Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента

Глава 2. Ресентимент как умонастроение аристократии

Леонид Фишман

Неравенство равных. Концепция и феномен ресентимента

© Фишман Л. Г., 2024; 2025

* * *

Введение

Призрак бродит по миру, призрак ресентимента. Ресентимент черных, которых упрекают за это в «черном расизме», и ресентимент белых, обнаруживших себя далеко не такими процветающими, как прежде. Зачастую подпитываемый религией ресентимент целых стран и регионов – как наследие в равной мере колониального прошлого и неудачных попыток присоединиться к цивилизованному миру. Ресентимент бедных, вытекающий из бессильного возмущения неспособностью и невозможностью изменить свое положение. И ресентимент не самых обездоленных, но давно упершихся в «стеклянный потолок», который более не пробивается доступными социальными лифтами. С ними тесно переплетается ресентимент многочисленных мнимых и подлинных жертв дискриминации и разнообразных видов неравенства – от привычных классового и расового до культурного, телесного или гендерного. Надо всем этим гордо реет популизм, как правый, так и левый, для которого ресентимент – едва ли не второе имя. Да и раньше было не лучше – призрак коммунизма, к которому мы ради красного словца отсылаем в первой строчке, был на самом деле призраком все того же ресентимента, хитроумно выданного за научную теорию. Ибо «у пылкой риторики “Манифеста Коммунистической партии”, лженаучной марксистской трудовой теории стоимости и классового анализа истории человечества, единый эмоциональный источник, а именно ресентимент по отношению к тем, кто контролирует материальную сторону жизни»[1].

Ресентиментом пытаются объяснить почти все что угодно, начиная с леволиберальных политических стратегий, поддерживающих идентичности, основанные на «жертве»[2], и заканчивая победой Дональда Трампа в Америке[3] и особенностями российской внутренней и внешней политики[4]. Некоторые авторы склонны даже считать, что сегодня мы сталкиваемся с «политикой ресентимента». Политика ресентимента, по мнению Фрэнсиса Фукуямы, включает в себя случаи, когда тот или иной политический лидер мобилизует последователей, эксплуатируя их групповые обиды, чувство унижения или подозрение, что ими пренебрегают или что их недооценивают. К таковым можно отнести Владимира Путина, Виктора Орбана, Усаму бен Ладена (как и откликнувшихся на его призыв молодых единоверцев). Ресентимент в демократических странах оказывается не менее мощной силой – примером тому является движение Black Lives Matter (BLM). Другие примеры – борьба против сексуального насилия и сексуальных домогательств в университетских кампусах и офисах в Америке, против дискриминации трансгендеров. «И многие из тех, – продолжает Фукуяма, – кто голосовал за Дональда Трампа, надеясь “вернуть Америке былое величие”, помнили прежние – лучшие – времена, когда их положение в собственных сообществах было более надежным. Настроения путинских сторонников в чем-то схожи с раздражением избирателей из сельских районов США. Негодование первых по поводу высокомерия и презрения западных элит по отношению к России тождественно возмущению вторых безразличием городских элит обоих побережий США и их медиасоюзников к проблемам американской глубинки»[5].

Сегодня вряд ли найдется такая политическая сила или социальная группа, которую ее противники не изобличали бы в ресентименте. Означает ли это, что ресентиментом пронизаны все современные общества сверху донизу или же, в силу каких-то причин, скорее получил огромное распространениевзгляд, обнаруживающий ресентимент?Подозревать последнее позволяет то, что термин «ресентимент» с самого начала использовался в большей степени с целью разоблачения или изобличения, чем с целью объективного анализа реально существующих феноменов. Так что же такое ресентимент – объективный социальный факт или ярлык, наклеиваемый на оппонента в запале борьбы? На этот вопрос мы и попытаемся ответить в предлагаемом исследовании.

Глава 1. Социальный генезис ресентимента: противоречия в классическом понимании

Феномен ресентимента обращает на себя внимание в конце XIX – начале XX века, когда классы, ранее считавшиеся страдающими или неспособными изменить свое положение, начинают обретать силу. Ресентимент не является проблемой, когда силы у них еще нет и они не помышляют о том, чтобы стать чем-то большим. Наличие ресентимента не так заметно, когда почва для его проявлений сужается ввиду роста возможностей угнетенных классов и интенсификации социальной мобильности, как это было в послевоенное тридцатилетие с характерными для него ростом среднего класса, повышением влияния организованных трудящихся, расцветом социального государства. Однако сегодня мы имеем дело с последствиями десятилетий неолиберальной социальной политики – падением влияния организаций трудящихся, сокращением среднего класса, кризисом «общества труда». В результате снова удобряется почва для всех тех чувств, поведенческих установок и моральных стратегий, которые объединяются в феномене ресентимента и представляют собой смесь негодования по поводу своего ущемленного положения и осознания неспособности его сейчас изменить. По мере перерождения современных обществ из классовых в классово-сословные, в которых статус снова имеет значение для все больших групп населения, актуализируется и проблематика ресентимента. Огромный потенциал ресентимента содержат замораживание социальной структуры, остановка социальных лифтов, нисходящая социальная мобильность, прекаризация. Прекариату же, как отмечалось, больше свойственен ресентимент, чем бунт; поэтому его антикапиталистические лозунги, с которыми выступило, например, движение Occupy Wall Street («Захвати Уолл-стрит») в 2011 году, могут расцениваться как проявление ресентимента.

Словом, современность открывает для проявлений ресентимента новые горизонты. Феномен ресентимента был замечен в эпоху «восстания масс», когда невиданное ранее приобщение народов к культуре позволило говорить об ее относительном упадке вследствие демократизации: грубый голос народа стал слышней, чем в прежние эпохи. Сегодня, в силу ряда причин, связанных с техническим прогрессом и культурными трансформациями, этот голос еще слышнее. Массы впервые в истории приобрели возможность высказываться практически без институциональных фильтров в виде высшего образования, без цензуры, которую подразумевали даже самые демократические газеты, – и быть услышанными. Отсюда, в частности, взлет разного рода хейтерства, когда возродившееся чувство бессилия от невозможности действительно изменить свое положение в равной мере выплескивается и на элиты, и на людей, сходных по социальному статусу, но отличающихся политическими взглядами, моральными установками, полом, цветом кожи. Ситуацию усугубляет тот факт, что, по справедливому замечанию Ирины Шафаревич, «в социальных сетях люди, представляющие определенные слои общества, демонстрируют высокий уровень жизни, достаток, успешность и беззаботную жизнь, которые выступают предметом зависти и ненависти тех, кто не может получить данные материальные и духовные блага. Отсутствие возможности самореализации, неполноценность и неудовлетворенность создают благоприятные условия для формирования ресентимента»[6].

Понятие ресентимента, казалось бы, имеет огромный потенциал при осмыслении ряда моральных и политических аспектов трансформаций, происходящих в современных обществах. Но в том виде, в котором его сформулировал Фридрих Ницше, уточнил Макс Шелер и в каком его обычно используют сейчас[7], оно оказывается одновременно и слишком, и недостаточно

Как замечает Чер-унг Пак, у Шелера ресентимент «всегда проявляется в неразрывной связи с определенной исторической и социальной констелляцией. Исследовать его – значит узнать, в рамках каких социальных условий он возник. <…> Шелер выделяет ресентиментные типы, существование которых не зависит от индивидуальных характеров и переживаний, поскольку они имеют свое основание в известных, типично повторяющихся человеческих “ситуациях”»[8]. Иными словами, понятие ресентимента подразумевает отсылку одновременно и к социальной группе (без которой оно потеряло бы значительную часть своей убедительности), и к «человеческой ситуации» (которая не может быть четко привязана к той или иной социальной группе). Но вместо обращения к реальным социальным группам и «человеческим ситуациям» оно имеет дело с крайне идеализированными и упрощенными их образами, со стереотипами, долгое время присутствовавшими в культуре вполне определенного класса. Ницше и Шелер увязывали генезис этих «типично повторяющихся человеческих ситуаций», характеризующихся слабостью, бессилием, отложенным стремлением к мести и т. д., практически исключительно с низшими классами («мораль рабов»), а их противоположность – с классами высшими, с аристократией («мораль господ»). Аристократичность, от которой они отталкивались, для них (как позже и для Николая Бердяева) имела исключительно духовное происхождение. Она налагала «обязанности благородства» и была прекрасна, тогда как «плебейская обида на мир, подпольная озлобленность, уязвленность неблагородны, уродливы»[9].

Ресентимент, с точки зрения Ницше, рассматривается как самообман, выдача нужды за добродетель, которая возникает, «когда угнетенные, растоптанные, подвергшиеся насилию увещевают себя из мстительной хитрости бессилия: “будем иными, чем злые, именно, добрыми! А добр всякий, кто не совершает насилия, кто не оскорбляет никого, кто не нападает, кто не воздает злом за зло, кто препоручает месть Богу, кто подобно нам держится в тени, кто уклоняется от всего злого и вообще немногого требует от жизни, подобно нам, терпеливым, смиренным, праведным”»[10]. С точки зрения Ницше, все это «самоодурачивание бессилия… роскошь самоотверженной, умолкшей, выжидающей добродетели, точно слабость самого слабого – то есть сама его сущность, его деятельность, вся его единственная неизбежная, нераздельная действительность – представляла бы собою некую добровольную повинность, нечто поволенное, предпочтенное, некое деяние, некую заслугу»[11]. Ресентимент – это также прикрытие лозунгом справедливости банальной мести: «…нечего удивляться, видя, как именно из этих кругов исходят попытки, не раз уже имевшие место, – освятить месть под именем справедливости, точно справедливость была бы, по сути, лишь дальнейшим развитием чувства обиды, и вместе с местью возвеличить задним числом все вообще реактивные аффекты»[12].

Но каков же социальный субъект ресентимента? И какой социальный субъект ему противопоставляется? Упор на иммобилизм, паразитизм и иные негативные черты страдающего ресентиментом субъекта – характерная черта классического дискурса о ресентименте, который повествует об ущербной во всех отношениях личности. Ей противопоставляется личность благородная, гармоничная, сильная, словом – образец человека, который должен выступать в качестве объекта для подражания. Типичное для Ницше возведение хорошего к аристократическому, а плохого к плебейскому звучит так: «Ориентиром, выводящим направильныйпуть, стал мне вопрос, что́, собственно, означают в этимологическом отношении обозначения “хорошего” в различных языках: я обнаружил тут, что все они отсылают кодинаковому преобразованию понятия– что “знатный”, “благородный” в сословном смысле всюду выступают основным понятием, из которого необходимым образом развивается “хороший” в смысле “душевно знатного”, “благородного”, “душевно породистого”, “душевно привилегированного”: развитие, всегда идущее параллельно с тем другим, где “пошлое”, “плебейское”, “низменное” в конце концов переходит в понятие “плохое”»[13]. Ницше пишет о «высокородных», которые чувствуют себя счастливыми, потому что являются активными людьми, не лгут себе, «позитивны»[14], в отличие от пассивных, «бессильных, угнетенных, гноящихся ядовитыми и враждебными чувствами людей»[15]. Это крепкие и цельные натуры, «в которых преизбыточествует пластическая, воспроизводящая, исцеляющая и стимулирующая забывчивость сила (хорошим примером этому в современном мире является Мирабо, который был начисто лишен памяти на оскорбления и подлости в свой адрес и который лишь оттого не мог прощать, что – забывал)»[16]. «Активный, наступательный, переступательный человек все еще на сто шагов ближе к справедливости, нежели реактивный… Оттого фактически во все времена агрессивный человек, в качестве более сильного, более мужественного, более знатного, обладал иболее свободнымвзглядом,более спокойнойсовестью…»[17]. Если у благородного и проявляется ресентимент, то совсем ненадолго и не отравляет его. Идеализированному аристократу противопоставляются люди ressentiment, «эти физиологически увечные и источенные червями существа»[18], придумавшие самую «нечистую совесть». Если в аристократах обнаруживаются отталкивающие черты, то их наличие приписывается негативному влиянию низов: «рабское» в иерархии ценностей Ницше – это низкое в самих верхах, результат проникновения худших психологических свойств политически пассивной массы в господский менталитет. Это «светская чернь», «мещанство во дворянстве», «дикие помещики», «смесь французского с нижегородским» и т. д.[19] В конечном счете в рамках ницшевской концепции ресентимента если некто долго испытывает характерные для ресентимента чувства, то он, несомненно, «раб», ущербный человек и ему должно быть стыдно признаваться в самом наличии этих чувств.

Отдельно следует указать на то, что в рамках классической концепции ресентимента предполагается, что люди ресентимента не могут иметь и правильного представления о справедливости просто потому, что они подвержены чувству негодования, желанию отомстить, возмущению несправедливостью. Как замечает по данном поводу Андрей Прокофьев, «в современной этической мысли… первичный импульс мстительности (и в определенной мере – первичный импульс зависти) является а) универсальной энергетической основой чувства справедливости, б) структурным прообразом этого чувства. Тот, кто не имеет способности к первичным мстительным переживаниям, оказывается лишен возможности превратиться в справедливого человека. Он может стать гением альтруистического служения другим людям, но опыт справедливости будет знаком ему только внешне»[20]. Ницше же всячески стремится оторвать чувство справедливости от ресентимента, описывая последний исключительно как реактивную месть, а справедливость – как безэмоциональное дистанцирование от всяческой субъективности и личной обиды. Понятно, что при такой постановке вопроса истинное чувство справедливости ведомо только аристократам, не склонным к мстительности. Именно они и формулируют лишенные субъективности законы, которым людям ресентимента остается лишь безоговорочно подчиняться: «…для людей ресентимента безоговорочное исполнение закона (каким бы он ни был по своему содержанию), а равно основанные на законе оценки представляют собой максимум совершенства. Они, имея неограниченную склонность к мести, подвергаются жесткому воспитательному воздействию, чтобы стать в минимальной степени мстительными. Однако для тех, кто создает законы, последние имеют характер “частных средств” выражения воли к власти, их содержание

Правда, взгляд Ницше на открытый им феномен не лишен противоречий. Все первичное, истинное и здоровое в духовной сфере исходит от аристократии, в том числе и «право господ давать имена»: «…они говорят: “это есть то-то и то-то”, они опечатывают звуком всякую вещь и событие и тем самым как бы завладевают ими. Из этого начала явствует, что слово “хорошо” вовсе не необходимым образом заранее связуется с “неэгоистическими” поступками, как это значится в суеверии названных генеалогов морали»[22]. Это исключительно важное замечание. Если господа исходят из своего права давать имена и вовсе не обязательно делают это с точки зрения «хорошо», то нужно быть последовательным и признать также, что позже приписываемые ими рабам и прочим униженным поползновения дать их поступкам альтернативные изначальным имена принадлежат также им, и вовсе не обязательно в период упадка аристократии, а едва ли не в момент ее появления на исторической сцене. Это частично признает и сам Ницше, приписывая некоторую «нездоровость» части аристократии, а именно – жреческой: «…что же касается снадобий, измышленных ими самими против собственной болезненности, то не впору ли сказать, что по своим последствиям они оказываются в конце концов во сто крат более опасными, нежели сама болезнь, от которой они должны были избавить?»[23]

Ницше во многом вторит Шелер. Ресентимент по Шелеру – это «самоотравление души, имеющее вполне определенные причины и следствия. Оно представляет собой долговременную психическую установку, которая возникает вследствие систематического запрета на выражение известных душевных движений и аффектов, самих по себе нормальных и относящихся к основному содержанию человеческой натуры, – запрета, порождающего склонность к определенным ценностным иллюзиям и соответствующим оценкам. В первую очередь имеются в виду такие душевные движения и аффекты, как жажда и импульс мести, ненависть, злоба, зависть, враждебность, коварство»[24]. Возникает ресентимент там, где «особая сила этих аффектов идет рука об руку с чувством бессилия от невозможности претворить их в поступки, и поэтому их “сдерживают, закусив губу”, – из-за физической или духовной слабости, из страха и трепета перед тем, на кого направлены аффекты. Почва, на которой произрастает ресентимент, – это прежде всего те, кто служит, находится под чьим-то господством, кто понапрасну прельстился авторитетом и нарвался на его жало»[25].

Как и для Ницше, для Шелера ресентимент является отрицанием естественного, жизнеутверждающего, подлинного, «аристократического» начала. Важное место в концепции Шелера занимает представление о некоем «вечном ранговом порядке ценностей» и «соответствующих ему аксиоматически ясных законах предпочтения, которыестоль же объективны и столь же “очевидны”,как и истины математики»[26]. На этом порядке покоится подлинная нравственность. «Ресентимент же – источник переворотов в извечном порядке человеческого сознания, одна из причин заблуждений в познании этого порядка и в претворении его в жизнь»[27]. (Рене Генон, который вспоминается в связи с этим пассажем Шелера и к которому мы обратимся позже, очевидно, тот же самый порядок вещей называет «нормальным»[28].) Из дальнейшего изложения нетрудно заключить, что в социальном смысле вечному ранговому порядку ценностей соответствует порядок феодально-сословный со всеми вытекающими следствиями.

Концепция ресентимента Шелера во многом является инвариантом концепции Ницше, основанной на противопоставлении аристократов и плебеев. Это заметно даже в том пункте, в котором, как обычно считается, позиция Шелера противоречит позиции Ницше, – а именно в вопросе о сущности христианства. Несмотря на то, что Шелер, в отличие от Ницше, не считал подлинный дух христианства проявлением ресентимента, обнаруживается «странная связь между Ницше и Шелером в том смысле, что то, что Шелер называет истинной, неизвращенной христианской любовью, имеет несколько общих черт с чистотой ницшеанской “белокурой бестии”: жизненность, благородство духа и прежде всего склонность быть “активным”, а не “реактивным”. Когда Шелер порицает буржуазную современную этику – например, выраженную в социальном чувстве или альтруизме – и взывает к любви, которая проистекает “из изобилия силы, благородства и жизненной силы”, в нем прослеживаются следы определенного позднеромантического аристократизма, также нетрудно обнаружить и наивность, свойственную Ницше»[29].

Шелер рассуждает о целостном чувстве собственного достоинства, свойственном «благородному человеку», которое не «складывается» из особых чувств, основанных на ценности его отдельных качеств, способностей, дарований, а «составляет скорее саму его сущность и бытие». «Напротив, глубинный корень “подлости” (в точном смысле слова) заключается в том, что ощущение собственного достоинства и достоинства другого основано только на схватывании отношения между собственной ценностью и ценностью другого, а также в том, что вообще ясно осознаются только те качества, которые представляют собой “возможные” дифференцирующие значения между собственной ценностью и ценностью другого. “Благородному человеку” ценности даны в переживании до сравнения; подлый переживает их впервые лишь в сравнении и через его посредство»[30]. Несмотря на кажущуюся нейтральность этого пассажа, видно, что он дается с точки зрения «благородного», то есть того, кому нет нужды (во всех смыслах) глядеть на другого с точки зрения «больше», «меньше», «выше», «ниже». Сведение ресентимента к психическим и культурным феноменам позволяет допускать его наличие у формально «благородных» – со скидкой на то, что, проявив такие чувства, они якобы лишаются своего благородства, переходя в разряд «подлых». Иными словами, это утонченная, но, быть может, не слишком осознаваемая защита ницшевской исходной точки зрения.

То, что позиция Шелера – это в конечном счете позиция аристократа в морали, видно и из следующих его рассуждений, призванных выявить подоплеку современных взглядов на собственность. «Согласно их взглядам, – утверждает Шелер, – право собственности происходит из трудовой обработки вещей, а не из захвата или чего-то еще. Ясно, что этот новый масштаб ведет к радикальной критике существующего порядка собственности, поскольку право собственности исторически восходит к захвату, войне и дарению, к праву первородства и т. д. Все наследственное право, базирующееся на этих предпосылках, становится в принципе уязвимым, раз его нельзя представить как чисто техническое средство распределения вещей, наиболее целесообразное с точки зрения плодотворного труда над ними. <…> Разве не очевидно, что в основе этой “теории” лежит зависть трудящихся классов к тем группам, которые получили собственность не ценой труда, что как раз поэтому их право собственности и объявляется либо принципиально иллюзорным, либо всего

Для Шелера былой сословный социальный порядок – порядок, в котором осуществляется «осмысленная селекция лучших», что соответствует «живой природе аристократии». Остатки этого порядка выбрасываются на свалку истории, с тем чтобы «гешефт можно было делать еще лучше». В итоге общество атомизируется, а «вместо “сословия” – понятия, в котором групповое единство определяется благородной кровью и традицией, – появляется пустое понятие “класса”, то есть группы, объединенной на основе собственности, так называемого “образования” и известных модных нравов»[32].

Требование человеколюбия ставится под подозрение Шелером потому, что «во имя него выдвигается требование ликвидации феодального и аристократического устройств общества, всех форм крепостной зависимости и личной несвободы, “прогнивших” и бессмысленных с точки зрения общей пользы монашеских орденов»[33]. Для Шелера современность с ее ресентиментом наступает тогда, когда «начинается ожесточенная борьба против всех жизненных форм и ценностей, ведущих свое происхождение из рыцарской жизни и воинской касты вообще. <…> Перед нами уже не полнокровная, плещущая через край жизнь, та, что с любовью и блаженством отдает от своего богатства и избытка, от своей уверенности и крепости, а погружение в бедность и боль, заражение чувством подавленности и угнетенности, возникающее в результате созерцания их внешних выразительных проявлений; это и есть специфически современное “квазисострадание”, “жалостливое чувство”, устраняемое путем оказания помощи»[34]. Даже христианство, настоящее, подлинное, тоже возводится им к рыцарству, ибо «христианская аскеза – веселая, радостная: это рыцарское сознание силы и власти над физическим телом!»[35] Эта связь полноты жизни и подлинности христианского мироощущения с воинской кастой свидетельствует о том, что с социологической точки зрения Шелер занимает ту же позицию в вопросе о происхождении ресентимента, что и Ницше, с той разницей, что, когда он говорит о духе подлинного христианства, он то ли приписывает воинской касте также и его истоки, то ли относит их к некоему возвышенному мироощущению Средневековья вообще, затем утраченному. Избавленная от ресентимента общественная жизнь, таким образом, должна протекать в обществе, настолько жестко поделенном на сословия, чтобы никому из низших сословий и в голову не приходило завидовать высшим. Таковым в представлении Шелера выступает идеализированное средневековое общество:

Средневековый крестьянин, живший до XIII века, не сравнивал себя со своим господином, ремесленник не сравнивал себя с рыцарем и т. д. Крестьянин равнялся в лучшем случае на более богатого или уважаемого крестьянина – и точно так же дело обстояло у всех: сравнение происходило только внутри собственной сословной сферы. У каждого сословия был свой круг жизненных задач, связанных со спецификой его деятельности, и эта идея особой жизненной задачи, присущая группе как таковой, удерживала сравнивающее восприятие в рамках отдельных общностей. Если последние между собой и сравнивались, то лишь как групповые единства. Поэтому в такие эпохи все отношения жизни пронизывает идея о данном Богом и природой «месте», на котором каждый человек призван исполнить свой особый долг. Ценности человека и его жизненные запросы формируются только в сфере значимости этого места. Каждый – от короля до шлюхи и палача – занимает формально «благородную» позицию, с точки зрения которой он на своем «месте» незаменим[36].

Шелер не задается вопросом, каким образом в такой идиллической картине мог зародиться ресентимент. Но если он не мог зародиться в отношениях между господином и крестьянином или ремесленником и рыцарем, то, исходя из логики самого Шелера, он мог зародиться только в среде аристократии. Между тем Шелер тщательно избегает такого хода мысли, продолжая выводить ресентимент из зависти низших классов к высшим. Однако само то обстоятельство, что феномен ресентимента был замечен именнов эпоху подъема силынизших классов[37], обнаруживает всю некорректность этого увязывания, всю произвольность этой претензии частного в морали на всеобщее. И сам Шелер отчетливо понимал, что ресентимент не может вырасти из абсолютной униженности и бессилия: «Раб, по природе являющийся рабом или чувствующий и сознающий себя рабом, не испытывает никакого чувства мести, когда хозяин оскорбляет его; точно так же – и распекаемый слуга-подхалим, и ребенок, получающий затрещину. Наоборот, высокие, сдерживаемые втуне притязания, гордыня, не соответствующая внешнему статусу, особенно благоприятны для пробуждения чувства мести»[38]. Тем более удивительно, что, в одном весьма важном аспекте сказав «а», Шелер не говорит «б». Он признает, что «максимально сильный заряд ресентимента должен быть в таком обществе, где, как у нас,почти равные политические права и соответственно формальное, публично признанное социальное равноправие(курсив наш. –Л. Ф.)соседствуют с огромными различиями в фактической власти»[39] и что вторым фактором в формировании ресентимента являются «зависть, ревность и стремление к конкуренции»[40]. Тем не менее ему не приходит в голову, что подобные отношения и подобные чувства могут иметь широкое распространение между членамиодногокласса[41] и этот класс вовсе не обязательно находится внизу социальной пирамиды. Как мы постараемся показать ниже, на роль такого класса как нельзя более подходит реальная исторически существовавшая, а не вымышленная Ницше и Шелером аристократия. И в такой же степени она имеет крайне мало общего с картиной класса, якобы свободного от ресентимента.

Сколь бы самоочевидной в силу подкупающей простоты ни казалась связь между ресентиментом и низшими классами, сам комплекс характерных для него моральных чувств и стратегий поведения вряд ли могпоявитьсясреди низших классов. Гораздо резонней предположить, что для его появления как значимого социального феномена было необходимо не уникальное сочетание черт личности у раба или крестьянина, одержимого, подобно старухе из сказки о золотой рыбке, неправомерной гордыней, а положение в социальной структуре, которое бы генерировало «высокие, сдерживаемые втуне притязания, гордыню, не соответствующую внешнему статусу»[42]. Еще Аристотель указывал на то, что завидуют друг другу люди близкого социального положения: «…тем, кто к ним близок по времени, по месту, по возрасту и по славе… тем, с кем соперничают, потому что соперничают с перечисленными категориями лиц… Одинаковым образом [мы относимся] и к людям, занимающимся подобными вещами. <…> Завидуем мы и тем, чьи приобретения или успехи являются для нас упреком; ведь такие люди нам близки и подобны нам… и тем, кто имеет или приобрел то, чем следовало бы обладать нам или чем мы обладали. И те, кто еще не достиг или совсем не достиг чего-нибудь, завидуют тем, кто быстро [достиг этого же самого]»[43]. Иными словами, социально обусловленная зависть, которая, как считается,

Сегодня с ресентиментом обычно связывают популизм – по определению представительство низших классов. Но, как проницательно писал Ричард Сеннет еще по поводу Ричарда Никсона, «его симпатии – не приверженность новому порядку, но скорее чистое негодование, ressentiment по отношению к порядку существующему. В глубине души его политика – это политика пренебрежения к знати, критикующая недоступность привилегированных школ; класс, к которому он апеллирует, ненавидит привилегированных, но не собирается упразднять сами привилегии. Критикуя истеблишмент,представители этого класса(курсив наш. –Л. Ф.)надеются пробить в его стенах брешь, через которую они сами смогли бы по одному пробраться по ту сторону»[45]. Что же это за класс? Точно не пролетариат, по крайней мере американский. Как настойчиво подчеркивает Пол Фассел, пролетарии совсем не завидуют самым высшим классам; напротив, все оттенки зависти низших к высшим легко обнаруживаются между различными градациями среднего класса[46].

Поэтому картина, согласно которой рабы и маргиналы совершают колоссальную духовную работу по переоценке ценностей, в результате чего чувства бессилия и отчаяния, желание мести и осознание того, что она не может реализоваться в адекватных поступках, подвергаются колоссальной культурной переработке, и в итоге бессилие трансформируется в силу, поражение – в победу, а «ressentiment сам становится творческим и порождает ценности»[47], выглядит малоубедительной. Не стоит забывать, что революционеры, которые формулируют и воплощают на практике «ресентиментные» теории, обычно происходят из не самых обездоленных слоев, а часто все из тех же аристократов[48] или буржуа. То же касается и феноменов, в которых типичным для ресентимента образом тесно переплетаются политика и искусство. Так, «школа ресентимента»[49] в Америке возникла не тогда, когда негры были рабами, а женщины домохозяйками, а тогда, когда многие из них стали университетскими профессорами и развернули идеологизированные этнические, гендерные и «квирные» штудии. И поскольку речь зашла о политиках идентичности, с которыми нередко связывается современный ресентимент, стоит особо заметить, что он выражается в категорияхдостоинства[50], защитыоскорбленных чувств, компенсацииза прежние несправедливости в форме привилегий[51]. Все это вызывает ассоциации с этосом некоего привилегированного, квазиаристократического социального слоя, который если и не страдает сам, то озвучивает чаяния страдающихна своем языке.

Иными словами, генезис ресентимента следует искать в высших классах или близких к ним социальных группах. Но, конечно, нельзя отрицать, что в дальнейшем свойственный ресентименту комплекс моральных чувств и поведенческих стратегий может быть перенят другими классами. В этом виде он обращает на себя внимание в эпохи, когда угнетенные классы приобретают реальные возможности для изменения своего положения или, во всяком случае, получают основания считать, что могли бы достичь большего, если бы такая возможность им была предоставлена.

Правдоподобные представления о генезисе ресентимента в более ранние эпохи (то есть, если следовать Ницше, в эпоху Античности и в Средние века) можно получить путем выявления таких социальных групп (и типичных для них «человеческих ситуаций»), статус которых хотя бы в некоторых существенных отношениях близок к статусу высших классов, а «слабость» и «униженность» лишь относительны и оставляют надежду на изменения к лучшему. Здесь мы попытаемся описать некоторые из ситуаций, сыгравших, по нашему мнению, ключевую роль в генезисе ресентимента в европейской культуре. Как бы парадоксально это ни выглядело с точки зрения мыслителей, введших понятие ресентимента, эти ситуации связаны с максимальной близостью к феодальной аристократии, то есть к той социальной группе, с которой Ницше и Шелер связывали прямую противоположность ресентименту.

Речь идет о двух типических ситуациях, имеющих непосредственное отношение к наследованию социального статуса – младшего сына и бастарда.

Долгое время действовавшая в Западной Европе система майората дискриминировала младших наследников, которым приходилось делать карьеру по церковной линии, в свободных профессиях, заниматься наемничеством или даже торговлей. Чем строже соблюдался этот принцип, тем сильнее в глазах младших представителей рода проявлялась его несправедливость. К периоду изживания феодальных порядков в Европе комплекс переживаний обделенных наследников породил настроения, выразившиеся, в частности, в словах Монтескье: «Дух тщеславия установил у европейцев несправедливое право старшинства, столь неблагоприятное для продолжения рода, ибо оно побуждает отца все внимание уделять только одному ребенку и отвлекает его от других, вынуждает его противиться благосостоянию нескольких детей, чтобы обеспечить благосостояние старшего, разрушает, наконец, гражданское равенство, на котором зиждется процветание общества»[52]. Заметим, что этот пассаж, начинающийся с вполне ресентиментного отторжения «духа тщеславия» (своего рода «блестящего порока», свойственного аристократии и осуждаемого с позиции младших детейиз все той же аристократии),заканчивается отсылкой к принципу гражданского равенства. Эта могущественная идеологическая доктрина третьего сословия в Великую французскую революцию оказалась созвучна настроениям многих представителей дворянства – может быть, потому, что она вытекала и из их собственной «человеческой ситуации». В связи с этим хочется заметить, что комплекс связанных с майоратом ресентиментных переживаний и революционных устремлений разворачивался в накатанной тысячелетиями культурной колее. Как замечал Елеазар Мелетинский, осуждение майората в пользу более архаичного, но и более социально справедливого минората (наследования младшим сыном) прослеживается еще в Ветхом Завете: «…одобряемое автором перехватывание благословения Авраама младшим сыном Иаковом в ущерб Исаву и покупка первым первородства у второго; предпочтение, которое Иаков отдает младшему сыну Иосифу и младшему внуку Ефрему; воцарение Давида, младшего сына, которому завидуют старшие братья, и т. п.»[53]. Особенно в европейской сказке старшие братья часто оказываются активными соперниками несправедливо обделенного героя. «Старшие братья часто пытаются приписать себе подвиги младшего, отнять его награду. Так же и мачеха пытается подменить падчерицу своими дочерьми. <…> Старшие братья в сказке могут убить младшего или сбросить его в нижний мир (откуда его затем выносит птица), либо просто отнять у него царевен, чудесные предметы и т. п., либо приписать себе убийство дракона, показывая его отрубленную голову. Так же и мачеха может подменить падчерицу в качестве невесты или жены принца своей дочерью, а падчерицу изгнать или заколдовать. Героя, обручившегося в дальних странствиях с некой чудесной красавицей, могут заставить ее забыть и подсунуть ему другую невесту. Подмена совершается с помощью коварства, хитрости, обмана и колдовства»[54]. Однако униженный, оскорбленный и обделенный младший брат оказывается в действительности умнее, хитрее, способнее и, нередко, благороднее старших родственников, за счет чего торжествует над ними. И когда чувствовавшие себя обделенными младшие братья приходили забрать свое во время великих буржуазных революций, они

Отдельно следует отметить то, что майорат как повод для проявления зависти, соперничества, ненависти, бессилия, желания мести и прочих характерных для ресентимента чувств породил целую литературу, изобилующую характерными примерами. Так, один из героев Гофмана, пытаясь, будучи наследником майората, помочь брату, наталкивается на отповедь: «Ненавистное происходит от ненависти!.. Как милостиво бросает владелец майората свои червонцы бедному нищему!»[55] А вот пример отношений между двумя другими братьями: «“Ты жалкий, несчастный нищий, – сказал старший, двенадцатилетний мальчик своему младшему брату, – когда умрет отец, я стану владельцем Рзиттенского майората, и ты принужден будешь смиренно целовать мне руку, когда тебе понадобятся деньги на новый сюртук”. Младший брат, разъяренный высокомерной надменностью старшего, бросил в него нож, оказавшийся под рукой, и чуть его не убил»[56].

Елена Чиркова, посвятившая краткий обзор художественной литературе о майорате, отмечает, что в Англии система майората сформировалась в XIII веке и поэтому «больше всего упоминаний о майорате в английской литературе, во многих произведениях он движет сюжетом»[57]. В качестве примера приводится «Гордость и предубеждение» Джейн Остин (1813). За неимением сыновей имение одного из героев должно перейти к его кузену. «. Который после моей смерти сможет вышвырнуть вас из этого дома, как только ему заблагорассудится», – говорит герой своим дочерям. Их матерью это воспринимается как ужасно несправедливое деяние. В новелле немецкого романтика Ахима фон Арнима «Майорат» (1820) описывается майорат-хаус неких благородных господ фон ***, владельцы которого живут за границей. В это же время их дворецкий периодически раздает милостыню нищим, среди которых «с легкостью могли бы, когда б не стыдились того сами, сыскаться и родственники хозяев, поскольку при основании майората о младших ветвях родословного древа предпочли не вспоминать». Герой произведения фон Арнима, Лейтенант, рассказывает историю о том, как он сам едва не получил майорат: «…мне было тогда лет тридцать, а дядюшке моему – шестьдесят, а детей у него не было. И взбрело же ему в голову жениться еще раз, и на молоденькой. Тем лучше, подумал я, она-то его насмерть и уездит. Но обернулось к худшему; он, конечно, вскорости помер, однако жена его незадолго до этого успела-таки родить ему сына, нынешнего майоратс-герра, а я остался с носом!» В связи с этим Лейтенант, несостоявшийся наследник майората из новеллы фон Арнима, рассказывает о «совершенно кошачьих» законах, царивших в его большой семье: «Первенца кормят, холят и лелеют, а младших его братишек и сестренок суют в помойное ведро головою вниз, и все дела».

Конфликтуют старший и младший братья в комедии Шекспира «Как вам это понравится», где майорат – экономическая предпосылка сюжета. Действие происходит во французском герцогстве. Умирает Роланд де Буа. Наследство распределено между тремя сыновьями примерно как в сказке «Кот в сапогах». Почти все отписано старшему, Оливеру, с поручением позаботиться о двух других – Жаке и Орландо, в том числе дать им образование, приличествующее знатному статусу. Младший, Орландо, получает согласно бумагам «какие-то жалкие тысячу крон» собственных денег, но и те остаются в распоряжении старшего брата. Оливер обращается с Орландо как со слугой. Жака он хотя бы отправляет в школу, а младший сидит дома, ужинает за одним столом с челядью, в него вкладывают «меньше, чем в лошадь», – тех хотя бы объезжают, нанимая наездников.

Как только Орландо начинает высказывать претензии, старший брат прерывает его властным: «А знаете ли вы, перед кем вы стоите?» В ответе младшего – конфликт книги: «Я знаю, что вы мой старший брат, и в силу кровной связи и вам бы следовало признавать меня братом. Обычай народов дает вам передо мной преимущество, так как вы перворожденный; но этот же обычай не может отнять моей крови, хотя бы двадцать братьев стояли между нами! Во мне столько же отцовского, сколько и в вас, хотя, надо сказать правду, вы явились на свет раньше меня, и это даст вам возможность раньше добиться того уважения, на которое имел право наш отец»[58].

Даже там, где конфликт не носит непримиримого характера, все обстоит отнюдь не безоблачно. «Главные герои “Виргинцев” Теккерея – братья Джордж и Гарри – сосуществуют более мирно, нежели сыновья де Буа и отпрыски Губерта, несмотря на то, что старший получает по майорату почти все семейное наследство. Госпожа Эсмонд “с величайшей торжественностью провозгласила своим наследником и преемником старшего сына Джорджа, а младшему, Гарри, который был моложе своего брата на полчаса, с этих пор постоянно внушалось, что он обязан его уважать”. Сердце матери не могло смириться с тем, что одному – имение, другому – “чашка чечевичной похлебки”. Да и в том, что старший сын будет обходиться с младшим достойно, у нее уверенности не было, потому что старший был “непокорным сыном”. И “вдова принялась упорно копить деньги для младшего обездоленного сына, как повелевал ей материнский долг”…»[59]. У нее были для этого основания, поскольку в ином случае младший сын мог бы в лучшем случае претендовать на скромный стол, кров, одежду, деньги на карманные расходы при весьма вероятной перспективе потерять и это после смерти матери и в случае утраты дружеского расположения старшего брата.

Другая ситуация, в ряде аспектов более показательная, чем описанная выше, – это положение бастардов в средневековой Европе. До XII века высокородные бастарды даже формально могли претендовать на то же, что и законные наследники могущественных аристократических и королевских родов. Карьеры Вильгельма Завоевателя и Владимира Красное Солнышко – яркие тому свидетельства. После датского короля Свена II целых пять его незаконнорожденных преемников быстро сменили друг друга на датском троне: Харальд III, Кнуд IV, Олаф I, Эрик I, Нильс. Бастарды на датском престоле того периода не были редкостью, поскольку законный брак считался желательным, но необязательным. В других местах дела обстояли аналогичным образом. Например, согласно валлийскому праву, еще в начале XIII века бастарды, признанные отцами, имели право на имя отца, его опеку, наследовали имущество и власть[60]. Затем, как отмечает Галина Зеленина, «возможности для них сократились (в отличие от предшествующих столетий, бастарды аристократов больше не могли быть признаны наследниками, стать князьями церкви или – в Англии – пэрами), но при этом их статус и имеющиеся права были юридически зафиксированы, и в этом смысле бастарды были узаконены»[61]. Такое

Побочный сын! Что значит сын побочный?

Не крепче ль я и краше сыновей

Иных почтенных матерей семейства?

За что же нам колоть глаза стыдом?

И в чем тут стыд? В том, что свежей и ярче

Передают наследственность тайком,

Чем на прискучившем законном ложе,

Основывая целый род глупцов

Меж сном и бденьем? Да, Эдгар законный,

Твоей землей хочу я завладеть.

Любовь отца к внебрачному Эдмонду

Не меньше, чем к тебе, законный брат,

Какое слово странное: «законный»!

Ну ладно, мой законный. Вот письмо,

И если мой подлог сойдет успешно,

Эдмонд незнатный знатного столкнет.

Я в цвете сил. Я подымаюсь в гору.

Храните, боги, незаконных впредь[64]

Не проявляется ли таким образом исторически первая, аристократическая форма ресентимента, когда самым любимым и достойным объявляется ущемленный в правах, но в конечном счете добивающийся своего бастард? И не отсюда ли вытекает «ресентиментное» представление, что возвеличивать надо исключительно по заслугам, а не по происхождению, – представление, которое позже станет идеологическим оружием в руках противников наследственных привилегий? Несмотря на то, что положительные ответы на эти вопросы кажутся нам обоснованными, ожидаемо возражение следующего характера. Не смешиваем ли мы здесь разные, хотя и близкие явления: ресентимент (ressentiment), с одной стороны, и чувства негодования и обиды (resentment) – с другой?[65] Иначе говоря, не имеем ли мы в случае младших наследников и бастардов дело с обычными обидой и негодованием, а не собственно с ресентиментом? Действительно, так, скорее всего, и было, особенно в период, когда принцип майората еще не возобладал, а права незаконнорожденных наследников не были четко закреплены и столь же четко ограничены. Но когда приниженное положение младших наследников и бастардов было закреплено, тем самым закрыв перед ними ряд дорог, открытых аристократам, так сказать, первого сорта, было выполнено главное условие превращения гнева, обиды и зависти в собственно ресентимент – ощущение невозможности изменить свое положение.

Человеческие ситуации, порождающие ресентимент в трактовке Ницше и Шелера, нередко основаны на выдаче себя за того, кем ты не являешься. Но не такова ли ситуация, типичная для аристократа, который, являясь наследником своего славного предка, далеко не всегда равен ему ни в плохом, ни в хорошем? Не ему ли надо постоянно тщиться выглядеть тем, кто он не есть, подгонять под свое реальное положение идеалы, позволяющие хотя бы формально быть достойным славы предков? Уклоняться от мести более могущественным, оправдывая это соображениями самого разного толка и неизменно оставаясь в своих глазах не теряющим благородства? Изощряться, подобно монахам, уклоняющимся от строгого поста тем, что они признают рыбой бобров и морских птиц на том основании, что те водятся в воде, или едят мясо в постза пределамитрапезной на том основании, что устав запрещает его естьвтрапезной? (К слову, монахи эти часто – бывшие аристократы, которые привыкли есть мясо и нашли способы есть его и в монастыре[66].) Как заметил когда-то Франсуа Рене де Шатобриан, «аристократия проходит через три последовательных возраста: возраст превосходства, возраст привилегий, возраст тщеславия; по выходе из первого она вырождается во втором и угасает в третьем»[67]. Даже если отвлечься от специфических ситуаций младшего наследника и бастарда, трудно не заметить, что само по себе существование аристократии зиждется на, если так можно выразиться, институционализированном ресентименте. Каковы бы ни были личные достоинства идеализированных основателей родов и династий, природа нередко отдыхает на их потомках, которым для сохранения своего положения остается рассчитывать на законодательное закрепление своих привилегий и насилие. В сущности, это означает институционализацию признания собственной относительной ущербности по сравнению со славными предками, которым люди, как гласит предание, подчинялись почти исключительно вследствие их высоких личных достоинств. И это тщательно маскируемое ощущение ущербности бессильно по отношению к егонастоящимвиновникам. Точно так же бессильно возмущение по поводу несправедливости судьбы, наделившей тебя недостаточно знатными предками или прочими не слишком благоприятными обстоятельствами рождения.

Поэтому, например, новоиспеченные аристократы из вчерашних буржуа или даже воинов, при формальном равенстве с аристократами, имеющими в своем роду множество славных предков, не равны им. Как замечает по этому поводу Макс Вебер, «сословно привилегированные группы никогда без оговорок и предрассудков не допускали в свой состав “парвеню”, даже если жизненный стиль последнего полностью соответствовал требуемому, допускались лишь его потомки, воспитанные в духе конвенций своего слоя и не запятнавшие сословную честь трудом во имя собственного благополучия»[68]. Неблагородная знатность становится источником ресентимента, поскольку хотя «монарх может возвысить любого, одарить его какими угодно титулами и богатством, но одновременно вознаградить семью поколениями предков он не в силах… как гласит испанская пословица, король не может сотворить идальго»[69]. Полупрезрительного отношения удостаиваются и жены аристократов неблагородного происхождения. «Маркиза де Креки в своих воспоминаниях упомянула несколько известных ей мезальянсов, и среди выскочек, ставших женами аристократов, лишь одна вызвала ее одобрение. Это некая мадемуазель Маццарелли, по мужу маркиза де Сен-Шамон. Госпожа де Креки характеризует ее как женщину бедную и незнатную, но вместе с тем честную и умную. В чем же, по мнению маркизы де Креки, выражались ее честность и ум? В воспоминаниях описано, как скромно держалась новоиспеченная мадам де Сен-Шамон в присутствии знатных особ и согласилась приблизиться к ним, лишь когда ее самым любезным образом пригласили. Плебейке полагалось знать свое место»[70]. Вполне возможно, такое же разграничение между знатностью и благородством имело место, к примеру, при становлении римского нобилитета во времена расцвета Римской республики, когда его плебейская часть

Понятна мне времен превратность,

Не прекословлю, право, ей:

У нас нова рожденьем знатность,

И чем новее, тем знатней.

Родов дряхлеющих обломок

(И, по несчастью, не один),

Бояр старинных я потомок;

Я, братцы, мелкий мещанин.

Не торговал мой дед блинами,

Не ваксил царских сапогов,

Не пел с придворными дьячками,

В князья не прыгал из хохлов,

И не был беглым он солдатом

Австрийских пудреных дружин;

Так мне ли быть аристократом?

Я, слава богу, мещанин.

Правда, мы должны отметить, что пассаж великого поэта иллюстрирует ситуацию, до известной степени обратную описанным выше. Здесь также присутствует сильный отзвук ресентимента, но теперь страдающей стороной в отношениях неравенства равных становятся, напротив, потомки древних родов. Это особенно характерно для России, где в XVIII и в начале XIX века «государство осыпало благодеяниями придворную аристократическую элиту, однако и провинциальные дворяне имели возможность подняться на самую вершину военной или гражданской бюрократической лестницы… Открытая перед рядовыми дворянами возможность продвижения наверх в действительности являлась одним из ключевых условий, обеспечивших как процветание послепетровской монархии, так и лояльность дворянства по отношению к абсолютистскому государству»[71]. Мы можем предположить, что такая возможность подъема на позиции, близкие к вершине, также являлась и источником ресентимента: дослужившийся до высокого положения неродовитый дворянин не мог не думать, что его титулованным собратьям по классу то же самое далось значительно легче; что для последних, к примеру, служба в кавалергардах – все равно что членство в престижном клубе, которое они себе могут позволить, ибо расходы на такое членство превышают жалованье и т. д.

Софи Калдор определяет ресентимент как долгосрочное отношение или «эмоциональную установку», направленную на враждебный внешний объект, который, по мнению обиженного человека или группы, имеет незаслуженный статус[72]. Но именно такого рода долгоиграющие эмоциональные установки характерны для социального бытия аристократии, потому что оно подразумевает наличие множества близких по статусу, но не совпадающих позиций, что порождает постоянное их сопоставление, соперничество, зависть. Мария Оссовская по этому поводу писала, что «титулованное дворянство, нетитулованное дворянство, провинциальное джентри – все они считали себя наследниками рыцарских традиций, но говорили часто разными голосами. <…> Отличать высшее дворянство от заурядного тем более необходимо, что между ними нередко существовал антагонизм, хотя вместе они и составляли привилегированное сословие»[73]. Какие-нибудь сквайры терпеть не могли лордов, считая их придворными блюдолизами; нравы света им глубоко отвратительны. Вместе с тем ряд коллизий влечет и сближение статусов высших классов, которое в Англии порождает стремление описывать различных их представителей как «джентльменов». В связи с этим характерны старания буржуа дать такое определение джентльмена, которое подошло бы и к разбогатевшим мещанам. «Типичным примером было предпринятое Даниелем Дефо различение между джентльменами по происхождению и джентльменами по воспитанию и образованию. Лишь последние, по его мнению, заслуживают звания джентльмена. Это происходило уже в XVIII веке, когда возросли и значение, и притязания “среднего класса”; но тенденция ставить происхождение позади личных достоинств джентльмена появилась гораздо раньше. Эти достоинства выдвигает на первый план Чосер, происходивший из разбогатевшей бюргерской семьи. Еще раньше мнение, согласно которому благородство определяется исключительно характером, упорно повторяется во Франции. Около 1290 года Жан де Мён, соавтор “Романа о Розе”, обстоятельно доказывал, что благородство зависит от добродетелей человека. Персонифицированная Природа говорит здесь: “Привычно слушать от людей, // Надутых важностью своей, // Что человек, чей знатен род // (Как говорит о нем народ), // По праву самого рожденья // Заслуживает предпочтенья // Пред тем, кто на земле корпит // И, не трудясь, не будет сыт. // По мне же, благороден тот, // Кто добродетелью живет, // А подлым я б назвать могла // Того лишь, чьи дурны дела”. “Чтоб благородство сохранить, – читаем мы дальше, – Достойным предков надо быть, // Что славное сыскали имя // В свой век заслугами своими. // Но предки, век окончив свой, // Заслуги унесли с собой, // Оставив лишь богатство детям. // Они ж довольствуются этим // И, кроме этого, у них // Заслуг нет вовсе никаких, // Когда достойными делами // Они не вознесутся сами”»[74]. Мы без труда можем заметить, что близость социальных позиций (или претензия на таковую) порождает неоднократно упомянутую «переоценку ценностей» в ницшевском духе. Тут и приоритет джентльменов по воспитанию и образованию перед джентльменами по происхождению, и определение благородства как следствия личных качеств, а не принадлежности к знатному роду, и утверждения, согласно которым бедность вполне совместима с дворянством, а звания джентльменов вполне достойны, например, врачи и адвокаты, ибо они не работают рукам[75].

Еще одним источником ресентимента является различие между аристократией завоевателей и аристократией покоренных народов. По крайней мере, во Франции времен Старого порядка эта разница осознавалась четко и для многих представителей дворянства шпаги была важным источником самоидентификации, равно как и причиной противопоставлять себя дворянам мантии, не говоря уже о простолюдинах. Дворяне шпаги не упускали случая напомнить, что они являются потомками завоевателей-франков. Дворяне мантии и представители третьего сословия подхватили этот вызов и приступили к переоценке ценностей, представляя себя как более образованную, продуктивную, творческую часть элиты, в отличие от ограниченной и по большому счету паразитической части военной аристократии. В этом случае мы имеем дело с ситуацией, начинавшейся с типичного ресентимента, который культивировали в себе представители галло-римской знати, попавшие в подчинение варварам-франкам. Надо к тому же заметить, что галло-римская аристократия была в большой мере христианизирована и образованна и поэтому пополняла ряды духовного сословия. Это действительно могло привнести в западное христианство ту долю ресентимента, о которой пишет Ницше, то есть специфической переоценки ценностей с целью отвоевать у аристократии завоевателей сферу институционализированной религии, а затем и подчинить эту аристократию в моральной области. Но то, что начиналось как переоценка ценностей и ресентимент, в итоге зашло гораздо дальше и стало одной из основ формирования классового подхода – идеологическим основанием для свержения Старого порядка.

Акцентирование нами внимания на отношениях внутри аристократии вовсе не означает, что в среде иных классов отсутствуют отношения, порождающие ресентимент как следствие фактического неравенства людей, обладающих примерно равным статусом или претензиями, позволяющими претендовать на таковой. (В средневековых обществах, например, много

Поскольку мы упомянули моду, то сразу напрашивается ассоциация с местом, которое является ее источником в сословном обществе. Это так называемый «свет» и, особенно, «двор». Они же выступают и в качестве одного из главных мест, где расцветает ресентимент. «Прочитайте, что писали историки всех времен о дворах государей, – писал по этому поводу Монтескье, – вспомните, что говорят во всех странах о гнусной природе придворных; это не умозрение, а плоды печального опыта. Честолюбивая праздность, низкое высокомерие, желание обогащаться без труда, отвращение к правде, лесть, измена, вероломство, забвение всех своих обязанностей, презрение к долгу гражданина, страх перед добродетелью государя, надежда на его пороки и, что хуже всего, вечное издевательство над добродетелью – вот, полагаю я, черты характера большинства придворных, отмечавшиеся – всюду и во все времена. Но трудно допустить, чтобы низшие были честны там, где большинство высших лиц в государстве люди бесчестные, чтобы одни были обманщиками, а другие довольствовались ролью обманываемых простаков»[76]. Двор и свет как места пребывания аристократии заслуживают особого внимания, поскольку именно там во всей полноте разворачиваются взаимодействия, пронизанные неравенством, попиранием слабого сильным, менее знатного более знатным. Особую роль во всех этих взаимодействиях играет зависть – чувство, в классической концепции ресентимента приписываемое рабам, плебеям и прочим «подлым» и неблагородным. Однако именно в среде «праздного класса», как не без основания отмечал Торстейн Веблен, играет огромную роль «завистническое сопоставление» с другими членами этого же класса[77]. Состязаются ли аристократы (или их исторические предшественники) в воинской доблести или меряются богатством, проигрыш, пусть даже и символический, влечет за собой часто потерю уважения и самоуважения. Чего бы они ни достигли в этом отношении, они никогда не будут вполне удовлетворены «результатом своего завистнического сопоставления»[78] И в целом «образ мысли, характеризующий жизнь праздного класса, постоянно вращается вокруг личного господства и завистнического представления о чести, достоинстве, заслугах, статусе и обо всем, что с ним связано»[79].

При этом данные взаимодействия порождают ресентиментные переживания не в последнюю очередь в силу того, что они облекаются в утонченные культурные формы, призванные замаскировать и смягчить реальное неравенство формальным равенством благородных. Показательно, что чем ближе к Новому времени, тем больше нравы света и двора описываются в категориях лжи и лицемерия, гнусного интриганства и вопиющей неестественности. Так, например, согласно Лабрюйеру, если познакомиться с королевским двором поближе, «он теряет все свое очарование, как картина, когда к ней подходишь слишком близко» («О дворе», 6). «Двор похож на мраморное здание: он состоит из людей отнюдь не мягких, но отлично отшлифованных» («О дворе», 10). «Двор – царство страшных пороков и холодной учтивости, он привлекает и пугает, заставляет вступать в опасную игру “жадных, неистовых в желаниях и тщеславных царедворцев”» («О дворе», 22). Показательно, что в описании этого автора большое внимание уделено «моральной деградации высших кругов общества во главе с наиболее родовитой знатью. Лишенные своих старых феодальных привилегий, прикованные к подножию трона, французские гранды стремятся вознаградить себя ложным величием за утерю реального политического главенства в государстве. Спесь извращает психологию не только вельмож, но и аристократов, не только дворянства крови, но и привилегированной части буржуазии – дворянства мантии. Для поддержания престижа своего имени французский аристократ рискует состоянием; он готов для этой же цели пойти на любую подлость. При дворе идет страшная борьба за должности, но “человек, получивший видную должность, перестает руководствоваться разумом и здравым смыслом… сообразуясь отныне лишь со своим местом и саном” (“О дворе”, 51). Двор развивает низкие инстинкты, ибо наиболее тщеславные люди чувствуют себя ничтожными перед волей самодержца. “Люди согласны быть рабами в одном месте, чтобы чувствовать себя господами в другом” (“О дворе”, 12)»[80].

Проблематика двора и света с их лицемерием людей, обреченных терпеть унижения и часто изображать не то, что им думается, «отказываться от своего величия для заимствованного»[81], изощренно мстить врагам и т. д.(причем не пытаясь сломать этот порядок в целом),открывает нам существенную сторону ресентимента как умонастроения, характерного для тех представителей высших классов, которые считают имеющийся порядок в целом справедливым и недовольны лишь своим местом в нем. Поэтому путь к выходу за пределы ресентимента описывается уже в категориях идеологий, порожденных ресентиментом только отчасти. (В связи со сказанным следует, в частности, отметить просветительскую реакцию на холод и жесткость лицемерного света: ею становятся призывы к естественности и простоте, которые вскоре станут компонентами демократических идеологий.) Но пока этого не произошло, например во Франции при Старом порядке, двор становится местом, в котором, как и в прочем обществе, происходят сближение и культурное смешение между высшей аристократией и буржуазной по происхождению просвещенной публикой, которая нередко искала покровительства в высших сферах. «Просветители со своей стороны не имели ничего против такого покровительства. Они с радостью и гордостью писали о том, что историки нашего времени называют “слиянием элит”: то есть о сближении придворной аристократии с литераторами. Так, известный романист, историк и моралист Шарль П. Дюкло в “Размышлениях о нравах этого века” (1751) утверждал, что в результате проникновения литераторов в придворное общество выиграли обе стороны: светские люди получили образование и новые развлечения, а литераторы – светские манеры и положение в обществе. Похожего мнения придерживался и Вольтер, подтверждением чему может служить его статья “Литераторы” (Gens de lettres) для “Энциклопедии” Дидро и Д’Аламбера. По словам Вольтера, “дух века сделал их по большей части пригодными как для научных занятий, так и для света; этим они намного превзошли литераторов прошлых веков. До Бальзака и Вуатюра их не пускали в общество; с тех пор они стали его

В связи со сказанным следует отдельно указать на то, что образование (в широком смысле – как приобщение к «высокой культуре») играет огромную, если не ключевую роль в формировании ресентиментных настроений в классово и сословно разделенных обществах. Высшее образование до известной степени сближает получающих его с представителями аристократии. Это происходит уже потому, что, как заметил в свое время Т. Веблен, оно восходит к жречеству как посреднику между господами и плебеями. Образование, таким образом, является побочным продуктом деятельности праздного класса жрецов, а высшее образование «оставалось в известном смысле побочным занятием духовенства»[83], «подставного праздного класса, находящегося на службе у “потусторонней аристократии“»[84]. Показательны рассуждения американского социолога о сходстве академических и ученых ритуалов с ритуалами духовенства и вообще высших классов: «…нормы академической почтенности… устанавливаются высшими социальными рангами и классами; а к тем, в свою очередь, эти нормы переходят по законному праву фамильного наследования»[85]. В особенности коррелируют с аристократизмом занятия гуманитарными науками, поскольку они «вполне приспособлены для формирования характера студента в соответствии с традиционной эгоцентричной системой потребления, системой созерцания и наслаждения истиной, красотой и добром, согласно общепринятому образцу приличия и совершенства, яркой чертой которой является праздность – otium cum dignitae (досуг с достоинством, достойный досуг)»[86]. Тем не менее мы должны еще раз подчеркнуть, что сближение части выходцев из третьего сословия в образовании и воспитании с аристократами с давних времен является в той же мере предпосылкой их действительного уравнивания (социальный лифт), как и ресентимента – тогда, когда оно не ведет к фактическому равенству возможностей[87]. Догадываться об этом позволяет, к примеру, описываемый Ниной Ревякиной случай ренессансного гуманиста Витторино да Фельтре[88], который учил как богатых, так и бедных благородных, равно как и неблагородных, побуждая их достичь благородства, понимаемого им как добродетель. Неблагородных он характерно утешал и подбадривал: «Все вступают в жизнь одним и тем же путем, поскольку у всех одно и то же начало; но нет никакой родовитости у тех, кому предстоит родиться, она у рожденных воспринимается не от предков, а идет от чистой души; поэтому пусть они ее лелеют и пусть действуют мужественно, у того, кто желает благородства, оно будет»[89]. При этом Ревякина вскользь замечает, что среди благородных учеников были правители, кондотьеры, церковные деятели, юристы, литераторы, придворные, но «среди них не было педагогов в университетах, учителей в городских школах, воспитателей в семьях – эти функции выполняли другие ученики мантуанского наставника»[90]. Трудно сказать, какие чувства испытывали неблагородные ученики от утешений учителя (который все-таки отдавал некоторое предпочтение социально близким ему благородным, особенно из бедных семей). Но, вероятно, возможность подъема по социальной лестнице, даваемая таким обучением, до некоторой степени омрачалась пониманием социальной дистанции между благородными и неблагородными. Все-таки неблагородные ученики могли видеть, что одни становятся правителями и придворными, а потолок других – преподавание в университете. Позже, уже в процессе получения образования, они сталкивались с ситуацией, когда потомок лорда получал искомую степень по прошествии двух лет, не сдавая экзамена, тогда как всякий другой добивался ее семь лет. И это помимо того, что, по словам Уильяма Мейкписа Теккерея, «несчастливцы, у которых нет кисточек на шапках, называются “стипендиатами”, а в Оксфорде – “служителями” (весьма красивое и благородное звание). Различие делается в одежде, ибо они бедны; по этой причине они носят значок бедности и им не дозволяется обедать вместе с их товарищами-студентами»[91]. В то же время совместное обучение создавало ситуацию известного сближения неравных по происхождению слоев, по крайней мере в отношении образования, не только побуждавшую низших возвыситься, но и становящуюся предпосылкой для ресентиментных переживаний и порожденных ими идеологем. К последним можно отнести и саму идейную основу совместного гуманистического воспитания и образования: представление о благородстве как добродетели, то есть как о достижимом индивидуальными усилиями, а не врожденном качестве. (Пройдет время, и из него вырастут широко распространенные в среде буржуазии и обедневшей аристократии меритократические представления, которые внесут свой вклад в крушение Старого порядка.) В более же приземленном смысле получение представителями низших слоев хорошего образования и воспитания давало им повод считать себя явно более достойными лучшей участи, нежели пользующиеся различными привилегиями отпрыски знатных родов – особенно если последние носили на себе явную печать физической, интеллектуальной и нравственной деградации. Так, «У. Теккерей, говоря о некоем баронете, возмущался при одной только мысли о том, что человек, с трудом умеющий читать, человек грубый, которому доступны только “животные чувства”, восседает среди высших сановников Англии (речь шла о членстве в палате лордов). <…> Ядовитый Свифт в “Путешествиях Гулливера” так описывает воспитание знати: “Молодые ее представители с самого детства воспитываются в праздности и роскоши и, как только им позволяет возраст, сжигают свои силы в обществе распутных женщин, от которых заражаются дурными болезнями; промотав, таким образом, почти все свое состояние, они женятся ради денег на женщинах низкого происхождения, не отличающихся ни красотой, ни здоровьем, которых они ненавидят и презирают… слабое, болезненное тело, худоба и землистый цвет лица служат верными признаками благородной крови; здоровое и крепкое сложение считается даже бесчестием для человека знатного, ибо при виде такого здоровяка все тотчас заключают, что его настоящим отцом был конюх или кучер. Недостатки физические находятся в полном соответствии с недостатками умственными и нравственными, так что люди эти представляют собой смесь хандры, тупоумия, невежества, самодурства, чувственности и спеси. И вот без согласия этого блестящего класса не может быть издан, отменен или изменен ни один закон; эти же люди безапелляционно решают все наши имущественные отношения”»[92].

Исходя из сказанного, можно заключить, что ресентимент скорее спускается вниз по социальной лестнице, чем наоборот. Здесь стоит заметить, что проникновению ресентиментных настроений в социальные низы способствовал уже сам по себе майорат. Младшие дети дворян становилисьсвященниками, военными, монахами, торговцами.Некоторые уезжали за океан, открывали и завоевывали новые страны. В своей книге о формировании «преследующего общества» в Европе XII века Роберт Мур обращает внимание на прослойку младших сыновей рыцарей, часто незаконнорожденных, оказавшихся жертвами ужесточившихся законов о наследовании. Вследствие шаткости своего положения эти люди постоянно конкурировали за благосклонность покровителей, которая давала им должности, известность и богатство, боясь потерять ее, а вместе с ней и все, что у них было[93]. Ради укрепления собственного положения они были вынуждены проявлять повышенное рвение в формировании государственно-бюрократических структур в Западной Европе и за ее пределами (много младших сыновей, покинувших

Позволив себе небольшое отступление от проблематики собственно социального генезиса ресентимента, отметим также, что в ряде случаев ресентимент выступает как комплекс чувств и установок, которые низшие классы перенимают от высших как свидетельство приобщения к культуре и, так сказать, проблемам высших классов. Это относится отнюдь не только к моде или бытовым привычкам. В основе национализма, например, лежит отождествление человека из социальных низов с высшими классами своей страны. Национальные элиты заинтересованы в том, чтобы не-элиты воспринимали силу богатых и влиятельных как свою собственную. В такой ситуации низы как бы приобщаются ксилеверхов. Но точно так же «сверху вниз» транслируются ощущениеслабостии чувство негодования. С этим мы сталкиваемся, в частности, когда при проведении реформ одна страна пытается подражать другим, служащим ей эталоном, но терпит неудачу. Вследствие этого, как замечают Эдуард Понарин и Борис Соколов, опираясь на концепцию Лии Гринфельд[94], у населения этой страны «развивается разочарование, перерастающее в агрессивную неприязнь к государству, бывшему ранее образцом. Особую роль в этом процессе играют элиты (в первую очередь интеллектуальная элита), которые сначала создают некий идеал, на который призывают равняться (Англия для французских интеллектуалов первой половины XVIII века, Франция для немцев времен наполеоновских войн и т. д.), а затем, по мере разочарования, переходят в оппозицию к своим недавним кумирам»[95]. Здесь имеет значение и то, что неизбежная при таких обстоятельствах стратегия имитации сама по себе довольно унизительна, особенно если провозглашаются «конец истории» и отсутствие альтернативы. В результате и для обществ в целом успехи имитации начинают выглядеть свидетельствами не столько социальных достижений, сколько социальной неполноценности[96] – и порождают характерный комплекс чувств и соответствующих им политических дискурсов.

В отличие от ситуации великих революций, бенефициарами ресентимента тут однозначно оказываются правящие элиты: солидаризация с ними низов в общем ощущении слабости становится их (элит) силой. В этом смысле достаточно типичен пример современной России, где после крушения советского строя проводились реформы по западному образцу, не увенчавшиеся однозначным успехом или совсем не достигшие поставленных целей. Принципиальным здесь было, собственно, не достижение целей вестернизации, а то, что российские элиты, несмотря на все усилия и уступки «западным партнерам», так и не стали для них «своими» – при формальном равноправии. Наложившись на объективные экономические и политические противоречия между Россией и Западом, состояние отторжения привело к тому, что на уровне риторики постепенно возобладали антизападничество, идеи «особого пути», в свою очередь пробудившие потребность в теоретическом объяснении-оправдании невозможности «догнать Запад» («эффект колеи», неблагоприятный климат, отсутствие пригодных для эксплуатации колоний и т. д.). Именно в этом кроется одна из причин популярности критики концепций модернизации, что отвечает настроениям правящей элиты. На уровне масс соответствующие чувства находят выражение в антиамериканизме, осуждении разлагающейся лицемерной и двуличной Европы, приписывании недифференцированному Западу постоянных злых умыслов по отношению к России. При всем том применительно к современной России трудно говорить о полной неспособности «отомстить» обидчику (что лежит в основе ресентимента). Напротив, сжечь Запад, а заодно и весь мир в ядерном огне она как раз в состоянии. Не следует упускать из виду то обстоятельство, что, в отличие от Восточной Европы, у нас, в сущности, и не пытались всерьез воспроизвести западный путь. Как утверждает Глеб Павловский, «РФ не подражала западному “победителю” – имитирование в Москве изначально применяли как технику. РФ декларирует готовность имитировать западные институты. Но сама российская аппаратура имитации не являлась институтами демократии и не собиралась ими быть»[97]. И то и другое снижает не только градус ресентимента, но и его творческий потенциал. Не потому ли элиты современной России не могут выдвинуть в качестве альтернативы какой-либо мессианский мироустроительный проект? В подобных условиях наиболее комфортной стратегией до недавних пор представали ожидание мести, надежда на крушение зловредного Запада. Характерно, что крушение это (а значит, и месть) отодвигалось в неопределенное будущее. Однако признаки его неотвратимости обнаруживали постоянно – и в нарастающей порче западных нравов, и в западной демографии, и в социальных проблемах Запада и сопутствующих им политических потрясениях вроде «желтых жилетов», Brexit, избрания Трампа, движения BLM, штурма Капитолия, не говоря уже о перипетиях украинского кризиса. Там, где чувство унижения и желание отомстить не достигают достаточного накала, не возникало и сильного творческого порыва с целью изменить мир. Оставалась лишь злорадная надежда когда-нибудь увидеть «проплывающий труп врага», после чего его наследие достанется тебе естественным образом.

Завершая эту главу, мы должны подчеркнуть следующее. Утверждения, что аристократическая среда, особенно придворная, есть место интриг, зависти, подлых приемов, постоянного соперничества, выявления тех, кто слабей, с целью унизить и т. д., – банальность для всякого современника господства аристократии в любой исторический период. Все это просто неизбежно для класса, который отделяется от других и регулирует отношения внутри себя путем построения иерархической системы привилегий. Не менее банально представление о том, что распространение в обществах культурных и цивилизационных достижений (в том числе и сомнительных в моральном плане) идет сверху вниз: буржуа подражают аристократам, пролетарии – буржуазии. Заметим, что роль такого подражания неоднократно подчеркивалась в социальных науках в тот период, когда создавалась классическая концепция ресентимента. Огромное внимание ей уделяли такие исследователи, как Уильям Мак-Даугал, Габриель Тард, которые «ссылаясь на склонность людей подражать тем, кто в чем-то их превосходит, приписывали привилегированным особую роль в распространении определенных образцов и нововведений.“ Главная роль знати, – писал Г. Тард, – ее отличительная черта – это ее инициаторский, если не творческий характер”»[98]. Было бы только последовательным из таких предпосылок сделать вывод, что низшие классы и ресентимент усваивают от высших. Этого не произошло. Увы, как справедливо замечает Сьёерд ван Тайнен, человек ресентимента принципиально неспособен поставить диагноз самому себе[99]. Вероятно, поэтому все описанные выше явления не рассматривались творцами концепции ресентимента в качестве предпосылок его формирования. Находясь в плену странного самоослепления, они отрицали наличие у аристократии даже обычной зависти и генезис ресентимента искали в «морали рабов» или, как минимум, людей неблагородных, «подлых».Такая избирательная слепота, однако, заставляет нас заключить, что классики концепции ресентимента, хотели

Тем не менее уже Макс Шелер уловил важнейшую черту ресентимента, которая является общей как во времена господства аристократии, так и в эпоху Модерна. А именно – то, что ресентимент скорее проявляется в обществах или социальных группах, состоящих из людей, примерно равных если не во всех, то во многих отношениях (например, по происхождению, образованию, воспитанию, правовому статусу и т. д.), но неравных фактически. Завидуют, злятся, негодуют друг на друга, считая себя несправедливо обделенными судьбой, люди, принадлежащие к сообществу, в котором разворачивается драма, если так можно выразиться,неравенства равных.В истории цивилизации первым из таких сообществ является аристократическое, что не означает, правда, отсутствия у феномена ресентимента несводимых к сословно-классовым коллизиям архаических корней.

Глава 3. Архаические формы ресентимента и их значение

Классический дискурс о ресентименте фокусируется на области психологического и социальноклассового, уже освещенной ярким светом если не Современности, то Цивилизации. В этом свете ресентимент, даже если мы переворачиваем его генезис с головы на ноги, остается почти исключительно постыдным свидетельством слабости, добродетелью из нужды и иллюзорной компенсацией. Даже если его носители побеждают, то как-то нечестно, оставаясь по большому счету неполноценными.

Однако архаические корни ресентиментного мировоззрения находятся гораздо глубже, что является одной из причин его живучести и устойчивости. Прежде всего здесь следует обратиться к универсальному для многих культур сказочному сюжету о несправедливо притесняемой соплеменниками и родственниками невинной сиротке. Содержание этих рассказов не исчерпывается исключительно социальной коллизией, хотя возможно объяснение в духе, что в подобного рода сказках «наиболее отчетливо отразился распад родовых отношений»[100]. С нашей точки зрения, наиболее показательно то, что в них речь всегда идет об ущемленном сироте, который, если угодно, имеет полное моральное и формальное право на внимание, помощь, участие и сочувствие со стороны родственников, но не получает их. Так, согласно Е. Мелетинскому, эти ситуации связаны с укреплением малой семьи и ослаблением связи с братом матери; в сказках отражается «конфликт сироты с семьей дяди, которая должна его усыновить», конфликт с самим дядей. При этом в меланезийских сказках намечается «идеализация обездоленного» – «сироту здесь компенсируют духи за нанесенные ему обиды, но он еще не является героем в полном смысле слова». Но он становится героем в сказках эскимосов, чукчей, степных индейцев. У индейцев сирота «часто оказывался почти в таком же положении, как “патриархальные” рабы из иноплеменников. В сказках эскимосов и индейцев… Он живет с бабушкой в отдельной хижине на краю селения, ближе соплеменники не подпускают его к себе. Он питается объедками вместе с собаками или получает жалкие подачки за работу слугой. У него нет одежды, он грязен, и сверстники смеются над ним, женщины его отвергают, а мужчины-воины не хотят брать в поход, на охоту и т. д.»[101]. Тем показательней его триумф, когда «“грязный парень”, которым все пренебрегают, не только вознаграждается за то, что был лишен законной доли при распределении добычи, но и проявляет необыкновенные таланты (приобретенные обычно в результате “откровения”), становится благодетелем племени. <…>. Он обычно изображается благодетелем тех, кто его обижал, учит мудрости соплеменников»[102]; но также он нередко и мстит им. О ресентиментной подоплеке (в классическом понимании) героя волшебной сказки свидетельствует и его специфическая пассивность. Такой герой обычно не действует сам, за него действуют высшие силы, силы волшебные, на которые он и возлагает свои надежды. «Волшебная сказка, – пишет по этому поводу Е. Мелетинский, – знает два типа героя: относительно активный, отдаленно напоминающий эпического, и собственно сказочный, пассивный. Эта пассивность (иногда нарочитая, игровая, иногда естественная) косвенно отражает активность волшебных сил. В терминах русской сказки эти два варианта можно обозначить как “Иван-Царевич” и “Иванушка-дурачок” (ср. “запечник” – норвежский Аскеладден, в женском варианте Золушка).

Мнимо “низкий” герой, герой, “не подающий надежд”, лишь незаметно и постепенно обнаруживает свою героическую сущность, торжествует над своими врагами и соперниками. Первоначально низкое положение героя может получить социальную окраску, обычно в рамках семьи: сирота, младший сын, младшая дочь, падчерица (гонимая злой мачехой) и т. п. Социальное унижение преодолевается повышением социального статуса после испытаний, предшествующих заключению брачного союза с принцессой (принцем), и получением “полцарства”. Известная внешняя скромность и даже робость сказочного героя прямо противоположны вызывающему поведению героя эпического, но и эта скромность приобретает архетипическое значение. Мотив героя, “не подающего надежд”, иногда эксплуатируется и в героическом мифе, начиная с “подкидыша” Мауи или американо-индейского мальчика-героя, выброшенного из вигвама в кустарник, и кончая библейским пастухом Давидом, неожиданно поразившим Голиафа»[103]. Но именно таков человек ресентимента по Ницше: он также уклоняется от полной ответственности за действие; враги его злы и плохи не потому, что творят зло и несправедливость по отношению к человеку ресентимента, а потому, что нарушают некие высшие законы, волю богов. Эти же законы и боги их рано или поздно наказывают.

Иными словами, уже здесь мы сталкиваемся с человеческой ситуацией, по-видимому, типичной для формирования ресентимента. Есть некто униженный, который по ряду причин (прежде всего в силу родственной связи) может претендовать на равный с другими статус (который он точно имел бы ранее), но не обладает им, а подвергается унижению и дискриминации. Эта ситуация, тем не менее, не оправдывается в сказках. Напротив, в них осуществляется переоценка ценностей. Последний становится первым, обретая силы, которыми он может распорядиться как для мести притеснявшим его, так и для благодеяния.

В последнем случае, замечает Ромэн Назиров, древние сказочно-мифологические представления отсылают нас к древнейшей социальной функции обездоленных, младших и слабых. Мотив торжествующего «младшего» становится всемирным потому, что он отражает процесс передачи опыта старших поколений, которая становится возможной благодаря заботе о стариках, как раз осуществляемой такими «младшими». Сюда же относятся ремесла, шаманство и иные занятия, которые практикуют плохо пригодные к охоте и собирательству члены племени, но которые этому племени тоже необходимы. Все это также является обязательным условием воспроизводства собственно человечности, которая, по известному утверждению Маргарет Мид, подразумевает прежде всего заботу о больных и раненых. В то же время именно в этот период, по-видимому, берет начало та линия в человеческой культуре, в которой то, что позже станут называть ресентиментом, тесно переплетается с тем, что позже будут считать социальным и моральным прогрессом.

«Еще в каменном веке, – пишет Назиров, – хромой, больной, слабый слились в образ

В связи со сказанным следует уделить внимание, если так можно выразиться, болевой точке жизнерадостной аристократической мифологии, которая находится в основании классической концепции ресентимента. Для начала рассмотрим, какую роль играют жрецы в ницшевской концепции ресентимента. С одной стороны, жрецы – тоже аристократы, но… «Есть нечто изначально нездоровое в таких жреческих аристократиях и в господствующих здесь же привычках, враждебных деятельности, частично высиженных на размышлениях, частично на пароксизмах чувств, следствием чего предстает почти неизбежная у священников всех времен интестинальная болезненность и неврастения; что же касается снадобий, измышленных ими самими против собственной болезненности, то не впору ли сказать, что по своим последствиям они оказываются в конце концов во сто крат более опасными, нежели сама болезнь, от которой они должны были избавить?»[105]

Откуда возникает такая нелюбовь к жрецам, такое подозрительное к ним отношение? Из тьмы веков до нас дошли сведения о том, что некогда жрецы властвовали над аристократами, были их старшими братьями, на фоне которых аристократы выглядели сильными, но туповатыми и эмоционально неполноценными. Вполне возможно, что дошедшие до нас сведения о господстве жреческого класса в ряде древних обществ являлись наследием более архаических времен, когда предшественники жрецов в виде шаманов, знахарей, отчасти ремесленников выполняли признанные сообществом функции. Очевидно, в эти времена и существовал тот самый порядок вещей, который Шелер описывает в категориях рангового порядка ценностей, а Рене Генон называет «нормальным». Проблема была в том, что на вершине этого порядка стояли не аристократы, а жрецы, с точки зрения которых аристократы были классом не совсем полноценным. Ибо, как пишет Рене Генон, «в природе Брахманов, несомненно, преобладает саттва, направляя ее к состояниям сверхчеловеческим; в природе Кшатриев преобладает раджас, стремящаяся к реализации возможностей, заложенных в человеке. Преобладанию саттва соответствует интеллектуальность; преобладанию раджас соответствует то, что из-за отсутствия лучшего термина мы называем чувствительностью; это еще раз подтверждает мысли, высказанные нами выше по поводу природы Кшатриев, а именно то, что Кшатрии не предназначены для чистого знания: присущий им путь можно было бы назвать путем “преклонения”, если перевести таким образом, впрочем очень несовершенно, санскритский термин бхакти, то есть путь, отправной точкой которого является элемент эмоционального уровня; и хотя этот путь встречается вне собственно религиозных форм, роль эмоционального элемента нигде еще не была так сильна, как в нем, ибо он выражает неким специфическим оттенком всю доктрину в целом»[106]. Развивая этот тезис, Натэлла Сперанская утверждает, что «высшая каста брахманов была носителем духовной власти, основанной на абсолютном знании, в то время как каста кшатриев была наделена властью мирской, делегированной от власти духовной»[107]. Пока этот «нормальный» порядок не испортился, «между этими двумя кастами существовала гармония, которая была нарушена только вследствие восстания, или бунта кшатриев, строго говоря, приблизившего пришествие низших каст. Мирская власть восстала против духовного могущества, желая избавиться от зависимости и высшего авторитета последнего. <…>

Кшатрии никогда не имели доступа к чистому метафизическому знанию, ибо их посвящение было посвящением в “малые мистерии”, в то время как брахманы посвящались в “великие мистерии”, сердцем которых была Доктрина Нерастворимости. <…> Подлинное понимание пути Kaivalya (согласно М. Серрано, пути “персонифицированного Абсолюта”) изначально было недоступно второй касте, знавшей лишь путь Samadhi. Наиболее полное описание пути Samadhi мы встречаем в Бхагавадгите, предназначенной для касты кшатриев. Этот путь описан как Путь преданности, растворения, поглощения сознания Господом Кришной. Вступающий на этот путь “должен быть преданным слугой Божественной Личности”. Кришна никогда не учил Арджуну пути Kaivalya: “Ищи убежища лишь в Едином Вечном. Искорени чувство обособленности”, – говорится в Sutta Nipata. В “Майтри Упанишаде”, тексте, предназначенном для высшей касты брахманов, содержится знание о Доктрине Нерастворимости, или пути Kaivalya: “Кто, зная это, почитает Брахмана этими тремя [способами], тот идет за пределы Брахмана к высшей божественности среди богов и достигает счастья – негибнущего, неизмеримого, свободного от страдания”»[108].

По мере того как социальный паразитизм жрецов становился все более очевидным, а функции управления могли перенять и предшественники аристократии, сложились предпосылки для так называемого бунта кшатриев. Иными словами, столкнулись два класса, за первым из которых былоприсвоение плодов архаического ресентимента,а за вторым –свежее ощущение обделенности и второсортности.Это было мироощущение класса, стоящего на вершине социальной пирамиды, но не на самом ее верху.

Таким образом, соперничество брахманов и кшатриев порождает как архетипические культурные стратегии традиционного обоснования превосходства, так и оппонирующие им стратегии ресентимента, заключающиеся в первую очередь в «переоценке ценностей», настаивании, как пишет Генон, на достаточности для господства «частичной инициации» аристократии (в отличие от «полной» жреческой). Более того, дискриминированность аристократии священством в некотором отношении имела те же корни, что и угнетение женщин мужчинами. Относительно священников аристократия выглядела менее интеллектуальным и более чувственным, привязанным к земной эмпирике, то есть более «женственным» классом, что и было причиной невозможности познания ею великих жреческих тайн, недостижимости полного посвящения. Несомненно, это ущемляло мужское достоинство кшатриев. В то же время, по Генону, доступная в полной мере только жрецам Традиция не сводилась к голому интеллектуализму и, тем более, рационализму; она опиралась на совсем уж мистически

Правда, как замечает тот же Генон, один раз открывшийся путь переоценки ценностей и ниспровержения высшего класса относительно низшим уже не может быть закрыт – и аристократию вытесняют другие классы. С этой точки зрения значение ницшевского открытия (и прочтения) ресентимента заключается в его аристократической ангажированности. Ресентимент, таким образом, выступает как мироощущение, видимо, типичное для нисходящего класса, который в качестве моральной компенсации рисует себе преувеличенную картину собственного совершенства. Последней противопоставляется приписываемая дышащим в затылок классам их собственная утраченная уверенность в этом совершенстве, равно как и никуда не исчезающая в среде аристократии зависть низших к высшим, которая экстраполируется на низшие классы. Превознесение аристократии как социальной группы, по определению не подверженной ресентименту, призвано скрыть давнюю обиду относительно неполноценного сословия, не допущенного к высшим тайнам, не полностью инициированного, в конечном счете онтологически обделенного[110]. Ницшевское обличение священников как ресентиментного сословия, ориентированного на руководство чернью, маскирует тот факт, что некогда и аристократия была для священников чернью. Как выразился по этому поводу Александр Секацкий, «и класс аристократии был некогда пролетариатом в позиционном смысле… <…> Революционное, пролетарское прошлое аристократии может быть восстановлено лишь в самых общих чертах, но содержанием этой исторической миссии было восстание против власти вещего слова, против непререкаемой диктатуры ритуала. Бунт явился потрясением исходных матриц социализации и обретением новых средств производства – производства человеческого в человеке. Столетия спустя в гордых рыцарях-феодалах, способных одним жестом добиваться повиновения окружающих, трудно было опознать некогда обездоленных париев эпохи архаики, но именно сила, которую они сокрушили, сделала их столь сильными»[111].

Возвращаясь к базовому архаическому сюжету ресентимента, мы можем отметить, что он восходит к отношениям неравенства, распространяющимся скорее на естественную иерархию внутри рода, семьи, между сильными и слабыми, здоровыми и больными, молодыми и стариками и проч. Именно поэтому они продолжают оставаться актуальными очень долгое время, в частности, для аристократии и других социальных групп, для которых большое значение имеют вопросы наследования имущества и социального статуса. Архаические корни ресентимента, отразившиеся в определенных сюжетах, стратегиях «мести», восстановления утраченного и т. д., могут в более поздние времена сочетаться с современными идеологическими формами ресентиментного мышления и мироощущения. В конце концов, обещание «кто был ничем, тот станет всем» тоже можно рассматривать как проявление ресентимента. Здесь же мы хотели бы заметить, что рассмотрение социальных, классовых отношений по аналогии с родственными позволяет подходить к аутсайдерам как к неудачникам, ставшим таковыми исключительно вследствие своих личных качеств вроде лени, уродства и т. д. Но эта же аналогия порождает почву для характерного для ресентимента возмущения своим неравным по факту положением при наличии естественных оснований для равенства по родству. Так, известный лозунг буржуазных революций, лозунг «братства», вероятно, неслучайно сформулирован именно таким образом. Следует обратить внимание на то, что этот лозунг во времена Великой французской революции самый неопределенный. Если пытаться его интерпретировать с более поздней, идеологической точки зрения, то он выглядит преждевременным, потому что его слишком «левая» интерпретация нереализуема. В то же время в период революции, когда требуется мобилизация, он не может быть просто отброшен[112]. Но то, что апелляция к родственным связям оказывается столь живуча даже и в век Просвещения, что она не может быть заменена более соответствующей духу времени апелляцией к собственности, говорит о невозможности полного устранения этой архаически-ресентиментной линии в буржуазной революции. В XVI веке французские представители третьего сословия были неприятно поражены тем, что дворяне не хотят установления с ними «братских» отношений, признания за третьим сословиемстатуса пусть младшего, но брата.В свою очередь, дворяне считали оскорбительной саму мысль о «братстве» с простолюдинами: «Мне стыдно, государь, произнести перед вами те выражения, в которых нас оскорбили; они сравнивают ваше государство с семьей, состоящей из трех братьев. Мы не хотим, чтобы сыновья сапожников и башмачников звали нас братьями; между нами и ими такая же разница, как между господином и лакеем»[113]. Такого рода коллизии были неизбежны в условиях сословного социального устройства, в котором отношения господства и подчинения описывались в терминах естественных родственных связей. Но где семья – там и зависть младших к старшим, там и специфические формы притеснения, там и ресентимент как следствие отношений между формально равными, но фактически неравными членами. К концу XVIII века классовая борьба вокруг лозунга братства и равенства свидетельствует о том, что и в наступающий век демократиивсе равно кто-то обречен оставаться младшим братом,тогда как в роли Старшего Брата будет выступать отнюдь не только одно буржуазное государство.

Глава 4. Ресентимент: концепция и феномен

В длиной главе мы исходим из того, что следует различать ресентимент как феномен, существующий в пронизанных неравенством обществах, и концепцию ресентимента как одновременно разновидность ложного сознания и специфическуюкритику ложного сознания справа —каковой она является в момент своего появления. В этом отношении концепция ресентимента изначально сама есть «повторное переживание», как и всякий «реакционный» дискурс. Она вторична, как вторичен вообще консервативный модус мышления. Замечательно то, что устами Ницше упрек во вторичности адресуется как раз носителям ресентимента со стороны низших классов, в то время как у аристократии мироощущение первичное, подлинное и здоровое. Перебрасывать такого рода «горячую картошку» бессмысленно: как мы показали,реальнаяаристократия, равно как и средние классы, наряду с ощущением неотчужденной полноты жизни и здоровья, сами постоянно порождают ресентимент как вторичное, больное, источенное червями восприятие реальности и обладающее прочими подобными признаками мироощущение. Замечательны сами эти терминологические отсылки к «реактивности», «реакции», которые ясно указывают на тот вызов, ответом на который стала в том числе концепция ресентимента.

4.1. Ресентимент: французский феномен и немецкая теория

Но почему ответ на этот вызов прозвучал именно из Германии? Если слово «ресентимент» было заимствовано Ницше из французского языка, то резонно ожидать, что оно обозначало феномен, который пышным цветом расцвел прежде всего во Франции. Как мы попытаемся показать ниже, это действительно было так. Потому что на самом деле образцовая страна ресентимента, в которой он зарождается, расцветает и, главное, отцветает, будучи вытеснен веяниями эпохи революций, – это Франция.

Франция XVI–XVIII веков – страна, в которой происходят постепенный подъем буржуазии, ее перемешивание с аристократией, сближение их социальных позиций, ослабление социальных и культурных перегородок – и в то же время утрата аристократией части прежних позиций при остающемся формальном господстве и наличии ряда привилегий, недоступных или труднодоступных для буржуазии. При этом и у буржуазии, и у аристократии на протяжении длительного

Буржуазия со времен ее включения в систему сословно-представительной монархии описывается Тьерри какеще одно привилегированное сословиенаряду с дворянством и духовенством, как «третий класс вполне свободных и обладающих собственностью людей», который, «несмотря на то, что он был ниже двух других», разделил с ними «политические права старинных сословий»[114]. Иными словами, буржуазия была включена в систему привилегированных сословий со сравнительно низким статусом, что, по мере роста ее благосостояния, образованности, влияния, либо вызывало законное желание повысить статус, перейдя в дворянство, либо, при невозможности этого, становилось причиной радикальной оппозиционности [115]. К концу XVI века статус этого нового привилегированного сословия в некоторых отношениях был смежным с дворянским: «Высшие должности в суде и финансовом управлении помимо более или менее значительного жалования представляли ещепривилегии, означавшие нечто вроде личного ненаследственного дворянства, которое не выводило их обладателей из третьего сословия(курсив наш. –Л. Ф.)»[116].

Показательно рассуждение Тьерри о потерях и приобретениях буржуазии. Приобретения – судейские и административные должности, торговля, промышленность, наука, литература, искусство, свободные и прибыльные профессии – поднимали ее значение[117], тогда как феодальные по природе привилегии и муниципальные свободы постепенно утрачивались. В то же время, замечает Тьерри, «если теряло дворянство, то его потери были непоправимы; если теряла буржуазия, то ее потери были только кажущимися: если ей преграждали проторенную дорогу, перед ней тотчас открывались новые и более широкие пути»[118]. Иными словами, Тьерри описывает ситуацию, в которой для аристократии и буржуазной квазиаристократии создаются предпосылки к формированию ресентиментного мировосприятия. Дворяне теряют, но не приобретают, при том что низшее сословие объективно уравнивается с ними, а то и превосходит их если не в формальном статусе, то в возможностях и способностях. По словам одного из представителей третьего сословия, «вовсе не ежегодный сбор закрывает дворянам доступ к должностям, а недостаток их способностей, а также продажность должностей»[119]. «В то самое время как дворянство мало-помалу опускалось до уровня среднего класса, этот последний поднимался быстрее, чем когда-либо, выделяясь своими талантами, общественным значением и положением в государстве»[120]. Дворянам в такой ситуации остается лишь отстаивать свои исконные привилегии, например право занятия офицерских должностей, из которых на закате Старого порядка стали постепенно исключать всех успевших на них проникнуть представителей третьего сословия. Показательно, что аргументировалось это буквально тем, что у буржуа и так много разных возможностей, тогда как у благородных осталась лишь служба. Так, командир полка, маркиз де Креноль в 1764 году писал отстраненному им от службы поручику из буржуазной семьи: «…у Вас есть средства, Вы молоды, Вы не останетесь без дела, если только захотите посвятить себя образу жизни, которому следовали Ваши предки; этот жизненный путь очень почтенен, когда честно идут по нему; но на службе Вы вне Вашей сферы, вернитесь в нее, и Вы будете счастливы. Я знаю, милостивый государь, что рождение дело случая, и нет основания хвалиться тем, которые хорошо рождены. Но у рождения есть привилегии, есть права, которые нельзя нарушать, не смутив общих основ. Самое реальное, что осталось дворянству, – это военная служба; дворянство создано для нее, и если подданные, созданные для другого предназначения, займут место дворян, то это будет существенно противоречить установленному государем порядку»[121].

Замечательно, что, поскольку дворяне теряют, но не приобретают, они испытывают в некоторых отношениях зависть к третьему сословию. Так, описывая ситуацию, сложившуюся вокруг наказов дворянства на заседании Генеральных штатов в 1615 году, Тьерри отмечает, что заявления представителей третьего сословия «сопровождаются взрывом завистливой вражды против королевских чиновников и вообще верхушки третьего сословия»[122]. «Завистливая вражда» – почти полная формула ресентимента, проявлением которого, по крайней мере с точки зрения идеолога буржуазии, выглядит поведение дворян, тогда как образ мышления третьего сословия имел все возможности выйти за его рамки: «Поскольку старинные права были не чем иным, как старинными привилегиями, их восстановление в целом под именем свободы могло быть предметом вожделения только для двух первых сословий; третьему же сословию, если не считать его старинных муниципальных вольностей, увлечение которыми его уже не волновало, нечего было жалеть в прошлом: все для него было в будущем. Поэтому в заключительной части своей политической роли оно и стало великим очагом, неутомимой движущей силой нового направления умов, идей социальной справедливости, идей равной для всех свободы и гражданского братства»[123].

Описанные выше процессы становятся источниками многочисленных коллизий, зависти, бессильной злобы ввиду невозможности изменить положение – и, конечно же, морализаторства с целью выдать нужду за добродетель, то есть обосновать, почему истинному аристократу на самом деле не нужно богатство, а буржуа – титулы. Если обратиться к французским моралистам указанного периода, из их наблюдений предстает картина общества, пронизанного лицемерием, общества, в котором все является на деле не таким, каким хочет выглядеть.

NB!Мы должны заметить, что элементы ресентимента в общественном сознании были зафиксированы отнюдь не только у французских моралистов, но и в целом у ряда мыслителей указанного и близкого к нему периодов: «В этических взглядах мыслителей рассматриваемого периода можно выделить исследование партикулярного уровня в морали, частные ценности которого вменяются как всеобщие: мораль, основанная на ложной идее справедливости, существующей в обществе (Дж. Бруно); мораль, исходящая не из блага государства, а из страха, из своих личных нужд (Н. Макиавелли); мораль, которая исходит из области эгоистических интересов, где царит человеческое рабство, которое есть бессилие человека перед лицом своих страстей (Б. Спиноза); мораль цивилизованного состояния, которая исходит из страха позорной смерти, стимулирующего разум (Т. Гоббс); принципы христианской этики (Г. Гроций); законы общественного мнения (Дж. Локк); общественная мораль (Ф. Ларошфуко); добродетель, которая произошла из частного интереса, сопряженная с любовью к власти и могуществу (К. А. Гельвеций); мораль развитого государства (Б. Мандевиль); мораль общественного предписания (моральные идиоматизмы) (Д. Дидро); мораль общественного договора (Ж.-Ж. Руссо); моральный субъективизм у Г. В. Гегеля; мораль как превращенная форма общественного сознания (К. Маркс).

…Во всех характеристиках партикулярного уровня в морали отчетливо прослеживаетсяценностная иллюзия ресентимента – реактивный способ оценивания(жирный курсив наш. –Л. Ф.).Таким образом, феномен ресентимента существует как самостоятельное явление в морали. <…>. Основания для феномена ресентимента были выделены и до его введения, Ницше лишь оформил его в понятие и придал ему категориальный статус»

Например, для Ларошфуко «зачастую наши добродетели – не более чем замаскированные пороки»[125]; «у большинства людей любовь к справедливости – всего лишь страх подвергнуться несправедливости»[126]; «самые ловкие люди весь свой век осуждают хитрости, чтобы пустить их в ход, если представится благоприятный случай и особая выгода»[127]; в повиновении долгу на самом деле удерживают «лень и робость», в то время как «честь за это возлагается на нашу добродетель»[128]. Согласно этому моралисту, «общество состоит из одних гримас», поскольку люди «напускают на себя особый вид», «чтобы казаться теми, за кого хотели бы сойти»[129]. В нем чаще вознаграждается «видимость достоинств, а не сами достоинства»[130]. В таком обществе нет настоящей дружбы, а есть лишь «взаимное уважение интересов, общежительность и обмен услугами: это не более чем коммерция, в которой себялюбие непременно надеется что-нибудь выгадать. <…> Мы нередко убеждаем себя, что любим тех, кто нас могущественней; меж тем как наша привязанность зиждется лишь на интересе. Предаваясь им, мы стремимся не к их благу, а к своему собственному»[131]. И, конечно же, там процветает лицемерная дискурсивная стратегия «зеленого винограда»: «Презрение к богатству философов – тайное стремление поквитаться с несправедливой судьбой, пренебрегая тем, чего она их лишила. Ненависть к фаворитам есть, в сущности, любовь к фавору. Выказывая презрение к тем, кто его имеет, мы умягчаем и утишаем свою досаду на его отсутствие; мы отказываемся преклониться перед ними, ибо не имеем возможности вырвать у них то, что им приносит всеобщее поклонение»[132].

У Лабрюйера львиная доля замечаний и рассуждений, касающихся вельмож и прочих обитателей двора, посвящена рангам, отношениям, статусно обусловленному поведению и чувствам, сопровождающим его. Эти чувства нередко сводятся к зависти, опасениям, страху; действия – к интригам, хлопотам в свою пользу и против врагов. У автора «Характеров…» вызывают (якобы) зависть вельможи, которые «имеют счастье держать у себя на службе людей, которые равны им умом и сердцем, а иногда и превосходят их»[133]. К этим же самым вельможам и сановникам автор, который выступает от лица вполне определенного «мы», питает «бесплодную зависть и бессильную ненависть, которые, отнюдь не уменьшая заманчивости их высокого положения, лишь усугубляют нашу собственную нищету невыносимым зрелищем чужого счастья»[134]. Не обойдена вниманием Лабрюйера и типичная ресентиментная стратегия «зелен виноград», приписываемая им, что характерно, членам дворянского сословия. «Провинциальный дворянин, – пишет Лабрюйер, – человек, не нужный ни отечеству, ни семье, ни себе самому, часто бездомный, оборванный и лишенный каких-либо достоинств, сто раз на дню повторяет, что он благороден, с презрением говорит о выскочках в меховых мантиях и бархатных шапочках, всю жизнь рассуждает о своих дворянских грамотах и титулах и уверяет, что не променял бы их на канцлерский жезл»[135]. С другой стороны, Лабрюйер часто отмечает и власть богатства (в том числе полученного ввиду милостей короля), которое вводит буржуа в дворянские круги, при этом не устраняя пренебрежительного отношения к нему как к неблагородному второму сорту.

В то же время на страницах «Характеров.» отражено и активное взаимопроникновение дворянского и буржуазного классов, которое, собственно, и вызывает все эти порождающие ресентимент ситуации. «В свете можно по пальцам пересчитать такие семейства, которые не были бы одновременно в родстве и со знатнейшими вельможами, и с простолюдинами»[136]. Некоторые хотели бы себе купить дворянство хотя бы в кредит, да не могут. Но не меньше и тех, кто вчера были мещанами, «а, проснувшись, обнаруживают, что они дворяне. Как много развелось у нас дворян, чьи отцы и старшие братья – простые мещане!»[137] Иные прямо выдумывают себе благородное происхождение, а затем сами начинают верить в него: «…мещанин, привыкнув утверждать, что какой-то его прадед был бароном или владел замком, проникается счастливой уверенностью в благородстве своего происхождения, хотя сам же и выдумал эту басню»[138]. При этом ценность самого благородного происхождения подвергается сомнению: «Если благородное происхождение относится к числу добродетелей, то его пятнает все, что недобродетельно; если же оно не является добродетелью, то вообще мало чего стоит».[139] Для ироничного представителя третьего сословия виноград благородного происхождения не менее зелен, чем для упомянутого выше нищего дворянина – виноград безбедной жизни «выскочек в меховых мантиях и бархатных шапочках». Эта формула противостояния заслуг предков (благородного происхождения) и добродетелей останется неизменной вплоть до революции. Аристократы и буржуа, если так можно выразиться, взаимно переплетясь своими ресентиментами, будут ревниво отстаивать свои привычные источники благосостояния, не пренебрегая, впрочем, возможностями – если они представятся – приобрести и альтернативные. Стратегия некоторых представителей аристократии в этом противостоянии будет заключаться в почти что смиренной просьбе, адресованной к буржуа, признать их право на извлечение ренты с заслуг предков взамен на признание правомерности роскошной жизни на накопленный предками капитал. Так, Вовенарг заметит: «Кто сожалеет, что почет, завоеванный важными должностями и заслугами, переносится на потомство,тот куда более снисходителен к богачам – он ведь не оспаривает у их детей право владеть честно или нечестно нажитым богатством отцов(здесь и далее курсив наш. –Л. Ф.).Народ, однако, думает иначе, ибо, в то время как отпрыски богачей пускают по ветру состояние отцов, почтение к знатности сохраняется и в том случае, когда истоки ее мутнеют вместе с течением времени. Мудрый обычай! Проценты на расточаемый капитал иссякают, а награда за добродетель вечна и неприкосновенна!Пусть же нам впредь не толкуют, что память о былых заслугах должна уступать место ныне существующим добродетелям! Кто определит цену заслуге?Именно в силу этой трудности вельможи, как бы они высоко ни ставили собственные таланты, оправдывают свою гордыню одним только правом рождения, и это вполне разумно, если, конечно, исключить из общего правила немногочисленных гениев, стоящих выше всяких законов»[140].

Так или иначе, во Франции указанного периода основным фигурантом генезиса ресентимента оказывается социальный слой, чья социальная мобильность является преимущественно нисходящей.

Ресентимент проявляется на стыке культурного, экономического, бытового, политического взаимодействия социальных групп, одна из которых в целом идет вверх, а другая – вниз; когда перваяужепревосходит вторую по ряду возможностей, а втораяещеобладает некоторыми преимуществами, недоступными первой. Иными словами, обеим группам есть чему завидовать, чем возмущаться, по поводу чего бессильно кусать локти. Обе группы не прочь бы обладать возможностями друг друга, но это либо недоступно, либо сопровождается рядом неприемлемых издержек или обставляется неподъемными условиями. В этом случае ресентиментный момент обусловлен именно завистью, которая побуждает скрывать, что

Иными словами, в целом, по большому счету, во Франции XVI–XVIII веков наряду с предпосылками ресентимента создаются и предпосылки его преодоления. Социальные перегородки между аристократией и буржуа и даже в целом третьим сословием размываются постепенно, но неуклонно. Хотя к моменту революции французское общество подходит с рядом нерешенных, обострившихся проблем, оно успевает выработать внутри себя этические и политические дискурсы универсалистско-гуманистического толка, которые далеко выходят за рамки тупикового, варящегося в сословных предрассудках ресентиментного мироощущения. Если отступающий господствующий класс Старого порядка, по-видимому, склонен приписывать успешным конкурентам львиную долю своих ресентиментных переживаний, то восходящий класс вырабатывает просвещенческое мировоззрение, в котором ресентимент если и присутствует, то в виде почти не имеющих значения следов. Иными словами, в таком мировоззрении ресентимент растворяется потоком истории.

В этом смысле Германия – страна, в которой ресентимент как специфическая принадлежность части нисходящего аристократического и восходящего третьего сословия формируется значительно позже и поэтому не успевает отцвести «естественным образом». В Германии даже к концу XIX века ресентимент не успевает раствориться хотя бы потому, что Германия модернизируется значительно быстрей Франции и намного менее плавно. В условиях же модернизации в соответствии с «догоняющей» моделью развития та часть традиционного мира, которая не успела или не смогла интегрироваться в новый мир модерна, оказывается загнанной в его «подполье»; модернизация ставит традиционный мир в условия «ресентиментной ситуации»[141]. И, кроме того, Германия и на международной арене, и в области культуры – страна, представители элит которой долгое время ощущают свою относительную ущербность. К этому источнику ресентимента примыкает следующий – общая отсталость бедной страны, ее сравнительно низкое положение в мировой иерархии влияния, что вызывает у аристократических (но не только) элит чувство униженности. Преодоление этого чувства само по себе являлось целью, достойной всяческих усилий, но, увы, полностью недостижимой. Каким бы могуществом к концу XIX века ни обладала Германия, страх, глубинная неуверенность и стремление выдать нужду за добродетель остаются: «Мы, немцы, боимся Бога, но больше ничего на свете; а уж богобоязненность заставляет нас любить и сохранять мир»[142].

В конечном счете Германия XIX века является едва ли не идеальной почвой для ресентимента. Вначале она раздроблена и унижена; ее аристократия, в целом намного бедней английской и русской[143], вынуждена в массовом порядке идти на наемную работу, в услужение и проч. В то же время у этой познающей все прелести нисходящей социальной мобильности аристократии все еще остается представление о своей исключительной социальной роли, о «благородстве», которое наталкивается на объективное снижение ее социальной востребованности именно как аристократии. Новое время в большей степени требует инженеров, бюрократов, ученых, предпринимателей, чем военных и местечковых традиционных владык. Иными словами, в эту эпоху источником ресентимента становилась не столько «демократия» сама по себе, которая, формально уравнивая высшие и низшие сословия, сохраняла фактическое неравенство. Скорее пусковым моментом стали усилившееся разложение высшего сословия, подстегнутое конкуренцией со стороны буржуазии и примыкающих к ней социальных слоев, и требования, выдвигаемые к аристократии научно-техническим прогрессом и социальными трансформациями. Настоящие «плебеи» от сохи и от станка еще не поднялись настолько высоко, чтобы в сколь-нибудь массовом масштабе завидовать, злобствовать, называть виноград кислым. Это было прерогативой тех, кто буквально недавно стоял вблизи верхушки общественной пирамиды, но утратил это положение и сознавал невозможность его возвращения. Как отмечает Доминик Ливен, в поздневикторианские времена аристократии «было трудно найти общий язык с эпохой господства капитала. Прежде ни один общественный класс не мог сравниться с аристократией в богатстве, и дворянская элита потворствовала выставлению богатства напоказ и состязанию в этом. Теперь же оказалось, что не-аристократы в денежном отношении способны превзойти тех, кто выше их по роду и званию. Наиболее распространенной реакцией на подобное положение вещей были издевки над плутократией и антисемитизм, которые получили особое распространение в среде обедневших аристократов, страдавших не только от потери статуса, но и от потери благосостояния»[144]. И если верхушке аристократии нередко удавалось конвертировать свое старое богатство в новое, сохраняя при этом высокий политический и общественный статус, то поместное дворянство достаточно быстро перемещалось по другую сторону пропасти, разделившей основную массу сельской аристократии и узкий слой элиты, состоящей из магнатов с капиталами, вложенными в промышленность и городскую собственность, или владельцев «таких крупных состояний, что часть их можно было обратить в акции и облигации». Менее богатый собрат представителя аристократической элиты, «облачившийся в платье государственного служащего или политика, вынужден был расстаться с аристократическим образом жизни. К 1914 году в России, Англии и Германии процессы эти еще далеко не завершились, но были совершенно очевидны»[145].

Поскольку речь зашла о Германии и Англии, то никак нельзя упускать из виду имевшую место в XIX–XX веках германскую зависть к англичанам как расе господ, наиболее всех приспособленной владеть миром, – в отличие от немцев, которые хотя с англичанами одного расового корня, но далеко не достигли тех же успехов. В известной книге Мануэля Саркисянца приводится множество пассажей, подтверждающих наличие такого рода умонастроений, например:

Следующее высказывание – «В том, что касается стиля жизни, Англия… ведет за собой и благородное общество Германии» – явно было сделано еще в разгар Первой мировой войны, после того как с 1871 года восхищение политической мощью Англии вытеснило восторг перед культурой Франции. В самой Франции Гюстав Лебон мог даже не доказывать, что англичане превосходят французов: он сразу приводил объяснения, на чем основано это «превосходство». Как известно, Вильгельм II, движимый в том числе и любовью-ненавистью, пытался подражать

Показателен тут типичный для ресентимента ход мысли, в котором некто, имеющий часть оснований, уравнивающих его с объектом зависти и подражания, стремится представить себя ему равным и в остальном. Немцы столь же храбры, как англичане, и уже приближаются к ним по богатству, что дает повод претендовать на статус такой же «расы господ», осознавая при этом, чтофактическидо него ты еще не дорос. Что и вызывает специфическое сочетание любви и ненависти.

Поэтому неудивительно, что сама концепция ресентимента появляется именно в Германии. Аристократы и псевдоаристократы вроде Ницше с удовольствием поддаются соблазну перебросить «горячую картошку» своих уже отчетливо осознаваемых комплексов так кстати появившейся «демократии» с ее стремящимся наверх «плебсом» и, конечно же, буржуазии – в какой бы эпохе они ее ни обнаружили. В связи с этим мы не удержимся от краткого обзора одного из примеров такого обнаружения, когда два предвзятых германских ученых нашли ресентимент там, где его не было.

Пример такого рода тенденциозности – истолкование Вернером Зомбартом (и вслед за ним Максом Шелером) трактата Альберти «О семье» как в значительной мере пронизанного ресентиментом произведения. Шелер в своей неоднократно упомянутой здесь книге в подтверждение своей точки зрения приводит цитату из «Буржуа» Зомбарта:

Я думаю, что он [то есть ресентимент] сыграл свою роль в истории капиталистического духа, и я усматриваю ее в возведении родившихся из нужды принципов мелкобуржуазного уклада жизни во всеобщие, полноценные жизненные максимы, то есть – в учение о «буржуазных» добродетелях, которые понимаются в качестве высших человеческих добродетелей. Именно буржуа, преимущественно из деклассированных дворян, с завистью смотревшие на «господ» и их поведение, объявляли это поведение порочным и проповедовали отказ от «господского» образа жизни – между тем в глубине души он им нравился, и они сами хотели бы вести такой, но по причинам внешнего или внутреннего порядка не могли себе этого позволить. Ресентимент является отличительной особенностью семейных хроник Альберти. Ранее я уже цитировал места из них, где комичная ребяческая ненависть к «сеньорам», к их кругу, недоступному для него, прямо-таки бросается в глаза; примеры легко умножить.

Характерно и то, что каждую тираду против сеньоров, их основного развлечения, охоты, против нравов его клиентов-господ и т. д. он заканчивает фарисейской хвалой собственной добропорядочной «буржуазности». Конечно, и торговые интересы, и плоды философских чтений, и утешительные слова духовника – все влияло на то, что восприятие жизни постепенно обуржуазивалось. Но безмерная бранчливость, в которую Альберти впадает всякий раз, когда заходит речь о «сеньорах», и которая свидетельствует о том, что у него, наверное, был чертовски неудачный опыт общения с ними, – все-таки говорит о другом: главной движущей силой, приведшей его к благоразумному буржуазному мировоззрению, был именно ресентимент[147].

(В доступном нам русском переводе «Буржуа» слово «ресентимент» не используется, будучи замененным на «обиженность», и наиболее показательная часть данного фрагмента звучит так:

Основная черта в книгах Альберти о семье – это обиженность. Я уже ранее приводил оттуда различные места, где звучит прямо-таки комичная и детская ненависть к «сеньорам», из круга которых он был исключен; эти цитаты можно было бы легко умножить. И постоянно тирада против всего сеньориального, против сеньориальных развлечений охотой, против обычаев клиентелы и т. д. заканчивается фарисейской похвалой собственного доброго «мещанства». Несомненно, коммерческие интересы, плоды философского учения, одобрение духовного отца – все это вело к омещанению взгляда на жизнь. Но безграничная ругань, в которую впадает Альберти, как только он заводит речь о «сеньорах», и которая свидетельствует о том, что его опыт позволял думать о них чертовски верно, все же показывает, что, может быть, самым сильным побуждением, приведшим его к доброму мещанскому мировоззрению, была обиженность[148].)

Сами по себе замечания Зомбарта о возникновении ресентимента в среде «преимущественно деклассированных дворян», имеющих неудачный опыт общения с настоящими аристократами, свидетельствуют о том, что Зомбарт достаточно хорошо понимал, гдена самом делевозникает ресентимент. Другое дело, что в лице Альберти он избирает пример, который вряд ли можно считать релевантным. Ресентимента в книге итальянского мыслителя вовсе не так много просто потому, что Альберти в гораздо меньшей мере добропорядочный буржуа, чем родовитый аристократ и ученый-гуманист духовного звания. Среди действующих лиц его книги, пожалуй, лишь Джаноццо можно при желании приписать ресентиментную точку зрения – при том, что позиция его по ряду вопросов оспаривается или уточняется Адовардо. Иными словами, если Джаноццо – буржуа, то это не значит, что именно его точка зрения безоговорочно отождествляется с точкой зрения самого Альберти. Не говоря уже о том, что позиция Альберти – вообще позиция книжника, интеллектуала, философа, а не буржуа. Впрочем, вопрос о том, насколько книга Альберти может считаться образцом именно буржуазного мировоззрения, разбирает уже Вебер в книге «Протестантская этика и дух капитализма», убедительно при том возражая Зомбарту[149]. Об Альберти Вебер говорит следующее: «Его идеал “tranquillita dell’animo” (душевного спокойствия) и его выраженная склонность к эпикурейскому Хабе Рьйстад (призыву жить для себя, vivere a se stesso), особенно же его антипатия ко всяким должностям, которые он считает источником беспокойства, вражды и грязных интриг, его мечта о жизни в загородной вилле, мысли о предках, питавшие его самолюбие, отношение к чести семьи (имущество которой должно быть по флорентийскому обычаю нераздельным) как к высшему идеалу и главной цели – все это было бы в глазах пуританина греховным “обожествлением рукотворного”, а в глазах Бенджамина Франклина – исполненным чуждого ему аристократического пафоса»[150]. Когда Зомбарт пишет о «комичной ребяческой ненависти к “сеньорам”, к их кругу», якобы недоступному для Альберти, надо учитывать, что ряд персонажей (членов семьи) Альберти прямо указывают на то, что они именно были вхожи в эти самые круги (великого герцога Миланского, антипапы и т. д.), что они не только ссужали этих сеньоров деньгами, но и разделяли с ними

4.2. Концепция ресентимента как критика ложного сознания низов

Если рассматривать упреки в искажении и двуличии, традиционно посылаемые по адресу ресентиментных интеллектуальных конструкций, то нетрудно заметить, что они имеют большое сходство с разоблачениями идеологии вообще как «ложного сознания». Особенно это касается разоблачения Ницше ресентиментных корней у христианства как «религии рабов» (действительно, связь идеологемы с какой-то социальной группой, установление своего рода предвзятости или корысти, лежащей в основе такой связи, – обычный прием разоблачителей «ложного сознания»), инвектив против социализма и коммунизма как плода зависти плебеев к высшим классам и т. д. Концепция ресентимента в том виде, в каком она возникает, является критикой ложного сознания социальных низов даже не со стороны высших классов в целом, а со стороны их групп, находящихся в упадке, в процессе деклассирования. Специфика этой критики заключается в ее вторичности, реактивности. Она сама есть ответ на предшествующую ей разрушительную критику (и нередко – оружием) высших классов со стороны низших.

Иными словами, концепция ресентимента является по большому счету результатом экстраполяции самосознания деклассированной аристократии и прочих близких к ней социальных групп (если не по фактическому статусу, то по духу) на другие классы. В этом ее сила и слабость. Слабость ее в том, что она очевидным образом оказывается слепа к тому, что выходит за рамки «среднего» аристократического сознания, которое вечно крутится вокруг своих связанных со статусом переживаний и оценок. Но из этого же проистекает и ее сила, заключающаяся в способности подмечать совпадающие с деклассированно-аристократическими те мотивации других классов, которые они хотели бы скрыть или в которых не хотели бы себе признаваться, но которые у них присутствуют объективно, в силу «пережитков прошлого» и т. д. Поэтому нельзя сказать, что эта критика «ложного сознания» угнетенных со стороны деклассированной аристократии и ее интеллектуальных преемников совсем лишена оснований. Она справедлива в той степени, в которой «ресентиментный момент» присущ самосознанию угнетенных, возмущенных невозможностью изменить свое положение, но в то же время не верящих в свою способность изменить мир или равнодушных к такой идее. Эта критика бьет по тем, кто по разным причинам «не дорос» до понимания необходимости изменения мира, и по разного рода циничным «попутчикам» всякой революционной утопии. Но если в зеркале отражается кривая реальность, это еще не значит, что само по себе зеркало прямое. Критика, исходящая из концепции ресентимента, избирательно слепа к своим социально-психологическим основаниям и не замечает у субъекта, от лица которого она говорит, тех же самых черт, которые она обнаруживает в обличаемом объекте. Действительно, когда характерный комплекс чувств и практик обнаруживался у мелкой аристократии и рвущейся в ряды аристократии буржуазии (см. Лабрюйера и прочих бытописателей), если это и считалось не нормальным, то воспринималось и описывалось как часть естественного хода вещей. Подразумевалось, что таковы человеческая природа и вытекающая из нее природа общественных отношений, в которых всегда присутствует какой-то элемент лицемерия, искусственности, выдачи нужды за добродетель и т. д. (хотя в старые добрые времена было, конечно, лучше), но в которых аристократия чувствует себя уютно – ибо этоеемир. Как заметил Карл Манхейм, аристократия вообще воспринимает мир социальных отношений как мир естественности, которая делает бессмысленными всякие попытки теоретизирования на темы политики и управления: «Эту точку зрения в конце XVIII века ярко отразил уже Бёрк… в следующих словах: “Науке созидания, восстановления или улучшения государства нельзя, как и любой другой опытной науке, обучить а priori, и опыт, необходимый для усвоения этой чисто практической науки, не может не быть продолжительным”.

Социологическая основа этого утверждения очевидна… Управление государством следует предоставить аристократии. Это “je ne sais quoi” в политике, которое постигается лишь в результате длительного опыта и доступно, по-видимому, лишь тем, кто из поколения в поколение занимает высокие политические посты, должно служить легитимизацией сословного господства»[154]. Внимание аристократа «постоянно направлено на ту область, где сталкиваются внутренние и внешние сферы государственной власти, где ничто не измышляется и не дедуцируется, где, следовательно, решает не индивидуальный разум, а каждое решение, каждый вывод является компромиссом в игре реальных сил»[155]. Поскольку «ничто не измышляется и не дедуцируется», мало места

4.3. Критика ложного сознания справа и ее эффективность

«Ложность» критики с позиции концепции ресентимента не означает, что она полностью беспочвенна. Нет основания огульно отрицать феномены, квалифицируемые как ресентимент. (Здесь мы исходим из понимания ресентимента, вытекающего из сочинений Ницше и Шелера, то есть как феноменального единства переживаний и действия, обусловленного бессильным негодованием ввиду невозможности изменить свое положение, из чего возникает моральная установка «переоценки ценностей» с сознательной и бессознательной целью отомстить виновникам перманентного унижения[160].) Надо особенно подчеркнуть, что в изложении сторонников концепции ресентимента последний не является простым чувством бессилия, которое вызывает желание отомстить – пусть даже и в неосязаемой сфере морали. Это в первую очередь специфический самообман. Как замечает Наум Вайман, «о ресентименте в строгом смысле слова можно говорить только тогда, когда цель влечения достижима. Ресентимент – это результат надлома: человек пасует перед трудностями в борьбе за какие-то достижимые цели – и “делает из нужды добродетель”, то есть свой отказ от борьбы выстраивает и теоретически обосновывает (неважно, на каком “философском уровне”) тем, что цель якобы недостойна… Для возникновения ресентимента необходимо, чтобы субъект “в глубине души” осознавал, что он “сдрейфил” и произвел подмену: вместо того чтобы признаться себе: “Я отступил от труднодостижимой цели, потому что не был готов к борьбе и возможным лишениям” – он говорит: “Я запросто мог бы этого достичь (цель легкодостижима), но не стал этого делать, потому что эта цель противоречит моим высоким нравственным принципам…” При этом “вытесняется” опять же не влечение, а одна теоретическая модель – другой: правдивая, но неудобная – лживой, но “щадящей”»[161].

В конечном счете концепция ресентимента делит всех на сильных и слабых (в моральном плане). В ее основе находится обличение слабых в склонности к «ложным самоотчетам», причиной которого является неготовность признаться в том, что ты отказался достигнуть вполне достижимой цели. Иными словами, это обличение недовольных в том, что на самом деле они ленивы, безвольны и не способны признать, что именно в этих их качествах заключается главная причина их бед. От этого они начинают переоценивать ценности и, таким образом, изощренно мстить успешным и сильным.

Всякую критику следует оценивать, исходя из того, насколько велики ее шансы достучаться до критикуемого объекта, изменить общество, вызвать внимание элит и масс и т. д. Какова с этой точки зрения критика, строящаяся на обличении ресентимента?

Вне зависимости от того, насколько точны и тонки замечания по поводу истинной подоплеки ресентиментного поведения, стратегий, идеологий, нужно еще раз подчеркнуть, что исходно концепция ресентимента является критикой «ложного сознания»справа.Это, по сути, всякая критика неуспешных людей и их реакций на свое положение, с точки зрения успешных и процветающих – или по крайней меретех, кто хочет воспринимать себя таковыми.Позиция последних основана на представлении, что мир в целом хорош и справедлив, что «кто хочет, тот добьется», а если не добился, то исключительно сам в этом виноват. И все его недовольство, равно как и действия, продиктованы чувством зависти к успешным и желанием отомстить. Мы без труда можем провести определенные ассоциации, заметив, что именно так и реагируют на всякое недовольство наименее совестливые представители правящих классов и их идеологическая обслуга. Таковы аристократы французского Старого порядка, ангажированные интеллектуалы Германии конца XIX – начала XX века, современные неолиберальные учителя успешной жизни, значительная часть американского демократического истеблишмента, когда она обличала сторонников Трампа, и т. д. До недавних пор это была реакция ряда представителей наших отечественных элит, когда их уличали в показной роскоши или в лицемерии на тему «я сам всего добился». Все они были не прочь поучить всяких неудачников, почему-то не сумевших интегрироваться в лучший из возможных миров. Нечто похожее мы видим и у современных разоблачителей российского ресентимента. Так, рассуждения Сергея Медведева представляют типичный пример дискурса успешности и удачливости (при соответствующих усилиях), противопоставляемый ресентименту. «По здравом размышлении, – пишет Медведев, – мирный роспуск

Мысль о поражении и чувство обиды на реформаторов и на окружающий мир стали удобным оправданием для социального иммобилизма и паразитизма путинской эпохи, совпали с глубинной российской склонностью к ресентименту»[162]. Словом, перед Россией было широко открытое «окно возможностей», но она им не воспользовалась, поскольку мешал «социальный иммобилизм и паразитизм» большей части населения. Сходным духом и обличительным пафосом пронизаны и слова Дмитрия Быкова[163]: «…ресентимент – мораль рабов, страстно желающих стать господами, мораль завистников, озлобленных лузеров, обвиняющих весь мир в аморальности. У современного российского фундаменталиста, желающего дойти до Киева, а далее до Брюсселя, никакой веры нет, кроме мщения; он ненавидит Запад только потому, что там лучше живут и не нуждаются для самоуважения в непрерывном наращивании репрессий… Фундамент российского фундаментализма сводится к неконкурентоспособности, озлобленности, совершенной безыдейности, голимой конъюнктурщине, чудовищному непрофессионализму и готовности не остановиться ни перед чем. Этот набор добродетелей, воля ваша, хуже любого ислама – особенно если учесть, что у этих ребят есть кнопка. И если у них не останется другого способа сохранить свою власть в культуре, религии либо политике – они ее нажмут. Если, конечно, 140 миллионов их соплеменников готовы на такое развитие событий. И если они, по полной своей аморальности, не успеют насмерть переругаться при первом серьезном колебании их невыразительного столпа»[164]. Иными словами, российский ресентимент – мироощущение озлобленных лузеров, непрофессионалов, ожесточенных и безыдейных людей. Впрочем, как едко заметил один из читателей Быкова, «вот это нытье быковское само очень похоже на ресентимент – бессильную злобу общественной прослойки, медленно, но неуклонно отодвигаемой – пока еще даже не от кормушки (с этим там все в порядке), а просто от высоких трибун, – причем не злой волей Путина, а самим ходом вещей. Прослойки, которая, в самом деле, и неконкурентоспособна, и конъюнктурна, и озлоблена, и, кстати, чудовищно деградировала в профессиональном плане. Прослойки, которая цепляется за призрачную надежду на то, что в один прекрасный день явятся ангелы света, войска НАТО или инопланетяне и отдадут им весь телевизор, все колонки в “Известиях” и все ангажементы певицы Валерии»[165].

Как мы отмечали выше, упор на иммобилизм, паразитизм и иные негативные черты страдающего ресентиментом субъекта – характерная черта классического дискурса о ресентименте, в рамках которого «изъеденный червями» человек ресентимента противопоставляется личности аристократичной, благородной, гармоничной и сильной. Поэтому те, кто испытывает характерные для ресентимента чувства, по определению являются если не «рабами», то ущербными людьми. Акцентирование внимания на этом – достаточно примитивная манипуляция, которая с сегодняшней точки зрения достойна коучей, рисующих нам портрет позитивного и по-хорошему «агрессивного человека», старающегося не фокусироваться на плохом. Она предназначена для масс как один из инструментов «буржуазной пропаганды», ставящей целью убедить свой объект в том, что с существующим порядком вещей борются лишь ущербные, слабые, ресентиментные людишки. Объект же пропаганды – не слаб, он успешный человек. И пусть он принадлежит объективно к «заведомо низшим слоям общества», он стремится доказать обратное, например относя себя к «среднему классу» и ради этого амбициозно влезая в долги[166].

Именно поэтому (парадоксальным образом!) добродетель не страдающего ресентиментом человека должна заключаться в моральной и умственной пассивности, блокирующей всякое желание изменить существующий порядок вещей. Ведь не тот одержим ресентиментом, кто терпит свое униженное положение или, обладая памятью рыбки или ницшевского аристократа, постоянно забывает о нем, а тот, ктоне терпит.Именно то, что он не терпит, и ставит человеку ресентимента в вину Ницше, описывая его при этом в исключительно негативных терминах. Как точно подмечает Андрей Прокофьев, если вначале у Ницше ресентимент – это «приостановленная мстительность, вторичное, а по сути, постоянно воспроизводящееся переживание обиды и ущемленности, влекущее за собой радикальные изменения в системе ценностей», то затем «это понятие применяется уже по отношению к любым реактивным аффектам (по списку, предложенному Ницше, к “ненависти, зависти, недоброжелательству, подозрительности, rancune(фр. –злоба, злопамятность), мести”), в том числе тем, которые в конечном итоге находят выражение в реальном, вредящем другому человеку действии. Ресентиментная личность представлена здесь как чрезвычайно и даже избыточно деятельная, как лицо, которое именно в поступках, а не в интерпретациях собственного положения выражает свое “бешенство”, порожденное обидой (“покушением, злостью, инсинуацией”). Реактивность человека ресентимента выражается здесь в стремлении причинить максимальный вред попавшему в его руки обидчику, отталкиваясь при этом исключительно от интенсивности своей обиды и не принимая во внимание какие-то иные соображения. Таким образом, вместо обвинения ресентиментной личности в неспособности к мести-поступку или к тому, чтобы принимать подобный поступок в качестве индивидуализированной мести и результата индивидуализированной ненависти к своему врагу, Ницше выдвигает обвинение в том, что она не способна ни к чему, кроме поступков, мотивированных мстительностью, ненавистью и завистью. Во втором рассмотрении человек ресентимента, поддаваясь стремлению отомстить, лишает себя способности к активным переживаниям (аффектам), имеющим более высокую биологическую ценность: “властолюбию, корыстолюбию и им подобным”. Этим, а не неспособностью к действию определяется его низкое положение в человеческой табели о рангах»[167]. Поэтому необходимо особо указать на следующее: ресентимент или нечто подобное ему замечают не у всяких неудачников, а исключительно у тех, кто отказывается играть по правилам, не признает их справедливыми, не смиряется и начинает действовать – хотя бы в плане «переоценки ценностей», чтоб изменить мир таким образом[168]. Что уж говорить о ситуациях, когда обличаемый в ресентименте субъект проявляет активность также и в материальном мире, а не только в области духа? Когда он восстает, объявляет этому миру войну и т. д.? Ему предрекают неудачу в виде «непреднамеренных последствий», извращение целей ввиду применения неподходящих средств, обнаруживают у него корыстные мотивы разного рода. В связи со сказанным следует отметить, что приемы осмысления социальных феноменов, характерные для концепции ресентимента, гораздо более распространены, чем

Иными словами, субъекту ресентимента приписывается одновременно ряд качеств, обусловливающих его бессилие и активность с целью изменения мира. Но эта активность неправильная, недопустимая. Поэтому идеалом такого рода критиков ресентимента является самый обычный конформист, активность которого разворачивается в пределах, обусловленных его сравнительно привилегированным положением или искренней верой в справедливость наличного порядка вещей. Правда, в своих собственных глазах этот конформист предстает как бунтарь, как герой, который вырвался из объятий охватившего общество ресентимента – и теперь заслуженно наслаждается триумфом в возрожденной утопии свободного рынка, где истинные таланты всегда завоюют себе достойное место под солнцем. В конечном счете к дискурсу о ресентименте можно отнести едва ли не всякую «риторику реакции», которая призвана убедить окружающих в том, что любое действие, направленное на улучшение политического, социального или экономического устройства, неизменно приводит к полностью противоположным результатам; любые попытки преобразования общества ни к чему не приведут, а предлагаемые реформы обойдутся слишком дорого и поставят под угрозу прошлые завоевания[170]. Как справедливо замечает Николас Бирнс, современное обличение ресентимента, «контр-ressentimeni» сводится к«контрмодерности»и являет собой воплощение постмодернистского неоконсерватизма, который просто-напросто «стремится еще раз разделить наше общество на победителей и проигравших, на победителей и побежденных»[171].

Из сказанного выше следует, что эффективность стратегии обличителей ресентимента в ряде случаев оказывается весьма ограниченной. Как бы ни были точны их выпады, вряд ли они могут перевоспитать действительно «униженных и оскорбленных» в тех случаях, когда тем нечего терять. В сущности, стратегия обличения ресентимента может иметь успех только тогда, когда жизнь этих «униженных и оскорбленных» не слишком беспросветна, постепенно улучшается, работают социальные лифты. Тогда социальные низы получают некоторое основание верить, что, если они будут играть по правилам, наступит и на их улице праздник. Эта стратегия работает также и будучи адресованной типичным представителям «среднего класса», которые, даже обнаружив на склоне лет, что их инвестиции, к примеру, в собственность и образование не принесли ожидаемых плодов, скорее будут продолжать их делать по-прежнему, чем признаются себе в ошибочности своих действий. Их положение при всех оговорках, обусловленных политической и рыночной турбулентностью, все-таки является достаточно устойчивым ввиду наличия обеспеченных государством социальных гарантий. Такие периоды действительно имеют место в определенные времена – и одному из них, уже уходящему, мы являемся свидетелями.

4.4. Ресентимент как ложное сознание и его же критика

Ресентиментный ход мыслей или, если угодно, ресентиментный «момент», вероятно, можно найти в любом идеологизированном моральном дискурсе, поскольку никогда нет гарантии, что переоценка ценностей в данном конкретном случае не отягощена завистью, бессильной ненавистью и прочими характерными для ресентимента чувствами. Так, например, Ирина Абдрашитова справедливо замечает, что элементы ресентимента можно обнаружить у мыслителей самого разного толка в тех случаях, когда частные ценности вменяются как всеобщие[172].

Тем не менее ресентимент, в том числе и в области морали и этики, наиболее ярко проявляется не во всякой ситуации, а на стыке культурного, экономического, бытового, политического взаимодействия социальных групп, одна из которых в целом находится на подъеме, тогда как вторая – в упадке; когда перваяужепревосходит вторую по ряду возможностей, а втораяещеобладает некоторыми преимуществами, недоступными первой. Классический пример этой ситуации – последние два века Старого порядка во Франции, которые протекали при тесном пересечении, сотрудничестве и соперничестве буржуазии и аристократии. Буржуазия шла на подъем, нередко обретая и дворянский статус, но оставаясь при этом второсортным «дворянством мантии». В то же время она обладала гораздо более значительными богатствами, чем традиционное «дворянство шпаги». Иными словами, обеим группам было чему завидовать, чем возмущаться, от чего бессильно кусать локти. Обе группы не прочь были обладать возможностями друг друга, но для большинства их членов это либо было недоступно, либо сопровождалось рядом неприемлемых издержек или обставлялось неподъемными условиями. В этом случае ресентиментный момент был обусловлен именно завистью, которая побуждала скрывать то, что людина самом делехотели и высоко ценили. Как раз тут и расцветали типичные, классические ресентиментные стратегии обоснования фактического отказа от того, чем в действительности хочешь обладать. Дворянин, желавший богатства, мог всегда сказать, что «честь», а также существующие ограничения (а с точки зрения представителей «третьего сословия», просто недостаток образования и способностей) не позволяют ему заниматься предпринимательством и торговлей. Буржуа, который был не прочь присоединить к своему благосостоянию дворянский титул, но не обладавший для этого достаточными средствами, утешал себя тем, что не очень-то и хочется ввергать себя в социальную среду, в которой все равно не станешь своим.

В связи со сказанным удивительно следующее. Когда характерный для ресентимента комплекс чувств и практик наблюдался у аристократии и буржуазии, говорилось, что такова человеческая природа, природа общественных отношений, в которых всегда присутствует какой-то элемент лицемерия, искусственности, выдачи нужды за добродетель и т. д. (хотя в старые добрые времена было, конечно, лучше). Но этот же самый комплекс чувств и инициированных ими идеологем стал описываться как ресентимент (то есть преимущественно как торжество неподлинности) тогда, когда его якобы заметили у низших слоев. Почему то, что было терпимо для высших и средних классов, начало вызывать отвращение, когда проявилось у низших? Почему эти, можно сказать, универсальные стратегии ресентимента в данном случае вызвали порицание, стали восприниматься как свидетельство социальной деградации?

Возможно, потому, что порицатели обнаружили конкуренцию. Их приемы внутри- и околоэлитной борьбы стали перениматься другими. У этих других вдруг объявились достаточные интеллектуальные ресурсы, чтобы заметить изъяны, отчужденность социального бытия высших и средних классов и начать изобличать ее снаружи так же, как она ранее изобличалась изнутри. Но, в отличие от бытописателей из высших и средних классов, им было меньше что терять, и они могли дальше продвинуться в переоценке ценностей. Наконец, они сформулировали утопии, которые явно заходили за пределы мироощущения, так сказать, «ресентимента в себе». На их фоне ресентимент был наконец осознан представителями приходящей в упадок аристократии и не достигших всего, чего им хочется, мелкой буржуазии и интеллигенции. Поскольку эти последние с трудом могли постигнуть иное, чем их собственное мироощущение (казавшееся им нормальным и естественным), они оказывались достаточно восприимчивыми для

Если рассматривать упреки в искажении и двуличии, традиционно посылаемые по адресу ресентиментных интеллектуальных конструкций, то нетрудно заметить, что они имеют большое сходство с разоблачениями идеологии вообще как «ложного сознания». Особенно это касается разоблачения Ницше ресентиментных корней у христианства как «религии рабов» (действительно, связь идеологемы с какой-то социальной группой, установление своего рода предвзятости или корысти, лежащей в основе такой связи, – обычный прием разоблачителей «ложного сознания»), инвектив против социализма и коммунизма как плода зависти плебеев к высшим классам и т. д. Это критика ложного сознания даже не со стороны высших классов в целом, а их групп, находящихся в упадке, в процессе деклассирования, а также новых социальных групп, которые ощущают свое культурное родство с деклассированной аристократией. Она (критика) детерминирована односторонностью восприятия и ограниченностью их собственного сознания, которую они, конечно, считают нормой и специфической чертой которой как раз является комплекс ресентиментных чувств и вытекающих из них практик. Выражаясь словами Шелера,ресентимент изначально заложен в структуру их морали,это их веками практикуемый ответ на ситуацию относительно приниженного, отчасти угнетенного, неравного положения в системе отношений внутри их собственного класса. И суть этого ответа в том, что практикующие ресентимент, по большому счету, хотят изменить не мир, а только свое место в нем. Они веками пережевывают свои большие и маленькие обиды и негодования, травятся своим ядом бессилия – с тем, чтобы забыть об этом, когда положение улучшится, и вспомнить вновь, когда фортуна в очередной раз повернется к ним задом. Поэтому, когда они видят, что другие ранее угнетенные классы начинают борьбу на интеллектуальном поле против своих угнетателей, они меряют их своей меркой, уличают их в тщательно маскируемом под возвышенные утопии «подлинном» желании занять место угнетателей, отрицают всякие универсалистские претензии. Для льстящего себе самоописания и как точку отсчета для сравнения они создают миф о живущей полной жизнью аристократии прошлого, у которой якобы не было и не могло быть ничего похожего на ресентимент.

Изначально взгляд, обнаруживающий ресентимент, – тот же самый типично «правый», консервативный взгляд, который с огромным подозрением относится ко всякого рода универсализму и полагает, что «отправной точкой политики является изолированный индивидуум», защищающий свои исконные привилегии[173]. Поэтому следует уточнить, что, когда мы говорим, что классическая концепция ресентимента является экстраполяцией взгляда аристократии на общество, это уже взгляд не реальной аристократии, а аристократии идеализированной, плода воображения людей, которые сами к аристократии имели весьма косвенное отношение. Зато они являлись, несомненно, членами социальной группы буржуазных интеллектуалов, которая, обладая соответствующим образованием и воспитанием, сопоставляла себя с аристократией, вращалась в соответствующих кругах и которой посчастливилось жить в эпоху подъема «демократии».

Взлет и закат этой социальной группы, обязанной своим статусом прежде всего образованию, а не наследственным правам или богатству, происходил в условиях, чрезвычайно благоприятных для культивирования ресентиментного мировосприятия. Эта группа вначале теснит традиционную аристократическую элиту и стремится уравняться с ней. Интеллектуалы-бюргеры, «мандарины» «пытаются учредить своего рода аристократию просвещенного сословия, призванную вытеснить класс, правящий “просто по традиции”, и внедрить систему свидетельств об образовании, которые бы удостоверяли высокий интеллект их обладателей»[174]. Им удается превратить свои административные должности в социальный капитал и достигнуть социальных позиций, эквивалентных высоким позициям в традиционной военной, наследственной и бюрократической иерархии[175]. «Мандарины» позиционируют себя как «аристократию духа», культурную элиту, ориентированную на идеал самосовершенствования. Пока экономические условия радикально не меняются и на сцену не выходят новые влиятельные группы, дела «мандаринов» идут замечательно. Но затем они сами оказываются под угрозой, поскольку «по мере приближения полной индустриализации и урбанизации богатые предприниматели и промышленные рабочие ставят под сомнение лидирующую роль культурной элиты»[176]. Показательно, что перед лицом такого вызова наиболее интеллектуальная часть «мандаринов» не способна предложить позитивной альтернативы, не желает и думать «о каких бы то ни было компромиссах с современностью» и замыкается в деструктивном высокомерии пополам с презрением к теснящим ее плебеям[177]. Подъем же демократии и экономические трудности делают положение этой группы интеллектуалов все менее уникальным, привилегированным и уважаемым. В эту эпоху они теряют свой возвышенный статус «властителей дум» и «свободно парящей интеллигенции» или ощущают нешуточную угрозу его потери в обозримом будущем. Снизу их подпирает новое поколение интеллектуалов, которое может быть хуже образованным, менее утонченным и более политически ангажированным – и не скрывающим этого. Оно претендует, в силу своей образованности, на сходный статус. Поэтому уходящая буржуазная интеллигенция Запада додемократической эпохи могла испытывать некоторую романтическую эмпатию к деклассируемой аристократии, с пониманием относиться к страданиям класса, еще ранее попавшего под каток Современности[178], класса, чью мантию они на себя втайне примеряли (ведь они были так же, а может, и лучше образованны, чем он, и уж точно не менее культурны!). Сами они, будучи реактивными натурами, не могли похвастаться стоическим равнодушием к порождающим ресентимент факторам. Зато они могливообразитькласс, который таким достоинством обладал. Плод их воображения – идеализированная аристократия прошлого, находящаяся на вершине столь же идеализированного средневекового общества, в котором, очевидно, совсем не было ресентимента. Духовными наследниками этого воображаемого класса они, вероятно, считали и самих себя. Интеллектуальные же наследники придумавшей концепцию ресентимента буржуазной интеллигенции (а таковыми являются все, кто ее применяет к анализу текущих реалий) обычно наследуют у своих предшественников хотя бы отчасти высокомерное отношение к ресентименту как к чему-то однозначно или по большому счету негативному. Это обусловлено тем, что ресентимент представляется плохим, низким, недопустимым, постыдным, с точки зрения тех, кто в целом всем доволен или воспринимает происходящее как норму. Поэтому и воспроизводство теоретической позиции, продуцирующей такую оценку ресентимента, очевидно, связано с воспроизводством позиций социальных слоев, в целом настроенных конформно, «реалистично мыслящих», принимающих действительность. Принимать действительность – это хорошо, а не принимать – ресентимент. Эта установка, похоже, принимается как должное едва ли не всеми, кто обращается к концепту ресентимента. С этим связаны и попытки отделить от негативного ресентимента вполне легитимное «возмущение» или «негодование». Фактически разница между ними сводится к тому, что ресентимент одержим местью и желает сломать существующий порядок (хотя и не может), а негодование вписывается в существующий порядок, корректирует его и служит источником моральных инноваций. Как утверждает Майкл Юр, негодование (обида) является одним из оснований справедливости. Если мы примем более широкое понятие коллективной ответственности, то социально-политическое недовольство становится важной эмоцией для выявления и устранения коллективной и систематической несправедливости. Однако он также считает, что социально-политическое недовольство

И сегодня, несмотря на то, что ресентиментобъективнозарождается в среде постоянно конкурирующих между собой представителей и целых слоев высших классов, а затем различными путями спускается вниз по социальной лестнице[187], именно из уст истеблишмента обычно вылетают обвинения низов и прочего «быдла» в ресентименте. Любые действия низов, направленные на улучшение своего положения, любая интеллектуальная активность в пользу угнетенных непременно сопровождаются объяснениями в духе, что они суть следствие зависти низших к успешности, талантам и богатству высших. Более рафинированные объяснения этого сорта воспроизводят рассуждения Мартина Хайдеггера о «неподлинном модусе существования» человека массового общества, о том, что правящая в этом обществе «серединность» (das Man) «следит за всяким выбивающимся исключением», «подавляет всякое превосходство», «сглаживает все оригинальное»[188]. Непривилегированным классам приписывается собственная озабоченность знаниями как главной в настоящее время формой собственности, провозглашается, что именно неравенство в знании уязвляет угнетенных и порождает ресентимент. Дающие подобные объяснения полагают, что если непривилегированные избиратели голосуют за Трампа, Владимира Путина и прочих авторитарных лидеров, то это потому, что «роскошь, незаконная приватизация собственности, коррупция» оскорбляют их меньше, чем «пренебрежение со стороны прогрессивной интеллигенции с ее усложненными лексиконами интеллектуальной культуры, просвещения и образования»[189]. При этом самих себя они описывают как людей, «далеких от тяжелых социальных и когнитивных лишений и при этом никогда не испытывавших сомнений в собственных социальных и когнитивных преимуществах и достоинствах, не говоря уже о нужде отказа от них»[190]. Тут мы видим своеобразную попытку выдать желаемое за действительное – приписывание себе той социальной позиции, в нахождении на которой ты не имеешь твердых оснований быть уверенным. Да, заявление, что реальный представитель «прогрессивной интеллигенции» убежден в своих «когнитивных преимуществах и достоинствах», звучит правдоподобно. Однако никак нельзя сказать, что эта перманентно сомневающаяся в твердости своего статуса социальная страта, которой к тому же не повезло жить в эпоху упадка среднего класса, непоколебимо убеждена в своих достоинствах социальных, о чем свидетельствуют, в частности, описания этого класса Дэвидом Бруксом[191] или Полом Фасселом[192]. И в чем нет никаких сомнений, так это в том, что «прогрессивная интеллигенция» в первую очередь озабочена своим социальным статусом. Отсюда и вытекают как характерные для нее ресентиментные политические дискурсы, так и солипсистское стремление приписать свою мотивацию другим. В действительности такие представления о природе ресентимента – «горячая картошка», которую высшие и средние классы, желающие считать себя достойными подражания образцами социальной нормативности, регулярно бросают низшим. Однако «горячая картошка», как известно, летает в обе стороны, а кувшин, регулярно «ходящий по воду», не должен удивляться, если в один прекрасный момент он разлетится на осколки. В конце концов, уже позиция вымышленного ницшевского аристократа пронизана ресентиментом: пусть одержимые ресентиментом плебеи и победили, навязав обществу свою ущербную мораль, все равно аристократы «выше»! Но, как замечает по этому поводу Биньямин Ардити, «аристократическое отвержение Ницше недостойных победителей просто неполитично. Это похоже на вуайеризм болтливых классов, которые прибегают к иронии, чтобы сказать себе, что их превосходство сохраняется даже в случае поражения»[193].

Вместе с тем нельзя утверждать, что приверженцы концепции ресентимента изначально рисовали исключительно искаженные картины общественной жизни. Критика «ложного сознания» угнетенных со стороны деклассированной аристократии и ее интеллектуальных преемников не совсем лишена оснований. Она справедлива в той степени, в которой «ресентиментный момент» присущ самосознанию угнетенных, когда в нем преобладает смесь возмущения от невозможности изменить свое положение и глубинного неверия, равнодушия к идее преобразовать мир так, чтобы в нем вообще не возникало таких ситуаций. Поэтому обнаруживаемый этой критикой ресентимент как феномен исходно не революционен; он возникает как умонастроение тех, кто хочет простого перераспределения привилегий, собственности и власти внутри существующего порядка, который в целом не кажется им несправедливым. В то же время, поскольку он подпитывается близкими к революционным настроениями возмущения несправедливостью, он может на индивидуальном уровне мимикрировать под революционность. Это как раз тот случай, когда революцию можно описывать какакт свержения прежних элит новыми;

Глава 5. Лики ресентимента в эпоху Модерна

5.1. Век демократии: «Я так же хорош, как вы»

Итак, возникает закономерный вопрос: существует ли такой феномен, как ресентимент, в объективной реальности? Или же он является исключительно конструкцией, условно говоря, «аристократического разума», следствием присущих аристократическому и псевдоаристократическому взгляду на социальную реальность когнитивных искажений?

Ресентимент, несомненно, существует как объективный социальный феномен – в том смысле, в котором он является результатом восприятия социального неравенства представителями социальных групп, которые в целом удовлетворены существующим общественным порядком (или не видят альтернативы ему), но не удовлетворены лично своим положением. О ресентименте все еще можно говорить, если он подразумевает переоценку ценностей, которая ведет не к изменению общественного порядка, а к примирению с ним. Виноград зелен, но пусть он растет дальше; я не желаю, чтоб он был вырублен и заменен, к примеру, розами (да и роз я никогда не видел и не представляю, какие они). В этом случае религиозно-ресентиментные идеи суть то, что Маркс называл «опиумом народа», «вздохом угнетенной твари, сердцем бессердечного мира». Но «аристократический» взгляд, обнаруживающий ресентимент, никогда не останавливается на этой грани – и находит ресентимент уже там, где его нет, точнее – где присутствует уже не только он один, где, быть может, из-под ресентиментного сора проклевываются ростки искреннего стремления к изменению мира. Эти ростки, разумеется, не обретаются в одной только реальности возвышенного мира идей, но созревают в головах живых людей с их предрассудками, завистью, ненавистью, злобой, эгоистическими желаниями обустроить свою жизнь и т. п. явлениями, которые доступны и понятны «аристократическому» взгляду. И которые, заметим, далеко не всегда являются всего лишь «пережитками прошлого», а вытекают из неустранимых в пределах человеческой «предыстории» (по выражению К. Маркса) неравенства и эксплуатации. Взгляд, обнаруживающий ресентимент, наиболее безошибочен во времена, когда еще не сложилось альтернатив господствующему порядку и когда большинство все еще полагает, что могло бы реализовать свои устремления в его (этого порядка) рамках. Такой эпохой является эпоха демократии – которая именно в аспекте принципа неравенства равных наследует эпохе господства аристократии. (Выше мы отмечали, что главной предпосылкой зарождения ресентимента в среде аристократии является характерная для ее социального бытия ситуация реального неравенства, прикрывающаяся ритуалами формального равенства лиц, которые подчас терпеть не могут друг друга и являются смертельными врагами. Эта ситуация воспроизводится в гораздобольших масштабах и на другом уровне в эпоху Модерна,когда квазитолерантность современного гражданского общества проявляется в состоянии «видимой терпимости и лояльности между негативно и конфликтно настроенными друг против друга лицами»[194].)

В мировоззренческой оптике Ницше начало демократической эры виделось в искаженных очертаниях:

В каком-то даже более решительном и глубоком смысле, чем тогда, Иудея еще раз одержала верх над классическим идеалом с Французской революцией: последнее политическое дворянство, существовавшее в Европе, дворянство семнадцатого и восемнадцатого французских столетий, пало под ударами народных инстинктов ressentiment – никогда еще на земле не раздавалось большего ликования, более шумного воодушевления! Правда, в этой суматохе случилось самое чудовищное, самое неожиданное: сам античный идеал выступил во плоти и в неслыханном великолепии перед взором и совестью человечества, – и снова, сильнее, проще, проникновеннее, чем когда-либо, прогремел в ответ на старый лозунг лжи ressentiment о преимуществе большинства, в ответ на волю к низинам, к унижению, к уравниловке, к скату и закату человека страшный и обворожительный встречный лозунг о преимуществе меньшинства! Как последнее знамение другого пути явился Наполеон, этот самый единоличный и самый запоздалый человек из когда-либо бывших, и в нем воплощенная проблема аристократического идеала самого по себе – пусть же поразмыслят над тем, что это за проблема: Наполеон, этот синтез нечеловека и сверхчеловека…[195]

В сущности, ненамного от этой точки зрения отличается позиция Петера Слотердайка, который считает, во-первых, что «золотой век ressentiment начинается только после Французской революции, потому что восстановление связей с res publica побуждает людей верить в свое равенство»[196], и, во-вторых, что к современному ресентименту нельзя относиться, «перенося модель эксплуататорской аристократии и эксплуатируемого бедного населения на отношения между предпринимателями и рабочими почти без изменений»[197]. Эта точка зрения подразумевает, как минимум, что между ресентиментом додемократической эпохи и эпохи демократической есть качественное различие.

Слотердайк некритически исходит из классической точки зрения, представляющей ресентимент как следствие различиймеждуклассами, причем непременно высшими и низшими, но не внутри них. Но, как показали мы выше, это не так. «Золотой век ресентимента», может быть, и начинается после Великой французской революции, но ему предшествовал достаточно длительный «обычный» век все того же ресентимента. Ницше, проявляя избирательную слепоту по отношению к классуреальнойаристократии, просто игнорировал то, что фактически «последнее политическое дворянство» пало отнюдь не только «под ударами народных инстинктов», но и не в последнюю очередь при активном содействии и горячем сочувствии той части представителей его самого, которая ранее всякого «народа» взрастила в себе ресентимент. Наполеон если и был «последним знамением другого пути», то в том смысле, что он продолжал эту старую линию дворянского ресентимента, слившегося с ресентиментом демократическим и отчасти его оседлавшим. Отнюдьне потомки крестьян, обуянные ресентиментом, были в первых рядах «подсидевших» аристократию, а обделенные аристократы и буржуа[198]. Наполеон явился на волне данного ресентимента, поднявшей его так высоко. Как, к слову, и огромную толпу выдвиженцев революции, всех этих обездоленных, не имевших перспективы младших дворянских сыновей, солдатских детей и проч., но всего больше – представителей ущемленного и возмущенного среднего класса, имевшего способности и игравшего уже большую роль в разных областях, но не имевшего

Как бы то ни было, в значительной мере благодаря наследию эпохи господства аристократии, характерной чертой демократических обществ стало необходимое для зарождения ресентимента воспроизводство ситуации неравенства равных. Находящаяся в упадке аристократия и близкие к ней социальные группы потому и замечают первыми демократический ресентимент, что он карикатурным образом воспроизводит нечто ей глубинно близкое, в чем стыдно самим себе признаться.

Тесную связь демократии и ресентимента отмечал Шелер, когда говорил, что «максимально сильный заряд ресентимента должен быть в таком обществе, где, как у нас, почти равные политические права и соответственно формальное, публично признанное социальное равноправие соседствуют с огромными различиями в фактической власти, в фактическом имущественном положении и в фактическом уровне образования, то есть в таком обществе, где каждый имеет “право” сравнивать себя с каждым и “не может сравниться реально”»[200]. Он также замечал, что главную на сегодняшний день социальную роль ресентимент играет не столько среди промышленных рабочих, «сколько среди все более и более деградирующего ремесленничества, мелкой буржуазии и мелкого чиновничества»[201], то есть таких социальных групп, которые могли бы пытаться сравнивать себя с высшими классами хотя бы в отношении образования. И тут мы должны еще раз подчеркнуть, что равенство в образовании представителей разных слоев демократического общества является предпосылкой ресентимента в той мере, в которой оно не ведет к фактическому равенству возможностей. Механизм формирования ресентимента в этом случае отлично описан Томом Николсом на примере людей, получающих дипломы второсортных и третьесортных «университетов», еще вчера бывших колледжами. Несмотря на фактическую разницу в качестве образования между старыми университетами и новыми, полученные степени формально равны. Но в таком случае, с точки зрения получившего свою степень во вчерашнем колледже, вопрос будет стоять так: «Почему ваше мнение о русской революции лучше, чем мое?» С другой стороны, для получившего диплом лучшего вуза унизительно сравнение его с коллегой по специальности из неизвестного общественного «университета». В то же время студент такого университета, который работал день и ночь, чтобы получить свою степень, и, быть может, достиг гораздо большего, чем его ленивый сверстник из высокорейтингового вуза, может вполне справедливо возмущаться тем, что его достижения по умолчанию ценятся меньше[202]. В любом случае сравнения и аргументы, приводимые сторонами при столкновении такого рода позиций, по замечанию Николса, довольно болезненны. И это касается отнюдь не только образования.

Еще Аристотель в отношении граждан современных ему государств с большими или меньшими элементами демократии замечал, что очень большие коллизии возникают ввиду того, что граждане эти равны в одних отношениях, но не равны в других. Они, как писал Аристотель, исходят из того, что справедливость есть равенство, но забывают о том, что она есть равенство только для равных; и неравенство также справедливо, «но опять-таки не для всех, а лишь для неравных. Между тем упускают из виду вопрос “для кого?” и потому судят дурно; причиной этого является то, что судят о самих себе, в суждении же о своих собственных делах едва ли не большинство людей – плохие судьи. <…> Одни рассуждают так: если они в известном отношении, например в отношении денег, не равны, то, значит, они и вообще не равны; другие же думают так: если они в каком-либо отношении равны, хотя бы в отношении свободы, то, следовательно, они и вообще равны»[203]. Тем более это справедливо для современных демократических обществ, в которых люди точно так же судят других по себе и являются при этом плохими судьями в своих делах. В этих обществах ежедневно разворачивается драма неравенства равных. Как замечает Маргарет Торнтон, несмотря на то, что равенство между гражданами является нормой западного демократического либерального общества, «многие граждане не принадлежат к Обществу Равных… Норма равенства в значительной степени была прерогативой нормативного гражданина, которого я называю эталонным человеком, потому что он является неизменным объектом для сравнения (comparator) в жалобах на дискриминацию. Этот эталон, как правило, англокельтский, трудоспособный, гетеросексуальный и средний класс, а также мужчина. Те, кого конституировали как Иных в силу этой нормы, не были полностью приняты в качестве граждан»[204]. Таким образом, ресентимент становится неотъемлемой частью таких обществ уже постольку, поскольку в них никогда полностью не исполняются либеральное обещание равенства и демократическое обещание реальной власти. Потому что изначально права человека не для всех, а только для состоятельных и образованных белых мужчин, потом – только для белых мужчин; потом – для мужчин вообще и женщин; потом – формально права равны, а реально – нет, потому что все еще имеют место расовые предрассудки, и т. д. И даже когда предрассудки успешно преодолеваются, демократии как политические режимы остаются преимущественно механизмами конкуренции элит, где обычным гражданам отводится роль наблюдателей и статистов. Конкурентные рынки существуют в основном для мелких предпринимателей, а крупные корпорации действуют непосредственно в политическом поле, решая свои проблемы с помощью лоббизма. Права человека соблюдаются до тех пор, пока рядовой человек не вступает в противоборство с крупными публичными игроками. Иными словами, везде обещания либерально-демократической утопии реализованы лишь частично, что делает модерновые «демократические» общества обществами двойных, тройных и более стандартов.

Мы должны подчеркнуть, что (как читатель уже, вероятно, и сам догадался) в употребляемом нами словосочетании «демократическое общество» демократия понимается не столько как политический режим, в котором каждый индивид имеет один голос и на этом основании равен любому другому, сколько как овладевшее обществом представление, что все должны быть равны и в прочих отношениях. Таким образом, демократия тут понимается как «всепронизывающий принцип культуры», который подразумевает веру в принципиальное равенство всех людей и признание автономии индивида – «живой самости, присущей каждой личности как

В идеале такая демократия подразумевает равенстволичностейдруг другу. Если же такие представления не совпадают с реальностью, то это порождает комплекс негативных чувств, характерных для ресентимента. «Я так же хорош, как вы» – лозунг в равной степени ресентимента и демократии. Это, в частности, хорошо показано в одном из писем Баламута Клайва Льюиса:

Ключевое слово тут «демократия». Наши филологи хорошо поработали над человеческим языком, и вряд ли нужно предупреждать вас, чтобы вы не давали употреблять это слово в ясном, определенном значении. Они так не будут. Им в голову не придет, что это – название политической системы, точнее, системы голосования, весьма отдаленно связанное с тем, что вы пытаетесь им всучить. <…>

Итак, ключевое слово употребляем как заклинание, не иначе, если хотите – как ярлык. Они его очень любят. Как-никак они мечтают о том, чтобы с каждым обращались одинаково. Надо незаметно сдвинуть рычажок в их сознании – от мечты, от идеала к вере в то, что все на самом деле одинаковы, особенно ваш подопечный. <…> Как вы понимаете, я имею в виду чувство, которое рождает фразу: «А я не хуже тебя!»

Прежде всего уже хорошо, что он поставил во главу угла явную, беспардонную ложь. Дело не только в том, что это неправда, что он не лучше, не добрее, не умнее всех; дело в том, что он и сам в это не верит. Произнося такую фразу, никто не верит ей. Если бы кто верил, он бы так не сказал. Сенбернар не скажет этого болонке, ученый – невежде, красавица – дурнушке. Если выйти за пределы политики, на равенство ссылаются только те, кто чувствуют, что они хуже. Фраза эта именно и означает, что человек мучительно, нестерпимо ощущает свою неполноценность, но ее не признает.

Тем самым он злится. Да, его злит любое превосходство, и он отрицает его, отвергает. Если кто-то просто не такой, как он, ему обидно. <…>

Тогда всякий, кто чувствует себя хоть в чем-то ниже других, сможет откровенно и успешно тянуть всех вниз, на свой уровень. Мало того, те, кто стал (или способен стать) похожим на человека, тут же одумаются, испугавшись, что это недемократично[212].

Недовольство по поводу фактического неравенства усугубляется тем, что очень значительная часть общества все еще разделяет веру в то, что личные заслуги и добросовестный труд способствуют социальной мобильности. Так, Джонатан Дж. Б. Мийс приводит данные, согласно которым вера в меритократию представителей рабочего и среднего классов в Соединенных Штатах и Соединенном Королевстве, несмотря на рост экономического неравенства в обеих странах, начиная с 1980-х годов только укреплялась. По обе стороны Атлантики, констатирует Мийс, представители рабочего класса так же, если не больше, заинтересованы в меритократии, как и представители среднего класса. «Они могут быть разочарованы тем, как все обернулось для них, но они цепляются за меритократическое обещание: возможно, завтра принесет справедливое вознаграждение за всю их тяжелую работу»[213].

Для членов демократических обществ долгое время было характерно представление о себе как о «среднем классе», которое во многом основано на равенстве прав, образования и вытекающих из них претензий, столь красочно описанных Льюисом. Такие претензии не всегда обоснованны и часто являют собой типичный пример завышенной самооценки, в то время как в действительности, как выразилась Хадас Вайс, «мы никогда не были средним классом»[214]. Но сама такая самооценка, сталкиваясь с реальностью, в которой люди формально с такой же академической или ученой степенью, профессией, должностью занимают гораздо более выгодные позиции (например, потому что имеют постоянную работу в хорошей фирме, а не пополнили ряды прекариата), скорее побудит ее носителя к ресентименту, чем какая-либо другая, пусть и заниженная. В современных обществах, особенно мультикультурных, как замечает Рахель Джегги, «другие» (беженцы, женщины, представители национальных меньшинств) ввиду целенаправленно проводимой политики получают что-то (будь то материальные ресурсы или внимание), чего они, в глазах коренного белого населения, не заслуживают. При этом неважно, действительно ли те, с кем они себя сравнивают, лучше или хуже. Критерий, которым измеряют то, что человек заслуживает, понимается не в абсолютных терминах, но в сравнительных и основанных на несоответствии между представлениями людей о том, на что они (или кто-то другой) имеют право и что в реальности получают. Это объясняет, с точки зрения Джегги, почему малейшее изменение в общественном сознании, а также малейшее улучшение для групп жизненных шансов и социальных позиций, которыми раньше пренебрегали, воспринимается как несправедливо невыгодное положение теми, кто ранее имел «само собой разумеющиеся» привилегии (привилегии белых людей, мужчин, сословные). Такие люди являются носителями ресентимента, а их враждебные чувства касаются групп, которые «лишь недавно получили общественное признание и только начали добиваться непрочных успехов в борьбе со своими угнетателями (как в движении MeToo или в движении Black Lives Matter)»[215].

Словом, на общую демократическую основу современного ресентимента накладываются расовые, культурные, образовательные, классовые, религиозные, гендерные и прочие различия, многие из которых либо неустранимы вовсе, либо устранимы только частично, либо в принципе не рассматриваются как подлежащие устранению, поскольку таковое было бы формой нарушения прав человека. Из последнего положения, в частности, вытекает вызвавшая разочарование, но продолжающаяся в ряде европейских стран политика мультикультурализма, а также интерсекционалистская политика, легитимированная дискурсами «прикладного постмодернизма»[216]. Эти дискурсы как раз

Вне зависимости от понимания демократии как образа жизни, в котором господствует представление, что все должны быть равны, либерально-демократическая парадигма и на уровне философии истории создает предпосылку для формирования характерного для ресентимента чувства безальтернативности – ввиду того, что она провозглашает «конец истории». Действительно, сколько бы ни говорилось о том, что именно путем демократического участия индивиды и группы могут изменить свое положение, подразумевается, что в целом достигнут если не совершенный, то наилучший из возможных общественно-политический порядок, который в дальнейшем может лишь совершенствоваться. Поэтому так распространены дискурсы о бесконечном улучшении демократии путем «гражданского ремонта». К тому же несомненным достоинством демократической политической системы считается стабильность принятого политического курса, невзирая на любые перестановки в правящих кругах, происходящие путем выборов, отставок правительства и т. д. Все должно меняться – но с условием, чтобы все оставалось неизменным.

Другая грань демократической безальтернативности (обусловленной невозможностью изменить положение вещей в целом, постоянным акцентированием внимания на том, что свое-то личное положение можно изменить, – что и является формулой ресентимента) заключается в отношении к революции. Как замечает, в частности, Виктор Мартьянов, революция одновременно оказывается необходимой для легитимации Модерна и демократии и – недопустимой. Ее более нельзя совершать, она вечно откладывается, и при этом делается вид, что она столь же вечно продолжается[219]. Но, что показательно, допускается, чтоб она продолжалась только в частностях, в отдельных сферах и по большей части на индивидуальном уровне – как следование разного рода «революционным» решениям в области личного потребления, жизненного стиля, в технологиях и т. д. Понятно, что когда эти «революционные» стратегии (если речь идет именно об изменении образа жизни, достижении большей успешности, креативности и т. д.) наталкиваются на свои ограничения, это способствует только разогреву ресентиментных переживаний. Особенно при сравнении с теми, кому, как представляется, эти стратегии помогли добиться успеха. Во всем этом велика роль соцсетей, которые во многом построены таким образом, чтобы побуждать одних сравнивать себя с другими, завидовать, лицемерить, прикидываясь, что у тебя все замечательно, и в конечном счете выставлять себя не тем, кто ты есть. Более того, с точки зрения Шошаны Зубофф, «социальные сети знаменуют собой новую эру в том, что касается интенсивности, плотности и повсеместности процессов социального сравнения, особенно для самых юных из нас, которые “почти постоянно в сети” в тот период жизни, когда идентичность, личность и моральные установки находятся еще в процессе становления. Психологическое цунами социального сравнения, вызванное распространением социальных сетей, беспрецедентно. Если телевидение усилило неудовлетворенность жизнью, то что произойдет в бесконечных пространствах социальных сетей?»[220]

5.2. Женщина и ресентимент

Подчиненное положение женщины, ее статус как человека второго сорта в домодерновых обществах и в значительной степени до сих пор в обществах, давно уже считающихся модерновыми, возможно, как ничто иное, создает множество предпосылок для развития ресентимента. В самом деле, находясь рядом с мужчиной любого социального статуса и не так уж редко взваливая на себя изрядную часть его занятий, женщины не получали ни должной оценки своих способностей, ни соответствующих этому прав просто потому, что они – женщины. В определенном смысле положение женщины является «архетипически» порождающим ресентимент и в таком качестве обнаруживается едва ли не во всех социальных группах как во времена, когда женщины формально не могут уравняться с мужчинами в официальном статусе, так и тогда, когда формальное равенство существует, но реальное – все еще нет.

То, что положение женщины само по себе является одной из «человеческих ситуаций», чреватых ресентиментом, отмечает уже Шелер, правда, в специфической манере, присущей, как сказали бы современные феминистки, временам тотального господства патриархата. Для Шелера женщина «более слабая, поэтому более мстительная», «вынужденная вследствие своих личных, не поддающихся изменениям качеств постоянно вести конкурентную борьбу со своими подругами за расположение мужчин». Она играет «реактивную и пассивную роль объекта домоганий»; в целом именно эта роль является причиной чрезвычайно богатого на разновидности полового ресентимента[221].

Сегодня мы можем заметить, что такой подход с современной точки зрения являлся уже сам по себе достаточным вкладом в копилку женского ресентимента. Как минимум с позиции такой эмансипированной и высокообразованной женщины середины XX века, как Симона де Бовуар, было оскорбительно, что до сих пор «если я хочу найти себе определение, я вынуждена прежде всего заявить: “Я – женщина”. Эта истина представляет собой основание, на котором будет возведено любое другое утверждение. Мужчина никогда не начнет с того, чтобы рассматривать себя как существо определенного пола: само собой

Мы вряд ли ошибемся, предположив, что человеческие ситуации, порождающие феномен ресентимента близ верхушки социальной пирамиды, возникают и в среде других высших классов того периода, который Карл Маркс называл предысторией человечества. Отдельного исследования в рамках данной проблематики заслуживает специфическое положение женщин господствующих классов. Каким бы привилегированным оно ни было относительно прочих социальных слоев, по отношению к мужчинам того же класса женщины почти всегда оставались в подчиненном и ущемленном положении. Поэтому, например, читая письмо Эбигейл Адамс к своему мужу, известному деятелю Американской революции, где она просит его вспомнить о правах женщин[228], не следует забывать, что здесь звучит голос человека, находящегося в максимально близком к элитам по статусу положении, но столь же ущемленном и зависимом, как у бастардов и младших сыновей несколько веков назад. Этой разновидностью людей «второго сорта» тем скорее овладевают ресентиментные чувства, чем меньше по уровню образования и образу жизни они отличаются от людей «первого сорта» – элитариев-мужчин. Если вспомнить, что такая насыщенная ресентиментом (по выражению Ницше) религия, как христианство, одержала победу во многом усилиями женщин-патрицианок, это тоже будет весомым аргументом в пользу зарождения ресентимента ближе к верхушке классовой пирамиды, нежели к ее основанию.

Тем не менее о женском ресентименте в современном понимании вряд ли можно говорить как о массовом явлении в Античности, когда женщина почти всецело была во власти отца или мужа. Только по мере постепенного повышения статуса женщины вначале в античном мире, а потом в средневековой Европе женщины (по крайней мере из знатных семей) начинают сближаться с мужчинами в образовании, наследовать их обязанности, а нередко и политическую власть.

Например, в Древнем Риме, если муж отправлялся на войну или в ссылку, «римлянка должна была быть готова вести его дела. <…> Предполагалось, что она разделит как публичные почести своего мужа, так и его личные неудачи»[229].

В средневековом обществе, в феодальной системе жена вне зависимости от социального статуса зависела от своего мужа[230]. С другой стороны, в ряде случаев социальное положение мужчины зависело от наличия у него жены. Так, «во многих немецких городах и центрах, чтобы стать полноправным членом гильдии, необходимо было иметь жену: подразумевалось, что мастерскую нельзя содержать без ее помощи»[231]. Женщины получали право заниматься той же деятельностью, что и мужчины: они могли вступать в гильдии как партнеры своих мужей, как это было в швейцарском Базеле в XIII веке, в Лондоне, в некоторых парижских ремесленных гильдиях. Как правило, вдовы могли продолжать дело мужей, но, если они вновь выходили замуж за того, кто не был членом той же гильдии, им приходилось оставить дело. К концу Средних веков, как отмечает Мэрилин Ялом, статус некоторых жен возрастает. «Женщины из высших слоев общества в таких городах, как Венеция или Париж, английские поместные дворянки, бюргерские жены по всей Европе начинали предъявлять свои права на материальные блага и управление делами»[232]. «Положение лавочницы, хозяйки небольшого предприятия во все времена было привилегированным, – пишет Симона де Бовуар, – они единственные, кого законодательство еще в Средние века признало правоспособными; бакалейщица, молочница, трактирщица, торговка табаком находятся в равном положении с мужчинами; если они не замужем или овдовели, их торговое дело принадлежит только им; выйдя замуж, они остаются столь же самостоятельными, как и супруг»[233].

Как бы то ни было, по мере продвижения к Современности возникал ряд ситуаций, в которых происходило сближение женщин и мужчин (прежде всего из высших классов) вфактическом выполнении одних и тех же социальных функцийпри остающемся формальном и фактическом неравенстве в статусах. Например, это касалось вдов, наследующих дело мужа, что поднимало их статус, но одновременно ставило в двусмысленное положение. Как замечает Линн Абрамс, вдова «могла обладать средствами для продолжения дела мужа, но общество допускало женщин в бизнес лишь в виде исключения. <…> Изучение положения вдов в Европе раннего периода Нового времени подтверждает его двойственность. Эти женщины составляли экономически и социально активную часть общества, но их деятельность основывалась на независимости, приобретенной благодаря замужеству. Некоторые вдовы продолжали дело мужа, хотя работать женщине в качестве независимого ремесленника было трудно из-за ограничений, наложенных гильдиями»[234]. В других аспектах положение женщин и мужчин также сближалось или по крайней мере за женщиной признавалась все более высокая социальная роль. Так, протестантизм положил начало новой модели семейных отношений, «в которой жена, хотя и прислуживала своему мужу, в воспитании детей и налаживании христианского быта считалась его компаньоном. <…> СловоHausfrauне передает всего разнообразия обязанностей вне дома, таких как написание писем или семейные и

И все же, несмотря на рост общественной роли женщин и их желание оставаться хорошими женами своим супругам, они часто сталкивались с пренебрежением к их уму и недоверием к их деловым качествам[236]. То же самое касалось и их талантов в области искусств. Занимающиеся, например, стихосложением женщины становились жертвами злословия – потому что они «держали в руках перо, а не иглу». Не спасало даже подчеркнутое самоуничижение, когда собственные стихи квалифицировались как «грубая работа в сравнении с “ослепляющим золотом” мужского творчества»[237]

Тем не менее и в этой области прогресс не стоял на месте. Если образованную женщину еще в XVII веке воспринимали, по выражению Лабрюйера, как украшенное драгоценными каменьями и потому никогда не применяемое оружие, в XVIII веке картина начинает меняться. Женщина, не претендуя пока на публичные роли, как Эбигейл Адамс, может считать себя не меньшей патриоткой, чем муж, придерживаться общих политических взглядов и демонстрировать общие гражданские добродетели[238]. Уже не редкость когда женщина, особенно из привилегированного сословия, играет роль жены «великого человека», являясь его музой, секретарем и издателем научных трудов, – как жена Лавуазье[239]. Более того, Великая французская революция дает примеры того, как женщина подменяет собой этого самого «великого человека», – как мадам Ролан своего супруга, депутата Конвента. Не принимая участия в публичных обсуждениях политических вопросов, «за кулисами публичной жизни мадам Ролан была куда более энергичным партнером. Она была теневым руководителем Комиссии по изучению общественного мнения, которую возглавлял ее супруг, и автором многих исходящих оттуда документов. Вот как она позже описывала свою деятельность в роли выразителя мыслей Ролана:

“Если дело касалось циркуляра, инструкции или важного публичного документа, мы могли обсудить его, основываясь на существующем между нами доверии. Оплодотворенная его идеями и питаемая своими собственными, я бралась за перо – ведь на это у меня было больше времени. Учитывая то, что у нас были общие принципы и одинаковый склад ума, муж ничего не терял, пропуская [свои проекты] через мои руки”»[240].

По следующим ее словам мы можем догадываться о том, какие чувства испытывала она и подобные ей женщины ввиду этой разницы между своей фактической ролью и все еще приниженным статусом:

Я знала, какая роль подобает моему полу, и никогда не забывала о ней. <…> Находясь вне круга мужчин за столом, я занималась рукоделием или писала письма, пока они совещались. Но даже если я успевала отправить десять пространных писем – что иногда случалось, – я не упускала ни слова из их обсуждений, а иногда мне приходилось закусить губу, чтобы не вмешаться в разговор[241].

Иными словами, для женщин появляется возможность не только фактически выполнять функции мужчин, но и получить за это хотя бы ограниченное признание. Они получают также основания считать себя несправедливо обделенными просто в силу своего положения, котороене меняется (как после Великой французской революции),хотя этому уже нет никаких оправданий.

Так, после Французской революции наступает реакция, когда Гражданский кодекс Наполеона закрепляет прежнее подчиненное положение женщины, а защитники прав женщин вынуждены надолго замолчать. «Ни французским, ни американским женам как особой социальной группе не удалось извлечь из Революции пользу и улучшить свою жизнь. Их мужья стали гражданами в новом обществе, а они так и остались в статусе “жены такого-то”»[242]. Происходя даже из богатой семьи, получив превосходное образование, обладая политическим темпераментом, такая женщина все равно обнаруживала, что «закон не делал ни для кого исключений и что предрассудки о месте женщины касаются и ее». Одна из них, сопровождая своего мужа на съезде против рабства, состоявшемся в 1840 году, обнаружила, что «женщинам выделили отдельное место, на балконе, и таким образом лишили их права голоса». Это оскорбление явилось одной из основных причин, побудивших ее заняться правами женщин[243]. Другая из таких женщин, получив соответствующее право и открыв свой собственный банковский счет, испытала «великое наслаждение – самой выписывать чек, а не просить у кого-нибудь»[244].

Надо заметить, что ситуация периода после великих буржуазных революций в равной степени сопутствовала как постепенному пробуждению политического самосознания женщин, подразумевавшего борьбу за уравнение в правах с мужчинами, так и складыванию определенно ресентиментных стратегий в области идеологии и морали, имевших отношение к положению женщин. В то время, когда политика «в теории» указывала на перспективу расширения женских возможностей, путь к нему через экономические тернии не был столь прямым. Если в XVII и начале XVIII века женщины обладали значительной свободой, у них были собственный статус и самостоятельная, соответствующая ему функция, то в конце XVIII и начале XIX века возникла капиталистическая промышленная экономика, принесшая так называемую «идеологиюобособленных сфер».«Она-то и погрузила женщин в мир домашних дел, а мужчин – в работу, политику и войну. В результате женское влияние на общество и их амбиции сократились. Женщины практически оказались затворницами в своих домах, которые превратились для многих из них в тюрьму, где отсутствовали наслаждение, радость и отдых»[245].

Иными словами, на некоторое время сложилась ситуация, когда некая социальная группа некогда обладала относительно большими правами, приближенными к правам высшей страты (мужчин), но их утратила – оставаясь при этом стоять рядом со своими партнерами-господами, но в приниженном положении. И это при том, что сами мужчины в то же время получили больше прав, обосновывая это риторикойправ человекакак такового. В такой ситуации «идеология обособленных сфер» в значительной степени выглядела как типичная ресентиментная стратегия «переоценки ценностей» – то есть переосмысление своего подчиненного положения как положения, наделяющего властью, морально равноценного положению мужчин, если не выше. Так, «женщины, посещавшие церковь, читавшие романы Руссо и другую дидактическую литературу, которая толковала им о том, как быть хорошими женами и матерями, использовали полученные знания по-своему, полагая, что они не столько ограничивают их возможности, сколько наделяют их властью»[246]; «евангелисты… предлагали женщинам не подчиненную, а вдохновляющую роль: именно в домашней и семейной жизни они видели оплот борьбы с грехом и безнравственностью»[247].

Исходя из сказанного, можно с высокой степенью правдоподобия утверждать, что ресентимент в первую очередь наблюдается среди женщин высших и средних классов, где женщины могут нередко наследовать статус, выполнять ряд функций мужчин по наследству и даже просто выполнять эти функции за мужчин. Строго говоря, «жену подчиняют мужу не потому, что в принципе считают ее неправоспособной, – когда никаких противопоказаний не

Основание считать, что со множеством типично мужских дел женщина справилась бы не хуже, а то и лучше, дает, например, наличие великих правительниц, таких как Екатерина Медичи, Елизавета Английская, Изабелла Католическая, Екатерина II и т. д. Не меньше, а то и больше примеров дает история христианских церквей с многочисленными женщинами-святыми. «Удивительную судьбу святой Терезы Авильской можно объяснить примерно так же, как и судьбу святой Екатерины: в своей вере в Бога она черпает незыблемую веру в себя; доводя до совершенства приличествующие ее положению добродетели, она обеспечивает себе поддержку своих духовников и всего христианского мира – это позволяет ей стать выше обычной монахини; она основывает монастыри, управляет ими, путешествует, смело берется за дело и упорствует в своих начинаниях с бесстрашием и мужеством мужчины; общество не чинит ей преград; даже литературный труд не считается дерзостью – духовники обязывают ее писать. Она с блеском свидетельствует о том, что женщина может подняться столь же высоко, как и мужчина, если удивительный случай предоставит ей равные с мужчиной возможности»[249]. Но наряду с тем, что высокопоставленных женщин уважают не меньше, чем мужчин, в целом еще в Средневековье «женщин обвиняют во всех физических, умственных и нравственных недостатках общества»[250]. Иными словами, это потенциальное равенство в уважении является в целом обидным исключением, которое только подчеркивает положение основной массы женщин как второсортных существ.

Тем больше оснований для обиды, недовольства, ощущения несправедливости накапливается по мере того, как женщины привилегированных классов начинают получать образование, делающее их способными, как минимум, задуматься о своем положении, исходя из тех критериев, которые дают им «мужские» философия и наука. В первую очередь это опять же касается класса аристократии. Если в XVIII веке в Европе женщины из буржуазии еще получают строгое традиционное воспитание, то «разложение дворянства позволяет светским женщинам допускать величайшие вольности, а их пример оказывается заразительным и для крупной буржуазии… <…>. Наиболее умные и честолюбивые создают себе возможности для деятельности. Салонная жизнь переживает новый подъем: достаточно хорошо известно, какую роль сыграли г-жа Жоффрен, г-жа дю Деффан, м-ль де Лепинас, г-жа д’Эпине, г-жа Тансэн; женщины – покровительницы и вдохновительницы – это излюбленная аудитория писателя; и сами они занимаются литературой, философией, науками: у них, как, скажем, у г-жи де Шатле, есть свои физические кабинеты, свои химические лаборатории, они ставят опыты, производят вскрытие; они активнее, чем когда-либо, вмешиваются в политическую жизнь: г-жа де При, г-жа де Майи, г-жа де Шатонеф, г-жа де Помпадур, г-жа дю Барри по очереди управляют Людовиком XV; вряд ли найдется министр, у которого не было бы своей тайной советчицы; Монтескье даже считает, что во Франции всем заправляют женщины; они составляют, говорит он, “новое государство в государстве”; а Колле пишет незадолго до 1789 года: “Женщины до такой степени взяли верх над французами, до такой степени подчинили их себе, что мужчины теперь думают и чувствуют только под их руководством”»[251]. И в целом женщинам становится более доступна область культуры, хотя, как замечает Симона де Бовуар, ни одна из них не достигла высот Данте или Шекспира, что объясняется «общей посредственностью их положения». Но, как бы ни было посредственно их положение, такие писательницы, как Вирджиния Вульф, берут на себя смелость горько иронизировать над различием перспектив одаренных женщин и мужчин. Так, предполагаемая сестра Шекспира, пока он изучал латынь, грамматику и логику, скорее всего, сидела бы дома в полном невежестве; «когда он браконьерствовал, бегал по полям и лесам, спал с женщинами, живущими по соседству, она штопала всякое тряпье под зорким оком родителей; а если бы она, подобно брату, смело отправилась искать счастья в Лондон, то ей бы не удалось стать актрисой, свободно зарабатывающей на жизнь…»[252] и т. д. В любом случае она не возглавила бы войско и не стала бы писать драмы. И даже позднее в Англии к женщинам-писательницам всегда относились враждебно, порой даже сравнивая с собаками, вставшими на задние лапы: «…получается не очень хорошо, но вызывает удивление». Поскольку же люди творчества чрезвычайно чувствительны к мнению публики, женщины в этом отношении оказывались уязвимыми вдвойне – что в большей степени отягощало их чувствами страха, ненависти, зависти, негодования, гнева. Одна из них замечает, что «женщины живут, как тараканы или совы, а умирают, как черви»[253].

Плюс ко всему этому, получая образование, женщина сталкивается с мужским взглядом на мир, на историю. Она во всем «видит подтверждение описанной иерархии полов. В истории и литературе, которые она изучает, в песнях и сказках, которые ей поют и рассказывают, повсюду воспевается мужчина. Грецию, Римскую империю, Францию и все другие государства создали мужчины, они же открыли ценность земли и создали орудия для ее обработки, они управляют землей, они создали существующие на земле статуи, картины, книги. <…> Мужское превосходство подавляюще: с одной стороны, столько мужчин – Персей, Геркулес, Давид, Ахиллес, Ланселот, Дюгесклен, Байард, Наполеон, а с другой – одна Жанна д’Арк, за спиной у которой к тому же видятся величественные очертания еще одного мужчины – архангела Михаила! Не придумаешь ничего скучнее, чем книги, рассказывающие о жизни замечательных женщин, так бледно они выглядят рядом с рассказами о великих мужчинах. Кроме того, многие из этих женщин светятся лишь в лучах славы какого-нибудь героя-мужчины, Ева была создана не ради себя самой, а только как жена Адама и из его ребра. В Библии немного найдется женщин, совершивших славные дела: Руфь только лишь нашла себе мужа, Эсфирь спасла иудеев, преклонив колена перед Артаксерксом, при этом сама она была просто орудием в руках Мардохея, Юдифь была наделена большей отвагой, но и она послушно выполняла волю священников, и в ее подвиге есть что-то нечистое, он несравним с ярким и чистым триумфом Давида. Богини из античной мифологии фривольны и капризны, все они трепещут перед Юпитером. Прометей героически похищает небесный огонь, а Пандора открывает коробку с несчастьями. <…> Если девочка читает газеты, слышит разговоры взрослых, она понимает, что и сегодня, как в прошлом, миром правят мужчины. Люди, которыми она восхищается: главы государств, генералы, путешественники, музыканты, художники, все – мужчины. Именно мужчины наполняют восторгом ее душу»[254].

Положение женщины тем обидней, что оно примерно соответствует положению негров в Америке: «…они лишь отчасти приобщились к цивилизованному обществу, которое смотрит на них как на низшую касту». Негр «смотрит на пролетающие в небе самолеты и знает, что никогда не сядет за штурвал, потому что чернокожий. Точно так же девочка

И все-таки она сожалеет! Потому что главная причина ресентимента женщин, наиболее ярко выступающая у представительниц привилегированных классов, заключается в том, что они прежде всего осознают себя как личности, потенциально не уступающие мужчинам по крайней мере в этом отношении. Жанна Д’Арк, может быть, и не исторический деятель, как Ришелье, но уж точно не уступает ему по степени яркости личности. Мадам Ролан не было суждено стать государственным деятелем, в отличие от ее мужа-депутата. Но многие ли помнят ее мужа? Общая же беда женщин привилегированных классов во времена мадам Ролан и большую часть XIX века заключается в том, что они получают, как максимум, «негативную свободу», которая пока «не дает никаких конкретных возможностей», что вызывает ехидную констатацию со стороны противников женской эмансипации, что женщины никак себя не проявляют[257]. Но почему они себя не проявляют? Если мужчина-аристократ может выбирать между праздностью, управлением своим имением и военной или гражданской карьерой, то для женщины о карьере не могло быть и речи. Взамен этого им предлагалось слабое утешение: в XIX веке дворяне и без того постепенно лишались возможностей играть важную роль в какой-либо сфере – политической, военной или экономической. На фоне таких неприкаянных мужчин женщины выглядят истинными счастливицами, поскольку, если они «по природе своей не могут оказывать значительного воздействия на жизнь государства, они, в отличие от мужчин, по крайней мере не испытывают разочарования»[258]. Но это только в том случае, если женщины готовы безропотно принять свою судьбу, согласиться с тем, что они не могут ее изменить, и просто «любоваться своим отражением в зеркале, заводить друзей среди дураков (по большей части) и радоваться тому, что у нее есть меха и бриллианты, забывая о своей душе»[259].

Положение женщин менее привилегированных классов в ряде отношений ощутимо выгоднее. Выше мы упоминали о статусе средневековых мелких лавочниц и трактирщиц, дающем им фактическое и юридическое равенство с мужчинами. Можно также предположить, что жизнь женщин из трудящихся классов создавала меньше предпосылок для ресентимента, – отчасти потому, что, например, крестьянские женщины были во многих отношениях равны с мужчинами не только формально, но и реально. Как замечает по этому поводу Симона де Бовуар, и у дворян, и у буржуазии интересы собственности требовали, чтобы ею распоряжался один хозяин, – потому обычно жена подчинялась мужу. В то же время «крепостной и его супруга ничем не владели, они лишь имели в общем пользовании дом, мебель, орудия труда – у мужчины не было никаких оснований стремиться подчинить себе жену, не имеющую никакого имущества; зато объединявшие их общий труд и общий интерес поднимали супругу до уровня подруги. Жена – это не вещь и не прислуга, такую роскошь может позволить себе только богатый человек; бедный же чувствует, что связь между ним и его половиной обоюдна; в свободном труде женщина завоевывает себе реальную самостоятельность, ибо обретает определенную экономическую и социальную роль… Превосходство мужа над женой проявляется лишь в том, что он может ее побить, – однако она противопоставляет силе хитрость, и равенство между супругами восстанавливается. Тогда как богатая женщина покорностью расплачивается за свою праздность»[260]. Расплачивается она также и склонностью к ресентименту, чему, по-видимому, были в меньшей степени подвержены женщины из рабочего класса. Лишенные доступа к образованию, они «куда покорнее принимали свою роль домохозяйки, чем принадлежащие к среднему классу читательницы Redbook и Ladies’ Home Journal», лишь немногие «были недовольны своим положением», «они не считали свою участь менее завидной, как делали образованные домохозяйки»[261]. Женщины же, принимавшие участие в профсоюзной борьбе, к концу XIX столетия нередко могли добиться того, чтобы по крайней мере их соратники-мужчины признавали женщину как такого же рабочего человека и личность. Такой прогресс, вероятно, создавал ощущение того, что положение можно изменить, сокращал предпосылки для торжества чувства бессильного негодования – и, таким образом, возможности для расцвета ресентимента.

5.3. Демократия и двойные «двойные стандарты»

Выше мы отмечали, что «демократические» общества отличаются тем, что в них формально все имеют равные права, но в действительности это не так. Иными словами, это общества двойных стандартов. И это само по себе является главной предпосылкой ресентимента.

Ликвидация тирании и абсолютизма удовлетворила далеко не всех женщин там, где она произошла. Для женщин, принимавших участие в становлении ранних демократических режимов или современных национальных государств, казалось обидным и несправедливым, что на них не распространяются «права человека» в полном объеме. «Разве не вызывает удивление то ничтожное уважение, которое оказывается женщинам, чье положение перед законом… уравнено с положением преступника, нищего и сумасшедшего?» – восклицала в 1913 году одна из сторонниц женских прав в Британии[262]. Мировые войны резко повысили значение женщин в самых различных сферах. Тем не менее «с точки зрения некоторых наблюдателей, работницы внешне и были похожи на мужчин, а их труд мог расцениваться как выполнение патриотического долга, но обращались с ними не как с мужчинами и патриотами, то есть их все еще не считали равноправными гражданами»[263]. Многие все

Иными словами, до относительно недавних по историческим меркам пор для женщин демократии являлись не просто обществами двойных стандартов, но, если угодно, – двойных «двойных стандартов», в которых их возможности, помимо принадлежности, например, к угнетенным классам, ограничивались еще и тем, что они – женщины.Однако добившиеся своего женщины оказались в том же положении, что и добившиеся раньше их мужчины, – двойные стандарты не исчезли, а обнаружились на других уровнях, достигнутое равенство оказалось во многом формальным, реальное равенство так и не было достигнуто в полной мере.

Возникающий при этом феминизм поздних волн (с его антимаскулинной риторикой и выходящей за грани рационального критикой патриархата) является ответом на лишь частично успешную реализацию программ раннего феминизма.

Современный феминизм содержит значительные элементы ресентимента именно потому, что не просто является плодом разочарования в результатах прежнего феминизма, но потому, что перекладывает вину за это на такого рода факторы, которые изменить нельзя. Нельзя, что ни делай, изменить базовое деление людей на женщин и мужчин, хотя в перспективе можно попытаться предпринять некоторые усилия в этом направлении на ниве трансгуманизма. Однако тем самым весь антипатриархатный протест оказывается под сенью ощущения борьбы за невозможное, за изменение того, что изменить нельзя. Радикальный феминизм пронизан ресентиментом в той мере, в какой его представители все еще считают мужчину (по факту) выше женщины, а уравнение мужчин и женщин воспринимают буквально, как почти что превращение женщин в мужчин не только как гендеров, но и в характере и т. д. Поскольку достижение такого тождества действительно невозможно, это влечет типично ресентиментную переоценку ценностей в том духе, что женщины выше мужчин, что цивилизация, построенная последними под себя, изначально порочна и должна быть низвергнута.

Разновидностью тупиковой стратегии борьбы за то, что изменить нельзя в принципе, является борьба за изменение прошлого. Коллизии, связанные с невозможностью изменить прошлое, являются, на наш взгляд, одной из важнейших составляющих не только старого аристократического, но и современного ресентимента. Разумеется, можно потребовать компенсаций с потомков тех, кто когда-то угнетал и обращал в рабство твоих предков, или начать дискриминировать представителей сильного пола, виновного в многотысячелетнем патриархате. Все это ни в коей мере не отменит того, что настоящим виновникам уже отомстить нельзя по естественным причинам, – разве что сбросить их памятники. Да и можно ли вообще адекватно вычислить компенсацию за преимущества, приобретенные белыми вследствие нескольких сот лет эксплуатации афроамериканцев, за столетия «структурного расизма»? В данном случае ресентимент подпитывается глубинным осознанием невозможности с помощью каких угодно компенсаций исправить наиболее тяжелые последствия тысячелетних несправедливостей. Во-первых, потому, что компенсация по определению не возвращает утраченного, а дает некий суррогат взамен. Во-вторых, потому, что плодами компенсации могут воспользоваться не сами жертвы несправедливостей, а их относительно благоденствующие потомки. Тезис об адекватности компенсаций действенен лишь в том случае, когда получающие их всерьез верят, что через них данные компенсации достаются давно усопшим предкам или, в сниженном варианте, что народ наслаждается икрой и шампанским «устами лучших своих представителей». В таких ситуациях наиболее ярко проступает сущность ресентимента, заключающаяся в невозможности адекватной мести или возмещения, несмотря на, казалось бы, достигнутое формальное равноправие.

Подобного рода ресентимент в огромной степени пронизывает интерсекционализм, который, несмотря на конфликт с радикальным феминизмом, по сути, продолжает и углубляет его линию. Интерсекционализм представляет собой стратегию постоянного сравнивания положения даже не столько «высших» с «низшими», сколько «низших» с «низшими», «средних» со «средними» и проч., и выявления между ними различий в статусах. Внимание акцентируется на том, что «негативные эффекты социальной стигматизации умножаются при взаимном наложении нескольких систем угнетения в рамках одного случая»[266]. Эти негативные эффекты требуется или нивелировать, или компенсировать (последнее – чаще), тогда общественный строй в целом не затрагивается. В конечном счете всякие универсальные статусы и дискурсы угнетения и освобождения дробятся на частные, локальные, что в принципе делает решение проблем невозможным. Как давно заметила по этому поводу ветеран радикального феминизма Кэтрин Элис Маккиннон, за пренебрежительным отношением, например, к проблемам белых женщин (потому что они «гетеросексуальные белые экономически привилегированные женщины») скрывается представление о том, что нет такой вещи, как угнетение женщин как таковых, и что в итоге не существует такой вещи, как практика полового неравенства[267]. К примеру, в отличие от радикального феминизма, который стремится к освобождению всех женщин как таковых, интерсекционализм настаивает на том, что «никакой общей темы у женщин нет, поддерживает невозможность увидеть общие интересы, тем самым действуя в пользу индивидов, “получающих выгоды от статус-кво”. <…> Приверженцы теории интерсекциональности утверждают, что в каждом отдельном случае определяющей будет какая-то иная, отличная от “женскости” (= подчиненное положение по отношению к мужчинам) характеристика: “негризм” в случае черных женщин, “пролетарскость” в случае малоимущих, “латинскость” или “инвалидность” соответственно. То есть своя рубашка ближе к телу»[268]. В итоге интерсекционализм представляет собойэгоистическое(а это очень важная черта ресентиментного мировосприятия – отсутствие солидарности с такими же, как ты!)«очередное разыгрывание дилеммы заключенного, то есть отрицаниевозможностиженской группальности»[269].

Одним из следствий такой стратегии становится принципиальная недостижимость равенства, поскольку интерсекционализм, по сути, пытается выстроить свою иерархию привилегированных статусов для разных групп. Как верно подмечено, он «предлагает решать конфликты на основании сравнения наборов “опыта угнетения” и “привилегий”, которыми те или иные группы обладают, но эти понятия весьма произвольны и не позволяют объективно и справедливо решать, кто прав в том или ином случае, и полностью исключают равенство, которое активисты провозглашают своей целью… именно те, кто находятся на пересечении угнетенных идентичностей (например, не просто женщины, а чернокожие лесбиянки), могут рассчитывать на лучшее отношение к себе в интерсекционализме, чем носители только одной угнетенной идентичности, чьими интересами придется жертвовать»[270]. Таким образом, неравенство не просто не искореняется, но постоянно находятся новые причины для его обнаружения в очень близких, по существу, социальных группах. Это, в свою очередь, консервирует ситуацию ресентимента, способствует его воспроизводству на моральном и идеологическом уровне.

Глава 6. Прекаризация и ресентимент

Прекаризация (и как современное явление, и как более универсальное) представляется отличной почвой для ресентимента. В сущности, для него является

С этой ситуацией сходно положение той части прекариата, которой не удается ввиду упадка социального государства ни сохранить своих прежних социальных рент, ни перейти в ряды предпринимателей, ни стать преуспевающими фрилансерами. Они также видят, что положение их собратьев по «среднему классу», выбившихся в салариат, может быть лучше по ряду причин. В конце концов, упадок среднего класса, о котором давно говорят, не является катастрофически полным; все еще остается достаточно примеров того, как можно сносно устроиться в положении наемного работника с пакетом социальных гарантий, приличной зарплатой и прочими следствиями успешного инвестирования.

В современных обществах, поощряющих постоянное сравнение граждан друг с другом, в периоды экономического спада и безработицы естественным образом распространяются чувства неуверенности и тревоги, равно как зависти и стыда[272]. Прекаризация тем более порождает комплекс чувств, оценки и самооценки, характерных именно для ресентимента.

То, что прекаризация является питательной почвой именно для ресентимента, неоднократно подчеркивалось исследователями. Отмечалось, что прекаризация, каким образом она описывается сейчас, означает в первую очередь относительную депривацию. Прекариат подвержен аномии, тревоге, отчуждению, разочарованию, потому что для него заблокированы пути продвижения к полноценной жизни. От этого он испытывает гнев и комплекс других чувств, которые можно было бы назвать завистью, если бы «постоянное окружение и бомбардировка атрибутами материального успеха и культуры знаменитостей» не вызывала в прекариате «кипящее негодование»[273]. Утверждалось, что его недовольство депривированным положением еще «не является гарантом революционности, если под ней понимать приверженность идее смены одного общественного строя другим. Недовольство существующим порядком вещей может принимать разные формы, в том числе форму ресентимента», и вообще прекариату «больше свойствен ресентимент, чем бунт»[274]. В более развернутых описаниях связи между прекарностью и ресентиментом совершенно справедливо указывается, что прекариат «не видит отчетливо своего будущего, не уверен в возможности вести более обеспеченную жизнь, не видит гарантий спокойной старости после завершения труда, что вызывает в его представителяхотчаяние от сознания собственного бессилия.<…> Важнейшим звеном в формировании ресентимента является зависть, а также ревность, стремление к конкуренции. Такую зависть испытывают представители прекариата к более удачливым людям, к тем, кто имеет постоянную работу, кто живет лучше и стабильнее их. Зависть становится основным чувством, которое человек, стоящий ниже на социальной и духовной лестнице, испытывает по отношению к вышестоящим и власть имущим, доходя иногда даже до ненависти к самому себе»[275].

Знаменитая книга Гая Стэндинга с этой точки зрения читается как манифест ресентимента, особенно в тех местах, где он рассуждает о привилегиях салариата и части рабочего класса, все еще пользующейся в полном объеме социальными гарантиями. Характерна терминология, в которой Стэндинг описывает деление внутри прекариата:

В каждой из групп есть «оптимисты» (grinners), которые охотно соглашаются на нестабильную работу, и «нытики» (groaners), вынужденные пойти на это за отсутствием другого выбора. Среди молодежи «оптимисты» – это студенты и путешествующие бэкпекеры, которые рады любому случайному заработку без долгосрочных перспектив, «нытики» – те, кто не может влиться в рынок труда через стадию обучения специальности или ее аналогам или встречает конкуренцию со стороны «более дешевых» пожилых работников, не нуждающихся в пособиях от предприятий.

Среди людей пожилого возраста «оптимисты» – это люди с достаточно хорошей пенсией и медицинской страховкой, они могут взяться за случайную работу, просто чтобы чувствовать себя при деле или когда хочется подзаработать, а «нытики» – это те, у кого слишком маленькая пенсия или кто сталкивается с конкуренцией с более энергичной молодежью и менее нуждающимися пожилыми людьми.

Если говорить о женщинах, то «оптимистки» – это те, у кого есть спутник жизни, принадлежащий к салариату, и они рассматривают работу как источник дополнительного дохода, а «нытики» – это обычно одинокие женщины, вынужденные зарабатывать на жизнь, а также те, у кого тройная нагрузка: им приходится заботиться о детях и престарелых родственниках и при этом зарабатывать. Среди мужчин «оптимисты» – те, у кого спутница жизни имеет приличный доход, а «нытики» – как правило, кормильцы семьи, способные устроиться только на нестабильную работу[276].

Это характерное деление на «нытиков» и «оптимистов» хорошо отражает относительность как самого понятия прекариата, так и модус бытия его представителей, особенно «нытиков». Он заключается в постоянном сравнении себя с другими, более удачливыми и менее нуждающимися прекариями, прежде всего с теми, для которых работа – только дополнительный заработок или которые могут положиться на ресурсы других членов своей семьи.

Показательно и описание прекаризации как «феминизации», что в данном случае означает заведомо более уязвимое положение на рынке труда, а также отсылает к традиционному приниженному положению женщины, переход в которое является позорным для «настоящего мужчины». Иными словами, когда прекаризацию описывают как феминизацию, то феминизация означает статус, который побуждает к ресентименту. То есть это заведомо неравное положение даже при формальном равенстве возможностей и равенстве исполняемых обязанностей, не говоря уже про те времена, в которых не было и формального равенства. Если женщина, как это часто бывает в прекарной семье, зарабатывает больше[277], это означает, что ее спутник жизни – в еще большей степени «женщина», чем она.

Особого внимания заслуживает то, в каких выражениях и эпитетах Стэндинг описывает прекариат, характерные ситуации прекаризации и отношение к ним самих прекариев.

Он отмечает, что по мере роста прекариата карьерные должности исчезают, что влечет за собой потерю не только дохода, но и«атрибутов статуса»,а также«потерю лица(здесь и далее жирный курсив в цитатах наш. –Л. Ф.)»[278]. Молодые мужчины, пишет Стэндинг, отсылая к социологическим исследованиям, «становятся более отчужденными ианомически деморализованными»[279]. Молодым людям, окончившим школу и колледж и пребывающим годами в неопределенности, это«еще обиднее,поскольку поколение их родителей имело в этом возрасте стабильную работу»[280]. «Обида» – это слово, которое используется особенно часто. «Обидно» то, что только треть всех новых рабочих мест будет доступна молодым людям с высшим образованием, большинству придется браться за работы, которые не требуют высокой квалификации[281]. «Если образование продается как товар, пригодный для капиталовложений, если предлагается несчетное количество дипломов и сертификатов, но они не окупаются (то есть

К обиде присоединяется озлобление, отягощенное характерным для ресентимента ощущением, что мешающие самореализоваться препоны – искусственные: «Если драгоценные ранние годы потрачены на поиски то одной, то другой нестабильной работы, способность к дальнейшему развитию резко снижается. Поэтому молодежьможет озлобиться.Перспектива постоянной нестабильности вызываетощущение, что эти препоны искусственные, неестественные»[284]. С обидой и озлобленностью соседствует разочарование, которое возникает, например, в результате проведения унизительной политики рабочих пособий. Ибо «неясно, как четырехнедельный вынужденный труд поможет преодолеть привычку к безработице. Наоборот, он может вызвать толькоразочарование и озлобленность»[285].

По словам одного из таких разочаровавшихся выпускников, рассуждающего в модусе сравнения своего положения с положением более успешных, «дети бэби-бума имели бесплатное образование, доступное жилье, солидные пенсии, которые могли получить довольно рано, и вторые дома. Нам же оставили образование в долг и лестницу улучшения жилищных условий с прогнившими перекладинами. А финансовая система, сделавшая наших родителей богатыми, предлагает нам на выбор дрянную работу либо вообще никакой»[286]. «Среди молодых британцев, – продолжает британский исследователь, – больше таких, кто относит себя к рабочему классу, и меньше – тех, кто считает, что к этому классу относятся их родители. Этоощущение “падения”,которое сказывается и на их представлении о будущем»[287]. Но молодые прекарии сравнивают себя не только с более успешными родителями, но и со своими более удачливыми (в силу лучшего образования и происхождения из семьи с более высоким социальным статусом) сверстниками. Если «для кого-то недолгий период игры в прекариат – лишь интерлюдия между институтом изавидным местомв богатом салариате или даже в элите», то «большинству молодых будущее сулит лишь цепь постоянно сменяющихся временных работ, без каких-либо перспектив профессионального карьерного роста». Все это влечет за собой «статусную фрустрацию»[288]. Иными словами, неудачники видят, что кто-то из сверстников, имеющий такое же высшее образование, смог устроиться в жизни гораздо лучше. К этому можно добавить, что и относительно удачливые люди могут быть подверженными ресентименту – тоже вследствие сравнения себя с другими, близкими по статусу, но «снизу». Так, отмечают Лада Подолянец и Владимир Вайнгорт, «новые и бывшие советские спальные районы в Эстонии и Санкт-Петербурге заполняются малообеспеченными жителями, подверженными ресентименту из опасения перейти в группу прекариата»[289]. Внутри самого прекариата положение также разнится. В работе Патрика Чинголани, в частности, показывается, что, несмотря на формальное равенство положения прекариев в одной области, оно в действительности сильно различается в зависимости от доступа к ресурсам родителей, наличия семьи, доходов партнера, собственного жилья и т. д. – словом, всего того, что помогает преодолевать последствия нестабильности прекарной работы[290]. Это, в свою очередь, становится еще предпосылкой для ресентимента уже внутри прекариата.

Более того, молодые прекарии сталкиваются с ситуацией, когда полученное образование даже мешает, поскольку оно «может препятствовать развитию навыков, необходимых для выживания при нестабильной экономической системе. Быть изворотливым – это навык, такой же как способность устанавливать контакты, вызывать доверие, располагать к себе людей и т. д. и т. п. Это навыки прекариата»[291]. Помимо прочего, молодые прекарии видят, что их положение хуже и по сравнению с конкурирующими с ними на рынке труда пожилыми прекариями, – потому что те получают еще и социальные дотации[292]. Неудивительно, что многие прекарии вливаются в ряды «плохого прекариата», который «живет ностальгией по воображаемому золотому веку. Эти людинедовольны и злятся,наблюдая, как правительство печется о банках и банкирах, раздает субсидиилюбимчикам– элите и салариату – и допускает усиление неравенства за счет того же прекариата. Их привлекает популистский неофашизм, клеймящий правительства и демонизирующий тех, к кому правительство благоволит»[293].

Когда же речь заходит о прекариях-мигрантах, то риторика, отсылающая к их униженному и неравному положению, звучит еще настойчивей. Наиболее обездоленные из них описываются как люди, которые годами«влачат унизительное существование…утрачивая профессиональные навыки ивообще человеческий облик»[294]. «Мигранты при широком обсуждении все чаще изображаются как“грязные”, “опасные” или даже “проклятые”.Они “привозят с собой” болезни и чуждые обычаи, угрожают “нашим рабочим местам и образу жизни”, они жертвы работорговли, проститутки илижалкие подобия людей»[295]. Более успешные из них страдают от ущемления экономических и социальных прав, когда их квалификация не признается в стране, в которую они приезжают. «Так, дипломированным инженерам, архитекторам или дантистам может быть отказано в праве работать по специальности лишь на том основании, что их диплом не соответствует местным стандартам. В итоге для миллионов квалифицированных мигрантов закрывается путь в профессию, и они пополняют собой прекариат: им приходится браться за неквалифицированную работу, которая не соответствует ни уровню их знаний, ни предыдущему опыту»[296]. Иными словами, они, как и их местные собратья по классу, тоже постоянно сравнивают себя с более успешными, привилегированными людьми примерно таких же квалификации и образования.

Показательны те пронизанные моральными суждениями рецепты, которые предлагает Стэндинг для улучшения положения прекариата. Стэндинг негодует, что сейчас «преобладает политика, устраивающая среднего обывателя»[297]. Он хочет, чтобы прекариат получил институциональное представительство и политика соответствовалаэтическимпринципам[298]; «государство не должно ставить те или иные виды работыморальноили экономически выше других»[299]. Стэндинг требует именно морального уравнивания разных видов работ, ликвидации ряда рент, привилегий и льгот[300], введения аккредитаций вместо лицензирования[301], пересмотра рабочих прав и т. д. Бросаются в глаза моменты его моралистических рассуждений, когда он указывает на морально приниженное положение прекариата (выставляемого как ленивцы и неудачники в определенных типах дискурсов). Он призывает доверять людям, «надеясь, что они будут действовать в своих интересах и при этом считаться с остальными. Не следует относиться к ним как к лентяям, потенциальным преступникам, нарушителям закона, эгоистам по самой своей сути»[302].

Это действительно скорей ресентиментный, чем революционный дискурс; он исходит из

Наконец, весьма показателен тот смысл, который Стэндинг вкладывает в призыв к прекариату стать «классом для себя». «Прекариат, – пишет он, – больше всех страдает от кризиса идентичности. Он не должен бежать от мультикультурализма или легитимизации множественных идентичностей. Он должен сделать другое, гораздо более серьезное, что позволит ему заявить о своих интересах во всех структурах и институтах идентичности. Это не требование новой формы корпоративизма. Это призыв к прекариату стать классом “для себя”»[304]. Этот поразительный пассаж показывает, что прекариату вовсе не нужно радикально, революционно менять общество. Он фактически, согласно Стэндингу, просто должен утвердить свою «идентичность» среди других, стать признанным сословием, имеющим (потенциально) собственные привилегии. Утверждение, что это не приведет к новому корпоративизму, станет справедливым лишь тогда, когда и сам прекариат обретет скорей революционное, чем ресентиментное самосознание. Однако следует ради справедливости сказать, что, возможно, в начале движения к новому общественному строю у недовольных своим положением неизбежно будет больше ресентимента, чем революционности; рядовой гражданин, в конце концов, обычно не ставит перед собой масштабных задач и хочет всего лишь улучшения своего положения внутри старого порядка.

В сходных выражениях описывает положение прекариата и американский деятель левого толка Алекс Фоти. Работа прекариата – «ненадежная, небезопасная,оскорбительная, бесперспективная»,причем таковой она выглядит в глазах самих прекариев. Так, например, в Китае молодые офисные работники насмешливо именуют себяdiaosi,неудачникамина тупиковой работе[305]. В глазах работодателей она выглядит так же. Фоти приводит в пример одного из них, который заявил в 2011 году: «Мы нанимаемлучших из худших»,– имея в виду работников фастфуда. «Действительно, – продолжает Фоти, – индустрия быстрого питания имееттрадицию пренебрежительного отношения к своим работникам;руководители Yum! финансового холдинга, контролирующего KFC, Pizza Hut и Taco Bell, прокомментировали требования рабочих о лучшей компенсации: “Прежде чем они будут ходить, они должны научиться ползать”»[306]. Идентичность прекариев основана преимущественно наисключении из социального статуса[307]. Они«аутсайдерырынка труда»[308]. Прекарии – это «современный эквивалент плебеев и пролетариев», класс, в принадлежности к которому трудно признаться, потому что она означает «жизньв позоре»[309].

Описывая, каким образом прекарии попадают в свое положение и осознают его, Фоти начинает с того, что «прогресс, основанный на навыках, и меритократия» оказываются беспочвенными мифами современного капитализма, а хорошее образование не избавляет от перспективы попадания в прекарии. «“Утечка мозгов” молодежи с высшим образованием как в Южной, так и в Северной Европе, Северной Америке и Австралии – это история онесбывшихся амбициях… Капитализм не вознаграждает самых умных. Именно те, у кого есть связи, богатство или известность(финансисты, рантье, поп-звезды, профессиональные спортсмены, корпоративные юристы и т. д.),получают рост доходов за счет всех остальных»[310]. Однако все это становится очевидным для прекариев не сразу. Вначале многие из них склонны верить в то, что их неустойчивое положение преходяще, а их рабочие места не нестабильные, а «гибкие, временные»[311]. Если рассматривать ресентимент как установку называть вещи не своими именами и выдавать нужду за добродетель, то здесь мы видим в своем роде его симуляцию, которая предупреждает переоценку ценностей «снизу». Чтона самом делеявляется нестабильной занятостью, называется занятостью гибкой,временной,то есть предшествующей вознаграждению в будущем – и, следовательно,являющейся его необходимым условием.Иными словами, вместо переоценки ценностей предлагается переоценка ситуации, которая призвана примирить недовольных с миром, ничего в нем не меняя даже на ценностном уровне. Так или иначе, эта пропаганда действовала, и, хотя прекарии не гордились своей нередкоунизительнойи низкооплачиваемой работой, они продолжали мечтать о профессиональном успехе. «В основном они заботились о себе и не видели ничего плохого в том, чтобы ударить коллегу ножом в спину или продать себя по более низкой цене, чем их коллеги (даже друзья). Сначала прекариидумали, что они гибкие работники цифрового будущего и находятся на пути к тому, чтобы стать влиятельными менеджерами или богатыми предпринимателями»[312]. Конечно, когда выяснилось, что у поколения Z«нет будущеговбезнадежном мире»,такие установки вряд ли могли породить что-то, кроме «антисистемного гнева», «уличной ярости»[313] – и ресентимента.

В связи с этим возникает вопрос: сколь долго будут сохраняться предпосылки ресентимента в среде прекариата?

Прекарность как основа ресентимента подразумевает стремление сравнивать свое положение с положением людей, формально близких по образованию и даже происхождению, но резко отличающихся по реальным возможностям.

Именно потому, что современным прекариям есть с кем себя сравнивать, имеются основания полагать, что они могли бы достичь того же уровня процветания, потому что они не менее достойны, не менее образованны и квалифицированны (или имеют основание так думать), они культивируют в себе тот комплекс чувств, то самое феноменологическое единство переживания, самооценки и действия, которое образует ресентимент. Если они принимают, вслед за частью бизнес-сообщества, интерпретацию своей занятости не как неустойчивой, а как «гибкой», «временной», то это потому, что они верят, что их прекарное положение скоро закончится и они поднимутся вверх по социальной лестнице. Если они не склонны проявлять сочувствие к своим собратьям по несчастью и, более того, готовы их подсидеть и воткнуть нож в спину ради карьерных успехов, то это потому, что у них есть основания думать, что лично они не принадлежат к какому-то там прекариату навечно и потому нет нужды связывать себя с другими прекариями узами солидарности. Если, потерпев неоднократный провал в попытках изменить свое личное

Специфика положения, создающегопредпосылки для ресентимента,заключается в том, что хотя в целом социальный порядок делает положение какой-то социальной группы малоперспективным, однако еще остаются некоторые шансы на улучшение своего личного положения. Так, бастард еще может быть признанным своим отцом, последний наследник – стать первым, бедный аристократ – найти сильного покровителя, а выпускник провинциального колледжа – сделать карьеру в крупной корпорации или на государственной службе. Собственно ресентимент возникает в промежуточном состоянии между все еще остающейся надеждой на изменениеличнойсудьбы – в рамках существующего порядка вещей – и ее полной утратой. Такое, очевидно, возможно, при условии отказа считать себя (в первую очередь) принадлежащим к той социальной группе, с удачливыми членами которой он себя сравнивал. Тогда, собственно, чувства отчаяния, зависти и озлобления приводят к «переоценке ценностей» – вначале, быть может, и по принципу «зелен виноград», а после – уже с отчетливым осознанием несправедливости мира и желанием изменить его.

Вопрос в том, сколько может продлиться это промежуточное состояние между наличием надежды и ее утратой для современных прекариев. Есть основание предполагать, что оно продлится ровно до тех пор, пока состояние прекариев не станет наследственным, пока новое поколение прекариев не перестанет сравнивать себя с более успешными своими сверстниками просто потому, что оно никогда не училось и толком не работало, а следовательно, и в изменившемся общественном порядке у них и не было никогда надежды на изменение своего положения. Такой социальной группе, по-видимому, не будет свойственен и ресентимент, а ее недовольство и озлобленность существующим положением найдут свое выражение в других формах общественного сознания. В связи со сказанным показательно, что Алекс Фоти, который хочет представить прекариат как потенциально революционный класс, отказывается, в отличие от Стэндинга, считать им «желеобразную массу людей среднего возраста, теряющих работу». Прекариат для Фоти – это «мультикультурное множество молодых людей, застрявших на временной работе и безработных». «Этот вид прекариата характеризуется подавляющими антифашистскими и антирасистскими настроениями, как неоднократно демонстрировали массовые протесты с 2011 года». Для такого прекариата многонациональность – образ жизни. Ему свойственны социальный популизм и стремление к «благоденствию как можно большего числа людей». Поэтому ностальгию по утраченному золотому веку следует искать «в другом месте, в белом рабочем классе и белой мелкой буржуазии лавочников, ремесленников, пенсионеров и в других социальных слоях, все еще привязанных к национальному государству»[314]. Словом, объективно существующий сегодня прекариат, который, несмотря на желания Фоти, является той самой «желеобразной массой» теряющих работу людей среднего возраста, привязан к старому порядку со всеми его возможностями улучшить личное положение, с неполной утратой надежд на то, что все будет по-прежнему. В конечном счете беда «желеобразной массы» прекариев заключается в том, что они не считают себя таковыми, а по-прежнему считают себя белыми рабочими, ремесленниками, лавочниками, пенсионерами и др. со всеми их предрассудками. Иначе говоря, максимум, на что они способны в плане самосознания, – это ресентимент, а не универсалистские реформаторские и революционные устремления. Но именно потому они и есть настоящий прекариат, в то время как мультикультурная и потенциально революционная рабочая молодежь фактически должна перестать быть прекариатом, чтоб стать чем-то большим.

Глава 7. Общество без ресентимента

Возможно ли общество без ресентимента с точки зрения концепции ресентимента? Надо учитывать, что социальная критика, осуществляемая в рамках концепции ресентимента, изначально ведется с позиций мифологизированной аристократии. Поскольку сообщество аристократов по умолчанию пронизано разнообразными порождающими ресентимент предпосылками, оно нуждается в институциональном и идеологическом регуляторе, который компенсировал бы разрушительность ресентимента, отводил бы его в безопасное русло. В качестве одного из таких регуляторов выступает концепция меритократии, согласно которой аристократы, какие бы они ни были, все равно выше всех прочих по природе, а их привилегии заслуженны. Сам факт наличия привилегий, возможность если не открыто притеснять нижестоящих, то постоянно чувствовать свое превосходство над ними отчасти компенсируют негативную, порождающую ресентимент сторону бытия аристократии. Вопрос в том, можно ли такую компенсирующую практику перенести в современность и до какой степени.

Взгляд, обнаруживающий в модерновом обществе ресентимент низов, – это вполне современный взгляд справа, со стороны уже не самого класса прежних знатных господ, но социального слоя, отчасти претендующего на их культурное наследие и хотя бы отчасти – на привилегированный статус в модерновых обществах. Это взгляд со стороны социальных групп, для которых главные проблемы современности вытекают из того, что низы забыли свое место, захотели уравняться с верхами – и на пути к такому уравниванию стали составлять конкуренцию тем, кто вступил на этот путь раньше. Это путь наследующей аристократическую образованность и культурность «буржуазной» и «мелкобуржуазной интеллигенции», специалистов, менеджеров и прочих представителей «средних слоев». Поэтому концепция ресентимента – не взгляд на социальную реальность прежних аристократических хозяев жизни самих по себе, но то, каким образом данный взгляд представляют ее социальные группы, в некоторых аспектах претендующие на то, чтобы быть духовными и культурными наследниками аристократии. Эти наследники уже добились некоторого успеха, встали выше основной массы – что высоко ими оценивается и является предметом особенной гордости. Сами они явно не господа в традиционном понимании, но могут попытаться представить себе господское мироощущение – и именно это представление становится теоретической основой для разоблачения ресентимента низов. В таком виде контрресентиментный момент присутствует в праволиберальном дискурсе; он призван обосновать существующие типы неравенства и тем самым укрепить у мелких господинчиков чувство удовлетворенности своими заслуженными успехами. Это проблема, порожденная современностью, поскольку, как мы указывали выше, «демократия», понимаемая в политическом и культурном смысле, стимулирует ресентимент. Любое модерновое общество сталкивается с проблемой ресентимента, поскольку Модерн в аспекте демократии порождает ситуацию неравенства равных, а также (даже в случае отсутствия демократии как политического режима) приводит к фактическому увеличению ресурсов низов, что дает им повод хотя бы отчасти считать себя равными верхам и на этом основании претендовать на полное равенство. Общество, в котором ресентимент становится привычным, нормальным состоянием, не вызывающим потрясений, нуждается в функционально аналогичной аристократической концепции меритократии, котораяне только удовлетворяла бысамолюбие тех, кто соответствует ее критериям успешности, но и принималась бы всем обществом, – что исключало бы развитие ресентимента в низах.

Иными словами, возникает вопрос: возможно ли в современности общество без ресентимента? Возможна ли эффективная компенсация ресентимента?

Выше мы указывали, что, например, в понимании Шелера общество без массового ресентимента находится в прошлом

Первым из них можно считатьобщество с доставшейся по наследству от прошлого высокой степенью социальной дифференциации, с отчетливыми следами прежнего сословного деления.В нем каждый социальный слой испытывает больше удовлетворения от превосходства над нижестоящими, чем недовольства ввиду привилегий вышестоящих. Вся же нация чрезвычайно гордится своим превосходством над другими нациями, считая себя принадлежащей к «высшей расе».

Некоторое приближение к такому обществу, вероятно, обнаруживается в Великобритании XIX века, что неоднократно подчеркивает в своей известной работе Мануэль Саркисянц:

Внутри Англии никогда не было «пятой колонны». Ведь англичане – даже беднейшие – принимали свое низкое положение в социальной иерархии как данность и в своем верном послушании оставались солидарны с господствующими классами. Они испытывали не ненависть к высшему сословию, но удовлетворение от того, что кто-то занимает еще более низкое, чем они сами, положение. «Англичане смотрят вниз с презрением, а вверх – с восхищением. В Англии нет предпосылок для… революции»[315].

Расовая гордость должна была сделать империализм популярным в низших слоях, оттеснив классовую солидарность, – этого добился (и надолго) Бенджамин Дизраэли, премьер-министр Англии в 1868 году и в 1874–1880 годах. (Дизраэли ненавидел гуманные порывы и считал учение о равенстве людей пагубным для будущего примата империализма.) В Германии модель Дизраэли (расовая солидарность низших слоев во имя социального империализма) была подхвачена националистами, сторонниками фёлькише убеждений. Так, в 1900 году поборник интересов среднего класса Фридрих Ланге напоминал «аристократии расы» о «дворянской грамоте… положенной в колыбель всем… кто принадлежит к белой расе. По сравнению с этим… расстояния между классами среди самих белых незначительны. Если бы [только]… вся белая раса… приобрела сознание… превосходства… согласно дворянской грамоте своей крови, над… другими расами!»[316]

Представление всех англичан о себе как о нации аристократов (выросшее из феодального самосознания времен норманнского завоевания) поднимало их в собственных глазах высоко над другими народами, а идея «расы господ», которую кальвинизация сделала «холодней» и «тверже», наложила отпечаток на отношение «имперской расы» к чужим народам[317].

Исходя из сказанного, мы можем заметить, что пытавшимся подражать англичанам немецким нацистам так и не удалось построить своей версии общества без ресентимента именно потому, что национал-социалистический расизм скорее являлся торжеством ресентимента, чем наоборот. Ресентимент рассматривается в первую очередь как самообман – в том числе и по поводу того, что те, которым ты завидуешь или на место которых претендуешь, действительно тебе равны (не лучше тебя), а может быть, хуже тебя. Или – все эти люди, группы, расы якобы претендуют на твое место на основании ложных гуманистических теорий о равенстве. Надо убедить себя, что все эти люди, социальные группы, расыдействительнохуже. Англичане долгое время имели основания так думать, по крайней мере в отношении туземцев; они также превосходили в научно-техническом и политическом развитии многих из своих европейских соседей. Если они и заблуждались, то во многом делали это искренне, им не надо было обманывать себя. Ситуация немцев была другой. В их случае утверждение по поводу превосходства над другими плохо коррелировало с реальностью. У них не было действительно весомых, научных аргументов для этого; представления об их превосходстве нередко опровергались даже и на бытовом уровне (скажем, примером ассимилированных немецких евреев), их самообман был очевиден.

Далее, следует особо указать на то, что в Великобритании не просто не было слишком доступного образования для низов (ведь, как мы неоднократно отмечали выше, такое образование становится одной из предпосылок как социальной мобильности, так и ресентимента) – оно вообще не считалось большой ценностью:

Видный британский историк Тревельян писал об отношении англичан к народному образованию следующее: «Обучение народа – это причуда, подходящая для усердных иностранцев… которым недостает нашего превосходства в характере и нашего положения в мире»[318].

В публичных школах, где воспитывалась британская элита, «приоритетность “мужественного времяпрепровождения сочеталась с презрением ко всему интеллектуальному и эстетическому… <…> Предрассудки против интеллектуальных наклонностей и культ прославления действия, дела прослеживаются в сочинениях почти всех индо-английских авторов этого периода [с 1880 г.]… корни этих предрассудков, корни нежелания мучиться вопросами “почему” и “зачем”, мучиться проблемами абстрактной справедливости и демократических принципов следовало искать именно в паблик-скул”»[319]. (Не исключено, что под пропагандой «креативности» и сведением обучения к выработке «компетенций» и прочими подобными нововведениями скрывается одна из опробованных стратегий построения современного варианта общества без ресентимента[320] путем понижения уровня образования.)

Поэтому, продолжает Саркисянц, «в Англии почти не было социальной потребности в грезах Ницше о сверхчеловеке, в его желании создать “орден высших людей, у которых воспитывают самодисциплину… [ради] твердости и преодоления сострадания… воли к власти…будущихвластителей мира”. Ведь среди имперских англичан (где быть англичанином значило быть “избранным над всеми народами”) хватало “властелинов”,уже– а не будущих – властителей мира. А значит, в Англии не оставалось социального пространства для “революции [гитлеровской]новойаристократии” (среднего класса) “против масс”, в духе “богочеловека” – “богочеловека”, в одиночестве стоящего надо всеми, обладающего беспредельной властью и подчиняющегося лишь своей воле. Итак, в Англии даже Джон Дэвидсон решительно отверг сверхчеловека Ницше, “поляка”, а следовательно, неполноценного…»[321]. Чувство неполноценности (и, добавим, ресентимент –неслучайномы выше охарактеризовали Германию ницшевских времен страной ресентимента), возникавшее у многих немцев при сравнении себя с англичанами, было обусловлено чрезмерной приверженностью философским изысканиям: «Генрих фон Трейчке, например, отмечал “космополитизм” немцев в отличие от врожденной “ограниченности” англичан. “Им [немцам] придется работать над собой, пока… они не станут думать и о себе самих”, – такой вывод делал Трейчке. Гёте также ставил англичан в пример: “Если бы немцам, по образцу англичан, привить меньше любви к философии и больше энергии, меньше интереса к теории и больше – к практике…”. Тот же Гёте в беседе с Эккерманом заметил: “Немцы бьются над разрешением философских проблем, а тем временем англичане, с их практической сметкой, смеются над нами и завоевывают мир”.

Английский вариант общества без ресентимента может быть описан как такой, в котором имеет место эффективная политика идентичности. Политика идентичности призвана компенсировать ресентимент тем, что она позволяет себя чувствовать выше кого-то, как чувствовали себя выше негров белые американского Юга до Гражданской войны и после нее или упомянутые англичане, которые считали себя высшей расой, и т. д. Политика идентичности таким же образом работает и сегодня:

Когда я наслаждаюсь идентичностью, которую я разделяю с другими, мое удовольствие связано с остракизмом тех, кто не разделяет эту идентичность. <…> Наслаждение моей американской идентичностью зависит от тех, кто остается исключенным из нее, точно так же, как наслаждение моим фундаменталистским христианством зависит от тех, кто, как я знаю, обречен на проклятие. Даже если мы создадим сообщество различных идентичностей, которое не стремится никого исключить, это сообщество будет возможно только постольку, поскольку некоторая идентичность – как и те, кто отвергает нашу систему взаимной терпимости, – существует снаружи. Благодаря этой позиции аутсайдера все те, у кого есть идентичность, получают удовольствие. Исключенное служит механизмом наслаждения для включенного, поэтому всеобщего включения быть не может[323].

Исходя из сказанного, мы можем заключить, что начальная версия мышления, пытающаяся представить общество без ресентимента, порождена сугубо современностью. Она отталкивается от образа не пораженной ресентиментом аристократии. Ноэтот воображаемый класс является не более чем интеллектуальной конструкцией того, как могло быть, и отчасти того, как следует сделать.Это – следствие попытки представить себе общество без ресентимента, по крайней мере со стороны его ценностно-нормативной составляющей. Показательно, что таковым оказывается также общество равных, но 1) в значительно меньших масштабах, чем ненавистное демократическое, и 2) остающееся таковым ввиду господства над нижестоящими социальными группами, классами, нациями, расами. Остается заметить, что в XIX–XXI веках эти принципы построения общества без ресентимента неоднократно осуществлялись на практике – в виде империй, колониальной ренты, фашизма и т. д.

В качестве второго варианта общества без ресентимента можно предположить такое, в котором, напротив, универсальный принцип равенства проводится настолько последовательно, насколько это возможно. В нем отлично работают социальные лифты и нет сколь-нибудь значимых следов старой или новой сословности. Этому соответствуют идеология равенства, прав человека, концепция меритократии. Все сказанное не означает, что в таком обществе не будет возникать чувств неудовлетворенности, недовольства, фрустрации у тех, кто хотел бы, но не может повысить свой социальный статус. Но эти чувства не смогут оформиться в социально значимый ресентимент, если продвижение в социальной иерархии будет осуществляться строго в соответствии с принципами меритократии. Ресентимент возникает у тех, кто имеет основания считать себя обладателем достоинств, не уступающих достоинствам стоящих выше их в социальной иерархии. Если же оснований считать так нет, то нет и оснований, собственно, для ресентимента.

Правда, все это не означает, что такой порядок будет гораздо более стабильным, нежели общество с достаточно ярко выраженным ресентиментом. Построенное на строгом следовании меритократическим принципам общество без ресентимента может оказаться для очень значительной доли его членов слишком фрустрирующим именно потому, что оно отнимает у слишком многих его членов представление о том, что они заслуживают большего, пусть даже это представление основано на иллюзии. Понимание этого отражено в «Возвышении меритократии» Майкла Янга:

Что касается низших классов, то их положение в обществе также изменилось. Ныне каждый человек, каким бы бедным он ни был, знает, что ему предоставлены любые шансы. Людей испытывают на тесты вновь и вновь. Если в какой-то момент они оказываются не в форме, у них есть возможность продемонстрировать свои способности во второй, третий, четвертый разы. Но в случае получения общей оценки «тупица» (dunce) постоянно они уже не могут больше претендовать на что-либо. И их собственное представление о себе почти совпадает с истинным, и весьма нелестным образом. Разве могут они не признать, что, в отличие от прежних времен, статус их низок не потому, что им не был предоставлен шанс достичь большего, а потому, что онина самом деленизшие? Впервые в человеческой истории низшие не находят никаких оснований для самоуважения. Так современная психология пришла к своей тяжелейшей проблеме. Человек, утративший самоуважение, рискует утратить и жизнеспособность (особенно если этот человек оказывается хуже своих родителей и падает на низшие ступени социальной шкалы) и, соответственно, легко выпадает из ранга хорошего гражданина и хорошего исполнителя. У среднего человека был отнят его фиговый листок[324].

С этой точки зрения ресентимент следует рассматривать как стабилизирующий фактор современных обществ, поскольку он основывается на представлении одействительномравенстве преуспевших и не преуспевших, поддерживающем достоинство последних. «Я мог бы достичь большего, если бы не…». Поэтому представляются сомнительными рассуждения о деструктивной роли ресентимента в современных (да и не только) обществах, которым предаются как отечественные, так и зарубежные авторы. Как минимум, роль ресентимента в обществах, где преобладает «неравенство равных», далеко не столь однозначна.

Глава 8. Деструктивный социальный феномен или неустранимая норма современных обществ?

Правые и левые уже достаточно давно перекидывают друг другу обвинение в ресентименте, так что оно становится неотъемлемой частью соперничества в сфере политики и культуры. Например, в Венгрии, как отмечает Кисс Балац, на протяжении многих лет оба лагеря лелеяли ресентимент в двух областях, но каждый сосредоточился в основном на одной из них: политически правые концентрировались на культуре, а политически левые – на партийной политике. Правые пытались пробудить негодование граждан, апеллируя к обидам в сфере культуры, в то время как культурные левые делали то же самое, ссылаясь на политические недостатки правящих правых, что отражалось в неевропейском стремлении оккупировать культуру. Каждый уделял внимание и другой области. Культурные левые предвидели угнетение и ухудшение культуры из-за политического преобладания правых, тогда как правые коммуникаторы повторяли, что культурная гегемония политических левых и либералов может привести к их политическому преобладанию в долгосрочной перспективе[325].

Здесь, однако, возникает вопрос: когда левые и правые упрекают друг друга в ресентименте, имеют ли они в виду одно и то же? Не та ли же здесь ситуация, как, например, с печально известными жупелами тоталитаризма и фашизма? Последние давно стали такого рода ярлыками, которые политические мыслители и активисты правого и левого спектров с удовольствием применяют друг к другу, ввиду чего их смысл изрядно размылся. Тем не менее очевидно, что, когда правый обвиняет левого в фашизме и тоталитаризме, обычно имеются в виду коллективные

Аналогичным образом оценка роли ресентимента во многом зависит от того, частью какого идеологического дискурса он является.

Правый взгляд, обнаруживающий ресентимент, и сейчас в целом воспроизводит логику Ницше и Шелера, равно как и «риторику реакции». Для него любое недовольство, ведущее к переоценке ценностей, протесту, формулированию эмансипирующих, революционных и прогрессистских идеологем, является не чем иным, как плодом зависти аутсайдеров к успешным людям, ресентиментом. При этом, что характерно, для него и откровенно правые, фашистские движения также могут описываться как вызванные ресентиментом[326] – потому что их динамика обусловлена демократическими и эгалитарными социальными процессами. В правых кругах концепция ресентимента, утверждает Мерейн Ауденампсен, служит для принижения влияния идей, сводя механизм политики к грубому психологизму.

Во вселенной ресентимента Шелера и тер Браака законные политические притязания можно отличить от ресентимента только по их конструктивному и практическому характеру… концепция ресентимента предназначена для подавления политического. Она ставит под сомнение любое утверждение, выходящее за рамки существующей политической парадигмы… Понятие «ресентимент» продолжает подразумевать недоверие к демократии и эгалитаризму, оно подразумевает исключение масс, поскольку они не считаются достаточно рациональными, чтобы выдвигать законные политические претензии, незапятнанные ресентиментом[327].

С леволиберальной позиции ресентимент – по большому счету стабилизирующий фактор в консервативном, если не реакционном смысле этого слова. В частности, дискурс о ресентименте способствует деполитизации в той степени, в которой он объясняет социальные и политические явления в психологических категориях. В оптике левых исследователей ресентимент является безопасной для существующего порядка вещей стратегией сокрытия от себя самого настоящих (объективных социально-экономических) причин своих бедствий путем переноса тайного стыда от потери былого статуса на другие социальные группы (женщин, цветных, мигрантов и т. д.). Именно это и является содержанием правого популизма.

Левые, в частности Рахель Джегги, рассматривают концепцию ресентимента как инструмент для понимания анализа роста «антигендерных, антимигрантских, антиэгалитаристских, антидемократических, гомо- и трансфобных, маскулинистских, а также антисемитских и антимусульманских настроений». Обращение к концепции ресентимента призвано помочь ответить на вопрос: почему множественные кризисы капитализма, неолиберализма и т. д. ведут не к освободительным движениям, а к «реакционным, авторитарным и фашистским тенденциям»? Оно также объясняет, почему авторитарные и правые популистские движения «тратят непропорционально много политической и эмоциональной энергии на дискредитацию так называемой леволиберальной культурной элиты или политики меньшинства». Движения, подпитываемые ресентиментом, таким образом, описываются как симптомы всеобъемлющего кризиса и выглядят не просто аморальными и возмутительными, но несводимыми к неожиданному и случайному отступлению от «прогрессивных» достижений[328].

В левом дискурсе ресентимент рассматривается как принадлежность правого популизма, что отличает его от комплекса чувств, присущих участникам левых движений. И левые, и правые популисты могут исходить из почти идентичных эмоций своих сторонников. Разница проистекает из того, каким образом эти эмоции потом направляются. Так, Микко Сальмела и Кристиан фон Шеве считают, что правые популисты используют такие негативные эмоции, как страх, бессилие, неуверенность, бесполезность или стыд, с целью разжигания недовольства своих сторонников. Левые же популисты используют стратегии, подходящие для того, чтобы «превратить эти чувства в негодование без участия ресентимента». Сторонники правых популистов, предполагают Сальмела и фон Шеве, испытывают тайный стыд по поводу реальной или угрожающей потери статуса, подрыва своей социальной идентичности, обусловленного рядом объективных экономических и политических факторов. Правый популизм связан с эмоциональным дистанцированием от стыда и других негативных эмоций (страха, бессилия, никчемности), тогда как левые популисты принимают и пытаются поддержать «ненадежные идентичности», несмотря на негативные эмоции, которые они генерируют. Иными словами, левые пытаются помочь угнетенным и дискриминируемым и поддержать их, тогда как правые ищут козла отпущения в лице определенных социальных групп, на которые они возлагают вину за относительное снижение своего благосостояния и статуса. Отсюда – трансформация их эмоций в гнев, негодование и ненависть, словом, в ресентимент, в то время как у левых из тех же негативных эмоций вытекают не только гнев, возмущение и негодование, но и «гордость, радость и надежда, как в различных гражданских движениях за права»[329].

Если для правых ресентимент опасен, ибо является источником переворотов и вообще всяческой негативной динамики, то для левых – потому, что он является препятствием для прогресса. Ресентимент, утверждает Кейси Райан Келли, «является препятствием для движения вперед, потому что он направляет взгляд субъекта назад, привязывая себя к размышлениям о прошлых травмах»[330]. Ресентимент описывается как «горький ретроспективный взгляд», который «чувствует себя как дома в реакционности» и ориентирован на возвращение воображаемого прошлого. Возврат к традиционным ценностям вресентиментномреакционизме носит скорее сентиментальный, чем идеологический характер. Поскольку ресентимент является защитной реакцией на культурные изменения, мы также ожидаем, что человек ресентимента противостоит «постматериалистическим ценностям мультикультурализма и равенства и позиционирует себя против (пост)модернизации», склонен поддерживать популистов и подвержен воздействию постправды[331]. В отличие от националистической гордости и связей социальной сплоченности, ресентимент не способен демонстрировать подлинный дух единения. Охваченным ресентиментом «не хватает чуткой общности», их ощущение себя частью коллектива ненадежно. Узы ресентимента слишком слабы и не могут эффективно сплачивать социальные группы[332]. Иными словами, характерная черта ресентимента – бессилие – ярче всего выступает как раз в его правом обличье, потому что он оказывается неспособен создать действительно устойчивые социальные связи, объединить людей вокруг позитивных и реальных общих целей. В частности, это проявляется в том, что правая ресентиментная риторика так же, как и левая, отталкивается от виктимности своего субъекта. Келли на примере риторики Дональда Трампа убедительно показывает, какую роль в ней играет, во-первых, попытка выставить белых жертвами политики толерантности, мультикультурализма, политкорректности, позитивной дискриминации и т. д., а во-вторых, самоописание Трампа как жертвы постоянных нападок и интриг врагов. (Эта стратегия явным образом перенимается у левых либералов, поскольку в их дискурсе виктимность тесно связана с добродетелью.) Таким образом, риторика обиды и негодования превращается в собственно риторику ресентимента: «Трампу удается выдерживать обвинение в враждебности, не уступая при этом морального превосходства жертвы “угнетателям” своей аудитории – демократам, прессе, преступникам, иммигрантам, иностранным противникам, получателям пособий, движению #MeToo, “глобалистам” и расовым Другим. Поэтому он может осуществлять власть от имени своего электората, не отказываясь от своих притязаний на моральное и эмоциональное возмущение слабых»[333]. Словом, в леволиберальной теоретической оптике обращение к концепции ресентимента предлагает объяснение того, «как доминирующие группы сдерживают прогрессивное расширение общественной морали, принижая само понятие гражданской добродетели»[334].

Концепция ресентимента изначально была скорее взглядом справа, чем слева. В этом нетрудно убедиться, обратившись к ее

Однако, как мы могли убедиться выше, со временем левые также взяли на вооружение концепцию ресентимента. Они начали находить у оппонентов почти все то же самое, в чем правые их обвиняют, – неискренность и риторику виктимности. Левые ухватились за другой конец этого изначально правого идейного орудия, указывая на то, что комплекс чувств и практик, характерный для многих правых, приводит к реальному бессилию, да и вообще не призывает к действиям. Следовательно, именно он и заслуживает названия ресентимента. Связана ли эта теоретическая практика левых с вхождением их в истеблишмент, в связи с чем они усваивают изначально правый деполитизирующий взгляд на социальную реальность? Или она связана с практикой самих правых, которые себя и свой электорат описывают также в категориях виктимности? Или же мы видим обычное для ситуации возникновения ресентимента явление, когда сближающиеся социальные группы испытывают ресентимент по отношению друг к другу ввиду того, что у них остаются еще реальные или мнимые преимущества перед объектом сравнения, как это было, например, во Франции Старого порядка между дворянами и буржуа? Сейчас такого рода коллизии повторяются в значительно большем масштабе, когда нисходящие «средние классы» Европы и США обнаруживают, что они не имеют былых привилегий (или они уже дают не так много) перед мигрантами, цветными, женщинами и проч., в то время как в пользу ранее дискриминированных проводится компенсирующая политика. А ранее дискриминированные относят свое неудовлетворительное положение на счет все еще остающегося «структурного расизма», сексизма и иных явлений, к которым апеллируют разного толка интерсекционалисты. В любом случае обличение ресентимента становится обоюдоострым оружием, причем обе стороны могут найти обоснование у классиков.

Как бы ни различались подходы правых и левых, константой остается обличение ресентиментного индивида или социальной группы в некоем самообмане, в выдаче нужды за добродетель, вообще некоторой неполноценности, искаженности восприятия.

Ресентимент описывается в уничижительных для его субъекта терминах. Он в первую очередь ассоциируется сненавистью,направленной на определенный образ жизни или людей, которые идентифицируют себя через эту определенную систему ценностей; с чувствамисамообесценивания, неполноценности,из которых какзащитнаяреакция вырастает убеждение в своем собственном превосходстве. Речь идет о защитном обесценивании желаний, целей и ценностей, окомпенсирующемизменении систем ценностей[337].

Ресентимент определяют как специфическую смесь эмоций или синдром, состоящий из эмоций ненависти, жертвенности и мстительности. Он, соответственно, едва ли не автоматически оправдывает гнев, ненависть и месть, включая насильственные действия, направленные против предполагаемого врага. Будучи основанием для катарсиса, когда совершаются насильственные действия, ресентимент способствует увлечению «даже самыми ужасными видами насилия – например, линчеванием, терроризмом, терроризмом смертников и обезглавливанием»[338].

О ресентименте говорят как о едва ли не системообразующем основании таких феноменов, как фундаментализм, фанатизм, экстремизм, терроризм[339]. В частности, исламский терроризм описывают как частичное перенаправление обусловленной ресентиментом ненависти и ее обращение теперь уже вовне, на тех, кто стал предметом презрения и осуждения. Одержимые ресентиментом террористы вырабатывают стратегию совладания с ресентиментом путем разрядки его вовне «без риска прямой конфронтации с более сильным и доминирующим Другим». Согласно этой логике, в целом исламская культура пытается справиться с присущим ей ресентиментом «мирным путем» переоценки ценностей – принижая значимость ценностей и вещей, которые являются завуалированными объектами желаний и в то же время инструментом господства чужой культуры, – богатства, мирской власти, индивидуальной свободы, гедонистического счастья, а также усиливая значимость противостоящих им ценностей – аскетизма, загробной жизни, общинной иерархии, традиций и добродетелей. Переоценка позволяет смириться с отсутствием конкретных ценностей. Терроризм в этом контексте предстает как другой, деструктивный способ справиться с ресентиментом[340].

Примерно такой же подход обнаруживается и при попытке описывать экстремистов-террористов другого толка, принадлежащих к западной культуре. «Экстремистский преступник, – пишет Софи Калдор, – как человекресентиментаиспытывает “подавленную месть” из-за того, что он считает снижением своего благородного статуса, вызванным кончиной западной цивилизации. Не желая смириться с бессилием, экстремист направляет свою

О популизме часто рассуждают как о достаточно негативном явлении. Однако он начинает выглядеть еще хуже, если к нему примешивается ресентимент. Это происходит, когда вполне терпимому популизму (как изначально демократическому проявлению настроений народа) не предоставляют законного места в либеральном или социал-демократическом консенсусе, подавляют его. Тогда он превращается в ресентимент, как, например, это проявилось в голосовании по поводу Brexit. Это голосование описывается как пример исторического наращивания ресентимента, основанного на длительном подавлении английского популизма всепобеждающим британским имперским дискурсом, заново изобретенным Маргарет Тэтчер в неолиберальном облике, «который трансформировал потенциально добродетельные агонистические эффекты демократического популизма в зачастую анахроничную и ошибочно направленную неприязнь к ЕС»[343].

Отечественные авторы, ведя речь о ресентименте как социальном феномене, обычно описывают его исключительно в негативных тонах. Ресентимент – это «коллективное деструктивное чувство ненависти к социальным противникам», принимающее нормативный характер в сетевой коммуникации[344]. «Не ослабив ресентимент, невозможно добиться улучшения человеческих отношений, позитивной нравственной интерсубъективности»[345]. Он является причиной множества негативных социальных явлений, в частности рассогласования демонстрируемого личного благополучия и агрессивной коммуникации[346]. Ресентимент – «деструктивное явление техногенной цивилизации»; он – сила, «несущая разрушительные действия по отношению к объектам и субъектам»; он «деформирует систему ценностей, формирует партикулярный социокод, вследствие чего происходит утрата способности проявлять позитивные чувства, совершать добрые поступки. Мировоззрение и поведение человека под влиянием ресентимента подчинено разрушительной доминанте, он способен на насилие, на жестокость по отношению к людям, готов участвовать в антисоциальных протестах, революциях, что несет угрозу стабильности общества»[347]. Ресентимент «напоминает мину замедленного действия; его реактивность до поры до времени поддается контролю, может быть растянута во времени, отложена на будущее, до появления условий, более подходящих для выброса вовне накопившейся темной, деструктивной энергии»[348]. Под воздействием ресентимента «антигуманные поступки человек воспринимает как норму, аморальность признает одним из способов поведения людей». «Ресентимент как реактивная сила проявляется через ненависть и месть в моральном и физическом насилии, в разрушительных действиях по отношению к социальным, природным объектам и субъектам»[349]. Ресентимент – это «патология ценностной сферы», «нравственная болезнь», которая способна приобрести характер эпидемии. «Потерпевший неудачу в отношении с миром, потерявший систему жизненных координат, внутренне скованный, несвободный, теряющий почву под ногами современный человек способен к неконтролируемому выбросу негативных эмоций, разрядке в виде злобы, отвращения, жестокости, “беспредметной брани”»[350]. Конечно же, ресентимент является основанием радикализма[351]. Его тяга к моральному осуждению у правозащитников воспринимается как подозрительная, негативная черта[352]. Некоторые отечественные авторы в своих суждениях о ресентименте, похоже, исходят из откровенного стремления представить ресентимент источником вообще всякого зла, не обременяя себя задачей разобраться в содержании классических концепций ресентимента. Так, Надежда Исаченко утверждает, что «с целью предупреждения ресентимента и его распространения необходимо формировать гуманистическое мировоззрение, основанное на общечеловеческих ценностях. <…> В социокультурном пространстве, в основу которого заложены этические нормы, мораль, нравственные принципы, общечеловеческие ценности, не создаются условия для формирования ресентимента»[353]. Ницше и Шелер, которые прямо выводили «общечеловеческие ценности» и «гуманизм» именноизресентимента, были бы немало удивлены таким рецептом.

При всей разнице в левом и правом подходах к ресентименту, в обоих случаях он воспринимается как феномен, естественный для современных обществ, если не любого общества на протяжении истории. Так, Кейси Райан Келли пишет, что олицетворяющий для него ресентимент дискурс Трампа не является ни отклонением от нормы, ни какой-то новацией. «Ресентимент – это культурные миазмы, черта общественной жизни, в которой аффективный заряд гнева и зависти поддерживает участие в политике в большей степени, чем сочувствие и добродетель»[354]. Скандально известный критик современных левых (как и левых вообще) Роджер Скрутон утверждает, что, когда люди чувствуют ресентимент в отношении благ, статуса, талантов других людей, – это нормально. Люди всегда рассчитывают на что-то большее, завидуют друг другу, и «одна из самых возмутительных вещей – это когда другому человеку лучше, чем нам». Ресентимент, считает Скрутон, будет существовать всегда, «особенно если мы конкурируем за то, чего действительно хотим». В то же время «именно ресентимент делает мир изменяющимся, и именно поэтому мир так ужасен»[355]. Согласно высказанному еще около трех десятилетий назад мнению Венди Браун, в секулярных обществах позднего Нового времени индивидуумы подвергаются ударам и контролю со стороны глобальных конфигураций дисциплинарной и капиталистической власти необычайных масштабов. В то же время на них безжалостно возлагается полная ответственность за самих себя, при том что вина за неудачи также лежит полностью на них. В итоге «чрезвычайно ответственные, но поразительно бессильные» «позднесовременные либеральные субъекты буквально бурлят ресентиментом»[356]. Их идентичность структурирована ресентиментом таким образом, что они приобретают признание как через свою историю подчинения, замешанную на обусловленных прошлым обидах, так и путем удовлетворения потребности в мести. Последнее постоянно воспроизводится, «даже когда они перераспределяют травмы маргинализации и подчинения в либеральном дискурсивном порядке, который попеременно отрицает саму возможность этих вещей и обвиняет тех, кто их испытывает, в их собственном состоянии»[357]. Иными словами, позднелиберальный социальный порядок стабилен в том числе и потому, что он основан на ресентименте, позволяющем постоянно удовлетворять потребность в мести.

Также общим местом является представление о ресентименте как неотъемлемой черте модерновых обществ, в которых все принуждены постоянно сравнивать себя с другими, – обществ «демократических», пронизанных эгалитарными ценностями и духом капитализма. Как мы указывали выше, модерновый общественный строй хотя и подорвал традиционное господство аристократии, в еще более расширенном масштабе воспроизвел присущий ему принцип неравенства равных. В обществе, в котором все равны формально, но не равны фактически, уязвленные фактическим неравенством должны по крайней мере считать, что они «не хуже» других и что их личное незавидное положение – просто «сбой системы». Такое состояние дел можно назвать институционализированным ресентиментом. Для демократии, как и для аристократических обществ, ресентимент

При всем сказанном нередко признается, что в ряде случаев ресентимент может играть не просто двойственную, но прямо положительную роль. В частности, утверждается, что ресентимент оказывает благотворное влияние, если побуждает власть имущих, политические и экономические элиты принимать во внимание бесправных как моральную категорию и брать на себя ответственность за них. Например, пишут Мануэль Хенсманс и Коэн ван Боммель, недовольство женщин своим бесправным статусом постепенно принуждает политические и экономические элиты принять меры для достижения большего гендерного равенства возможностей[360]. Аналогичные умозаключения делаются и в отношении ресентимента инвалидов и иных граждан, дискриминируемых по сходным поводам. В этом случае концепция ресентимента призвана обратить внимание на страдания и несправедливость, что требует от протестующего гнева, упорства и убежденности в праве человека жаловаться на дискриминацию. Речь идет не столько о пассивной жертве, сколько о продуктивном в смысле достижения большей социальной справедливости диссидентском поведении. Поэтому ресентимент, порождающий навязчивую потребность в признании, рассматривается как положительная сила в изменении концепции гражданства[361]. В некоторых случаях ресентимент не следует трактовать исключительно как травматический опыт жертвы, от которого нужно оправиться, как нечто патологическое. Напротив, данный опыт, в частности опыт жертв Холокоста, может стать поводом «сделать историю моральной». Тогда страдание и жертва обретают положительный смысл и «опыт жертвы не должен быть очищен или “излечен”; вместо этого его должны помнить, держать в уме не только сами жертвы, но и все последующие поколения»[362].

К тому же ресентимент не только ненормален, но и неустраним как естественная реакция людей, переживающих процесс адаптации традиционных ценностей и/или религии к присущим современности социальным изменениям и ценностным сдвигам[363]. Да и в целом ресентимент является одной из ключевых основ европейской культуры. Как полагает Дамиано Бонди, ресентимент можно рассматривать как положительную силу в построении западной этики, по крайней мере столь же важную, как и процесс поиска козла отпущения, а присущий ресентименту «виктимизм»[364] можно интерпретировать как особую форму ресентимента, строго связанную с христианским учением[365].

Наконец, несмотря на то, что ресентимент нередко описывают как деструктивный социальный феномен, это далеко не так, даже если исходить из аутентичного взгляда классиков на данное явление. Ресентиментные настроения в целом свойственны социальным группам, которые по большому счету не заинтересованы в переустройстве мира. Выше мы неоднократно писали, что ресентимент – нормальное мироощущение тех, кто в общем считает имеющиеся социальные отношения если не справедливыми, то приемлемыми. Такие люди недовольны не ими, но своей личной судьбой, не миром, но своим положением в нем. Это касается отнюдь не только аристократов или близких к ним социальных групп, но и рядовых членов современных «демократических» обществ, теряющих свои сравнительно привилегированные позиции и обвиняющих в этом тех, относительно кого они ранее обладали более высоким статусом. Они считают, что их потери несправедливы, потому что объекты их возмущения нисколько не лучше. Но именно то, что носитель ресентимента считает себя равным или сопоставимым с объектом своей зависти и возмущения (или даже превосходящим его), дает ему моральные силы переносить свое положение, лелея надежду на восстановление справедливости или просто находя утешение в высокой самооценке. Такое самовосприятие позволяет ему сохранять чувство собственного достоинства, которое, в свою очередь, либо становится отправным пунктом для переоценки ценностей, либо приводит к политической пассивности ввиду зацикленности на прошлом. В конце концов, ресентимент можно назвать последним прибежищем того, кто более никак не может сохранить свое достоинство, сделав бывшее не бывшим, – как не могли этого сделать узники Освенцима. Ресентимент необходим его носителю для внутреннего самоисцеления, равно как и тем, на кого он направлен, чтобы они не погрязли в самоуспокоении[366]. Собственно, это не отрицают и создатели концепции ресентимента. Для Ницше и Шелера ресентиментные типы являются кем угодно, но только не людьми с заниженной самооценкой. В их трудах, когда ресентимент рассматривается преимущественно с психологической стороны, позиция «зелен виноград», если она сопровождается переоценкой ценностей, приписываемых Ницше христианству, и вообще оставляет кесарю его царство, скорей способствует стабилизации социальных отношений. Даже если эта переоценка приводит к тому, что виноград признается в принципе кислым, что сладкого винограда вообще не бывает, потому что он – «зло», ее первым следствием является умиротворение тех, кому виноград не достается. Пусть и путем «переоценки ценностей», путем культивирования религиозных иллюзий, но они обретают достоинство. Иными словами, в правой мировоззренческой оптике, в том обществе, которое приходит на смену идеализированному аристократическому, ресентимент становится стабилизирующим фактором, даже если он и признается ужасным источником всяческих переворотов.

Таким образом, ресентимент предстает как амбивалентное явление, каким, собственно, он был уже и в работах Ницше и Шелера. При всех его негативных чертах он часто воспринимается как системообразующий феномен современных обществ, как нечто терпимое и даже «нормальное». Социально приемлемы также и некоторые способы с ним справляться – вроде «мирной» переоценки ценностей, которая позволяет «разрядить его вовне без риска прямой конфронтации с более сильным и доминирующим Другим». Нетерпимы, однако, ситуации, когда ресентимент перерождается в экстремизм и терроризм. Ресентимент оказывается одновременно как чем-то почти нормальным, так и тем, с чем необходимо бороться, – причем по разным причинам. В правой оптике – потому что под ресентиментом часто подразумевается то, что фактически выходит за его рамки, то есть революционные или реформаторские настроения или по крайней мере умонастроение, которое хочет пусть реакционных, но изменений. Подозрительна вообще всякая переоценка ценностей, поскольку нельзя дать гарантии, что

Подобного рода противоречия больше говорят о сути мышления, неважно правого или левого, апеллирующего к понятию ресентимента. А именно о том, что, несмотря на обличительный пафос с обеих сторон, оно исходит из ресентимента как фактической нормы современных обществ. Но это «норма» такого рода, которая является «проклятой стороной вещей». Будучи неустранимой, она вызывает отторжение, потому что становится платой за позитивные стороны социального бытия, с которыми носитель взгляда, обнаруживающего ресентимент, хотел бы себя ассоциировать в первую очередь. С «проклятой же стороной вещей» он бы себя ассоциировать не хотел и потому приписывает принадлежность к ней врагу, признавая, что и тот… в действительности пытаетсяпреодолеть ресентимент.

Глава 9. Дискурс о ресентименте как часть риторики отклонения от «нормы»

Широкое применение даже не столько концепции ресентимента, сколько самого слова «ресентимент» как ярлыка – часть гораздо более общего тренда. А именно – кризиса западной парадигмы политического мейнстрима, ввиду которого теряют релевантность его классические понятийные дихотомии.

В рамках этой парадигмы исследователи, сталкивающиеся с каким-либо современным новым явлением, замечают преимущественно отклонения от должного социального идеала. Например, тоталитаризм (авторитаризм), усиление феноменов социальной архаики и властесобственности, недостойное правление, неопатримониализм, неофеодализм, коррупцию, которые необходимо преодолеть в логике транзита, модернизации и движения к обществу открытого доступа, находящемуся на идеологической вершине ценностно-институциональной иерархии западноцентричного политического знания. В значительной мере мы поэтому имеем дело со схоластическими интеллектуальными играми влиберально-демократическую норму и отклонения от нее[367].

Поскольку тех социально-политических и культурных реалий, в которых возникли современные науки об обществе, более нет, ключевые категории и парадигмы, отражающие нормы в многочисленных сферах жизни обществ, становятся все менее адекватными для описания современности. Например, «правые – левые», «тоталитаризм – демократия», «буржуазия – пролетариат», «капитализм – социализм» и т. д. В то же время для описания рядановыхфеноменов, равно как для характеристики политических оппонентов и проч., продолжают широко использоваться некоторые понятия-ярлыки, которые, во-первых, ранее имели намного более четкий смысл и, во-вторых, описывали однозначно маргинальные явления, патологии, социальные болезни – словом, отклонения от «нормы». Таковы, к примеру, понятия «фашизм» и «популизм», к которым мы обращаемся здесь потому, что в их основании часто обнаруживают ресентимент.

Фашизм сегодня – это ярлык, который обозначает крайнюю степень социального зла и к которому прибегают для того, чтобы окончательно дискредитировать оппонента. Под ним в политическом дискурсе подразумевается, как выразился Жан Амери, террористический режим, который не просто практиковал господство античеловека, но открыто возвел его «в ранг принципа»[368], был отмечен откровенным садизмом, а не трудноопределимым «тоталитаризмом», тягой к уничтожению мира ради осуществления собственной суверенности[369] и т. д. При этом, если разобрать фашизм на идеологические и практические элементы, он легко выявляется и у тех, кто обычно не стесняется разбрасываться этим ярлыком, что достаточно убедительно показал Джона Голдберг[370] еще во времена Обамы. Он обнаружил так называемый «фашистский момент» во множестве событий, идеологий и движений, обычно к таковым не относимых. Его можно определить как конгломерат идей и практик, среди которых наиболее характерны следующие. Прежде всего, это упор на полезный миф в сорелевском духе. Идея может быть ненаучной и вообще далекой от истины, но если она полезна, то обладает творческой силой и меняет историю. Для «фашистского момента» характерен прагматизм, в свете которого истинно то, что работает. Далее следует отметить склонность не к теоретизированию, построению четкой программы и идеологии, а к динамике, действию ради действия и оценке политиков, исходя из их намерений и благих пожеланий. Особенно важен этатизм, вера в государство, в его способность решить все проблемы и в то, что государство тебя любит. Не последнее место занимают вождизм и культ личности. Большое значение имеет война как средство мобилизации общества для решения каких-либо задач. Если войны нет, то необходим ее «моральный эквивалент», провоцирование кризисов, которые можно решить напряжением всех сил (например, борьба с наркотиками, за чистоту окружающей среды и т. д.). Понятно, что ряд этих признаков Голдберг с легкостью обнаруживает не только у правых, но и у левых, особенно у «новых левых».

Надо отметить, что подобного рода анализ имеет обширный интеллектуальный бэкграунд, некоторые элементы которого неочевидны, но имеют исключительное значение. Так, например, уже давно радикальные сторонники капитализма и свободного рынка вроде Фридриха Хайека и Айн Рэнд ставили на одну доску левых и фашистов за их этатизм и тому подобные грехи. В связи с этим вспоминается, конечно, и концепция тоталитаризма Ханны Арендт. Но трудно отделаться от впечатления, что больше всего в данном направлении сделали мыслители, чьи воззрения легли в основу взглядов как «новых левых», так и современных левых и либералов. Еще Теодор Адорно с соавторами исследовали американское общество на предмет поиска в нем потенциально фашистских индивидов, которые не объявляют себя фашистами и не принадлежат к известным фашистским организациям, но охотно приняли бы фашизм, если б ему удалось превратиться в достаточно сильное и уважаемое движение. Философы франкфуртской школы и все те, на кого они оказали влияние, описывали западное общество как

Иными словами, если следовать принципу «сказал “а”, скажи и “б”», придется признать, что «бульон» идей и практик, в котором зародился когда-то фашизм, все еще «кипит», а «фашистский момент» никуда не исчез и, похоже, исчезнуть не может. Более того,«фашистский момент» можно одновременно описывать и как норму, и как отклонение от нее,характеризуя как зло или как нечто терпимое в зависимости от нужд хозяина дискурса.

Аналогичным образом обстоит дело и с популизмом. Частота употребления этого термина и применение его к самым различным феноменам указывают на то, что он стал означать лишь всякое отклонение вообще. Популизм превратился в феномен, о котором определенно можно сказать лишь то, что он является отклонением не только от либеральной демократии, но и от прочих проявлений миропорядка, который с нею ассоциируется. С точки зрения обществоведческого мейнстрима «отклоняющиеся» общества и явления критикуются в рамках дихотомии патологии и нормы. Варьируют лишь ключевые бинарные оппозиции: «разум – волюнтаризм», «государство – рынок», «демократия – тоталитаризм», «варварство – цивилизация», «конкуренция – монополия», «свобода – рабство», «друг – враг», «открытое общество – закрытое общество»[371], «естественное государство – открытый доступ»[372], «инклюзивные институты – эксклюзивные институты»[373], «современность – архаика», «универсальное – локальное» и т. д. «Пустое» понятие популизма тут оказывается на своем месте: оно начинает играть роль объединяющей понятийной «крыши» для разного рода беспокоящих феноменов, которые представителям мейнстрима соблазнительно все скопом отнести к критикуемым полюсам указанных бинарных оппозиций[374].

К подобным «пустым» понятиям относится и «ресентимент». Один из примеров дискурса, включающего в один ряд популизм и фашизм, исходит из того, что все они суть тотальное отклонение от цивилизованной нормативности – от «нормальной» эмоциональности, приличного образования, идеалов просвещения либеральной демократии и т. д. «Примитивные и дикие злые импульсы», пронизывающие эти явления, «выносят на поверхность то, что Фридрих Ницше называл “ressentiment”» – «целое трепетное царство подземной мести, неисчерпаемой и ненасытной в своих порывах». Пример популистского ресентимента – Дональд Трамп, «кричащий плутократ, мучимый своим низким статусом среди образованных либералов Манхэттена, вечный аутсайдер, стремящийся отомстить снобистским кружкам авторитетной элиты, который так явно испытывает аллергию на любое пренебрежительное отношение к его публичной персоне»[375]. Но Трамп не один, поскольку «он представляет собой американскую версию тенденций и событий, более широко происходящих в западных демократиях. Для каждого Трампа Европа может предложить доморощенный эквивалент, выброшенный из подобных резервуаров кипящего гнева. Как и в Америке, мы видим отход от идеала Просвещения, основанного на верховенстве закона и равных индивидуальных правах, проецируемый на полотно транснациональной Европы. Вместо этого мы видим скрытое отступление в традиционные границы нации и национального государства. Мы видим аналогичные признаки того, что партии и политики стремятся делегитимировать преобладающие демократические механизмы на европейском уровне и в отдельных государствах-членах. Они занимаются унижением идеи представительной демократии, парламентов, судов, средств массовой информации. <…> Происходит возврат к национализму и национальным границам, к мечтам о национальном суверенитете. Это защита национальной идентичности от угрозы исламизации. Старые репертуары, помогающие людям определить – коллективно и узко – “кто они есть”, были возрождены, угрожая возвращением этноцентризма и нативизма. Воздух наполнен эхом столетней давности. Обычно их считают голосом популизма. Мы также можем рассматривать их как множество признаков подъема фашизма»[376].

Политические силы, мировоззрение, настроения, социальные типы и т. д., которые описываются сегодня с употреблением этого термина, предстают как отклонения от нормы, в первую очередь психической. Как замечает Жан Риу, теоретики ресентимента были склонны видеть в основе политического инакомыслия и художественного протеста «не законные интеллектуальные позиции, а эмоциональный крик о помощи… С точки зрения его критиков, он представляет собой пределы критики, точнее, точку ее спуска в преддискурсивную, эмоциональную область, которой нет места в рациональном дискурсе». Поскольку ресентимент слишком близок к «невербальному, неинтеллектуализированному, реактивному крику зависти, он “отвергается в этой перспективе как коллективный призыв к равенству там, где это равенство не заслужено”»[377]. Те, кто считается носителем знака Ressentiment, (а priori) не заслуживают интеллектуально «справедливого» обращения, на которое они претендуют[378]. Более того, они нередко подвергаются высмеиванию, основанием для которого служит формальная принадлежность к какой-либо субкультуре – стареющему поколению 1968 года, «средневековым защитникам окружающей среды», «феминисткам», подросткам-антиглобалистам. «Принадлежность к субкультуре отвергается либо как характеристика юношеского бунта, то есть переходного этапа, либо как ностальгическая тоска по битвам, которые уже давно велись и были проиграны»[379]. В итоге могут отвергаться как порожденные ресентиментом групп с корыстными интересами и протесты «против уничтожения того, что многие считали бы двумя основными столпами функционирующего гражданского общества, а именно здравоохранения и образования». В конечном счете «обвинение в ресентименте нередко является призывом к сговору в подавлении нежелательных идентичностей, сообществ, интересов или требований»[380].

Даже если носители ресентимента не исключаются из рационального обсуждения беспокоящих их и общество проблем, утверждается, что для полноценного возвращения в поле рациональной политики, где люди осознают свои подлинные интересы и цели, им требуется преодолеть свой ресентимент. Потому что когда кто-то одержим ресентиментом, он может представлять опасность и проблему, но с ним нельзя разговаривать всерьез. Ресентимент нередко представляется как явление, не обусловленноеобъективнымипричинами и потому вызывающее недоумение и замешательство. Это замечательно отражается, например, в высказывании Юваля Ноя Харари о том, что с начала человеческой истории человек еще никогда не жил лучше, чем сейчас, и потому совершенно непонятно, откуда появились популизм и ресентимент[381].

Само по себе понятие ресентимента, поскольку оно подразумевает зазор между формальной нормой и реальностью, соответствует нынешней ситуации кризиса нормативности. При желании большой период в жизни общества может быть полностью описан в категориях ресентимента как тотального отклонения от нормы, являющегося результатом травмы. Так, Дмитрий Козлов пишет:

«Родовая травма», связанная с возникновением молодого российского государства, очень хорошо описывается с помощью концепции ресентимента. Это проявляется в распространенности таких обозначений и определений, как описание общества с помощью образа социума, разделенного на «народ» и «олигархов», на «мы» и «они». В результате формируется дискурс тотальной социальной несправедливости, влияющий на различные прочтения и концептуализации современного российского развития, например, с точки зрения государства, отчужденного от народа. Можно говорить, например, о «гражданском ресентименте», когда речь идет о критике современного развития России с точки зрения монополизации государства бюрократией или группой приближенных к власти бизнесменов. Другой пример связан с ярко выраженной ситуацией враждебности

Поэтому неудивительно, что понятие ресентимента становится актуальным в период кризиса политологического мейнстрима. Оно с равным успехом применяется как сторонниками становящейся все более расплывчатой либерально-демократическо-капиталистической нормативности современного социального порядка, так и их левыми и правыми оппонентами. И с этим связан его возрастающий если не эвристический, то публицистический потенциал.

Ключевой в концепции ресентимента является проблема субъекта. «А судьи кто?» Где та социальная позиция, с которой все остальные изобличаются в ресентименте? Но вопрос о субъекте – это все тот же вопрос о норме. Показательно, что Ницше и Шелер не обходят этот вопрос, но их ответ представляет собой мистификацию: искомым субъектом (компаратором) становится мифологизированный аристократ, выступающий от имени естественного порядка вещей, природы, жизни и т. д. Собственно, с этим и связано наличие поразительного слепого пятна в логике Ницше и Шелера, на которое мы указывали выше: едва ли не демонстративного игнорирования пронизанной ресентиментом природы отношений, царящих внутри реальной аристократии, и замены ее аристократией выдуманной. Этот выдуманный субъект находится вне модернового социального порядка, обретается в царстве идей. Его положение – положение «нормы», которая никогда полностью не воплощается в реальности, но требуется реальным индивидам модернового общества для сравнения с ней. Выдуманный аристократ является недосягаемым объектом для такого сравнения, ускользающим «компаратором». В то же время его образ рисуется как достаточно прочно связанный сподлинной реальностью,поскольку апеллирует к естественности, природе и жизни – тогда как модерновая реальность представляется порождением отклонения от истинной природы вещей, плодом некоей психической, социальной, едва ли не органической болезни.

В дальнейшей эволюции представлений о ресентименте этот субъект конструируется в зависимости от потребностей разоблачителя ресентимента. Но конструируется он уже не так откровенно и прямо, как это было у основоположников концепции, а косвенно – как нечто само собой разумеющееся, как часть существующего нормативного порядка, являющегося результатом консенсуса здесь и сейчас. Одним из показательных вариантов своего рода переходного звена от нишцевско-шелеровского аристократа к современному comparator'у можно считать образ элитария, нарисованный Вильфредо Парето. Действительно, теория элит Парето является примером мышления, разворачивающегося в той же парадигме, что и обнаруживающий ресентимент взгляд Ницше и Шелера. Это взгляд на модерновое общество с точки зрения уже показавшей свою текучесть образцовой нормативности. Тут тоже присутствует образ обобщенной «аристократии» или «элиты», превосходящей массу по ряду параметров. Паретовские элиты, как и ницшевская аристократия, в меньшей степени подвержены чувству, чем массы; они отчетливо осознают свои интересы; до тех пор, пока они жизнеспособны, они не утрачивают воли к власти и способности применять насилие. Парето, как Ницше и Шелер, яростно разоблачает гуманизм и прочие, с его точки зрения, лицемерные и лживые идеологии, которые он фактически рассматривает как плоды ресентиментной тактики выдачи нужды за добродетель, а именно – бессилия за высокую мораль: «Обличительный пафос Парето направлен против “сантиментальных” идеологий, при помощи которых народу демагогически доказывали, что сила должна быть заменена убеждением, способностью к компромиссам, гибкостью и т. п. Лозунги демократии и гуманизма являются для Парето наиболее ненавистными. Гуманизм, по мнению Парето, равен бессилию и проповедуется тогда, когда выявляется неспособность к действию, к управлению, к удержанию власти. Гуманизм равен самоубийству. Демократия, которая “в наше время становится политической системой всех цивилизованных народов”, является в действительности “наиболее пустым” из всех возможных не поддающихся определению пустых понятий, “даже более пустым, чем религия”»[383]. История – кладбище аристократий, потому что выродившиеся элиты сменяются «контрэлитами». Но что такое контрэлиты? Это, в описании самого же Парето, социальные группы, ввиду своего положения пронизанные ресентиментом. Они состоят из людей, обладающих всеми качествами правящих элит, но не обладающих их статусом и не могущих его приобрести легальным путем ввиду остановки социальных лифтов. Поэтому контрэлиты захватывают власть, а затем становятся на путь вырождения, как и их предшественники[384]. И это главное, остальное – шелуха. Характерно и неприятие неуместного морализма в политике, отталкивающееся от циничного представления о ней как только о борьбе за власть и ресурсы: «Есть даже личности, которые верят, что являются носителями честности, морали и общественного блага, в то время как в действительности их деятельность является не чем иным, как клоакой для интриг тех людей, которые находятся возле “делания денег”»[385].

Вымышленная аристократия Ницше и Шелера, как мы показали выше, имеет не очень много общего с реальной. Такова же искусственность конструируемых Парето образцов нормативности в виде элит, что, в частности, отмечает Елена Осипова, говоря, что «примеры, приводимые итальянским социологом, являются скорее иллюстрациями, чем доказательствами. Любой из них может быть интерпретирован совершенно иначе»[386]. Иными словами, в обоих случаях мы имеем дело не с описанием реальности, а скорее с особого рода настроением, предрасположенностью обнаруживать в ней если не ресентимент, то весьма сходный образ чувств, мышления, восприятия мира. В конечном счете мы обнаруживаем здесьобраз мысли, последовательно отталкивающийся от любой наличной, реально существующей нормативности в пользу нормативности мифической, приписываемой искусственно сконструированному социальному субъекту.Но при всей преемственности (или параллелизме) теории Парето с построениями Ницше и Шелера его образец нормативности хотя и восходит к ницшевско-шелеровскому аристократу, но является гораздо более текучим. Парето уже не так открыто апеллирует к конкретному классу (аристократии); в качестве образца рассматриваются вообще «элиты» во всем разнообразии «львов» и «лис», «рантье» и «спекулянтов» и т. д. «Элиты» же являются лучшими не в целом, «по природе», а лишь по совокупности способностей к удержанию власти. Это означает, что другие социальные группы, обладая иными способностями, могут считать их не менее, а то и более социально значимыми и получают основание полагать себя, а не элиты образцом нормативности. Таким образом, абсолютная нормативность уступает место относительной: поливариантность нормативности, пока касающаяся только элит, предшествует многообразию нормативных образцов современных обществ.

Есть основания рассматривать такое многообразие как норму для либерально-демократического, капиталистического общества, в котором данный субъект не имеет (по крайней мере на уровне идеологии) четкой классовой привязки. Это «человек»

Однако именно потому, что в модерновом обществе образ нормативного субъекта для сравнения столь расплывчат, а в своих истоках и вовсе мифологичен, по отношению к нему любой реальный социальный субъект либо будет являться отклонением, либо без особого труда может быть описан в качестве такового – то есть как «человек ресентимента». И действительно, если суммировать, условно говоря, «правые» и «левые» взгляды на современное общество, сформулированные в русле концепции ресентимента, то оно оказывается пропитанным ресентиментом сверху донизу. Взгляд, обнаруживающий ресентимент, будь он правым или левым, – это в своей основе взгляд субъекта, желающего выступать с позиции«господина» и «нормы».Проблема заключается в том, что это желание не может быть удовлетворено. Обличитель ресентимента, во-первых, на самом деле не является господином, и, во-вторых, он не может забывать, что одна из норм данного общества все еще заключается в том, что господином считать себя нельзя. При этом неким слабым эквивалентомгосподина как олицетворения нормыявляется морально привилегированный статус жертвы[389]. Потребность быть господином влечет за собой стремление получить статус жертвы – путь, которым идут как многочисленные меньшинства вроде феминисток и трансгендеров, так и представители правопопулистских течений. Подпитываемые этой практикой взаимные обвинения в ресентименте в лучшем случае приводят к воспроизводству «привилегий тупика», в котором свобода исчезает из-за ресентимента[390]. Иными словами, в современном обществе нет зон, свободных от ресентимента, потому что последний является для него едва ли не главной «духовной скрепой». Он неустраним, поскольку все сравнивают себя со всеми и никто не является олицетворением нормы. Реальная «норма» модернового общества обнаруживается скорее как нечто объективно существующее, но не желательное и не привлекательное. Это есть некая серая обыденность и «обычность», от которой должен бежать человек, если только хочет развить в себе некоторую уникальность и стать «успешным», с точки зрения как многочисленных коучей, так и неолиберальных и близких к ним идеологов. Но именно в силу своего негативного характера такая «норма» и является условием пронизывающего все ресентимента.

Глава 10. Предостерегающее лирическое отступление

Несмотря на то, что, как мы показали выше, при наличии определенной идеологической и методологической установки ресентимент можно обнаружить где угодно, равно как и объяснить им что угодно, мы бы хотели на конкретном примере показать, что далеко не всегда следует это безоглядно делать – даже в тех случаях, которые кажутся бесспорно подходящими. Один из таких случаев – достаточно популярное представление о том, что, как писал Шелер, русская классическая литература пронизана ресентиментом, особенно если обратиться к произведениям Достоевского. У этого классика действительно немало героев, которых можно легко описать как одержимых ресентиментными чувствами и пытающихся их рационализировать. Особенно выдающимся примером является Павел Федорович Смердяков, которого российский переводчик Макса Шелера Александр Малинкин характеризует как едва ли не классический ресентиментный тип. Из ресентимента фактически выводится и такой феномен, как «смердяковщина». Последний у нас давно является негативным ярлыком, обретшим популярность по мере того, как модно стало ругать либерализм вообще и особенно либерализм такого рода, который замешан на нелюбви к своей родине и преклонении перед Западом. Тут как нельзя кстати оказывается часто цитируемый диалог из «Братьев Карамазовых» между Смердяковым и его поклонницей Марьей Кондратьевной:

…Я всю Россию ненавижу, Марья Кондратьевна.

– Когда бы вы были военным юнкерочком али гусариком молоденьким, вы бы… саблю бы вынули и всю Россию стали бы защищать.

– Я не только не желаю быть военным гусариком, Марья Кондратьевна, но желаю, напротив, уничтожения всех солдат-с.

– А когда неприятель придет, кто же нас защищать будет?

– Да и не надо вовсе-с. В двенадцатом году было на Россию великое нашествие императора Наполеона французского первого, отца нынешнему, и хорошо, кабы нас тогда покорили эти самые французы: умная нация покорила бы весьма глупую-с и присоединила к себе. Совсем даже были бы другие порядки-с…[391]

Взгляды, озвученные Смердяковым в этом диалоге, действительно не были исключительно плодом авторского преувеличения. В конце концов, вероятно, вдохновивший Достоевского Владимир Печерин, знаменитый своей россиененавистнической поэмой, и в самом деле был реальным человеком. А если вспомнить громко прозвучавшее в 1990-е «пили

Тем не менее, если попытаться осмыслить образ Смердякова в целом (а он явно не исчерпывается приведенным выше диалогом), возникает ощущение, что со Смердяковым «что-то не так». Хотел ли того Достоевский или нет, этот персонаж получился избыточно глубоким, сложным и неоднозначным. Борис Межуев неслучайно заметил по данному поводу, что убийцы и самоубийцы Достоевского «вообще редко являются проходными персонажами, тем более те из них, кого писатель наделяет той болезнью, от которой страдал сам, – а именно падучей. До Смердякова эпилептиками в романах писателя выступали либо положительные герои – князь Мышкин и девочка Нелли из “Униженных и оскорбленных”, либо герои сумрачные и странные, наделенные загадочным обаянием, – Мурин из “Хозяйки” и Кириллов из “Бесов”. Смердяков странным образом выбивается из этого ряда, с первого взгляда он кажется мелким инфернальным злодеем уровня Липутина или же Петра Петровича Лужина. Но есть в этом персонаже что-то загадочное, что ставит его вровень с богоборцами и почти святыми, – какая-то особая, не совсем “лакейская”, черта, хотя именно “лакейство” Смердякова постоянно подчеркивается повествователем. Как и во многих других злодеях у Достоевского, в Смердякове есть что-то сверхчеловеческое»[392]. Еще более категоричен Алексей Широпаев, по мнению которого «Достоевский боялся Смердякова и потому сделал из него почти карикатуру, почти насекомое. Достоевский изобразил Смердякова грязным, смердящим подонком, вызывающим прямо-таки физическое отвращение, и лишь после этого позволил ему вкратце, бегло выразить свое кредо… <…> Подозреваю, что и отцеубийцей этот персонаж стал по воле автора лишь затем, чтобы произнести свою хрестоматийную фразу про двенадцатый год. Отвратительность Смердякова должна была сделать отталкивающими и мысли, которые он высказывает. Отвратительными настолько, что уже не хочется в них вдумываться. По существу, патриот Достоевский при помощи образа Смердякова демонизировал своих идеологических оппонентов. <…> Смердяков – вот самый интересный и непонятый брат Карамазов. И самый умный, самый глубокий, в чем-то наиболее близкий к народу. Он наиболее смело и интересно заявил тему о России. Независимо от воли автора, он взломал лед ментальных табу. Одной своей фразой он вышел за пределы сусальной “русскости”, “православия”, “родины”, России. Он освободился от России как фетиша, взглянув на нее с точки зрения здравого смысла и нормальных человеческих интересов»[393].

Как бы то ни было, великий писатель соединил в Смердякове отталкивающий человеческий тип и отвратительные для него политические взгляды – как будто бы с тем, чтобы они выглядели еще отвратительней. Если рассматривать образ Смердякова исключительно в ракурсе жупела «смердяковщины», то выходит, что Достоевский связал неприемлемый тип либеральных воззрений с человеком, столь озлобленным на себя и мир и опустошенным разного рода саморазрушительными переживаниями, что он в итоге покончил с собой. И, на первый взгляд, он своей цели достиг, если не считать, опять же, послевкусия, которое заставляет подозревать, что со Смердяковым «что-то не так» и что к плоской «смердяковщине» это не сводится.

Но что же именно «не так»? В чем заключается проблема? На наш взгляд, она заключается в следующем: для того чтобы показать отвратительность особого рода «либерализма», образ Смердякова избыточен. А избыточен он в силу наделения его утрированными чертами человека ресентимента. То, что Смердяков во многом выглядит именно как человек ресентимента, трудно оспорить. Макс Шелер без сомнения бы включил его в число таковых героев русской классической литературы, которая, по его мнению, была пропитана ресентиментом: «Ни одна литература так не переполнена ресентиментом, как молодая русская литература. Книги Достоевского, Гоголя, Толстого просто кишат героями, заряженными ресентиментом»[394]. Александр Малинкин имеет основания считать, что первой причиной возникновения смердяковщины как уникального российского культурно-исторического феномена является то, что Ницше в книге «К генеалогии морали» квалифицировал как ressentiment[395].

И действительно, Смердяков описывается Достоевским как классический человек ресентимента, начиная от обстоятельств рождения и заканчивая жизненными перипетиями и внутренним миром. Достоевский, не зная, конечно, этого слова, описывает Смердякова в характерной для концепции ресентимента парадигме. Смердяков – бастард, его жизненная ситуация весьма характерна для формирования ресентиментных чувств. С этой точки зрения его антипатриотизм, который с давних пор замечается в первую очередь сторонниками популярной интерпретации смердяковщины, понятен. Смердяков не отождествляет себя с дворянами – «военным юнкерочком али гусариком молоденьким», которыесвоюдворянскую родину защищают. Потому что он сам хотя по рождению мог бы претендовать на дворянский статус, его обидным образом лишен. И его радикальная (если не сказать – утрированная) «переоценка ценностей» очень характерна в плане решительного отвержения аристократических доблестей теми, для кого «зелен виноград». Взгляды Смердякова обыгрываются так, будто они являются следствием не здравого размышления полноценного, «нормального» человека, с которым можно говорить на равных, а плодом психики ущербного индивида, выродка, порождения «банной мокроты», как говорит о нем слуга Федора Карамазова Григорий. Это типичная теоретическая оптика сторонников концепции ресентимента, которые априорно отказывают своему объекту в «нормальности», здоровой рациональности, объективности и в конечном счете – равном с собою достоинстве.

Итак, Смердяков – ресентиментный тип, и уже одно это должно сделать его отвратительным. Дело выглядит так, что обличение человека в ресентименте его безнадежно дискредитирует, в то время как уличающий в ресентименте совершенно некритически полагает себя занимающим безупречную с моральной точки зрения позицию. В самом деле, если такие моральные авторитеты, как Ницше и Шелер, столь уничижительно отзывались об обнаруженном ими же ресентименте, то они, несомненно, знали, что говорят. Ресентимент действительно существует как объективный социальный феномен – и именно с таким моральным бэкграундом, которыйприписывает ему взгляд, обнаруживающий ресентимент.Иными словами, если в парадигме концепции ресентимента ресентиментный тип – это плохо, значит, так оно и есть.

Проблема заключается в том, что в очень важном аспекте с самой концепцией ресентимента в ее чистом виде «что-то не так». И это «не так» очевидно с первых же страниц работ Ницше и Шелера, стоит только задуматься, кому принадлежит взгляд, обнаруживающий ресентимент, с чьей точки зрения ведется повествование, кто является морально-антропологическим образцом. Как мы показали выше, образец этот – господин, аристократ, барин. Со страниц произведений Ницше и Шелера встает образ человека ресентимента, который является плодом таких пронизанных несправедливостью, неравенством, насилием отношений между людьми, в которых униженные и оскорбленные имеют основания полагать, что они обладают не меньшим достоинством, чем их притеснители. При этом взгляд, с готовностью обнаруживающий этот самый ресентимент у других, – изначально взглядаристократа и господинана всякую чернь и быдло, причем взгляд именно в такой момент, когда чернь начинает осознавать свое достоинство (в формах, которые господину кажутся извращенными проявлениями больной природы). И

Но если обнаруживающий ресентимент взгляд – это взгляд господина на им же униженного и оскорбленного, то именно последний, а не первый заслуживает сочувствия. Особенно если все его «предательство» заключается в «мыслепреступлении». И когда обвинение в предательстве и измене звучит с позиции барина, то сомнительно с моральной точки зрения начинает выглядеть именно барин.

Сомнения усиливаются, когда барин отождествляет себя с Родиной и измену себе рассматривает как измену Родине, даже если измена эта совершается только в мыслях. (В сущности,ресентимент – это и есть, с точки зрения барина, измена ему раба в мыслях и чувствах: «восстание рабов в морали»!)«Не имеет значения то, – как бы говорит барин рабу, – что этояоскорблял и унижал твое достоинство. Главное, чтотыне выдержал и изменил мне, а значит, и Родине, и потому мои грешки меркнут перед твоим преступлением. Теперьтывиновен, а я – нет, мне все прощено самим фактом твоей измены. Поскольку ты впал в такую бездну греха, сравнительно с моими мелкими грешками, мне все теперь по отношению к тебе позволено и каяться мне не в чем. Так было и так будет впредь, потому что я барин, а ты быдло; это и есть главный закон бытия и последняя правда жизни. Вот смотри сам, сказал я устами Федора Карамазова: “А Россия свинство. Друг мой, если бы ты знал, как я ненавижу Россию… то есть не Россию, а все эти пороки… а пожалуй что и Россию…”[396]. И что же? Все забыли про это – потому что я барин и мне можно. А ты поди-ка скажи то же самое – заклеймят тебя либералом и еще двести лет поминать будут. Смердяков не даст соврать». Вот это и есть подоплека взгляда барина, обнаруживающего ресентимент у своего холопа: претензия на безнаказанность.

Любопытно воспроизведение барского взгляда сегодня, которое мы обнаруживаем у Александра Малинкина. Поскольку это некритически следующий за барской-аристократической точкой зрения взгляд, онв первую очередьвидит«презрение и ненавистьг. Смердякова к родному отечеству, ко“всейРоссии”». Но не менее показательны следующие за этим уточнения и оговорки. С одной стороны, Малинкин вынужден признать, что «причиной перманентного, ставшего традиционным воспроизводства в России смердяковщины является неизменно практикуемый, но в корне ошибочный подход высших европейски образованных слоев нашего общества (“интеллигенции”, “элит”) к обновляющему реформированию страны через насильственное навязывание “отсталому” российскому народу западного культурно-цивилизационного образца “догоняющей” модернизации, который ломает традиционный уклад жизни, осуществляя подмену родного старого на новое чужое»[397]. С другой стороны, он утверждает: «…расположенность к предательству вырастает из чувства неизбывной жалости к самому себе как якобы преданному, брошенному на произвол судьбысвоими,поэтому ненависть к ним и желание их предать переживаются в форме (иллюзорной) компенсации, мести за эту мнимо нанесенную и в принципе не прощаемую обиду.Особенность смердяковщины заключается в том, что она ведет к предательству своих, потому что они якобы сами предатели и должны быть устранены как враждебное препятствие на пути к светлому будущему страны и всего человечества(курсив наш. –Л. Ф.)»[398].

Иными словами, тут, в принципе, на корню отрицается сама возможность предательства элит. Оно не предательство, а «якобы предательство». В самом деле, «изменников на престоле не бывает». Очевидно, это не измена, а «ошибки», совершаемые в ходе государственно необходимых мероприятий, и вообще «лес рубят – щепки летят», что уж тут поделать. Плохо все это, конечно, но извиняться тут не за что и незачем – барин в очередной раз оправдал себя. А вот предатель из народа, к престолу не близкий, – однозначно предатель, не могущий рассчитывать на снисхождение. Потому что не понял он высокой государственной необходимости, не стал терпеть.

Сразу оговоримся: сказанное выше не означает, что предательство Родины есть нечто хорошее и оправданное. Это значит, что описанный выше дискурс обличения чужого ресентимента, который уличает в предательстве и прочих мерзостяхдругих,– взгляд на мирс точки зрения баринасо всеми вытекающими отсюда особенностями. И поэтому, некритически воспроизводя парадигму концепции ресентимента, следует отдавать себе отчет в том, что ты встаешь именно на эту позицию – позицию субъекта, считающего себя выше черни по умолчанию и рассчитывающего на безнаказанность там, где чернь будет непременно наказана.

Возвращаясь к Смердякову, заметим, что в его случае тезис о мнимости предательства («якобы») со сторонысвоихесли не полностью неуместен, то спорен. В чем суть социального положения, становящегося питательной почвой для ресентимента? В том, что оно до известной степени промежуточное. По словам Макса Шелера, «раб, по природе являющийся рабом или чувствующий и сознающий себя рабом, не испытывает никакого чувства мести, когда хозяин оскорбляет его; точно так же – и распекаемый слуга-подхалим, и ребенок, получающий затрещину. Наоборот, высокие, сдерживаемые втуне притязания, гордыня, не соответствующая внешнему статусу, особенно благоприятны для пробуждения чувства мести»[399]. Кроме того, «максимально сильный заряд ресентимента должен быть в таком обществе, где, как у нас,почти равные политические права и соответственно формальное, публично признанное социальное равноправие(курсив наш. –Л. Ф.)соседствуют с огромными различиями в фактической власти»[400]. Таково же и положение Смердякова, которому уготована была судьба лакея при своем так и не признавшем его отце-аристократе[401]. Он точно не относится к «рабам по природе», которые «не испытывают никакого чувства мести», скорей наоборот. По происхождению он не совсем аристократ, но и не совсем простолюдин. Умом и иными качествами он, пожалуй, не уступает представителям привилегированного класса из своей же семьи. На фоне отца и братьев Смердяков не выделяется какими-то особыми пороками, зато явно превосходит некоторых из них деловыми качествами – как беспутного Дмитрия и «не от мира сего» Алексея[402]. Но самое большее, на что он может рассчитывать, – открыть свой ресторан на Петровке. И сам тот факт, что Достоевский сделал Смердякова именно лакеем, не случаен. «Достоевский в образе лакея как человека, занимающего низшую ступень на социальной лестнице, воплощал собственный опыт (психологической, а не социальной) униженности. Лакей – это был знак, а не социальная характеристика: знак некоей неполноценности, непригодности, презрительного, по крайней мере насмешливого отношения окружающих, которые в силу этого становятся “господами” – господами положения», – замечает Борис Парамонов[403]. Иными словами, ресентимент как самого Достоевского, так и Смердякова – это реакция на поведение субъектов,

После анализа манипуляций, которые Достоевский и все прочие, принимающие во внимание исключительно антипатриотический пассаж Смердякова, проделывают с этим персонажем, остается послевкусие несправедливости, ханжеского лицемерия и двойных стандартов. Тем не менее Достоевский проницательно ухватил нерв того, что позже назовут ресентиментом: это бунт против барина и того, что с этим барином ассоциируется, против всего, что себе барин монопольно присвоил. И если барин безраздельно присвоил себе право, в соответствии с Ницше, одно по своему вкусу считать добром, а другое злом, а также наложил свою длань на всяческие высокие ценности, такие как «Россия» или «патриотизм», – что ж, значит, «я всю Россию ненавижу». Только так и может выразить Смердяков свое неприятие мира, в котором игра всегда идет в одни ворота, обозначить смысл своего бунта – бунта саморазрушительного, который, быть может, заставит барина если не усовеститься, то в дальнейшем не доводить дело до крайности.

И тем не менее Смердяков не укладывается в прокрустово ложе концепции ресентимента. Какой бы антилиберальный социальный заказ ни хотел исполнить великий русский писатель, выводя образ Смердякова, у него получилось нечто другое. Смердяков отвратителен, он потенциальный предатель и изменник? Может быть. Но он же и «Валаамова ослица» (именно так называет Смердякова Федор Карамазов), которая побуждает пророка и писателя сказатьне то, что хотят от него сильные мира сего, но то, чего хочет Бог, –правду.

А правда заключается в том, что из Смердякова не вышло карикатурного мелкотравчатого «либерала», который ругает все русское и преклоняется перед заграницей. Не получилось плоского уродца, каким сквозь «аристократическое» пенсне обличения чужого ресентимента хотел бы видеть своего противника барин. Смердяков на самом деле не преклоняется перед заграницей: «Если вы желаете знать, то по разврату и тамошние, и наши все похожи. Все шельмы-с, но с тем, что тамошний в лакированных сапогах ходит, а наш подлец в своей нищете смердит и ничего в этом дурного не находит»[406]. Он не корыстен (что приписывают людям ресентимента, имеющим второе дно корыстного умысла); Смердяков отдает Ивану украденные у отца деньги: «Не надо мне их вовсе-с, – дрожащим голосом проговорил Смердяков, махнув рукой. – Была такая прежняя мысль-с, что с такими деньгами жизнь начну, в Москве али пуще того за границей, такая мечта была-с, а пуще все потому, что “все позволено”»[407]. Хотя сам Смердяков и утверждает, что на бунт неспособен[408], его бескорыстное убийство отца и самоубийство являются несомненным бунтом – и притом отнюдь не только в области морали. Он втайне стремится к вере: отрицает перед Иваном, что «уверовал», однако единственная книга, которая лежит у него на столе, – «Святого отца нашего Исаака Сирина слова». В финале фигура Смердякова обретает трагическую глубину, перед которой Иван Карамазов – «прежний смелый человек-с», раздавленный осознанием того, что он невольно явился вдохновителем отцеубийства, – выглядит бледно.

Взгляд, обнаруживающий ресентимент, исходит из наличия нормативного образца социально успешного и психически здорового человека. В классической концепции ресентимента в качестве такового выступает идеализированный аристократ. Сегодня, когда заходит речь о ресентименте, такой образец, претендующий на общезначимость, выделить гораздо трудней, но все равно подразумевается, что он должен быть. Разоблачение Смердякова выглядело бы более убедительным, если бы его окружали «нормальные», «здоровые» люди вроде пышущих душевным, физическим и нравственным здоровьем, уверенных в себе «белокурых бестий». Вот только в романе Достоевского таких найти трудно. Все сколь-нибудь заметные герои либо отмечены печатью какой-то порочности или ущербности, либо откровенно жалкие, смешные, ресентиментные персонажи или «широкие натуры» вроде Дмитрия Карамазова, которые вроде бы как и симпатичны самому Достоевскому, но с оговоркой «широк русский человек, я бы сузил». Если и есть в произведении Достоевского герои, похожие на «нормальных людей», то они выглядят таковыми лишь относительно. А самые близкие Смердякову отец и братья удостаиваются емкой сентенции – «сумасшедший он человек со всеми своими детьми-с»[409].

Яков Кротов пишет по этому поводу, что общество, которое окружало Смердякова, было «таким, что оно привело к революции. <…> В результате революции социум перевернулся. До революции судьи, губернаторы, министры бывали умные и глупые, честные и продажные, но озлобленных – не было. Стали. Революция и есть суд смердяковых над обычными людьми, правление озлобленных»[410]. Но и не дожидаясь революции, все эти баре, братья и отец Смердякова, эти «обычные люди», которые с точки зрения концепции ресентимента должны остаться безнаказанными, таковыми не остаются. Жизнь многих из этих «обычных людей», которые эдак походя создавали моральный ад ближнему в лице Смердякова, если не откровенно идет под откос, то не выглядит и счастливой. Кто с ума сходит, кто стреляется, кто садится в тюрьму. И это – последнее слово Достоевского по поводу Смердякова и его окружения.

Достоевский лишь на первый взгляд описал антигероя Смердякова с присущей концепции ресентимента аристократической, барской точки зрения. Точнее, таким образом,каким бы с барской точки зрения выгляделинеугодная барину мировоззренческая позиция и тот человеческий тип, которому бы барин непременно поручил эту позицию изложить с целью ее окончательной дискредитации. Но по ходу изложения оказалось, что барин и

В конечном счете Достоевский действительно вывел Смердякова как тип, имеющий большое сходство с «человеком ресентимента», но не сводящийся к таковому. Причина проста: как бы пронизанный ресентиментом герой Достоевского помещен в ценностный универсум, который однозначно и четко, – «как будто уже приготовленный к этому вопросу», –не поощряет надменного барского взгляда, ищущего ресентимент у других.Достоевский слишком сильно сочувствовал униженным и оскорбленным, слишком явно отождествлял себя с ними, чтобы последовательно встать на позицию ницшевско-шелеровского аристократа, ищущего ресентимент у бунтующего раба. Поэтому если Достоевский и выполнял идеологический заказ на дискредитацию неугодного русскому барину антипатриотического «либерализма», то получилось это не слишком убедительным, с неустранимым ощущением, что «что-то здесь не так». Равным образом и Смердяков, и прочие «униженные и оскорбленные» герои Достоевского могут быть описаны как ресентиментные типы только вследствие их грубого упрощения. Последнее вызвано тем, что описывающий униженных и оскорбленных в качестве ресентиментных типов встает (хочет он того или нет) на точку зрения надменного барина-comparator’а, для которого в универсуме Достоевского места нет. Исходя из сказанного, мы имеем основание предположить, что, когда нас одолевает желание вслед за Шелером увидеть в русской литературе толпу «заряженных ресентиментом» типов, нам следует, как и в других аналогичных случаях, не соблазняться внешним и частичным сходством. В конце концов, ресентимент обнаруживается лишь под определенным взглядом, которым мы, быть может, готовы смотреть на окружающую нас социальную реальность в гораздо меньшей степени, чем может показаться вначале.

Заключение

Противоречия дискурса о ресентименте, на которые, несомненно, обратил внимание читатель, достигший конца нашего небольшого исследования, в значительной мере выглядят таковыми постольку, поскольку данный дискурс воспринимается как объективистская социологическая концепция. В монографии мы пытались показать, что, напротив, это концепция скорее идеологически и классово детерминированная (хотя она к этому и не сводится полностью). Ее противоречия суть противоречия, изначально вытекающие из социального бытияусловнойаристократии как господствующего класса, в целом удовлетворенного своим положением, но неудовлетворенного на индивидуальном уровне, разделенного, живущего в условиях неравенства равных.

Является ли характерная для дискурса ресентимента «сентиментальная потребность во взаимных обвинениях и компенсации» следствием Французской революции, порожденной противоречиями Старого порядка, и последующих освободительных движений? Или ресентимент является следствием уже современных демократий, потому что чем более эгалитарным становится общество в принципе, тем более его фактическое неравенство воспринимается как оскорбление?[413] Иными словами, порожден ли ресентимент в первую очередь Современностью или тем, что предшествовало ей?

Как мы показали в нашем исследовании, эти точки зрения не исключают друг друга. Ресентимент порождается вовсе не обязательно в низах. Исторически он возникает как неотъемлемая часть мироощущения социальных групп, внутри которых отношения строятся по принципу «неравенства равных». И этот принцип в одинаковой мере актуален как для средневековых аристократий, так и для современных демократий.

Разумеется, наша интерпретация классической концепции ресентимента не претендует на исчерпывающий характер. Она в первую очередь критическая, а это подразумевает дистанцирование от того, что сами авторы классических концепций ресентимента думали об обнаруженном ими феномене. Поэтому мы заранее согласимся с ожидаемым замечанием, что воззрения Ницше и Шелера значительно сложней, чем они здесь представлены.

Завершая наше исследование, мы в полной мере осознаем, что за его пределами остается ряд важных вопросов, имеющих непосредственное отношение к рассматриваемой нами проблематике. Прежде всего, это вопросы, касающиеся собственно психологических аспектов ресентимента, различения его как индивидуального и группового психологических состояний, как устойчивого синдрома личностных характеристик, как характеристики групповой идентичности. Также нас можно упрекнуть в том, что мы недостаточно отчетливо проводим разграничение между ресентиментом и психологическими защитами, которые искажают восприятие социального неравенства.

В свое оправдание мы можем сказать, что предпринятое нами исследование не является психологическим. Кроме того, мы с самого начала скептически относились к классическим описаниям ресентимента как объективного социально-психологического феномена. Несмотря на то, что в своем исследовании мы исходили из работ Фридриха Ницше и Макса Шелера, мы не смогли игнорировать ту слишком явно искажающую перспективу морально-политическую оптику их воззрений, при посредстве которой была сформирована классическая точка зрения на ресентимент. Поэтому ресентимент описывался нами как феномен, который, имея под собой объективные основания, не в меньшей степени является идеологическим и моральным конструктом, формируемым с определенных сословных и классовых позиций с определенными целями. В конечном счете нас не в меньшей степени, чем ресентимент, интересовал взгляд, обнаруживающий ресентимент. Разумеется, все сказанное ни в коей мере не «отменяет» проблематику ресентимента, но, как мы смеем надеяться, привносит в ее рассмотрение

Нас интересовало не только то, чем концепция ресентимента и сам ресентимент являются, по мнению Ницше и Шелера. Предмет нашего интереса – сама специфика взгляда, обнаруживающего ресентимент там, где другой взгляд, быть может, обнаружил бы нечто другое – например, праведное негодование, объяснимое желание отомстить, объективно обусловленное бессилие и т. д., но не специфический феномен ресентимента во всей его сложности. Поэтому в данном исследовании наибольшее внимание уделено тому аспекту классической концепции ресентимента, с которым проявляется прямая преемственность взгляда (правого или левого), обнаруживающего ресентимент в настоящее время. Именно поэтому делается акцент на ницшевско-шелеровской фигуре аристократа как вымышленного нормативного образца, с точки зрения которого некоторые другие социальные позиции рассматриваются как позиции носителей ресентимента.

Главная специфика мышления, обнаруживающего ресентимент, заключается, с нашей точки зрения, в следующем. Генетически это мышление является принадлежностью привилегированных, господствующих социальных групп. Их уязвленные представители могут постоянно испытывать недовольство, зависть, ревность, гнев, возмущение, желание отомстить, чувство бессилия и прочий букет эмоций людей, настоятельно желающих, но не способных изменить свое положение, а если и изменяющих его, то зачастую чудесным образом, случайно. Причинами могут являться отсутствие способностей, лень и другие пороки, которые они маскируют рассуждениями о сословной чести, делающей неприемлемым ряд занятий (и сопутствующих им усилий, конечно), которые помогли бы им поправить по крайней мере имущественное положение. Чувства этих представителей привилегированных классов, их оценки окружающей действительности, замечания по поводу нравов, царящих в их социальной среде, могут быть сколь угодно едкими, проницательными и остроумными. Но из них никогда не вытекает серьезного намерения изменить порядок вещей, который в целом кажется им если не приемлемым, то естественным. Поэтому концепция ресентимента, проистекающая из такого мировосприятия, «объясняет» народные массовые восстания с помощью редукционистской психологии, ссылаясь на разрушительную зависть неимущих к имущим, а поведение их вождей – личным недовольством.

Тем более удивительным, непостижимым и оскорбительным для этого мышления является не менее непреложный факт, что кто-то, испытывающий вроде бы такие же чувства и разделяющий такие же мысли, вдруг заходит дальше привычного брюзжания и начинает заниматься (о ужас!)переоценкой ценностей.Главная проблема изначального квазиаристократического дискурса, обнаруживающего ресентимент, начинается тогда, когда он от снисходительно-брезгливого, терпимого отношения к ресентименту как пассивной защите человеческого достоинства переходит к гневному обличению ресентимента как практического действия. Дискурс этот не замечает, как впадает в противоречие с самим собой, когда бессильный носитель ресентимента вдруг заменяется сильным и агрессивным. Еще больше носителей этого дискурса возмущает то, что с течением времени переоценка ценностей лишает их морального авторитета. Ужасно и то, что переоценка ценностей рано или поздно приводит к созданию философий и теорий, призывающих к слому старого порядка, к изменению мира, к революции. Последние не делаются в белых перчатках и не совершаются ангелами – это очевидно, и на это постоянно указывает обладатель мышления, ищущего ресентимент. Но единственное, чего ему удается добиться, – это то, что взгляд желающих изменить мир становится несколько более трезвым под воздействием контрреволюционной критики. Потому что взгляд, обнаруживающий ресентимент у революционеров, подобен унтер-офицерской вдове, которая высекла сама себя. Ведь суть претензий критиков ресентимента заключается в следующем: на практике революционеры непоследовательны именно потому, что многие из них внутри все еще остались теми самыми своекорыстными, притворяющимися людьми Старого порядка, которыми являютсясами обличители ресентимента.

Словом, критика ресентимента, как мы неоднократно отмечали, – это исходно «правый» в традиционном понимании дискурс, и таковым он остается в очень значительной мере до сих пор. Тем не менее реалии модерновых обществ обусловливают сходство базовых констант бытия их обитателей с бытием реального класса аристократов прошлого: в обоих случаях это бытие в обществе, где господствует принцип «неравенства равных».

В этих условиях дискурс о ресентименте может быть прочитан и прочитывается как рассказ об объективно не существующем господствующем классе, к которому большинство общества хотело бы себя причислять, но либо уже не может, либо не уверено в том, что может. Перефразируя Хадас Вайс, оно начинает подозревать, что «мы никогда не были господствующим классом», но все еще хочет им быть или хотя бы казаться таковым в собственных глазах.

Так появляется почва для, условно говоря, «левого» или леволиберального дискурса о ресентименте. Этот дискурс, вслед за Фредриком Джеймисоном, прежде всего замечает, что «правая» теория ressentiment, «где бы она ни появлялась, всегда сама будет порождением и выражением ressentiment»[414]. Поэтому ресентиментные чувства он начинает с легкостью обнаруживать у представителей (относительно) привилегированных социальных групп, которые в процветающих модерновых обществах оказываются довольно многочисленными. Для него не оказывается сюрпризом, что «современные носители ressentiment – это не совсем группы без власти… <…> Ресентимент не может быть просто оружием фактически бессильных, а скорее должен рассматриваться как оружие тех, кто защищает свои (даже если иногда только относительные) привилегии»[415].

Сегодня, как и вчера и позавчера, упрек в ресентименте остается упреком в сокрытии постыдного, в не мотивированном объективными причинами недовольстве, необоснованных претензиях. Когда людей уличают в ресентименте, это нередко значит, что с ними не хотят обсуждать их проблемы всерьез. Поэтому левые говорят о ресентименте тех, кто не желает вникать в действительные источники социальных проблем, а правые уличают в ресентименте якобы только завидующих и злобствующих, вместо того чтобы решать проблемы. С обеих сторон звучат упреки в зависти, безволии и самообмане. Но в итоге это значит лишь то, что ресентимент одновременно – и норма, и признак перманентного кризиса нормативноценностной сферы современных обществ.

Завершая это небольшое исследование, мы вынуждены признать, что в конечном счете наличие ресентимента как объективно существующего феномена, привязанного к конкретной социальной группе, представляется труднодоказуемым. По крайней мере, констатация такого ресентимента, чтобы выглядеть убедительной, должна обставляться рядом оговорок. Как мы выяснили, сходный по содержанию комплекс чувств и рационализирующих их этических, религиозных, идеологических построений признается ресентиментом лишь в той мере, в которой оценивающий его претендует на позицию comparator’a. Последняя же подразумевает отождествление обличителя с неким нормативным образцом, в сравнении с которым все прочие социальные позиции выглядят пронизанными ресентиментом. Но кто этот образец? Ницшевско-шелеровский аристократ? WASP? «Успешный человек»? Человек вообще с его неотъемлемыми «правами человека»? Еще десяток-другой социальных позиций, многие из которых связаны с претензией если не на материально-финансовую и статусно-правовую, то на морально-этическую «образцовость»? В итогересентимент оказывается отклонением от нормативного образца, который без достаточных оснований претендует на общезначимость.При этом позиция носителя этого образца, comparator’a, не просто позиция социального субъекта, который эмоционально нейтрально фиксирует отклонение от нормы тех, у кого обнаруживается ресентимент. В ней все еще слышится сильный отголосок претензии ницшевского аристократа на моральное

Таким образом, мышление, обнаруживающее ресентимент, – это не специфически аристократическое, не буржуазное или интеллигентско-буржуазное, не левое и даже не однозначно правое мышление. Скорее, это мышление, обесценивающее всякую, как революционную, так и реакционную, политическую активность и в этом смысле могущее быть взятым на вооружение кем угодно. В последнем случае оказывается, что одержимые ресентиментом люди противостоят друг другу и озабоченное чужим ресентиментом мышление борется с самим собою. Поэтому ресентимент, с нашей точки зрения, в первую очередь – это следствие обнаруживающего его взгляда (или, выражаясь иначе, принятой на вооружение всеми подряд специфической теоретической стратегии) и лишь во вторую – объективно существующий социальный феномен.

И это неудивительно, поскольку, как мы попытались показать, мышление, обличающее ресентимент, в конечном счете уязвлено неразрешимой проблемой субъекта, являющегося носителем нормативности и стабильности в современных обществах. Поэтому, порожденное на правом фланге философско-политической мысли, оно может быть воспринято и левыми, и либералами в той мере, в которой они апеллируют к ускользающим нормам «текучей современности» и претендуют на роль ихединственныхзащитников.

Библиография

[frau-zapka]Радикальный феминизм vs интерсекциональность. 20.12.2012. URL: https://frau-zapka.livejournal.com/36745.html (дата обращения: 30.03.2022).

[muna_cynepcmap] [Тарасов И.]Рассуждения о ressentiment: Зильбертруд vs Ницше. 21.01.2015. URL: https://pycckue-cka3ku.livejournal.com/1486322.html (дата обращения: 20.02.2022).

[trim_c]Юваль Ной Харари: «Мы живем в мире, который пытается нас хакнуть»: интервью. 21.04.2014. URL: https://trim-c.livejournal.com/3196909.html (дата обращения: 30.03.2022).

Абдрашитова И. В.Феномен ресентимента в философии Фридриха Ницше: автореф. дис… канд. филос. наук. 09.00.05 / Морд. гос. ун-т им. Н. П. Огарева. Саранск, 2006.

Абрамс Л.Формирование европейской женщины новой эпохи. 17891918. М.: Изд. дом ГУ – ВШЭ, 2011. (Исследования культуры).

Аджемоглу Д., Робинсон Дж. А.Почему одни страны богатые, а другие бедные: Происхождение власти, процветания и нищеты. М.: АСТ, 2015. (Мировой бестселлер).

Альберти Л. Б.Книги о семье. М.: Языки славянской культуры, 2008.

Амери Ж.По ту сторону преступления и наказания. М.: Новое изд-во, 2015.

Аристотель.Политика // Аристотель. Сочинения: в 4 т. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 375–644.

Аристотель.Риторика. Поэтика. М.: Лабиринт, 2000.

Аркус Л.Сеанс № 67. Время ресентимента: [интервью с М. Ямпольским]. 07.05.2018. URL: https://seance.ru/articles/67-ressentiment/ (дата обращения: 20.02.2022).

Бакшутова Е. В.Проблема ресентиментоемкости этоса сетевой среды: социальная эпистемология сетевого ресентимента // Вестник Самарского государственного технического университета. (Психолого-педагогические науки). 2018. № 3 (39). С. 19–35.

Берве Г.Тираны Греции. Ростов-н/Д.: Феникс, 1997. (Ист. силуэты).

Бердяев Н.Новое религиозное сознание и общественность. СПб.: Издание М. В. Пирожкова, 1907. L, 233, [2] с. URL: http://www.odinblago.ru/filosofiya/berdyaev/berdyaev_novoe_rel_sozn/ (дата обращения: 30.03.2021).

Берри П.Эбигейл Адамс призывает мужа «вспомнить дам». 11.08.2021. URL: https://ru.passosdegegant.com/abigail-adams-urges-husband-to-remember-the-ladies-3754 (дата обращения: 30.03.2022).

Беспалова Ю. М., Кондаков В. А.Прекариат в современной России: опасность ресентимента // Известия высших учебных заведений (Социология. Экономика. Политика). 2016. № 2. С. 6–11.

Блум Г.Западный канон. Книги и школа всех времен. М.: Новое лит. обозрение, 2017.

Бовуар С. де.Второй пол: в 2 т. М.: Прогресс; СПб.: Алетейя. 1997. (Б-ка феминизма).

Брукс Д.Бобо в раю: Откуда берется новая элита. М: Ад Маргинем Пресс, 2013.

Быков Д.[Адепты Путина и добродетели хуже ислама] // Собеседник. 2015. № 1. 14–20 янв. URL: https://www.liveinternet.ru/community/lj_ru_bykov/post350179760/ (дата обращения: 20.02.2022; 29 июля 2022 года Дмитрий Быков включен Минюстом РФ в реестр СМИ-иноагентов).

Вайман Н.Ресентимент. Ч. 2. URL: https://snob.ru/profile/30159/blog/1004482/ (дата обращения: 20.02.2022).

Вайс Х.Мы никогда не были средним классом. Как социальная мобильность вводит нас в заблуждение. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021. (Социальная теория).

Вебер М.Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990.

Вебер М.Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии: в 4 т. Т. 2. Общности. М.: Изд. дом ВШЭ, 2017.

Веблен Т.Теория праздного класса. М.: Прогресс, 1984.

Гаврилюк Т., Бочаров В.Интерсекциональность как способ концептуализации гендерного и классового неравенства // Журнал исследований социальной политики. 2018. Т. 16. Вып. 3. С. 537–545. DOI:10.17323/727–0634-2018–16-3–537-545.

Генон Р.Духовное владычество и мирская власть. URL: https://royallib.com/read/genon_rene/duhovnoe_vladichestvo_i_mirskaya_vlast.html#81920 (дата обращения: 30.03.2021).

Генон Р.Кризис современного мира. URL: http://lib.ru/POLITOLOG/genon.txt (дата обращения: 29.03.2021).

Голдберг Дж.Либеральный фашизм: пер. с англ. М.: Рид Групп, 2012. (Полит. животное).

Гомес К.-Д., Круглова Т. А.Концепт «ресентимент» как перспективный теоретический ресурс анализа протестов против оскорбительного искусства // Koinon. 2020. Т. 1. № 1–2. С. 104–124. DOI:10.15826/ koinon.2020.01.1.2.005.

Гофман Т. А.Майорат. URL: https://www.litmir.me/br/?b=56607&p=1 (дата обращения: 30.03.2021).

Гринфельд Л.Национализм: пять путей к современности. М.: ПЕР СЭ, 2012.

Диденко П. И.Ресентимент либеральной интеллигенции // Вестник Волгоградского государственного университета. Сер. 7: Философия. 2012. № 3 (18). С. 79–85.

Достоевский Ф. М.Братья Карамазовы. М.: Эксмо, 2006.

Жвитиашвили А. Ш.Нестабильная занятость и социальное неравенство: западный опыт // Интеракция. Интервью. Интерпретация. 2016. Т 8. № 11. С. 16–26.

Зеленина Г.Кто такие бастарды? 09.08.2017. URL: https://postnauka.ru/faq/79120 (дата обращения: 30.03.2021).

Зомбарт В.Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь. М.: Айрис-пресс, 2004. (Человек и мир).

Зубофф Ш.Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2022.

Исаченко Н.Рессентимент как цивилизационное явление // Манускрипт. 2019. Т. 12. Вып. 11. C. 211–214. DGI:10.30853/manuscript.2019.11.40.

Исаченко Н. Н.Рессентимент как социальное явление в пространстве информационно-сетевого поля // Вестник Челябинского государственного университета. 2019. № 5 (427). Философские науки. Вып. 52. С. 67–72. DGI:10.24411/1994–2796-2019–10511.

Исаченко Н. Н.Феномен рессентимента в контексте формирования политической культуры // Каспийский регион: политика, экономика, культура. 2021. № 4 (69). С. 128–132. DGI:10.21672/1818-510X-2021–69-4–128-132.

История этических учений / под ред. А. А. Гусейнова. М.: Гардарики, 2003. URL: https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Culture/Gusein/index.php (дата обращения: 30.03.2021).

Кагарлицкий Б. Ю.Между классом и дискурсом. Левые интеллектуалы на страже капитализма. М.: Изд. дом ВШЭ, 2017. (Полит. теория). (6 мая 2022 года Б. Ю. Кагарлицкий был признан Минюстом РФ СМИ-иноагентом.)

Кириленко Е. И.Античный агон и опыт соперничества // Вестник Томского государственного университета. (Философия. Социология. Политология). 2018. № 42. С. 127–135. DGI:10.17223/1998863X/42/13.

Клапье де Вовенарг Л. де.Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. Л.: Наука, 1988. (Лит. памятники).

Козлов Д. В.Массовое политическое поведение в современной России в свете концепции ресентимента // Полис. 2017. № 1. С. 85–89. DGI:10.17976/jpps/2017.01.08.

Крастев И.Тернии «нормальности»: конец эпохи имитации // Демонтаж коммунизма: Тридцать лет спустя / отв. ред. К. Рогов. М.: Новое лит. обозрение, 2021. С. 46–66.

Кротов Я.Свойства без человека. URL: http://krotov.info/1/old/2_chelovek/2_svoystva/resentiment.htm?ysclid=lp6rdydmzu143278509 (дата обращения: 29.03.2021).

Кузнецова В. Г.Ресентимент Ф. Ницше как основание радикализма молодежных субкультур // Вопросы культурологии. 2018. № 4. С. 27–31.

Куленко С. В., Стуканов Т. Н.Историческое морализаторство и феномен диссидентства // Проблемы и тенденции развития социокультурного пространства России: история и современность: материалы III Междунар. науч. – практ. конф. / под ред. Т. И. Рябовой; Брян. гос. инженерно-технолог. ун-т. Брянск, 2016. С. 47–54.

Кустарев А.The Word of the Day is Resentment // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре. 2017. № 1. С. 3–10.

Лабрюйер Ж. де.Характеры, или Нравы нынешнего века // Ларошфуко Ф. де. Максимы / Ф.

Ларошфуко Ф. де.Максимы / Ф. де Ларошфуко. Характеры, или Нравы нынешнего века / Ж. де Лабрюйер. Избранные беседы / Ш. де Сен-Дени де Сент-Эвремон. Введение в познание человеческого разума. Размышления и максимы / Л. де Клапье де Вовенарг. Максимы и мысли / С. Шамфор. М.: НФ «Пушкинская б-ка»: ACT, 2004. (Золотой фонд мировой классики).

Ливен Д.Аристократия в Европе. 1815–1914. СПб.: Акад. проект, 2000. (Университетская б-ка: История).

Лошкарева М. Е.Johanna domina Walliae // Вестник Томского государственного университета. История. 2017. № 50. C. 98–102. DOI:10.17223/19988613/50/15.

Льюис К. С.Письма Баламута. URL: https://mir-knig.com/read_263227-19 (дата обращения: 20.02.2022).

Малинкин А. Н.Предать предателей: смердяковщина как элемент российской политической культуры // Вопросы национализма. 2017. № 1 (29). C. 221–238.

Манхейм К.Идеология и утопия // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994. С. 7–276.

Манхейм К.Эссе о социологии культуры // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.: РАО Говорящая книга, 2010. С. 7–265.

Мартьянов В. С.Модерн и революция // Полития. 2020. № 3 (98). С. 6–33.

Медведев С.Русский ресентимент // Отечественные записки. 2014. № 6. URL: https://magazines.gorky.media/oz/2014/6/russkij-resentiment.html (дата обращения: 10.04.2022).

Межуев Б.Происхождение «смердяковщины». 29.11.2021. URL: https://politconservatism.ru/blogs/proishozhdenie-smerdyakovshhiny (дата обращения: 30.03.2022).

Мелетинский Е. М.Герой волшебной сказки. М.: Академия исследования культуры; СПб.: Традиция, 2005.

Мелетинский Е. М.О литературных архетипах / Рос. гос. гуманит. ун-т. М., 1994. (Чтения по истории и теории культуры. Вып. 4).

Миллер А. И.Большие перемены. Что нового в политике памяти и в ее изучении? // Политика памяти в современной России и странах Восточной Европы. Акторы, институты, нарративы / под ред. А. И. Миллера, Д. В. Ефременко. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в Санкт-Петербурге, 2020. С. 8–15.

Монтескье Ш. Л. де.О духе законов. URL: https://www.livelib.ru/book/60565/readpart-o-duhe-zakonov-sharl-monteske (дата обращения: 29.03.2021).

Монтескье Ш. Л. де.Персидские письма. URL: https://librebook.me/lettres_persanes/vol1/120 (дата обращения: 30.03.2021).

Мортимер Я.Средневековая Англия: путеводитель путешественника во времени. М.: Эксмо, 2015.

Мчедлова М. М., Казаринова Д. Б.Политика идентичности: конкуренция новых теоретических смыслов и политических стратегий // Политическая наука. 2020. № 4. С. 13–35. D0I:10.31249/poln/2020.04.01.

Назаров В. Н.Моральный ресентимент как симптом современной квазитолерантности // Научные ведомости Белгородского государственного университета. (Философия. Социология. Право). 2011. № 8 (103). Вып. 16. С. 317–319.

Назиров Р. Г.Священная зола. URL: http://nevmenandr.net/nazirov/zola.pdf (дата обращения: 30.03.2021).

Ницше Ф.К генеалогии морали. Полемическое сочинение // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 407–524.

Норт Д., Вайнгаст Б., Уоллис Д.Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2011.

Обичкина Е. О.Лозунг братства во Французской буржуазной революции конца XVIII века. Минск: Белорусская электронная библиотека (BIBLIOTEKA.BY). Дата обновления: 10.10.2019. URL: https://biblioteka.by/m/articles/view/ЛОЗУНГ-БРАТСТВА-ВО-ФРАНЦУЗСКОЙ-БУРЖУАЗНОЙ-РЕВОЛЮЦИИ-КОНЦА-XVnI-BEKA (дата обращения: 10.04.2022).

Осипова Е. В.Социология Вильфредо Парето: Политический аспект. СПб.: Алетейя, 2004. (Левиафан: Государство. Общество. Личность).

Оссовская М.Рыцарь и буржуа: Исследования по истории морали. М.: Прогресс, 1987.

Павловский Г.Ироническая империя: Риск, шанс и догмы Системы РФ. М.: Европа, 2019. URL: https://pub.wikireading.ru/h7xqsCoORd (дата обращения: 30.03.2021).

Пак Ч.Ресентимент, оценка, знание и социальное действие в учении Макса Шелера: опыт исследования социологии чувств / пер. с нем. А. Н. Малинкина // Социологический журнал. 1997. № 4. C. 151–164.

Паламарчук А. А.Создавая традицию: стратификация знатного общества у лондонских антиквариев начала XVII века // Нобилитет в истории Старой Европы / под ред. С. Е. Федорова, А. Ю. Прокопьева. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2010. С. 80–101.

Парамонов Б. М.К вопросу о Смердякове. URL: https://lit.wikireading.ru/19529 (дата обращения: 30.03.2022).

Пименова Л. А.Монархия и придворное общество во Франции в конце Старого порядка: сб. науч. ст. / под общ. ред. Л. С. Белоусова. М.: Ист. фак. МГУ, 2018. (Тр. ист. фак. МГУ; вып. 116. Сер. II. Ист. исслед.; вып. 67. Подсерия: Научные статьи – ретроспектива; вып. 1).

Подолянец Л. А., Вайнгорт В. Л.Трансформация структуры общества, характера бизнеса и городской среды при переходе к наукоемкой экономике (сравнительный анализ по Санкт-Петербургу и Эстонии) // Технологические тренды и наукоемкая экономика: бизнес, отрасли, регионы: коллектив. моногр. / под ред. О. Н. Кораблевой и др. СПб.: Астерион, 2021.

Понарин Э., Соколов Б.Глобальная политика глазами российской элиты: Анализ данных опросов 1993–2012 гг. // Россия в глобальной политике. 2014. Т. 12. № 5. С. 100–112.

Поппер К.Открытое общество и его враги: в 2 т. М.: Феникс, 1992.

Прокофьев А. В.Справедливость и ресентимент (заметки на полях «К генеалогии морали» Ф. Ницше) // Этическая мысль. 2013. Вып. 13. С. 175–198.

Ревякина Н. В.Благородство и гуманистическая школа (на примере школы Витторино да Фельтре) // Нобилитет в истории Старой Европы / под ред. С. Е. Федорова, А. Ю. Прокопьева. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2010. С. 326–335.

Саркисянц М.Английские корни немецкого фашизма: от британской к австро-баварской «расе господ»: курс лекций, прочитанный в Гейдельбергском университете. СПб.: Акад. проект, 2003.

Свечин А.Эволюция военного искусства. Т. 1. М.; Л.: Военгиз, 1928. URL: https://www.litmir.me/br/?b=42119&p=7 (дата обращения: 10.04.2022).

Секацкий А.Миссия пролетариата: философские и политические очерки. СПб.: Лимбус Пресс, 2016.

Сеннет Р.Падение публичного человека. М.: Логос, 2002.

Скрутон Р.Дураки, мошенники и поджигатели: Мыслители новых левых / пер. с англ. Н. Глазкова. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021. (Полит. теория). URL: https://www.rulit.me/books/duraki-moshenniki-i-podzhigateli-mysliteli-novyh-levyh-litres-read-661980–9.html (дата обращения: 29.03.2021).

Сперанская Н.Дионис преследуемый. М.: Культурная революция, 2014. URL: https://www.rulit.me/books/dionis-presleduemyj-read-509941–1.html (дата обращения: 30.03.2021).

Стэндинг Г.Прекариат: новый опасный класс. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014.

Тьерри О.Опыт истории происхождения и успехов третьего сословия // Тьерри О. Избранные сочинения. М.: Соцэкгиз, 1937. С. 1–207.

Уваров П. Ю.Социальные обозначения французского дворянства по нотариальным актам эпохи раннего Нового времени // Нобилитет в истории Старой Европы / под ред. С. Е. Федорова, А. Ю. Прокопьева. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2010. С. 336–348.

Фассел П.Класс. Путеводитель по статусной системе Америки. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021. (Социальная теория).

Фишман Л. Г.«Пустой знак»: концепт «популизма» в современном политологическом мейнстриме // Вестник Московского университета. Сер. 25: Международные отношения и мировая политика. 2021. Т 13. № 2. С. 13–32. DOI:10.48015/2076–7404-2021–13-2–13-32.

Фишман Л. Г.Наследник и бастард (Заметки о социальном генезисе ресентимента) // Полития. 2021. № 4. С. 145–162. DOI:10.30570/2078-5089–2021-103–4-145–162.

Фишман Л. Г., Мартьянов В. С.Социальные науки и глобальная турбулентность: перезагрузка мейнстрима // Мировая экономика и международные отношения. 2021. Т. 65. № 1. С. 100–113.

Франко К.Что такое интерсекциональность и почему она не нужна. 03.09.2018 // Discours.io. URL: https://pikabu.ru/story/chto_takoe_intersektsionalnost_i_pochemu_ona_ne_nuzhna_statyadiscoursio_8470842 (дата обращения: 30.03.2022; несмотря на то, что соответствующий ресурс, как принадлежащий Либертарианской партии России, заблокирован, мы считаем возможным сослаться на него. Данная статья имеет сугубо теоретический характер и ни содержательно, ни хронологически не связана с событиями, послужившими причинами блокировки).

Фролов Б. П.Военные противники России: в 2 кн. Кн. 1 / под ред. В. А. Золотарева. СПб.: Полигон, 2005.

Фукуяма Ф.Идентичность: Стремление к признанию и политика неприятия. М.: Альпина Паблишер, 2019.

Хайдеггер М.Бытие и время. М.: Ad Marginem, 1997.

Хилльгрубер А.Отто фон Бисмарк. Основатель великой европейской державы – Германской империи // Хилльгрубер А. Выдающиеся политики: Отто фон Бисмарк, Меттерних. Ростов н/Д.: Феникс, 1998. (Ист. силуэты). URL: https://www.litmir.me/br/?b=92843&p=1 (дата обращения: 10.04.2022).

Хиршман А.Риторика реакции: извращение, тщетность, опасность. М.: Изд. дом

Черкашина Н. В., Лаврентьева Т. В.Внебрачные (незаконнорожденные) дети дореволюционной России: правовой аспект // Право и государство: теория и практика. 2020. № 1 (181). С. 194–195.

Чижов Г.Война без шансов на победу: Как ресентимент убивает Россию. 19.03.2022. URL: https://reforum.io/blog/2022/03/19/vojna-bez-shansov-na-pobedu-kak-resentiment-ubivaet-rossiyu/ (дата обращения: 20.03.2022).

Чиркова Е.Неравный брат: Как принципы наследования разрушали империи и сохраняли капитал. 25.08.2014 // Коммерсантъ Деньги. 2014. № 33. С. 45. URL: https://www.kommersant.ru/doc/2543877 (дата обращения: 30.03.2021).

Чудинов А. В.Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк, Дж. Макинтош, У. Годвин. М.: Наука 1996. (Памятники исторической мысли).

Чухров К.Кто творит революцию в эпоху спекулятивного дизайна? // Stasis. 2018. Т. 6. № 2. С. 156–175.

Шатобриан Ф. Р. де.Цитаты, афоризмы, высказывания. URL: https://aforisma.ru/fransua-shatobrian-citaty/ (дата обращения: 29.03.2021).

Шафаревич И. О.Понятие ресентимента как инструмента анализа социальных явлений // Социология. 2019. № 3. С. 54–58.

Шекспир У.Король Лир. Акт I. Сцена 2(пер. Б. Пастернака).

Шелер М.Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука, Университетская книга, 1999. (Слово о сущем).

Широпаев А.Самый умный из братьев. 25.10.2012. URL: https://shiropaev.livejournal.com/141052.html (дата обращения: 30.03.2022).

Шкубуляни Е. С., Коновалов С. В.Ресентимент в постсоветских государствах // Актуальные вопросы современной науки. 2009. № 6. Вып. 3. С. 220–229.

Шляпентох В.Айн Рэнд: ее марксистские и большевистские корни // Новое литературное обозрение. 2010. № 4. C. 179–190. URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2010/4/ajn-rend-ee-marksistskie-i-bolshevistskie-korni.html (дата обращения: 20.02.2022).

Ялом М.История жены. М.: Новое лит. обозрение, 2019. (Культура повседневности).

Ямпольский М.В стране победившего ресентимента. 06.10.2014. URL: https://www.colta.ru/articles/specials/4887-v-strane-pobedivshego-resentimenta (дата обращения: 30.03.2021).

Янг М.Возвышение меритократии // Утопия и утопическое мышление: антол. заруб. лит. / сост., предисл. и общ. ред. В. А. Чаликовой. М.: Прогресс, 1991. С. 317–347.

Arditi B.Politics, Shamelessness and the People of Ressentiment // The People: Popular Rule, Constitutional Law, and Politics. Edinburgh Univ. Press, 2020. P. 8–23.

Balazs K.Double Ressentiment: The Political Communication of Kulturkampf in Hungary // Politics and Governance. 2021. Vol. 9. Iss. 3. P. 227–236. DOI:10.17645/pag.v9i3.4053.

Bassi C.On Identity Politics, Ressentiment, and the Evacuation of Human Emancipation. URL: https://www.academia.edu/25767467/On_Identity_Politics_Ressentiment_and_the_Evacuation_of_Human_Emancipation_Final_Draft_ (дата обращения: 30.03.2022).

Birns N.Ressentiment and Counter-Ressentiment: Nietzsche, Scheler, and the Reaction against Equality // The Nietzsche Circle. 2005. URL: http://www.nietzschecircle.com/RessentimentMaster.pdf (дата обращения: 04.08.2022).

Bondi D.Victimism as the contemporary form of ressentiment. The paradoxically Christian roots of our culture’s secular morality [published: 01 Jun 2021] // Dialegesthai. Rivista telematica di filosofia. 2021. Vol. 23. URL: https://mondodomani.org/dialegesthai/articoli/damiano-bondi-02 (дата обращения: 15.12.2021).

Brown W.States of Injury: Power and Freedom in Late Modernity. Princeton: Princeton Univ. Press, 1995.

Cantrell K., Palmer K.Jenga, Kafka, and the triumph of academic capitalism. A Taxonomy of Scholars and their COVID Capital // Creative Explorations. 2020. Vol. 10. No. 2. URL: https://www.axonjournal.com.au/issue-vol-10-no-2-dec-2020/jenga-kafka-and-triumph-academiccapitalism (дата обращения: 30.03.2022).

Capelos T., Demertzis N.Sour grapes: ressentiment as the affective response of grievance politics // Innovation. The European Journal of Social Science Research. 2022. Vol. 35. Iss. 1. P. 107–129. DOI:10.1080/13511610.2021.2023005.

Celis K., Knops L., Ingelgom V. Van, Verhaegen S.Resentment and Coping With the Democratic Dilemma // Politics and Governance. 2021. Vol. 9. Iss. 3. P. 237–247.

Chetty R., Jackson M. O., Kuchler Ph. et al.Social capital I: measurement and associations with economic mobility // Nature. 2022. Aug. No. 608 (7921). Р. 108–121. DOI:10.1038/s41586-022–04996-4. URL: https://www.nature.com/articles/s41586-022–04996-4 (дата обращения: 29.03.2021).

Cingolani P.The Precariat and the Plebeian Principle. Independent and Precarious Workers: Paradoxes and Emancipation Issues // La Decouverte. 2014. <halshs-01291067>. URL: https://halshs.archives-ouvertes.fr/halshs-01291067/ (дата обращения: 30.03.2022).

Fassin D.On Resentment andRessentiment.The Politics and Ethics of Moral Emotions // Current Anthropology. 2013. Vol. 54. No. 3. P. 249–267.

Foti A.General Theory of the Precariat: Great Recession, Revolution, Reaction. Amsterdam: Institute of Network Cultures, 2017.

Gallagher M.Introduction: The Critical Focus of Re-thinking Ressentiment // Re-thinking Ressentiment: On the Limits of Criticism and the Limits of its Critics / ed. by J. Riou, M. Gallagher. Bielefeld: Verlag, 2016. P. 24–33.

Giroux H. A.The Authoritarian Politics of Resentment in Trump’s America. 13.11.2016. URL: https://truthout.org/articles/the-authoritarian-politics-of-resentment-in-trump-s-america/ (дата обращения: 29.03.2021).

Gule L.Hate and identity. A social philosophical attempt to understand extremism // Forskjeller: forventning, forbloffelse og ubehag. 2019. Vol. 6. No. 1. URL: https://pdfs.semanticscholar.org/2ef7/dffda019028d949f1e108cea87c6c932e16a.pdf?_ga=2.60181163.784049436.1663770475-2044619400.1663580140 (дата обращения: 30.03.2022).

Hensmans M., Bommel K. van.Brexit, the NHS and the double-edged sword of populism: Contributor to agonistic democracy or vehicle of ressentiment? // Organization. 2020. Vol. 27. Iss. 3. P. 370–384. DOI:10.1177/1350508419855699.

Hunt G.Redeeming Resentment: Nietzsche’s Affirmative Ripostes’ // American Dialectic. 2013. No. 3. Iss. 2–3. P. 118–147.

Jaeggi R.Modes of Regression: The Case of Ressentiment // Forthcoming in Critical Times: Interventions in Global Critical Theory. DOI:10.1215/26410478–10030204. URL: https://hscif.org/wp-content/uploads/2018/04/ShortfinalRessentimentRegression2019.pdf (дата обращения: 29.03.2021).

Kaldor S.Far-Right Violent Extremism as a Failure of Status: A New Approach to Extremist Manifestos through the Lens of Ressentiment // ICCT Research Paper. May 2021. DOI:10.19165/2021.1.05.

Kelly C. R.Donald J. Trump and the rhetoric of ressentiment // Quarterly Journal of Speech. 2020. Vol. 106. Iss. 1. P. 2–24. DOI:10.1080/00335630. 2019.1698756.

Kroes R.Signs of Fascism Rising // Society. 2017. Vol. 54. Iss. 3. P. 218–225. URL: https://doi.org/10.1007/s12115-017–0128-7.

MacKinnon C. A.From Practice to Theory, or What is a White Woman Anyway? // Yale Journal of Law and Feminism. 1991. Vol. 4. Iss. 13. P. 13–22.

McGowan Т.Universality and Identity Politics. New York: Columbia Univ. Press, 2020.

Mijs J.Merit and ressentiment: How to tackle the tyranny of merit // Theory and Research in Education. 2022. Vol. 20. Iss. 2. P. 173–181. DOI:10.1177/14778785221106837.

Moore R. I.The Formation of a Persecuting Society: Authority and Deviance in Western Europe, 950–1250. Oxford: Blackwell, 2007.

Nichols T.The Death of Expertise. New York: Oxford Univ. Press, 2017.

Norris P., Inglehart R.Cultural Backlash: Trump, Brexit, and Authoritarian Populism. Cambridge: Cambridge University Press, 2019.

Oudenampsen M.The Return of Ressentiment // The Polemics of Ressentiment. London: Bloomsbury Publishing Plc., 2018. P. 167–187.

Pluckrose H, Lindsay J.Cynical Theories: How Activist Scholarship Made Everything about Race, Gender, and Identity – and Why This Harms Everybody. Durham: Pitchstone Publishing, 2020.

Posluszna E.Inferiority and violence: islamic terrorism seen against the ressentiment theory // Torun International Studies. 2019. No. 1 (12). P. 169–179. DOI:10.12775/TIS.2019.011.

Posluszna E., Posluszny J.The Trouble with Ressentiment // Ruch Filozoficzny. 2016. Vol. 71. No. 4. P. 87–104. DOI:10.12775/RF.2015.006.

Reichold A.Resentment and Societal Transformation: A Rule-Related Argument against Martha Nussbaum’s Critique of Anger // European Democracy in Crisis: Polities under Challenge and Social Movements / H. Brunkhorst, D. Vujadinovic, T. Marinkovic, eds. Utrecht: Eleven International Publishing, 2017. P. 167–187.

Riou J.Introduction: Towards a History of Ressentiment // Re-thinking Ressentiment: On the Limits of Criticism and the Limits of its Critics / ed. by J. Riou, M. Gallagher. Bielefeld: Verlag, 2016. P. 1–24.

Salmela M., Scheve C. von.Emotional Dynamics of Right- and Left-Wing Political Populism // Humanity & Society. 2018. Vol. 42. No.

Scruton R.In defense of elitism // Conference proceedings, 2014 / Future Symphony Institute. URL: https://www.futuresymphony.org/wp-content/uploads/Scruton-In-Defense-of-Elitism.pdf (дата обращения: 30.03.2022).

Sloterdijk P.The Power of Ambivalence: A Conversation with Peter Sloterdijk // The Polemics of Ressentiment. London: Bloomsbury Publishing Plc., 2018. P. 215–225.

TenHouten W.D.From Ressentiment to Resentment as a Tertiary Emotion // Review of European Studies. 2018. Vol. 10. No. 4. P. 49–64. DOI:10.5539/res.v10n4p49.

Thornton M.Neo-liberalism, Discrimination and the Politics of Ressentiment // Law in Context. 2000. Vol. 17. Iss. 2. P. 8–27.

Tuinen S. van.A Thymotic Left? Peter Sloterdijk and the Psychopolitics of Ressentiment // Symploke. 2011. Vol. 18. No. 1/2. P. 217–234.

Tuinen S. van. Introduction // The Polemics of Ressentiment. London: Bloomsbury Publishing Plc., 2018. P. 1–17.

Ure M.Resentment/Ressentiment // Constellations. 2015. Vol. 22. No. 4. P. 599–613. URL: https://www.academia.edu/2434176/Resentment_Ressentiment (дата обращения: 30.03.2021).

VogZ J.Capital and ressentiment: The totalizing power of social fragmentation // Finance and Society. 2021. Vol. 7. Iss. 2. P. 140–145. DOI:10.2218/finsoc.v7i2.6632.

Webber C.Rediscovering the Relative Deprivation and Crime Debate: Tracking its Fortunes from Left Realism to the Precariat // Critical Criminology. 2021. No. 30. Р. 321–347. DOI:10.1007/s10612-021–09554-4.

Примечания

1

Скрутон Р.Дураки, мошенники и поджигатели: Мыслители новых левых / пер. с англ. Н. Глазкова. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021. (Полит. теория). С. 28. URL: https://www.rulit.me/books/duraki-moshenniki-i-podzhigateli-mysliteli-novyh-levyh-litres-read-661980–9.html (дата обращения: 29.03.2021).

2

Brown W.States of Injury: Power and Freedom in Late Modernity. Princeton: Princeton Univ. Press, 1995.

3

Giroux H. A.The Authoritarian Politics of Resentment in Trump’s America. 13.11.2016. URL: https://truthout.org/articles/the-authoritarian-politics-of-resentment-in-trump-s-america/ (дата обращения: 29.03.2021).

4

Ямпольский М.В стране победившего ресентимента. 06.10.2014. URL: https://www.colta.ru/articles/specials/4887-v-strane-pobedivshego-resentimenta (дата обращения: 30.03.2021).

5

Фукуяма Ф.Идентичность: стремление к признанию и политика неприятия. М.: Альпина Паблишер, 2019. С. 30–32.

6

Шафаревич И. О.Понятие ресентимента как инструмента анализа социальных явлений // Социология. 2019. № 3. С. 57.

7

То есть преимущественно как феноменальное единство переживаний и действия, обусловленное бессильным негодованием ввиду невозможности изменить свое положение, из чего вытекает моральная установка «переоценки ценностей» с сознательной и бессознательной целью «отомстить» виновникам перманентного унижения.

8

Пак Ч.Ресентимент, оценка, знание и социальное действие в учении Макса Шелера: опыт исследования социологии чувств / пер. с нем. А. Н. Малинкина // Социологический журнал. 1997. № 4. С. 154.

9

Бердяев Н.Новое религиозное сознание и общественность. СПб.: Издание М. В. Пирожкова, 1907. С. V.

10

Ницше Ф.К генеалогии морали. Полемическое сочинение // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 431.

11

Ницше Ф.Указ. соч. С. 432.

12

Там же. С. 452.

13

Ницше Ф.Указ. соч. С. 418.

14

Там же. С. 453.

15

Там же. С. 426.

16

Там же.

17

Там же. С. 453.

18

Там же. С. 494.

19

Диденко П. И.Ресентимент либеральной интеллигенции // Вестник Волгоградского государственного университета. Сер. 7: Философия. 2012. № 3 (18). С. 82.

20

Прокофьев А. В.Справедливость и ресентимент (заметки на полях «К генеалогии морали» Ф. Ницше) // Этическая мысль. 2013. Вып. 13. С. 190.

21

Прокофьев А. В.Указ. соч. С. 191.

22

Ницше Ф.Указ. соч. С. 417.

23

Ницше Ф.Указ. соч. С. 421.

24

Шелер М.Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука, Университетская книга, 1999. (Слово о сущем). С. 13–14.

25

Шелер М.Указ. соч. С. 18.

26

Там же. С. 56.

27

Там же.

28

«Поскольку “западное сознание” сложилось только в ходе недавнего периода истории, то и о противоположном, сугубо “восточном сознании”, можно говорить лишь применительно к настоящему времени. Изначально же это “восточное сознание” было поистине присуще как людям Востока, так и людям Запада, так как его происхождение совпадает с происхождением самого человечества. Таким образом, его вполне можно назвать “нормальным сознанием” уже потому, что оно в большей или меньшей степени лежало в основе всех известных нам цивилизаций за одним лишь исключением – цивилизации современного Запада» (см.:Генон Р.Кризис современного мира. URL: http://lib.ru/POLITOLOG/genon.txt).

29

Bondi D.Victimism as the contemporary form of ressentiment. The paradoxically Christian roots of our culture’s secular morality [published: 01 Jun 2021] // Dialegesthai. Rivista telematica di filosofia. 2021. Vol. 23. URL: https://mondodomani.org/dialegesthai/articoli/damiano-bondi-02 (дата обращения: 15.12.2021).

30

Шелер М.Указ. соч. С. 28–29.

31

Шелер М.Указ. соч. С. 155.

32

Там же. С. 183.

33

Там же. С. 123.

34

Шелер М.Указ. соч. С. 125.

35

Там же. С. 147.

36

Шелер М.Указ. соч. С. 30–31.

37

Примечательно, что это констатирует и Ницше, замечая, что феномен ресентимента зародился в Европе в качестве «комплекса негативных эмоций», всплеска ненависти, ожесточения толпы против реформ XVI–XVII веков, призванных преобразовать католическое христианство (см.:Ницше Ф.Указ. соч. С. 82), однако потом сводит ресентимент к «морали рабов».

38

Шелер М.Указ. соч. С. 20–21.

39

Там же. С. 21.

40

Там же. С. 24.

41

А не только между разными социальными группами, поколениями, членами семьи, о чем он подробно рассуждает.

42

Шелер М.Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука, Университетская книга. 1999. С. 21.

43

Аристотель.Риторика. Поэтика. М.: Лабиринт, 2000. С. 81–82.

44

Кустарев А.The Word of the Day is Resentment // Неприкосновенный запас. Дебаты о политике и культуре.

45

Сеннет Р.Падение публичного человека. М.: Логос, 2002. С. 315.

46

Фассел П.Класс: Путеводитель по статусной системе Америки. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021.

47

История этических учений / под ред. А. А. Гусейнова. М.: Гардарики, 2003. С. 690.

48

Яков Кротов в свое время остроумно заметил: «Ресентимент царский или аристократический первым высказался – ведь царь и аристократ раньше холопа получает перо и бумагу» (см.:Кротов Я.Свойства без человека. URL: http://krotov.info/l/old/2_chelovek/2_svoystva/resentiment.htm?ysclid=lp6rdydmzu143278509).

49

Блум Г.Западный канон. Книги и школа всех времен. М.: Новое лит. обозрение, 2017. С. 12.

50

Мчедлова М. М., Казаринова Д. Б.Политика идентичности: конкуренция новых теоретических смыслов и политических стратегий // Политическая наука. 2020. № 4. С. 28.

51

Миллер А. И.Большие перемены. Что нового в политике памяти и в ее изучении? // Политика памяти в современной России и странах Восточной Европы. Акторы, институты, нарративы / под ред. А. И. Миллера, Д. В. Ефременко. СПб.: Изд-во Европ. ун-та в Санкт-Петербурге, 2020. С. 12.

52

Монтескье Ш. Л. де.Персидские письма. URL: https://librebook.me/lettres_persanes/voll/120 (дата обращения: 30.03.2021).

53

Мелетинский Е. М.О литературных архетипах / Рос. гос. гуманит. ун-т. М., 1994. С. 67.

54

Там же.

55

Гофман Э.Т.А.Майорат. URL: https://www.litmir.me/br/?b=56607&p=13 (дата обращения: 30.03.2021).

56

Там же. URL: https://www.litmir.me/br/?b=56607&p=18 (дата обращения: 30.03.2021).

57

Чиркова Е.Неравный брат: Как принципы наследования разрушали империи и сохраняли капитал // Коммерсантъ Деньги. 25.08.2014. № 33. С. 45.

58

Чиркова Е.Указ. соч. С. 45.

59

Чиркова Е.Указ. соч. С. 45.

60

Лошкарева М. Е.Johanna domina Walliae // Вестник Томского государственного университета. История. 2017. № 50. С. 100.

61

Зеленина Г.Кто такие бастарды? 09.08.2017. URL: https://postnauka.ru/faq/79120 (дата обращения: 30.03.2021).

62

Даже и в более поздние времена перспективы бастардов всецело зависели от богатства и произвола родителей. Так, в дореволюционной России одним бастардам доставались графские титулы, как четверым сыновьям фаворита императрицы Елизаветы Алексея Разумовского, другие могли рассчитывать на выдающуюся научную или литературную карьеру, как Василий Жуковский и Александр Бородин, а третьи становились изгоями, лишенными дворянских привилегий (см.:Черкашина Н. В., Лаврентьева Т. В.Внебрачные (незаконнорожденные) дети дореволюционной России: правовой аспект // Право и государство: теория и практика. 2020. № 1 (181). С. 194–195).

63

Зеленина Г.Указ. соч.

64

Шекспир У.Король Лир. Акт I. Сцена 2(пер. Б. Пастернака).

65

См., напр.:Fassin D.On Resentment and Ressentiment. The Politics and Ethics of Moral Emotions // Current Anthropology. 2013. Vol. 54. No. 3. P. 249–267;Reichold A.Resentment and Societal Transformation: A Rule-Related Argument against Martha Nussbaum’s Critique of Anger // European Democracy in Crisis: Polities under Challenge and Social Movements / H. Brunkhorst, D. Vujadinovic, T. Marinkovic, eds. Utrecht: Eleven International Publishing, 2017. P. 167–187;TenHouten W.D.From Ressentiment to Resentment as a Tertiary Emotion // Review of European Studies. 2018. Vol. 10. No. 4. P. 49–64.

66

Мортимер Я.Средневековая Англия: путеводитель путешественника во времени. М.: Эксмо, 2015. С. 214–215.

67

Шатобриан Ф. Р. де.Цитаты, афоризмы, высказывания. URL: https://aforisma.ru/fransua-shatobrian-citaty/ (дата обращения: 29.03.2021).

68

Вебер М.Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии: в 4 т. Т. 2. Общности. М.: Изд. дом ВШЭ, 2017. С. 307.

69

Паламарчук А. А.Создавая традицию: стратификация знатного общества у лондонских антиквариев начала XVII века // Нобилитет в истории Старой Европы / под ред. С. Е. Федорова, А. Ю. Прокопьева. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2010. С. 85.

70

Пименова Л. А.Монархия и придворное общество во Франции в конце Старого порядка: сб. науч. ст. / под общ. ред. Л. С. Белоусова. М.: Ист. фак. МГУ, 2018. С. 227.

71

Ливен Д.Аристократия в Европе. 1815–1914. СПб.: Акад. проект, 2000. С. 231.

72

Kaldor S.Far-Right Violent Extremism as a Failure of Status: A New Approach to Extremist Manifestos through the Lens of Ressentiment // ICCT Research Paper. May 2021. P. 4.

73

Оссовская М.Рыцарь и буржуа: Исследования по истории морали. М.: Прогресс, 1987. С. 148–149.

74

Оссовская М.Указ. соч. С. 128.

75

Там же. С. 132–133.

76

Монтескье Ш. Л. де.О духе законов. URL: https://www.livelib.ru/book/60565/readpart-o-duhe-zakonov-sharl-monteske/~18 (дата обращения: 29.03.2021).

77

Веблен Т.Теория праздного класса. М.: Прогресс, 1984. С. 77.

78

Там же. С. 79.

79

Там же. С. 349–350.

80

Лабрюйер Ж. де.Характеры, или Нравы нынешнего века // Ларошфуко Ф. де. Максимы / Ф. де Ларошфуко. Характеры, или Нравы нынешнего века / Ж. де Лабрюйер [и др.]. М.: НФ «Пушкинская б-ка»: ACT, 2004. С. 239–252.

81

Монтескье Ш. Л.О духе законов. URL: https://www.livelib.ru/book/60565/readpart-o-duhe-zakonov-sharl-monteske/~26 (дата обращения: 29.03.2021).

82

Пименова Л. А.Указ. соч. С. 195.

83

Веблен Т.Указ. соч. С. 336.

84

Там же. С. 337.

85

Там же. С. 339.

86

Веблен Т.Указ. соч. С. 354.

87

«Это верно и сейчас, поскольку “университет” – это практически единственное место, где богатые не просто общаются с бедными, но и частично пускают их в свой круг при соблюдении ряда условий, тогда как в других социальных пространствах вроде работы, средней школы, мест досуга, церкви, места жительства общение между бедными и богатыми не порождает дружбы. Даже в условиях постоянной коммуникации между богатыми и бедными остается непреодолимая стена, которая очень редко преодолевается» (см.:Chetty R., Jackson M. O., Kuchler Th. et al.Social capital I: measurement and associations with economic mobility // Nature. 2022. Aug. No. 608 (7921). Р. 108–121. DGI:10.1038/s41586-022-04996-4. URL: https://www.nature.com/articles/s41586-022–04996-4; здесь и далее перевод иностранных

88

Ревякина Н. В.Благородство и гуманистическая школа (на примере школы Витторино да Фельтре) // Нобилитет в истории Старой Европы / под ред. С. Е. Федорова, А. Ю. Прокопьева. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2010. С. 326–335.

89

Ревякина Н. В.Указ. соч. С. 327.

90

Там же. С. 335.

91

Цит. по:Оссовская М.Указ. соч. С. 135.

92

Цит. по:Оссовская М.Указ. соч. С. 137.

93

Moore R. I.The Formation of a Persecuting Society: Authority and Deviance in Western Europe, 950–1250. Oxford: Blackwell, 2007. P. 167.

94

Гринфельд Л.Национализм: пять путей к современности. М.: ПЕР СЭ, 2012. C. 351–375.

95

Понарин Э., Соколов Б.Глобальная политика глазами российской элиты: анализ данных опросов 1993–2012 гг. // Россия в глобальной политике. 2014. Т. 12. № 5. С. 105.

96

Крастев И.Тернии «нормальности»: конец эпохи имитации // Демонтаж коммунизма: Тридцать лет спустя / отв. ред. К. Рогов. М.: Новое лит. обозрение, 2021. С. 46–66.

97

Павловский Г.Ироническая империя: Риск, шанс и догмы Системы РФ. М.: Европа, 2019. URL: https://pub.wikireading.ru/h7xqsCoORd (дата обращения: 30.03.2021).

98

Оссовская М.Указ. соч. С. 37–38.

99

Tuinen S. van.A Thymotic Left? Peter Sloterdijk and the Psychopolitics of Ressentiment // Symploke. 2011. Vol. 18. No. 1/2. P. 230.

100

Мелетинский Е. М.Герой волшебной сказки. М.; СПб.: Акад. исслед. культуры. Традиция, 2005. С. 39.

101

Мелетинский Е. М.Герой волшебной сказки. С. 55.

102

Там же. С. 56.

103

Мелетинский Е. М.О литературных архетипах / Рос. гос. гуманит. ун-т. М., 1994. С. 27–28.

104

Назиров Р. Г.Священная зола. URL: http://nevmenandr.net/nazirov/zola.pdf (дата обращения: 30.03.2021).

105

Ницше Ф.К генеалогии морали. Полемическое сочинение // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 421.

106

Генон Р.Духовное владычество и мирская власть. URL: https://royallib.com/read/genon_rene/duhovnoe_vladichestvo_i_mirskaya_vlast.html#81920 (дата обращения: 30.03.2021).

107

Сперанская Н.Дионис преследуемый. М.: Культурная революция, 2014. URL: https://www.rulit.me/books/dionis-presleduemyj- read-509941–1.html (дата обращения: 30.03.2021).

108

Сперанская Н.Указ. соч.

109

«…Интеллектуальная интуиция, благодаря которой только и возможно достижение истинно метафизического знания, не имеет абсолютно ничего общего с интуицией, разбираемой некоторыми современными философами. Их интуиция принадлежит к чувственной сфере, к сфере под-рассудочной, субрациональной, тогда как интеллектуальная интуиция, являясь чистым интеллектом, сверх-рассудочна, супра-рациональна» (см.:Генон Р.Кризис современного мира. URL: http://lib.ru/POLITOLOG/genon.txt).

110

«…Брахман – это тип стабильного, а кшатрий – нестабильного, подверженного изменениям существа. И все существа, населяющие этот мир в соответствии со своей природой, связаны в той или иной степени с теми и с другими, так как между человеческим и космическим уровнем существует полное соответствие» (см.:Генон Р.Кризис современного мира).

111

Секацкий А.Миссия пролетариата: философские и политические очерки. СПб.: Лимбус Пресс, 2016. С. 33.

112

См. подробнее:Обичкина Е. О.Лозунг братства во Французской буржуазной революции конца XVIII века. Минск: Белорусская электронная библиотека (BIBLIOTEKA.BY). Дата обновления: 10.10.2019. URL: https://biblioteka.by/m/articles/view^O3yHF^PATCTBA-BG-ФРАНЦУЗСКОЙ-БУРЖУАЗНОЙ-РЕВОЛЮЦИИ-КОНЦА-XVIII-BEKA (дата обращения: 10.04.2022).

113

Цит. по:Тьерри О.Опыт истории происхождения и успехов третьего сословия // Тьерри О. Избранные сочинения. М.: Соцэкгиз, 1937. С. 124.

114

Тьерри О.Опыт истории происхождения и успехов третьего сословия // Тьерри О. Избранные сочинения. М.: Соцэкгиз, 1937. С. 31.

115

Такова, к примеру, была судьба французских адвокатов. «Из “городского дворянства”, из людей, равных судьям по своему достоинству, они превратились в лиц, терминологически уравненных с ремесленниками. Сколь ни блестяща была их образованность, сколь ни велики амбиции, средств на покупку должностей у них все равно не было. Трудно не вспомнить, что Французскую революцию называли “детищем адвокатов”» (см.:Уваров П. Ю.Социальные обозначения французского дворянства по нотариальным актам эпохи раннего Нового времени // Нобилитет в истории Старой Европы / под ред. С. Е. Федорова, А. Ю. Прокопьева. СПб.: Изд. дом СПбГУ, 2010. C. 347).

116

Тьерри О.Указ. соч. С. 76.

117

Тьерри О.Указ. соч. С. 115.

118

Там же.

119

Там же. С. 121.

120

Там же. С. 192.

121

Цит. по:Свечин А.Эволюция военного искусства. Т. 1. М.; Л.: Военгиз, 1928. URL: https://www.litmir.me/br/?b=42119&p=7 (дата обращения: 10.04.2022).

122

Тьерри О.Указ. соч. С. 131.

123

Тьерри О.Указ. соч. С. 185.

124

Абдрашитова И. В.Феномен ресентимента в философии Фридриха Ницше: автореф. дис… канд. филос. наук: 09.00.05 / Морд. гос. ун-т им. Н. П. Огарева. Саранск, 2006. С. 19–20.

125

Ларошфуко Ф. де.Максимы / Ф. де Ларошфуко. Характеры, или Нравы нынешнего века / Ж. де Лабрюйер. Избранные беседы / Ш. де Сен-Дени де Сент-Эвремон. Введение в познание человеческого разума. Размышления и максимы / Л. де Клапье де Вовенарг. Максимы и мысли / С. Шамфор. М.: НФ «Пушкинская б-ка»: ACT, 2004. С. 24.

126

Там же. С. 34.

127

Ларошфуко Ф. де.Указ. соч. С. 40.

128

Там же. С. 45.

129

Там же. С. 57.

130

Там же. С. 45.

131

Там же. С. 35.

132

Там же. С. 31.

133

Лабрюйер Ж. де.Характеры, или Нравы нынешнего века // Ларошфуко Ф. де. Максимы / Ф. де Ларошфуко. Характеры, или Нравы нынешнего века / Ж. де Лабрюйер [и др.]. М.: НФ «Пушкинская б-ка»: ACT, 2004. С. 266.

134

Там же. С. 280.

135

Там же. С. 335–336.

136

Лабрюйер Ж.

137

Там же. С. 396.

138

Там же.

139

Там же. С. 399.

140

Клапье де Вовенарг Л. де.Введение в познание человеческого разума. Фрагменты. Критические замечания. Размышления и максимы. Л.: Наука, 1988. С. 89.

141

Шкубуляни Е. С., Коновалов С. В.Ресентимент в постсоветских государствах // Актуальные вопросы современной науки. 2009. № 6. Вып. 3. С. 227–228.

142

Цит. по:Хилльгрубер А. Оттофон Бисмарк. Основатель великой европейской державы – Германской империи // Хилльгрубер А. Выдающиеся политики: Отто фон Бисмарк, Меттерних. Ростов н/Д.: Феникс, 1998. URL: https://www.litmir.me/br/?b=92843&p=16 (дата обращения: 10.04.2022).

143

Ливен Д.Аристократия в Европе. 1815–1914. СПб.: Акад. проект, 2000. С. 97–165.

144

Ливен Д.Указ. соч. С. 292.

145

Ливен Д.Указ. соч. С. 23.

146

Саркисянц М.Английские корни немецкого фашизма: от британской к австро-баварской «расе господ»: курс лекций, прочитанный в Гейдельбергском университете. СПб.: Акад. проект, 2003. С. 32–33.

147

Цит. по:Шелер М.Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука, Университетская книга, 1999. (Слово о сущем). С. 149.

148

Зомбарт В.Буржуа. Евреи и хозяйственная жизнь. М.: Айрис-пресс, 2004. С. 336–337.

149

Вебер М.Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. С. 113–117.

150

Там же. С. 114.

151

Альберти Л. Б.Книги о семье. М.: Языки славянской культуры, 2008. С. 247–261.

152

Там же. С. 335.

153

Там же. С. 368.

154

Манхейм К.Идеология и утопия // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист, 1994. С. 104.

155

Там же. С. 105.

156

Чудинов А. В.Размышления англичан о Французской революции: Э. Бёрк, Дж. Макинтош, У. Годвин. М.: Памятники ист. мысли, 1996. С. 71–72.

157

Там же. C. 76–77.

158

Примечательно, что именно эти качества, типичные для аристократии, идут первыми в списке.

159

Чудинов А. В.Указ. соч. С. 81–82.

160

Фишман Л. Г.Наследник и бастард (Заметки о социальном генезисе ресентимента) // Полития. 2021. № 4. С. 147.

161

Вайман Н.Ресентимент. Ч. 2. URL: https://snob.ru/profile/30159/blog/1004482/ (дата обращения: 20.02.2022).

162

Медведев С.Русский ресентимент // Отечественные записки. 2014. № 6. URL: https://magazines.gorky.media/oz/2014/6/russkij-resentiment.html (дата обращения: 10.04.2022).

163

29 июля 2022 года Дмитрий Быков включен Минюстом РФ в реестр СМИ-иноагентов.

164

Быков Д.[Адепты Путина и добродетели хуже ислама] // Собеседник. 2015. № 1. 14–20 янв. URL: https://www.liveinternet.ru/community/lj_ru_bykov/post350179760/ (дата обращения: 20.02.2022).

165

[muna_cynepcmap] [Тарасов И.]Рассуждения о ressentiment: Зильбертруд vs Ницше. 21.01.2015. URL: https://pycckue-cka3ku.livejournal.com/1486322.html (дата обращения: 20.02.2022).

166

Вайс Х.Мы никогда не были средним классом. Как социальная мобильность вводит нас в заблуждение. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021. С. 67.

167

Прокофьев А. В.Справедливость и ресентимент (заметки на полях «К генеалогии морали» Ф. Ницше) // Этическая мысль. 2013. Вып. 13. С. 186–187.

168

Иными словами, у всех прочих может наблюдаться комплекс чувств, идентичный тому, который обнаруживают у одержимых ресентиментом, но пока этот комплекс чувств не выливается ни во что, кроме кулуарного, внутреннего, «семейного» недовольства; пока даже месть касается не всего порядка вещей, а конкретных личностей, нет речи и о собственно ресентименте. При том что весь эмоциональный комплекс предпосылок, вырастающий из объективных обстоятельств, для негоесть.

169

Шляпентох В.Айн Рэнд: ее марксистские и большевистские корни // Новое литературное обозрение. 2010. № 4. C. 179–190. URL: https://magazines.gorky.media/nlo/2010/4/ajn-rend-ee-marksistskie-i-bolshevistskie-korni.html (дата обращения: 20.02.2022).

170

Хиршман А.Риторика реакции: извращение, тщетность, опасность. М.: Изд. дом ГУ – ВШЭ, 2010.

171

Birns N.Ressentiment and Counter-Ressentiment: Nietzsche, Scheler, and the Reaction against Equality // The Nietzsche Circle. 2005. URL: http://www.nietzschecircle.com/RessentimentMaster.pdf (дата обращения: 04.08.2022).

172

Абдрашитова И. В.Указ. соч. С. 19–20.

173

McGowan Т.Universality and Identity Politics. New York: Columbia Univ. Press, 2020. P. 34.

174

Рингер Ф.Закат немецких мандаринов: Академическое сообщество в Германии, 1890–1933. М.: Новое литературное обозрение, 2008. С. 12.

175

Там же. С. 13.

176

Там же. С. 18–19.

177

Рингер Ф.Указ. соч. С. 101–102.

178

Надо заметить, что классическая концепция ресентимента формируется одновременно со схематическим противопоставлением современного «общества» и уходящей в прошлое «общности» (если использовать терминологию Фердинанда Тённиса) вообще – и идеализированного мира «традиционного общества», и общества буржуазного. У Ницше это заметно чуть меньше, у Шелера – чуть больше. Но в обоих случаях концепция ресентимента в широком смысле является результатом экстраполяции на прошлое парадигмы, в которой «общности» приписывается все живое, подлинное, позитивное и первичное, тогда как «обществу» – наоборот. Набор практик, подвергающихся романтизации, в дальнейшем может изменяться, но остается сама установка на романтизацию «здоровой агрессивности», «жизненной силы» и прочих человеческих качеств, теперь уже приписываемых частным предпринимателям, креативным людям и прочим человеческим типам, которые, как и сто лет назад, хоть и не являются подлинными хозяевами жизни и не стоят на верхушке социальной пирамиды, но хотели бы себя считать солью земли. В конечном счете все сводится к весьма избирательной романтизации не совсем традиционных практик «традиционного общества», допустимых для уже вполне современных мелких господинчиков (наследующих мелким господинчикам, которые сформулировали концепцию ресентимента век назад), но заповедных для остальных. Что позволено Юпитеру, не позволено быку. Последнее как раз и является самым главным в мировоззрении, обнаруживающем ресентимент исключительноу других.Выше мы уже отмечали это, указав на специфическую ницшеанскую концепцию справедливости как достояния исключительно аристократии – достояния, которым она помыкает по своему хотению, тогда как остальные должны только подчиняться устанавливаемым ею законам.

179

Ure M.Resentment/Ressentiment // Constellations. 2015. Vol. 22. No. 4. P.

180

Гомес К.-Д., Круглова Т. А.Концепт «ресентимент» как перспективный теоретический ресурс анализа протестов против оскорбительного искусства // Koinon. 2020. Т. 1. № 1–2. С. 111–112.

181

Celis K., Knops L., Ingelgom V. Van, Verhaegen S.Resentment and Coping With the Democratic Dilemma // Politics and Governance. 2021. Vol. 9. Iss. 3. P. 245.

182

Hunt G.Redeeming Resentment: Nietzsche’s Affirmative Ripostes’ // American Dialectic. 2013. No. 3. Iss. 2–3. Р. 147.

183

Ibid. P. 124.

184

Ibid. P. 126.

185

Исаченко Н. Н.Рессентимент как социальное явление в пространстве информационно-сетевого поля // Вестник Челябинского государственного университета. 2019. № 5 (427). Философские науки. Вып. 52. С. 67–72.

186

Диденко П. И.Ресентимент либеральной интеллигенции // Вестник Волгоградского государственного университета. Сер. 7: Философия. 2012. № 3 (18). С. 80.

187

Например, через аристократов, вынужденных заниматься наемничеством или торговлей, или через разоряющихся буржуа, опускающихся в ряды наемных работников умственного и физического труда.

188

Хайдеггер М.Бытие и время. М.: Ad Marginem, 1997. С. 127.

189

Чухров К.Кто творит революцию в эпоху спекулятивного дизайна? // Stasis. 2018. Т 6. № 2. С. 158–159.

190

Чухров К.Указ. соч. С. 164.

191

Брукс Д.Бобо в раю: Откуда берется новая элита. М.: Ад Маргинем Пресс, 2013.

192

Фассел П.Класс: Путеводитель по статусной системе Америки. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021.

193

Arditi B.Politics, Shamelessness and the People of Ressentiment // The People: Popular Rule, Constitutional Law, and Politics. Edinburgh Univ. Press, 2020. Р. 20.

194

Назаров В. Н.Моральный ресентимент как симптом современной квазитолерантности // Научные ведомости Белгородского государственного университета. (Философия. Социология. Право). 2011. № 8 (103). Вып. 16. С. 317.

195

Ницше Ф.К генеалогии морали. Полемическое сочинение // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 437.

196

Sloterdijk P.The Power of Ambivalence: A Conversation with Peter Sloterdijk // The Polemics of Ressentiment. London: Bloomsbury Publishing Plc., 2018. P. 223.

197

Ibid. P. 224.

198

«Так, маршалы Даву, Груши, Макдональд, Мармон и Периньон происходили из старинных, но обедневших дворянских родов, чьи предки многие века служили французским королям. А такой маршал, как Понятовский, был даже принцем королевской крови, хотя и иностранным. Большая группа маршалов (Бертье, Брюн, Келлерман, Монсей, Мортье, Серюрье и Сюше) являлась выходцами из семей зажиточных буржуа. Еще более многочисленная группа (Бернадот, Бессьер, Виктор, Журдан, Лефевр, Массена, Мюрат, Сен-Сир, Сульт и Удино) была представлена выходцами из мелкобуржуазной среды…»(Фролов Б. П.Военные противники России: в 2 кн. Кн. 1 / под ред. В. А. Золотарева. СПб.: Полигон, 2005. С. 8–9).

199

Берве Г.Тираны Греции. Ростов н/Д.: Феникс, 1997. С. 24.

200

Шелер М.Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука, Университетская книга, 1999. (Слово о сущем). С. 21.

201

Там же. С. 46.

202

Nichols T.The Death of Expertise. New York: Oxford Univ. Press, 2017. P. 92.

203

Аристотель.Политика // Аристотель. Сочинения: в 4 т. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 459–460.

204

Thornton M.Neo-liberalism, Discrimination and the Politics of Ressentiment // Law in Context. 2000. Vol. 17. Iss. 2. Р. 8.

205

Манхейм К.Эссе о социологии культуры // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.: РАО Говорящая книга, 2010. С. 192–193.

206

Там же. С. 197–198.

207

Там же. С. 199.

208

Там же. С. 200.

209

Там же. С. 238.

210

Там же. С. 253.

211

Там же. С. 258.

212

Льюис К. С.Письма Баламута. URL: https://mir-knig.com/read_263227-19 (дата обращения: 20.02.2022).

213

Mijs J.Merit and ressentiment: How to tackle the tyranny of merit // Theory and Research in Education. 2022. Vol. 20. Iss. 2. P. 176.

214

Вайс Х.Мы никогда не были средним классом. Как социальная мобильность вводит нас в заблуждение. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021.

215

Jaeggi R.Modes of Regression: The Case of Ressentiment // Forthcoming in Critical Times: Interventions in Global Critical Theory. DOI:10.1215/26410478–10030204. URL: https://hscif.org/wp-content/uploads/2018/04/ShortfinalRessentimentRegression2019 (дата обращения: 29.03.2021).

216

Pluckrose H., Lindsay J.Cynical Theories: How Activist Scholarship Made Everything about Race, Gender, and Identity – and Why This Harms Everybody. Durham: Pitchstone Publishing, 2020.

217

Как заметил по этому поводу Борис Кагарлицкий, дискурс левых стал обоснованием «либерально-гуманистического клиентелизма», который разобщал и дробил массу работников «на множество противостоящих друг другу групп, каждая из которых была организована вертикально и подчинена контролю собственной коррумпированной элиты» (см.:Кагарлицкий Б. Ю.Между классом и дискурсом. Левые интеллектуалы на страже капитализма. М.: Изд. дом ВШЭ, 2017. С. 56–57). 6 мая 2022 года Б. Ю. Кагарлицкий был признан Минюстом РФ СМИ-иноагентом.

218

Аркус Л.Сеанс № 67. Время ресентимента: [интервью с М. Ямпольским]. 07.05.2018. URL: https://seance.ru/articles/67-ressentiment/ (дата обращения: 20.02.2022).

219

Мартьянов В. С.Модерн и революция // Полития. 2020. № 3 (98). С. 11, 15–17.

220

Зубофф Ш.Эпоха надзорного капитализма. Битва за человеческое будущее на новых рубежах власти. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2022. С. 599.

221

Шелер М.Указ. соч. С. 38–40.

222

Бовуар С. де.Второй пол: в 2 т. М.: Прогресс; СПб.: Алетейя, 1997. Т. 1. С. 27.

223

Там же. С. 32.

224

Там же. С. 36.

225

Бовуар С. де.Указ. соч. С. 224.

226

Там же. С. 229.

227

Там же. С. 239.

228

Берри П.Эбигейл Адамс призывает мужа «вспомнить дам». 11.08.2021. URL: https://ru.passosdegegant.com/abigail-adams-urges- husband-to-remember-the-ladies-3754 (дата обращения: 30.03.2022).

229

Ялом М.История жены. М.: Новое лит. обозрение, 2019. С. 56.

230

Ялом М.Указ. соч. С. 70–71.

231

Там же. С. 99.

232

Там же. С. 125.

233

Бовуар С. де.Указ. соч. С. 177.

234

Абрамс Л.Формирование европейской женщины новой эпохи. 1789–1918. М.: Изд. дом ГУ – ВШЭ, 2011. С. 113.

235

Ялом М.Указ. соч. С. 138.

236

Ялом М.Указ. соч. С. 156.

237

Там же. С. 165.

238

Там же. С. 196.

239

Там же. С. 202.

240

Ялом М.Указ. соч. С. 205.

241

Там же. С. 204.

242

Ялом М.Указ. соч. С. 212.

243

Там же. С. 244.

244

Там же. С. 395.

245

Абрамс Л.Указ. соч. С. 12.

246

Там же. С. 53.

247

Абрамс Л.Указ. соч. С. 57.

248

Бовуар С. де.Указ. соч. С. 133.

249

Бовуар С. де.Указ. соч. С. 141.

250

Мортимер Я.Средневековая Англия: путеводитель путешественника во времени. М.: Эксмо, 2015. С. 68.

251

Бовуар С. де.Указ. соч. С. 142–143.

252

Там же. С. 143.

253

Бовуар С. де.Указ. соч. С. 144.

254

Бовуар С. де.Указ. соч. С. 330–331.

255

Там же. С. 339.

256

Бовуар С. де.Указ. соч. С. 150–151.

257

Бовуар С. де.Указ. соч. С. 175.

258

Ливен Д.Аристократия в Европе. 1815–1914. СПб.: Акад. проект, 2000. С. 168.

259

Там же. С. 169.

260

Бовуар С. де.Указ. соч. С. 132–133.

261

Ялом М.Указ. соч. С. 436.

262

Абрамс Л.Указ. соч. С. 310–311.

263

Там же. С. 353.

264

Абрамс Л.Указ. соч. С. 362.

265

Ялом М.Указ. соч. С. 442–443.

266

Гаврилюк Т., Бочаров В.Интерсекциональность как способ концептуализации гендерного и классового неравенства // Журнал исследований социальной политики. 2018. Т. 16. Вып. 3. С. 542.

267

MacKinnon C.A.From Practice to Theory, or What is a White Woman Anyway? // Yale Journal of Law and Feminism. 1991. Vol. 4. Iss. 13. P. 20.

268

[frau-zapka]Радикальный феминизм vs интерсекциональность. 20.12.2012. URL: https://frau-zapka.livejournal.com/36745.html (дата обращения: 30.03.2022).

269

Там же.

270

Франко К.Что такое интерсекциональность и почему она не нужна. 03.09.2018 // Discours.io. URL: https://pikabu.ru/story/chto_takoe_intersektsionalnost_i_pochemu_ona_ne_nuzhna_statyadiscoursio_8470842 (дата обращения: 30.03.2022; несмотря на то, что соответствующий ресурс, как принадлежащий Либертарианской партии России, заблокирован, мы считаем возможным сослаться на него. Данная статья имеет сугубо теоретический характер и ни содержательно, ни хронологически не связана с событиями, послужившими причинами блокировки).

271

Если под рентами понимать преимущества, получаемые не благодаря вложениям труда или капитала, а исключительно ввиду положения в социальной структуре.

272

Salmela M., Scheve C. von.Emotional Dynamics of Right- and LeftWing Political Populism // Humanity & Society. 2018. Vol. 42. No. 4. Р. 434–454. URL: http://hdl.handle.net/10138/323996 (дата обращения: 30.03.2022).

273

Webber C.Rediscovering the Relative Deprivation and Crime Debate: Tracking its Fortunes from Left Realism to the Precariat // Critical Criminology. 2021. No. 30. Р. 321–347.

274

Жвитиашвили А. Ш.Нестабильная занятость и социальное неравенство: западный опыт // Интеракция. Интервью. Интерпретация. 2016. Т. 8. № 11. С. 24.

275

Беспалова Ю. М., Кондаков В. А.Прекариат в современной России: опасность ресентимента // Известия высших учебных заведений. (Социология. Экономика. Политика). 2016. № 2. С. 9.

276

Стэндинг Г.Прекариат: новый опасный класс. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. С. 109–110.

277

Стэндинг Г.Указ. соч. С. 114.

278

Стэндинг Г.Указ. соч. С. 116.

279

Там же. С. 117.

280

Там же. С. 120.

281

Там же. С. 124.

282

Там же. С. 131.

283

Cantrell K., Palmer K.Jenga, Kafka, and the triumph of academic capitalism. A Taxonomy of Scholars and their COVID Capital // Creative Explorations. 2020. Vol. 10. No. 2. URL: https://www.axonjournal.com.au/issue-vol-10-no-2-dec-2020/jenga-kafka-and-triumph-academiccapitalism (дата обращения: 30.03.2022).

284

Стэндинг Г.Указ. соч. С. 143.

285

Там же. С. 256.

286

Там же. С. 122.

287

Стэндинг Г.Указ. соч. С. 123.

288

Там же. С. 142.

289

Подолянец Л. А., Вайнгорт В. Л.Трансформация структуры общества, характера бизнеса и городской среды при переходе к наукоемкой экономике (сравнительный анализ по Санкт-Петербургу и Эстонии) // Технологические тренды и наукоемкая экономика: бизнес, отрасли, регионы: коллектив. моногр. / под ред. О. Н. Кораблевой и др. СПб.: Астерион, 2021. С. 216–227.

290

Cingolani P.The Precariat and the Plebeian Principle. Independent and Precarious Workers: Paradoxes and Emancipation Issues // La Decouverte. 2014. <halshs-01291067>. URL: https://halshs.archives-ouvertes.fr/halshs-01291067/ (дата обращения: 30.03.2022).

291

Стэндинг Г.Указ. соч. С.

292

Там же. С. 155.

293

Там же. С. 274–275.

294

Стэндинг Г.Указ. соч. С. 166.

295

Там же. С. 205.

296

Там же. С. 170.

297

Там же. С. 289.

298

Стэндинг Г.Указ. соч. С. 290.

299

Там же. С. 287.

300

Там же. С. 282–283.

301

Там же. С. 278.

302

Там же. С. 274.

303

Там же. С. 272.

304

Стэндинг Г.Указ. соч. С. 279.

305

Foti A.General Theory of the Precariat: Great Recession, Revolution, Reaction. Amsterdam: Institute of Network Cultures, 2017. P. 9–10.

306

Ibid. P. 13.

307

Ibid. P. 40.

308

Ibid. P. 53.

309

Ibid. P. 129–130.

310

Foti A.Op. cit. P. 55.

311

Ibid. P. 60.

312

Foti A.Op. cit. P. 62.

313

Ibid. P. 65.

314

Foti A.Op. cit. Р. 123.

315

Саркисянц М.Английские корни немецкого фашизма: от британской к австро-баварской «расе господ»: курс лекций, прочитанный в Гейдельбергском университете. СПб.: Акад. проект, 2003. С. 97.

316

Саркисянц М.Указ. соч. С. 327.

317

Там же. С. 325.

318

Саркисянц М.Указ. соч. С. 150.

319

Там же. С. 182–183.

320

То есть общества, в котором объективные предпосылки для ресентимента будут, а субъективных – нет.

321

Саркисянц М.Указ. соч. С. 310.

322

Саркисянц М.Указ. соч. С. 322.

323

McGowan Т.Universality and Identity Politics. New York: Columbia Univ. Press, 2020. P. 121.

324

Янг М.Возвышение меритократии // Утопия и утопическое мышление: антол. заруб. лит. / сост., предисл. и общ. ред. В. А. Чаликовой. М.: Прогресс, 1991. C. 332–333.

325

Balazs K.Double Ressentiment: The Political Communication of Kulturkampf in Hungary // Politics and Governance. 2021. Vol. 9. Iss. 3. P. 234.

326

Так еще в 1930-е годы объяснял возникновение национал-социализма нидерландский публицист Менно тер Браак.

327

Oudenampsen M.The Return of Ressentiment // The Polemics of Ressentiment. London: Bloomsbury Publishing Plc., 2018. P. 183.

328

Jaeggi R.Modes of Regression: The Case of Ressentiment // Forthcoming in Critical Times: Interventions in Global Critical Theory. DOI:10.1215/26410478–10030204. URL: https://hscif.org/wp-content/uploads/2018/04/ShortfinalRessentimentRegression2019 (дата обращения: 29.03.2021).

329

Salmela M., Scheve C. von.Emotional Dynamics of Right- and LeftWing Political Populism // Humanity & Society. 2018. Vol. 42. No. 4. Р. 434–454. URL: http://hdl.handle.net/10138/323996 (дата обращения: 30.03.2022).

330

Kelly C. R.Donald J. Trump and the rhetoric of ressentiment // Quarterly Journal of Speech. 2020. Vol. 106. Iss. 1. P. 6.

331

Capelos T., Demertzis N.Sour grapes: ressentiment as the affective response of grievance politics // Innovation. The European Journal of Social Science Research. 2022. Vol. 35. Iss. 1. P. 112.

332

Ibid. P. 113.

333

Kelly C. R.Op. cit. P. 6.

334

Ibid. P. 8.

335

Скрутон Р.Дураки, мошенники и поджигатели: Мыслители новых левых / пер. с англ. Н. Глазкова. М.: Изд. дом ВШЭ, 2021. (Полит. теория). С. 29–30. URL: https://www.rulit.me/books/duraki-moshenniki-i-podzhigateli-mysliteli-novyh-levyh-litres-read-661980–9.html (дата обращения: 29.03.2021).

336

Скрутон Р.Указ. соч. С. 109.

337

Posluszna E., Posluszny J.The Trouble with Ressentiment // Ruch Filozoficzny. 2016. Vol. 71. No. 4. Р. 91.

338

Gule L.Hate and identity. A social philosophical attempt to understand extremism // Forskjeller: forventning, forbloffelse og ubehag. 2019. Vol. 6. No. 1. URL: https://pdfs.semanticscholar.org/2ef7/dffda019028d949f1e108cea87c6c932e16a.pdf?_ga=2.60181163.784049436.1663770475-2044619400.1663580140 (дата обращения: 30.03.2022).

339

Posluszna E.Inferiority and violence: islamic terrorism seen against the ressentiment theory // Torun International Studies. 2019. No. 1 (12). Р. 171–172.

340

Posluszna E.Op. cit. Р. 174.

341

Kaldor S.Far-Right Violent Extremism as a Failure of Status: A New Approach to Extremist Manifestos through the Lens of Ressentiment // ICCT Research Paper. May 2021. P. 5.

342

Ibid. P. 19.

343

Hensmans M., Bommel K. van.Brexit, the NHS and the double-edged sword of populism: Contributor to agonistic democracy or vehicle of ressentiment? // Organization. 2020. Vol. 27. Iss. 3. P. 372.

344

Бакшутова Е. В.Проблема ресентиментоемкости этоса сетевой среды: социальная эпистемология сетевого ресентимента // Вестник Самарского государственного технического университета. (Психолого-педагогические науки). 2018. № 3 (39). С. 19.

345

Там же. C. 21.

346

Бакшутова Е. В.Указ. соч. С. 27.

347

Исаченко Н.Рессентимент как цивилизационное явление // Манускрипт. Тамбов: Грамота, 2019. Т. 12. Вып. 11. C. 211–214.

348

Козлов Д. В.Массовое политическое поведение в современной России в свете концепции ресентимента // Полис. Политические исследования. 2017. № 1. С. 89.

349

Исаченко Н. Н.Феномен рессентимента в контексте формирования политической культуры // Каспийский регион: политика, экономика, культура. 2021. № 4 (69). С. 131.

350

Кириленко Е. И.Античный агон и опыт соперничества // Вестник Томского государственного университета. (Философия. Социология. Политология). 2018. № 42. С. 130.

351

Кузнецова В. Г.Ресентимент Ф. Ницше как основание радикализма молодежных субкультур // Вопросы культурологии. 2018. № 4. С. 27–31.

352

Куленко С. В., Стуканов Т. Н.Историческое морализаторство и феномен диссидентства // Проблемы и тенденции развития социокультурного пространства России: история и современность: материалы III Междунар. науч. – практ. конф. / под ред. Т. И. Рябовой; Брян. гос. инженерно-технолог. ун-т. Брянск, 2016. С. 51.

353

Исаченко Н. Н.Феномен рессентимента… С. 131.

354

Kelly C. R.Op. cit. P. 20.

355

Scruton R.In defense of elitism // Conference proceedings, 2014 / Future Symphony Institute. URL: https://www.futuresymphony.org/wp-content/uploads/Scruton-In-Defense-of-Elitism.pdf (дата обращения: 30.03.2022).

356

Brown W.States of Injury: Power and Freedom in Late Modernity. Princeton: Princeton Univ. Press, 1995. P. 69.

357

Ibid. P. 70.

358

Vogl J.Capital and ressentiment: The totalizing power of social fragmentation // Finance and Society. 2021. Vol. 7. Iss. 2. P. 141.

359

Ibid. P. 143.

360

Hensmans M., Bommel K. van.Op. cit. P. 374–375.

361

Thornton M.Neo-liberalism, Discrimination and the Politics of Ressentiment // Law in Context. 2000. Vol. 17. Iss. 2. P. 21–22.

362

Gallagher M.Introduction: The Critical Focus of Re-thinking Ressentiment // Re-thinking Ressentiment: On the Limits of Criticism and the Limits of its Critics / ed. by J. Riou, M. Gallagher. Bielefeld: Verlag, 2016. P. 28.

363

Gule L.Op. cit.

364

То есть склонность наделять жертву морально высоким статусом.

365

Bondi D.Victimism as the contemporary form of ressentiment. The paradoxically Christian roots of our culture’s secular morality [published: 01 Jun 2021] // Dialegesthai. Rivista telematica di filosofia. 2021. Vol. 23. URL: https://mondodomani.org/dialegesthai/articoli/damiano-bondi-02 (дата обращения: 15.12.2021).

366

Амери Ж.По ту сторону преступления и наказания. М.: Нов. изд-во, 2015. С. 131–138.

367

Фишман Л. Г., Мартьянов В. С.Социальные науки и глобальная турбулентность: перезагрузка мейнстрима // Мировая экономика и международные отношения. 2021. Т. 65. № 1. C. 108.

368

Амери Ж.По ту сторону преступления и наказания. М.: Нов. изд-во, 2015. С. 64.

369

Там же. С. 69–70.

370

Голдберг Дж.Либеральный фашизм: пер. с англ. М.: Рид Групп, 2012.

371

Поппер К.Открытое общество и его враги: в 2 т. М.: Феникс, 1992.

372

Норт Д., Вайнгаст Б., Уоллис Д.Насилие и социальные порядки. Концептуальные рамки для интерпретации письменной истории человечества. М.: Изд-во Ин-та Гайдара, 2011.

373

Аджемоглу Д, Робинсон Дж. А.Почему одни страны богатые, а другие бедные: Происхождение власти, процветания и нищеты. М.: АСТ, 2015.

374

Фишман Л. Г.«Пустой знак»: концепт «популизма» в современном политологическом мейнстриме // Вестник Московского университета. Сер. 25: Международные отношения и мировая политика. 2021. Т. 13. № 2. С. 27.

375

Kroes R.Signs of Fascism Rising // Society. 2017. Vol. 54. Iss. 3. P. 224.

376

Kroes R.Op. cit.

377

Riou J.Introduction: Towards a History of Ressentiment // Re-thinking Ressentiment: On the Limits of Criticism and the Limits of its Critics / ed. by J. Riou, M. Gallagher. Bielefeld: Verlag, 2016. Р. 12.

378

Ibid. Р. 14–15.

379

Riou J.Op. cit. Р. 19.

380

Ibid. Р. 21.

381

[trim_c]Юваль Ной Харари: «Мы живем в мире, который пытается нас хакнуть»: интервью. 21.04.2014. URL: https://trim-c.livejournal.com/3196909.html (дата обращения: 30.03.2022).

382

Козлов Д. В.Массовое политическое поведение в современной России в свете концепции ресентимента // Полис. Политические исследования. 2017. № 1. С. 91–92.

383

Осипова Е. В.Социология Вильфредо Парето: Политический аспект. СПб.: Алетейя, 2004. С. 37.

384

Там же. С. 40–41.

385

Там же. С. 43–44.

386

Осипова Е. В.Указ. соч. С. 50.

387

Norris P., Inglehart R.Cultural Backlash: Trump, Brexit, and Authoritarian Populism. Cambridge: Cambridge University Press, 2019. P. 15–16.

388

Которая, заметим, 1) в той или иной степени пронизывает представления об успешности во всех остальных сферах модернового общества и 2) перекликается с изначальным представлением об аристократическом компараторе как олицетворении жизненной силы, здоровой агрессии и подлинности бытия.

389

Выше мы упоминали об имеющем христианские корни «виктимизме», который присущ европейской культуре.

390

Bassi C.On Identity Politics, Ressentiment, and the Evacuation of Human Emancipation. URL: https://www.academia.edu/25767467/On_Identity_Politics_Ressentiment_and_the_Evacuation_of_Human_Emancipation_Final_Draft_ (дата обращения: 30.03.2022).

391

Достоевский Ф. М.Братья Карамазовы. М.: Эксмо, 2006. С. 236.

392

Межуев Б.Происхождение «смердяковщины». 29.11.2021. URL: https://politconservatism.ru/blogs/proishozhdenie-smerdyakovshhiny (дата обращения: 30.03.2022).

393

Широпаев А.Самый умный из братьев. 25.10.2012. URL: https://shiropaev.livejournal.com/141052.html (дата обращения: 30.03.2022).

394

Шелер М.Ресентимент в структуре моралей. СПб.: Наука, Университетская книга, 1999. (Слово о сущем). С. 49.

395

Малинкин А. Н.Предать предателей: смердяковщина как элемент российской политической культуры // Вопросы национализма. 2017. № 1 (29). С. 230.

396

Достоевский Ф. М.Указ. соч. С. 142.

397

Малинкин А. Н.Указ. соч. С. 230.

398

Малинкин А. Н.Указ. соч. С. 230.

399

Шелер М.Указ. соч. С. 20–21.

400

Там же. С. 21.

401

Отце, к слову сказать, придумавшем ему и фамилию – Смердяков. Как тут не вспомнить ницшевского аристократа, за которым зарезервировано «право господ давать имена»! (см.:Ницше Ф.К генеалогии морали. Полемическое сочинение // Ницше Ф. Сочинения: в 2 т. М.: Мысль, 1990. Т. 2. С. 417).

402

Который, заметим, тоже не совсем здоров по материнской линии: мать его «кликуша».

403

Парамонов Б. М.К вопросу о Смердякове. URL: https://lit.wikireading.ru/19529 (дата обращения: 30.03.2022).

404

Достоевский Ф. М.Указ.

405

Достоевский Ф. М.Указ. соч. С. 237.

406

Достоевский Ф. М.Указ. соч. С. 236–237.

407

Там же. С. 649.

408

А именно бессильные злоба и зависть при неспособности к бунту считаются одними из важнейших признаков ресентимента.

409

Достоевский Ф. М.Указ. соч. С. 237.

410

Кротов Я.Свойства без человека. URL: http://krotov.info/l/old/2_chelovek/2_svoystva/resentiment.htm?ysclid=lp6rdydmzu143278509 (дата обращения: 29.03.2021).

411

Исходя из высказывания Шелера, что русская литература, как никакая другая, пронизана ресентиментом.

412

Достоевский Ф. М.Указ. соч. С. 228.

413

Tuinen S. van.Introduction // The Polemics of Ressentiment. London: Bloomsbury Publishing Plc., 2018. P. 3.

414

Oudenampsen M.The Return of Ressentiment // The Polemics of Ressentiment. London: Bloomsbury Publishing Plc., 2018. P. 168.

415

Jaeggi R.Modes of Regression: The Case of Ressentiment // Forthcoming in Critical Times: Interventions in Global Critical Theory. DOI:10.1215/26410478–10030204. URL: https://hscif.org/wp-content/uploads/2018/04/ShortfinalRessentimentRegression2019.pdf (дата обращения: 29.03.2021).