Золотая легенда. Святые мужи

Часть первая

Иаков Ворагинский

Золотая легенда. Святые мужи

JAKOBUS DE VORAGINE

Legenda Aurea

Перевод с английского, вступительная статья и примечания В. Г. Рохмистрова

© Рохмистров В. Г., перевод на русский язык, вступ. статья, примечания, 2018 © Оформление, ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2018

Восхвалять. благословлять. проповедовать

Книги о святых подвижниках были чрезвычайно популярны в средневековой Европе. Любили такие книги и в России. Замечательный русский мыслитель Георгий Петрович Федотов (1886–1951) в предисловии к своему исследованию «Святые Древней Руси» писал: «Жития святых были излюбленным чтением наших предков»[1]. При этом Федотов писал об интересе наших предков к сборникам «чисто русских житий»[2]. Однако жития святых, которыми зачитывались европейцы, я думаю, не менее интересны для наших читателей. Особенно это касается историй, собранных в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского, ведь большая их часть описывает период единства Христианской церкви.

История христианства весьма драматична. И драматична она не только из-за огромного числа мучеников, принявших страдальческую смерть за веру. Все первое тысячелетие существования христианства прошло в непримиримой борьбе мнений людей, по-разному воспринимающих одни и те же каноны веры. Борьба эта за единство христианской веры началась практически с самого начала возникновения этой религии и продолжалась до XI столетия. Семь Вселенских соборов рассматривали и уточняли разногласия, вырабатывая постановления, позволявшие отодвигать окончательный раскол. Однако и Вселенские соборы не смогли сохранить единства веры. В 1054 году христианство раскололось на две большие самостоятельные Церкви — Католическую и Православную.

Здесь следует отметить, что в самый разгар этой непримиримой идеологической борьбы зародилась еще одна мировая религия — ислам (в переводе с арабского — «подчинение единому Богу»). Мусульманство (движение последователей ислама) возникло в начале VII века, многое позаимствовав не только из христианства, но и из предшествовавшего ему иудаизма. Католическая же церковь в ходе своего развития вскоре тоже раскололась на Католическую и Протестантскую. При этом не следует думать, что причинами этих расколов и возникновения самостоятельных религиозных течений являются всего лишь едва различимые и непонятные без специальной подготовки богословские тонкости. Как раз наоборот, причины эти ясны всем и видны невооруженным глазом — они лежат в различии мировоззрений больших групп людей, объединяющихся отнюдь не по национальному признаку.

Каждая из основных мировых религий, существующих сегодня, является квинтэссенцией выражения душевного склада различных сообществ. И ни одну из них нельзя впрямую упрекнуть ни в лукавстве, ни в нерадивости. Об этом все сказано в Откровении Иоанна Богослова — в Посланиях Ангелам семи Церквей: «Знаю дела твои, и труд твой, и терпение твое, и то, что ты не можешь сносить развратных… Но имею немного против тебя…» (Откр. 2: 2). И это можно с полным основанием отнести к каждой из существующих ныне мировых религий. У каждой из них есть свои достоинства и недостатки, но один упрек одинаково приложим ко всем: между ними нет единства. Бог же для всех живущих может быть только один.

Стремление к объединению Церквей возникало неоднократно, особенно среди различных христианских конфессий.

Со временем его стали называть экуменизмом. Однако ни к какому значимому результату экуменизм — это вполне естественное и понятное стремление — так и не привел, более того, породил негативное к себе отношение. И это не случайно. В таком серьезном вопросе, как религиозная самоидентификация, нельзя говорить о каком-либо простом примирении. Здесь недостаточно лишь предложить: давайте оставим все, что нас разъединяет, и сохраним лишь то, что для всех нас общее. Нельзя и ставить вопрос о чьем-либо приоритете, за которым обычно стоит убеждение, что только одна религия правильна, а все остальные — заблуждения. Объединиться могут лишь полноценные, равноправные субъекты, во всех остальных случаях речь идет о чем угодно, только не об объединении.

Необходимо достижение взаимопонимания, вырастающего из глубин народного постижения внутреннего облика соседа — ближнего своего на этой ныне совсем уже не огромной планете. И чтение таких популярных на Западе книг, как «Золотая легенда» Иакова Ворагинского, чрезвычайно способствует росту этого понимания в России.

Известный русский богослов Владимир Николаевич Лосский (1903–1958) в «Очерке мистического богословия Восточной Церкви» писал: «Чтобы правильно судить о… духовном различии, нам следовало бы рассмотреть его в наиболее совершенных выражениях — в типах святых Запада и Востока…»[3] Разделение в Церкви обусловлено не только желанием оградить христиан от ложного духовного опыта. Лишь на первый взгляд, как мы уже отмечали, кажется, что разделяют верующих одни только формулировки, на деле смысл этого разделения пролегает всегда гораздо глубже. Соответственно, различие типов святых Востока и Запада поможет нам отчетливее понять и почувствовать глубинный смысл трагического расхождения верных.

Особенно отчетливо это может проявиться в сопоставлении жизни святых подвижников Запада и Востока. И нам чрезвычайно важно отметить этот факт сегодня, поскольку в Православной церкви отношение к западным подвижникам неоднозначно. В этом можно легко убедиться, взяв для примера широко известного святого Католической церкви Франциска Ассизского (1182–1226). Наше духовенство в большинстве своем не признает за ним святости. Особенно отрицательно относился к опыту Франциска Ассизского святитель Игнатий Брянчанинов (1807–1867), считая весь его путь «прелестью».

В книге иеромонаха Сергия (С. П. Ситикова) «Тайна Царствия Божия, или Забытый путь истинного богопознания» говорится, что именно восточное монашество, по непостижимым судьбам Божиим, стало хранителем «внутренней Тайны Царствия Божия» — действенной благодати Христовой. Западное же монашество, по его словам, устремилось к Богу другим — внешним, вещественным путем. «Отсюда — у западного монашества опыт иной, движение иное, отличное от Восточного. У него начала христианства, опыт Галилейских полей и цветущих лилий (Франциск Ассизский и др.) и движение за Христом по плоскости этих полей (Крестовые походы), динамическое устремление освобождать Святую землю (внешнюю) от

Таким образом, наши святые отцы указывают нам на чрезвычайно важное отличие западных подвижников христианства от восточных. Но нам сегодня необходимо понять это отличие не в категориях «лучше — хуже», «правильно — неправильно», а исходя из взаимного уважения, в рамках взаимообогащения мистическим опытом всех конфессий. Потому что только через это может возникнуть и понимание собственных недостатков. В этом смысле особенно интересно исследование, которое предпринял автор «Мистической трилогии» Митрофан Васильевич Лодыженский (1852–1917). Он сопоставил жизнь и подвиги Франциска Ассизского с трудами преподобного Серафима Саровского (1754–1833), который, с его точки зрения, является ярким выразителем православной духовной традиции. Первое, на что обращает внимание Лодыженский, — это малый срок духовной подготовки Франциска перед выходом на общественное служение. Если преподобный Серафим всю свою жизнь до шестидесятилетнего возраста проводил в борьбе с самим собой, то Франциск «уже через четыре года подвижнической жизни почувствовал себя вполне сформировавшимся для апостольской проповеди»[5].

Лодыженский отмечает общие черты в духовном опыте Франциска Ассизского и преподобного Серафима Саровского, присущие их религиозности. В качестве таких черт он упоминает искренность их подвижничества, суровое отношение к своему телу, строгое исполнение необходимых христианских таинств, стремление к послушанию, целомудрию, молитве, доброе отношение к животным. В то же время, сопоставляя собственно чудесные проявления духовного опыта обоих подвижников, Лодыженский обращает внимание на прогресс духовного развития преподобного Серафима Саровского, который к концу жизни не раз был озарен невещественным светом и имел дар прозорливости, отсутствовавший у западного подвижника. Франциск же, по его словам, в юные годы еще имел откровения вне искусственной экзальтации, но его последнее видение было серьезно потеснено его собственным воображением и чувственностью.

Наиболее яркое отличие западной мистики от православного духовного опыта Лодыженский видит в столь характерной именно для западного христианства стигматизации Франциска. Явление стигматизации имело место в Католической церкви и до Франциска Ассизского и являлось для католиков прямым признаком святости. В то же время в православной традиции никогда не встречалось ничего подобного этому явлению. Ссылаясь на П. Сабатье и А. Дюма, исследователей жизни Франциска, Лодыженский делает несколько важных выводов о стигматизации. В частности, он пишет, что раны, возникающие при стигматизации, могут быть объяснены мысленным внушением, и такие случаи были описаны не только у католических подвижников, но и у гипнотизеров. Однако вопрос о том, почему то, что получено благодаря жарким молитвам, не может еще считаться признаком святости, остается без рассмотрения.

Известно, что Франциск молил Господа о том, чтобы, насколько это в его силах, испытать душой и телом все те страдания, которые пережил Христос. Однако Лодыженский считает, что в этой молитве Франциск стремился к земным ощущениям, и поэтому, с точки зрения Лодыженского, состояние Франциска не может считаться результатом действия духовной силы. Подтверждение этого он видит в сложности видения, которое созерцал Франциск после того, как почувствовал себя совершенно превращенным в Иисуса. Сначала он увидел шестикрылого серафима, и это была первая стадия видения. Затем, желая видеть Христа, он начал видеть и серафима пригвожденным ко кресту. «И этот серафим, — цитирует Лодыженский, — так приблизился к святому, что Франциск мог ясно и отчетливо видеть на серафиме изображение Распятого»[6]. Далее исследователь пишет: «Не может не поразить… эта удивительная сложность видения св. Франциска. На одно видение серафима, сошедшего внезапно для Франциска с небес, был как бы наложен образ другого видения — того видения, которого более всего жаждал Франциск, — был наложен образ распятого Христа. Процесс возникновения этих видений производит впечатление, что первое видение серафима, как неожиданное и внезапное, было вне самовнушения Франциска; но затем на это действительное видение было наложено другое изображение, и наложено оно было силой воображения самого Франциска, жаждавшего видеть и ощущать распятого Христа»[7].

Видению Франциска Лодыженский противопоставляет видение преподобного Серафима Саровского, снизошедшее на него при исполнении диаконского служения. В отличие от Франциска, жаждавшего чувственных ощущений, преподобный Серафим «молился просто и глубоко и каялся в грехах своих. Между тем… благодатная сила в нем росла, и росла она вследствие его великих подвигов, а он сам даже этого не чувствовал и не сознавал»[8]. Это видение было полной неожиданностью для преподобного Серафима, он никогда не мечтал и не воображал ничего такого и поэтому не мог опомниться от этого в течение двух часов.

«Чисто духовное сверхсознание, — комментирует Лодыженский, — достигаемое по пути, указанному подвижниками „Добротолюбия“, развивается в сердце человека вне сферы ментальной и чувственной и, следовательно, вне сферы мысленного воображения… Видения эти в большинстве случаев внезапные, и они осеняют внутреннее существо человека, идут как бы изнутри»[9]. Внезапность видений восточных подвижников объясняется их смирением, ибо смиренный не чувствует себя достойным этого. Исходя из этого, Лодыженский утверждает, что опыт преподобного Серафима является чисто духовным, а видение Франциска — мистика, затемненная его собственными воображением и чувственностью.

Согласно Лодыженскому, Христос являлся для Франциска внешним объектом, и подвижник, соответственно, старался подражать ему внешним образом, что очень часто доходило до прямого копирования некоторых моментов земной жизни Спасителя, начиная от послания своих учеников на проповедь по двое с теми же словами, что произносил и Христос, и заканчивая воспроизведением Тайной вечери, где Франциск взял на себя роль Самого Христа. Ни на что подобное ни Серафим Саровский, ни другие православные подвижники никогда не решались. Тем не менее для западного мистического опыта стремление подражать в своей жизни Христу имело чрезвычайно важное значение, отзвуки которого, благодаря книге Фомы Кемпийского (1379–1471) «О подражании Христу», прошли через всю русскую культуру XIX века, оставив в ней заметный след. Известно более сорока изданий этого трактата на русском языке, осуществленных только к началу XX века. Причем это были не просто переиздания, среди них около двадцати различных переводов на русский как с латинского, так и с английского и французского языков. Все это свидетельствует о немалом и очень серьезном интересе русского просвещенного общества к этому трактату западной богословской мысли. Тем не менее святитель Игнатий Брянчанинов относился и к труду Фомы Кемпийского резко отрицательно.

Еще одно различие между Франциском Ассизским и преподобным Серафимом Саровским Лодыженский находит в их отношении к подвигу как таковому. Франциск идеализирует сам подвиг, относится к нему с необыкновенной восторженностью,

Отмечает Лодыженский и восторженность Франциска при его воспоминаниях о земных страданиях Христа. Он ссылается на жития этого подвижника, где описывается, как он, опьяненный любовью и состраданием к Христу, напевал французскую песнь о Господе, имитируя при этом игру на скрипке. Оканчивалось это пение слезами жалости и усиленными вздохами, и Франциск, останавливая глаза на небе, впадал в забытье. Лодыженский считает, что, в отличие от преподобного Серафима и других восточных подвижников, у Франциска Ассизского смирение не стало свойством его души. Оно «находило на него лишь единичными порывами, хотя и весьма сильными… В натуру Франциска врывались часто совсем другие настроения. Так, из биографии Франциска мы узнаем и про такие речи Франциска к своим ученикам: „Я не сознаю за собой никакого прегрешения, которое не искупил бы исповедью и покаянием. Ибо Господь по милосердию Своему предоставил мне дар ясно узнавать на молитве, в чем я Ему был угоден или неугоден“ (В. Герье. „Франциск“, стр. 124). Слова эти, конечно же, далеки от настоящего смирения»[11]. Эти последние слова особенно отчетливо свидетельствуют о внутреннем различии восточного и западного мировоззрений, не позволяющем нам на каком-то глубинном уровне сделать христианское служение единым процессом.

При всей тонкости и верности наблюдений в рассмотрении Лодыженского и других христианских авторов, несколько смущает одно обстоятельство. Постоянно отчетливо видно, что они предпочитают трактовать отличный от отечественного опыта мистический путь западных подвижников априорно как неверный. Несмотря на имитацию жизни Христа, на видение себя великим апостолом любви, посланным для спасения людей в мир, Франциск все-таки понимал разницу между своими силами и силой Божией. Это ясно видно из описания видения на горе Альверна, где Франциск, увидев два больших света и узнав в одном из них Христа, а в другом — себя, молился: «Господи! Что я пред Тобою? Что значу я в сравнении с силою Твоею, ничтожный червь земли, ничтожный твой служитель?»[12] Именно это сравнение себя с Божеством и было смирением Франциска.

Но не к такому смирению призывает христиан церковь Восточная в «Добротолюбии» и других поучениях. В качестве примера Лодыженский приводит преподобного Серафима Саровского, у которого нигде не заметно даже намека на сравнение себя с Богом. «Вместо этих сопоставлений он непрестанно отдавался только одному эмоциональному движению: чувству своего греха (несовершенства) и сокрушению сердечному об этом грехе»[13]. Таким образом, на взгляд восточного христианина, при всем своем кажущемся смирении Франциск подвержен греху гордыни. Франциск же, видя себя слабым перед Богом, тем не менее осознавал себя праведным, угодным Богу. Особенно ярко это проявилось в последних словах Франциска, где он прощал и отпускал грехи всем братьям своего ордена. Сделать это его могло подвигнуть только осознание собственной святости, что совершенно не похоже на последние минуты подвижников, почитаемых Восточной церковью. Все они умирали в сознании собственного несовершенства, в надежде на прощение милосердным Господом их собственных грехов.

Но почему это следует трактовать именно как недостаток, а чрезвычайное смирение — как единственно достойный и верный путь? Есть и несколько другой взгляд на это. Русский религиозный мыслитель, литературовед, театральный критик Сергей Николаевич Дурылин (1877–1954), в начале XX века серьезно занимавшийся проблемами христианства и Церкви, принявший в 1917 году священный сан, но вскоре его оставивший, написал предисловие к предреволюционному изданию книги «Цветочки святого Франциска Ассизского». В нем он говорит о важности мистического опыта Франциска Ассизского для всего христианства. Ссылаясь на рассказ Древнего патерика о двух согрешивших монахах, один из которых все время, отведенное ему для покаяния, плакал о своем согрешении, а другой радовался о спасении и благодарил Бога, Дурылин утверждает, что до Франциска христианство знало только первый путь — покаяние, а подвижник из Ассизи открыл людям второй путь — путь радости.

Дурылин говорит, что величайшими добродетелями Франциска были не только его сострадание, но и сорадование Христу. Миру, который, по его мнению, утратил чувство присутствия Христа, Франциск вновь вернул радость общения с Ним. «Лишь эта, — пишет Дурылин, — драгоценная добродетель (ощущения Христа в мире), которой, вместе с Франциском, обладали его спутники… совершила то, что не под силу было самим Антонию Великому и блаженному Августину: она заставила мир поверить и порадоваться в восторге, что Сын Божий еще не перестал быть Сыном Человеческим»[14].

Итак, не следует спешить с отменой признания святости западных подвижников. Все возрастающий интерес православных христиан к подвижничеству святых Католической церкви свидетельствует о важности совместного опыта постижения путей, ведущих к Богу и Царствию Небесному. И в этом смысле знакомство российских читателей с замечательным творением Иакова Ворагинского имеет чрезвычайно важное значение. Народная любовь к этой книге, столетиями проявлявшаяся на Западе, отчетливо свидетельствует о глубоком духовном соответствии этих образов европейской культуре.

Иаков Ворагинский[15] родился около 1230 года в местечке Варацце на берегу Генуэзского залива. В 14 лет он был принят в орден святого Доминика, где получил соответствующее образование, в 1267 году стал приором в провинции Ломбардия, а в 1292 году его избрали архиепископом Генуи. Умер Иаков в 1298 году в ночь с 13 на 14 июля и в 1816 году был причислен к лику святых. Среди трудов этого доминиканца проповеди на Евангельские чтения и на церковные праздники, хроника Генуи и наиболее прославившая его имя «Золотая легенда» («Legenda Аигеа»), первоначально называвшаяся «Legenda Sanctorum» — «Легенда[16] о святых», а поскольку в ней освещаются некоторые события из истории лангобардов, известная также и как «История Ломбардии».

Эти своеобразные «жития святых» Католической церкви изначально предназначались

Святые Иакова практически полностью взяты из традиционного списка тех, кого обожали столетиями. Эти жизнеописания, наполненные ужасными подробностями чудовищных страданий, осуждением плотского мира и чудесами, без сомнения, в Средневековье казались романтическими, возбуждающими и чрезвычайно занятными. И эти качества также во многом объясняют огромную популярность его творения. В работе над книгой Иаков Ворагинский прежде всего опирался на труды старших современников и собратьев по ордену — такие сочинения, как «Зерцало историческое» Винсента де Бове и «Краткое изложение деяний и чудес святых» Жана де Мейи, созданные в первой половине XIII века, а также книга Бартоломео Трентского «Слово о деяниях святых», появившаяся в середине 1240-х годов. Иаков свободно использовал эти издания, бывшие тогда достаточно популярными, однако творение его, в отличие от вышеупомянутых, сохранившихся лишь в десятках манускриптов, известно в тысяче рукописей. Странствующие монахи предпочитали в повседневной проповеднической деятельности именно его тексты.

Объяснение этого предпочтения кроется, скорее всего, в том, что Иаков, будучи современником святого Фомы Аквинского (оба вступили в орден доминиканцев в 1244 году), старался ни в чем не уступать своему собрату, поражавшему воображение колоссальной эрудицией и тщательностью проработки материала. И Иаков Ворагинский подошел к работе с не меньшей академической скрупулезностью. Объем привлеченных им источников воистину поражает: это целиком Священное писание, в дополнение к которому использованы и апокрифические писания. Также он широко опирался на Отцов Церкви, и более всего на Григория Великого, святого Иеронима, Иоанна Златоуста, святого Амвросия и, конечно, святого Августина. С последним по количеству цитат равняется лишь другой широко известный богослов — современник Иакова святой Бернард Клервоский.

Не оставил без внимания Иаков Ворагинский и такие источники, как «Церковная история» Евсевия Кесарийского, «Схоластическая история» Петра Коместора, «История в трех частях» Кассиодора, «Слово о мучениках» Беды Достопочтенного, а также сочинения Узуарда Сен-Викентского и Григория Турского. Всего выявлено около 130 источников, на которые опирался автор «Золотой легенды» и к которым он нередко добавлял устные предания и рассказы. В результате творческой переработки такого богатого материала сложилась уникальная книга, учитывавшая полный объем накопившихся к тому времени знаний о Священной истории, и, таким образом, неудивительно, что странствующие проповедники в своей деятельности предпочитали именно его труд. Но почему избрали эту книгу и миряне, отметив ее столь лестным эпитетом — «золотая»? Скорее всего, потому, что вся эта бездна изощренных и сложных богословских текстов, все изобилие сказаний и преданий были изложены Иаковом Ворагинским вкратце, простыми, доступными для всех словами, без схоластического занудства и с искренним чувством любви к многочисленным персонажам Священной истории.

Все приводимые цитаты из богословских трудов и сочинений Отцов Церкви большей частью вовсе не являются цитатами, а представляют собой лишь краткое изложение сути высказываний, порой и вовсе перефразированных по-своему, что, прежде всего, свидетельствует о прекрасном знании автором излагаемого предмета. Как именно выстраивал свои цитирования автор «Золотой легенды», мы покажем в тексте наиболее любимого им святого Августина. Однако именно эта особенность труда Иакова Ворагинского впоследствии вызвала множество нареканий со стороны наиболее серьезных деятелей Церкви и столпов богословия. Конечно, такие замечательные церковные писатели, как Иоанн Златоуст, Аврелий Августин и Бернард Клервоский, будучи пересказаны вкратце своими словами, теряют большую часть прелести их выдающегося красноречия. Также понятно, что основанные не столько на достоверности, сколько на занимательности, жизнеописания святых, в которых переплелись реальность и чудеса, больше похожи на сказки, чем на действительные биографии. Наличие явных небылиц в этих историях постепенно привело к тому, что серьезные церковные писатели назвали Иакова собирателем сказочек для легковерных. Однако — и следует в этом отдать ему должное — Иаков Ворагинский и сам прекрасно сознает это, время от времени оговариваясь, что тот или иной рассказ, конечно же, является вымыслом и ему не следует особенно доверять.

Известно, что жизнь Церкви поддерживается Священным преданием, основную силу которого составляют жизнеописания святых, и прежде всего мучеников, пострадавших за веру и тем самым явивших доказательство ее истинности. Ибо никогда не устоит то, за что никто не захочет умереть. Поэтому в «Легенде» особое внимание уделяется святым мученикам за веру: мучения описываются со всеми ужасными подробностями, преследователи отличаются нечеловеческой жестокостью, а святые, не знающие ни минуты малодушия, — бесконечной верой и непоколебимой духовной силой. По той же причине Иакова Ворагинского привлекают чудеса. В каждом житии их описание занимает весьма существенное место.

Мученики — это особая глава Священной истории. Вот что пишет об этом русский церковный историк В. В. Болотов: «Борьба церкви с внешней силой государства нашла выражение в мученичестве. Церковь послеапостольского периода, ecclesia pressa, была церковь мучеников. Мученичество — в высшей степени характеристичное явление…»[17] Мученики продолжили дело апостолов, ибо христианские мученики — это прежде всего свидетели веры. Продолжим цитату из «Лекций» Болотова: «О высоте подвига мучеников в истории христианской Церкви свидетельствует уже то, что Сам И. Христос благоволит называть Себя „μάρτυς“ — „свидетелем верным“ (Апок. III, 14, I, 5)…»[18], «Но Христос называется также и „апостолом исповедания нашего“ (Евр. III, 1) и на апостолов возлагает служение быть Его свидетелями, μάρτυρες (Деян. I, 8, ср. XXVI, 16, 22). И апостолы свою миссию называют [свидетельством Иисуса Христа] (Апок. I, 2). Итак, мученичество есть продолжение апостольского служения в мире»[19].

Предлагаемая вниманию читателей книга, в отличие от оригинальной версии Иакова Ворагинского, построена иначе. Последовательность изложения материала строится не по порядку памятных дней церковного календарного года, а по хронологической канве истории развития христианства в первую тысячу лет его существования. В открывающей книгу части, названной нами условно «Предтечи», приводятся рассказы о дохристианских прообразах святых мучеников. Затем, во второй части, названной «Первомученики», речь идет о последователях Иисуса Христа и

Впоследствии гонения эти то утихали, то набирали новый невиданный размах, как это случилось, например, при другом римском императоре, Диоклетиане (284–305), и его ближайших последователях, что отражено в третьей части нашей книги, названной «Эпоха великого гонения». Истребить всех христиан римским императорам так и не удалось, не помогли в этом ни подкупы, ни запугивания, ни самые страшные казни, пытки и истязания. И в том же IV веке, начавшемся для христиан столь ужасно, при императоре Восточной Римской империи Константине Великом (306–337) христианство наконец добилось своего окончательного признания и сделалось официальной государственной религией. Этот период отражен в четвертой части книги — «Торжество христианства».

Признание христианства в качестве ведущей силы государственного строительства привело к появлению привилегированного класса высокопоставленных христианских чиновников. Принятие христианского вероисповедания сделалось выгодным с практической точки зрения, а прекращение гонений лишило религию одного из сильнейших факторов свидетельства веры — мученичества. Эти вполне благотворные на первый взгляд перемены породили сомнение в истинности веры, и возник новый вид подвижничества, что отражено в пятой части нашей книги — «Становление монашества». И в следующей части, названной «Святые Отцы Церкви», особенно отчетливо видно, с какой неохотой истинные подвижники христианства принимают высшие посты Церкви.

Два последующих раздела — «Местночтимые святые» и «Архиепископы» представляют дополнительные моменты развития общехристианского течения до разделения Церквей на Восточную и Западную, начавшегося фактически уже после распада Рима на Восточную и Западную империи в 395 году.

Ко времени написания «Золотой легенды» история Церкви имела уже столь богатое наследие, что оно само по себе стало тем свидетельством веры, которое следовало восхвалять, благословлять, проповедовать (лат. Laudare, Benedicere, Praedicare), что и явилось девизом ордена доминиканцев, основанного в 1214 году. Подхватим этот девиз и мы. Ибо он не только позволяет воздать должное истинным подвижникам христианства, но и в наибольшей степени способствовать установлению взаимопонимания между верующими людьми различных конфессий. Остается только надеяться, что свидетельство веры через мученичество уже более не понадобится, чего, впрочем, не скажешь о монашеском подвиге. Сегодня, быть может, как никогда ранее, наряду с прославлением Священного предания, для поддержания веры необходимо монашеское служение.

По этому поводу стоит привести здесь широко распространенную сегодня притчу.

Пришел как-то к старцу Паисию Афонскому в монашескую келью человек и стал допытываться:

— Почему монахи здесь сидят? Почему они не идут в мир на общественное служение?

— А разве маяки не должны стоять на скалах? — ответил старец. — Или прикажете им тоже переехать в город и подключиться к работе уличных фонарей? У маяков свое служение, у фонарей — свое. Монах — это не лампочка, которая висит над городским тротуаром и светит пешеходам, чтобы те не спотыкались. Монах — это маяк в высоких скалах, призванный светить в морях и океанах для того, чтобы корабли шли верным путем и достигали главного пункта своего назначения — Бога.

Перевод на русский язык выполнен по изданию: Jacobus de Voragine. The Golden Legend. Readings on the Saints. Translated by William Granger Ryan. Princeton University Press / Princeton and Oxford, 2012, которое основано на единственном современном латинском издании «Золотой легенды», подготовленном доктором Тео Грессе в 1845 году.

При переводе также использовались издания: латинское Jacobi a Voragine. Legenda aurea. Vulgo historia Lombardica dicta / Dr. Th. Graesse, editio secunda. Lipsiae, Impensis Librariae Arnoldianae. MDCCCL; французское «La légende dorée de Jacques Voragine» в трех томах, подготовленное аббатом Розе (Париж, 1902); немецкое Iacobus de Voragine. Legenda aurea в двух томах Рихарда Бенца (Йена, 1917–1921) и английское Jacobus de Voragine. The Golden Legend: selections (Лондон, 1998) Кристофера Стейка.

Владимир Рохмистров

Предтечи

Архангел Михаил[20]

Имя Михаил понимается как «тот, кто любезен Богу»[21], и считается, что, когда нужна чудесная помощь, посылается Михаил, так что по его имени и по его действиям нам дано понять, что никто не может сделать того, что может сделать один только Бог. По этой причине множество чудес, совершенных благодаря великому могуществу, приписывается именно Михаилу. Таким образом, как свидетельствует Даниил, во времена Антихриста Михаил поднялся и выступил как защитник и охранитель избранных. Именно он сражался с драконом и его ангелами и изгнал их с небес, одержав великую победу[22]. Именно он бился с дьяволом над телом Моисея, ибо дьявол намеревался похоронить тело так, чтобы еврейский народ стал поклоняться вместо истинного Бога Моисею[23]. А также именно Михаил встречает души святых и ведет их к райской радости.

В прошлом он был князем синагоги, но ныне утвержден Господом князем Церкви. Считается, что именно он наслал чуму на египтян, рассек Красное море, провел народ через пустыню и привел его в Землю обетованную. Он поставлен знаменосцем среди сонмов святых ангелов. По приказу Господа он великой властью убьет антихриста на Масличной горе[24]. При звуке голоса архангела Михаила мертвые восстанут, и именно он в Судный день покажет всем крест, гвозди, пику и терновый венец.

Священный

В первый раз он явился на горе Гаргано[26]. Есть в Апулии неподалеку от города Сипонто гора, называемая Гаргано. В 390 году от Рождества Христова в вышеупомянутом городе жил человек по имени Гарган, который, как утверждают некоторые книги, принял имя свое от горы или от того, в честь кого получила название сама гора. Человек этот был богат и имел бессчетные стада.

Однажды, когда стада его паслись на склонах горы Гаргано, один бык вдруг отделился от всех и поднялся на самую вершину горы. Когда стадо вернулось и обнаружилась пропажа быка, хозяин собрал своих людей, чтобы те обследовали гору, и наконец они действительно нашли животное, стоящее у входа в пещеру. Владелец стада, раздраженный тем, что бык самовольно покинул стадо, пустил в него отравленную стрелу, но стрела вернулась назад, словно отброшенная ветром, и ударила самого стрелявшего. Это поразило горожан, и они отправились к епископу, чтобы он объяснил им это странное происшествие. Епископ обязал их трехдневным постом и посоветовал направить свои вопросы прямо к Богу. Так они и сделали, и тогда епископу явился святой Михаил и сказал:

— Знай, человек был поражен стрелой по моей воле. Я архангел Михаил. Я избрал на земле это место для жительства и знаком своим желал показать всем, что наблюдаю за этим местом и стерегу его.

Священник и горожане большой толпой отправились к пещере, но, не имея позволения войти, остановились у входа и стали молиться.

Второе явление, согласно описаниям, произошло около 710 года от Рождества Христова. В неком местечке Томба у моря, в шести милях от Апричены[27]. Михаил явился епископу города и велел ему построить в указанном месте храм, в котором, как и на горе Гаргано, должна будет отмечаться память архангела. Когда же епископ стал сомневаться в точности места, где должна быть построена церковь, архангел велел строить ее на том месте, где епископ найдет воров, спрятавших быка. Сомневался епископ и в размерах церкви, но архангел велел ему использовать в качестве меры полукружья, оставленные бычьими копытами.

Епископ нашел место, но там лежали два огромных камня, таких тяжелых, что было не в человеческих силах сдвинуть их. Тогда появился архангел Михаил и повелел некоему человеку пойти туда и сдвинуть камни. Человек пошел и сдвинул камни с такой легкостью, словно они ничего не весили.

Когда церковь построили, то с горы Гаргано принесли в нее кусок от распростертого над алтарем покрова святого Михаила и кусок мрамора от основания, на котором стоял алтарь. А чтобы не было в этом месте недостатка в воде, по совету архангела было пробито в скале отверстие, через которое хлынул такой поток, что количество воды в тех краях до сих пор превышает все городские нужды. Это явление торжественно отмечается в Томба в шестнадцатый день октября[28].

Нам говорили, что на этом месте случилось немало чудес, о которых будет нелишним упомянуть. Гора, на которой была построена церковь Михаила Архангела, со всех сторон окружена океаном, но в день праздника святого дважды открывается тропа к храму, по которой могут пройти люди. Однажды в такой день, когда масса народу шла в церковь, среди них оказалась беременная женщина, которой предстояло вот-вот родить. Вскоре нахлынул прилив, и испуганная толпа рванула к берегу, но беременная женщина не могла бежать быстро и оказалась в морских волнах. Тем не менее архангел Михаил уберег ее от беды и сделал так, что она родила сына прямо в морском водовороте и там же взяла его на руки. Волны схлынули и открыли для нее проход, и она радостно появилась на берегу вместе с младенцем.

В книгах мы читаем, что третье явление произошло в Риме в правление папы Григория. Папа утвердил Великие литании, поскольку в городе свирепствовала чума, и он преданно молился за народ, как вдруг над замком, в прошлом именовавшимся усыпальницей Адриана, увидел архангела Господня, который вытер окровавленный меч и вложил его в ножны. Святой Григорий понял, что молитвы его услышаны Господом, и построил в честь архангела храм, который стоит до сих пор и называется Замком Святого Ангела[29]. Это явление празднуется 8 мая вместе с явлением на горе Гаргано, когда Михаил даровал победу народу Сипонто.

Четвертое явление зиждется в самой иерархии ангелов. Здесь первым значится Богоявление (epiphania), или высшее явление, вторым — среднее (hyperphania) и затем низшее (hypophania)[30]. Слово ierarchia происходит от слов «священное» и «князь», отсюда «священный князь». Каждая иерархия включает в себя три порядка. Высшая включает в себя Серафимов, Херувимов и Престолы; средняя, как отмечает Дионисий[31], Господства, Силы и Власти; и низшая, по тому же Дионисию, состоит из Начал, Ангелов и Архангелов[32].

Это иерархическое построение ангелов легче понять на примере организации королевского двора. Среди королевских министров некоторые работают в непосредственном общении с монархом, например такие, как советники, мажордомы или налоговые чиновники; и порядок первой иерархии приблизительно таков. Другие чиновники имеют обязанности, относящиеся к управлению всем королевством, а не к отдельным провинциям; к этому классу относятся начальники милиции и судьи в судах, они хорошо соотносятся с порядком второй иерархии. Но существуют и младшие чиновники, такие как префекты, бейлифы[33] и прочие, которые занимаются отдельными частями королевства; они как раз схожи с порядком третьей иерархии.

Среди ангелов три порядка первой иерархии суть те, что находятся близко к Богу, без посредников и полностью обращены только к Нему. Для этих отношений необходимы три вещи: первая — высочайшая любовь, и она присуща Серафимам, чьи имена означают пылание любовью. Вторая — совершенное знание, чем характеризуются Херувимы, чьи имена означают полноту знания. И третья — постоянное понимание и радость, что принадлежит Престолам, чьи имена означают места для сидения, ибо Бог

Три порядка средней иерархии суть вожди и правители над миром людей вообще. Это правление состоит из трех элементов. Первое заключается в председательствовании или командовании, и это делают господства, чья роль — быть во главе своих подчиненных, направлять их во всех божественных делах и давать им необходимые приказания. Как читаем мы у Захарии, один ангел сказал другому: «Беги, скажи этому юноше, что Иерусалим будет населен как деревни без стен» (Зах. 2: 4)[34]. Второй элемент заключается в трудах, которые должны быть исполнены, и этим занимаются Силы, для которых возможно все, что приказано, ибо дано им подняться над всеми трудностями во имя службы Богу[35]. Таким образом, им присуща и сила исполнять чудеса. Третий элемент состоит в избавлении от препятствий и сопротивлении нападениям, и это относится к Властям, которым дано убирать противоположные силы, как то читаем мы у Товита: «Ангел Рафаил взял дьявола и связал его в пустыне Верхнего Египта» (Тов. 8: З)[36].

Три порядка низшей иерархии суть те, сфера влияний которых определена и ограничена. Некоторые из них обладают властью лишь в одной области, и это Начала, или князья, как, например, князь Персии управляет только Персией, о чем мы читаем в десятой главе книги Даниила. Некоторые поставлены править над множеством людей, как, например, над одним городом, и они именуются Архангелами. А третьи и вовсе имеют под своей властью лишь одного человека, и они называются Ангелами. Посему считается, что Ангелы могут делать лишь скромные объявления, поскольку власть их ограничена только одним человеком, но Архангелы могут объявлять и о великих событиях, поскольку благо многих имеет большее значение, чем благо отдельной личности.

Григорий[37] и Бернар[38] согласны с Дионисием в отношении указанных обязанностей порядков первой иерархии, поскольку утвержденные обязанности относятся к их плодам, а именно пылкой любви Серафимов, глубокому знанию Херувимов и постоянной близости к Богу Престолов. Но, кажется, они не во всем сходятся в отношении определенных функций двух других порядков, средней и низшей иерархий, а именно в отношении Начал и Сил. Григорий и Бернар начинают с того, что второй иерархии дан статус господина, а низшей — статус управляющего. При таком понимании Ангелы властвуют над тремя группами: одни суть хозяева ангельских душ, и они зовутся Господствами, другие над душами добрых людей, и это Начала, а третьи — над демонами, и это Силы. Здесь порядок и уровни важности очевидны. Управление тоже имеет три рода, а именно исполнение работ, обучение великим вещам и обучение вещам менее значимым. Первое управление принадлежит Силам, второе — Архангелам и третье — Ангелам.

Но есть и пятое явление архангела Михаила, о котором мы читаем в «Трехчастной истории»[39]. Это произошло неподалеку от Константинополя, где в прошлом поклонялись богине Весте, но где ныне стоит церковь в честь святого Михаила. Поэтому и само место называется Микаэлиум. Человек по имени Аквилин заболел горячкой, сопровождаемой краснотой. Врачи дали ему питье, дабы утишить жар, но он выблевал его и продолжал изрыгать все выпитое и съеденное. Чувствуя, что смерть близко, он дотащился до вышеупомянутого места, полагая, что или умрет там, или получит избавление от своих страданий. И святой Михаил, явившись ему, велел приготовить снадобье из меда, вина и перца и запивать этим снадобьем все, что он ест. Аквилин исполнил указанное и действительно поправился, хотя, казалось бы, рецепт этот противоречил медицине, запрещающей пить горячее во время жара. Но так мы читаем в «Трехчастной истории».

Во-вторых, праздник этот называется Победой, потому что Михаил со своими ангелами одержал немало побед. И первая из них та, когда Архангел Михаил одарил жителей Сипонто следующим образом. Некоторое время спустя после обнаружения пещеры на вершине горы Гаргано неаполитанцы, все еще остававшиеся язычниками, создали войско и начали войну против жителей Сипонто и находящегося в пятидесяти милях от Сипонто городка Беневента. Епископ посоветовал осажденным испросить трехдневную передышку, которая дала бы им время попоститься и попросить о помощи своего небесного заступника Михаила. На третий день Михаил явился епископу, рассказал о том, что молитвы услышаны, обещал победу и приказал встретиться с врагом в четыре часа утра. И когда началась битва, гора Гаргано содрогнулась в сильном землетрясении, беспрерывно засверкали молнии и темная туча закрыла весь верх горы. Шестьсот вражеских воинов полегло под мечами защитников и под ударами молний. Остальные, догадавшись о силе архангела, оставили заблуждения язычества и склонили свои шеи под ярмо христианской веры.

Вторая победа была достигнута архангелом Михаилом, когда он поразил дракона, то есть Люцифера, и всех его сообщников, свергнутых с небес. Об этой битве в Откровении говорится так: «И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них, но не устояли» (Откр. 12: 7–8). Когда Люцифер захотел быть равным Богу, архангел Михаил, знаменосец небесного Владыки, отправился наверх, и изгнал Люцифера и его сообщников с небес, и замкнул их во тьму до дня Страшного суда. Им было запрещено жить на небесах и в верхней части воздухов, ибо это место прекрасное и приятное, и не позволено жить с нами на земле, поскольку они приносят людям много зла.

И вот они оказались в пространстве между небом и землей, где отчетливо могли видеть потерянную ими наверху славу и скорбеть о ней, а видя людей, поднимающихся туда, откуда темные силы были изгнаны, терзаться завистью. Тем не менее по Божьему решению темные силы спускаются к нам, дабы испытывать нас, и летают вокруг, подобно мухам. Количество их неисчислимо, и, подобно мухам, они заполняют весь воздух. Поэтому Хаймон[40] и сказал: «Как говорят философы и с ними соглашаются врачи, воздух вокруг нас полон бесами и злыми духами, как полон пылинками солнечный луч». И все же существует мнение, что, несмотря на их бесчисленность, количество их уменьшается, когда мы одерживаем победу над кем-то из них; если кто-то побежден святым, соблазнитель больше не соблазняет его впасть в грех, в который ему не удалось его ввергнуть.

Третья победа есть та, которую ангелы одерживают над бесами каждый день, когда сражаются за нас и спасают нас от усилий бесов, постоянно стремящихся соблазнить нас. Ангелы делают это тремя способами: первый заключается в обуздывании могущества бесов. Книга Откровения говорит нам об Ангеле, который связал беса и бросил его «в бездну» (Откр. 20: 1–3), и у Товита мы читаем об Ангеле, связавшем беса в пустыне Верхнего Египта (Тов. 8: 3). Это связывание и есть обуздание силы беса. Второй способ есть охлаждение похоти. Именно об этом и говорит Книга Бытия, когда повествует о том, как Ангел «повредил состав бедра у Иакова» (Быт. 32: 24–25). Третий способ есть напоминание нашему разуму о Страстях Господних. Об этом Откровение говорит так: «Не делайте вреда ни земле, ни морю, ни деревам» (Откр. 7: 3), и у Иезекииля мы читаем: «…на лбах людей воздыхающих поставь тау» (Иез. 9:4)[41]. Тау — это греческая буква, которая пишется в виде креста, и те, кто ею отмечен, не боятся мстящих ангелов. Поэтому в том же месте мы читаем: «На ком увидишь знак тау, не убивай его» (Иез. 9: 6)[42].

Четвертая победа та, которую архангел Михаил одерживает над антихристом, убивая его. Как говорит нам Даниил (Дан. 12:1), восстанет в то время Михаил, князь великий, наша помощь и защита против Антихриста. И как говорит Глосса[43] в тексте Откровения: «Я видел одну из его голов, словно отрубленную» (Откр. 13: З)[44]. Антихрист прикинется мертвым и спрячется на три дня, а потом снова появится и скажет, что он воскрес, после чего, несомый магическим искусством бесов, поднимется в воздух, и все поразятся и станут почитать его. В конце концов он поднимется на вершину Масличной горы, как говорит Глосса во Втором послании к Фессалоникийцам: «И тогда откроется беззаконник, которого Господь Иисус убьет духом уст Своих» (2 Фес. 2: 8).

Он будет сидеть на троне под балдахином на месте, откуда спустился Господь, и Михаил придет и убьет его. Это сражение и эта победа, по Григорию, понимаются как отсылка к тексту Откровения, уже упоминавшаяся выше: «И произошла на небе великая война»[45] и т. д. А то, что говорится о тройной битве Михаила, понимается как внутренняя отсылка к битве с Люцифером, когда он низверг последнего с небес, к битве с бесами, чтобы те не причиняли нам на земле много зла, и к той битве, о которой мы говорили выше — о битве с Антихристом при конце света[46].

В-третьих, этот праздник именуется Преданность, и этим названием он обязан тому, что в этот день архангел Михаил открыл, что сам он предан месту на горе Гаргано, уже нами описанному. Когда народ Сипонто вернулся, разбив врага и одержав столь блистательную победу, то все стали задумываться о том, стоит ли обожествлять эту пещеру или даже вообще входить в нее. Тогда епископ посоветовался с папой Пелагием[47], и папа сказал: «Если нам воистину надлежит основать здесь церковь, то это надо сделать именно сегодня, в день, когда была дарована победа. Если же Михаилу будут угодны еще какие-то наши действия, только он волен нам дать понять это». Папа, епископ и народ соединились в трехдневном посте, и на третий день архангел явился епископу и сказал ему так:

— Вам не нужно закладывать в мою честь церковь, ибо я сам основал, построил и освятил ее.

И приказал епископу на следующий день прийти в храм со всей паствой, и они вознесли Михаилу молитвы и признали его своим заступником.

Еще Михаил сообщил епископу, что всем имеющим знак посвящения надо прийти на восточный склон горы к отдаленному входу в пещеру, и там они найдут человеческие следы, отпечатанные на мраморе. И вот назавтра епископ и все население Сипонто поднялись на гору и вошли внутрь пещеры. Они оказались в просторном месте, где на южной и восточной сторонах стояли два алтаря. Последний был очень больших размеров и весь окутан пурпурным покровом. Была отслужена месса, и после святого причастия народ разными путями покинул пещеру. Епископ же призвал священников и причт постоянно проводить здесь богослужения. В пещере был источник замечательно чистой воды. После причастия люди пили ее и избавлялись от всех имевшихся у них недугов. Когда об этом сообщили папе, он повелел праздновать этот день по всему миру в честь святого Михаила и всех благословенных духов.

В-четвертых, праздник называется Поминовением святого Михаила, потому что этим днем мы поминаем всех ангелов и чтим их всех вместе. Есть много причин, чтобы мы поминали и чтили ангелов. Они наши защитники, наши слуги, наши братья и наши друзья; они уносят в небеса наши души; они представляют Богу наши молитвы; они благородные воины вечного Царя и утешители обиженных. И мы прежде всего и отдаем им честь именно потому, что они суть защитники наши.

Каждому человеку дается два ангела, один добрый, а другой злой, последний дается для испытаний, а добрый — для защиты. Добрый ангел дается младенцу еще в утробе, он с ним тотчас после рождения и остается с человеком на всю его жизнь. Любой человек нуждается в ангеле как в заступнике на всех трех этих стадиях жизни. Ведь младенец может умереть еще в утробе и таким образом окажется проклятым. А после рождения может случиться так, что до достижения зрелости возможности креститься у человека не будет. А взрослый может быть увлечен на путь всевозможных грехов. Дьявол обманывает наш разум ложными доводами, соблазняет нашу волю и одолевает добродетель насилием. Поэтому и необходимо, чтобы каждому в качестве защитника был послан добрый ангел, наставляющий его против лжи, направляющий на добрые дела, защищающий от лести и охраняющий от насилия.

Можно сказать, что ангельская защита имеет для человека четыре следствия. Первое заключается в том, что душа совершенствуется в достижении милости, и ангел помогает в этом душе тремя способами. Первый — убирая всяческие препятствия в сотворении добра, как в Исходе, где

Следующее свойство ангельской защиты заключается в том, что она удерживает человека от падения в бездну греха, и это ангелы делают тремя способами. Первый — удержание от совершения греха, который человек задумал совершить. Как в случае с Валаамом, который хотел проклясть Израиль, но был удержан Ангелом (Чис. 22–24, особенно 22: 12,22–31). Второй — укоряя поступивших дурно за сделанное зло, как то показано в Книге Судей, когда Ангел укоряет сынов Израиля за их непослушание и они поднимают громкий вопль и начинают рыдать (Суд. 2: 1–4). Третий — в совершении насилия, дабы остановить дальнейшее совершение греха, как Ангелы силой заставили Лота и его жену покинуть Содом (Быт. 19: особенно 15–17) — Содом здесь выведен как понятие известного греха.

Третье последствие заключается в том, что если кто-то пал, то он может подняться, и это ангелы совершают также тремя способами. Первый — подвигая грешника к покаянию, как мы видим у Товита (Тов. 11:10–12), когда Товия, наставленный Ангелом, промыл желчью рыбы глаза отцу, то есть его сердце, что символизирует покаяние. Второй — очищая уста в приготовлении к исповеди, как это показано, когда Ангел[49] очищает уста Исаии горящим углем (Ис. 6: 6–7). И третий — радуясь, когда за грехом пришло раскаяние, как мы читаем у Луки (Лк. 15:7), что в небесах будет больше радости об одном раскаявшемся грешнике, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии.

Четвертое свойство заключается в сохранении нас от впадения в грех настолько глубоко или часто, как понуждает нас дьявол, и ангелы совершают это тремя способами: укрощая власть дьявола, погашая наше сладострастие и производя впечатление на наш разум воспоминанием о Страстях Христовых.

Во-вторых, мы должны чтить ангелов потому, что они наши слуги. Они служат нам, как мы читаем это в Послании Евреям: «Не все ли они суть служебные духи, посылаемые на служение для тех, которые имеют наследовать спасение?» (Евр. 1: 14). Все они посланы ради нашего спасения: высшие — для средних, те — для низших, а низшие — для нас. Это послание ангелов соответствует, во-первых, доброте Божьей, поскольку оповещает нас о том, как Ему дорого наше спасение, ведь Он направляет нам самых доблестных духов, соединенных с Ним в высшей любви, чтобы они доставили нам спасение. Во-вторых, их миссия — это следствие их любви к нам, ибо в природе горячей любви — страстно желать блага другим. По этому поводу Исаия говорит: «Вот, Господи, я! Пошли меня!» (Ис. 6: 8).

Ангелы могут помочь нам, поскольку видят, что мы нуждаемся в их помощи, когда нас смущают злые ангелы. Так, закон ангельской любви требует, чтобы они спустились к нам. В-третьих, их явление соответствует нуждам человечества вообще. Добрые ангелы посылаются, дабы воспламенить наши сердца любовью. Мы читаем, что посылаются они на землю в огненной колеснице. Посылаются они и для того, чтобы просветить наше понимание и привести нас к знанию, как то показано в фигуре ангела, держащего в руке открытую книгу (Откр. 10:2,8). Приходят они и для того, чтобы укрепить нас в слабости к ограничению наших потребностей, как мы видим в 3-й Книге Царств, где читаем, что Ангел принес Илии лепешку, испеченную на горячих камнях, и кувшин воды, и Илия ел и пил, и так шел сорок дней и сорок ночей до горы Божьей Хорива (3 Цар. 19: 6–8).

В-третьих, мы должны чтить ангелов за то, что они братья наши и сограждане. Все избранные относятся к ангельским порядкам, одни к высшим, другие к средним, третьи к низшим, в зависимости от разнообразия милостей. Над всеми ними, конечно, находится Пресвятая Дева. Святой Григорий[50] в одной из своих проповедей подтверждает эту истину. Он говорит так: «Есть некоторые избранные, которые ухватывают немного знания и все же при этом непрестанно делятся всем, что знают, со своими братьями, и эти считаются в порядке Ангелов. А есть избранные, которые преуспевают в схватывании высших тайн небес и распространении их, и это Архангелы. Есть же те, кто создает могущественные знаки и труды силы, и это Добродетели. Есть те, кто по добродетели своих молитв и полученной силе могущества заставляют убегать злых духов, и это Силы. Некоторые превосходят в добродетелях большую часть избранных и правят ими, и этим место среди Начал. Есть те, которые полностью уничтожили в себе все грехи и по праву своей чистоты называются богами среди людей, как то говорил Господь Моисею: „Я поставил тебя Богом Фараону“ (Исх. 7: 1), и это Господства. А есть избранные, на которых восседает Господь и судит дела других, и поскольку они управляют святой Церковью, ими судятся и мелкие действия остальных избранных, и это Престолы. Есть избранные, кто больше всех преисполнен любовью к Богу и соседствует с Ним, и они занимают место среди Херувимов, ибо cherubim означает множество знания и, как утверждает Павел, исполнение закона есть любовь. А есть и такие, которые горят любовью к созерцанию небесных вещей и живут одним желанием своего Творца, которым ничего не нужно от этого мира, и они кормятся только любовью вечности, отбрасывая все земное, поднимаясь в сознании своем над всем временным. Такие, которые любят и горят, и в самом этом горении находят отдохновение. Такие, которые пылают любовью и сверкают речениями и заставляют всякого, кого коснулись, воспылать любовью к Богу. И эти получают свое наследство не где-либо, а исключительно среди Серафимов». Так говорит Григорий.

В-четвертых, мы должны почитать ангелов, поскольку они уносят в небеса наши души и делают они это тремя способами. Первый — приготовляя путь, как то мы читаем у Малахии: «Вот, Я посылаю Ангела Моего, и он приготовит путь предо Мною!» (Мал.

В-пятых, ангелы должны быть чтимы потому, что они представляют наши молитвы Богу. Первый способ — действительно представлять Богу наши молитвы, так читаем у Товита: «Когда ты молишься со слезами и хоронишь мертвых, я возношу молитвы твои Господу» (Тов. 12:12)[51]. Второй — представляя нам наши дела; как говорят и Иов: «Если есть у него Ангел-наставник, один из тысячи, чтобы показать человеку прямой путь его, — Лог умилосердится над ним» (Иов 33:23–24), и Захария: «И отвечал Ангел Господень и сказал: Господи Вседержителю! Доколе Ты не умилосердишься над Иерусалимом и городами Иуды, на которые Ты гневаешься уже семьдесят лет?» (Зах. 1: 12). Третий — сообщая нам суждение Бога; так читаем в Книге Даниила, когда Гавриил прилетел к Даниилу и сказал: «В начале моления твоего вышло слово, и я пришел возвестить его тебе, ибо ты муж желаний» (Дан. 9: 23). Бернар в своей книге о Песни песней Соломона[52] говорит, что эти три службы совершаются ангелами: «Ангел действует как посредник между возлюбленными Господом и просителем, донося до Бога молитвы просителя и принося просителю дары Божьи, сподвигая просителя и умиротворяя Бога».

В-шестых, надо чтить ангелов потому, что они суть доблестные воины вечного Царя, как говорит Иов: «Есть ли счет воинствам его?» (Иов 25: 3). Среди солдат царя земного мы видим тех, кто всегда находится в его присутствии, чтобы сопровождать его, петь гимны ему во славу и освящать его заботы. Другие стерегут города и укрепляют царства; третьи истребляют царских врагов. Так и некоторые воины Христовы всегда находятся рядом с Ним, а именно в небесной империи постоянно поют хвалу радости и славе Божьей такими словами: «Свят, свят, свят Господь Саваоф!» (Ис. 6: 3) и «Благословение и слава, и премудрость и благодарение, и честь и сила и крепость Богу нашему во веки веков!» (Откр. 7: 12).

Другие стоят стражами городов, стран и крепостей — иными словами, это ангелы, отправленные охранять нас и наблюдать за чистотой дев, за верностью женатых и за общинами верующих. Так, мы читаем у Исаии: «На стенах твоих, Иерусалим, я поставил сторожей» (Ис. 62: 6). Другие истребляют врагов Царя, а именно бесов, как говорит Откровение: «И произошла на небе великая война» и т. д. Как утверждает одно толкование, эта история соотносится с той битвой Церкви, когда архангел Михаил и его воинство сражались с драконом.

В-седьмых, и в-последних, ангелы должны быть чтимы, поскольку они успокаивают нас в волнениях. У Захарии мы находим упоминание о том, что «Ангел Господень пытался успокоить его» (Зах. 1: 12), и у Товита: «Мужайся, ты храним Богом в руце Его» (Тов. 5: 13)[53]. И это ангелы исполняют тремя способами. Первый — они успокаивают и укрепляют, как то мы находим у Даниила. Когда у Даниила уже не осталось сил, Ангел прикоснулся к нему и сказал: «…не бойся, муж желаний! мир тебе; мужайся, мужайся!» (Дан. 10: 17–19). Второй — охраняя нас от нетерпения: «…ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих: на руках понесут тебя, да не преткнешься о камень ногою твоею» (Пс. 90:11–12). Третий — охлаждая и смягчая несчастья, и это показано в Книге Даниила, когда ангелы Господни спустились к трем юношам в огненной печи и посреди огня словно подул легкий прохладный ветерок[54].

Святые Маккавеи[55]

Маккавеи были семью братьями, которые вместе со своей обожаемой матерью и священником Елиазаром отказались есть свинину и были осуждены на неслыханные пытки, как то говорится во второй книге Маккавеев.

Необходимо добавить, что Восточная церковь отмечает праздники святых и Нового, и Ветхого Заветов. Западная же не празднует дни святых Ветхого Завета на основании того, что все они попали в ад. Исключение Западной церковью сделано только для Святых невинно убиенных младенцев, в каждом из которых был предан смерти Христос, и для Маккавеев.

У Церкви есть четыре причины торжественно отмечать праздник Маккавеев, несмотря на тот факт, что они оказались в аду. Первая — они обладают привилегией мученичества. Им дана привилегия праздновать день их страстей, поскольку, согласно Ветхому Завету, они испытали неслыханные муки. Такая причина выдвигается в «Схоластической истории»[56].

Вторая причина заключается в мистическом значении их числа. Число семь есть число универсальное. В этих семи святых представлены все отцы Ветхого Завета, которые заслужили празднование. И хотя Церковь не отмечает их дни — по двум причинам: сошествия их в ад и замещения их множеством новых святых, — то, тем не менее, в лице этих семерых она отдает должное всем, поскольку, как уже было сказано, семь есть число, имеющее вселенское значение.

Третья причина заключается в примере терпения в страданиях. Эти мученики поставлены перед верующими как образцы, чтобы они своим постоянством вдохновляли верующих быть ревностными в вере и приуготовляли всех к страданиям за закон Евангелия, так же как и они твердо пожертвовали собой за жизнь по закону Моисееву.

Четвертая причина — сама причина их страданий. Они вынесли пытки, защищая свой Закон, как и христиане страдают, защищая Евангелие.

Последние три причины были изложены мастером Жаном Белефом[57] в его «Своде церковных служб», глава 5.

Святые Невинно Убиенные Младенцы[58]

Младенцы почитаются святыми по трем причинам: по причине их жизни, страдальческой смерти и их невиновности. Они называются невинными, ибо жизнь их была без вины, то есть они не сделали ничего плохого и никому не принесли вреда — ни Богу своим непослушанием, ни соседям несправедливостью, ни себе каким-либо грехом. Поэтому Псалом и говорит: «Господь знает дни непорочных, и достояние их пребудет вовек»[59], поскольку они жили невинно и вознесены в вере. Они страдали невинно и несправедливо, ибо говорит Псалмопевец про язычников, что они «проливали кровь невинную»[60]. И по своему мученичеству они получили крещение, будучи очищены от первородного греха. О них Псалом говорит: «Наблюдай за непорочным и смотри на праведного»[61], то есть сохраняйте невинность крещения и таким образом блюдите справедливость.

Святые невинные были обречены на смерть Иродом Аскалонским. Святое Писание упоминает трех Иродов, и все трое известны своей жестокостью. Первый именуется Ирод Аскалонский. В его правление родился Христос, и им убиты невинные младенцы. Второй — это Ирод Антипа, который приказал обезглавить святого Иоанна Крестителя. И третий Ирод — Агриппа, который предал смерти святого Иакова и посадил в темницу святого Петра. Все это выражено в следующих стихах:

Давайте взглянем кратко на историю первого Ирода. Антипатр Идуменай, как мы читаем в «Церковной истории», женился на племяннице царя арабов и от нее имел сына, названного Иродом, который позже получил прозвище Ирода Аскалонского. Этот Ирод был назначен цезарем Августом царем Иудеи, и именно так у Иудеи в первый раз был забран скипетр. У Ирода было шестеро сыновей: Антипатр, Александр, Аристобул, Архелай, Ирод Антипа и Филипп. Александр и Аристобул были рождены от одной матери, еврейки, и отосланы в Рим изучать свободные искусства.

После того, вернувшись домой, Александр стал грамматистом, а Аристобул был известен пылом своего красноречия. Оба они часто ссорились с отцом по поводу наследования трона, и Ирод был так разозлен этим, что даже предпринял некоторые шаги, чтобы сделать наследником Антипатра. И потому оба брата составили заговор, дабы погубить отца. По этой причине он изгнал их, и они отправились к цезарю с жалобами на дурное обращение отца с ними.

Это было примерно тогда же, когда в Иерусалиме появились волхвы и стали осторожно собирать сведения о рождении нового царя. Услышав об этом, Ирод обеспокоился, опасаясь того, что мог родиться кто-то из подлинно царской семьи, который отнимет у него трон как у узурпатора. Он попросил волхвов сообщить ему о младенце, как только они его обнаружат, объясняя это тем, что хочет воздать новорожденному царю полагающиеся ему почести. Хотя на самом деле намерение его было убить младенца.

Но волхвы вернулись в свои страны другой дорогой, и Ирод, обнаружив, что они не пришли к нему, подумал, что они были обмануты звездой и теперь им стыдно показаться ему на глаза, а потому решил прекратить поиски младенца. Но скоро он услышал, что о младенце говорят и пастухи, узнал и о пророчестве Симеона и Анны, и страх снова вернулся к нему. Он подумал, что волхвы сыграли с ним злую шутку, и решил перерезать всех младенцев мужского пола в Вифлееме так, чтобы неизвестный младенец, которого он опасался, неизбежно тоже погиб.

Но Иосифа предупредил ангел и забрал Христа с матерью в Египет, в город Гермополис, где они оставались семь лет до смерти Ирода. А когда Господь прибыл в Египет, все идолы этой страны были разрушены, как то было предсказано пророком Исаией. Также говорят, что сразу же, как произошел исход детей Израилевых из Египта, в каждом египетском доме перворожденные пали мертвыми, и не осталось храма, где были бы идолы. Кассиодор говорит нам в своей «Трехчастной истории», что в Геромополисе в Фиваиде было дерево, называемое персидис, которое излечивало любую болезнь, если к шее больного прикладывали его плоды, листья или куски коры. Когда Пресвятая Дева убежала с Сыном в Египет, дерево это склонилось до земли в преданном обожании Христа. Так говорит Кассиодор.

Пока Ирод замышлял убийство всех вифлеемских младенцев, он получил письмо, вызывающее его к цезарю Августу, дабы ответить на обвинения сыновей. Путешествие в Рим привело его в Тарсис, и случилось так, что в это время волхвы отплывали из города. Посему Ирод приказал сжечь все корабли во исполнение предсказания: «Яростным ветром ты разобьешь на куски все корабли Тарсиса»[62].

Когда отец и сыновья представили каждый свои доказательства цезарю, император издал декрет о том, что сыновья должны во всем подчиняться отцу и что царь может передать свое царство, кому пожелает сам. Ирод вернулся из Рима, ободренный подтверждением своей власти, и после этого, опираясь на сведения, полученные им от волхвов, приказал убить в Вифлееме всех мальчиков «до двух лет». Но фразу «до двух лет» можно понять двояко. Если «до» читать как относящееся к минувшему времени, это будет означать еще и всех, кто младше года, вплоть до одного дня.

Ирод узнал от волхвов, что Господь родился в тот день, когда над ними появилась звезда, а поскольку со времени путешествия в Рим прошел год, он заключил, что Господу был год

И все-таки фраза по Златоусту построена иначе, и «до» означает порядок или последовательность чисел, так что смысл ее таков: детей от двух и далее — до трех, четырех и т. д. Златоуст говорит, что звезда явилась волхвам просто в год рождения Христа и что после того, как Ирод услышал от них о Спасителе, он потратил еще год на путешествие в Рим. Он думал, что Христос родился тогда, когда волхвы увидели звезду, и потому Ему сейчас должно быть два года, и потому приказал убивать всех младенцев с двух лет до пяти, а не до двух. Это кажется некоторой свободой истолкования, хотя и не лишено правдоподобия, поскольку кости некоторых из невинных сохранились, и они настолько крупны, что не могут принадлежать двухлетним. И все-таки, скорее, надо полагать, что раньше младенцы были крупнее, чем в нынешнее время.

Ирод понес наказание немедленно. Макробий рассказывает — и то же мы читаем в хрониках, — что маленький сын царя был отдан няньке из Вифлеема и был убит вместе с остальными. Затем исполнилось и то, о чем говорил пророк: «Звуки рыданий и плача — а именно стенания обездоленных матерей — достигли Рама»[63], то есть небес. И как мы читаем в «Церковной истории», Бог, самый справедливый Судия, не мог позволить остаться Ироду безнаказанным. Божественным распоряжением случилось так, что стольких отцов лишивший детей еще более ужасно лишился своих. Несмотря на указ императора, Ирод имел все основания и далее подозревать своих сыновей Александра и Аристобула. Один из заговорщиков признался, что Александр обещал щедрые дары тому, кто преуспеет в отравлении его отца. Хуже того, брадобрей Ирода рассказал, что и ему была обещана награда, если он перережет царю горло во время бритья, и добавил, что Александр предупредил его, чтобы тот не ждал многого от старика, который красится, дабы выглядеть молодым.

Все это рассердило Ирода. Он предал смерти сыновей и назначил наследником Антипатра, но потом передумал и пожелал видеть наследником Антипу. Больше того, он отечески заботился об Агриппе, о жене Филиппа Иродии и о детях Аристобула, которых он усыновил. По этой двойной причине Антиптр затаил ненависть к отцу столь сильную, что пытался отравить его. Но Ирод, предвидя подобное, заключил его в темницу. Когда цезарь Август услышал, что происходит с сыновьями Ирода, он сказал:

— Я предпочел бы быть свиньей Ирода, а не его сыном, поскольку он жалеет свиней, но убивает сыновей.

Наконец, когда Ироду было уже семьдесят, он заболел смертельной болезнью, мучился жаром и зудом по всему телу, непрекращающимися болями, воспалением ног, червями в яичках, чудовищным запахом и прерывистостью дыхания. Врачи поместили его в ванну с маслом, но извлекли его оттуда едва живым. Услышав, что евреи с радостью ждут приближения его смерти, он велел по всей Иудее посадить в тюрьмы юношей из самых благородных еврейских семей и сказал сестре своей Саломее:

— Я прекрасно знаю, что евреи будут радоваться моей смерти, но я предвижу и великую скорбь, и бесчисленные процессии похорон. Но чтобы исполнилось это мое желание, ты должна убить всех этих молодых евреев, которых я посадил в темницу. Тогда вся Иудея восплачет обо мне даже против своей воли!

У Ирода была привычка есть после обеда яблоки, собственноручно очищая их. И однажды, чистя яблоко, он был застигнут таким приступом кашля, что нож воткнулся ему прямо в грудь. Он оглянулся, но не увидел никого, кто мог бы помочь ему. Однако появился племянник и успел остановить его руку. Во дворце поднялся громкий крик, словно царь и вправду уже умер. Услышав этот крик, Антипатр преисполнился радости и обещал стражникам немалые награды, если они освободят его немедленно. Но и это в свой черед достигло ушей Ирода, и он отнесся к возбуждению сына еще с большей скорбью, чем к своей неминуемой смерти. А потому послал своих офицеров покончить с Антипатром, а наследником тут же объявил Архелая.

Спустя пять дней Ирод, человек во многом обласканный судьбой, за исключением счастья в делах семейных, умер. Его дочь Саломея освободила всех заключенных евреев. Но Реми[64] в своих комментариях к святому Матфею говорит, будто Ирод сам убил себя своим ножом для очистки фруктов и что Саломея, исполняя приказ брата, приказала казнить заключенных.

Часть вторая

Первомученики

Святой Стефан Первомученик[65]

Имя Стефан, или Стефанус, происходит от греческого слова, означающего «венец, награда, слава» — на латыни Stephanos; на еврейском это слово означает «мерило» или «образец». Стефан был венцом мучеников в том смысле, что он был первым в Новом Завете, как Авель — в Ветхом. Он был мерилом, то есть примером или образцом, равно показывая остальным и как страдать за Христа, и как жить по правде, и как молиться за своих врагов.

Или же имя Стефан происходит от strenuefans — «говорить с жаром» или «говорить ревностно», как то и делал святой в своих блестящих проповедях Слова Божьего. Или же Стефан может быть понимаем как strenue stans или

Стефан был одним из семи диаконов, которых призвали к служению апостолы. По мере роста количества учеников христиане неиудейского происхождения стали роптать против тех, кто был крещен из иудаизма, ибо вдовы их не допускались на ежедневные службы. Причиной этого могло быть и то, что вдовы просто не допускались исполнять службы, или же то, что они были слишком заняты повседневной работой.

Как бы то ни было, апостолы позволили вдовам участвовать в службах, дабы и они могли внимать их проповедям. И, в ответ на жалобы, они собрали всех учеников вместе и сказали им: «Нехорошо нам, оставив слово Божие, пещись о столах» (Глосса добавляет: «…ибо пища духовная важнее пиров телесных»). «Итак, братия, выберите из среды себя семь человек изведанных, исполненных Святого Духа и мудрости, их поставим на эту службу, а мы постоянно пребудем в молитве и служении слова»[66]. Это предложение устроило всех собравшихся, и они выбрали семь человек, среди которых первым и самым выдающимся был Стефан, и привели их к апостолам, и те возложили на них руки свои.

И Стефан, исполненный благодати и силы духа, стал творить великие чудеса и являть знамения среди народа. Тогда евреи, завидовавшие ему, желавшие опорочить его и объявить его неправым, решили предъявить ему обвинения тремя способами: доказательствами, ложными свидетельствами и пытками. Но он опроверг все доказательства, разоблачил фальшивые свидетельства и превозмог пытки — и в каждом случае помощь ему подавалась с небес. Во-первых, Святой Дух наградил его божественной мудростью. Во-вторых, его лик, напоминающий лик ангела, испугал всех ложных свидетелей. И в-третьих, появился сам Христос, готовый помочь и укрепить Своего мученика. Посему в каждом из случаев надо отметить три аспекта: совместную борьбу, поданную помощь и достигнутую победу. Короткий обзор этих событий ясно покажет нам все это.

Итак, когда чудеса и проповеди Стефана возбудили зависть евреев, они приготовились к первой битве, пытаясь низринуть его славу доказательствами. Одни из тех, кто в этом участвовал, принадлежали к синагоге либертинов; так назывались все, кто явился из этой области или был из сынов народа, называемого «либерти», то есть это были граждане, выкупленные из рабства и получившие таким образом свободу. Итак, они были из слуг и поначалу противились вере. Были там также и киринейцы из Кирены, а также люди из Александрии, Киликии и Асии. Все они спорили со Стефаном — и это была первая битва, окончившаяся его триумфом: никто не смог устоять против мудрости Стефана, которому помогал сам Дух Святой, говоривший через него.

Противники Стефана, увидев, что не могут победить его таким образом, тотчас обратились ко второму способу, а именно — к показаниям лжесвидетелей. Они привели в совет двух человек, обвинивших Стефана в четырех преступлениях, а именно: против Бога, против Моисея, против Закона и против Храма. Такова была вторая битва. Все в совете сидели и во все глаза смотрели на Стефана. И все вдруг увидели, что лицо его — лик ангела. Такова была помощь. И вновь наступила его победа, ибо лжесвидетели стали отступать шаг за шагом.

Первосвященник спросил Стефана, правдивы ли их показания, и благословенный тотчас же доказал, что невиновен ни в одном из четырех обвинений, ему предъявленных. Преступление против Бога? Бог, сказал он, говоривший с отцами и пророками, есть Бог славы, и он молится славе Божией тремя способами, о которых можно сказать следующее. Бог есть Бог славы в том смысле, что Он дает эту славу: «Я прославляю прославляющих Меня» (1 Цар. 2: 30). Он есть Бог славы в том смысле, что Он содержит славу в самом себе: «Показал нам Господь, Бог наш, славу Свою и величие Свое» (Втор. 5: 24). И он есть Бог, которому все живое воздает славу: «Царю же веков нетленному, невидимому, единому премудрому Богу честь и слава во веки веков» (1 Тим. 1: 17). Таким образом, Бог славит, прославлен и достоин славы.

Потом Стефан рассмотрел второе обвинение — богохульство против Моисея. Он вознес хвалу пророку по многим причинам, но главным образом по трем. За тот ревностный пыл, с которым он преследовал и убил египтянина, за сотворенные им чудеса в Египте и в пустыне и за его близость к Богу, поскольку Он не раз дружески с ним беседовал.

Что же касается обвинений в отрицании Закона, Стефан и Закону воздал хвалу по трем причинам: славен Закон потому, что дал его сам Бог, потому, что руководствовался им великий пророк Моисей, и потому, что целью Закона является жизнь. Коснувшись же обвинений в непочтении к Храму, Стефан побил его, восхваляя Храм по четырем основаниям: строительство его велось по велению Бога; план его был дан в откровении; завершено было строительство Моисеем; и еще потому, что в нем содержится ковчег Завета. Храм, добавил святой Стефан, наследует Скинию[67]. И благодаря своим доказательствам святой Стефан очистился от всех предъявленных обвинений.

Когда евреи поняли, что вторая их атака столь же бесплодна, как и первая, они решили прибегнуть к пыткам, то есть к третьему способу. Благословенный Стефан, видя, к чему идет дело, вспомнил Господню заповедь в отношении заботы о ближних и попытался вразумить их. Он отговаривал их делать это тремя доводами. Во-первых, стыдя их, во-вторых, возбуждая в них страх и, в-третьих, выказывая к ним свою любовь. Стыдя их, он упрекал их в жестокосердии и в том, что они отправляли на смерть святых. «Жестоковыйные! люди с необрезанным сердцем и ушами! вы всегда противитесь Духу Святому, как отцы ваши, так и вы! Кого из пророков не гнали отцы ваши? Они убили предвозвестивших пришествие Праведника!»[68]

Именно так, добавляет Глосса, он и выдвинул против них обвинение в трех степенях греха: противление

И тогда он попытался вразумить их с помощью страха, говоря, что видит Иисуса, стоящего одесную Бога, готового помочь ему и осудить его противников. Воистину Стефан, полный Святого Духа и смело смотрящий прямо в небеса, увидел славу Божию, и сказал: «Вот, я вижу небеса отверстые, и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога»[69].

Но, несмотря на все его усилия усмирить их стыдом и страхом, евреи не только не смирились, но стали вести себя еще хуже. Заткнув уши и начав громко вопить, они вихрем налетели на него, вытащили за пределы города и побили камнями. Поступая так, они считали, что действуют по Закону, который позволял побить богохульника камнями за пределами города. А два лжесвидетеля, которые первыми должны были получить удары камнями, скинули свои одежды (ибо они были запачканы общением с богохульником — или же для того, чтобы более свободно кидать камни) и сложили их к ногам одного юноши по имени Савл, которого потом назвали Павлом[70]. И он, стоя на страже их одежд и тем самым давая возможность удобней избивать жертву, также разделил всеобщую вину за побивание Стефана камнями.

Стефану не удалось устыдить и устрашить их, и он был вынужден прибегнуть к третьему своему оружию — любви. Но как иначе мог он выказать любви больше, чем молясь одновременно за себя и за них? Он молился за себя, чтобы страдания его не длились долго и таким образом не отягощали их вину, и за них, дабы они не были виновны в этом грехе. Мы читаем, что в то время, когда они избивали его, он взывал к Богу следующими словами: «Господи Иисусе, приими дух мой!» И, преклонив колени, воскликнул громким голосом: «Господи, не вмени им греха сего[71], ибо не ведают, что творят!»

Вот какова была его великая любовь!

О себе он молился стоя, но, когда стал просить за тех, кто избивал его, опустился на колени, словно желал, чтобы молитва, возносимая за них, была услышана скорее, чем та, что произносилась за него самого. Он падал на колени, молясь за них потому, что — как говорит Глосса — их великая вина требовала большего ходатайства для излечения ее. В этом мученик тоже подражал Христу, который в страданиях своих молился за себя, говоря: «В руки Твои предаю дух Мой!»[72]

А за мучителей молился такими словами: «Отче, прости им, ибо не знают, что делают!»[73]

И мы говорим в молитве: Стефан заснул во Господе. (Глосса замечает: «Как красиво это сказано „заснул во Господе“, а не умер, ибо он принес жертву любви и заснул с надеждой на возрождение».)

Мученичество Стефана произошло в третий день августа в год вознесения Господня. Святые Гамалиил и Никодим, стоявшие во всех советах евреев на стороне христиан, похоронили его на участке земли, принадлежавшем Гамалиилу, и горько оплакивали его.

В Иерусалиме снова последовали жестокие гонения на христиан. И поскольку глава их Стефан был убит, остальные подверглись еще более злостным преследованиям, дабы все христиане (за исключением апостолов, которые были бесстрашнее остальных) убирались прочь с еврейской земли. И это перекликалось с заповедью Христа: «Когда же будут гнать вас в одном городе, бегите в другой»[74].

Достопочтенный Августин пишет, что благословенный Стефан почитается и за множество приписываемых ему чудес. Он воскресил шесть мертвецов, излечил множество больных от самых разнообразных недугов и совершил иные чудеса, о которых помнят и поныне. Например, Августин говорит, что цветы, полежавшие на алтаре святого, излечивали просивших его о помощи. Исцеляли людей и одежды, полежавшие на алтаре. В двадцать второй книге «Божьего града» он сообщает, что некая слепая женщина вернула себе зрение, когда цветы с алтаря приложили к ее глазам. В этой же книге он рассказывает историю об одном горожанине по имени Марциал, который был неверующим и категорически отказывался креститься. Когда же он опасно заболел, его зять, истинный христианин, отправился в церковь Святого Стефана, взял с алтаря немного цветов и тайно положил их в изголовье кровати тестя. Больной поспал на них, а когда на рассвете проснулся, попросил, чтобы кто-нибудь сходил и привел к нему епископа. Епископа дома не оказалось, но к постели его пришел священник, и Марциал поведал ему, что уверовал, и попросил Святого Крещения. И далее во всю свою жизнь он неустанно повторял: «Господи Иисусе, приими дух мой!», не зная, что это были последние слова святого Стефана.

Августин также рассказывает о некой госпоже по имени Петрония, которая долгое время страдала от тяжелой болезни и принимала немало лекарств, но без малейшего толку. Однажды она пришла к одному иудею, который дал ей кольцо с камнем и посоветовал привязать его веревочкой к обнаженному телу, заявив, что у камня есть сила излечить ее[75]. Она последовала его совету, но и кольцо не принесло ей облегчения. Тогда она отправилась в церковь первомученика и горячо молилась святому Стефану, чтобы он помог ей. Кольцо тотчас упало на пол, хотя веревочка осталась непорванной, а само кольцо и камень неповрежденными, и здоровье тут же вернулось к Петронии[76].

А вот еще одно чудо из того же источника. В Кесарии Каппадокийской жила одна благородная женщина, которая овдовела, но была окружена прелестным сонмом детей из семи мальчиков и трех девочек. И вот однажды они оскорбили свою мать и прокляли ее. За это оскорбление матери последовала немедленная небесная кара, и дети были поражены страшной болезнью. Все члены их дрожали непрекращающейся дрожью, и они стеснялись даже показываться на глаза

Это произошло за две недели до Пасхи, и брат с сестрой каждый день ходили в церковь Святого Стефана, умоляя его вернуть им здоровье. В день Пасхи, когда церковь была полна верующими, Павел вдруг распахнул двери святилища и распростерся на полу, молясь прямо у алтаря. Все ждали, когда он выйдет, и он неожиданно встал совершенно здоровым, и дрожь никогда уже более не возвращалась к нему. Его отвели к Августину, который показал его народу и обещал непременно описать это чудо и прочитать всем на следующий день. Пока Августин говорил это, сестра юноши, Палладия, все еще тряслась всеми членами, но вдруг отделилась от толпы, пала к алтарю, словно сонная, а затем тоже поднялась совершенно здоровой. Тогда все собравшиеся вознесли радостную хвалу Богу и святому Стефану за исцеление обоих молодых людей.

Мы добавим, что привез мощи святого Стефана (Эрозий[77], вернувшийся к Августину после посещения святого Иеронима[78], и именно через эти мощи и происходили только что описанные чудеса, а также и много других, не менее удивительных.

Необходимо также добавить и то, что мученичество святого Стефана произошло не в день после Рождества Господа, но, как мы уже говорили, наутро третьего дня августа — в день обретения его тела. Причина этой замены будет ясна, если мы обратимся к самому смыслу этого обретения. У Церкви есть две причины располагать три праздника, следующие за Рождеством Христа, именно так, как они и расположены ныне[79].

Первая причина заключается в том, что Христос, Супруг и Глава Церкви, должен иметь рядом товарищей. Когда Христос, Супруг Церкви, появился на свет, Он взял себе трех друзей, и о них в Песне песней Соломона сказано: «Возлюбленный мой бел, и румян, лучше десяти тысяч других»[80]. «Бел» относится к Иоанну Евангелисту, любимому исповеднику, «румян» — к Стефану, первому мученику, «лучше десяти тысяч» — к непорочным святым невинным младенцам.

Вторая причина относится ко всем сразу; чтобы прославить их всех, их почитание объединяют с празднованием Рождества Христа, который и был причиной их подвига. Таким образом, существует три рода мученичества: первое — желаемое и перенесенное, второе — желаемое, но не перенесенное, и третье — перенесенное, но не желаемое. Святой Стефан есть пример первого, святой Иоанн — второго, святые невинные — третьего.

Святые Гервасий и Протасий[81]

Имя Гервасий происходит от gerar — «святой» и vas — «ваза»; или же от gena — «странник, тот, кто не имеет жилья» и syor — «маленький», ибо Гервасий был святым по своей жизни, полной милости; был сосудом, принявшим добродетели; был странником по презрению к миру и малым по скромной самооценке.

Имя Протасий происходит от protos — «первый» и syos — «Бог», «божественный» или от procul — «на расстоянии» и stasis — «положение», ведь Протасий был первым по своему достоинству, божествен по любви и отдален от любого приближения к мирскому.

Амвросий[82] обнаружил их страсти записанными в маленькой книжице, которая лежала у них в головах.

Гервасий и Протасий были сыновьями-близнецами святого Виталия и благословенной Валерии. Они раздали все свое имущество бедным и жили со святым Назарием, построившим молельню неподалеку от Эмбруна. Камни ему носил мальчик по имени Цельсий (но то, что говорится, будто Цельсий был у Назария с самых ранних дней, должно быть подвергнуто сомнению, поскольку из легенды о Назарии мы узнаем, что Цельсий был отдан на его попечение гораздо позже)[83]. И вот всех троих призвали к императору Нерону, а мальчик Цельсий последовал за ними, рыдая и жалуясь. Один из солдат ударил мальчика, и Назарий запретил ему так делать, вследствие чего солдаты стали пинать и бить самого святого, посадили его в тюрьму с остальными и потом выбросили в море. Гервасия же и Протасия отправили в Милан, куда скоро прибыл и Назарий, чудесным образом спасшийся из пучины.

В это время по пути на войну с маркоманами прибыл в Милан граф Астасий. Идолопоклонники собрались встречать его, утвердившись во мнении, что боги их не ответят им, пока Протасий и Гервасий первыми не принесут им жертвы. Юношей взяли под стражу и заставили приносить жертвы. Однако Гервасий заявил, что все их боги глухи и немы и граф Астасий одержит победу исключительно милостью Божией. Рассерженный граф приказал сечь его сыромятными ремнями до смерти и вызвал Протасия.

— Поразмысли-ка, негодяй, и живи, а не умирай позорной смертью, как сделал твой брат! — сказал он ему.

— Это меня называешь ты негодяем, меня, который тебя не боится, или себя, показывающего свой страх предо мною?

Астасий ответил:

— Как смеешь ты, ничтожество, говорить, что я тебя боюсь?

— Ты сам доказываешь, что боишься меня, ибо опасаешься, что я причиню тебе зло, если не принесу жертвы твоим богам. Если бы ты не боялся, что я причиню тебе вред отказом принести жертвы, ты не заставлял бы меня их приносить!

Граф повелел повесить его на дыбе.

— Я не сержусь на тебя, граф, — сказал Протасий, — ибо знаю, что глаза твоего сердца слепы. Но я жалею тебя, ибо ты не ведаешь, что творишь! Кончай то, что начал, и тогда доброта и любовь нашего Спасителя соединят меня

Тогда граф приказал его обезглавить. Филипп, Христов слуга, и его сын забрали тела святых и тайно погребли их у себя в доме в каменном гробу, а в головы положили книжицу, в которой сообщалось о рождении святых, их жизни и смерти. Страдали они при императоре Нероне, чье правление началось в 57 году от Рождества Христова.

Тела обоих мучеников оставались скрыты веками. Но во времена Амвросия были обнаружены следующим образом. Амвросий служил проповедником в церкви Святых Набора и Феликса[84] и однажды находился в двойственном состоянии полусна-полубодрствования, когда ему явились два прекрасных юноши, которые были одеты в белые туники и мантии и обуты в красные сапожки, и они стали молиться с ним вместе. Амвросий помолился о том, что если это явление иллюзия, то пусть оно больше не повторится, но если это правда, то пусть произойдет еще и еще раз. На рассвете оба юноши явились снова и снова стали молиться вместе с Амвросием, и на третий раз, когда Амвросий уже совершенно проснулся, хотя тело его было измучено бдением, он с удивлением обнаружил, что юноши пришли втроем, приведя с собой человека, похожего на апостола Павла с картины, которую Амвросий как-то однажды видел. Оба юноши хранили молчание, но апостол сказал так:

— Вот двое, которые не хотели ничего, что могла дать им земля, но лишь следовали моим советам. Ты найдешь их тела на том месте, где стоишь. На глубине в двадцать футов ты обнаружишь гроб, покрытый землей, в котором лежат их тела и маленькая книга, рассказывающая об их рождении и смерти.

Амвросий пригласил соседних епископов и первый вонзил лопату в землю, наткнулся на гроб и обнаружил там то, о чем говорил Павел. Несмотря на то, что прошло уже более трехсот лет, тела были в совершенной сохранности, словно святые вчера только легли отдохнуть. Больше того — от них исходил сладковатый благородный аромат. Слепец прикоснулся ко гробу и прозрел. И многие другие излечились милостями обоих святых.

Как раз в день их праздника был заключен мир между Ломбардией и Римской империей. В память об этом событии папа Григорий установил обычай петь: «Послушаю, что скажет Господь Бог. Он скажет мир народу Своему и избранным Своим, но да не впадут они снова в безрассудство» (Пс. 84:9) — в день праздничной службы. Так служба этого дня относится частично к святым, а частично к событиям, случившимся в этот же день[85].

В двадцатой книге своего труда «О граде Божием»[86]Августин говорит о том, что сам был свидетелем, наряду с императором и многими другими людьми, тому, как на могиле Гервасия и Протасия слепой обрел зрение (неизвестно, был ли это тот же слепец, о котором говорилось выше). Августин также свидетельствует, что в том же месте на вилле Викториана, в тридцати милях от Гиппона, молодой человек купал в реке коня, когда неожиданно в него вселился бес, стал мучить его и бросил полумертвым в реку.

К вечеру в церкви Протасия и Гервасия, что располагалась неподалеку, запели вечерню, и юноша, словно разбуженный голосами, с визгом ворвался в храм и припал к алтарю так, словно был к нему прикован. Оторвать его никто не мог. Бес стал выходить из юноши и угрожал ему тем, что оторвет все его члены, если юноша не отойдет от алтаря. Однако бес принужден был выйти полностью, но один глаз юноши все же повис у него над щекой на тоненькой жилке. Прихожане вставили глаз на место, как смогли, и несколько дней спустя по милости Протасия и Гервасия юноша полностью выздоровел.

Амвросий в своем предисловии к житию святых говорит: «Есть те, кто отмечен небесным знамением, они поднимают победное оружие апостола, освобождаются от мирских уз, взламывают линию вражеских сил и свободными и неприкосновенными следуют за Господом Христом! О, как счастливы были близнецы, которые, живя по слову Божию, не могли запачкаться никакой мирской грязью! О, сколь славно то, за что они боролись, и, как двойней вышли из материнской утробы, так оба и заслужили себе двойной венец!»

Святые Назарий и Цельсий[87]

Имя Назарий означает «посвященный», «чистый», «разделенный» или «цветущий», «охраняющий». Человеку требуется пять вещей, а именно: мысль, чувство, намерение, действие и речь. Человек должен быть свят в своих мыслях, чист в чувствах, прям в намерениях, справедлив в действиях и умерен в речах. Все эти добродетели присутствовали в святом Назарии. Он был свят в своих мыслях и потому называется посвященным, чист в чувствах и потому называется чистым, прям в намерениях и потому зовется целенаправленным, ибо намерения направляют труды: если глаз здоров, то и все тело будет полно света, а если нет, то тело окажется во власти тьмы. Он был справедлив в поступках и потому зовется цветущим, ибо справедливость цветет, подобно лилии. Он был умерен в речах и потому называется хранителем, ибо он хранил свои пути и не грешил языком.

Цельсий (excelsus) означает «превознесенный». Святой Цельсий поднимал себя над собой, возносился над своим детским возрастом усилием духа.

Говорят, что Амвросий нашел описания жизни и страстей этих святых в книге Гервасия и Протасия, но в других книгах мы читаем, что о страстях Назария написал некий философ, преданный ему, а Кератий, похоронивший тела обоих, поместил эти записки у них в головах.

Назарий был сыном человека высоких качеств, но еврея, по имени Африкан, и благословенной Перепетуи, христианки из высшей аристократии Рима, крещенной самим апостолом Петром. Когда Назарию исполнилось девять лет, он начал удивляться тому, как по-разному отец и мать исповедуют свои религии, поскольку мать жила по закону крещения, а отец — по закону шабата. Он

Отец, понимая его выбор, дабы отвлечь сына от святой целеустремленности, стал подробно описывать все виды пыток, через которые приходится проходить христианам. Надо заметить, что, хотя мы и говорим, что он был крещен папой Лином, на самом деле последний в то время еще не был папой, но был избран значительно позже. Как мы увидим ниже, после крещения Назарий прожил еще много лет и принял мученический конец при Нероне, распявшем в последний год своего правления и апостола Петра. Именно Лин наследовал Петру как папа.

Назарий не склонился к желаниям отца, наоборот, он полностью посвятил себя проповеди Христа, и родители стали опасаться, что его приговорят к смерти. В конце концов по их понуждению он покинул Рим на семи мулах, нагруженных имуществом. Однако, проходя городами Италии, он роздал все свое имущество бедным. На десятый год своих странствий он прибыл в Пьяченцу, а потом в Милан, где узнал, что святые Гервасий и Протасий находятся в тюрьме. Стало известно, что он посетил их и вдохновлял не сдаваться. Об этом донесли префекту.

Назарий продолжал упорствовать в исповедании веры Христовой, за что был бит дубинками и изгнан из города. А пока он переходил из города в город, ему явилась недавно умершая мать и посоветовала поспешить в Галь. Он прибыл в город Галь, называемый Гемеллус[88], где обратил в веру немало людей. И вот одна женщина привела своего сына, очаровательного отрока по имени Цельсий, и попросила Назария крестить его, а потом взять с собой. Когда это дошло до ушей префекта Галя, он арестовал обоих, связал им руки за спиной и решил на следующий день предать пыткам. Но его жена дала ему понять, что казнить невинных людей несправедливо, этим можно разгневать всемогущего Бога. Эти слова заставили префекта изменить решение, и он освободил обоих святых, однако предупредив их и строго запретив дальше проповедовать в его городе.

Тогда Назарий пришел в город Трир. Он был первым проповедником там и обратил к Христу много людей. Он даже построил там церковь, посвященную Спасителю. Когда губернатор Корнелий услышал об этом, он все сообщил императору Нерону, который тут же послал сотню солдат схватить Назария. Когда они нашли его в собственноручно построенном храме, то связали его и сказали:

— Тебя зовет великий Нерон.

На что Назарий ответил им:

— Почему же тогда вы не пришли ко мне как честные люди и не сказали, что меня зовет к себе император? Я пришел бы к нему и сам!

Солдаты привезли Назария связанным, а за ними бежал избиваемый плачущий мальчик Цельсий. Увидев обоих, Нерон приказал заточить их в темницу, пока он обдумывает, через какую именно пытку предать их смерти. Тем временем Нерон послал охотников поймать диких зверей, и неожиданно огромные стаи хищников ворвались в его сады и покалечили и убили немало народу. Император сам был укушен за ногу и с трудом убежал к себе во дворец. Боль от раны оставила его неподвижным на много дней, и когда он наконец вспомнил о Назарии и Цельсии, то решил, что боги разозлились на него за то, что он позволил им так долго оставаться в живых.

И вот по приказу императора солдаты выволокли обоих, подгоняя пинками и бичами, и привели к Нерону.

Тот увидел, что лицо Назария сияет как солнце, и подумал, что это некая колдовская хитрость, а потому велел Назарию сделать что-нибудь своим колдовским искусством и принести жертву языческим богам. Его привели в храм и на то время, что он будет молиться, всех находившихся там попросили выйти. Но после молитвы Назария все идолы превратились в пыль. Узнав об этом, Нерон приказал швырнуть его в море, а если он и оттуда спасется, сжечь живьем, а прах разметать по волнам.

Назария и Цельсия посадили на судно, вывезли в открытое море и сбросили в волны. Тут же налетел сильный шторм и стал бушевать около судна, в то время как вокруг обоих святых был полный штиль. Команда судна, опасаясь за свою жизнь, стала каяться в том дурном, что причинила святым, и последние спокойно прошли по воде, как по тверди, и снова поднялись на корабль. Вся команда приняла христианскую веру, Назарий прочел молитву, буря успокоилась, и скоро все причалили в местечке неподалеку от Генуи.

В Генуе Назарий проповедовал достаточно долго, а затем снова переместился в Милан, где оставались в заточении Гервасий и Протасий. Услышав об этом, префект Энолин приказал отправить Назария в ссылку, а Цельсия оставить под наблюдением одной из миланских матрон. Назарий отправился в Рим и нашел там своего отца, совсем уже старика и христианина. Он расспросил отца, как тот пришел к христианству, и старец ответил, что ему явился святой Петр и посоветовал последовать примеру жены и сына.

Однако храмовые жрецы вынудили Назария вернуться обратно в Милан, откуда он был послан в Рим. В Милане его с Цельсием отдали под суд и отправили за пределы Порта Романа в местечко под названием Трес Мури, где и обезглавили. Христиане забрали тела и погребли в своих садах, но ночью святые явились человеку по имени Кератий и из страха перед Нероном попросили похоронить себя глубоко под его домом. Кератий сказал им:

— Но сначала прошу вас излечить мою дочь. Она лежит в параличе.

Девочка немедленно выздоровела, он взял тела и похоронил их, как просили мученики. Много лет спустя, когда Господь открыл местоположение обоих святому Амвросию, останки Цельсия были уже прахом, но тело Назария оказалось таким, будто его похоронили вчера. Оно не было тронуто тлением

В своем предисловии Амвросий говорит так об этих мучениках: «Святой мученик Назарий по своим милостям, очищенный своей алой кровью, поднялся в Царствие Небесное. Пока он подвергался бессчетным видам пыток, он твердо выдерживал гнев тирана и в непоколебимом постоянстве своем не дрогнул пред угрозами палача, поскольку на его стороне был Христос, истинный друг побед. Назарий был приведен в храм, чтобы воздать почести профанным идолам, но, вдохновленный божественной помощью, как только вошел, поверг их в прах. За это он был осужден к потоплению в волнах далеко от берега, но с ангельской помощью и поддержкой прошел по воде, аки по суху. О счастливый и обновленный, сражающийся за Христа, Который, нападая на князей мира сего, привел к жизни вечной бесчисленное количество душ! О великая и славная тайна, что не мир возбужден их проклятием, но Церковь радуется их спасению! О мать возлюбленная, прославленная мучениями своих детей — детей, которых она стенаниями и скорбью не посвятила аду, но постоянным одобрением отправила в вечные небеса! О хрупкая мудрость, сверкающая небесным светом, чей тонкий аромат превосходит все ароматы Саба[89]! Амвросий нашел тебя и сделал своим вечным покровителем и лекарем, защитником веры, воином святой брани!

Святой Лонгин[90]

Лонгин был центурионом, который со своими солдатами стоял у креста Господня и который по приказу Пилата приказал пронзить Его бок пикой. Видя знаки, сопутствовавшие Его смерти, мрак и землетрясение, Лонгин уверовал в Христа. И все-таки в соответствии с некоторыми источниками, притом, что по возрасту и дряхлости он был почти слеп, больше всего его убедила кровь, сбежавшая по пике, попавшая ему в глаза и вернувшая зрение.

После этого Лонгин оставил военное поприще и получил наставления от апостолов в Кесарии и Каппадокии. Все последующие двадцать восемь лет он преданно посвятил монашеской жизни, многих обратив в истинную веру словом и примером. Когда губернатор предложил ему принести жертву языческим богам, а Лонгин отказался, правитель приказал выбить ему все зубы и отрезать язык. Однако даже после этого Лонгин не потерял дара речи. Более того, он взял топор и разбил идолов со словами:

— Посмотрим, какие они боги!

Бесы вышли из идолов и вошли в тела губернатора и его приспешников, и все они начали бесноваться и лаять, как собаки, а потом рухнули у ног Лонгина. И тогда он спросил бесов:

— Зачем вы жили в идолах?

А они ответили:

— Мы можем жить везде, где не упоминается имя Христово и отсутствует знак святого креста.

Губернатор по-прежнему бесновался и даже ослеп, но Лонгин сказал ему:

— Знай, что тебе не излечиться, если только ты не пошлешь меня на смерть. Когда я умру, я стану молить Бога о том, чтобы он вернул здоровье твоему телу и душе.

И губернатор приказал обезглавить Лонгина, после чего подошел к телу мученика, распростерся пред ним и каялся со слезами до тех пор, пока к нему не вернулись здоровье и зрение, после чего провел остаток жизни в добрых делах.

Святой Тимофей[91]

Имя Тимофей может происходить от слова «бояться» или от «страх Божий». Как говорит Григорий[92], этот страх поднимается в каждом святом, когда он задумывается, где он был, где будет, где есть и где его нет: где он был — в грехе, где будет — на суде, где есть — в ничтожности и где не будет — в славе.

Тимофея долго пытали по приказу префекта города Рима в правление Нерона. На его открытые раны брызгали негашеной известью, но и посреди пыток он возносил хвалу Господу. И вот два ангела встали у него по бокам и сказали:

— Подними голову к небесами и узри!

Он поднял голову и увидел, что небеса открылись, и появился Иисус, протягивая ему украшенный драгоценными камнями венец,

— Ты получишь этот венец из рук моих.

Все это видел человек по имени Аполлинарий[93], после чего и крестился. Префект же, видя, что оба они упорствуют в исповедании Христа, обезглавил обоих в 57 году по Рождеству Христову.

Святой Климент[94]

Имя Климент происходит от cleos, что означает «слава», и mens — «разум». Святой Климент обладал славным умом или, иными словами, разумом, очищенным от всякой грязи и украшенным добродетелями, и ныне пребывает он в полноте счастья. Это счастье, как говорит в своей книге «О троице» святой Августин[95], состоит в том, что на небесах существо наше не подвержено смерти, знание — ошибкам, а любовь — противлению[96].

Или же имя Климент происходит от слова dementia — «милосердие», ибо святой был милосердным человеком. Или, как говорит нам Глосса, clemens означает «мягкость», «зрелость» и «набожность»; и Климент был мягок в речах, зрел в отношениях с людьми и набожен в намерениях.

Климент сам описал историю своей жизни в «Itinerarium»[97], особенно подробно в той части, которая рассказывает, как он пришел к святому Петру как верховному понтифику. Остальные подробности взяты из записей его деяний, которые широко доступны[98].

Климент, епископ Рима, был рожден в благородном римском семействе. Отца его звали Фаустинианом, а мать Макидианой. У него были еще два брата-близнеца, одного из которых звали Фаустин, а второго — Фауст. Макидиана отличалась поразительной красотой, и к ней воспылал страстью брат ее мужа; он ежедневно всеми способами выражал ей свое желание. Она не давала в ответ ни малейшего одобрения, но при этом удерживалась от соблазна разрешить ситуацию признанием мужу: она боялась посеять вражду между мужчинами. И наконец ей пришла в голову идея покинуть дом до той поры, пока страсть, разжигаемая ее присутствием, не остынет сама собой. Чтобы убедить мужа в необходимости своего отсутствия, она сочинила сон, которой и рассказала Фаустиниану такими словами:

— Во сне я видела человека, который, став рядом со мной, приказал мне покинуть как можно скорее город, забрав с собой близнецов, Фаустина и Фауста, и оставаться с ними в далеких краях до тех пор, пока он же не разрешит мне вернуться. А если я этого не сделаю, то рискую жизнью обоих малышей.

Муж очень встревожился и с немалой свитой отослал жену и детей в Афины, чтобы последние могли получить там хорошее образование. Но младшего, Климента, отец оставил с собой. Мать с близнецами отплыла по морю, но в ту же ночь корабль потерпел крушение, и Макидиану, без детей, выбросило на скалистый остров. Она подумала, что мальчики утонули, и от горя, что ей больше не увидеть детей, бросилась в воду. Но когда она поняла, что ей не достать их и мертвых, она принялась кричать и стенать, рвя руки зубами и не получая облегчения ни от одного действия. К ней подошли другие женщины и поведали о своих горестях, но и это не утешило ее скорби.

Тем не менее одна женщина рассказала Макидиане, что ее муж-моряк, совсем еще юноша, попал в кораблекрушение, а она от любви к нему отказалась выходить замуж второй раз. Это принесло Макидиане хоть какое-то успокоение, и она пошла жить к этой женщине, добывая себе пропитание трудом своих рук. Но очень скоро руки, столь серьезно пострадавшие от укусов, стали нечувствительны и неподвижны, и Макидиана больше не могла работать. Хуже того, добрую женщину, ее приютившую, разбил паралич, и она не могла больше подниматься с постели, и потому Макидиане пришлось просить милостыню. И они с хозяйкой жили на то, что ей удавалось принести домой.

Прошел год с того времени, как мать с близнецами покинули Рим, и отец послал в Афины гонцов, чтобы те принесли известия об их жизни, но посланцы не вернулись. Тогда отец снова послал гонцов, и те вернулись с известием, что не нашли и следов женщины с детьми. Фаустиниан оставил Климента на попечение учителей и сам отправился на судне в Афины, дабы узнать хотя бы что-нибудь о жене и наследниках. Но и он не вернулся в Рим.

Осиротев таким образом, Климент двадцать лет не мог узнать, что же случилось с отцом, матерью и братьями. Он был прилежным студентом и достиг немалых высот в философии. Он горячо желал убедиться в бессмертии души и старательно искал путь к этому знанию. С этим намерением он посещал философские школы, радуясь, когда ему казалось, что мысль о бессмертии души доказана, и печалясь, услышав доказательства ее смертности.

Вскоре в Рим прибыл святой Варнава и стал проповедовать христианство. Философы же относились к нему как к дурачку и невежде. Один из них — и есть сведения, что это был сам Климент, — поначалу насмехался над Варнавой, явно презирая его учение, и однажды, желая выставить его полным дураком, задал ему вопрос:

— Комар — существо крошечное. Почему же тогда у него есть шесть ног и крылья, в то время как у слона, животного огромного, крыльев нет и всего четыре ноги?

И Варнава ответил:

— Глупец, я запросто могу ответить на твой вопрос, если ты задаешь его для того, чтобы услышать истину. Но будет бессмысленно разговаривать с тобой о созданиях, поскольку ты ничего не знаешь о том, кто дал этим созданиям жизнь. Ты не знаешь Создателя — это несомненно, а потому ты несомненно ошибаешься и в вопросах о созданиях.

Эти слова настолько поразили сердце Климента-философа, что он получил от Варнавы наставления в христианской

В то время у Симона Волхва[99] было два ученика, Аквила и Никет, но они быстро разгадали его обман и, оставив его, чтобы найти убежище у святого Петра, сделались учениками апостола. Петр спросил у Климента о его происхождении, и последний рассказал ему о матери, отце и братьях, добавив, что, по его сведениям, мать с близнецами утонули в море, а отец умер от скорби или попав в кораблекрушение. Слушая этот рассказ юноши, Петр не мог удержаться от слез.

Вместе с учениками Петр отправился в Антандер, а оттуда на остров в шести милях от берега, где жила мать Климента Макидиана. На острове этом стояла одна стеклянная колонна удивительной красоты, и Петр с учениками дивился ей, как вдруг к нему подошла нищенка. Петр с укоризной спросил ее, почему она не зарабатывает на жизнь трудом своих рук, но она ответила:

— Эти руки только кажутся руками. После того, как я искусала их, они настолько слабы, что ничего не чувствуют, и мне лучше бы утопиться в море, чем продолжать такую жизнь.

— Но почему ты говоришь такое? — удивился Петр. — Разве ты не знаешь, что души тех, кто ушел из жизни самовольно, наказываются серьезней других?

— О, если б я только знала, что души живут после смерти, я с радостью убила бы себя, только чтоб увидеть моих дорогих сыновей хотя бы еще разочек! — воскликнула Макидиана.

Петр спросил ее о причине ее печали, и она поведала ему свою историю. На что Петр заметил, что среди его учеников есть юноша по имени Климент, который рассказывал, что такая же история произошла с его матерью и братьями.

Женщина от таких известий буквально онемела и потеряла сознание, а очнувшись, зарыдала и призналась:

— Я мать этого юноши.

Затем она бросилась в ноги Петру и умоляла его позволить увидеть сына как можно быстрее. И Петр сказал ей:

— Когда увидишь его, возьми себя в руки хотя бы до тех пор, пока судно наше не унесет нас с этого острова.

Она обещала, и Петр за руку привел ее на корабль, где находился Климент. Когда последний увидел учителя, ведущего за руку женщину, он засмеялся. Но когда, подойдя ближе, Макидиана не смогла сдержать себя, сжала Климента в объятиях и стала беспрестанно его целовать, он подумал, что она сумасшедшая, и с презрительным видом оттолкнул нищенку. Однако Петр сказал ему:

— Что ты делаешь, сын? Не отталкивай свою мать!

Услышав это, Климент разразился слезами, упал рядом с лежавшей женщиной и наконец узнал в ней свою мать. Затем по приказу Петра он принес парализованную подругу Макидианы, и святой немедленно излечил ее. Макидиана спросила у Климента о муже, и он ответил:

— Он покинул Рим, чтобы увидеть тебя, и больше не вернулся.

Услышав эту новость, она только вздохнула, ибо великая радость обретения сына перевесила все остальные горести.

Когда происходило все вышеописанное, Аквилы и Никета не было на судне, но потом они появились и увидели рядом с Петром женщину.

— Кто это? — спросили они, и Климент ответил:

— Это моя мать, которую Господь вернул мне через Петра, моего учителя.

Затем Петр рассказал им, что произошло, и, услышав это, Никет и Акила поднялись, потрясенные до самой глубины души, и воскликнули:

— О, Боже, Господь наш и Владыка, правда ли то, что мы слышим, или все это есть только сон?

Петр же ответил им, что они не бредят и что все услышанное ими — чистая правда. И тогда юноши отерли лица от слез и признались Петру:

— Мы и есть те Фауст и Фаустин, про которых мать думала, что они утонули.

И они бросились в объятия Макидианы и покрыли ее лицо поцелуями.

— Что все это значит? — спросила Макидиана.

Петр ответил, что эти юноши — ее сыновья, про которых она думала, что они утонули. Новость настолько переполнила материнское сердце радостью, что силы оставили Макидиану, и она снова потеряла сознание. Придя в себя, она обратилась к юношам с такими словами:

— Милые мои сыновья, расскажите же, как вам удалось спастись!

И они поведали следующее:

— Когда корабль получил пробоину, мы уцепились за доску, а потом, подобрав среди волн, нас взяли в свою лодку пираты. Они поменяли нам имена и продали достойной вдове по имени Юстина, которая воспитывала нас как родных сыновей и обучала нас всем свободным наукам. Наконец мы стали изучать философию и присоединились к Симону Волхву, который тоже учился вместе с нами. Со временем мы разгадали его обман, совершенно оставили его и благодаря службам Закхея[100]стали учениками Петра.

На следующий день Петр взял всех трех братьев, Климента, Акилу и Никета, и они отправились молиться в уединенное место. И там один почтенный, но совершенно нищий старик сказал им следующее:

— Я горюю о вас, братие! И пусть намерения ваши добры и благочестивы, я полагаю, что вы совершенно неправы, ибо Бога здесь нет, обожать некого, и нет в мире никакого провидения. Все подвластно лишь случаю и расположению планет

Пока старик говорил, Петр внимательно изучал его лицо, и ему вдруг почудилось, что он уже где-то видел этого человека прежде. Петр велел трем братьям продолжить дискуссию, и они всячески различными доводами старались доказать старику существование промысла. Из чувства уважения они несколько раз обращались к нему со словами «отче», пока Акила не сказал братьям:

— Почему мы называем его отцом, когда мы не смеем никого так называть на этой земле? (Мф. 23: 9)[101].

Затем он обратился к старику и сказал так:

— Не сочти это за оскорбление, отец, но я поправил братьев, чтобы они не называли тебя отцом, поскольку мы в этом мире никого не можем называть так.

И все, включая старика и святого Петра, засмеялись при этом, а на вопрос Акилы, почему они смеются, Климент ответил:

— Ты же сам назвал его отцом, то есть сделал то, в чем укоряешь нас!

Но Акила упрямствовал:

— Воистину я не знаю, назвал я его так или нет!

Спор о промысле и провидении продолжался еще некоторое время, и старик сказал:

— Я воистину поверил бы, что провидение существует, но сознание мое запрещает мне соглашаться на такое верование. Я знаю свой гороскоп, гороскоп своей жены и знаю, что исполнится все то, что нам суждено. Позвольте мне рассказать вам о расположении планет при рождении моей жены, и вы увидите, что их натальный аспект[102] действительно предопределил ее судьбу. При ее рождении Марс и Венера стояли в центре, Луна в оппозиции в доме Марса на границе с Сатурном. Эта расстановка делает женщин склонными к измене, заставляет предаваться любви с собственными рабами, путешествовать в далекие страны и подвергать свою жизнь опасности на воде. Все это и произошло. Моя жена влюбилась в раба и, опасаясь мести и немилости, сбежала с ним и попала в кораблекрушение. На самом-то деле, как сказал мне мой брат, поначалу она влюбилась в него, а когда он отверг ее, бросилась в объятия раба, дабы удовлетворить свою похоть. И что укорять ее за это, когда все это вынудили ее совершить звезды!

И дальше старик рассказал об увиденном ею сне и о том, как она с детьми погибла в кораблекрушении.

Сыновья сразу все поняли и уже готовы были броситься старику на шею и поведать ему, что произошло в действительности, но святой Петр удержал их словами:

— Оставайтесь спокойными до тех пор, пока я не дам вам слова.

А старику сказал:

— Если сегодня я вручу тебе твою жену невинной, какой она всегда и была, и троих твоих сыновей, поверишь ли ты тогда, что астрология — это ничто?

И услышал в ответ:

— Поскольку ты не в состоянии сделать то, что обещаешь, то невозможно и то, чтобы что-нибудь произошло без воздействия звезд.

И тогда Петр сказал:

— Смотри! Вот твой сын Климент, а вот твои близнецы Фаустин и Фауст!

Ноги старика подкосились, и он без чувств упал на землю. Сыновья склонились над ним и целовали его, опасаясь, что он может перестать дышать навеки. Тем не менее он очнулся и выслушал подробный рассказ обо всем случившемся. Тут неожиданно появилась и Макидиана, вся в слезах.

— Где мой супруг и господин? — взывала она.

И пока она так рыдала, словно оставленная женщина, муж подбежал к ней весь в слезах и принялся обнимать и целовать ее.

Так воссоединилась семья.

Но тут к ним явился гонец с известием, что Апио и Амбио, близкие друзья Фаустиниана, прибыли в гости к Симону Волхву. Фаустиниан крайне обрадовался этому известию и поспешил увидеться с ними. Вскоре появился второй гонец, сообщивший, что в Антиохию прибыл один из прелатов цезаря с приказом хватать волхвов и предавать их смерти. Симон же Волхв, рассерженный на близнецов за то, что, будучи его учениками, они покинули его, сделал лицо Фаустиниана точной копией своего лица, после чего прелаты цезаря неминуемо должны были арестовать Фаустиниана вместо Симона. Сам же волхв удалился далеко от дворца.

Когда Фаустиниан вернулся к сыновьям и Петру, то юноши испугались лица волхва, говорящего голосом их родного отца. Петр же единственный видел настоящее лицо Фаустиниана, и, когда дети, проклиная волхва, с криком убежали прочь, Петр спросил их:

— Почему проклинаете собственного отца и бежите от него?

Они ответили, что делают это из-за сходства его лица с лицом Симона Волхва.

— По-видимому, Симон совершил какое-то колдовство и придал нашему отцу свои черты.

Фаустиниан опечалился и сказал:

— В чем же моя вина, что, даже узнав все происшедшее с моими детьми и женой, я не могу соединиться с ними?

И Макидиана рвала на себе волосы, а юноши заливались слезами.

Пока Симон жил в Антиохии, он клеветал на Петра, как только мог, называя его сумасшедшим чудотворцем и убийцей, и это настроило народ на такую злобу по отношению

— Поскольку ты выглядишь, как Симон, ступай в Антиохию и говори обо мне народу с любовью, и таким образом, говоря, как Симон, ты изменишь мнение народа обо мне. Затем я и сам явлюсь в Антиохию, избавлю тебя от чужой личины и на глазах у всех верну тебе твой настоящий облик.

Конечно, сомнительно, чтобы Петр приказал Фаустиниану лгать, поскольку Господь во лжи никак не нуждается. «Итенирариум» Климента, в котором описаны подробности, безусловно, является книгой апокрифической, и несмотря на то, что некоторым приятно было бы так думать, вышесказанной детали все же верить никак нельзя. Но, если тщательно взвесить слова Петра, можно сказать, что ведь он не велел Фаустиниану выдавать себя за Симона Волхва, но только позволить людям видеть свое искаженное лицо и, говоря с этим лицом, говорить о Петре только хорошее, таким образом уничтожая все дурное, насажденное волхвом. Иными словами, Симоном Фаустиниан был не в действительности, а только по внешности. То, что буквально произнес Фаустиниан: «Я Симон» и т. д., должно быть понимаемо как: «И вот, насколько позволяет мне моя внешность, я кажусь Симоном». Он и был Симоном, но мнимым.

Итак, Фаустиниан, отец Климента, отправился в Антиохию, собрал народ и произнес:

— Я, Симон, обращаюсь к вам и признаю, что неправ был в отношении Петра. Он не соблазнитель и не колдун, но посланный нам для спасения мира. И потому отныне, если я скажу против него хотя бы одно дурное слово, самого меня считайте соблазнителем и колдуном. И я винюсь сейчас пред вами за то, что говорил ложь, и если вы хотите сберечь себя и ваш город, то во всем верьте Петру.

Выполнив все указания Петра и дав народу основания любить его, Фаустиниан стал ждать апостола. И тот явился, и помолился над ним, и убрал с его лица всякое сходство с Симоном. А народ Антиохии тепло приветствовал Петра, оказал ему уважение и возвел на епископский трон.

Но вот в город прибыл сам Симон и снова созвал народ.

— Удивляюсь я, что после того, как я рассказал вам всю правду и предупредил об обманщике Петре, вы не только слушали его, но и сделали своим епископом, — возмутился он.

Но толпа разгневалась еще больше и ринулась на него со словами:

— В наших глазах ты чудовище! Еще позавчера ты говорил, что виноват, а теперь призываешь нас тебе не верить!

И они с позором изгнали его из города. Климент рассказал эту историю, поместив ее вместе с повествованием о своей жизни.

После этих событий Петр вернулся в Рим и, зная, что страсть к истине у Климента неиссякаема, сделал его епископом с правом наследования ему в Риме. Однако когда князь церкви[103] умер, предусмотрительный Климент принял меры безопасности на будущее. Он предвидел возможность того, что в будущем некоторые люди захотят использовать сделанное Петром в качестве примера и начнут избирать и ставить в Церкви своих наследников, делая таким образом святость Господню неким подобием наследственного владения. Поэтому Климент отдал свое место римского епископа сначала Лину, потом Клету[104].

Есть те, что утверждают, будто Лин и Клет не были верховными понтификами, но только коадъюторами Петра и только поэтому удостоились милости быть включенными в список пап. Климент был избран уже после них и исполнял свой долг в совершенстве. Он был человеком настолько святым и добрым, что удовлетворял не только христиан, но и всех язычников и даже иудеев. Он составил список бедных христиан по всем провинциям и не допускал, чтобы те, кого он очистил святостью крещения, подвергались унижению публичной нищеты.

Климент освятил девственницу Домициллу, племянницу императора Домициана, священным покровом, и обратил Феодору, жену Сизинния, друга императора. После этого Феодора дала обет вести жизнь непорочную. Сизинний же, движимый ревностью, тайно проник в храм, где молилась его жена, желая узнать, зачем она ходит в церковь так часто. Когда он вошел, святой Климент как раз читал молитву и паства ему отвечала, и тут Сизинния настигла слепота и глухота. Он сказал слугам:

— Возьмите меня и выведите отсюда!

Слуги повели его по церкви, но никак не могли найти выхода. Феодора увидела, как он кружит по храму, но поначалу не двинулась с места, думая, что муж сможет узнать ее. Наконец она спросила у слуг, что происходит, и они ответили:

— Наш хозяин хотел увидеть и услышать запрещенное, но нежданно был поражен слепотой и глухотой.

Феодора стала молиться, прося Господа позволить мужу выйти из храма, и после молитвы сказала слугам:

— Ступайте и отведите хозяина домой.

Когда они ушли, Феодора рассказала Клименту о случившемся, и по ее просьбе святой отправился к Сизиннию и нашел его с глазами открытыми, но ничего не видящими, и ушами ничего не слышащими. Климент помолился за него и возвратил ему и слух, и зрение. Но, увидев Климента, стоявшего рядом с его женой, Сизинний разгневался и подумал, что его одурачили колдовским искусством. Поэтому он приказал схватить Климента со словами:

— Он ослепил меня для того, чтобы подобраться к моей жене!

Слуги связали святому руки и ноги и потащили прочь, но на самом деле они связали только колонны и лежащие рядом с домом камни, думая при этом, как думал и Сизинний, что связали и тащат Климента с его причтом. И тогда Климент сказал Сизиннию:

— Вы называете богами камни,

Сизинний же, все еще считая, что Климент связан, ответил:

— Я убью тебя!

Но Климент, попросив Феодору продолжать молиться за своего мужа, пока его не посетит Господь, спокойно покинул дом Сизинния. И среди одной из молитв Климент явился Феодоре и сказал:

— Через тебя спасется твой муж, дабы исполнилось то, что сказал брат мой Павел, а именно: «…неверующий муж спасется через верующую жену» (1 Кор. 7:14)[105].

И, произнеся это, исчез.

И вот Сизинний позвал жену и стал умолять ее молиться за него и пригласить святого Климента. Святой явился снова, наставил Сизинния в вере и крестил его, а вместе с ним еще 313 человек домочадцев. Многие аристократы и друзья императора Нервы тоже обратились к Господу благодаря Клименту.

Чиновники же из секретных сумм выделили немалые деньги, чтобы возбудить толпу и поднять восстание против святого Климента. Мамертин, городской префект, не мог вынести этих беспорядков и потому приказал привести к нему Климента. Он всячески озадачивал святого и пытался склонить его к собственной точке зрения, но Климент сказал ему так:

— Я хотел бы, чтобы ты выслушал разумные объяснения. Если на нас лает свора собак и пытается нас укусить, то они никак не могут заставить нас перестать быть людьми на основании того, что они бессмысленные псы. И восстание, поднятое невежественными людьми, показывает, что за ними не стоит никакой правды.

Мамертин написал о Клименте императору Траяну и получил такой ответ: или Мамертину удастся склонить Климента принести жертву языческим богам, или Мамертин сошлет его в ссылку на берега Понта неподалеку от города Херсонес. Префект нанял судно, обеспечил команду всем необходимым и позволил святому взять с собой причт и немало простых людей. А затем со слезами на глазах напутствовал Климента:

— Может, твой Бог, которому ты служишь столь безупречно, придет тебе на помощь.

Так Климент отправился в ссылку. Он приплыл на остров и обнаружил там две тысячи христиан, осужденных добывать мрамор в каменоломнях. Увидев Климента, они зарыдали, но он успокоил их и сказал:

— Не по заслугам послал вам меня Господь, но чтобы я стал главным драгоценным камнем в вашем венце мученичества.

Заключенные поведали ему, что вынуждены таскать воду на своих плечах на расстояние в шесть миль, и святой предложил:

— Давайте помолимся Господу нашему Иисусу Христу, чтобы Он дал Своим верующим источник и воду прямо тут, на этом месте, чтобы Он, пробивший в пустыне скалу, из которой обильно хлынула вода (Исх. 17:6; Чис. 20:11), даровал нам фонтан воды — и мы возрадуемся Его доброте.

И когда Климент закончил молиться, то огляделся и увидел стоявшего агнца с поднятым копытом, словно желавшего показать этим епископу точное место. Климент догадался, что это и есть Иисус Христос, но что видим Он только ему одному, поэтому он прошел на указанное место и сказал остальным:

— Ударьте землю в этом месте во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Но поскольку никто из них не видел, где стоял агнец, то ничего и не произошло. Тогда Климент сам взял короткий прутик и легонько ударил по обозначенному месту, где агнец поставил копыто. И тут же из земли забил фонтан воды, который скоро превратился в поток. И когда все возрадовались, Климент сказал: «Речные потоки веселят град Божий, святое жилище Всевышнего!» (Пс. 45: 5).

Слава об источнике тут же распространилась, и к этому месту стало приходить много людей, и скоро пятьсот человек приняло там крещение. Они разрушили языческий храм и за год построили семьдесят пять церквей.

Три года спустя император Траян, чье правление началось в 106[106] году по Рождеству Христову, услышал о случившемся и послал разобраться военачальника. Найдя, что все осужденные готовы принять мученический конец, он решил выбрать из них только одного. Он приказал бросить Климента в море с привязанным на шею якорем и добавил, что христиане больше не смогут обожать его, как бога. На берегу собралась огромная толпа, и ученики Климента, Корнелий и Проб, стали побуждать народ молиться о том, чтобы Господь показал им тело мученика. И тотчас море раздвинулось на три мили и все пошли по дну, как по земле, и обнаружили приготовленное Господом небольшое здание в виде храма, в арке которого находилось тело святого, а рядом покоился якорь.

Ученикам было открыто, что им не следует трогать тело, и после каждый год в день страстей Климента море расступалось на три мили и оставалось в таком положении неделю, оставляя проход тем, кто шел почтить святого. Однажды во время одного из таких ежегодных празднований туда пришла женщина с маленьким сыном, и он заснул. Когда церемония закончилась и был уже слышен гул приближающегося прилива, женщина испугалась и, спеша вернуться на берег вместе со всеми, забыла мальчика. Вспомнив о нем, она принялась рыдать и кричать, обращая свои причитания к небесам, стала бегать взад и вперед по берегу, надеясь увидеть хотя бы тело сына, выкинутое волнами.

Когда все ушли, она тоже вернулась домой, где горевала и рыдала целый год. Но потом, когда море снова расступилось, она первой добралась до святыни, ибо бежала впереди всех в надежде обнаружить хотя бы какие-то следы мальчика. Она принялась горячо молиться у гробницы Климента, а когда поднялась с колен, то увидела ребенка спящим там же, где оставила его год назад. Думая, что он наверняка мертв, она осторожно придвинулась, уже готовая поднять безжизненное тело. Но тут она увидела, что ребенок просто спит, разбудила его и

Амвросий в своем предисловии говорит: «Когда злой преследователь силою диавола вынужден был наслать пытку на святого Климента, то он вместо пытки получил триумф. Мученик был брошен в волны, чтобы утонуть, но это оказалось путем награды, поскольку именно по водам добрался до небес Петр, его учитель. Именно в волнах, вместо того чтобы утонуть им в водной стихии, обоим явился Христос, Петра подняв в Царствие Небесное, а Климента умыкнув от глубин к пальмовой ветви победы».

Лев, епископ Остии[107], рассказывает нам, как в правление Михаила[108], императора Нового Рима, жил священник, называвшийся Философом[109], поскольку изучал эту науку даже будучи еще ребенком. Этот священник прибыл в Херсонес и стал расспрашивать горожан о вещах, происходивших во времена Климента, но большинство из них не были уроженцами Херсонеса и признавались, что ничего о святом не ведают. Таинственное отступление моря к тому времени по грехам жителей давно перестало происходить, а потом варвары захватили эту местность и морской шторм вовсе разрушил крошечный подводный храм, оставив арку с телом затопленной под волнами, что тоже было наказанием за дурные поступки жителей.

Подивившись всему, Философ отправился в маленький городок поблизости, называвшийся Георгий[110], а оттуда в сопровождении епископа, священников и простого народа на остров, где предполагали обнаружить тело святого. Там они стали копать в поисках его останков, сопровождая работу пением гимнов и молитвами. И вот по Божественному откровению обнаружили они тело и даже якорь, который утащил святого на дно. Все это перевезли сначала в Херсонес, а потом вышеупомянутый Философ вернулся в Рим с телом святого Климента и с подобающими почестями поместил его в церкви, названной в честь святого[111]. Там произошло немало чудес. Однако другая хроника говорит, что море так и оставило это место сухим и тело перевез в Рим благословенный Кирилл, епископ Моравский[112].

Святой Игнатий[113]

Имя Игнатий происходит от ignem patiens, что означает «быть воспламененным любовью к Богу».

Игнатий был учеником святого Иоанна и епископом Антиохии. Он написал письмо Пресвятой Деве, в котором были такие слова:

«Марии Христоносительнице — ее Игнатий.

Ты должна придать мне сил и успокоить меня, неофита и ученика Твоего верного Иоанна, от которого узнал я многое о Твоем Иисусе, многое, что, услышав, пересказать удивительно. Имею сердечное желание увериться во всем мною услышанном через Тебя, Ту, что всегда была ближе всех к Иисусу и разделяла Его тайны. Прощай же, и позволь мне и подобным мне неофитам через Тебя, Тобой и в Тебе укрепиться в вере своей».

Пресвятая Дева Мария, матерь Божия ответила ему следующее:

«Моему возлюбленному и другу ученику Игнатию — скромная служанка Иисуса Христа.

Вещи, тобою услышанные и узнанные от Иоанна, суть истина. Поверь им, опирайся на них, и будь тверд в исполнении своего христианского долга и образа жизни, и руководствуйся ими. Я приду к тебе и тем, кто с тобой, вместе с Иоанном. Оставайся тверд и будь мужественным в вере своей. Не позволяй трудностям преследования поколебать тебя, и пусть твой дух остается сильным и радостным в спасении Божием. Аминь».

Таким образом, авторитет Игнатия был настолько непререкаемым, что даже Дионисий, ученик апостола Павла, преуспевший в философии и в совершенстве владеющий Божественным знанием, пользовался трудами Игнатия для подтверждения собственного учения. В своей книге «О божественных именах» Дионисий утверждает, что есть некоторые люди, отрицающие использование имени amor применительно к Божественным вещам, говоря, что в словах dilectio (agape — «любовь») больше Божественного, чем в слове amor (eros — «любовь»). Дионисий же, желая показать, что существительное и имя Любовь может быть использовано в любых отношениях с Богом, говорит: «Пишет ведь и божественный Игнатий: „Моя любовь (amor meus) распялась“»[114].

Также в «Трехчастной истории» мы читаем, что Игнатий, вознесшись горе, слышал певших антифоны ангелов. И таким образом он взял за правило, что антифоны должны петься в храме, а псалмы интонироваться в соответствии с этими антифонами[115].

Благословенный Игнатий долгое время молился за мир в Церкви, опасаясь страха перед преследователями веры не у себя, а у слабых духом христиан. И потому, когда император Траян[116], пришедший к власти в 100 году по Рождеству Христову, возвращался из победной кампании на Востоке и всем христианам угрожал смертью, Игнатий вышел встретить его и открыто заявил о том, что он христианин. Траян в ответ заковал его в цепи и, вручив десятку солдат, приказал отвезти в Рим. Он также предупредил Игнатия, что в Риме его отдадут на съедение хищникам. О своем путешествии в Рим Игнатий написал письма всем церквам, укрепляя их в вере Христовой.

В «Церковной истории» мы читаем, что в одном из этих писем, адресованном Риму, он просит местных верующих не мешать его мученичеству. В этом письме он говорит так:

«От Сирии Риму, по морю и суше, уже сражаюсь я денно и нощно с хищниками, будучи скован и отдан солдатам, жестоким, как леопарды, чья задача охранять меня и доставить в Рим. Добрые увещевания делают их еще более жестокими, но из их злобы я узнаю все больше и больше… О доблестные хищники, уже приготавливаемые для меня! Когда вы придете? Когда спустят вас с цепи? Кода будет вам позволено терзать мою плоть? Я буду приглашать их пожирать меня! Я буду умолять

Когда по прибытии в Рим и его привели к Траяну, последний спросил:

— Игнатий, это ты поднял восстание в Антиохии? Зачем ты пытаешься обратить моих людей в христианство?

И Игнатий ответил:

— Если бы я мог, обратил бы и тебя тоже, дабы ты обладал высшей властью над всем.

— Принеси жертву нашим богам, и станешь главой над всеми жрецами.

— Я не стану ни жертвовать твоим богам, ни становиться твоим верховным жрецом. Что ты задумал со мною сделать, делай. Ты не поколеблешь меня ни в чем!

Тогда Траян отдал приказ бить Игнатия по плечам свинцовыми крючьями, рвать бока его гвоздями и раздирать раны острыми камнями. И когда все это исполнили, а Игнатий остался неколебим, Траян сказал:

— Принесите горячих углей и заставьте его ходить по ним босиком.

Игнатий же ответил:

— Ни жгучее пламя, ни кипящая вода не иссушат во мне любви к Иисусу Христу.

Траян заметил:

— Все это дьявольское колдовство. Не может человек вынести такое и остаться жив.

— Мы, христиане, не имеем с колдовством ничего общего, и закон наш осуждает волхвов на смерть, а колдун — ты, поклоняющийся идолам.

Траян тогда приказал продолжить пытки:

— Рвите ему спину крючьями и сыпьте на раны соль.

И на это Игнатий возразил:

— Нынешние страдания даже недостойны сравниться с грядущей славой.

И Траян распорядился убрать его, по-прежнему закованного, привязать к столбу, содержать на дне темницы, не давать пить и есть три дня, а затем бросить на съедение диким животным.

Три дня спустя император, сенат и весь город собрались посмотреть, как епископ Антиохии станет сражаться с хищниками, и Траян сказал:

— Поскольку Игнатий столь высокомерен и твердолоб, выпустите на него пару львов, да таких, чтобы и следов от него не осталось.

Игнатий же обратился к собравшимся с такими словами:

— Народ Рима! Знайте, что труды мои не пропадут понапрасну, и не из-за пустой морали переношу я свои страдания, но по преданности моим святым обязанностям.

И затем, как мы читаем в «Церковной истории», он продолжил так:

— Я пшеница Христова. И пусть буду я растерзан клыками хищников, но из меня выйдет чистый хлеб.

Услышав эти слова, император сказал:

— Велико терпение христианское! Найдется ли грек, который готов вытерпеть столько ради своего Бога?

Но Игнатий ответил ему:

— Не своей силой выношу я все выпавшее мне, но с помощью Христа.

И после этого он начал дразнить львов, понуждая их напасть на него и съесть. Тогда два кровожадных льва прыгнули на святого, но только задушили его, не тронув плоти. Заметив это, Траян не захотел смотреть дальше и покинул цирк с приказом, что если кто-то хочет забрать тело, то пусть делает это. И христиане спустились, и подобрали тело Игнатия, и устроили ему почетное погребение.

Когда Траян получил письмо[117], где Плиний Младший выражал высочайшее уважение к христианам, которых император приказал отправить на смерть, он стал сожалеть о мучениях, причиненных Игнатию, и отдал приказ не искать больше христиан намеренно, но если кто-то из них попадет в руки закона, то наказывать его соответственно.

Также мы читаем и о том, что посреди всевозможных пыток благословенный Игнатий никогда не переставал взывать к имени Иисуса Христа. Когда палачи спросили его, почему он повторяет это имя так часто, он ответил:

— Это имя написано в моем сердце, и потому я не могу перестать взывать к нему.

После смерти слышавшие его и движимые любопытством узнать, правду ли говорил святой, вынули сердце из тела, рассекли пополам и обнаружили там имя «Иисус Христос», написанное золотыми буквами. И это многих сподвигло принять истинную веру.

В своих комментариях к псалму «Oui habitat» («Живущий под кровом», пс. 90) святой Бернар написал о нашем святом следующее: «Так великий Игнатий, слышавший ученика, столь любимого Христом и тоже ставшего мучеником, чьи драгоценные останки обогащают нашу бедность, в письмах, написанных Пресвятой Деве, приветствует ее как „христоносительницу“ — титул высшей доблести и знак неизмеримой почести».

Святой Христофор[118]

До своего крещения Христофор назывался Репробусом, что означает «отверженный», но после стал именоваться Христофором, то есть «носителем Христа». Он носил Христа четырьмя путями, а именно: на своих плечах, перенося Господа через реку; в своем теле — умерщвлением плоти; в своем разуме — преданностью и в

По рождению Христофор был хананеянином и отличался значительным ростом — двенадцать футов — и устрашающей внешностью[119]. Как говорят некоторые свидетельства о его жизни, однажды случилось так, что, когда он находился в присутствии некоего хананейского царя, ему пришла в голову идея пуститься на поиски самого великого царя в мире и остаться с ним. И вот он явился к могущественному царю, которого весь мир почитал как величайшего правителя, и тот, отнесясь к Христофору весьма благосклонно, оставил его у себя при дворе.

Как-то раз придворный шут пропел перед царем песенку, в которой часто поминался дьявол. Царь был христианином и, услышав упоминание о дьяволе, несколько раз осенил себе лоб крестом. Увидев это, Христофор удивился тому, что делает царь, и тут же поинтересовался, зачем он это делает. Однако тот ничего ему не ответил, и Христофор заявил:

— Если ты не отвечаешь на мой вопрос, то я больше не останусь у тебя.

На царя это заявление произвело впечатление, и он все-таки сказал:

— Как только я слышу упоминание о дьяволе, я защищаю себя этим знаком, ибо страх перед нечистой силой может взять надо мной власть и повредить мне.

Христофор же ответил:

— Если ты боишься понести вред от дьявола, значит, дьявол более велик и могуществен, чем ты, в противном случае ты не боялся бы его. И значит, надежда моя найти в тебе самого великого и самого сильного господина в мире не оправдалась. А потому прощай навеки! Я пойду искать дьявола, приму его как хозяина и стану его верным слугой.

Христофор покинул царя и пустился на поиски дьявола. Проходя пустыней, он увидел великое войско, и один из воинов, самый жестокий и злобный из всех, подошел к Христофору и спросил, что он тут делает. Христофор ответил ему:

— Я ищу господина дьявола. Хочу признать его своим хозяином.

И солдат ответил:

— Я тот, кого ты ищешь.

Христофор обрадовался, услышав такие слова, и стал просить солдата принять его на вечную службу, дабы он мог почитать его как своего господина и властелина.

Они долго шагали по горным дорогам, пока не дошли до креста, возвышавшегося на обочине. Увидев крест, дьявол задрожал от страха, свернул с дороги и повел Христофора по диким и пустынным местам вместо того, чтобы идти по дороге. Христофор этому весьма удивился и спросил у дьявола, что его так испугало, заставив покинуть хорошую дорогу и пойти непролазной чащобой. Но дьявол отказался пояснить свой поступок, и тогда Христофор сказал:

— Если ты не скажешь мне всей правды, то я покину тебя немедленно.

И сатана, не в силах более увиливать от ответа, пояснил:

— Был некий человек по имени Христос, которого прибили гвоздями к кресту, и, когда я вижу знак такого креста, я преисполняюсь ужаса и убегаю прочь.

Тогда Христофор ответил:

— Отлично, значит, этот Христос, креста которого ты так боишься, более велик и могуществен, чем ты. И потому я трудился на тебя напрасно, ибо так и не нашел величайшего царя в мире. Прощай же, я оставляю тебя и отправляюсь на поиски Христа!

Он долго и много искал кого-нибудь, кто рассказал бы ему о Христе, и наконец встретил отшельника, который поведал ему о христианстве и тщательно наставил в вере.

— Царь, которому ты хочешь служить, требует, чтобы воля его исполнялась многими путями, — сказал ему отшельник. — Например, тебе придется часто поститься.

Христофор же сказал:

— Нет, пусть уж он изберет какую-нибудь другую форму послушания. А эту я просто не в силах исполнить!

Но отшельник настаивал:

— Ты также должен будешь часто ему молиться.

— Я даже не понимаю, что это значит, а потому и эту обязанность исполнять не могу, — ответил Христофор.

Но отшельник не сдавался:

— Знаешь ли ты известную реку, где люди, пытаясь переправиться, подвергают себя опасности и тонут?

— Конечно, знаю! — обрадовался Христофор.

— Ты велик ростом и силен, так иди к реке, и если станешь помогать тем, кто хочет через нее переправиться, то это будет радостно Царю Христу, которому ты желаешь служить, и тогда, возможно, Он явится тебе Сам.

— Отлично! — воскликнул Христофор. — Такая служба мне по плечу, и я обещаю служить Ему таким образом.

Он отправился к реке и на берегу построил себе лачугу. Вместо посоха, чтобы удержаться на воде, стал он пользоваться длинным веслом и принялся перевозить через реку всех желающих. Много дней спустя Христофор как-то отдыхал у себя в лачуге, как вдруг услышал зовущий его детский голос:

— Христофор, выйди и перенеси меня через реку!

Христофор вспрыгнул на ноги и вышел, однако никого не увидел. Он вернулся в лачугу, но снова услышал зовущий его голос, выбежал наружу и опять не увидел никого. В третий раз он явился на тот же зов и наконец увидел дитя, стоявшее на речном берегу. Дитя просило перенести его на другой берег, и Христофор, посадив его на плечи, взял посох-весло и смело ступил в воду. Но мало-помалу вода начала

Посадив ребенка на песок, Христофор сказал ему:

— Ну, малыш, ты едва не погубил меня, а вес у тебя такой, будто я держал на плечах весь мир. Никогда в жизни не носил подобной ноши.

И дитя ответило ему:

— Не удивляйся, Христофор. Ты не только нес на плечах весь мир, но еще и Того, кто мир этот создал. Я — Христос, Царь твой, службу которому ты исполнял, служа здесь, на реке. А если тебе нужны доказательства того, что все сказанное Мной сейчас — правда, то, когда вернешься обратно в лачугу, воткни весло свое в землю, и завтра же обнаружишь, что оно покрылось листьями и принесло плоды.

С этими словами дитя исчезло. Христофор вернулся на свой берег и воткнул весло в землю около лачуги. На следующее утро он поднялся и обнаружил, что весло покрылось листвой и принесло плоды, как финиковая пальма.

После этого Христофор отправился на Самос в город Ликию. Он не понимал языка, на котором там говорили, и начал молиться Богу, чтобы тот научил его понимать чужой язык. Когда он молился, судьи решили, что он безумен, и оставили его, но когда он получил то, о чем молился, то закрыл себе лицо и пошел к месту, где мучили и казнили христиан. Он обратился к ним и словом Божьим вдохновлял их быть мужественными. И тогда один из судей ударил его в лицо, а Христофор снял с себя покрывало и сказал:

— Если бы я не был христианином, то сумел бы быстро ответить на подобное оскорбление.

Теперь же вместо этого он воткнул в землю посох и стал молиться Господу о том, чтобы посох этот покрылся листьями и помог тем самым людям принять веру истинную. И мгновенно на посохе распустились листья, и после этого чуда восемь тысяч человек крестились в христианскую веру.

Тогда местный царь послал двести солдат, чтобы те привели к нему Христофора, но они застали его молящимся и побоялись сказать, зачем пришли. Тогда царь послал еще больше солдат, но те, найдя его за молитвой, стали молиться вместе с ним. Наконец Христофор поднялся и спросил:

— Кого вы ищете?

И, глядя ему в лицо, солдаты сказали:

— Царь отправил нас привести тебя к нему закованным в цепи.

— Если я сам не захочу, то вы меня не приведете, хоть в цепях, хоть без цепей, — ответил Христофор.

— Хорошо, если ты не хочешь идти к царю, то беги отсюда и ступай, куда тебе хочется, а мы скажем царю, что не нашли тебя.

— Как бы не так! — воскликнул Христофор. — Я пойду с вами!

Христофор обратил солдат в истинную веру, позволил связать себе руки за спиной и в таком виде привести к царю. Вид его испугал правителя так, что тот упал с трона. Слуги подняли его, и он спросил Христофора, как его имя и где его родина. Христофор же ответил:

— До крещения назывался я Репробусом, но ныне именуюсь Христофором.

— Ты принял глупое имя, назвав себя в честь Христа, которого распяли и который ничего не мог сделать ради собственного спасения. А теперь и для тебя он будет не в силах что-либо сделать. Скажи-ка мне лучше, беспокойный хананей, почему ты не приносишь жертвы нашим богам?

Христофор же спокойно ответил:

— Тебя правильно называют Дагнусом, ибо ты есть смерть мира и товарищ дьявола, а боги твои суть лишь произведения человеческих рук.

Царь вскричал:

— Ты вырос среди диких зверей, и тебе доступен лишь труд дикаря да речи, непонятные образованным людям! Однако же я готов оказать тебе великие милости, если ты согласишься принести жертву. Если же нет, то тебя ждут смерть и пытки.

Христофор отказался принести жертвы богам, и царь заключил его в темницу. Что же касается солдат, посланных за Христофором, то все они были обезглавлены во имя Христа.

У царя были две прекрасно сложенные молодые женщины, одна по имени Никея, другая — Акулина, и он отправил их в темницу к Христофору, обещая щедрую награду, если они преуспеют в его соблазнении. Христофор быстро разгадал царскую уловку и опустился на колени в молитве. Когда же женщины попытались поднять его легкими шлепками и объятиями, он поднялся сам и сказал:

— Что вы пытаетесь сделать и для чего сюда присланы?

Обе женщины испугались света, исходящего от его лица, и ответили:

— Божий святой, пожалей нас! Сделай так, чтобы мы поверили в Бога, которого ты проповедуешь!

Слух об этом достиг царя, и он приказал привести к нему женщин.

— Вы сами оказались соблазненными. Клянусь богами, если не принесете жертв нашим богам, то обе умрете страшной смертью!

Женщины же ответили:

— Если такова твоя воля, чтобы мы принесли жертву, то вели очистить улицы и прикажи всему народу собраться в храме.

Так и было сделано, и женщины пришли в храм, развязали свои пояса, и накинули петли из них на шеи идолам, и свергли их наземь, и превратили в пыль. А потом крикнули жрецам:

— А теперь зовите своих докторов, и пусть они излечат ваших богов!

По приказу царя Акулина была вздернута за запястья, а на ноги ей привешен тяжелый камень, который сломал ей конечности. И в тот момент, когда она отдавала свой последний вздох Богу, сестра ее Никея была брошена в огонь, но огонь не причинил ей вреда, и тогда ее обезглавили.

Затем привели к царю Христофора, и царь приказал избить его железными прутьями, а на голову надеть раскаленный железный шлем. Далее царь приказал сковать железный стул, посадить на него святого, а под ним развести костер, медленно его поджаривая. Но стул расплавился, словно воск, а Христофор вышел из огня нетронутым. Тогда царь приказал привязать его к колонне и четырем сотням лучников пускать в него стрелы. Но все стрелы зависли на половине пути, и ни одна из них не тронула святого. Но когда царь, уже думая, что Христофор смертельно ранен, приблизился к нему, чтобы надсмеяться, одна из стрел неожиданно просвистела в воздухе, развернулась и поразила тирана прямо в глаз, ослепив его. А Христофор сказал:

— Тиран, я умру завтра. Сделай из моей крови мазь и протри себе глаза, чем излечишься совершенно.

По повелению царя святого отвели на место казни, где после молитвы он и был обезглавлен. Царь взял его кровь и протер себе глаза со словами: «Во имя Бога и святого Христофора!», и зрение немедленно вернулось к нему. После этого он крестился и издал декрет о том, что все, поносящие Бога и святого Христофора, будут немедленно обезглавлены.

В своем предисловии Амвросий так говорит об этом мученике: «О, Господи, Ты даровал такую щедрость в добродетели и такую милость в обучении Христофору, что благодаря его сверкающим чудесам обратилось и пришло из заблуждений язычества к культуре христианского учения сорок восемь тысяч человек! Никея и Акулина были вовлечены в проституцию в публичном доме, но он вернул их к пути целомудрия и научил, как заслужить венец мученичества. За это он был посажен на железный стул посредине пылающего костра, но никоим образом не пострадал от огня. Целый день тучи стрел, выпускаемых солдатами, не могли причинить ему никакого вреда, а одна из стрел поразила палача прямо в глаз; но кровь святого, смешанная с землей, не только вернула ему зрение, но убрала слепоту духовную, очистив его разум. Поэтому святой заслужил Божье прощение и своими молитвами получил милость излечивать болезни и сомнения».

Святой Сатурнин, Перепетуя, Фелицата и их товарищи[120]

Сатурнин был рукоположен в епископы учениками апостолов и послан ими в Тулузу. Едва он прибыл туда, демоны прекратили отвечать на вопросы магов, и один из язычников заявил, что, пока Сатурнин не будет убит, они так ничего более и не добьются от своих богов. Таким образом, они сразу же высоко оценили Сатурнина и, когда он отказался принести жертвы, привязали его к ногам быка и пустили животное с высоты лестницы, чтобы епископ считал головой ступени до самого основания. Так Сатурнин с проломленным черепом и вывалившимися мозгами счастливо получил свое мученичество. Две женщины подобрали его тело и спрятали в глубокой пещере от страха перед язычниками, но потом его последователи перенесли тело в более почетное место.

Был и другой Сатурнин, которого долго держал в тюрьме префект Рима, моря его голодом. Затем его вздернули на дыбу и били ремнями, дубинами и жалили скорпионами, а бока поджаривали на огне. Наконец его сняли с дыбы и обезглавили приблизительно в 286 году в правление Максимиана[121].

Существовал и третий Сатурнин, в Африке, брат святого Сатира, который выстрадал мученичество вместе с братом своим Ревокатом, сестрой последнего Фелицатой и женщиной благородного происхождения Перепетуей; их страсти отмечаются в другой день. Здесь же мы можем сказать лишь следующее: когда проконсул приказал им принести жертвы идолам и они отказались, всех их заключили в тюрьму. Отец Перепетуи в слезах прибежал в темницу и сказал:

— Дочь моя, что же ты сделала? Ты навлекла бесчестье на всю семью! Ни один из твоих предков никогда не сидел в тюрьме!

А когда она рассказала ему, что она христианка, он бросился на нее и попытался выколоть ей глаза, после чего удалился, гневно крича.

Благословенной Перепетуе в ту же ночь было видение, и утром она поведала о нем своим товарищам.

— Я видела удивительную высокую золотую лестницу, поднимавшуюся в небеса, но лестница эта была столь узка, что подняться по ней мог лишь один человек, да и то очень маленький. По обе стороны этой лестницы торчали ножи и мечи, так что поднимающийся не мог посмотреть ни вбок, ни вниз, а должен был только держаться очень прямо и смотреть только в небеса. А у подножия лестницы лежал огромный страшный дракон, из страха перед которым никто не мог спуститься на землю. И еще я видела Сатира, который, добравшись до самого верха, обернулся к нам и сказал: «Не бойтесь дракона, но отважно взбирайтесь, и будете со мною».

Услышав это, все возблагодарили Бога, зная теперь, что они призваны к мученичеству.

Потом их привели к судье, но они и тогда отказались приносить жертвы. Судья приказал отделить Сатурнина и других мужчин от женщин и спросил Фелицату:

— Есть ли у тебя муж?

— Да, — ответила она, — но у меня с ним нет ничего общего.

— Пожалей же себя, юная женщина, и живи, тем более что в утробе у тебя младенец, — сказал судья.

— Делай со мной что хочешь! — воскликнула Фелицата. — Но ты никогда не заставишь меня исполнить твою волю!

Затем пришли родители благословенной Перепетуи и ее муж, а кормилица принесла ее младенца, которого она все еще кормила. Когда отец увидел ее стоящей перед судьей, он упал ниц и закричал:

— О сладчайшая дочь моя, сжалься надо мной и над твоей горестной матерью, над своим несчастным мужем, который не сможет жить без тебя!

Но Перепетуя даже не пошевелилась. Тогда отец положил ей на руки сына, и они все трое держали ее руки, и рыдали, и целовали ее со словами:

— Имей же милосердие к нам, дочь наша, и оставайся с нами живой!

Но она отбросила ребенка и оттолкнула родителей.

— Прочь от меня, вы враги Господа, и потому я не знаю вас! — воскликнула она.

Видя постоянство святых, префект осудил их на долгое бичевание и вернул обратно в тюрьму. Тем не менее святые больше думали о Фелицате, которая была на восьмом месяце беременности. Они молились за нее, но тут наступили роды, и она произвела на свет живого младенца мужского пола. Один из стражников сказал ей:

— Если роды заставили тебя так страдать, то что с тобой будет, когда ты предстанешь перед префектом?

И она ответила:

— Сейчас я страдала для себя, а там за меня будет стоять Господь.

Святых выволокли из темницы со связанными за спиной руками и, поджаривая им пятки, потащили по улицам, а потом отдали на съедение хищникам. Сатир и Перепетуя были сожраны львами, Ревокат и Фелицата — леопардами, а благословенному Сатурнину оторвали голову. Все это происходило приблизительно в 256 году в правление императоров Валериана и Галлиена[122].

Святые Хрисанф и Дарья[123]

Хрисанф, сын Полимия, человека высокого положения и отмеченного наградами, был воспитан в вере Христовой и стал христианином. Отец не мог заставить его вернуться к вере в идолов, а потому запер в доме и привел туда пять блудниц, чтобы те соблазнили юношу своими любовными желаниями. Тем не менее Хрисанф молился Богу, дабы Он дал ему сил устоять перед соблазном дикого зверя по имени плотская похоть. И произошло вот что: упомянутые блудницы погрузились в глубокий сон и не могли ни пить, ни вкушать пищу. Но как только их вывели из дома, они снова пришли в себя.

И тогда пойти к Хрисанфу и вернуть его на путь истинный попросили Дарью, самую красивую девственницу, посвященную богине Весте. Она пришла, и Хрисанф упрекнул ее в чрезмерной пышности одежд. Она же ответила, что одета так не ради суетного блеска, но для того, чтобы вернуть его к отеческим богам. Но Хрисанф снова огорошил ее, на этот раз упреком в поклонении богам, которые, по описаниям многих авторов, являются злобными мужчинами и похотливыми женщинами. Дарья ответила, что философы придали стихиям человеческие имена, дабы люди могли проще противостоять им. На что Хрисанф сказал:

— Если один поклоняется земле, как богине, а другой, пахарь, вспахивает ее, ясно, что земля возвратит больше пахарю, чем верующему; то же можно сказать и о море, и о прочих стихиях…

Хрисанф и обращенная им Дарья были соединены Святым Духом, но хотели обвенчаться и во плоти. Они сумели обратить в христианство великое множество людей, включая трибуна Клавдия, воспитателя Хрисанфа, с женой и детьми, равно как и многих солдат. Поэтому Хрисанфа заточили в сырое подземелье, но ужасный смрад вдруг превратился там в благовоние. Дарью же повелели отвести в публичный дом, но ускользнувший из цирка амфитеатра лев встал стражем у ворот позорного заведения. Одного человека послали совратить Дарью, но лев схватил его, а потом посмотрел на нее, как бы спрашивая, что делать с ним дальше. Она приказала льву не причинять пойманному вреда и позволить ему войти к ней.

Она быстро обратила этого соблазнителя, и он побежал по городу, крича, что Дарья — богиня. Тогда поймать льва отправили охотников, но все они оказались пойманы сами львом, лежащим у ног девы, и тоже приняли христианство. Тогда префект приказал построить у входа огромную печь, дабы она поглотила и льва, и Дарью. Лев подумал, пришел в смятение и, испросив рыком у святой разрешения, пошел куда ему вздумается с обещанием никого не трогать.

Префект придумал множество пыток Хрисанфу и Дарье, но ни одна из них не причинила святым вреда. Наконец эти невинные супруги были зарыты в яму и забросаны землей и камнями и потому стали считаться мучениками за Христа. Происшествие это имело место во времена Кара, епископа Нарбонны, который стал епископом в 211 году. В Нарбонне их праздник отмечается с особой торжественностью[124].

Святой Валентин[125]

Имя Валентин, в латинском написании Valentinus, происходит от valorem — «ценность» и tenens — «держать»; это значит, что святой Валентин был сохранен и был в святости. Или же имя это происходит от valens tiro

Валентин был почтенным священником, и однажды его вызвал император Клавдий.

— Что такое, Валентин? — вопросил он. — Почему не стремишься ты заслужить нашего расположения, поклоняясь нашим богам и оставив свои пустые суеверия?

Валентин ответил:

— Если б вы знали милость Божью, то не говорили бы подобного. Вам надо бы отвратиться от ваших идолов и возлюбить Бога в небесах.

Один из окружения Клавдия поинтересовался:

— Валентин, а что ты скажешь о святости наших богов?

— Все, что я могу сказать о них, — это только то, что они всего лишь порочные человеческие существа, полные нечистоты, — ответил Валентин.

— Если Христос — истинный Бог, то почему ты не сказал мне эту истину?

Валентин ответил:

— Только Христос есть истинный Бог! Если поверишь в Него, то душа твоя будет спасена, империя будет процветать, а тебе будет дарована победа над всеми врагами.

Клавдий обратился к присутствующим:

— Люди Рима, послушайте, как мудро и правильно говорит сей человек!

Но префект возразил:

— Император увлекается на ложный путь. Как можем мы отречься от того, во что верили с младенчества?

При этих словах сердце Клавдия окаменело, и он отдал Валентина под опеку префекту. Придя к нему в дом, Валентин произнес:

— Господь Иисус Христос, Свет истинный, просвети этот дом и пусть все в нем знают, что ты один есть Бог истинный!

Префект возразил:

— Удивляюсь, слыша, как ты называешь Христа светом. Но если Он даст свет очам моей дочери, которая слепа уже много лет, то я сделаю все, что ты ни скажешь.

Валентин помолился над дочерью префекта, глаза ее открылись, и весь дом обратился в христианство. Но император[126] приказал обезглавить Валентина около 280 года н. э.

Святой Себастьян[127]

Себастьян происходит от sequens — «следующий», beatitude — «блаженство», astim — «город» и апа — «над»; таким образом, это «тот, кто добивается города наверху», города сверхславы — иными словами, «тот, кто приобретает этот город и владеет им». А от Августина мы знаем, что обладание приобретается пятью расплатами: нищенством платят за царство, болью — за радость, трудом — за отдых, стыдом — за славу, смертью — за жизнь[128].

Или же Себастьян происходит от bastum — «седло»; поскольку Христос есть всадник, церковь — конь, а Себастьян — седло, на котором Христос едет совершать битву в Церкви и получить победу многих мучеников. Или же имя означает «окруженный» или «идущий над»; поскольку святой был окружен стрелами, как дикобраз — своими иглами, и шел он над многими мучениками, укрепляя их.

Себастьян был совершенным христианином. Уроженец Нарбонны и гражданин Милана, он заслужил такое доверие императоров Диоклетиана и Максимиана, что они назначили его командующим Первой когортой и приписали к собственному эскорту. Себастьян же искал военного звания исключительно для того, чтобы иметь возможность посещать находящихся под пытками христиан и ободрять их, когда, по его мнению, дух их слабел.

Два брата-близнеца из высшей аристократии по имени Марцеллин и Марк были за веру Христову приговорены к отсечению головы, и их родители пришли попытаться изменить их образ мысли. Первой явилась мать, с волосами в беспорядке, в разорванных одеждах, с обнаженной грудью, и закричала:

— О дорогие мои сыновья, неслыханные несчастья и скорбь окружили меня. Горе мне, я теряю моих сыновей, которые своей волей идут на смерть! О, если бы враг забирал их, я сама последовала бы за ними в гущу битвы. Если бы они были осуждены попасть в темницу, я проникла бы туда даже ценой своей жизни. Что же это за новый вид смерти, когда палача умоляют нанести удар, когда вся жизнь есть только желание смерти и смерть желаннее жизни? Это новое горе, новое несчастье, когда родители теряют детей, совсем юных, а сами в скорбном своем возрасте вынуждены жить далее.

Затем прибыл отец, поддерживаемый рабами, с лицом, покрытым пеплом, и зарыдал в небеса:

— Я пришел сказать прощай своим сыновьям на их пути к смерти. О, я несчастный! На погребальных носилках, приготовленных для меня, теперь понесут моих детей! О мои сыновья, опора моей старости и двойной плод моих чресел, за что вы так любите смерть? Придите же, юноши, и оплачьте моих сыновей вместе со мною! Придите, старики, и плачьте со мною о них! Отцы, соберитесь здесь и посмотрите на то, как ныне не страдаете вы, подобно мне! Пусть глаза мои ослепнут от слез, чтобы не видеть, как головы сыновей моих скатятся под ударами меча!

Потом явились и жены обоих, неся пред собою детей и испуская громкие стенания:

— На кого оставляете вы нас? Кто будет воспитывать этих малюток? Кому достанутся ваши огромные богатства? Увы, увы, железные у вас сердца, ибо вы отвергаете своих родителей,

Все это стало смягчать сердца молодых людей. Но тут нарушил молчание находящийся среди толпы святой Себастьян, обратившись к юношам с такими словами:

— О мужественные воины Христовы, не позволяйте, чтобы эти слезливые укоризны заставили вас потерять вечный венец!

А родителям он сказал так:

— Не бойтесь, они никуда не уйдут от вас, но отправятся на небеса и приготовят для вас звездное жилище. С самого начала мира жизнь предала тех, кто вкладывает в нее свои надежды, она обманула их ожидания, одурачила тех, кто ожидает наград за добро, и потому не осталось на земле ничего верного, но одна лишь ложь. Эта жизнь соблазняет вора красть, гневливого бушевать, лжеца обманывать. Это она распоряжается преступлениями, приказывает пороку, одобряет несправедливость. Но это наказание, которое мы несем здесь, на земле, сегодня вспыхнет, а завтра погаснет, сегодня горит жарко, а завтра остынет, оно приходит в один час, а в другой уже уходит. Боль же вечности всегда обновляется и становится все глубже, горит все жарче и раздувается, дабы продлить наказание. А потому дайте нам исполнить наши желания и насытить нашу любовь к мученичеству! Дьявол полагает, что, став мучениками, мы будем побеждены, но в своей охоте он пойман сам: пока он связывает, он уже связан, побеждая, он теряет, мучая, страдает сам, когда смеется, осмеян и, когда душит, убит.

Едва Себастьян произнес свою речь, как с небес неожиданно сошел сверкающий свет и отдыхал на нем в течение почти целого часа, обернув святого, как плащом, а вокруг находилось семь ангелов. И некий юноша появился с ним рядом, осенил поцелуем чело и сказал:

— Ты всегда будешь со мною!

И тогда Зоя, жена Никострата, в доме которого оба юноши были взяты под стражу, рухнула у ног святого и стала просить прощения, изъясняясь только жестами и кивками, ибо потеряла дар речи. Себастьян же сказал:

— Поскольку я слуга Христов и все, что женщина эта услышала из моих уст и во что поверила, есть правда, пусть тот, кто отверз уста Захарии, пророка Господня, позволит ей говорить.

И тут же речь вернулась к Зое, и она сказала:

— Благословенны слова уст твоих, и благословенны все, кто поверил в сказанное тобой! Ибо я видела ангела, держащего перед тобой книгу, в которой было написано все сказанное тобой.

Услышав это, муж ее тоже склонил колени перед Себастьяном и стал молить о прощении. Затем он развязал обоих юношей и заявил им, что они свободны. Но они ответили, что не собираются отказываться от почти завоеванной победы. Господь вложил в слова святого столько милости и столько силы, что не только укрепил Марцеллина и Марка в их решимости принять мученичество, но обратил в истинную веру и их отца по имени Транквилий, и их мать, и других домочадцев; священник Поликарп тут же и окрестил их всех.

Транквилий страдал от жестокой болезни, но, как только крестился, болезнь полностью прошла. Префект Рима страдал от такого же недуга и попросил Транквилия отвести его к тому, кто его вылечил. И вот Себастьян и Поликарп отправились к префекту, просившему вернуть ему здоровье, и Себастьян сказал, что для начала ему надо объявить об отказе от веры в ложных богов и отдать приказ уничтожить идолов — и только после этого здоровье к нему вернется. Префект сказал, что это сделают его рабы, но святой ответил:

— Они боятся ударить своих богов, а если они и сделают это, дьявол навредит им, и неверующие станут говорить, что это случилось оттого, что они подняли руку на своих богов.

И тогда Себастьян и Поликарп сами разбили более двухсот статуй. А затем сказали префекту Хроматию:

— Мы разбили идолов, а ты не излечился. Это может происходить оттого, что ты еще не объявил о своих заблуждениях или же каких-то идолов спрятал.

Префект признался, что у него есть потайная комната, в которой хранится искусно составленный порядок звездного неба. Его отец отдал за эту работу двести фунтов золота, и по этому своду он мог предсказывать грядущие события. Себастьян же не унимался:

— Пока ты будешь настаивать на том, чтобы комнату эту не трогали, ты не излечишься.

Наконец префект согласился, но его сын Тибуртий, решительный молодой человек, заявил:

— Я не стану слишком страдать, если разрушат эту комнату, но для того, чтобы подстраховать излечение отца, я велю жарко растопить две печи, и если отец тут же не излечится после уничтожения комнаты, вы оба будете сварены заживо.

Себастьян ответил:

— Сделай так, как сказал.

Однако едва лишь тайная комната была уничтожена, префекту явился ангел со словами, что Господь Бог Иисус Христос излечивает его. Префект почувствовал, что он действительно здоров, и побежал за ангелом, дабы поцеловать ступни его ног, но ангел не позволил ему этого, поскольку префект еще не принял крещения. И тут же он, и сын его Тибуртий, и еще четырнадцать человек из семьи префекта были крещены.

Тем временем Зою схватили язычники, подвергли долгим пыткам, и она умерла как мученица. Услышав об этом, Транквилий вознегодовал:

— Женщины забирают венцы раньше нас! Зачем же мы все еще продолжаем жить?!

И спустя несколько дней он был забит камнями до смерти. Святому Тибуртию приказали принести жертву богам, иначе грозились заставить его ходить

— Мне кажется, что во имя Господа нашего Иисуса Христа я ступаю по лепесткам роз.

Префект же Фабиан возразил:

— Всем известно, что Христос просто научил тебя искусству магии.

Тибуртий ответил:

— Остановись, несчастный! Ты недостоин даже произносить это сладчайшее святое имя!

Возмущенный префект приказал обезглавить Тибуртия. Марцеллин и Марк были подняты на дыбу и запели слова псалма: «Как хорошо и как приятно жить братьям вместе!»[129]

Префект закричал на них:

— Мерзавцы, оставьте свой бред и спасайтесь!

— Никогда еще не было у нас подобного праздника, — ответили они. — Просим тебя, оставь нас в таком положении, пока мы еще одеты в свои тела.

Префект приказал воинам проткнуть их пиками, и братья получили свой мученический венец.

После этого префект донес на Себастьяна императору Диоклетиану, который вызвал святого и сказал ему:

— Я всегда держал тебя среди первых у себя во дворце, а ты все это время тайно действовал против моего благополучия и оскорблял наших богов!

— Я всегда молился Богу, который в небесах, и просил у Него твоего спасения и блага Римской империи.

Но Диоклетиан отдал приказ привязать святого к столбу посредине военного лагеря, а воинам стрелять в него из луков. Они выпустили в него столько стрел, что он стал похож на дикобраза, и оставили его умирать. Но, таинственным образом освободившись, он спустя несколько дней поднялся на ступени императорского дворца и, когда появились оба императора[130], прямо упрекнул их за жестокие преследования христиан.

— Разве это тот самый Себастьян, которого мы приказали расстрелять стрелами до смерти? — воскликнули императоры.

И Себастьян ответил им:

— Господь велел оживить меня для того, чтобы я мог вас встретить и упрекнуть во зле, которое вы чините слугам Христовым.

Тогда императоры приказали бить его крючьями, пока он не умрет, а тело бросить в сточную канаву, чтобы христиане не стали почитать его как мученика. На следующую ночь Себастьян явился святой Лючии, открыл ей, где находится его тело, и попросил похоронить рядом с останками апостолов, что и было сделано. Себастьян страдал в правление императоров Диоклетиана и Максимиана, которое началось около 287 года по Рождеству Христову.

В своей первой книге «Диалогов» папа Григорий[131] сообщает, что одна женщина в Тоскане, которая недавно вышла замуж, была приглашена друзьями почтить святого в церкви Святого Себастьяна. Но ночью, перед тем как пойти туда, она оказалась охвачена плотским желанием и не смогла удержаться от того, чтобы не возлечь с мужем. Настало утро, и, боясь стыда перед людьми больше, чем стыда перед Господом, она отправилась в церковь.

Однако едва лишь она поставила ногу на то место, где хранились останки святого, как дьявол опять схватил ее и стал мучить у всех на глазах. Священник снял с алтаря покрывало и обернул ее в него, и тогда дьявол принялся за священника. Друзья молодой женщины повели ее к волхвам, которые, по их мнению, могли изгнать из нее бесов, но, как только произнесли они магические заклинания, по решению Божьему легион бесов числом 6666 вселился в несчастную и стал мучить ее все более жестоко. Но один святой человек по имени Фортунат явил свою святость, помолился за нее, и она была спасена.

В «Истории Ломбардии»[132] мы читаем, что во время правления короля Гумберта вся Италия оказалась поражена чумой столь жестокой, что едва оставались люди, дабы хоронить мертвых, а чума бушевала от Рима до Павии. В это время стал некоторым являться добрый ангел, сопровождаемый ангелом злым, несущим копье. Когда добрый ангел отдавал команду, злой наносил удар и убивал, а когда он ударял копьем по дому, погибал весь дом. Потом божественным образом было явлено, что чума не прекратится до тех пор, пока в Павии не воздвигнут алтарь святому Себастьяну. Алтарь был воздвигнут в церкви Святого Петра в Цепях, и болезнь сразу прекратилась. Останки же святого Себастьяна перенесли в Павию.

Амвросий в своем предисловии говорит о святом Себастьяне так: «Господь, проливая кровь благословенного мученика Себастьяна за исповедание имени Своего, показывает нам удивительные дела: в слабости ты обнаруживаешь силу и преуспеваешь в своих подвигах, а молитвой подаешь помощь нетвердым».

Часть третья

Эпоха великого гонения

Святой Георгий[133]

Имя Георгий происходит от слов geos — «земля» и orge — «работа». Отсюда получается: «тот, кто работает с землей», то есть с собственной плотью. Августин пишет в своей книге «О Святой Троице», что «блага земля высотою гор, покатостью холмов и плоскостью равнин»[134]; на первой растет хорошая трава, вторая выращивает виноград, а третья — плоды полей. Таким образом, благословенный Георгий находится на высотах, поскольку он пренебрегает основными вещами и имеет свежую зелень чистоты; он воздержан в своей

Или же имя Георгий происходит от gerar — «святой» и gyon — «песок», то есть «святой песок»; ибо он, как песок, тяжел весом своих добродетелей, невелик в скромности и сушит соблазны плоти. Или же имя происходит от слов gerar — «святой», и gyon — «борьба», так как он святой воин, ибо сражался против дракона и палача.

Или же имя Георгий происходит от слов gero — «пилигрим», gzr — «отрезать» и ys — «советник», ибо он был пилигрим в презрении к миру, был отрезан получением венца мученичества и являлся советником в своих проповедях Царствия Небесного. На соборе в Никее легенда о нем была включена в другие апокрифические писания, ибо не осталось достоверных записей о его мученичестве. В «Хронике» Беды[135] мы читаем, что он принял мученичество в персидском городе Диосполис, который поначалу назывался Лидда[136] и находился неподалеку от Иоппии. Еще в одном месте мы читаем, что страдал он при императорах Диоклетиане и Максимиане[137] или же при персидском императоре Дациане в присутствии семи царей империи[138]. Или еще говорят, что он был предан смерти префектом Дацианом в правление Диоклетиана и Максимиана.

Георгий, уроженец Каппадокии, имел военное звание трибуна. Случилось так, что однажды он путешествовал в город Силена в провинции Ливия[139]. Неподалеку от города был пруд, огромный, как озеро, где скрывался изрыгающий чуму дракон. И сколько бы ни выходил народ сразиться с ним, дракон всегда обращал всех в бегство, достигая города и отравляя там все, чего достигало его тлетворное дыхание. Чтобы умилостивить злобное чудовище, горожане ежедневно приносили ему по две овцы — в противном случае он сам врывался бы в город, что угрожало опасностью слишком многим.

Но со временем овцы стали заканчиваться, и негде было взять больше, и потому, устроив совет, горожане решили платить дань дракону одной овцой и одним человеком, мужчиной или женщиной. Имя юноши или девушки определялось жребием, и никто не мог уйти от судьбы. Но скоро едва ли не все молодые люди оказались съеденными. И тогда жребий вдруг выпал на единственную царскую дочку, ее связали и оставили рядом с драконом. Царь же, вне себя от горя, сказал:

— Возьмите золото мое и серебро и половину царства в придачу, но освободите дочь и избавьте ее от такой смерти!

Люди же разъярились и вскричали:

— Ты сам, о царь, издал этот указ, и теперь, когда все наши дети мертвы, ты хочешь спасти собственную дочь! Так прими и для своей дочери то, что было уготовано другим, — или мы сожжем тебя живьем вместе со всем двором!

Услышав это, царь зарыдал и сказал дочери:

— Родное мое дитя, что я могу сделать? И что могу сказать? Неужто не придется увидеть мне твою свадьбу?

А обернувшись к народу, добавил:

— Прошу вас, оставьте мне дочь еще на неделю, чтобы мы вместе могли оплакать ее судьбу.

Просьба его была уважена, но в конце недели народ пришел в неистовство и закричал:

— Почему ради спасения дочери ты подвергаешь опасности свой народ? Разве ты не видишь, что все мы умираем от дыхания дракона?!

И царь, видя, что ему не удержать более дочери, одел ее в царские одежды, обнял и со слезами произнес:

— Горе мне, сладчайшее дитя мое, думал я, что увижу у твоей груди царских внуков, а теперь ты будешь пожрана чудовищем! Увы, дорогая моя дочь, напрасно надеялся я пригласить царевичей на твою свадьбу, украсить дворец жемчугами, услышать музыку тамбуринов и арф, ныне ты отправляешься, дабы быть проглоченной злобной тварью.

Он поцеловал ее и отпустил со словами: «О дочь моя, лучше бы умер я, чем терять тебя таким образом».

Она бросилась перед отцом на колени и стала просить его благословения; он благословил ее, и она отправилась к озеру.

В это время мимо проходил святой Георгий, увидел девушку в слезах и спросил, отчего она плачет. Девушка же ответила:

— Добрый юноша, садись скорей на коня и скачи отсюда — или же умрешь так же, как я!

Но Георгий ответил:

— Не бойся, госпожа, а лучше скажи мне, чего здесь ждут эти люди, что стоят неподалеку.

Царевна ответила:

— Я вижу, добрый юноша, что у тебя щедрое сердце, но неужели ты хочешь умереть вместе со мной? Уходи отсюда как можно скорее!

— Я не уйду до тех пор, пока ты не расскажешь мне, что здесь происходит! — воскликнул Георгий.

И тогда царевна рассказала ему все. Георгий сказал:

— Не бойся, дитя мое! Я помогу тебе во имя Христа!

— О храбрый рыцарь, спеши спасти самого себя, в противном случае мы погибнем оба! Достаточно и моей смерти, ибо освободить меня ты не можешь, а опасности подвергаешься со мной одинаковой!

Пока они разговаривали, дракон высунул голову из воды. Девушка задрожала и закричала:

— Беги, прекрасный господин мой, беги скорее отсюда!

Но Георгий вспрыгнул на коня и, осенив себя крестным знамением, встал напротив приближавшегося дракона, а потом, вручив себя Богу, поднял

— Не бойся, дитя мое! Надень свой пояс на шею дракону и не усомнись ни на мгновенье!

Царевна так и сделала, и дракон, встав, поплелся за царевной, как собачка на поводке. Так привела она его в город, но люди, увидев их, разбежались и попрятались в горах с криками: «Теперь всех нас съедят живьем!»

Однако святой Георгий вернул всех горожан обратно и сказал им:

— Вам нечего больше бояться! Господь послал меня освободить вас от всех бед, причиняемых драконом. Поверьте во Христа и примите крещение, и тогда я поражу чудовище насмерть.

Когда царь и весь город крестились, Георгий вынул свой меч, убил злобную тварь и приказал вышвырнуть труп дракона вон из города, для чего повозка, запряженная четырьмя быками, вытащила его далеко в чистое поле за городские стены[140].

В тот день крещение приняло двадцать тысяч человек, не считая детей и женщин. Царь повелел построить прекрасную церковь в честь Пресвятой Девы Марии и святого Георгия, а из алтаря ее забил источник, воды которого излечивали все болезни. Кроме того, он предложил святому Георгию много денег, но тот отказался взять их и приказал раздать бедным. Затем он передал царю четыре коротких наказа: хорошенько заботиться о храме Божьем, уважать священников, помогать им с преданностью вести божественные службы и всегда думать о бедных. Наконец он обнял царя и покинул город.

Некоторые книги тем не менее говорят нам, что в тот самый момент, когда дракон уже был готов проглотить царевну живьем, Георгий, перекрестившись, поскакал на него и просто убил.

В это же время, в правление Диоклетиана и Максимиана, префект Дациан устроил преследование христиан столь жестокое, что за месяц семнадцать тысяч человек заслужили мученические венцы, в то время как другие под угрозами пыток согласились приносить жертвы идолам. Видя это, святой Георгий преисполнился скорбью, раздал все свое состояние, снял блестящие военные одежды и оделся как простой христианин. Он вошел в самую толпу народа и прокричал:

— Все ваши боги суть бесы, а наш Бог — единственный Создатель неба и земли!

Это страшно рассердило префекта, и он вскричал:

— Да не сошел ли ты с ума, коль осмеливаешься называть наших богов бесами?! Откуда ты явился и как твое имя?

И Георгий ответил ему:

— Зовут меня Георгий, предки мои — благородные каппадокийцы. С помощью Христа я завоевал Палестину, но теперь я оставил все, чтобы свободно служить Господу.

Префект, видя, что его просто так не одолеть, приказал схватить святого и, растянув на скале, оторвать крючьями ноги и руки. Тело его жгли горящими факелами, а на раны сыпали соль. Но в туже ночь явился мученику Господь в сиянии великого света и ласково успокоил своим присутствием и словами — так, что святой и думать забыл о своих ранах.

Дациан теперь понял, что боль пыток не достигает своей цели, и вызвал некоего волхва и сказал ему:

— Должно быть, тут кроется какая-то магия, раз христиане так легко переносят наши пытки и почитают жертвы нашим богам недостойными.

Волхв же ответил:

— Если я не раскрою его колдовства, то пропадай моя голова.

И вот, полагаясь на свою магию и произнося имена божков, он смешал вино с отравой и дал выпить святому Георгию. Но святой перекрестил чашу с вином, все выпил и не нанес себе никакого вреда. Тогда волхв положил двойную дозу яда, но святой снова осенил чашу крестом и выпил ее с тем же результатом. Тогда волхв распростерся у ног Георгия, горько и громко сетуя, молил прощения, просил сделать его христианином, и впоследствии был обезглавлен за то, что стал им. На следующий день префект приказал привязать Георгия к колесу, утыканному острыми ножами, но колесо тут же развалилось, и опять святой остался невредим. Тогда Дациан распорядился погрузить его в чан с расплавленным свинцом, но Георгий перекрестился и Божией властью сел в чан, словно тот был освежающей ванной.

Тогда, признав, что ему ничего не удастся сделать с Георгием угрозами и пытками, Дациан подумал, что сможет обмануть святого сладкими речами.

— Сын мой, Георгий, — начал он, — ты видишь, как долго страдают наши боги, они с таким терпением переносят ваши поношения, что готовы простить тебя за твою измену. Послушайся моего совета, сын мой. Отрекись от своей гордости, принеси жертвы нашим богам и заслужи великую честь от них и от нас всех.

Но Георгий только улыбнулся и ответил:

— Почему ты не говорил таких вещей раньше вместо того, чтобы предавать меня пыткам? Пусть будет по-твоему, я готов сделать так, как ты просишь.

Введенный в заблуждение Дациан был рад услышать такой ответ и приказал глашатаям собрать весь народ посмотреть на Георгия, столь долго сопротивлявшегося и все-таки согласившегося принести жертвы языческим богам. Город украсился гирляндами и наполнился радостью, и все собрались у храма, когда туда пошел Георгий приносить жертвы. Он пал на колени и стал молиться Господу, чтобы тот разрушил храм с идолами до основания во имя славы Божией и обращения народа. И тут же из-под земли взметнулось пламя и поглотило храм вместе с идолами и жрецами, а потом земля разверзлась и поглотила все оставшееся.

Святой Амвросий пишет в своем предисловии о святом Георгии: «Пока христианство исповедовалось только под покровом молчания, Георгий,

Когда Дациан услышал о происшедшем, он приказал привести к себе Георгия и сказал:

— Сколько же зла в тебе, ты, наихудший из людей, как мог совершить ты такое злодеяние?!

Но Георгий ответил:

— Ты не прав, царь мой! Пойдем вместе, и ты увидишь, что я снова принесу жертвы богам.

— Да ты обманщик! — воскликнул Дациан. — Ты хочешь просто, чтобы и меня поглотила земля, как она сделала с храмом и жрецами!

— О несчастный! — произнес Георгий. — Как могут твои боги, не могущие помочь себе, спасти тебя?!

Разъяренный царь обратился к жене своей Александре:

— Я проиграю и умру, ибо вижу, что этот человек лучше меня!

Она же ответила:

— Жестокий, кровожадный тиран! Разве я не советовала тебе не начинать гонений на христиан, ибо за них будет сражаться их Бог? А теперь позволь мне сказать тебе, что я тоже хочу стать христианкой!

Потрясенный царь вскричал:

— Положение все хуже и хуже! И ты увлеклась на ложный путь!

И он приказал вздернуть ее за волосы и бить бичами. Но, перенося все удары, Александра обратилась к Георгию:

— О Георгий, свет правды, как думаешь, что будет со мною, поскольку я еще не родилась заново в водах крещения?

— Не бойся ничего, госпожа! — ответствовал святой. — Потоки твоей крови будут тебе и водами, и венцом!

И тогда царица стала молиться Богу и отдала ему последний вздох. Амвросий свидетельствует об этом, говоря в своем предисловии: «Поэтому царице язычников-персов, несмотря на то что она еще не была крещена, выказана была милость, и она заслужила мученический венец после того, как ее жестокий муж осудил ее на смерть. Поэтому мы можем не сомневаться в том, что она, алая от потоков своей крови, заслужила вход в Небесные Врата и награждена Царствием Небесным». Так говорит Амвросий.

На следующий день Георгий был приговорен к тому, чтобы его протащили через весь город и обезглавили. Он стал молиться Господу, чтобы все помогавшие ему получили удовлетворение в своих просьбах, и раздался небесный голос, и сказал, что будет так. Молитва закончилась, и голова его покатилась с плахи. Мученичество его имело место в правление императоров Диоклетиана и Максимиана, начавшееся около 287 года от Рождества Христова. Что же касается Дациана, то по возвращении его к себе во дворец с места казни с небес пал огонь и поглотил его со всеми спутниками.

Григорий Турский[141] сообщает о том, что некие люди унесли останки святого Георгия и, когда наступила ночь, нашли им приют в одной из часовен; наутро они никак не могли сдвинуть корзину с останками до тех пор, пока не оставили их частицу в этой часовне. В «Истории Антиохии»[142] мы читаем, что во времена Крестовых походов, когда христиане собирались осадить Иерусалим, одному священнику явился чрезвычайно красивый молодой человек и сказал, что он есть святой Георгий, капитан христианского войска, и, если крестоносцы внесут его останки в Иерусалим, он всегда будет с ними. Затем, когда началась осада и войска опасались приставлять лестницы к стенам из-за упорного сопротивления сарацинов, перед ними явился святой Георгий в белых латах, отмеченных алым крестом, и дал понять, что можно следовать за ним на стены в безопасности и что город будет принадлежать им. Они поверили, армия взяла город, и все сарацины были вырезаны.

Святые Козьма и Дамиан[143]

Имя Козьма происходит от cosmos, что означает «порядок» или «украшение». Или же, по Исидору[144], cosmos — это греческое слово со значением «чистый», равное латинскому mundus[145]. Святой Козьма являл собой порядок и был примером для других; он был украшен добродетелями и чист от грехов. Дамиан происходит от dama — «покорное, ласковое животное», или же имя имеет корень dogma — «доктрина» и ana — «над», или от damum — «жертва». Или же Дамиан равен Domini manus — «рука Господня». Святой Дамиан был скромен в манерах, проповедовал истинное учение, подвизался в умерщвлении своей плоти и был рукой Господа в искусстве излечения, которым владел в совершенстве.

Козьма и Дамиан были братьями, рожденными от верующей матери по имени Теодока в городе Эгея. Они изучали искусство медицины и получили от Святого Духа такую милость, что могли врачевать не только все болезни человеческие, но и болезни животных, и не брали за свою работу никакой платы. Однако один раз женщина по имени Палладия, потратившая на докторов все свое состояние, пришла к святым, и они полностью излечили ее. Тогда она предложила святому Дамиану ценный дар, а когда он отказался принять его, стала заклинать его не отвергать дара. И он принял дар, но не потому, что был жаден до денег, но чтобы удовлетворить добрый порыв дарительницы, а также для того, чтобы избежать хулы на имя Божье, поскольку женщина заклинала его именно им. Когда об этом услышал Козьма, то он распорядился, чтобы его тело не хоронили рядом с братом.

Слухи о славе братьев достигли Лисия, проконсула, и он вызвал их и стал интересоваться, кто они, откуда и чем владеют. Святые ответили:

— Зовут нас Козьма и Дамиан, есть у нас еще три брата по имени Антима, Леонтий и Евпрепий, дом наш — Аравия, о земном же счастье можем сказать, что христиане в нем не нуждаются.

Проконсул приказал им вызвать братьев и всем вместе принести жертвы богам.

Все пять братьев единодушно отказались приносить жертвы, и Лисий приказал пытать их, защемляя руки и ноги. Но пытки не принесли результата, и Лисий распорядился заковать братьев в цепи и бросить в море, но, как только они стали тонуть, ангел вытащил их и привел к судье. Этот служитель закона обдумал все, что узнал о них, и сказал:

— Клянусь богами, то, что произошло, есть колдовство, ибо вы надсмеялись над пытками и успокоили море! Научите же меня своему магическому искусству, и во имя бога Адриана я последую за вами.

И только он произнес эти слова, как появились два беса и ударили его по лицу с такой силой, что он закричал:

— Прошу вас, добрые люди, помолитесь за меня вашему Богу!

Братья помолились, и бесы исчезли.

Судья же заявил:

— Вы видите, как рассержены на меня боги только за то, что я хотел их оставить. И потому отныне я более не позволю вам порочить моих богов!

И он приказал бросить их в огромный костер, но пламя не только не тронуло святых, но распространилось вокруг и погубило множество смотревших на пытку. Тогда братьев распяли на дыбе, но ангелы-хранители оставили их невредимыми, и палачи, устав избивать мучеников, вернули их снова судье. Тот велел троих из братьев засадить в темницу, а Козьму и Дамиана распять и закидать камнями при всем народе. Но брошенные камни полетели обратно в бросающих и ранили множество народу.

Тогда судья, уже сам не свой от гнева, приказал вывести из тюрьмы троих братьев и тоже распять их, а солдатам в это время пускать стрелы в уже распятых Козьму и Дамиана. Но и стрелы полетели обратно и поразили многих, а все святые мученики остались нетронутыми. Судья же, не добившись успеха ни в одной своей попытке, был от возмущения почти при смерти и приказал на рассвете обезглавить всех пятерых. Христиане же, помня, что святой Козьма говорил о том, что не хочет быть похороненным рядом с Дамианом, удивились, что братья хотят лежать вместе, но тут неожиданно появился верблюд и произнес человеческим голосом, чтобы братьев положили в одну могилу. Страдали они при императоре Диоклетиане, чье правление началось около 287 года от Рождества Христова.

Однажды один крестьянин после долгих часов сбора урожая заснул посреди поля с открытым ртом. И в рот ему заползла змея и проскользнула прямо в желудок. Крестьянин проснулся, но ничего не почувствовал и пошел домой, но к вечеру начались у него страшные боли. Он жалобно кричал и обращался к помощи Козьмы и Дамиана, Божьих святых. Однако боль становилась все сильнее, и тогда несчастный побежал в церковь, посвященную этим святым. Там он неожиданно заснул, и змея выползла изо рта обратно.

Один человек, собравшийся в долгое путешествие, завещал своей жене чтить святых мучеников Козьму и Дамиана и договорился с ней о знаке, каковым он воспользуется, если вдруг захочет позвать ее. И вот сатана, зная о знаке, сообщенном жене, принял человеческий образ, показал женщине этот знак и сказал:

— Твой муж послал меня к тебе из города, чтобы я препроводил тебя к нему.

Но женщина побоялась идти и сказала:

— Я узнала знак, но мне велено чтить святых мучеников Козьму и Дамиана, а потому ты должен мне поклясться на их алтаре в том, что доставишь меня к мужу в целости и сохранности.

И сатана тут же исполнил требуемое. Женщина отправилась с ним, но, когда они оказались в уединенном месте, сатана решил сбросить ее с лошади и убить. Чувствуя смертельную опасность, женщина вскричала:

— О Божьи святые Козьма и Дамиан, помогите мне! Я ведь поверила вам и потому пошла за этим человеком.

И тут же святые появились в сопровождении множества людей в белых одеждах и освободили женщину. Сатана исчез, а святые сказали несчастной:

— Мы Козьма и Дамиан, в которых ты поверила, и мы поспешили тебе на помощь.

Папа Феликс[146], предшественник святого Григория, построил в Риме прекрасную церковь в честь святых Козьмы и Дамиана. И в этой церкви был человек, преданный слуга святых мучеников. Одна нога у него была полностью поражена раком. И вот когда он заснул, явились к верному слуге своему оба святые с лекарствами и хирургическими инструментами. И один из них сказал другому:

— Где нам взять плоти, чтобы заменить ту, что мы отрежем от гниющей ноги?

И второй ответил:

— Как раз сегодня на кладбище Святого Петра в Цепях погребли эфиопа. Ступай и принеси его ногу, и мы поставим ее на место пораженной.

Святой поспешил на кладбище и принес ногу мавра, и они отрезали больную ногу, поставили на ее

Человек проснулся, не ощутил никакой боли, положил руку на ногу и не почувствовал раны. Тогда он посветил свечой на ногу и тоже не увидел следов болезни, и тогда уже стал сомневаться, он ли это или кто-то другой. Но скоро он пришел в себя, вскочил радостно из постели и стал всем рассказывать о том, что видел во сне и как излечился. Тогда послали на могилу мавра и обнаружили, что нога у него действительно отрезана, а вместо нее лежит нога церковного прислужника.

Святые Горгоний и Дорофей[147]

Горгоний и Дорофей занимали высшие посты при дворе императора Диоклетиана в Никомедии, но оставили свои посты, чтобы за своим Царем свободно последовать и ясно показать всем, что отныне они христиане. Император был весьма расстроен этой новостью. Он посчитал, что тяжело смириться с потерей таких людей, сам явился к ним, воздав им тем самым честь, достойную их по праву рождения и заслугам.

Но ни угрозы, ни поношения не смогли изменить их преданности вере, и потому их вздернули на дыбу, рвали мясо бичами и железными крючьями, а затем на открытые раны сыпали соль и лили уксус. Все это вынесли они не дрогнув. Потом их стали поджаривать на решетке, но казалось, будто они возлежат на ложе, полном цветов, не испытывая боли. Наконец император приказал повесить их, а тела отдать на растерзание волкам и собакам. Но они остались нетронутыми и были верующими преданы земле. Пострадали они около 280 года.

Много лет спустя тело святого Горгония было перенесено в Рим, а в 766 году епископ Меца, племянник короля Пипина[148], перевез останки во Францию и опустил в могилу в монастыре Горца.

Святой Хрисогон[149]

Хрисогон был посажен в темницу по приказу императора Диоклетиана, а святая Анастасия приносила ему туда все необходимое. Но скоро муж Анастасии поставил ее в очень жесткие условия, и она написала Хрисогону, своему наставнику в вере Христовой, такое письмо:

«Анастасия — Хрисогону, святому исповеднику Христову.

Я возложила на себя ярмо брака с безбожным супругом, чьей постели по жалости Господней я избегала притворными болезнями, дни и ночи проводя у ног Господа нашего Иисуса Христа. Мой муж использовал мое наследство к преумножению своих богатств, но он проматывает его недостойными путями и с бесстыдными идолопоклонниками. Он третирует меня как колдунью и публичную девку и сторожит так, что, мне кажется, я скоро окончу свои земные дни. Ибо ничего мне не осталось, как только вздохнуть в последний раз и отдаться смерти. Я знаю, что эта смерть прославит меня, но я горюю о том, что богатство мое, завещанное Богу, будет использовано мерзавцами на дурные дела. Прощай, Божий человек, и помни меня».

В ответ Хрисогон написал ей следующее:

«Ратуй, о богобоязненная женщина, о том, чтобы не было у тебя беспокойств этих, ибо ты окружена бедствиями не за то, что обманываешь, но за то, что подвизаешься. Скоро настанут для тебя лучшие времена. Христос снизойдет к тебе, и после тьмы ночи ты узришь ослепительный Божий свет, а после зимнего холода наступит для тебя золотое мирное время. Прощай во Господе и молись за меня».

Однако настали для Анастасии столь тяжкие времена, что она едва получала буханку хлеба в день и решила уже, что вот-вот умрет. Она снова написала Хрисогону:

«Анастасия — Хрисогону, Христову исповеднику.

Телесная моя жизнь подходит к концу. Пусть Тот, за Кого я выносила эти мучения, получит мою душу, а о страданиях моих ты узнаешь от женщины, которая передаст тебе письмо».

Он же написал ей в ответ:

«Истина непреложна, и истина в том, что свету предшествует тьма, а после болезни возвращается здоровье; и нам после смерти обещана жизнь. Один конец закрывает наши беды и богатства этого мира, и пусть отчаяние не побеждает печали, а восторг — добра. Суденышки наших тел поплывут по одному и тому же морю, а наши души будут исполнять труд моряков в путешествии тел. Одни суденышки будут прикованы друг к другу цепями и выйдут из губящих волн жизни невредимыми, в то время как иные, построенные из хрупкого дерева, будут близки к погибели даже в хорошую погоду и тоже закончат свое путешествие. А ты, служанка Господня, прильни всем сердцем к основанию креста и приготовься к трудам Божиим».

Тем временем Диоклетиан находился в Аквилее, где предал на смерть множество христиан. Он повелел привести к нему Хрисогона и сказал:

— Принеси жертву нашим богам и получи ту власть, что заслуживаешь по своим совершенствам, прими место консула, что принадлежит тебе по рождению.

Но Хрисогон ответил:

— Я поклоняюсь только Богу в небесах, а твои почести отвергаю, как грязь!

Ему был объявлен приговор, святого увели и обезглавили. Это произошло около 287 года от Рождества Христова. Святой Зелус, священник, предал тело земле вместе с головой.

Святой Петр Заклинатель (Экзорцист) и святой Марцеллин[150]

Петр Заклинатель охранялся в темнице тюремщиком Аркемием. В дочь последнего вселился бес, и он часто жаловался на это Петру, который сказал ему, что если он поверит в Христа, то дочь его мгновенно избавится от своего недуга. Аркемий сказал:

— Странно, что ваш Христос может избавить мою дочь от бесов, а тебя, за него страдающего, не в силах освободить от темницы.

И Петр ответил ему:

— Мой Бог в силах освободить меня, но воля Его такова, что через страдания получаем мы вечную славу.

— Но если я накину на тебя двойную цепь, а твой Бог освободит тебя и вылечит мою дочь, я тут же в Него поверю.

Так он и сделал, и святой Петр явился пред ним в белых одеждах с крестом в руке. Аркемий распростерся у его ног, и поскольку дочь его излечилась, то сразу же со всем семейством обратился в веру истинную. Он также выпустил и остальных узников и позволил всем, кто хочет, креститься. Многие так и сделали, приняв крещение из рук благословенного священника Марцеллина.

Услышав об этом, префект приказал привести к нему всех новообращенных. Аркемий собрал их, поцеловал всем руки и сказал:

— Если кто из вас желает стать мучеником, пусть идет с нами, но кто не желает, уходите с миром.

Судья, узнавший, что узников крестили Марцеллин и Петр, вызвал их и посадил в темницу раздельно. Марцеллина голого положили на битое стекло, лишив воды и света, а Петра загнали в крошечную камору на самом верху башни. Однако ангел следил за ним, порвал его путы и вернул обоих в дом Аркемия, наказав ублажить всех живущих там в течение недели, а затем снова предстать перед судьей.

Судья, не найдя узников в тюрьме, вызвал Аркемия и, когда тот отказался принести жертву идолам, приказал посадить его вместе с женой в подземную крипту. Святые Петр и Марцеллин узнали об этом и пришли к крипте, и, пока другие христиане стояли на страже, Марцеллин служил мессу в продолжение семи дней.

Христиане сказали язычникам:

— Посмотрите, мы можем освободить Аркемия и спрятать его, но мы не делаем ни того, ни другого.

Язычники рассердились на это, зарубили Аркемия мечом и закидали камнями его мать и жену. А Марцеллин и Петр были обезглавлены в Черном Лесу, который ныне называется Белым в память о мучениках. Это случилось в царствование императора Диоклетиана, начавшееся в 287 году н. э. Палач по имени Дорофей сам видел души мучеников, облаченные в роскошные, украшенные драгоценностями одежды, поднимаемые на небеса ангелами. Это заставило его самого стать христианином и впоследствии позволило умереть мирной смертью.

Святой Квирик и мать его святая Юлитта[151]

Юлитта похоже на juvans vita, что означает «цель жизни», ибо святая жила духовной жизнью и таким образом нацелила на нее многих.

Квирик был сыном Юлитты, самой знаменитой госпожи в Иконии. Желая избежать преследований, бушевавших тогда, она с трехлетним сыном и двумя служанками отправилась в Таре. Там она с ребенком на руках была приведена к Александру, губернатору Тарса, а служанки, видя это, убежали, бросив свою госпожу. Губернатор взял ребенка на руки, а когда его мать отказалась приносить жертвы языческим богам, приказал бичевать ее сыромятными ремнями. Когда ребенок увидел, как бичуют его мать, он горько заплакал и стал громко кричать. Губернатор же, не выпуская его из рук, пытался успокоить его поцелуями и другими ласками, но малыш все время оборачивался в сторону матери и рвался из рук правителя, а потом стал уворачиваться от ласк и царапать лицо Александра ногтями, крича в унисон с воплями матери:

— Я тоже христианин!

Он долго сопротивлялся и в конце концов укусил губернатора за плечо. Тогда Александр, разъяренный от боли, бросил его вниз с трибуны, отчего мозги разбрызгались по лестнице. Юлитта видела это и радостно вознесла хвалу Богу за то, что сын ее первым отправился в Царствие Небесное. Потом Александр приказал сдирать с нее с живой кожу, погружать в расплавленную смолу и наконец обезглавить.

Губернатор распорядился изрезать тела матери и сына на куски, чтобы христиане не могли похоронить их, но части тел были собраны ангелом и ночью погребены христианами. Во времена Константина Великого[152], когда в церкви воцарился мир, одна из двух служанок, которые выжили, показала место упокоения святых, и их останки содержались народом в великом уважении. Пострадали они приблизительно в 230 году в правление императора Александра[153].

Святой Власий[154]

Власий сходен с blandus — «обходительный» или же происходит от слова bela, означающего «привычка» или «расположение», и syor — «маленький». Ибо он был обходительным сладостью своего служения, привычным привычной добродетелью и маленьким по скромности своей жизни.

Власий представлял великолепный пример благородства и святости, и христиане Себастии, города в Каппадокии, избрали его своим епископом. Но в то время бушевали преследования христиан Диоклетианом, и потому Власий, будучи епископом, удалился в пещеру и там вел жизнь отшельника. Птицы небесные приносили ему пищу, дикие

Однажды префект той области послал своих воинов на охоту, и они, нигде не найдя подходящей добычи, случайно оказались рядом с пещерой Власия, где и обнаружили мирно стоящее великое стадо всяческих животных. Охотники не могли убить их и, удивившись увиденному, сообщили о том своему начальнику. Префект немедленно снарядил еще больше солдат с приказом привести к нему епископа и любых других обнаруженных христиан.

В ту же ночь Власию трижды явился Христос со словами: «Ступай и принеси жертву во имя Мое!»

Вскоре появились и воины, заявившие святому:

— Иди с нами, тебя требует к себе префект!

И святой Власий ответил:

— Рад приветствовать вас, дети мои! Теперь я вижу, что не оставлен Господом!

И он пошел с ними, не прекращая проповедей и совершая немало чудес у них на глазах. Например, они встретили женщину, чей сын умирал оттого, что ел рыбу и подавился косточкой, застрявшей у него в горле. Она положила ребенка к ногам епископа и стала умолять его спасти дитя. Святой Власий возложил на ребенка руки и помолился о том, чтобы он и все остальные, кто чает Божьей помощи, получили доброе здравие. И мальчик выздоровел немедленно. У другой бедной женщины, вдовы, не было ничего, кроме единственной свиньи, но и ту унес волк. Женщина умоляла святого вернуть ей свинью, на что святой улыбнулся и сказал:

— Не расстраивайся, добрая женщина, свинья твоя вернется к тебе.

И через несколько минут волк вернулся и возвратил свинью хозяйке.

Власия привели в город, и по приказу префекта он был заточен в темницу. Тем не менее на следующий день префект вызвал его к себе, а увидев, приветствовал обманными словами:

— Приветствую тебя, Власий, друг богов!

— Также приветствую и тебя, твоя честь! — ответил Власий. — Но не называй этих идолов богами, лучше зови их бесами, ибо им предстоит вечный огонь вместе с теми, кто им поклоняется.

Это рассердило префекта, и он приказал бить Власия палками и вернуть обратно в тюрьму. Но Власий сказал ему:

— Глупый человек, неужто ты думаешь, будто твое наказание отнимет у меня любовь Божью, когда сам Бог во мне и дает мне силу?

Бедная вдовица, обретшая свинью, услышала, что происходит, заколола свинью и принесла голову и ножки вместе со свечой и буханкой хлеба святому Власию. Он поблагодарил ее, поел и сказал:

— Каждый год ставь за меня свечу в храме, мне посвященном, и все будет с тобой хорошо, как и с теми, кто будет поступать так же.

И вдова год за годом исполняла завет Власия и радовалась своему процветанию.

Префект вскоре приказал выпустить Власия из темницы, но так и не смог добиться, чтобы тот стал приносить жертвы языческим богам. Поэтому он приказал отдать его на пытку — повесить его на стропилах и истязать плоть его железными пиками, а потом вернул обратно в заточение. Но семь женщин последовали за святым и собрали капли его крови, за что были немедленно арестованы и отправлены приносить жертвы богам. Однако они ответили:

— Если ты хочешь, чтобы мы обожали твоих богов, помести их со всем уважением на берег озера так, дабы мы могли омыть им лица и молиться им во всей чистоте.

Это заявление крайне обрадовало префекта, и он немедля исполнил просимое. Но женщины схватили идолов и покидали их в озеро со словами: «Атеперь посмотрим, действительно ли это боги!»

Услышав об этом, префект пришел в ярость, стал бить себя кулаками и закричал на своих слуг:

— Почему не следили вы за нашими богами и позволили утопить их на дне озера?!

А слуги ответили:

— Женщины одурачили нас своими разговорами, и потому боги утонули.

На что женщины возразили:

— Подлинного Бога не одурачишь, и, если бы ваши идолы были богами, они знали бы наперед, что мы намерены с ними сделать.

Разгневанный префект распорядился приготовить с одной стороны расплавленный свинец, железные гребни и семь нагрудников, раскаленных докрасна, а с другой — семь льняных рубашек. Затем он приказал женщинам выбрать, что из предложенного они хотят надеть. Одна из женщин, у которой с собой было двое малышей, храбро вышла вперед, схватила все рубахи и швырнула их в огонь. Дети заплакали:

— Мамочка, не оставляй нас одних! Ты наполняла нас сладостью своего молока, так наполни же и сладостью Царствия Небесного!

Префект приказал подвесить женщин за ребра и терзать их плоть железными прутьями, и было видно, что плоть их бела как снег, а вместо крови истекают они молоком. Они перенесли эту пытку не жалуясь, и ангел Господень явился им, утешая и ободряя мучениц следующими словами:

— Не бойтесь! Добрый работник, начавший свое дело, приводит его к доброму концу и дарует благословение от Того, для Кого трудится, и получает награду за труд. И эта награда — радость.

Затем по приказу префекта женщин

— Все это сделали вы своим колдовством. Что стоит вам поклониться нашим богам?!

Но они ответили:

— Заканчивай же начатое! Мы званы ныне в Царствие Небесное!

И он приговорил их всех к отрубанию головы. Они с готовностью подставили шеи под удар меча и молились Богу такими словами:

— Боже, Ты вывел нас из темноты к Своему чудесному свету, Ты сделал нас жертвами во имя Твое! Так получи ныне наши души и позволь войти в жизнь вечную!

Головы покатились, и женщины переселились ко Господу.

Тогда префект велел снова привести к себе Власия и сказал ему:

— Или принимай наших богов, или умрешь!

— Нечестивый человек, я не боюсь твоих угроз! — ответил ему Власий. — Делай что хочешь, я полностью вручаю тебе тело свое.

Префект приказал утопить его в озере, но святой перекрестил воды, и под ним оказалась сухая прочная твердь.

— Если боги ваши воистину боги, — обратился он к присутствующим, — то пусть они покажут свою силу тем, что вы пройдете по воде, аки посуху.

Шестьдесят пять человек зашли в озеро и утонули. Тогда спустился с небес ангел Господень и сказал Власию:

— Иди, Власий, и получи венец, который тебе приготовил Господь.

Власий встал перед префектом, и тот сказал ему:

— Хорошо, скажи мне, окончательно ли решил ты не поклоняться нашим богам.

И Власий ответил:

— Знай, мерзавец, что я слуга Христов и бесам не поклоняюсь!

И тогда поступил приказ отрубить ему голову, и Власий стал молиться Господу о том, чтобы все, кто ищут его заступничества при болях в горле или других болезнях, были бы услышаны и немедленно излечены. И все слышали, как раздался с небес голос, сказавший, что все, о чем просил Власий, будет исполнено. И святой был обезглавлен вместе с двумя вышеупомянутыми детьми. Случилось это около 283 года по Рождеству Христову.

Часть четвертая

Торжество христианства

Святой Сильвестр[155]

Имя Сильвестр происходит от sile, что означает «свет» и terra — «земля», то есть это «свет земли» или Церковь, которая, как добрая земля, плодоносит добрыми делами, благотерпит бездной смирения и дерзает сладостью преданности. Как сказал Палладий, Божья земля и узнается по трем этим качествам[156]. Или же имя это происходит от silva — «лес» и theos — «Бог», ибо святой Сильвестр приводил к вере людей неученых, кровожадных и неразумных. Или, как говорит Глоссарий[157], имя это означает «зеленеющий, предназначенный для пахоты и произрастания», «затененный, густо поросший лесом»; и Сильвестр зеленел в своем созерцании небесных сущностей, как садовник, взращивал самого себя среди небесных дерев, прохладой тени удерживая от плотских желаний. Евсевий Кесарийский[158] составил его легенду, а святой Власий[159] рекомендовал это совету семидесяти епископов[160] как достойное чтение для католиков.

Мать Сильвестра Иуста была таковой и по имени, и по делам[161]. Священник Кирин, известный своим щедрым гостеприимством, давал ему уроки. Среди домашних Сильвестра был человек по имени Тимофей, преданный христианин, которого остальные избегали, опасаясь преследований. Тимофей год и три месяца упорно проповедовал веру Христову, после чего заслужил мученический венец. Префект Тарквиний полагал, что Тимофей — человек богатый, и, угрожая смертью, потребовал у Сильвестра отдать его богатства, но потом, убедившись, что никакого богатства у покойного не было, приказал самому Сильветру принести жертву богам, в противном случае пригрозил отправить его на всевозможные пытки. Ответ Сильвестра был таков: «Безумный! в сию ночь душу твою возьмут у тебя[162], будешь предан вечным мучениям и, хочешь не хочешь, познаешь Бога, которого мы почитаем за Бога истинного».

Сильвестр был тут же осужден, а Тарквиния пригласили на обед. Во время трапезы в горле у него застряла рыбья кость, которую он не мог ни выплюнуть, ни проглотить. Так и случилось, что Тарквиний среди ночи умер и был с плачем погребен, а Сильвестр, ко всеобщей радости, освобожден, поскольку его глубоко любили не только христиане, но и язычники: он выглядел как ангел, был великолепен в речах, совершенен телом, свят в поступках, мудр в советах, католик по вере[163], скромен в надеждах и незапятнан в чистоте.

Когда епископ Рима Мельхиад[164] умер, Сильвестр был избран всем народом, несмотря на свое упорное сопротивление, на место верховного понтифика. У него были записаны имена всех сирот, вдов и бедняков, а также все то, в чем они нуждались. Он издал декрет, чтобы среды, пятницы и субботы были постными днями, а четверг отмечался, как воскресенье. Греческим христианам, утверждавшим, что надо праздновать субботу, а не четверг, Сильвестр ответил, что это неправильно по двум причинам: во-первых, его распоряжение находится в согласии с апостольской традицией, и, во-вторых, потому что в субботу поминают положение Господа во гроб. Греки же ответили:

— Христос

Сильвестр на это сказал:

— Как каждое воскресенье празднуем мы праздник воскрешения, так и каждую субботу[165] чтим погребение Христа.

И греки согласились с вопросом о субботе, но продолжали яростно спорить о четверге, говоря, что нет христианам причины отмечать этот день. Тем не менее Сильвестр поддерживал значимость четверга[166] по трем причинам: в этот день Господь поднялся в небеса, утвердил святость Своего тела и крови, а Церковь стала использовать святой елей. Наконец все согласились и с этим объяснением.

Константин продолжал преследовать христиан, и Сильвестр, покинув город, обосновался со своим причтом в горах. Император, в наказание за свои тиранические преследования, стал жертвой безжалостной проказы. Дабы излечить его, по совету жрецов-идолопоклонников было собрано три тысячи младенцев, чтобы император мог искупаться в их свежей теплой крови. Но когда он вышел из дворца к месту, где должны были быть приготовлены ванны, матери младенцев толпой бросились к нему с распущенными волосами, рыдая и горько стеная. Константин прослезился, остановил колесницу и сказал:

— Слушайте, благородные архонты, отважные военачальники и весь мой досточтимый народ! Честь римлян рождена из купели набожности[167]. Набожность дала им закон, по которому каждый, убивший младенца на войне, подлежит смертному приговору. Но что же это за жестокость, если мы с нашими детьми делаем то, что запрещено варварам! Разве мы победители варварства, если позволяем жестокости побеждать нас? Воинственному народу должно побеждать чужеземцев превосходящей силой, но насилие и грех побеждаются силой морали. И что же? В войне мы считаем себя сильнее всех врагов, а в моральном отношении сами себя губим? Каково же достоинство нашей борьбы, если мы, одержав победу, вдруг сами оказались побежденными? Победители оказались побежденными, победив, ибо жестокие грехи одолели нашу набожность. Так пусть же набожность победит в этом споре. И мы вновь станем победителями над всеми лжесоветниками, если выиграем эту войну за набожность. И только тот явит себя хозяином всего, кто покажет себя слугой набожности. А потому лучше мне умереть и оставить нетронутой жизнь этих невинных, чем их убийством восстановить свое здоровье. Да и восстановленное такой ценой здоровье не может не быть шатким и ненадежным, ибо жизнь, восстановленная таким способом, — жизнь жестокосердная.

Константин приказал возвратить младенцев матерям, раздать им щедрые дары и нагрузить немало повозок всем необходимым. И матери, пришедшие в слезах, ушли в радости.

Император вернулся во дворец, и в ту же ночь явились ему святые Петр и Павел и сказали:

— За то, что ты отказался пролить невинную кровь, Господь Иисус Христос послал нас сказать тебе, как восстановить твое здоровье. Вызови Сильвестра-епископа, который прячется на горе Сирапте[168], и он укажет тебе купель, в которую ты трижды окунешься и полностью избавишься от проказы. Но в обмен и ты должен кое-что совершить для Христа: уничтожь языческие храмы, восстанови христианские церкви и сам стань христианином![169]

Константин проснулся и немедленно послал солдат за Сильвестром, который, увидев воинов, подумал, что пришло его время получить мученический венец. Он вручил себя Богу, ободрил бывших с ним и бесстрашно предстал перед лицом императора. Константин же приветствовал его словами:

— Мы счастливы, что ты пришел!

В ответ Сильвестр тоже приветствовал императора, и последний подробно рассказал ему о своем видении. Также он поинтересовался, кто же были эти два явившиеся ему бога, и Сильвестр ответил, что это были не боги, а Христовы апостолы. Затем по требованию императора Сильвестр послал за изображениями святых, и, изучив их, Константин воскликнул, что те двое выглядели именно так. Потом Сильвестр огласил его, наложил недельный пост и приказал открыть тюрьмы. А когда император вошел в воду крещения, вокруг него вспыхнул яркий сияющий свет, и вышел он из купели свободный от проказы, и всем рассказал, что видел Христа.

В первый же день после крещения Константин объявил Закон, что в городе Риме Христос будет почитаться как Бог истинный. На второй день — что все, порочащие Христа, будут наказаны. На третий — что все, совершающие дурное в отношении христиан, будут лишены половины своего имущества. На четвертый — что, поскольку римский император есть правитель мира, то и епископ Рима будет главой епископов во всем мире. На пятый — что всякий, нашедший убежище в церкви, получает защиту против всех несправедливостей. На шестой — что никто не может строить храмов в стенах любого города без разрешения местного епископа. На седьмой — что десятая часть царского дохода будет жертвоваться на строительство церквей. На восьмой день император отправился в церковь Святого Петра и со слезами покаялся в своих грехах. После чего взял лопату и вынул первый пласт земли в основание будущей базилики, а потом на собственных плечах вынес двенадцать корзин земли и раскидал ее вокруг.

Когда об обращении сына услышала Елена, мать августа Константина, находившаяся тогда в Вифании, она написала ему письмо, одобряющее отказ от ложных богов, но обвиняющее его в том, что, следуя за еврейским богом, он позволил обожать как бога распятого человека. Император в ответ просил Елену привезти с собой в Рим самых известных еврейских талмудистов, которых он противопоставит докторам христианским, дабы во взаимной дискуссии выяснить истинную веру.

И святая Елена привезла с собой сто шестьдесят одного ученого еврея, среди которых были двенадцать, затмевающих остальных своей ученостью и красноречием. И вот Сильвестр и его причт сошлись с вышеуказанными евреями для спора в императорском дворце. Судьями по обоюдной договоренности они поставили двух язычников, Кратона и Зенофила, мужей великой учености и безупречной репутации; оба должны были действовать между дискутирующими как арбитры. И хотя они оставались язычниками, судьями они были честными и неподкупными. Они, в свою очередь, также решили, что, когда кто-то встает и говорит, прерывать его никто не смеет.

И первым из двенадцати встал Абиатар, начавший диспут такими словами:

— Поскольку эти люди утверждают, что есть три Бога: Отец, Сын и Дух Святой, то ясно, что они идут против Закона, который говорит: «Я Господь, и нет иного; нет Бога, кроме Меня» (Ис. 45: 5). И если они говорят, что Христос есть Бог, ибо дал этому множество подтверждений, то и по нашему Закону были многие, что совершили великие чудеса, однако на этой почве не осмелились утверждать свою божественную сущность, как сделал тот, кому молятся эти люди.

Сильвестр же ответил ему так:

— Мы молимся единому Богу, но не думаем о нем как о существе совсем одиноком, лишенном радости иметь Сына. Более того, мы покажем вам Троицу в ваших собственных книгах. Мы говорим, что есть Отец, но о нем говорили и ваши пророки: «Он будет звать Меня: Ты Отец мой, Бог мой!» (Пс. 89: 26)[170]. Мы говорим, что есть Сын, о котором говорите и вы: «Господь сказал мне, Ты Сын Мой» (Пс. 2: 7). И о Святом же Духе говорите вы: «Словом Господа сотворены небеса, и духом уст Его — все воинство их» (Пс. 32: 6). Итак, когда Бог говорит: «…сотворим человека по образу Нашему [и] по подобию Нашему» (Быт. 1: 26), он явно показывает множественность сущностей и единственность божественной природы. И хотя есть три лица, Бог один, и мы можем показать это на наглядном примере.

Сильвестр взял пурпурную мантию императора и заложил на ней три складки со словами:

— Вот, вы видите три складки.

Затем он расправил плащ и сказал:

— И вы видите, что три складки представляют собой один кусок материи, как три ипостаси составляют одного Бога…

Далее Сильвестр сказал следующее:

— Еще говорилось, что нельзя считать Христа Богом только по его чудесам, поскольку чудеса творили множество святых, но при этом не называли себя богами, как Христос, желавший подтвердить свою Божественность своими земными делами. Конечно, Бог никогда не позволил бы в гордости восставшим против него избежать наказания, как то явствует из примеров Дафана и Абирона и многих иных[171]. И как бы тогда Христос мог жить, говоря, что он Бог, если бы таковым не был, не неся при этом никакого наказания за свое утверждение, подтверждавшееся множеством свидетельств его Божественной силы?

И судьи сказали:

— Ясно, что Абитар побежден Сильвестром, ибо сам разум учит нас, что, если бы Христос не был Богом, говоря при этом, что он Бог, Он никогда не воскрес бы.

И тогда первый еврейский мудрец сошел с трибуны, и выступил второй по имени Иона. Он сказал:

— Авраам получил от Бога приказание обрезаться и таким образом был оправдан, и все сыны Авраамовы оправданы через обрезание. Поэтому кто не обрезан, тот не будет оправдан.

Сильвестр ответил ему так:

— Мы знаем, что еще до обрезания Бог любил Авраама и тот назывался другом Божиим. И потому не обрезание оправдало его, но его вера и правота, сделавшая его угодным Богу. Он получил обрезание не для того, чтобы освятиться, но для того, чтобы отличиться от иных.

Так был побежден Иона, и вышел третий мудрец — Годолия.

Он сказал:

— Как ваш Христос может быть Богом, когда вы утверждаете, что Он был рожден, соблазнен, предан, раздет донага, пил желчь, был ранен и погребен? Ведь все эти вещи для Бога невозможны!

Сильвестр ответил:

— Мы из ваших собственных книг докажем, что все эти вещи были Христу предсказаны. О его рождении сказал Исаия: «.. Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет и родит Сына» (Ис. 7:14). О соблазнении его сказал Захария: «И показал он мне Иисуса, великого иерея, стоящего перед Ангелом Господним, и сатану, стоящего по правую руку его, чтобы противодействовать ему» (Зах. 3: 1). А псалмопевец говорит о предательстве: «Даже человек мирный со мною, на которого я полагался, который ел хлеб мой, поднял на меня пяту» (Пс. 41: 9)[172]. О снятии одежд тоже говорят псалмы: «…делят ризы мои между собою и об одежде моей бросают жребий» (Пс. 22:18)[173]. О горьком питье тоже сказано в псалмах: «И дали мне в пищу желчь, и в жажде моей напоили меня уксусом» (Пс. 69: 21)[174]. Он был взят, и об этом говорит Ездра: «Я был взят вами с плачем перед судейским трибуналом не как отец, который вывел вас из Египта, вы унизили меня, повесив меня на дереве, вы предали меня»[175]. А о погребении говорит Иеремия: «В его погребении мертвый оживет вновь»[176].

И когда Годолия не смог на это ничего ответить, судьи приказали ему удалиться.

Настал черед четвертого мудреца — Анны, который сказал:

— Этот Сильвестр утверждает, что вещи, предсказанные совсем иным людям, относились ко Христу. Но он еще должен доказать, что они действительно относились именно к его Христу.

И Сильвестр ответил так:

— Покажите мне кого-нибудь другого, кроме Христа, которого зачала бы Дева, который питался желчью, коронован терном, распят, умер, погребен, восстал из мертвых и вознесся в небеса.

На это Константин заметил:

— Если он не сможет назвать никого больше, то можно считать, что его аргумент не засчитывается.

И Анна не смог назвать иного имени и уступил место пятому мудрецу по имени Дует.

Дует начал так:

— Если Христос был рожден из семени Давидова и освящен, как ты сказал, тогда Ему незачем было бы креститься, чтобы быть освященным еще раз.

Сильвестр на это сказал:

— Поскольку обрезание Христа положило конец обрезанию вообще, то в крещении Христа установлено для освящения наше крещение. Христос крестился не для того, чтобы освятиться, но для того, чтобы освящать.

Дует ничего не смог ответить на это, и Константин сказал:

— Дует не промолчал бы, если бы у него было хотя бы что-нибудь возразить в ответ.

Настало время шестого мудреца, Кьюзи, который сказал:

— Нам хотелось бы, чтобы этот Сильвестр назвал нам причины для такого девственного рождения.

И Сильвестр назвал:

— Земля, из которой был сделан Адам, была неповрежденной и девственной, поскольку никогда не принимала в себя человеческой крови и не была проклята проклятием терна. В ней не хоронили мертвых и не давали ее пожирать змеям. Поэтому должно было произойти так, чтобы новый Адам родился от Девы, ибо поскольку змей победил человека, созданного из девственной земли, он должен был быть побежден кем-то, рожденным именно от Девы. И затем дьявол, явившись как победитель Адама в раю, должен был стать соблазнителем Господа в пустыне, ибо именно то, что заставило Адама есть, должно было быть побеждено Христом отказом от пищи.

Кьюзи ушел, и появился седьмой ученый — Беньямин, сказавший:

— Как мог ваш Христос быть соблазняем дьяволом, провоцировавшим Его превратить камни в хлеб, когда Он был голоден, затем подняться на шпиль храма и броситься вниз и, наконец, обожать самого дьявола? Как мог это быть Сын Божий?

Сильвестр ответил:

— Если ясно то, что дьявол победил, заставив Адама есть, то ясно и то, что он был побежден постом Христа и отвергнут Им. Мы исповедуем, что Христос был соблазняем не в Своей Божественной природе, а как человек. Более того, Он был соблазняем в течение трех дней, чтобы предупредить о всех соблазнах нас и показать нам, как надо себя вести в этих случаях. В человеческом опыте часто случается, что вечная победа следует только за мирскими соблазнами и что этот соблазн сопровождается страстным желанием славы и вечности. И Христос победил эти соблазны, дабы преподать нам урок противостояния им.

Заговорил восьмой мудрец — Ароэль:

— Во-первых, ясно, что Бог — это сумма совершенств, соответственно, Он ни в ком не нуждается. И для чего тогда Ему вдруг понадобилось родиться в образе Христа? И во-вторых, то, что вы называете Христа Словом, это понятно, но до того, как у Бога не было Сына, Он не мог называться Отцом. А потому, если Он стал называться Отцом Христа, значит, природа Его изменилась.

Сильвестр ответил так:

— Сын был зачат Отцом прежде всех век, чтобы иметь возможность творить еще не существующее, и Он был рожден во времени, чтобы исправить то, что потеряно. Он мог бы пересоздать все единым Своим словом, но не мог бы ничего искупить Своими мучениями, если бы не стал человеком, ибо в своей Божественности Он страдать не может. И это не несовершенство, а как раз совершенство — то, что Бог не может страдать по Своей Божественной сути. Более того, ясно, что Сын Божий называется Словом, ибо пророк сказал, что из сердца Его исходит доброе слово. Бог — Отец всегда, ибо Сын Его существует вечно, ибо Сын Его — это Его Слово, Его Мудрость и Его Власть. Сын всегда в Отце, в Его Слове, в соответствии с текстом: «Излилось из сердца моего слово благое» (Пс. 44: 2). Он всегда мудрость Отца: «Я вышла из уст Всевышнего прежде всех существ» (Сир. 24: 5)[177]. И Он всегда Власть: «Перед горами, которые я поставил, источники еще не брызнули» (Прит. 25: 24)[178]. А потому Отец никогда не бывает без Своего Слова, без Своей Мудрости и без Своей Силы, как же можете вы думать, что имя Отец пришло Ему только в какое-то определенное время?!

Ароэля отставили, и вышел девятый мудрец, Джубал. Он сказал:

— Мы знаем, что Бог не осуждал и не проклинал брак. Почему же тогда вы отказываете Тому, кому поклоняетесь, в женитьбе — если только это не ваше намерение принизить значение брака? И другой вопрос. Как может Тот, кто всемогущ, быть соблазняем, Тот, кто обладает властью, страдать, и Тот, кто есть жизнь, умереть? И наконец, вы вынуждены были сказать, что существуют два сына: один, который принадлежит Отцу всегда, и второй, который родился от Девы. И опять-таки, как может быть так, что человеческая природа приняла страдания без повреждения божественной природы, которая неотрывна от человеческой?

На все это Сильвестр ответил так:

— Когда мы говорим, что Христос был рожден от Девы, то этим никак не осуждаем брак, а причины к Его рождению от девственницы мы уже высказали. Этим утверждением отрицается не брак, напротив, он чтится, ибо Дева, ставшая матерью Христа, Сама была дитя законного брака. Христос был соблазняем для того, чтобы уничтожить все дьявольские соблазны; Он страдал, чтобы подчинить все страдания; Он умер, чтобы разрушить царство смерти. В Христе один и единственный Сын Божий. Как Христос есть незримый Сын Бога, так Сын есть зримый Христос. Все, что незримо в Нем, есть Бог, что зримо — человек. Мы можем показать это на примере: когда человек страдает, Божественная суть не принимает страдания. Позвольте

Десятый мудрец Фара сказал:

— Я не удовлетворен этим примером, ибо цвет протирается вместе с шерстью.

Все присутствующие не согласились с этим, но Сильвестр пояснил:

— Хорошо, возьмем другой пример. Вообразите себе дерево, крона которого наполнена солнечным светом. Когда дерево рубят, оно чувствует прикосновение острого лезвия, но солнечный свет не чувствует удара. Так было и тогда, когда страдал человек, Божественная сущность не страдала при этом.

Заговорил одиннадцатый ученый — Силеон:

— Если пророки предсказали все эти вещи о вашем Христе, то нам хотелось бы узнать причины всех этих издевательств над Ним, Его страданий и Его смерти.

Сильвестр ответил ему так:

— Христос страдал от голода, чтобы накормить всех нас; Он страдал от жажды, чтобы напитать нашу сухость жизнедающей силой; Он был соблазняем, чтобы освободить нас от соблазна; Он был схвачен, чтобы освободить нас от плена дьявола; Он подвергался насмешкам, чтобы освободить нас от насмешек бесов; Он был связан, чтобы развязать узел пут и проклятий, нас связующий; Он был унижаем, чтобы поднять нас; Он был раздет, чтобы одеть своим прощением наготу первоначального лишения; Он принял терновый венец, чтобы вернуть нам утерянные цветы рая; Он был распят на дереве, чтобы осудить желание дьявола смущать народ через древо; Ему давали желчь и уксус, чтобы Он привел человека в страну, где текут молоко и мед; Он принял на Себя смерть, чтобы дать нам бессмертие; Он был погребен, чтобы благословить могилы святых; Он воскрес, чтобы утвердить победу жизни над смертью; Он вознесся на небеса, чтобы открыть небесные врата; Он сидит одесную Отца, чтобы слышать и исполнять молитвы верующих.

Когда Сильвестр закончил свою речь, со всех сторон раздались аплодисменты, включая императора и даже евреев. Но Замбри, двенадцатый мудрец, был крайне оскорблен этим и сказал:

— Дивно мне, что все вы, мудрые судьи, очарованы этими словесными играми и позволяете рассматривать всемогущую власть Бога в рамках человеческого понимания. Но хватит слов. Давайте перейдем к делам. Только совершенные глупцы могут поклоняться распятому человеку, но я знаю имя подлинного Бога, то имя, что двигает горами, одного звука имени которого ни одно живое существо не может вынести. А чтобы вы имели доказательства тому, что я говорю истину, приведите мне сюда дикого быка, и, когда я прошепчу ему в ухо имя Божье, он немедленно умрет.

Сильвестр спросил его:

— А как же ты слышишь это имя и остаешься жив?

На это Замбри возразил:

— А вам, врагам еврейского рода, эту тайну знать не положено.

Привели быка, такого злобного, что его едва удерживали сто человек, но когда Замбри прошептал ему в ухо имя, животное взревело, закатило глаза и сдохло. Увидев это, все евреи обрадовались и стали всячески оскорблять Сильвестра, который в ответ сказал:

— Он произнес не имя Бога, а имя самого отвратительного из бесов. Но наш Бог позволяет не только умирать живым, но и возвращает к жизни умерших. Убить и не воскресить… львы, змеи, хищники тоже могут это. Но если мудрец хочет, чтобы я поверил в то, что произнесенное имя не было именем беса, пусть он произнесет его еще раз и воскресит к жизни убитого быка. Ибо сказал Бог: «Я умерщвляю и оживляю, Я поражаю и Я исцеляю» Втор. 32: 39.[179]. А если он не в состоянии этого сделать, то нет сомнения в том, что он призвал беса, который может убить живое, но не может воскресить его.

Судьи принудили Замбри воскресить быка, но он ответил:

— Пусть лучше Сильвестр воскресит его именем Иисуса Галилеянина, и тогда мы тоже в него поверим. Однако даже если у него вырастут крылья и он взлетит, воскресить он все равно никого не сможет.

Все евреи пообещали, что они поверят в Христа, если Сильвестр воскресит животное. Сильвестр помолился, склонился к уху быка и произнес:

— Бык, встань и спокойно ступай в свое стадо!

И бык поднялся на ноги и тихо-смирно ушел. И тогда царица, евреи, судьи и все остальные присутствовавшие обратились в истинную веру.

Несколько дней спустя к императору пришли жрецы-идолопоклонники и сказали:

— О святой император, поскольку ты принял христианскую веру, дракон, заключенный нами в яму, стал убивать своим дыханием больше трех сотен людей в день.

Константин посоветовался с Сильвестром, и епископ ответил:

— Я властью Христа освобожу зверя от его заблуждений.

Жрецы пообещали, что, если он исполнит обещанное, они примут крещение. Сильвестр помолился, и ему явилось Видение[180], сказавшее:

— Ничего не бойся. Спустись к дракону с двумя священниками и, когда приблизишься к зверю, скажи ему так: «Наш Господь Иисус Христос, рожденный от Девы, распятый и погребенный, воскресший и сидящий одесную Отца, приидет судить живых и мертвых. Поэтому ты, сатана, сиди и жди его здесь, в этой яме!» Затем свяжи ему пасть и запечатай кольцом,

Сильвестр с двумя священниками, несшими светильники, спустился в яму на сорок ступеней и поговорил с драконом, как его научили. А когда тварь зашипела и зарычала, он связал ей пасть и запечатал ее. По дороге наверх они встретили двух волхвов, которые следили за тем, чтобы они действительно спустились к дракону. Волхвы были едва живыми, надышавшись зловонного дыхания. Святой вывел их наверх в целости, и они, не раздумывая, крестились. Так народ Рима избавился от двойной гибели, а именно — от поклонения дьяволу и от кровожадности дракона.

Чувствуя приближение смерти, святой Сильвестр наставил свой причт трояко: быть милосердными, управлять церковью с усердием и защищать стадо свое от нападения волков. После этого он мирно почил в Боге около 320 года по Рождеству Христову.

Святой Николай[181]

Имя Николай происходит от nicos, что означает «победа», и laos — «народ»; поэтому имя Николай может быть интерпретировано как победа над людьми, то есть как победа над грехами, которых много, причем означает победу полную, ибо Николай и своим учением, и своим образом жизни учил людей побеждать грехи и пороки. Или же имя Николай происходит от nicos — «победа» и laus — «цена», то есть «цена победы»; или же от nitor — «сверкающая белизна» и laos — «народ», что означает яркую чистоту людей. У Николая было то, что наделяет человека сияющей чистотой, поскольку, как говорит Амвросий, «наряду с истинной верой, святыми мыслями и добрыми делами нас очищает Божье слово».

Жизнь святого Николая была описана учеными мужами Аргоса, называемыми арголиками; Аргос же, согласно Исидору, — это город в Греции, потому и греки называются арголиками. Мы читаем везде, что его легенда была написана по-гречески патриархом Мефодием[182] и переведена на латынь Иоанном Диаконом[183], немало к ней добавившим.

Николай, гражданин Патары, произошел от богатых и благочестивых родителей. Отца его звали Епифанием, а мать — Иоанной. Как только они произвели его на свет во цвете своей юности, то сразу же после рождения сына оба приняли семейный целибат[184]. Когда младенца купали в первый день жизни, он вдруг встал в купели во весь рост и с той поры брал грудь только по средам и пятницам. Будучи юношей, избегал он растленных наслаждений своих ровесников, предпочитая проводить время в церкви; и все, что мог тогда понять в Священном Писании, он тщательно запоминал.

После смерти родителей он стал думать, какую пользу можно извлечь из огромного богатства, ему оставшегося, но не для человеческой славы, а во славу Божию. В то время был у него приятель из того же города, человек благородный, но очень бедный, и он задумал отдать всех трех своих дочерей в публичный дом, чтобы хоть как-то выбраться из той жизненной ситуации, в какую попал. Когда святой Николай услышал об этом, он, дабы предотвратить преступление, завернул в одежду часть золота и под покровом темноты закинул сверток в окно приятеля и, никем не замеченный, удалился.

Поднявшись утром, горожанин обнаружил золото, возблагодарил Бога и отпраздновал свадьбу своей старшей дочери. Некоторое время спустя слуга Божий проделал это же во второй раз. На сей раз счастливец в пылу своей бурной благодарности решил во что бы то ни стало выследить, кто же освобождает его от несчастья. Спустя еще немного времени святой Николай бросил в окно сверток с двойным против прежнего количеством золота; шум от падения разбудил горожанина, и он бросился преследовать убегающего с криком:

— Остановись! Остановись же! Не прячься от меня!

И так он бежал все быстрей и быстрей, пока не увидел, что перед ним святой Николай. Рухнув на землю, он хотел целовать ступни своего спасителя, но святой убежал, взяв с него клятву, что тайна будет сохранена до его смерти.

Прошло немного времени, и епископ города Миры умер, и все епископы той местности собрались, дабы выбрать ему преемника. Среди них был и главный епископ, на чье мнение опиралось решение всех остальных. Прелат этот призвал всех к посту и молитве и в ту же ночь услышал голос, приказавший ему рано утром встать у дверей храма и назначить епископом того, кого он увидит первым и чье имя будет Николай. Утром он сообщил о голосе своим товарищам, вышел на паперть и стал ждать. Тем временем святой Николай, чудесным образом ведомый Господом, отправился пораньше в церковь и оказался первым, кто вступил на паперть в тот день. Прелат подошел к нему и спросил имя, а святой, преисполненный голубиной простоты, склонил голову и прошептал:

— Николай, слуга Вашей святости.

После этого епископы ввели его в храм и возвели на епископский трон. Но Николай и среди всех почестей всегда оставался по-прежнему скромным. Он проводил ночи в молитве, изнурял тело постом и стыдился общества женщин. Он был кроток в общении, тверд в речах, мудр в советах и прямолинеен в упреках. Хроники также утверждают, что Николай принимал участие в Никейском соборе[185].

Однажды моряки, которым угрожал сильный шторм, заплакали и стали молиться такими словами:

— Николай, слуга Божий, если правда то, что мы о тебе слышали, то пусть мы обретем сейчас твою помощь!

Тотчас перед ними возникла фигура, напоминающая святого, и сказала им:

— Вы звали меня, и вот я пред вами.

И он стал

Настало время, когда провинция святого Николая подверглась такому голоду, что редко у кого было что поесть. Как-то раз святой узнал, что в порту пришвартовалось несколько судов, груженных зерном. Он поспешил прямо в гавань и стал просить моряков помочь голодающим, отдав им всего по сто мер пшеницы с каждого судна. Но они ответили:

— Отец, мы не можем этого сделать, ибо груз наш отмеряй в Александрии и мы обязаны доставить его в целости и сохранности в императорские закрома.

Святой же сказал:

— Сделайте, как я вас прошу, и обещаю Божьей волей, что имперские таможенники не обнаружат недостачи в вашем грузе.

Моряки исполнили его волю, а когда прибыли по назначению, они выгрузили в императорские закрома ровно столько мешков зерна, сколько отмеряно было в Александрии. Моряки разнесли весть о чуде и славили Бога в лице святого Николая. Тем временем зерно, отданное ими святому, он раздал каждому по нужде его, и его чудесным образом хватило не только чтобы напитать всю местность в течение двух лет, но и на посевную.

В прошлые времена область эта была языческой, и даже во времена Николая оставались крестьяне, совершавшие языческие обряды под деревом, посвященным богине Диане. Чтобы положить конец этому идолопоклонству, святой приказал срубить дерево. Это рассердило старого врага его, который приготовил необыкновенное масло, горевшее и в воде, и на камнях. Затем, приняв образ монахини, он вступил на корабль, что вез людей поклониться святому, и стал просить их:

— Я тоже хочу посетить с вами Божьего святого, но не могу. Можно ли попросить вас предложить это масло для его церкви и помазать им стены в память обо мне?

Они взяли масло, и он исчез. Вскоре моряки увидали поблизости другое судно с благородными людьми на борту, включая одного человека, поразительно похожего на святого Николая, и он-то и спросил у них:

— Что говорила вам та женщина и что она вам передала?

Пассажиры подробно рассказали, что было и как.

— Так то была сама бесстыдная Диана! — воскликнул похожий на святого Николая человек. — И если хотите тому доказательств, вылейте масло на воду.

Они так и сделали, и на море начался чудовищный пожар, и вода, вопреки природе своей, пылала много часов. А когда путешественники добрались наконец до святого, то сказали:

— Воистину это ты появился перед нами в открытом море и избавил нас от дьявольских козней!

В это же время жило в тех краях одно племя, которое восстало против Римской империи, и император послал усмирить его трех принцепсов, Непотиана, Урсуса и Апилиона[186]. Все трое застряли в порту Адриатики, задержанные противным ветром, и Николай, обеспокоенный тем, чтобы местные в базарный день не ограбили новоприбывших (что случалось постоянно), пригласил их к себе домой. Тем временем, в отсутствие святого, римский консул, подкупленный взяткой, приказал обезглавить трех невинных солдат.

Как только святой услышал об этом, он попросил гостей сопровождать его, и они вчетвером поспешили на место, где должна была произойти казнь. Там они обнаружили осужденных стоящими на коленях с закрытыми лицами, а палачи уже держали над их головами мечи. Николай, воспылавший гневом, бросился к палачу, выхватил меч у него из рук, развязал невинных и отпустил по домам в целости и сохранности.

После этого святой отправился в дом консула и силой взломал запертую дверь. Консул поспешно стал приветствовать его, но Николай оттолкнул его со словами:

— Враг Господа, исказитель закона, как осмеливаешься ты смотреть нам в глаза, когда на совести у тебя такое преступление?!

И он засыпал консула упреками, но за виновного попросили принцепсы, и святой, видя, что консул раскаивается, простил его со всей своей добротой. Тем временем императорские эмиссары, получив благословение святого, продолжили путешествие и усмирили восставшее племя без кровопролития. А когда они вернулись к императору, он устроил им торжественную встречу.

Правда, некоторые другие придворные стали завидовать их счастливой судьбе и подкупили императорского префекта пойти к императору и обвинить принцепсов в оскорблении монарха. Император разгневался и приказал немедленно бросить обвиняемых в тюрьму, а ночью без всякого суда и следствия предать их смерти. Когда осужденные услышали это от тюремщика, то разорвали на себе одежды и горько зарыдали. И вдруг один из них, Непотиан, вспомнил, как благословенный Николай совсем недавно в их присутствии спас от смерти трех невинно осужденных, и стал побуждать товарищей прибегнуть к заступничеству святого человека. Результатом их молитв стало то, что в эту же ночь императору Константину явился святой Николай и сказал ему:

— Почему ты арестовал трех принцепсов и осудил их на смерть, когда они невиновны? Поспеши, встань и отдай приказ освободить их немедленно! Или же я стану просить Господа начать войну, в которой ты будешь осужден на поражение и отдан на съедение хищникам.

— Кто ты, чтобы врываться ко мне в опочивальню среди ночи и разговаривать со мной таким образом? — спросил император.

— Я Николай, епископ города Миры.

В эту же ночь святой явился и префекту, напугав его такими словами:

— Безмозглый и бесчувственный человек, почему согласился ты, чтобы были убиты невиновные? Ступай сейчас же и проверь, чтобы их выпустили! А если ты не сделаешь этого, то тело твое достанется на прокорм червям, а дом разрушится до основания.

— Но кто ты, чтобы пугать меня такими угрозами? — возмутился префект.

— Знай, что я Николай, епископ города Миры, — ответствовал святой.

Император и префект оторвались от сна, пересказали друг другу увиденное, не стали терять времени и поспешили освободить принцепсов.

— А может быть, вы колдуны и наслали на нас такие видения? — потребовал ответа император.

Но они ответили, что колдовство им неведомо, но что они просто не совершили ничего, за что можно было бы предать их смерти.

— А знаете ли вы человека по имени Николай? — настаивал на своем император.

При упоминании этого имени все трое воздели руки к небесам и стали молить Господа, чтобы Он через Своего святого спас их из того положения, в котором они оказались. И они рассказали императору о жизни и чудесах святого, и император сказал:

— Ступайте же и благодарите Бога, который спас вас молитвами святого Николая! Но принесите и святому дары от моего имени и попросите, чтобы он не грозил мне больше, но молил Господа за меня и мою страну.

Несколькими днями позже принцепсы отправились навестить слугу Божьего. Они распростерлись у его ног и сказали:

— Ты воистину слуга Божий, ты воистину любишь Господа и предан Ему!

А потом рассказали Николаю все, что с ними произошло, и он, подъяв руки к небесам, произнес самую сердечную хвалу Богу. Затем, тщательно наставив принцепсов в истинной вере, отослал их домой.

Когда Господь захотел призвать Николая к Себе, святой стал молиться, чтобы прежде Он послал ему ангелов. А когда увидел их явление, склонил голову и стал читать псалом «In te Domine speravi» и, дойдя до слов «In manus tuas Domine commendo spiritum meum», означающих «В Твою руку предаю дух мой»[187], отдал свою душу под звуки небесной музыки. Это случилось в 343 году. Погребен был святой в мраморной гробнице, и от его головы забил фонтан благовонного масла, а из ног — фонтан воды. Каждый день истекало масло из его членов и исцелило многих.

И вот однажды масло иссякло. Это случилось, когда наследник Николая, человек достойный, был смещен соперниками со своего поста. Но как только епископа восстановили, масло потекло снова. Спустя долгие годы турки захватили город Миры. Рядом с могилой святого случайно оказались сорок семь солдат из города Бари, и четыре монаха открыли им гробницу Николая. Солдаты взяли его останки, все еще точившие масло, и перенесли их в Бари в 1087 году от Рождества Господа нашего.

Один человек занял у еврея деньги, дав клятву на алтаре святого Николая, что вернет их так скоро, как только сможет. Но поскольку он не торопился расплачиваться, еврей потребовал свои деньги обратно, на что должник ответил, что уже вернул их. Дело перешло к судье, и тот заставил должника поклясться, что долг отдан. Должник положил деньги в выдолбленный посох и перед тем, как клясться, попросил еврея этот посох подержать. Затем он поклялся, что отдал деньги, после чего забрал свой посох. Еврей вернул посох, так и не поняв, в чем дело.

По дороге домой нечестный должник заснул на обочине, и повозка, мчавшаяся на всей скорости, переехала и убила его, заодно сломав посох, из которого высыпались деньги. Когда об этом сообщили еврею, он поспешил на место происшествия и увидел, какую штуку с ним сыграл должник. И хотя зеваки понуждали его забрать свои деньги, он отказывался сделать это до тех пор, пока мертвец милостями святого Николая не оживет. А если он и вправду оживет, то еврей пообещал стать христианином и креститься. Мертвец ожил, и еврей был крещен во имя Иисуса Христа.

Другой еврей, видя чудотворную силу святого Николая, приказал воздвигнуть у себя дома его статую. И когда он отправлялся куда-нибудь надолго, то обращался к статуе с такими словами:

— Николай, оставляю тебя охранять своих богов, а если ты не хочешь приглядывать за ними, как я того требую, то я вознагражу себя тем, что побью тебя.

И вот однажды в его отсутствие воры пробрались в дом и вынесли все, что нашли, оставив одну статую. Когда еврей вернулся и увидел, что ограблен, то спросил статую:

— Господин Николай, разве я поставил тебя к себе домой не для того, чтобы ты охранял моих богов? Почему же ты этого не сделал и позволил ворам уйти? Ну ладно, ты заплатишь мне за эту вину! Я возмещу свою потерю и утишу гнев свой тем, что разнесу тебя на куски!

И он действительно начал разбивать статую. Но тут произошла удивительная вещь. Святой явился разбойникам, когда они делили добычу, и сказал им:

— Посмотрите, как меня бьют по вашей вине. Тело мое все синее и черное от ударов. Быстрее! Идите верните, что взяли, или гнев Господень падет на вас, ваше преступление получит огласку, и все вы будете повешены.

— А кто ты такой, чтобы разговаривать с нами таким образом? — возмутились воры.

— Я святой Николай, слуга Христов, — ответил он. — А иудей, которого вы ограбили, теперь в отместку бьет меня!

Испуганные грабители побежали к дому еврея, рассказали ему

Один человек, из любви к сыну изучавший писания Николая, которые мальчик проходил в школе, ежегодно отмечал день святого самым торжественным образом. Как-то раз отец мальчика задал роскошный пир, на который пригласил немало духовенства. И вот во время пира дьявол, переодетый в странника, постучался в двери и попросил подаяния. Отец приказал сыну дать милостыню пилигриму, а юноша, не найдя просящего у дверей, побежал посмотреть на перекресток, где дьявол подстерег его и задушил. Услышав об этом, отец застонал от скорби, принес тело домой и с плачем положил на постель.

— О прекрасный сын мой, как такое могло произойти? О святой Николай, неужели такова твоя награда мне за те почести, что я оказывал тебе все это время?

И как только он произнес последние слова, мальчик открыл глаза, словно только что проснулся, и поднялся с кровати.

Один дворянин молился святому Николаю, чтобы тот попросил Господа послать ему сына, и обещал, что пойдет с младенцем ко гробу святого и пожертвует ему золотую чашу. Молитва его была услышана, и он приказал отлить чашу, но она ему настолько понравилась, что он решил оставить ее себе, а святому сделать другую, подешевле. Затем он поднялся на борт судна вместе с ребенком, дабы отправиться к могиле святого. По дороге отец попросил мальчика принести ему воды в первой чаше, но мальчик впустую пытался набрать в нее воды, а потом поскользнулся, упал за борт и исчез.

Однако горевавший отец продолжил путешествие, дабы все-таки исполнить данную клятву. Он пришел в церковь Святого Николая и поставил на алтарь вторую чашу, но невидимая рука ударила отца положенной чашей так, что он рухнул наземь. Он поднялся, снова приблизился к алтарю и снова был отброшен. И тогда, ко всеобщему удивлению, появился мальчик, целый и невредимый, неся в руках первую золотую чашу. Он рассказал, что в тот момент, когда упал в воду, святой Николай подхватил его и сохранил в добром здравии. Отец возрадовался и пожертвовал обе чаши святому.

Один богач, благодаря заступничеству святого Николая, родил сына и назвал его Адеодат. Также в честь святого он построил часовню у себя в доме, где ежегодно торжественно отмечал день его поминовения. Место это находилось поблизости от земли агарян, и случилось так, что Адеодат был захвачен агарянами и отправлен рабом к их царю. На следующий год, пока отец по-прежнему преданно отмечал День святого Николая, мальчик, прислуживавший царю, нес в руках драгоценный кубок. Задумавшись о своем положении, о горе родителей и о радости, царящей в доме в этот день, он стал вздыхать и плакать. Царь потребовал поведать ему причину слез и сказал:

— Твой святой Николай может делать все, что ему вздумается, но ты навсегда останешься здесь.

Неожиданно налетел сильный порыв ветра, разрушил царский дворец, подхватил мальчика и кубок и принес их на порог часовни, где родители отмечали праздник. Всеобщей радости не было предела. Другие источники, однако же, утверждают, что вышеупомянутый мальчик был норманн по рождению и на своем пути в Святую землю захвачен султаном, который в День святого Николая приказал пороть его бичами и бросить в темницу. Там он заснул, а проснулся уже в часовне, построенной его отцом.

Святой Макарий[188]

Макарий происходит от macha — «умение» и ares — «добродетель» или от macha — «избиение» и rio — «хозяин». Святой Макарий был умел в распознании бесовских обманов и добродетелен по жизни; он истязал свое тело, дабы приручить его, и мастерски управлял братьями-монахами.

Макарий был аббат, и однажды он, пересекая огромную пустыню, остановился переночевать в заброшенной гробнице, где были погребены тела язычников. И одно из них он положил себе под голову как подушку. Бесы тем временем решили напугать его, и один стал просить женским голосом:

— Эй, вставай и пойдем купаться!

Другой же, войдя в тело мертвеца, от его имени отвечал:

— Не могу, ибо на мне лежит какой-то странник.

Однако святого не испугали эти разговоры, и он отвечал телам-бесам:

— Вставайте и уходите, если можете!

Услышав это, бесы убежали, громко крича:

— Ты победил нас, господин!

На следующий день, когда Макарий проходил болотом по дороге в свою келью, он снова встретился с сатаной, несшим косу. Этой косой сатана попытался сразить святого, но не смог даже ударить. И тогда дьявол так обратился к Макарию:

— Я сильно страдаю от твоего насилия, Макарий, ибо не могу противостоять тебе. Как так? Ведь что бы ты ни делал, все могу делать и я. Ты постишься, и я едва ем. Ты лишаешь себя сна, и я вечно бодрствую. И только в одной вещи ты впереди меня.

— И какова же эта вещь? — поинтересовался Макарий. — Твоя скромность, и именно поэтому я не могу победить тебя, — ответствовал дьявол.

Однажды, будучи сильно соблазняем желаниями плоти, Макарий наполнил песком огромный мешок и несколько дней бродил по пустыне, нося этот груз на плечах. Ему встретился Феосевий и спросил, зачем он таскает на себе такую ношу. И святой ответил ему:

— Мучаю своего мучителя.

В другой раз святой встретил сатану, проходящего мимо в человеческом обличье в льняном плаще и со множеством фляжек, торчащих из карманов.

— Куда идешь? — поинтересовался Макарий.

— Несу питье монахам, — был ответ.

— Но зачем же так много?

— Я хочу удовлетворить все вкусы. Если одна фляжка кому-то не понравится, я предложу другую и третью, пока они не найдут питье себе по вкусу.

Потом встретил его Макарий на обратном пути и снова спросил:

— Удался ли тебе твой план?

И сатана ответил:

— Все они настолько святы, что выпить не захотел никто, за исключением одного по имени Феоктист.

Макарий поспешил на поиски сего монаха и своими увещеваниями образумил его. На следующий день он опять встретил дьявола в том же виде и снова спросил, куда он собрался.

— К братии.

На обратном пути они снова столкнулись, и Макарий полюбопытствовал, как обстоят дела сегодня.

— Плохо.

— Как так?

— А так, что все они святы, и хуже всего то, что я потерял и того, которым завладел вчера, ибо он стал теперь святее остальных.

И тогда Макарий вознес хвалу Господу.

Однажды святой Макарий нашел череп мертвеца и, помолившись, спросил у черепа, чьей головой он был. Ответ был таков, что череп принадлежал язычнику. Тогда Макарий задал ему вопрос, где же теперь его душа.

— В аду.

Следующий вопрос был о том, насколько глубоко она в аду.

— Так глубоко, как далеки меж собой земля и небо.

— А есть кто-то, кто находится еще ниже?

— Есть. Это евреи.

— А еще ниже, чем евреи?

— А всех глубже ложные христиане, которые были искуплены Христовой кровью, а сами мало думали об этой цене.

Со временем Макарий стал уходить все дальше и дальше в пустыню в поисках одиночества и часто оставлял на песке камышинки, чтобы по ним можно было вернуться обратно. Но однажды, когда он шел вперед девять дней и остановился где-то отдохнуть, дьявол собрал все камышинки и сложил у головы святого. Это крайне затруднило Макарию обратный путь.

Одного из его монахов очень беспокоила мысль о том, что, пока он находится у себя в келье, он бесполезен, в то время как если бы он жил с людьми, то послужил бы многим. Монах рассказал Макарию о своих мучительных мыслях, и тот рек:

— Сын мой, вот как надо ответить твоим сомнениям: «Как бы там ни было, но, оставаясь в стенах моей кельи, я делаю это ради Христа».

Однажды Макария укусила блоха, и он, шлепнув рукой, убил ее, отчего из насекомого вылилось много крови. В наказание себе за то, что поступил так жестоко, Макарий прожил в пустыне полгода обнаженным и вернулся, весь покрытый укусами и шрамами. После этого он почил в бозе, обретший за свои добродетели новую жизнь.

Святой Алексий[189]

Имя Алексий составлено из а, что означает «много» или «очень», и lexis, что означает «слово». Таким образом, Алексий был силен в слове Божьем.

Алексий был сыном Евфимиана, представителя наивысшей римской аристократии, занимавшей первые должности при императорском дворе. В ожидании его выхода стояли по три тысячи рабов в золотых цепях и шелковых одеждах. Как высший военный чин города, Евфимиан был умерен в проявлении своей власти, более того, каждый день он выставлял от своего дома три стола для обедов нищих, бедняков, вдовиц и странников. Сам он порой прислуживал за этими столами и не убирал пищу до самого вечера от страха перед Господом, как и другие верующие люди. Его жена Аглая разделяла религиозные убеждения мужа и его отношение к бедным. Были они бездетны, пока в ответ на их горячие молитвы Господь не даровал им сына, после чьего рождения оба решили жить целомудренно.

Сын их воспитывался в изучении свободных наук и делал большие успехи во всех философских искусствах. Когда он был еще юношей, ему в невесты была избрана девушка, принадлежавшая к императорскому двору, и их обручение было отпраздновано очень пышно. В ночь обручения они с невестой молча и тайно встретились в своих покоях, где святой юноша стал рассказывать невесте о страхе Божием и потребовал, чтобы оба они остались невинными. Затем он отдал ей свое золотое кольцо и пояс, который носил на талии, и сказал:

— Возьми это и храни так долго, как только пожелает Господь, и пусть Он всегда будет меж нами!

Потом он забрал кое-что из своего имущества и отправился на берег моря, где тайно поднялся на борт судна и отплыл в Лаодикию, а оттуда в Эдессу, сирийский город, где сохранялся на холсте нерукотворный образ Господа

Все это время отец его, опечаленный отъездом сына и оплакивающий его, посылал рабов во все концы земли на поиски. Некоторые из них добрались и до Эдессы, и Алексий даже узнал их, но сами они его не узнали и подали ему милостыню, как прочим нищим. Он принимал их подаяние и благодарил Бога такими словами: — Благодарю Тебя, Господи, что позволяешь мне принимать милостыню от собственных рабов.

Слуги вернулись домой и сообщили отцу, что нигде не могли найти Алексия. Мать же его со дня исчезновения сына расстелила на полу своей спальни мешок и все ночи лежала без сна, скорбно шепча:

— Здесь я останусь в скорби навеки до тех пор, пока не найду сына.

А юная невеста говорила своей свекрови:

— Пока не услышу что-нибудь о прекрасном моем женихе, то останусь с тобой, как одинокая горлица.

После того как Алексий провел в службе Господу на церковной паперти семнадцать лет, случилось так, что образ Божией Матери этой церкви вдруг заговорил, обратясь к церковному сторожу:

— Приведи мне человека Божьего, ибо он достоин Царствия Небесного. На нем отдыхает Дух Господень, и молитвы его поднимаются, как фимиам, пред очами Божьими.

Но сторож не понимал, о ком она говорит, и потому икона заговорила снова:

— Это тот человек, что сидит у дверей.

Сторож поспешил наружу и ввел Алексия в храм. Увидев это, все стали выказывать ему уважение, и потому он поспешил ускользнуть от людской славы и вернулся в Лаодикию, где сел на корабль, плывущий в Таре Киликийский.

Но по Божьему промышлению судно ветрами прибило в гавань Рима. Поняв, где он находится, Алексий сказал себе:

— Выйду и приду неузнанным в дом отца моего и так никому не стану в тягость.

Так он дождался на улице того времени, когда отец его вернулся из дворца, окруженный слугами, и тихо позвал его.

— Верный слуга Господень, распорядись, чтобы меня, пилигрима, взяли в дом твой, а объедки со стола твоего давали мне в пищу. И тогда, быть может, Господь будет милостив к тебе, тоже пилигриму.

Услышав это, Евфимиан с любовью вспомнил о сыне, распорядился, чтобы странника приветили и отвели ему для жилья каморку. Также он приказал, чтобы кормили странника с его собственного стола, и выделил раба прислуживать незнакомцу. Алексий проводил все время в молитвах, занимая свое тело постом и бдениями. Прислуга же смеялась над ним, лила ему на голову опивки и всячески оскорбляла, но он принимал все с неколебимым смирением.

Так, неузнанным, Алексий прожил в доме своего отца еще семнадцать лет. А затем, извещенный Духом о том, что дни его сочтены, попросил чернил и бумаги, дабы написать полную историю своей жизни. И вот в воскресенье после службы раздался вдруг в храме голос:

— Прииди же ко Мне, ты, труд Мой и ноша Моя, и я упокою тебя!

Все испугались и пали на колени, но голос раздался снова:

— Идите, ищите человека Божьего, чтобы он мог помолиться за Рим!

Все стали оглядываться, но не нашли никого, и тогда голос прогремел в третий раз:

— Ищите в доме Евфимиана!

Последний был весьма озадачен, но сказал, что не знает, о ком речь. Тогда императоры Аркадий и Гонорий[190] в обществе папы Иннокентия[191] сами пришли к нему в дом, и вышел раб, что прислуживал Алексию, и сказал:

— Возможно, этим человеком является наш странник? Он человек доброй жизни и великого смирения.

Евфимиан побежал в каморку пилигрима и обнаружил его мертвым, но лицо покойного сияло, словно ангельский лик. Хозяин попытался вынуть бумагу из мертвых рук, но не смог. Он вернулся к гостям, и они вместе подошли к телу, и императоры сказали:

— Вот мы, два грешника, что управляют государством, и с нами понтифик, что пасет весь мир. Потому просим тебя: отдай нам бумагу и позволь прочесть написанное!

И папа подошел и взял исписанный лист, и его прочли прямо перед Евфимианом и собравшейся огромной толпой. Отец, слушая то, что читал папа, преисполнился скорби, силы оставили его, и он упал без чувств. Придя в себя спустя некоторое время, он стал разрывать на себе одежды, рвать седые волосы и бороду и бросаться на тело сына с криком:

— Горе мне, сын мой! Почто же огорчил ты меня так?! За что все эти годы наказывал горем и сожалением? О, горе мне, горе, ибо вижу тебя, посох моей жизни, вижу ныне лежащим недвижимым и молчащим! Увы, увы мне, какое утешение найду я теперь?!

Услышав это, мать прибежала, словно львица, вырвавшаяся из сети. Рвала на себе одежды, распустила в беспорядке волосы и, подъяв очи к небесам, ринулась к трупу сына. Но вокруг собралась уже такая толпа, что ей было не подойти к возлюбленному телу. И тогда она закричала:

— Пропустите, пропустите меня, люди, дайте мне увидеть сына, позвольте увидеть утешение души моей,

И когда она наконец смогла добраться до тела, то легла на него и возрыдала:

— Увы, сын мой, свет очей моих, зачем ты это сделал?! За что ты измучил нас так жестоко?! Ты видел отца своего и меня ничтожную, утопающую в слезах, и не открыл себя! Наши слуги глумились над тобой и развлекались твоей покорностью, и ты позволял это!

И снова и снова бросалась она на тело, обнимала его и, ощутив под руками ангельский лик, стала горячо целовать его.

— Плачьте же со мною, все плачьте! — кричала она. — Ибо семнадцать лет он был здесь, у меня в доме, и я не узнала его! Плачьте, ибо это единственный сын мой! Ибо рабы издевались над ним и награждали его пинками! Горе мне! Кто даст глазам моим реки слез, чтобы денно и нощно могла я изливать печаль души моей?!

Прибежала и оставленная невеста, рыдая и жалуясь:

— Ах, горе, горе! Сегодня осталась я одинока, сегодня я стала вдовой, и не на кого больше поднять мне глаз! Зеркало мое разбито отныне, и надежды мои ушли прочь! И началась печаль, которой не будет конца!

А люди вокруг стояли, и слушали, и рыдали безутешно и долго.

Папа и императоры положили тело на царские носилки и пошли впереди них в самое сердце города. И объявили тогда горожанам, что Божий человек, которого искал весь город, наконец найден; и все побежали, желая оказаться поближе к святому. И все, кто были среди них больные и увечные, прикоснувшись, излечивались немедленно, слепые обретали зрение, бесноватые освобождались от бесов. Видя эти чудеса, императоры и папа решили сами нести носилки, чтобы тоже получить часть святости от святого тела. Толпа вокруг была такой плотной, что императоры на всех углах велели разбрасывать перед собой золотые и серебряные монеты в надежде, что простой народ польстится на деньги и даст возможность погребальной процессии добраться до церкви.

Народ же преодолел свою жадность, и только еще больше людей стремилось прикоснуться к святому телу. Наконец шествие благополучно добралось до церкви Святого Бенедикта Мученика. И там все молились беспрерывно семь дней и пели хвалу Богу, воздвигая раку святому, украшенную золотом, геммами и драгоценными камнями, и с великими почестями уложили в эту раку тело на вечный покой. И шел от раки аромат столь могущественный, что все думали, будто могила наполнена благовониями.

Алексий умер в семнадцатый день июля около 398 года по Рождеству Христову.

Семь спящих отроков[192]

Семь спящих отроков были уроженцами города Эфеса. Император Деций, который издал декрет о преследовании христиан, прибыл в Эфес и приказал строить храмы в центре города, чтобы люди могли соединяться в обожествлении ложных богов. Затем он распорядился согнать всех христиан и заковать их в цепи с условием: или они приносят жертвы идолам, или погибают. И эфесские христиане были так напуганы грозящим им наказанием, что друзья стали предавать друзей, отцы — сыновей и сыновья — отцов.

В городе жило семеро юношей по имени Максимиан, Малх, Маркиан, Дионисий, Иоанн, Серапион и Константин, которые были искренне огорчены тем, что произошло с верующими христианами. Все семеро занимали во дворце видное положение, но жертвовать ложным богам отказались. Вместо этого они попрятались по домам и предались посту и молитве. Но на них донесли и привели к императору.

Отроки подтвердили свою принадлежность к христианству, но Деций дал им время прийти в разум прежде, чем он снова вернется в город. Они же, наоборот, раздали свои богатства бедным и по общему согласию ушли на гору Келион, где и спрятались от посторонних глаз. Жили они там довольно долго, пока Малх исполнял обязанности по доставке им всего необходимого. Когда ему надо было отправиться в город за провизией, он переодевался и принимал обличье нищего.

В то время Деций вернулся в Эфес и приказал во что бы то ни стало найти этих семерых и заставить их принести жертвы. Когда Малх в городе услышал об этой новости, то взволновался и по возвращении сообщил волю императора шестерым друзьям. Все были обеспокоены, но Малх поставил перед ними принесенную пищу, дабы они телесно укрепились перед грядущими опасностями. Поев, они со слезами и вздохами обсудили создавшееся положение, но внезапно по воле Божьей заснули.

На следующее утро велись активные поиски, но никого не нашли. Деций был очень расстроен от потери столь замечательных молодых людей. В конце концов император узнал, что они, упорствуя в своей принадлежности к истинной вере, удалились на гору Келион, предварительно раздав все имущество бедным христианам. Тогда Деций приказал явиться к нему родителям юношей и стал угрожать им смертью, если они не расскажут ему о местонахождении сыновей.

Родители тоже возмутились поведением сыновей и горько сожалели о том, что дети их разбазарили все свое имущество. И император придумал, что сделать с этими семью, решив завалить камнями пещеру, где они прятались, так, чтобы замурованные юноши умерли там от голода и жажды. Так и было сделано, но двое христиан, Теодор и Руфин, написали о мученичестве юношей и оставили эту записку среди камней, которыми завалили вход в пещеру.

Спустя триста семьдесят два года, когда Деций давно умер и умерло много других поколений, на тринадцатый год правления императора Феодосия распространилась новая ересь, отрицавшая воскрешение мертвых.

Это весьма печалило верующего императора, который, видя, как истинная вера столь нечестиво разрушается, неутешно плача, проводил день

Но Господь по милости Своей увидел это и пожелал утишить скорбь страдающих, подтвердить их веру в воскрешение мертвых. Он раскрыл сокровище своей любви и доброты и воскресил семерых мучеников. Затем Он вдохновил жителей Эфеса построить на горе Келион убежище для пастухов, для чего пришлось отвалить камни от входа в пещеру и тем самым пробудить спящих. Они проснулись и стали приветствовать друг друга, полагая, что проспали всего лишь ночь. Затем они вспомнили печаль минувшего дня и спросили у Малха о том решении, какое принял в их отношении Деций. Но он ответил им то же, что и в предыдущий вечер:

— Они ищут нас, чтобы заставить принести жертвы идолам. Таково намерение императора.

Но Максимиан воскликнул:

— Но, видит Бог, мы этого не сделаем!

И, ободряя товарищей, он попросил Малха спуститься в город, чтобы купить побольше хлеба и разузнать поподробней о приказе императора и рассказать им все новости.

Взяв с собой пять монет, Малх покинул пещеру. Он удивился, увидев разбросанные у входа камни, но, будучи занят другим, скоро перестал об этом думать. Он осторожно приблизился к городу и вновь крайне удивился, заметив на городских воротах крест. Обойдя все ворота и везде увидев тот же крест, а также обнаружив совершенно непривычный вид города, он растерялся. Перекрестившись, он вернулся к первым воротам, думая, что все еще спит. Однако, собрав волю в кулак и на всякий случай прикрыв лицо, он решился и вошел в Эфес. Придя к хлебным лавкам, он услышал, как народ вокруг толкует о Христе, и смущение его достигло предела.

— Что происходит? — никак не мог успокоиться Малх. — Вчера никто не осмеливался произнести и имени Христова, а сегодня Его исповедуют все! Вероятно, я нахожусь вовсе не в Эфесе, да и выглядит город по-иному, хотя никакого другого города поблизости я не знаю.

Он спросил первого встречного, что это за город, и тот уверил его, что это Эфес. Однако юноша продолжал считать, что все это какая-то ошибка и что лучше будет поскорее вернуться к товарищам.

Но сначала надо было купить хлеба, и, когда он стал расплачиваться своими монетами, продавец удивился и сказал соседу, что юноша, верно, нашел клад с древними сокровищами. Услышав, что они толкуют о нем, Малх подумал, что его собираются схватить и отвести к императору, и, испуганный больше прежнего, стал просить их отпустить его, забрав себе и хлеб, и монеты. Однако торговцы схватили его и стали допытываться:

— Откуда ты? Расскажи, где ты нашел эти монеты, и тогда мы поделим их, а тебя спрячем. Больше тебе спрятаться тут негде!

Малх был так напуган, что не нашел слов для ответа, и продавцы, видя, что он молчит, навязали ему на шею веревку и повели по улицам в центр Эфеса. Тем временем по городу уже распространился слух, будто некий молодой человек нашел сокровища. Вокруг Малха собрались толпы и стали хватать его за руки. Он хотел убедить их, что ничего не находил, и беспомощно оглядывался по сторонам в надежде, что кто-нибудь узнает его или он увидит родственников, которые, несомненно, должны быть живы. Но он никого не увидел и продолжал вертеть головой посреди толпы, как дурак.

Слух о происшедшем достиг святого Мартина, местного епископа, и проконсула Антипатра, недавно прибывшего в город. Они приказали народу разойтись, а юношу вместе с деньгами привести к ним. И когда его повели через церковь, Малх решил, что его ведут к императору. Епископ и проконсул крайне удивились, увидев монеты, и спросили его, где он нашел эти неведомые сокровища. Но он снова ответил, что ничего не находил, но взял их из кошелька родителей. Тогда они спросили его, откуда он пришел, и он ответил:

— Я истинный уроженец этого города, если этот город действительно Эфес.

— Тогда приведи сюда родителей, чтобы они свидетельствовали о тебе, — распорядился консул. Но когда Малх назвал их имена, то оба правителя заявили, что он выдает себя за кого-то другого, вероятно, чтобы сбежать.

— Как мы можем тебе поверить, когда ты утверждаешь, будто монеты эти принадлежат твоим родителям?! — изумился проконсул. — Они относятся к началу правления императора Деция и совсем не похожи на современные деньги. И как твои родители могут прожить столько лет, когда ты так юн? Ты просто пытаешься одурачить взрослых умных людей и правителей Эфеса. И посему я приказываю арестовать тебя и держать до тех пор, пока ты во всем не признаешься.

Малх бросился им в ноги со словами:

— Во имя Господа Бога ответьте мне только на один мой вопрос, и я расскажу вам все, что у меня на сердце! Император Деций, правивший в этом городе… Где он сейчас?

И епископ ответил:

— Сын мой, нет сейчас на земле ни одного человека, кто носил бы это имя, а император Деций жил много столетий назад.

— Господин мой, — взмолился Малх. — Твой ответ смущает меня, и никто не верит моим словам. Но пойдемте со мной, и я покажу вам моих друзей, что живут со мной на горе Келион, — может быть, вы поверите им. Я знаю только одно: мы убежали от преследования императора Деция, а вчера вечером я сам видел, как Деций вошел в этот город, если и вправду город этот — Эфес.

Епископ обдумал слова юноши и сказал проконсулу, что, вероятно, через этого юношу Господь пытается показать им что-то неведомое. И вот Малх отправился вперед, чтобы предупредить друзей, а за ним шел епископ, который и обнаружил среди камней записку, запечатанную

И тогда епископ и проконсул сообщили новость императору Феодосию, прося его срочно прибыть на место, дабы подивиться новому чуду. Император немедля собрался, снял вериги, в которых скорбел, и, прославляя Бога, поспешил из Константинополя в Эфес. Все вышли ему навстречу и сопроводили к пещере. И как только святые увидели императора, лица их просияли как солнце. Он же распростерся пред ними и сказал:

— Видя вас, я словно вижу Господа, воскрешающего от смерти Лазаря!

А Максимиан сказал императору:

— Верь нам, ибо ради твоего спасения Господь пробудил нас перед днем Великого Воскресения, чтобы ты мог без тени сомнения поверить в воскрешение мертвых! Мы воистину проснулись и живы, и как младенец во чреве матери живет, не чувствуя боли, так и мы спали здесь и не чувствовали ничего.

И тогда, пока все смотрели на них, семеро святых преклонили головы к земле и снова заснули, отдав свои души Богу по Его воле. Император поднялся и склонился над ними, плача и целуя тела, а затем распорядился приготовить для юношей золотые гробы. В ту же ночь все семеро явились Феодосию и сказали ему, что поскольку лежали они на земле и воскресли от земли, то пусть он и вернет их земле до тех пор, пока Господь снова не призовет их. И тогда император приказал украсить пещеру драгоценными камнями и издал декрет о том, чтобы все епископы, отвергающие воскресение мертвых, были уволены[193].

Есть причины сомневаться, что эти святые проспали 372 года, ибо они воскресли в 448 году по Рождеству Христову. Деций же правил в 252 году, и правление его продолжалось только пятнадцать месяцев, так что святые должны были проспать всего 195 лет.

Часть пятая

Становление монашества

Святой Павел Еремит (Отшельник)[194]

Святой Павел был первым отшельником, как то подтверждает Иероним, составивший его жизнеописание. Павел удалился в бесконечную пустыню, дабы избежать преследования Деция, и там, незнаемый людьми, прожил в пещере шестьдесят лет.

У императора Деция было два имени, ибо он известен также под именем Галлиена[195]. Правление его началось в 256 году. Павел, видя пытки, которым Деций подвергал христиан, удалился в пустыню. Однажды были арестованы два молодых христианина. Одного из них обмазали медом и оставили на палящем солнце, дабы он стал добычей мух, ос и шершней. Второго уложили на ложе в приятном месте, овеваемом свежим ветерком с моря, наполненном журчанием вод и пением птиц, напоенном благоуханием цветов. Он был привязан веревками, перевитыми цветами, но так, что не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Потом к нему послали молодую женщину, прекрасную, но совершенно развращенную, чтобы она соблазняла тело юноши, чьей единственной любовью был Бог. Тогда, почувствовав волнение своей плоти, но не имея оружия, чтобы с этим бороться, он откусил себе язык и плюнул им в лицо похотливой соблазнительнице. Так он болью своей раны подавил соблазн и заслужил венец мученичества. Вид подобных испытаний и вынудил испугавшегося Павла искать безопасности в пустыне.

Тем временем святой Антоний[196], полагавший, что он первый монах, живущий отшельнической жизнью, узнал во сне о другом отшельнике, еще более святом, чем он. И Антоний пустился сквозь лесные дебри, чтобы найти этого отшельника. По пути он встретил кентавра, получеловека-полуконя, который указал ему верное направление.

Потом он столкнулся с животным, несущим финики, верхняя часть тела которого была человечья, а нижняя — козлиная. Антоний воззвал к нему во имя Господа, прося назвать себя, и тот ответил, что называется сатиром (существом, которое язычники неправильно считали богом лесов). Наконец, ему повстречался волк, который и провел его прямо к келье святого Павла. Но тот уже знал о приближении Антония, закрылся и заперся изнутри. Антоний умолял впустить его, уверяя, что скорее умрет, чем уйдет прочь. Спустя некоторое время Павел смилостивился и открыл дверь, после чего они слились в дружеском объятии.

Когда настало время трапезы, к ним прилетела ворона, неся сдвоенную буханку. Антоний подивился этому, но Павел рассказал, что Господь обеспечивает его пищей ежедневно и сегодня количество пищи удвоено ради гостя. Затем последовал благочестивый спор, кто из них более достоин разломить хлеб. Павел настаивал, чтобы это сделал Антоний, как гость, а Антоний — чтобы честь эта досталась хозяину. В конце концов оба взялись за края буханки и разломили ее на две равные части.

Возвращаясь к себе в келью, Антоний увидел ангелов, несущих душу святого Павла в небеса. Поспешив по своим старым следам, он застал тело Павла склоненным в молитве. Антоний подумал, что святой еще жив, но, найдя его мертвым, воскликнул:

— О благословенный дух! То, что ты делал при жизни, теперь явлено и в смерти!

У него не было возможности похоронить Павла, но тут же пришли два льва, вырыли могилу и ушли только тогда, когда святой был достойным образом погребен. Антоний взял плащ Павла, сплетенный из пальмовых листьев, и впоследствии надевал его по торжественным случаям.

Святой Антоний[197]

Антоний (Антон) происходит от ana — «над» и tenens — «держащий», то есть «тот, кто придерживается высших вещей и презирает земные блага». Святой Антоний презирал мир, ибо он грязен, преходящ, обманчив и горек. Так, Августин говорит: «О убогий мир, зачем ты столь шумен? Зачем обманываешь нас? Зачем хочешь нас удержать, если сам проходишь? Но что будет, если вдруг ты остановишься и перестанешь обманывать сладостью своей? Ты, горький, соблазняющий сладкою пищей»[198].

Жизнь святого Антония описана святым Афанасием[199].

Когда Антонию было двадцать лет, он услышал в храме такие слова из уст чтеца: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим»[200].

И он продал все, что имел, выручку отдал нищим и с тех пор стал жить жизнью отшельника. Он вынес бессчетные испытания, посылаемые ему бесами. Однажды, когда по добродетели веры он одолел дух разврата, ему явился дьявол, распростерся у ног его и признался, что побежден. Святой стал молиться Богу, чтобы Он позволил ему воочию увидеть этого беса нечистоты, заражающего юношей, и, увидев его в виде черного младенца, сказал:

— Теперь, когда увидел я тебя во всем твоем безобразии, я тебя не боюсь больше![201]

В другой раз, когда он жил, прячась в гробнице, на него налетел целый сонм бесов и стал мучить его столь жестоко, что слуга святого подумал, будто он уже умер, и понес его на плечах прочь из гробницы. И все встречные печалились о нем как о мертвом, но Антоний неожиданно пришел в себя и приказал слуге нести его обратно в вышеуказанную гробницу. Там, лежа распростертым от боли ран своих, он силой духа вновь вызвал бесов, дабы продолжить схватку. И они появились в виде всевозможных хищников и стали жестоко рвать плоть его зубами, когтям и рогами. И вдруг дивный свет осиял место сие и изгнал всех бесов, а раны Антония мгновенно затянулись. Догадавшись, что ему явился Христос, Антоний сказал:

— Где же Ты был, о добрый Иисус? Где же Ты был? Почему не пришел мне на помощь и не излечил мои раны раньше?

И Господь ответил ему:

— Я был здесь, Антоний, но ждал, желая видеть борьбу твою. И теперь, когда ты победил, Я прославлю имя твое по всему миру.

Воистину вера святого была так горяча, что, когда император Максимиан осудил христиан на смерть, Антоний последовал за мучениками, надеясь тоже получить милость мученического венца, и был чрезвычайно расстроен, когда милость эта не была ему оказана.

В другой раз вошел он в пещеру, нашел там серебряное блюдо и мысленно сказал себе:

— Как оказалось здесь это блюдо, если нет тут никаких следов присутствия человека? Оно так велико, что если и выпало из поклажи какого-нибудь путешественника, то пропажа не могла бы остаться незамеченной. О, это твоих рук дело, дьявол, но воли моей тебе не сломить никогда!

И как только он произнес эти слова, блюдо исчезло, мелькнув облачком дыма. Позже святой нашел и огромную груду золота, которое также исчезло в языках пламени.

Потом святой стал искать уединения в горах, где прожил двадцать лет и прославился своими неисчислимыми чудесами. Однажды, пребывая в молитве, он увидел весь мир, сплошь покрытый соединенными друг с другом сетями, и воскликнул:

— О, каким же образом может кто-либо избегнуть сих сетей?

И услышал голос, ему ответивший:

— Смирением.

Как-то раз, когда ангелы начали возносить его, путь им преградили бесы, требовавшие рассказать о грехах, совершенных Антонием начиная с рождения. На это ангелы ответили:

— Не стоит более толковать об этом, ибо все те грехи его смыты милостью Христа. Лучше начните отсчет грехов с того времени, как он стал монахом.

Нечего было бесам ответить на это, и они оставили в покое Антония.

Антоний же рассказал о себе так:

— Однажды я увидел высоченного дьявола, который осмелился присвоить себе силу и знание Бога, и он спросил у меня: «Что хочешь ты получить от меня, Антоний?» Но я плюнул ему в лицо и, вооруженный именем Христа, сел на него верхом. Бес этот тотчас испарился.

Но вот вновь перед Антонием появился бес такого роста, что голова его, казалось, касается неба. На вопрос святого, кто он такой, бес ответил, что он сатана, и добавил:

— За что монахи нападают на меня, а христиане проклинают?

Антоний сказал:

— Они делают это вполне справедливо, ибо ты постоянно смущаешь их своими коварными намерениями.

Сатана возразил:

— Я никогда не смущаю их, они сами всегда смущают друг друга. Я здесь ничто, всем миром правит Христос!

Один лучник однажды увидел, как Антоний отдыхает среди братий своих, и ему это не понравилось. Тогда святой сказал ему:

— Положи стрелу на лук и выстрели.

Лучник исполнил просьбу, но Антоний попросил его сделать это и во второй раз, и в третий, и лучник возмутился:

— Если я стану продолжать стрелять беспрестанно, то лук мой сломается.

— Так и мы в своем Божьем труде, — ответил Антоний. — Если мы будем беспрестанно изнурять себя, то быстро сломаемся, и потому нам тоже иногда полезно отдохнуть[202].

Получив такой ответ, лучник успокоился и отправился своей дорогой.

Некто спросил у Антония, что надо делать, чтобы ублажить Господа. И святой ответил:

— Что бы вы ни делали, пусть Господь всегда будет у вас перед глазами; во всем, что делаете, следуйте свидетельствам Священного Писания; и если вы где-то остановились, не спешите идти куда-то еще. Соблюдайте три эти правила, и будете спасены.

Но аббат спросил его:

— А что должен делать я?

Антоний ответил так:

— Не верь в собственную правоту, держись умеренности в еде и беседе и не беспокойся о том, что сделано в прошлом. Как рыба, вытащенная из воды, скоро умирает, так и монахи, покидающие свои кельи и водящие компанию с мирянами, ослабляют свою решимость жить уединенной жизнью. Всякий, кто живет в уединении и тишине, уже спасен от трех видов сражений: от того, чтобы слышать, говорить и видеть. И против них он должен бороться в сердце своем.

Несколько монахов пришли поклониться святому Антонию с одним стариком. Святой посмотрел на них и сказал:

— С этим человеком вы в хорошей компании. — А потом обратился к старику: — Добрый отче, скажи, как ты находишь мою братию?

— Они вполне хороши, но в доме у них нет дверей. Всякий, кто хочет, войдет в конюшню и отвяжет осла.

Он имел в виду, что все, вошедшее им в головы, может выйти чрез их уста. И Антоний сказал:

— Полезно знать, что есть у тела три вида движения: один — от природы, второй — от обилия пищи и третий — от дьявола.

Некий монах оставил мир, но не совсем, ибо сохранил часть своего имущества. Антоний приказал ему пойти и купить мяса, что он и сделал, но на обратном пути на него напали собаки и покусали. И Антоний сказал:

— Того, кто оставил мир, но все еще хочет иметь деньги, будут одолевать и рвать на части бесы.

Святой находил жизнь в пустыне утомительной и молился так:

— Господи, хочу трудиться над спасением своим, но не могу контролировать свои мысли.

Потом он поднялся и, выйдя, увидел кого-то, сидевшего за работой, а потом вставшего на молитву; и то был ангел Господень, и он сказал святому:

— Делай, как я делаю, и будешь спасен.

Однажды монахи спросили у Антония о состоянии их душ, и на следующую ночь позвал его голос словами: — Встань, и выйди, и смотри, что увидишь.

И он увидел огромное чудовище, голова которого подпирала небеса, и множество иных существ с крыльями, пытавшихся взлететь, но удерживаемых протянутыми руками чудовища. И все-таки некоторым удавалось подняться в воздух, и чудовище не в силах было удержать их. Антоний слышал звуки великой радости, смешанные со стонами горя, и стало ясно ему, что чудовище — это дьявол, удерживающий души грешников и ревущий от бессилия, что не в состоянии удержать улетающие в небеса души святых.

Однажды, когда Антоний занимался с братией, он поднял голову и увидел печальное зрелище. Святой опустился на колени и стал молить Бога, дабы их миновала чаша сия, а когда монахи спросили его, что случилось, он со слезным рыданием сказал, что грядет неслыханное и немыслимое в веках преступление.

— Вижу я алтарь Господень, окруженный табуном лошадей, что топчут и калечат все вокруг своими копытами; так и католическая вера вновь будет попрана насильственной бурей, и люди станут скакать, как кони, на Христовых святынях, — пояснил он.

И тогда прозвучал глас Господень:

— Мой алтарь будет обесчещен!

И действительно два года спустя восстали ариане и разбили единство Церкви, осквернили крестильни и церкви и резали христиан прямо на алтарях, словно жертвенных агнцев[203].

Один высокопоставленный египтянин по имени Валахий, арианин, напал на храм Божий, выгнал из него дев и монахов голыми на улицу и публично хлестал их бичами. Антоний написал ему: «Я видел гнев Господень, обрушивающийся на тебя. Прекрати преследования христиан, иначе навлечешь на себя Божью немилость, и станет он угрожать тебе скорой смертью». Несчастный прочел письмо, посмеялся, плюнул на него, разорвал и бросил на землю. Потом велел отхлестать бичом гонцов и отослал их обратно к святому с таким посланием:

— Слушай, ты, воспитывающий братию свою с такими заботами! Скоро мы доберемся и до тебя!

Пять дней спустя, когда арианин этот собрался было вскочить на своего благородного коня, напал на него зверь, покусал, сбил на землю и растерзал ноги. И еще через три дня арианин умер.

Несколько монахов попросили Антония сказать им слово спасения, и он ответил им так:

— Вы слышали, как Господь говорит: «Если кто ударит тебя по правой щеке, подставь левую»?

Они же ответили:

— Исполнить это невозможно!

— Тогда стерпи смиренно по крайней мере один удар, — ответствовал Антоний.

— Но и это мы не можем исполнить!

— Хорошо, тогда, получив удар, хотя бы не ударяйте сами!

— Но и это для нас странно!

И тогда Антоний сказал ученикам:

— Приготовьте этим братьям укрепляющее питье, ибо они слишком слабы.

А монахам добавил:

— Все, что я могу сказать вам, — молитесь!

Обо всем этом можно прочесть в «Житиях св. отцов».

Наконец на сто пятом году своей жизни благословенный Антоний отдал последний вздох и почил в мире в правление Константина[204], начавшееся около 340 года.

Святой Бенедикт[205]

Бенедикт, чье имя означает «благословенный»[206], именуется так потому, что он благословлял многих и сам был благословлен множество раз, или же потому, что всегда красиво говорил (bene dicere[207]), или потому, что заслужил вечное благословение. Жизнь его описана святым Григорием[208].

Бенедикт был уроженцем провинции Нурсия. Ребенком он был отправлен в Рим для изучения свободных искусств, но в юношеском возрасте решил оставить учение и удалиться в пустыню. Его нянька, нежно его любившая, последовала за ним в местечко под названием Эффиде. Однажды она одолжила у соседей сито, чтобы просеять муку, но сито выпало у нее из рук, ударилось о стол и разбилось пополам. Видя ее в горести от такой оплошности, Бенедикт взял куски сита, помолился, и сито стало как новое.

Впоследствии он тайно ушел от своей няньки и три года прожил в месте, где не был знаком никому, кроме одного монаха по имени Роман, который один и заботился о Бенедикте. Никакой тропы от монастыря Романа к пещере Бенедикта не было, так что монах привязывал хлеб к длинной веревке и опускал ее святому. К веревке был прикреплен колокольчик, и, когда он звенел, этот Божий человек узнавал, что Роман посылает ему пищу, выходил и забирал хлеб. Но древний враг рода человеческого, завидуя милосердию одного и успехам другого, как-то раз швырнул камень и порвал веревку. Тогда Роман нашел другой способ передавать пищу отшельнику.

Спустя некоторое время священнику, готовившему пасхальную трапезу, явился Господь и сказал:

— Ты готовишь себе всякие яства, в то время как достойный Мой слуга страдает от голода!

Священник тотчас вышел и не успокоился, пока не нашел Бенедикта, которому сказал:

— Раз я узрел тебя, то знаю, что скоро Пасха!

Воистину Бенедикт жил так далеко от всех обитаемых мест, что даже не знал, что на дворе пасхальная суббота. Священник добавил:

— Воистину сегодня день Воскресения Господня, и ты не должен поститься. И потому я послан к тебе.

И так, во славу Божью, они оба вкусили пасхальной пищи.

Однажды к Бенедикту прилетела черная птичка и стала порхать так близко от его лица, что святой мог поймать ее. Но вместо этого он перекрестил бедняжку, и птичка улетела.

Однажды дьявол показал святому изображение женщины, которую он когда-то раньше видел, и Бенедикт был так возбужден воспоминаниями о ней, что стал изнемогать от желания и даже задумываться о том, не бросить ли отшельническую жизнь. Но тут же, тронутый милосердием Божьим, пришел в себя, снял одеяние и стал кататься по колючкам и терниям, которые во множестве росли поблизости. И ему удалось так поранить и порвать свою плоть, что боль телесная излечила его от раны духовной. Так он победил грех, погасив огонь похоти, и с тех пор не испытывал больше соблазнов тела.

Слава Бенедикта росла и ширилась, и, когда умер аббат близлежащего монастыря, монахи всей братией пришли к нему и попросили возглавить их обитель. Бенедикт отказался и прогнал их, предвидя, что не сможет согласиться с их образом жизни. Но монахи не сдавались, и Бенедикт в конце концов согласился на их просьбу. Однако, когда он стал настаивать, чтобы они соблюдали правила монашеской жизни строже, чем те привыкли, монахи начали обвинять друг друга в том, что они зря настояли на приглашении святого, ибо их образ жизни уже слишком сильно отличался от его праведной жизни.

И вот, поняв, что святой не разрешит им теперь продолжать делать то, что считает недопустимым, сочли слишком трудным для себя избавиться от своих дурных привычек, подмешали ему в вино яд и подали на стол. Бенедикт перекрестил чашу, и та раскололась, как от удара камнем. И когда святой понял, что вместо влаги жизни перед ним жидкость смерти, он поднялся и спокойно сказал:

— Пусть милость всемогущего Господа пребудет с вами, братья мои! Разве я не говорил вам, что не смогу соединить свой путь с вашим?

И святой вернулся в то уединенное место, которое покинул. Но чудеса, им творимые, все множились и привлекали к нему множество учеников, а потому он выстроил двенадцать монастырей. В одном из них жил монах, который не мог долго молиться и уходил в то время,

— Разве вы не видите, кто тащит его из храма?

Они ответили, что не видят, и он продолжил:

— Давайте помолимся о том, чтобы и вы увидели его.

Они помолились, и Маур увидел, а аббат — нет. На следующий день, когда молитва закончилась, Божий человек, найдя нерадивого монаха за пределами храма, ударил его посохом, дабы наказать за слепоту. Монах застыл в молитве, и древний враг рода человеческого не осмеливался больше тревожить его покой, будто побит был он сам.

Три из этих двенадцати монастырей были построены на вершине крутой горы. Было очень трудно поднимать туда воду от подножия, а потому братия не раз просила Бенедикта переменить местоположение обители. Однажды ночью он взобрался на гору с молодым парнем и после долгой молитвы положил там в виде знака три камня. Утром, когда он спустился и монахи пришли к нему с обычным требованием, он сказал:

— Ступайте на вершину и найдите три положенных там камня. Копайте на обозначенном месте, и Бог откроет вам воду.

Они поднялись и нашли место, где уже даже от камней пахло влагой. Монахи выкопали яму и скоро увидели, как она наполняется водой. Течет она щедро и по сию пору, спадая потоком к подножию горы.

Как-то раз один их монахов выкашивал ежевичные кусты вокруг монастыря Бенедикта, но вдруг лезвие косы отлетело и упало на дно озера. Человек очень расстроился, но святой опустил в озеро рукоять, лезвие тотчас поднялось со дна и прикрепилось к ней.

Один очень молодой монах по имени Пласид пошел за водой и упал в реку; течение подхватило его и отнесло от берега на расстояние полета стрелы. Он начал тонуть. Святой Бенедикт в своей келье немедленно узнал об этом через внутреннее видение. Он вызвал Маура, поведал ему о случившемся и приказал бежать на выручку Пласиду. Получив благословение Бенедикта, Маур так быстро мчался на помощь, что прошел по воде, думая, что все еще идет по песку, добрался до юноши и вытащил его за волосы на берег. Потом вернулся и описал все происшедшее Божьему человеку. Святой приписал спасение монаха не своей добродетели, а послушанию Маура.

Жил священник по имени Флоренций, чья дурная воля против Бенедикта родила в нем такое безумие, что он послал святому отравленный хлеб под видом благословенного. Бенедикт принял дар с благодарностью и отдал вороне, которая всегда получала хлеб у него из рук, с такими словами: «Именем Иисуса Христа унеси сей хлеб и брось там, где никто не сможет найти его и съесть».

Ворона открыла клюв, расправила крылья и стала кружить над хлебом, каркая так, словно хотела сказать, что готова повиноваться, но просто не может исполнить приказания. Тем не менее святой повторял команду снова и снова, говоря:

— Подбери его, подбери, тебе это не повредит, и унеси подальше, как я сказал.

Наконец ворона унесла хлеб и спустя три дня вернулась, чтобы получить привычную пищу с ладони святого.

Флоренций, видя, что ему не удалось убить тело святого, загорелся желанием убить души его учеников. Для этого он нанял семь девушек, чтобы они пели и танцевали в монастырском саду для возбуждения в монахах страстей. Святой увидел это из своей кельи и испугался, что ученики его и впрямь могут впасть в грех, а потому сдался перед злобой своего противника и решил искать новое место для обители, забрав с собой нескольких монахов. Флоренции с балкона увидел, что Бенедикт уходит, и уже торжествовал победу, но неожиданно балкон рухнул и похоронил под собой Флоренция. И тогда Маур побежал за святым и сказал:

— Возвращайтесь же скорее! Того, кто причинил вам столько горя, больше нет!

Но Бенедикт лишь горестно простонал, расстроенный одновременно и тем, что враг его мертв, и тем, что ученики возрадовались смерти врага. А потому он наложил на Маура епитимью, дабы впредь он не радовался ничьей смерти.

Избрав другое место для жизни, Бенедикт сменил местность, но не врага. Он отправился в Монте-Кассино, где тогда находился храм Аполлона. Там он построил молельню в честь святого Иоанна Крестителя и обратил местное население в истинную веру. Но древний враг рода человеческого, расстроенный происшедшим, предстал перед ним в ужасном обличье и гневе, угрожая святому огнем, рвавшимся из глаз и уст.

— Бенедикт! Бенедикт! — кричал он, но святой не отвечал, и дьявол закричал еще громче: — Проклятый, проклятый, а не Бенедикт![209] Не благословенный, но окаянный! За что преследуешь меня?!

Однажды монахи попытались поднять камень, лежавший на земле, чтобы положить его в основание стены, которую они строили, но не смогли. Огромное количество людей не могло даже сдвинуть этот камень, но пришел человек Божий, благословил их, и камень был тотчас поднят. Когда они задумались, как же это произошло, то поняли, что в камне сидел дьявол и удерживал его на месте. Затем, когда стена была уже довольно высокой, святому снова явился злой дух и сообщил, что тоже идет строить стену. Бенедикт тотчас отправил братии послание:

— Братья, будьте на страже! Дьявол следует за вами!

Посланец едва успел произнести последнее слово, как дьявол разрушил стену, и под ее обломками

Один мирянин, известный своей добродетельной жизнью, взял в обычай раз в год посещать святого, постясь по дороге. Однажды на пути к нему присоединился другой путешественник, несший провизию. Спустя некоторое время он сказал мирянину:

— Пойдем, товарищ, подкрепим наши силы какой-никакой пищей, ведь впереди у нас еще долгий путь.

Добродетельный мирянин ответил, что всегда постится в дороге, и второй умолк. Через некоторое время он возобновил свои предложения, но опять встретил отказ. Прошел еще час, долгая дорога истомила путников, а они как раз подошли к лугу, где бил источник и было все, что могло дать отдых и наслаждение телу. Спутник мирянина указал ему на это и снова стал соблазнять пилигрима немного поесть, а затем отдохнуть. На этот раз предложения его очаровали слух и зрение паломника, и он согласился. Но когда он явился к Бенедикту, тот сказал ему:

— Вот ведь, брат мой, враг не мог соблазнить тебя ни в первый, ни во второй раз, но на третий раз он тебя победил.

Мирянин распростерся у ног святого, признав свою вину.

Тотила, царь готов, решил проверить, правда ли Божий человек обладает даром прозрения, и потому одел своего оруженосца в царские одежды и отправил его в монастырь с надлежащими регалиями и почестями. Но когда Бенедикт увидел пришедшего, он крикнул:

— Сними одежды, ибо они не твои!

Оруженосец упал на землю и признался, что осмелился обмануть столь великого человека.

Святому привели одного одержимого дьяволом писца, чтобы Бенедикт излечил его. Святой изгнал из бедняги злого духа и сказал:

— Ступай домой, с этих пор не ешь мяса и не принимай никогда сана; как только ты сделаешь это, снова окажешься во власти дьявола.

Писец некоторое время исполнял наставления святого, но потом, увидев, что его обошел по службе человек гораздо более молодой, пошел против сказанного Бенедиктом, словно напрочь забыл о том. Скоро его посвятили в священники, и тут же дьявол овладел им, стал рвать на части и мучил до тех пор, пока он не испустил последний вздох.

Некий человек отправил к святому мальчика с двумя флягами вина. Но мальчик одну из них спрятал по дороге и передал только одну. Бенедикт вежливо принял дар, но на прощанье предупредил мальчика:

— Будь осторожен и не пей из спрятанной тобой фляги, сначала аккуратно открой ее и посмотри, что там внутри.

Сбитый с толку мальчик оставил святого и на обратном пути решил проверить сказанное. Когда он открыл крышку, из фляги выскользнула змея.

Как-то раз, когда святой ужинал, ему прислуживал и держал светильник монах — сын одного священника высокого сана. И вот, ужаленный гордостью, монах этот стал думать: «Что это за человек, перед которым я должен держать светильник, ждать, пока он поужинает, и вообще прислуживать? И кто я, чтобы делать для него все это?!» Но тут же святой человек ответил ему:

— Осени крестом свое сердце, брат, осени крестом! Что ты говоришь себе?

Затем он позвал других монахов, чтобы они забрали светильник из рук роптавшего, тому же велел вернуться в келью и тихо сидеть там.

Во дни Тотилы один гот по имени Галла, еретик-арианин, вел себя по отношению к истинно верующим католикам самым ужасным образом. Ни один монах или служитель церкви не мог выйти из его рук живым. Однажды, воспламененный огнем жадности и ища очередную жертву, этот гот стал испытывать разные виды пыток на одном крестьянине. И жертва, будучи не в силах выносить боль, выпалила, что и он, и все его имущество отданы под защиту Бенедикта, слуги Божьего. Мучитель поверил в это и дал несчастному немного передышки. Но, удерживаясь от пыток, он все же связал крестьянину руки терниями и погнал впереди своего коня, дабы он показал ему Бенедикта, который якобы владел имуществом бедняги. Последний со связанными за спиной руками привел мучителя к монастырю святого и нашел того читающим книгу на пороге своей кельи. Крестьянин сказал Галле, следовавшему за ним и пылавшему гневом:

— Вот отец Бенедикт, о котором я говорил.

Галла посмотрел на святого и, снедаемый неправедной яростью, решил, что замучает и этого монаха так же, как привык мучить других, и гаркнул Бенедикту:

— Ну-ка, вставай да верни этому парню его собственность!

Услышав голос, Божий человек оторвался от книги и воззрился на Галлу и связанного человека. И как только святой глянул на руки крестьянина, путы его таинственном образом спали гораздо быстрей, чем их можно было завязать. Галла, видя, что только что связанный человек теперь свободен, был поражен видом такой силы. Он спешился и согнул свою непокорную жестокую выю к ногам Бенедикта, вручая себя молитвам святого. Тот с трудом отложил чтение, позвал монахов и приказал им ввести Галлу внутрь, чтобы он получил благословение и немного пищи. Когда гот вернулся к нему, Бенедикт уговорил его оставить свою нечестивую жестокость. Галла уехал и никогда больше не осмеливался требовать чего-либо от крестьянина, путы которого развязал Бенедикт не руками, а одним лишь взглядом.

То

Он сказал:

— Почему вы столь обеспокоены нехваткой хлеба? За сегодняшней скудостью последует завтрашнее изобилие!

На следующий день перед кельей святого и в самом деле оказались мешки с двумястами мерами муки. Всемогущий Бог послал их, но чьими руками — неведомо до сих пор. Увидев это, братия вознесла хвалу Богу и научилась не сомневаться ни в изобилии, ни в нужде.

В другом месте мы читаем о человеке, сын которого настолько страдал от слоновьей болезни, что у него выпали все волосы, череп вздулся, а текущий гной было никак не остановить. Отец послал мальчика к Божьему человеку, который быстро вернул ему здоровье, после чего родители бесконечно благодарили Господа. Мальчик же преуспевал в добрых делах до тех пор, пока счастливо не почил в бозе.

Однажды Бенедикт послал нескольких монахов в некое место, где они должны были построить монастырь, и назначил день, когда он придет к ним и расскажет, как его надо строить. Перед рассветом назначенного дня монаху, которого Бенедикт благословил стать аббатом будущего монастыря, и его помощнику было видение. Обоим святой в деталях описал все места, где должны стоять различные строения будущей обители. Но они не поверили видению и продолжали ждать прибытия самого Бенедикта до тех пор, пока не вернулись к нему сами и не сказали:

— Отче, мы ждали, что ты придешь, как обещал, но ты не явился.

— Почему так говорите, братья? — удивился он. — Разве я не приходил к вам и не дал точных указаний? Идите же и выполняйте все, как я указал вам в вашем видении.

Неподалеку от монастыря Бенедикта жили две монашки благородного происхождения, которые не могли сдерживать языки и часто сердили настоятельницу своими нескромными разговорами. Она сообщила об этом Божьему человеку, и тот послал им такое указание:

— Обуздайте свои языки, или я лишу вас причастия. Конечно же, он не намеревался этого сделать, а желал только припугнуть женщин. Но монашки не изменили своего поведения, спустя несколько дней они умерли и были похоронены в храме. Когда служили мессу и дьякон произнес обычную формулу: «Пусть не допущенные к причастию выйдут прочь!»[210] — то старая нянька обеих монахинь, которая всегда жертвовала на храм от их имени, увидела, как они вышли из могил и покинули церковь. Когда она сообщила об этом святому Бенедикту, тот своей рукой дал ей дары и сказал:

— Иди и пожертвуй это от них, и тогда они не будут больше лишены причастия.

Это было сделано, и с тех пор, когда дьякон произносил эти слова, монахини больше не покидали храма.

Монах, без благословения аббата покинувший монастырь, чтобы увидеться с родителями, умер в тот же день, как добрался до дома. Когда стали его хоронить, земля снова и снова выкидывала его обратно. Родители пришли к Бенедикту и стали умолять его дать благословение мертвому. Святой дал им молитву благословения Святых Небесных Сил и сказал:

— Идите, положите это ему на грудь и верните его в могилу.

Они так и сделали, земля приняла тело и больше не отторгала его.

Другой монах, который был несчастлив в монастыре и хотел покинуть его, настолько докучал Божьему человеку, что, наконец устав от этого, последний дал разрешение. Но едва только монах вышел за ворота, как повстречался с драконом, который тут же открыл пасть, чтобы проглотить его. Монах стал звать на помощь кого-нибудь из братии, что были поблизости.

— Скорее, спешите! Дракон хочет сожрать меня!

Они прибежали, но не увидели никакого дракона, отвели дрожащего, испуганного монаха обратно в монастырь, где он сразу же дал обещание никогда больше не покидать стен обители.

Как-то раз голод вновь охватил всю провинцию, и святой Бенедикт отдавал нуждавшимся все, что мог найти, так что скоро в монастыре не осталось ничего, за исключением небольшого количества масла в стеклянном кувшине. Святой приказал келарю отдать это масло тому, кто его попросит. Келарь выслушал распоряжение, но не подчинился, поскольку масла не хватало даже для братии. Когда Божий человек узнал об этом, он выбросил кувшин в окно, дабы в монастыре не оставалось и духу непослушания. Кувшин ударился о скалу, но не разбился и даже не расплескал масло, и аббат распорядился отдать его первому нуждающемуся. Горько сетуя на монаха за его непослушание и за отсутствие веры, святой стал молиться, и тут же рядом с ним возникла огромная бочка, настолько полная масла, что оно лилось через край на каменный пол.

Однажды святой спустился из монастыря на равнину, чтобы встретиться с сестрой, которая решила навестить его. И когда они вечером сидели за трапезой, она попросила, чтобы он остался с ней на ночь. Но Бенедикт решительно отказал ей в этом. Тогда она опустила голову на руки и стала молить Господа, а когда подняла ее, то вокруг стали вспыхивать такие молнии, греметь такой гром и лить такие потоки дождя, что никто

— Да простит тебя Господь, сестра! Что ты наделала?

— Я же просила тебя, — ответила она, — но ты не слушал меня. И вот я помолилась Господу, и Он меня услышал. А теперь ступай своей дорогой, если можешь!

И вышло так, что всю ночь они провели в святых беседах и взаимных поучениях. О чудо! Три дня спустя, когда он вернулся в монастырь, святой поднял глаза к небу и увидел душу сестры в виде голубя, пронзающего тайные сферы небес. Тогда он повелел перенести тело ее в монастырь и положил спать вечным сном в могилу, которую приготовил для себя.

Однажды ночью, когда Бенедикт смотрел в окно и молился Господу, он увидел распространяющийся по небу свет, столь яркий, что он рассеивал всю темноту ночи. Казалось, весь мир собрался в этом солнечном потоке и предстал у него перед глазами. Потом он увидел душу Германа, епископа Капуи, которая возносилась на небеса, и спустя некоторое время узнал, что в этот час душа епископа отлетела от его тела.

В тот год, когда ему суждено было покинуть эту жизнь, святой предсказал день своей смерти и поведал о нем братии. За шесть дней до кончины Бенедикт приказал открыть свою могилу. Святой страдал приступами горячки, становившимися тяжелее день ото дня. На шестой день он сам дошел до храма, где в последний раз причастился кровью и телом Христовым. Затем, все еще стоя, поддерживаемый своими монахами, он воздел руки к небесам и отдал душу посреди молитвы.

В тот день, когда святой Бенедикт покинул сей мир и отошел ко Христу, двум монахам было видение; один из монахов находился в келье, а второй — вдали от монастыря. Они увидели сверкающую дорогу, устланную ковром и освещенную бесчисленными лампами, поднимавшуюся на небо к востоку из кельи Бенедикта. Человек прекрасной наружности, стоявший над дорогой в сверкающем свете, спросил монахов, знают ли они, что за дорогу видят перед собой. Они ответили, что не знают, и он сказал:

— Это дорога, по которой Бенедикт, любимый Богом, поднимается на небеса.

Святой был погребен в молельне Святого Иоанна Крестителя, которую он построил на развалинах храма Аполлона. Он преставился в 518 году по Рождеству Христову во времена Юстина Старшего[211].

Часть шестая

Святые отцы

Иоанн по прозвищу Хризостом[212]

Иоанн по прозвищу Хризостом, или Златоуст, был уроженцем Антиохии, сыном родителей благородного происхождения Секунда и Анфузы. «Трехчастная история»[213] дает нам полное описание его жизни, наследства, характера и тех несчастий, которые пришлось ему вынести.

Иоанн стал рано заниматься философией, но затем оставил это занятие, чтобы полностью посвятить себя Священным Писаниям. Он был рукоположен священником и служил слишком строго по своей ревности к целомудрию. Он был скорее груб, чем вежлив, и, поскольку всегда сосредоточивался на том, чтобы совершать правильные поступки в настоящем, был неспособен посмотреть вперед на последствия своих действий. Те, кто плохо его знал, могли посчитать его раздражительным в беседах, но он был прекрасным учителем, умевшим замечательно объяснять и прояснять суть, а также несравненным стражем строгой морали.

В царствование цезарей Аркадия и Гонория, при понтифике Дамасе[214], Иоанн был рукоположен священником в подчинявшемся Риму Константинополе. Решив раз и навсегда изменить жизнь клира, он возбудил среди него ненависть к себе: они считали его сумасшедшим и клеветали на него повсюду. Он никогда никого не приглашал к себе отобедать и не хотел быть приглашаем другими. Ходили слухи, что он ведет так себя потому, что манеры его за столом чудовищны. Другие же говорили, что он никого не приглашал разделить с ним трапезу, поскольку предпочитал только самые дорогие и изысканные блюда. Правда же заключалась в том, что строгое воздержание часто причиняло ему тяжкие головные и желудочные боли, потому он и избегал праздничных застолий.

Народ любил его за службы, проводимые в храме, и не обращал внимания на то, что говорят завистники. Недоброжелательность по отношению к нему выросла еще больше, когда Иоанн принялся обличать людей высокого положения.

Один эпизод продемонстрировал всем действительную суть Иоанна. Евтропий[215], препозит императора, бывший в тот год консулом, захотел отомстить некоторым людям, искавшим спасения в церкви. Поэтому он сделал так, что император издал закон, уничтожающий право таких беглецов и предписывающий церквам их выдачу. Но спустя недолгое время Евтропий сам впал в немилость у императора и побежал за спасением в церковь. Епископ Иоанн, услышав об этом, вошел в храм и обнаружил там препозита спрятавшимся под алтарем. Прямо тут же он произнес речь, полную жестоких упреков и обличений самого Евтропия. Нежелание Иоанна смилостивиться над несчастным и то, что он продолжал порицать его, многих настроило против епископа. Евтропия взяли в темницу и обезглавили. По многим причинам многие люди критиковали и грубо укоряли Иоанна, и число этих людей все росло и росло.

Теофил[216], епископ Александрии, был озабочен тем, чтобы сместить Иоанна и заменить его священником по имени Исидор, а потому

В это время жил некий Гаймас[217], кельт по рождению и настоящий варвар по характеру. Он был увлечен своими тираническим амбициями и впал в ересь арианства, оставаясь при этом командующим армией. Он попросил императора отдать ему и его сотоварищам одну церковь в городе. Император, дабы не выглядеть тираном, не возражал. Он обратился к Иоанну с просьбой отдать один храм. Но Иоанн, твердый в своей добродетели и сжигаемый ревностью, ответил:

— О император, не позволяй этого или отдай святое псам! Не бойся этого варвара! Вызови нас обоих, и сам услышишь, что мы скажем друг другу. Я прикушу ему язык, и это остановит его самонадеянные требования!

Император был счастлив услышать такие речи и вызвал обоих явиться к нему на следующий день.

Когда Гаймас потребовал для себя церковь, Иоанн сказал:

— Дом Божий открыт для тебя везде, и никто не может помешать тебе молиться.

Гаймас ответил:

— Я принадлежу к иной секте и имею право требовать храм для себя и своих людей. Я много трудился на благо римского государства, и мое прошение не может быть отклонено.

Иоанн же сказал:

— Ты получил немало наград — наград, превышающих твои заслуги. Ты стал командующим армией, и, более того, ты носишь тогу консула. Ты должен помнить, кем ты был раньше и как вознагражден ныне, как нищ ты был и как богат ты стал, какие рубища ты носил и как роскошно одет ты ныне. И поскольку столь малые труды принесли тебе столь великую прибыль, не будь неблагодарен по отношению к императору, осыпавшему тебя почестями.

Этого оказалось достаточно, чтобы Гаймас закрыл рот и умолк.

Иоанн продолжал править Константинополем твердой рукой, но Гаймас возжаждал уже целой империи. И поскольку тать ничего не может сделать днем, ночью подослал своих варваров поджечь дворец императора. Вот тут-то и стало видно всем, как Иоанн охранял город. Перед варварами предстало великое воинство вооруженных ангелов в человеческом обличье, и поджигатели мгновенно разбежались.

Когда об этом сообщили Гаймасу, он ничего не мог понять, поскольку знал, что все его регулярные войска стоят гарнизонами по другим городам. Он послал варваров в следующую ночь, но они снова были отогнаны одним видом ангелов. Наконец Гаймас отправился сам, увидел чудо и подумал, что войско это спрятано днем, а охраняет город только ночью.

Он отправился во Фракию, набрал там большое войско и разграбил страну. Люди были запуганы жестокостью варвара. В это время император возложил на Иоанна поручение отправиться послом к Гаймасу, и Иоанн, оставив старые распри, поехал туда со рвением. Гаймаса тронула искренность святого, и он, забыв его упреки, выехал встретить его далеко вперед. Он взял Иоанна за руку и в знак смирения положил ее себе на глаза, а сыновей заставил обнять святые колени епископа. Такова была сила добродетели Иоанна: даже такого страшного человека смог он склонить к смирению и страху.

В то время возник спор о том, имел Бог тело или нет. Много было словесных битв и несогласий по этому поводу, одни поддерживали первое мнение, другие — второе. Большинство последних составляли простые монахи, ввергнутые в обман и говорившие, что Бог был отделен от телесной формы. Теофил, епископ Александрии, придерживался обратной точки зрения. Он спорил против тех церковников, которые утверждали, что у Бога есть человеческий облик, и проповедовал, что Бог бестелесен. Об этом узнали египетские монахи, которые оставили свои жилища и прибыли в Александрию, где принялись возбуждать недовольство Теофилом и даже пытались убить его. Эти действия напугали Теофила, и он сказал им:

— Я смотрю на вас и вижу лик Божий.

Они же ответили:

— Если ты действительно считаешь, что Божий лик схож с нашими, предай анафеме книги Оригена[218], которые противоречат нашему верованию! А если ты не сделаешь этого, то окажешься восставшим против императоров и самого Бога, и всем будет явлен твой позор.

— Только не совершайте насилия, — сказал Теофил, — и я сделаю все, чтобы ублажить вас.

Таким образом он отразил нападение монахов. Но заметим, были обмануты не хорошо выученные настоящие монахи, а простые, возбужденные горячкой своей веры, поднявшиеся против братьев, придерживавшихся противоположного мнения, и убившие многих из них.

Пока все это происходило в Египте, Иоанн в Константинополе процветал в своем учении и был обожаем всеми. Тем не менее количество ариан росло, и они получили храм за стенами города. Они собирались там по субботам и воскресеньям, ночами пели на улицах гимны и антифоны, а на рассвете, все еще продолжая петь, маршировали через ворота к центру города и обратно к собственной церкви. Делали они это в насмешку над православными, часто напевая:

— Где вы, говорящие о могуществе трех в одном?

Иоанн опасался, что простой народ может быть увлечен этими песнями в ересь, и распорядился, чтобы истинно верующие тоже собирались и пели ночами гимны, дабы не слышать пения других и укреплять верующих в их вере.

Ариане, загоревшиеся ревностью и завистью, зашли так далеко, что решили совершить убийство. Однажды ночью Бризон, один из евнухов императрицы, которого Иоанн назначил возглавлять хоры поющих, был убит камнем, и, хуже того, в каждом хоре тоже было убито по нескольку человек. Император, взволнованный этими беспорядками, запретил арианам распевать гимны публично.

В это время Севериан, епископ Габалы[219], человек, уважаемый своим окружением, фаворит императора и императрицы, прибыл в Константинополь и был тепло встречен Иоанном. А когда вскоре последний отправился в путешествие по Азии, он оставил Севериану на попечение свою церковь. Но Севериан был вероломен и стал ластиться к народу. Серапион[220], один из клириков Иоанна, осторожно рассказал Иоанну об этом. Однажды, когда Севериан проходил перед ним, Серапион не встал, и оскорбленный епископ закричал:

— Если этот Серапион не умрет, то Христос не был рожден в человеческом естестве!

Услышав это, Иоанн вернулся в Константинополь и выгнал Севериана из города как богохульника. Императрица была страшно расстроена. Она вызвала Иоанна и попросила помириться с Северианом. Он же отказался сделать это до тех пор, пока она не принесет своего малолетнего сына Феодосия и не положит его епископу на колени, прося и умоляя простить Севериана.

В это же время Теофил, епископ Александрии, несправедливо снял Диоскора[221], святого человека, и Исидора[222], раньше бывшего его другом. Эти двое прибыли в Константинополь, рассказали о случившемся императору и Иоанну. Иоанн отнесся к прибывшим с большим уважением, но не спешил принимать их сторону до тех пор, пока не узнает о происшедшем как можно больше. Однако до Теофила дошли ложные слухи, будто Иоанн состоит в союзе с Диоскором и Исидором и поддерживает их. Это разгневало Теофила, и он бросил все свои силы не только на то, чтобы отомстить двум ослушникам, но и на то, чтобы убрать с глаз долой Иоанна.

Скрывая свои истинные намерения, он отправил послания епископам всех городов, в которых сообщалось о его желании осудить работы Оригена. Создав видимость дружбы, он обманул Епифания, святого и уважаемого епископа Кипра, и попросил его осудить книги Оригена, поскольку сам он якобы сделал то же. Епифаний, чья святость удерживала его от подозрения кого-либо в непорядочности, вызвал своих епископов на Кипр и запретил чтение Оригена, после чего он написал Иоанну, понуждая и его остановить чтение этих книг и прислать подтверждение тому, что указание его исполнено. Тем не менее Иоанн не обратил на это внимания и продолжал проповедовать доктрину Церкви, выдающимся деятелем которой был, и нимало не беспокоился о заговорах, плетущихся вокруг него.

Наконец Теофил выпустил наружу свою долго скрываемую ненависть к Иоанну, и стало ясно, что он желает его смещения. Враги епископа, множество клириков и дворцовых чиновников посчитали, что настало удобное время, и сделали все, чтобы созвать в Константинеполе совет, настроенный против Иоанна. Но в город приехал Епифаний, привезя с собой осуждение книг Оригена. Ничего не говоря о Теофиле, он склонился принять гостеприимство Иоанна. Некоторые епископы, исходя из уважения к Епифанию, подписались под осуждением Оригена, но гораздо большая их часть отказалась. Среди последних был и Феотин, епископ Скифии, человек, известный своей прямотой, который ответил Епифанию следующими словами:

— Я не позволю себе ни совершить несправедливости по отношению к тому, кто так преданно служил до самого своего упокоения, ни отважиться на богохульство, осудив труды того, кого не находили причин осуждать наши предшественники, ибо и сам не нахожу у него в учении ошибок. Те, кто возводит на него обвинения, сами себя не разумеют. Афанасий, защитник Никейского собора от ариан, взывал к этому человеку как к свидетелю веры. Он ставил книги Оригена на один уровень со своими и говорил: «Ориген, этот обожаемый, не знающий устали человек, свидетельствует нам о Сыне Божием, подтверждая, что он совечен Отцу».

Однако Иоанн вполне благосклонно принял то, что Епифаний в нарушение всех правил стал служить в его церкви, и по-прежнему просил его оставаться с ним среди других епископов. Епифаний ответил, что не останется в его храме и не станет служить, если только Иоанн не прогонит Диоскора и не осудит книги Оригена. Иоанн отказался подчиниться, и Епифаний оказался в стане врагов епископа. Он осудил труды Оригена, объявил приговор Диоскору и принялся позорить Иоанна как защитника последнего. Иоанн отправил ему такое послание: «О Епифаний, ты совершил множество деяний, противных правилам! Во-первых, ты провел службу в церкви, относящейся к моей юрисдикции. Во-вторых, по собственной власти ты праздновал священные мистерии, в-третьих, когда я пригласил тебя, ты не явился, отделавшись извинениями, и, наконец, ты слишком веришь в себя. А потому берегись, как бы не началась смута среди народа и не поглотила тебя самого!»

Получив это послание, Епифаний оставил город, но до отъезда на Кипр тоже написал Иоанну: «Надеюсь, что ты не умрешь епископом». На это Иоанн ответил: «Я надеюсь, что ты никогда не доберешься до родины». Обе надежды исполнились: Епифаний умер по дороге домой, а Иоанн со временем был смещен и закончил свою жизнь в изгнании.

Но у бесов была вырвана их добыча у самого края могилы святого Епифания. Он был человеком замечательно снисходительным к бедным. Однажды он раздал им все церковные деньги, не оставив себе ничего. Вскоре после этого появился некий странник, который передал святому огромный мешок с деньгами и ушел. Так никто и не узнал ни откуда пришел этот странник, ни куда он ушел. В другой раз пара бедняков решила провести Епифания, чтобы тот дал им немного денег. Один из них распростерся на земле, а другой, рыдая, встал над ним, как над мертвым, жалуясь, что у него нет средств даже похоронить товарища. Проходивший мимо Епифаний помолился о том, чтобы умерший покоился с миром, а его товарищу предложил деньги на погребение. Он утешил плачущего и отправился дальше. Тогда приятель стал расталкивать «мертвого» и сказал:

— Вставай, поднимайся! Сегодня мы попируем на плоды своего труда!

Он тряс его снова и снова, но вдруг увидел, что тот действительно мертв, и бросился вслед за Епифанием.

Он рассказал, что произошло, и умолял оживить товарища. Епифаний произнес слова утешения, но оживлять никого не стал, дабы бедняку не казалось и впредь столь легким делом менять решения слуг Божьих.

После отъезда Епифания Иоанн узнал, что того настроила против него императрица Евдоксия. Не скрываясь, как и обычно, епископ отслужил службу своей пастве, в которой весьма жесткими словами поносил всех женщин. Все, разумеется, поняли, что диатриба[223] была нацелена против Евдоксии. Императрица прослышала об этом и пожаловалась Аркадию, говоря, что эти поношения, направленные против его жены, на самом деле целят в него самого. Император обиделся и приказал Синоду осудить Иоанна. Теофил быстро собрал епископов, и враги Иоанна сплотились, называя его высокомерным и надменным. Епископы собрались в Константинополе с целью разбора писаний Оригена, но теперь, открыто встав в оппозицию Иоанну, послали за ним. Иоанн посчитал, что осуждения этих его врагов можно избежать, и потребовал созвать Всемирный синод. Епископы вызывали его четыре раза, но он, понимая, зачем это делается, продолжал требовать Синода. Тогда они осудили его лишь на том основании, что он не подчинился их приказу.

Люди в городе узнали о происходящем и были уже готовы восстать, протестуя. Они никогда не позволили бы, чтобы их епископа забрали из храма, и потребовали, чтобы дело разбиралось на Всемирном синоде. Тем не менее император распорядился, чтобы Иоанн был выдворен из храма и отправлен в изгнание. Тот, опасаясь народного возмущения, позволил забрать себя и отправить в ссылку еще до того, как люди поняли, что происходит. Когда новость эта распространилась, поднялась волна народного волнения, столь серьезная, что даже многие враги Иоанна почувствовали себя виноватыми перед ним и, несмотря на то что еще недавно жаждали его смещения, теперь стали говорить, что епископ — жертва клеветы.

Тогда Севериан, о котором уже упоминалось выше, провел в храме службу, где дурно отзывался об Иоанне, говоря, что, если бы даже он не совершил никакого иного преступления, для его смещения достаточно одной его гордыни. Это еще более подогрело народное недовольство императором и епископами, вследствие чего Евдоксия почувствовала себя обязанной просить императора вернуть Иоанна из ссылки. Тут страшное землетрясение обрушилось на город, и общественное мнение посчитало, что это результат изгнания Иоанна. Тогда к нему были посланы легаты с просьбой скорее вернуться, дабы помочь своими молитвами находящемуся в опасности городу и успокоить народные волнения. Однако для того, чтобы убедить его вернуться, гонцов пришлось посылать еще раз, а потом еще и еще. И когда Иоанна все же вернули в город, правда так и не добившись его согласия, все население вышло встречать епископа с факелами и фонарями. Тем не менее он отказался занять свою прежнюю епископскую кафедру, заявив, что на это должен быть синодальный декрет и что сделать это должны те, кто осудил его. Но люди жаждали снова видеть его на прежнем месте и слушать слова своего учителя. Мнение народа победило. Иоанн занял прежнее место и продолжил свои проповеди.

Теофилу пришлось как можно скорее убираться восвояси. Когда он добрался до Гиерополиса, там умер епископ, и на его место был выбран святой монах по имени Ламон, который попытался уклониться от принятия должности. Однако Теофил заставил его принять избрание. И Ламон ответил ему следующими словами:

— То, чего хочет Бог, исполнится завтра.

На следующий день, когда пришли за ним в келью, продолжая настаивать на принятии им сана епископа, он сказал:

— Сначала помолимся Господу.

Ламон стал молиться и по окончании молитвы преставился.

Тем временем Иоанн, никем более не прерываемый, продолжал свои проповеди. В то время в саду напротив церкви Святой Софии в честь августы Евдоксии была воздвигнута серебряная статуя, и знать города стала устраивать вокруг памятника публичные игры. Это решительно не понравилось Иоанну, поскольку он считал, что подобные игрища бесчестят Церковь, и потому он, как всегда, бесстрашно подал свой голос в осуждение происходящего. Гораздо более подходящим действием была бы просьба просто положить конец подобным развлечениям, но Иоанн и не подумал ни о чем в таком роде. Он, дав полную волю своему красноречию, стал бичевать тех, кто разрешил эти игры.

Императрица снова восприняла это как личное оскорбление и решила созвать заседание Синода. Услышав об этом, Иоанн произнес одну из самых знаменитых своих проповедей, начинавшуюся словами: «Опять Иродиада беснуется, опять неистовствует, опять пляшет, опять требует у Ирода главы Иоанна Крестителя!»[224] Это еще больше оскорбило Евдоксию.

В это время был схвачен народом и подвергнут суду человек, пытавшийся убить Иоанна. Однако, чтобы спасти его от смерти, префект выпустил пойманного. Тогда другой человек, слуга одного епископа, тоже бросился на Иоанна, пытаясь убить его. Находившийся рядом человек попытался удержать нападавшего, но убийца сбил его наземь, потом опрокинул еще двоих подоспевших и убил всех троих. Это собрало огромную возмущенную толпу, и слуга нанес смертельные удары еще нескольким собравшимся. Посреди этого беспорядка люди все-таки спасли Иоанна и потом не спускали с него глаз ни днем, ни ночью.

Но Евдоксия добилась того, чего хотела. Епископы собрались в Константинополе, и обвинители начали говорить об Иоанне с явными намерениями порочить его. Наступало Рождество, и Аркадий послал сказать Иоанну, что если тот не очистится от всех предъявленных ему обвинений, то он, император, не примет от него причастия. Однако епископы ничего не смогли найти против Иоанна, за исключением того, что он сел на епископскую кафедру без декрета совета. С приближением Пасхи император известил Иоанна, что тот не может находиться в храме, поскольку его осудило уже два совета. Таким образом, Иоанн оставался дома и больше не ходил

О случившемся узнал папа Иннокентий и был весьма обеспокоен, а потому решил созвать совет и отправил буллу клирикам Константинополя, запрещая рукополагать кого-либо, являющегося последователем Иоанна. Последний был весьма изнурен долгим путешествием, страдал от ужасных головных болей и обнаружил, что солнечное пекло для него непереносимо. И в четырнадцатый день сентября в Команах его святая душа освободилась наконец от тела. В час смерти Иоанна на Константинополь и его окраины обрушился чудовищный смерч, и все говорили, что это Господь гневается из-за неправого осуждения Иоанна. Внезапная смерть Евдоксии только подтвердила эту мысль: она скончалась через четыре дня после смерча[225].

После смерти человека, бывшего учителем и для Востока и для Запада, западные епископы больше не совершали причастия совместно с восточными, пока последние не стали поминать священное имя Иоанна в одном ряду с его святыми предшественниками. Более того, Феодосий, христианнейший сын упоминавшегося Аркадия, унаследовавший не только имя, но и набожность своего деда Феодосия, в январе приказал перенести мощи Учителя Церкви в столицу. И люди снова встречали процессию с факелами и фонарями. Феодосий[226] обожал святые мощи, горячо молился за своих родителей Аркадия и Евдоксию, чтобы простилось неразумно причиненное ими зло. К тому времени оба они уже умерли.

Феодосий был самым добросердечным императором; он никогда не осуждал на смерть того, кто причинил ему зло, говоря при этом:

— Если бы я мог возвращать мертвых к жизни!

Двор его напоминал монастырь. Он служил заутрени и хвалитны[227], читал священные книги. Жена его, писавшая поэмы в героическом духе, также звалась Евдоксия. Она родила ему дочь, названную тем же именем. Выдал он дочь за Валентиана, которого сделал императором.

Все это написано в «Трехчастной истории». Иоанн Златоуст умер около 400 года н. э.

Святой Августин[228]

Августин получил свое имя или по своему великому достоинству, или по жару свой любви, или же, опять-таки, согласно этимологии. Он был августином по своему рангу, ибо как Август в качестве императора превосходил всех царей, так и Августин, по словам Реми, превзошел всех докторов. Прочие доктора сравниваются со звездами: «И обратившие многих к правде (будут сиять) — как звезды, навеки, навсегда» (Дан. 12: 3). Но Августин сравнивается со звездами, как то видно из эпистолы, которую поют в его честь, — «как солнце, сияющее над храмом Всевышнего» (Сирах 50: 7). Во-вторых, его имя соответствовало жару его любви, ибо как месяц август горяч жаром природы, так и Августин горяч огнем своей любви к Богу.

В своей «Исповеди» он говорит о себе так: «Ты пронзил мое сердце стрелою любви Твоей»[229], и далее в той же книге: «Порой ты вкладываешь в мою сокровеннейшую сущность крайне непривычное чувство — я не знаю ничего слаще его, — о котором, если бы оно было сотворено во мне совершенным, я мог бы сказать, что это не что иное, как жизнь вечная».

В-третьих, есть и история происхождения имени. Августин происходит от augeo — «я увеличиваю», astin — «город» и ana — «над». Таким образом, Августин — это тот, кто помогает городу расти ввысь, потому мы и поем о нем: «qui praevaluit amplificare civitatem»[230] — он, кто могуществом своим возносил город. Об этом городе он сам говорит в одиннадцатой книге «О граде Божием»: «В святом граде Божием, который в небесах состоит из ангелов святых, различается начало, образование и блаженство. Спросите, откуда он? — Бог просвещает его; откуда его блаженство? — Богом наслаждается. Существуя, имеет определенный вид бытия; созерцая, просвещается; прилепляясь, увеселяется. Есть, созерцает, любит. В вечности Божией получает крепость; в истине Божией сияет светом, в благости Божией радуется»[231]. Или, как говорит Глоссарий, имя Августин означает «великолепный, счастливый, совершенный». Святой был великолепен в жизни, совершенен в своем учении и счастлив в вечной славе.

Жизнь его составлена Поссидием[232], епископом Каламы, как то утверждает Кассиодор в своей «Истории».

Августин родился в Карфагене[233], столице африканской провинции. И был сыном весьма почтенных родителей. Отца его звали Патриций, а мать — Моника. Он был настолько хорошо обучен свободным искусствам, что все считали его философом высочайшего класса и блестящим ритором. Он сам изучил и понял книги Аристотеля и все остальные книги по свободным искусствам, которые мог прочесть, о чем и признается в «Исповеди», говоря: «Негодный раб злых страстей, сам прочел и понял все книги, относившиеся к так называемым свободным искусствам, какие только мог прочесть»[234]. И в той же книге он говорит: «Тебе известно, Господи, что я узнал, без больших затруднений и без людской помощи, в красноречии, диалектике, геометрии, музыке и арифметике; и быстрая сообразительность и острая проницательность — Твои дары, но не Тебе приносил я их в жертву. Они были мне не на пользу, а скорее на гибель»[235]. Он впал в ошибку манихеев, которые считали Христа фантазмом, отрицал Воскрешение и упорствовал в этой ошибке девять лет, пока был отроком. Его внимательность к мелочам была столь сильна, что он утверждал, будто фиговое дерево плачет, когда с него срывают лист или плод.

Когда ему исполнилось девятнадцать, он прочел книгу подлинного философа[236], в которой говорилось, что надо избегать суеты мира и следовать философии. Ему очень понравилась книга, но он весьма сожалел о том, что имя Иисуса Христа, узнанное им

— Я печалюсь о потере сына, — ответила она.

— Будь уверена, — сказал он в ответ, — где ты, там будет и он.

Она обернулась и увидела рядом сына.

Когда мать рассказала Августину об этом видении, он сказал:

— Ты ошибаешься, матушка, ошибаешься! Он сказал не то, что ты передала мне, он сказал: «Где я, там и ты».

— Нет, сын мой, — ответила она, — он сказал мне не «Где он, там будешь и ты», а «Где ты, там будет и он» (3:11).

Мать приободрилась и, как Августин признается в той же книге своей «Исповеди», стала докучать истинно верующему епископу, чтобы тот снизошел и помог ее сыну. Побежденный такой настойчивостью епископ ответил, и слова его стали пророческими:

— Ступай с миром! Ибо невозможно, чтобы сын, за которого льются такие слезы, погиб![237]

После того как Августин несколько лет изучал риторику в Карфагене, он тайно отбыл в Рим, не дав знать об этом матери, и в Риме привлек к себе множество учеников. Мать следовала за ним до самых ворот Карфагена, намереваясь или отговорить его, или отправиться в Рим вместе с ним, но ему удалось отвлечь ее внимание и ускользнуть среди ночи. Когда утром она обнаружила его исчезновение, то наполнила Божий слух своими рыданиями. Каждый день утром и вечером она отправлялась в храм и молилась за сына.

В то время миланцы попросили Симмаха, префекта Рима, послать им учителя риторики. Епископом Милана был тогда Амвросий, человек Божий, и в ответ на эти просьбы был послан в Милан Августин. А мать его все не могла успокоиться и, преодолев всевозможные препятствия, присоединилась к нему. На этот раз нашла она сына ни убежденным манихеем, ни подлинным католиком[238]. Августин же начал везде сопровождать Амвросия и часто слушал, как тот молится. Он обращал тщательнейшее внимание на службы епископа, ожидая услышать что-либо или против ереси манихейства, или в ее поддержку. Но настало время, и Амвросий во всю мощь заговорил об этом заблуждении, разбивая его ясными доказательствами и подтверждая слова свои мнениями великих Учителей Церкви. И заблуждение это было раз и навсегда вырвано из сердца Августина. Что произошло с ним после, он сам рассказывает нам в «Исповеди»: «И как только я узнал Тебя, Ты взял меня к Себе: да увижу, что есть Тот, Кого я пытался увидеть, и что я еще не тот, чтобы видеть. Ты ослепил слабые глаза мои, ударяя в меня лучами Твоими, и я задрожал от любви и страха. Я увидел, что далек от Тебя в этой стране, где все от Тебя отпало, и будто с высот услышал я голос Твой: „Я пища для взрослых: расти, и ты вкусишь Меня. И не ты изменишь Меня в себе, как телесную пищу, но ты изменишься во Мне“»[239].

Путь Христа понравился ему, но он все еще не решался вступить на эти узкие тропы до тех пор, пока Господь не вложил в него мысль отправиться к Симплициану[240], в котором сиял свет, а точнее, Божественная благодать. Ему Августин мог признаться в своих беспокойствах относительно образа жизни, своих трудностях в постижении Бога, к которому каждый идет своим путем. Признаться также и в том, что то, чем он занимается сейчас в миру, не приносит ему удовольствия, того удовольствия, которое вкушает он от сладости ощущения Бога и от красоты храма его, который он любит. Симплициан стал увещевать молодого человека, говоря:

— Как много честных юношей и дев служат Богу в Божьей церкви! А ты не способен сделать и то, что делают многие! Или они делают это сами по себе, а не в Господе? Почему ты настаиваешь, чтобы все решить самому, когда ты не преуспел в решениях вообще? Оцени себя перед Господом, и Он примет тебя и спасет!

В ходе этой беседы всплыла и память о Викторине. Симплициан был чрезвычайно рад и рассказал, как Викторин, будучи все еще язычником, пришел в Рим — слава о его мудрости заслужила ему честь и высокое положение на форуме — и как он постоянно повторял то, что он христианин. А когда Симплициан сказал ему, что не поверит в его христианство до тех пор, пока не увидит его в церкви, Викторин насмешливо ответил:

— Ого! Или это стены делают человека христианином?

Но в конце концов он пришел в церковь, и, чтобы не смущать его слишком сильно, ему предложено было прочитать Символ веры келейно. По обыкновению, после крещения надо было вслух прочесть по книге Символ веры, чтобы окончательно объявить себя христианином. Но Викторин поднялся на кафедру и прочитал Символ веры во всю полноту голоса, и весь Рим, к которому присоединилась и церковь, ликовал, и повсюду неслись крики:

— Викторин! Викторин!

Но как неожиданно они закричали, так внезапно и умолкли.

В это же время явился из Африки Понтициан, друг Августина, и рассказал ему о жизни и чудесах великого Антония, умершего незадолго до императора Константина[241]. Августин был настолько взволнован примерами этих людей, что, обеспокоенный внешне и внутренне, примчался к Алипию и громко воскликнул:

— Теперь мы услышали это! Чего же еще мы ждем? Необразованные люди и те поднимаются и достигают небес, тогда как мы со всей нашей ученостью склоняемся к аду! Или

Он выбежал в сад и, как вспоминает он в той же книге, бросился ничком под фиговое дерево, зарыдав неутешно и громко сетуя:

— Господи, доколе? Доколе, Господи… Опять и опять: «Завтра, завтра!» Почему не сейчас?..[242]

Это «сейчас» не имело конца, а «откладывание» уходило все дальше. Он, как написал после в той же книге, укорял себя за промедление: «Велик Ты, Господи, и всемерной достоин хвалы; велика сила Твоя и неизмерима премудрость Твоя…[243] Как высок Ты на высотах и глубок в глубинах!.. Господи! Пробуди же нас и призови к Себе, обожги и восхить, воспламени и облей своим сладостным благоуханием: да полюбим Тебя, да бросимся к Тебе»[244]. И среди этих своих горьких слез Августин вдруг услышал голос, говорящий ему:

— Возьми и читай! Возьми и читай![245]

Он быстро открыл книгу апостолов, и глаза его сразу остановились на главе, где говорится: «Облекитесь в Господа Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в похоти» (Рим. 13: 14). И мгновенно исчезли у него все тени сомнений. В то время он страдал такой зубной болью, что, как потом признавался, был готов согласиться даже с мнением философа Корнелия[246] о том, что высшее благо для души есть мудрость, а для тела — отсутствие боли. Зубная боль была столь непереносима, что Августин не мог даже говорить, а потому, как он замечает в «Исповеди», писал на восковых табличках, прося всех молиться за него, дабы Господь умерил его страдания. Все преклонили колени в молитве, и боль тут же исчезла.

Августин написал письмо святому Амвросию, сообщая о своем желании стать христианином и прося его указать, какие книги Библии ему надо прочесть для наилучшего приготовления к этому. Амвросий посоветовал читать пророка Исаию, как наиболее подходящего к этому случаю, поскольку пророк этот предсказывает Евангелие и отменяет язычество. Августин прочел первые главы, но не понял их и оставил, чтобы прочесть позже, когда побольше узнает о Священном Писании.

Но вот наступило время Пасхи, и благочестие матери вкупе с молитвами святого Амвросия принесли свои плоды. Августин, которому тогда исполнилось тридцать, вместе с Алипием и своим сыном Адеодатом — прекрасным мальчиком, последствием греха того времени, произведенном на свет, когда Августин был еще язычником и философом, — приняли святое крещение. Именно тогда, как нам рассказывают, Амвросий и пропел «Те Deum laudamus»[247], а Августин ответил ему «Те Dominum confitemur»[248], и таким образом они сочинили гимн и пропели его до конца, что подтверждает Гонорий в своей книге «Speculum Ecclesiae»[249]. Тем не менее в некоторых книгах «кантик, сочиненный Амвросием и Августином» относится к более раннему времени[250].

Теперь, когда он таким чудесным образом был обращен в католическую веру, Августин отказался от всех мирских надежд и оставил школы риторики, которыми руководил. В своей «Исповеди» он рассказывает, как сладка была любовь к Богу, которой он стал отныне наслаждаться. Он говорит: «Ты пронзил мое сердце стрелою любви Твоей. И я вынес Твои слова, пронизавшие утробу мою. Ты собрал все образы рабов Твоих, темных осветил, мертвых оживил. Из какой глубокой и тайной пропасти вызвал Ты в одно мгновение свободную волю мою, — да подставлю шею свою под удобное ярмо Твое и плечи под легкую ношу Твою, Христе Иисусе, „Помощник мой и мой Искупитель“? Как сладостно стало мне вдруг лишиться сладостных пустяков: раньше я боялся упустить их, теперь радовался отпустить. Ты прогнал их от меня. Ты, истинная и наивысшая Сладость, прогнал и вошел на их место. Ты, Который сладостнее всякого наслаждения»[251].

После этого Августин отправился в Африку, взяв с собой Небродия, Эводия и свою любимую мать, но во время их нахождения в Остии на Тибре она умерла. По смерти матери Августин уехал в свои поместья в Африке, где с оставшимися спутниками предался посту и молитвам, стал писать книги и просвещать непросвещенных. Слава о нем распространилась широко, его обожали как за его книги, так и за образ жизни. Он из осторожности не посещал ни один город, где не было епископа, ибо опасался, что его вынудят занять этот пост. В то время в Гиппоне жил один богатый человек, который послал к Августину сказать, что если он придет к нему и будет проповедовать ему Слово, то богач отвергнет все мирское. Услышав это, Августин поспешил в Гиппон. Валерий, местный епископ, хорошо знавший о репутации Августина, несмотря на его возражения, поставил его священником в своей церкви.

Многие, восприняв несогласие Августина и его слезы как гордыню, стали говорить ему, якобы соболезнуя, о том, что, хотя сан священника и ниже его заслуг, это все же верный шаг к сану епископа. В ответ на это Августин основал монастырь для клира и стал жить в соответствии с правилами, утвержденными святыми апостолами. Из этого монастыря вышло около десяти епископов. Епископ Валерий, будучи греком, не очень хорошо знал латинский язык и письменность и потому поручил Августину служить в его церкви против всех правил Восточной церкви. Многие епископы протестовали против этого, но Валерий не обращал на их ропот никакого внимания до тех пор, пока благодаря Августину не исполнил всего, чего сам был сделать не в состоянии.

Примерно тогда же Августин выступил против священника-манихея Фортуната и против других еретиков, особенно сторонников Доната — донатистов, настаивавших на повторном крещении отпавших католиков и манихеев. Августину удалось лишить их всякого влияния. Валерий начал опасаться, что Августина могут сделать епископом в каком-нибудь другом городе, и потому стал настоятельно просить у архиепископа Карфагена собственной отставки, дабы провозгласить Августина епископом гиппонской церкви. Раз за разом Августин отказывался от этого, но в конце концов уступил нажиму и мольбам и принял сан.

Впоследствии, уже после его рукоположения, узнав, что процедура назначения нового епископа при живом прежнем запрещена церковным уставом, он писал и говорил о том, что никогда бы сам этого не сделал. Он сожалел о содеянном и никоим образом не хотел, чтобы это случилось с кем-нибудь еще. Он сделал все, чтобы вынудить Совет епископов принять закон, требующий полного оповещения о статутах Святых Отцов тех, кому предстоит рукоположение. Мы можем прочитать об этом в его «Исповеди»: «Я чувствовал, что Господь никогда не был более недоволен мной, чем тогда, когда я, недостойный быть даже гребцом, был поставлен у руля церкви».

Его одежда, обувь и белье не были ни слишком элегантны, ни слишком бедны, но всегда умеренны и уместны случаю. Мы читаем, что сам он говорил о себе: «Признаю, что стыжусь дорогого платья, и потому, если таковое дают мне, я продаю его, ибо если само платье не может принадлежать всем, то можно разделить на всех его стоимость». Стол его был скуден и редок, но наряду с зеленью и овощами там всегда было мясо для болящих и прочих гостей. За столом он предпочитал посту чтение или добрую беседу, а против язвы злобных слухов оставил следующие строки:

Действительно, как-то раз один из его ближайших друзей-епископов распустил язык, разразившись пренебрежительными замечаниями, и Августин нашел для него жесткие слова, заявив, что если тот не перестанет, то он покинет застолье. В другой раз он пригласил на обед кое-кого из друзей, и один из них, более любопытный, чем остальные, зашел на кухню, где не обнаружил ничего, кроме холодной еды. Приятель вернулся к Августину и спросил, какие же блюда хозяин приказал подать к обеду. Августин, который никогда не интересовался такими вещами, ответил следующее:

— Знаю не больше твоего!

Августин говорил, что у святого Амвросия он выучился трем вещам. Первое — никогда и ни для чего не ухаживать за женщиной, второе — никогда не одобрять того, кто хочет стать солдатом, и третье — никогда не принимать приглашений на обед. Причина первого в том, что он и она могут не подойти друг другу и начнутся ссоры. Второго — в том, что солдаты могут быть использованы и не на правое дело, и тогда тебе будет стыдно. Третьего — в том, что ты можешь не удержаться в пределах умеренности.

Его чистота и его скромность были таковы, что в своей «Исповеди» он признается и униженно обвиняет себя перед Богом в грехах столь ничтожных, о которых можно было бы и вообще не думать. Так, например, он обвиняет себя в том, что однажды, когда был мальчиком, вместо того, чтобы пойти в школу, он играл в мяч; или в нежелании читать и учиться по своей воле, а не по понуждению родителей и наставников; или в той радости, что юношей ему доставляло чтение поэтических басен, таких как «Эней»; или за слезы по поводу смерти Дидоны от любви; или в украденных у родителей со стола или кладовой безделушках из желания поделиться с приятелями; или в жульничестве во время мальчишеских игр. Он обвиняет себя, шестнадцатилетнего, в краже груш с дерева, стоявшего около их собственных виноградников. А также признается в том скромном удовольствии, которое получал от еды, и говорит:

— Ты, Господи, «научил меня принимать пищу, как лекарство. Но пока я перехожу от тягостного голода к благодушной сытости, тут мне как раз и поставлен силок чревоугодия. Самый этот переход есть наслаждение, а другого, чтобы перейти туда, куда переходить заставляет необходимость, нет. Поддержание здоровья — вот причина, почему мы едим и пьем, но к ней присоединяется удовольствие — спутник опасный, который часто пытается зайти вперед, чтобы ради него делалось то, что, судя по моим словам и желанию, я делаю здоровья ради»[252]. «Пьяницей я никогда не был»[253], но опьянение иногда побеждает Твоего слугу. «Кто бы он ни был, он велик и да прославляет он Имя Твое. Я не таков; я человек и грешник»[254].

Его мучает подозрение, что он слишком любит запахи, и он говорит: «Чары запахов меня не беспокоят. Их нет — я их не ищу; они есть — не отгоняю; согласен навсегда обходиться без них. Так мне кажется, но, может быть, я и ошибаюсь… В этой жизни, которая называется „сплошным искушением“, никто не может быть спокоен за себя: если он мог стать из плохого хорошим, это еще не значит, что он не станет из хорошего плохим»[255].

О злоупотреблении чувством слуха он говорит следующее: «Услады слуха крепче меня опутали и поработили, но Ты развязал меня и освободил… Когда же со мной случается, что меня больше трогает пение, чем то, о чем поется, я каюсь в прегрешении; я заслужил наказания и тогда предпочел бы вовсе не слышать пения»[256].

Он обвиняет себя и в сладострастии зрения, замечая, что получает слишком много удовольствия, видя бегущую собаку, или, бродя по полям, радуется, глядя на охотников; или в том, что много времени проводит дома, любуясь на работу пауков, плетущих свои тенета. Он признается в этих грехах перед Господом и говорит в этой же книге, что они отрывают его от

Он обвиняет себя в жажде одобрения и в том, что его соблазняет тщета славы. Он говорит: «Того, кто хочет людских похвал, невзирая на Твое порицание, не защитят люди на Суде Твоем, не вырвут его от осуждения Твоего. Не „грешника, однако, хвалят за желания души его“, „не творящего беззаконие благословляют“: хвалят человека за дар, от Тебя полученный, но если он больше радуется похвалам, чем самому дару, за который его хвалят, то Ты его порицаешь»[257]. «Искушают нас зги искушения ежедневно. Господи, непрерывно искушают. Человеческий язык — это искусительное горнило на каждый день»[258]. «И мне часто кажется, что когда я радуюсь похвале очень понимающего человека, то я радуюсь росту ближнего или надеждам на этот рост, и наоборот — огорчаюсь его недостатками, когда слышу, как он порицает или то, чего он не понимает, или то, что хорошо. А иногда я огорчаюсь и похвалами себе: если хвалят во мне то, что мне самому не нравится, или оценивают больше, чем они стоят, качества даже хорошие, но незначительные»[259].

Этот святой человек отделил себя от всех еретиков столь безжалостно, что они стали публично заявлять, будто в убийстве Августина греха будет не больше, чем в убийстве волка, и сам грех убийства непременно будет прощен Господом. Августин столкнулся со множеством заговоров против него. Например, еретики караулили его в кустах у дороги, по которой он должен был проехать, но по Божьему провидению они ошиблись дорогой и его не встретили.

Он всегда держал в голове заботу о своих нищих друзьях и щедро делился с ними всем, что имел. Порой ради бедных и пленников он брал разбитые во время службы священные сосуды и отдавал их в переплавку, чтобы помочь нуждающимся. Никогда он не хотел приобрести дом, или поле, или виллу для себя самого. Он отказывался принимать множественные оставляемые ему наследства и говорил, что они в гораздо большей степени принадлежат детям и родне покойного, чем ему. Он не имел ни любви, ни склонности к собственности, которой владел во имя церкви, и денно и нощно сосредоточивая мысли на Писании и Божьих вещах. Он не интересовался новыми постройками, твердо отказываясь ими заниматься, чтобы сохранить разум свободным от материальных дел, предпочитая постоянные размышления и усердное чтение. Но при этом он не осуждал тех, кто хотел строить, хотя и считал их планы слишком амбициозными.

Августин высоко ценил тех, кто стремится к смерти. И в этом смысле часто приводил в пример трех епископов.

Об Амвросии он говорил, что, когда тот был уже близок к смерти, ему предложили помолиться о продолжении его жизни, но он ответил так:

— Мне нечего стыдиться моей жизни здесь, среди вас, но я не боюсь и смерти, поскольку Господь есть благо.

О другом епископе, который, услышав, что Церковь сильно в нем нуждается, а потому Господь позволил бы ему еще остаться, заявил:

— Это было бы неплохо — не умирать никогда, но если я все-таки когда-нибудь должен умереть, то почему не сейчас?

А также рассказывал он о том, что святой Киприан поведал еще об одном епископе, который, страдая смертельной болезнью, молился о своем выздоровлении. И тогда явился ему красивый юноша, дрожащий от негодования, и сказал:

— Ты боишься страдания, ты не желаешь смерти?! Что мне с тобой делать?!

В доме святого не было женщин, даже его собственная сестра и дочери его брата не жили с ним вместе, хотя все они тоже служили Господу, как и он. Объяснения его были таковы: хотя он, конечно же, может быть свободен от подозрений в отношении своей сестры и племянниц, они-то сами не могут обойтись без женской прислуги, к которой могут вожделеть мужчины, соответственно, все это может породить среди слабейших смертных человеческие соблазны или вызвать постыдные людские подозрения. Он никогда не беседовал с женщиной наедине, если только у нее не имелось для этого какой-либо особой нужды.

Августин прекрасно держался с родственниками, не способствуя их обогащению, но всегда поддерживая их и облегчая их нужды. Он также старался не вмешиваться в их дела ни письменным, ни устным словом. Являясь истинным философом, который ради доброго имени своего не слишком усердствует в помощи друзьям своим, он говорил: «Тяжел груз возможностей». Но когда он все-таки вмешивался в чьи-то дела, он вел себя так, будто не ношу возложил на себя, а, наоборот, любезно выказывал свою радость по поводу возложенной на него обязанности. Он предпочитал разбирать дела между незнакомыми людьми, а не между друзьями, ибо, разбирая дела незнакомцев, оставался свободен в определении виновного и таким образом приобретал друга в лице того, в чьем отношении была исполнена справедливость, в то время как, разбирая дела друзей, он наверняка мог потерять одного из них, а именно того, против которого будет вынесено его решение.

Августина приглашали во многие храмы, и он молился в них, уберегая множество людей от ошибок. Время от времени он позволял себе отвлекаться от темы службы и говорил, что Бог приказывает ему делать так во имя спасения какого-то конкретного человека. Так произошло в случае одного дельца-манихея, который слушал проповедь Августина. Божий человек отвлекся, чтобы поговорить с ним против его ереси, и купец был обращен в истинную веру.

Случилось так, что именно в это время готы разграбили Рим, и множество христиан страдало от рук этих идолопоклонников и неверных. Это сподвигло Августина написать книгу «О граде Божием». В ней он показывает, что справедливость в этой жизни, где процветает бесчестие, угнетена. Книга рассматривает два города — Иерусалим и Вавилон — и их царей, которыми были в Иерусалиме — Христос, а в Вавилоне — дьявол. Августин говорит, что два города построили две любви: город дьявола построен любовью к себе, перерастающей в презрение к Богу, а град

В эти дни, а точнее, в 440 году н. э. вандалы заняли провинцию Африка, уничтожая все и всех, не глядя ни на пол, ни на положение, ни на возраст. Они достигли Гиппона и крупными силами осадили город. Среди этих треволнений Августин страдал более других в силу своей старости и жил горькой и скорбной жизнью. Слезы, текущие день и ночь, стали его хлебом, ибо он видел одних убитыми, других изгнанниками, видел осиротевшие без священников церкви, снесенные с лица земли города и рассеянных по миру их жителей. Посреди этих бедствий он утешал себя лишь следующим выражением одного мудреца: «Тот, кто дивится падению бревен и камней и смерти смертных, человек не великий».

Как-то раз Августин собрал братьев и сказал им:

— Я просил Господа или спасти нас от этих опасностей, или даровать нам спокойствие вынести их, или же освободить меня от сей жизни, дабы не принуждать меня быть свидетелем этих несчастий.

Очень скоро он получил ответ на свою мольбу. На третий месяц осады Августин слег в горячке и уже не вставал с постели. Понимая, что телесное его бытие готово прейти, он написал «Семь покаянных псалмов», повесил их на стене напротив кровати и, лежа, читал их, постоянно и обильно плача. За десять дней до смерти он распорядился, чтобы никого к нему не пускали, за исключением врача или приносящих пищу, ибо хотел предаваться Богу свободно, не отвлекая внимания ни на что более. И все же один больной пробрался к нему и умолял излечить его от болезни. Августин ответил:

— О чем ты говоришь, сын мой? Неужели ты думаешь, что если б я мог исполнить просимое тобой, то не сделал бы этого также и для себя?

Тем не менее больной настаивал, заявляя, что у него было видение, по которому он должен был прийти к святому и получить излечение. Видя веру несчастного, Августин помолился о нем, и тот выздоровел.

Он излечил множество одержимых дьяволом и сотворил немало других чудес. В двадцать второй книге «Града Божьего» он упоминает лишь о двух из всего множества чудес и так, как будто их сотворил кто-то иной, рассказывая об этом следующими словами: «Я знаю, что одна гиппонская девица, помазавшись елеем, который пресвитер, молясь за нее, растворил своими слезами, тотчас выздоровела от беснования. Знаю также, что епископ помолился однажды за юношу, которого не видел, и тот сейчас же освободился от демона»[260].

Кажется, здесь нет никаких сомнений в том, что он говорит именно о себе, но ради скромности он все же не называет себя. В той же книге «Града Божьего» Августин рассказывает о человеке, которому собирались делать хирургическую операцию и он страшно боялся умереть под ножом. Больной молился Богу с рыданьями, и Августин помолился о нем вместе с ним. И несчастный выздоровел без всякой операции.

Наконец, когда кончина его стала совсем близка, он исполнил свое памятное правило, заключавшееся в том, что ни один человек, как бы ни были велики его заслуги и благочестие, не может умереть без исповеди и причастия. Настал последний час, и Августин, здравый всеми членами, сохранив слух и зрение, на семьдесят седьмом году жизни и на сороковом году епископства отошел ко Господу, окруженный молящейся братией. Он не оставил ни последней воли, ни завещания, поскольку, как нищему Христа, ему нечего было завещать. Жизнь его протекала около 400 года н. э.[261]

Таким образом, Августин, этот сияющий свет мудрости, был бастионом истины и оплотом веры, несравнимо превосходящим всех Учителей Церкви как по природным дарованиям, так и по приобретенным знаниям. Он выделялся и примерами своих добродетелей, и богатством своего учения. Поэтому святой Реми, вспоминая Иеронима и некоторых других Учителей Церкви, сказал следующее: «Августин превосходил их всех дарованиями и знанием, поскольку, хотя Иероним и признавал, что прочел шесть тысяч томов Оригена, Августин, работая денно и нощно, сам написал как никто иной, и мог сделать это, даже и вовсе ничего не читая. Волюзиан[262], которому Августин написал письмо, говорит о нем: «Августину не удалось узнать лишь того, что не дано было волей Божьей».

Иероним написал Августину письмо: «Не могу я ответить на две ваши небольшие работы, достойные и блистающие всей роскошью элоквенции. Все, что гений мог сказать, подтвердить или вынести из фонтанов Писаний, все здесь сказано и рассмотрено. Но я лишь молю ваше преподобие позволить мне сказать что-либо в оценку вашего гения»[263].

А в своей книге «О двенадцати докторах» Иероним пишет об Августине следующее: «Епископ Августин, летая орлом над горными пиками и не обращая внимания на творящееся у подножий, яснейшим языком повествовал о бескрайних просторах небес, о необозримой шири земли и о бездонном круге морей».

Уважение и обожание Иеронима так и сквозят в его письмах Августину, в одном из которых он говорит: «Господину святому и блаженнейшему папе Августину Иероним. Всегда я воздавал твоему блаженству приличную честь и любил обитающего в тебе Господа Спасителя. Но теперь, если то возможно, я прибавил еще нечто к прежнему и преисполнил его, так что не пропускаю и одного часа, чтобы не вспомнил о тебе, который пламенем веры твердо противустал противным ветрам. А также в другом письме: Не отваживаюсь спрашивать о чем-либо в Ваших книгах. Мне достаточно работы исправлять собственные, не критикуя ничьих других»[264].

О трудах Августина пишет и Григорий в письме Иннокентию, префекту Африки: «Я весьма польщен вашим интересом и вашей просьбой прислать Вам мои комментарии к святому Иову. Но если вы действительно хотите насытиться утонченным изделием, то посмотрите исследования благословенного Августина, вашего соотечественника. После знакомства с этой изящной вышивкой вам не захочется и смотреть на мои узлы». Также в своем Регистре[265] он говорит: «Мы читали, что благословенный

В предисловии Амвросия мы читаем: «В смерти Августина мы обожаем Твое величие, о Господи! Твоя власть во всем, и потому сей человек, зажженный Твоим огнем, не был уведен в сторону пустыми обещаниями, ибо Ты вложил в него все виды благочестия, и он был для Тебя и алтарем, и жертвой, и священником, и храмом».

Благословенный Проспер[266] в третьей книге «Сравнительных жизнеописаний» говорит об Августине следующее: «Епископ Августин был проницателен умом, обходителен красноречием, хорошо знаком со светской литературой, изобилен в трудах на благо Церкви, ясен в обыденных речах, хорошо организован во всех своих делах, проницателен в решении проблем, сдержан в спорах с еретиками, последователен в проявлении веры, осмотрителен в толковании Священного Писания». Святой Бернар пишет: «Августин был мощным молотом для еретиков»[267].

После его смерти, когда варвары захватили Африку и испоганили храмы, один набожный человек перевез тело Августина на Сардинию. Около 718 года н. э., 280 лет спустя после смерти святого, Луитпранд[268], глубоко религиозный король ломбардцев, услышал, что сарацины опустошили Сардинию, и послал туда официальное посольство, чтобы перевезти останки святого в Павию. Заплатив высокую цену, они получили тело святого и довезли его до Генуи. Когда благочестивый король услышал об этом, он с великой радостью выехал в этот город и с уважением встретил и принял тело. Тем не менее, когда тело захотели отправить дальше, его не смогли сдвинуть с места до тех пор, пока король не поклялся, что если Августин последует с ним, то он построит на этом месте в его честь церковь. И как только клятва была произнесена, тело понесли дальше без всяких затруднений, а Луитпранд выполнил обет и, как обещал, построил храм.

Похожее чудо произошло и на следующий день в одной загородной вилле епархии Тортоны[269], называемой Казелла. И там король построил церковь в честь святого. Кроме того, он даровал тем, кто будет служить в этом храме, саму виллу и ее окрестности в вечное владение. В то же время король понял, что святому нравится, когда в честь него создаются храмы там, где временно покоится его тело. И Луитпранд испугался, что Августин может выбрать для своего последнего упокоения иное место, чем хотелось ему самому, и потому стал воздвигать храмы на всем пути во всех местах, где им гостеприимно давали приют. Наконец святые мощи были принесены в Павию, встречены большими торжествами и с почестями помещены в храм Святого Петра, называемый Золотыми Воротами.

Один мельник, питавший особую преданность святому Августину, жестоко страдал от нарыва на ноге и горячо молился ему о помощи. Августин явился ему в видении, потер больное место рукой и полностью исцелил. Мельник проснулся здоровым и вознес хвалы Богу и святому Августину.

Некий мальчик страдал от камня, и врач посоветовал ему вырезать камень, но мать мальчика, опасаясь смерти сына, прибегла к помощи Августина. И как только она закончила молитву, камень вышел у мальчика с уриной, и тот совершенно выздоровел.

В одном монастыре, называемом Элемозина, в канун праздника святого Августина один монах имел видение спускающегося с небес сияющего облака. На облаке том восседал святой Августин, одетый в наряд понтифика. Глаза его были подобны солнечным лучам, освещавшим весь храм, и всю церковь наполнило волшебное благоухание.

Однажды святой Бернар служил заутреню и заснул в тот момент, когда читали трактат святого Августина. Во сне он увидел стоящего перед ним прекрасного юношу, из уст которого лился такой мощный поток воды, что казалось, он может затопить всю церковь. Бернар не сомневался, что это был Августин, который заполнял храм потоками своего учения.

Один человек, любивший Августина, заплатил охранявшему его мощи монаху крупную сумму, чтобы тот дал ему палец святого. Монах взял деньги, но просившему дал завернутый в шелковый платок палец другого мертвеца, выдав его за палец Августина. Человек благочестиво принял реликвию и окружил обожанием, часто прикладывая ко рту и глазам и прижимая к груди. Видя его веру, Господь сжалился над ним и чудесным образом дал ему один из подлинных пальцев святого, выкинув ненастоящий. Когда человек вернулся в свою страну, там стало происходить немало чудес, и слава об этой реликвии достигла Павии. А когда вышеупомянутый монах заявил, что палец принадлежит совсем другому покойнику, раку с мощами открыли и увидели, что один палец святого действительно исчез. Аббат, услышав об этом, убрал монаха от раки и сурово наказал его.

В аббатстве Фонтене в Бургундии жил монах, крайне преданный святому Августину, с ревностью читавший его писания и извлекавший из них духовную пищу. Долгое время он просил святого позволить ему покинуть сей мир только в священный день поминовения Августина. И вот за две недели до праздника монах слег в сильной горячке и в канун праздника уже лежал на земле, ожидая смерти. Тут в храм вошло несколько человек прекрасной наружности, одетых в белые одежды, а за ними появился почтенный человек в наряде понтифика. Монах, служивший в храме, был поражен видом процессии и спросил появившихся, кто они и куда направляются. Один из них ответил, что это святой Августин со своими канониками следует к умирающему, дабы забрать его душу в царство славы. Вся процессия проследовала в лазарет, и через некоторое время душа монаха отошла от тела, и его дражайший друг, не дав похитить ее врагу, препроводил ее к радостям небесным.

Также мы читаем о том, что, пока Августин был еще жив телесно, он однажды, читая, увидел дьявола,

— Ты постыдно надул меня, и зря я показал тебе мою книгу, ибо ты стер свой грех силой своих молитв.

И, сказав это, в замешательстве исчез.

Несколько мерзавцев обидели женщину, и она отправилась к благословенному Августину, дабы получить его совет в этом деле. Она нашла его за занятиями и вежливо обратилась с просьбой, но он не только ничего не сказал в ответ, но даже не посмотрел в ее сторону. Думая, что по своей святости он не хочет смотреть в лицо женщине, просительница подошла ближе и подробно разъяснила свою беду, но он снова не поднял глаз и ничего не сказал. И она ушла, огорченная случившимся. На следующий день, когда Августин служил мессу, на которой присутствовала и эта женщина, она вдруг впала в экстатическое состояние и увидела себя перед судом Святой Троицы. Там был и Августин, стоявший со склоненной головой и горячо обсуждавший славу Троицы. И тогда к ней обратился голос, сказавший:

— Когда ты пошла к Августину, он был поглощен размышлением о славе Троицы и потому совершенно не заметил твоего присутствия. Но приди к нему снова со всей откровенностью. Ты найдешь его добросердечным, и он подаст тебе совет, который поможет.

Женщина исполнила сказанное, Августин сердечно выслушал ее и дал мудрый совет.

Также рассказывают о некоем подлинно святом человеке, узревшем в духовном видении святых во всей их славе. Но среди них не было Августина. Он спросил у одного из святых, где же он, и тот ответил:

— Августин пребывает в недоступных нам горних высях и там глаголет о совершенстве Святой Троицы.

Несколько человек из Павии находились в заключении у маркиза Малеспина, который не давал им пить в надежде получить за них большой выкуп. Некоторые из узников были уже на пороге смерти, другие пили урину, но был среди них один юноша, преданный святому Августину и молившийся ему о помощи. И Августин появился перед ним, взял правой рукой и вывел на реку Гравелон. Там, окунув в воду виноградный лист, он охладил им язык юноши, и тому, уже почти тоже готовому пить урину, показалось, что он испил нектара.

Ректор одной церкви, обожавший святого Августина, страдал от болезни столь серьезной, что вынужден был находиться в постели. Когда приблизился праздник святого и колокол заблаговестил вечернее бдение, священник стал горячо молиться Августину. И тут же тот появился перед ним в белых одеждах, три раза назвал по имени и сказал:

— Ты так часто звал меня, и вот я здесь. Быстро вставай и отслужи в мою честь вечерю!

Удивив всех тем, что поднялся с постели живым и здоровым, ректор отправился в храм и провел молебен с чрезвычайным рвением.

У одного пастуха была чудовищная язва между плеч, и он так страдал от нее, что силы его уходили с каждым днем. Он стал молиться святому Августину, и тот явился ему в видении, возложил руку на больное место и совершенно излечил его. Позже этот же человек потерял зрение и снова воззвал к помощи Августина. На следующий за полнолунием день святой снова появился, потер ему глаза и вернул зрение.

Около 912 года н. э. появилась компания людей из Германии и Франции, страдавших от всевозможных болезней и шедших в Рим на поклонение могилам апостолов. Некоторые из них были согбенны настолько, что вынуждены были толкать впереди себя маленькие санки, другие же передвигались на костылях. Слепцов вели зрячие, среди которых было множество со скрюченными руками и ногами. Они пересекли горы и добрались до места, называемого Карбонария, а потом дошли до Каны, находящейся в трех милях от Павии. И тогда из церкви Козьмы и Дамиана вышел святой Августин в одеждах понтифика, поприветствовал их и спросил, куда они идут. Они объяснили ему, и он сказал:

— Ступайте в Павию и спросите, как пройти к монастырю Святого Петра, называемому Золотыми Воротами. Там вы получите ту милость, которую ищете.

Пилигримы спросили имя говорившего, и тот ответил:

— Я Августин, когда-то был епископом города Гиппона.

И исчез из их зрения. Они пошли в Павию и, добравшись до монастыря, обнаружили, что там покоятся мощи Августина, и возопили в единогласной мольбе:

— Помоги нам, святой Августин!

Взбудораженные криками, жители города и монахи собрались посмотреть на это великое действо. Вены больных начали вздуваться и гореть, и кровь их хлынула таким потоком, что ею был омыт весь пол от входа в храм до раки святого. И когда их гнилая кровь дошла до раки, ко всем вернулось здоровье, словно никогда они и не были калеками.

С этого времени слава святого Августина возросла еще больше, и к его усыпальнице стали приходить толпы больных, которые возвращали себе здоровье и оставляли залоги своей благодарности. В результате со временем эти дары заполнили всю часовню Святого Августина и портик храма, затрудняя вход и выход. Тогда монахи решили поместить дары в другом месте.

Заметим, что во всем мире люди стремятся к трем вещам, а именно: к богатству, к наслаждениям и к почестям. Но таково было совершенство святого, что он презирал богатство, отвергал почести и убегал наслаждений. Он сам подтверждает свое презрение к богатству в своей книге «Солилоквий»[270], где Разум спрашивает его:

— Неужто ты не жаждешь никакого богатства?

И он отвечает:

— В любом случае не сейчас. Мне тридцать лет, и за последние четырнадцать я перестал хотеть его и думаю лишь о том, чтобы мне хватало на жизнь. Одна из книг Цицерона[271] легко убедила меня в том, что богатства вовсе не стоят того, чтобы их желать.

То, что он отвергал и почести, подтверждается в той же книге. Разум спрашивает:

— А как быть с почестями?

Августин отвечает:

— Признаю, что слишком поздно, воистину лишь в эти последние дни я прекратил желать их.

Наслаждения и богатства он презирает, особенно наслаждения постели и стола. О первых Разум спрашивает в той же книге:

— А как насчет жены? Разве не был бы ты доволен красивой, добродетельной, послушной и здоровой женой, особенно если бы знал, что она не причинит тебе никаких хлопот?

И Августин отвечает:

— Как бы ты ни приукрашивал и ни расцвечивал образ ее, как бы ни наделял всяческими достоинствами и добродетелями, я твердо решил ничего не избегать так, как жены.

Разум говорит:

— Я спрашиваю тебя не о том, что ты решил, но о том, нравится тебе это или нет.

Августин же продолжает свое:

— Я ничего не хочу в этом отношении, ничего не желаю и даже вспоминаю подобные вещи с отвращением и ужасом.

Но Разум все не унимается и опять спрашивает:

— А как насчет того, чтобы вкусно поесть?

И Августин отвечает:

— И не беспокой себя вопросами о еде и питье или о ванне и прочих телесных удовольствиях. Все, что я хочу от этих вещей, заключается лишь в надежде на доброе здоровье.

Часть седьмая

Местночтимые святые

Святой Патрик[272]

Патрик жил около 280 года н. э. Однажды он молился о Страстях Христовых, стоя перед королем шотландцев и опираясь на посох, что держал в руках. Случайно острый конец посоха вонзился в ногу короля и пронзил ее. Король подумал, что святой епископ сделал это специально, ибо сам он не мог обратиться в истинную веру иначе, чем страданием, подобным страданию Христа, и потому спокойно выдержал боль. Дивясь на это, епископ вознес молитву, и нога исцелилась. Также он получил от Бога дар, позволивший ему сделать так, чтобы ни одна ядовитая тварь больше не обитала в этом краю. И говорят, что в ответ на его молитвы даже древесина и кора древесная здесь служат прекрасным противоядием.

Один человек украл у соседа овцу и съел ее. Святой Патрик стал взывать к вору, чтобы, кем бы он ни был, вернул украденное, но никто не явился на его зов. Тогда, собрав весь народ, он приказал Божьим именем, чтобы украденная овца заблеяла в животе у того, кто съел ее. Овца заблеяла, виновный понес наказание, и с тех пор все в этом краю стали избегать греха воровства.

В обычае Патрика было чтить каждый крест, встречавшийся ему на пути, но однажды он прошел мимо большого красивого креста, не заметив его. Тем, кто был с ним, стало интересно, почему же он прошел мимо и не поклонился кресту. Когда Патрик помолился и спросил у Господа, чей это крест, то услышал голос, шедший из самой земли:

— Разве ты не видишь, что здесь погребен я, язычник, недостойный знака креста?

И Патрик велел убрать этот крест.

Он проповедовал по всей Ирландии, но обращенных было слишком мало, и потому он попросил Бога послать какое-нибудь знамение, которое испугало бы народ и сподвигло к покаянию. Веление Бога исполнилось, и вот в указанном месте появился большой круг с палкой посередине, затем внутри круга земля расступилась, явив широкий и глубокий колодезь. Тем временем благословенному Патрику открылось, что это будет место чистилища и тот, кто отважится спуститься в него, больше может ни в чем уже не каяться и не просить прощения за свои грехи. Конечно, кто-то может и не вернуться оттуда, но тем, кто вернется, придется отстоять внизу от одного утра до другого. И действительно, многие ушли

Прошло много лет после смерти Патрика, и человек по имени Николай, совершивший немало грехов, раскаялся в своих преступлениях и захотел спуститься в чистилище святого Патрика. Он умерщвлял себя двухнедельным постом, как делали все, а затем ключом, хранившимся в аббатстве, открыл двери чистилища. Затем он спустился в яму и обнаружил там с одной стороны дверь, войдя в которую попал в часовню. Скоро туда явилось еще несколько монахов в белых одеяниях, они стали вести службу и сказали Николаю, чтобы он набрался мужества, ибо ему предстоит пройти через многие дьявольские испытания. А когда он спросил у них, как же ему справиться с этими испытаниями, они ответили:

— Когда почувствуешь вонзающуюся в тебя боль, кричи громко: «Иисус Христос, Сын Бога живого, помилуй мя, грешного!»

Вскоре вышеупомянутые монахи удалились, и явились бесы, принуждая Николая изменить вере и предаться им. Начали они с обходительных обещаний, говоря, что будут заботиться о нем и следить, чтоб он вернулся обратно живым и здоровым. Но когда он отказался повиноваться, то услышал рев диких зверей и грохот, словно взволновались все силы природы. Он задрожал от ужаса и крикнул что было сил:

— Иисус Христос, Сын Бога живого, помилуй мя, грешного!

И немедленно все столпотворение улеглось.

Затем Николая отвели в другое место, где была толпа бесов, сказавших ему:

— Ты думаешь, что смог так легко избавиться от нас? Напрасно! Наоборот, только теперь ты узнаешь, что такое мучения и пытки!

Откуда ни возьмись возник чудовищный, столпообразный огонь, и бесы завопили:

— Не отдашься нам — кинем тебя в огонь, и сгоришь там дотла!

Николай отшвырнул их, но они схватили его и бросили в пламя, и когда он ощутил боль, то снова прокричал молитву Христу, и пламя исчезло.

И повели его в третье место, где увидел он людей, поджариваемых живьем и мучимых раскаленными железными лезвиями, вонзенными в их тела бесами. Другие лежали распростертыми на земле и грызли ее, визжа от боли:

— Помилуйте нас! Помилуйте!

Но бесы мучили их все сильнее. Видел он и тех, кого кусали змеи, а бесы тащили из них внутренности раскаленными железными крюками. Но Николай все же продолжал сопротивляться, и тогда бесы вновь швырнули его в огонь и вонзили лезвия, причиняя невыносимую боль. Но снова он воззвал к Иисусу Христу и тотчас был избавлен от боли. В четвертом месте увидел он, как жарят людей на огромных сковородах, и было там гигантское колесо с пылающими от жара крючьями, на которых висели люди, прицепленные разными частями тела, и колесо вращалось так быстро, что казалось огненным шаром.

Дальше увидел он великое здание, где в канавах был расплавленный металл, в котором люди стояли кто одной ногой, кто двумя, кто по колено, кто по талию, кто по грудь, кто по шею или по самые глаза. Но Николай снова воззвал ко Господу и благополучно миновал эти муки. Пройдя дальше, он увидел огромную дыру, из которой поднимались отвратительный дым и непереносимая вонь, и люди, светившиеся, как мерцающее раскаленное железо, пытались выбраться оттуда, но бесы сталкивали их обратно вниз. И сказали тогда Николаю бесы:

— Место, что ты видишь, есть ад, где правит наш хозяин Вельзевул, и если ты не подчинишься нашей воле, то мы сбросим туда и тебя, и тогда-то уже не будет тебе никакой помощи и никакой надежды на спасение.

Но Николай не хотел их и слушать, потому они схватили его и бросили в яму, где он оказался охвачен такой болью, что почти забыл произнести имя Господне. Но, собрав последние силы, он крикнул самым сердцем своим, ибо говорить уже мог:

— Иисус Христос, Сын Бога живого, помилуй мя, грешного!

И он выбрался из ямы нетронутым, и орда бесов, почувствовав, что проиграла, исчезла.

Затем его отвели в место, где он увидел мост, который надо было ему перейти. Мост же был узким, гладким и скользким, как лед, а под ним бурлила река, полная огня и серы. Не было надежды перейти такой мост, но Николай вспомнил слова, что столько раз уже спасали его, решительно подошел к мосту, поставил одну ногу и произнес заветную молитву. Взрыв криков донесся из-под моста, и был он так страшен, что Николай едва не поскользнулся, но все же благополучно дошел до конца, твердя молитву.

Перебравшись на другой берег, он оказался на прекрасном лугу, благоухающем всевозможными цветами. Перед ним появились два прекрасных юноши и повели к дивному городу, чудесно сверкавшему золотом и драгоценными камнями. Идущий от ворот удивительный запах окутал его и освежил настолько, что он забыл и телесные страдания, и ужасную вонь. Спутники сказали Николаю, что город сей есть Рай. Он хотел войти, но они ответили, что сначала он должен вернуться обратно тем же путем, каким пришел, но уже без всякого вмешательства бесов, которые будут разлетаться от одного его вида. И только после этого через тридцать дней он умрет мирной смертью и станет вечным жителем этого города.

Николай выбрался из ямы и обнаружил себя на том месте, с которого начал свое путешествие. Он рассказал обо всем, что с ним случилось, и через тридцать дней счастливо отошел в иной мир во имя Господне.

Святой Реми[273]

Имя Ремигиус (Реми) происходит от remi — «кормить» и geos — «земля», то есть означает «тот, кто кормит земные существа словами учения своего». Или же имя это происходит от remi — «пастух» и gyon — «борьба», то есть «тот, кто пасет свое стадо и борется». Реми пас свое стадо живым словом проповедей, добрым примером своей жизни и поддерживал молитвой.

Существует три вида оружия: для обороны — щит, для нападения — меч и для защиты — латы и шлем. Реми сражался с дьяволом щитом веры, мечом слова Господня, а также под шлемом и в латах надежды. Жизнь его описана Гинкмаром[274], архиепископом Реймсским.

Реми был славнейшим проповедником Господа, посланным для того, чтобы нести Его учение. Рождение его было предсказано отшельником следующим образом. Когда нашествие вандалов опустошило всю Францию, один отшельник, Божий человек, потерявший зрение, молился о том, чтобы наступили для церкви во Франции мирные времена. И явился тут ему ангел и сказал:

— Знай, женщина по имени Целина родит сына, которого назовут Реми и который освободит свой народ от нападений проклятых варваров.

Когда отшельник проснулся, он поспешил к дому Цилины и рассказал ей про свое видение. Она не поверила ему, ибо была уже старухой, но он настаивал:

— Знай же и то, что когда будешь кормить младенца, то протрешь мне глаза молоком своим, и зрение вернется ко мне.

Все случилось именно так, как и было предсказано, и в свое время Реми отошел от мира и стал тоже отшельником. Слава о нем бежала по всей стране впереди него, и, когда ему исполнилось двадцать два года, народ Реймса избрал его своим архиепископом. Святой Реми был настолько мягок, что птицы садились к нему за стол и клевали крошки с его ладони. А когда он оказался в гостях у одной матроны и запасы вина подошли к концу, Реми спустился в погреб и перекрестил бочку, после чего вино хлынуло из нее с такой силой, что затопило половину подвала.

В то время король Франции Хлодвиг[275] был язычником, а жена его, преданная христианка, никак не могла обратить мужа в истинную веру. Но когда король увидел, что к стране идет огромная армия алеманов, он поклонился Господу Богу, в которого верила его жена, ибо она пообещала, что если Бог дарует ему победу над врагами, то он примет христианство. Желание его было исполнено, и Хлодвиг отправился к благословенному Реми просить, чтобы тот крестил его. Когда он прибыл в баптистерий, святой елей пропал, но в окно влетел голубь, державший в клюве чашу с елеем, и епископ помазал короля им. Эта чаша хранится в Реймсском соборе до сих пор, и все короли Франции принимают из нее помазание на царство.

Прошло много времени, и некий Дженебальд, человек чистый и достойный, взял в жену одну из племянниц Реми. Но по религиозным причинам они расстались, и Реми сделал Дженебальда епископом Лаона. Однако последний позволял жене часто навещать его для различных наставлений, и в результате таких встреч страсть снова вспыхнула в них, и они впали в грех. Жена забеременела, родила сына и послала сказать об этом епископу. Он был потрясен и отправил племяннице следующее послание: «Поскольку младенец произведен грабительским образом, желаю назвать его Латро (Разбойник)». Дженебальд же, не желая возбуждать подозрений, позволял жене навещать его столь же часто, как раньше, и, несмотря на ее слезы из-за первого греха, они согрешили снова. На этот раз она родила девочку, и когда епископ узнал об этом, он сказал:

— А этого младенца назови Вульпекула (Лисичка).

Наконец Дженебальд пришел в себя, явился к святому Реми, распростерся у ног прелата и хотел снять с себя рясу епископа. Святой запретил ему делать это и, мягко пожурив раскаявшегося священника, запер его в крошечную келью на семь лет, тем временем сам управляя церковью Лаона. На седьмой год в Чистый четверг, пока Дженебальд был еще узником, перед ним явился ангел Божий, сказал, что грех его прощен, и приказал выйти из кельи. Он же ответил:

— Не могу я этого сделать, ибо владыка мой Реми запер дверь и запечатал ее.

Ангел сказал:

— Поскольку ты знаешь, что небеса открыты тебе, то и эта дверь откроется, не повредив печати.

И дверь тотчас распахнулась. Но Дженебальд встал в дверях со скрещенными на груди руками и произнес:

— Если даже сам Господь Иисус появится тут предо мною, я не выйду отсюда до тех пор, пока не придет сюда владыка Реми, меня заперший.

Предупрежденный ангелом Реми поспешил в Лаон, освободил Дженебальда и восстановил его в епископстве. Остаток жизни Дженебальд провел в трудах праведных, а ему наследовал сын его Латро, который тоже стал святым.

Реми, известный многими своими добродетелями, упокоился около 500 года. В этот же день празднуется рождение святого Хилари[276] из Пуатье.

Часть восьмая

Архиепископы

Святой Томас Кентерберийский[277]

Имя Томас означает «глубина», или «вдвое», или «срезать». Он был глубок в

Томас Кентерберийский, находясь при дворе английского короля, видел, что там происходит множество дел, противных религии. Посему он оставил двор и ушел на службу к архиепископу Кентерберийскому, который сделал его архидьяконом. Однако по требованию архиепископа ему пришлось принять и должность королевского канцлера, так что он мог использовать свою чистоту на дело прекращения всяческих безобразий, творимых там злыми людьми против Церкви. И король настолько полюбил Томаса, что по смерти архиепископа назначил его присматривать за Кентерберийским аббатством. Томас, хотя и всячески сопротивлялся этому предложению, в конце концов подчинился и взвалил эту ношу на свои плечи.

Новая обязанность мгновенно изменила его, окончательно сделав совершенным человеком. Он начал умерщвлять плоть постом, носить власяницу и такие же штаны до колен. Но он всячески скрывал свою святость; заботясь о своем соответствии занимаемому посту, он устроил внешний быт и обстановку соответственно тому, как было принято в его кругу. Каждый день он полз на коленях и обмывал ноги тринадцати нищим, оделял их пищей и каждому давал по четыре серебряных пенни.

Но король не оставлял попытки подчинить Томаса своей воле. Он хотел, как и все его предшественники, чтобы архиепископ утвердил ряд обычаев, которые противоречили уставу Церкви. Томас решительно противился этому, чем навлек на себя гнев короля и баронов. В конце концов наступило время, когда угрозами смерти он с преданными ему священниками был доведен королем до предела и, сбитый с толку советами главных людей государства, дал устное согласие на требования короля. Но когда Томас увидел, какой вред душам могут нанести его действия, он наложил на себя еще более тяжкие епитимьи и отстранил себя от алтаря до тех пор, пока сам папа не найдет его достойным этого сана. Но тут король потребовал от Томаса, чтобы тот письменно подтвердил все прежде разрешенное им устно. Но Томас отказался и, высоко подняв крест, вышел прочь из собора, сопровождаемый злобными криками:

— Уберите вора! Повесьте предателя!

И вот два барона, доброжелательно относившихся к Томасу, пришли к нему в слезах и под клятвой рассказали, что многие из баронов находятся в заговоре с целью убить его. И Божий человек, боявшийся за Церковь больше, чем за себя самого, убежал из страны и в Сенсе был приветливо встречен папой Александром[278]. Понтифик посоветовал ему скрыться в монастыре в Понтиньи, и он остался во Франции. Тем временем король послал в Рим своих послов, чтобы они положили конец этим разногласиям. Однако послы получили решительный отказ, что еще более возбудило гнев короля против архиепископа. Он наложил руку на все имущество, принадлежавшее в Англии Томасу и его родне, и отправил всю его семью в ссылку, не разбирая ни возраста, ни пола, ни положения.

Томас тем временем во Франции денно и нощно молился за Англию и за ее короля. И ему открылось, что он должен вернуться в свой храм и затем покинуть сей мир с пальмой мученичества, чтобы быть со Христом на небесах. И после шести лет изгнания ему разрешили вернуться в Англию, где и получил он все причитающиеся ему почести.

За несколько дней до мученической кончины святого некий юноша, уже было умерший, но потом таинственным образом воскресший, рассказал, что попал в самый высший сонм святых и среди апостолов увидел один пустой трон. Он спросил, чей же это трон, и ангел ответил ему, что он ожидает великого священника из Англии.

Был один священник, который служил мессу во имя Пресвятой Девы каждый день. Он был обвинен в этом и вызван к архиепископу Томасу, который освободил его от служения за такое упрощение службы, посчитав это невежеством. Это произошло как раз в тот момент, когда Томас собирался заштопать свою власяницу, но спрятал ее под кроватью, чтобы потом улучить время и починить ее. И вот Пресвятая Дева явилась отлученному священнику и сказала:

— Ступай к архиепископу и скажи ему, что Та, ради любви к которой ты служил мессы, заштопала его власяницу, лежащую у него под кроватью, и оставила там тот алый шелк, которым штопала. Скажи ему также, что это Она послала тебя к нему и чтобы он оставил свои подозрения относительно тебя.

Услышав слова священника, Томас сначала очень удивился, но, обнаружив и в самом деле починенную власяницу, вернул священника в храм и приказал держать случившееся в тайне.

Архиепископ, как и раньше, продолжал отстаивать права Церкви, и король не мог ничего с ним поделать ни силой, ни просьбами. И тогда вооруженные солдаты короля ворвались в храм и громко спросили, где же архиепископ. Томас вышел им навстречу и сказал:

— Вот я! Что вам нужно?

Солдаты ответили:

— Мы пришли убить тебя. Дальше ты жить не можешь!

И он сказал:

— Я готов умереть во имя Господне, готов защищать справедливость и свободу Церкви. Если вы пришли только за мной, то заклинаю вас именем всемогущего Бога и под угрозой анафемы не причинять зла никому из тех, кто рядом со мной. Что же касается меня, то вручаю себя Божьей Церкви, Пресвятой Деве Марии, святому Дени[279] и всем святым. С этими словами он склонил свою благородную голову к мечам злодеев, и они рассекли ему череп и разбрызгали мозги по церковному полу. Это мученичество во имя Господа произошло в 1174 году.

Говорят, что когда клир собрался пропеть «Вечную память» в поминовение умерших, то слетели на землю ангельские хоры и прервали поющих, запев «Laetabitur Justus in Domini»[280] — службу мучеников, к которой

Господь попустил свершиться и еще многим чудесам через этого святого. По милости Томаса слепые прозревали, глухие обретали слух, мертвые возвращались к жизни. Многих исцелила и вода, в которой стирались запятнанные кровью одежды святого.

Одна английская леди, которая стремилась привлечь к себе внимание мужчин и быть еще более красивой, захотела изменить цвет глаз, для чего дала обет и босиком отправилась к могиле святого Томаса. Там она преклонила колени в молитве, но, поднявшись, обнаружила, что ослепла. Раскаявшись, она стала молить святого о том, чтобы ее глаза, пусть и не изменившие цвет, прозрели. И он даровал это, хотя ей и пришлось вновь обрести зрение через сильную боль.

Один мошенник принес своему хозяину к столу кувшин простой воды, выдавая ее за воду святого Томаса. Хозяин сказал:

— Если ты никогда у меня ничего не крал, то святой Томас позволит тебе внести ее. Но если ты повинен во грехе воровства, то вода тотчас испарится.

Слуга, зная, что в кувшине простая вода, согласился. Но чудо из чудес! Открыли кувшин и увидели, что он пуст. Так слуга был уличен во лжи и, хуже того, — в воровстве.

Птичка, которую научили говорить, попала в когти к ястребу и прокричала выученную ей фразу:

— Святой Томас, помоги мне!

Ястреб пал мертвым, а птичка спаслась.

Как-то раз один человек, истово поклонявшийся святому Томасу, смертельно заболел. Он пришел к могиле святого, помолился о своем выздоровлении и вернулся домой полностью излечившимся. Но, вернувшись домой здоровым, он стал думать, что выздоровление, возможно, не есть лучшее для его души. Тогда он вернулся к могиле и стал молиться о том, что если здоровье не является благом для его души, то лучше пусть он будет больным. И в тот же миг заболел снова.

Что же касается убийц святого, то гнев Божий настиг каждого из них по-разному. Одни сами отгрызли себе пальцы, другие стали идиотами, третьих разбил паралич, а остальные сошли с ума и стали ничтожествами.

Святой Бернар[281]

Имя Бернар происходит от ber — «добро» или «источник» и nardus — «нард», который, как говорится в Песни песней Соломона, есть «трава скромная, по природе теплая и сладко благоухающая». Святой Бернар был теплым в своей пылкой любви, добрым в глубинах своего знания, скромным в отношениях с окружающими, служил источником распространения своего учения и благоухал ароматом обновления.

Жизнь его была описана Гильомом[282], аббатом Сен-Тьери, при помощи самого Бернара и Арнольда[283], аббата Бонневаля.

Бернар был рожден в Бургундии в аббатстве Фонтене в семье благородных и очень верующих родителей. Его отец Целестин был рыцарем, известным всему миру своими делами и горячо преданным Богу. Мать его звалась Алет. Она родила семерых детей: шесть сыновей и дочь. Все сыновья впоследствии стали монахами, дочь тоже посвятила себя религиозной жизни. Как только Алет рожала ребенка, она тут же сама посвящала его Богу. Она не позволяла выкармливать своих детей кормилицам, ибо, питая их своим молоком, передавала им и часть своей добродетели. Когда дети подрастали, но еще продолжали оставаться под ее опекой, она приучала их к пустынничеству, кормила грубой простой пищей, словно желала как можно скорее отправить их в дремучие чащи.

Когда она носила своего третьего сына, Бернара, ей приснился сон, который явился предвестником того, что случилось потом: она увидела в своей утробе собачку, всю белую, кроме рыжей спинки, и щенок этот громко лаял. Она рассказала одному Божьему человеку свой сон, и тот провидчески заметил:

— Ты станешь матерью прекрасной собаки, которая будет часовым в доме Господа и будет облаивать врагов его, поскольку сделается обновленным проповедником и многих излечит врачующей милостью своих речей.

Как-то раз, когда Бернар был еще мальчиком, у него сильно разболелась голова. Пришла женщина, которая снимала боль заклинаниями, но он громко возмутился и прогнал ее. И милость Господня не оставила рвение ребенка без внимания. Ощутив, что совершенно выздоровел, он тут же поднялся с кровати.

В святую ночь Рождества Христова Бернар был в церкви и ожидал утренней службы, спрашивая окружающих, в каком же часу родился Христос. И перед ним вдруг стал повсюду являться Младенец Христос, словно заново рожденный Богоматерью. Помня об этом своем детском переживании, Бернар на протяжении всей своей жизни был убежден, что ему был явлен час рождения Христа. С того дня ему было даровано и глубокое чувство всего, что касалось рождения Господа, и выдающееся красноречие в проповедях об этом событии. Среди ранних его писаний есть замечательная книжица о Богоматери и ее Младенце[284], в которой он объясняет главу Евангелия, начинающуюся словами: «В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога…» (Лк. 1: 26).

Древний враг человеческий, видя благотворную решительность мальчика, нападал на его стремление жить чистой жизнью и расставлял на пути его множество соблазнительных ловушек. Например, однажды Бернар внимательно смотрел на женщину, как вдруг неожиданно загорелся стыдом от того, что делает, и, словно грозный судья самому себе, бросился в ледяную воду. Там он оставался лежать до тех пор, пока почти не замерз, но Божьей милостью жар плотской похоти с тех пор навсегда в нем был остужен.

Примерно в то же время на кровать, где он спал, вспрыгнул дьявол в обличье девушки. Обнаружив ее присутствие, он осторожно и тихо отодвинулся, освобождая ей край кровати, а сам, повернувшись на другой бок, спокойно заснул. Девушка некоторое время подождала, а затем начала трогать и щипать его, но он так и оставался неподвижен. Наконец, даже несмотря на свое бесстыдство, она вспыхнула от стыда, ощутила приступ ужаса, смешанного с обожанием, спрыгнула с кровати и поспешила прочь.

А вот другой случай. Бернар был гостем в доме одной дамы, и внешность молодого человека произвела на нее столь сильное впечатление, что она воспылала к нему желанием. Кровать ее находилась в отдельной комнате, и ночью она пробралась оттуда к нему совершенно беззвучно и тихо. Но как только молодой человек обнаружил ее присутствие, он громко закричал:

— Воры! Разбойники!

И это вынудило даму убежать, а весь дом подняться на ноги. Зажгли все светильники, но вора так и не обнаружили, и каждый вернулся к прерванному сну — все, за исключением несчастной дамы, который было не до сна. Она снова поднялась и снова нашла в темноте постель Бернара. Он же снова закричал:

— Воры! Разбойники!

И опять началась охота за грабителями, но никого так и не нашли, ибо истинного вора знал лишь один человек.

Женщина предприняла попытку и в третий раз, но, будучи отвергнута, преисполненная отчаяния и страха, отказалась от своих планов. На следующий день Бернар продолжил путешествие с товарищами, и они стали над ним подшучивать, спрашивая, от каких же это незримых воров он спасался всю ночь. Но он ответил им так:

— Прошлой ночью я воистину видел вора, ибо наша хозяйка пыталась лишить меня чистоты — сокровища, которое, будучи раз потеряно, никогда более не возвращается.

Для Бернара стало уже почти ясно, что в мирской жизни не будет ему безопасности от Змия нигде, и он стал мечтать о том, чтобы покинуть мир и вступить в ряды ордена цистерцианцев. Узнав об этом, его братья использовали все средства, пытаясь переубедить его, но Господь выказал ему такую милость, что он не только очень быстро оказался в рядах братства, но и обратил к религиозной жизни своих близких и многих других людей. Только один из его братьев, доблестный рыцарь Жерар[285], полагал слова его пустыми и не обратил внимания на предупреждения Бернара. Последний же к этому времени уже столь пылал верой, что, пришпориваемый ревностной любовью к брату, сказал ему:

— Брат, я знаю, что заставить понять мои слова тебя может только несчастье! — Он прижал палец к боку Жерара и продолжил: — И этот день скоро придет, лезвие пронзит твой бок и откроет твоему сердцу путь к свету, который ныне ты отвергаешь.

Несколько дней спустя Жерар был пойман врагами, ранен в бок, в то место, на которое указывал брат, и отправлен в плен. Бернар отправился к нему, но ему не позволили подойти близко, так что пришлось просто крикнуть:

— Брат Жерар, знаю, что совсем скоро мы встретимся с тобою в монастыре!

В ту же ночь цепи спали с ног Жерара, двери сами собой открылись, и, счастливо выйдя на волю, Жерар сказал брату, что изменил свои убеждения и хочет стать монахом.

В 1112 году, в пятнадцатый год по основании цистерцианского ордена, Бернар, слуга Божий двадцати двух лет от роду, вступил в орден с более чем тридцатью товарищами. Когда Бернар покидал родительский дом вместе со старшим братом Гаем, он увидел младшего Нивара, еще ребенка, играющим с другими мальчиками.

— Привет, брат мой Нивар! — позвал он. — Отныне и навсегда забота о земле нашей и семействе лежит на тебе.

И мальчик ответил ему совсем недетскими словами:

— Значит, вы получите небеса, а мне оставляете только землю? Это несправедливое решение!

После этого Нивар еще какое-то время пожил с отцом, а потом последовал за братьями.

Вступив в орден, Бернар, слуга Божий, настолько погрузился в жизнь духа, что забыл обо всех телесных впечатлениях. Целый год он прожил в келье послушника, даже не зная, что в ней сводчатый потолок. Также, по многу раз ходя в церковь и обратно, считал, что в ее апсиде только одно, а не три окна, как было в действительности.

Аббат цистерцианцев послал нескольких монахов построить храм в Клерво и назначил Бернара их аббатом. Долгое время он жил там в совершенной нищете, часто приготовляя пищу из листьев берез. Слуга Божий отказывал себе во сне, потребном для человеческого существования, и часто говаривал, что время, потраченное на сон, есть время потерянное, справедливо сравнивая сон со смертью. Как спящие выглядят для других мертвыми, так и мертвые выглядят спящими для Бога. Когда Бернар слышал, как какой-нибудь монах храпит или же раскинулся в какой-либо непристойной позе, он с трудом переносил это и указывал, что такой монах спит, как животное.

Бернар не находил удовольствия в еде, и только страх совсем ослабеть вынуждал его принимать пищу, но делал он это так, будто трапеза была

Он признавался, что все известное ему о Писании он постиг во время размышлений в лесах и полях, и порой говорил, что нет у него учителей среди товарищей, за исключением дубов и берез. Наконец он признал, что во время его молитв и размышлений все Писание явилось ему широко распахнутым и уже объясненным. Он сам говорил, что во время службы Песни песней в самый момент сотворения молитвы он пытался удержать в памяти некоторые мысли, подсказанные ему Святым Духом, чтобы можно было использовать их в другой раз — не потому, что он не верил новому воодушевлению от Святого Духа, но потому, что боялся слишком поверить себе. Но затем ему был голос, сказавший: «Пока ты цепляешься за одну мысль, ты не получаешь другую».

Что же касается одежд, то ему всегда нравилась нищета, но его никогда не привлекала неряшливость. Последнюю он считал признаком беспечности ума, или завышенной самооценки, или просто желания привлечь внимание других. Он часто повторял народную мудрость, всегда бывшую у него на сердце: «Удивительно, когда кто-то делает то, что не делает никто». Многие годы он носил власяницу, но делал это лишь до тех пор, пока никто не знал про это. Когда же тайна его была раскрыта, он снял власяницу и оделся, как все. Бернар никогда не смеялся. Порой казалось, что он скорее заставляет себя смеяться, чем подавляет смех, скорее шпорит его, чем нежит.

Он часто говорил, что человеку необходимы три рода спокойствия: один — дабы переносить оскорбления, другой — дабы переносить порчу своего имущества, и третий — дабы не роптать на телесные страдания. И он неоднократно подтверждал, что обладает всеми тремя. Однажды он написал письмо с дружескими увещеваниями одному епископу, но тот, крайне упрямый, ответил ему едким письмом, начинавшимся словами: «Желаю тебе доброго здравия, но не духа богохульства!», словно Бернар писал ему в таком духе. Бернар ответил: «Я не верю, что имел дух богохульства, и знаю, что не хотел говорить невежливо, особенно с пастырем моего народа».

Однажды один аббат прислал Бернару шестьсот серебряных марок на постройку монастыря, но по пути деньги эти были похищены разбойниками. Услышав об этом, Бернар сказал только одно:

— Да будет благословен Господь, облегчивший нас от сей ноши! Что же касается похитителей денег, пусть они будут наказаны не столь строго, ибо к постыдному этому делу сподвигла их лишь людская жадность, да и то потому, что соблазнились слишком большими деньгами.

А вот и третий пример. Один каноник регулярно приходил к Бернару и настоятельно просил взять его к себе монахом. Святой не соглашался и заставлял его снова вернуться в храм.

— Ну, хорошо, тогда почему в ваших книгах вы столь усиленно советуете добиваться совершенства, а на деле не предоставляете этой возможности тому, кто заслужил ее? — спросил каноник. — Если бы у меня в руках сейчас были ваши книги, я порвал бы их в клочки!

Бернар ответил:

— Ни в одной из моих книг ты не мог прочесть, что невозможно быть совершенным в собственном храме. То, о чем я говорю в своих книгах, — это исправление морали, а не смена места!

Разгневанный каноник бросился на него и ударил в лицо так сильно, что образовались кровоподтек и опухоль. Люди, бывшие рядом, тут же схватили оскорбителя, замахнувшегося на святого, но слуга Божий остановил их, взывая ради Христа не трогать его и не причинять ему вреда.

Тем, кто хотел стать послушником, Бернар всегда говорил:

— Если то, чего вы стремитесь добиться, существует в вас, оставьте тела, принесенные из мира, снаружи. Внутри разрешен только дух, а плоть не имеет никакой ценности.

Его отец, оставшийся в доме один, прожив за долгие годы добрую жизнь, в конце концов тоже пришел в монастырь и там мирно скончался. Сестра его, выйдя замуж, продолжала жить в миру посреди богатств и наслаждений в духовной опасности. Но однажды в сопровождении целой свиты и прочих роскошных атрибутов власти она пришла в монастырь навестить братьев. Бернар, избегавший ее, словно сетей, раскинутых дьяволом для ловли душ, не согласился к ней выйти. Увидев, что ни один из братьев не вышел ей навстречу, за исключением одного, служившего в обители привратником и назвавшего ее разряженной навозной кучей, она разрыдалась.

— Что же! Пусть я грешница! Но не за таких ли, как я, умер Христос?! — плакала она. — Я знаю, что я грешница, и я ищу совета и беседы с теми, кто добродетелен. И если братья мои презирают мою плоть, то пусть слуга Божий не отвергнет мою душу! Пусть он выйдет, пусть прикажет, и я сделаю все, что он прикажет!

Услышав это ее обещание, Бернар с братьями вышли к ней, и, поскольку нельзя было отделить ее от мужа, он запретил ей все мирские развлечения и напомнил о матери как об образце для подражания. С этими словами он отпустил ее. Она вернулась домой и сразу же изменила свой образ жизни, умудрившись в миру вести жизнь анахорета, отойдя полностью от всего мирского. Наконец путем долгих молитв она добилась согласия мужа и, соответствующим образом приготовленная епископом, ушла в монастырь.

Настало время, когда слуга Божий заболел столь сильно, что, казалось, скоро испустит свой последний вздох. Он был охвачен воодушевлением, видел себя предстающим перед Божьим судом, а напротив — сатану, осыпающего его злобными обвинениями. Когда сатана исчерпал весь список и пришла очередь говорить самому Бернару, он бесстрашно и спокойно сказал так:

— Признаю, что недостоин, ибо неспособен лишь собственными добродетелями получить право войти в Царствие Небесное. Но с другой стороны, мой Господь получил царство по двойному праву, а именно наследием Отца и заслугами Своих страстей. Первое Он сохранил за Собой, но второе отдает мне. И этим даром я подтверждаю свое право, и ты меня не собьешь!

Эти слова привели врага рода человеческого в замешательство, собрание было закрыто, и Божий человек пришел в себя.

Бернар так изнурял свою плоть голодом, трудами и ночными бодрствованиями, что всегда отличался плохим здоровьем и серьезными болезнями, а потому исполнял монастырские правила с большим трудом. Однажды, когда он лежал в болезни, многие монахи молились за него столь горячо, что Бернар ощутил прилив сил. Он вызвал всех молившихся и сказал им:

— Что вы так держитесь за меня, ничтожнейшего из людей? И вот, вы сильнее меня, и вы победили. Но оставьте меня, молю вас, оставьте меня и дайте мне уйти!

Несколько городов избрали святого человека своим епископом, главным в Милане и Генуе. Не слушая их мольбы и не рассыпая притворные извинения, он ответил им, что не принадлежит себе, но посвящен служению другим. Да и братия, действуя по его совету, была против таких предложений и, поддержанная властью суверенного понтифика, делала все, чтобы никто не мог лишить ее того, кто составлял радость их собственной обители.

Однажды Бернар отправился к своим братьям-картезианцам и немало наставлял их по разным вопросам, но одна вещь заронила некоторое сомнение в сознание местного приора: его поразило, что седло, на котором приехал Бернар, было дорогой работы и не носило никаких следов нищеты. Упомянутый приор сообщил об этом одному из приехавших монахов, а тот передал Бернару. Он был смущен и спросил, о каком седле идет речь. Ведь всю дорогу от Клерво до Гранд Шартрез он следовал, понятия не имея ни о каком седле. Он целый день ехал вдоль озера у Лозанны и не то что даже не видел озера, а и не заметил, что не видел. Когда вечером спутники его стали говорить об озере, он спросил, где же оно было, что весьма озадачило обсуждавших.

Непритязательность его сердца превосходила возвышенность его славы, и ничто в мире не могло унизить его так, как унижал он себя сам, и, когда все ставили его над собой, сам он полагал себя ниже всех. Он часто говорил, что, когда ему отдаются высшие почести и даруется любовь людская, он чувствует, что его нет, а на его месте находится какой-то другой человек — или же что все это просто сон. С другой стороны, когда он бывал вместе с простыми братьями, то был счастлив радоваться и делить с ними их дружественное смирение, снова бывая собой. Воистину всегда его видели либо молящимся, либо пишущим, либо размышляющим, либо наставляющим братию в беседах.

Однажды, когда он проповедовал и люди платили ему преданным вниманием, прислушиваясь к каждому его слову, в сознание святого прокралась соблазнительная мысль: вот теперь ты во всей славе своей; ты проповедуешь, и люди жадно тебя слушают, и все они почитают тебя за мудреца. И тогда Божий человек, смущенный этой мыслью, запнулся на полуслове и задумался, должен ли он продолжать проповедь, или следует уже закончить ее. Но в следующий же момент, укрепленный Божьей помощью, он ответил соблазнителю мысленно:

— Ты ничего не сделал для начала моей проповеди и ничего не можешь сделать для того, чтобы остановить ее.

И с этой мыслью спокойно довел службу до конца.

Один монах, бывший в прежней жизни игроком и распутником, был смущаем злобным духом и хотел вернуться в мир. Когда святому Бернару не удалось убедить его не делать этого, святой спросил, чем же он собирается жить.

— Я знаю, как играть в кости, — ответил монах, — и прекрасно проживу этим.

— Хорошо. А если я дам тебе некий капитал, то, пожив в миру и вернувшись, ты поделишься со мной прибылью?

Монах охотно согласился на это и обещал исполнить все, как уговорились. Бернар приказал выдать ему двадцать золотых, и монах ушел. Святой сделал это, чтобы иметь возможность вернуть монаха, и вот что случилось дальше. Монах проиграл все, что было, и, вернувшись, лег распростершись у врат монастыря. О его возвращении сообщили Бернару, и он радостно вышел навстречу, держа кошель широко раскрытым, дабы отправить туда свою долю выигрыша.

— Но я ничего не выиграл, отче, — признался монах. — Я потерял весь наш капитал. О, вместо денег возьми меня, отче!

Бернар ласково ответил:

— Если таково положение вещей, то лучше мне вернуть обратно тебя, чем лишиться и тебя, и денег!

Однажды, когда святой Бернар ехал по дороге верхом, он встретил крестьянина, которому и поведал печаль, тревожившую его ум, — а именно его смущала нетвердость человеческого сердца во время молитвы. Услышав это, крестьянин немедленно возразил ему, заявив, что когда молится, то всегда держит сердце крепким и стойким. Бернар хотел опровергнуть мнение крестьянина, но сказал ему, сдерживая свою отчаянную горячность:

— Ступай-ка немного впереди и со всем вниманьем, на какое только способен, начни читать Иисусову молитву. И если ты сможешь закончить ее, не отвлекаясь и не занимая сердце ничем другим,

Обрадованный таким предложением и чувствуя, что лошадь уже почти принадлежит ему, крестьянин пошел вперед, собрался с духом и начал читать «Отче наш». Но не дочитал он и до половины, как в сердце его закралась мысль: «А седло? Получу ли я вместе с лошадью и седло?» Но, осознав это, он тотчас побежал обратно к Бернару, рассказал ему про жадную мысль, пришедшую ему на ум во время молитвы. С тех пор тот крестьянин уже не был столь самоуверенным.

Брат Роберт, один из монахов и близких родственников Бернара, по молодости своей вняв дурным советам, покинул Клерво и отправился в Клюни. Святой Бернар на время скрыл обуревавшие его по этому поводу чувства и решил образумить молодого человека письмом. Он диктовал его на улице другому монаху, как вдруг налетела буря, и писавший попытался сложить бумагу.

— Это дело Господа! Продолжай писать! — воскликнул Бернар, и монах дописал письмо посреди ливня так, словно никакого дождя с ветром и не было. Лило везде и всюду, но вокруг монаха по милости Божьей не упало ни капли.

Однажды всю обитель, построенную Божьим человеком, наводнили невиданные доселе рои мух, делая жизнь монахов невыносимой. Но Бернар заявил:

— Я отлучаю мух! — И на следующее утро не осталось в монастыре ни одной.

Папа отправил Бернара в Милан примирить миланцев с Церковью. Когда на обратном пути святой добрался до Павии, то один человек привел к нему жену, одержимую дьяволом. И последний, говоря устами женщины, начал оскорблять святого, говоря так:

— Этот поедатель порея и пожиратель капусты не сможет вытащить меня из моей старушонки!

Бернар послал женщину в храм Святого Сира, но тот захотел воздать достойную честь такому замечательному гостю его прихода и ничего не сделал. Женщина вернулась к Бернару, и дьявол снова начал пузыриться пеной на губах несчастной, говоря:

— Старикашка Сир не выгнал меня, и старикашка Бернар не сможет этого сделать!

Но как только Бернар начал молиться, проклятый дух заговорил по-иному:

— Как я был бы счастлив выбраться из этой старухи, ибо в ней я ужасно мучаюсь! Как рад был бы я покинуть ее, но не могу, ибо мне не велит мой великий хозяин!

Бернар спросил, кто же его великий хозяин, и дьявол ответил:

— Иисус из Назарета!

— Разве ты видел Его когда-нибудь? — вопросил Бернар. — Да!

— И где же ты Его видел?

— Во славе!

— И ты был с ним во славе?

— Разумеется, был!

— И как же вышло, что ты покинул славу?

— Многие из нас пали вместе с Люцифером.

Весь этот разговор велся мрачным тоном, и голос дьявола исходил из уст женщины настолько отчетливо, что все всё слышали. И тогда святой спросил дьявола:

— Хотел бы ты вернуться обратно во славу?

Но дух с хриплым смехом ответил:

— Уже слишком поздно!

Тут Бернар помолился, и дьявол покинул женщину. Но едва только Божий человек ушел, дьявол снова в нее вселился. Муж побежал за Бернаром и рассказал, что случилось. Святой приказал ему обвязать шею жены бумагой, на которой было написано: «Отныне и навеки именем Господа нашего Иисуса Христа я запрещаю тебе, бес, приближаться к этой женщине!» Так и было сделано, и дух больше не осмеливался тревожить женщину.

В Аквитании жила женщина, одержимая дьяволом, который в течение шести лет, как инкуб, смущал ее и мучил невероятными приступами похоти.

Святой человек проходил этой местностью, но дьявол строго запретил несчастной идти к нему, запугав угрозами о том, что Бернар все равно ей не поможет, но зато после его ухода бес, ее любовник, станет творить с ней вещи еще и похуже. Тем не менее она тайно отправилась к Бернару и со слезами и стонами рассказала ему о своих страданиях. Бернар же сказал:

— Возьми этот мой посох и положи на кровать. И если бес попробует что-то сделать с тобой, пусть отведает его!

Она сделала, как он сказал, и вот, когда она лежала в постели, как обычно, пришел бес, но не смог не только проявить своей прыти, но даже приблизиться к ложу. Однако он продолжал ей злобно угрожать, говоря, что, когда святого здесь больше не будет, он отомстит ей жестоко и страшно. Она сообщила Бернару и об этом, и святой, распорядившись созвать весь народ, приказал всем идти с зажженными свечами в руках. И при всех собравшихся он отлучил дьявола, запретив ему приближаться к этой и любой другой женщине в тех краях. Так несчастная полностью избавилась от своих бед.

Божий человек находился в этой местности с весьма особенным поручением, а именно — примирить герцога Аквитанского с Церковью. Но герцог отказывался наотрез. Святой пошел к алтарю служить мессу, а герцог, все еще отлученный, стоял в ожидании снаружи. Божий человек произнес «Pax Domini!»[286], положил Тело Христово на

— Мы молились за тебя, а ты отверг нас! Посмотри же, сам Сын Девы пришел к тебе, тот, кто есть Господин Церкви, которую ты преследуешь! Вот твой судья, пред которым должны преклониться любые колени! Вот твой судья, в чьи руки ты должен отдать свою душу! Отринешь ли ты Его, как отринул Его слуг?! Сопротивляйся, если можешь!

Услышав такое, герцог покрылся холодным потом, члены его задрожали, и он бросился в ноги святому. Бернар пнул его, приказал подняться и услышать Божий приговор. Тот встал, весь дрожа, и в дальнейшем исполнял все, что предписывал ему святой.

Слуга Божий отправился в королевство Германия, дабы уладить некий гражданский спор, и сопровождать его епископ Майнца послал некоего клирика. Когда клирик сказал, что его послал епископ, Бернар ответил:

— Иной хозяин послал тебя!

Клирик весьма удивился, что бы это значило, и подтвердил, что его послал именно владыка, архиепископ Майнцский. Но слуга Божий повторил:

— Ты ошибаешься, сын мой, ты ошибаешься! Тебя послал сам великий владыка Иисус Христос!

Клирик догадался и сказал:

— Так ты думаешь, я хочу стать монахом? Вовсе нет! Мне такое и в голову не приходило!

Тем не менее во время их путешествия клирик распрощался с миром и получил благословение от Божьего человека.

Однажды в орден попал один очень благородный рыцарь, и поначалу этот новый монах во всем следовал Божьему человеку, но потом соблазнился тяжким грехом. Видя, в какую он впал мрачность, один из монахов поинтересовался причиной этой печали.

— О, я знаю, что никогда уже не буду счастлив, как прежде! — ответил он.

Монах передал эти слова Бернару, и святой стал молиться о бывшем рыцаре с особым усердием. И вот тот, кто так отчаянно тосковал, скоро стал выглядеть даже более счастливым и веселым, чем все остальные. А когда тот же монах дружески напомнил ему его слова о невозможности счастья, он ответил:

— Хотя я и сказал ранее, что уже не буду более счастлив, теперь говорю, что никогда уже отныне не буду печален!

Святой Малахий[287], епископ Ирландии, чья добродетельная жизнь была описана Бернаром, мирно почил в его монастыре. Божий человек сам служил по нему погребальную службу. По божественному откровению он уже знал, что Малахий на небесах в вечной славе, и потому, вдохновленный Богом, он поменял форму молитвы после причастия и бодрым голосом произнес:

— О Боже, сделавший блаженного Малахия по твоей милости равным Твоим святым! Даруй же, просим Тя, и нам, празднующим праздник его драгоценной смерти, последовать примеру его жизни!

Регент предположил, что святой ошибся, но тот сказал: — Никакой ошибки! Я знаю, что говорю!

И с этими словами он подошел и поцеловал драгоценные останки.

С приближением Великого поста навестить Бернара приходило множество студиозусов. Он понуждал их оставить суетность и распущенность по крайней мере на это святое время. Но они не хотели его и слушать, а потому он приказал им поднять бокалы за их души, они выпили и внезапно совершенно переменились. Они покинули Бернара и, хотя не изменили своих настроений, все же впоследствии все отдали свои жизни Богу.

И вот наконец святой Бернар, счастливо предвидевший свою смерть, сказал братии:

— Я завещаю вам три вещи, те, что я сам на протяжении всей своей жизни постоянно держал в уме и всячески соблюдал. Я не желал скандалов ни с кем, а ежели таковой происходил, то держал это в секрете, как мог; я всегда верил мнениям других больше, чем своим собственным; и я никогда не искал отмщения за оскорбления. Милосердие, скромность, смирение — вот три вещи, которые я вам завещаю.

Наконец, сотворив множество чудес, построив сто шестьдесят монастырей, написав немало книг и трактатов, в шестьдесят три года, окруженный духовными сыновьями, он отошел в вечность в 1153 году по Рождеству Христову.

После смерти он многим явил свою славу. Так, он явился аббату одного монастыря и пригласил следовать за ним. Аббат пошел следом, и Божий человек сказал ему:

— Посмотри, мы пришли на гору Ливийскую. Стой здесь, а я поднимусь наверх.

Аббат поинтересовался, зачем он собирается на нее подняться, и тот сказал:

— Хочу узнать!

Удивленный аббат спросил:

— Но что ты хочешь узнать, отче? Мы верим, что сегодня в знаниях нет тебе равных!

— Здесь, внизу, знания нет, — ответил Бернар. — Здесь нет ни глотка истины. Наверху же она во всей полноте… Там, наверху, и находится подлинная истина!

И с этими словами он исчез. Аббат запомнил этот день и потом узнал, что именно в этот день Бернар покинул свое бренное тело.

Через слуг своих Господь являет воистину неисчислимое множество чудес.