечаю я.

— Доброе утро, госпожа Саломон, говорит Арендт. Мы уже переписывались по электронной почте, помните?

Ещё бы. Магдалена Арендт, первый главный комиссар уголовной полиции. Я смотрю на часы — неужели опоздала? Мы договаривались на половину десятого…

Она не ждёт ответа.

— К сожалению, познакомиться в моём кабинете, как планировалось, не получится. Сегодня утром обнаружили труп, скорее всего, речь идёт о насильственной смерти. Я еду туда. Где вы сейчас? Дома?

Я проглатываю остаток горькой кашицы, прилипшей к нёбу.

— У Аусенальстера. Только что бегала.

— Где именно?

Я оглядываюсь. Гамбург я пока знаю не слишком хорошо.

— Довольно близко к центру. Тут неподалёку мост…

— Мост Кеннеди, — перебивает она. — Отлично. Я буду у вас примерно через пять-семь минут. Ждите перед отелем Atlantic, хорошо?

Несколько секунд уходит на то, чтобы понять: она имеет в виду гостиницу Atlantic. Но прежде чем я успеваю подтвердить, Арендт уже отключается.

Мы прибываем почти одновременно. Её роскошная машина останавливается прямо рядом со мной, пассажирское окно опускается.

— Вы Нина Саломон?

Я киваю и сажусь.

Пепельно-русое каре, дорогой брючный костюм, сдержанный, почти мужской парфюм. Она лишь мельком смотрит на мою заляпанную майку, ничего не говорит и сразу переходит к делу.

— Простите, что у вас не будет времени сначала освоиться и познакомиться с командой, — говорит она, вновь вливаясь в поток. — Но поскольку вы будете работать с Бухгольцем, а он ведёт новое дело, я решила, что лучше сразу вас подключить.

— Полностью согласна. — Я откидываюсь на спинку. Таблетки милосердно начинают действовать. У Арендт хорошие шансы мне понравиться. Без лишних церемоний и эффективно — это я ценю в коллегах.

Некоторое время мы молча сидим рядом, и как раз когда я собираюсь спросить, может ли она уже что-нибудь рассказать о новом деле, Арендт снова заговаривает:

— Остальным я не сообщила, почему вы решили перевестись. На мой взгляд, незачем всем это знать. Но я рассчитываю, что у нас вы будете соблюдать правила.

Я смотрю на неё сбоку и считаю до трёх.

— Таков план, — бормочу наконец, довольная, что подавила первый порыв. Я уже настолько привыкла немедленно занимать оборону, что резкая отповедь почти сорвалась с языка.

До места мы добираемся меньше чем за пятнадцать минут. Заброшенное промышленное здание, перед которым припарковано несколько машин. Чуть левее знакомая картина: люди склонились над чем-то. Над кем-то. Другие стоят по двое-трое и разговаривают.

— Так. — Арендт глушит двигатель и открывает водительскую дверь. — Пойдём посмотрим.

Мы выходим.

— Но сначала я представлю вас Бухгольцу, — объявляет она и идёт впереди к двум мужчинам, заслоняющим место, где, должно быть, лежит жертва.

На обоих белые одноразовые комбинезоны, обязательные внутри оцепления, но капюшоны уже откинуты, а верхние застёжки-липучки расстёгнуты. Один — удивительно низкий, с редкими волосами и широкой улыбкой — приветливо кивает нам.

Под комбинезоном второго виден тёмный пиджак.

Я мысленно молю небеса, чтобы моим будущим напарником оказался коротышка, — тем более что второй смотрит на меня так, будто я только что вылезла из выгребной ямы. Пижон.

Мы с Арендт тоже забираемся в обязательные комбинезоны и ныряем под оградительную ленту. Отсюда мне удаётся впервые взглянуть на мертвеца. Мужчина в костюме, чрезвычайно тучный, потерял много крови. Он интересует меня куда больше, чем двое мужчин, перед которыми мы теперь стоим. С приветствием я управлюсь быстро.

Арендт кивает тому, что в пиджаке. Ну разумеется, иначе было бы слишком хорошо.

— Бухгольц, это старший комиссар… — Она на мгновение запинается, словно забыла мою фамилию.

— Нина Саломон, — подсказываю я и протягиваю Бухгольцу руку, которую он пожимает с явной неохотой. Теперь она наверняка несколько часов будет пахнуть Dior Homme — должно быть, недавно он в нём купался. Мой взгляд скользит по начищенным туфлям, сшитым на заказ и виднеющимся под полупрозрачными пластиковыми бахилами. Боже мой.

— Вы прямо со спортивной тренировки? — спрашивает он.

Прекрасная наблюдательность.

— Да. А вы? Из магазина?

Он и бровью не ведёт. Жаль. Было бы забавно с самого начала немного расшатать его представление о себе.

— Приятно видеть, что вы сразу нашли общий язык. — Арендт бросает на меня предупреждающий взгляд, а на Бухгольца — такой, который я не могу истолковать. — Я застала госпожу старшего комиссара по телефону во время пробежки и забрала прямо с маршрута, чтобы она с самого начала участвовала в вашем первом совместном деле. Итак, что нам известно?

Бухгольц отвечает не сразу, всё ещё рассматривает меня. Пользуется ли он лаком для волос? Гелем — наверняка. А ещё, только сейчас замечаю, у него маникюр.

— Бухгольц! — повторяет Арендт, теперь гораздо громче.

— Простите. — Он прочищает горло. — Жертву обнаружили сегодня незадолго до восьми, через четверть часа сюда прибыли первые коллеги. Причина смерти, по-видимому, весьма необычна: мужчина проглотил осколки стекла, которые нанесли ему настолько тяжёлые внутренние повреждения, что он истёк кровью. Доктор Дивальд наверняка сможет рассказать больше.

Бухгольц наблюдает за мной краем глаза, словно не уверен, предназначена ли вся эта информация для моих ушей. Ладно. Я всё равно

Я оставляю его стоять и подхожу к трупу, стараясь не наступить в кровь и не сдвинуть пронумерованные маркеры.

Он лежит на спине и на собственных руках, которых не видно. Одна нога слегка согнута, изо рта вытекло много крови.

— Нина Саломон, старший комиссар, — представляюсь криминалистам. — Можно? Или вы ещё не закончили?

Оба кивают.

— Почти закончили, — отвечает тот, что пониже, и немного отодвигается. Я присаживаюсь.

— У вас найдутся для меня перчатки?

На этот раз кивает более высокий коллега и протягивает пару.

Рядом как раз появились туфли, сшитые на заказ. Конечно же, с рантовой прошивкой. Я делаю вид, что не заметила, беру покойника за плечо и поворачиваю набок.

Пластиковые хомуты затянуты так туго, что глубоко врезались в заплывшие жиром запястья. Вокруг пут вздулась плоть.

— Вам не приходило в голову, что криминалисты, возможно, ещё не закончили и вы сейчас уничтожаете следы? — Теперь Бухгольц и вправду возмущён. Он считает меня новичком?

— Приходило. Поэтому я спросила их, пока вы послушно докладывали.

Ладно, «послушно» можно было не добавлять. С другой стороны, неплохо сразу обозначить границы. И впредь я не собираюсь спрашивать у него разрешения перед каждым движением.

— Послушайте… — начинает он, но тут же осекается. Делает вдох. — И чего вы добились этой акцией? — продолжает он с подчёркнутым спокойствием. — Установили, что руки связаны. Я мог бы вам это сказать. Правда, для этого пришлось бы спросить, прежде чем изображать ненужную бурную деятельность.

Уязвлённую мужскую гордость я никогда не воспринимала особенно серьёзно. И всё же удерживаю ответ, вертящийся на языке, и объясняю свои причины. В конце даже немного ему льщу — пусть и с саркастическим оттенком. Но к этому Бухгольцу придётся привыкнуть не меньше, чем мне к облаку его парфюма.

Сейчас важнее судебный медик, который просматривает снимки на камере. Я направляюсь к нему — может, позволит заглянуть через плечо.

На этот раз Бухгольц за мной не идёт. Вероятно, переваривает то, что первый раунд остался за мной.

Подходящий момент предложить мир. Я ещё раз оборачиваюсь.

— Кстати… Я рада нашему сотрудничеству.

И в этот момент даже не лгу.

Но вскоре уже жалею о сказанном: когда тело увозят и все собираются возвращаться в управление, Арендт пользуется моими словами как поводом не брать меня обратно в свою машину. Вместо этого подзывает приветливого коротышку с редкими волосами.

Мне она лишь коротко кивает.

— Поезжайте с Бухгольцем.

Мы молча идём к парковке. Теперь, когда он снял комбинезон, я могу рассмотреть Даниэля Бухгольца во всём его дизайнерском великолепии. Приходится приложить все силы, чтобы не отпустить неуместную реплику. Например: сперва жертва убийства, теперь жертва моды.

Нет. Для первого дня ему уже достаточно Нины Саломон.

В конце концов, у нас ещё будет время.

ГЛАВА 3

Разумеется, я замечаю, как новая коллега разглядывает меня по дороге к служебной машине. Дойдя до автомобиля, останавливаюсь.

— Если у вас есть вопросы — не стесняйтесь. Я не кусаюсь.

В её взгляде появляется вызов.

— Вы всегда так ходите?

— Что значит «так»?

— Ну, вот так. Вы выглядите, будто потом собираетесь на встречу в банк или что-то в этом роде.

— А, понятно. — Я несколько раз киваю; по необъяснимой причине это помогает подавить раздражение.

— Нет, встречи в банке не будет. Дело скорее в том, какой образ сотрудник уголовной полиции создаёт на публике.

После долгого демонстративного взгляда на большие пятна пота на её майке я сажусь и пристёгиваюсь. Саломон плюхается рядом и захлопывает дверь. Я вывожу машину с территории и сворачиваю на Пойтештрассе.

— Что думаете об этом деле? — Теперь её тон деловой.

— Думаю, для предположений ещё рано. Точно известно только, что это не ограбление.

— Вы серьёзно допускали, что его заставили есть стекло, а потом решили ограбить?

Я быстро смотрю на неё. Взгляд открытый.

— Нет, не допускал. Но я пока не могу оценить ваши способности к логическим выводам.

Она сначала приподнимает брови, затем улыбается.

— За меня не беспокойтесь.

По крайней мере, умеет не только нападать, но и принимать удар.

— Осколки — не единственная странность. По телефону поступило несколько анонимных сообщений. Очевидно, кто-то опубликовал место обнаружения тела на интернет-форуме. Только поэтому мы вообще узнали об убийстве.

Саломон хмурится.

— Какой форум?

— Не знаю. Выясним позже.

— Это написал человек, который нашёл тело?

— Или тот, кто связан с преступлением. Специалисты уже работают.

— Хм… А про осколки на форуме что-нибудь было?

— Насколько мне известно, нет. Как я сказал, мы…

— …позже узнаем больше, — перебивает она. — Может, ожирение жертвы как-то связано со способом убийства? Каким-нибудь извращённым образом?

— Да, эта мысль и мне пришла в голову, когда я увидел его. С другой стороны — зачем кому-то такое делать? Кому могло мешать, что он толстый?

Краем глаза вижу, как она поворачивается ко мне.

— Он был не просто толстым, а страдал ожирением. Но кроме жены и врача это, по идее, никого не должно интересовать.

Я киваю.

— Есть ещё кое-что. Судебный медик сказал, что мужчина, по всей видимости, принимал антикоагулянты. Именно поэтому потерял так много крови. По словам доктора, одних проглоченных осколков было недостаточно, чтобы гарантированно его убить.

— Хм… — произносит Саломон. — Это может означать, что преступник вовсе не обязательно хотел его смерти.

— Да. Или знал, какие лекарства тот принимает.

Некоторое время мы молча сидим рядом.

— Кстати. — Я делаю короткую паузу и снова смотрю на неё. — Как насчёт ненадолго заехать к вам, чтобы вы приняли душ и переоделись?

Она отмахивается.

— Это подождёт. Сейчас дело важнее, а форум меня чрезвычайно интересует.

Госпожа старший комиссар, кажется, мне не верит?

— Да, но время на это найдётся. Если появятся важные сведения, нам сразу сообщат. Я считаю вполне уместным, чтобы вы сменили эту… — Подходящего слова не находится. — …эту пропотевшую спортивную одежду на что-нибудь приличное, прежде чем войти в новое управление.

Она коротко смеётся.

— Значит, вы считаете это уместным. Тогда дайте профессиональный совет: что принято носить на новом месте работы, когда расследуешь убийство? Маленькое чёрное платье с шёлковыми чулками или светлый брючный костюм, белую блузочку и туфли на каблуках?

Будет весело.

— Для

Если состояние её квартиры волнует её так же мало, как состояние одежды, я предпочёл бы туда не заходить.

— И наверняка это какая-нибудь неприлично дорогая дизайнерская вещь. Нет, спасибо. Лучше всё-таки ко мне.

Она называет адрес в Оттензене.

Через двадцать минут я сворачиваю на нужную улицу и действительно нахожу свободное место в нескольких метрах от дома, где живёт Саломон.

Она отстёгивает ремень и открывает пассажирскую дверь.

— Надеюсь, вы в более-менее хорошей форме. Четвёртый этаж, лифта нет.

Выйдя из машины, добавляет:

— А то ещё появится пятно пота на вашей свежевыглаженной рубашке, и придётся ехать к вам.

Я проглатываю первый ответ, который просится на язык, и решаю в ближайшее время серьёзно поговорить с новой напарницей, если она намерена и дальше обращаться со мной в таком тоне.

Фасад не помешало бы перекрасить, но сложная лепнина всё ещё хранит отблеск великолепия эпохи грюндерства.

Хотя я считаю себя человеком в хорошей физической форме, у двери квартиры дышу уже тяжело.

Саломон качает головой и вставляет ключ в замок.

— Вы ведь сейчас не упадёте?

— Ни в коем случае, — выдыхаю я и стараюсь придать голосу твёрдость.

Я не успеваю добавить, что для моего обморока понадобилось бы куда больше лестниц: звонит телефон.

— Это Марк.

— Да, что случилось? — Я следую за Саломон в прихожую. Она закрывает дверь и смотрит на меня так, будто ожидает, что прямо во время разговора я буду пересказывать ей слова Марка.

— Ты словно марафон пробежал. Через весь Гамбург пешком шёл?

— Нет. Зачем звонишь?

— Из-за форума. Там не только опубликовали место, где лежит тело. Убийство даже заранее анонсировали.

— Что? — восклицаю я. Саломон смотрит так, будто готова выхватить телефон у меня из руки.

— Именно. Айтишники уже изучают сайт и пытаются выйти на владельца. Только это будет нелегко: домен зарегистрирован в Тонге. Ты же знаешь, они данные не выдают. Адрес — www.morituri.to.

— Господи. До чего же бывают больные люди.

— Да. Но, может, нам повезёт и айтишники каким-нибудь образом доберутся до владельца. Тот, кто настолько глуп, что хвастается убийством, возможно, допустит и ошибку, по которой его вычислят.

Чутьё подсказывает мне обратное.

— Посмотрим. Через полчаса буду в управлении. С нашей новой коллегой.

— Кто это был? — спрашивает Саломон, едва я завершаю разговор. — Что случилось?

Я пытаюсь упорядочить мысли и пересказываю услышанное.

— У вас есть компьютер?

— Ноутбук, но от него никакой пользы. Интернет ещё не подключили.

— Тогда поторопитесь, чтобы мы скорее вернулись в управление.

— Я ведь сразу сказала, что есть вещи поважнее…

Я отмахиваюсь.

— Просто поторопитесь, пожалуйста.

— Да-да. А вы пока идите туда, наверняка найдёте, на что сесть. Я ещё не успела как следует распаковаться.

С этими словами она исчезает за дверью.

Я захожу в довольно просторную гостиную и оглядываюсь. Повсюду стоят коробки после переезда, между ними лишь кое-где оставлены узкие проходы. Три высоких окна на противоположной стене заливают комнату светом. Слева два упакованных стеллажа ждут сборки. Из центра затейливой потолочной розетки свисает кабель, примерно через метр заканчивающийся металлическим патроном с голой лампочкой.

Я наклоняюсь к одной из коробок, открываю крышку и рассматриваю содержимое. Несколько книг, две маленькие деревянные шкатулки, телефон с клубком проводов. Ничего, что позволило бы хоть что-нибудь узнать о Нине Саломон. Я даже не знаю, почему её перевели к нам. Известно лишь, что внешность волнует её мало, а язык у неё чересчур острый. Но с этим мы ещё…

— Вы знаете, что означаетMorituri? — доносится из коридора. Она, должно быть, открыла дверь ванной: слышно отчётливо.

— Разумеется. — Один только вопрос уже оскорбителен. Один из многих.

— Обречённые на смерть. Вообще похоже на форум для геймеров.

Пауза.

— Хотелось бы взглянуть на этот сайт прямо сейчас.

Я вздрагиваю: Саломон стоит за моей спиной в гостиной. Я не слышал, как она вошла. На ней халат, мокрые волосы лежат на плечах.

— Вы знакомы с даркнетом?

Она пожимает плечами.

— Достаточно, чтобы время от времени там копаться.

— Надеюсь, по службе.

— Но разумеется, господин главный комиссар, — напевно произносит она, закатывая глаза.

Вообще даркнетом занимаются коллеги из отдела киберпреступности, но и мы время от времени сталкиваемся с ним в расследованиях и регулярно проходим соответствующее обучение.

Обычный пользователь интернета чаще всего даже не знает о существовании этой сети — так и задумано. Чтобы попасть внутрь, нужно получить от участника ссылку-приглашение. Закрытая система. Очень безопасная. И чаще всего очень незаконная.

— Сейчас быстро оденусь. Через три минуты буду готова, и можем ехать.

Ей требуется четыре минуты. Она возвращается с всё ещё мокрыми волосами и объявляет, что готова. Теперь на ней выцветшие дырявые джинсы и обтягивающая тёмно-синяя футболка. Назвать этот наряд неофициальным — слишком слабо. За спиной маленький кожаный рюкзак. Беговые кроссовки она сменила на другую пару, по крайней мере более-менее чистую.

— Ну что, господин главный комиссар? Довольны моим нарядом для первого дня на новом месте?

Я отмахиваюсь.

— Лучше не спрашивайте. Поехали.

ГЛАВА 4

Когда мы приезжаем, Тома в квартире уже нет — наконец-то сегодня хоть что-то складывается гладко. Хотя мне немного жаль, что я не увижу лицо Бухгольца, если из ванной ему навстречу выйдет голый мужчина. Голый мужчина с татуировкой на правой лопатке: будто у цветка выросли острые лучи звезды ниндзя. Можно решить, что он крутой парень, — пока не узнаешь его поближе.

В целом, конечно, хорошо, что они не пересеклись. Бухгольц наверняка и без знакомства с моими постельными историями достаточно осложнит мне жизнь. Насколько я успела его оценить, секс связан для него с чрезмерным количеством телесных жидкостей, чтобы вообще рассматривать такую возможность. Кто знает, там ведь можно вспотеть.

Всё это становится несущественным, когда звонят из управления. Мне хочется немедленно сесть за компьютер и посмотреть этот форум — Morituri, какая насмешка, — но впереди ещё круг представлений. Рукопожатия со старшими и главными комиссарами, улыбки, изображение радости.

Когда мы наконец снова оказываемся в машине,

Morituri. Слово не выходит из головы: morituri te salutant, приветствие гладиаторов на римской арене. Тот, кто создаёт в интернете сайт и объявляет там убийство, сам затягивает петлю на своей шее. Вероятно, перед нами нарцисс, страдающий манией величия. Таких обычно ловят быстро: им необходимо восхищение, и они не умеют держать язык за зубами.

С последним, судя по всему, нелегко и Бухгольцу.

— Я всё думаю о способе убийства. Добровольно стекло не проглотишь, но сделать это можно только без кляпа во рту. Теоретически жертва должна была криком поднять всю округу.

— Там есть жилые дома? Мне так не показалось.

— Нет, но кто-то мог работать в ночную смену на соседнем предприятии. В том районе постоянно бывают и парочки, которым хочется… уединения.

Я невольно улыбаюсь. Уединения.

— Да, понимаю. Место невероятно романтичное.

Бухгольц быстро смотрит на меня, одновременно выезжая на встречную полосу, чтобы обойти машину, припаркованную вторым рядом.

— Я не считал вас романтической натурой. Впрочем, неважно. Туда часто приезжают пары ради быстрого секса. Нельзя исключать, что поблизости кто-то был и что-нибудь услышал.

Тут Бухгольц прав. Только человек, который отправляется заниматься сексом в промышленную зону, делает это по одной причине: не хочет, чтобы его застали. Значит, он промолчит, даже если что-то слышал.

— Анонимные звонки, — бормочу я.

— Совершенно верно, — подтверждает Бухгольц. — На них и следует обратить внимание.

Мы паркуемся прямо перед звездообразным зданием полиции. Бухгольц идёт впереди через вестибюль к пропускному шлюзу в дальнем конце. Двое сидящих у стойки сотрудников в форме кивают ему.

— Это Нина Саломон, — объясняет он. — С сегодняшнего дня она работает в нашей группе.

И очень спешит, — хочется добавить мне. Вместо этого я улыбаюсь и не перестаю улыбаться следующие полчаса, пытаясь запомнить все имена. Вместе с лицами.

Первым ко мне подлетает Марк, по фамилии Мюллер. Мы примерно одного возраста, и мне нравятся его джинсы. В отличие от Бухгольца, который всё ещё держится так, словно проглотил метлу, Марк сразу переходит со мной на «ты», однако очень торопится. Он сидит у компьютера и изучает Morituri. Я бы немедленно присоединилась, но есть ещё коллега по имени Хельмут, который никак не выпускает мою руку.

— Почему ты перевелась из Бремена? — сразу интересуется он. Голос, вероятно, должен звучать участливо, но со мной это не действует.

— Потому что Гамбург такой красивый, — лучезарно отвечаю я. — А коллеги совсем не любопытные.

Теперь он всё-таки отпускает мою руку.

— Когда будешь сидеть в одном кабинете с Бухгольцем, следи, чтобы он не слишком долго проветривал. Иначе мы отапливаем улицу.

Наверное, я смотрю на него совершенно непонимающе, потому что он качает головой, будто разговаривает с маленьким ребёнком.

— Это плохо для окружающей среды. Для климата. И к тому же дорого.

Ага.

— И сколько времени коллеге Бухгольцу разрешается проветривать? — спрашиваю я. Моё внимание уже снова приковано к Марку, который не сводит глаз с монитора, сосредоточенно прикрыв рот ладонью. — Допустим, при двенадцати градусах на улице?

— Для полного воздухообмена в помещении достаточно двух минут, — без запинки отвечает Хельмут.

— Поставлю таймер, — с абсолютно серьёзным видом обещаю я, прежде чем Бухгольц увлекает меня дальше. В кабинет начальницы.

Там по крайней мере всё заканчивается быстро. Всё, что Арендт хотела сказать, она уже высказала в машине, а теперь лишь приветствует меня в коллективе. За руку. Похоже, ей нравится, что я рвусь приступить к делу.

Марк немного отодвигается, когда я ставлю стул перед его компьютером. www.morituri.to. Ветка, которую он читает, называется «Достойный победитель».

Мне хочется выхватить у него мышь и прокрутить страницу вверх, к началу.

— Речь о жертве? — предполагаю я.

— Да. Они называют Корнмайера победителем. Трудно представить больший цинизм.

— Где-нибудь объясняется, за что?

Марк пожимает плечами.

— Пока ничего такого не нашёл. Но я занимаюсь этим всего полчаса.

Я предпочёл бы другого кандидата, — пишет пользователь Calvin4545. Музыкального маклера. Может, он бы спел :-))

— Что значит «другого кандидата»? Какого ещё музыкального маклера? — Я придвигаюсь ближе. Марк откашливается.

— Это я и пытаюсь выяснить. — Он вдруг говорит сухо; видимо, я опять слишком напираю. Но это его проблема, не моя.

— Можешь открыть ветку, где сообщили, что убийство совершено?

Он вздыхает.

— Я уже ушёл дальше. Извини. Когда закончу, с удовольствием введу тебя в курс дела.

Ну конечно. Я отодвигаю стул и выхожу. В соседнем кабинете нахожу Бухгольца — он говорит по телефону.

— На каких компьютерах здесь установлен TOR?

Он отмахивается от меня, словно от назойливой мухи.

— TOR, — повторяю я. — Браузер. На моём компьютере он есть? И общий доступ? Вы дадите мне данные?

Он меня игнорирует.

— Через полчаса, — говорит в трубку. — Пожалуйста, подождите, если я задержусь на несколько минут.

Завершив разговор, он наконец смотрит на меня.

— Я еду в Институт судебной медицины, на вскрытие. Спросите Марка или кого-нибудь ещё. Возможно, сразу подключите сотрудника отдела киберпреступности — если история с Morituri подтвердится, это всё равно понадобится. Данные для доступа к компьютеру лежат в чёрной папке возле монитора.

С этими словами он встаёт, снимает с крючка пиджак и уходит. Даже как-то бодро — будто перспектива присутствовать на вскрытии тучного адвоката явно привлекательнее общего дня со мной в кабинете.

В чёрной папке находятся не только мой код доступа к компьютеру и внутренней сети, но и список телефонов. LKA 54 — отдел киберпреступности. Рука уже тянется к аппарату, но я передумываю. Сначала узнаю, чего сумею добиться сама. Попросить помощи можно и позже.

TOR, как я и ожидала, не установлен. Исправить это нетрудно, но уходит время, а Марк в соседнем кабинете тем временем всё больше вырывается вперёд.

В даркнете нет поисковых систем — по крайней мере надёжных. Там находят лишь тех, кто хочет быть найденным, или недостаточно умел, чтобы защититься. Сомневаюсь, что Morituri появится в Hidden Wiki или на TorLinks.

Впрочем, это и не нужно: адрес у меня есть. Страница открывается сразу. Она оформлена в коричневых и красных тонах, узоры по краям напоминают аркады — возможно, должны изображать сводчатые галереи Колизея. Немного античности, немного мистики, но и то и другое сдержанно. Такое впечатление возникло ещё тогда,

Структура понятна с первого взгляда. Главное здесь — форум без сложного устройства и разделов. Просто лента сообщений, расположенных по времени обновления. В самом верху закреплена тема «Добро пожаловать».

Я открываю её. Текст короткий.

«Все мы должны умереть — рано или поздно. Кто, по-твоему, должен умереть раньше?

Правила игры просты. Вы делаете выбор, а я — рука, которая заносит меч.

Наша арена — Гамбург».

Комментарии отключены, зато ниже есть поле для личных сообщений.

Я нажимаю на него и получаю уведомление: чтобы написать, нужно зарегистрироваться.

Если я заведу аккаунт, то действительно смогу предложить человека, который должен умереть?

Я возвращаюсь на форум. Верхняя тема называется «And the first winner is… dead» и собрала внушительные двести пятьдесят три комментария.

Автор сообщения — Траян. Под именем мелкими курсивными буквами стоит «Admin».

«Имя победителя — некоторые наверняка догадались — Михаэль Корнмайер. Скоро его найдут на территории заброшенной фабрики у Хофеканала. Можно сказать, он подавился насмерть. Зрелище не из приятных. Следующее голосование начнётся завтра в девять утра. На выбор будут предложены четыре кандидата».

Я смотрю, когда сообщение появилось в сети. Сегодня, 5:29. В тот момент ещё не было ни звонка, ни официального сообщения — ничего.

Под текстом Траяна бушует война между

«Вы там окончательно спятили?»,

«Хотим фотографии!!!»,

«Надеюсь, это просто подделка»,

«Да! Убить, убить, убить!» и

«Сейчас сообщу в полицию».

Такова суть сообщений, повторяемая в бесчисленных вариантах. Кто-то даже позвонил Михаэлю Корнмайеру, очевидно, дозвонился и теперь потешается над доверчивыми идиотами.

Вероятно, не подумав, что людей с таким именем может быть несколько.

Я иду в соседний кабинет. Марк даже не поднимает головы, когда я появляюсь в дверях.

— Траян — ты его уже заметил?

Он кивает, не отрывая взгляда от экрана.

— Разумеется. Следующее голосование начнётся завтра, но предыдущее я нигде не нахожу.

— Наверное, удалили. Кто вообще сообщил об этом сайте?

Он нащупывает распечатку и протягивает мне.

— Двадцать три разных человека. Номера более чем двух третей ещё предстоит установить. И выяснилось, что первые сообщения о сайте поступили три дня назад, но ими занимались спустя рукава.

Потому что никто не воспринял их всерьёз, потому что было много других, более важных дел…

— Сотрудники отдела киберпреступности?

— Именно. LKA 54. — Теперь он всё-таки поднимает голову, заметно раздражённый. — Это всё? Обнаружишь что-то, чего я пропустил, — сообщай. А пока я хотел бы продолжить работу. Обменяемся сведениями на вечернем совещании.

— Прекрасно.

Коллег из отдела «Мои сведения принадлежат только мне» я знала ещё в Бремене. Марк там, вероятно, чувствовал бы себя как дома.

Я возвращаюсь к компьютеру и продолжаю пробираться по ветке, которая становится всё длиннее. Обнаружение трупа ещё не предали огласке, поэтому в сообщениях немало недоверия.

«Так что там с типом у Хофеканала?»

«Одна постановка. И хорошо».

«Не верится, что кто-то всё ещё принимает этот бред всерьёз».

Я смотрю на часы. Не знаю, когда Арендт собирается проинформировать прессу, но долго тянуть она не сможет. Обычно общественность получает хотя бы общие сведения вскоре после родственников.

Но Траян её опережает. В самом верху появляется новая тема: «Любопытно?»

Нет, любопытство — неподходящее слово. Скорее я до краёв наполнена дурными предчувствиями. И не зря.

На фотографии, сделанной, вероятно, вскоре после восхода солнца, тёплый свет падает на искажённое лицо Корнмайера, рассечённые губы и лужу крови, в которой он лежит. Видна каждая деталь.

Я хватаю трубку. Папка всё ещё раскрыта на списке телефонов. LKA 54, киберпреступность. Набираю первый попавшийся номер.

— Андрессен, — отвечает на другом конце низкий голос.

— Саломон, отдел убийств. Нет, мы ещё не знакомы, но сейчас это неважно. Сайт Morituri вам известен?

Короткая пауза.

— Да, конечно, мы…

— Отлично. Тогда уберите эту дрянь из сети. Немедленно.

ГЛАВА 5

Дорога до университетской клиники Эппендорфа займёт около двадцати минут. Я, конечно, мог взять Саломон с собой, чтобы она познакомилась с Институтом судебной медицины. Но сейчас мне даже приятно поговорить с доктором Дивальдом без того, чтобы новая напарница перебивала меня в каждом втором предложении. Нужно как можно быстрее проверить все следы; история с форумом может оказаться чрезвычайно серьёзной. Саломон, похоже, хорошо разбирается в интернете и сейчас принесёт за компьютером больше пользы, чем рядом со мной на вскрытии.

Светофор впереди переключается на жёлтый. Я резко торможу и останавливаюсь прямо перед ним. Дорогу перед машиной пересекает бегун в коротких красных шортах. Жилистые ноги выдают человека, регулярно преодолевающего большие расстояния. Бегун становится для моих мыслей мостиком обратно к Саломон.

Я обманываю себя, когда уверяю, будто не взял её из-за компьютерных навыков. Правда в том, что она меня утомляет и мне не хочется слушать провокационные замечания, пока вскрывают жертву убийства.

Нам придётся ладить друг с другом, и, разумеется, мы справимся. Но сейчас мне вполне хватило полученной дозы Нины Саломон.

Я вхожу в секционную. Дверь закрывается за спиной, и я стараюсь дышать как можно мельче, чтобы нос и желудок привыкли к этому неповторимому запаху.

Во время обучения сильнее всего меня пугал вид вскрытого тела. Роковое заблуждение, как выяснилось на первой же аутопсии: судорожно поднимать содержимое желудка вверх заставляла не картина, а неописуемая вонь.

Липковато-сладкий запах, поднимающийся изнутри свежего трупа, сам по себе весьма характерен, но запах разложения тела, пролежавшего несколько дней, почти невыносим и немедленно вызывает отвращение и рвотный позыв.

К счастью, адвокат Михаэль Корнмайер из Эппендорфа умер совсем недавно, поэтому мне удаётся довольно быстро освоиться.

Его огромное рыхлое тело лежит обнажённым на одном из двух секционных столов. Грудная клетка рассечена от шеи почти до таза; края разреза удерживают блестящие хромом расширители.

— А, вот и вы. — Дивальд выходит из соседнего помещения, останавливается у стола и потирает руки. Его тёмные, пронизанные серебряными нитями волосы, как всегда, гладко зачёсаны назад с гелем. — Моё предположение подтвердилось. Подойдите, я объясню.

Он с улыбкой подзывает меня и явно доволен своей правотой. Гордость человека, уверенного в собственных знаниях. Возле тела запах становится невероятно сильным. На разрезе, прямо под кожей, виден толстый желтоватый слой. Жир.

— Посмотрите сюда. — Кончиком шариковой ручки Дивальд указывает на что-то в грудной полости Корнмайера, отдалённо напоминающее тонкую велосипедную камеру, по которой несколько раз прошлись лезвием.

— Повреждения пищевода, как и полости рта и глотки,

— То есть его искусственно превратили в гемофилика?

Дивальд покачивает головой из стороны в сторону.

— На момент смерти — безусловно. Однако я не нашёл признаков, из-за которых ему вообще потребовался бы препарат, подавляющий свёртывание крови. Кроме того, концентрация в крови примерно в двадцать раз превышает максимальную терапевтическую дозу.

— Значит, убийца заставил его принять эти НОАК, прежде чем накормить осколками? Как быстро они действуют?

Дивальд слегка выпячивает нижнюю губу.

— При нормальной дозировке нужно некоторое время. Но при количестве, которое принял этот мужчина, примерно через час кровь практически перестала свёртываться.

— В какой форме принимают препарат?

— Таблетки. Обычно одну в день, а здесь их должно было быть около двадцати. Как именно он их проглотил, пока не скажу. Возможно, поможет анализ рвотных масс. Желудок пуст.

Я достаю из кармана маленький блокнот, делаю записи и снова смотрю на Дивальда.

— Эта рвота… Её вызвали осколки или таблетки?

— Вероятно, ни то ни другое. Когда осколки ранили глотку и пищевод, из-за антикоагулянтов кровь, должно быть, потекла в желудок небольшим ручьём. От быстрой кровопотери его, скорее всего, затошнило; переполненный желудок довершил дело.

Я записываю и это, пока Дивальд рассказывает о прежних и текущих заболеваниях Корнмайера.

Когда я прощаюсь, он обещает как можно скорее прислать ещё не готовые результаты лабораторных исследований.

Обратная дорога занимает больше времени: движение в центре заметно усилилось. Немногим более чем через полчаса я возвращаюсь в управление в Альстердорфе и сразу иду к Арендт, чтобы доложить о выводах Дивальда.

Она выслушивает краткий отчёт, задав лишь два-три вопроса. Когда я заканчиваю, благодарит и берёт стопку документов с края стола. С её точки зрения разговор, очевидно, завершён.

— У меня ещё один вопрос.

Арендт отрывается от документа.

— Почему Саломон здесь?

— Надо полагать, потому что перевелась сюда. — Типичный ответ Арендт.

Я тщательно подбираю следующую фразу.

— Судя по тому, как она проявила себя за эти несколько часов, могу представить, что в Бремене у неё возникли проблемы с коллегами.

Арендт кладёт лист перед собой и сцепляет пальцы.

— Вот как, можете представить. И на основании чего вы пришли к этому выводу всего за несколько часов?

В этом и проблема. Всего лишь внутреннее чувство, которое я не умею объяснить. Во всяком случае так, чтобы не выглядеть шовинистом, поспешно осудившим более молодую коллегу.

— Трудно описать, — пробую я, и Арендт реагирует именно так, как ожидалось.

— Я так и думала. Потому что считаю госпожу Саломон хорошим полицейским, а причины её перевода не имеют отношения к работе у нас.

— Я смотрю на это несколько иначе. — Меня раздражает, что чувство не подкреплено фактами. Ещё сильнее — что Арендт наверняка знает, почему Саломон появилась у нас, но упорно не желает говорить. — Мне с ней работать. Если в Бремене произошло что-то, что привело к переводу, для меня это вполне может быть важно.

В дверь стучат, но прежде чем Арендт успевает ответить, она распахивается и в кабинет стремительно входит Майерхофер. Прокурор, как обычно, в тёмном костюме с жилетом, настолько туго обтянувшим начинающий расти живот, что при следующем вдохе пуговицы могут полететь мне в лицо. Пёстрый галстук оскорбляет зрение; коричневый ремень не сочетается с оттенком туфель, которые к тому же выглядят так, будто их не чистили несколько недель. Короткие волосы не имеют никакой формы, и не впервые меня злит, что подобные вещи сразу бросаются в глаза. И отвлекают.

— Что у нас по Корнмайеру? — резко спрашивает он, ещё не успев подойти.

Я смотрю на Арендт и почти читаю её мысли: тон Майерхофера ей совершенно не нравится.

— Господин Бухгольц только что вернулся из Института судебной медицины, — подчеркнуто спокойно отвечает она. — На данный момент известно следующее.

Она кратко пересказывает мой доклад: осколки стекла, антикоагулянты, рвота.

— Значит, преступник разбирается в медицине, — заключает Майерхофер. Он смотрит на меня сверху вниз, будто только сейчас заметил моё присутствие.

— Не обязательно, — отвечаю я с дружелюбной улыбкой. — Достаточно иметь компьютер. Если хочется узнать, что происходит при проглатывании битого стекла, ответ найдётся в интернете. И если после этого понадобятся сведения о препаратах, из-за которых человек с внутренними повреждениями быстро истечёт кровью, они наверняка найдутся там же.

— Понятно. Значит, о преступнике мы пока не знаем ничего.

— Знаем, — возражает Арендт и рассказывает о форуме и о том, что коллегам удалось выяснить. Через несколько фраз прокурор её перебивает.

— Хорошо, хорошо. Есть ещё кое-что. Но это я хотел бы обсудить с вами наедине.

Сигнал к моему уходу. И я не возражаю.

Я киваю Арендт и направляюсь к двери.

— Ах да, господин Бухгольц, — окликает она, когда я почти вышел. — Что касается вашего прежнего вопроса: если вам непременно хочется что-то узнать… поговорите с самим человеком.

Я киваю и покидаю кабинет. Именно это и собираюсь сделать.

ГЛАВА 6

Два часа спустя сотрудник отдела киберпреступности Андрессен, по его словам, уже пять раз пытался отключить Morituri — без малейшего успеха.

— Сам сайт находится в даркнете, — объясняет он нам. — Представьте чёрный ящик, внутри которого невозможно установить адрес. Оттуда страница сотнями копий зеркалится на чужие серверы обычного интернета.

Он явно подыскивает слова, понятные простым смертным.

— То есть сайт появляется практически из ниоткуда. Удаляешь одно зеркало — пользователь попадает на точную копию. Как дракон с тридцатью тысячами голов. — Он невесело смеётся. — Покажи мне рыцаря, который отрубит их все.

То, что он сравнивает себя с рыцарем, почти умилительно.

— А как насчёт личности владельца? Или администратора, если это двое разных безумцев? Сможешь установить?

— Шансы ещё меньше. Я же сказал: даркнет. В анонимности весь смысл, понимаешь? Иначе мы давно посадили бы всех, кто распространяет там

Я смотрю на экран. Число участников форума растёт непрерывно, прямо на глазах, и сознание собственного бессилия вызывает желание что-нибудь сломать. Например, странную дизайнерскую лампу Бухгольца — похожую на раздутое ветром хромированное парусное полотно.

— Всё равно продолжай пробовать, пожалуйста, — говорю я Андрессену. — И сообщи, если хоть немного продвинешься.

«Только что показали в новостях…» — так называется новая тема, которую во время нашего разговора создала MissyLissy. К тому моменту, когда я кладу трубку, там уже шестьдесят пять ответов. На этот раз пишут люди, до последнего считавшие всё дурной шуткой — несмотря на фотографию.

«Проклятый ублюдок. Покойся с миром, Михаэль Корнмайер».

«Соболезную родным».

«Господи, пожалуйста, пусть это окажется неправдой!!!»

«Я только что сообщил об этом сайте в полицию».

«Подожди, пока мы узнаем, кто ты».

И так далее. Между ними лишь изредка встречаются голоса вроде:

«Но он же был адвокатом ;-)»

«Наверняка заслужил».

«Он всё равно скоро умер бы от ожирения сердца».

Пора не просто читать форум, а вмешаться. Наверное, стоило бы сначала обсудить это с Бухгольцем или хотя бы предупредить Марка в соседнем кабинете, но оба достаточно ясно показали, что предпочитают варить каждый собственную кашу.

К тому же следующего шага всё равно не избежать.

Я называюсь Лейлой — в честь песни Клэптона и потому, что среднестатистический закомплексованный мужчина, вероятно, сочтёт это имя сексуальным. Именно такую публику я хочу приманить.

Нахожу тему с фотографией. «Любопытно?»

Не читая двести шестьдесят семь предыдущих комментариев, добавляю свой.

«Да перестаньте вы все трястись. Это подделка, сто процентов. Кто-то красуется, а вы ведётесь».

Сейчас должны немедленно отозваться несколько всезнаек. Представители драгоценной группы людей, не способных устоять перед соблазном доказать свою правоту. Те же самые, кто позже едва сумеет промолчать, когда понадобится кого-нибудь выдать. Я запишу имена пользователей. Одновременно понимаю, что это, скорее всего, бессмысленно, но так хотя бы возникает ощущение контроля.

Посмотри внимательнее,— уже пишет первый. —Всё официально.

Следом один за другим появляются три ссылки на новостные сайты и два совета заткнуться, если я ничего не понимаю.

Господи, это правда? — отвечаю я. Но почему? Что сделал этот человек?

Быстрее всех реагирует RogerRabbit:

«Он победил».

После этого семь смайликов.

Я уже собираюсь ответить, когда в дверь стучат.

— Не сейчас! — кричу я, но посетителя это нисколько не останавливает.

Дверь распахивается, и входит тот маленький мужчина — коллега, которого Бухгольц брал с собой на место обнаружения тела. Ростом он действительно не больше метра шестидесяти пяти и держится очень прямо, как часто бывает с невысокими мужчинами. От него исходит полное спокойствие, смешанное разве что с лёгким любопытством, но без тени неуверенности.

Его имя ведь называли? Или я просто забыла?

— Ещё раз здравствуй и добро пожаловать в команду, — говорит он, закрывая дверь. — Мы так и не представились по-человечески. Кристоф Яннинг.

— Нина Саломон.

Рукопожатие сухое и крепкое.

— Я знаю. Если бы не мёртвый адвокат, сегодня ты была бы здесь темой номер один.

Он подкатывает вращающееся кресло Бухгольца и садится рядом. Ноги едва достают до пола. Кристоф видит, что я заметила, и улыбается.

— Можешь присоединиться к тем, кто зовёт меня гномом, или к тем, кому больше нравится «блоха». Я переживу и то и другое.

Верю.

— А как тебя называет Бухгольц?

— Просто Кристоф.

— Просто Кристоф мне нравится.

Я немного поворачиваю экран к нему и увеличиваю фотографию мёртвого Корнмайера, которую Траян разместил на форуме.

— Уже видел?

Он качает головой и наклоняется вперёд.

— Судя по всему, что я узнала за последние два часа, он умер только потому, что получил больше всего голосов.

Я в общих чертах рассказываю Кристофу всё, что известно о форуме. Он ни разу не перебивает. И после моего монолога продолжает молча смотреть на монитор.

— И они говорят, будет следующий тур? — спрашивает наконец.

— Да. Завтра появится новый список кандидатов.

Он постукивает пальцами по столу.

— До этого времени взломать сайт мы не успеем.

Кристоф смотрит на часы, встаёт и кладёт ладонь мне на плечо. К собственному удивлению, я не отстраняюсь.

— Видеть преступника прямо перед собой и всё равно ничего о нём не знать — такого у меня ещё не было, — бормочет он. — Но ты действуешь правильно. Расшевели их немного. Может, кто-нибудь выдаст себя.

Он уходит, и я решаю, что несколько минут отдыха не повредят. Закрываю форум и отправляюсь искать кофейный автомат.

Когда нахожу, там уже кто-то наполняет три чашки и ставит их на поднос. Женщина примерно моего возраста с тёмным асимметричным каре.

— Пиа, — представляется она и кивает, услышав моё имя. — Ты работаешь с Даниэлем Бухгольцем, верно?

— Да.

— Тогда удачи. — Она подхватывает поднос и собирается уйти.

— Что это значит?

Пиа останавливается в нерешительности.

— Да ничего. Просто… Даниэль и женщины… Впрочем, сама увидишь.

Она исчезает за дверью прежде, чем я успеваю расспросить.

— Кнопка двойного эспрессо иногда заедает! — доносится из коридора.

Я дважды нажимаю именно её, и она ни разу не заедает. Считаю это добрым знаком.

Как выясняется, преждевременно.

Вернувшись к столу и снова открыв форум, я вижу новую тему. Автор — Траян.

«Дорогие слуги государства, добро пожаловать наMorituri! Разумеется, вы нашли нашего первого победителя, и разумеется, уже добрались до этого сайта. Осмотритесь, устраивайтесь поудобнее. Желаю приятного пребывания и хорошего развлечения. Обещаю: скучно не будет».

Новые комментарии появляются каждые пять секунд, и снова представлен весь спектр: от«Вы обязаны остановить это безумие»до«Пошли вы, легавые».

Я изучаю каждую запись. Возможно, именно под этим сообщением удастся отделить зёрна от плевел. Открытые ругатели сравнительно неинтересны; я ищу пользователей, чья враждебность вспыхивает лишь между строк. Тех, от кого возникает ощущение, что они вместе с Траяном мечтают увидеть нас возле следующего трупа: точно знать, как произошло убийство, и всё-таки не знать убийцу.

Сейчас главная надежда — криминалисты. Если преступник потерял хотя бы волос или слишком рано снял перчатки, мы сделаем огромный шаг вперёд.

Звонит телефон. Кристоф.

— Нужно готовиться ко всему. Morituri уже в СМИ — Spiegel Online, Focus Online, практически везде. Про социальные сети и говорить нечего.

Я открываю обычный браузер и ввожу Morituri в поиск Google News. Уже больше двухсот результатов. Кошмар, хотя предсказуемый. Скоро число участников форума возрастёт в десять раз —

Уже сейчас трудно следить за всеми новыми сообщениями. Через несколько часов это станет невозможным.

Я возвращаюсь на Morituri. Полицейская тема по-прежнему популярна, настроение колеблется между яростью, злорадством и презрением. Прокручиваю записи и останавливаюсь на одной. Нет, не ошиблась. У кого-то сдали нервы.

«Подожди,— пишет Timo776. —Мы уже идём по твоему следу, Траян, и поймаем тебя, сколько бы ты ни раздувался от высокомерия. Тебя и всю эту толпу, которая считает, что может безнаказанно наслаждаться тем, как без разбора убивают людей!»

«Не без разбора, совсем наоборот»,— ответил другой пользователь и добавил смайлик.

Только сейчас замечаю, что грызу ноготь большого пальца левой руки, и вынимаю палец изо рта. Может ли этот Тимо быть кем-то из нашей группы? Тогда его нужно убрать. Человек, который поддаётся на провокацию в первый же день расследования, не выдержит остального — дальше станет намного хуже.

Ниже нахожу ответ Траяна.

«Здравствуй,Timo776, рад знакомству! Я так и знал, что исполнительная власть будет с интересом читать нас. Желаю приятного времяпрепровождения. Если ты думал, что я тебя заблокирую, — зачем? Ты здесь так же желанен, как любой другой. Может быть, даже предложишь кандидата для следующего тура?»

Я вскакиваю и бегу в соседний кабинет к Марку.

— Скажи, ты пишешь на форуме?

Он озадаченно поднимает голову.

— Нет. Мне и читать хватает.

— Хорошо. Но какой-то коллега там сидит и только что объявил себя полицейским.

Я показываю ему тему и нужный комментарий.

— Уже всё выходит из-под контроля.

Марк читает, слегка качает головой, но ничего не говорит.

— Мы хотя бы должны исключить кого-то из своих, — настаиваю я.

— Что касается меня — исключено, — сухо отвечает он.

Понятно. Похоже, Кристоф здесь единственный, с кем можно нормально разговаривать.

Я возвращаюсь в кабинет. Бухгольца по-прежнему нет. Вероятно, так даже лучше.

ГЛАВА 7

Когда я вхожу, Саломон лишь на секунду отрывается от экрана, а затем снова сосредоточивается на нём.

— Ну, нашли что-нибудь полезное?

Она несколько раз кивает, не сводя глаз с монитора.

— Я зарегистрировалась на форуме, чтобы писать там. Невероятно, что публикуют эти идиоты. И, похоже, один из коллег не удержался и выдал себя за полицейского.

Я уже собирался сесть, но замираю.

— Что?

Саломон кивает на монитор.

— Вот, передо мной.

Я обхожу свой стол, опираюсь на верхний край спинки её кресла и смотрю через плечо. Несколько секунд уходит на то, чтобы найти нужный комментарий.

— Проклятье, — вырывается у меня после ответа администратора. — Траян именно этого и хочет. Он намерен выставить нас дураками. А этот… Тимо идёт у него на поводу и сам подаёт удобный пас. Это кто-то из наших?

Саломон качает головой.

— Уже проверила. Мюллер уверен: из нашей группы аккаунты есть только у нас двоих.

— Возможно, сотрудник отдела киберпреступности. Во всяком случае ведёт себя как полный новичок.

Я возвращаюсь к своему столу, вхожу в систему и открываю почту. Среди нескольких новых сообщений ничего важного.

— Что сказал судебный медик? — спрашивает Саломон, снова отвлекая меня.

Я в нескольких фразах пересказываю сведения Дивальда.

— Значит, преступник каким-то образом заставил Корнмайера принять это средство для разжижения крови, подождал час и только потом накормил осколками?

— Похоже на то.

— Но зачем столько усилий?

— Возможно, хотел устроить зрелище для поклонников на форуме. Как можно больше крови. Сколько там сейчас участников?

Пальцы Саломон пробегают по клавиатуре, она несколько раз щёлкает мышью и недоверчиво качает головой.

— Больше трёхсот тысяч. И каждую минуту прибавляются новые.

Триста тысяч. Сколько среди них обычных зевак, каких можно увидеть возле любой тяжёлой аварии? Людей, которые наслаждаются чужим несчастьем.

И сколько, с другой стороны, активно участвуют в этой извращённой игре своими комментариями?

— Адрес жертвы у вас есть?

— Да. — Саломон перебирает бумаги и вытаскивает нужный лист. — Эппендорфер-Ландштрассе. Был женат. Детей нет.

— Кто ездил к семье?

— Минуточку… старший комиссар Каннштайн и главный комиссар Петерс. Я пока не знакома ни с кем из них.

Мануэлу Петерс Арендт часто отправляет к родственникам сообщать дурные вести. Я поднимаюсь с кресла.

— Хорошо. Узнаю, как всё прошло, а затем мы навестим госпожу Корнмайер.

— Вообще-то я хотела ещё…

— Насколько я понял, форумом занимается достаточно других коллег, — перебиваю я и выхожу. Сейчас у меня нет терпения спорить.

Кабинет Мануэлы Петерс в конце коридора. Когда я захожу, она пишет отчёт. Жена Корнмайера — Николь. Весть о смерти мужа она сначала приняла сравнительно спокойно, но потом потеряла сознание. Врач уже оказал помощь, рядом находится сестра, которая старше на три года. Попытку задать женщине вопросы коллеги быстро оставили.

Через четверть часа Саломон сидит рядом со мной в машине. По дороге на Эппендорфер-Ландштрассе я почти решаю спросить, почему она перевелась из Бремена в Гамбург, но всё же откладываю. Возможно, лучше подождать несколько дней. К тому же сейчас есть более важные вещи. Я рассказываю, что узнал у Петерс о визите к жене Корнмайера, и сосредоточиваюсь на дороге. Повсюду внедорожники и другие роскошные машины стоят вторым рядом, некоторые нагло запирают правильно припаркованные автомобили. Проезд настолько узок, что приходится с трудом протискиваться. Видимо, богатство внушает местным жителям, что правила дорожного движения для них необязательны.

Квартира находится на втором этаже четырёхэтажного старого дома. Женщина, открывшая дверь, по описанию похожа на сестру жены Корнмайера. Ростом почти с меня — около метра восьмидесяти, очень стройная. На лице резко выступают скулы, прямые каштановые волосы с пробором посередине спускаются до плеч.

— Добрый день. Бухгольц, земельная криминальная полиция Гамбурга. Это моя коллега Саломон. Нам нужно поговорить с госпожой Корнмайер.

Несколько секунд женщина смотрит на меня так, будто не поняла ни слова. Потом молча кивает и отступает. Я быстро переглядываюсь с Саломон и вхожу. Мы остаёмся в просторной прихожей, пока хозяйка закрывает дверь.

— Моя фамилия Классен, — говорит она. — Сузанне Классен. Я сестра Николь.

Гостиная огромная и выдержана в очень светлых тонах. Николь Корнмайер лежит на белом кожаном диване, входящем в целый ландшафт из кресел, больших напольных подушек, двух- и трёхместных диванов. Разглядеть её трудно: водопад светлых волос почти полностью накрыл голову.

Если Николь заметила нас, ничем этого не показывает. Сестра подходит, слегка наклоняется и кладёт ладонь ей на

— Здесь мужчина и женщина из полиции. Они хотят поговорить с тобой.

Бесконечно медленным движением Николь Корнмайер убирает волосы с бледного лица и рассматривает нас так, словно пытается вспомнить, встречались ли мы раньше.

— Госпожа Корнмайер, простите, что вынуждены вас тревожить, — говорит рядом Саломон. Я буквально слышу, каких усилий ей стоит придать голосу мягкость. — Но нам срочно нужно задать несколько вопросов. Сможете ответить?

Вместо ответа женщина кивает и медленно садится. Когда наконец справляется, остаётся неподвижно сидеть со сложенными на коленях руками, молча глядя в точку где-то между нами. Она немного ниже сестры, на вид лет тридцать пять. Хрупкая и нежная; даже покрасневшие глаза и неестественно бледная кожа не могут скрыть поразительной красоты. Я невольно представляю, насколько тонкой и ломкой она выглядела рядом с мужем.

— Можно присесть? — осторожно спрашиваю я.

Вместо Николь кивает сестра и указывает на трёхместный диван.

— Госпожа Корнмайер, нам очень жаль, что такое случилось, — начинаю я, усевшись, и достаю из внутреннего кармана пиджака блокнот.

Она смотрит на меня.

— Да. Мне тоже очень жаль. — Голос такой тихий, что приходится напрягаться.

Я выдерживаю паузу.

— Есть кто-нибудь, кого вы могли бы заподозрить?

Сначала во взгляде появляется непонимание, затем он беспомощно перемещается к сестре и обратно ко мне.

— Как… это понимать?

— Может быть, кто-то злился на вашего мужа?

— Почему кто-то должен был злиться на Михаэля? Он такой… был таким любящим человеком.

Из уголков глаз выступают слёзы и блестящими дорожками текут по щекам.

Я киваю.

— Он был адвокатом. Какими делами занимался?

— Уголовное право. Выступал в суде. — Между словами она постоянно делает паузы, словно каждый раз должна придумать продолжение фразы.

— У него была специализация? — вступает Саломон.

Николь Корнмайер качает головой.

— Нет. Но он был очень успешен.

— Ему когда-нибудь угрожали? — снова спрашиваю я. — Если он часто выигрывал, обязательно находились люди, которые проигрывали ему. Кто-нибудь мог разозлиться?

— Нет. Насколько мне известно.

— А история двухлетней давности? — вмешивается Сузанне Классен.

— Какая?

— С той девушкой, отец которой постоянно звонил. Однажды он даже пришёл сюда.

— Но это было два года назад.

— Неважно, — говорю я. — Что произошло?

— Но какое это может… — Она замолкает на несколько секунд. — Речь шла о молодой женщине. Её…

Снова осекается и опять беспомощно смотрит на сестру.

— Расскажи, пожалуйста. Я…

Сузанне Классен кивает и прямо смотрит на меня.

— Она была очень молода, думаю, не старше шестнадцати. Какой-то мужчина якобы насиловал её несколько дней. Девушку нашли на свалке. На полицейских фотографиях она узнала его. Ранее судимый сексуальный преступник, по-видимому, связался с ней через интернет. Михаэль защищал его и добился оправдания.

Взгляд, который женщина бросает на сестру, меняется. На краткий миг мне чудится в нём упрёк. Всего несколько секунд, затем она снова поворачивается ко мне.

— После этого отец девушки несколько раз звонил сюда. Обвинял Михаэля в том, что насильник его ребёнка свободно ходит по улицам. Я знаю только из рассказов Михаэля. Всё, кажется, становилось всё хуже, пока однажды мужчина не появился у двери. В конце концов Михаэль добился судебного запрета приближаться к нему.

— Были конкретные угрозы? — уточняет Саломон.

— Не уверена, но, по-моему, нет. Во всяком случае Михаэль ничего такого не рассказывал.

Я снова обращаюсь к жене Корнмайера.

— Вы знаете об этом больше? Может быть, что-то, чего не помнит сестра?

— Нет.

— Можете назвать имя мужчины?

— Нет, я… не помню.

Она закрывает лицо ладонями и начинает всхлипывать. Сестра подходит, обнимает её одной рукой и гладит по светлым волосам.

— Госпожа Корнмайер… — осторожно начинает Саломон через некоторое время, но я прерываю её, поднимаясь.

— Думаю, пока достаточно. Мы ещё свяжемся с вами.

Ни одна не реагирует, и я добавляю:

— Дорогу найдём сами.

Когда дверь квартиры закрывается за нами, Саломон говорит:

— Ладно, дело двухлетней давности мы быстро отыщем. Вопрос только, поможет ли оно.

На лестнице я догоняю её.

— Пока это единственная зацепка.

— Да, к сожалению. — Она быстро смотрит на меня. — И всё же надеюсь, вы не собираетесь погружаться в старое дело, когда мы знаем: уже завтра на форуме начнут голосовать за следующую жертву.

I.

Он не отрывает глаз от счётчика. 356877. Проходит две секунды — ещё один. И ещё. И ещё.

Они собираются, овечки, вокруг картины, которую он выставил им на обозрение. Блеют наперебой: одним нравится, других ужасает — но волнующим это кажется всем. Никто не остаётся равнодушным, никто не сохраняет спокойствия, каждый хочет участвовать тем или иным образом.

Он тщательно обдумал, какой конец устроить адвокату. Во всяком случае не обыденный — публика заслуживает большего. Зрелище должно было впечатлять, но не заставлять немедленно отвести взгляд.

Он читает, как они гадают о подробностях, которые полиция скрывает. Откуда столько крови? Ему выстрелили в рот?

Нет, тогда кровь текла бы не по груди, а из затылка, и выглядело бы иначе…

Сплошные знатоки ужасов.

Пусть думают, что адвокат проглотил осколки, потому что был толстым, или истёк кровью, потому что заставлял других проливать кровь. Такие дешёвые метафоры ему не нравятся, но если толпа довольна…

Самому ему нужно совсем другое.

Он отпивает воды. 358248. Они стекаются со всего мира — большинство, конечно, из немецкоязычных стран, но голосуют повсюду. Существуют программы-переводчики, хотя картина, по сути, не нуждается в словах.

Как удобно из Японии или Норвегии решать, кому жить, а кому умереть. Быть частью игры и одновременно не рисковать стать жертвой. Острые ощущения без риска, и все места — в первом ряду.

Для следующего тура он уже сделал выбор: четыре кандидата, четыре совершенно разных мотива, по которым кто-то желает им смерти. Ему бесконечно интересно, кого выберет масса. Подтвердит ли предположение или подарит один из редких сюрпризов в его жизни.

Как он поступит на этот раз, уже решено — независимо от результата голосования. Подготовка идёт, всё выглядит многообещающе.

Акт убийства будет совершенно не похож на предыдущий и несомненно превзойдёт его.

Это важно. Он ни в коем случае не хочет повторяться и даже цитировать самого себя; тем более нельзя уступить прошлому представлению. Одним он даст спектакль, другим покажет их беспомощность.

361339.

Сколько ещё пройдёт времени, — думает он, прежде чем его

Что бы это ни было, он уже предвкушает, как швырнёт предложение им в лицо.

ГЛАВА 8

Даниэль не отстаёт, поэтому я десять минут обзваниваю людей и в конце получаю имя и адрес. Жертву изнасилования двухлетней давности зовут Денизе Вильберс; она живёт с семьёй неподалёку от Гамбурга, в Барсбюттеле.

— Мы едем к ним, — объявляет Бухгольц.

— То есть вы едете. А я сейчас вернусь в управление и постараюсь заняться чем-нибудь полезным…

Он хватает меня за руку.

— Госпожа Саломон, повторю ещё раз, совершенно спокойно: мы едем. Пока Денизе Вильберс — единственный человек, которого можно опросить лично. Она больше чем сетевое имя; между ней и жертвой есть связь. Неужели всё это от вас ускользнуло?

Он серьёзно собирается учить меня работе по учебнику? Я высвобождаю руку.

— Желаете действовать по шаблону — пожалуйста. Но достаточно, чтобы один из нас тратил время впустую, правда? Пока мы здесь стоим, обсуждение на форуме продолжается, каждую минуту появляются десятки новых сообщений. Среди них может быть решающая зацепка…

— Там достаточно людей, которые читают сообщения, — перебивает он. По голосу слышно: в его вежливости вот-вот появятся первые трещины. Отлично. — Отдел киберпреступности, коллега Мюллер, вероятно, и Фогельбуш. Вы там… — он явно ищет подходящее слово, — не нужны.

— Киберпреступность по уши занята попытками убрать сайт из сети и не справляется, — возражаю я. — Мюллер работает, да, но одному ему не охватить всё, и кроме того…

Я не заканчиваю. «Кроме того, я хочу первой найти зацепку»— это выставило бы меня не в лучшем свете.

Я набираю воздух и улыбаюсь настолько дружелюбно, насколько способна.

— Доберусь на метро и автобусе и через полчаса буду за своим столом. До встречи.

— Госпожа Саломон.

Я уже двинулась прочь, но тон заставляет остановиться. Вежливость кончилась — вот и хорошо. Может быть, теперь мы наконец заговорим как нормальные люди.

— Госпожа Саломон, вы едете со мной. Возможно, раньше вы меня неправильно поняли: это было не предложение и тем более не просьба, а распоряжение. Я ваш начальник. Полагаю, вы это понимаете.

Несколько секунд я молча смотрю на него, затем звонко свожу каблуки и преувеличенно резко отдаю честь.

— Есть. Сэр.

Провокация от него отскакивает. Даже не следует фразы вроде «Только вас мне не хватало». Он просто идёт к машине и садится за руль. Мне остаётся бежать следом. Едва я открываю пассажирскую дверь, он заводит двигатель.

Мы едем молча, и это куда неприятнее, чем если бы продолжили слегка огрызаться. Пока это единственное, чего мне не хватает из бременской жизни. Ульф, с которым я там работала, был устроен так же, как я: громкий, прямой, никогда не державший язык за зубами. Мы могли орать друг на друга, говорить самые ужасные вещи, а через три минуты снова тянуть одну лямку, будто ничего не случилось.

С Бухгольцем — «я ваш начальник» — об этом можно забыть.

Вильберсы живут в четырёхкомнатной квартире, знававшей лучшие времена. Коренастый мужчина в очках, открывший дверь, — Манфред Вильберс, отец Денизе. Он смотрит растерянно. Когда мы объясняем причину визита, приглашает войти.

Истёртые ковры. Три бетонно-серых дивана, расставленных буквой П. Разноцветные подушки безуспешно пытаются привнести в гостиную радость и жизнь.

— Не знаю, станет ли Денизе с вами говорить, — говорит Вильберс, ставя перед каждым стакан воды. — Она очень боится незнакомых людей.

Я прекрасно её понимаю. Коллега, который назвал мне имя по телефону, заодно кратко пересказал дело. Мужчина не только удерживал Денизе двое суток и за это время изнасиловал примерно восемь или девять раз. Он несколько раз погружал её голову в ведро с водой, избивал собачьим поводком, мочился на неё, а в конце сломал нос.

Олаф Реш погиб в ноябре прошлого года в дорожной аварии — пьяным. Но до этого благодаря мастерству доктора Михаэля Корнмайера был признан невиновным. Суд постановил, что половой акт совершался по обоюдному согласию; да, несколько грубо, но именно этого якобы хотела девушка. Которой тогда было шестнадцать.

Теперь ей восемнадцать, и она прячется за длинными каштановыми волосами и лишними сорока с лишним килограммами. В гостиную входит нерешительно.

Следом появляется высокий светловолосый мужчина лет двадцати. Он держит ладонь у неё на плече, словно не хочет, чтобы она хоть на секунду забывала: он рядом.

— Денизе, Анри, к нам пришли из полиции, — устало объясняет Вильберс.

Девушка почти не поднимает глаз, зато брат мгновенно занимает оборонительную позицию. По тому, как выпрямляется рядом Бухгольц, я чувствую: он тоже заметил.

Он представляет нас, проговаривает весь обязательный приветственно-разъяснительный текст, который никому не интересен, а затем сообщает, что Михаэль Корнмайер мёртв. Убит.

Я внимательно наблюдаю за всеми тремя. Отец искренне поражён — слышит об этом впервые. Сначала открывает рот, будто хочет что-то сказать, затем лишь улыбается, глядя на носки своих туфель.

Дочь не двигается, но она выглядит настолько заторможенной, что это неудивительно.

А вот сын уже знал. Он пытается изобразить удивление, широко раскрыв рот и глаза, но перебарщивает. Слишком много. Я цепляюсь за него взглядом.

— Вы, случайно, не слышали об этом раньше? — дружелюбно спрашиваю я.

Он решительно качает головой.

— Нет. Для меня это совершенно новая информация.

— Удивительно, — отвечаю я. — В новостях уже подробно рассказывали.

На мгновение он теряет дар речи. Почти наверняка узнал непосредственно с форума. Даже если не он предложил убить Корнмайера, Анри Вильберс видел обсуждение — готова спорить. Скорее всего, видел и фотографию мертвеца. Много крови в лучах восходящего солнца.

— Мы редко включаем телевизор, — бормочет отец. Он не заметил реакции сына; всё скудное внимание сосредоточено на дочери.

— Вам знаком интернет-форум под названием «Morituri»? — спрашивает Бухгольц.

Взгляд девушки остаётся пустым, а у брата начинает метаться. Наверное, он думает, сможем ли мы проследить его действия вопреки анонимности даркнета. Было бы преступлением не воспользоваться этой секундой неуверенности.

— Вы писали там, верно, господин Вильберс? — Я говорю так, будто это уже установлено. — Интересная платформа. Расскажете о ней?

Анри несколько секунд колеблется, затем качает головой.

— Я вообще не понимаю, о чём вы.

В этот момент Денизе поднимает голову. Она не смотрит ни на кого из нас; взгляд останавливается на стаканах с водой.

—

Отец неловко шевелит рукой, будто хочет погладить Денизе, но не решается подойти.

— Я могу это понять, — говорю я и чувствую движение Бухгольца рядом. Ему не нравится моё понимание состояния Денизе. Его проблема: мог не брать меня с собой.

— Каким был Корнмайер на процессе? — вступает он. — Сильно на вас давил?

— Он был мерзкой свиньёй, — отвечает вместо неё Анри. — Всё так вывернул, что в конце получилось, будто Денизе сама соблазнила его подонка-клиента.

Теперь взгляд Денизе достигает меня. Она смотрит, но на лице невозможно прочесть ни одного чувства.

— Словно всё происходило снова, — произносит она. — И снова, и снова. Перед людьми, которые потом решили, что ничего особенного не случилось.

Мои пальцы впиваются в истончённую обивку дивана. Я понимаю, о чём она. И представляю, как Корнмайер это делал.

— Давайте всё-таки вернёмся к форуму, — предлагаю я. — Мы почти уверены, что он связан с убийством.

— Мы ничего не знаем ни об убийстве, ни о форуме, — резко говорит брат.

Мне всегда было трудно спокойно смотреть, как лгут в лицо.

— Знаете что? Вам лучше сотрудничать. Когда мы спросили родных погибшего, были ли у Корнмайера враги, они сразу вспомнили вашего отца. И больше никого.

Я поворачиваюсь к Манфреду Вильберсу.

— Вы так часто стояли у двери Корнмайера и угрожали, что он добился судебного запрета на контакты, верно?

Денизе встаёт и выходит из гостиной — очевидно, ей становится слишком тяжело. Брат хочет последовать, но Бухгольц удерживает его решительным жестом.

— Да. Это было, когда я ещё боролся, — отвечает Вильберс. — Я давно перестал. Теперь лишь стараюсь помочь Денизе. — Он улыбается сыну. — Мы оба стараемся.

Да, и Анри, возможно, выбрал для этого необычный путь. Сидеть спокойно я больше не могу. Поднимаюсь и сосредоточиваюсь на брате.

— Раньше мне показалось, что название форума вам знакомо. Morituri.

Он качает головой.

— Никогда не слышал.

— Совершенно уверены? Хм. Тогда можем вместе пройти в вашу комнату и взглянуть на компьютер. Мне всё равно нужно погуглить хорошую пиццерию в Оттензене — убьём двух зайцев.

Я направляюсь к нему. Он поднимается с дивана, не зная, как лучше преградить дорогу.

— Саломон! — Не громко, но резко. Как будто Бухгольц подзывает непослушную собаку.

— Да? Обещаю: если у господина Вильберса открыты сайты для взрослых, полностью их проигнорирую. Меня интересует только то, что вообще-то должно интересовать и вас.

Я уже стою перед Вильберсом, который не уступает дорогу.

— Госпожа Саломон, мы закончили.

При нынешних фактах ни один прокурор не разрешит обыск. Не тогда, когда существует ещё тридцать или сорок человек, которых Корнмайер за карьеру мог сделать врагами. А они существуют, без сомнения. Как у любого адвоката.

На плечо ложится рука. Я резко оборачиваюсь. Бухгольц смотрит не угрожающе, но предупреждающе.

— Мы уходим. Господин Вильберс, при случае мы к вам вернёмся. Будьте добры связаться с нами, если всё же вспомните что-нибудь полезное.

Он вручает отцу визитку и направляет меня к выходу.

До сих пор я неплохо держала злость под контролем. И ту, что вызвана ложью брата, и ту, что поднялась из-за судьбы девушки. Только теперь, когда мы выходим из квартиры, она снова накрывает меня со знакомой силой.

Я стискиваю зубы и бегу вниз, перепрыгивая через ступеньку.

Я рада, что он умер.

О да, Денизе. С твоей точки зрения я прекрасно понимаю. Но этот человек заставил его жрать осколки. Любящий братец рассказал?

Пока Бухгольц ещё двумя этажами выше, я нахожу перед домом мусорный контейнер, который можно пнуть.

ГЛАВА 9

Когда я выхожу из дома, Саломон уже у машины. Прислонилась спиной к пассажирской двери, руки глубоко в карманах. Отвернув лицо, смотрит на улицу так, словно там происходит нечто необычайно интересное.

Я иду к ней и решаю, давать ли волю раздражению из-за её поведения. Есть смутное ощущение, что разговор с Вильберсами задел её не только профессионально.

Откладываю решение и сажусь. Она ещё некоторое время стоит снаружи, затем со вздохом падает на пассажирское сиденье. Пытается меня спровоцировать?

— Насчёт того, что произошло… — начинаю я.

— Да-да, знаю. Можете обойтись без нотаций. — Она не отрывает глаз от лобового стекла.

Нет, я не поддамся. Сохраню спокойствие.

— Может быть, вы просто перестанете перебивать, прежде чем узнаете, к чему я веду.

Теперь она всё-таки поворачивается.

— А что вы скажете? Что нам ни за что не дадут ордер на обы…

— Там, внутри, у меня возникло ощущение, что за вашим рвением стоит не только профессиональный интерес.

По лицу пробегает тень — короткая секунда удивления, но её достаточно, чтобы понять: предположение верно.

— Не только профессиональный? Что вы имеете в виду?

Повторять я не собираюсь. И впервые за несколько часов знакомства Нина Саломон отводит глаза и снова смотрит в стекло.

— Вас это не касается.

— Возможно, — спокойно отвечаю я. — Я и не утверждал обратного. Лишь поделился впечатлением.

Завожу двигатель и трогаюсь. Первые минуты проезжаем молча. Не знаю, размышляет ли Саломон или просто злится, но в любом случае жду.

Только через десять долгих минут она нарушает молчание.

— Когда-то кое-что произошло. Довольно давно. Но я не хочу об этом говорить. Не сейчас.

Я киваю.

— Хорошо.

Больше сказать нечего. Мы почти незнакомы. Но меня успокаивает, что общение с новой напарницей не ограничивается всезнайством и ворчанием.

Я снова сосредоточиваюсь на движении и возвращаю мысли к делу. В управлении состоится первое вечернее совещание специальной группы «Morituri». Интересно, что выяснили коллеги из отдела киберпреступности. Возможно, им наконец удалось отключить сайт. Похоже, вечер будет долгим.

Эта мысль тянет за собой другую. Мартина Шлебек. Мы познакомились неделю назад на вернисаже и уже однажды выпили кофе. Очень эффектная женщина: около тридцати пяти, стройная, красивая. Одевается безупречно. На первом свидании казалась немного напряжённой, но это естественно, когда почти не знаешь человека.

Мы договорились встретиться снова — поужинать. Сегодня вечером.

— Вот чёрт!

— Что? — спрашивает Саломон. Я не заметил, что произнёс вслух.

— Да так, кое-что забыл.

Я достаю смартфон из пиджака, выбираю в списке последних звонков номер Мартины, нажимаю вызов и подношу аппарат

— Не могу поверить. — Саломон издаёт шипящий смешок. — Господин главный комиссар «Я обожаю служебные инструкции» Бухгольц разговаривает по телефону за рулём.

Прежде чем я успеваю ответить, в трубке звучит голос Мартины.

— Алло?

— Это я, Даниэль. Слушай, у меня проблема с сегодняшним вечером. К сожалению, возникло срочное дело. Прости, что отменяю в последний момент, но у нас вечернее совещание, на котором я обязан быть. Новое расследование.

Два-три громких вдоха.

— Ты правда вспоминаешь об этом за час до встречи? Не самое удачное начало. — Она преувеличенно страдальчески вздыхает. — Скажи сразу: если мы продолжим видеться, мне каждый раз ждать, что ты откажешь в последний момент?

— Откажу? Но я же объяснил…

— Что у тебя безумно важное совещание, да. Настолько важное, что его ни в коем случае нельзя перенести ради меня. Честно говоря, мы только начинаем знакомство, но если всё уже идёт так… — Она снова вздыхает. — Другие мужчины отменили бы совещание, а не свидание. Ты вообще понимаешь, что сейчас должен произвести хорошее впечатление?

Такой реакции я не ожидал. Возникает подозрение: возможно, на первой короткой встрече она была напряжена не из-за незнакомства, а потому, что напряжена всегда. Я стараюсь говорить спокойно — хотя бы потому, что Саломон сидит рядом и наверняка слушает очень внимательно.

— Мартина, мы обязательно поужинаем в ближайшее время. Но сегодня вечером…

— …я могу сама придумать, чем заняться. Поняла. Наверняка будет чудесно: телевизор, бутылка вина и я. Для всего остального уже поздно — надеюсь, даже тебе это ясно. — Она смеётся без веселья. — Желаю удачного совещания. — Ещё один смешок. — Или это вовсе не «совещание»?

Кавычки вокруг последнего слова отчётливо слышны в голосе.

— В следующий раз, во всяком случае…

— В следующий раз, — теперь уже я перебиваю её, едва удерживая голос, — можешь договариваться с кем угодно. Но не со мной. Я пожалуй откажусь. Желаю приятного вечера перед телевизором.

Я убираю телефон во внутренний карман и чувствую взгляд Саломон.

— Что?

— Ничего, — светски отвечает она. — Просто интересно, что под служебным панцирем из дорогой ткани всё-таки прячется человек.

После короткого молчания добавляет:

— Вы давно знакомы?

— Нет. Практически не знакомы. До сих пор встречались лишь однажды, ненадолго.

— О.

— Да. И второй встречи не будет.

Если у Саломон возникают вопросы, она их не задаёт, и я благодарен.

В управлении нашего возвращения уже ждут. На вечернем совещании кроме Саломон и меня присутствуют начальница, Мюллер, Яннинг, Фогельбуш и Пиа Линднер. Ещё один сотрудник отдела киберпреступности; заранее узнаю, что все попытки отключить Morituri провалились.

Возле входа в переговорную я обмениваюсь несколькими словами с Арендт, когда появляется Пиа. На моё дружелюбное приветствие она лишь нервно кивает и явно стремится как можно быстрее увеличить расстояние между нами.

Новая короткая стрижка ей не идёт, отмечаю я. Прежняя нравилась больше: длинные волосы лучше подчёркивали тонкие черты лица. Тогда, в ту единственную ночь, когда мы…

— Начнём, — Арендт вырывает меня из мыслей и указывает вперёд.

Она берёт слово первой.

— Господа, у нас большая проблема. Не только мы заметили, что форум каким-то образом связан с убийством, — пользователи социальных сетей тоже. Подробнее сейчас расскажет коллега из профильного IT-отдела. — Она разглаживает юбку. — Не менее плохо то, что из-за этого пресса дышит мне в затылок. Вы все знаете, что происходит, когда тема вызывает волну в Facebook или Twitter. СМИ подхватывают её и превращают в сенсацию. Нам срочно нужны результаты. Хоть что-нибудь, что можно сообщить общественности. Работайте быстрее.

Коротко кивнув мне, она садится.

Я сообщаю о вскрытии и спрашиваю Пиа, разослала ли она заключение судебного медика.

— Разумеется, — отвечает она, на мой взгляд, неоправданно раздражённо.

Замечаю, как Саломон смотрит с Пиа на меня и обратно, но отбрасываю это и рассказываю, что мы узнали от жены и свояченицы Корнмайера. Из разговора с Вильберсами исключаю выходки Саломон и ограничиваюсь подозрением: брат жертвы изнасилования как минимум знаком с Morituri.

Саломон, к счастью, не перебивает, и я передаю слово Андрессену.

Тот встаёт с таким лицом, будто только что глубоко вгрызся в лимон.

— Сказать почти нечего. Полный провал по всем направлениям. Кто бы ни стоял за форумом, он прекрасно умеет не только прятать сайты, но и настолько искусно создавать новые зеркала, что мы можем заблокировать сотню IP-адресов и не изменить присутствие страницы в сети ни на йоту.

— Или у него есть специалист, который это умеет, — вставляет Саломон.

Мужчина кивает.

— Да, разумеется, возможно и это. — Он достаёт листок и смотрит в него. — Из-за форума в социальных сетях уже большой шум, поэтому о нём узнаёт всё больше людей. — Ещё один взгляд на лист. — Полчаса назад было зарегистрировано почти полмиллиона пользователей.

Арендт кивает.

— Продолжайте. Я посмотрю, удастся ли подключить специалистов Федерального ведомства уголовной полиции. И ещё кое-что. — Она виновато улыбается всем. — Это не относится к делу, но иначе забуду: кто-нибудь из компьютерщиков может взглянуть на мой ноутбук? Что-то с ним не так, стал ужасно медленным.

Она снова садится, и я обращаюсь к Мюллеру.

— Марк, продолжишь о форуме?

Он поднимается.

— Теперь сообщения появляются каждую секунду, и мы уже не можем читать всё. Однако увиденное позволяет предположить, что Morituri не просто первым сообщил об убийстве Корнмайера. Сам форум — или его владелец — изначально и был причиной.

Рядом Саломон стонет.

— Мы всё это уже знаем. За последние часы ты не нашёл ничего нового?

Нашёл. Я вижу по лицу Мюллера. Знаю эту едва сдерживаемую ухмылку, которая появляется перед важным сообщением.

— К этому я и перехожу. Незадолго до совещания снова стала видимой вчерашняя тема, которую администратор, очевидно, скрыл.

Саломон выпрямляется. Всё тело словно под током.

— Вверху график с четырьмя цветными столбцами, под каждым краткое описание. — Мюллер выдерживает паузу в три-четыре секунды. — Под самым высоким написано: «Адвокат, спасший насильника от справедливого наказания».

Возникающий гул Арендт пресекает просьбой о тишине.

— Значит, они действительно голосовали за того, кого убьют, — подытоживаю я.

— И администратор настолько умно спрятанного и переплетённого сайта, что наши специалисты не могут его отключить,

— Об этом мы тоже подумали, дорогая коллега, — заметно раздражённо отвечает Мюллер. — И решили, что он сделал это нарочно. Играет с нами.

— Пока очень успешно, — добавляет Арендт, встаёт и выходит.

II.

Он следует за мужчиной на достаточном расстоянии. Всякий раз, когда старик останавливается, потому что его шавка суёт нос в пучок травы или к фонарному столбу, вынюхивая мочу других собак, он замедляет шаг. Мужчина его не замечает — слишком занят псом. Лишь однажды старик внимательнее осматривается и вынуждает его отвернуться, будто он с интересом разглядывает дом, возле которого стоит. Это происходит, когда животное на краю ухоженного палисадника подгибает задние лапы и втягивает голову в плечи, словно пытается выдавить глаза из черепа. Лишь наложив маленькую кучку на газоне, мужчина и собака невозмутимо идут дальше.

Он уже второй раз сопровождает их на прогулке. Судя по всему, маршрут всегда один. Это упростит задачу, если понадобится.

Через несколько минут дверь дома закрывается за стариком. Он удовлетворённо возвращается к машине, припаркованной на параллельной улице, и едет к следующей цели.

До большого здания почти полчаса. Здесь ситуация сложнее. Нет трёх ежедневных прогулок по одному маршруту. Нет постоянного времени, под которое можно подстроиться. И всё же он уверен, что найдёт способ. Он всегда находил его — даже в куда более трудных, порой кажущихся безвыходными обстоятельствах.

Ставит малолитражку на обычной гостевой парковке и идёт к широкому главному входу так целеустремлённо, словно точно знает дорогу.

В холле останавливается, быстро ориентируется и сворачивает направо, к стене с большим указателем. Быстро находит нужное, входит в лифт и поднимается на пятый этаж.

Здесь требуется осторожность. Ещё большая незаметность. Таблички на стенах показывают путь. Он дважды поворачивает в лабиринте коридоров с отполированным линолеумом и достигает цели.

Замедляет шаг, проверяет таблички на дверях по обе стороны и наконец находит нужное имя рядом с большим помещением за стеклянной стеной, где, к счастью, никого нет. Останавливается, осматривается. Нескольких секунд достаточно. Разворачивается и возвращается тем же путём.

Он и прежде предполагал, но теперь знает точно: наверху ничего не получится. Слишком рискованно. Придётся придумать другое, но это его не тревожит. Он умеет быстро приспосабливаться к новым обстоятельствам. Умел всегда.

ГЛАВА 10

Совещание — фарс. Каждый раздувается сильнее предыдущего. Венец всего — Мюллер, считающий достижением найденную столбчатую диаграмму.

Едва Арендт выходит, я тоже покидаю комнату. Я всерьёз злюсь на Бухгольца за весь потерянный день, который могла провести у компьютера и действительно чего-то добиться.

Одного взгляда на форум достаточно, чтобы понять: справиться с потоком сообщений, появившихся за последние часы, невозможно. Зато тему голосования, решившего судьбу Корнмайера, я нахожу быстро. «Адвокат, спасший насильника от справедливого наказания» опережает чуть больше чем на восемь процентов «Учительницу, объединившуюся с хулиганами против учеников». Далеко позади «Маклер — любитель джаза, продающий клиентам развалюхи втридорога» и «Водитель автобуса, каждый раз закрывающий двери прямо перед подбегающими пассажирами».

В целом любопытный выбор, и нет ничего удивительного, что Корнмайер выиграл эту гонку.

Выиграл. Ещё чего. Нужно перестать использовать лексику преступника.

И начать работать сразу на нескольких уровнях. Рядом с TOR открываю обычный браузер: одну вкладку Facebook, другую Twitter. Смерть Корнмайера там тема номер один; хештег Morituri выдаёт примерно тридцать семь тысяч результатов.

Их невозможно охватить. Невозможно обработать — и это трагедия, потому что я уверена: некоторых пользователей можно установить. Тех, кто во всех сетях пользуется одинаковыми именами. Krümelmonster77 на Morituri может называться так же в Twitter — и тогда он наш.

В Facebook появилась группа «Остановите Morituri», в ней уже почти две тысячи участников. Большинство читает и даркнет, постоянно цитируя особенно шокировавшие сообщения.

Вторая группа называется «Арена Гамбург», там в основном шутят. Перечисляют, кого можно похитить и доставить в город, чтобы по правилам включить в список для голосования. Часто всплывают имена политиков.

И всё же открытый интернет главным образом потрясён. Пишут о катастрофическом самосуде, варварстве, одичании общества.

Кто-то создал картинку, добавив к слову Morituri букву d в форме петли: Mordituri. Только в Facebook за последние четыре часа её распространили больше трёх тысяч раз.

При этом регистрации на самом форуме становятся всё чаще, счётчик бежит быстрее цифр на бензоколонке. Для жадной до сенсаций массы за пределами Гамбурга это настоящий праздник: наблюдать, что произойдёт. Оставаясь неизвестными и в безопасности.

Я быстро звоню Андрессену.

— Вы всё ещё пытаетесь убрать сайт?

Он мучительно вздыхает.

— Ещё как. Мы даже подключили коллег из США, и они делают всё возможное. Результат ты видишь.

Хорошо. Тогда я сделаю всё возможное, чтобы расшевелить это гнездо изнутри. Стоит вытащить на свет хотя бы одного человека, который доказуемо предложил жертву для бойни, — остальные крысы попрячутся. Нет игроков — нет игры.

Я открываю тему, объявляющую завтрашние номинации.

Всё это подстроено, — пишу от имени Лейлы. Слишком рискованно по-настоящему называть человека, которого хочешь видеть мёртвым. Как только станет известна жертва, полиция перетрясёт всё её окружение. Ни один человек в здравом уме не станет так рисковать.

Ответы поступают каждую секунду. Некоторые соглашаются, другие снова пытаются объяснить принципы даркнета и дипвеба.

Я не поднимаю глаз, когда открывается дверь. Бухгольц без спроса ставит на мой стол двойной эспрессо.

— Спасибо.

— Что нового?

— Столько, что я почти тону.

Он садится за свой стол, тоже с чашкой. В тот же миг из колонок компьютера раздаётся сигнал. Над почтовым ящиком Morituri появляется красная единица.

Я немедленно открываю сообщение. Оно от пользователя BigBastard — именно такое, какое мне хотелось получить.

«Привет, Лейла. Просто хотел сказать: ты ошибаешься. Здесь ничего не подстроено. Я сам предложил кандидата и с нетерпением жду завтрашнего списка. Может, у моего человека появится шанс :-)»

Если кто-то называет себя BigBastard, возможно, он любит восхищение покорных девочек. Во всяком случае такую тактику я попробую.

«Серьёзно? Это очень смело. А вдруг они тебя вычислят?»

Бухгольц наклоняется вперёд.

— Вы скажете, что там пишете?

Я качаю головой.

— Сейчас неудобно.

Это правда: ответ уже пришёл.

«Вычислят? Не смогут. В этом весь смысл».

Вот. Теперь бросить наживку — может сработать.

«Мне всё-таки немного страшно. Я тоже из Гамбурга. Вдруг кто-то захочет избавиться от меня».

Он отвечает строкой смайликов, которые, вероятно, должны успокоить, и вопросом.

«Почему? Ты плохая девочка?»

Теперь моя

«Смотря что ты называешь плохой».

Он реагирует как ожидалось. BigBastard хочет знать, сколько мне лет и чем я занимаюсь, а я стараюсь удовлетворить все фантазии. Лейле двадцать два, она брюнетка и работает официанткой. Где именно — не говорит. Зато рассказывает о татуировке. Небольшой. И о пирсинге. Но где — тоже не говорит.

Бухгольц встал и теперь стоит за спиной. Возможно, сейчас неподходящий момент объяснять, как я ненавижу, когда при работе смотрят через плечо. По крайней мере он не комментирует мои действия.

«Ты интересная, малышка»,— пишет BigBastard. —«Пришлёшь фотографию?»

Конечно. Покупать кота в мешке не хочется. Но вопрос ставит меня в трудное положение. Я хотела бы встретиться — особенно если завтра его кандидат окажется в списке, — но не желаю заранее показывать лицо.

«Может быть», — отвечаю я, снова добавляя кучу смайликов. — «Только не сейчас. Завтра скажешь, попал ли твой кандидат в список. Пока!»

Я откидываюсь на спинку.

— Он всего один из шестисот тридцати тысяч пользователей, — тихо говорю я. — Но, может быть, нам повезёт и завтра его желанная жертва действительно окажется среди кандидатов.

Бухгольц опирается на мой стол и смотрит непроницаемо.

— Неплохо, — говорит наконец. — Но вы понимаете: если действительно собираетесь встретиться с этим очаровашкой, то только в рамках согласованной операции. Никакой самодеятельности.

Мне удаётся не закатить глаза.

— Раз вы придаёте этому такое значение.

Он кивает.

— Я ещё говорил с прокурором. Об ордере на обыск у Вильберсов можно забыть.

— Жаль, что вы не позволили хотя бы быстро взглянуть на компьютер Анри.

— Да. Жаль, — соглашается он. — И всё же решение правильное. У нас дела ведутся иначе. Полагаю, в Бремене тоже.

Попадает точно в цель. Я снова поворачиваюсь к компьютеру и открываю новую тему, хотя бы чтобы Бухгольц не начал копать глубже.

Но к своему столу он не возвращается. Когда я снова поднимаю голову, он всё ещё стоит и смотрит.

— Что-то ещё?

— В некотором смысле.

— И что?

Он улыбается. Впервые мне чудится в лице нечто озорное.

— Можно прекратить обращаться друг к другу на «вы» и перейти на «ты». Согласна?

Неожиданно.

— Хорошо. С удовольствием.

Он берёт наполовину полную бутылку минералки и наливает нам по полстакана. Затем протягивает мой так, словно внутри как минимум шабли.

— За хорошее сотрудничество. Я Даниэль.

— Нина. Можно называть тебя Дани?

Его улыбка уменьшается примерно наполовину.

— Ни при каких обстоятельствах.

— Жаль. — Я чокаюсь и отпиваю. — Марк ещё здесь или уже ушёл?

Бухгольц всё-таки возвращается на место и ставит стакан рядом с огромной стопкой бумаг.

— Марк считает делом чести уходить последним. Честолюбивый, понимаешь? При таком деле станет работать до полного изнеможения и всеми средствами позаботится, чтобы этого никто не пропустил.

Именно так я и представляла.

— Значит, не командный игрок?

— Совсем наоборот.

Дверь открывается, появляется низкая фигура Кристофа.

— Ребята, я домой. Семья уже готовит восстание. До завтра.

Словно сговорившись, мы оба поднимаем стаканы. Я едва сдерживаю смех — возможно, от усталости.

— Смотри: едва перешли на «ты», а уже действуем совершенно синхронно.

Снова улыбка.

— Я даже не поднимал ожидания так высоко.

Следующие пять часов я почти не отрываю глаз от компьютера. Не знаю точно, что ищу, только уверена: узнаю, когда увижу. Но объём сообщений просто необозрим. Много повторов, а некоторые записи вовсе лишены смысла.

Сообщение от Тома я замечаю, лишь когда ему уже больше часа.

Как прошёл день? Поужинаем вместе? Разберём коробки? Или даже… займёмся чем-то ещё?

Я быстро отвечаю, что тону в работе и свяжусь через несколько дней. Вероятно, к тому времени он потеряет интерес. Ничего не поделать.

Немного за час ночи я сдаюсь. Буквы расплываются, спина болит так, будто в позвоночник вбили гвозди.

— На сегодня всё? — спрашивает Даниэль.

— Да. Больше не могу.

— У меня почти так же. Но мы превзошли Марка: он ушёл полчаса назад.

Я даже не заметила. Тру глаза и тут же вспоминаю, что приехала не на своей машине. Утром меня подобрала Арендт, потом я ездила с Даниэлем. Не представляю, как лучше добраться домой.

Заглядываю в кошелёк.

— Сколько стоит такси отсюда до Оттензена?

Он пожимает плечами.

— Двадцать пять евро? Примерно. Но брать такси бессмысленно. Я отвезу.

— Правда? — С тех пор как мы перешли на «ты», он действительно стал симпатичнее.

— Конечно. — Он улыбается и кладёт ладонь мне на плечо. — Хотя… Ты правда хочешь вернуться к коробкам? Слушай, есть предложение. Я живу в Эппендорфе, это всего несколько минут отсюда. Поедем ко мне, выпьем по стаканчику, а я постелю тебе на диване. Что скажешь?

Замечание Пиа, сделанное днём, внезапно обретает смысл, и хорошее настроение исчезает. Он действительно думает, что всё так просто? Так быстро, так дёшево?

Я сбрасываю его руку.

— Похоже, кто-то совершенно неправильно понял ситуацию.

— Что? Какую ситу…

— Думаешь, если сегодняшнее свидание сорвалось, я немедленно стану запасным вариантом? Быстрый секс с новой коллегой в первый рабочий день? Она ведь ещё не распаковалась — как удобно, можно даже выдать всё за заботу.

По ошеломлённому взгляду ещё посреди фразы понимаю: возможно, я на неверном пути. Но остановиться уже не получается.

— Ты думаешь, что я к тебе пристаю? — с трудом произносит он.

— Выглядит именно так.

В глазах появляется тот же жёсткий блеск, что во время разговора в машине.

— Это настолько не в моём стиле, а ты настолько не в моём вкусе, что мне трудно подобрать слова и не оскорбить.

Он запихивает несколько бумаг в сумку и идёт к двери. Там оборачивается — бледный от ярости.

— У тебя, должно быть, были отвратительные переживания, если на дружеское предложение реагируешь так.

— Были. И повторять подобный опыт мне не нужен.

Он рывком открывает дверь.

— Мне очень жаль. Но что касается меня — можешь не беспокоиться. Если нужны деньги на такси, в ящике моего стола лежит пятьдесят евро. Можешь одолжить. Спокойной ночи.

Он выходит и с силой захлопывает дверь.

Едва Даниэль исчезает, я жалею о своём обвинении. Хочется отправить сообщение, но я отказываюсь от этой мысли. Завтра оба успокоимся, тогда и разберёмся.

Пятидесятиевую купюру я оставляю на месте: в переговорной видела диван.

Там и

Провести всю ночь в управлении, и это в первый рабочий день.

Пусть Марк попробует повторить.

ГЛАВА 11

Лежу в постели, заложив руки за голову, и смотрю в потолок спальни. Я взвинчен и не могу уснуть. Слишком многое не даёт покоя. Убийство. Этот форум, его создатель, причины, которыми он руководствуется.

Он просто психопат? Или нелюдимый компьютерщик, незаметный неудачник, которому хотя бы раз в жизни захотелось привлечь к себе внимание? Внимание он уже обеспечил себе с лихвой, и я боюсь даже представить, что начнётся в ближайшие дни, если мы срочно не выйдем на его след. Может быть, завтра коллегам из отдела киберпреступности повезёт больше. Или Мюллеру. Или Саломон.

Саломон. Ещё одна причина, по которой я не сплю. Я в бешенстве, хотя сам толком не понимаю, что именно меня так разозлило. Её нелепая реакция на моё предложение? Высокомерная уверенность, будто любой мужчина непременно чего-то от неё хочет? Или то, что я вообще сделал ей это предложение после целого дня наслаждения её любезнейшим обществом? Мог бы догадаться, чем всё закончится. А теперь ещё и злюсь на себя за эти бесконечные размышления. Замкнутый круг.

Слишком яркие красные цифры радиобудильника превращают плоский светильник надо мной в гигантского доисторического жука с чуть выпуклым панцирем, контуры которого растворяются в темноте потолка. Я пытаюсь разглядеть края и вдруг замечаю, будто лампа-жук движется. Усталость. Закрываю глаза — и ничего не могу с этим поделать: Саломон тут же снова проносится в мыслях. Нет, не проносится — врывается с грохотом. Как делала весь день. Можно ли долго работать с такой женщиной? Смогу ли я? Хочу ли?

Кое-кто здесь совершенно неверно оценивает ситуацию!

Что она вообще о себе возомнила? Это она сама совершенно неверно оценила ситуацию. Меня не привлекают женщины, которые перебивают через слово, всегда уверены в своей правоте и не знают уважения к другим. А уж пятна пота и заношенная одежда — тем более.

Внезапно вспоминается Улла, и какая-то часть меня даже радуется, что хотя бы на время удалось вытеснить из головы Саломон.

Мы познакомились на дне рождения бывшего коллеги. Она была высокой, стройной и чертовски красивой. Казалось, между нами возникло притяжение — по крайней мере, пока около двух часов ночи она не придвинулась ко мне вплотную на диване в моей квартире.

Пот. Застарелый пот.

До сих пор помню её недоверчивый взгляд, когда я объявил, что внезапно смертельно устал. Она подалась ещё ближе и хрипловатым голосом прошептала, что мигом прогонит сон. Кисловатое винное дыхание довершило дело.

Когда я вызвал ей такси, она сказала, что я, должно быть, шучу и что с ней такого ещё никогда не случалось. Я сунул ей в руки пальто и мягко, но решительно проводил к двери. Она назвала меня законченным идиотом, который сам не знает, чего хочет.

Возможно, она была права, и я действительно идиот. Улла выглядела потрясающе. И, видит бог, была не первой привлекательной женщиной, которой помешали её запах, одежда или какая-нибудь другая мелочь. Однажды всё испортила всего лишь помада на зубах. Наверное, я и вправду не в своём уме.

Просто во мне гораздо больше материнских генов, чем я обычно готов признать.

Мысли начинают расплываться, но прежде чем я соскальзываю в мягкое небытие сна, мне кажется, что я чувствую сильный запах пота.

* * *

Неприятно резкий звон будильника выдёргивает меня из сна на час раньше обычного. Сон был без сновидений. Проходит лишь несколько секунд, и новое дело снова целиком завладевает мыслями.

Стоя под горячим душем с закрытыми глазами, я решаю больше не поднимать с Ниной Саломон вчерашнюю тему. Во всяком случае, пока. Перед нами сложная задача, и чем больше времени и сил мы будем тратить на личные разногласия, тем выше вероятность, что Корнмайер окажется не последней жертвой этого форума.

Я съедаю яйцо всмятку, два тоста, выпиваю стакан свежевыжатого апельсинового сока, убираю на кухне и отправляюсь в управление.

Около половины восьмого я вхожу в кабинет и с удивлением обнаруживаю Саломон уже за своим столом. На ней та же одежда, что и вчера, значит, такси она всё-таки не вызвала.

— Доброе утро, — говорю я, прислушиваясь к собственному голосу. Надеюсь, он прозвучал так же нейтрально, как мне хотелось.

Она поднимает глаза и кивает.

— Доброе.

— Вы ночевали в управлении?

— А мы снова перешли на «вы»?

Я не собирался этого делать.

— Нет, извини, я, видно, ещё толком не проснулся. Так ты ночевала здесь?

— Да, в комнате совещаний. — В уголках её губ мелькает подобие улыбки. — Надо было видеть лицо Мюллера, когда он пришёл в семь, а я приветливо с ним поздоровалась.

— Могу себе представить. — Я сажусь за стол и включаю монитор. — Есть что-нибудь новое?

— Нет. Но начальница тоже уже здесь. Совещание в девять пятнадцать.

— В четверть десятого?

Она кивает.

— Да. В девять на форуме должна появиться новая подборка. До Андрессена я пока не дозвонилась, но поговорила с другим сотрудником отдела киберпреступности. Они всю ночь работали и постоянно связывались с американскими специалистами. Пока безрезультатно.

Я киваю и поворачиваюсь к экрану. Похоже, Саломон, как и я, не горит желанием возвращаться к вчерашнему вечеру.

— И ещё: загляни в интернет-версии основных газет.

Я догадываюсь, что увижу, и первым делом открываю сайт бульварной газеты. Но даже при этом оказываюсь не готов к тому, что появляется на экране.

Шапка занимает не только всю ширину монитора — она почти полностью заполняет экран. Огромные кроваво-красные буквы на чёрном фоне буквально кричат:

ФОРУМ УБИЙЦЫ

ПОЧТИ МИЛЛИОН ПОЛЬЗОВАТЕЛЕЙ ГОЛОСУЮТ ЗА СЛЕДУЮЩУЮ ЖЕРТВУ!

ПОЛИЦИЯ ГАМБУРГА БЕССИЛЬНА

Ниже размещён снимок главной страницы Morituri. Повинуясь внезапному предчувствию, я навожу на него курсор. Стрелка превращается в ладонь. Щелчок подтверждает худшие опасения: ссылка ведёт прямо на форум — и открывается в обычном браузере. Сначала я не понимаю, как такое возможно, но затем вспоминаю объяснение Андрессена о зеркальных копиях сайта.

— Проклятье! — вырывается у меня, и ладонь невольно хлопает по столу. Саломон удивлённо смотрит в мою сторону.

— Обязательно было этим идиотам тыкать людей туда носом?

— Ты про ссылку? Она есть почти у всех. Хотя теперь это уже ничего не меняет. Введут люди адрес сами или перейдут одним щелчком — большинство всё равно захочет посмотреть.

Пожалуй, она права.

975 434! За ночь зарегистрировалось около трёхсот тысяч новых участников.

Меня мутит при мысли о том, что начнётся через несколько часов, когда статьи прочтёт ещё больше людей. А потом тему подхватит зарубежная пресса — в этом можно не сомневаться.

Я пробегаю глазами статью, где в сенсационном тоне рассказывают о форуме и его связи с убийством Корнмайера. Первые страницы других газет посвящены тому же. Даже издания, которые принято считать серьёзными или консервативными, не упускают возможности написать о Morituri, хотя прекрасно понимают: тем самым они только увеличат число его участников.

Я приношу кофе себе и Саломон и некоторое время читаю отчёты коллег — почти все связаны с форумом. Ровно в девять мы оба напряжённо смотрим в мониторы. Каждые несколько секунд нажимаем F5, обновляя страницу. В девять ноль одну появляется новый список. Четыре потенциальные жертвы.

Мужчина, чья собака обожает справлять нужду на газонах соседей.

Жена, которая спит с братом своего мужа.

Бездарный врач, сваливающий собственные ошибки на коллег и наживающийся на частных пациентах.

Человек, о котором всем известно, что он поджёг приют для беженцев.

Через десять минут я сижу рядом с Саломон в комнате совещаний и чувствую, словно мой желудок сжимает огромная рука, медленно и неумолимо складывающаяся в кулак.

Арендт начинает с того, что ещё раз зачитывает список кандидатов. Затем кладёт листок перед собой, сдвигает очки для чтения на волосы и обводит нас взглядом.

— Мы сосредоточимся на этих описаниях и попытаемся выяснить, о ком может идти речь.

— Тогда остаётся только пожелать нам удачи, — говорит молодой сотрудник рядом со мной. — В Гамбурге наверняка найдутся сотни людей, подходящих под каждое описание…

— Значит, проверите сотни, — резко отвечает Арендт. — У нас два дня, чтобы найти нужных. Мы обязаны справиться, чего бы это ни стоило, иначе послезавтра появится следующая жертва. И ещё одно…

Её взгляд снова обходит комнату.

— Преступник объявил, что на этот раз нас ждёт дополнительный сюрприз. Конец цитаты. Что бы он ни задумал, это привлечёт к форуму ещё больше людей.

Дверь распахивается, все головы одновременно поворачиваются. Прокурор Майерхофер не утруждает себя ни тем, чтобы закрыть её, ни приветствием.

— Почему вы сидите здесь, вместо того чтобы ловить этого психа? — гремит он. — Вы что, не знаете, что новый список уже опубликован?

Он останавливается рядом с Арендт, и той приходится отступить на два шага.

— Знаем, мы как раз… — начинает она, но Майерхофер нетерпеливым жестом обрывает её.

— Первый бургомистр не даёт мне покоя. Кроме того, мне звонили из Министерства внутренних дел — и я говорю о федеральном министерстве, — а ещё состоялся короткий, но крайне содержательный разговор с генеральным федеральным прокурором.

Он выдерживает паузу.

— Короче говоря, сейчас под угрозой находится не только моё место, но и места каждого из вас.

ГЛАВА 12

— Я точно знаю, что жена спит с моим братом, но я не хочу, чтобы она умерла. Я даже разводиться с ней не собираюсь — по крайней мере, пока.

Мужчина говорит громко, сбивчиво и так быстро, что я с трудом его понимаю.

— Вы считаете, что ваша жена может быть одной из людей в списке? Кто мог предложить её кандидатуру?

— Это совершенно точно она! — Теперь кажется, что он вот-вот заплачет. — Ведь обычно никто так не поступает, правда? А мы живём в Гамбурге.

Я записываю его имя и имя жены, но не упоминаю, что за последние два часа это уже третий мужчина, который знает или по крайней мере подозревает о связи между женой и братом.

С тех пор как мы вернулись из комнаты совещаний, телефоны не умолкают ни на секунду.

— Мой начальник именно такой. Доктор Вегерих, офтальмолог в клинике «Асклепиос». Я знаю нескольких людей, которые устроили бы праздник, если бы он исчез. Только не подумайте, что это я его предложил, но одному-двум коллегам такое вполне по силам.

— Сосед моего шурина постоянно позволяет собаке гадить в чужих палисадниках. Хотите имя и адрес?

Хочу. Записываю имена и данные звонящих, а также предполагаемых жертв. Записываю и слова рыдающей матери, умоляющей защитить сына, даже если он, возможно, когда-то бросил зажигательную смесь в дом, куда собирались поселить беженцев. Но внутри ведь никого не было. И он искренне раскаивается.

Защиты требует и мужчина из Альтоны, который при этом отказывается назвать имя и адрес.

— Я точно знаю, кто хочет мне отомстить! — кричит он в трубку. — Он уже отравил двух моих собак, а теперь доберётся и до меня!

— Пожалуйста, скажите, как вас зовут.

— А если скажу, вы предоставите мне полицейскую охрану?

Разумеется, охрану ему никто не предоставит, и я прямо об этом говорю. В ответ он орёт, что я бессердечная полицейская дрянь, которая только получает деньги налогоплательщиков, а сама и пальцем не пошевелит.

— Тогда я буду защищаться сам, любыми средствами. Вы ещё удивитесь!

Он бросает трубку.

Я кладу свою рядом с аппаратом. Мне необходима передышка от всего этого безумия. Бухгольц переживает то же самое и упрямо записывает сведения от каждого звонящего. Если какие-то имена или сведения начнут повторяться, мы займёмся ими в первую очередь.

Судя по экрану, сейчас в голосовании владелец собаки немного опережает врача; за ними идут неверная жена и, далеко позади, поджигатель. Это не только непостижимо с человеческой точки зрения, но и превращает расследование в кошмар. Владельцев собак в Гамбурге не сосчитать.

Я не могу отвести взгляд от полос на диаграмме. Люди участвуют. Голосуют за смерть незнакомца. Они больше не могут считать происходящее шуткой — не после фотографии Корнмайера на форуме. Не после того, как его убийство со вчерашнего дня заполнило все новости.

И всё же они продолжают. Возможно, испытывают то же чувство, что мы с лучшей подругой в детстве, когда звонили в домофоны чужих домов и убегали. Это было запрещено, но мы бегали быстро. Нас не ловили.

Ночью Траян открыл новую тему и назвал её «Отговорите меня».

Хотите, чтобы всё прекратилось? Тогда объясните почему. Убедите меня.

Четыре тысячи двести двенадцать человек уже откликнулись на призыв — каждый по-своему. И за гораздо меньшее время около ста

Я отодвигаю стул и встаю.

— Меня тошнит.

Бухгольц, уже два часа не выпускающий трубку из рук, удивлённо поднимает глаза и кивает. Разрешение получено. Я могу ненадолго выйти из игры.

По дороге к лифту встречаю Кристофа. Он молча берёт меня за руку и сжимает её.

— Хоть что-нибудь проясняется?

— Ничего. Слишком много сообщений хуже, чем ни одного: у нас нет ни малейшего шанса проверить все. А теперь представь, что кто-то назовёт настоящую жертву, а мы не отреагируем.

Он проводит ладонью по редеющим волосам.

— Да, тогда нас поджарят.

Спустившись, я на несколько минут выхожу на улицу. Свежий воздух. Прохладный ветер.

Траян наверняка знает, что у нас происходит, и, думаю, хохочет без остановки. Интересно, как он готовится. Конечно, следит за голосованием, заранее устраивает всё, чтобы добраться до предполагаемого «победителя». Или нет? Играет ли он вообще честно? Может, результат давно определён, жертва уже у него, а голосование — всего лишь спектакль?

Возможно всё. Абсолютно всё.

Жаль, что я бросила курить.

* * *

Когда я возвращаюсь в кабинет, Даниэль всё ещё разговаривает по телефону. Рукава рубашки Ralph Lauren уже закатаны до локтей, а терпение, судя по виду, почти иссякло.

— Да, я записал имя. Да. Разумеется. Мне очень жаль, что во время диализа с вами обошлись невежливо, но… нет. Хорошо. Боюсь, мне придётся закончить разговор. Спасибо за звонок.

Стоит ему положить трубку, телефон звонит снова. Он смотрит на аппарат и обречённо качает головой.

— Всё это бесполезно, — говорю я.

— Нет. — Он криво улыбается. — От этого болит голова.

В награду за первый слабый приступ юмора я роюсь в сумочке, нахожу упаковку аспирина и выдавливаю ему две таблетки. Несколько секунд он смотрит на меня так, будто оценивает риск принимать что-либо, попавшее к нему из моих рук, а потом запивает таблетки остатками кофе.

Нужно менять тактику. Вытаскивать людей из анонимности в реальную жизнь. Я снова открываю вчерашнюю переписку. BigBastard. Хочу увидеть лица.

Ну что, сосед с собакой, страдающей недержанием, — твой? — набираю я и тут же стираю. Слишком умно.

Привет, — начинаю заново. —«Ты уже видел новые кандидатуры? Твоя там есть?»

Ответ приходит меньше чем через три минуты.

«Нет, к сожалению. Хотя мой был куда круче этих четырёх унылых придурков. Может, в следующий раз повезёт».

То, что BigBastard находится в сети в такое время, означает либо что он безработный и сидит дома, либо что работает за компьютером.

Я пишу, что держу за него кулаки и восхищаюсь его смелостью: он не просто злится на тех, кто его бесит, но и предпринимает что-то.

Он верит каждому слову. Снова просит фотографию. Когда я отговариваюсь, начинает хамить.

Ты стеснительная или страшная?

Точно не страшная, — отвечаю я. — Но мою фотографию получит только тот, чью фотографию получила я.

Через пять секунд он загружает снимок в чат. Как обычно, реальность не совпадает с образом, который я себе нарисовала. Судя по фотографии, BigBastard довольно высокий, но не толстый и не мускулистый. Он сидит за деревянным столом где-то под открытым небом, перед ним кружка пива того же цвета, что его волосы. Чёрная футболка с надписью Motörhead — пожалуй, самое угрожающее в его облике. Если не считать кривых зубов, которые видны, когда он улыбается.

Я хвалю его музыкальный вкус и как бы между прочим упоминаю, что люблю блондинов. После двух удачно расставленных комплиментов он предлагает встретиться.

В двадцать ноль-ноль, — пишу я. — The Rock Café, Санкт-Паули.

Он в восторге и больше не просит фотографию, только номер телефона. Его я тоже не даю.

Распечатываю присланный снимок и кладу перед Даниэлем.

— Вот. Один из толпы уже показал лицо. Думаю, он расскажет, как проходит выдвижение кандидатур. Может, даже общался напрямую с Траяном.

Даниэль с каменным лицом рассматривает фотографию.

— Как тебе это удалось? Договорись на завтра, лучше всего на обед. Мы разместим неподалёку двоих сотрудников — желательно в том же заведении. Иначе слишком опасно.

Следовало ожидать.

— Глупости. Я встречаюсь с ним сегодня вечером.

Даниэль кладёт снимок на стол.

— Нет. Никакой самодеятельности.

— Только не изображай снова начальника, — огрызаюсь я. — Я из кожи вон лезу, чтобы сдвинуть расследование с места, а ты меня тормозишь?

— Поспешные акции противоречат правилам и крайне опасны, — отвечает он, тоже повышая голос. — Я ценю твои усилия, поверь. Но хорошая идея никому не поможет, если её погубит хаотичное исполнение.

Я мысленно считаю до семи.

— Хорошо, — покорно говорю я. — Сделаем, как ты предлагаешь.

Его изумлённое лицо тоже стоило бы сфотографировать.

— Спасибо, Нина. Сообщи, когда узнаешь точное время и место.

Через час я с сожалением объясняю, что завтра BigBastard весь день будет за городом и встретиться с ним не получится. Умалчиваю лишь о том, что сегодня вечером встречусь не только с ним, но и со вторым пользователем — в половине десятого с неким Manxxo.

* * *

С тех пор как была сделана фотография за деревянным столом, BigBastard прибавил в весе. И всё же я сразу узнаю его — не только по пиву, стоящему перед ним на стойке.

Меня же никто не узнает, если не станет разглядывать слишком внимательно. Макияж, шиньон почти до ягодиц, платье с глубоким вырезом и подходящие туфли. Анти-Нина.

Музыка слишком громкая, поэтому он не слышит, как я подхожу, и оборачивается, только когда я усаживаюсь на соседний барный стул и ослепительно улыбаюсь.

— Привет.

Вся эта маскировка тут же окупается. BigBastard смотрит так, будто сорвал джекпот, даже не купив лотерейного билета.

— Ты… Лейла?

— Она самая. — Я отбрасываю накладные волосы за плечо. — Вообще-то Лена. Но не в интернете.

— Лейла тебе очень подходит.

— А ты? — Мне трудно отвести взгляд от его кривых зубов. — Кажется, я не хочу называть тебя Бастардом.

Он подмигивает и подзывает бармена.

— Бенни. Что будешь пить?

Я заказываю кампари-содовую, и он с покровительственным видом передаёт заказ.

— А мне ещё пива. Рядом с тобой нужно охладиться.

Я смеюсь так, словно никогда не слышала более оригинального комплимента.

Через пять минут Бенни уже ест у меня с руки. Он не может поверить, что на форуме вроде Morituri можно познакомиться с такой потрясающей женщиной. Спрашивает, что меня

Я охотно и подробно лгу. Лишь слегка жеманюсь, когда речь заходит о том, насколько захватывающе происходящее на форуме.

— Раньше были публичные казни! — перекрикивает Бенни музыку. — Вот чего людям сегодня не хватает, правда?

Я горячо киваю. Ещё через пять минут он рассказывает о бывшем начальнике — мерзавце, который уволил его из транспортной компании из-за двух пустых пивных бутылок в кабине грузовика.

— Поэтому ты предложил его кандидатуру?

— Конечно.

— Я тебя прекрасно понимаю. Правда. — Я кладу ладонь ему на руку. — Скажи, а с этим Траяном ты общался лично? Что он за человек?

Ему явно не нравится, что я хотя бы ненадолго заинтересовалась кем-то ещё.

— Мы только переписывались. Он спросил, как зовут моего бывшего начальника, где тот живёт, попросил кое-какие личные сведения. И точную причину, почему я его так ненавижу.

— Причина у тебя действительно веская, — заверяю я. — Не понимаю, почему Траян не включил его в список. Глупец.

— Вот именно! — Бенни снова оживляется. — Если убрать Хорника с лица земли, человечество только выиграет.

Хорник. Транспортная компания. Мысленно фиксирую сведения и отпиваю от почти нетронутого стакана.

— А сколько времени Траян думал? Может, ты слишком поздно отправил заявку?

— Не думаю. — Колено Бенни касается моего, отодвигается и возвращается. — Прошло пять дней. Я подал кандидатуру, когда ещё шло первое голосование. — Он пожимает плечами. — Может, Хорник окажется в следующем списке. Говорят, однажды названная кандидатура может появиться когда угодно.

Его ладонь накрывает мою — горячая и слишком влажная. Я терплю три минуты, затем бормочу, что мне нужно ненадолго выйти.

— Кажется, сегодня кампари мне не идёт.

Он хочет пойти со мной, но я отказываюсь. Нужно только глотнуть воздуха.

За углом нахожу стоянку такси.

* * *

Перед встречей с Manxxo я стираю половину косметики и снимаю шиньон, чтобы не напугать его. Судя по фотографии, ему не больше двадцати двух, и скрыть это он пытается бородой до груди.

Когда я вхожу в кафе, он поднимается и протягивает вялую руку.

— Привет, Лейла.

— На самом деле Лена, — лучезарно улыбаюсь я.

В отличие от Бенни, он не спешит называть настоящее имя. Он не выдвигал никого на заклание и считает себя «молчаливым наблюдателем».

— У Траяна мания всемогущества, — мрачно говорит он. Он заказал кофе, я делаю то же. — Я был одним из первых пользователей форума. Сначала было смешно, понимаешь? Никто не воспринимал это всерьёз. Но теперь… — Он сжимает кулаки. — Ты видела фотографию? Того адвоката?

— Да. — Я сглатываю и демонстративно глубоко вдыхаю. — Это может случиться с кем угодно. С тобой. Со мной. Я уже думаю уехать из Гамбурга.

— Возможно, это хорошая мысль, — отвечает Manxxo. — Полиция ничего не сможет сделать, если только Траян не оставит пригодных для анализа следов ДНК.

Паренёк довольно близок к истине.

— Ты правда так думаешь? — невинно спрашиваю я.

— Да. Я неплохо разбираюсь в компьютерах. Уже пытался ему помешать, но это безнадёжно. — Впервые он смотрит мне прямо в глаза. — Зачем ты на самом деле хотела встретиться? Ни на секунду не верю, что тебе понравилась моя фотография. Такой женщине, как ты, — точно нет.

Ответ, который я ему предлагаю, лишь наполовину ложь.

— Я ищу союзников. Думаю так же, как ты: полиция не справится. Но, возможно, систему удастся разрушить изнутри.

Идея ему нравится. Следующие полчаса он сыплет описаниями технических уловок и тонкостей, а я всё сильнее чувствую последствия короткой ночи и долгого дня.

Когда я наконец перебиваю его и прощаюсь, он не пытается удержать меня.

— Ларс, — говорит напоследок, словно теперь я заслужила право узнать его настоящее имя.

На этот раз такси приходится искать дольше. Но когда я наконец сажусь внутрь, мысль о возвращении в пустую квартиру среди коробок кажется мучительно холодной.

Вероятно, завтра я пожалею, но сейчас это правильно. Достаю телефон и звоню Тому.

— Я скучаю по тебе, — лгу я. — Сможешь быть у меня через двадцать минут?

ГЛАВА 13

Я просыпаюсь в шесть шестнадцать и выключаю будильник за четыре минуты до того, как он примется за своё губительное утреннее дело. Некоторое время лежу, заставляя себя держать глаза открытыми, пока в голове запускается мыслительный механизм. События вчерашнего дня проносятся передо мной фильмом на ускоренной перемотке; в нескольких важных местах изображение возвращается к обычной скорости — всего на секунды, — а затем вновь устремляется вперёд.

Утреннее совещание — одно из таких мест, как и многочисленные звонки людей, которые считают, что знают кого-то из кандидатов или сами попали в список. Потом разговоры с Ниной, хотя в основном они сводились к обмену информацией и профессиональным обсуждениям. И всё же второй совместный рабочий день мы пережили сравнительно неплохо — особенно после того, как неудачно начался и неприятно закончился первый.

Я отгоняю эти мысли и спускаю ноги с кровати. Morituri. Вот на чём нужно сосредоточиться. Всё остальное, надеюсь, со временем наладится.

В семь ноль пять я сижу в машине и пытаюсь завести двигатель. Ещё через десять минут молодая женщина по телефону объясняет, что Штефан Грюневальд, мастер сервисного центра Jaguar, так рано на работе не бывает. Ведь сейчас только начало восьмого.

— Я знаю, который час, — раздражённо заверяю я. — Но моей машине всё равно: несмотря на столь неприлично раннее время, она не заводится, а мне нужно на работу. Передайте господину Грюневальду, чтобы автомобиль забрали от моего дома. Меня зовут Бухгольц. Даниэль Бухгольц.

— Бухгольц, — повторяет она. — Даниэль… А какая у вас модель?

— E-Type.

— Ух ты! — восхищается она. — Прекрасная машина, если за ней хорошо ухаживать. Вы совершенно уверены, что она не на ходу, господин… Бухгольц?

Я ощущаю покалывание на лбу.

— Да. Уверен.

— Понятно. А как именно проявляется неисправность?

Я глубоко вдыхаю.

— Она. Не. Заводится.

— Не заводится, — протяжно повторяет женщина. — Записала. А адрес?

— Господину Грюневальду он известен, — отвечаю с натянутым самообладанием и, быстро произнеся: «Спасибо, до свидания», кладу трубку, прежде чем она задаст следующий вопрос.

У этого дня определённо есть потенциал.

Я вызываю такси и без десяти восемь приезжаю в

— Доброе утро.

Она кивает и поднимает руку в знак приветствия. Я жду, пока она положит трубку.

— Опять кто-то считает, что попал в список?

Она кивает и растирает лицо ладонями.

— Ты случайно не провела и эту ночь в управлении?

Её брови ползут вверх.

— Нет. С чего ты взял?

— Просто спросил.

На утреннем совещании Арендт объявляет, что специальную группу «Morituri» увеличивают вдвое. К нам присоединятся дополнительные профайлеры, специалисты Федерального ведомства уголовной полиции по информационным технологиям, психологи и двое чиновников Министерства внутренних дел, о задачах которых она ничего не сообщает. Не может. Или не хочет.

Нам пересказывают диалоги с форума. Андрессен докладывает, что попытки удалить сайт из сети продолжаются. Если коротко: мы не продвинулись ни на шаг.

— Проклятье, — говорит Нина, когда мы наконец выходим. — Как получается, что наши якобы прекрасно подготовленные специалисты не способны заблокировать эту страницу?

Я придерживаю перед ней дверь.

— Хакерское сообщество всегда на шаг впереди наших людей. Они быстрее создают вирусы, трояны и новые способы размещать незаконные сайты, чем мы успеваем реагировать. К сожалению…

Я умолкаю и останавливаюсь. Нина недоумённо смотрит на меня.

— Что?

— Идём.

Я разворачиваюсь. Нам везёт: Андрессен только собирается выйти из комнаты совещаний, и я преграждаю ему путь.

— Скажите, вы знакомы с кем-нибудь из хакерского сообщества?

Он на мгновение задумывается, словно пытается понять, куда я клоню.

— «Знаком» — слишком громко сказано. Но время от времени мы имеем дело с людьми из WPC. А что?

Мы смотрим друг на друга, и оба понимаем, что я понятия не имею, что означает WPC. Однако Андрессен, похоже, не намерен объяснять без просьбы. Приходится доставить ему удовольствие.

— Что такое WPC?

— Web Professionals Community. Зарегистрированное объединение. Сплошные чудаки, которые утверждают, что способны взломать любую систему. И чаще всего действительно способны.

Полное название мне и вправду где-то встречалось.

— Погоди, — Нина прислоняется к стене и недоверчиво качает головой. — Официально зарегистрированное объединение хакеров?

Андрессен издаёт смешок, которым всезнайки обычно предваряют великодушное просвещение невежд.

— Скорее биржа труда для компьютерных гениев. Принцип довольно простой: парни и девушки проникают в защищённую систему и оставляют сообщение. Больше ничего. Ничего не уничтожают и не меняют. Просто оставляют визитную карточку и уходят. Вполне официально. Компании — или государственные учреждения — разумеется, хотят узнать, через какую дыру удалось проникнуть в их систему. И кого логичнее нанять для обеспечения информационной безопасности, чем человека, способного находить такие дыры, а значит, и закрывать их?

— С ними можно связаться по телефону или электронной почте? — спрашиваю я и вызываю на лице Андрессена широкую улыбку.

— Если повезёт, с ними можно даже поговорить лично. WPC находится в Гамбурге. Но зачем они вам?

Не успеваю ответить, как вижу по его лицу: он понял. А в следующую секунду — что злится на себя, потому что не додумался до этого первым.

— Мы хотим убрать форум из сети, — отвечает Нина за меня. — Поэтому логично поговорить с людьми, которые якобы способны взломать любую систему.

— Неплохо, — говорит она немного позже, когда мы возвращаемся в кабинет, но на меня не смотрит.

Менее чем через полчаса мы едем в Харбург. Здесь, помимо центрального корпуса Технического университета, где учатся более пяти тысяч студентов, находится и официальный адрес объединения WPC.

Самая нижняя из двенадцати или пятнадцати кнопок на панели у обветшалого дома подписана от руки: WPC. После первого звонка ничего не происходит, поэтому я нажимаю снова и держу палец четыре-пять секунд. Наконец раздаётся металлическое жужжание, и дверь поддаётся. В сумрачном коридоре пахнет сыростью и плесенью.

— Роскошные апартаменты, — шепчет Нина, морща нос.

Не знаю, чего именно я ожидал от внешности хакера, но мужчина, стоящий в дверях и вопросительно глядящий на нас, меня разочаровывает. Ему чуть больше тридцати, он не толстый и не худой, у него нет ни косматой бороды, ни очков в роговой оправе. Одежда тоже ничем не примечательна: толстовка, джинсы, кеды. Совершенно обычный человек.

— Доброе утро. Меня зовут Бухгольц, земельная криминальная полиция Гамбурга. Это моя коллега Нина Саломон.

Он складывает руки на груди.

— Ясно. Что вам нужно?

— Несколько вопросов. Можно войти?

Он не делает ни малейшей попытки освободить проход. Вместо этого со скукой повторяет:

— Что вам нужно?

Не хватает лишь пилочки для ногтей, которую он сейчас достанет из кармана и примется за маникюр.

— Как я уже сказал, у нас несколько…

— Речь о Morituri, — перебивает Нина. Снова.

Скучающее выражение исчезает с лица молодого человека, уступая место насмешливой улыбке. Он опускает руки и отступает в сторону.

— Некоторые из нас уже гадали, сколько времени понадобится стражам порядка, чтобы позвонить. А то, что вы явились сразу вдвоём, для нас особая честь.

— Мы бы предпочли сначала увидеть ваши удостоверения, — добавляет он и протягивает ладонь.

Мы предъявляем документы. Он изучает их с преувеличенной тщательностью.

— Господин Бухгольц и госпожа Саломон. Прошу в наши священные залы.

— Господин Бухгольц и госпожа Саломон, — цедит Нина рядом со мной дрожащим от злости голосом. — А теперь я хочу узнать ваше имя.

— Йенс. Фогт.

Он открывает дверь.

«Священные залы» оказываются комнатой площадью семьдесят-восемьдесят квадратных метров. Помимо шкафов, велосипеда и бесчисленных компьютеров, я насчитываю шесть столов, на каждом по два больших монитора. Все завалены бумагами, книгами, папками и прочим хламом.

За двумя сидят мужчины, за третьим — молодая женщина. Только она поворачивается к нам.

— Эй, слушайте все! — кричит Фогт. — К нам высокие гости из полиции.

— Доброе утро, — начинаю я. — Меня зовут Бухгольц, земельная криминальная полиция Гамбурга. Это моя коллега Саломон. Речь идёт о Morituri. Полагаю, название всем вам знакомо.

Один из молодых мужчин откидывается на спинку кресла и сцепляет руки на заметно округлившемся животе. Он немного моложе Фогта и благодаря жидкой трёхдневной щетине больше соответствует моему представлению о компьютерном фанатике.

— Разумеется, знакомо. Интересное дело.

— Интересное? — резко переспрашивает Нина. — Вы знаете, что этот форум напрямую связан с убийством, и всё равно считаете его интересным?

Он пожимает плечами.

— С профессиональной точки зрения — да. По крайней мере, там умеют привлекать

— Для начала я хотел бы узнать имена каждого из вас, — говорю я, доставая блокнот. — И чем вы занимаетесь, когда не сидите здесь за компьютерами.

Возможно, эти люди станут менее самоуверенными, когда перестанут быть безымянными. Как ни странно, сведения они сообщают без язвительных замечаний. Молодая женщина Мануэла Донелл и Фогт — специалисты по информатике, Пауль Йохансен и Райнер Гербер — математики.

— Кто-нибудь из вас уже имел отношение к этому форуму? — спрашивает Нина, пока я ещё записываю. — Или представляет, кто может им управлять?

Полноватый обладатель щетины, представившийся Паулем Йохансеном, встаёт и наливает себе яблочного сока в пластиковый стакан.

— Разумеется, никто из нас не имеет к нему отношения. И понятия не имеем, кто занимается подобным.

— Но это не значит, что мы не смогли бы создать такой же, — добавляет Фогт.

Я смотрю на него.

— Если вы способны создать подобный сайт, то должны знать и как добраться до него, чтобы отключить.

Его лицо снова искажает наглая усмешка.

— А сколько для вас стоит такая информация?

Я уже собираюсь резко ответить, но краем глаза замечаю движение. В следующую секунду Нина оказывается прямо перед Фогтом.

— Сколько для нас стоит информация? — шипит она. — Например, мы можем пощадить твою задницу и не отправить тебя за решётку за препятствование расследованию убийства.

Она подходит так близко, что он отступает, пока не упирается спиной в стену.

— Ты действительно собирался торговаться за помощь? Если рядом с тобой тонет человек, ты поступишь так же? Триста евро — и, может быть, протянешь руку и вытащишь его из воды? Если, конечно, тебе не окажется интереснее смотреть. Так ведь? Именно так ты устроен.

— Нина! — пытаюсь остановить её, но она делает вид, что не слышит.

— Поэтому, если у тебя есть хоть малейшее представление, как избавиться от этого проклятого форума или кто за ним стоит, немедленно открывай рот. Иначе я отвезу тебя в управление и посажу на ближайшие двадцать четыре часа в камеру.

Я подхожу и хватаю Нину за плечо. Она резко поворачивает голову; глаза сверкают яростью. Все смотрят на нас. Надеюсь, она поймёт меня без слов.

Нина нехотя кивает, затем снова поворачивается к Фогту.

— Ну?

Ухмылка полностью исчезла с его лица.

— Э-э… нет… — заикается он, совершенно ошеломлённый.

— Никто из нас не знает, кто управляет форумом, — спокойно говорит Мануэла Донелл и бросает на Фогта осуждающий взгляд. — Ты нелепый хвастун, Йенс.

Нине явно трудно оставить Фогта в покое, но наконец она отворачивается и отходит на несколько шагов.

— Вы представляете, как убрать этот сайт из сети? — спрашиваю я Донелл. Она кажется самой разумной из всей компании. Но прежде чем женщина успевает ответить, вмешивается Йохансен.

— Нет. Это безнадёжно. Вы заблокируете сотню IP-адресов, и всякий раз другой сервер немедленно разместит зеркальную версию из даркнета. Никаких шансов. К тому же раньше, когда к нам являлась полиция, нас пытались прижать за то, что мы якобы злые хакеры. А теперь вы стоите здесь и просите помощи?

Он демонстративно поворачивается к монитору.

Я киваю Нине и указываю на дверь. Больше мы здесь ничего не узнаем.

— Я вас провожу, — предлагает Гербер, до сих пор почти не произнёсший ни слова.

Он идёт впереди по затхлому коридору, прикрывает за собой дверь и шепчет:

— У вас есть визитка с номером? Я поспрашиваю в сообществе. Может, что-нибудь услышу.

Я киваю, достаю из бумажника визитную карточку и отдаю ему.

Только выйдя из дома, я останавливаюсь и смотрю на Нину.

— Что это сейчас было? Они вели себя отвратительно, но твоя реакция…

Она отвечает взглядом ещё холоднее того, которым недавно прижала Фогта к стене.

— Он называет Morituri интересным, а на самом деле просто получает от него удовольствие. Ты разве не заметил? Ему нравится смотреть. Он вовсе не хочет, чтобы всё закончилось. И чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь: я обошлась с ним слишком вежливо.

Она отворачивается и идёт к машине.

III.

Место необходимо выбрать по вполне определённым критериям. Главное — соблюсти одно условие, и именно оно делает поиски чрезвычайно сложными. Всё остальное давно готово.

Уже больше двух часов он едет вдоль берега Эльбы, сворачивая на каждую доступную автомобилю дорогу, которая ведёт к реке. Иногда, когда позволяет обстановка, оставляет машину у обочины и идёт по узкой тропе к воде. А вскоре возвращается, убедившись, что очередное место тоже не отвечает требованиям.

Наконец Эльбшаусзе переходит в Докенхуденерштрассе. Здесь картина почти не меняется. Большинство участков берега достаточно безлюдны — проблема не в этом. Часто можно подъехать на машине почти к самой воде, что весьма удобно. И всё же раз за разом мешает одно и то же. Точнее, отсутствие одного и того же.

Он уже собирается прекратить поиски, когда примерно в ста метрах замечает ещё одну маленькую дорогу, уходящую налево. Сворачивает. Сначала она тянется вдоль домов с ухоженными палисадниками, затем выходит на просторную открытую местность, отдалённо напоминающую пологие дюны.

Он замечает искомое, находясь ещё по меньшей мере в трёхстах метрах от берега. Отмечает это бесстрастно, как человек замечает, что после долгого ожидания светофор переключился на зелёный.

Примерно за сто метров до нужной точки дорога заканчивается. Он ставит машину и выходит. Отсюда к Эльбе по дуге ведёт узкая песчаная тропа. Он справится. Сейчас и потом.

Он идёт к берегу, ступает на бетонную платформу, выступающую примерно на три метра в воду, и запрокидывает голову. Да. Именно это он искал. Взгляд скользит вдоль контуров, находит нужные места. Обнаружив их, он разворачивается и возвращается к машине.

Открывает багажник, некоторое время рассматривает содержимое, затем берётся за красный пластиковый ящик. Он настолько тяжёл, что, переваливая его через край багажника, мужчина шумно выдыхает от усилия.

Подготовка занимает около часа. Его никто не заметит — он уверен, хотя сейчас только начало дня. Все примут его за рабочего, выполняющего какой-то ремонт. И результат тоже останется незамеченным, даже если кто-нибудь остановится прямо перед ним. Люди решат, что всё и должно выглядеть именно так.

Довольный, он опускается на большой камень, достаёт смартфон и проверяет результаты голосования. Тенденция уже вполне отчётлива. Он убирает телефон, кладёт предплечья на колени и смотрит

ГЛАВА 14

Я забилась в пассажирское кресло и упорно смотрю в боковое окно, но всё равно чувствую на себе взгляд Даниэля.

Первые десять минут проходят в молчании. Я уже начинаю расслабляться, когда он прочищает горло.

— Всё ещё злишься? — небрежно спрашивает он.

— Не особенно.

— У тебя будут проблемы, если такие срывы станут повторяться. Фогт жаловаться не будет, но следующий или тот, кто будет после него, скорее всего, пожалуется.

Глаза жжёт: прошлая ночь была слишком короткой. Зато прекрасной — в объятиях Тома.

— Теперь у меня есть ты, — отвечаю, не глядя на Даниэля. — Образец хороших манер и надзиратель, который немедленно оттащит меня, если я подойду к кому-нибудь слишком близко.

Слышно как он вздыхает.

— Ты постоянно настроена на драку.

Я закрываю глаза.

— Нет. Не постоянно.

Звучит так, будто я уступаю, хотя совершенно этого не хочу. Лучше бы Даниэль осыпал меня упрёками, а я отбивала их один за другим, пока не устала бы и боль внутри не утихла.

— Не постоянно, — тихо повторяет он. — У меня тоже такое ощущение. Именно поэтому мне хотелось бы узнать…

К счастью, он не заканчивает фразу, а я скорее откушу себе язык, чем попрошу продолжить. Когда вскоре мы останавливаемся на светофоре, я прошу заехать к ближайшей аптеке. Нужно пополнить запас аспирина.

* * *

На моём столе появилась новая стопка бумаг. Утренние звонки, чужие страхи и догадки. Я без всякого желания отодвигаю листы, включаю компьютер и захожу на Morituri.

Я не ожидала перемен, но положение изменилось. Теперь лидирует не сосед с собакой, а врач. Тот, кто сваливает собственные ошибки на коллег и наживается на частных пациентах.

Отличная новость. Я разворачиваю монитор, чтобы Даниэль тоже видел экран.

— Уже заметил?

Он наклоняется ко мне.

— Врач вышел вперёд?

— Именно. И с довольно большим отрывом.

Теперь я всё-таки разбираю стопку, сортируя сообщения по кандидатам. Папка «сосед/псина» намного толще остальных; врачей и неверных жён примерно поровну. Поджигателей-ксенофобов, похоже, немного.

— Один ищет повторяющиеся имена в протоколах звонков, другой просматривает гамбургские процессы о врачебных ошибках за последние годы? — предлагаю я.

Даниэль улыбается.

— Отличный подход.

Через полминуты его стопка тоже лежит передо мной, а он уже роется в интернет-архиве гамбургского судебного портала.

Впервые с тех пор, как это дело обрушилось на нас, мне кажется, что мы продвигаемся: три имени повторяются в поступивших сообщениях по нескольку раз.

Первый — доктор Готфрид Пассов, пластический хирург. Раньше работал в университетской клинике Эппендорфа, теперь владеет небольшой частной клиникой у Аусенальстера.

На втором месте доктор Бенедикт Валент, хирург-ортопед больницы Святой Марии, который вдобавок ведёт частную практику.

Третий даже профессор: Роман Михаэль Эшер, руководитель отделения гастроэнтерологии гамбургской западной клиники «Асклепиос».

Я нахожу в интернете адреса и фотографии, всё распечатываю и кладу перед Даниэлем.

— Посмотри, пожалуйста. Есть совпадения?

Пока он листает бумаги и читает, я проверяю голосование на Morituri. Врач увеличил отрыв; маловероятно, что за оставшиеся часы что-нибудь изменится.

— Пассов, — задумчиво произносит Даниэль. — Да, он был одним из обвиняемых на процессе по делу о врачебной ошибке. Разорвавшиеся силиконовые импланты: пациенткам обещали лучший продукт на рынке, а на самом деле использовали дешёвую азиатскую подделку. — Он прокручивает страницу вниз. — Это было четыре года назад. Тогда Пассов заодно являлся совладельцем другой частной клиники. Его оправдали, потому что никто не смог доказать, что он знал, что именно имплантирует. Всю ответственность переложили на администрацию.

Я листаю протоколы звонков.

— В остальных отношениях он тоже, похоже, редкостное сокровище. Тиранит сотрудников. Только здесь трое бывших работников утверждают, что уволились из-за его невыносимого стиля руководства.

О докторе Бенедикте Валенте сообщали в основном бывшие пациенты.

— Пятеро пишут, что им пришлось повторно оперироваться в других местах. — Я передаю Даниэлю соответствующие протоколы. — В твоей базе о нём что-нибудь есть?

Он вводит имя в строку поиска.

— Нет. Или подожди… да, однажды упоминается. Но только как свидетель. Оперировал не он, а молодой врач, незадолго до этого закончивший обучение. И, судя по всему, неудачно провёл операцию на тазобедренном суставе. Пациент умер. — Даниэль читает дальше и качает головой. — Молодой хирург заявил, что оперировал под наблюдением Валента и следовал его указаниям. Анестезиолог и операционные медсёстры показали, что Валент присутствовал лишь в самом начале, а затем его куда-то вызвали.

— И чем закончился процесс?

— Молодого врача признали виновным в тяжёлых ошибках до и во время операции, совершённых из-за переоценки собственных возможностей. Шесть месяцев условно и штраф семь тысяч евро.

— Это единственное упоминание?

Даниэль кивает.

— Больше фамилия Валента нигде в архиве не встречается.

Значит, множество недовольных пациентов, но ни одного процесса о врачебной ошибке. Всё равно подходит.

— А Эшер?

— По нему ни одной записи. Ничего. — Даниэль встаёт и берёт пиджак. — Предлагаю начать с Пассова. Согласна?

* * *

Бегуны, попадающиеся навстречу у Аусенальстера, болезненно напоминают: в ближайшее время я к ним не присоединюсь. Дело поглощает всё — каждую крупицу энергии, которую удаётся наскрести.

Но свежий воздух всё равно полезен. Вода, люди вокруг, движение. Даниэль идёт метрах в десяти впереди, затем оборачивается и нетерпеливо машет мне.

— Побыстрее, пожалуйста. Мы почти пришли.

Перед нами белоснежный четырёхэтажный старый дом с лепниной, фронтонами над окнами и мраморной лестницей, ведущей к входу. На лаконичной прозрачной табличке возле звонка написано: «Центр эстетической медицины Пассова».

Даниэль звонит, и меньше чем через пять секунд замок гудит. За стойкой сидит женщина, явно уже не раз знакомившаяся со скальпелем доктора Пассова. Безупречный носик, красиво наполненные губы, ни единой морщинки.

Я наблюдаю, как Даниэль достаёт удостоверение, но ожидаемой обворожительной улыбки покорителя сердец не появляется.

— Даниэль Бухгольц, уголовная полиция. Это моя коллега Нина Саломон. Нам необходимо срочно поговорить с доктором Пассовом.

Лицо администраторши не меняется. Вероятно, физически не способно.

— Доктор Пассов сейчас беседует с пациентом. Если вы подождёте несколько минут…

Теперь Даниэль улыбается, но вовсе не обаятельно.

— Я сказал «срочно» и именно это имел в виду.

Женщина медлит. Хотя на её лице по-прежнему не двигается ни один мускул, видно, что она боится побеспокоить начальника даже по требованию полиции. Должно быть, приятнейший человек.

Наконец она берёт трубку и

— Доктор Пассов, здесь люди из уголовной полиции. Они говорят, это срочно.

Бухгольц мягко забирает у неё трубку и несколько секунд слушает резкий голос.

— Добрый день, доктор Пассов. Меня зовут Бухгольц. Думаю, после нашего разговора вам не придётся заново объяснять сотруднице, что вы понимаете под распоряжением. Но сейчас прошу выйти к нам. В ваших же интересах.

Он возвращает трубку на аппарат.

Мы ждём. Три минуты. Пять. Звонит дверь — пришла пациентка на приём, её отправляют в зал ожидания.

На этот раз я совершенно спокойна, зато замечаю, как растёт напряжение Даниэля. Пассов явно хочет продемонстрировать, кто здесь хозяин. Наконец в конце коридора открывается дверь, появляется высокий мужчина в белом халате.

— Прошу прощения, — говорит Пассов, приближаясь. — Сегодня я действительно очень занят. В чём дело?

— В вашей жизни, — коротко отвечает Даниэль. — Хотите, чтобы мы её защитили?

* * *

Кабинет главного врача — собрание символов статуса. Дорогая мебель, дипломы на стене, рядом фотографии Пассова на собственной яхте.

Сам он сидит напротив и держит распечатку с описанием на форуме: «Бездарный врач, сваливающий собственные ошибки на коллег и наживающийся на частных пациентах».

С высокомерной улыбкой он возвращает лист через стол.

— Это ни в коем случае не может относиться ко мне.

— Множество людей думают иначе, — отвечает Даниэль. — С утра нам позвонили сотни человек. Ваше имя звучало на удивление часто.

Пассов рассматривает руки: длинные пальцы, ухоженные ногти.

— Знаете, я хорошо зарабатываю, это правда. Но логика должна подсказать вам, что именно поэтому я не бездарен и не совершаю ошибок, которые пришлось бы сваливать на других.

— Как вам повезло, — говорю я и достаю ещё один лист — фотографию Корнмайера в луже крови. — В предыдущем голосовании так называемым победителем стал адвокат. Вот его приз. На этот раз, по всей видимости, выберут врача, подходящего под только что прочитанное вами описание.

Я улыбаюсь ему со всей сердечностью, на какую способна.

— Хотите полицейскую охрану? Если нет, мы немедленно уйдём.

Фотография его пугает, хотя он умело это скрывает. Несколько раз покачав головой и повторив, что всё происходящее — безумие, Пассов соглашается.

Мы ждём сотрудников, которым предстоит его охранять, и возвращаемся к машине.

Больница Святой Марии ближе, чем клиника «Асклепиос», и Даниэль едет туда.

— Может, заранее позвонишь, чтобы Валент тоже не заставил нас ждать?

Хорошая мысль. Набираю номер больницы, попадаю на коммутатор и прошу соединить с доктором Бенедиктом Валентом из ортопедического отделения.

Музыка ожидания. Через полминуты снова отвечает телефонистка.

— Простите, доктор Валент не берёт трубку.

— Но он сегодня работает?

— Не знаю, спросите в секретариате отделения.

Она пытается перевести звонок, но там занято, а больница уже возникает перед нами.

Ортопедия находится в первом корпусе. На этот раз Даниэль не тратит время на любезности. Ещё в роскошной частной клинике Пассова мне показалось, что медицинское окружение причиняет ему дискомфорт. Теперь, когда мы идём по коридору к кабинету заведующего ортопедией, сомнений не остаётся.

Он стучит и, не дожидаясь ответа, сразу входит с удостоверением в руке.

— Даниэль Бухгольц, уголовная полиция.

Секретарь удивлённо поднимает глаза.

— Да… чем могу помочь?

— Я уже пыталась дозвониться, — подчёркнуто спокойно вмешиваюсь я. — К сожалению, вы были заняты. Нам необходимо срочно поговорить с доктором Валентом.

Женщина коротко смеётся.

— Нам тоже. На послеобеденное время у него была запланирована долгая операция, но после перерыва он так и не появился.

Вот дрянь. Мы с Даниэлем быстро переглядываемся. Только этого не хватало.

— Вы пытались связаться с ним после этого? — спрашивает он.

— Да, безуспешно. На мобильный не отвечает, каждый раз включается голосовая почта.

— А семья? — спрашиваю я. — Жена, спутница, родители? Кто-нибудь, кто может знать, не случилось ли с ним чего-нибудь?

Секретарь с сожалением качает головой.

— Три года назад он развёлся и с тех пор живёт один. Бывшая жена с детьми переехала в Люнебург. Я уже говорила с ней, она тоже ничего не знает.

Уверенность тяжёлым свинцом растекается по телу. Мне не нужно смотреть на Бухгольца: знаю, он пришёл к тем же выводам.

— Это нынешний адрес Валента? — Я протягиваю лист с собранными данными. — Может быть, у него есть другое жильё? Домик у моря или что-то подобное?

Она отвечает отрицательно, берёт наши визитки и обещает ещё раз расспросить сотрудников отделения, а если что-нибудь выяснит — немедленно позвонить.

Бухгольц уже почти вышел и впервые с момента нашего знакомства не придерживает передо мной дверь.

На этот раз мы не идём по коридору к выходу. Мы бежим.

ГЛАВА 15

— Позвони в управление! — кричу Нине, пока мы несёмся к машине. — Пусть выяснят, в какой базовой станции последний раз регистрировался телефон Валента и включён ли он сейчас.

Я падаю на водительское место и запускаю двигатель, пока Нина ещё захлопывает дверь и пристёгивается. На ходу опускаю боковое стекло, ставлю на крышу магнитный синий маяк и включаю сирену. Пока Нина разговаривает с управлением, я пробираюсь на Audi сквозь плотное гамбургское движение. Снова и снова приходится тормозить или бить ладонью по клаксону: какие-то упрямые болваны ни за что не желают уступать дорогу. Я отчётливо чувствую, что важна каждая секунда. Если уже не слишком поздно.

Примерно через десять минут мы подъезжаем к элегантному частному дому Валента. Он стоит немного в глубине участка, среди живых изгородей и небольших групп деревьев.

Едва машина останавливается, Нина распахивает дверь и выскакивает. Я выключаю двигатель и бегу за ней по мощёной дорожке. Она прижимает большой палец к звонку и держит несколько секунд. Мы ждём. Ничего.

Я киваю ей.

— Попробуй ещё раз, а я обойду дом.

В узком проходе сбоку достаю из поясной кобуры P6 и напряжённо вслушиваюсь. Осторожно, но быстро двигаюсь вперёд. Учащённое дыхание кажется непомерно громким, пульс толчками гонит кровь по венам.

У дальнего угла останавливаюсь и осторожно заглядываю в сад. Широкая терраса, массивный деревянный стол, плетёные кресла, газовый гриль.

Большой бассейн, за ним ухоженная лужайка. Идиллия. Ни души.

Я задерживаю дыхание и слушаю. Сначала тишина, потом… приглушённые шаги. Позади. Резко оборачиваюсь, вскидывая оружие, и тут же опускаю, увидев широко раскрытые глаза Нины.

— Проклятье, — говорю я. — Жить

Она игнорирует вопрос и кивает в сторону сада.

— Ну?

— Ничего.

Я иду дальше. Солнечные блики на широкой стеклянной двери не позволяют заглянуть внутрь. Только прижав ладони козырьком к стеклу и приблизив лицо, различаю просторную гостиную-столовую. Везде порядок, если не считать грязной посуды на обеденном столе.

— Если он заезжал домой во время перерыва, то уходил в спешке, — говорит Нина, тоже всматриваясь внутрь.

— Похоже на то.

— Нужно войти. Вдруг он лежит где-нибудь в доме.

Я отступаю, оглядываюсь и замечаю металлическую дверь в стене у левого края террасы. Безуспешно пытаюсь открыть её, затем возвращаюсь к Нине и осматриваю широкую раздвижную стеклянную панель. Рама пластиковая.

— Жди здесь.

Я обегаю дом и направляюсь к машине. Когда возвращаюсь с монтировкой, Нина кривит губы.

— Чего только ты с собой не возишь.

— Стандартная комплектация.

Нахожу щель для плоского конца. Меньше чем за минуту замок выломан. И тут начинает выть сигнализация.

Не обращая внимания на пронзительный звук, мы входим в гостиную. Нина тоже держит пистолет двумя руками, направив его по диагонали вниз.

Вскоре выясняются две вещи: патрульным требуется всего четыре минуты, чтобы прибыть по сигналу тревоги. И доктора Валента в доме нет.

Я прошу их остаться и немедленно сообщить, если он всё-таки появится. Затем мы уезжаем.

В машине Нина проводит растопыренными пальцами по волосам и обречённо качает головой.

— Вот же беда. Он уже у преступника.

Я смотрю на неё и хочу сказать что-нибудь, что хотя бы прозвучит как сомнение.

— Может, Валент просто…

Её взгляд заставляет меня умолкнуть. Любые дальнейшие слова были бы ложью. Валент в руках этого психопата, и я уверен в этом не меньше Нины. Возможно, он уже мёртв.

— Позвони, пусть объявят…

Меня снова перебивают. На этот раз не Нина, а её телефон. Она отвечает, несколько раз говорит «да», потом: «Секунду» — и опускает аппарат, не отключаясь.

— Телефон Валента зарегистрирован в базовой станции у больницы. Последний звонок поступил без восьми двенадцать из телефонного автомата во входном холле.

Я быстро смотрю на часы.

— Немедленный общегородской розыск. И… дай сюда.

Протягиваю руку, но вместо того чтобы передать телефон, Нина снова подносит его к уху.

— Немедленно объявите общегородской розыск доктора Валента. Фотография есть на сайте больницы. Отправьте туда несколько человек: пусть расспросят в отделении и во всём входном холле пациентов, посетителей и персонал — не видел ли кто-нибудь Валента одного или с кем-то. И не заметил ли, кто звонил оттуда без восьми двенадцать. Один сотрудник остаётся в его отделении на случай, если он вернётся. Всё понятно?.. Хорошо.

Она заканчивает разговор и смотрит на меня.

— Что?

Прежде чем я успеваю ответить, звонит мой мобильный. Смотрю на экран, сразу узнаю номер и с трудом подавляю ругательство. Только не это. Не сейчас. Убираю телефон, мечтая так же легко убрать чувство вины. Придётся подождать.

— Нина, когда я прошу передать мне твой телефон, я ожидаю, что ты выполнишь просьбу.

Она закатывает глаза.

— И что бы ты приказал?

На мгновение возникает желание подробно объяснить, чем для карьеры полицейского может закончиться постоянное игнорирование распоряжений начальника. Но я беру себя в руки. Сейчас не время для принципиальных споров.

Хуже всего то, что она права. Разумеется, я распорядился бы сделать то же самое. И всё же…

Едва мы появляемся в нашем коридоре, мне сообщают: Арендт требует немедленно зайти. Мы договариваемся, что Нина будет поддерживать связь с коллегами в больнице и поисковыми группами, пока я у начальницы.

После короткого стука открываю дверь и вижу не только Арендт, но и прокурора Майерхофера. Уже собираюсь извиниться за вторжение, но начальница кивает.

— Мы ждали вас, Бухгольц. Закройте, пожалуйста, дверь.

Выражение лица Майерхофера не сулит ничего хорошего. Он смотрит так, словно подбирает слова, чтобы сообщить о моём увольнении.

— Господин Бухгольц, — наконец начинает он своим особым высокомерным тоном, — правильно ли я понимаю, что уже утром вы получили от граждан недвусмысленные указания на личность потенциальной жертвы?

— Да. Как и указания на сотню других потенциальных жертв.

Правая бровь Майерхофера слегка приподнимается.

— Вам сообщили о сотне врачей, которые винят коллег в своих ошибках и много зарабатывают на частных пациентах? Я не подозревал, что в Гамбурге такое изобилие состоятельных врачей с подобными особенностями.

— Будем надеяться, что нет, — вмешивается Арендт. — До второй половины дня невозможно было предвидеть, что врач получит большинство голосов. Долгое время лидировал другой кандидат.

В дверь стучат, и в кабинет врывается Андрессен, но резко останавливается, заметив Майерхофера. Судя по выражению лица, его присутствие радует Андрессена не больше, чем меня.

— Ваш ноутбук. — Он протягивает аппарат Арендт. — Вы подхватили троянскую программу.

Она вскидывает брови.

— Как это могло случиться?

— Скорее всего, открыли вложение в письме. Программа поселилась и в почтовом клиенте, поэтому в худшем случае кто-то мог читать вашу переписку. Но чаще хакерам нужны только адреса из списка контактов.

— Похоже, ваш антивирус никуда не годится, — снисходительно замечает Майерхофер.

Он ждёт, пока за Андрессеном закроется дверь.

— Раз компьютерные проблемы наконец решены, вернёмся к делу. Каково положение?

Мы с Арендт быстро переглядываемся. Он ещё не знает? Она едва заметно пожимает плечами. Хорошо.

— Сначала мы были в больнице. Доктор Валент не вернулся после обеденного перерыва, хотя у него была запланирована длительная операция. Затем приехали к нему домой — там его тоже не оказалось. Анализ данных мобильного показал, что незадолго до двенадцати ему позвонили из входного холла больницы. Сам аппарат всё ещё зарегистрирован в базовой станции неподалёку. Сейчас несколько групп работают на месте и пытаются что-нибудь выяснить.

— То есть вы понятия не имеете, где он?

— Верно.

В ответ Майерхофер долго фыркает.

— Значит, теоретически он уже может быть мёртв?

— Да. А ещё теоретически через десять секунд в это здание может врезаться самолёт. — Я поднимаюсь. — Мы не знаем. Как не можем знать наверняка, что Валент — тот самый человек из списка. Кроме того, раньше вычислить его как вероятную жертву было невозможно. Вы вообще представляете, что здесь сейчас творится?

По лицу Арендт понимаю: мой тон неуместен, хотя он лишь отдалённо передаёт, насколько меня раздражают эти нелепые обвинения.

— Я представляю, что сейчас творится у меня, — неожиданно мягко отвечает Майерхофер и тоже встаёт. Подходит к

Я не особенно люблю Майерхофера, но понимаю, что он имеет в виду.

— Продолжайте и сделайте всё, чтобы найти его. — Арендт кивает, показывая, что я могу уйти. — Подключите каждого сотрудника специальной группы.

Нины в кабинете нет. Я нахожу её рядом с Марком у его стола. Оба напряжённо смотрят на монитор.

— Отрыв Валента растёт, — объясняет она, когда я встаю за ними. — Думаю, теперь уже ничего не изменится.

— Марк, возьми кого-нибудь из оставшихся и езжай в больницу. Я хочу, чтобы вы опросили всех, кто находился там около полудня. Кто-то должен был видеть Валента. Или человека, который позвонил ему из автомата.

Марк удивлённо смотрит вверх.

— Я? Но мне же нужно здесь…

— Достаточно, если Нина будет следить за форумом. Вперёд.

Я разворачиваюсь и иду в наш кабинет, где устало опускаюсь в кресло. Смотрю на часы. 18:44. Чуть больше двух часов до окончания голосования.

Через несколько минут входит Нина и сразу включает монитор.

— Марк не в восторге.

— Мне всё равно.

— Теперь, видимо, он совсем перестанет меня любить, потому что ты отдал мне, своей новой напарнице, его работу. Так он выразился.

— Ты уверена, что раньше он тебя любил?

По лицу Нины пробегает намёк на улыбку.

— Нет.

Раздаётся синтетический гитарный аккорд. Она достаёт смартфон, смотрит на экран, качает головой и снова убирает аппарат. Я не спрашиваю.

Мы снова и снова связываемся с группами в больнице и каждый раз получаем один ответ: ничего.

Ровно в двадцать один час кнопка голосования под диаграммой исчезает. Мы оба неотрывно смотрим на экран. В следующую секунду описание врача начинает мигать, затем появляется новое сообщение Траяна.

«Вы сделали выбор. Ваше желание — закон для меня».

Больше ничего. За несколько секунд под двумя строками возникают ответы: поздравления победителю; всё ещё звучащие сомнения, реально ли происходящее; потрясённые сообщения о чудовищности организаторов и участников. С обеих сторон летят угрозы и грубые оскорбления в адрес инакомыслящих.

— Как в обычной жизни, — комментирует Нина.

Оператор мобильной связи сообщает, что телефон Валента по-прежнему включён и зарегистрирован в той же базовой станции. Узнав об этом, Арендт направляет к больнице сотню сотрудников полиции особого назначения, чтобы прочесать всю территорию — найти Валента или хотя бы его аппарат. Затем уезжает домой.

Телефон находят вскоре после полуночи. Он лежит в кустах рядом с больничной парковкой. Валента нет.

Мы оба решаем остаться в управлении.

Уснуть всё равно не получится.

Нина внимательно следит за форумом после того, как опросы в больнице пришлось прекратить. Я ещё раз перебираю всё, что у нас есть. Немного.

Практически ничего.

Около двух часов, когда последние полчаса глаза уже сами собой закрываются, Нина издаёт звук, от которого я вскидываюсь.

Она неподвижно, молча смотрит на монитор широко раскрытыми глазами.

Я вскакиваю, тремя быстрыми шагами оказываюсь рядом и гляжу на экран.

В следующую секунду слышу собственный стон.

ГЛАВА 16

Сначала, когда прямо под шапкой форума возникает тёмный прямоугольник, я думаю, что это снова фотография. Снимок трупа Валента — неопровержимое доказательство нашего поражения.

Но изображение становится резким. Начинает двигаться. Траян, этот подонок, передаёт видео.

Ругательство, которое мне удаётся подавить лишь наполовину, заставляет Даниэля вздрогнуть. Он встаёт за мной и опирается на спинку вращающегося кресла.

Чёрные формы и все оттенки зелёного, некоторые настолько светлые, что кажутся белыми. Ночной режим. Два удара сердца уходят на то, чтобы понять увиденное. Лицо Валента на весь экран — перевёрнутое. Губы движутся. Он что-то говорит? Кричит? Как бы высоко я ни поднимала громкость, звука нет. Траян позволяет изображениям говорить за себя. Насколько они жестоки, становится понятно, только когда камера отъезжает от лица врача и показывает общую картину.

Вода. Берега не видно: кадр выбран слишком узко и почти целиком занят Валентом.

Врач висит вниз головой на цепи, прикреплённой к невысокому крану. Под ним рябит поверхность. Теперь он погружается в воду — сначала голова, затем плечи. Рук не видно, должно быть, они связаны за спиной. Валент изо всех сил выгибается вверх, пытаясь вдохнуть. Пять секунд, десять. Затем мышцы не выдерживают. Голова и плечи снова уходят под воду.

Я чувствую, как мне самой перекрывает дыхание, как злость, страх и ненависть заполняют всё тело. Так плохо не было уже давно, но сейчас нельзя обращать на это внимания. Валент борется, он ещё борется, и никто не знает, надолго ли хватит сил.

— Эльба, — беззвучно произносит Даниэль за спиной. — Это должно быть где-то на Эльбе, там, где кранами спускают лодки. Мы обязаны найти место.

Он хватает телефон и нажимает несколько кнопок.

— Все машины — к воде, — говорит он голосом, которого я раньше у него не слышала. — Поднимите каждый доступный вертолёт. Ищите лодочный кран, на котором висит человек. Координация на вас. Докладывайте немедленно, как только что-нибудь обнаружите.

Валент снова появляется над водой. Широко раскрыв рот, хватает воздух, удерживается едва выше поверхности. По движению губ я понимаю: он зовёт на помощь. Всем сердцем надеюсь, что кто-нибудь услышит, осознает серьёзность происходящего и позвонит нам. Сейчас важна каждая минута. Каждая.

Мышцы живота внезапно подводят его. Он раньше, чем хотел, проваливается под воду и тут же рывком поднимается — кашляет, давится, глаза широко раскрыты.

Краем сознания замечаю, что комментарии пользователей сменяют друг друга с безумной скоростью, а число подключившихся свидетелей растёт в геометрической прогрессии. 455 987. Почти полмиллиона человек смотрят, как Бенедикт Валент медленно тонет.

Мозг без моего участия рисует ревущую толпу зевак, которые сидят в сухих гостиных и заключают пари, сколько раз он ещё сумеет подняться.

Возвращается всё. Абсолютно всё, включая дрожь, когда я тянусь к телефонной трубке, роняю её и снова поднимаю с пола.

Андрессен ушёл домой, но в отделе киберпреступности отвечает кто-то другой. Имени я не разбираю. Неважно.

— Остановите это наконец! — кричу я. — Мне всё равно как. Просто сделайте!

Трубку мягко, но решительно забирают из руки.

— Простите, — слышу голос Даниэля. — У нас нервы на пределе. Вы тоже видите трансляцию? Да. Именно. Вертолёты уже должны быть в воздухе.

— Нина.

Я сбрасываю его руку. Если он коснётся ещё раз, я за себя не ручаюсь. Валент снова под водой, теперь дольше прежнего. Я считаю секунды. Двадцать одна, двадцать две, двадцать три…

Почти через полминуты голова появляется. Рывок слабее предыдущего, каждый сантиметр требует сил, которых почти не осталось. Я вижу, как при каждом вдохе расширяется грудная клетка. Искажённое лицо. Смертельный ужас.

931 462 пользователя. Комментарии на всех языках.

Сейчас поступит звонок. Сейчас вертолёт доложит, что место найдено.

Я ненадолго закрываю глаза, пытаясь окончательно не потерять контроль.

— Сколько, — шепчу я, — он способен так продержаться?

— Не больше получаса, — после короткого раздумья отвечает Даниэль. Его голос тоже хриплый. — Если он тренирован и не впадёт в панику. Если будет использовать время под водой для отдыха.

Именно сейчас Валент снова опускается вниз. Более управляемо, чем в прошлый раз.

Мне кажется, поисковые подразделения выехали уже не меньше десяти минут назад. Почему никто не докладывает? Почему…

Валент поднимается. Успевает сделать всего два вдоха. Снова исчезает.

Возможно, он нашёл ритм. Или силы иссякают. Может быть, и то и другое.

Я считаю. Дышу осознаннее, чем когда-либо, словно могу дышать за него. Двадцать секунд. Тридцать.

Под водой начинается движение — новое судорожное трепыхание. Наконец голова показывается ровно настолько, чтобы он успел вдохнуть, и тут же снова скрывается.

Миллион триста тысяч. Они смотрят. Просто смотрят, потому что им интересно, потому что от этого они чувствуют себя живее, потому что могут попробовать смерть на вкус, не умирая сами.

И я тоже смотрю, не в силах вмешаться, потому что обязана. Будто это моё проклятое вечное предназначение.

Даниэль по-прежнему стоит за спиной. Когда звонит телефон, мы оба резко поворачиваемся, но он успевает первым.

— Да?

В его голосе та же надежда, которая переполняет меня. Они увидели Валента. Уже рядом. Уже схватили Траяна…

Я быстро гляжу на экран, надеясь, что прожекторы поисковиков уже осветили врача и окрасили кадр ослепительным бело-зелёным светом.

Нет. Валент снова под водой. Похоже, он пытается подтянуть колени, чтобы поднять тело выше. Безуспешно.

— Да, — говорит Даниэль за моей спиной. То же слово, но теперь совершенно другим тоном.

Я оборачиваюсь. Его взгляд объясняет всё.

— Да. Мы едем.

Валент снова добирается до поверхности. Грудь ходит ходуном, он удерживается, затем обвисает. Я поворачиваюсь к Даниэлю, не понимая отчаяния на его лице.

— Что случилось?

Он отводит глаза.

— Его нашли. К сожалению, слишком поздно.

— Но почему…

В следующую секунду я понимаю, хотя не желаю принимать. Впиваюсь взглядом в экран — в видео, которое до этой минуты считала прямой трансляцией.

Нечеловеческим усилием Валент завоёвывает ещё один вдох.

— Идём, Нина. Нужно ехать.

— Нет.

Я не уйду. Теперь спешить некуда, а Валент заслуживает, чтобы я осталась с ним до конца.

Телефон звонит снова. Сквозь пелену замечаю, что Даниэль, вероятно, говорит с Арендт, а сама считаю секунды, которые Валент проводит под водой.

Тридцать две. Затем отчаянный рывок, словно совершённый одной лишь волей. Я не вижу, удалось ли ему вдохнуть.

Проходит двадцать секунд. Он пытается раскачать цепь, на которой висит. Напрасно. Движение прекращается.

— Нина?

Голова Валента прорывает поверхность, тело изгибается вверх почти так же высоко, как в самом начале. Он удерживается четыре секунды, несколько раз судорожно вдыхает и выдыхает, затем начинает дрожать и снова уходит под воду.

Судорога, — думает что-то во мне. Судорога мышц живота.

— Нина.

На этот раз Валент не остаётся под водой неподвижным. Он извивается, резким движением поднимает голову, кашляет и опять погружается.

Может быть, ещё один раз, — думаю я. Или два.

Их три. При последней попытке я вижу лицо Валента в трёх или четырёх сантиметрах под поверхностью. На одно мгновение оно замирает, затем опускается всё глубже в темноту.

Я жду, когда он сдастся. Когда по телу пройдёт последняя дрожь. Когда он вдохнёт воду.

Когда это происходит, я отодвигаю кресло и встаю. Прохожу мимо Даниэля к лифту.

Внизу вестибюль пуст, если не считать сотрудников у пропускного пункта. Я молча миную их и выхожу наружу — в ночь, на открытый воздух.

Каждый вдох отдаёт виной.

ГЛАВА 17

Я не спускаюсь на лифте до подземной парковки, а, подчиняясь какому-то чувству, выхожу на первом этаже. Двое сотрудников у пропускного пункта серьёзно кивают мне. Они знают, что произошло. В эту ночь об этом знает каждый, кто находится в управлении. Все видели трансляцию.

Выйдя из здания, я сразу замечаю Нину. Она сидит на невысокой стене в нескольких метрах от входа, крепко обхватив себя руками, опустив голову и подавшись вперёд. Я останавливаюсь перед ней и подавляю желание поднять её и обнять. Скорее всего, она меня ударит. Кажется, теперь я знаю её достаточно хорошо.

— Нина.

Собственный голос звучит и ощущается чужим, словно голосовые связки покрыты песком.

— Мне нужно ехать туда. Ты со мной?

Я жду — настолько терпеливо, насколько способен. Спустя целую вечность отворачиваюсь. Сделав несколько шагов, слышу позади шум и оглядываюсь. Она идёт следом.

По лестнице спускаемся на подземную парковку, молча, один за другим, ступень за ступенью. Садимся в машину и едем.

— Я хочу его убить, — внезапно говорит Нина, когда мы останавливаемся на светофоре. В этот час улицы почти пусты.

Я чувствую её взгляд и поворачиваюсь.

— Я полицейская, но хочу убить эту тварь. Ты можешь меня понять?

Я киваю и снова смотрю вперёд, на красный сигнал.

— Да.

И действительно могу.

— А ещё хочу блевануть перед каждым из тех мерзавцев, которые сидели дома у мониторов.

То, как она произносит слова… словно выплёвывает их. Я не думал, что эта женщина способна настолько эмоционально вовлечься в дело.

Загорается зелёный, но на перекрёстке мы одни. Прежде чем тронуться, я снова смотрю на неё. Она не замечает взгляда и глядит прямо перед собой. Только скулы выступают особенно резко.

Место обнаружения находится примерно в двух километрах от участка, где Эльбшаусзе переходит в Докенхуденерштрассе.

Последние сто метров до берега приходится идти пешком.

Несколько водолазов только что сняли безвольное тело с цепи и вытащили на сушу.

Конечно, это бессмыслица, но мне кажется, что на лице Валента всё ещё осталась мука, которую он

Примерно через четверть часа, задав обычные вопросы врачу и криминалистам, мы отправляемся обратно.

— Домой? — спрашиваю я, запуская двигатель.

Она кивает.

— Да, пожалуйста.

Когда я останавливаюсь перед её домом, Нина поворачивается ко мне.

— Мы его поймаем. И я от всего сердца надеюсь, что через него доберёмся до всех мерзавцев с форума.

Не попрощавшись, она выходит и захлопывает дверь.

Дома я падаю на кровать, уверенный, что ещё долго не усну. Но уже следующая мысль будто оборачивается ватой, и я проваливаюсь в сон.

* * *

Наутро я приезжаю раньше Нины. На столе лежат свежие газеты. Раздвигаю их и читаю почти одинаковые заголовки.

БЕЗУМНЫЙ ИНТЕРНЕТ-УБИЙЦА НАНОСИТ НОВЫЙ УДАР

ПОЛИЦИЯ ГАМБУРГА БЕССИЛЬНА

ПУБЛИЧНОЕ УБИЙСТВО

СОТНИ ТЫСЯЧ ЛЮДЕЙ СМОТРЯТ, КАК УМИРАЕТ ЧЕЛОВЕК

ПОЛИЦИЯ СОВЕРШЕННО НЕ СПРАВЛЯЕТСЯ!

— Бухгольц?

Арендт толкает приоткрытую дверь и останавливается на пороге.

— А, вы уже знакомитесь с нашей почтой поклонников. Отлично, значит, подготовлены. В десять пресс-конференция. Вы, Андрессен, наш пресс-секретарь, Майерхофер и я. Готовьтесь: журналисты настроены на драку.

Она разворачивается и исчезает. Из коридора доносится «доброе утро», затем в двери появляется Нина. Выглядит такой же усталой, какой я себя чувствую.

— Доброе.

Голос хрипит, словно это первое слово, произнесённое ею за день.

Она небрежно роняет рюкзак, опускается в кресло и прикладывает ладонь ко лбу.

— Ты тоже не спал?

— Э-э… нет, я так вымотался, что отключился сразу.

Неужели странное чувство, вспыхнувшее внутри, — угрызения совести? Потому что я крепко спал, пока моя напарница ворочалась в постели и, вероятно, без конца думала о деле? Чепуха. К тому же после неполных трёх часов сна я тоже совершенно разбит.

— Завидую, — отзывается она и выпрямляется. — Ладно, что у нас?

— В десять пресс-конференция с Арендт, прокурором, Андрессеном и мной.

Я бросаю ей газеты. Нина пробегает заголовки, кивает и включает монитор.

— Этого следовало ожидать. Пресс-конференция пройдёт в том же тоне.

Она попадает в точку.

Без нескольких минут десять я сажусь на свободное место с табличкой моего имени между Арендт и Андрессеном. Посмотрев на лица ожидающих журналистов, начинаю понимать, что нас ждёт.

Зал полон. Даже за последним рядом люди стоят плечом к плечу. Прямо перед двумя столами, за которыми мы сидим, выстроилась батарея камер на штативах. Представлены и несколько телеканалов.

Арендт открывает конференцию кратким и общим изложением событий. Когда она разрешает задавать вопросы, все разом начинают кричать. Лишь после того, как мы некоторое время неподвижно и молча смотрим на них, шум постепенно стихает. Почти все руки взмывают вверх. Арендт жестом даёт слово молодой женщине во втором ряду.

— Сандра Майснер, «Гамбургская актуальная ежедневная газета». — Она встаёт. — В понедельник утром было найдено тело Михаэля Корнмайера. Теперь известно, что убийство было инициировано интернет-форумом Morituri. Сегодня четверг, и появилась вторая жертва. Снова победитель форума. Что полиция сделала за три дня, чтобы отключить эту платформу и выйти на её создателя?

— Всё, что в её силах, — спокойно и деловито отвечает Арендт. — Однако оператор страницы, по-видимому, использует технологию, которая до сих пор не позволила нам добраться ни до него, ни до сайта. Подробнее расскажет начальник отдела киберпреступности.

Андрессен принимает слово и около трёх минут объясняет, щедро пересыпая речь специальными терминами. Я не смог бы превратить такую информацию в газетную статью. Впрочем, это и не моя работа.

Когда он заканчивает, руки снова мгновенно взлетают, но Сандра Майснер не садится.

— Всё это звучало очень технически, но я спрашивала о другом: как получилось, что огромный и невероятно дорогой полицейский аппарат Гамбурга даже через три дня по-прежнему совершенно ничего не знает? Или у вас всё-таки есть подозреваемый?

— Вы понимаете, — вмешивается Майерхофер, — что в интересах расследования мы не можем раскрывать подробности. Но заверяю вас: делается всё возможное. Нам помогает Федеральное ведомство уголовной полиции, и будут привлечены дополнительные специалисты.

— Ну, теперь жители Гамбурга точно смогут спать спокойно, — раздаётся мужской голос из середины зала.

Никто не реагирует.

Следуют новые вопросы, почти все сводятся к одному: почему мы не продвинулись дальше. Несколько иностранных журналистов говорят по-английски.

Через полчаса тон становится всё наглее, и Арендт объявляет, что примет последний вопрос. Руки снова взлетают. В первом ряду без разрешения вскакивает тощий мужчина.

— Штеффен Шрётер, Blitzreporter.de. Господин Бухгольц, вы заместитель руководителя специальной группы «Morituri» и отвечаете за работу на местах. Верно?

Шрётер бросает взгляд на смартфон и прячет его в карман. Я киваю.

— Да.

Ещё до того как он снова откроет рот, я понимаю: у него что-то припасено. Что-то, что мне не понравится.

— Какую связь вы видите между убийством прошлой ночью и мужчиной, найденным сегодня утром в Лангенхорне? Без сознания, со связанными собачьим поводком руками?

По залу проходит гул. Мысли несутся вскачь. Я сразу понимаю, куда клонит этот тип, самодовольно ухмыляющийся мне.

Связан собачьим поводком. Второе место в голосовании занял мужчина, позволявший собаке гадить в палисадниках соседей. Но я ничего не знаю о найденном человеке. По лицам Арендт и Андрессена вижу то же недоумение.

Я наклоняюсь вперёд.

— Простите, мне ничего об этом не известно. — Гул усиливается. — И я хотел бы узнать, откуда вам известно об этой предполагаемой находке.

— Возможно, вам лучше задуматься, почему вы о ней не знаете. Хотя при полном отсутствии связи между полицейскими подразделениями неудивительно, что до сих пор вы не продвинулись ни на шаг. Спасибо за ответ, даже если сказать по существу вам было нечего.

Он садится.

Мне отчаянно хочется вскочить и сбить с его лица мерзкую ухмылку. Как только Арендт объявляет конференцию закрытой, я выхожу.

Мало того что форумный мерзавец водит нас за нос, теперь ещё какие-то случайные газетчики сообщают нам сведения, которых нет у нас самих. Если сказанное им действительно правда…

— Журналист прав, — говорит Арендт рядом и опускает смартфон. — Мужчину нашли час назад. Он был связан собачьим поводком. Собака пока не обнаружена.

Мимо проходит пресс-секретарь Франц Коллербах. Я останавливаю его.

— Кто задал последний вопрос?

Коллербах пожимает плечами.

— Я его тоже не знаю. Сегодня впервые пришёл. Владеет этим интернет-изданием, Blitzreporter.de. Бульварное дно.

— И такой человек располагает внутренней информацией, которой не знаем даже мы?

Не дожидаясь ответа, я протискиваюсь мимо Арендт

— Ещё минуту.

Он поворачивается. Рот улыбается, глаза — нет.

— Откуда вы узнали о мужчине с собачьим поводком?

Улыбка вновь превращается в наглую ухмылку.

— Господин Бухгольц, ну что вы. Добросовестный журналист не раскрывает источников.

— Это мог сообщить только человек, случайно присутствовавший при обнаружении.

Он театрально поднимает плечи, так что тощая шея почти исчезает.

— Возможно. А какая ещё есть версия?

Кто-то из наших, — проносится у меня в голове, пока Шрётер подмигивает и уходит.

Я ещё несколько секунд смотрю ему вслед, затем в ярости покидаю зал. По дороге в кабинет достаю телефон и отключаю авиарежим. Едва появляется интернет, на экране возникает сообщение Нины.

Десять минут назад по анонимному сообщению в Лангенхорне найден мужчина без сознания. Руки связаны собачьим поводком. Я уже в университетской клинике, иду к нему.

Под сообщением время: 10:07. Сразу после начала пресс-конференции. Я опускаю аппарат и смотрю в пол.

Шрётер тоже получил сведения во время конференции. И передал их ему полицейский.

ГЛАВА 18

— Грибовидная пена, — говорит доктор Дивальд и указывает деревянным шпателем на рот Валента. — Уже оседает, но, увидите, в трахее она тоже сохранится.

Бухгольц взял пресс-конференцию, я — вскрытие. Так правильно: сегодня я бы не выдержала высокомерных журналистских вопросов. Здесь, у секционного стола, ответы проще. Типичное утопление? Да. Внешнее насилие? Несомненно. Даже если бы больше миллиона человек не засвидетельствовали его, следы на теле Валента говорили бы однозначно.

Дивальд разрезал пластиковую стяжку на запястьях. Следы глубоки, кожа местами порвана. Ссадины есть и на коленях, и на спине.

— Возможно, преступник тащил его по грубой поверхности.

Пинцетом судебный медик извлекает тёмную крупинку из-под лоскута кожи и опускает во флакон. Может быть, мелкий камень.

Там, где путы охватывали лодыжки, ссадины шире и местами ещё глубже. Почти похожи на порезы.

— Вы видели видео? — спрашиваю я.

— Да, но только утром. Ваши коллеги любезно предоставили запись. Всё складывается в цельную картину.

Я слышала этот удовлетворённый оттенок у других судебных медиков и на мгновение с жгучей завистью думаю о броне, которой за годы, должно быть, покрылось его сознание.

Пока он заканчивает внешний осмотр и берёт скальпель, я смотрю в лицо Валента. Настоящее отступает перед образами прошлой ночи и сливается с ними. Обычно я вижу жертв уже мёртвыми; смерть этого человека наблюдала сама. Раньше я не понимала, насколько огромна разница.

— Расширение правого желудочка, — диктует Дивальд в микрофон над столом. — Разрывы слизистой у входа в желудок, содержимое желудка… водянистое.

— Когда сможете сказать, был ли он под действием лекарств?

Я заглядываю в открытую грудную полость, из которой Дивальд извлекает лёгкие.

— Токсикология требует времени. Но образцы уже в лаборатории, коллеги работают. — Он снова наклоняется к микрофону. — Выраженный водяной отёк лёгких, под плеврой отчётливо видны пятна Пальтауфа. Лёгочная ткань…

Звонит телефон. Я отворачиваюсь и отхожу в сторону. Номер управления, добавочный ещё не сохранён.

— Саломон. Кто говорит?

— Это Кристоф. Вы с Даниэлем на пресс-конференции?

— Только он. Я в судебной медицине.

— Хорошо. Слушай, только что поступило сообщение. Недавно в Лангенхорне нашли мужчину по анонимной наводке. Без сознания, в кустах, руки связаны собачьим поводком. Ничего не напоминает?

Напоминает. Мгновенно.

— Другой кандидат. Занявший второе место.

— Мы думаем так же. Его везут в университетскую клинику Эппендорфа. Ты ведь уже там?

— Да. Спасибо, Кристоф. Мы знаем его имя?

— Нет. Говорят, на нём было только бельё. Ни телефона, ни бумажника, ни документов.

Когда я поворачиваюсь, Дивальд как раз извлекает селезёнку.

— Мне нужно уйти. Где находится центральное отделение неотложной помощи?

Липким скальпелем он показывает примерное направление.

— Мы в N81, вам нужно O10. На выходе налево и почти всё время прямо. Здание состоит из двух частей, пропустить трудно.

Телефон всё ещё в руке. На ходу пишу Даниэлю, чья пресс-конференция должна была только начаться. День внезапно перестаёт казаться таким свинцовым. Возможно, Траян совершил решающую ошибку: оставил свидетеля в живых. Даже если тот не видел лица, он контактировал с преступником. Любой контакт оставляет следы.

Я сразу нахожу O10 и отделение неотложной помощи. Меня просят ждать. Мужчину привезли, он всё ещё без сознания, сейчас его обследуют.

Только теперь, отдышавшись перед процедурной, я начинаю сомневаться. Может быть, это ложный след. Полураздетого связанного человека могли бросить по множеству других причин.

Через полчаса из комнаты выходит врач. Он явно раздражён, когда я преграждаю путь и показываю удостоверение.

— Мне нужно поговорить с пациентом. Как можно скорее.

— Придётся немного подождать.

Я улыбаюсь. Во всяком случае, приподнимаю уголки губ.

— Терпение не моя сильная сторона.

Он улыбается в ответ.

— Очень жаль, госпожа… э-э… Саломон, но пациент без сознания. Кроме того, он переохлаждён, кровообращение нестабильно. Мы сообщим, когда можно будет войти, но приготовьтесь к долгому ожиданию.

Через пять минут его провозят мимо. Тело укрыто до шеи, видны только узкое лицо и редкие седые волосы, торчащие во все стороны, словно примятая трава.

Лишь больше чем через час появляется Даниэль — запыхавшийся и явно раздражённый. Я беру нам кофе из автомата, точнее жидкость, продаваемую под таким названием.

— Как прошла пресс-конференция?

Он смотрит мимо меня.

— Хуже, чем ожидалось. Спасибо за сообщение, но я увидел слишком поздно.

Мы чокаемся пластиковыми стаканчиками. Даниэль выпивает свой одним глотком.

— За один день Траян похищает двух взрослых мужчин, — задумчиво говорит он. — Одного убивает очень сложным способом, другого оставляет на улице и не попадается. Способен ли один человек сделать всё это?

Мне тоже приходила такая мысль, но я не могу представить за Траяном целую команду.

— Он говорит: «Я — рука, которая держит меч», а не «Мы — рука». И не верю, что человек, назвавшийся в честь одного из величайших римских императоров, захочет делить сомнительную славу.

Даниэль собирается ответить, но в коридоре появляется врач.

— Госпожа Саломон? Пациент очнулся пять минут назад, и вам повезло: больше всего он хочет поговорить с полицией.

* * *

Густаву Берански шестьдесят пять, в прошлом он почтовый служащий. Маленький, худой мужчина. Траяну, вероятно, было легко с ним справиться.

— Где Минни? — Он смотрит прежде всего

Я наклоняюсь ближе.

— Кто такая Минни, господин Берански?

— Моя собака. Мы гуляли, как всегда, а потом… что-то произошло.

— Что именно? Вы помните?

Он слабо качает головой.

— Нет. Мы гуляли, и больше ничего. Где Минни?

— Уверен, мы её найдём, — успокаивающе говорит Даниэль, и Берански на миг улыбается. — Где вы гуляли? В Лангенхорне?

Он смотрит на Даниэля как на сумасшедшего.

— Конечно нет. Что нам делать в Лангенхорне? В Айсендорфском лесу. Там можно отпускать её без поводка, и от нашего дома недалеко.

— Во сколько вы вышли?

Мужчина задумывается, и это явно требует усилий.

— На вечернюю прогулку. В четверть восьмого. Я хотел вернуться к началу фильма.

Мы записываем адрес. Даниэль извиняется и на несколько минут выходит — вероятно, отправить туда сотрудников.

Берански отворачивает голову. Он устал и скоро, наверное, снова уснёт.

— Опишите Минни, — прошу я.

Он мгновенно оживляется.

— Бигль, примерно до колена, очень игривая. Семь лет. Подождите, у меня на телефоне есть фотография…

Ещё говоря, он понимает, что телефона нет. Вздыхает.

— Если позовёте, она подойдёт. Очень хорошо отзывается на имя.

Даниэль возвращается и садится.

— Я отправил Марка и Пиа.

К дому Берански. Удачный переход к следующему вопросу. Я стараюсь сформулировать мягко.

— Скажите, у вас есть конфликт с кем-нибудь из соседей? Особенно из-за Минни?

Он хмурится.

— Да, примерно год. Семья Пробст. Они просто не любят соб…

Глаза расширяются — он понял. Не думаю, что Берански хорошо знаком с интернетом, но новости наверняка дошли и до него.

— Вы хотите сказать, — шепчет он, — эта история из газет, голосование… человек с собакой — это я?

— Исключить нельзя, — отвечает Даниэль. — Семья Пробст, говорите? Очень важная информация. Кто-нибудь ещё приходит на ум?

Берански правой рукой мнёт левую.

— Нет. Я не могу поверить.

За нами открывается дверь. Врач вежливо, но настойчиво просит уйти.

— Он забрал Берански ещё до Валента, — говорит Даниэль по дороге к парковке. — Значит, играет честно. Не манипулирует голосованием. Предпочитает похитить двух потенциальных жертв, чтобы наверняка убить нужную.

Как настоящий джентльмен, он провожает меня до машины, а потом направляется к своей. Я сажусь за руль и ненадолго закрываю глаза. Какая усталость. А весь день ещё впереди.

* * *

Привет, Лейла, — встречает меня письмо в ящике Morituri. Оно от Ларса, он же Manxxo, менее неприятного из двух форумных знакомых со вторника.

Ты видела ночную запись? Что скажешь?

В последние дни я часто думал о тебе и хотел бы снова встретиться. Как тебе идея? Возможно, я кое-что выяснил, и это тебя заинтересует.

Первым порывом хочется показать сообщение Даниэлю, но я вовремя останавливаюсь. Нужно напомнить себе: он ничего не знает о встречах с двумя пользователями форума, и так должно остаться.

Я медлю с ответом. Ларс, возможно, что-то выяснил. Если это просто предлог, встречу со мной он запомнит надолго…

Телефон пищит, сообщая о новом SMS.

«Сегодня вечером? Ты, я, бутылка вина и плечо, на которое можно опереться? Напиши, ладно? Том.»

Мой растерянный вздох заставляет Даниэля поднять глаза.

— Проблемы?

Я пожимаю плечами.

— В общем, нет. Просто сил на вечерние развлечения не осталось.

Он несколько секунд внимательно смотрит, затем возвращается к монитору.

«Не знаю, когда сегодня освобожусь», — отвечаю Тому. — «Уже смертельно устала и буду плохой компанией».

После этого выключаю звук и пытаюсь связаться с криминалистами. Они проверили бельё Берански на чужие волокна — ничего. Зато обнаружили множество частиц пыли и плесени.

— Возможно, он лежал на полу подвала, — объясняют мне.

Я пытаюсь сложить из сведений цельную историю. Не получается. Голова больше не работает. Может, ещё кофе. Может…

— Нина?

Я распахиваю глаза и лишь теперь понимаю, что они закрылись. Даниэль стоит рядом и осторожно кладёт ладонь мне на плечо. Как к собаке, про которую неясно, кусается ли она.

— Езжай домой. Нет, неправильно: пусть тебя отвезут. Я всё устрою, а завтра заберу в половине восьмого.

— Я могу… — пытаюсь возразить, но он сразу перебивает.

— Не можешь. Ни работать, ни вести машину. Иди спать, пожалуйста.

В итоге меня, вероятно, убеждает то, что я не нахожу слов для спора. Я киваю. Через десять минут сижу на заднем сиденье Passat, и незнакомая сотрудница везёт меня в Оттензен.

Перед домом ей приходится меня растормошить. В квартире ничего не изменилось. Всё так же уныло. Я не успеваю распаковывать коробки, покупать продукты, заниматься чем-либо ещё. Сейчас голода нет, но знаю: в три часа ночи он придёт — безжалостный и болезненный.

И снова к телефону меня толкают неправильные причины. Не нежность, а выгода. Эгоистка Нина.

Освободилась раньше, чем ожидала, и уже дома. Буду рада твоему визиту. И ужину.

Через три минуты Том отвечает, что выехал. Без четверти семь он стоит у двери с целой горой китайской еды, пахнущей невероятно соблазнительно.

Мы садимся на диван. Он кормит меня хрустящей уткой, побегами бамбука, жареной лапшой. Рассказывает о картине, законченной сегодня, и показывает фотографии на телефоне. Зелёное и синее полотно с серебряными крапинками. Ночная картина.

Я прислоняюсь к его плечу и пытаюсь представить жизнь, проведённую за созданием и оформлением вещей.

Когда спрашиваю, он смеётся. Поцелуй отдаёт соевым соусом.

— Это прекрасно. В лучшие моменты сливаешься с произведением и становишься одной созидающей силой. Больше ничего не важно. — Палец очерчивает линию моего подбородка. — А у тебя? Какие моменты в твоей работе самые лучшие?

Одна мысль об этом возвращает всю тяжесть дня.

— Хороших нет. Только менее плохие.

Он гладит меня по спине, я закрываю глаза. Когда открываю снова, голова лежит у него на коленях. Он накрыл меня одеялом и, должно быть, подключил телевизор, который теперь временно стоит на коробке с книгами.

Я моргаю. Идут новости, на экране напряжённое лицо Даниэля.

— Я хотел бы узнать, откуда вам известно об этой предполагаемой находке, — говорит он.

Том чувствует, что я проснулась, и зарывается пальцами в волосы.

— Они здорово на вас набросились.

— Да. Выключи, пожалуйста.

Пока он тянется за пультом, я сажусь. Голова гудит, но я несомненно проснулась. Половина одиннадцатого. Том смотрит с ожиданием.

— Ты ведь не хочешь оставаться одна?

Какая разница, —

Он ведёт меня в спальню, на кровать, ложится рядом. Рука скользит под футболку. Я закрываю глаза. Вдруг вижу лицо Даниэля — серьёзное, сосредоточенное — и жалею, что вообще приехала в Гамбург.

ГЛАВА 19

В пятницу без нескольких минут девять я сижу рядом с Ниной за её столом и напряжённо смотрю на монитор, понимая, что одновременно с нами миллионы людей по всему миру открыли ту же страницу.

Они сидят в своих квартирах и домах в ожидании. Возбуждённые чудовищностью того, что произошло прошлой ночью и сейчас начнётся сначала.

Мы совершенно бессильны. Злость грохочет внутри далёким громом. Одного Траян добился точно: за несколько дней стал одним из самых известных безумцев планеты.

Девять. Я невольно задерживаю дыхание. Проходит четыре-пять секунд, и появляется список. Читаю медленно, заставляя себя осознать: нелепые банальные проступки, перечисленные здесь, действительно предлагаются как основания убить человека.

— Боже мой, — шепчет Нина и прикрывает рот ладонью.

В ту же секунду я вижу, что её потрясло.

После мужчины-паразита, который пьёт за чужой счёт, но сам никогда не платит; женщины, которой всю жизнь везёт и всё достаётся без малейших усилий; невыносимого коллеги, слишком высокомерного даже для приветствия, последним пунктом стоит: одиннадцатилетняя девочка, утопившая кошку своей подруги.

— Ребёнок? — вырывается у меня. — Он внёс в список одиннадцатилетнего ребёнка?

Нина не отвечает. Она неотрывно смотрит на первые появляющиеся отклики.

Самый верхний немного успокаивает: он совпадает с мыслью — нет, надеждой, — уже созревающей во мне. Эта мразь забила мяч в собственные ворота, включив ребёнка. Даже для самых безумных пользователей это должно перейти границу допустимого.

Ты, псих, поместил маленькую девочку в свой проклятый список? Тебя самого надо лишить всего мужского.

Следующий комментарий похож.

«Надеюсь, тебя поймают, больной ублюдок».

Затем:

«И надеюсь, поймают мерзавца, который её предложил. Подруга точно не могла этого сделать».

Так продолжается ещё пять-шесть сообщений. Я уже собираюсь осторожно высказать облегчение, когда появляется длинный комментарий. Его формулировки потрясают не меньше содержания.

«При всей понятной возмущённости тем, что на голосование выставлен ребёнок, нельзя забывать, почему эта девочка оказалась в списке. В одиннадцать лет она чудовищным образом убила кошку. Думаете, ничего страшного? Нет. Это крайне серьёзно. Известно, что люди, лишённые сострадания уже в столь юном возрасте, во взрослом состоянии могут представлять огромную угрозу обществу. Ведь тогда они способны удовлетворять холодные желания уже не на животных, а на людях. Таким образом, речь идёт о профилактической мере, полезной для всех нас, и я от всего сердца её поддерживаю. Мой голос — этому ребёнку!»

Так не мог написать ни один из глупых, ругающихся хамов. Они выражаются иначе. Этот человек умён. И именно поэтому чудовищен.

Следует очередной протест, а затем сообщение женщины — по крайней мере, судя по имени пользователя.

«Я считаю этот бесчеловечно жестокий ребёнок тоже должен страдать как бедный беззащитный котёнок которого он зверски убил. Никакой жалости такому отребью. Надеюсь она выиграет и будет умирать медленно. А тебе бедный маленький котёнок счастья за радугой».

— Кажется, меня сейчас вырвет, — хрипит Нина, вскакивает и действительно выбегает из кабинета.

Я читаю ещё четыре-пять комментариев, затем тоже выхожу, чтобы перед утренним совещанием коротко поговорить с начальницей. Арендт встречается мне в коридоре. Она не одна.

Двое сопровождающих мужчин одеты в безупречно сидящие костюмы и белые рубашки с одинаковыми тёмными галстуками.

— Вы видели список? — спрашивает Арендт, когда они останавливаются передо мной.

Я киваю, но не могу отвести взгляд от её спутников, хотя не способен объяснить, почему они кажутся такими необычными. Левый одного со мной роста, с короткими каштановыми волосами, спортивный и стройный. Второй немного ниже и слегка полноват. Цвет волос и причёска почти такие же.

— Эти господа прибыли из Соединённых Штатов, чтобы помочь нам. Они специализируются на интернет-преступности и обладают впечатляющим набором других квалификаций.

— Грегори Пейн, — почти без акцента говорит стоящий слева от Арендт и с улыбкой протягивает руку.

Я пожимаю её и представляюсь. Рукопожатие приятно крепкое.

— А меня зовут Джейсон Мур.

У него акцента нет совсем. Возможно, родители Мура — немецкие эмигранты.

— Правильно понимаю, что вы попытаетесь удалить сайт из сети?

Пейн кивает и улыбается ещё шире.

— В том числе. Но ради одной этой задачи нам не пришлось бы лететь в Германию. Мы также будем консультировать вас по расследованию. Мы специализируемся на действительно больных парнях, знаете ли.

— Считайте, — добавляет Мур, — что с сегодняшнего дня шансы в ближайшее время обезвредить психопата заметно выросли.

Его улыбка отлита в той же форме, что и улыбка Пейна.

— Агенты Мур и Пейн займут свободный кабинет рядом с вашим, — объясняет Арендт. — А теперь пора на совещание.

Значит, они агенты ЦРУ. И, судя по всему, чрезвычайно самоуверенные экземпляры. Что ж.

В комнате совещаний я снова вижу Нину. Она села в самом заднем ряду и выглядит так, словно действительно её вырвало.

Я опускаюсь рядом.

— Всё нормально?

— Нет, ничего не нормально. Всё превратилось в катастрофу. Не могу поверить, что эта мразь внесла ребёнка в список.

Как такое вообще понять?

— А я не могу поверить, что за девочку действительно голосуют.

Арендт выражает потрясение новым списком и представляет американцев, которые без конца доброжелательно пожимают всем руки. Затем следуют обычные отчёты и сведения.

Вернувшись в кабинет, Нина сразу бросается к компьютеру. После нескольких щелчков бьёт ладонью по столу.

— Девочка пока не первая, но голосов уже хватает для третьего места. Извращённые идиоты.

Я не спрашиваю, кто лидирует. Голосование только началось; до завтрашнего вечера многое изменится. От одной мысли становится страшно.

— На этот раз заранее мы можем сделать ещё меньше, чем с Валентом. Все описания настолько общие, что сузить круг невозможно.

Нина коротко и зло смеётся.

— Валент мёртв. Мы не смогли сделать для него ничего. Совсем ничего. Что может быть меньше ничего? — Она встаёт у окна, глубоко засунув руки в карманы. — И ещё эти американцы. Что они думают, что они…

Она умолкает: звонит мой мобильный. Снова тот же номер. Проклятье, я забыл перезвонить. Похоже, это действительно важно.

Я встаю.

— Извини, личное. Скоро вернусь.

Уже в коридоре слышу за спиной удар. Будто

— Господин Бухгольц, нам срочно нужна ваша помощь, — быстро говорит женщина, когда я перезваниваю из тихого угла. — Ваша мать никого не подпускает. Говорит, что мы хотим её убить.

Только этого не хватало.

— Послушайте, сейчас совершенно неподходящее время. Я веду очень сложное дело…

— Простите, но если вы не можете поговорить с матерью, нам придётся её успокоить медикаментами.

Медикаментами. Знаю, что это означает, мы уже проходили. Её превратят седативными препаратами в бездушного зомби. Значит, ехать придётся. Как же всё это не вовремя.

— Хорошо. Пожалуйста, ничего не делайте. Я приеду. Буду не позднее чем через час.

Я заканчиваю разговор и возвращаюсь. Нина снова сидит на месте. Взгляд не обещает ничего хорошего. Надеюсь, это не очередная катастрофа, связанная с форумом.

— Что случилось?

Снова короткий циничный смешок.

— Я хотела спросить то же. Что с тобой?

Она говорит заметно громче. Я совершенно не понимаю, о чём речь, и ошеломлённо сажусь.

— Что?

— Это опять была одна из женщин, с которыми ты встречаешься. Пожалуйста, мне совершенно безразлично, с кем ты спишь, но сейчас нам стоило бы сосредоточиться на том, как добраться до этого мерзавца. Может, перенесёшь личные разговоры на свободное время?

Жар обдаёт лицо, оставляя на лбу ощущение сотни иголок.

— Послушай, — резко отвечаю я. — Не знаю, кто и когда причинил тебе зло, но мне надоело служить ведром для твоего душевного мусора. Попробуй хотя бы допустить, что у людей бывают и другие причины разговаривать по телефону. И подумай, что нельзя бесконечно оскорблять окружающих.

Я направляюсь к двери, останавливаюсь и оборачиваюсь.

— Но да, ты права: звонила женщина. Медсестра из дома престарелых сказала, что мне необходимо срочно приехать к матери, потому что возникли серьёзные проблемы. Они пытались дозвониться ещё вчера, но я забыл перезвонить — был слишком занят этим проклятым делом.

Я выхожу и закрываю дверь, быстро пересекаю коридор и, миновав лифт, направляюсь к лестнице. Не хочу ждать кабину. Не представляю, чтобы Нина пошла следом, но лучше не рисковать. Я не хочу, чтобы она сейчас извинялась. Тогда ради совместной работы мне придётся принять извинения. А я не желаю принимать их. Не сейчас.

Дом престарелых находится в Бильштедте. Дорога занимает почти сорок минут, за которые я несколько раз говорю с управлением. Между звонками мысли постоянно возвращаются к Нине. Я пытаюсь сопротивляться, но не могу. Почему, чёрт возьми, несколькими словами она способна так выбить меня из равновесия? Уверен, дело не в том, что она нравится мне как женщина. Она и вправду не в моём вкусе.

Где-то в глубинах сознания, за тёмным углом, прячется ответ. Пока он скрывается. Но однажды покажется — я это чувствую.

По дороге в комнату матери я прохожу мимо кабинета заведующей сестринской службой. Увидев меня через открытую дверь, она окликает.

— Господин Бухгольц, наконец-то. Вам уже рассказали? Со вчерашнего дня мать никого не подпускает. Не позволила себя вымыть и выбила из рук сотрудницы поднос с едой. Очень надеюсь, что вы сможете её успокоить, иначе придётся вмешаться медицинским способом.

Я заверяю, что как-нибудь справлюсь. Перед дверью два-три раза глубоко вдыхаю и вхожу.

Мать сидит в инвалидном кресле у кровати и смотрит в стену.

— Привет, мама. Как ты?

Глупый вопрос, знаю.

— Наконец пришёл, — с упрёком говорит она. — Ты вытер обувь и вымыл руки?

По крайней мере, сразу узнала и не приняла за отца, как часто бывает.

— Они хотят меня убить, но никому нет дела. Вы все только ждёте, когда я окажусь в земле. Может, вы с ними заодно.

— Откуда такая мысль?

— Из-за крыши, конечно, — объясняет она и смотрит так, словно у меня помутился разум.

— Что?

— Крыша. Я должна была упасть. Они хотели представить это несчастным случаем. Даниэль… — Голос становится заговорщическим. — Ты обязан забрать меня отсюда, пока они меня не убили.

Меня снова поражает фантазия, которую мать проявляет, придумывая новые заговоры и планы убийства.

— Но зачем сотрудникам хотеть, чтобы ты упала? Они весь день за тобой ухаживают.

— Вот и спроси.

Обязательно. После этого они немедленно явятся со шприцем. Но, чтобы она успокоилась, нужно показать, что её страхи воспринимают серьёзно.

— Хорошо. Я спрошу позже.

— Нет, сейчас. Спроси сейчас. Спроси, почему они заперли меня на крыше. На несколько часов. Увидишь, как странно станут себя вести. Иди и спроси.

Двумя движениями она подкатывает кресло к изголовью и нажимает красную кнопку вызова персонала.

Вошедшую вскоре медсестру я знаю. Её зовут Мария, ей под шестьдесят, и она очень тепло относится к пациентам.

— Ну же, спроси её! — бушует мать, прежде чем Мария успевает заговорить.

Я киваю в сторону коридора и наклоняюсь к матери.

— Сейчас всё выясню, — шепчу, а затем выхожу вместе с Марией.

— Она думает, что вчера её пытались сбросить с крыши, — объясняю я, прикрыв дверь.

Вопреки ожиданиям Мария неловко улыбается и кивает.

— Ах, вот в чём дело… С нами она больше не разговаривает. Нам очень жаль. Не знаю, как такое произошло. Мы просто о ней забыли.

— Что?

Я не понимаю.

— Вчера после еды коллега отвезла вашу мать на крышу. Там прекрасное место. В хорошую погоду мы часто поднимаем пожилых людей, чтобы они побыли на солнце и свежем воздухе, потому что сада у нас нет.

Я знаю плоскую крышу — сам бывал там с мамой.

— А потом мы забыли её наверху. Сотрудница вспомнила только при пересменке, но к тому времени ваша мать провела там два часа.

— Значит, это ей не привиделось?

Снова неловкая улыбка.

— Ну, сбрасывать её мы, конечно, не собирались.

— Тогда объясним ей это вместе.

Уходит больше получаса, чтобы убедить мать: её невольное пребывание на крыше было ошибкой.

Я остаюсь ещё ненадолго, говорю о давних событиях так, будто они случились вчера, и игнорирую словесные нападки. Она снова и снова обвиняет меня в участии в якобы существующем заговоре.

Наконец, закрыв за собой дверь, я прислоняюсь к ней и прикрываю глаза. Даже спустя столько лет мне по-прежнему тяжело видеть мать такой.

Я вспоминаю первые пугающие признаки её шизофрении. Страх перед таинственными преследователями. Истерические рыдания на полу в углу. Манию чистоты. Мне было девять, когда я перестал доверять матери, которую до тех пор считал непогрешимой.

Потом были врачи, клиники, закрытые отделения, курсы лечения. Семь лет назад оставлять её дома стало невозможно. В бреду она защищалась от воображаемых убийц и стала опасна для себя и окружающих — прежде всего для отца. Тогда её поместили сюда.

Звонок телефона возвращает меня в настоящее. Сотрудник специальной группы сообщает: девочка вышла на первое место в голосовании.

ГЛАВА 20

После ухода Даниэля мне почти полчаса не удаётся сосредоточиться ни на чём другом.

Его мать.

Я не впервые несправедлива к человеку, но никогда ещё не чувствовала себя настолько неловко. Я едва знаю этого мужчину и при первой же возможности швыряю ему в лицо догадку, словно установленный факт. Словно имею право.

Он наверняка считает меня невменяемой.

Просто ему не повезло попасть под огонь. Я с той же яростью набросилась бы на любого, кто дал хоть малейший повод. Мне нужен был выход, чтобы уменьшить невыносимое давление внутри.

Я нерешительно беру телефон. Можно позвонить. Вероятно, он не ответит, и тогда я оставлю извинения на голосовой почте. Не придётся смотреть в глаза и ждать ответа.

Очень удобно. Очень трусливо.

Нет. Дождусь первой спокойной минуты и поговорю лично. В следующий раз прикушу язык, а сейчас наконец сосредоточусь на работе.

Всё это время я смотрела на экран, почти не замечая тем форума. Теперь начинаю читать осознанно, и прежнее отвращение тут же поднимается новой волной.

«Мой голос девочке! Не посмеешь, Траян!»

Комментарии появляются каждую секунду. Бессмыслица смешивается со здравым смыслом, ненависть — с паникой, жажда сенсаций — с отвращением.

«Кто убивает кошек, лучшего не заслуживает. Неважно, сколько ему лет».

«Это ребёнок. РЕБЁНОК!!! Вы что, не поняли?»

«Может, эта проклятая полиция наконец проснётся!»

«У меня тоже одиннадцатилетняя дочь. Сейчас заберу её из школы и больше не выпущу из виду».

«Ох, хочу знать, что Траян для неё придумал!»

Я распахиваю окно, впуская прохладный воздух. Не помогает. Тошнота остаётся, но больше блевать нечем. Я часть той проклятой полиции, которая должна наконец проснуться.

Которая обязана проснуться.

С неохотой закрываю тему и возвращаюсь на главную страницу, к голосованию. Ничего хорошего там быть не может, но я надеюсь хотя бы не увидеть худший вариант.

Напрасно. Полоса девочки — тридцать семь процентов; за ней женщина, которой всегда везёт, — тридцать.

Я сосредоточиваюсь на дыхании, чтобы не сделать чего-нибудь необдуманного. Тридцать семь процентов — уже заметный отрыв, хотя голосование едва началось. Надежда на естественный человеческий инстинкт защищать детей оказалась наивной.

И как недавно сказал Даниэль? Траян играет честно. Если выиграет девочка, девочка умрёт. Она уже у него? Или он сейчас собирается её похитить? Большинство одиннадцатилетних находятся в школе — там безопасно? А позже, по дороге домой…

Я больше не могу сидеть за компьютером. У двери едва не сталкиваюсь с Кристофом. Он смотрит огорчённо.

— Какое безумие, — тихо говорит он.

— Да.

— Моей дочери десять, она обожает кошек, но сегодня не сделает на улице ни шага одна.

— Правильно.

Я улыбаюсь, чувствую новый приступ тошноты, но позволяю Кристофу сжать мою руку.

— Ужасное начало для тебя, Нина. Мне правда жаль.

— Не стоит.

Я ещё раз дружелюбно киваю и быстро иду дальше. Врываюсь в первую туалетную кабинку, но скрученный желудок выдаёт лишь немного мутной жидкости.

После этого становится легче. Наклоняюсь над раковиной, плескаю на лицо холодную воду. Собственное отражение даже вырывает из меня нечто похожее на смех: мертвенная бледность, потрескавшиеся губы, следы туши до самых скул.

Смех тут же умирает, когда вспоминается другое похожее лицо — только ещё сильнее искажённое.

Бумажным полотенцем стираю тушь и растираю кожу, пока не появляется хоть какой-то цвет. Мысль, мелькнувшая при взгляде на полосы голосования, возвращается — ясная и соблазнительная.

Если мы и дальше будем идти только по проторённым следственным тропам, дело не раскроем. Во всяком случае, не успеем вовремя. Нужен новый путь. Лучше всего — прямо к Траяну.

Пока возвращаюсь в кабинет, уже составляю фразы. Хорошо, что Даниэля нет.

Тщательно закрываю дверь, сажусь за компьютер. Результат почти не изменился: 36,7 процента за девочку.

Ссылка «Номинации» находится под названием Morituri. Нажимаю. Открывается форма. Нужно только заполнить.

Имя пользователя: Leyla

Имя желаемого кандидата: Нина Саломон

Домашний адрес: Гамбург, Берингштрассе, 68

Профессия: сотрудница полиции

Причина выдвижения:

Здесь я впервые останавливаюсь. В городе я недавно, и Траян легко это установит. Как можно было так задеть человека, чтобы он уже желал моей смерти?

Наверное… всё зависит от человека. Я очень тщательно выбираю слова.

Причина выдвижения: беззастенчиво злоупотребляет положением полицейской. Она заигрывала с моим хорошим другом, а когда он просто захотел её поцеловать, пригрозила заявлением о принуждении. Сказала, что ему всё равно никто не поверит, а если он будет упорствовать, она с удовольствием угостит его слезоточивым газом и заявит, будто защищалась. Она не только полицейская, но и женщина, поэтому у него вообще нет шансов.

Я стояла рядом и всё слышала, но ей было всё равно. Сказала, что мне тоже никто не поверит, однако мы можем попробовать. Потом совсем разозлилась и начала мучить моего друга — давала ему лёгкие пощёчины, чтобы он ответил и она получила повод по-настоящему с ним расправиться.

Мы ушли, но ведь так нельзя, правда? Такая не должна работать в полиции! От неё нужно избавиться, иначе она ещё многим навредит.

Я перечитываю текст трижды, не понимая, попала ли в нужный тон или перестаралась. Хотелось бы спросить чьё-нибудь мнение. Например, Даниэля. Но по нескольким причинам это исключено.

Закрываю глаза и нажимаю «Отправить». На экране возникает: «Спасибо за вашу номинацию».

Остаётся ждать, заинтересует ли история Траяна настолько, чтобы он включил меня в следующий список. Тогда у нас будет настоящий шанс его поймать. Все шансы.

С ощущением, что наконец сделала шаг в правильном направлении, возвращаюсь к форуму. Пиа приносит стопку протоколов звонков и кладёт на стол.

— Уже рассортированы. В основном напуганные родители, но есть две победительницы лотереи и несколько вечных попрошаек.

Её взгляд постоянно скользит к месту Даниэля. Кажется, она рада, что его нет.

—

Просматриваю первые листы. Одна мать сообщает, что кошка знакомых действительно утонула в их бассейне, но её дочь даже не подходила к животному, потому что страдает аллергией на кошачью шерсть. И всё равно требует охрану.

Её требуют почти все. Некоторые объявляют, что уедут из Гамбурга на несколько дней.

— Ты видела, что творится в СМИ?

Я качаю головой.

— Этого я сейчас не вынесу.

— Разумно. На твоём месте…

За её спиной открывается дверь. Входит Даниэль, не поздоровавшись. Он выглядит измотанным, вешает пиджак на спинку и дарит Пиа короткую обязательную улыбку.

Она отворачивается.

— Мне пора. До встречи.

Дверь за ней захлопывается чуть громче необходимого.

Даниэль запускает компьютер. Тишину нарушает только гул оживающего диска.

— Хочешь кофе? — Голос у меня хриплый.

— Нет, спасибо.

— Твоей матери лучше?

Он не отвечает, только быстро смотрит и снова поворачивается к экрану.

— Послушай, я понимаю, что поступила неправильно. — Подобные объяснения никогда не давались мне легко, но этого не избежать. — Я искренне прошу прощения. Да, на меня давило дело, однако это не оправдание. Я жалею о сказанном, а о тоне — вдвойне. Меня совершенно не касается, с кем, когда и почему ты разговариваешь.

Он снова смотрит, на этот раз дольше.

— Это ты поняла правильно.

Раздаётся тихий, но узнаваемый сигнал. В моём ящике Morituri новое сообщение. Подождёт ещё несколько минут.

— Дело действительно действует на меня сильнее, чем должно, — продолжаю я. — Но я справлюсь. Отныне буду вести себя профессионально, можешь на это рассчитывать.

Фразы выходят удивительно легко, а вина из-за самономинации лишь слегка шевелится.

В глазах Даниэля мелькает веселье — вероятно, он не ожидал услышать от меня слово «профессионально». Но отвечает серьёзно.

— Теперь мы работаем вместе, Нина. Моё личное дело — моё, как ты справедливо сказала; разумеется, то же относится к твоему. Но некоторые вещи нам при случае следует обсудить, если не хотим постоянно сталкиваться лбами.

Я догадываюсь, что он имеет в виду, и всё же киваю.

— Да. При случае.

Звонок его телефона преждевременно заканчивает разговор: прокурор. Я открываю новое письмо.

Оно от Траяна. Приходится сдерживаться, чтобы не выдать удовлетворение. У нас контакт.

«Привет, Лейла. Ты прислала довольно интересное предложение. Внести сотрудницу полиции в список, конечно, очень заманчиво».

Я ненадолго задумываюсь.

«Заманчиво, но, наверное, слишком рискованно?»

Он ждал ответа: новый текст появляется сразу.

«Посмотрим. Ты знаешь, в каком подразделении работает эта Нина Саломон?»

Могу ли я это знать, исходя из придуманной истории?

«Нет, извини. Но она точно полицейская — совала нам под нос удостоверение. И смотрела так, будто мы должны были упасть перед ней на колени».

Следующего сообщения приходится ждать почти пять минут.

«Она говорила, живёт одна или с кем-то?»

Лучше держаться правды.

«Сказала, что недавно переехала в Гамбург и живёт одна. Вроде есть какой-то мужчина, который за ней бегает, но ей до него нет дела. Так что мешать тебе он не должен».

Не уверена, что сформулировала разумно. Я не хочу направлять внимание Траяна на Тома, но и не должна создавать впечатление слишком трудной цели. Его вопросы явно имеют смысл: он заранее проверяет, годится ли Нина Саломон в добычу.

«Знаешь, как зовут этого мужчину?»— немедленно спрашивает он.

«Нет, извини, понятия не имею. Мне было всё равно».

Траян присылает три смайлика. Невероятно — будто мы обсуждаем погоду.

«Ты действительно хочешь, чтобы она умерла?»

Мне не по себе от необходимости ответить «да».

«Она заслужила. Злобная высокомерная дрянь».

Снова три смайлика и строка:

«Посмотрим, что удастся сделать».

Я закрываю окно. Прежнее торжество осталось, но ослабло. До следующего списка всего два дня.

Одиннадцатилетняя по-прежнему лидирует, однако отрыв сократился. Я листаю сообщения и замечаю совершенно новый тон. Бесчисленные публикации повторяют одно: не дайте ребёнку погибнуть. Участвуйте, даже если обычно никогда не голосовали; сейчас выберите кого угодно другого. Того, кто способен защищаться. Попытайтесь спасти девочку.

Число голосов, сначала гораздо меньшее, чем в предыдущем туре, вновь стремительно растёт.

Уверена, Траян в восторге.

ГЛАВА 21

Я взвинчен, приближаясь к кабинету Арендт. Почему меня вызвал туда звонком Майерхофер, а не начальница?

Перед дверью стоят двое мужчин в тёмных костюмах — за сто метров видно, что телохранители. Оба около тридцати, на полголовы выше меня и явно хорошо натренированы. Когда подхожу, они сдвигаются и перекрывают проход.

— Бухгольц? — спрашивает левый тоном человека, которому оскорбительно само обращение ко мне.

Я останавливаюсь в метре и жду две-три секунды, пока не убеждаюсь, что способен говорить не повышая голоса.

— Нет, для вас я главный комиссар уголовной полиции Даниэль Бухгольц. И сейчас вижу двух посторонних, которые в моём управлении перекрывают дверь к начальнице. Поэтому вопрос такой: кто вы? Советую ответить немедленно, прежде чем я вызову коллег и задержу вас до установления личности. Итак?

Они быстро переглядываются. Рот второго кривится в улыбке.

— Мы коллеги. Охраняем господина министра. Входите, вас ждут.

Охрана господина министра? В кабинете, помимо Арендт и Майерхофера, находятся сенатор внутренних дел Гамбурга доктор Клинге и мужчина лет шестидесяти, которого я лишь со второго взгляда узнаю как федерального министра внутренних дел. Костюм точно сшит на заказ и подчёркивает властность владельца.

Что дело поднялось на самый высокий уровень, было ясно. Но я не ожидал, что федеральный министр лично приедет в управление.

— Наконец-то. — Арендт встаёт. — Думаю, гостей представлять не нужно.

— Уже нет, особенно после того, как двое господ у двери повели себя как вышибалы ночного клуба.

Майерхофер и Арендт неловко молчат, а министр улыбается и кивает.

— Да, они хорошо меня охраняют.

— Господин Бухгольц. — Доктор Клинге кладёт руки на бёдра. — Предлагаю кратко изложить ход расследования.

Хотя я уверен, что Арендт уже рассказала всё, подвожу итог и заканчиваю текущими результатами голосования.

— И по-прежнему никаких указаний на того, кто стоит за этой отвратительной историей? — уточняет федеральный министр.

— Нет.

— Значит, за последние дни ничего не изменилось, — брюзжит Майерхофер и качает головой, словно услышанное невозможно понять.

Я глубоко дышу и сосредоточиваюсь. С каждой минутой всё труднее сохранять деловой тон и не бросить им ответы, которые вертятся на языке. Например, что они могут предложить, где искать.

— Мы надеемся, что специалисты по информационным технологиям всё-таки смогут отключить страницу и выйти на оператора. Или мы

Министр поворачивается к Арендт.

— Этого мало. Как вы считаете, какой цели он добивается?

Она покачивает головой.

— Одно из побуждений — несомненно, жажда внимания. Он хочет, чтобы весь мир смотрел, как он совершает заранее объявленные убийства, а полиция ничего не может сделать. — После паузы добавляет: — Пока это работает. Сейчас на форуме зарегистрировано более двух миллионов пользователей.

— Разочаровывает, что подобное возможно в нашей стране, — снова вступает Майерхофер. Этот важничающий тип. — И что исполнительная власть не способна поймать безумца. Весь мир уже смеётся над нами.

— Неужели? — срываюсь я, слишком взволнованно. — Вот что вас беспокоит?

Я вскакиваю.

— Вы боитесь, что кто-то будет смеяться, когда одиннадцатилетняя девочка находится в публичном смертном списке, а сотни тысяч безумцев голосуют за неё?

Одним шагом оказываюсь прямо перед прокурором и с удовлетворением замечаю, что он испуганно отступает.

— Должен сказать, у вас весьма странное представление о юморе.

— Н-нет, разумеется…

— Бухгольц, — резко говорит Арендт. — Спасибо. Это всё.

Последний раз смотрю на присутствующих, разворачиваюсь и выхожу.

Почти у кабинета слышу быстрые шаги и голос Арендт. Останавливаюсь, всё ещё тяжело дыша. Я себя не узнаю. Нервы действительно на пределе.

— Простите… — начинаю я, но она отмахивается.

— Всё в порядке. Последние дни вы почти не спите, гоняетесь за призраком и вынуждены слушать подобные замечания. Я понимаю, что с вами происходит. Поэтому сейчас вы поедете домой и ляжете спать.

— Ни в коем случае.

Я поворачиваюсь к кабинету, но Арендт хватает за предплечье.

— Это не просьба. Вы едете домой.

— Но у нас ещё…

— Немедленно.

Я вижу, что спорить она не станет, и со вздохом сдаюсь.

— Хорошо. Но требую сообщить сразу, если появится хоть что-нибудь.

— Договорились.

Через две минуты я объясняю ситуацию Нине и заклинаю звонить при малейшем следе. Она обещает.

— Надеюсь, тебе удастся поспать.

Я ничего не отвечаю. В голове пустота.

* * *

В квартире вскоре возникает странное ощущение, будто я нахожусь не там, где должен. В отличие от обычного, гостиная не даёт уютной безопасности дома.

Даже в лице, смотрящем из зеркала ванной запавшими глазами, замечаю мелочи, которые кажутся чужими. Будто вижу собственную копию — почти точную, но с крошечными ошибками.

В спальне снимаю одежду и вешаю в шкаф. Возвращаюсь, включаю душ и несколько минут стою под едва тёплой водой, ожидая, что жизненные силы вернутся. Наконец сдаюсь.

Сгоняю капли со стеклянной стенки, накидываю халат и устало плетусь в гостиную. Падаю на диван и закрываю глаза.

Я жажду сна, который так необходим, но мысли кружат вокруг Morituri, сенатора, федерального министра и идиота Майерхофера.

И вокруг одиннадцатилетней девочки, которая сейчас беззаботно играет где-то и не представляет опасности. Или уже сидит в плену и, почти обезумев от страха, зовёт мать.

Когда перед внутренним взором возникает мёртвый ребёнок, я распахиваю глаза и слишком быстро вскакиваю. Перед глазами звёзды; только резко мотая головой, удерживаюсь от потери сознания.

Нужно что-то сделать. Снотворное помогло бы. Но если через час Нина позвонит с новостью? Я стану засыпать стоя. Нет, таблетки исключены.

Может, сон не так уж важен? В последние дни я всё-таки урвал несколько часов. Возможно, достаточно спрыгнуть с карусели мыслей о деле и заняться чем-то совершенно другим. Немного отвлечься.

Взгляд падает на смартфон на журнальном столике. Немного отвлечься…

Я беру аппарат, открываю контакты и листаю. Почти одни женские имена, часто только имена. Фамилии некоторых забыл. А некоторых никогда не знал. Но почти к каждой записи вспоминается лицо. С несколькими женщинами я всё ещё общаюсь. С очень немногими: большинство обиделись, когда я сказал, что у нас ничего не получится. Обычно я придумывал причины. Так было лучше. Как отреагировала бы Беате, узнав, что меня раздражает, как небрежно она красит ногти на ногах, выходя лаком далеко за края? И, что хуже, насколько отталкивает её привычка грызть ногти на руках?

Я замечаю, что на несколько минут действительно отвлёкся. Возможно, и вправду стоит кому-нибудь позвонить. Тому, кто не сердится. Возвращаюсь к началу списка и останавливаюсь на Франциске. В отличие от большинства, знаю её давно. Она на год младше, разведена. Некоторое время мы были близки, но затем остались друзьями.

Я приглашаю её поужинать. Она это любит. Немного поболтать. Отвлечься.

Не медля, нажимаю номер и подношу телефон к уху. Надеюсь, она дома. И свободна.

— Даниэль! Привет, от тебя целую вечность ничего не было. Как ты?

Она звучит радостно и легко, живёт в совершенно другом мире.

— Как я? Напряжённо. Ты знаешь, что сейчас происходит. Но неожиданно у меня свободный вечер, и я подумал, было бы приятно снова поговорить. Поужинаем вместе? Хочешь?

Она смеётся.

— Отлично. Когда? Где?

Мы договариваемся на семь в одном из её любимых итальянских ресторанов. Время до встречи я без особого успеха трачу на попытку поспать хотя бы час, а затем на коллекцию пластинок. Прошло много времени с тех пор, как я включал проигрыватель. Слушая Hotel California группы Eagles и перебирая альбомы Rolling Stones, чувствую себя чуть лучше.

Франциска приходит в десять минут восьмого. Ресторан непривычно пуст. С нашей последней встречи она прибавила несколько килограммов.

Мы целуем друг друга в щёку. Она садится напротив и сияет.

— Как здорово. Не представляешь, насколько я рада, что ты снова позвонил. Рассказывай, как ты?

Я пытаюсь улыбнуться.

— Что сказать? На работе сейчас немного…

— Можно мне бокал игристого? — певуче обращается она к официанту, ставящему тарелку через три стола. — И что-нибудь перекусить до заказа.

Жду, пока её внимание вернётся.

— Так вот, на работе сейчас напряжённо, но в остальном всё хорошо.

— Скажи… — Она подаётся вперёд, распахивая глаза. — Эти убийства… у вас уже есть след?

— Не обижайся, — улыбаюсь я, — но именно об этом сегодня не хочу говорить.

Она медленно кивает.

— Хорошо. Найдём другую тему.

Приносят игристое, мы чокаемся.

— Я действительно очень рада, что ты обо мне вспомнил. Скажешь почему? — Она ожидающе улыбается.

— Потому что вспомнил, как весело нам бывало вместе.

Улыбка становится глубже.

— Да, я помню. — Она кладёт ладонь на мою.

Отлично. Я не хотел говорить о деле, но теперь разговор принимает направление, которого желаю не больше.

— Франциска, я позвонил, потому что

Она убирает руку.

— Только это?

— Да. Мы ведь хорошо ладим.

Лицо меняется совершенно неприятным образом.

— Просто поговорить? Скажи, может, сегодня какая-то женщина отменила свидание? И я заполняю образовавшееся окно?

Только не это. Не сегодня.

— Франциска, пожалуйста, я…

— Я понимаю. Ты подумал: раз не можешь встретиться с Петрой, Мартиной или как её там, пусть милая Франциска немного украсит тебе вечер. Но только поговорит. Больше с Франциской ничего невозможно.

— Нет, — с трудом говорю я. — Всё не так. Я просто хотел увидеть тебя и…

— …поболтать, понятно. В чём причина? Я слишком старая? Слишком много женщины? Или ты из принципа не трогаешь то, что однажды отложил?

Достаточно. Достаю из бумажника двадцать евро, кладу на стол, встаю и ухожу.

Уверен, она крикнет вслед очередную гадость, но, слава богу, этого не происходит.

Когда дохожу до машины, пульс всё ещё бешеный. Но мысли уже оставили Франциску и снова вернулись к Morituri.

IV.

Игра набирает ход, думает он и поднимает стакан воды в сторону монитора. До сих пор это была лишь бойня овец. Овечки выбирали одну из своего стада и смотрели, как её убивают. Затем блеяли наперебой — потрясённые, шокированные, жаждущие следующего раунда.

Но теперь у некоторых начали расти волчьи клыки.

Он ставит стакан и берёт две распечатанные номинации.

— Лейла, — довольно бормочет он. — Какая заманчиво красивая идея.

Убийство полицейской принесло бы удовлетворение сразу по нескольким причинам. Она символизирует систему, весь государственный аппарат, а её публичная смерть покажет, как легко всё это обойти. Если знать как.

Беззастенчиво злоупотребляет положением полицейской.

Если он действительно включит её в короткий список, то использует этот статус в свою пользу. Составит список так, что толпа наверняка выберет Нину Саломон.

Полицейскую. Именно эту полицейскую.

Улыбаясь, он откладывает распечатку и берёт вторую. В некотором смысле она гораздо, гораздо лучше.

Потому что наверху, под строкой «Имя желаемого кандидата», стоит имя самого Траяна. Обычное проклятое имя, которое дали ему проклятые родители.

Профессия: психопат-убийца

Причина выдвижения: см. выше. Психопат-убийца.

«Ты правда думал, что тебя никто не узнает? Ты неплохо замаскировался, спору нет, но потом не удержался и оставил несколько своих типичных «подписей».

Я ещё решаю, что сделаю. Можно передать полиции горячую наводку, хотя это самый скучный вариант. Но серьёзно: когда ты начинаешь подумывать об убийстве ребёнка, игра заканчивается. Даже если ребёнок — садистская дрянь.

Как тебе идея выставить на голосование самого себя? А в конце оригинально покончить с собой перед камерой? Обещаю, я проголосую за тебя!

Можешь предложить другой вариант. Здесь, личным сообщением. Самое прекрасное: я знаю, кто ты, а ты понятия не имеешь, кто я. Мы перевернули твою весёлую игру, правда? Я умираю со смеху. Все безумно тебя ищут, а мне достаточно назвать имя. Возможно, скоро так и поступлю.

Так что дай о себе знать. Не затягивай. Мне совсем не нравится, что ты делаешь, но если немедленно остановишься, мы наверняка договоримся об условиях, при которых я не сдам тебя. А адвоката и доктора, честно говоря, не особенно жалко».

Он читает письмо ещё дважды и тоже откладывает. В нём чрезвычайно много прекрасного, над чем стоит подумать. И так много наивного. Потому что Траян, разумеется, знает, кто ему написал.

Он прикидывает график и решает немного его изменить. Это его игра. Его правила. Он никому не обязан отчитываться.

ГЛАВА 22

Сначала я чувствую звонок, а потом слышу. Он вторгается в беспорядочный сон, где я то над водой, то под ней, но всегда могу дышать. Ну вот, — успеваю подумать, — значит, можно, вовсе не обязательно сразу умирать…

Сон отступает, побеждённый настойчивым звоном совсем рядом с головой.

Телефон. Я с трудом приподнимаюсь и нащупываю его на тумбочке.

4:57. Даниэль.

— Прости, что разбудил. — Он звучит скорее измотанным, чем сонным. — В Харбурге нашли тело, сообщение только что поступило. Будешь готова через десять минут? Я заеду.

— Подожди.

В голове всё кружится. Ещё слишком рано, голосование продолжается.

— Это девочка? — шепчу я.

— Нет. Мужчина. Скоро буду.

Душ. Вслепую достаю из коробки чистое бельё и футболку. Я только натягиваю джинсы, когда телефон звонит снова: Даниэль уже у двери. Спускаясь, пытаюсь привести мысли в порядок. Мужская жертва не вписывается. Единственный мужчина в списке далеко позади, на третьем месте.

Даниэль трогается, едва я сажусь. В такой час улицы свободны, синий маяк помогает. Через двенадцать минут мы на месте. Ниша у глухой противопожарной стены, площадка для вторсырья, почти не видимая с улицы.

Тело лежит в наполовину заполненном контейнере для макулатуры на боку, словно человек улегся спать.

Лицо узнаю сразу. Вспоминаю высокомерие, с которым он нас встретил, и ярость, которую вызвал.

— Йенс Фогт, — тихо говорит Даниэль.

Да. Йенс Фогт, взламывающий чужие системы и требующий вознаграждения за помощь в спасении жизней.

Теперь он выглядит гораздо моложе, словно снова проступил ребёнок, которым когда-то был. Кровь стекла на картон и газеты, но её немного, а раны с первого взгляда не видно.

Я отворачиваюсь.

— Кто нашёл?

Сотрудник в форме указывает на мужчину в стороне, который явно предпочёл бы оказаться где угодно ещё. По одежде он живёт на улице.

— Фридрих Кресслер, — представляется он.

Колеблется, когда я протягиваю руку, но всё-таки пожимает.

— Хотел взять газеты под спальный мешок. Часто так делаю.

Я задаю обычные вопросы и не получаю ни одного полезного ответа. Нет, никого не видел. Да, сразу побежал к полиции. Нет, не знает времени — часов нет. Но было около часа назад.

Он называет место, где обычно ночует.

— Там меня найдёте, если захотите ещё спросить.

Теперь смотрит с ожиданием. Я считаю патрульных, решаю, что одного можно отвлечь, отзываю ближайшего и даю десять евро.

— Купите господину Кресслеру завтрак, пожалуйста.

Через час в управлении я с трудом заставляю себя съесть банан. Теперь лидирует женщина, которой всегда везёт, опережая девочку почти на два процента. Подходит ли описание единственного мужчины Йенсу Фогту? Даже если да, способ смерти нетипичен для Траяна, и на Morituri нет сообщения об убийстве.

И всё же связь должна быть.

— Я выясню, — самоуверенно объявляет Марк, появляясь вскоре после нас. — Остальных из WPC вы уже допросили?

— Они едут сюда,

В дверях появляется Арендт. Она настолько бледна, что румяна лежат на коже ржаво-красными полосами.

— Людей из WPC допросят другие сотрудники группы. Вы продолжаете проверять сообщения. Мы должны предотвратить ещё одно убийство.

Даниэль встаёт.

— Исключено. Мы уже знаем друзей Фогта, у нас есть точки соприкосновения. Было бы бессмысленно не проводить эти допросы…

— Делайте, что я говорю, Бухгольц! — Впервые вижу, как Арендт теряет самообладание. — Если этой ночью снова состоится публичная казнь, следующими казнят нас. Неужели не ясно? Мы любой ценой обязаны не допустить новой смерти. Американцы со вчерашнего вечера составляют профиль преступника и используют все связи, чтобы наконец закрыть форум. Школы сегодня и так не работают, а если выйдете на улицу, увидите: людей почти нет. Город фактически остановился.

Она сжимает губы в белую линию, явно пытаясь овладеть собой.

— Пять дней кто-то безнаказанно убивает у нас на глазах, заранее предупреждая. Это должно прекратиться. Сегодня.

Не дожидаясь ответа, она уходит. Даниэль сразу берёт трубку.

— Я ожидаю троих: Мануэлу Донелл, Райнера Гербера и Пауля Йохансена. Когда прибудут, немедленно проводите в мой кабинет. Спасибо.

Мне вовсе не весело, но я не удерживаюсь от ухмылки.

— Неповиновение начальству? А я думала, это моя специализация.

Он не поддерживает тон.

— Время уходит, Нина, а у Арендт сейчас наверняка есть дела важнее подобных мелочей. Ты думала, что Фогта мог убить подражатель? Или человек, у которого сдали нервы и который решил, будто устраняет Траяна? Возможно, Гамбург действительно начинает сходить с ума. Ещё несколько дней — и Траян полностью подчинит город.

* * *

Мануэла Донелл плачет уже при входе. Гербер неловко обнял её за плечи, Йохансен держится отдельно, будто не имеет к ним отношения. Он первым начинает говорить.

— Проблема Йенса всегда была в том, что он считал себя умнее всех и действовал сам по себе. Последнюю неделю — особенно.

— Он на что-нибудь намекал? — спрашивает Даниэль. — Вы знали, чем он занимался?

Все трое качают головами. Последний раз видели Фогта вчера в полдень. Он собирался домой отсыпаться после ночной работы.

С самого начала мне кажется, что допрос — потеря времени. Пока я не перехватываю взгляд Гербера. Он просто смотрит, ненадолго опускает веки и снова открывает.

Я жду, пока Даниэль закончит список вопросов и отпустит троих. Уже у двери отзываю Гербера.

— Господин Гербер, вспомнила: у меня к вам ещё один вопрос. С глазу на глаз.

Жду, пока он закроет дверь и снова сядет.

— Вы хотели что-то сказать, но не при остальных?

— Да. — Он переводит взгляд между нами. — Может, мне показалось, но последние два дня Йенс был чрезвычайно весёлым. Большую часть времени проводил на Morituri и завёл там несколько… как сказать… дружеских связей.

Ручка уже в моей руке.

— Знаете имена?

— Нет. Но вы забрали его компьютер. Если не сможете взломать, я помогу.

Он медлит. Очевидно, есть ещё что-то. Я почти физически чувствую, как растёт нетерпение Даниэля.

— Кроме того… недавно мы выпивали, и он всё время смеялся над именем Траян. Говорил: «Если бы люди знали». И всё в таком духе, без конца.

Ручка Даниэля раздражённо отстукивает ритм по блокноту.

— Точнее не сказал?

— Нет. — Гербер скручивает несколько волосков бороды в тонкую прядь. — Может, я ошибаюсь, поэтому не хотел говорить при других. Знаете… Йенс был хвастуном и любил покрасоваться. Но мне кажется, он знал, кто такой Траян.

* * *

Компьютеру Фогта присваивают высший приоритет. Гербер обещает быть на связи, если отдел киберпреступности захочет привлечь его.

Внутри стучит знакомая ярость. Если Фогт знал или хотя бы догадывался, почему ничего не сказал? Он мог бы жить, Траян уже был бы схвачен, и через несколько часов не состоялась бы следующая интернет-бойня.

Однако говорят, что на форуме он завёл друзей. Под каким именем скрывался, Гербер не знает; только видел, что Фогт общался с несколькими парнями, которые тоже разбирались в компьютерах.

Я ищу темы о технических подробностях. Нахожу несколько, но большую часть содержания не понимаю. Дискуссии уходят в стороны, ветвятся, постоянно меняют предмет.

Через два часа попадается разговор из более чем восьмидесяти сообщений, настолько переполненный специальными терминами, что я быстро теряю нить. Но в конце нахожу желаемое: четверо пользователей высмеивают Траяна. Gogolx, Pusteblume, McQuentin и Blackjack11.

Особенно Blackjack11 с наслаждением намекает, что Траян продолжает игру только потому, что он, Blackjack, позволяет.

Я прокручиваю вниз. Последнее сообщение McQuentin опубликовано сегодня вскоре после девяти, когда Фогт был мёртв уже несколько часов. Теоретически он мог скрываться за любым из оставшихся трёх имён. Или ни за одним.

Если Гербер прав и Фогт знал личность Траяна, мог ли он похвастаться перед одним из этих троих? Он ведь был хвастуном.

Маловероятно, но не исключено.

Я ненадолго думаю, отправить ли идею официальным путём, вижу, как Даниэль оживлённо спорит с Марком, и решаю не делать этого.

«Привет,McQuentin, — пишу личное сообщение. — Ты явно круто разбираешься в технике. Скажи, ты тоже из Гамбурга? Тоже житель арены? ;-)

Мне здесь уже не по себе. Если в следующем списке появится блондинка-танцовщица, помешанная на обуви, знай: это я.

Если до моей ранней смерти сможешь помочь с одной компьютерной штукой, буду невероятно благодарна! Но только если тебя это не напрягает.

С приветом, Лейла.»

Отправляю. В следующую секунду Марк двигает через стол лист.

— Только что позвонил мужчина: со вчерашнего вечера пропала его мать. Ей пятьдесят восемь, вдова. Он думает, что она может быть той самой счастливицей, потому что три года назад унаследовала дом от дальней кузины.

Я читаю описание. Чепуха, — говорит инстинкт, но проверять всё равно необходимо. Потому что вдруг…

Механизм запускается. К четырём часам дня объявлен розыск, мы уже побывали у сына, который живёт один в крошечной двухкомнатной квартире. В коридоре сложены три пустых ящика из-под пива. Тем временем поступили ещё четыре заявления о пропаже, среди них — о восьмилетней девочке, потерявшейся у матери в «Европа-Пассаже».

Мы ещё опрашиваем обеспокоенного сына в его захламлённой кухне, когда везучая мать объявляется. Телефон был переведён в беззвучный режим, голосовую почту она прослушала только сейчас. Гостит у подруги на Северном море. Мы слышим её смех из трубки, и я подавляю желание ударить ногой в стену.

— Теперь так будет всегда,

По крайней мере, сегодня он прав. Волна сообщений обрушивается как стихийное бедствие. Часы неумолимо идут. В семь появляется прокурор и, хлопнув дверью, исчезает у Арендт. До конца голосования два часа. Уже ясно, что девочка вне опасности: тема с призывом голосовать за кого угодно другого подействовала. Зато полоса удачи лидирующей женщины скоро, вероятно, оборвётся.

McQuentin не ответил.

— Она уже у него, — говорит Даниэль в половине восьмого. — Несомненно. Он держит её где-то и готовит очередной извращённый сценарий, который покажет ночью. Мы снова опоздали.

В девять к нам присоединяются Кристоф, Марк и Пиа. В кабинете необычно тихо, все смотрят на экран Даниэля.

С точностью до секунды кнопка исчезает, описание победительницы начинает мигать. Сразу после этого Траян публикует привычные слова.

«Вы сделали выбор. Ваше желание — закон для меня».

— Проклятье, — шепчет рядом Кристоф. — Так не может продолжаться, он обязан наконец ошибиться…

Будто услышав, Траян добавляет ещё одно сообщение.

«Однако придётся вас разочаровать. Шоу состоится не этой ночью, а через двадцать четыре часа. Зато будет ещё прекраснее. Можете на меня положиться».

С плеч словно снимают стокилограммовый груз. Я прислоняюсь к столу и лишь теперь чувствую всю глубину усталости. Слышу смех Даниэля.

— Похоже, у Траяна те же проблемы, что и у нас, — говорит он. — Не хватает времени.

ГЛАВА 23

Когда мы снова остаёмся в кабинете одни, я откидываюсь на спинку стула и на мгновение закрываю глаза. Не могу решить, считать ли отсрочку шоу, как выразился Траян, хорошим или плохим знаком.

Возможно, он и правда не уложился в сроки. Это говорит в пользу моей версии об одиночке.

Теперь, когда мы нашли мужчину, занявшего на последнем голосовании второе место — того самого соседа с собакой, которая гадит в палисадниках, — мы знаем: Траян заранее захватывает двух лидеров. Может быть, в этот раз именно на этом этапе что-то пошло не так. По крайней мере, это даёт надежду. Возможно, скоро он допустит ошибку, которая выведет нас на его след.

А может, он просто хочет ещё больше нагнетать напряжение и увеличивать число пользователей.

— Земля вызывает Бухгольца.

Я открываю глаза и встречаю вопросительный взгляд Нины. Только теперь понимаю, что едва не заснул.

— Что? Прости, задумался. — Я выпрямляюсь и стараюсь выглядеть совершенно бодрым.

— Я говорила, что голодна, — объясняет Нина и встаёт. — Если не ошибаюсь, ты сегодня тоже ничего не ел. Не знаю, как ты, а мне сейчас необходимо что-нибудь съесть, иначе я просто свалюсь.

Будто она нажала кнопку, я внезапно тоже ощущаю мучительный голод. Смотрю на монитор. Текст постоянно сменяющихся сообщений на главной странице форума расплывается перед глазами. Щурюсь, ненадолго прижимаю к векам большой и указательный пальцы. Помогает.

В который уже раз перечитываю описание победительницы. Оно настолько общее, что у нас нет ни малейшего шанса хотя бы сузить круг возможных жертв. Компьютер Фогта ещё не исследован до конца, поэтому и здесь мы не продвинулись.

Можно сойти с ума, однако сейчас нам действительно остаётся лишь принимать звонки встревоженных людей и надеяться на серьёзную зацепку. Или — в менее благоприятном случае — на сообщение о пропаже, подходящее под описание.

То есть впереди дежурство у телефона, и час без нас, пожалуй, обойдутся.

Я киваю.

— Да, поесть — хорошая идея. Совсем рядом есть отличный итальянский ресторан. Подойдёт?

— Сейчас подойдёт почти всё, что наполнит мне желудок.

Прежде чем покинуть управление, я сообщаю коллегам, куда мы идём, и, вероятно совершенно излишне, велю немедленно позвонить, если появятся новости.

Уже двадцать минут одиннадцатого, улицы совершенно пусты, когда мы садимся за столик у окна. Нам везёт: кухня ещё работает. Я выбираю говяжье филе на гриле. Нина заказывает пиццу с сыром, ветчиной и рукколой. Оба берём по большому яблочному шорле. Я с удовольствием выпил бы бокал бароло, но вино, скорее всего, утомило бы меня ещё сильнее.

— У тебя когда-нибудь бывало такое? — неожиданно спрашивает Нина, поставив стакан.

— Что именно? Такой форум? Упаси бог.

— Нет, я о ситуации. Об объявленном заранее убийстве. Когда знаешь: через несколько часов человека убьют. — Она делает паузу, слишком короткую, чтобы я успел ответить, и добавляет: — И ничего не можешь с этим сделать.

Я задумываюсь, хотя ответ очевиден.

— Нет, слава богу, ещё не доводилось.

— Ясно… А почему ты вообще стал полицейским?

Главный вопрос, на который существует несколько ответов, и ни один не будет ложью. Я выбираю самый точный.

— Наверное, из-за двух причин. В школе, примерно в седьмом-восьмом классе, меня часто били. Тогда я был довольно маленьким для своего возраста и потому стал лёгкой добычей для тех, кто любил издеваться над другими, но боялся связываться с большинством одноклассников, поскольку в глубине души был трусом.

Каждый раз, когда один или несколько из них снова принимались меня колотить, я просил о помощи, умолял, но остальные предпочитали стоять рядом и смотреть, как мне достаётся. Радовались, что сами не оказались на моём месте. Тогда я твёрдо решил стать полицейским, чтобы помогать именно тем, кому никто больше не помогает, потому что все только отворачиваются.

Я замечаю, как Нина вздрагивает. Всего на мгновение, но её лицо становится ещё серьёзнее. Мрачнее.

Что-то в моём рассказе задело у неё больное место. Я жду, вопросительно смотрю на неё, но она не продолжает эту тему.

— Это я понимаю. — Её голос тоже звучит более хрипло, чем две минуты назад. — А вторая причина?

Мне хочется, чтобы она решилась рассказать, отчего вздрогнула. И всё же я знаю: не расскажет. Во всяком случае, сейчас.

— Мой отец. Он хотел, чтобы я возглавил его фирму, а когда эта идея меня не воодушевила, попытался надавить. И только укрепил меня в решении.

Нина кивает.

— Да, это я тоже прекрасно понимаю. На давление реагирую примерно так же.

Я улыбаюсь.

— Кто бы мог подумать. Мы всё-таки нашли нечто общее.

Не успев подумать, через мгновение добавляю:

— Может, и в моей школьной истории есть что-то знакомое? Мне только что показалось…

— Prego, signore.

Рядом появляется Сальваторе с двумя тарелками и выжидающе смотрит на меня. Я отодвигаю салфетку

— Ужасное дело сейчас, правда, signor commissario?

— Да, ужасное, — коротко отвечаю я.

Он театрально кивает.

— Я свою маленькую figlia… свою девочку больше одну из дома не выпускаю. Вы уже что-нибудь знаете?

— К сожалению, говорить об этом нельзя, Сальваторе.

Его взгляд становится заговорщическим.

— О да, конечно, понимаю. Buon appetito.

Когда он удаляется, Нина тоже желает мне приятного аппетита и начинает есть. Я понимаю намёк и не возвращаюсь к теме, которую едва не поднял.

Я уже накалываю на вилку последний кусок мяса, когда в кармане брюк вибрирует телефон.

— Арендт. Где вы?

— У Сальваторе. Мы весь день…

— Поступило заявление о пропаже. Молодая женщина, подходящая под описание на форуме.

Нина обеспокоенно наблюдает за мной, пока я напряжённо жду продолжения.

— Если это действительно она и Траян держит её у себя, здесь сейчас начнётся ад.

— Да, конечно, я понимаю. Мы…

— Ничего вы не понимаете, — снова перебивает она. — Пропавшую зовут Сандра Ульбрехт.

Кулак, ударивший в только что наполненный желудок, беспощаден.

— Та самая Сандра Ульбрехт? — бессмысленно переспрашиваю я: разумеется, Арендт имеет в виду единственную широко известную Сандру Ульбрехт.

— Да.

— Мы сейчас будем. — Я отключаюсь, чувствуя, как внутри разливается глухое оцепенение.

— Что случилось?

Моему сознанию требуется мгновение, чтобы понять вопрос Нины.

— Заявление о пропаже. — Жизненные силы разом возвращаются. Я встаю. — Пойдём, нужно ехать.

На ходу кричу Сальваторе, что расплачусь позже, и выхожу из ресторана. Нина следует по пятам и догоняет меня, когда я быстро направляюсь к машине. В руке у неё кусок пиццы, сыр с которого угрожающе сползает на футболку. Я невольно морщусь.

— Уже известно что-нибудь ещё? — допытывается она.

— Это Сандра Ульбрехт. Ей девятнадцать или двадцать. Дочь Ханса-Петера Ульбрехта.

Мы добираемся до машины и садимся.

— Ханс-Петер Ульбрехт, — повторяет Нина, пристёгиваясь. Пальцы она вытерла о брюки. — Знакомое имя.

— Ещё бы. — Я вывожу машину с парковочного места и быстро трогаюсь. — Гамбургский магнат недвижимости. Немецкий Дональд Трамп. Безумно богат и безумно влиятелен. Если Траян действительно схватил его дочь… Даже думать не хочу.

В управлении розыск уже идёт полным ходом. Все понимают, о ком речь и какую лавину обрушит на нас её отец, если мы не найдём девушку как можно скорее. Арендт встречает нас в коридоре; я редко видел её настолько напряжённой.

— Что известно?

— Главное: вечером подруга позвонила домой Ульбрехтам, потому что они договорились встретиться, а Сандра не пришла. Поначалу этому не придали особого значения: молодая дама, похоже, вообще не отличается надёжностью. Только когда подруга рассказала об описании на Morituri, мать запаниковала и сразу сообщила отцу Сандры. Он позвонил сюда. За остальными подробностями обращайтесь к коллегам, я сама ничего не успеваю, потому что Ульбрехт звонит каждые пять минут. Беснуется, что мы до сих пор не нашли его дочь. Спустя целый час.

Довольно быстро мы получаем общее представление о текущих мерах. Все свободные сотрудники выехали на места, проверяют пабы, рестораны и бары, где обычно бывает Сандра Ульбрехт, показывают фотографии и расспрашивают посетителей. Другие связываются с её друзьями и знакомыми — лично или по телефону.

Словом, сейчас делается всё возможное.

Значит, мы можем продолжать попытки подобраться к Траяну.

Пока Нина сразу усаживается за компьютер, я спрашиваю Марка, насколько далеко айтишники продвинулись с компьютером Фогта. Узнаю, что коллегам удалось взломать пароль запуска, но они застряли на шифровании отдельных папок и файлов.

Смотрю на часы. Половина двенадцатого.

— Хорошо, тогда тащите сюда Гербера. Может, ему повезёт больше. Всё-таки Фогт был его приятелем-хакером.

По телефону отправляю за Гербером двух полицейских и советую им не возвращаться без него. Когда молодой человек наконец появляется в коридоре между двумя сотрудниками в форме, уже немного за половину первого. Я благодарю коллег и отвожу Гербера в отдел киберпреступности.

Андрессен, как выясняется, дома, и я не удерживаюсь от горького замечания, что, видимо, выбрал не тот отдел. Вернувшись в кабинет, слышу от Нины, что она пока не нашла ничего способного нам помочь. Вообще складывается ощущение, будто ни одна наша мера не продвигает нас ни на шаг. Ни в поисках Траяна, ни в розыске исчезнувшей Сандры Ульбрехт.

Мы по очереди пытаемся хотя бы ненадолго закрыть глаза, положив ноги на стол, но оба обнаруживаем, что уснуть невозможно.

Когда рассветает, Нина предлагает выйти подышать свежим воздухом, и я соглашаюсь.

Низкая утренняя температура и лёгкий ветер заставляют меня зябко передёрнуться, но возвращают бодрость. Мы идём вдоль многополосной Сиднейштрассе к небольшому скверу, затем направляемся в сторону Городского парка. И здесь та же картина, что на улицах: всё словно вымерло. И всё же среди зелени становится легче.

В семь двадцать я звоню в институт судебной медицины и спрашиваю, приехал ли доктор Дивальд. Мне везёт вдвойне: он на месте и как раз приступает к вскрытию Фогта. Я сообщаю Арендт, и мы с Ниной немедленно едем туда.

Через полтора часа мы знаем: Йенса Фогта почти наверняка убил профессионал. По словам Дивальда, причиной смерти стал удар, нанесённый сзади точно в сердце очень узким обоюдоострым клинком длиной примерно пятнадцать-двадцать сантиметров.

Когда мы снова садимся в машину, Нина спрашивает:

— Откуда Траян знает, как убить человека настолько точно?

— Мы даже не знаем, действительно ли это сделал он.

— Я уверена. — В её голосе звучит упрямство. — И мы его поймаем.

Я думаю о Сандре Ульбрехт и обо всём, что ждёт нас, если мы не сумеем быстро остановить этого безумца. И больше всего на свете хочу, чтобы Нина оказалась права.

ГЛАВА 24

Кто-то меня трясёт. Потом чувствую на щеке ладонь — похлопывания становятся всё настойчивее.

Только предельным усилием воли мне удаётся открыть глаза.

— Ну вот, — удовлетворённо говорит Даниэль и отстёгивает мой ремень безопасности.

Ему повезло, что я так устала. Грубые ругательства, складывающиеся в голове, не добираются до губ. Когда выхожу из машины, мир вдруг начинает вращаться, и я едва успеваю ухватиться за открытую дверцу.

Дышать. Ждать, пока прояснится взгляд. Ладно, так я день не переживу.

— Ты в порядке? — Даниэль обходит машину и внимательно смотрит на меня.

Сам вопрос звучит издевательством. Я снова предпочитаю промолчать, потому что понимаю: моя злость на него несправедлива.

— Дай мне час, хорошо?

Он сразу понимает, о чём я, и кивает.

— Можешь и дольше. Никаких проблем.

Едва сворачиваюсь на диване, мысли снова начинают мерцать, словно перегорающая лампочка. Перед глазами вспыхивают образы вскрытого тела Фогта и гаснут вместе с сознанием.

Когда я снова открываю глаза, прошло четыре часа. С трудом поднимаюсь, шея затекла. Проклятье, я не хотела терять столько времени. Собиралась снова попытаться связаться с Траяном через форум, как-нибудь поздравить его с новой жертвой. Может быть, выманить неосторожную реплику. Теперь почти три. До его шоу остаётся шесть часов.

В коридоре навстречу идёт Марк и поднимает брови.

— Ну что, сон красоты окончен?

Я просто прохожу мимо. Мне безразлично, что он думает. В кабинете Даниэль висит на телефоне, почти не вставляет ни слова, но постоянно кивает. Глаза у него красные, и он слишком часто моргает.

— Теперь твоя очередь. Давай, — говорю я, едва он кладёт трубку.

— Исключено. — Он демонстративно отпивает кофе. — Сандру Ульбрехт ещё не нашли, зато удалось определить местонахождение её телефона: он зарегистрирован в зоне одной из вышек в Санкт-Георге. Сейчас пять групп прочёсывают весь район. — Он откидывается на спинку стула. — Может быть, успеем найти её вовремя.

Мне отчаянно хочется в это поверить.

— Может быть. Но ты сейчас ложишься хотя бы на час.

— Я недавно подремал двадцать минут, пока достаточно. А теперь…

Дверь распахивается. В кабинет входят двое сотрудников ЦРУ, имён которых я не запомнила. Нет, одного зовут Грегори, и именно он направляется ко мне.

— Привет, ты Нина, верно? Марк сказал, что ты можешь нам помочь. Нужен человек, который предварительно рассортирует новые протоколы звонков и принесёт документы, необходимые для работы. Мы составляем профиль преступника…

— У меня есть своя работа, — перебиваю я. — Попросите госпожу Арендт одолжить вам секретаря.

Дружелюбное выражение лица Грегори заметно твердеет.

— Нам обещали полную поддержку.

— Да, но не от меня. — Я сажусь за компьютер и поворачиваюсь к американцам спиной.

Через три секунды Грегори разворачивает мой стул за спинку. Он стоит прямо передо мной.

— Получая распоряжения, следует их выполнять.

Краем глаза замечаю, как Даниэль встаёт.

— Да. Прежде всего мои. Нина подчиняется непосредственно мне, и сейчас я никак не могу обойтись без неё. Кроме того, она не делопроизводитель, а моя напарница и ведёт это расследование с самого начала.

— Именно поэтому…

— Именно поэтому она продолжит им заниматься. А теперь прошу нас извинить: работы по горло.

Когда второй американец открывает рот, я вспоминаю его имя. Джейсон. Он вызывающе ухмыляется мне.

— Работы по горло? Марк только что сказал, что она несколько часов спала.

— Потому что последние ночи ей это не удавалось. — Я вижу, каких усилий Даниэлю стоит сдержаться. — Разговор окончен. Нина, пожалуйста, продолжай. Нам нельзя терять время.

Я молча разворачиваюсь к компьютеру. Марку это ещё припомнится.

— Вы саботируете нашу работу? — слышу вопрос Грегори.

— Нет. Я выполняю свою. Как только вы перестаёте мне мешать.

Американцы уходят, но я уверена, что последнее слово в этой истории ещё не сказано.

— Спасибо, — тихо произношу я.

— Не за что. Сейчас у меня нет ни времени, ни терпения для игр во власть.

В почтовом ящике Morituri лежит ответ от McQuentin, которого я просила помочь с вымышленными компьютерными проблемами.

«Привет, Лейла! Невероятно, оказывается, здесь можно знакомиться и с женщинами ;-)

Да, я тоже житель арены (кстати, хорошее название) и с радостью помогу тебе с компьютером, если ты за это немного для меня потанцуешь. Шучу, помогу и без танца.

Будешь сегодня смотреть программу? Признаюсь, мне очень не по себе. После первого раза я больше не голосовал, а когда Траян убил врача… честно, я смотрел, хотя не хотел, и потом мне было по-настоящему плохо.

Если сегодня он действительно снова начнёт, к тому же жертвой станет женщина.

Вообще я остался здесь лишь потому, что познакомился на форуме с приятными людьми. Например, с тобой :-)

Сообщи, когда поймёшь, в какое время мне заняться твоим компьютером!

McQuentin»

В глубине души я удивлена. Парень звучит довольно остроумно, симпатично и, несомненно, разговорчиво. Отвечаю, что завтра сообщу, когда мы сможем встретиться. И почти между прочим добавляю: сегодня ведь тоже кого-то убили. Не слышал ли он случайно? В Сети поговаривают, что погибший состоял на форуме и был известным гамбургским хакером.

Ответ приходит меньше чем через пять минут.

«Что, правда? Боже, я весь день пытаюсь дозвониться до приятеля, мы хотели сегодня здесь пообщаться. Настоящий компьютерный фанат. Недавно он писал мне странные вещи, очень надеюсь, что это не он!!!»

Теперь всё решено: я встречусь с McQuentin как можно скорее. Но сначала попробую ещё кое-что. Открываю переписку с Траяном. Ненадолго задумываюсь и начинаю печатать.

«Привет! Мне ужасно жаль, но я совершила ошибку. Можешь, пожалуйста, удалить Нину Саломон из предложенных кандидатов? Когда я недавно её выдвигала, была довольно пьяна, и хотя она настоящая дрянь, я не хочу быть виноватой, если она умрёт. Хорошо? Было бы здорово с твоей стороны. Из-за этого я уже провела бессонную ночь. Спасибо!»

Едва я отправляю сообщение, раздаётся звонок. Кто-то утверждает, что прошлой ночью видел Сандру Ульбрехт: она выходила из клуба вместе с мужчиной. Тот обнимал её за плечи; они шли по Хольцдамму в сторону Кирхеналлее, и свидетель уверен, что это действительно была Ульбрехт.

Мы снова выезжаем. Встречаем мужчину лет тридцати пяти по имени Ян Копински; он показывает точное место. Санкт-Георг — подходит.

— Опишите, пожалуйста, спутника госпожи Ульбрехт. — Даниэль прислонился к стене дома. Я чувствую его усталость, словно собственную.

Копински медлит.

— Лица я толком не разглядел. Но он был очень высоким, точно около метра девяноста. Широкие плечи. Джинсы и тёмно-синяя куртка. — Он задумывается. — Шли они довольно медленно, и Сандра Ульбрехт много смеялась. То есть если это действительно была она.

Что значит «если»? Теперь он вдруг сомневается?

— Вы же сказали, что уверены, — резко отвечаю я.

— Да. Уверен. В общем-то. — Он нервно проводит рукой по волосам. —

— Хорошо. Они подошли к машине? Если вы видели марку или даже номер, это очень помогло бы.

Копински удручённо качает головой.

— Нет, к сожалению. Но вот что ещё вспомнил: на мужчине была шапка. Такая, которую можно натянуть далеко на уши, поэтому цвет волос назвать не смогу. Я их не видел.

Мы просим Копински проехать с коллегой, чтобы тот составил хотя бы приблизительный фоторобот. Расспрашиваем владельцев клуба, которые совершенно не помнят визита Сандры Ульбрехт, но говорят, что посетителей было очень много. Высокий широкоплечий мужчина? Таких наверняка было несколько, однако никто не запомнился. Ни арендаторам, ни официанткам — никому.

Мне хочется схватить их и встряхнуть, чтобы взбодрить одурманенные наркотиками мозги. Они вообще смотрят на своих гостей?

Даниэль, похоже, уже научившийся распознавать признаки моего скорого взрыва, отводит меня в сторону.

— Бесполезно. Они рады бы помочь, но не могут. Возвращаемся.

Злость снова бушует чуть ниже границы, за которой я уже не смогу её контролировать. Хочется сказать Даниэлю, насколько паршиво он выглядит: измученный, минимум на десять лет старше обычного. Я уверена, это его заденет.

Через три вдоха я снова становлюсь собой и радуюсь, что не совершила глупость, дав волю агрессии. Тем более из автомобильного зеркала на меня смотрит собственное бледное лицо. Будто меня недавно выкопали из могилы.

Мы возвращаемся в управление в семь вечера. Осталось два часа. Арендт мечется по коридорам, подгоняет всех, словно это может изменить тот факт, что Ульбрехт где-то ждёт казни. Или казнь уже идёт, а Траян снова покажет её с задержкой.

Я сажусь за компьютер. Три новых сообщения от McQuentin: он до сих пор не связался с приятелем. Остальные тоже ничего о нём не слышали и тревожатся. А встретиться со мной он хотел бы уже завтра.

От Траяна ни слова. Боюсь, он занят.

Механизм продолжает работать, ещё быстрее обычного, лихорадочно и без ясной цели. Более ста человек проверяют каждую поступившую зацепку, и все надеются, что нам поможет случай.

Не помогает. В половине девятого появляется сообщение Траяна.

«Спасибо за терпение. Через полчаса начинаем».

Это хуже, чем если бы он просто опубликовал видео. У нас ещё есть время вмешаться, спасти девушку. Но мы вынуждены бесполезно смотреть, как оно уходит.

Постепенно кабинет снова заполняется. Кристоф, Пиа, Марк и ещё несколько человек, чьи лица я знаю, но не могу сопоставить с именами. Мрачные, молчаливые люди.

Ровно девять. Как и в прошлый раз, прямо под надписью Morituri появляется окно видеоплеера. Сначала чёрное, но лишь несколько секунд. Затем начинается трансляция.

Сандра Ульбрехт сидит на корточках у кирпичной стены, на ней только нижнее бельё. В помещении нет окон, вероятно, это подвал. Связанные руки лежат на согнутых коленях. Она тяжело дышит с открытым ртом и смотрит в камеру.

Рядом на старом деревянном стуле стоит телевизор. Идёт n-tv, время в правом нижнем углу экрана только что сменилось на 21:01.

— Я хочу знать, прямой ли это эфир, — кричит Даниэль. — Проверьте, немедленно.

Кто-то выбегает из кабинета, я не оборачиваюсь. Из компьютерных колонок доносится звук — всхлип. Затем наполовину проглоченное рыданием слово:

— Пожалуйста.

На этот раз Траян передаёт и звук.

Я смотрю на экран, но не понимаю, что происходит. Сандра просто сидит, иногда слегка покачивается, однако сразу восстанавливает равновесие.

Почему такая поза? На неё направлено оружие?

— Пожалуйста, вытащите меня отсюда. Я больше долго не выдержу. Сделайте же что-нибудь, пожалуйста!

Ноги дрожат, она сжимает кулаки.

— Я не знаю, где нахожусь, но всё равно найдите меня, пожалуйста. Мой папа заплатит вам сколько захотите. Ничего не случится, я теперь одна. Он ушёл.

Сотрудник, только что выбежавший из комнаты, возвращается, тяжело дыша.

— Да. Я проверил. Это прямой эфир.

Значит, она одна. Но судя по дрожи, всё равно в смертельной опасности.

— Помогите мне, пожалуйста! Он сказал: если я упаду, то умру, — хнычет она. — Скорее.

Её страх не даёт мне дышать. Я смотрю на Даниэля.

— Ты понимаешь, что он с ней сделал?

Он качает головой.

В каком-то смысле это даже страшнее, чем с Валентом, потому что никто не знает, что происходит на самом деле. Потому что мы слышим, как Сандра Ульбрехт начинает плакать, зовёт родителей, а потом своего похитителя, обещая ему всё, абсолютно всё, только бы он спас её.

Внезапно ракурс меняется. Слева от Сандры, должно быть, установлена вторая камера. Теперь мы видим её сбоку: согнутые дрожащие ноги, напряжённое тело. И видим, что она не прижата спиной к стене. Между её спиной и кирпичной кладкой зажат маленький тёмный предмет.

Я не могу различить, что это, но Даниэль, похоже, уже понял. Его ладонь испуганно взлетает ко рту.

— Что ты видишь? — Мой голос звучит чужим, хриплым и дрожащим, словно я кричала несколько часов. — Говори же, что это такое?

Даниэль немного наклоняется, снова вглядывается. Затем закрывает глаза.

— Ручная граната.

ГЛАВА 25

Я не отрываю взгляда от монитора.

— Ручная граната… — тихо, почти шёпотом повторяет Нина рядом. — Но я не понимаю…

Зато я понимаю слишком хорошо, и желудок сводит.

— Он выдернул предохранительную чеку. Спина удерживает боковой рычаг, не давая гранате взорваться.

— Если она двинется, а эта штука перекосится или упадёт… взрыв, — лекторским тоном объясняет Марк. — Крови будет море.

Мне хочется одним взглядом показать, что я думаю о его пояснениях, но оторваться от экрана не удаётся. Камера сфокусирована на гранате так чётко, что видно, как та слегка движется с каждым вдохом Сандры. Крошечный сдвиг вверх, короткая остановка — и обратно. Лишний сантиметр, и всё кончено. На лбу выступает мелкий пот.

Снова и снова слышится захлёбывающийся слезами голос. Она умоляет, просит. В отчаянии предлагает мучителю всё, что приходит в голову, даже собственное тело.

Картинка меняется: Сандра снова показана спереди. Камера приближает залитое слезами лицо всё сильнее, пока весь экран не заполняют её широко раскрытые от паники глаза, а затем так же быстро отъезжает назад.

— У него дистанционное управление камерами, — замечает Марк, уже далеко не таким невозмутимым голосом. — Может, мы как-нибудь перехватим сигнал…

Он обрывает фразу, очевидно сам понимая бессмысленность предложения.

— Но ведь граната не взрывается сразу после того, как отпустить рычаг. — Нина тоже не сводит глаз с экрана. — Может, ей

— Нет, задержка составляет три секунды. Ты видела, под каким углом она сидит? Слишком далеко отклонилась назад. Она никак не успеет одним движением выпрямиться и убежать.

Я спрашиваю себя, как Траян додумался до этой чудовищной идеи. И сколько ещё Сандра Ульбрехт сможет оставаться в такой позе.

— Ты, мерзавец! — внезапно кричит она так резко, что вздрагиваю не только я. — Немедленно выпусти меня! Отец назначит награду за твою голову. Он прикажет тебя убить. Он может, поверь.

Голос срывается. Пульс у меня бешено стучит. Малейшее лишнее движение — и она погибнет.

— Перестань, девочка, — умоляюще говорит рядом Нина. — Перестань.

— Тебя будут преследовать все, ненормальный ублюдок. — Она всхлипывает и кашляет, плечи вздрагивают.

Я задерживаю дыхание, уже сам не решаюсь пошевелиться хотя бы на сантиметр. В кабинете никто не издаёт ни звука.

Сандра берёт себя в руки, несколько раз глубоко дышит, то и дело срываясь на рыдания.

— А когда… когда он тебя поймает… то сдерёт с тебя кожу живьём, клянусь.

Она снова всхлипывает, шмыгает носом и повторяет так тихо, что я едва разбираю:

— Клянусь.

А затем:

— Пожалуйста… Пожалуйста, отпусти меня…

Её глаза пугающе закатываются, голова несколько раз бесконтрольно качается, как у игрушечных собак на задней полке автомобиля, потом подбородок падает на грудь. Тело покачивается.

— Боже, нет! — выдыхает Пиа. — Она теряет сознание.

— Сиди, проклятье! — кричит откуда-то мужской голос. — Не двигайся.

Чуть в стороне кто-то закрывает рот ладонями. Я замечаю движение краем глаза.

Сейчас. В любой момент она завалится на бок. Шансов больше нет. Камера стремительно приближает изображение. Негодяй знает, что через несколько секунд всё закончится. Он наслаждается…

Но тут Сандра вдруг поднимает голову. Её взгляд блуждает, словно она не понимает, где находится. Тело снова стабилизируется, замирает в прежнем положении. Я слышу стон и лишь мгновение спустя понимаю, что застонал сам.

— Я… больше не могу, — плаксиво доносится из колонок. — Ноги… Я их больше не чувствую.

Она смотрит точно в камеру, и у меня возникает ужасное ощущение, будто прямо на меня.

— Я… не хочу… умирать.

— Проклятье! — голос Кристофа. — А мы сидим здесь, смотрим и ничего не можем сделать. Это же с ума…

— Мама… почему ты… мне не помогаешь?

Лицо Сандры на мгновение искажается в гротескную маску, потом снова расслабляется.

— Больше… не могу.

Она опускает веки и голову. Кажется, я сейчас не выдержу. Нужно что-нибудь сделать, каким бы бессмысленным это ни было. Сесть в машину, ехать, искать её. ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!

А я не способен даже отвернуться.

Сандра Ульбрехт перестала просить и умолять. Больше не всхлипывает.

И вдруг в наступившей тишине начинает петь. Тихо, сипло. Я не разбираю слов, но мелодия похожа на детскую песенку. Всего несколько секунд, несколько тактов — затем она без всякого предупреждения падает и исчезает из кадра. Я не могу даже вдохнуть. Жду неизбежного. Чувствую себя выброшенным в безвоздушное пространство. Ощущение времени исчезает. Сколько прошло с тех пор, как…

Странный скрежещущий звук, длящийся долю секунды, — и монитор становится чёрным. Ни взрыва, ни искажённого изображения. Просто ничего.

— Что теперь? — Нина вскакивает и бессмысленно ударяет по монитору. Раз, другой, третий. — Что это такое? Почему трансляция оборвалась именно сейчас? Может, она жива. Может…

— Нет. Она мертва. — Пейн указывает на экран. — Прошло три секунды. Именно столько составляет задержка ручной гранаты. Камеру уничтожило взрывом. Всё кончено.

Нина смотрит на него так, словно сознание не способно истолковать слова.

— Кончено? Но… вы не можете этого знать.

— Могу. Либо этот человек обманул нас идеально, либо женщина, вне всякого сомнения, мертва. А после всего, что я о нём узнал, в обман не верю.

— Мне нужно выйти. — Никогда не слышал, чтобы Нина говорила таким тоном. И он меня тревожит.

С окаменевшим лицом она проходит мимо Марка и выходит из кабинета.

— Нина! — зову я вслед, но она не реагирует.

Остальные смотрят на меня. Хочется рявкнуть, чего они уставились, но я беру себя в руки и поднимаюсь.

В коридоре Нины не видно. Значит, она либо в одном из пустых кабинетов, либо уже идёт вниз.

Я успеваю сделать пять шагов, когда сзади раздаётся голос Майерхофера:

— Бухгольц, подождите.

Я на мгновение останавливаюсь.

— Некогда.

— Нет, сейчас вы найдёте время. — Майерхофер догоняет и останавливается в метре от меня. Он напряжён, нервным движением проводит ладонью по лбу. — После того, что только что… У вас есть хоть что-нибудь? Что я смогу сказать Ульбрехту, когда через несколько минут он позвонит и устроит мне ад за то, что мы не спасли его дочь? Это может стоить мне должности. Вы ведь знаете, как устроена политика. Мне необходимо хоть что-то.

— Что? — вырывается у меня. — Вы думаете, этому человеку сейчас нечем заняться, кроме как разрушать вашу карьеру? Вот о чём вы переживаете в такую минуту?

— У Ульбрехта очень длинные руки. Он может доставить огромные неприятности не только мне, но и вам с вашей начальницей.

Я чувствую, как сжимаются кулаки, и сосредоточиваюсь, чтобы не потерять самообладание. Внезапно понимаю склонность Нины к ругани: хочется забыть всё воспитание и высказать ему всё, что думаю.

— Мне совершенно всё равно. — Одним шагом я приближаюсь настолько, что между нашими лицами остаётся несколько сантиметров. — Но знаете, что мне не всё равно, господин прокурор? Отец только что смотрел, как его единственная дочь взорвалась на глазах у миллионов жадных до зрелищ зверей. Потому что мы до сих пор не сумели остановить этого извращенца. Вот что меня волнует.

Теперь меня несёт, я это чувствую.

— На месте, где у других сердце, у вас жестяная банка, набитая карьерными амбициями, да?

— Господин Бухгольц, я самым решительным образом…

Я отворачиваюсь и оставляю Майерхофера стоять, пока не вцепился ему в горло.

— Мы ещё поговорим об этом на более высоком уровне! — кричит он вслед. — Так нельзя.

Проклятый болван.

По дороге к лифту заглядываю в каждый кабинет. Нахожу Нину в предпоследнем. Она сидит на полу у стены, подтянув колени и положив на них предплечья. Лица не видно — оно спрятано между руками.

В два шага захожу достаточно далеко, чтобы закрыть дверь.

— Нина. — Я

Жду реакции. И тут замечаю, что её плечи вздрагивают.

ГЛАВА 26

Я бегу по коридору без цели, голова переполнена образами. Новые смешиваются со старыми и вместе заставляют меня опуститься на колени. Я уже знаю, что сейчас произойдёт, и не хочу, чтобы кто-нибудь это видел. Слева тёмная комната, пустой кабинет. Я вваливаюсь внутрь, забиваюсь в самый дальний угол и позволяю волне ярости, страха, отчаяния и ненависти накрыть меня.

Она трясёт и лишает воздуха, словно никакой терапии не было, словно все попытки победить прежнюю беспомощность оказались напрасны.

Перед глазами снова лицо Софи, такое же отчётливое, как тогда: размазанный макияж, царапина от виска почти до уголка рта.

Как она брыкалась, как сопротивлялась, как кричала.

А я…

Снаружи невнятно доносятся голоса, и я ещё глубже забиваюсь в угол. Только бы сейчас никого не видеть, ещё несколько минут, пожалуйста.

Но, разумеется, и это остаётся несбыточным желанием. Я скорее чувствую, чем слышу, как кто-то входит.

— Нина.

Даниэль. Не знаю, лучший это вариант или худший из всех возможных.

Тихий щелчок — за закрытыми веками вспыхивает свет.

— Не включай!

Боже, как звучит мой голос. Как у избитого ребёнка.

Пытаюсь взять себя в руки, но не получается. Мышцы дрожат при каждом движении. По крайней мере, вокруг снова темно.

Слышу, как закрывается дверь. Приближаются шаги. Затем на плечо ложится ладонь — не осторожно, а крепко.

— Нина, сейчас ты будешь со мной разговаривать.

Я яростно качаю головой.

— Оставь меня.

— Даже не надейся. — Его хватка усиливается. — Смерть Сандры Ульбрехт потрясла и меня, но у тебя дело не только в ней. Это связано и с тобой самой, верно?

Мне удаётся сбросить его руку, но на этом силы заканчиваются. Пытаюсь подавить новую дрожь, поднимающуюся изнутри, однако она, как всегда, беспощадно захватывает тело.

Даниэль садится рядом и обнимает. Несколько секунд я ещё пытаюсь вырваться, затем сдаюсь. Отпускаю всё, в том числе слёзы.

Он ждёт. Больше ничего не говорит и не спрашивает. Только однажды резко прогоняет кого-то, открывшего дверь.

Не знаю, сколько проходит времени, но наступает момент, когда внутри не остаётся ничего. Голова болезненно пульсирует, глаза горят, однако больше я ничего не чувствую. Даже стыда из-за того, что почти незнакомый человек увидел, как рухнула моя защита.

— Всё из-за того, что приходится смотреть, — бормочу я в плечо Даниэля, не зная, понимает ли он хоть слово. — Смотреть и не иметь возможности ничего сделать, и…

Немного отстраняюсь. На этот раз он позволяет.

— Это случилось с моей подругой, — начинаю я, — точнее, с лучшей подругой. Тогда. Мы вместе были на вечеринке у людей, которых я не знала, а она знала. Довольно большой дом, много алкоголя, полно гостей. Софи разговорилась с мужчиной, потом они начали целоваться — обычная история.

Я снова вижу освещённый бассейн и Софи, обвившую руками шею нового знакомого. Я стояла в нескольких шагах и беседовала с двумя девушками из гандбольного клуба. Из колонок звучала Hip Teens Don’t Wear Blue Jeans.

— Она сказала, что пойдёт с ним в дом, там будто бы висят замечательные картины. Я понимала, что дело не в картинах, но это было совершенно нормально. А потом… — Я прислоняюсь лбом к плечу Даниэля, чтобы не смотреть ему в глаза. — Через какое-то время вошла в дом. Не искать Софи — просто понадобилось в туалет. На обратном пути услышала что-то вроде… улюлюканья. Будто наверху компания смотрит футбол. И одновременно кто-то кричал, но это не было похоже на веселье. Я, не раздумывая, побежала по лестнице. Наверху стояли двое и никого не пропускали.

Я снова чувствую алкоголь в их дыхании. В ушах до мельчайших оттенков звучат голоса. Здесь, к сожалению, закрытая зона. И совсем как в телесериале: Здесь не на что смотреть.

— Я попыталась протиснуться мимо. Первый сказал: «По-моему, она тоже хочет поучаствовать». Тогда они схватили меня и затащили в спальню.

Комната, которую я не способна забыть. Всё дорогое, стильное. Светло-серые стены, квадратные картины в бело-синих тонах. Дизайнерские лампы. И дизайнерская кровать, на которой они удерживали Софи. Те, чья очередь ещё не пришла.

— Они схватили Софи и… насиловали. Не один. В комнате было двенадцать мужчин. Несколько секунд я вообще не понимала, что вижу, потом попыталась выбежать и позвать на помощь, но они оказались сильнее.

Горячее дыхание у уха. Ты следующая.

— Я брыкалась, кусалась, кричала о помощи, но мне зажали рот и схватили за волосы, заставляя смотреть. Это было…

Я пытаюсь подобрать слово, но не могу. Не знаю, поймёт ли Даниэль, если скажу: словно разбился кокон, в котором человек верит, что такое не может случиться с ним. С того вечера я считаю возможным всё — в любой момент. Что обычные гости вечеринки способны превратиться в чудовищных, страшных существ. Что лучшая подруга у тебя на глазах становится куском мяса и с того дня навсегда возненавидит тебя, потому что ты присутствовала, потому что видела. Что ты больше никогда не сможешь взглянуть ей в глаза.

— Они, конечно, все были пьяны и постоянно повторяли, будто Софи сама их пригласила. И что я виновата сама, раз непременно захотела подняться. Один начал расстёгивать мои джинсы и стягивать их, а остальные кричали: «Следующий раунд, следующий раунд!» И тогда…

Я снова останавливаю себя. Заставляю осознать, что именно спасло меня от многократного изнасилования.

— Софи начала истекать кровью. Не слегка — по-настоящему. Ужасающе сильно. Они все испугались и очень быстро разбежались.

А меня отпустили. Внезапно я оказалась на полу, едва смогла подняться, из-за дрожи с трудом вытащила телефон из кармана. Но всё-таки вызвала скорую. И врачи успели доставить её в больницу, пока не стало слишком поздно.

— Софи не заявила ни на одного из них. Можешь представить? Она пригрозила убить себя, если я обращусь в полицию. Поэтому я повторила ту же ложь: будто она добровольно занялась сексом с этим Грегором и всё получилось немного грубее, чем предполагалось. Никакого группового изнасилования, конечно же нет.

Даниэль молчит. Я лишь чувствую, как он кивает и гладит меня по голове.

— Сегодня всё ощущалось почти так же. Я снова смотрела. Только не слышала улюлюканья и подбадривающих криков, но уверена, они звучали. Сотни тысяч раз.

Дверь распахивается. Я резко вырываюсь из рук Даниэля

— Только что сообщили, что нашли место преступления. Житель соседнего дома услышал хлопок, похожий на взрыв. Несколько коллег находились неподалёку, они приехали и… да. Нам пора.

Даниэль уже на ногах и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться. Я делаю вид, будто не замечаю. В ту секунду, когда Кристоф включил свет, стало ясно, насколько непростительно глупо я себя повела. Открылась перед Даниэлем, сделала себя уязвимой… Уже видно, к чему это ведёт. Теперь он думает, будто я не могу сама встать с пола.

Мы молчим всю дорогу до Гамбург-Лурупа. Я смотрю в боковое окно, хотя чувствую, как Даниэль то и дело косится на меня.

Когда подъезжаем к предназначенному под снос дому, в подвале которого убили Сандру Ульбрехт, я первой выхожу и, не говоря ни слова, прохожу мимо всех коллег к лестнице.

— Подожди, Нина.

Я делаю вид, что не слышала Даниэля. Если он теперь считает, будто меня нужно беречь от подобных зрелищ, то ошибается, и я это докажу.

Запах бойни ударяет в нос, когда я прохожу лишь половину лестницы. Кровь и гарь. Киваю двум криминалистам, которые надевают комбинезоны, и останавливаюсь в дверях подвала. Стараюсь только смотреть — не думать и не чувствовать.

Тела здесь нет, лишь его части. Прямо передо мной лежит кисть, чуть дальше — что-то похожее на голень. Многое разлетелось по стенам. Я пытаюсь найти голову, но нигде её не вижу.

— Извините.

Первый криминалист хочет пройти мимо. Я отступаю. Даниэль тоже спустился и осматривает место.

— Боже мой, — слышу его шёпот.

В тот же миг волна возвращается: беспомощность, ярость, страх, отвращение, ненависть. Я прислоняюсь к ближайшей стене, готовая задержать дыхание и позволить ей снова накрыть меня.

Я хочу, чтобы Траян включил меня в список. Он не может знать, что я готова, и я…

— Нина? — Ладонь Даниэля снова ложится на мою руку.

Похоже, теперь он постоянно считает, что меня нужно успокаивать. Именно этого я и боялась. Отступаю в сторону, за пределы его досягаемости.

— Да?

— Сейчас мы здесь ничем не поможем. Марк с Кристофом уже опрашивают соседей, остальным займутся криминалисты и специалисты по взрывчатке. — Он оглядывается на залитый кровью подвал. — Я отвезу тебя домой.

Хочется возразить, особенно против того, как он просто решает за меня, не спрашивая, устраивает ли это вообще.

Но я слишком устала и лишь киваю.

Последняя совместная поездка за этот день тоже проходит в молчании. Даниэль нарушает его только перед моим домом.

— Я не считаю тебя непрофессиональной из-за того, что с тобой произошло и ты до сих пор не сумела полностью от этого избавиться. И слабой тоже не считаю. Пожалуйста, поверь.

— Постараюсь. — Едва машина останавливается, я уже снаружи. — Спокойной ночи.

Поднимаясь по лестнице к квартире, впервые за несколько часов достаю телефон и нахожу сообщение от Тома, отправленное шесть часов назад.

Позвонишь, когда закончишь работу? Я очень хочу тебя увидеть.

Открываю дверь квартиры и кладу телефон на комод в прихожей.

Он не дождётся ответа, потому что у меня нет конца рабочего дня. И в ближайшее время не будет.

ГЛАВА 27

Мне трудно сосредоточиться на дороге, и я испытываю облегчение, когда наконец паркую служебную машину у дома и выключаю двигатель.

Выхожу не сразу. На мгновение погружаюсь в тишину салона, закрываю глаза, прислушиваюсь к дыханию и представляю, как воздух прокладывает себе путь внутрь и насыщает измученное тело свежим кислородом. Медитативное упражнение, которое посоветовал полицейский психолог. И всё же это лишь жалкая попытка отвлечься от образов. От разбросанных по всему помещению частей тела молодой женщины, последние минуты которой прошли в унизительной беспомощности на глазах у миллионов людей.

А ещё попытка упорядочить мысли, которые бродят в голове, словно вязкая каша. Morituri, Траян, адвокат, врач, молодая женщина, убитый хакер, все эти люди, которые, укрывшись за анонимностью в Сети, с такой же поспешностью сбрасывают человечность, как одежду перед жадным, безудержным сексом.

И Нина. Её рассказ многое объяснил в её поведении, но одновременно дал понять: одного разговора недостаточно. Если я хочу постоянно работать с ней, потребуется больше. Однако этим мы займёмся позже. Сейчас, что бы она ни пережила в прошлом, ей придётся функционировать. Нам обоим придётся.

Сосредоточиться на дыхании было милой, но бесполезной попыткой. Облегчения она не принесла.

Я открываю глаза, смотрю на изгородь из лавровишни между парковочными местами и садом и резко трясу головой, надеясь сбросить свинцовую тяжесть не только с тела, но и с сознания.

Не помню, чтобы когда-либо испытывал столь оглушающую усталость. Несколько часов сна вряд ли существенно изменят состояние. Но, может быть, станет хотя бы немного лучше.

Отстёгиваю ремень и смотрю на часы. Без нескольких минут полночь. Если быстро усну, получится шесть часов. Если…

Я выхожу, обхожу машину и направляюсь к входной двери, когда слышу хлопок закрывшейся автомобильной дверцы.

На противоположной стороне улицы стоит седан «Мерседес». Я останавливаюсь и смотрю на приближающегося мужчину. Фонарь за его спиной превращает фигуру в массивный, тёмный, размытый силуэт. Рука скользит назад на уровень пояса и находит рукоять оружия. До незнакомца остаётся метров десять.

— Комиссар Даниэль Бухгольц?

Голос привык приказывать, хотя почему-то кажется мне странным.

— Да. А вы кто?

— Меня зовут Дитмар Ульбрехт.

И снова тот кулак, который сжимает желудок и безжалостно давит. Ульбрехт. Но это не отец жертвы. Того зовут Ханс-Петер. К тому же я помню его по многочисленным газетным публикациям: он выше и стройнее. Коренастый мужчина передо мной на полголовы ниже. Значит, родственник.

Но откуда он знает меня? И мой адрес? Конечно, благодаря связям. Или хотя бы связям отца Сандры.

Теперь он подходит достаточно близко, чтобы я различил лицо: неподвижная маска, прорезанная глубокими морщинами — следами бурной жизни. Или последних часов.

— Я дядя Сандры. Хочу с вами поговорить.

Каждое слово звучит на одной ноте, механически, без заметных эмоций. Я ослабляю хватку на рукояти и опускаю руку.

— Господин Ульбрехт, никто не способен представить, что сейчас переживает ваша семья, но уже очень поздно, и мы могли бы…

— Моей племяннице меньше трёх часов назад гранатой разорвало тело. Не рассказывайте мне, который час. Мы поговорим сейчас.

Тон стал значительно агрессивнее. И кто сможет его за

Я не уверен, хватит ли сил на разговор, но чувствую: от него не отделаться.

— Хорошо. — Киваю. — Прошу, пройдёмте внутрь. Улица — неподходящее место.

— Для такого разговора нет подходящего места, господин комиссар. Неважно, где я скажу то, что должен сказать.

Я смотрю на Ульбрехта — нет, наблюдаю — и надеюсь увидеть на лице подсказку, что последует дальше. Напрасно.

— Хорошо. Говорите.

Он продолжает неподвижно смотреть на меня.

— Вы знаете, что Сандра была единственной дочерью моего брата? Наверняка знаете. Вы ведь следователь. А вот чего, возможно, не знаете: после развода с её матерью она осталась единственным человеком, который действительно что-то значил для него.

Он ненадолго замолкает, словно ждёт комментария.

— Я… могу себе представить.

— Нет, не можете, — огрызается он так, что я невольно отступаю на шаг.

Ульбрехт тут же приближается, восстанавливая прежнее расстояние.

— Вы не представляете, что сотворили со всей нашей семьёй своим бездарным провалом.

Я понимаю: сейчас этот человек переживает боль такой силы, которую мне дано лишь смутно вообразить. И всё же не могу позволить ему возложить на меня вину за смерть племянницы.

— Подождите. При всём понимании вашего положения это уже слишком.

Глаза Ульбрехта сужаются.

— Понимании моего положения? Я пытался оттащить брата от экрана, чтобы он не смотрел, как его полураздетый, измученный ребёнок, обезумев от страха смерти, умоляет спасти её перед миллионами извращённых зевак. Он кричал, отбивался и грозил убить меня, если я ещё раз его коснусь. Когда граната взорвалась и монитор почернел, он просто свалился с кресла. Лежал на полу, свернувшись, как эмбрион. И плакал так, как я никогда не слышал, чтобы плакал человек. Пришлось вызвать скорую. Сейчас он в больнице, накачан успокоительным до беспамятства, чтобы не покончил с собой. По крайней мере, не сразу. А вы, проклятый самодовольный мерзавец, стоите здесь и заявляете, будто понимаете моё положение? Уже за одно это стоило бы разбить вам лицо. Вы знали, что этот псих выбрал Сандру. И не сделали ровным счётом ничего.

Он делает ещё шаг и оказывается на расстоянии вытянутой руки. Я лихорадочно решаю, как реагировать. Чувствую поднимающуюся злость и вбиваю себе в голову: мужчина находится в исключительном состоянии.

Когда он продолжает, до меня доносится характерный кисловатый запах белого вина.

— Вы провалились по всем направлениям. И тем самым виноваты в смерти моей племянницы.

— Думаю, лучше всего будет вызвать вам такси…

— Мне безразлично, что вы думаете. Я хочу, чтобы вы кое-что знали. — Голос становится на несколько тонов тише, от этого в нём появляется опасный оттенок. — Из-за своей некомпетентности вы несёте часть вины за произошедшее. Если не поймаете этого безумца, я позабочусь, чтобы вы до конца жизни не знали покоя. За каждым тёмным углом будете ждать, что кто-нибудь выскочит. Нигде больше не будете в безопасности. А когда решите, что всё наконец закончилось, обязательно найдётся тот, кто докажет обратное. Вы…

— Достаточно. — Я резко перебиваю его и замечаю, что сжал кулаки. — Прекратите угрожать и уходите. Немедленно.

Поворачиваюсь спиной, оставляю его стоять и надеюсь, что ему хватит благоразумия уйти.

Не хватает. Почти одновременно с шагами позади ладонь ложится мне на плечо, болезненно впивается и пытается развернуть. Не раздумывая, я сбиваю её, но с ловкостью, которой не ожидал от этого мужчины, ко мне уже летит второй кулак. Полностью уклониться не удаётся, однако я отворачиваю голову, и удар лишь скользит по лицу. Увлечённое собственным движением массивное тело Ульбрехта проносится мимо и падает на землю.

Я остаюсь рядом и жду. Смотрю, как он поднимается, готовый отразить новое нападение. Но он больше не пытается атаковать, только стоит и смотрит. На щеке грязные полосы, дыхание прерывистое.

— Не смейте больше меня касаться. А теперь уходите немедленно, пока я вас не задержал.

Три-четыре секунды наши взгляды сцеплены, затем он отворачивается, идёт к машине и садится, больше не обернувшись. Я провожаю её глазами, пока она не скрывается за углом и не стихает гул мощного двигателя.

В квартире опускаюсь в кресло, запрокидываю голову и смотрю в потолок. О сне теперь не может быть речи. Я настолько возбуждён, что трудно даже сидеть на месте.

Угрозы Ульбрехта нелепы, словно из плохого телевизионного детектива. Но обвинение в смерти племянницы — другое дело, потому что подобные мысли уже приходили мне самому. Неужели мы действительно не могли сделать больше? Исчерпали все возможности, учли все факты — абсолютно все? Или что-то упустили, какую-нибудь мелочь, которая сохранила бы Сандре Ульбрехт жизнь? Если бы мы её не упустили…

Я встаю и начинаю ходить по гостиной. Снимаю пиджак, вешаю на спинку кресла и разглаживаю. Продолжаю путь. Шесть шагов, поворот, шесть обратно, поворот.

Пытаюсь ухватить хотя бы один из беспорядочных обрывков мысли, проносящихся в голове, и довести его до чего-то связного. Не получается. Нужно что-нибудь сделать, поговорить с кем-нибудь, чтобы пришлось складывать полные предложения. Мне нужен человек, способный понять, что сейчас бушует внутри. Сейчас.

Три шага до кресла, рука во внутренний карман пиджака, три-четыре касания экрана. Подношу телефон к уху. После второго гудка понимаю: набрал Нину, которая наверняка лежит совершенно измученная в постели. Меньше всего на свете ей следует выслушивать мои тревоги, потому что она сама…

— Да?

Она определённо спала. По рефлексу хочется отключиться, но я успеваю остановиться.

— Нина, я… прости. Извини, что разбудил. Это было совершенно необдуманно.

Скажи, что я прав, и положи трубку. Пожалуйста.

Шорох, глубокое дыхание.

— Зачем ты позвонил?

Она постепенно просыпается, это слышно.

— Полагаю, причина была.

Мысли никак не выстраиваются.

— Я… да, кажется, была, но глупая. Давай отключимся, а ты сразу снова уснёшь.

— Ты совсем с ума сошёл? — Она звучит даже не сердито, скорее удивлённо. — Разбудил и теперь не скажешь зачем? Что произошло?

Она права. Уже проснулась и, вероятно, быстро не уснёт.

— У меня только что был посетитель.

Она не спрашивает кто. Просто ждёт.

— Дитмар Ульбрехт. Дядя Сандры.

— Проклятье.

— Именно.

Я рассказываю всё, ничего не опуская. Нина ни разу не перебивает.

— Понимаешь, почему я слишком взвинчен, чтобы спать?

— Да. Ты принимаешь угрозу всерьёз?

— Не знаю. Понятия не имею, как устроен этот человек. Пока склонен списывать реакцию на исключительное состояние. Всё-таки он видел, как его племянница…

— Да. Я тоже так думаю.

Слышно, что говорить ей

— Нина, правда, пора заканчивать. Остальное обсудим утром в управлении. Спасибо, что выслушала, и… прости за беспокойство.

Несколько секунд ответа нет, и я уже собираюсь отключиться, решив, что она уснула.

— Расскажи, что происходит у тебя в голове, — тихо говорит она.

— Что? Нина, тебе действительно нужно спать.

— Да. Но ты меня разбудил. Поэтому рассказывай, о чём думаешь. Я просто послушаю. Если перестану отвечать, можешь класть трубку. Значит, уснула.

Я не понимаю, как относиться к предложению, и медлю.

— Пожалуйста. Думаю, сейчас мне полезно слышать чей-то голос. Тогда не придётся слушать тот, что у меня в голове.

— Хорошо, — говорю я.

Некоторое время собираюсь с мыслями, а затем начинаю рассказывать.

ГЛАВА 28

Перед управлением настоящий ад. Несколько телефургонов, журналисты используют здание фоном для прямых включений. Между ними обычные люди, пытающиеся попасть внутрь. Другие складывают цветы в одном месте, словно Сандра Ульбрехт умерла здесь.

— Я не дозвонилась на горячую линию! — Женщина преграждает мне путь. — Вы из полиции? Да? Тогда послушайте: муж говорит, что это глупость, но три дня назад я видела, как…

Я протискиваюсь мимо, пробормотав извинение. В вестибюле тоже кипит жизнь. Ещё журналисты и множество полицейских в форме, перекрывших путь к пропускному пункту. Меня здесь пока никто не знает; пропускают лишь после того, как показываю удостоверение.

Даниэль уже в кабинете. Коротко улыбается мне с неуверенностью, которая кажется симпатичной. Будто наполовину ждёт, что я заговорю о ночном звонке. Затем показывает на стопку газет на столе.

«Дочь миллионера разорвало гранатой» — гласит первый заголовок. «Последние слова Сандры Ульбрехт» — сообщает следующая газета, поместив под ним снимок вчерашней трансляции, где весьма предусмотрительно размыто лицо, которое здесь и без того знал каждый.

— Объявлен розыск мужчины, с которым Сандра вышла из клуба, — говорит Даниэль. — И обращение к гражданам, особенно к посетителям клуба в тот вечер. Кто-то должен был увидеть его лицо.

Он снова поворачивается к компьютеру, но тут же оглядывается.

— Как ты?

Я лишь пожимаю плечами: подходящего слова для глухой пустоты внутри нет.

— Нормально.

Он обречённо зачёсывает волосы назад.

— Чуть больше часа — и появится новый список. С одной стороны, мне страшно, с другой — возможно, это новый шанс.

Через пять минут его вызывают к Арендт. Едва дверь закрывается, я вхожу на Morituri. Мысль о новом списке вернула мне силы. Возможно, в одном из описаний будет Нина Саломон. Тогда это шанс. И ещё какой.

В почтовом ящике два новых сообщения. Первое от Траяна.

«Дорогая Лейла! Неловкая ситуация. Ты выдвинула Нину Саломон, я спросил, действительно ли ты хочешь видеть её мёртвой, и ты ответила «да». Отступать поздно. Если теперь сожалеешь, это твоя проблема. Для меня она была и остаётся одной из возможных кандидаток следующего тура. Надеюсь, ты снова присоединишься — на этот раз будет ещё интереснее! С приветом, Траян»

Ещё как интересно, — думаю я, а пульс всё ещё бешено колотится.

Я и не ожидала, что он снимет кандидатуру, но приятно видеть подтверждение чёрным по белому. Я в игре, и думаю, он не устоит перед искушением поставить под угрозу жизнь полицейской.

Сообщение пришло в 1:24, когда Сандра Ульбрехт уже давно была мертва. Траян мог наслаждаться виртуальными плодами труда. Тысячи, десятки тысяч комментариев, из которых я просматриваю лишь последние. Похоже, настроение меняется: почти никто не аплодирует казни Ульбрехт, зато потрясения предостаточно. Много просьб прекратить безумие. И, конечно, оскорбления, вспышки ненависти, требования искать более достойных противников.

Каждый щелчок мыши требует нечеловеческих усилий и к тому же кажется бессмысленным. Мне не нужно знать, что толпа думает об убийствах Траяна. Нужно знать, кто он.

Второе личное сообщение от McQuentin.

«Привет, Лейла! Не знаю, как ты, а мне со вчерашнего вечера по-настоящему мерзко. Ты видела трансляцию? Надеюсь, нет. Это было ужасно. Мне было так жаль девушку, и я чувствовал себя соучастником, хотя не голосовал. Просто потому, что зарегистрирован на этом проклятом форуме.

Но ненадолго — именно это я прежде всего хотел сказать. Скоро уйду отсюда, однако всё равно хотел бы встретиться с тобой. Ты кажешься замечательной. Дашь знать? С теплом,McQuentin».

Я закрываю сообщение, немного размышляю и открываю снова. Смерть Ульбрехт затмевает всё остальное, но остаётся Йенс Фогт, чьё тело мы вчера вытащили из контейнера для бумаги. По словам McQuentin, незадолго до этого его приятель писал в чате странные вещи.

Если это действительно был он.

«Привет,McQuentin», — отвечаю я. — «Да, вчера я смотрела и до сих пор не могу прийти в себя. Ночью почти не спала, и, честно говоря, мне совсем нехорошо. И всё же хотела бы встретиться. Или именно поэтому, кто знает. Возможно, полезно поговорить с человеком, который относится к происходящему так же.

Ты любишь ирландские пабы? Тогда как насчётBarley&Maltна Дайхштрассе? В восемь? Как я тебя узнаю?»

Ответ приходит меньше чем через пять минут. Ирландские пабы он обожает; будет в коричневой кожаной куртке и байкерских ботинках. Мне нужно искать высокого темноволосого мужчину с кружкой Kilkenny.

Настоящими именами мы не обмениваемся. Не здесь. Но у меня ещё два вопроса, и я надеюсь получить ответы онлайн, а не ждать вечера.

«Ты получил хоть какую-нибудь весточку от приятеля из чата?»— спрашиваю сначала.

«Нет», — отвечает он. — «Понятия не имею, что с ним. Очень надеюсь, это не его вчера нашли мёртвым».

Мысленно желаю себе удачи и задаю следующий вопрос.

«А какой у него ник на форуме?»

Через несколько секунд McQuentin пишет:

«Blackjack11».

Я сразу снимаю трубку и звоню в отдел киберпреступности: пусть попробуют войти на форум с компьютера Фогта под именем Blackjack11.

Затем, пока Даниэль ещё не вернулся, снова пишу Траяну.

«Пожалуйста, сделай исключение. Я видела, что произошло с Сандрой Ульбрехт, и не перенесу, если окажусь виновна в подобном. Прошу!»

Я почти уверена, что это только подстегнёт его. Так он ударит не по одному человеку, а, по крайней мере в его представлении, сразу по двум.

Позади открывается дверь. Я мгновенно закрываю форум, но Даниэль всё равно замечает, чем я была занята.

— Секреты? — спрашивает он, подняв брови.

— Множество, — сухо отвечаю я. — Но списка пока нет.

Он смотрит на часы.

— Ещё рано. До сих

Да. Или предупреждал о задержке. Сейчас 8:27, до начала нового голосования тридцать три минуты.

Если одно из описаний будет соответствовать мне, это огромный шаг в правильном направлении. Несогласованный, неразрешённый, но способный продвинуть расследование. Люди проголосуют за полицейскую хотя бы потому, что винят полицию в непрекращающейся серии убийств. У меня отличные шансы победить, и…

Дверь распахивается, я резко оборачиваюсь. В кабинет врывается массивный мужчина лет пятидесяти пяти, по бокам двое в костюмах и молодая женщина с портфелем. Он останавливается перед Даниэлем. На левой скуле сине-красный кровоподтёк.

Даниэль встаёт и совершенно спокойно скрещивает руки.

— Доброе утро, господин Ульбрехт. Надеюсь, вам удалось немного поспать и сегодня мы сможем поговорить спокойно.

Ульбрехт! Наверняка дядя, о котором Даниэль рассказывал ночью. Подтверждение — синяк на лице, итог их убедительной стычки.

— Мне не нужен разговор, Бухгольц, нужны результаты. Ваша начальница понятия не имеет, как продвигается дело. Она только отбивается от общественности и прессы, будто это важно. — С каждым словом голос становится громче. — Вы уже знаете, кто этот негодяй? Есть имя, след, хоть что-нибудь?

Я ещё недостаточно хорошо знаю Даниэля, чтобы понять, настоящее ли его спокойствие.

— Пока нет. Но можете поверить: мы делаем всё возможное. Как ваш брат?

Вопрос заставляет Ульбрехта замолчать. Словно он решает, не проявит ли слабость ответом.

— Он под успокоительными, — наконец говорит он, тише. — Но видно, что картины всё равно стоят перед глазами. Постоянно. Как и у меня, а даже мне это почти невыносимо. Вы могли предотвратить произошедшее, Бухгольц, если бы работали чуть расторопнее.

Его взгляд обходит комнату, останавливается на мне и темнеет.

— У вас нет работы? — огрызается он. — Я ведь разговариваю не с вами, так что можете продолжить поиски убийцы моей племянницы. Хотя вы не выглядите достаточно сообразительной, чтобы двумя руками найти собственный зад. Не пяльтесь так глупо, лучше делом займитесь!

Я вижу, как Даниэль вздрагивает, и едва заметно качаю головой. Спутники Ульбрехта смущённо смотрят в пол, а мне почти хочется улыбнуться. Или заплакать, потому что я догадываюсь, что творится внутри этого человека. На его месте, возможно, тоже нападала бы на всех вокруг.

Я встаю, подхожу и беру его за руку.

— Примите мои искренние соболезнования, господин Ульбрехт.

Не ожидая ответа, прохожу мимо и выхожу.

В коридоре царит лихорадочное движение. Пиа обгоняет меня со стопкой бумаг и сворачивает в кабинет, выделенный американцам. Теперь она у них на побегушках?

Зато в кухне никого. Пока первый эспрессо с бульканьем льётся в чашку, я прижимаюсь лбом к прохладному оконному стеклу. До начала нового голосования пятнадцать минут. Что дальше? Если окажусь в списке, посвящу ли Даниэля в план? Да, вероятно, придётся, хотя приятным разговор не будет.

Но, надеюсь, всё закончится не так плохо, как в Бремене. Не закончится, если моя тактика приведёт нас к Траяну.

Я не спешу, рассчитывая, что Ульбрехт и его свита уйдут, прежде чем вернусь с кофе.

Так и есть. Ставлю чашку рядом с Даниэлем. Он разговаривает по телефону, но кивает.

— Не ожидал от тебя такого самообладания, — говорит он, закончив разговор.

— Иногда умею. — Я улыбаюсь, однако с каждой минутой нервничаю сильнее. Если сейчас опубликуют список, останется надеяться, что и он сумеет себя сдержать. — Кто-нибудь откликнулся по поводу спутника Сандры Ульбрехт?

— Несколько человек. Описания различаются, но постепенно складывается общая картина. Правда, пока никто не сообщил, что знает его.

За минуту до девяти я перехожу на сторону Даниэля и прислоняюсь к столу. Форум уже открыт, онлайн снова больше миллиона пользователей — несмотря на всё отвращение, обрушившееся на Траяна в последние часы.

Девять. Я задерживаю дыхание и не отрываюсь от экрана. Сообщения нет. Списка нет.

Проходит минута, вторая. Марк просовывает голову в дверь.

— У вас что-нибудь появилось?

— Нет, — отвечает Даниэль. — Он опаздывает.

В пять минут десятого ничего не меняется. Ни списка, ни объявления о переносе. Траян молчит.

На форуме начинаются догадки. Что его задержало? Может, просто нагнетает интригу? Или прислушался к сообществу, которое просило остановиться?

Когда наступает десять, половина одиннадцатого, одиннадцать, а Траян по-прежнему не подаёт признаков жизни, и во мне просыпается надежда.

Может быть, с него хватит. Может быть, теперь мы спокойно займёмся поисками.

ГЛАВА 29

Незадолго до полудня дверь распахивается, и в кабинет влетает наша начальница. Останавливается между столами и скрещивает руки.

— Вы видели это интервью?

Её голос дрожит от возбуждения — редкость. Нина удивлённо смотрит на меня.

— Нет, а… — начинает она одновременно с моим вопросом:

— Какое интервью?

— Того журналиста, который так нагло вёл себя на пресс-конференции. Он знал о похищенном владельце собаки. Шрётер его фамилия. — Она показывает на мой монитор. — Найдёте на портале Blitzreporter.de.

Мы с Ниной одновременно открываем браузеры и вводим адрес. Страница оформлена в типичном стиле бульварного издания: кричащие цвета, главным образом жёлтый. На первой странице сияет заголовок:

«Член WPC уверен: убитый Йенс Фогт знал преступника с Morituri».

По словам Пауля Йохансена, члена гамбургского компьютерного клуба Web Professionals Community, в интервью главному редактору Штеффену Шрётеру убитый Йенс Фогт, по всей видимости, знал, кто является таинственным владельцем форума убийц Morituri и скрывается под ником Траян. Смотрите видео интервью ЗДЕСЬ.

Не успеваю нажать ссылку, как из колонок Нины доносится голос. Чтобы не создавать звуковой хаос, я встаю, перехожу к ней и становлюсь рядом с Арендт. На мониторе Шрётер держит микрофон перед Йохансеном. Они где-то на улице, на заднем плане лужайка.

— Насколько хорошо ты знал Йенса Фогта? — спрашивает Шрётер.

Йохансен пожимает плечами.

— Очень хорошо. Мы почти каждый день встречались в клубе. Обо всём разговаривали. Ну и прежде всего о компьютерах, конечно. Меня это ужасно задело.

Шрётер кивает с катастрофически плохо сыгранным сочувствием.

— Да, понимаю. Ужасно, что произошло. Но раз вы были так близки… Есть предположение, почему твоего друга убили?

— Есть. — Йохансен на секунду смотрит прямо в камеру. — Действительно есть.

Он несколько раз кивает, словно должен подтвердить собственные слова, затем снова поворачивается к собеседнику.

— В последние дни Йенс делал очень странные намёки. И всегда насчёт Morituri.

— Какие именно?

Йохансен качает головой из стороны в сторону.

— Что Йенс далеко опередил полицию. Что Траян совсем не такой

— Понятно. WPC известна тем, что в ней состоят высококвалифицированные… программисты. Думаешь, друг нашёл способ взломать форум?

Йохансен поджимает губы.

— Не знаю. Может быть. Лично я думаю, он выяснил, кто такой Траян.

Шрётер широко распахивает глаза; по актёрскому уровню это ещё хуже прежнего изображения скорби.

— Ничего себе! Это, конечно, мотив убийства. Он что-нибудь намекал на этот счёт?

— Я уже сказал, он…

— Я имею в виду: называл имя?

Йохансен морщит лоб и отводит взгляд, словно напряжённо вспоминает.

— Если сейчас ляпнет что-нибудь не то, он почти покойник, — вслух размышляю я.

— Нет, имени не называл.

Шрётер понимающе кивает.

— Да, это было бы слишком просто. К тому же тогда ты наверняка сразу сообщил бы полиции.

— Да, вероятно. Хотя… кто знает, может, в деле участвует кто-то, кто хорошо знаком с полицией.

— Что? — Нина ударяет ладонью по столу. — Он вообще понимает, что говорит?

— Почему ты так думаешь? — продолжает Шрётер. — Твой друг что-то упоминал?

— Нет, Йенс ничего такого не говорил, но… Я имею в виду, раз он так водит за нос коп… полицию…

Изображение на мгновение дёргается, ракурс слегка меняется. Видео в этом месте неумело смонтировано. Шрётер обращается к камере и изо всех сил старается выглядеть серьёзным репортёром. Напрасно.

— Это был Пауль Йохансен, лучший друг убитого Йенса Фогта. Интервью для вас провёл главный редактор Blitzreporter.de Штеффен Шрётер.

По лицу Нины скользит улыбка, которой я не могу понять.

— Он говорит то же, что недавно Гербер.

— Верно. И я хочу до мельчайших подробностей знать, что именно сообщил ему Фогт. А также почему он рассказал всё самозваному репортёру, но скрыл от нас.

Я киваю Нине.

— Поедешь?

Она немного раздумывает.

— Ничего, если останусь? Я ещё разбираю ночные сообщения. Их очень много. — Смотрит сначала на Арендт, затем на меня. — Может быть, найду что-нибудь полезное.

Я уже достаточно хорошо знаю Нину и уверен: только что она выдумала предлог. Но ладно. После вчерашнего лучше ей остаться в кабинете, чем окончательно сорваться на месте.

— Хорошо, без проблем. Возьму кого-нибудь ещё. Сделай одолжение: попробуй немного узнать об этом Шрётере.

У выхода Арендт берёт меня за руку.

— А насчёт подозрений Йохансена в адрес полиции…

Она не заканчивает.

— Да, об этом я тоже с ним поговорю.

Первым в коридоре мне встречается Кристоф. Мысль о присутствии этого рассудительного коллеги при разговоре с Йохансеном приносит облегчение.

По дороге к машине рассказываю ему об интервью. Вскоре он уже сидит рядом на пассажирском месте.

Мы обсуждаем форум и механизмы, благодаря которым миллионы прежде порядочных людей внезапно превращаются в зевак и виртуальных сообщников. Я знаю эти механизмы, но не сумел бы сформулировать их так точно, как Кристоф. Вероятно, потому, что он много занимается психологией преступников и больше всего хотел бы работать профайлером.

— Как у тебя вообще складывается с Ниной? — спрашивает он настолько неожиданно, что мне требуется мгновение для ответа.

— Неплохо.

Не могу точно сказать почему, но не хочу обсуждать Нину с Кристофом.

Нет, глупости. Причина прекрасно известна. Мне не нужен анализ её психики. Со вчерашнего дня я знаю о ней гораздо больше остальных и не хочу случайно проговориться. Если хотя бы по ошибке выдам что-нибудь из рассказанного Ниной, наше партнёрство закончится. В этом я уверен.

Кристоф коротко смеётся.

— Ладно, вижу, говорить о ней не хочется. Я только хотел попросить не судить слишком поспешно.

— Но я и не сужу.

Кристоф не спорит.

— Её реакции во многом типичны для человека, который носит в себе не пережитое прошлое. Вероятно, пройдёт ещё немало времени, прежде чем она позволит кому-то приблизиться. — Заметив мой предупреждающий взгляд, он быстро добавляет: — Даже исключительно в профессиональном или дружеском смысле.

Я решаю не отвечать и на это. В сущности, он прав. До её признания я не скупился на поспешные суждения о Нине.

Мы находим место перед домом, где размещается WPC. Мануэла Донелл открывает после первого звонка и сразу отступает, пропуская нас. По лицу видно: визит её не удивил.

— Доброе утро, — серьёзно говорю я. — Господин Йохансен здесь?

Она кивает.

— Да. Я сказала, что вы скоро появитесь. После этого глупого интервью иначе и быть не могло.

Йохансен в помещении один. Сидит на старом офисном стуле задом наперёд, предплечья лежат на верхнем крае спинки, подбородок — на них. Насколько могу судить, лицо выражает вину.

— Думаю, не нужно подробно объяснять, насколько мы в восторге от вашего видео на этой помойной площадке.

— Да, я понимаю, что это было не…

— Вы вообще в своём уме? Мало того что скрыли от нас важные сведения, а потом преподнесли их самозваному журналисту, так ещё и публично заподозрили кого-то из полиции в причастности.

Йохансен отрывает подбородок от рук и немного выпрямляется.

— Я ведь уже говорил вам…

— Что вы нам говорили? Ровным счётом ничего! — Мой голос становится заметно громче. — Вы понимаете, что, возможно, отчасти виновны в убийстве Сандры Ульбрехт вчера вечером? Что мы могли бы продвинуться гораздо дальше, если бы вы открыли рот? Возможно, настолько далеко, что предотвратили бы преступление? Но, вероятно, следовало заплатить, как этот газетный проходимец. Что он предложил, чтобы вы публично выставили полицию на посмешище? Надеюсь, оно того стоило. И надеюсь, в ближайшие недели вам каждую ночь будет сниться, как граната разрывает тело девушки и внутренности разлетаются на десять метров вокруг.

— Даниэль! — Голос Кристофа деловой и спокойный, но всё же достигает меня и заставляет взять себя в руки.

В последнее время я и правда постоянно напряжён. На себя не похож.

— Он ничего не платил, — объясняет Мануэла Донелл. — Пауль просто не подумал.

— Это заметно. — Я снова обращаюсь к Йохансену. — Всегда считал компьютерщиков умными. Ваш поступок был поразительно глупым.

Некоторое время все молчат, затем я глубоко вдыхаю.

— Итак, что именно господин Фогт говорил вам о Траяне? Я хочу знать всё. Каждое слово.

Снова пауза, ещё длиннее прежней. Я жду, пока Йохансен наконец не решается.

— Совсем немного. Если вы видели интервью… там я рассказал почти всё, что знаю.

— Почти. Чья вообще была идея,

Йохансен опускает взгляд.

— Того типа, который меня интервьюировал.

— Так я и думал. А теперь скажите, что Фогт рассказал вам такого, чем вы не поделились в этом… интервью?

Йохансен переглядывается с молодой женщиной. Та ободряюще кивает.

— Он сказал: если Траян тот, за кого Йенс его принимает, это не первый раз, когда он причиняет большой вред.

Негусто, но хотя бы отправная точка.

— Он объяснил, что именно имел в виду? Как выглядела первая попытка? Тоже форум?

Йохансен пожимает плечами.

— Понятия не имею.

Этого я и опасался.

— А, ещё вспомнил. Он сказал: от Трои до Траяна не так уж далеко. Что это значит, и так очевидно.

Нет, не очевидно. По крайней мере, мне.

— Что именно?

Йохансен снова смотрит на Мануэлу Донелл. На этот раз во взгляде не неуверенность, а прежнее лёгкое превосходство. Когда он поворачивается ко мне, видно, как трудно ему подавить ухмылку.

— Вы когда-нибудь слышали о троянской программе?

V.

«Беспомощный» — слово, многократно повторяющееся во всех газетных статьях. Наряду со словом «зверь», которым называют его самого и которое кажется ему довольно забавным.

Сандра Ульбрехт, беспомощно отданная судьбе. Полиция, вынужденная беспомощно наблюдать за действиями убийцы. Ах да, ещё девочка, которую он с некоторым удовольствием включил в список. Какой крик поднялся в толпе. Беспомощный ребёнок!

Он заварил зелёный чай, который не даёт заснуть, и теперь вдыхает аромат.

Беспомощный ребёнок. Как все возмущались. Хотя, конечно, не все — далеко не все. Сотни тысяч с удовольствием увидели бы её смерть, смешав ужас с жаждой зрелища, чтобы потом неделями рассказывать об этом.

Он осторожно делает первый глоток дымящегося чая, чтобы не обжечь губы. Он ни секунды не колебался бы, прежде чем убить девочку. Прекрасно помнит, каково это — быть одиннадцатилетним. Сколько ненависти уже можно испытывать. Какими жестокими бывают фантазии в собственной голове.

Беспомощный ребёнок пробуждает в большинстве людей инстинкт защиты. В других — нет. В других он пробуждает похоть. И они дают ей волю, когда чувствуют себя достаточно безопасно, потому что власть их защищает. Или хотя бы отворачивается.

Он заранее знал, что девочка не победит, как до сих пор всегда знал, кого выберут в конце. Люди знакомы ему: они предсказуемы в жестокости, зависти и трусости. Он знает, как выставить приманки, чтобы толпа схватила ту, которая нужна ему.

Вначале это приносило удовлетворение, теперь почти наскучило. Что ж, по крайней мере следующий раунд точно не будет скучным, если провести его по плану.

Хотя закончится он, разумеется, именно так, как запланировано.

Чай почти болезненно горячо стекает по горлу. Он размышляет, стоит ли ещё раз посмотреть запись прошлого вечера. Может быть, на этот раз почувствует больше, чем рассеянное сожаление о том, что вокруг Сандры Ульбрехт оказалось столько завистников.

Вместо этого ищет последние сообщения СМИ. Якобы теперь подключились высшие государственные инстанции. Многочисленные политики самым решительным образом осуждают чудовищное преступление.

Наконец он смеётся. Они осуждают. Это официальный способ продемонстрировать беспомощность. А именно её он и добивается.

ГЛАВА 30

Настоящая причина, по которой я не поехала с Даниэлем к хакерам, — вовсе не рассуждения пользователей форума. Они всё равно ходят по кругу. Каждый изливает потрясение или ярость, и только немногие выбирают провокацию: Вот это было круто, жаль, самого взрыва не показали.

Теперь уже стало известно и точное место убийства Сандры Ульбрехт. Некоторые съездили туда, сфотографировали полицейское оцепление и выкладывают снимки в Сеть.

Я замечаю всё это краем глаза и понимаю: никуда оно не ведёт. Перед компьютером меня удерживает только любопытство — ответит Траян на моё сообщение или нет.

Пока не ответил. Нет нового списка, нет объявления о задержке, вообще никаких признаков жизни.

И никакой реакции на личное сообщение.

Мне так хочется поверить, что его надолго вывело из строя. Может быть, во время взрыва гранаты он ещё находился поблизости и получил ранение. Или попал в обычную автомобильную аварию. Или решил отступить, потому что не рассчитывает остаться безнаказанным в четвёртый раз.

Но я в это не верю: в последнем сообщении он писал о следующем раунде…

Звонит телефон. Я снимаю трубку, не отрывая взгляда от экрана.

— Саломон.

— Здравствуйте, госпожа Саломон, Мензель, полицейское управление Гамбург-Юг. В Айссендорфском лесу нашли мёртвую собаку. Вероятно, ту, которую вы разыскивали в связи с убийствами Morituri.

Мне требуется мгновение, чтобы сообразить.

— Собаку Густава Барански? Бигля?

— Да, бигль. Сука. Уже в плохом состоянии.

С сочувствием думаю о почтовом служащем на пенсии и со злостью — о придирчивом соседе, чей палисадник теперь, как он и хотел, останется нетронутым.

— Как её убили?

— Забили, вероятно камнем. Кости черепа вдавлены.

Я прошу Мензеля передать труп криминалистам и только кладу трубку, когда в кабинет входят двое сотрудников ЦРУ. Снова без стука.

— Где Даниэль? — спрашивает Пейн. — Через два часа прилетает один из наших лучших компьютерных специалистов. Нам нужен Даниэль, чтобы всё для него подготовить.

— Он выехал. Опрашивает свидетелей. — Со вздохом отодвигаю стул. — Я займусь этим.

Остаток дня провожу в отделе киберпреступности с Андрессеном и Гербером, сверяя всё, что нам уже известно наверняка. Нужно создать приглашённому специалисту идеальные условия.

— Он умеет не больше нас, — снова и снова ворчит Андрессен, явно раздражённый.

Когда я возвращаюсь, Даниэль уже в кабинете. Не говорю, насколько измученно он выглядит, и не упоминаю серую полосу грязи на рукаве. Последнее, вероятно, окончательно его добило бы.

— Ну как?

Он качает головой.

— Не слишком плодотворно. Если Фогт был прав, некоторое время назад Траян выпустил в мир троянскую программу, которая причинила серьёзный ущерб. К сожалению, Йохансен не знал какую именно, иначе у нас появилась бы полезная зацепка.

— Списка всё ещё нет?

— Нет. Ничего.

Я вхожу на форум. Ни нового сообщения, ни публикации Траяна. Мне отчаянно хочется осмелиться порадоваться.

Вскоре после шести выключаю компьютер.

— На сегодня хватит, — говорю Даниэлю. — Голова болит. Я уже совсем не способна думать.

Он коротко и внимательно смотрит на меня и, по всей видимости, решает поверить.

— Хорошего вечера, Нина. Отдохни. До завтра.

Танцовщица не будет блондинкой — не повезло, но хотя бы сооружаю на затылке причёску, похожую на сценическую. Накладываю неброский макияж и использую больше духов, чем обычно за целую неделю.

Увидев меня, он встаёт. Я целую его по разу в обе щёки.

— Лейла, — представляюсь и ослепительно улыбаюсь.

— Я McQuentin. На самом деле Марсель. Рад, что ты пришла.

Он красив. Спортивный. Совсем не похож на человека, проводящего дни на интернет-форумах. В голове на миг всплывают разные описания последнего спутника Ульбрехт, но сходства недостаточно. Над правым виском Марселя дугой тянется шрам, который свидетели обязательно упомянули бы.

— Я до сих пор не могу прийти в себя. — Он смотрит на бокал. — Этот негодяй действительно взорвал женщину. Представь, если бы победила одиннадцатилетняя девочка. Он поступил бы с ней так же?

Я тоже не раз задавала себе этот вопрос.

— Не знаю. Вероятно.

Когда приносят моё пиво, мы чокаемся. Он задумчиво разглядывает меня.

— Так что не так с твоим компьютером?

Я неопределённо пожимаю плечами.

— Всё чаще зависает и выключается. Понятия не имею почему.

Марсель мгновенно оказывается в своей стихии. Перечисляет множество причин, всё глубже погружается в детали, а я киваю и стараюсь сохранять впечатлённое выражение.

— Ничего себе, — наконец говорю я, кладя ладонь ему на предплечье. — Ты действительно разбираешься. Поразительно.

Он сияет, потом скромно отмахивается.

— Это часть моей работы. Делаю рекламную графику и, когда есть время, сам программирую.

Когда хочу убрать руку, он удерживает её.

— Ты очень красивая, знаешь? Где сейчас танцуешь? Я бы с удовольствием посмотрел.

Я готова к вопросу.

— Сейчас нигде. Перерыв из-за травмы. Голеностоп. До этого работала в Бремене. Тогда ещё была блондинкой.

Он улыбается.

— А когда перекрасилась?

— Всего три дня назад.

Светская беседа полезна: она усыпляет бдительность. Следующие полчаса я не меняю тему и внимательно слушаю его рассказы о работе.

— Ты никогда не думал, — вставляю наконец, — раз сам компьютерный специалист, попробовать выйти на след Траяна?

Он смеётся.

— О нет. Это слишком крупная задача для меня.

— Жаль. — Я переплетаю пальцы с его пальцами. — Знаешь, после такой страшной смерти Сандры Ульбрехт мне очень хочется хоть чем-нибудь помочь поймать Траяна. И я подумала, может быть, мы вместе…

Я позволяю фразе раствориться.

Он долго и подробно объясняет, почему это невозможно. Я ни разу не возражаю. Судя по всему, он действительно знает своё дело и умеет рассказывать — остроумно, с самоиронией. С каждой минутой нравится мне всё больше.

Через некоторое время он пересаживается рядом и проводит ладонью по моим волосам.

— Хочу увидеть, как тебе с распущенными.

Я улыбаюсь.

— Тогда распусти.

Прежде чем вынуть шпильки, он одним пальцем обводит контуры моего лица. От него приятно пахнет.

— Красиво, — тихо говорит он.

К несчастью, я думаю так же. И ловлю себя на размышлении, насколько здесь можно совместить приятное с полезным. Это определённо не Траян: тот не оставил бы бумажник на столе, отправляясь в туалет. Быстрый взгляд на документы и банковские карты подтверждает: мужчину зовут Марсель Ротлофф. На водительском удостоверении его более молодая версия, ещё без шрама.

Когда он возвращается, я мягко касаюсь отметины.

— Бой на мечах?

Он притягивает меня к себе.

— Авария на мотоцикле.

Его поцелуй одновременно нежный и требовательный, в нём можно было бы раствориться. Но как ни велико искушение, я только что решила ему не поддаваться.

Не нужны новые осложнения. От Тома и без того будет нелегко вовремя избавиться. Но этого мужчину жаль упускать.

Я прислоняюсь к плечу Марселя, наслаждаюсь ладонью в волосах.

— Знаешь, — задумчиво говорю я, — ты рассказывал о странных разговорах в чате с Blackjack11. Сегодня я видела интервью, где друг убитого хакера утверждает, что тот, возможно, знал личность Траяна. — Поднимаю взгляд на Марселя. — Если погибший и Blackjack11 один человек, из вашего чата можно сделать интересные выводы.

— Не знаю. — Он целует меня в лоб. — Сейчас Morituri совершенно меня не интересует. Сейчас меня интересует Лейла.

— Но этим ты мог бы заняться вместе с Лейлой. Помимо прочего, да? — Я теснее прижимаюсь. — Мне так хочется сделать что-нибудь реальное, чтобы остановить Траяна. Тогда я не чувствовала бы себя настолько беспомощной.

Он ещё немного медлит, потом уступает.

— Хорошо. Знаешь что? Поедем ко мне, я покажу переписку.

— Пришли её. — Я неохотно отстраняюсь. — Уезжать с мужчиной домой в первый вечер — не в моих правилах. Но я прочитаю, и когда увидимся в следующий раз… кто знает.

— Можно поехать к тебе. — Марсель говорит шутливо, но по лицу видно, как сильно он надеется на согласие.

— Это тоже не в моих правилах.

Не совсем правда — я снова вспоминаю Тома.

— Дай мне немного времени, ладно? Ты мне действительно нравишься, но всё развивается слишком быстро.

После этого он больше не пытается. Платит за нас обоих и предлагает отвезти домой. На мотоцикле.

— Пожалуй, нет, — с улыбкой отвечаю я, приподнимаюсь на носках и целую его шрам.

Через двадцать минут выясняется, что не брать Марселя с собой было прекрасным решением: у моей двери ждёт Том. Он закутан в толстую синюю куртку и явно замёрз. Весь его взгляд — сплошной упрёк.

Я ищу ключи в кармане.

— Давно стоишь?

— Почти час. — Он неловко обнимает. — Я звонил пять раз, но ты не отвечала, и ты…

Теперь он отстраняет меня.

— Не слишком ли много духов? И в такой короткой юбке я тебя ещё не видел. Где ты была? С кем?

Только этого не хватало.

— Я не обязана отчитываться, но была на работе.

Во взгляде появляется злоба.

— Любопытно. Я думал, ты полицейская. В таком виде никто бы не догадался.

— Том, я…

Почему-то испытываю вину. Я не просто поцеловала Марселя — мне понравилось. И не пошла с ним в постель вовсе не из-за чувств к Тому.

— У тебя было свидание, да? Признайся. — Он снова оглядывает меня с головы до ног. — И этот тип даже

— Том…

— Правильно сделал. Я бы, наверное, его ударил.

Мне не удаётся сдержать смех.

— Ударил? Перестань. Мы оба знаем, что ты не боец.

Теперь он выглядит глубоко задетым.

— Зато ты художник, — быстро добавляю я. — Поверь, мне это нравится гораздо больше. И чтобы успокоить тебя: свидания не было.

Беру его под руку и тяну в дом.

— Пойдём. Объясню.

Я и правда объясняю, насколько могу: якобы опрашивала свидетеля, друга последней жертвы, и надеялась, что он будет откровеннее, если встреча меньше похожа на допрос и больше — на свидание. Том явно не одобряет, но кивает.

— Ты очень много для меня значишь, знаешь? — бормочет он.

Будь я честной и справедливой, следовало бы сейчас сказать, что взаимности нет. Но не хватает духу. Не сейчас.

Когда он обнимает, я отступаю.

— Я безумно устала. Можешь остаться, но сегодня между нами ничего не будет. Хорошо?

Ему и это не нравится, однако недостаточно, чтобы уйти. Из сумки через плечо он достаёт кусок плотной бумаги, не больше десяти на десять сантиметров.

— Тебе.

На рисунке моё спящее лицо. Рот полуоткрыт, прядь лежит на шее, словно ожерелье.

— Спасибо, — говорю я и вижу: Том ждал не только этого. Или не таких слов.

Пока он в ванной, проверяю с ноутбука, появилось ли что-нибудь на Morituri. Новый список. Хоть что-то. Но всё осталось прежним.

В постели Том демонстративно поворачивается ко мне спиной. Он хочет, чтобы я заметила, насколько он задет и несчастен, и достигает цели. Я начинаю гладить его — лишь потому, что не хочу быть причиной его боли. Веду пальцем по линиям татуировки и думаю, что за мужчина выбирает цветочные узоры на спине.

Когда Том шевелится, собираясь повернуться, я убираю руку и выключаю свет.

— Спокойной ночи.

ГЛАВА 31

Первым, кого я встречаю во вторник утром в управлении, оказывается Хельмут Фогельбуш. Выглядит так, словно работал всю ночь. Глаза красные, кожа бледная — как почти у всех сотрудников специальной комиссии.

Он протягивает сложенную газету.

— Посмотри. Фоторобот спутника Ульбрехт на первой полосе. Надеюсь, поможет.

Я беру газету, разглядываю чёрно-белое изображение и думаю: как возможно снимать целые фильмы с созданными на компьютере персонажами, неотличимыми от людей, а полицейская программа выдаёт портреты, будто мы разыскиваем человекоподобного пришельца?

— По нему это может быть каждый третий прохожий. Получим сотни сообщений о мужчинах, которые хоть чем-нибудь похожи.

Фогельбуш пожимает плечами и проходит мимо — живое воплощение разочарования, тёмной пеленой накрывшего весь отдел.

Когда вхожу, Нина поднимает взгляд от монитора.

— Доброе утро. — Она смотрит на газету. — Первые звонки уже поступили. Наш человек живёт то ли в Вунсторфе под Ганновером, то ли в Хайльбронне, то ли на Майорке — и так далее.

— Хорошо, опрос на острове беру на себя. Закажешь билет?

Её губы складываются во что-то похожее на усмешку, затем она снова поворачивается к экрану.

— На форуме ад. После смерти Сандры Ульбрехт встречный ветер против Траяна становится всё сильнее. Но сформировалась и группа, почувствовавшая вкус крови: они не могут дождаться нового списка. Мерзость. А Траян молчит.

Я опускаюсь на стул и чувствую себя глубоким стариком.

— Может, после истории с Фогтом стал осторожнее. Если Фогт действительно знал его личность, Траян должен предполагать, что тот рассказал кому-то ещё.

— Возможно. Тогда он будет искать в базе форума переписки. Если такой разговор существует, второй участник в большой опасности. Траян не позволит человеку с этим знанием свободно разгуливать.

Именно это только что пришло мне в голову.

— А мы сидим и ничего не можем сделать. Тошно. — Снова смотрю на газету. — Я займусь этим самозваным журналистом с Blitzreporter.de. Пусть объяснит, почему решил опросить именно Йохансена — того, кому Фогт якобы рассказал о своей находке. Я этому типу ни на грош не доверяю.

Нина смотрит поверх монитора, и мы явно думаем об одном.

— Если Траян видел интервью…

— …ему придётся решить, сколько может знать Йохансен, — заканчиваю я и беру телефон.

Арендт отвечает после второго гудка.

— Доброе утро. Нам нужна охрана для Пауля Йохансена.

— Утро недоброе. — Арендт звучит так, будто у неё похмелье, хотя это маловероятно: она почти не пьёт. — Зачем охрана?

Я коротко объясняю. Она обещает распорядиться. Нина подвигает через стол листок.

— Номер Шрётера.

Одобрительно киваю.

— Спасибо.

— Никакого труда, он на сайте. Кстати, наш фоторобот там тоже на первой странице. Подпись: «Это извращённый убийца с гранатой».

— Очень кстати.

Я набираю мобильный номер. Шрётер отвечает не сразу; по голосу ясно, что я его разбудил.

— Главный комиссар Бухгольц, Земельное управление уголовной полиции Гамбурга, доброе утро. Хочу с вами поговорить и прошу… — Смотрю на часы: почти половина девятого. — …быть у нас в управлении в десять.

— Что? Но я…

— Скажите внизу, что назначена встреча со мной. Вас проводят.

— Минуточку, так нельзя. Это уже произвол. У меня есть дела.

— Да. И самое важное — в десять со мной. Если в пять минут одиннадцатого вас здесь не будет, я велю разыскать и привезти. До встречи.

Я кладу трубку и замечаю взгляд Нины.

— Что?

— Плохой полицейский.

— Терпеть его не могу.

До десяти мы просматриваем протоколы звонков и сами разговариваем с некоторыми свидетелями. Ни одно из поступивших сообщений о спутнике Сандры Ульбрехт не выглядит перспективным.

Без двух минут десять мне сообщают, что Шрётер ждёт в вестибюле. Прошу молодого коллегу привести его. На миг возникает желание отправить гостя в комнату допросов, но это было бы чересчур и, вероятно, заставило бы его не произносить ни слова без адвоката.

— Я, кстати, нашла несколько любопытных мелочей о Шрётере, — говорит Нина.

— Он нарушал закон?

— Нет. Но некоторые факты могут оказаться ему неприятны.

Из коридора уже слышны приближающиеся шаги.

— Обязательно проверим.

Коллега стучит в открытую дверь и передаёт нам Шрётера.

— Доброе утро. Проходите, садитесь. — Я показываю на стул сбоку от своего стола.

Шрётер подчиняется. От телефонного возмущения не осталось следа, но улыбка кажется натянутой.

— Видимо, вы очень отчаялись, раз уже вызываете журналистов, полагая, что они знают больше полиции. Хотя, насколько помню, иногда так и бывает.

— Верно, с тем, что

Улыбка расширяется.

— Журналистское чутьё.

— Не рассказывайте ерунду. Журналистское чутьё. Вы вообще настоящий журналист?

— Нет, — отвечает Нина.

Шрётер удивлённо поворачивается к ней.

— Господин Шрётер ушёл из гимназии в семнадцать. Добровольно вступил в бундесвер и подписал контракт на четыре года. Его направили в парашютно-десантный батальон в Шварцвальде. Правда, большую часть времени он провёл делопроизводителем в канцелярии после того, как врач признал его непригодным к прыжкам и выдал так называемую справку о пяти килограммах. Из-за болей в спине. — Нина смотрит на Шрётера. — Как мне сказали, в подразделении десантников такое пользуется особой популярностью. Насмешки товарищей вам наверняка были обеспечены. — Не давая ответить, она снова читает с монитора. — После увольнения некоторое время продавал страховки, а три года назад создал сайт Blitzreporter.de.

Я киваю.

— Делопроизводитель в канцелярии. Настоящий боец.

Улыбка исчезает с его лица.

— Это было связано со здоровьем. И меня крайне удивляет, что вы копаетесь в моём прошлом.

— Удивляться разрешается. Скажите, этот сайт… Наверное, непросто его создать и запустить? Кто вам помог?

— Мне никто не нужен. Я сам умею.

— Вот как? Где научились?

Шрётер с преувеличенным вздохом закатывает глаза.

— Я уже принадлежу к поколению, для которого компьютер не волшебный ящик. Интересуешься — постепенно учишься. Раньше много играл.

— Играл? В карты?

Он смеётся и качает головой.

— Господи. В компьютерные игры.

— И там учат программировать сайты?

— Я уже сказал: компьютерами интересовался с детства.

— Ну да, — небрежно замечает Нина. — В канцелярии десантников у вас наверняка хватало времени, пока товарищи ползали по грязи и прыгали из самолётов.

— Я же сказал, это было по состоянию здоровья, — высоким голосом возражает Шрётер.

Похоже, мы нащупали больное место.

— Вернёмся к вопросу. Почему вы опросили именно Йохансена?

Шрётер смотрит на меня с жалостью.

— Это очевидно. Следовало поговорить с друзьями жертвы. Насколько я знаю от господина Йохансена, вы сделали то же самое.

— Верно. — Я наклоняюсь ближе. — Тогда ещё раз о пресс-конференции. Откуда вы знали о связанном мужчине в Лангенхорне?

Шрётер вздыхает.

— Мои источники — моё дело.

— Это был кто-то из полиции. Так?

Он злобно улыбается.

— Даже среди ваших сотрудников многие считают, что вы не прославились в охоте на Траяна. Особенно молодые коллеги, маленькие винтики механизма. Они выпускают пар где угодно. Перед прессой. Или на форуме, обращаясь к самому Траяну. Не читали? — Он кладёт ладони на бёдра. — А теперь я уйду. У меня ещё встречи.

Он знает, что я не могу удерживать его против воли. И действительно больше ничего не скажет. Я звоню коллеге и прошу проводить его вниз.

— Какой мерзавец, — бормочет Нина, едва дверь закрывается.

Я не комментирую: она знает, что согласен.

— Я проверила, какие сотрудники сопровождали Густава Барански в больницу. Среди них был Тимо Райхерт. Готова поставить крупную сумму, что он и есть Timo776 — единственный полицейский, открыто назвавшийся на форуме, и приятель Шрётера. Может, встряхнём его, чтобы три клетки мозга вернулись на место?

— Когда снова появится время для таких вещей. Что нового на форуме?

Нина поворачивается к экрану и после нескольких щелчков качает головой.

— Ни списка, ни сообщения. Траян нагнетает.

— Может, списка больше не будет.

В этом больше желания, чем убеждения, но прежде он был так общителен, а теперь внезапно замолчал — такая возможность существует.

— Нет, он написал, что продолжит.

Я наклоняюсь, чтобы лучше видеть Нину.

— Что? Когда?

Она отвечает не сразу.

— Это… кажется, где-то на форуме.

— Разумеется, на форуме. Где же ещё? Почему ты не сказала? Когда это было?

— Вчера. Кажется.

— Кажется? Ты прочитала и ничего мне не сообщила?

Что-то не так — чувство кричит об этом. Я встаю, обхожу стол и прислоняюсь к краю её стола так, чтобы смотреть прямо в глаза.

— Хочу увидеть, где ты это прочитала. Покажи.

Нина не тянется ни к мыши, ни к клавиатуре. На мгновение опускает взгляд, затем медленно наклоняется и двигает курсор.

— Сделай одолжение, не взрывайся, ладно? Я рассказала бы, как только всё стало бы серьёзно. Честно.

Через несколько щелчков она указывает подбородком на монитор.

Мне требуется время понять, что открыт её почтовый ящик Morituri и передо мной личные сообщения. От Траяна. Большинство тем начинается с Re:, значит, это ответы.

— Ты общалась с ним?

Она выдерживает взгляд, но ничего не объясняет. Тогда я беру мышь, открываю первое сообщение. Читаю. Следующее. Читаю — сначала удивлённо, затем потрясённо.

— Во имя всего святого, о чём ты думала?

Хочется кричать, схватить её за плечи и трясти, пока не поймёт, насколько безумно то, что делает. Насколько опасно. И насколько запрещено. Но не могу: вижу в её глазах чистое отчаяние из-за бездействия, к которому мы приговорены, и судорожный поиск хоть какого-нибудь пути к Траяну. Даже если этот путь не соответствует правилам. Даже если придётся подвергнуть опасности себя.

— Мы должны что-то делать, Даниэль. Я подумала, что он, возможно, не устоит перед возможностью включить в список полицейскую. Тогда и шансы, что пользователи выберут меня, довольно высоки.

— А потом? — Голос всё ещё звучит так же взволнованно, как я себя чувствую. — Когда ты собиралась сообщить? После того как победила бы в проклятом голосовании?

Я встаю и начинаю ходить.

— Нет, я…

— Ты ведь знаешь: скорее всего, он похищает жертв до окончательного результата. Нина… Это так… — Я не нахожу слов, отчего злюсь ещё сильнее. — Это совершенно недопустимо.

— У тебя есть идея лучше? — тихо спрашивает она.

Я смотрю на неё. В глазах светлые крапинки.

— Нет.

— У меня тоже. Поэтому… позволь продолжить, хорошо?

Ни в коем случае, — подсказывает разум, но тут же добавляет: менять что-либо всё равно поздно. Нина запустила процесс, который мы уже не остановим. Однако можем использовать его, если защитим её настолько хорошо, насколько возможно.

— Хорошо, — выдавливаю я вопреки всем голосам, в ужасе кричащим внутри.

Громче всех — голос здравого смысла.

ГЛАВА 32

Я борюсь с поднимающейся надеждой. Может быть, Траян пострадал при взрыве гранаты; может быть, в Гамбурге стало слишком опасно; может… Но полагаться на это нельзя. Список может возникнуть на форуме в любую секунду.

Телефон вибрирует, на заблокированном экране появляется сообщение.

«Хочу поговорить. Сегодня утром ты была очень молчаливой. Пожалуйста, позвони».

Том. В половине седьмого он приготовил завтрак и пытался завести разговор. Опять о моей одежде прошлого вечера. Правда ли всё было исключительно по работе?

Я переворачиваю телефон экраном вниз и на несколько секунд прячу лицо в ладонях. Чувство вины мне знакомо, но сейчас почти душит. Перед Томом. Перед Даниэлем, который повёл себя на удивление справедливо и не побежал к Арендт доносить на меня.

И всё же я не сказала ему всей правды. Он не знает о встречах Лейлы с BigBastard, Manxxo и, наконец, McQuentin, то есть Марселем. Который, к моему разочарованию, пока не написал. Ни нового личного сообщения, ни переписки.

Зато пришло письмо от криминалистов. Фотографии из подвала и заключение специалистов по взрывчатке. Граната оказалась модифицированной российской моделью большой мощности. Достать такую на чёрном рынке, к сожалению, несложно.

Телефон снова вибрирует на столе.

«Не оставляй меня в подвешенном состоянии. Это несправедливо».

Под испытующим взглядом Даниэля быстро отвечаю:

«Неудачный момент. У нас действительно очень много работы, и ты это знаешь. Позже. Хорошо?»

Меньше чем через две минуты приходит:

«Когда позже?»

— Оставь меня в покое, — бормочу я и ловлю недоумённый взгляд Даниэля.

Прекрасно. Наверняка думает: теперь она ещё и разговаривает сама с собой.

Словно назло открываю фотографии места преступления. Их вид мгновенно лишает значения всё остальное. Двадцать семь резких, подробных снимков показывают то, что две ночи назад я могла лишь угадывать издалека.

Правое предплечье Сандры Ульбрехт с неповреждённой кистью. Торс с наполовину оторванной головой — оба почти неузнаваемы из-за осколочных ран. Другая кисть, на которой нет двух пальцев. Чёрное и красное, следы огня и крови.

Затем остатки гранаты, обломки камер. Устройство можно было дистанционно включать и выключать с расстояния не более десяти метров. Значит, в начале трансляции Траян находился совсем рядом. А затем очень быстро скрылся.

Телефон вибрирует через равные промежутки, но я больше не смотрю. На этот раз Траян не сможет опубликовать фотографии места преступления, как бы настойчиво ни требовали некоторые поклонники. Разве что взломает наши базы данных, а это было бы чертовски неосторожно.

Даниэль тоже получил письмо. Левой рукой он сжимает кулак, правой перелистывает снимки.

— Ульбрехты требуют показать фотографии, — между прочим говорит он. — Отец Сандры всё ещё в больнице, а дядя осаждает Арендт.

Молча смотрю на крупный план того, что осталось от лица Сандры. Никто не должен это видеть. Тем более семья.

— Дитмар Ульбрехт ещё требует допустить его к телу племянницы в судебной медицине. Словно хочет дополнительно разжечь боль.

Боль. И ненависть. В некотором смысле я понимаю. Знаю состояние, когда ничего, кроме боли и ненависти, уже не остаётся.

Почти в полдень над моим ящиком Morituri появляется красная единица. Я подавляю желание быстро взглянуть на Даниэля и только затем открываю письмо. Именно сегодня он мгновенно заметит виноватое поведение.

Сообщение от Марселя, как я и надеялась. Но содержание хотелось бы другое.

«Дорогая Лейла, всё утро я пробовал всё возможное и совершенно не понимаю, как это произошло, но моя переписка сBlackjack11, похоже, удалена. Я точно этого не делал, все остальные сообщения в ящике на месте. Ничего не понимаю. Или, может быть, понимаю, но тогда лучше не размышлять слишком подробно. Мне очень понравился наш вечер, и я непременно хочу увидеть тебя снова. Как насчёт пятницы? Я знаю замечательный японский ресторан в Эппендорфе. Хочешь? Буду ждать ответа и надеюсь, ты не слишком разочарована».

Я откидываюсь на спинку вращающегося стула. Разочарована — безусловно. Но прежде всего встревожена. Марсель пишет, будто не знает, что произошло, хотя на самом деле, конечно, понимает. Траян удалил переписку, потому что там действительно было нечто способное указать на него. Возможно, не с первого взгляда, но со второго.

Я беру телефон. Номер Андрессена уже на быстром наборе.

— Вы вообще взломали компьютер Фогта? Его аккаунт на форуме?

— Тогда мы бы сообщили, — обречённо отвечает он. — Со вчерашнего дня генератор паролей перебирает варианты для Blackjack11, пока без результата. Параллельно мы по очереди открываем другие защищённые файлы на компьютере Фогта. Кое-что получилось, но ничто не имеет отношения к делу.

— Хорошо. — Хочется положить голову на стол и уснуть. — Спасибо.

Едва кладу трубку, телефон пронзительно звонит.

— Дивальд. У меня новости.

Сначала думаю об Ульбрехтах. Дядя добился доступа в судебную медицину, и останки племянницы окончательно его сломили…

— Мы выделили на месте преступления ДНК, которая не принадлежит Сандре Ульбрехт. Скорее всего, преступника. Частицы кожи находились под её ногтями. Сверка с базами уже идёт.

— Это великолепно! — Мой возглас заставляет Даниэля поднять голову. — Когда будут результаты?

— Скоро. Во всяком случае, если найдётся совпадение в национальной базе. Если нет и придётся искать по международным, будет сложнее.

— Понимаю. Позвоните, как только что-нибудь узнаете?

— Разумеется.

Новость впервые за несколько часов заставляет Даниэля улыбнуться.

— Это может сразу ответить на все вопросы.

Было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, — думаю я. Сандра Ульбрехт сама разоблачит убийцу. Должно быть, она сопротивлялась, прежде чем он сумел связать её. Или он её оглушил?

Я смотрю на оставшиеся открытыми фотографии и закрываю одну за другой. Рядом снова начинает вибрировать телефон. На этот раз настойчиво. Не сообщение, звонок.

Переворачиваю смартфон. Конечно, Том. Если и дальше игнорировать, он не оставит меня в покое весь день.

— Извини, Даниэль, я выйду на несколько минут.

— Зачем?

Его недоверие вполне заслужено.

— Нужно уладить личное. К делу не относится.

Идеальный случай отплатить за мой недавний срыв, когда он разговаривал с домом престарелых матери. Но он лишь кивает.

Я нахожу тихий угол этажа и прислоняюсь к стене. Том уже отключился, зато за последний час прислал пять сообщений.

«Так со мной нельзя».

«Ты понимаешь, как отвратительно со мной обращаешься?»

«Сколько ещё будешь меня игнорировать?»

И

— Нина! Наконец. Ты видела сообщения?

Глупый вопрос, — вертится на языке, но я проглатываю слова.

— Видела. Звоню только сказать, что сейчас нет времени. У нас действительно всё кипит.

— Понимаю. — В голосе огромное облегчение. — Я и не хочу долго. Просто не могу перестать думать о прошлом вечере. Знаешь, для меня ты никогда так не наряжалась… конечно, это не значит, что в джинсах ты мне не нравишься, но…

— У тебя слишком много свободного времени, Том, — перебиваю я. — Забудь прошлый вечер. Я лишь пыталась кое-что выяснить, но не удалось. А теперь мне нужно…

— Для тебя наши отношения просто лёгкая история? — Теперь он перебивает меня, тихо и настойчиво. — Для меня это гораздо больше. Ты ведь чувствуешь?

Я выдыхаю и закрываю глаза.

— Не начинай. Не. Сейчас.

— Почему не сейчас? Ты же должна знать, что чувствуешь.

— Знаю. Стресс. Я жду результата сверки ДНК и должна разбирать гору сообщений от граждан, которые поступают после публикации фоторобота — возможно, только возможно, изображающего преступника. Кроме того, нас осаждает семья последней жертвы, и при плохом развитии событий скоро начнётся голосование за следующую. Сейчас у меня нет времени на тебя. Неужели непонятно?

Короткая пауза, в которой слышно его дыхание.

— Ты понимаешь, насколько ранишь меня? — медленно говорит он.

Я слышу собственный смех. Значит, я раню. Хорошо, тогда буду последовательной. Если уже причинила боль, можно сразу нанести последний удар.

— Послушай, Том. У нас не получается, ты и сам видишь. Мы почти не знаем друг друга, а уже постоянно ссоримся. Давай закончим. Обоим станет легче. Я снова сосредоточусь на работе, а ты найдёшь человека, который не будет тебя ранить.

Мимо проходит Марк и выразительно поднимает брови. Наверняка слышал последние фразы.

— Ты не всерьёз, — говорит Том настолько тихо, что я едва разбираю.

— Совершенно всерьёз.

— Но…

— Мне пора. Всего доброго.

Возвращаясь в кабинет, жду облегчения, но оно не приходит. Появляется лишь старый приятель — чувство вины, смешанное с оттенком искреннего сожаления.

Когда открываю дверь, Даниэль смотрит так, будто всё это время ждал.

— Дивальд звонил, — говорит он. — Совпадений в базе нет.

ГЛАВА 33

Я внимательно наблюдаю, как Нина садится и, на мой вкус, слишком усердно начинает стучать по клавиатуре.

Конечно, мне не терпится узнать, с кем ей только что так срочно понадобилось поговорить. Но она сказала, что это не связано с делом, и, несмотря на её глупую самодеятельность, я не думаю, что она мне лжёт. Во всяком случае, очень надеюсь. Если снова начну расспрашивать, это будет неверным сигналом.

Внутренне усмехаюсь. Госпожа Саломон обходит меня, не моргнув глазом, а я беспокоюсь, правильные ли сигналы ей посылаю. Во мне снова поднимается раздражение, но я отбрасываю его. Энергия направлена не туда. Сейчас для этого нет места.

Гораздо сильнее меня мучает другой вопрос: как поступить с ситуацией, в которую она меня втянула? В которую втянула нас обоих.

Если рассказать Арендт, ей ничего не останется, кроме как применить к Нине дисциплинарные меры. Не самое удачное начало после того, как та только что перевелась к нам.

Но нарушение служебных правил настолько серьёзно, что Арендт не сможет просто замять его.

Хочу ли я этого? Особенно сейчас, когда новый список ещё не опубликован? Что, если всё разрешилось само собой, потому что следующего списка вообще не будет? И даже если он появится — мы не знаем, окажется ли там Нина.

— Ты злишься, да?

Я смотрю на неё. На лице нет вызова, только искренний интерес.

— Да, — честно отвечаю я. — И думаю, что делать.

— Могу помочь тебе думать?

Может ли?

— Я не стану раздувать эту историю. По крайней мере пока.

— О, тысяча благодарностей, коллега.

Манера, несомненная ирония в словах мешают сохранять спокойствие. Будто она иначе не умеет.

— Перестань наконец вести себя так, словно я зануда, испортивший тебе увлекательное приключение. Единственно разумно было бы немедленно рассказать Арендт об этой безответственной глупости. Тогда ответственность ляжет на неё. И поверь: в вопросах настолько грубого нарушения правил она шуток не понимает, потому что, процитирую Майерхофера, на ветру окажется её зад, а не мой. Буду признателен, если ты не станешь относиться к своему поступку как к пустяку. Хорошо?

Несколько мгновений я не замечаю на её лице никакой реакции. Потом она хмурится.

— В брюках или без?

— Что?

— Твой зад на ветру. Пытаюсь представить картину, но нужно знать: в брюках или без?

Я едва не вспыхиваю, однако улыбка на её лице заставляет меня усмехнуться и покачать головой. Обычно я вообще не пользуюсь такими выражениями.

Некоторое время мы оба молчим. Словно хотим растянуть короткое мгновение, когда нам действительно удалось отодвинуть ужас. Но оно остаётся именно коротким мгновением.

— Нина. — Я прочищаю горло. — Не знаю, сочтёт ли Траян твоё предложение настолько соблазнительным, чтобы выдвинуть тебя. Если вообще кого-то ещё выдвинет. Но если да, мы не знаем, когда он запланирует похищение. Мы уже видели, что потенциальных жертв он забирает до окончания голосования. Вероятно, чтобы подстраховаться.

— Но не до публикации списка.

— Верно. Однако, как выясняется, Траян способен менять привычки. Иначе говоря, он непредсказуем.

Я делаю паузу и подбираю слова, чтобы на этот раз избежать недоразумения, подобного прежнему.

— Я хочу подстраховаться. Поскольку вынужденно взял ответственность за твою самодеятельность, с сегодняшнего дня ты не будешь ночевать дома. Будешь спать у меня на диване, чтобы я мог тебя…

— Мы разве уже не закрыли эту тему?

Следовало ожидать. Спокойно, — повторяю себе как при самогипнозе. Что бы она ни сказала, ты не потеряешь самообладание и не выпустишь ситуацию из рук.

— Нет. Надеюсь, мы разобрались лишь с ошибочным выводом, который ты сделала. Но готов повторить: мне от тебя ничего не нужно, кроме нормальной работы и наконец ответственного поведения полицейской. Мы можем поужинать или выпить где-нибудь, но не больше. Речь исключительно о твоей безопасности. Ясно?

Она размышляет и наконец кивает.

— Хорошо. Но ночевать у тебя всё равно не буду. Это смешно.

Ладно, попробуем иначе.

— Будешь. Потому что это не просьба, а служебное распоряжение, которое следует выполнить.

Она раздражённо цокает.

— Приказ

— В том же, где сказано, что я не обязан докладывать начальству о серьёзных нарушениях правил напарницей и не становлюсь соучастником, если молчу. Там же исключается, что я не только потеряю работу, но и до конца жизни не прощу себе, если с этой напарницей что-нибудь произойдёт.

Иногда Нина умеет надевать непроницаемое лицо, но сейчас внутренняя борьба отражается на нём в точности.

Звонок телефона кажется громче, чем когда-либо. И неуместнее. Я отвечаю, не сводя с Нины глаз. Фогельбуш рассказывает о первых происшествиях после публикации фоторобота. Пока нарушения сравнительно безобидны: на мужчин набрасываются с руганью из-за возможного сходства с компьютерным портретом. В одном случае трое пассажиров силой удерживали четвёртого в метро, пока прибывшие коллеги не установили на месте, что он не Траян. Но это, вероятно, лишь первые отголоски того, что ещё начнётся, если преступника скоро не остановить.

В ту же секунду, когда я заканчиваю разговор, Нина говорит:

— Хорошо.

Я смотрю на неё. Она медленно кивает.

— Переночую у тебя. Но только пока ситуация не прояснится. Ни одной лишней ночи.

Я испытываю облегчение.

— Хорошо. Тогда предлагаю позже заехать к тебе. Соберёшь необходимое…

— Нет, лучше не надо, — перебивает она. — Если рассуждать последовательно, следует считать, что Траян уже знает мой адрес. И, возможно, ждёт, когда я вернусь. Тогда он проследит до твоей квартиры и подвергнет опасности нас обоих.

Она права. В любом случае похитить полицейскую сложнее, чем гражданского. Не поэтому ли Траян задержал новый список? Ему требуется больше времени на подготовку?

— Тогда остановимся у супермаркета.

Она поднимает бровь.

— Я думала, у тебя найдётся всё необходимое для ночной гостьи. Ты же холостяк…

Я игнорирую намёк.

— Как сказал, заедем в супермаркет.

Так и происходит вечером, после того как остаток дня мы разбираем сообщения граждан и каждые десять минут проверяем форум.

На большой парковке я спрашиваю, пойти ли с ней. Нина бросает взгляд, делающий ответ излишним.

Я жду в машине. Через десять минут она возвращается с бумажным пакетом.

Вскоре я открываю дверь квартиры. Нина совершенно естественно проходит мимо в гостиную, будто прекрасно здесь ориентируется. Ставит пакет, оглядывается и кивает.

— Да, именно так я и представляла.

— Вот как? — Я вешаю ключ в ящик в прихожей. — Что значит «так»?

Она обводит комнату рукой.

— Ну вот так. Чисто, всё дизайнерское и, вероятно, очень дорогое. Полагаю, у тебя уборщица?

— Да. Дважды в неделю. Почему?

— Просто так. — Она садится на диван и хлопает по месту рядом. — Значит, это моё ложе на ночь. Отборная кожа.

— На нём прекрасно спится.

— Кто сказал?

— Я. Несколько раз засыпал здесь перед телевизором.

Она задумчиво молчит, снова оглядывает комнату.

— Ты считаешь меня сумасшедшей из-за того, что надеюсь попасть в список?

— Да. Но понимаю, почему ты это сделала.

— Это может быть нашим единственным шансом.

— Надеюсь, нет. — Я выдерживаю паузу. — Хочешь что-нибудь выпить?

— Есть вино?

— Даже неплохой выбор. Красное или белое?

— Белое.

— Что предпочитаешь? Рислинг, эльблинг, шардоне? Может, оксеруа?

— Всё равно. Я не знаток. Главное, чтобы было вкусно.

Я достаю из винного шкафа сухой мозельский рислинг, надеваю охлаждающий чехол и несу бутылку с двумя бокалами в гостиную.

Мы с Ниной возвращаемся туда почти одновременно. Она одобрительно кивает.

— Отличная ванна. Огромная.

— Спасибо.

Я ставлю бокалы, наполняю и поднимаю свой.

— Здесь разве не нужно сказать что-нибудь умное? — с лёгкой иронией спрашивает она.

— Ничего умного в голову не приходит, — честно отвечаю я и отпиваю.

Разговор сразу возвращается к делу, к догадкам обо всём, чего мы не сумели выяснить в управлении. Нина постоянно смотрит на телефон. Список не даёт ей покоя. Мне тоже.

Через некоторое время я иду в ванную. Первое, что замечаю: Нина не положила мыло в предназначенную для него чашку, а оставила на краю раковины. От него к чаше тянется скользкая полоса. Не думая, открываю шкафчик и уже тянусь за тряпкой, но замираю.

Мать. Бесконечной литанией она внушает, что окружающее пространство нужно содержать в чистоте. Как важна гигиена, особенно в ванной. Что человека судят по тому, насколько тщательно он следит за безупречным порядком…

Я останавливаюсь, закрываю глаза и сопротивляюсь настойчивому голосу внутри.

Иногда в такие минуты я мысленно бросаюсь бежать от самого себя. Но не удаётся. Когда смотрю вниз, меня удерживают натруженные руки матери, потрескавшиеся от дезинфицирующих средств.

Нет, — говорю, приказываю себе. Нет. Не в этот раз.

Я поворачиваюсь, выхожу из ванной, возвращаюсь к Нине и отпиваю вино.

Словно ждала именно этого, она встаёт и идёт туда. Через несколько секунд возвращается, улыбаясь.

— Уважаю, — говорит, садясь напротив.

Я совершенно не понимаю.

— За что?

Улыбка становится шире.

— Я была уверена, что ты вернёшь мыло и вымоешь раковину. — Она поднимает бокал. — Приятно ошибиться.

Мы смеёмся. На короткое мгновение всё становится простым.

ГЛАВА 34

Когда утром открываю глаза, первые секунды не понимаю, где нахожусь. Слышу шум душа, постель пахнет чужим порошком, а на журнальном столике стоит абстрактно переплетённый подсвечник.

Потом возвращается память о вчерашнем вечере. Точно. Теперь у меня есть нянька.

Через десять минут Даниэль появляется в гостиной полностью одетым. Я успела сложить постель и почистить зубы на кухне.

— Ванная свободна. — Он широко указывает за спину.

Пока я принимаю душ и собираюсь, он накрывает завтрак, достойный ресторана со звездой.

Поэтому по дороге в управление я в превосходном настроении. По радио звучит Adele, и Даниэль молча страдает, пока я пою вместе с ней Rolling in the Deep.

На парковку мы въезжаем незадолго до восьми одновременно с Марком. Он остаётся у машины и смотрит на меня с узкой улыбкой.

— А, теперь понятно, почему вчера тебе так срочно понадобилось расстаться с приятелем.

Замечание предназначено только мне и бьёт в живот, но Марку не повезло: слух у Даниэля отличный.

— Похоже, ты недостаточно занят, раз остаются время и силы размышлять о личной жизни коллег. — Он любезно улыбается. — Уверен, это можно изменить. Зайди ко мне позже.

Хотя Даниэль заступился, хорошее настроение исчезает. Вероятно, с учётом всех обстоятельств оно и так было неуместно.

Я обгоняю Марка

— Траян всё ещё изображает покойника, — весело сообщает он и поднимает чашку.

— Может, он и есть покойник, — мрачно отвечаю я.

— Вот это действительно были бы хорошие новости.

На утреннем совещании господствуют американцы, особенно недавно прибывший компьютерный специалист. На английском он объясняет, какие шаги намерен предпринять. Рядом со мной зевает Хельмут Фогельбуш.

Международные базы тоже не дали совпадения по ДНК, а звонки по фотороботу продолжаются. Незадолго до девяти Арендт завершает совещание обречённым упоминанием общественного настроения, будто мы сами его не замечаем.

Выходя, я не удостаиваю Марка взглядом, но всё равно вижу, как Даниэль ведёт его к американцам. Вероятно, сменить Пиа. Тоже наказание.

И, пожалуй, лучше, чем перезванивать Дитмару Ульбрехту, который, судя по записке на столе Даниэля, сегодня уже звонил трижды. Дивальд тоже просит связаться, как и…

По этажу прокатывается стон сразу из нескольких кабинетов. Так болельщики реагируют на гол соперника. Мы с Даниэлем мгновенно переглядываемся. Никто из нас ещё не открыл форум.

Кто-то бежит по коридору и ругается. Через мгновение Кристоф заглядывает в дверь.

— Рано радовались, — бормочет он и уходит.

Мне внезапно становится холодно, когда я захожу на Morituri. Ясно, что могло произойти. Либо Траян добыл снимки разорванного тела Сандры Ульбрехт, либо…

Даниэль быстрее.

— Новый список, — хрипло говорит он. — И… Нина! Тебя в нём нет!

Страница открывается. Под шапкой сияет изображение, преследующее меня даже во сне: четыре полосы, пока одинаково короткие.

Рядом, как всегда, описания кандидатов. Меня действительно нет. Меня — нет, но…

Я читаю дважды, горло сжимается так сильно, что едва дышу.

«Инвалид-колясочник, использующий увечье для получения преимуществ».

«Самозваный художник, всеми средствами преследующий свою подругу».

«Правильный» чиновник, который ради карьеры идёт по трупам.

«ПользовательницаFacebook, несколько раз в день засоряющая ленту новыми мудрыми изречениями».

Это моя вина, сомнений нет. Я спровоцировала Траяна, теперь он предъявляет счёт.

— Он выдвинул Тома.

Даниэль поворачивается.

— Что?

— Он выдвинул Тома, — повторяю громче. Собственный голос кажется чужим. — Одного… моего друга, знакомого. Самозваный художник, который преследует подругу. Это Том, готова спорить.

Я хватаю телефон. Руки дрожат так сильно, что он едва не падает. Это моя вина. Только моя. Я непременно хотела подложить Траяну отравленную приманку; он, видимо, долго её обнюхивал и решил перевернуть игру.

— А преследуемая подруга, — словно издалека слышу вопрос Даниэля, — это ты?

Я не отвечаю, нахожу номер Тома и нажимаю вызов. Три гудка, затем звонок отклоняют.

Проклятье. Сердце ощущается во всём теле. Снова. На этот раз сбрасывает после второго гудка.

Он не хочет разговаривать. Разумеется. Вчера я грубо оборвала его, вероятно, он провёл ужасную ночь и решил окончательно вычеркнуть Нину Саломон. Теперь выполняет решение.

Я жду десять минут, которые кажутся бесконечными, тем более что Фогельбуш приходит обсудить список.

— Кто выдвигает человека только за то, что он раздражает в Facebook? — Он качает головой. — Таких можно удалить из друзей. Даже заблокировать. Зачем убивать?

Большинство явно согласно. Женщина из Facebook пока отстаёт даже от колясочника. Том занимает второе место, лидирует якобы правильный, значит, вероятно коррумпированный чиновник.

— Дай телефон, — требую я у Даниэля, едва Фогельбуш уходит.

Он лишь секунду медлит, разблокирует смартфон и протягивает.

— Что ты…

Я нетерпеливо отмахиваюсь и набираю номер Тома. Ногти впиваются в ладони. Идёт вызов.

— Да? — Его голос. Слава богу.

— Том, выслушай. Пожалуйста, не отключайся. Что-то случилось.

Раздражённый вздох.

— Оставь меня в покое.

— Это касается тебя, — говорю как можно быстрее. — Твоей жизни. Ты в списке, в списке смерти Morituri, мы должны…

— В каком смысле я в списке? — Насмешка. — Значит, новый список всё-таки есть?

— Да, к сожалению. И…

— А теперь там публикуют имена?

Я сглатываю.

— Нет. Но одно описание наверняка о тебе. Мы назначим охрану…

— Мне от тебя ничего не нужно, и охрана тоже! — рявкает он. — Оставь меня в покое. Ты ведь именно этого хотела от меня, да?

— Том, я…

— «Том, я», — передразнивает он. — Тебе всё равно, что я чувствую. Ты просто выполняешь работу полицейской.

— Мне не всё равно, — возражаю я. — Дай адрес.

Даниэль недоумённо хмурится.

— Пожалуйста.

Короткая пауза. Щелчки мыши. Затем возмущённый смех.

— Самозваный художник, который всеми средствами преследует подругу? Это я, да? Ты совсем спятила? Зато теперь знаю, кем ты меня считаешь!

Я вскочила, почти не заметив.

— Я так не считаю, проклятье, я…

— Как это? Ты же уверена, что речь обо мне. Значит, я преследую тебя. Ты вообще ненормальная?

С каждым словом он всё злее; последнюю фразу кричит так громко, что Даниэль наверняка слышит.

— Я беспокоюсь! — кричу в ответ. — Верь или нет, но если не хочешь стать следующим утопленным или взорванным, назови полное имя и адрес. Остальным займусь я.

Едва произношу, понимаю, что сказала. По взгляду Даниэля видно: он тоже. И Том.

— Моё полное имя, — шепчет он. — Ты даже полного имени не знаешь?

Я молчу, пытаюсь вспомнить, но бесполезно. Никогда не спрашивала. Просто не случилось. А если совсем честно… мне было всё равно. Он не должен был стать больше, чем эпизод.

— Убирайся к чёрту, Нина Саломон, — шипит Том в тишину. — Видишь, твоё имя я знаю. К сожалению. Никогда больше не звони.

Он отключается. Я ещё несколько вдохов стою с телефоном у уха, пытаясь вернуть самообладание.

— Хорошо, — медленно произносит Даниэль, когда я отдаю смартфон. — Я правильно понял? У вас были какие-то отношения, но ты не знаешь его фамилии?

— Я… никогда не хотела… всё просто… Да проклятье. — Я сажусь и прячу лицо в ладонях. — Том просто случился со мной, понимаешь? Я только приехала в Гамбург, он был милым, рядом с ним всё казалось менее одиноким…

Я знаю, что Даниэль сейчас скажет, потому что во время объяснения у меня самой возникает та же мысль.

— То есть ты немного его использовала?

Да. Нет.

— Так нельзя сказать, — защищаюсь вопреки очевидному. — Я ничего не обещала. Он сам хотел большего, чем вместе выпить. А

Здесь останавливаюсь, чтобы не упасть в глазах Даниэля ещё ниже.

Множество мужчин были бы счастливы и благодарны уйти после совместной ночи без обязательств и без ожиданий со стороны женщины. Что именно Том оказался устроен иначе — просто невезение.

— Тогда заполним пробелы в знаниях, — говорит Даниэль и вскоре передаёт оператору мобильной связи номер Тома.

Через полчаса должны получить имя и адрес; одновременно запускают определение местонахождения телефона.

Я снова смотрю в компьютер. Глаза горят, от вины почти тошнит.

Марсель прислал сообщение: я что, не хочу больше его видеть? Почему ещё не ответила?

Я закрываю чат с ним и открываю переписку с Траяном. Возможно, поступаю глупо, но иначе не могу.

«Ты играешь нечестно. Я точно знаю, что художника никто не выдвигал. Ты нарушаешь собственные правила и превращаешь игру в абсурд. Оставь его. Он не даст тебе эффектного шоу, он не боец. Я знаю, ты хочешь ударить не по нему, а по мне, но выбрал неверный путь».

Отправляю и снова смотрю на полосы. Художник и чиновник всё ещё лидируют; вероятно, так и останется. В сообщениях обычное безумие: призывы голосовать за того или другого, ненависть к Траяну, восхищение. Но ненависти теперь больше.

Ответ приходит уже через десять минут.

«Привет, Лейла. Не понимаю, в чём проблема. Откуда ты знаешь, что художника никто не выдвигал? Почему я должен хотеть задеть тебя, включая его в список? Недавно ты просила пощадить Нину Саломон. Я выполнил просьбу. Чего ещё ты хочешь? Откинься на спинку кресла. Наслаждайся финалом».

Мне хочется сразу написать снова: пусть не притворяется, будто не понял. Он точно знает, кто скрывается за Лейлой.

Но прежде чем начинаю, Даниэль касается плеча.

— Теперь известно больше. Фамилия Тома — Тильзен. Тебе это о чём-нибудь говорит?

Я качаю головой и отворачиваюсь: трудно переносить холод, с которым он смотрит.

— Томас Тильзен. Живёт в Штеллингене. Поехали.

ГЛАВА 35

По дороге в Штеллинген мы молча смотрим вперёд. Мои мысли кружат вокруг последних тридцати минут. Можно впасть в отчаяние: всякий раз, когда кажется, что я хотя бы приблизительно понял Нину, возникает ситуация, уничтожающая все выводы.

Какие бы отношения ни связывали её с Томом, это личное дело. И меня не касается, насколько много — вернее, насколько мало — она хотела знать о своём… любовнике. Проблема лишь в том, что я невольно делаю из этого выводы о характере. А это бессмысленно. Она недавно приехала в Гамбург, никого здесь не знала, вероятно, ещё переваривала события, из-за которых попросила перевод… Ей требовалось плечо. У плеча не обязательно должны были быть имя и адрес, достаточно присутствия. Возможно, она намеренно не хотела знать о Томе больше, сохраняя дистанцию. Потому что с самого начала не собиралась…

— Тебе придётся взять разговор на себя, — прерывает Нина.

— Какой разговор?

— Поговори с Томом и объясни, что он в большой опасности. Меня, вероятно, слушать не станет.

— Конечно. В любом случае.

— Что значит «в любом случае»?

— Возможно, твой Том действительно тот, кого описали, но…

— Это он, проклятье, — резко бросает она.

— Вот как? — огрызаюсь я. — Тогда ты действительно та подруга, которую он преследует? Удивительно, потому что пока я не видел тебя в этой роли. В чём состояло преследование? Что конкретно он делал?

Я не даю ответить, потому что она, вероятно, скажет: не моё дело.

— Но даже если так, откуда кто-нибудь мог знать? Кто-то ведь должен был знать, если только Том, по твоему примеру, сам себя не выдвинул.

Она долго молчит.

— Думаю, Тома никто не предлагал. Траян знает, что я Лейла и сама себя выдвинула. Не знаю, как догадался. Он, вероятно, наблюдал и видел, что Том сидел перед моей дверью, когда я… — Она ненадолго замолкает, выглядит неуверенно. — Когда вечером вернулась домой.

— Том сидел перед дверью? Значит, не знал, когда ты закончишь работу?

— Да… нет.

Всё страннее.

— Но если это уже преследование… Нина, в Гамбурге множество художников, и наверняка у кого-то из них проблемы в отношениях и поступки, которые можно истолковать как преследование.

— Это он, — по-детски упрямо твердит она. — Я знаю.

Мы приезжаем по адресу и даже находим место прямо перед домом. Томас Тильзен живёт на втором этаже. После первого звонка тишина. Нина прижимает кнопку не меньше пяти секунд.

— Открой, — умоляюще произносит она, что, разумеется, ничего не меняет.

— Вы к кому? — Мы одновременно оборачиваемся.

К нам идёт женщина лет семидесяти.

— К господину Тильзену, — отвечаю я. — Вы живёте здесь?

Морщины на её лбу углубляются.

— Да. Что вам от него нужно?

Я достаю удостоверение.

— Бухгольц, земельная уголовная полиция. Откройте, пожалуйста, дверь.

— Уголовная полиция? Что случилось? Он что-то сделал? Не могу представить, он такой милый. Рисует, знаете. Настоящий художник.

— Откройте уже проклятую дверь. Пожалуйста, — вмешивается Нина.

Я бросаю неодобрительный взгляд, но тон достигает результата. Женщина с обиженным лицом ищет в сумке ключи.

— Уже открываю. Не обязательно быть такой грубой. Можно ведь беспокоиться о соседях.

— Есть здесь смотритель? — спрашиваю, когда дверь наконец открывается.

— Нет необходимости. Владельцы живут на первом этаже.

— Проверь, кто-нибудь дома, — говорю Нине. — Нам нужен ключ. Я ещё раз попробую наверху.

Поднимаюсь через ступеньку и через двадцать секунд стою перед квартирой. Никто не реагирует ни на звонок, ни на стук кулаком и крики имени Тильзена.

Снизу доносятся голоса: у Нины, похоже, успех. Я звоню Арендт, кратко сообщаю ситуацию и предупреждаю, что мы входим.

Как только отключаюсь, телефон звонит. Отвечаю, не посмотрев на номер. Руководитель сервиса Jaguar сообщает: машина готова, можно забрать. После закрытия её оставят снаружи, ключ положат в известное место.

Владелица дома немного моложе соседки, которая открыла вход. Ухоженная, кожа сравнительно гладкая — либо прекрасные гены, либо большие расходы на косметологов.

— Что происходит? — спрашивает она, приближаясь с ключом вслед за Ниной.

— Возможно, господин Тильзен в опасности. Когда вы видели его в последний раз?

Она останавливается, напряжённо вспоминает.

— Подождите…

— Просто откройте, — торопит Нина.

— Наверное, позавчера. — Щелчок, дверь открыта. — Мы случайно встречаемся на лестнице. И когда…

— Спасибо, можете идти вниз. — Я киваю и жду, пока она неохотно проходит

Затем киваю Нине, достаю оружие и осторожно вхожу. Через минуту ясно: внутри никого.

Тильзен занимает две комнаты, маленькую кухню и ещё меньшую ванную. Гостиная узнаётся только по телевизору и двухместному дивану; всё заставлено готовыми и незаконченными, в основном абстрактными картинами, пустыми рамами и чистыми холстами. Полупустые тюбики лежат на шкафчиках и полках рядом с испачканными краской палитрами, тряпками и карандашами. В спальне почти то же, только вместо дивана французская кровать.

— Настоящее ателье. — Я смотрю на картины, не слишком привлекательные для моего вкуса. — Он этим зарабатывает?

— Очевидно. Чем-то же платит за квартиру. Теперь понимаю, почему мы всегда встречались у меня. Попробую снова дозвониться.

Он не отвечает. После моей безуспешной попытки я звоню в управление и объявляю розыск Тома Тильзена.

— На всякий случай, — объясняю Нине. — Я по-прежнему не уверен, что в списке именно он.

— Нет? Тогда где он? Почему не отвечает?

— Может, просто притворяется мёртвым? Хочет покоя от тебя и твоих предупреждений. По крайней мере первую часть я могу понять.

Сразу жалею и спешу добавить:

— Прости. Но…

— Ничего, ты прав. Всё равно думаю, что Траян его забрал.

Я не комментирую, не в последнюю очередь потому, что сам начинаю верить. Мы осматриваем квартиру, но не находим ничего полезного. Телефон снова звонит. Фогельбуш.

— Оператор сообщил: сегодня утром телефон Тильзена подключался к Wi-Fi интернет-кафе. Оно должно быть недалеко от квартиры.

Он диктует адрес, я повторяю и записываю. Затем сообщаю Нине и спрашиваю, нет ли у неё фотографии Тома. Нелепый вопрос: она не знала даже фамилии.

— Подожди, в спальне был альбом. — Она исчезает и возвращается с фотографией. — Не совсем свежая, но узнать можно.

Я лишь мельком вижу темноволосого мужчину у старого здания.

— Тогда идём.

Владельца кафе зовут Мануэль. Обе руки до запястий покрыты татуировками, в брови кольцо.

— Да, знаю, он часто бывает, — говорит, посмотрев фото.

— Один?

Мануэль кивает.

— Обычно да. Но сегодня утром с ним был этот легионер.

Мы с Ниной переглядываемся; её тело напрягается.

— Легионер? — спрашиваем почти одновременно.

Мануэль ухмыляется.

— Да, у него татуировка. Такое я сразу замечаю. — Он показывает внутреннюю сторону предплечья. — Здесь. Семипламенная граната.

— Граната! — Нина резко поворачивается ко мне. — Это не может быть совпадением, Даниэль.

Вряд ли. Но мне сразу видятся связи не только со смертью Сандры Ульбрехт.

— Не просто граната. Семипламенная — эмблема Иностранного легиона. Это многое объясняет. Я часто спрашивал себя, как один мужчина…

Я замолкаю, заметив любопытство Мануэля.

— Вы сможете описать его для фоторобота?

Мануэль снова улыбается.

— Наверное, даже дам фотографию. — Он показывает на несколько мест под потолком.

Видеонаблюдение, хотя камеры не видны.

— Тогда скорее, — говорит Нина, кладя ладонь ему на плечо.

Меньше чем за десять минут Мануэль находит нужное место записи.

— Вот он.

Мужчине, сидящему рядом с Томом за маленьким столиком без компьютера, около сорока. Короткие светлые волосы, и с фотороботом сходство действительно есть. Я не могу оторваться. Неужели сейчас впервые вижу лицо Траяна?

Мы находим кадр, где черты различимы, делаем снимок и печатаем на цветном лазерном принтере.

— Наконец двигаемся вперёд, — говорю, выходя с листом.

Нина вздыхает.

— Надеюсь только, Тому это ещё поможет.

Звонок избавляет меня от ответа. Марк.

— Даниэль, ты не поверишь! — Он почти кричит, затем смеётся. — Наши американские друзья… их специалист сумел.

— Что сумел? — поспешно спрашиваю я, почти боясь поверить в догадку.

— Форум. Morituri. Они снесли проклятый сайт с Сети.

ГЛАВА 36

Мы мчимся обратно. Из-за стиля вождения Даниэля я закрываю глаза: было бы обидно погибнуть в комке металла именно сейчас, когда мы, возможно, остановили Траяна.

Без зрителей ему незачем продолжать убийства, убеждаю себя. Он отпустит Тома, как отпустил Густава Барански.

Едва машина останавливается у управления, я выпрыгиваю, бегу через вестибюль, протискиваюсь через пропускной пункт. У лифта Даниэль догоняет.

— Хочу увидеть собственными глазами, — выдыхаю я. — Потом даже преклоню колено перед американцами, которого они так от нас ждут.

Коридоры нашего этажа почти пусты. Навстречу идёт только Пиа и, как всегда, избегает взгляда Даниэля.

Затем из кабинета выходит Марк, сразу за ним Кристоф. Говорить им не нужно — всё написано на лицах.

— Проклятье, — бормочет Даниэль. — С каких пор?

— Пять минут. — Впервые Марк выглядит измученным. — Почти двадцать минут сайт был отключён, потом вернулся через новый сервер. Тошно.

У меня нет сил даже ругаться. Оставляю мужчин, сажусь за компьютер и убеждаюсь сама.

Да. Morituri, голосование идёт. Том на втором месте за чиновником, но отрыв невелик. Охрану у разных ведомств и судов усилили, хотя ясно, что это лишь видимость действий. Траян доберётся до чиновника, как добрался до Тома. При необходимости отложит финал на несколько дней.

Понимая бессмысленность, снова звоню Тому. Он не сбрасывает. Не отвечает. Даже голосовая почта не включается… и я не знаю, была ли она у него вообще: прежде он всегда отвечал сразу.

Тогда пишу сообщение — единственное, что могу.

«Можешь ненавидеть, ругать меня как хочешь, но пожалуйста, отзовись. Пожалуйста! Я очень беспокоюсь».

Больше получаса я одна в кабинете, поочерёдно смотрю на компьютер и телефон. Парализована. Виновна, бесполезна, беспомощна. Снова вижу лицо Софи, слышу крики и думаю: не придётся ли вечером пережить то же самое с Томом — только перед экраном и со смертельным исходом.

Если это случится, я не знаю, как жить дальше.

Даниэль, по крайней мере, откуда-то взял новые силы. Он врывается, коротко сообщает, что кадр из кафе разослан всем отделениям и СМИ, а Траян объявлен в розыск. Затем садится к телефону и идёт по списку, который Пиа поспешно составила.

— Я только что отправил фотографию, — говорит первому собеседнику. — Посмотрите и скажите, знаете ли этого мужчину.

Он ждёт. Ответа я не слышу, но он явно короткий. Следующий разговор похож. Челюсть Даниэля напрягается. Он с трудом держится и в конце сердито бросает трубку.

— У Легиона есть своего рода кодекс чести, — говорит, не глядя на меня. — Все братья, никогда не выдадут друг друга, безусловно верны. Если кто-то узнает мужчину, нам не скажет.

И всё же Даниэль звонит ещё дважды.

— Товарищество

Вспышка ничего не даёт. В конце он сдаётся, вероятно ещё и потому, что Арендт вызывает его.

От Тома по-прежнему ни слова. Но телефон определили: где-то между квартирой и кафе, где он встретил легионера. В мусорном баке, — мысленно ставлю сама с собой.

Около пяти звонит Андрессен. Они наконец взломали аккаунт Blackjack, но все публикации исчезли. Ни переписок, ни сообщений, ничего. И никакого доказательства, что Blackjack был Фогтом.

Полоса Тома всё ещё вторая. За него голосуют, потому что предполагают: ничего не зарабатывает и сидит у людей на шее. К тому же преследователь. Такого не жалко — общий тон участников.

Чиновник остаётся первым, видимо, только из-за профессии. Государственных служащих оплачивает народ, а в ответ вынужден терпеть плохое обращение.

Но, может быть, меры безопасности действуют. Заявлений о пропаже пока нет.

Незадолго до семи Даниэль заглядывает.

— На сегодня хватит. Заберу машину из сервиса и лягу спать. Хочешь…

— Нет, ночую у себя, — перебиваю я. — Меня ведь нет в списке.

Кроме того, у меня планы, которыми не хочу делиться.

— Хорошо. Сделаешь одолжение и позвонишь перед сном? Мне будет спокойнее.

— Конечно.

После его ухода пишу Марселю через форум. Извиняюсь за поздний ответ и предлагаю встречу. Там же, где прошлый раз, в половине девятого.

Он отвечает почти сразу, словно только и ждал. Уверяет, что рад. Очень рад.

Мы сидим за тем же столом, Марсель в той же кожаной куртке. Но теперь, увидев меня, мгновенно вскакивает, обнимает и целует, будто такой способ приветствия давно принят. Я как можно мягче отстраняю его. Не получается. Сейчас не могу. Том не выходит из головы.

— Что случилось? — Марсель берёт за руку и усаживает рядом.

— Страшно, — честно говорю я. — После нового списка. Я так надеялась, что всё закончилось.

— Я тоже. — Он обнимает, и я кладу голову ему на плечо.

Это получается. И даже успокаивает.

— Ты писал, что переписка с Blackjack удалена, — говорю после появления напитков.

— Да. Иначе объяснить не могу.

Я глажу его руку, переплетаю пальцы.

— Хотела бы понять, что там было настолько опасного. Совсем ничего не помнишь?

Марсель притягивает ближе.

— Ну… мы обсуждали технические вещи. Шифрование, зеркала и тому подобное. Blackjack действительно разбирался. — Он зарывается лицом в мои волосы. — Ты так приятно пахнешь.

— Думаешь, он понял, как взломать сайт?

— Нет. — Марсель ослабляет объятие и отпивает. — Не думаю, что сумел бы. Может, переписку удалили из-за того, что он всё чаще высмеивал Траяна. Называл его то сосиской, то зверем. Иногда — большим зверем или огромной тварью. Я не считал это особенно остроумным, но ладно. Не у всех одинаковый юмор.

Не похоже, чтобы Траян удалил чат из тщеславия. Тогда пришлось бы непрерывно стирать сообщения, где его называют куда хуже, чем просто огромной тварью.

— Ты спрашивал Blackjack, почему он использует эти слова?

— Да.

Палец Марселя очерчивает мой подбородок, поворачивает лицо, его губы касаются моих. Внутри всё вибрирует — не от удовольствия, а от нервов. Что, если следующий раунд уже идёт? Если финал начался?

Кто-нибудь позвонил бы, правда? Меня известили бы — если только Даниэль не велел на этот раз не привлекать меня. Из-за Тома.

Глупость. Том ведь не лидирует.

Я высвобождаюсь.

— И почему?

— Не знаю точно. — В ответе впервые слышно нетерпение. Он пришёл не обсуждать форум. — Говорил, что Траян сам видит себя таким, и это не ново, а его старый приём. Делал вид, будто они знакомы или хотя бы неоднократно встречались в Сети.

Это совпадает с намёком Йохансена в интервью: по его мнению, Фогт знал настоящую личность Траяна.

Коллеги тщательно изучили окружение Фогта, но, возможно, придётся сделать это снова.

Я выпиваю с Марселем второй бокал и позволяю обнимать. Всё остальное вежливо отклоняю.

— Сегодня не могу, — извиняюсь я. — Прости.

Он понимает. Или делает вид.

На этот раз не предлагает проводить.

В квартире первым делом бросаюсь к компьютеру, открываю Morituri и с облегчением выдыхаю. Ни снимков, ни видео, ни прямой трансляции, ни анонса. Том всё ещё второй, хотя отыграл два процента.

Измученная, падаю на кровать. Шесть часов сна. Может, семь. Завтра чувства снова обострятся, голова будет работоспособна.

Я почти задремала, когда вспоминаю обещание Даниэлю. Должна позвонить, но уже почти половина двенадцатого…

Неважно. Он сам захотел. Набираю номер, жду четыре гудка и отключаюсь. Утром увидит пропущенный. Обязанность выполнена.

Прежде чем отложить телефон, звоню Тому. Без особой надежды, и оказываюсь права. Гудков нет, голосовая почта включается сразу. Телефон больше не в сети.

На следующий день я прихожу отдохнувшей, но Даниэля нет. Зато через пять минут звонит Дитмар Ульбрехт.

— Теперь вы знаете, как выглядит убийца моей племянницы, и всё ещё не поймали? Что это за проклятая халатность? Он давно мог пересечь границу!

— Господин Ульбрехт, мы…

— Замолчите. Я сыт полицией по горло. И от вас не завишу.

После этого загадочного заявления он отключается.

В голосовании без изменений. Художник немного догоняет, но не настолько, чтобы оказаться в опасности. При условии, что голосование закончится вечером.

Заявлений о пропаже по-прежнему нет. В возможных пределах это хорошие новости.

На утреннем совещании отсутствуют Кристоф и Даниэль.

— Яннинг работал вчера до одиннадцати, придёт позже, — говорит Арендт.

— Наверное, и Бухгольц. Вчера он был совсем измотан. Думаю, решил поспать подольше, — добавляю я.

Но он не сообщил. Во время совещания я постоянно смотрю на телефон, затем извиняюсь, выхожу и звоню.

Три гудка, четыре. Голосовая почта.

Пробую снова. Он отключил звук? Насколько знаю, это на него не похоже. При таком расследовании он захочет быть доступен круглосуточно.

Я возвращаюсь, но сижу как на иголках и почти не слушаю. Когда Арендт распускает всех, первой бегу в кабинет. Даниэля всё ещё нет.

Снова звоню — безрезультатно. Догадка пытается пробиться в сознание, но я не позволяю. Это нелепо, почему бы…

И вдруг понимание приходит полностью. Комната начинает вращаться, я хватаюсь за стол.

Чиновник. Ради карьеры идущий по трупам.

Или, по крайней мере, постоянно имеющий с ними дело по службе.

Изображение на мониторе расплывается.

Том всё ещё второй.

За Даниэлем.

ГЛАВА 37

День тянулся бесконечно, и теперь, закрыв за собой дверь кабинета Арендт, я чувствую себя настолько выжатым, что хочется просто прислониться где-нибудь спиной к стене и сползти по ней на пол. А потом так и остаться сидеть. Ничего не делать, ни о чём не думать. Не разговаривать. Побыть в тишине.

Мне нужно домой, подальше от управления, может быть, поспать несколько часов, хотя сомневаюсь, что это так уж легко удастся. Но прежде всего мне хочется хотя бы ненадолго перестать говорить о расследовании. Отвлечься.

«Ягуар». Неужели безумие — в такой ситуации вспоминать о машине? Пока мы более или менее беспомощно наблюдаем, как людей убивают за то, что им слишком повезло или они работают чиновниками. Или потому, что какой-то художник по вечерам поджидает полицейскую у двери, не подозревая, что она придаёт их отношениям куда меньше значения, чем он?

Нет. По дороге к нашему кабинету я качаю головой, и встречная молодая коллега окидывает меня вопросительным взглядом.

Это не безумие. Скорее нечто вроде самозащиты. Возможность отвлечься и хотя бы ненадолго дать передышку разуму.

Я даже не вхожу в кабинет — лишь заглядываю и сообщаю Нине, что собираюсь делать. Думаю, что следовало бы хотя бы спросить, не хочет ли она снова переночевать у меня на диване, но, к моему облегчению, она отмахивается. Я прощаюсь и через несколько минут покидаю управление. Можно было попросить Нину отвезти меня в мастерскую, а потом забрать служебную машину. Но сейчас мне были бы в тягость даже разговоры по дороге. Я хочу — нет, мне необходимо — хоть немного побыть одному. Прямо сейчас. Подальше от этого дела и от всех, кто с ним связан. Без вопросов, без ответов и без моей новой напарницы.

Поэтому сейчас я поеду домой на служебной машине, оставлю её там и вызову такси до мастерской. Ключ, как всегда, будет лежать на протекторе правой задней шины. Я сяду за руль и просто поеду куда глаза глядят. Опущу боковые стёкла, чтобы наслаждаться сочным звуком двухсот семидесяти лошадиных сил, ощущать через деревянный руль вибрацию двигателя и кузова и на какое-то время слиться с машиной — это трудно описать словами. Если мне вообще удастся хоть немного отрешиться от происходящего, то только так.

Когда я закрываю за собой дверь квартиры, глухая подавленность уже немного отступила перед предвкушением поездки.

По дороге на кухню я достаю из кармана пиджака смартфон, открываю контакты и нахожу номер мастерской. Может быть, там ещё кто-нибудь есть. Но прежде чем нажать зелёную кнопку вызова, открываю холодильник и достаю из дверцы бутылку воды. В горле пересохло — неудивительно, с середины дня я ничего не пил. Открыв навесной шкафчик, чтобы взять стакан, я будто бы слышу шум в соседней комнате. Несколько секунд стою неподвижно и напряжённо прислушиваюсь, но больше ничего не слышно. Усталость, говорю я себе. Уже мерещится всякое.

В тот миг, когда я тянусь к стакану, перед лицом возникает тень, и почти одновременно что-то прижимают к моим рту и носу. Я чувствую резкий сладковатый запах, пытаюсь обернуться, но меня удерживают железной хваткой. Прежде чем мне удаётся сформулировать хоть одну ясную мысль, свет гаснет.

Тепло. Вокруг рта и носа. Странное. Накатывает волнами через каждые несколько секунд. Одновременно лицо неприятно трёт, а голову разрывает от боли. Я открываю глаза, но вокруг по-прежнему темно. Хочу поднять руку, однако не могу ею пошевелить. Затем возвращается память, а вместе с ней — понимание. На меня напали на собственной кухне. Меня усыпили, вероятно, хлороформом. Во всяком случае, на это указывает грохот под сводом черепа.

Мне что-то натянули на голову, руки связаны за спиной. Я пытаюсь ослабить путы, но сразу сдаюсь: при каждом движении жёсткий тонкий материал — скорее всего, пластиковые стяжки — болезненно впивается глубже в запястья.

Я лежу на боку на полу — это ясно. Но где? И главное: зачем?

— Эй, — выдавливаю я. — Здесь кто-нибудь есть?

Голос не отдаётся эхом от голых стен, звучит как обычно. Даже не особенно неуверенно и не ломко. Ответа нет.

Я втягиваю носом воздух, стараясь уловить запах, который подсказал бы, где я нахожусь, однако чувствую только ткань прямо перед лицом.

Немного поворачиваюсь, пока связанные руки не касаются пола. Он гладкий и кажется чистым. Твёрдый, но совсем не похож на голый бетон. Пальцы нащупывают шов. Дерево? Возможно, паркет. Чуть дальше средний палец касается чего-то мягкого: одной… нет, множества нитей или… Это бахрома. Я у себя дома. В прихожей. Бахрома принадлежит берберскому ковру, который лежит там, — отец привёз его из одной из поездок.

Приближаются шаги. Из гостиной.

— Послушайте, — начинаю я снова, стараясь придать голосу спокойствие и твёрдость. — Я не знаю, чего вы от меня хотите или что ищете, но, если скажете, возможно, я смогу помочь.

Ответа нет. Неужели кто-то узнал, что в квартире хранится несколько ценных произведений искусства? Но даже если так… Зачем грабителю усыплять меня и натягивать на голову мешок? Значит, всё было подготовлено заранее.

И в следующую секунду я понимаю почему: форум, Morituri. Возможно, мы подобрались к Траяну так близко, что теперь он нападает на нас напрямую.

С другой стороны, устранение отдельных полицейских ему ничем не поможет. Разве что…

Список. «Правильный» чиновник, который идёт по трупам. Нет, этого просто не может быть.

И всё же внезапно я с абсолютной ясностью понимаю, почему лежу здесь. И кто меня связал.

— Траян, — произношу я вслух и слышу, что голос уже не спокоен и деловит, а сдавлен. — Вы ведь Траян, верно? А я тот самый чиновник из списка. Так?

Снова никакого ответа. Может быть, я всё-таки один? Траян вышел? Тогда это шанс привлечь внимание.

Я открываю рот и зову — нет, кричу — на помощь. Две, от силы три секунды, а затем к виску прижимается что-то твёрдое. Похоже на ствол оружия.

— Заткнись.

Слова вылетают почти лаем. Голос искажён так, что я никогда не смог бы его узнать.

— Пожалуйста, — говорю я и в ту же секунду признаюсь себе, что мне страшно. Потому что знаю, что Траян делал со своими жертвами. — Давайте поговорим.

Словно с Траяном можно договориться.

— Ведь вы хотите чего-то добиться этой акцией. Возможно, мы найдём другой…

Я чувствую движение прямо рядом с собой: чья-то рука возится с мешком, натянутым мне на

Я хочу резко отвернуть голову, но край ткани уже скользит через рот, через нос… Внезапно снова появляется сладковатый запах. Снова давление на рот и нос. Снова темнота.

На этот раз голова болит так сильно, что, возвращаясь из черноты, я издаю громкий стон. Оглушительный стук в ритме сердца. Такой мощный, будто вот-вот сорвёт свод черепа. Сорвёт… От этой мысли меня резко мутит. Перед глазами снова возникает разгромленный подвал. И то, что осталось от Сандры Ульбрехт.

Теперь, значит, я. Как ни странно, мысли начинают крутиться вокруг вопроса, кто мог выдвинуть мою кандидатуру. Кто-нибудь из коллег? Нина — чтобы подбросить вторую приманку? Чепуха, до такого она не дошла бы. К тому же совершенно неважно, почему я здесь. Гораздо важнее понять где. Что я уже не в своей квартире, стало ясно с первого вдоха. Здесь заметно холоднее, и даже сквозь ткань мешка пахнет затхлостью и старой плесневой сыростью.

Пол тоже совершенно другой. Похоже, каменный, покрытый слоем пыли, мелких камней и грязи. Именно этого мне и не хватало. Ненавижу пыль и грязь.

— Траян? Вы здесь?

Неужели я и правда рассчитывал на ответ?

Немного поворачиваюсь и пытаюсь подняться. После множества попыток мне действительно удаётся встать на колени. Правда, для этого приходится упереться лбом в крошащийся каменный пол, и от лба по всей голове прокатывается обжигающая боль, вышибающая слёзы.

Несмотря на это, я некоторое время остаюсь в таком положении, собираюсь с силами, сосредотачиваюсь, а потом отталкиваюсь головой от пола. Мышцы живота адски болят, когда я рывком пытаюсь выпрямить туловище. Но у меня получается, хотя сдержать громкий стон не удаётся. Если Траян находится в комнате, ему наверняка весело. И, вероятно, сейчас он толкнёт меня обратно на пол.

Я тяжело дышу, пока наконец не оказываюсь на ногах. Кажется, меня качает, но я не уверен.

Делаю осторожный шаг. Под подошвами хрустят камешки и грязь. Ещё шаг. И ещё.

Через шесть или семь шагов я ударяюсь лицом о стену. Поворачиваюсь и провожу кончиками пальцев по шероховатой поверхности. Она не только шершавая, но и неровная. Здесь слегка углубляется, потом идёт узкая глубокая полоска. Шов. Это неоштукатуренный песчаник, я почти уверен. Отсюда и запах холодной сырости. Вероятно, старый подвал.

Снова поворачиваюсь и прислоняюсь к неровной стене.

— Траян, поговорите со мной. Я ведь всё равно в вашей власти.

Как и прежде — никакого ответа.

Ладно, тогда придётся иначе выяснить, находится ли он здесь. Я открываю рот, глубоко набираю воздух и издаю протяжный крик. Ожидая реакции, втягиваю голову в плечи, готовясь к удару. Или к тому, что к голове снова прижмут ствол. Ничего не происходит.

Либо Траяна действительно нет в этой комнате, либо он не видит причин мешать мне кричать. В любом случае одно кажется несомненным: где бы я ни находился, шуметь можно сколько угодно. Меня никто не услышит.

ГЛАВА 38

Вторая мастерская, куда я звоню, оказывается той самой.

— Да, машина Даниэля Бухгольца стоит у нас. Он хотел забрать её вчера вечером, но не приехал. Наверное, уже не успел.

Теперь сомнений не остаётся. Я вылетаю из кабинета, бегу по коридору к Арендт и распахиваю дверь, не постучав.

Арендт говорит по телефону и раздражённо поднимает взгляд.

— Даниэль, — с трудом выговариваю я. — Он тот чиновник из списка Траяна. И он пропал.

Она торопливо извиняется перед собеседником и кладёт трубку.

— Бухгольц исчез?

— Да. Я хочу поехать к нему. Можете отправить туда криминалистов?

Она кивает.

— Отправлю. И возьмите с собой Фогельбуша.

Он был бы не первым моим выбором, но сейчас мне не до споров. И не до назойливых вопросов, которыми Фогельбуш засыпает меня по дороге. Тем более не до замечаний о моей манере вождения. Не проходит и пяти минут, как я впервые на него срываюсь; после этого он обиженно замолкает.

До квартиры Даниэля уже недалеко. Я представляю, как мы долго звоним, а потом он открывает — сонный, в халате. Цепляюсь за эту картину и пытаюсь силой превратить её в реальность, какой бы бессмысленной ни была такая попытка.

Но я не знаю, как выдержу иной вариант: Траян похитил не только Тома, но и Даниэля, чтобы отомстить мне за самовыдвижение. Два человека из моего окружения лидируют в голосовании; никто не убедит меня, что это случайность.

Свободных мест на улице нет, зато служебную машину я замечаю сразу — значит, вчера Даниэль вернулся домой. Останавливаюсь вторым рядом, выскакиваю и начинаю непрерывно звонить.

Он не открывает. Через минуту я нажимаю все кнопки подряд, и вскоре входная дверь отпирается.

Я бегу вверх по лестнице, не проверяя, следует ли Фогельбуш за мной, звоню в дверь Даниэля, колочу по ней и пытаюсь расслышать что-нибудь внутри. Тишина.

— Открой, проклятье! — ору я на дверь, словно это может что-то изменить, исправить действительность.

Фогельбуш поднимается ко мне по последним ступеням.

— Его нет? — спрашивает он, и за одну эту глупую фразу мне хочется столкнуть его обратно вниз.

Где-то этажом выше открывается дверь.

— Что здесь происходит?

Я показываю наверх.

— Лучше опроси соседей. Я сейчас немного…

— Не справляешься. Да, заметно.

И он поднимается ещё на пролёт.

Криминалисты приезжают через три минуты. Я отхожу от двери: сначала они проверяют её на следы взлома, потом вскрывают.

Чтобы не войти следом, мне требуются последние силы. В голове возникают картины брызг крови в спальне, следов борьбы, разгромившей безупречную гостиную. Мёртвого тела…

Нет. Тогда игра уже закончилась бы, а она не закончилась — это написал сам Траян. Откинься на спинку. Наслаждайся финалом. Тогда я ещё думала, что речь идёт только о Томе.

— Никого, — говорит один из криминалистов. — И не похоже, чтобы на Бухгольца напали здесь.

Через открытую дверь я вижу, как они снимают отпечатки, и невольно улыбаюсь, представляя лицо Даниэля при виде белого порошка на мебели. Одновременно на глаза наворачиваются слёзы.

Я не знаю, кто сейчас впереди в голосовании, вероятно, по-прежнему чиновник. Но неважно, он это или Том, неважно, кому в конце придётся умереть, — виновата буду я. Всё из-за моей самодеятельности, из-за попытки перехитрить Траяна.

Мне следовало бы во

Но не сейчас: она немедленно отстранит меня, и тогда я окажусь в ещё более беспомощном положении, чем теперь.

Я сажусь на верхнюю ступень и закрываю лицо руками.

— …ничего не заметили вчера вечером? — слышу я вопрос Фогельбуша.

Должно быть, он уже звонит в следующую квартиру. Ответа я не разбираю, но по тону понимаю: ничего. Как всегда — никто ничего не видел и не слышал, никому ничто не показалось странным.

Траян знает, что делает. Траян, бывший легионер. Как называл его Блэкджек, он же Йенс Фогт? Зверем. Огромной тварью.

Потому что знал, насколько тот бесчеловечен? Или намекал на внешность? В мужчине на записи с камеры не было ничего необычного. Ничего звериного.

Фогельбуш возвращается примерно через двадцать минут и останавливается рядом.

— Сейчас люди дома только в трёх квартирах, и никто из них ничего необычного не заметил. Одна женщина видела, как Даниэль вчера вечером припарковался и вошёл в дом. Было около половины восьмого, и он был один.

— Хорошо.

Я с трудом поднимаюсь — кажется, вместо крови по телу течёт жидкий свинец.

— Поехали обратно. Потом пришлём кого-нибудь опросить остальных жильцов.

Фогельбуш только кивает; наверняка видит, в каком я состоянии. Я не возражаю, когда он садится за руль. Так можно просто закрыть глаза, прислониться к боковому стеклу и думать, думать, думать. Ходить по кругу, не приходя ни к чему, кроме всё более чёрного отчаяния.

Когда мы подъезжаем к управлению, я даже не жду, пока Фогельбуш припаркуется, — выскакиваю и бегу в здание, потом вверх по лестнице так быстро, что начинаю задыхаться.

Лишь разочарование при виде пустого места в кабинете даёт понять: где-то внутри я надеялась, что Даниэль тем временем появился. Я всё ещё пытаюсь отдышаться, когда входит Арендт.

— Бухгольца объявили в широкий розыск. У меня сейчас встреча с сенатором внутренних дел. Если появится что-то новое, рассчитываю, что вы сообщите мне.

При других обстоятельствах меня обрадовало бы, что в отсутствие Даниэля Арендт так естественно отводит мне его место. Теперь это лишь дополнительная тяжесть на плечах и новая пища для чувства вины.

Она ждёт ответа; я только киваю, не доверяя голосу.

На форуме ничего нового. Даниэль лидирует, и, думаю, так и останется. Пользователи, которым убийства ещё не окончательно надоели, довольны выбором.

Чиновник, который обычно идёт по трупам, для разнообразия сам может отправиться под нож, — замечает один из них и получает множество одобрительных откликов.

Для Лейлы новых сообщений нет. Ни от Марселя, ни от Траяна. Я кладу пальцы на клавиатуру; хочется написать Траяну, умолять прекратить, пощадить Даниэля, которому просто не повезло получить напарницу, не умеющую соблюдать правила.

Но это ничего не исправит. Наоборот, лишь доставит Траяну ещё больше удовольствия.

Я больше не могу сидеть за столом. В сущности, нигде не могу находиться, но двигаться лучше, чем сидеть неподвижно, поэтому выхожу из кабинета и сразу сталкиваюсь с Кристофом Яннингом.

— Нина, боже мой. Ты ужасно выглядишь.

Не дожидаясь ответа, он тянет меня за собой на кухню, закрывает дверь и усаживает на стул.

Хотя он стоит, а я сижу, он почти не возвышается надо мной.

— От Даниэля по-прежнему ни слуху ни духу, да?

Я молча качаю головой. Слёзы уже подступили к самому краю; стоит произнести хоть слово — и они потекут.

— Мы подняли всех, кого можно, — говорит Кристоф, наливая мне стакан воды. — Шансы найти его не так уж малы.

И я, и Кристоф знаем, что это неправда. Я беру стакан. Рука дрожит так сильно, что вода переливается через край. Первый же глоток попадает не в то горло, я кашляю, задыхаюсь, и одновременно вся моя выдержка рушится. Кристоф хлопает меня по спине и обнимает, как ребёнка. Позволяет плакать у него на плече, словно я ребёнок.

— Это моя вина, — всхлипываю я наконец чужим голосом.

— Уверен, что нет.

— Есть. Я спровоцировала Траяна. Теперь он мстит. Смерть Даниэля будет на моей совести.

Кристоф сжимает моё плечо так крепко, что почти больно.

— Я не знаю, о чём ты говоришь, но Даниэль не умер. И не думаю, что он позволит так просто себя убить.

— Но похитить себя он позволил. Вот так просто. И он…

Дверь распахивается; на пороге Фогельбуш.

— Так вот вы где! Слушайте, только что пришло сообщение. У Эльбы нашли мужчину, очень похожего на нашего фоторобота. И… у него эта татуировка. Граната в пламени.

Я вскакиваю и вытираю мокрое от слёз лицо рукавом.

— У Эльбы? Где? И что значит «нашли»?

— Ну… он едва жив. По всей видимости, на него напали четверо и чуть не забили до смерти. Убежали лишь после того, как прохожий позвонил в полицию.

Я протискиваюсь мимо Фогельбуша.

— В какой больнице?

— В университетской клинике Эппендорфа. Тебя…

Окончания фразы я не жду, потому что нет, он меня не повезёт. К выходу Кристоф уже догоняет меня с ключами в руке. Как выясняется, водить он умеет. Несмотря на плотное движение, до Эппендорфа добираемся меньше чем за четверть часа и останавливаемся прямо перед приёмным отделением.

То, что нас действительно допускают к мужчине, — заслуга дипломатического таланта Кристофа и того обстоятельства, что он хорошо знаком с одним из дежурных врачей. В синих халатах, масках и шапочках мы проходим за спины медиков, которые оказывают тяжелораненому помощь. Лицо распухло и почти неузнаваемо под кислородной маской, но татуировка на руке видна отчётливо, хотя поперёк неё проходит порез.

— Сломанное ребро пробило правое лёгкое, оно спалось, — тихо говорит вставший рядом ординатор, словно не хочет мешать коллегам. — По крайней мере, черепно-мозговой травмы нет, только сотрясение средней тяжести. Селезёнка ушиблена, вероятно, есть и травма почки.

Он слегка наклоняется ко мне.

— Это действительно Траян? Такое возможно?

Я смотрю на избитого мужчину на столе и не могу заставить себя ответить.

— Возможно, — произношу наконец и пытаюсь подавить зарождающуюся надежду. Пока рано. Может быть, ему просто не повезло оказаться бывшим легионером, немного похожим на своего товарища.

Но если передо мной действительно Траян… тогда всё кончено. Останется только найти Даниэля и Тома — и финала не будет.

Ульбрехт, думаю я. Его люди, должно быть, очень хороши: они нашли способ установить личность человека с фоторобота. Вероятно, при помощи больших денег и незаконных методов заставили одного из бывших легионеров на несколько минут забыть

Я позволяю Кристофу вывести меня наружу, усадить в машину и отвезти в управление — после того как успешно отговариваю его везти меня домой.

В кабинете я сажусь за компьютер. Не свожу глаз с форума и молюсь, чтобы от Траяна больше не появилось сообщений. Чтобы голосование не завершилось. Чтобы не было объявления о следующем представлении.

Ничего этого действительно не происходит, зато незадолго до четырёх звонит доктор Дивальд.

Он проверил ДНК мужчины с берега Эльбы. Она совпала с ДНК из подвала.

ГЛАВА 39

Надо сохранять спокойствие. Включить разум и сосредоточиться на том, чтобы не поддаться панике. Прежде всего — подавить картины, которые снова и снова норовят возникнуть в голове. Истекающий кровью адвокат, утонувший врач. Разорванные части тела молодой женщины. Все они победили в голосованиях, в которых теперь лидировал я. Всё во мне противится этой мысли.

Интересно, что случилось с Томом. Когда я в последний раз видел результаты, он шёл вторым — после чиновника. После меня.

Я вспоминаю мужчину с собакой, которая гадила в чужих палисадниках. Он тоже набрал второе количество голосов. Похоже, Траян захватывает двух лидеров ещё до окончания голосования. Это логично: если похищать победителя только после подведения итогов, возникнут проблемы со временем. Правда, почему с адвокатом и Сандрой Ульбрехт он поступил иначе, я не знаю.

Но сейчас это мне не поможет. Прочь картины, прочь мысли. Нужно выяснить как можно больше о месте, куда меня привёз этот человек. Пока я не знаю, чем это пригодится, но навредить точно не может, и я должен хоть что-то делать. Нельзя просто сесть в грязь и ждать. Всё ещё с мешком на голове я вслепую делаю первый осторожный шаг от стены, слышу хруст под подошвой и представляю, чем может быть покрыт пол. Обломки, пыль, наверняка ещё и помёт каких-нибудь животных. Возбудители болезней, притаившиеся повсюду. Мышиные, крысиные…

Я останавливаюсь, борясь с поднимающимся отвращением. В ушах вдруг звучит истеричный голос матери, объясняющей, как легко подхватить страшную болезнь, если не следить за безупречной чистотой. В следующую секунду я спрашиваю себя, не окончательно ли сошёл с ума, раз в таком положении думаю о грязи, бактериях. И о матери.

Итак, дальше. Шаг номер два. Я считаю. Три, четыре, пять…

На двенадцатом упираюсь в противоположную стену — на этот раз носком ботинка. Двенадцать осторожных коротких шагов. Примерно семь-восемь метров.

Хорошо, теперь в другую сторону. Поворачиваюсь, пока плечо не касается стены, и двигаюсь шаг за шагом, не отрывая руки от поверхности. Конец достигаю быстро — через несколько шагов. Значит, разворот, спиной к этой стене и вперёд. Раз, два…

Звук заставляет меня замереть. Жалобный скрип, напоминающий старые дверные петли, но… он странно глухой, словно в ушах у меня затычки.

— Пожалуйста, отпустите меня.

Голос — несомненно мужской — тоже будто пробивается сквозь шерстяное одеяло, но мой пульс мгновенно учащается. Кажется, я знаю, кого услышал. Снова стонут петли, затем раздаётся глухой удар, и всё стихает.

Я стою оцепенев, слегка поворачиваю голову и напряжённо вслушиваюсь в темноту, надеясь уловить ещё что-нибудь. Ничего.

Если слух меня не обманул, звуки доносились из соседнего помещения. Значит, стена между нами либо тонкая как бумага, либо в ней есть отверстие.

— Эй? — негромко зову я. — Вы меня слышите?

Проходит несколько секунд, прежде чем приходит ответ.

— Да… кто вы? И где вы?

Слова едва различимы.

— Меня зовут Даниэль Бухгольц. Я полицейский. Вы Том? Пожалуйста, говорите громче.

Ответ снова задерживается.

— Да, это я. Откуда вы знаете?

— Я коллега Нины. Нины Саломон. Как вы себя чувствуете?

На этот раз кажется, что он вообще не собирается отвечать.

— Том?

— Да. Это… странный вопрос. Меня похитили. Но почему вы…

Пауза.

— Боже мой, чиновник. Вы тот чиновник, который идёт по трупам, верно?

— Боюсь, что да, — подтверждаю я, стараясь не замечать тяжести в желудке.

— Чёрт. Если даже полицейский не защищён от этого безумца… Нина пыталась меня предупредить.

— Я знаю.

— Но я не хотел её слушать, слишком злился. Почему она знала, что художник из списка — это я, но не знала, что вы… то есть…

— Этого я вам тоже не скажу.

Когда Том снова говорит, голос звучит иначе. Ближе. Похоже, он подошёл к стене, разделяющей наши помещения.

— Один из нас умрёт, верно?

Да, похоже на то, — хочется ответить мне, пока я ощупью двигаюсь вдоль стены туда, откуда слышен его голос. Но можешь не волноваться: всё указывает на то, что умру я.

— До этого ещё далеко, — говорю вместо этого. — Всё управление бросит силы на наши поиски. Там много опытных полицейских.

— Те же самые, что до сих пор занимались этим делом?

Мне хочется оборвать Тома и сказать, чтобы он оставил свои глупые провокационные вопросы. Что он понятия не имеет, насколько невероятно трудно это расследование, но… в конце концов я его понимаю.

— Вы знаете, где мы? — доносится его приглушённый голос. — На мне мешок, я ничего не вижу.

— Нет, к сожалению, я в таком же положении.

— Но почему мы оба здесь? Не понимаю. Вы же шли… То есть чиновник шёл первым.

— Думаю, Траян заранее захватывает двух лидеров, чтобы быстро действовать, когда станет известен результат.

— Вы хотите сказать — чтобы быстро убить одного из нас.

Я глубоко вдыхаю и сосредоточиваюсь на голосе.

— До этого ещё далеко.

Некоторое время мы оба молчим. Я сползаю по стене на пол там, где стою. Мелькнувшую мысль о поверхности, на которую сажусь, удаётся подавить.

— Она хотела ме… щит…

Том говорит так тихо, что я не разбираю.

— Что? Говорите громче.

— Она хотела меня защитить, — повторяет он. — Нина. Предлагала охрану, а я отказался. Из уязвлённого самолюбия и потому, что был уверен: она лишь пытается успокоить совесть после того, как так мерзко со мной обошлась.

— Да, я знаю.

— Вы, похоже, многое знаете. И то, каким смешным я себя выставлял, постоянно звонил и волновался, когда она не отвечала?

— Нет, — отвечаю я, и на этот раз лгать не приходится. — До появления списка я даже не знал о вашем существовании. Это её личная жизнь, со мной

— Ну да, конечно. Но потому, что она полицейская, а не потому, что я ей нужен как мужчина. Хотя неважно, вы правы. Нина несколько раз предупреждала меня, и да, звучало так, будто она действительно волнуется.

— Есть хоть какое-нибудь представление, где нас могут держать? — спрашиваю я скорее для смены темы, чем в надежде на полезный ответ.

— Нет. Совсем никакого.

— Где и как Траян вас похитил? Сразу после встречи в интернет-кафе? И зачем вы вообще с ним встречались?

Том отвечает не сразу. Видимо, удивлён, что нам известно о встрече.

— Да, сразу после неё. Он представился человеком, заинтересованным в моих картинах, и сказал, что хочет обсудить выставку.

— А потом?

— Ушёл раньше меня: я заказал ещё кофе. Когда я вернулся домой, он уже был там. Подкрался сзади и усыпил. Не знаю, сколько пробыл без сознания, но очнулся на какой-то тележке. Потом он стащил меня с неё и затащил в эту комнату. Больше ничего не знаю. А у вас?

— Примерно то же самое.

Я думаю о татуировке Траяна. Иностранный легион. Эти люди — превосходно подготовленные бойцы элитных подразделений. Неудивительно, что ни у одной жертвы не было против него шансов. И что до сих пор нам не удавалось выйти на его след.

Но теперь у нас есть фотография. Вместе с приметной татуировкой она, возможно, быстро приведёт специальную группу к нему. Будем надеяться, очень быстро.

Я не знаю, который час, но знаю, что прежние голосования длились по тридцать шесть часов. Это недолго.

А я лидировал с большим отрывом.

ГЛАВА 40

Никто не сказал нам, может ли легионер уже говорить, но мы с Кристофом всё равно немедленно едем обратно в больницу.

Он у нас, — повторяю я себе. ДНК совпала, он у нас. И всё же внутренняя тревога не отступает, и, полагаю, так будет, пока Даниэль и Том не найдутся и не окажутся в безопасности. Если мне позволят поговорить с легионером, мы узнаем больше, а без ответа я отсюда не уйду.

Мужчина лежит в охраняемой отдельной палате. Перед дверью нас встречает высокий врач со странными пучками волос над ушами.

— Жизни пациента больше ничего не угрожает, он в сознании, — объясняет он. — У него исключительно крепкий организм, а внутренние повреждения, к счастью, оказались не такими серьёзными, как мы опасались.

Я изображаю самую невинную улыбку, на какую способна.

— Можно мне к нему?

Это должно прозвучать так, будто я обеспокоенная родственница, а не полицейская, готовая на всё.

Врач нерешительно смотрит в планшет.

— Не знаю…

— Пожалуйста. Видите ли, пропали ещё два человека, и, если мы потеряем слишком много времени, их жизни окажутся под угрозой.

— Пять минут. — Он показывает на дверь. — Я буду ждать здесь. Следите, пожалуйста, чтобы он не волновался и не напрягался.

Мне всё равно, но я согласно киваю и вхожу в палату первой. Жду, пока дверь за Кристофом закроется, затем становлюсь у кровати и смотрю на мужчину сверху вниз.

— Здравствуй, Траян.

Он смотрит на меня неподвижно. Правый глаз почти заплыл, кожа над скулой рассечена. Из груди выходит трубка толщиной с палец; другой её конец опущен в бутылку с прозрачной жидкостью, закреплённую на кровати.

Наше появление действительно не производит на него никакого впечатления. Не только лицо остаётся неподвижным — по монитору я вижу, что и пульс не учащается ни на удар.

Таблички с именем у изножья нет. Пока никто не знает, как Траяна зовут на самом деле.

— Ваш врач говорит, что вы можете говорить, — начинаю я. — Давайте окажем друг другу услугу и не будем тянуть: куда вы увезли Тома Тильзена и Даниэля Бухгольца?

По его поведению невозможно понять, услышал ли он меня. Я подтягиваю стул и сажусь. Беру его за руку. Он не сопротивляется. Нервничает, кажется, только Кристоф, который за моей спиной выразительно прочищает горло.

Я наклоняюсь к Траяну, к уху, окрашенному йодом в оранжевый цвет.

— Между нами это личное, — шепчу я. — Верно? Я хотела тебя перехитрить, и ты мне отплатил. Поздравляю. Но теперь карты розданы заново, и лучшее, что ты можешь сделать, — сотрудничать. Где Том и Даниэль?

Впервые в его лице что-то вздрагивает. Я задерживаю дыхание, чтобы не пропустить ни слова, но он молчит. Лишь слегка приподнимает левый уголок рта.

В отличие от его сердца, моё бьётся совсем не спокойно. Стучит в горле, в голове, и я чувствую, как нетерпение и ярость берут верх.

— Я протягиваю тебе руку, ты это понимаешь? — говорю громче, чем намеревалась. — Но ты должен её принять. Всё и так уже кончено.

Он едва заметно поворачивает голову ко мне. Серые глаза без труда выдерживают мой взгляд, а затем губы двигаются, пытаясь сложить слова.

— Кто сказал?

Звучит почти весело.

Я невольно сильнее сжимаю его руку, и он отвечает таким мощным пожатием, что мне приходится подавить вскрик. Ослабляет пальцы лишь после того, как видит реакцию на моём лице.

Я вырываю руку.

— Это ещё не кончилось?

Он отворачивается от меня и закрывает глаза. Если таким образом хочет сообщить, что беседа закончена и я могу идти, пусть не надеется.

— Где Том и Даниэль?

Не сознавая того, я хватаюсь за бутылку, в которую ведёт трубка из его груди. В следующий миг рука Кристофа ложится мне на плечо.

— Оставь, Нина.

Я отпускаю бутылку.

— Где Том и Даниэль? — повторяю громче. — Говори, мерзавец! Не понимаешь, что проиграл? Если ты не…

— Хватит, — твёрдо произносит Кристоф. — Выйди, дальше я сам.

— Но…

— Нет, мы это не обсуждаем. Иди наружу и остынь, иначе только навредишь. Себе, Тому и Даниэлю.

Именно спокойствие и доброжелательность, которые я слышу за всей его решительностью, заставляют меня встать и выйти. Он прав: я лишь ухудшаю положение, если это вообще возможно.

Кто сказал? Три слова запускают в голове новый кошмар. Неужели Траян уже всё подготовил и финал начнётся без его участия? Технически такое наверняка возможно — и никто не знает, какой оригинальный способ казни он придумал на этот раз.

Я смотрю на телефон: почти половина шестого. Среди писем нахожу пресс-релиз,

В связи с убийствами Morituri произведено задержание, собранные улики весьма весомы, однако личность подозреваемого пока не может быть раскрыта общественности — и так далее. Несмотря на осторожный тон, в каждой строке чувствуется смесь триумфа и облегчения.

В конце коридора стоит кофейный автомат. Я как раз возвращаюсь с пластиковым стаканчиком капучино, когда Кристоф выходит из палаты. Он стал ещё бледнее, молча садится за столик в зоне ожидания.

Я сажусь рядом и подвигаю к нему кофе. Он без слов берёт стакан и отпивает.

— У меня плохое предчувствие, — говорит наконец. — У этого человека остался козырь. Больше он не сказал ни слова, но само его молчание… это спокойствие, понимаешь?

Он снова отпивает.

— Я действительно боюсь за Даниэля.

Кристоф разбирается в психологии; если он видит ситуацию так, для оптимизма, вероятно, нет оснований.

А разгадка всех вопросов, ключ к спасению моих друзей лежит всего в десяти метрах отсюда, на кровати, соединённый проводами и трубками. Сильно избитый, но достаточно бодрый, чтобы забавляться нашей беспомощностью.

— Сиди.

Кристоф удерживает меня за запястье; я даже не заметила, что вскочила.

— Я не могу, не могу торчать здесь и послушно соблюдать правила, пока время уходит. Если Траян говорит правду и всё ещё не кончено, голосование завершится через три часа. Сто восемьдесят минут. Этого хватит, чтобы найти Даниэля, если этот мерзавец наконец откроет рот.

Кристоф по-прежнему держит меня и кивает в сторону входа. К нам направляется небольшая делегация специальной комиссии: Арендт, Пиа, Грег Пейн и Джейсон Мур. К собственному удивлению, при виде американцев я испытываю надежду. С преступниками уровня Траяна они имеют дело чаще; возможно, найдут правильный рычаг и заставят его сотрудничать.

Пиа подходит к нам, остальные после короткого разговора с врачом исчезают в палате.

— Какое облегчение. — Со вздохом она опускается на соседний стул. — Конечно, ужасно, что задержанием мы обязаны банде громил, но, учитывая обстоятельства, нам повезло, правда?

Она ищет согласия на наших с Кристофом лицах, не находит, и улыбка исчезает.

— Что с вами? Всё сделано, осталось только найти Даниэля. Арендт уже всем распорядилась. Думает, что его и второго мужчину обнаружат в течение ночи.

Кристоф допивает кофе, встаёт и выбрасывает стаканчик. Сцепив руки за спиной, останавливается у окна и смотрит на затянутое облаками небо.

Проходят минуты, и Пиа явно всё сильнее тяготится моим обществом. В те же минуты конец голосования всё ближе, а я сижу здесь, ничего не делаю, жду и готова лезть на стены.

Даниэль лидирует с недосягаемым отрывом, а значит, Том выживет. Я ищу в себе облегчение и нахожу только яростное отчаяние. Каждый вдох, во время которого я не стою у кровати Траяна и не вытрясаю из него ответ, отнимает силы.

Когда Арендт и американцы наконец выходят из палаты, я вскакиваю.

— Ну? Что он сказал?

Пейн смотрит на меня каменным взглядом.

— Ничего. Этого следовало ожидать. Он солдат, к тому же…

— Что значит «ничего»? — перебиваю я. — Я думала, вас специально обучали работать с крепкими орешками. Вы ведь так говорили?

Лицо Пейна становится ещё холоднее.

— На что вы намекаете?

— Я не предлагаю пытку водой, если вы об этом, — огрызаюсь я. — Я рассчитывала, что у вас найдётся пара действенных психологических приёмов.

Успеваю увидеть, как Арендт непонимающе качает головой, затем обхожу группу и распахиваю дверь палаты. Мне надо что-нибудь сделать — просить, угрожать, всё равно…

Назад меня тянет сразу несколько рук. Пейн хватает за правую руку, врач — за левое плечо.

— Вам лучше уйти, — говорит врач.

Я вырываюсь.

— Сначала я ещё раз поговорю с…

— Нет, — произносит Арендт. Ледяным, непререкаемым тоном. — Покиньте больницу, Саломон. Поезжайте домой, вы совершенно потеряли рассудок. Возьмите два дня отпуска.

Кто здесь потерял рассудок? — хочется закричать мне. Вместо этого я заставляю себя вымученно улыбнуться.

— Сначала мне нужно в управление.

Она кивает.

— Пусть Яннинг вас отвезёт.

Выходя, я смотрю на часы над дверью. Немного больше шести. У нас осталось меньше трёх часов.

VI.

У него всегда были особые отношения с полицией, и уже в первых набросках плана, связанного с Morituri, ей предназначалась более значительная роль, чем та, которую она неизбежно сыграла бы в любом случае.

Он хочет быть рядом с ними, друзьями и помощниками. Не просто представлять, как они терпят поражение, а видеть это с близкого расстояния. Их растерянность. Разочарование. А в конце — страх.

Некоторое время читать электронную почту главного комиссара уголовной полиции было первым восхитительным шагом, открывшим перед ним неожиданные двери. Одну дверь — в буквальном смысле.

Например, приятно было знать, что Магдалена Арендт регулярно заказывает в интернете слабительные. Он питает слабость к мелким частным подробностям чужой жизни. О преследователях ему известно значительно больше, чем им о нём. Иногда сведения оказываются почти интимными.

Полицейский, которому предстоит выступить в финале, сейчас, например, начинает снимать свою повседневную маску. Пока он держится неплохо, не кричит на стены, как врач. Только сидит или ходит от стены к стене. Хотя его страх должен быть гораздо сильнее: он знает, насколько далека полиция от раскрытия дела. Для игры он подходит лучше, чем первоначально выбранная жертва.

Но и та останется жертвой — ещё более страшным образом. Один удар, две мухи.

Теперь всё подготовлено, и нужно следить, чтобы предвкушение не сделало его невнимательным. Он вот-вот объявит последний акт, однако это, конечно, не конец игры. Потом ещё будут лететь головы — и наверху, и внизу. После того как он вручит им прощальный подарок и удалится.

Возможно, в некое подобие покоя.

ГЛАВА 41

Я сижу на полу, подтянув колени. После нескольких попыток мне удалось повернуть и наклонить голову так, чтобы ткань мешка отстояла от носа на несколько сантиметров. Теперь можно более или менее свободно дышать, не выдувая себе в лицо уже использованный воздух.

С тех пор как разговор с Томом угас, мысли снова и снова возвращаются к одному и тому же. Нина, Траян… смерть. Я не впервые задумываюсь о том, что могу погибнуть. По дороге на опасные операции случалось размышлять, что может произойти. Но настолько конкретным это

Как сейчас идёт голосование? И продолжается ли вообще? Я полностью потерял счёт времени, потому что не представляю, сколько пробыл без сознания.

Знают ли в управлении, что меня похитили? Скорее всего. Не увидев меня в кабинете, Нина наверняка попыталась связаться. Она быстро поняла бы, что означает моё исчезновение в связи с «правильным» чиновником из списка. Подняла бы всех, кого можно, действуя законными, а может, и не совсем законными средствами, но… что это даст? С чего им начинать поиски?

— Том?

Ответа нет, и я уже боюсь, что Траян увёл его, когда из соседнего помещения доносится приглушённое:

— Да?

— Есть предположение, который сейчас час?

— Нет, понятия не имею. Сколько идут эти голосования?

— Тридцать шесть часов. Значит, до вечера четверга, если Траян ничего не изменил.

— Тогда вечер четверга ещё не наступил. Иначе одного из нас, вероятно, уже не было бы здесь.

Он прав.

— Тебе страшно? Полицейским в таких ситуациях бывает страшно?

— Да.

— Мне тоже. Очень страшно. И я не понимаю. Зачем Траян это делает? Я никогда с ним не встречался и ничего ему не сделал. Почему он хочет убить одного из нас?

— На это я тоже не могу ответить, — признаюсь я.

— По сути, людей убивает даже не он. Их убивают эти извращённые типы у домашних компьютеров. Они решают, кому умереть, а кому жить. Анонимно и трусливо.

— Но убивают не они. Убивает он.

— Нет, они. Если бы никто не голосовал, победителя не было бы, и Траяну не пришлось бы никого убивать.

Я понимаю логику Тома, но он не довёл её до конца. Не создай Траян этот форум, не составь он список, никто не подвергся бы искушению проголосовать.

— Знаешь, чего я ещё не понимаю? — Голос Тома снова становится тише.

— Нет. Чего? И говори, пожалуйста, громче.

— Тебя.

— Меня?

Я поднимаю голову, и ткань сразу снова прилипает к носу.

— Что ты имеешь в виду?

— Если я правильно понимаю, Нина тебе нравится, да?

— Да, — без колебаний отвечаю я, хотя мог бы добавить несколько уточняющих слов. — Она моя напарница.

— Почему тогда ты позволил ей одной ходить на эти встречи? Ты ведь не мог знать, не окажется ли кто-нибудь из тех людей самим Траяном. Это было смертельно опасно. Я бы, наверное, сошёл с ума, если бы знал заранее и вынужден был бездействовать дома.

Я понятия не имею, о чём он говорит.

— На какие встречи?

— С пользователями форума. Чтобы что-нибудь из них вытянуть.

Нина тайно встречалась с пользователями Morituri? Значит, даже после того, как я обнаружил скрытую переписку с Траяном, она продолжала мне лгать?

— Эй… Ты об этом ничего не знал, да? Не верю. Она действительно тебе не сказала? Что у вас, полицейских, вообще за партнёрство такое?

Сейчас я задаю себе тот же вопрос. И ответа не нахожу.

— Похоже, Нина в принципе не слишком ценит честность и доверие, верно?

Даже сквозь глушащую стену я слышу горечь в голосе Тома. И не могу его за неё винить.

— Думаю, она просто использует любую возможность продвинуть расследование. Именно это и делает её хорошим полицейским.

— Да, оправдание можно найти чему угодно.

Верно. Только через долгое время, пока разум предлагает разные правдоподобные объяснения её самовольным действиям, я замечаю, что Том снова замолчал.

— Где и когда вы с Ниной познакомились?

Он отвечает не сразу.

— В баре. — Том коротко, горько смеётся. — Классика. Мы оба были одни. Наверное, ей хотелось того же, чего и мне. Во всяком случае, так я думал тем вечером и ночью. Но вскоре выяснилось, что её желание ограничивается человеком, которому можно позвонить, когда ей удобно. А когда нет — игнорировать или просто выставлять за дверь.

Я обдумываю его слова и понимаю, что поведение Нины действительно допускает такой вывод. Если не знать её и обстоятельств лучше.

Теперь смеюсь я. Без тени веселья. Что я пытаюсь себе внушить? Что знаю Нину Саломон достаточно хорошо, чтобы судить о ней вернее мужчины, с которым она проводила самые интимные часы?

И всё же… не может моё знание людей настолько меня подвести. И какое теперь значение имеет, скрывала ли она встречи? Мы сможем обсудить это, если я выберусь отсюда. Если меня, например, найдут усыплённым где-нибудь возле Эльбы.

Но это будет означать, что Том…

Скрип из соседнего помещения заставляет меня вздрогнуть. Несколько мгновений тихо, потом я слышу стон и звуки, будто кто-то дёргает ногами и бьёт пятками по полу.

— Том? — кричу я, но вместо ответа раздаётся приглушённый вопль и грохот. Через несколько секунд — волочащийся звук, затем скрип двери и глухой удар.

Тяжело дыша, я поднимаюсь и прижимаюсь к стене, за которой должен находиться Том.

— Что происходит? — зову я.

Но знаю, что ответа не будет, потому что понимаю, что только что случилось. Траян снова усыпил Тома и выволок из комнаты.

Значит, сейчас, вероятно, немного больше девяти вечера четверга. Голосование окончено. Итог известен. Победитель определён.

Но главный вопрос, от которого колени дрожат так сильно, что я снова опускаюсь на пол, звучит иначе: тащит ли Траян Тома к видеокамере, которая через некоторое время начнёт прямую трансляцию в интернет?

Или оставляет его где-нибудь снаружи?

А потом возвращается.

Ко мне.

ГЛАВА 42

Всю дорогу обратно в управление я не произношу ни слова. Кристоф несколько раз пытается завести разговор, но я почти не слушаю. Я была у самого источника — рядом с человеком, способным ответить на самые неотложные вопросы, — а меня оттащили от него.

Значит, придётся идти другим путём.

Мы по-прежнему не знаем, кто в действительности скрывается под именем Траяна. Формально мы его поймали, если это вообще можно так назвать, но личности не установили. И он явно не собирается помогать.

Через два-три дня вопрос выяснится сам собой, однако для Даниэля будет поздно. Если финал действительно способен пройти без организатора.

Но был человек, который знал, кто такой Траян. Йенс Фогт заплатил за это знание жизнью, потому что не умел держать язык за зубами. Он обожал намёки, но, к сожалению, ограничивался только ими.

Вернувшись в кабинет, первым делом я смотрю результаты голосования. Даниэль впереди Тома, всё как прежде.

Затем нахожу записи, сделанные после разговора с Марселем. Это мои воспоминания о его воспоминаниях о чате, которого больше не существует, но лучше, чем ничего.

Фогт часто высмеивал Траяна и давал ему прозвища. Сосиска, зверь, большой зверь, огромная тварь. По его словам, это соответствовало представлению Траяна о самом себе. Таким он якобы был и прежде.

А потом назвался Траяном — выбрал имя римского императора. Не любого, а правителя, при котором Римская империя достигла наибольших размеров. Гамбург он превратил в арену. Хлеба нет, зато зрелища особенные.

В команде всё это уже многократно обсуждали. Мания величия, комплекс превосходства, фантазии о всемогуществе.

Я пытаюсь совместить эти сведения с мужчиной, у кровати которого недавно стояла. Не слишком сходится, но он почти не разговаривал. И сильно избит. Кто знает, какое впечатление он производит, когда находится в полной силе.

«Огромная тварь» тоже не то выражение, которое приходит в голову при его виде. Он высокий, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза. Может быть, «зверь» относится к бесчеловечному поведению?

Я придвигаюсь к компьютеру и открываю Google в обычном браузере. Недолго думаю и ввожу: Траян зверь большой. Задерживаю дыхание, когда появляются результаты.

666 — число императора Траяна? — озаглавлена первая ссылка. Император Траян — «зверь» 666? — вторая. Обе статьи ссылаются на Откровение Иоанна Богослова, Апокалипсис. Некий исследователь якобы доказал, что великий зверь, дракон, олицетворяющий в Откровении дьявола, — это римский император Траян.

Я лишь бегло просматриваю текст; историко-библейские подробности сейчас бесполезны. Но мне кажется логичным, что человек, решивший превратить город в арену — точнее, в бойню, — выбирает имя Траяна. Это соответствовало его представлению о себе, — якобы говорил Фогт. Он и раньше был таким.

И тут я вспоминаю ещё кое-что — слова Йохансена в интервью Blitzreporter.de. Фогт сказал, что от Трои до Траяна путь недолгий.

Я задаю новый поиск: троян 666.

Количество результатов ошеломляет. 666 — банковский троян, который при помощи веб-инъекций крадёт данные доступа пользователей. Не только частных лиц, но и компаний. За последние четыре года он якобы причинил ущерб примерно на тридцать миллионов долларов.

Тридцать миллионов. Все они достались Траяну? Человек должен купаться в деньгах. Тогда зачем ему игры с человеческими жизнями?

Уже больше половины восьмого. На этаже по-прежнему многолюдно, поиски Даниэля и Тома идут полным ходом, однако обстановка спокойная. Только Фогельбуш ненадолго заглядывает и говорит, что избитый мужчина в больнице — слишком простое решение для этого дела.

Я могу лишь согласиться. Несколько секунд думаю, не рассказать ли ему о находке, и решаю промолчать. Кто создал 666, неизвестно. За оставшиеся полтора часа мы этого не выясним. Лучше пусть команда сосредоточится на традиционном поиске, а я буду сидеть здесь и ждать девяти, чтобы снова оказаться в роли зрителя.

Мысль, что мне придётся увидеть Даниэля в таком же унизительном положении, в каком недавно была Сандра Ульбрехт, болезненно сводит всё внутри. Я сгибаюсь, хватаю ртом воздух и приказываю себе не терять самообладания, хотя виновата буду я. Что бы ни случилось — виновата я.

И внезапно появляется желание настолько сильное, что вытесняет всё остальное. Мне хочется попросить прощения, и есть только один человек, перед которым сейчас это возможно.

Номер сохранён в телефоне, и я надеюсь, что он ещё действует. Несколько длинных гудков; я уже думаю, что никто не ответит, но вдруг слышу её голос.

— Софи Ферхаген.

Я сглатываю.

— Здравствуй. Это Нина. Нина Саломон.

На другом конце тишина. Затем короткое:

— О.

— Наверное, ты удивлена, что я звоню. Надеюсь, не помешала, но мне хотелось связаться и спросить, как ты.

Она молчит, и я действительно спрашиваю:

— Как ты?

Глубокий выдох.

— Хорошо.

— Кроме того… — Я мысленно разбегаюсь. — Кроме того, я хотела попросить у тебя прощения. За то, что тогда не сделала больше. Мне ужасно жаль, я всё время чувствую, что бросила тебя.

Слёзы подступают — не только из-за Софи, но и из-за Сандры, Валента, а прежде всего из-за Тома и Даниэля.

— Я хотела, чтобы ты это знала. И сказать, что ты всё ещё можешь обратиться в полицию. Я полностью тебя поддержу, обещаю…

— Оставь меня в покое, — перебивает она. — Это было очень давно. И ты не виновата. Но больше не звони. Хорошо? Я не хочу с тобой общаться.

Она кладёт трубку. Я остаюсь сидеть, окаменев, и чувствую себя ещё хуже, хотя считала это невозможным. Как всегда, — стучит в голове. Ты вообразила, будто делаешь ей добро, а на самом деле лишь хотела облегчить совесть и почувствовать себя лучше.

Я встаю, выхожу из кабинета и иду к умывальникам в туалете. Плещу в лицо ледяной водой, пока кожа не начинает гореть. Потом смотрю в зеркало. Ненавижу себя каждой клеткой.

Последний час до девяти проходит в отчаянных поисках в интернете. Подозревали ли кого-нибудь в создании 666? Упоминались имена или организации? Хоть что-то?

Без пяти девять я сдаюсь. Кристоф приходит в кабинет и подкатывает ко мне стул Даниэля, за что хочется на него накричать. Словно место освободилось. Словно Даниэлю оно больше не понадобится.

В девять голосование заканчивается. Побеждает чиновник. За ним — художник. И снова появляется обычное сообщение Траяна.

«Вы сделали свой выбор. Ваше желание — закон для меня».

Но на этот раз остаётся не одна полоска результата, а две — обоих лидеров.

— Что-то не так, — говорит рядом Кристоф.

Я не могу ответить, не могу думать и не знаю, что было бы страшнее увидеть сейчас — Даниэля или Тома.

Открывается окно трансляции. Требуется несколько мгновений, чтобы понять изображение, и сердце пропускает удар. Наслаждайся финалом, — написал мне Траян в последнем сообщении. Уже тогда это звучало цинично, но лишь теперь я понимаю истинный смысл.

Это финал, поставленный прежде всего для меня.

И он гораздо страшнее, чем я боялась.

ГЛАВА 43

Я пытаюсь вспомнить, удалось ли нам установить, когда освободили мужчину с собакой, но не могу припомнить даже его имя. Нашли его рано утром. Да, точно — незадолго до начала пресс-конференции, где тот недожурналист сообщил мне об этом. Но сколько времени он пролежал до обнаружения? Как ни стараюсь, вспомнить не могу.

Ладно, попробуем рассуждать логически. Логически… К чему я вёл?

Том. Вопрос в том, забрал ли его Траян, чтобы

Направлена ли сейчас на него видеокамера. Может быть, он уже мёртв.

Или лежит где-нибудь. На свободе. Но… нет, начнём иначе: почему Траян должен был забрать первым Тома? А почему нет?

Проклятье! Я совершенно не в себе, не способен выстроить в разумной последовательности даже простейшие мысли. Сосредоточься, Даниэль Бухгольц. Возьми себя в руки.

Я поднимаюсь, одновременно замечая, что обдираю спину о шершавую стену.

Итак: голосование закончено. Что сделает Траян? Сначала обеспечит пользователям представление, верно? Да, логично. Тем, кого предстоит отпустить, он сможет заняться потом, когда шоу закончится. Этого человека никто не ждёт перед мониторами.

С другой стороны… чиновник лидировал с самого начала. Конечно, чиновника приятно устранить. У каждого случался плохой опыт общения с чиновниками. Вот возможность как следует отплатить одному из этих ленивых, неповоротливых типов! Гораздо веселее, чем убивать бедного художника.

Значит, чиновник, вероятно, так быстро ушёл вперёд, что его победа была ясна задолго до официального окончания голосования. Чем тогда занимается Траян до девяти?

— Заранее избавляется от занявшего второе место. Потом не придётся возиться. Логично, верно?

Я слышу собственный голос, пугаюсь и только тогда понимаю, что разговариваю сам с собой. Никогда прежде этого не делал.

Это страх. То, что я полицейский, ничего не меняет: мне страшно умирать. Перед глазами миллионов зрителей, вероятно, чудовищным способом, чтобы испорченная толпа получила хорошее представление.

Лицо покрывает холодный пот. При малейшем движении грубая ткань трётся о кожу, усиливая неприятное ощущение. Я шевелю пальцами, не давая им онеметь. Со следующим вдохом внезапно начинается кашель. Пока всё тело судорожно сжимается, я думаю, что, возможно, кашляю в последний раз в жизни. Что всё, что буду делать теперь, может происходить в последний раз. Дверь способна открыться в любую секунду. Тогда он придёт за мной.

Наверное, так чувствуют себя заключённые в камере смертников. Но они хотя бы видят окружающее.

Мысли перескакивают к Нине. Зачем Том рассказал о встречах с пользователями форума? Действительно случайно? Или знал, что Нина мне не сказала, и с удовольствием ткнул меня этим в лицо? Возможно, ревновал и хотел выставить её передо мной в дурном свете? Или, что ещё вероятнее, показать, будто на самом деле она доверяет ему больше, чем мне. Но почему это так важно человеку, который не знает, будет ли жив завтра?

Разум мгновенно использует мост, который я построил мыслями о смерти. Перед глазами снова вспыхивают картины — как в современной видеоинсталляции, на долю секунды загорается одно изображение, сменяется другим, которое почти сразу уступает третьему, прежде чем его успеваешь рассмотреть. И всё же я узнаю адвоката, лежащего в собственной крови, молочно-мёртвые глаза утонувшего врача, сухожилия и клочья кожи на оторванной руке молодой Сандры Ульбрехт.

Желудок сводит, в пищеводе возникает тянущее ощущение. Господи, нет. Только не рвота. Не в этот мешок. Я размажу содержимое желудка по лицу, вдохну его… От одной мысли позыв усиливается. Я сосредоточиваюсь изо всех сил, сопротивляюсь.

Наконец удаётся подавить тошноту. По крайней мере на время.

Шум заставляет испуганно вздрогнуть. Он не такой, как прежде в соседней комнате, но означает то же самое. Дверь открылась. Я слышу знакомый хруст под подошвами.

— Траян, пожалуйста, подождите, — поспешно выговариваю я, совершенно не представляя, что сказать.

Хруст действительно прекращается. Он остановился.

— Я не знаю, что вы собираетесь сделать, но… дайте мне возможность понять. С вами поступили несправедливо?

Ответа нет, однако шаги не возобновляются. Неужели Траян обдумывает ответ? Или просто стоит, наблюдает за мной и наслаждается?

— Что бы ни произошло, — продолжаю я, прежде чем он двинется дальше, — убийства ещё можно остановить. Если вы просто уйдёте, я не смогу за вами последовать. Вы спокойно скроетесь.

Ещё несколько секунд тишины, затем всё происходит быстро. Шаги, рывок за мешок перед лицом, тряпка, прижатая ко рту, отвратительный сладковатый запах, головокружение… Темнота.

ГЛАВА 44

Траян не просто захватил обоих мужчин — теперь он показывает нам обоих. Они стоят обнажённые по пояс, руки над головами прикованы к широким стальным балкам. Слева Том, примерно в пяти метрах справа — Даниэль. В нескольких шагах перед ними на станине установлено ружьё, ствол направлен в промежуток между пленниками.

Ружьё видно и со второго ракурса: изображение трансляции разделено. В небольшом окне камера смотрит в помещение поверх оружия, а обе жертвы размыты на заднем плане. Между ними светится большой красный ноль.

Я уже догадываюсь, что задумал Траян, прежде чем под видео появляется объяснение — сначала по-немецки, затем по-английски.

Последний раунд принадлежит только вам. Решение в ваших руках, ваш палец лежит на спусковом крючке. Ружьё поворачивается в соответствии с голосами. Как только оно отклонится на двадцать градусов к одному из приговорённых, прозвучит выстрел.

У каждого только один голос. От вас зависит, как быстро всё закончится. От вас зависит, кто будет жить, а кто умрёт.

В следующий миг появляются две кнопки: Художник и Полицейский. Сразу после этого ружьё начинает двигаться. В сторону Даниэля.

Он тоже замечает. В отличие от Тома, который постоянно опускает голову и едва держится на ногах, Даниэль до сих пор стоял совершенно спокойно, но теперь всё тело дёргается. Он ищет камеру взглядом и находит.

— Это не подвал, скорее ангар, — начинает он. — Похоже на бывший производственный цех. Слева от меня что-то вроде конвейера.

Поначалу голос хриплый, но быстро крепнет.

— К сожалению, я не могу сказать, в каком районе мы находимся. Траяна я тоже не видел.

Ружьё снова едва заметно дёргается в его сторону. Если верить красному индикатору над стволом, уже четыре градуса. Взгляд Даниэля мечется между камерой, оружием и третьей точкой. На ней полностью сосредоточен Том.

Что там? Я увеличиваю изображение. Тёмная тень с резкими краями… задняя стенка монитора. Траян заставляет жертв в прямом эфире наблюдать за решением, словно показывает им положение в зеркале.

— Позвони, пожалуйста, в больницу. — Я едва узнаю собственный голос. — Легионер должен сказать, где находится этот цех. Описания Даниэля недостаточно. И пусть сообщит, кто ещё там есть. Кто-то должен был приковать обоих — сам он этого сделать не мог. Иначе они стояли бы так с утра и теперь уже висели на наручниках.

Спасение в профессиональных рассуждениях помогает: создаёт иллюзию, будто я ещё не окончательно утратила контроль. Не знаю, сколько

Он на миг закрывает глаза. Снова открывает и смотрит прямо в камеру.

— Послушайте, — говорит он, — вы можете это остановить. Сделайте так, чтобы ружьё не было направлено ни на одного из нас. Если удержите его голосами посередине или вообще не будете голосовать, никто не умрёт.

— Да, верно, — подхватывает Том.

Кажется, он вот-вот заплачет.

— Никому не нужно умирать. Если вы просто ничего не будете делать, то…

Словно отвечая на призыв, ружьё снова движется — впервые в другую сторону. К центру. И всё же Том начинает рвать наручники, будто уже оказался на линии огня, однако цепь закреплена между двумя держателями так, что в сторону её не сдвинуть. Уйти с траектории выстрела не сможет ни один.

Я почти не замечаю, как позади открывается дверь, врывается Марк, а вслед за ним Фогельбуш. Кристоф уже разговаривает по телефону — судя по всему, с врачом, который упирается и не желает никого пускать к единственному человеку, способному нам помочь.

— Я поеду туда! — бросает Марк и тут же выбегает.

Он направляется к легионеру, который, возможно, вовсе не Траян, а лишь хорошо оплаченный сообщник — из тех тридцати миллионов долларов, которые, вероятно, принёс троян 666.

— Они нас найдут, — тихо, успокаивающе говорит Даниэль Тому. — Вот увидишь, они перевернут небо и землю. Ты же знаешь Нину — она наверняка сейчас переворачивает весь Гамбург.

Эти слова перехватывают горло. Нет, Нина ничего не переворачивает. Нина парализовано сидит перед экраном, не знает, что делать, и вот-вот заплачет, потому что ружьё снова чуть-чуть поворачивается к Даниэлю.

Руки находят клавиатуру. Я открываю новую тему, хотя уже вижу несколько с тем же содержанием.

Не голосуйте больше! Это выбор между жизнью и смертью, а не между двумя смертями.

Ответы появляются через секунды. Многие согласны, но далеко не все.

Эй, это же легавый! Простите, но такой случай я упустить не могу.

Другие пользователи горячо поддерживают.

Разве он не из тех, кто вёл расследование? Что ж, теперь, наверное, жалеет, что работал недостаточно хорошо!

Ещё один рывок ствола. Снова вправо. Отметка десять градусов — половина пути до выстрела.

Лицо Даниэля хорошо видно на экране. Я вижу страх в его глазах и усилие, с которым он сохраняет достоинство.

— Пожалуйста, — говорит он в камеру. — Остановитесь. Не делайте этого ни со мной, ни с самими собой.

Том присоединяется, громче и панически:

— Да, ради бога, пожалуйста. Мы ведь ничего вам не сделали. Почему вы…

— Тихо!

Даниэль поворачивает голову, словно прислушивается. Что бы он ни услышал, я тоже слышу. Тихий, неопределимый гул.

— Я не уверен, — говорит он и снова смотрит прямо в камеру, будто ищет мой взгляд. — Но, кажется, это был самолёт. Возможно, мы где-то в коридоре взлёта или посадки аэропорта. Запишите время. Проверьте рейсы.

ГЛАВА 45

С тех пор как я очнулся и понял, в каком положении находимся мы с Томом, чувства несутся по бесконечным американским горкам.

Траян изменил правила. Голосование было только полуфиналом. Теперь он добавил решающий раунд, результат которого будет виден сразу и станет необратимым. И здесь всё указывает на то, что художников любят больше чиновников. Полицейских.

Сначала мой призыв, казалось, действительно подействовал, но последние несколько минут оружие снова разворачивается ко мне. Думаю, оно прошло уже больше половины пути.

Тот глухой гул, возможно от самолёта, породил во мне крошечную и совершенно иррациональную надежду. Ничтожную возможность, что Нина и остальные сумеют по этому звуку найти нас и освободить прежде, чем толпа у компьютеров нащёлкает слишком большой угол в одну сторону. Разумеется, это нелепо.

Если очень повезёт, двустволка ещё некоторое время останется там, где сейчас, но людям рано или поздно станет скучно. Тогда равновесие нарушится. Они объединятся и заставят индикатор пройти критическую отметку — со стороны Тома или с моей.

Я не могу отвести взгляд от стволов. Они по-прежнему заметно направлены на меня. Всякий раз, когда электромотор под поворотной станиной с тихим гудением перемещает оружие на сантиметр влево или вправо, сердце колотится так, что отдаётся во всём теле.

— Вы, сидящие перед мониторами, — снова обращаюсь я, глядя прямо в камеру.

Сосредоточиться на голосе бесконечно трудно. Нужно, чтобы он звучал не слабо и испуганно, а спокойно и разумно. Если эти люди почувствуют, что я умоляю о жизни, им это может понравиться.

— Подумайте, пожалуйста, что вы сейчас делаете. Вы собираетесь убить человека. Да, на этот раз вы действительно сделаете это сами и потом не сможете оправдываться, будто не вы стреляли, потому что вы и будете стрелять. Каждый из вас. Если вы больше не голосуете, ружьё останется направленным между нами и никому ничего не случится. Но, нажимая любую из двух кнопок, вы словно сами берёте оружие, целитесь в одного из нас и спускаете курок. Траян предоставил установку и всё подготовил, однако действовать или отказаться должны вы. Убить или не убить. Мы просим: прислушайтесь к совести и не делайте этого.

Я смотрю на Тома.

— Хорошо сказал, — шепчет он.

— Главное, это правда.

Снова звучит знакомое гудение. Мои слова явно возымели действие — только не такое, на какое я надеялся. Стволы поворачиваются ещё ближе ко мне и достигают положения, опасно близкого к точке выстрела. Теперь я смотрю прямо в два чёрных отверстия.

Дробь, — мелькает в голове. Он использует двуствольное ружьё, чтобы победитель не смог уклониться. Вероятно, самый крупный калибр, чтобы получить желаемый кровавый эффект. А второму, выжившему, придётся увидеть всё в нескольких шагах.

— Траян! — кричу я в сторону камеры. — Я знаю, вы сидите где-то поблизости и наслаждаетесь представлением. Наверное, вам доставляет огромное удовлетворение, что вы умеете заставлять людей снаружи исполнять вашу волю и превращаете их в убийц. Да, они идут за вами стадом овец и даже не замечают, что вы ими пользуетесь. Вы считаете себя выше всех нас. Но на самом деле вы жалкий трус, прячущийся за анонимностью.

Последние слова я скорее выплёвываю, чем произношу. Сдерживать ярость почти невозможно.

— Но уверяю: вас поймают. Может быть, не сразу, но безнаказанным вы не останетесь. И я искренне надеюсь, что вас задержат невредимым, чтобы вы провели остаток жизни за решёткой и каждый день думали, что для

Мотор снова гудит, двустволка опять движется. Опять ко мне. Сантиметр, ещё один. Вот и вся польза от моей речи. Гудение продолжается, оружие неумолимо поворачивается. Сейчас. Выстрел прозвучит в любую секунду. Я задерживаю дыхание и до крови закусываю нижнюю губу. Всё тело трясётся как в лихорадке. Нет, я не хочу умирать, — думаю я, кричу внутри, не издавая ни звука. Я не стану жалобно умолять. Не доставлю такого удовольствия ни Траяну, ни обезумевшей толпе.

Внезапно наступает тишина. Покой, смысл которого я понимаю лишь через несколько секунд.

Гудение прекратилось. Тёмные отверстия угрожающе смотрят на меня, однако выстрела нет. И сразу все силы покидают тело. Я больше не могу стоять. Колени подгибаются; наручники, которыми руки прикованы над головой, болезненно впиваются в суставы, принимая весь мой вес. Не знаю, издаю ли я какой-нибудь звук. Теперь это всё равно. Я закрываю глаза и опускаю подбородок на грудь. Ухожу в себя, понимая: следующее гудение станет последним.

Мне холодно. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько одиноким. Один под взглядами миллионов зевак. Думаю, какая мысль станет последней. И в следующий миг понимаю, что, вероятно, теряю рассудок.

Мне хотелось бы продолжить работать с Ниной. Она, конечно, довольно сложная…

Нина.

Я открываю глаза, поднимаю голову и пытаюсь снова встать на ноги. Получается удивительно быстро. Смотрю в камеру. Нужно торопиться.

— Нина, не знаю, смотришь ли ты сейчас, но надеюсь, что да, потому что хочу кое-что сказать.

Мне приходится ненадолго замолчать, собраться с мыслями и подобрать слова.

— Я… Я знаю: всё, что ты до сих пор делала и когда-либо сделаешь, служит одной цели — быть хорошим полицейским. Так было и во время нашей короткой совместной работы. И ещё я знаю, что ты не виновата. Ни сейчас, ни тогда. Ты понимаешь, о чём я. Иногда приходится бездействовать и смотреть, как происходят ужасные вещи, но… именно невозможность что-либо сделать исключает вину. Потому что ты действовала бы, будь хоть малейшая возможность. Но её нет. Ни сейчас, ни тогда.

Я делаю два-три вдоха и напряжённо думаю. Если продолжу, у неё будут неприятности, но я должен успеть сказать ещё кое-что, прежде чем лишусь возможности говорить навсегда, и мне безразлично, что подумают другие. Я забываю о миллионах огрубевших слушателей и сосредоточиваюсь только на ней.

— Нина, ты чертовски хороший полицейский.

Мне даже удаётся коротко рассмеяться.

— Хотя ты всё ещё не призналась во всех своих самовольных вылазках. Эти встречи с пользователями форума… Том рассказал. Почему ты скрыла? Неужели считаешь меня настолько чопорным, что не можешь сказать такое своему напарнику? Конечно, это было опасно, и я наверняка попытался бы тебя отговорить, но… мы команда. И я уже немного тебя знаю. Понимаю: ты всё равно пошла бы, а я последовал бы за тобой и мог вмешаться, если стало бы опасно. Вот что значит быть хорошими напарниками.

Только не слёзы. Этого удовольствия Траяну я не доставлю. Сосредоточиться. Дышать. Торопиться. Всё может закончиться в любую секунду. Ещё раз посмотреть в камеру.

— Если мы больше не увидимся… Прощай, Нина.

Мотор начинает гудеть.

ГЛАВА 46

— Прощай, Нина.

Из-за слёз я уже несколько минут почти ничего не вижу. В последнее время ружьё неумолимо двигалось к Даниэлю, словно толпа хотела проверить, закончит ли он речь, зная, что всё вот-вот оборвётся. Или вместо этого начнёт умолять.

Я вытираю лицо предплечьем и вижу: Даниэль закрыл глаза и опустил голову. Он дрожит, ожидая выстрела.

Но на этот раз ствол поворачивается в другую сторону. Чуть-чуть. Потом ещё.

— Подходят четыре рейса! — кричит Кристоф от другого компьютера.

Уже несколько минут он разговаривает с аэропортом Фульсбюттеля.

— Они пришлют маршруты по электронной почте.

Теперь мне всё равно: времени всё равно не хватит. Важно лишь, чтобы ружьё вышло из опасной зоны, пошло к центру и остановилось.

Даниэль снова поднимает взгляд. Облегчения на лице нет, лишь смертельное изнеможение. Зато Том заметно нервничает. Тоже смотрит в камеру, явно борясь с собой.

— Может, мне тоже поговорить с Ниной, — выдавливает он.

Взгляд мечется между стволами и объективом.

— Как думаешь, Нина? Боюсь, я не такой красноречивый, но неважно. Ты ведь и не ждала от меня эффектного представления. И была права: я не боец.

Он опускает голову, но искоса следит за оружием, которое действительно снова немного поворачивается к Даниэлю. Давит на жалость. Подлый ход, но я не могу даже осудить Тома. Наверное, надеялся, что следующим движением всё закончится и он окажется в безопасности.

— Скажи-ка, что ты сделала? — спрашивает стоящий позади Фогельбуш.

Я не оборачиваюсь. Похоже, у Даниэля кружится голова: он уже неуверенно стоит, снова и снова на несколько секунд подгибает колени. Иногда приходится бездействовать и смотреть, как происходят ужасные вещи.

Он знает, насколько мне плохо. Я же могу только догадываться, какой чудовищный страх испытывает он.

— Ты встречалась с пользователями, не согласовав это с командой? — не отстаёт Фогельбуш. — Ты вообще понимаешь, насколько серьёзно нарушила служебные правила?

Неужели он всерьёз говорит об этом сейчас?

— Замолчи, — бросаю я.

Ружьё уже больше минуты не двигается. Взгляд Даниэля беспорядочно ищет камеру, будто надеется получить оттуда помощь, которой я не способна дать.

Он прав: мне следовало доверять ему. Каково было услышать о моих тайных вылазках от Тома. Я не только обошла напарника в работе, но ещё и разболтала об этом…

Стоп. Разболтала ли?

Не отводя взгляда от монитора, я мысленно восстанавливаю три вечера, когда встречалась с BigBastard, Manxxo и McQuentin.

После первого я позвонила Тому и попросила приехать. После второго он ждал меня у двери. После третьего… ничего.

Во второй вечер мы спорили о моём наряде: Том считал юбку слишком короткой, а духи — слишком соблазнительными. На что я… солгала. Сказала, будто встречалась с другом последней жертвы.

Несколько ударов сердца комната кружится вокруг. Никто не знает о встречах с пользователями форума, кроме самих пользователей. Но они не имеют понятия, кто я в действительности.

Кроме того, узнать мог лишь тот, кто видел переписки и знал, что Лейла и Нина — один человек. Или хотя бы догадался после того, как Лейла выдвинула Нину.

Администратор форума. Траян.

Нет, мысль, начинающая

Ружьё снова поворачивается к Даниэлю. Он напрягает мышцы груди и отводит голову в сторону.

— Прекратите, оставьте его в покое! — одновременно кричит Том.

Хочет показать, что всё-таки способен бороться?

Боец…

Впервые с начала трансляции я полностью сосредоточиваюсь на нём. Торс покрыт потом, грудь тяжело поднимается и опускается. Я знаю это тело. Худое, жилистое, но не особенно тренированное. Стоять с прикованными над головой руками трудно для кровообращения, однако Том выглядит свежее Даниэля, хотя тот, конечно, подвергается гораздо более сильному психологическому давлению.

Смутное подозрение возвращается, ведя за собой ещё одно воспоминание. Если в нём есть хоть доля правды, Траян должен был оцепенеть, увидев среди кандидатов Нину Саломон. Именно её. Тогда он спросил, живёт ли она одна, а Лейла ответила примерно так: кто-то, кажется, за Ниной бегает, но ей до него нет дела. Это я помню точно.

Из переписок легко было узнать места и время встреч. Тому, кто знал Нину Саломон, не составляло труда быстро заглянуть в один из баров и проверить, не она ли скрывается под именем Лейлы.

А тому, кто знал Нину Саломон немного лучше, не составляло труда проследить за ней от дома, когда она куда-нибудь отправлялась вечером.

Дрожащими пальцами я открываю чат и ищу самое последнее отправленное сообщение. Нахожу.

Когда возвращаюсь к трансляции, ружьё как раз дёргается вправо.

Оно направлено на Даниэля под углом восемнадцать градусов — как и прежде.

Теперь он снова поднимает голову.

Видит положение, понимает.

И впервые мне кажется, что он действительно сдаётся.

Ещё раз ищет камеру взглядом.

— Сделай мне одолжение, Нина, — говорит он. — Отойди от компьютера. Не смотри. Ты не обязана. Я не хочу, чтобы ты это видела.

— Если думаешь, что я сбегу и оставлю тебя одного, ты ошибаешься, — шепчу я.

Том поворачивается к Даниэлю. Совсем немного — насколько позволяют путы.

И в этот миг я вижу.

Не впервые — мы несколько раз были в постели, — но впервые вижу по-настоящему, понимая, что именно передо мной.

После этого вопросов больше не остаётся.

Теперь, когда я кладу пальцы на клавиатуру, они совершенно спокойны. Я печатаю так быстро, как могу, и слова словно сами льются из меня. Если я ошибаюсь, это будет стоить мне головы, но тогда уже неважно.

Однако я уверена: ошибки нет.

ГЛАВА 47

Всё сказано.

Я испробовал всё и ничего не добился. Им нужен мёртвый. Он был нужен с самого первого убийства. Снова и снова. И всё большему числу людей. Так чему удивляться?

Я смотрю на монитор, на ружьё. Ни гудения, ни движения. А если оно начнётся… я больше ничего не могу сделать.

Тогда убивайте.

До сих пор Траян убивал того, кто набрал больше голосов. Неизбежно. Кто-то из списка должен был умереть. Но теперь всё иначе. Мне хочется ещё раз прокричать это в камеру, чтобы до них наконец дошло: на этот раз никто не обязан умирать — если только вы сами этого не захотите.

До выстрела требуется очень много голосов. А что делаете вы? Усердно нажимаете. Траян прикормил вас, распалил жажду крови. Теперь передал вам скипетр. И вы хотите ещё крови. Моей.

Я вздрагиваю. Гудение. Мотор. В последнем, возможно, порыве надежды поднимаю голову и смотрю не на стволы, а прямо в камеру. Больше ничего не скажу, но пусть они видят мои глаза, когда убивают.

Мотор всё ещё гудит, и, хотя взгляд прикован к объективу, боковым зрением я замечаю: двустволка движется в другую сторону, от меня, к центру.

Пульс ускоряется — теперь не от страха и не от ярости, а от… облегчения?

Гудение резко прекращается, когда ружьё почти возвращается в нейтральное положение. Неужели здравомыслящие действительно взяли верх? Моя речь всё-таки принесла пользу? Похоже на то, иначе как…

Мотор снова гудит. Требуется мгновение, чтобы определить направление, а затем я почти не верю глазам. Стволы продолжают идти к центру и… проходят его. Сейчас остановятся — это идеально. Если люди снаружи сумеют хотя бы примерно удержать положение…

— Люди, вы что? — Голос Тома звучит недоверчиво и робко.

На лице появляется нечто, что при других обстоятельствах можно было бы принять за неудачную улыбку, но на самом деле это растерянность.

— Теперь можете остановиться? Просто прекратите. Оставьте всё как есть.

Оружие всё ещё движется к нему. Медленно, как в замедленной съёмке, с тихим гудением. Но неумолимо. Том извивается в наручниках, быстро двигает поднятыми руками вперёд-назад, и металл с пронзительным скрежетом трётся о крепления.

— Эй! Что вы делаете? Я… я художник, забыли? Я никогда никому не причинял зла. Я пишу картины. Вы не можете… Да остановитесь же!

Похоже, Том вот-вот потеряет самообладание, и я не могу его винить. Ещё недавно сам чувствовал то же самое. Я отрываю взгляд от Тома и смотрю в камеру.

— Пожалуйста, перестаньте нажимать. Этот психопат не властен над вами, его план проваливается. Но вам нужно остановиться прямо сейчас.

Не знаю, повлиял ли мой призыв, но гудение действительно стихает. Я не решаюсь ни говорить, ни даже двигаться. Молча смотрю на ружьё, будто любой признак жизни способен снова привести его в движение. Том, похоже, чувствует то же — стоит оцепенев.

Стволы прошли примерно половину расстояния от нейтральной позиции до него.

— Господи, меня тошнит.

Я смотрю на Тома. На этот раз ему действительно удаётся изобразить подобие улыбки.

— Теперь я понимаю, каково тебе только что было.

Я молча киваю, боясь, что любое лишнее слово спровоцирует людей у мониторов. Снова думаю о Нине. Если она по-прежнему смотрит, то сейчас проходит через ад. И в глубине души я знаю: ничто не заставит её отвернуться.

Я отрываю взгляд от Тома и снова смотрю в камеру. Наверное, правильно было заставить людей смотреть мне в глаза. И всё же внезапная перемена кажется удивительной. Неужели зрители сознательно начали голосовать в обратную сторону?

Или вмешался сам Траян? Чтобы сделать происходящее напряжённее? Пока игра идёт, никто не покинет место перед компьютером. А он наслаждается игрой — в этом я не сомневаюсь. Почему бы немного её не растянуть? Что он способен на это, ясно. Какие бы процедуры ни выполнялись в

Острая боль в спине заставляет перенести вес. Я пытаюсь пошевелить руками, но почти не чувствую их — словно они отмерли.

Гудение. Я поднимаю взгляд и замечаю движение к центру. Всего несколько секунд — и снова тишина. Смотрю на Тома. На его лице облегчение.

Нет, это точно не Траян. Пользователи действительно пытаются удержать ружьё в нейтральной зоне. Интересно, надолго ли их хватит. И разум тут же формулирует следующий вопрос, от которого в живот будто бьёт железный кулак.

Как долго Траян будет за этим наблюдать? Если он может вмешаться… рано или поздно он это сделает.

ГЛАВА 48

— Что ты там написала?

Фогельбуш так резко хватает меня за плечо, что вместе с офисным креслом оттаскивает от компьютера, но клавишу Enter я уже нажала.

— Художник — сам Траян? Ты окончательно сошла с ума? Нельзя просто выдумывать всякую чепуху!

— Это не чепуха.

Я пытаюсь вернуться к экрану, но Кристоф тоже вскакивает и встаёт между мной и компьютером.

— Нина, это безответственно. Мы все хотим, чтобы Даниэль выбрался живым, но ты не имеешь права приносить вместо него в жертву другого человека.

— Я никого не приношу. Он стоит там добровольно.

— Ты безумна.

Я слышу эти слова не впервые, но из уст Кристофа они ранят.

— Я знаю Тома Тильзена. Довольно близко. И сегодня днём я кое-что обнаружила…

Он уже не слушает и показывает на экран.

— Видишь? Ружьё поворачивается в другую сторону, причём довольно быстро. Поздравляю, люди делают то, чего ты хотела.

Он подводит курсор к моей публикации и читает:

— Хотите увидеть по-настоящему интересное представление — отдайте голос художнику. Траян настолько уверен, что знает ваш выбор, что встал перед собственной машиной для убийства. Разве вам не хочется немного его удивить?

Он снова поворачивается ко мне; лицо покраснело от ярости.

— Невероятно. Ты призываешь их убить человека.

— Не волнуйся, до этого не дойдёт, — говорю я с большей уверенностью в голосе, чем в душе. — Послушай, Кристоф. Только что Даниэль сказал, что о моих самовольных вылазках ему рассказал Том. Но Том не мог ничего знать, если только не читал мои переписки с пользователями форума. А это возможно лишь при правах администратора Morituri.

Кристоф хмурится.

— Ты говоришь, что хорошо его знаешь. Он бывал у тебя дома?

— Да, несколько раз.

— Не мог воспользоваться твоим компьютером?

— Он защищён паролем. Надёжно.

Ружьё снова замерло. Двенадцать градусов к Тому. Хорошо.

— Фогт знал, кто такой Траян, и поэтому его убили. Он сделал несколько любопытных намёков — на троян и великого зверя. Библейского, чьё число 666.

Оружие снова дёргается. Тринадцать градусов. Том жалобно кривится в камеру. Господи, а если я ошиблась?

— Великим зверем 666 тогда, вероятно, считали римского императора Траяна. Кроме того, 666 — название трояна, который уже несколько лет крадёт банковские данные и с помощью которого похитили десятки миллионов долларов.

Кристоф качает головой.

— Я ничего не понимаю.

— Хорошо. Смотри.

Я хватаю первый попавшийся лист бумаги и рисую цветок — трёхлепестковый, с изогнутыми шипами, отдалённо похожими на лучи метательной звезды.

— Это татуировка Тома. Я всегда считала её цветком. Но, если посмотреть иначе, это три переплетённые шестёрки.

Кристоф бросает взгляд на рисунок и снова качает головой.

— Ты всё это выдумываешь, Нина. Ни единого доказательства. Ничего!

Он жёстко берёт меня за плечо.

— Отмени призыв. Немедленно. Напиши, что это была глупая шутка. Думаешь, Даниэль хотел бы, чтобы…

Звонит телефон. Кристоф сразу хватает трубку.

— Да? Марк? Понятно.

Пока он говорит, я снова придвигаюсь к компьютеру. Ещё раз открываю чат с Траяном и быстро смотрю на происходящее в ангаре. Одиннадцать градусов влево — к Тому, который тяжело дышит и непрерывно качает головой.

— Легионер не произнёс ни слова, — вздыхает Кристоф, скорее обращаясь к Фогельбушу, чем ко мне.

Он кладёт трубку.

— Марк десять минут просидел у него в палате, но мужчина только смотрел. Ни на что не реагировал.

Кристоф снова переводит взгляд на экран.

— Что это?

— Личные сообщения, которыми мы обменивались с Траяном.

Он шумно втягивает воздух.

— Сообщения… Я вообще о них не знал. А ты, Хельмут?

Фогельбуш качает головой; всё его лицо — сплошной упрёк.

— Никто не знал, — нетерпеливо отвечаю я. — Но сейчас это совершенно неважно. Помнишь, что Том только что говорил обо мне?

Кристоф раздражённо пожимает плечами.

— Не точно. Что ты не считаешь его бойцом.

— Верно. И что я была права: эффектного представления от него не получится.

Я увеличиваю окно сообщения и поворачиваю монитор к Кристофу.

«Оставь его в покое. Он не устроит тебе эффектного представления, он не боец».

На этот раз Кристоф не объявляет мои слова бессмыслицей сразу. Проверяет, действительно ли сообщение адресовано Траяну.

— Ты могла сказать ему это лично. Когда-нибудь.

— Что он не устроит хорошего представления? Для этого мне пришлось бы снова поговорить с ним после его так называемого похищения.

Кристоф и Фогельбуш обмениваются сомневающимися взглядами.

— Признаю, — бормочет Фогельбуш, — это странно. Но не доказательство.

— Доказательство появится, когда ружьё повернётся к нему ещё немного, — говорю я. — Я уверена.

Кристоф молча смотрит на экран, затем берёт телефон.

— Хочу, чтобы вы выяснили всё о Томе…

Он вопросительно смотрит на меня.

— Тильзене, — подсказываю я.

— О Томе Тильзене. Проверьте, фигурирует ли он где-нибудь официально.

Ружьё уже довольно долго не движется. Впервые после публикации я читаю ответы. Возможность увидеть перед оружием самого Траяна многих приводит в восторг; остальные реагируют с недоверием или насмешкой.

«Откуда тебе знать? Так можно сказать о любом человеке».

«Траян? Я представлял его совсем иначе. Ты нас разыгрываешь».

Я несколько секунд думаю и печатаю:

«Просто проверьте. Немного надавите на него и посмотрите, что произойдёт. Необязательно доводить до конца. Ни в коем случае не доводите до конца!»

Словно протестуя, ружьё снова дёргается к Даниэлю. Почти минуту стоит, затем начинает обратный путь. Один градус, два, три к Тому. И дальше.

Я не свожу с него глаз. На лице абсолютное потрясение: он явно не рассчитывал, что положение настолько резко обернётся против него.

Том извивается в наручниках.

— Прекратите! Вон тот человек — полицейский!

Даниэль смотрит на него с усталостью, пониманием и презрением.

— Тот, кто идёт в полицию, должен быть готов к опасности, — продолжает Том. — Для него это профессиональный риск, а для меня нет!

Теперь в нём больше возмущения, чем страха, но, когда оружие снова движется к нему, он дёргается в сторону.

— Остановитесь, пожалуйста! Я обычный человек, такой же, как вы. Я не понимаю!

Он снова поворачивается к Даниэлю.

— Или это какой-то трюк, который вы с Ниной разыгрываете?

«Пока не останавливайтесь»,— печатаю я.«Пусть пройдёт ещё немного. Совсем немного».

Шестнадцать градусов. Вскоре семнадцать. Глаза Тома расширяются.

— Стреляйте в него! — кричит он в камеру. — Не в меня, в него! В него!

Ружьё неподвижно, но Том по-прежнему бушует. На мгновение начинает плакать, заставляя меня усомниться, потом снова старается переманить зрителей.

Что Фогельбуш вышел, я понимаю только тогда, когда он возвращается и громко захлопывает дверь. Подходит, упирается обеими руками в стол.

— Я был у Арендт, — говорит он. — Рассказал, что ты сделала. Она вне себя. Похоже, тебя отстранят от службы.

ГЛАВА 49

Я слышу отчаянные попытки Тома убедить людей голосовать за меня. Сначала хочется его остановить, но в конце концов… Он в панике и делает всё, чтобы спасти жизнь. Кто может его винить?

К тому же он добивается противоположного. Стволы снова чуть-чуть поворачиваются к нему.

Чем объяснить внезапную перемену? В обычном голосовании я уверенно лидировал с первой минуты, и здесь сначала всё тоже явно шло в мою сторону. А потом вдруг изменилось. Причём радикально. Что-то произошло. Что-то серьёзное.

— Это какой-то трюк, который вы с Ниной разыгрываете? — обращается ко мне Том.

Я не отвечаю. Может быть, это действительно трюк? Кому-то удалось взломать сайт? И там изменили что-то, из-за чего ружьё внезапно направилось на Тома? Буквально спасение в последнюю секунду для меня? Нет, чепуха. Было бы слишком странно, если бы именно сейчас получилось то, что не удавалось полторы недели. Да и коллеги не стали бы спасать меня ценой смерти Тома.

Но… что, если это сделал не коллега, а кто-то другой?

Возбуждённый голос Тома звучит рядом, однако я не слушаю, а щурюсь на монитор, пытаясь разобрать текст. Не получается, как ни напрягай зрение. Слишком далеко.

Снова гудит мотор, и ружьё продолжает двигаться к Тому. Скоро достигнет критической точки. Я ничего не понимаю. Том говорит без остановки.

— …не может быть всерьёз. Подумайте, кто перед вами. Художник. Безобиднее не бывает. А там…

Он кивает в мою сторону.

— Полицейский. Один из тех, кто прячется за углом и радуется, когда может вытянуть у вас деньги за несколько лишних километров в час. Кому позволено безнаказанно избивать вас дубинкой, когда вздумается. Кто может лгать без конца — и всё равно поверят ему, а не вам. Потому что они чиновники. Они жируют на ваши деньги, а в благодарность при каждом случае унижают вас.

— Том, — как можно спокойнее говорю я. — Хватит. Это не помогает.

Он продолжает, будто не слышал.

— Том, проклятье! — кричу я.

Он наконец замолкает и смотрит на меня. На лице не столько страх, сколько неверие и… злость?

— Закрой наконец рот. Не видишь, что добиваешься обратного?

Словно проверяя, он переводит взгляд на ружьё на две-три секунды, затем снова на меня.

— Оставь меня в покое, — говорит так тихо, что я едва разбираю. — Я должен что-то делать, иначе они меня пристрелят.

— Я попробую ещё раз.

Я тоже понижаю голос.

— Ты видел: до этого у меня получилось лучше. Хорошо?

— Конечно. А если у тебя снова получится так же хорошо, мне конец.

— Нет. Если продолжишь в том же духе — тебе конец.

Он размышляет, словно борется с собой.

— Ладно. Попробуй.

Я киваю, стараясь успокоить, но выражение его лица не меняется.

— Я не знаю, что произошло, — начинаю, глядя в камеру. — Но если вы продолжите нажимать за Тома, то убьёте его. Это ничем не лучше, чем убить меня. Речь не о том, кто из нас двоих должен умереть, а о том, чтобы не умер никто. Пожалуйста, верните ружьё в середину между нами. И сделайте это быстро. Я не знаю, предусмотрел ли Траян ограничение по времени, но вполне от него этого ожидаю. Пожалуйста… не берите на себя вину за человеческую смерть.

Проходит всего два вдоха, и оружие снова начинает двигаться. По телу разливается тёплое облегчение — пока я не понимаю, что оно продолжает поворачиваться к Тому.

— Проклятье. Ты знал.

Он яростно дёргает прикованные над головой руки.

— Признайся, ты всё спланировал. Изображаешь телепроповедника, и стадо довольно блеет, послушно идя куда надо. Так?

Тишина. Двустволка замерла. Пять секунд, десять. Мы оба смотрим на неё, не в силах пошевелиться. Я дышу едва заметно. Надежда возвращается, но не дольше чем на минуту.

Том кричит, пытаясь заглушить новое гудение, а затем резко умолкает. Я не могу отвести глаз от ружья. Если так пойдёт дальше, у него остаются секунды, но внезапно он стоит совершенно спокойно.

Голова сильно запрокинута, взгляд прикован к рукам, которые возятся с наручниками над ним. Сначала я не понимаю, что вижу. В правой руке у Тома что-то есть. Маленький серебристый предмет, которым он сейчас…

Ключ. Ключ, от которого стальная дужка на левой руке отскакивает именно в тот миг, когда гудение мотора прекращается. Левая рука падает, Том привстаёт на носки и резко тянет правую в сторону. Пустая половина наручников со звоном ударяется о трубы и… металлическим щелчком застревает в одном из креплений.

Из горла Тома вырывается яростный вопль. Пока он лихорадочно тянет и рвёт заклинившую часть, до меня доходит, что разыгрывается перед глазами. И что это означает.

Похоже, не только до меня.

Ружьё снова движется к нему. Он замечает, движения становятся быстрее, паническими. Вопреки здравому смыслу он пытается выдернуть кисть из тесной металлической дужки.

— Нет! — орёт он. — Не надо! Остановитесь! Пожалуйста!

Новое гудение мотора звучит иначе — выше и энергичнее. Две, максимум три секунды.

Затем ангар сотрясает оглушительный выстрел.

ГЛАВА 50

В кабинете мёртвая тишина. Изумление, которое ещё

Моё личное торжество тоже исчезло. Я оказалась права, выводы были логичны, я даже верно предположила, что Том придумал запасной выход на случай, если пользователи всё-таки не захотят убивать полицейского.

Но теперь, глядя на него — залитого кровью, висящего на одной руке, которая всё ещё застряла в наручнике, — я чувствую только пустоту.

Я уже не смогу спросить, почему две недели назад он подошёл ко мне в баре. Должно быть, это каким-то извращённым образом входило в его план. Возможно, близость ко мне должна была обеспечить ему своего рода доступ к полиции, хотя в начале он никак не мог знать, что я окажусь в группе, расследующей его убийства. Ни разу, ни единого раза он не спрашивал о работе.

Голова запрокинута, тело медленно поворачивается вокруг вытянутой руки. Одна дробина пробила отверстие под левым глазом, две разорвали шею. Основная часть заряда пришлась в грудь и живот, превратив их в одну огромную рану.

— О господи, — слышу я голос Даниэля. — Боже мой.

Он первым нарушает молчание. Не отводит взгляда от Тома и, кажется, даже не замечает, что сам ранен. Из повреждения на правом плече течёт кровь. На десять сантиметров правее — и дробина попала бы в голову.

— Нужно найти его, — шепчу я.

В ту же секунду камера отключается. Окно видео исчезает.

— Чёрт.

Кристоф снова хватает телефон и набирает номер.

— У вас уже что-нибудь есть? — рявкает он в трубку.

Остального я не слышу, потому что форум у меня на глазах растворяется. Morituri исчезает.

Вместо него появляется новая страница. Чёрный текст на белом фоне — больше ничего.

«Игры окончены, я удаляюсь. Для меня было удовольствием служить вам. Вместе мы показали городу, стране и, строго говоря, всему миру, насколько беспомощны их полицейские аппараты и специалисты.

Для меня это было личным делом. Как и ещё одно.

Люди совершают самые отвратительные поступки, когда чувствуют себя в безопасности. Когда им не нужно показывать лицо. Когда они могут оставаться анонимными. Я знаю это очень давно, теперь знаете и вы.

Убийства, которые произошли, лежат на нашей общей совести. Я убивал не один — мы делали это вместе. Каждый, кто предложил кандидата, каждый, кто голосовал. Вы были обвинителями и судьями, я — палачом. Вы выносили смертные приговоры, я обеспечивал их исполнение.

Вы ведь понимали это? Что убиваете из своих гостиных, с безопасных диванов. Вы думали, что анонимны.

Так и было. До сих пор. Прощайте. Траян говорит вам «адью».

— До сих пор? — спрашивает за моей спиной Фогельбуш.

В ту же секунду под текстом открывается новое окно. Бесконечный, плотно заполненный список.

Я щурюсь, чтобы лучше видеть. Имена пользователей, рядом IP-адреса. Некоторые строки отмечены красным и, если я не ошибаюсь, сгруппированы по регионам.

Рука ложится мне на плечо. Кристоф.

— Теперь мы знаем, какой самолёт, вероятнее всего, слышал Даниэль. В двадцать один шестнадцать он пролетел над Гамбург-Лангенхорном. Там много промышленных объектов.

Я уже вскакиваю.

— Я поеду. Отстранить меня можно и завтра.

Мы бежим на парковку. Кристоф без возражений отдаёт мне руль — он почти непрерывно говорит по телефону, в том числе с участком Лангенхорна. Туда поступило два звонка: оба человека утверждают, что узнали в трансляции цех предприятия по производству энергетического оборудования, где раньше работали.

Кристоф вводит адрес, я нажимаю на газ.

Через некоторое время он смотрит на меня сбоку.

— Ты водишь так же, как ведёшь расследование, — сухо замечает он. — Безрассудно.

— Извини.

— Конечно.

На самом деле скорость помогает сосредоточиться. Не видеть снова разорванное тело Тома и не представлять, как выглядел бы Даниэль, окажись итог другим.

Кристоф проводит рукой по редким волосам.

— Ты понимаешь, что дисциплинарных мер не избежать?

— Догадываюсь.

— В Бремене ты действовала так же, да? Поэтому от тебя хотели избавиться.

Я пожимаю плечами, обгоняя ползущий впереди «Гольф».

— Похоже, иначе я не умею.

Он коротко смеётся.

— Это ещё не раз…

Звонок телефона обрывает фразу.

— Алло. Пиа? Да, говори.

Я снова полностью сосредоточиваюсь на дороге, лишь изредка поглядывая на Кристофа. Он почти ничего не говорит, только слушает и кивает несколько минут. Наконец произносит короткое «спасибо» и отключается.

— Ну? — спрашиваю я.

Через семь минут мы должны быть на месте.

— Новости?

— В некотором смысле. Во всяком случае, для нас. Пиа поискала Томаса Тильзена в архивах и кое-что нашла.

— Что? — повторяю я, когда он не продолжает.

— Его имя фигурирует в деле двадцатитрёхлетней давности. Под подозрение попал государственный детский дом: один из воспитателей сообщил о случаях насилия. Однако дело очень быстро развалилось, СМИ почти не участвовали. По мнению Пиа, очень похоже, что вмешались с самого верха.

Двадцать три года назад Тому было двенадцать. Хоть возраст я у него спросила. И профессию. Но больше — ничего, ничего, ничего. Что я вообще за человек?

— Том давал показания?

— Да. Но Пиа не смогла получить доступ к его свидетельству. Завтра хочет пойти в архив, хотя особых надежд не питает.

«Люди совершают самые отвратительные поступки, когда чувствуют себя в безопасности. Когда им не нужно показывать лицо. Когда они могут оставаться анонимными. Я знаю это очень давно, теперь знаете и вы».

Наверное, следовало бы испытывать сострадание, но внутри снова только безграничная пустота.

Ангар виден издалека по синим вспышкам на улице. Две патрульные машины, две скорые.

Несколько коллег взламывают дверь, и, когда она поддаётся, я понимаю: мы нашли нужное место.

Пахнет порохом.

ГЛАВА 51

Том — Траян. Траян — Том.

Я смотрю на бетонный пол и повторяю это снова и снова. Не вслух, только мысленно. Кажется.

Пытаюсь представить, что заставило Тома с помощью собственной конструкции довести себя до такой угрозы, что пришлось сбросить маску.

Обрывки мыслей носятся в голове, словно рой метеоритов: сталкиваются, кружатся, ускользают, не поддаются порядку. Не сейчас.

Что-то внутри снова и снова заставляет смотреть на изрешечённое дробью тело. Короткими взглядами, поворачивая голову ровно настолько, насколько необходимо. Не знаю, зачем это делаю, зачем мучаю себя. Надеюсь получить ответы от разорванного тела?

Не знаю. Знаю лишь одно: изображение навсегда врежется в памяти.

Камера попадает в поле зрения, и я поднимаю голову ещё немного. На это уходят

Я мог бы что-нибудь сказать, но в голове пусто.

Да и что? Поблагодарить их за то, что убили не меня, а психопата, ответственного за всё?

Я прислушиваюсь к себе, стараясь понять, что чувствую. Благодарность, облегчение, может быть, даже радость, что погиб тот, кто заслуживал? Нет. Тогда что?

Ничего — и здесь это единственно верный ответ. Я ничего не думаю и ничего не чувствую, кроме бесконечной пустоты.

Снова опускаю голову, словно так можно спрятаться от миллионов взглядов.

Наваливается свинцовая усталость. Пол начинает качаться и вращаться перед глазами. Я чувствую лишь странную тянущую пустоту в голове, будто кто-то высасывает сознание.

Что-то заставляет меня вздрогнуть.

Звуки. От запястий раскалённые стрелы простреливают руки до туловища. Я понимаю, что весь вес снова висит на суставах, зажатых наручниками. Шум идёт от двери: похоже, кто-то возится с ней инструментами.

Стоп… Том. Траян.

Я резко поворачиваюсь, вижу неподвижное, пропитанное кровью тело. Понимаю. Это не видение во время беспамятства. Нет, всё реально.

Сбоку за спиной раздаётся болезненно громкий удар, затем шаги, голоса. Крик:

— Даниэль!

Нина добегает первой и резко останавливается передо мной. Взгляд скользит по телу и задерживается на руке. Глаза блестят от слёз.

— Даниэль, — повторяет она, собираясь обнять, но в последний миг передумывает. — Ты ранен? Больно?

Ранен? Я смотрю на руку, с удивлением замечаю кровь и впервые чувствую боль, исходящую от раны.

— Да, — невнятно отвечаю я. — Немного болит. Можешь, пожалуйста, освободить меня?

Рядом с Ниной появляются двое мужчин. Полицейский в форме сразу достаёт ключ от наручников. Второй — Кристоф. Облегчение написано у него на лице.

— Даниэль, слава богу.

— Где вы так долго были?

Слёзы переполняют глаза Нины и оставляют две мокрые дорожки на щеках.

— Осторожно, — слышу предупреждение полицейского.

Но прежде чем понимаю, о чём он, руки бессильно падают и тянут туловище вперёд. Я валюсь прямо в объятия Нины, хватаюсь за неё. Она пошатывается, но удерживается на ногах, несмотря на мой вес. Затем мне удаётся обрести равновесие и немного выпрямиться, однако я остаюсь рядом.

Нина не пытается разорвать объятие, и, честно говоря, мне тоже не хочется. Я оставляю руки на её бёдрах и не двигаюсь.

— Я так рада, что с тобой ничего не случилось, — едва слышно шепчет она.

— Я тоже, — отвечаю шёпотом.

Её руки сжимают меня чуть сильнее. Едва заметно, но ощутимо. Проходит несколько секунд, и мы не двигаемся. Когда я поднимаю руку и мягко кладу на её спину, тело Нины напрягается. Она отпускает меня и выпрямляется, поэтому я тоже размыкаю руки и смотрю на неё. Быстрым движением она вытирает мокрые щёки и шмыгает носом.

— Только ничего не воображай, Даниэль Бухгольц. Я просто рада, что с коллегой ничего не случилось. Ясно?

Впервые после смерти Траяна я позволяю себе почувствовать облегчение.

Лишь когда Нина поворачивает голову к мёртвому телу, которым уже занимаются коллеги, я спрашиваю:

— Что произошло? Почему люди внезапно стали голосовать за Тома? И если Том — Траян, кто тогда этот легионер?

Нина глубоко вдыхает и убирает прядь со лба.

— Вероятно, его помощник. Мы думаем, именно он по поручению Тома убивал жертв. А теперь пойдём к скорой. Остальное расскажу, пока врачи осматривают рану.

Я покорно киваю и позволяю Нине вывести меня наружу. Проходя мимо, в последний раз смотрю на мёртвого Траяна.

ГЛАВА 52

Он лежит в палате номер двадцать четыре. Отдельная, с видом на парк. Я думала принести маленький горшок с цветами — например, фиалками — или леденец за то, что он был таким храбрым мальчиком. Но решила, что сейчас не время для дружеских поддразниваний, и купила сигару. Самую толстую, какую удалось найти.

Я стучу, вхожу и вижу Даниэля, сидящего в кровати. На тумбочке стопка газет. Одна раскрыта перед ним на статье о Бруно Обаре — мужчине, который лежит на два этажа ниже в той же больнице. Бывшем легионере.

— Привет. — Даниэль поднимает взгляд. — Как приятно. Дама пришла навестить.

Он ухмыляется.

Я сажусь на край кровати.

— Тебе действительно больше нечем заняться, кроме как читать всю эту писанину о деле?

— Определённо нечем.

Он показывает на фотографию легионера. Узкий рот, узкие глаза, глубокие складки у губ.

— Он всё ещё ничего не сказал?

— Ни слова, — подтверждаю я. — Всё, что мы знаем, рассказала официантка из заведения, где он часто ел. И пил. Это место встреч легионеров; человек, немного знакомый с их кругом, знает, что там можно найти прекрасно подготовленных людей для определённых поручений. По её словам, там Том его и подобрал.

— И она знала его имя?

— Только имя. И адрес: он два или три раза приводил её домой.

Я отвожу взгляд от Даниэля — выражение лица показывает, что слова «только имя» вызывают у него те же ассоциации, что и у меня.

— Те же сведения она уже продала Ульбрехтам, — добавляю я. — За такие деньги, что теперь уволилась.

Даниэль переворачивает страницу и пробегает следующий столбец.

— В сущности, символично: римский император воспользовался легионером.

— Думаю, именно так Том это и воспринимал. Его идеи, его план, его игра. Только исполняли всё чужие руки.

Я не рассказываю Даниэлю о мыслях, которые не давали спать последние две ночи. Как ошеломило понимание: в ночь первого убийства Том был у меня. Пока Бруно заставлял адвоката глотать стекло, организатор убийства лежал со мной в одной постели, располагая лучшим возможным алиби.

А я ничего не заметила. Он не нервничал, не был рассеян или раздражён.

Я вообще не знала этого человека.

— Фогельбуш сегодня тоже заходил, — прерывает Даниэль мои мысли и показывает на три жёлтых цветочка в стакане с водой. — Сказал, вы нашли центр управления. Штаб Траяна.

— Не наша заслуга. После того как фотографию Тома показали во всех СМИ, позвонила женщина, у которой он снимал помещения. Уже четыре года — голая комната, крошечная кухня, туалет и огромное количество компьютеров.

Я отпиваю из чашки с чаем на тумбочке, слишком поздно понимаю, что сначала стоило спросить, и тут же закашливаюсь. Даниэль злорадно улыбается.

— Фогельбуш рассказал тебе и главную иронию? —

— Какую иронию?

— Первые два года Том делил этот офис с Йенсом Фогтом. То есть они были не просто слегка знакомы, а отлично знали друг друга. У них была маленькая хакерская студия, пока Фогт не перешёл в WTC, а Том не начал оттачивать великий план.

По лицу Даниэля вижу: он думает о том же, о чём и я. Если бы Фогт поговорил с нами, если бы ему не доставляло такого удовольствия знать больше остальных…

— Всё могло быть так просто, — бормочет он, складывает газету и кладёт к остальным.

Потом совершенно неожиданно берёт меня за руку. Я автоматически пытаюсь её отдёрнуть, но он удерживает.

— А ты? Что будет с тобой? Фогельбуш делал мрачные намёки, но ни на один вопрос нормально не ответил.

Я закусываю губу.

— Пока окончательно не решено, но, похоже, могу отделаться выговором.

— Это хорошо.

— Да. Было бы хорошо.

Впервые с моего прихода между нами повисает тишина. Даниэль по-прежнему держит мою руку, и это начинает казаться действительно странным. Я изображаю новый приступ кашля, для которого нужны обе руки, чтобы прикрыть рот.

— Завтра меня выписывают, — говорит Даниэль, когда я заканчиваю кашлять. — Послезавтра вернусь в кабинет.

Я киваю. Тогда он сможет сам изучить материалы процесса, где Том когда-то давал показания. Его заставили замолчать при помощи психиатрического заключения. Кристоф среди прочего пытается получить из архива все существующие документы и разыскать свидетелей — тех детей, которые там тогда жили. Учреждение давно закрыли, но некоторые возможные виновники ещё даже не вышли на пенсию.

Кристофу уже несколько раз дали понять, что лучше остановиться, однако он настроен решительно.

— Хорошо, что скоро вернёшься в строй, — говорю я после долгой паузы. — После того как Том опубликовал содержимое базы форума, нам предстоит расшифровать сотни IP-адресов. Адреса участников, предлагавших кандидатов. По крайней мере, он любезно отметил нужные красным.

Я смотрю в окно, где солнце как раз выходит из-за тёмно-серой тучи.

— Кстати, Корнмайера действительно выдвинул Анри Вильберс. А предложение Густава Берански пришло от соседей, которых он сам подозревал. От семьи Пробст.

— Вот видишь, — говорит Даниэль. — Результаты. Майерхофер будет в восторге.

— Не сомневаюсь.

Я соскальзываю с края кровати.

— Мне пора. Но, если тебе что-нибудь нужно, могу принести вечером. Шёлковую пижаму? Ночной крем? Пятислойную туалетную бумагу с запахом сандала?

Он ухмыляется.

— Уходи.

У двери я оборачиваюсь.

— Ты уверен, что хочешь и дальше работать со мной?

Даниэль хмурит лоб.

— Больше никаких секретов?

— Нет, — отвечаю я. — Никаких. Почти никаких. Только самые необходимые.

Он улыбается и кивает, словно другого ответа и не ожидал.

— Я подумаю.

ОБ АВТОРАХ

Арно Штробель — один из заметнейших немецкоязычных авторов психологического триллера. К литературе он пришёл почти в сорок лет после работы в сфере информационных технологий, и этот опыт отразился в его прозе: цифровая зависимость, слежка, утечка данных и уязвимость человека перед технологиями нередко становятся движущей силой сюжета. Однако главная область интереса Штробеля — человеческая психика, её страхи, травмы, самообман и способность приспосабливаться к экстремальным обстоятельствам.

Писатель выбирает узнаваемые бытовые ситуации, которые постепенно превращаются в ловушки: поездка, новый дом, приложение, отказ от связи, семейный или дружеский конфликт. Напряжение строится на ограниченной информации, смене точек зрения, коротких главах, клиффхэнгерах и последовательном разрушении доверия — к окружающим, памяти героя и самой картине происходящего. Штробель активно использует ложные следы и резкие развороты, связывая интригу с моральным выбором и последствиями насилия.

Наряду с самостоятельными психотриллерами он создаёт детективные циклы. Особое место занимает линия аналитика Макса Бишоффа: от трилогии «Im Kopf des Mörders» до серии «Mörderfinder». В соавторстве с Урсулой Познански и Инго Боттом Штробель соединяет собственную манеру с полицейским, юридическим и социальным триллером. Его библиография включает ватиканские триллеры, подростковые романы и приключенческую серию SPY. Общие черты этих книг — стремительный темп, ясная композиция и испытание читательских ожиданий.

* * *

Урсула Познански — австрийская писательница, одна из самых известных немецкоязычных авторов триллеров и молодёжной фантастики. Родилась в Вене, изучала японистику, журналистику, право и театроведение, работала медицинским журналистом. Международную известность ей принёс молодёжный триллер «Erebos» (2010), удостоенный Немецкой премии по детской и юношеской литературе.

В основе книг Познански часто лежит привычная система, неожиданно превращающаяся в ловушку: компьютерная игра, социальная сеть, геокешинг, виртуальная реальность или искусственный интеллект. Для её прозы характерны загадки, ложные следы, неожиданные сюжетные повороты и постоянная игра с восприятием читателя. Важные темы — манипуляция информацией, доверие, страх, вина и граница между реальностью и обманом.

Познански пишет как самостоятельные романы, так и циклы. Среди наиболее известных — детективная серия о Беатрис Каспари и Флорине Веннингере, трилогии «Eleria» и «Vanitas», венский цикл «Mordgruppe» о Фине Планк, а также «Erebos» и «Cryptos». Её книги объединяют высокий темп, интеллектуальная интрига и тщательно выстроенная система подсказок и заблуждений.

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ. АРНО ШТРОБЕЛЬ

2007 - Магус. Братство (Magus – Die Bruderschaft) - Ватиканская дилогия #1

2009 - Замок Кристо (Castello Cristo) - Ватиканская дилогия #2

2009 - Сущность (Das Wesen) - Бернд Менкхофф #1

2010 - Чужая реальность (Der Trakt)

2012 - Сценарий (Das Skript)

2013 - Гроб (Der Sarg) - Бернд Менкхофф #2

2014 - Восхождение без свидетелей (Abgründig)

2014 - Игра в месть (Das Rachespiel)

2014 - Деревня (Das Dorf)

2015 - Чужой (Fremd)

2016 - Аноним (Anonym) - Бухгольц и Саломон #1

2016 - Умник (Die Flut)

2017 - Глубокий шрам (Tiefe Narbe) - Макс Бишофф #1

2017 - Ты в розыске (You Are Wanted)

2018 - Холодный страх (Kalte Angst) - Макс Бишофф #2

2018 - Невидимый (Invisible) - Бухгольц и Саломон #2

2019 - Мёртвый крик (Toter Schrei) - Макс Бишофф #3

2019 - Оффлайн (Offline)

2020 - Приложение (Die App)

2021 - След девочек (Die Spur der Mädchen) - Макс Бишофф #4

2021 - Делиться всем (Sharing)

2022 - Власть преступника (Die Macht des Täters) - Макс Бишофф #5

2022 - Фейк (Fake)

2023 - Глазами жертвы (Mit den Augen des Opfers) - Макс Бишофф #6

2023 - Поездка (Der Trip)

2024 - Голос страха (Stimme der Angst) - Макс Бишофф #7

2024 - Соперники. Бишофф и Пирло ведут расследование (Gegenspieler) - Макс Бишофф #8

2024

2025 - Рисунок зла (Das Muster des Bösen) - Макс Бишофф #9

2025 - Добро пожаловать домой (Welcome Home)

2026 - Первая свидетельница (Die erste Zeugin) - Нераскрытое #1

2026 - Счастливые выходные (Happy Weekend)

КРАТКАЯ БИБЛИОГРАФИЯ. УРСУЛА ПОЗНАНСКИ

2012 - Пять (Fünf) - Беатрис Каспари #1

2013 - Слепые птицы (Blinde Vögel) - Беатрис Каспари #2

2015 - Голоса (Stimmen) - Беатрис Каспари #3

2015 - Чужие (Fremd)

2016 - Аноним (Anonym) - Бухгольц и Саломон #1

2017 - Тени (Schatten) - Беатрис Каспари #4

2018 - Невидимый (Invisible) - Бухгольц и Саломон #2

2019 - Ванитас — чёрный, как земля (Vanitas – Schwarz wie Erde) - Ванитас #1

2020 - Ванитас — серый, как пепел (Vanitas – Grau wie Asche) - Ванитас #2

2021 - Ванитас — красный, как огонь (Vanitas – Rot wie Feuer) - Ванитас #3

2021 - Кристаллы крови (Blutkristalle)

2022 - Тишина истекает кровью (Stille blutet) - Отдел убийств #1

2023 - Зловещий свет (Böses Licht) - Отдел убийств #2

2024 - Замок (Die Burg)

2025 - Танец дьявола (Teufels Tanz) - Отдел убийств #3

2026 - Сигнал (Das Signal)