Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (Том 1)

Часть 1

ИСТОРИКО-РЕВОЛЮЦИОННЫЙ

АРХИВ

Выпуск 5

Григорий Кан

Издательство имени Н. И. Новикова Санкт-Петербург

ГРОЗЯ БЕДОЙ ПРЕСТУПНОЙ СИЛЕ...

Летучий боевой отряд Северной области

(1906-1908)

Том I

Идеология. События. Люди

2021

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовьш коммуникациям

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессорО. В. Будницкийдоктор исторических наукИ. В. Лукояновдоктор философских наук, профессорВ. И. Хазан

Кан Г. С.

К19 Грозя бедой преступной силе...: Летучий боевой отряд Северной области (1906-1908). Т. 1. Идеология. События. Люди. - СПб.: Издательство им. Н. И. Новикова, 2021. - 680 с., ил. — (Историко-революционный архив. Вып. 5).

ISBN 978-5-87991-153-4

ISBN 978-5-87991-154-1

В книге подробно, на большом фактическом материале воссоздается история одного из боевых подразделений Партии социалистов-революционеров — Летучего боевого отряда Северной области, существовавшего в 1906-1908 гг. Даются биографии и характеристики таких ярких личностей, как первый руководитель отряда А. Д. Трауберг, его преемник В. В. Лебединцев, террористы З. В. Коноплянникова, Е. П. Рогозинникова, А. М. Распутина, Н. С. Калашников и многие другие. Показывается противоречивость и неоднозначность их деятельности, где стремление к свободе и гуманному обществу сочеталось с насильственными методами борьбы с самодержавным режимом.

ISBN 978-5-87991-1-534

ISBN 978-5-87991-154-1

© Кан Г. С., 2021

© Галина скрипсит, 2021

Посвящаю памяти моей мамы Эсфиры Матвеевны Кан

Введение

В мае 1908 г. в пятой книге альманаха «Шиповник» появилось произведение, ставшее большим литературным событием своего времени — «Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева1. Он был посвящен последним дням жизни нескольких эсеров-террористов, схваченных накануне покушения на одного из министров. Написанный ярко, страстно, наполненный горячим чувством протеста против смертной казни и сочувствием к казненным, рассказ и сейчас производит неизгладимое впечатление. Недаром совсем недавно — в 2005 г. — режиссер М. Карбаускис в Московском театре-студии под руководством О. П. Табакова поставил по этому рассказу спектакль, пользовавшийся большим успехом.

Прототипами пяти основных действующих лиц «Рассказа о семи повешенных» — Вернера, Муси, Тани Ковальчук, Сергея Головина и Василия Каширина — были члены Летучего боевого отряда Северной области партии социалистов-революционеров (ЛБО СО ПСР, в дальнейшем сокращенно — ЛБО), арестованные в Петербурге 7 февраля 1908 г. при подготовке убийства министра юстиции И. Г. Щегловитова и великого князя Николая Николаевича. Семеро членов отряда (в том числе три женщины) 14 февраля 1908 г. были приговорены Петербургским военно-окружным судом к смертной казни. Ранним утром 17 февраля 1908 г. их повесили на мысе Лисий Нос недалеко от Петербурга.

Современников поражала убежденность, выдержка и храбрость террористов из ЛБО. А. В. Герасимов, начальник Петербургского охранного отделения, сыгравший (наряду со знаменитым авантюристом и полицейским агентом Е. Ф. Азефом) ключевую роль в разгроме отряда и арестах 7 февраля 1908 г., приводит слова прокурора, видевшего казнь своими глазами: «Как эти люди умирали... Ни вздоха, ни сожаления, никаких просьб, никаких

признаков слабости... С улыбкой на устах они шли на казнь. Это были настоящие герои»2.

Особенно сильное впечатление оставлял один из казненных 17 февраля 1908 г. —Всеволод Лебединцев,живший под именем итальянского журналиста Марио Кальвино. В «Рассказе о семи повешенных» Андреев, лично знакомый с ним, вывел его как Вернера, хотя далеко не все знавшие Лебединцева соглашались с этим портретом. С Лебединцевым дружили знаменитый публицист, видный деятель сионистского движения В. Е. Жаботинский и писатель М. А. Осоргин, оставившие о нем восторженные воспоминания3.

С их мнением оказался согласен и суровый полицейский служака, еще один монархист и консерватор, начальник дворцовой охраны А. И. Спиридович, давший Лебединцеву такую характеристику: «Сын богатых родителей, хорошо воспитанный, блестяще образованный, владеющий несколькими иностранными языками, любящий и понимающий искусство, красивый, изящный — он являлся в полном смысле интеллигентным, культурным человеком»4.

Незаурядной фигурой был и глава ЛБОАльберт Трауберг.Исключительно предприимчивый, смелый, инициативный, прекрасный организатор, Трауберг не был манипулятором — он любил своих боевиков, ценил в них нравственные качества и таланты. Большинство этих людей, вступая в отряд, сознательно шли на верную гибель, считая ее для себя наивысшим счастьем. Трауберг создал в ЛБО атмосферу дружбы, сердечности, полного доверия друг к другу, и это придавало отряду черты духовного братства, рыцарского ордена. Его уважали не только как хорошего командира — он пользовался еще и непререкаемым нравственным авторитетом.

За более чем полтора года своего существования (июнь 1906 — февраль 1908 г.) ЛБО совершил множество террористических актов в отношении различных царских чиновников, уличенных в насилии и жестокости. Некоторые из этих актов были подготовлены, но по различным причинам не доведены до конца, в том числе убийство главного творца всей репрессивной системы того времени — председателя Совета министров и министра внутренних дел П. А. Столыпина. Отряд наводил ужас на правительство. «Пока он (Трауберг. —Г. К.)на свободе — вы не сможете быть спокойным», — говорил Герасимову в октябре 1907 г. Азеф5.

Все действия отряда и обстоятельства его гибели подробно освещены в книге. Большое внимание уделяется и членам ЛБО. О наиболее выдающихся из них скажем уже сейчас несколько слов.

Товарищ, верь, взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья Напишут наши имена!7

Правда, солдат Н. Фролов — очевидец казни Коноплянниковой — не упоминает ни о каких стихах, но и он восхищается удивительным спокойствием 27-летней женщины5. А свою речь на заседании Петербургского военно-окружного суда 26 августа 1906 г., приговорившего ее к смерти через повешение, Коноплянникова закончила такими словами:

«...Я умру с одной мыслью: прости, мой народ! Я так мало могла тебе дать — только одну свою жизнь. Умру я же с полной верой в то, что наступят

...те дни недалекие,

Когда трон, пошатнувшись, падет,

И над русской равниной широкою

Ярко солнце свободы взойдет»8.

Евстолия Рогозинникова,слушательница Петербургской консерватории, была талантливой и жизнерадостной девушкой. Она превосходно пела и играла на фортепьяно, любила природу, людей и ненавидела всякое насилие и ложь. Даже короткое общение с ней оставляло ощущение праздника, радости, света. И такой человек 15 октября 1907 г. убил начальника Главного тюремного управления министерства юстиции А. М. Максимовского, мстя за жестокость и беззаконие в тюрьмах. А 18 октября 1907 г. Рогозинникова

В прощальном письме к родным она писала:

«...Не страшно мне. Сама по себе смерть — ничто, все умрем. Страшно умирать, не сделавши при жизни всё, что могла бы сделать. Я, как могла и что могла, сделала. Это дает мне спокойствие и бодрость. Я больше хотела дать жизни, чем дала ей. Не знаю, виновата ли я в этом. Условия ли виноваты или я была? Нет, я делала всё, что могла делать.

Верьте мне, что легко умирать мне.

Только высший долг заставил меня идти туда, куда пошла я. Нет, даже не долг, а любовь, большая, большая любовь к людям. Ради нее я пожертвовала всем, что было у меня. Как хорошо любить людей! Сколько сил дает такая любовь!

Все невзгоды свои кажутся маленькими, ничтожными в сравнении с человеческими задачами»9.

Анна Распутина- самая старшая в ЛБО: ей было больше 30 лет. Еще в ранней юности она примкнула к революционному движению, была сослана в Восточную Сибирь. Там вышла замуж за политического ссыльного, родила двух дочерей, затем рассталась с мужем, дети остались при ней. Но потом желание посвятить

себя революции взяло вверх, и Распутина оставила девочек у своей матери и брата, уйдя в террор. Ее — тонкую, чуткую, деликатную, более чем кто-либо задумывавшуюся об ужасе смерти и убийства — называли совестью отряда. Своих детей она никогда не забывала: ее последнее (за день до казни 17 февраля 1908 г. в числе «семи повешенных») письмо обращено к любимым девочкам.

Николай Калашников,родившийся и выросший в глухом сибирском селе, сам сделал себя интеллигентом. Он прожил необычайную, полную неожиданных поворотов жизнь, успев побывать профессиональным военным, участником Первой мировой и Гражданских войн, заговорщиком и главнокомандующим армией, повстанцем и военным министром, а затем — эмигрантом, достигшим на новой родине, в США, немалого успеха, став известным и уважаемымамериканскимписателем. В своих произведениях Калашников, будучи — как это ни удивительно для боевика —православным христианином,ставил, в частности, тот же вопрос о праве на насилие, который мучил Распутину и многих других эсеров-террористов начала XX в.

Конечно, не все члены отряда были столь обаятельными и яркими людьми — имелись среди них и натуры незрелые, и фанатики, и авантюристы. Мы не будем умалчивать о них, но отметим сразу, что не они определяли лицо организации.

Скажем в самых общих чертах об источниковой базе нашего исследования.

Первая категория источников — это следственные и судебные материалы о деятельности ЛБО, лежащие большей частью в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) и Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА). По ним восстанавливается картина совершавшихся или намечавшихся отрядом террористических актов, а также — до некоторой степени — биографии и духовный облик членов ЛБО.

Второй пласт источников — это печатные издания, прежде всего газеты 1906-1908 гг., в которых много рассказывается о террористических актах ЛБО и сообщается ценная информация о личностях боевиков отряда. Ряд этих сведений отсутствует в судебно-следственной документации и не перекрывается никакими другими материалами.

Наконец, третья группа источников — это мемуары. Их можно подразделить на воспоминания: 1) людей из революционной среды — об ЛБО в целом (в те или иные периоды); 2) разных лиц (преимущественно революционеров или близких к ним) — об отдельных боевиках10; 3) чиновников из правительственного лагеря (в основном деятелей полиции и прокуратуры) — об отряде или его видных членах11.

Наиболее ценными, конечно же, являются мемуары первой подгруппы.

Составленные в начале 1930-х гг. записки активного члена ЛБОМоисея Фельдмана12освещают период с начала ноября 1906 по начало августа 1907 г. В них почти детально воссоздана жизнь отряда в указанный период. Однако, как мы увидим, они не лишены отдельных неточностей и умолчаний. Первые, очевидно, вызваны ошибками памяти, вторые обусловлены идеологической атмосферой сталинского времени, которую Фельдман не мог не учитывать, собираясь опубликовать свои мемуары. Фельдман вообще полемичен по отношению к раннесоветской историографии революционного терроризма, но вынужден заключать свою оппозиционность в обтекаемые фразы: «Теперешнее поколение социалистов, активно строящих новое общество, имеет перед собой другие исторические задачи. Но как бы теперь — спустя четверть века — ни относиться к террористическим методам борьбы, никто не станет отрицать, что в террор шли лучшие революционеры, люди, которые отдавали свою жизнь за торжество идеи социализма»13. Как бы то ни было, воспоминания Фельдмана — ближайшего помощника Трауберга, посвященного во все дела

и планы руководителя ЛБО, — представляют исключительный интерес.

МемуарыЗинаиды Клапиной14охватывают более краткий период, чем записки Фельдмана, — июнь-июль 1907 г. — те месяцы, когда она была в составе отряда. Опубликован очерк Клапиной был в советской России в 1922 г., но работа над ним была начата еще в дореволюционные годы в эмиграции. Эсер В. О. Фабрикант в письме к своей жене А. В. Тарасовой от 2 декабря 1912 г. так описывает свою встречу с Клапиной в Алассио: «Прочла сначала полупоэтический отрывок о Карле Трауберге. Есть там образы поэтические и удачные сравнения, есть большое лирическое настроение, но сентиментально настолько, что неловко было слушать. Я стал убеждать ее писать проще, обыкновенным разговорным языком, а она утверждает, что так у нее выходит сухо и неинтересно. Потом вынимает тетрадку и начинает читать свои остальные воспоминания, написанные „просто". И представь себе — прекрасно. Просто превосходно: живо, правдиво, просто, интересно»15.

Судя по опубликованному тексту, Клапина отчасти вняла критике Фабриканта и переработала свои записки о Трауберге, хотя излишняя сентиментальность в них всё же осталась. При этом, однако, нельзя не отметить и литературный талант автора, и тонкость ее наблюдений. Воспоминания Клапиной ценны поэтому не только фактологией: они отличаются психологизмом, превосходно передают духовную атмосферу, в которой жили члены отряда, а также исключительно ярко рисуют личность его главы — Трауберга.

Еще в большей степени, чем у Фельдмана, очерк Клапиной содержит в себе скрытую оппозиционность в отношении большевистского режима. Автор настойчиво подчеркивает сложность проблемы революционного насилия, размышляет о том, как «не искалечить душу свою в атмосфере крови и ужаса»16. Записки кончаются яростной защитой террора ЛБО от нападок: «Несмотря на победу революции в России,мы переживаем тяжелый кризис,и, как всегда в такие эпохи, предается нещадной критике всё. Не

со смерти Трауберга, с того времени, как сама я стала террористкой, и я смело могу сказать, что образ Трауберга, наряду с Каляевым и Созоновым, может отстоять честь русского террора»17.

С воспоминаниями Клапиной по своей манере и тематике во многом перекликаются мемуарыЮлии Зубелевич18.В отличие от Фельдмана и Клапиной, она не входила в ЛБО, но была посвящена в дела отряда и близко знала его членов19. О ней стоит рассказать подробнее20.

Зубелевич родилась 25 мая 1882 г. в селе Кильмезь Малмыжского21 уезда Вятской губернии в польской дворянской семье. С 1902 г. жила в Петербурге, изучая медицину22.

Увлеклась революционными идеями, в 1903 г. вступила в ПСР23. В 1906 г. активный член эсеровской военной организации. Под псевдонимом Даша Кронштадтская успешно вела революционную пропаганду среди матросов в Кронштадте и пользовалась в крепости немалым влиянием24. Участвовала

в Кронштадтском восстании 19-20 июля 1906 г., сумела скрыться при его подавлении.1 Осенью 1906 г. познакомилась и сблизилась с Траубергом25. Арестованная под чужой фамилией в Петербурге 18 декабря 1906 г., была не опознана и отправлена для проверки паспортных данных в Оренбург, откуда бежала в ночь с 17 на 18 мая 1907 г., возможно, при помощи боевиков ЛБО и лично Трауберга26 (подробнее об этом будет рассказано в книге). Летом и осенью 1907 г. жила в Финляндии, оказывая различные услуги отряду и много общаясь с его членами27. Затем уехала за границу, где вплоть до Февральской революции проживала во Франции и Италии28.

Весной 1917 г. возвращается в Россию. До 1919 г. живет в Кронштадте, участвует в деятельности созданного в те годы Народного университета, руководит местным театром, заведует внешкольным отделом народного образования. В 1919 г. переезжает в Москву, где работает инструктором в Государственном архиве РСФСР, затем — инструктором по народному образованию в профсоюзе строительных рабочих, а в 1921 г. зарабатывает на жизнь шитьем29.

Не оставляет Зубелевич и общественную деятельность. Она не принимает большевиков и, тесно связанная еще со времен

эмиграции с одним из лидеров ПСР В. М. Черновым и его семьей, примыкает, по всей видимости, к центристскому крылу асеров (которое и возглавлял Чернов). В 1920 г. Зубелевич помогает членам семьи Чернова скрываться от преследований со стороны чекистов¹. Ее саму неоднократно арестовывают — в марте 1918 г., марте 1920 г. и феврале 1922 г. Первые два ареста не имели последствий, а третий кончился тем, что 1 апреля 1922 г. Зубелевич приговорили к ссылке на два года. В августе 1922 г. она отправилась в Оренбург, где в апреле 1923 г. вновь арестована и вслед за этим переведена в Актюбинск (входившей тогда в состав Киргизской автономной социалистической советской республики РСФСР)².

Будучи в оппозиции к новой власти и подвергаясь преследованиям, Зубелевич, однако, по свидетельству эсерки Е. В. Постниковой, по-толстовски (или по-евангельски) полагала, что следует все «понять и простить». Зубелевич встречалась с самим Д. Э. Дзержинским (либо как заключенная, либо как просительница за арестантов) и говорила про него: «Святой человек... может быть, не совсем нормальный, но чистый, святой человек». Постникова называла ее «всеобщей печальницей»³.

В Актюбинске в июне-октябре 1923 г. Зубелевич работала в детском доме, причем (если верить ее собственным словам) очень самоотверженно, по 15 часов в сутки, полностью отдаваясь детям. Тем не менее она была уволена по ложному доносу в поддержательстве детей к бунту⁴. При содействии Е. П. Пешковой (первой жены Горького, ее знакомой еще по эмигрантским годам, главы организации «Помощь политическим заключенным») Зубелевич добилась того, что 1 января 1924 г. ОГПУ постановило высылать ее в Польшу сроком на три года. В марте 1924 г. она навсегда покинула Россию⁵, уехав в г. Друскеники (ныне — Друскининкай), где жила ее мать (в то время этот город входил в состав Польши).

После смерти матери в 1928 г. переехала в Белосток, где проживали ее сестры. Здесь почти безвыездно провела всю оставшуюся жизнь — долгих 38 лет. Умерла в Белостоке 5 сентября 1966 г. и похоронена на римско-католическом кладбище прихода Девы Марии.

Чернов в письме к Горькому в марте 1913 г. давал Зубелевич такую характеристику: «Я положительно почти не встречал человека такой кристальной душевной чистоты, соединенной с самой крайней скромностью, робостью, приуменьшенного о себе мнения и вечного недовольства собой, — это при чисто аскетической, подвижнической преданности делу»30.

Такое же впечатление оставляла Зубелевич и у тех, кто знал ее в поздние годы. Ее называли «золотым» человеком. Она скромно жила в небольшой комнате, где хранила книги по педагогике, ботанике, охране природы, а также альбомы с изображением животных. Увлекалась собиранием лечебных трав, делала травяные сборы и настои, которыми лечила всех желающих. Революция и политика остались в прошлом, а в настоящем были «малые» дела на ниве благотворительности, просвещения и помощи ближнему.

Зубелевич участвовала в организации детских домов для детей из бедных семей, бесплатно занималась с отстающими детьми по физике, математике и ботанике, нередко отдавала неимущим детям одежду и даже собственный обед. В 1940-е гг. работала в Лиге охраны природы и Польском ботаническом обществе. И, наверное, сложно было представить себе, что эта женщина, воплощавшая христианскую кротость и милосердие, когда-то вела матросов Кронштадта на штурм крепостных сооружений и была в самой тесной дружбе с Траубергом и ключевыми боевиками ЛБО, готовившими и осуществлявшими террористические акты.

Мемуары такого человека, вдобавок написанные в 1908 г., по свежим следам событий, вызывают абсолютное доверие. Конечно, романтичная 26-летняя девушка могла быть чрезмерно восторженной и о многом писала в излишне приподнятой тональности. Но гораздо важнее другое: Зубелевич, как и Клапина, была человеком тонким, наблюдательным, способным подметить мельчайшие детали, оттенки и нюансы человеческих переживаний и ярко отразить всё это на бумаге. Ценность ее воспоминаний, на наш взгляд, огромна.

Очень ценные свидетельства об ЛБО оставилЯнис Акуратер(1876-1937)31, крупнейший латышский писатель первой половины XX века и участник революционного движения в Латвии в 1905-1907 гг., друг Трауберга. Почти всю

Пятый и последний из мемуарных источников, исходящих из среды революционеров, самый необычный: это романНиколая Калашникова«Взявшие меч», вышедший в английском переводе в 1939 г.32

Калашников рано осознал свое призвание хрониста и мемуариста, запечатлевающего для будущих поколений деяния своих товарищей-революционеров. Еще в 1907 г. он написал два мемуарных очерка, посвященных недавно погибшим членам ЛБО — Зинаиде Коноплянниковой и Николаю Егорову33. Эти очерки, зачитанные вслух на общем собрании отряда, были восприняты как

своего рода «революционный реквием». «...Реакция моих друзей была немного пугающей, — вспоминал Калашников. — У многих в глазах стояли слезы; казалось невероятным, что я, кого они так хорошо знали, сумел их так поразить». Трауберг обратился к Калашникову с прочувствованной речью, призвав его покинуть отряд и «вернуться в мир с миссией — рассказать людям правду о нас, о том, как мы жили и за что умирали. У тебя <... талант — бессмертное слово. Не закопай его в землю. Иди служи людям другим способом, чем мы». И хотя Калашников — из «ложной гордости», по его позднейшей оценке, — отверг это предложение, слова Трауберга запали ему в душу34.

Когда Калашников уезжал из отряда в Сибирь, Трауберг вновь сказал ему: «Займись тем, о чем я просил тебя. Расскажи правду о нас людям, как ты умеешь, как подскажут тебе твой разум и сердце...»35 Это были последние слова, которые он услышал от своего наставника, — своего рода завещание.

Долгие годы ему не удавалось вернуться к своим мемуарам. Но в 1922 г. в Харбине, куда Калашников эмигрировал, спасаясь от советской власти, он вновь слышит — на этот раз от своей умирающей жены Лидии — призыв исполнить свою миссию, свойдолг.«Мне было бы радостно, — так передает он ее слова, — если бы ты сказал: „Лидия, я буду жить, работать, я не испугаюсь однажды рассказать людям правду об этих горестных годах, о себе и о других. О том, как мы работали, сражались, любили, ненавидели, совершали тысячи ошибок и даже преступлений". Понимаешь? Пусть это будет исповедь уходящего поколения молодым, приходящим на наше место. Я знаю, ты это сможешь. Ты должен смочь! Это твой долг перед ушедшими»36. Калашников горячо обещает ей исполнить ее волю и написать эту «исповедь».

Такое же наставление получил он в Харбине от эсера М. Л. Кроля, к которому с юности испытывал «чувство преданности и уважения». «Вам .... советую писать, — сказал ему Кроль. — О нашем времени нужны будут нашим потомкам честные и правдиво написанные документы, в которых они бы видели и наши хорошие дела, и наши ошибки. Это важно, очень важно. .... Это мы можем и должны делать». Когда впоследствии Калашников

издал свой роман, Кроль воспринял это как следование его совету И «гордился этим»37.

Книга Калашникова из-за своего жанра выпала из поля зрения историков. Было известно, что в эмиграции он стал писателем, но никому из исследователей не приходило в голову заглянуть в егороман.

Но можно ли вообще относиться кбеллетризованныммемуарам как к историческому источнику?38 Ведь воспоминания Калашникова, собственно, даже не являются воспоминаниями в формальном смысле этого слова, ибо, во-первых, они написаны от лица вымышленного друга автора — Сергея Кускова, который якобы передал их автору для публикации перед тайным отъездом в Россию в 1938 г.39; во-вторых, в них спустя десятилетия после описываемых событий — в качествепрямой речи— воспроизводится множество диалогов и речей разных лиц, многие из которых к тому же скрыты под псевдонимами; в-третьих, автор умалчивает о целом ряде фактов своей биографии, в том числе документам но зафиксированных, как то: о собственной женитьбе в 1902 г., рождении ребенка, расставании с женой, работе на различных предприятиях в разных местах Сибири в 1903-1905 гг. и т д

Целью или, если точнее выразиться, сверхзадачей Калаш никова было показать на примере своей жизни взросление души человека начала XX века. В этом отношении его мемуары представляют интереснейший документ. Друг Калашникова писатель и журналист М. К. Айзенштадт-Железнов (известный под псевдонимом Аргус) имел полное право охарактеризовать его художественную автобиографию как «историю русского революционера повествование о его чаяниях, разочарованиях, стремлениях, победах и поражениях»40. Подобный подход, конечно, отличен от задачи фактологически точного воссоздания событий прошлого, которую ставит перед собой традиционная мемуаристика, и мог потребовать от автора определенной типологизации персонажей или, скажем

по-другому, событийного раскрытия смыслового потенциала ситуаций, который в реальности остался непроявленным.

Всё это требует от исследователя известной осторожности при работе с мемуарами Калашникова. Но, сделав такую оговорку, мы должны сказать, что и фактологическая сторона мемуаров Калашникова, по нашему мнению, большей частью заслуживает доверия, особенно в том, что касается политики и революции. Его книга – с учетом, конечно же, беллетризации, неизбежных ошибок памяти¹ и свойственных любому мемуаристу судящих оценок людей и явлений² – вполне может считаться

историческим источником, причем в ряде случаев абсолютно уникальным, не перекрываемым никакими другими материалами.

Отметим и еще одно, чрезвычайно редкое и на первый взгляд совершенно неожиданное свойство воспоминаний Калашникова. Оставаясь до конца жизни членом ПСР, демократом и противником царского режима, Калашников совершенно не склонен к самовосхвалению и оправданию всего того, что он и его единомышленники делали в прошлом. Еще в 1909-1910 гг. Калашников внутренне расстался с жертвенно-романтическим и террористическим пафосом времен пребывания в ЛБО, сохранив при этом восхищение героизмом и духовной красотой многих членов отряда. Рефлексирующий и постоянно сомневающийся в правильности своего пути, Калашников судит себя (именно себя, а не других) предельно беспощадно, с такой степенью самообнаженности и честности, которую среди революционеров того времени мы, наверное, можем увидеть еще только у знаменитого эсера-террориста Б. В. Савинкова в повести «Конь бледный» и романе «То, чего не было». И эта черта еще более увеличивает ценность мемуаров Калашникова.

В общем, имеющиеся источники вполне позволяют воссоздать деятельность ЛБО и основные черты биографии и духовного облика большинства его членов. Основные

* * *

Автор считает своим долгом выразить глубокую признательность всем, кто помогал ему в работе над книгой.

Прежде всего выражаем нашу безмерную благодарность В. И. Шулятикову, внучатому племяннику Распутиной, вдохновителю нашего исследования. Без его моральной и материальной поддержки и предоставленных им документов монография вообще не была бы написана и опубликована. Еще одному родственнику Распутиной, В. А. Чарушникову, мы глубоко благодарны за материальную помощь. За материальную поддержку мы также благодарны двоюродным правнукам Распутиной: А. В. Большаковой, О. В. Дёминой, В. В. Мерлису, Е. А. Детиновой.

Мы чрезвычайно признательны родственникам других членов ЛБО — Ю. Н. Тунгусову, Е. А. Шамардиной и Ю. К. Белоцерковцу, передавшим в наше распоряжение ценные материалы из своих собраний и сообщившим множество интересных сведений в устных беседах.

Важнейшую роль в работе над книгой сыграл М. Н. Боярский, сделавший множество ценных замечаний и предложений, касающихся почти всех разделов исследования.

Большую помощь нам оказали архивисты: научный руководитель ГАРФ С. В. Мироненко, директор ГАРФ Л. А. Роговая, сотрудники ГАРФ — заведующие хранилищами Л. В. Крячкова, Л. И. Петрушева, М. Е. Максименко, заведующая читальным залом И. И. Абдулаева, ведущий специалист Е. Е. Пашинина, специалист I категории Л. И. Кулагина, бывший работник ГАРФ К. Б. Ульяницкий и начальник отдела информационного обеспечения РГВИА Т. Ю. Бурмистрова.

Наша искренняя благодарность всем тем, кто своими советами, предоставленными документами или иным способом содействовал написанию книги. Это доктор исторических наук, профессор О. В. Будницкий, доктор философских наук, профессор В. И. Хазан, доктор исторических наук И. В. Лукоянов, доктор исторических наук 3. И. Перегудова, доктор исторических наук, профессор В. И. Шишкин, кандидат исторических наук Е. Л. Назарова, а также И. В. Берснева, Т. С. Гальцева-Безюк, А. М. Дворкинд, Е. В. Иванова, В. О. Климова, А. Ю. Климочкина, А. В. Мамонов, С. В. Нехамкин, В. В. Разбегаев, М. В. Соколов, П. А. Трибунский, Л. И. Шишкина, М. Шруба.

Особую признательность мы выражаем доктору исторических наук, профессору Т. Пумпуриньшу, который предоставил уникальные материалы из библиотек и архивов Латвии, существенно обогатившие фундированность книги, и любезно ответил на ряд вопросов, касающихся революционного движения в Прибалтийском крае.

Возникновение и первые шаги ЛБО (июнь-декабрь 1906 г.)

1.1. Организационные и идейные основы партии социалистов-революционеров.

Место террора в идеологии и тактике ПСР

Партия социалистов-революционеров (ПСР) возникла на рубеже 1901-1902 гг. в результате объединения нескольких революционных групп народнической направленности. Ее основали их представители: Г. А. Гершуни, Е. Ф. Азеф и М. Ф. Селюк. Вскоре был создан руководящий орган ПСР — Центральный комитет (ЦК), а в число лидеров партии вошли еще три человека — М. Р. Гоц (умер 26 августа 1906 г.), В. М. Чернов и Н. И. Ракитников. Селюк в дальнейшем не имела влияния в ПСР. Видную роль в партии с конца 1905 г. стали также играть М. А. Натансон и А. А. Аргунов.

Сложившаяся в ПСР организационная структура была за креплена уставом, принятым на I съезде партии, проходившем в Финляндии с 29 декабря 1905 по 4 января 1906 г. Первичными ячейками ПСР были группы, объединявшиеся территориально. Из них образовывались районные, городские, окружные, уездные, губернские и областные организации, которые в совокупности и составляли партию. Основным принципом их построения было выборное начало. Однако в силу конспиративного характера деятельности ПСР признавалось и право кооптации, т.е. введение в состав партийных учреждений кандидатов по собственному решению этих структур, без выборов.

Руководящим и объединяющим органом ПСР в пределах губернии был губернский комитет, который выбирался на съездах эсеровских организаций данного региона. Создавались и областные комитеты партии, действовавшие в пределах нескольких губерний. Высшим органом ПСР был ЦК, избираемый на съезде партии и пополняемый путем кооптации. В промежутках между съездами по требованию ЦК или половины общего числа областных организаций созывались советы ПСР, чьи постановления имели обязательное значение для партии и могли быть отменены только съездом. При ЦК под его непосредственным

руководством действовали специальные группы, комиссии, бюро и организации41.

Первый съезд ПСР принял и программу партии, где были указаны ее главные цели — максимальные и минимальные. В начале программы следовало довольно большое введение, выдержанное в радикально-социалистических и марксистских формулировках. Там выдвигалась программа-максимум партии: «экспроприация капиталистической собственности и реорганизация производства и всего общественного строя на социалистических началах». Для осуществления этой программы считались возможными не только демократические методы. В «случае надобности» признавалась и временная революционная диктатура объединенного в партию «рабочего класса», под которым понимался не только пролетариат, но и еще две силы: «трудовое крестьянство» и «революционно-социалистическая интеллигенция»42.

Однако минимальная программа партии была далека от радикальных установок вводной части. В политическом разделе ставились следующие основные задачи: демократическая федеративная республика с широкой автономией областей и общин, всеобщее избирательное право для всех граждан не моложе 20 лет, выборность, сменяемость и подсудность всех должностных лиц, полная свобода совести, слова, печати, собраний, рабочих стачек и союзов, неприкосновенность личности и жилища, отделение церкви от государства. Никаких классовых и партийных диктатур в программе-минимум не было. Новый порядок должно было установить Учредительное собрание, избранное на основе вышеперечисленных демократических принципов43.

В экономической сфере эсеры были социалистами-минималистами, т.е. предлагали лишь частичное, а не полное осуществление социалистических преобразований. Ядром программы была ее аграрная часть, где в качестве первостепенной цели называлась социализация земли, т.е. изъятие ее из частной собственности отдельных лиц или групп и передача в общенародное достояние. Никакого выкупа не предусматривалось, но за пострадавшими от этого имущественного переворота сохранялось право

1.1. Организационные и идейные основы ПСР

на общественную поддержку на время, необходимое для приспособления их к новым условиям.

Социализированная земля поступала в заведование центральных и местных органов народного самоуправления, начиная с сельских общин и кончая демократическим государством. Пользование землей могло осуществляться крестьянами индивидуально или, по их выбору, в товариществе, и должно было быть уравнительно-трудовым, т. е. обеспечивать удовлетворение необходимых потребностей человека и его семьи на основе приложения собственного труда. В дальнейшем ПСР собиралась содействовать кооперации и развитию коллективных форм обработки земли, по какого-либо принуждения при этом не предполагалось44.

В той части программы, где речь

О тактике революционной борьбы в программе ПСР почти не говорилось, а о терроре вообще не было ни слова. Тем не менее именно террор был одним из основных средств в поединке эсеров с самодержавием.

Место террора в деятельности партии было впервые проанализировано в 1902 г. в статье главного идеолога ПСР Чернова «Террористический элемент в нашей программе».

Во-первых, террор рассматривался им как орудие «необходимой самообороны, без которого разгул ничем не сдерживаемого самодержавного произвола переходит всякие границы и становится нетерпимым»46.

Во-вторых, террор, по мнению Чернова, имеет большое агитационное значение. Террористические акты «приковывают к себе всеобщее внимание, будоражат всех, будят самых сонных, самых индифферентных обывателей, возбуждают всеобщие толки и разговоры, заставляют людей задумываться ... словом, заставляют их политически мыслить...»47

Наконец, в-третьих, террор воспринимался одним из лидеров партии как эффективный метод устранения власти, «дезорганизации правительственного механизма», внесения в ряды государственных служащих смятения и расстройства, подрыва веры «в правительственное всемогущество», что должно было «пошатнуть трон»¹.

Большинство в руководящих сферах ПСР было согласно с Черновым. Еще до образования партии, в сентябре 1901 г., Гершуни создал Боевую организацию. Вскоре после ареста Гершуни 13 мая 1903 г. БО ПСР (в дальнейшем сокращенно – БО) возглавил Азеф, правой рукой которого был Б. В. Саванинов. В течение 1902–1905 гг. БО осуществила убийство двух министров внутренних дел – Д. С. Сипягина и В. К. Плеве, а также командующего Московским военным округом великого князя Сергея Александровича и уфимского губернатора Н. М. Богданова².

С начала 1905 г. помимо БО террором стали заниматься и боевые отряды при областных и губернских комитетах ПСР. После Манифеста 17 октября 1905 г. о введении в России гражданских свобод террор был прекращен, но вновь возобновлен в январе 1906 г., вслед за жестоким подавлением Декабрьского вооруженного восстания в Москве и других массовых выступлений.

В период работы I Государственной Думы с 27 апреля по 9 июля 1906 г. эсеровский террор снова был приостановлен. Однако когда Думу распустили, эсеры решили возродить боевое дело. Примерно за месяц до этого – в июне 1906 г. – начинает организовываться ЛБО.

1.2. Зинаида Коноплянникова и убийство генерала Г. А. Мина

Зинаида Коноплянникова

О первом, зачаточном этапе деятельности ЛБО — с июня по начало ноября 1906 г. — известно мало. По-видимому, отряд в это время находился в процессе формирования, и о самом его существовании приходится говорить не более чем условно.

Общее кураторство над создающимся ЛБО имел Петербургский комитет ПСР, чей боевой коллектив в 1906 г. возглавлял 50-летний бывший народоволец С. Ф. Михалевич48. Доступные нам источники не позволяют установить, кто входил тогда в ЛБО. Безоговорочно утверждать можно лишь то, что членами отряда с самого начала были два человека — З. В. Коноплянникова и В. И. Страхов. А несколько позднее, видимо в июле 1906 г., в ЛБО вошел приехавший из Иркутска Н. С. Калашников49. И первой целью отряда было убийство генерала Мина.

О Коноплянниковой уже немного говорилось во Введении. Ее личность и совершенный ею террористический акт стали образцовыми для всех будущих членов ЛБО, а сама она — второй (после С. Л. Перовской) женщиной в России, казненной на виселице. Коноплянникова заслуживает подробной биографии.

Помимо воспоминаний, материалов полицейских дознаний, судебного дела об убийстве Мина в качестве одного из основных источников мы используем очерк А. М. Хирьякова (1863-1940), опубликованный в 1918 г. Хирьяков сам по себе интереснейшая фигура: писатель, поэт, литературный критик, журналист. Вплоть до 1914 г. он был либералом и пацифистом, близким по своим воззрениям к Льву Толстому. Потом взгляды Хирьякова сильно

меняются, и он заканчивает свою жизнь в эмиграции яростным противником большевиков, не отрицающим и политического насилия. В 1905-1906 гг. Хирьяков тесно общался с Коноплянниковой, слышал множество ее рассказов о себе, а после ее гибели собирал сведения о ней. В результате его очерк носит не только мемуарный, но и исследовательский характер.

Зинаида Васильевна Коноплянникова родилась 2 ноября 1878 г. в Петербурге. Ее отец служил унтер-офицером лейб-гвардии Гатчинского полка50. После выхода в отставку он работал вахтером в Крестовоздвиженской общине сестер милосердия. Хирьяков пишет, что это был человек прямой, но чрезвычайно вспыльчивый, старавшийся, впрочем, не давать воли своему гневу51. Мать — Прасковья Сергеевна52 — малограмотная крестьянка, тихая и ласковая53. Зинаида была не единственным ребенком в семье у нее имелась сестра Мария, родившаяся 2 января 1883 г.54

Отец Коноплянниковой умер до апреля 1903 г.55, и неизвестно, насколько он был близок с дочерью. Что же касается матери, то тут мы имеем свидетельство либеральной писательницы и общественной деятельницы А. В. Тырковой-Вильямс, познакомившейся с Коноплянниковой в Доме предварительного заключения в Петербурге (в дальнейшем - ДПЗ) в конце 1903 г.: «Она нежно любила свою мать. У нее голос менялся, когда она о ней говорила». Зинаида и ее сестра скрывали от Прасковьи Сергеевны факт ареста — из писем, которые ей посылались из тюрьмы, невозможно было догадаться, что дочь находится за решеткой56.

Уже в юные годы определился характер будущей революционерки, о котором лапидарно и точно написала Тыркова-Вильямс: «Коноплянникова была полна бунта, напора, но была в ней и большая мягкость»58. Хирьяков сообщает: «Еще в раннем детстве она была большим сорванцом, пытливым и предприимчивым ребенком, склонным к всевозможным шалостям. В ней было много мальчишеского, и она предпочитала общество мальчиков, которые невольно подчинялись ей, чувствуя ее право на предводительство»59.

О женской рукодельной школе у Коноплянниковой сохранились в целом хорошие воспоминания. Она училась очень прилежно и всегда была первой ученицей. Однако именно в школе в ней впервые пробудился дух возмущения

Жажду правды Хирьяков вообще считал одной из самых главных черт Коноплянниковой.

По свидетельству другого, не указавшего свое имя мемуариста, перед самым окончанием школы Коноплянникова познакомилась с каким-то сектантом, часто ездила к нему и подолгу беседовала. После этого она перестала посещать церковь, по-видимому, утратив православную веру.

С 1896 г. Коноплянникова училась в Петербургской учительской семинарии, которую окончила в 1899 г., получив звание учительницы сельских и народных училищ60. Параллельно

много занималась самообразованием. Характерен список прочитанных ею книг, это всё серьезная литература: произведения Шекспира, Шиллера, Байрона, Гюго, Канта, Дарвина, Спенсера, Ницше, Белинского, Михайловского, Владимира Соловьёва1.

У самой Коноплянниковой, по словам Хирьякова, имелась глубокая потребность выражать в словесных образах свои душевные переживания61. Сохранилось 21 стихотворение Коноплянниковой. Некоторые из них лирические, в других соединяются лирика и гражданские мотивы, попадаются и образцы чисто политической поэзии. Литературные их достоинства, пожалуй, невысоки, но страстную, мятущуюся душу автора они отражают прекрасно. Вот одно из них, очень показательное62:

Тихо деревья шептались,

Кротко светила луна.

Духи ночные слетались,

В сон погружалась земля.

Сердце мятежное билось

Долгом, любовью, тоской.

К свету оно уносилось,

Чужд ему в жизни покой.

Смелые мысли, решенья

Мозг окрыляли порой...

Страсти безумной волненья

Сгущались с тоскою ночной...

Тихо деревья шептались,

Кротко светила луна...

Бури в душе поднимались.

С бурей боролась душа.

Коноплянникова неплохо играла на фортепиано и скрипке, обожала гитару, у нее был красивый голос. Хирьяков навсегда запомнил, как она пела «Из-за острова на стрежень»63:

1 Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 298; ГАРФ. ф. 5802. Оп. 2. Д. 899. Л. 1,4об.

«Ничего не пожалею,

Буйну голову отдам!» —

Раздастся голос властный

По окрестным берегам.

По окончании семинарии Коноплянникова получила место учительницы в поселке Чёрное Лифляндской губернии, расположенном на берегу Чудского озера. Она называла это селение «медвежьим углом»: с трех сторон лес, с четвертой — озеро. Природа невзрачная: «печальная картина — ель да осина». Местные жители — эстонцы — жили в крайней бедности. Земли у них не было — она находилась в руках у немецких баронов и у государства. Население существовало лишь за счет рыбной ловли. Коноплянникову поразила не столько нищета, сколько ее беспросветность, отсутствие надежды на изменения: «Как можно жить так, жить без борьбы за лучшее будущее, <...> без единственного светлого луча в будущем, без единого проблеска на тёмном горизонте?»64

В самой школе Коноплянниковой было работать неприятно и тягостно — прежде всего по моральным соображениям. Правительство в те годы активно занималось русификацией Прибалтийского края и требовало, чтобы преподавание в школах велось на русском языке. Эстонские дети плохо его знали и часто даже не понимали юную учительницу. А она, в свою очередь, не могла с ними нормально общаться из-за незнания эстонского языка: «Тяжело было видеть, как малютка ученик на мое требование говорить только по-русски такими жалкими и беспомощными глазами смотрел на меня. „Отчего я не могу в этих стенах говорить на своем родном языке?“ — читала я в этих грустных глазах»65.

Проработав в таких условиях год, Коноплянникова осенью 1900 г. перевелась учительницей в земскую школу села Гостилицы Петергофского уезда Петербургской губернии. На новом месте Коноплянникова с живостью, любовью и энергией принялась за свое дело. С окружающими она первоначально вела разговоры исключительно о школе, о том, как лучше поставить преподавание в ней66.

Конопляниковой действительно очень любила детей, умела привлечь к ним внимание даже капризного предмету, заинтересовать их. Е. М. Мозолайнен (хозяйка дома в селе Дунино около старинного Новой Петергроф, где был убит Минн) много общавшейся с ней накануне террористического акта, в своих показаниях от 16 августа 1906 г. приводит ее мнение о том, что с детьми «нужно только уметь обращаться, и тогда они делаются ласковыми и послушными». Затем Е. М. Мозолайнен добавляет: «...Действительно, за ту неделю, что она у меня столовалась, она сумела очень расположить к себе моих детей и подолгу с ними возилась»¹.

Хирняков тоже пишет о Конопляниковой, что дети «душой в ней не чаяли», «тянулись к ней, как лозинка к воде, как травка к солнцу». Интересно, какое наказание применялось ею по отношению к непослушным ученикам: она перестанала на них смотреть, и этого было достаточно, чтобы провинившиеся ребята извинились перед любимой учительницей и она вновь возвращала им свой ласковый взор².

Однако, по словам Конопляниковой, обстановка вокруг школы складывалась для нее неблагоприятно. Местные служители власти и церкви писали на нее доносы: «Заведу ли я беседы и чтения для народа невинного характера, псаломщик доносит инспектору, что «учительница занимается сторонними школьным занятиям беседами и толкованиями», поп пишет по своему ведомству, что учительница секты насажает, толстовщину распространяет, юношество развращает. Займусь ли народными спектаклями, выступает на сцену со своими донесениями урядник и жандарм»³.

Как сообщает неизвестный мемуарист, священник был возмущен. Как сообщает неизвестный мемуарист, святовник сама почти не ходила в церковь и очень редко водила туда детей⁴.

В связи с доносами на Конопляникову постоянно вызывают для объяснений то инспектор, то училищный совет, то губернатор. Наконец установлением Петергофского уездного училищного Совета от 11 декабря 1902 г. ее увольняют с занимаемой должности⁵.

________________

Коноплянникова, разумеется, говорила правду о своей жизни в Гостилицах, но далеко не всю правду. В ряде случаев ее свидетельства нуждаются в уточнениях и дополнениях.

Через несколько месяцев после приезда в Гостилицы Коноплянникова познакомилась с арендатором мельницы крестьянином Э. Э. Каппелем. Последний был настолько очарован личностью юной учительницы, что «стал к ней неравнодушен», почти что влюбился. Она отвечала ему симпатией. Летом 1901 г. Кап-пель сделал ей предложение, но она отказала ему, заявив, что «никогда замуж не пойдет,

Приблизительно тогда же в доме Коноплянниковой стал собираться кружок из семи-десяти человек, которым она открыто высказывала свое мнение о безобразных порядках в России, обвиняла в этом правительство и советовала для изменения положения «бороться и не жалеть себя». При этом добавляла, что «законным путем ничего не добьешься»2. Среди слушателей, в частности, были тот же Каппель и содержатель мелочной лавки крестьянин М. И. Ширин, впоследствии давшие в полиции откровенные показания.

Стремясь установить тесный контакт с народом, Коноплянникова в 1901-1902 гг. устраивала театральные постановки с участием самих крестьян («Женитьба» Н. В. Гоголя, «Не всё коту масленица» А. Н. Островского и др.). Спектакли требовали репетиций, поэтому сельская молодежь часто бывала у учительницы. Она действительно сблизилась с крестьянами и имела на них большое влияние3.

Осенью 1901 г. (по данным Ширина) или в феврале 1902 г. (по свидетельству Каппеля) Коноплянникова начала в узком кругу близких к ней грамотных крестьян распространять нелегальную литера гуру социалистической направленности, сочинения Льва Толстого, газеты «Революционная Россия», «Искра»

и «Освобождение»¹. Ближе к концу своего пребывания в Гостилицах она предложила крестьянам из своего окружения усилить пропаганду и вместо передачи запрещенных книг и брошюр на руках просто раздавать их как в селе, так и по всему Петергофскому уезду. Она полагала, что это даст больший пропагандистский эффект. Одна женщина из ее кружка в декабре 1902 г. действительно разбросала эти издания в Гостилицах².

В связи со всеми этими фактами вполне логично предположить, что у жандарма, урядника, священника и псаломщика не ари возникали подозрения в адресе юной учительницы. Конечно, они могли быть преувеличенными и не всегда достоверными, но основания имелись. Со временем она всё более и более вела себя как революционерка и социалистка. И это делало невозможной ее работу по специальности.

Добавим только, что первое из сохранившихся донесений о политической неблагонадежности Конопляниковой относится к 11 июня 1902 г.³ А через пять месяцев – 8 ноября 1902 г. – петергофский уездный инспектор в рапорте петербургскому губернатору без тени сомнения утверждает, что Конопляниковой «явно ведет преступную пропаганду среди крестьянской молодежи», и просит перевести ее в другую, отдаленную от Петергроф школу⁴. Училищный совет, как мы уже писали, поступил более радикально и через месяц с небольшим уволил ее.

* * *

В речи на суде по делу Мина Конопляниковой сказала, что «без особого сожаления оставляла учительство». По ее словам, она поняла, что при имеющихся условиях не может делиться с народом теми знаниями, которыми обладает, не может открывать ему глаза на его положение и указывать на причины его бедствий. А видела необходимость при наличности таких условий, при которых можно было бы мыслить о всестороннем развитии человека. Я видела необходимость

________________

борьбы с правительственной самодержавной тиранией и деспотией», — заявила она68.

Еще будучи учительницей в Гостилицах, Коноплянникова часто ездила в Петербург69, где установила контакты с местными революционерами (скорее всего, эсерами). Через них она и доставала нелегальную литературу70. После увольнения Коноплянникова переехала в столицу, где жила частными уроками68. Связь ее с Гости-лицами не прерывалась: к ней в Петербург несколько раз приезжали Каппель и Ширин, и она передавала им запрещенные издания70.

Коноплянникова становится членом ПСР71. Занимается она пропагандой72, по-видимому среди рабочих. Тогда же она впервые высказывается о терроре. По свидетельству Щирина, она выразила сожаление, что не удалось готовившееся какой-то группой покушение на министра внутренних дел Плеве. У Щирина создалось впечатление, что «Зинаида Коноплянникова сочувствовала террору и сама <...> была способна на террор»73.

В феврале-марте 1903 г. в письмах к учительнице А. Л. Воздвиженской (жившей на станции Царицыно Московско-Курской железной дороги) Коноплянникова в иносказательной форме жалуется на аресты и пишет, что собирается в мае поехать заграницу: сначала на три месяца в Германию, а затем — в августе — в Париж74.

случайный характер – обыскивали ее соседку, а Коноплянникова вызвала подозрение, выставив в этот момент сверки с какими-то вещами на крыше прилегающей постройки. В результате решили обыскать и ее¹. Были найдены «революционные издания, рукописи и принадлежности множительного аппарата». Это стало основанием ареста и справки в ДПЗ². Через три с лишним месяца – 31 июля 1903 г. – дело Конопляниковой присоединили к уже начатому дознанию о пропаганде среди крестьян в Петергофском уезде Петербургской губернии³.

При описании ее примет, сделанном на следующий день после взятия под стражу, обращает на себя внимание запись: «Впечатление, производимое наружностью: хорошее⁴.¹¹ На жандармов, ведущих следствие, она произвела впечатление, только в другом отношении. Начальник Петербургского губернского жандармского управления (в дальнейшем – ГЖУ) в рапорте директору Департамента полиции 9 октября 1903 г. отмечал: «...Конопляниковой представляет из себя тип вполне убежденной, энергичной и решительной революционерки. Будучи арестована, она крайне вызывающе держала себя на допросах и отказывалась давать какие-либо показания»⁵.

По предложению начальника Петербургского ГЖУ 16 октября 1903 г. Конопляниковой была переведена в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, откуда, впрочем, 8 ноября ее вернули в ДПЗ⁶.

Вскоре после этого и происходит знакомство Конопляниковой с Тырковой-Вильямс. Последняя вспоминала: «Мне понравилось ее молодое, круглое, чисто русское лицо, ее серые большие глаза, решительный, пристальный взгляд. .... Эта арестантка .... чувствовала себя военнопленной, но не побежденной. От отрывистых бесед с ней на меня веяло конспирацией, подпольщицей⁷».

Власти не могли быстро определить наказание Конопляниковой. Ее предполагалось высылать под гласный надзор полиции либо в Архангельскую губернию, либо в Восточную Сибирь. Пока шло обсуждение, было решено выпустить Конопляникову

________________

из ДПЗ и отдать под особый надзор полиции в Харькове. 13 апреля 1904 г. она вышла на свободу75.

В Харьков Коноплянникова уезжать не спешила и оставалась в Петербурге. И уже через две недели, 27

На сей раз ее тюремное заключение длилось до 1 декабря 1904 г., когда она была освобождена под особый надзор полиции с местом жительства в Петербурге78.

Характерен для личности Коноплянниковой один эпизод ее третьего пребывания в ДПЗ, рассказанный известной эсеркой (в прошлом — народоволкой) П. С. Ивановской со слов некоей Домны, отбывавшей в тюрьме наказание за мелкое воровство.

Домна подрабатывала сиделкой в больнице при ДПЗ, где часто лечились заболевшие заключенные. Там в какой-то момент оказались Коноплянникова и Мержеевская. А Домна болела трахомой. На начальной стадии трахома считается очень заразным заболеванием. Несмотря на то что, по мнению врача, заразительный период у Домны миновал, ее хотели отправить из ДПЗ в другую петербургскую тюрьму с более суровым режимом — Литовский замок. Мотивировалось эго необходимостью защиты Коноплянниковой и Мержеевской от возможной инфекции.

Обе арестантки воспротивились этой мере, находя ее ненужной для себя и жестокой для Домны. Нм удалось отстоять сиделку.

Заразы они не побоялись. Домна особенно была благодарна Коноплянниковой: «Я видела-таки на своем веку много всяких, но такие редко встречаются <...> она меня, как птица свое дитя, укрыла. Никогда не давала она мне почувствовать свою греховность. Пила, ела вместе со мной, одним полотенцем утиралась»79.

После выхода на свободу Коноплянникова не осталась в Петербурге, а уехала за границу, в Швейцарию80. Под влиянием тюрьмы и правительственных гонений она стала склоняться к вооруженной борьбе с властями, к террору81. Впрочем, она еще какое-то время колебалась в своем выборе, и эти сомнения нашли отражение в ее стихотворении «Молитва»82:

О, боги вселенной! Меня вы спасите

От страсти, что в душу мою заползает,

И с нею бороться вы мне помогите,

С ней... что меня угнетает.

О, боги вселенной! Меня защитите

От натиска страсти мятежной,

Удары меча ее вы отклоните

И мир возвратите душе моей прежний.

О, боги вселенной! Изнемогаю

Я в этой борьбе непосильной,

И с верой о помощи к вам я взываю —

Страдающий, жалкий, бессильный.

Боги вселенной не помогли Коноплянниковой преодолеть мятежную страсть. Она окончательно пришла к выводу: «...Ничего нельзя создать нового, не разрушив старого; если идеи на штыки не уловишь, то и одними идеями штыков не отклонишь». Коноплянникова делается террористкой83.

Она учится готовить бомбы и стрелять. Владеть оружием ее обучал князь Д. А. Хилков84 — бывший толстовец, ставший

эсером и приверженцем террора (впоследствии, после Манифеста 17 октября 1905 г. о даровании гражданских свобод, он отойдет от революции).

К началу июля 1905 г. Коноплянникова возвращается в Россию. Под именем Л. В. Рудневой она поселяется под Москвой в Петровско-Разумовском на даче некоей Мурановой. Там Коноплянникова предполагала организовать мастерскую для изготовления бомб (или место для их хранения)85. Наиболее вероятно, судя по району деятельности, что она выполняла задание Московского комитета партии.

Полиции уже к концу июля становится известно и о приезде Коноплянниковой, и о ее намерениях. Сведения эти сообщил заведующий Заграничной агентурой Л. А. Ратаев, сопроводив их комментарием: «Происходят они из источника, заслуживающего безусловного доверия, и никакому сомнению не подлежат»86. Речь, конечно, идет об Азефе, что подтверждает и посланное в августе 1905 г. письмо в ПК ПСР старшего помощника делопроизводителя Департамента полиции Л. П. Меньшикова, хорошо осведомленного о делах сыска87.

Московские филеры начали следить за Коноплянниковой, присвоив ей весьма показательную кличку Любезная. Фиксировался каждый ее шаг. все связи и встречи. 25 августа 1905 г. она уехала в Саратов, откуда вернулась в Москву 2 сентября88. В Саратове Коноплянникова среди прочих посетила некоего Д. К. Горохова (паспорт его был подложным, подлинная личность так и не была установлена)89, в квартире которого была настоящая динамитная мастерская. Она взяла у него два свертка, где, по всей видимости, были принадлежности для разрывных снарядов90.

11 сентября 1905 г. в Саратове Горохова арестовали91. Власти решили задержать и Конопляпникову, но она в тот же день села

на поезд, шедший из Москвы в Смоленск92. 12 сентября на вокзале в Смоленске при попытке покинуть поезд ее перехватила полиция. В ее чемодане обнаружились вещества и технические материалы, которых, по заключению экспертов, хватило бы на изготовление двадцати бомб. Коноплянникову доставили обратно в Москву93, где она содержалась в Московской губернской тюрьме, более известной под названием Таганской.

Казалось, на сей раз Коноплянниковой не избежать многолетней каторги. Однако заключение продлилось чуть больше месяца. После Манифеста 17 октября 1905 г. в России (прежде всего в столицах) примерно полтора месяца царил невиданный либерализм. И 18 октября 1905 г. московский генерал-губернатор П. П. Дурново распорядился выпустить Коноплянникову на свободу, даже не поставив об этом в известность градоначальника и охранное отделение94.

Провозглашенные властью гражданские свободы и предстоящий созыв Государственной Думы с законодательными полномочиями не привели к переходу социалистических партий, в том числе и ПСР, на легальные рельсы. В их рядах преобладало желание «добивать правительство» (популярное тогда выражение, приводимое Черновым)92 посредством вооруженного восстания. Для этого был создан боевой комитет во главе с Азефом, куда вошли также Савинков и П. М. Рутенберг95. В Петербурге в конечном счете восстание не состоялось из-за массовых арестов и неготовности масс. Впрочем, и само эсеровское руководство к началу декабря 1905 г. отказалось от своих планов96.

Однако в Москве дело обстояло иначе. Здесь, как известно, восстание действительно произошло. Оно началось 9 декабря 1905 г. и было организовано местными

Для того чтобы не дать войскам прибыть в Москву для подавления восстания, эсеры хотели взорвать мост на Николаевской железной дороге97. Под руководством Рутенберга — по-видимому, еще в конце ноября — в общежитии Электротехнического института была создана динамитная мастерская. В ней работала приехавшая в Петербург Коноплянникова и член ПСР М. М. Шнееров. Затем о подозрительных жильцах узнала полиция, и Коноплянникова с помощником срочно переехала к своим приятельницам, старым учительницам. Они очень любили Коноплянникову, привыкли к ее «странностям» и не были любопытны. Конспираторам выделили небольшую комнату, которую те никогда не оставляли без присутствия одного из них98.

Динамит и бомбы были готовы. Взрыв взял на себя железнодорожный союз, и его представителю передали все технические принадлежности. Но покушение не состоялось, а его участников едва не арестовали на месте97. Возможно, это явилось следствием донесения Азефа, хотя точных данных об этом пет.

Узнав обо всём происшедшем. Коноплянникова вернулась до-мой страшно расстроенная. Она обратилась к Шнеерову: «...Мне неимоверно тяжело. Вся наша работа пропала даром. Карательная экспедиция отправилась в Москву, нам не удалось задержать ее... Мы обанкротились».

Шнееров утешал ее: «Самое лучшее ружье может дать осечку. Иногда рука задрожит, пуля в цель не попадет. Вы ведь только приготовляли, сами не подкладывали».

«Нужно, чтобы рука не дрожала, чтобы пуля в цель попала» — таков был ответ Коноплянниковой.

местах продолжалось еще два дня и было окончательно сломлено лишь к 20 декабря.

И во время восстания (в особенности в момент его подавления), и в первые дни по окончании боев погибло множество людей. Вообще статистика на этот счет в имеющихся публикациях сильно расходится. Московский генерал-губернатор адмирал Ф. В. Дубасов в своих записях приводит такие данные: убито 47 человек, среди них 54 представителя власти (включая солдат), 95 «мятежников» из постоянной публики (в том числе 48 женщин и 27 детей)¹. Близкие к Дубасову цифры дает историк А. С. Вальдин – 424 погибших, из них военных и политических – 34, дружинников – 84, остальные – «случайные лица»². А по сведениям бюро Медицинского союза Москвы жертв было намного больше: 1059 убитых, среди них 35 человек из властных структур, 12 дружинников (явно приуменьшенное число. – Г. К.), а все прочие – мирные горожане (включая 126 женщин и 86 детей)³.

Так или иначе, но даже если считать подсчеты Медицинского союза раздутыми и преувеличенными, для Москвы того времени число жертв очень значительно. Естественно, возникает вопрос, на ком лежит основная вина за всё это. Мы полагаем, что на правительственных силах и их руководителях Дубасове и Мине.

Конечно, повстанцы не были безвредны. Помимо жертв, связанных с боевыми действиями, на их совести растрел после импровизированного суда двух захвачены полицейских чинов: околоточного надзирателя Пресненской части В. А. Сахарова и начальника московской сыскной полиции А. И. Войлошникова⁴. Однако больше случаев убийства пленных восставшими не зафиксировано.

________________

Публицист Ю. В. Климаков в своей статье о Мине утверждает: 12 декабря дружинники, забаррикадировавшиеся в типографии знаменитого издателя И. Д. Сытина, подожгли здание, чтобы уйти, воспользовавшись суматохой. Им это удалось, но в огне пожара погибло много людей — семьи и дети рабочих, живших в здании, посторонние лица99.

Однако справка Департамента полиции о событиях в Москве освещает эту историю иначе. Собравшиеся в типографии 11 (а не 12) декабря дружинники отказывались расходиться и по прибытии войск стали в них стрелять. Затем произошло следующее: «...Была подвезена артиллерия, и по дому сделано несколько выстрелов картечью. В доме произошел пожар: прибывшую городскую пожарную команду революционеры выстрелами из револьвера не допускали тушить огонь, причем принялись сами за тушение пожара ... Озлобленные сопротивлением войска уничтожили доступ волы в горевшую типографию, и дом обрушился, задавив всех находившихся в нем людей»100.

Думается, что если бы сами дружинники подожгли типографию, а потом благополучно ушли, оставив всех прочих гореть в огне, Департамент полиции не стал бы об этом умалчивать.

В другой своей статье — об адмирале Дубасове — Климаков говорит, что последний приказал войскам не подвергать дома артиллерийскому обстрелу, разбирать баррикады без стрельбы, не трогать мирных жителей и отнестись снисходительно к рабочим, готовым сдать оружие: То же самое заявляют биографы Столыпина Д. В. Табачник и В. Н. Воронин99.

не отличался последовательностью в стремлении уменьшить кровопролитие. В дневниковой записи, сделанной в тот же день — 15 декабря, — он охарактеризовал свою позицию с предельной ясностью: «Надо вести борьбу не с мертвыми зданиями, а с живыми людьми. Колоть и расстреливать»102.

В таком же духе были и его указания силовым структурам. 12 декабря Дубасов издал распоряжение, согласно которому полиции и армии разрешалось применять оружие против любой группы лиц, находящихся на улице в количестве свыше трех человек. Основание — они «всегда являются прикрытием для мятежников». А 19 декабря Мину был передан еще один приказ генерал-губернатора: «...Оказывающих малейшее сопротивление и дерзость и взятых с оружием в руках пристреливать»103. Что конкретно означало «малейшее сопротивление и дерзость», Дубасов не разъяснил, оставив это на усмотрение Мина и его подчиненных.

Такие указания фактически давали зеленый свет неограниченному применению насилия. Последствия не заставили себя ждать. По Москве прокатилась настоящая вакханалия убийств и издевательств над пленными дружинниками и — это особенно существенно! — над людьми, лишь заподозренными в том, что они участвовали в восстании или помогали повстанцам104.

Теперь — о некоторых подробностях случившегося.

Еще 10 декабря войсками был открыт огонь из пушек по Тверской улице и вдоль Страстного и Тверского бульваров. В результате погибло почти три десятка прохожих, и множество людей было ранено. Среди пострадавших было немало женщин и детей105.

Согласно записке смотрителя полицейского дома Пресненской части Н. Бардина, Мин «при начале военных операций, по просьбе одного из приставов пощадить мирных жителей и не расстреливать их квартир, ответил, что мирных жителей он не признает». Бардин оправдывал Мина тем, что

20 декабря после захвата Семёновским полком Прохоровской мануфактуры военно-полевой суд под руководством самого Мина приговорил к смерти 13 дружинников. Ранним утром следующего дня они были расстреляны прямо во дворе мануфактуры. Другая часть схваченных рабочих подверглась порке107. В Миусском

источники, исходящие из среды демократической и социалистической общественности, свидетельства участников восстания. Естественно, эти люди по-своему пристрастны. Но это очень широкий спектр политических взглядов — здесь и эсеры (М. В. Вишняк, В. М. Зензинов), и меньшевики (П. А. Гарви, составители сборника «Москва в декабре 1905 г.», впервые изданного в 1906 г.), и либералы (Е. Л. Камаровская, В. И. Климков, Н. К. Кольцов), и большевик (впоследствии ставший меньшевиком) В. А. Костицын, и рабочий-большевик, будущий литератор Г. Д. Деев-Хомяковский, и многие другие. Вряд ли можно все эти документы скопом объявить агитками, партийными изданиями и заказными воспоминаниями. В таких случаях надо высказывать конкретные претензии к конкретному автору и источнику.

техническом училище «усмирители» расстреляли 26 членов санитарной дружины — 14 студентов и 12 студенток108. Расстрелы и порки задержанных производились повсюду.

Один из очевидцев событий, скрывшийся под псевдонимом Москвич, писал, что арестованным, выпоротым и расстрелянным можно было оказаться за любую мелочь, в частности: 1) за длинные волосы (похож на студента, а они все революционеры), 2) за белую папаху (похож на дружинника), 3) за смуглый цвет кожи (похож на еврея, а они все враги царя и отечества), 4) за студенческую тужурку под пальто, 5) за наличие платка или бумаги красного цвета, 6) за то, что при обыске не оказывалось креста109. То, что эти данные достоверны, подтверждает свидетельство В. А. Костицына о задержании и расстреле студентов-дружинников Б. С. Кустова и П. А. Михайлова всего лишь из-за студенческой тужурки110. Также почти неизбежно вело к расстрелу обнаружение револьвера111 (а его тогда в целях самозащиты носили многие люди, не имевшие никакого отношения к восстанию).

В полицейских участках зверски, до полусмерти избивали задержанных112. Особенно печальной была участь схваченных студентов — их засекали насмерть, а если выяснялось, что молодой человек после порки еще жив, — пристреливали113. Так, в декабрьские дни только за наличие револьвера был убит студент-технолог и начинающий художник К. П. Романов114. Убивали и курсисток,

особенно если у них находили оружие115. Деев-Хомяковский был свидетелем жуткого эпизода, когда под перекрестный огонь двух армейских частей попали дети от 8 до 12 лет. Большая часть из них погибла, как и многие их матери, бросившиеся под пули спасать своих ребятишек116.

Кошмарная картина представала перед глазами тех, кто, отыскивая своих родных и друзей, приходил в морги или полицейские участки, куда свозили убитых. Сваленные там трупы часто занимали несколько ярусов, были изуродованы и обезображены117. Они лежали страшно скорчившиеся, изрубленные шашками, без голов, с. оторванными конечностями, с вырванной осколками снаряда частью живота и иногда обнаженные118. Незабываемым было горе жен и детей погибших5.

В окрестностях Москвы на Московско-Казанской железной дороге ситуация обстояла не лучше. Еще 16 декабря Мин направил туда для восстановления порядка карательный отряд во главе с полковником Н. К. Риманом. В приказе Мина говорилось: «...Арестованных не иметь и действовать беспощадно»6.

За четыре дня на станциях Сортировочная, Перово, Люберцы Голутвино и Ашитково по подозрению в соучастии в «мятеже» было расстреляно, по официальным данным, 55 человек119. Попов называет другую цифру — 150 человек8. Риман и его подчиненные, оправдывая свои действия, пишут в своих рапортах, что вина всех казненных была очевидна: они были установленными

участниками боевых дружин или грабителями120. Попов утверждает, что, по его данным, из 150 убитых только 21 так или иначе участвовал в восстании, а 129 было расстреляно совершенно безвинно121. Через 6 лет, в 1911 г., адвокат Я. И. Лисицын по доверенности родственников погибших даже составил жалобу на имя командира Семёновского полка с просьбой провести следствие о действиях Римана в декабре 1905 г.122 Следствие проведено не было, хотя были затребованы объяснения от Римана и одного из офицеров его отряда123.

Мы не станем разбираться, кто ближе к истине — Риман и его сподвижники или Попов и Лисицын. Отмстим только, что все убитые, будь их 55 или 150, были расстреляны без суда и следствия, исходя лишь из субъективного убеждения Римана и его окружения в их виновности. И еще: московский губернатор в 1905 г. В. Ф. Джунковский (в Москве в то время было два начальника: высший — генерал-губернатор и подчиненный ему низший — просто губернатор), убежденный монархист, оправдывавший в целом действия Семёновского полка, о Римане тем не менее отозвался негативно: «...Жестокость его приемов не вполне оправдывалась положением дела. <...> Ему следовало назначить военно-полевой суд — это было бы всё-таки известное правосудие. <...> Эта экспедиция Римана и оставила поэтому какой-то неприятный осадок, какую-то черную страницу на общем фоне подавления мятежа»124.

Само собой разумеется, что ответственность за действия Римана в полной мере нес его начальник Мин.

Вполне возможно, что неизвестный биограф Мина был искренен, давая ему следующую характеристику: «В частной жизни Георгий Александрович был чудный семьянин, обожавший свою старушку мать, жену и единственную дочь ... Обладая веселым, открытым характером, доброю, отзывчивою к чужому горю душой, покойный отличался необыкновенной религиозностью

и набожностью»125. Но общественное лицо Мина было совсем иным, далеким от норм христианского милосердия и сострадания. Председатель Совета министров С. Ю. Витте, одобрявший в целом его действия в декабре 1905 г., сделал, однако, важную оговорку: «К сожалению, когда вспышка восстания в Москве была подавлена, генерал Мин продолжал допускать жестокости бесцельные и бессердечные»126.

Видный кадет Н. И. Астров, осуждавший как правительственное, так и революционное насилие в Москве,

Кто был полностью доволен деятельностью и Дубасова, и Мина, так это Николай II. Император произвел командира Семёновского полка в генерал-майоры и даже принял его 10 января 1906 г. в Зимнем дворце5

Гибель Г. А. Мина и З. В. Коноплянниковой

Мысль об отмщении Мину далеко не сразу овладела душой и сердцем Коноплянниковой. В первое время после событий в Москве она жаждала не боевой, а общепартийной работы. И во второй половине декабря 1905 г. ЦК ПСР поручил Коноплянниковой руководить бюро Всероссийского крестьянского союза (в дальнейшем ВКС). образованном при Петербургском комитете пар-тип. Бюро должно было обслуживать всю Северную область, куда помимо столичной входили еще пять губерний Архангельская, Вологодская, Новгородская, Олонецкая и Псковская6.

ВКС был массовой крестьянской организацией, созданной летом 1905 г. и находившейся под сильным воздействием народнических групп, но несколько более умеренного толка, чем эсеры128. ПСР, согласно воспоминаниям Чернова, хотела усилить собственное влияние на крестьян и сделать ВКС реальной силой, близкой к своей партии129. 29-30 декабря состоялся съезд Северного областного комитета ВКС, где по ключевым вопросам были приняты в основном эсеровские резолюции130. Скорее всего, Коноплянникова участвовала в его подготовке и проведении.

Но Коноплянникова была человеком исключительной энергии и обладала хорошими организаторскими способностями. Согласно воспоминаниям одного из эсеров (не указавшего своего имени) об этом периоде ее жизни, Коноплянникова быстро нашла себе помощников, разделила бюро на несколько комиссий и каждой дала свои директивы. Дело понемногу сдвинулось с мертвой точки132.

Хирьяков, много общавшийся с ней именно тогда — в первые месяцы 1906 г., — свидетельствует: «Без паспорта, без квартиры, рискуя каждый день быть арестованной, она работала вовсю, работала до изнеможения. Придет, бывало, среди дня, придет измученная, бледная, бросится на диван и уже сонным кивком головы благодарит за подсунутую подушку»133.

привлечены партийные литераторы, написан (при участии самой Коноплянниковой) и издан целый ряд листовок и брошюр. Они разошлись по всей области в тысячах экземпляров.

В крестьянской среде важно было и устное слово. Требовались люди, знавшие жизнь деревни и готовые жить в ней подолгу — неделями и месяцами. Коноплянникова, по словам неизвестного мемуариста, «с утра до вечера, <... вечно находясь в опасности, ходила по явкам, по районам и отыскивала себе подходящих работников...» Она устраивала для них лекции, давала им указания и в результате подготовила немало ораторов и пропагандистов134.

Уехав в середине февраля 1906 г. по каким-то делам в Гельсингфорс, Коноплянникова стала объектом пристального внимания полиции. Поводом, по утверждению Меньшикова (на тот момент заведующего агентурой в Финляндии), послужило ее перехваченное письмо, где она сообщала о желании совершить террористический акт135 (возможно, речь уже тогда шла о Мине). Действительно, в телеграмме Меньшикова на имя начальника Петербургского охранного отделения Герасимова от 20 февраля говорится: «Поездом номер два выехала [в] сопровождении филеров террористка. Прошу принять наблюдение»136.

Коноплянникова, впрочем, задержалась в Финляндии в Иматре и лишь 1 марта приехала в Петербург4. Слежка за ней в столице продолжалась до 21 марта 1906 г., когда ей удалось скрыться137, уехав на время в Сестрорецк138.

Меньшиков впоследствии заявлял, что он сознательно своими распоряжениями позволил Коноплянниковой уйти от наблюдения139. Думается, что это не соответствует истине, ибо петербургские филеры подчинялись не ему, а Герасимову. Более достоверными представляются свидетельства Чернова в письме к историку и публицисту Б. И. Николаевскому от 7 октября 1931 г.: «...К[оноплянникова] заметила за собой слежку и обратилась к моей помощи для проверки. Условившись ... о длинном маршруте с Васильевского] о[стро]ва до центра Невского

проспекта, я на протяжении этого пути ясно установил наблюдение, производимое одним извозчиком и двумя пешими агентами, о чем и сообщил ей запиской <...> После этого она приняла радикальные меры для "самоочистки" и вскоре скрылась из Питера...»1

Правда, Чернов относит эту историю к более позднему времени, когда Коноплянникова уже была членом ЛБО, но это явная ошибка памяти.

Деятельность Коноплянниковой в Северном областном бюро ВКС продолжалась четыре месяца140 и, насколько можно судить, закончилась во второй половине апреля 1906 г. Причина заключалась в окончательном решении уйти на боевую работу для убийства Мина141.

Прежде всего Коноплянникова через посредство Чернова (обратилась к Азефу с просьбой принять ее в БО4. Последний отказал ей, найдя ее, по словам Чернова, «недостаточно выдержанной» и «слишком порывистой»142. Тогда она сама, на собственный страх и риск, решила изучить личность Мина и начать за ним слежку. Ей помогли в этом гвардейцы, распропагандированные ранее при ее участии. Чернов поддержал ее усилия деньгами из своих литературных заработков143.

Коноплянниковой хотелось взглянуть на Мина вблизи. Это было сложно. Но во время каких-то похорон, где присутствовал Семёновский полк во главе со своим командиром, она смогла близко подойти к нему и внимательно его осмотрела. Хирьяков пишет, что, вернувшись, она сказала: «Да, это дяденька серьезный... лев».

Хирьяков продолжает: «Ей возражали, что генерал Мин вовсе не имеет такого значения, которое она ему придает. Приводили мнения людей, близко его знавших, утверждавших, что это человек весьма ограниченный и обыкновенный и что только пустая случайность придала ему трагический вид».

Однако Коноплянникова стояла на своем: Мин виновен в пролитой крови множества невинных людей, и она — именно она, а не кто-то другой — должна быть мстительницей144. Мысль о роли Немезиды всецело овладела ее душой.

Были ли у Коноплянниковой колебания на этом пути, мечтала ли она о личном счастье, о любви? Судя по всему, да. Но она — воин, человек борьбы — заставила себя отказаться от всего, что могло мешать её боевым планам. Об этом говорит одно из ее стихотворений145:

Твой взор о ласке умоляет

И голос просит о любви...

Луша тоскует и страдает...

О,

Ты не получишь здесь ответа

На свой призыв. В моей груди

Ты не найдешь себе привета —

Уйди, уйди!

Иных восторгов наслажденья

Познала я. Твои мольбы

Не изменят моих стремлений —

Уйди, уйди!

В моей душе святая злоба

За честь поруганной страны.

Я донесу ее до гроба — Уйди, уйди!

Ты в битву не пойдешь за нами,

И наши разные пути,

Ты не поймешь наших страданий —

Уйди, уйди!

Здесь льется кровь, несутся стоны...

Земля родная, не терпи!

Рокочут уж отмщенья волны

Для осуществления своих намерений Коноплянникова связалась с Областным комитетом Северной области ПСР146. Фактически во главе этой структуры стоял Петербургский комитет как наиболее сильный и влиятельный. Несмотря на то что эсеры в период работы I Государственной Думы официально приостановили террор, для Мина решено было сделать исключение. В помощь Коноплянниковой были выделены люди, и это, по-видимому, и явилось исходным моментом для создания ЛБО. Точную дату этого события установить по имеющимся источникам невозможно, но, скорее всего, речь идет о начале июня 1906 г.

Мин жил в Петербурге в небольшом деревянном особняке в саду, который был отделен высоким забором от Загородного проспекта. Проникнуть в сад через забор было невозможно. Противоположная сторона дома выходила во двор, где всегда стояли часовые.

Коноплянникова решила дождаться отправления Семеновского полка в летний военный лагерь. Она узнала день и час, когда это случится, а также маршрут: полк должен был идти по Забалканскому проспекту (ныне — Московский). Коноплянникова поселилась в одном из номеров небольшой гостиницы, предполагая убить Мина гранатой (тогда они назывались бомбами) во время прохождения полка.

Ранним июньским утром полк пошел по проспекту. Коноплянникова отворила окно, взяла в руку бомбу и уже собиралась бросить ее в командира. Однако Мина нигде не было — ни спереди колонны, ни сзади. Коноплянникова разряжает гранату и в изнеможении падает на постель, чтобы отдохнуть после бессонной ночи и успокоить взвинченные нервы.

Место нового пребывания Мина вскоре выясняется — это деревня Луизино около станции Новый Петергоф Петергофского уезда Петербургской губернии147. Туда отправляется один из членов ЛБО, 47-летний мещанин В. И. Страхов148, по профессии рабочий-позолотчик149. 1 июля 1906 г. он снимает комнату у местного крестьянина П. М. Мозолайнена150. Страхов говорит окружающим, что

приехал в Луизино на лечение, и действительно всё свободное время проводит на воздухе, гуляя или сидя на скамейке возле своего жилища151. При этом он внимательно наблюдает за находящимся неподалеку домом Мина152.

Генерал все будние дни находится в военных лагерях, а на его даче живут жена и дочь. Чаще всего Мин приезжает к своей семье в субботу вечером и уезжает в понедельник утром. Охранник у генерала только один — служащий Петергофской дворцовой охраны Т. Д. Малофеев153. От более серьезных мер предосторожности Мин человек, бесспорно, храбрый — отказался4, считая, что сам сможет себя защитить154.

Узнав обстановку, Страхов понимает, что главная проблема при подготовке покушения нерегулярность времени, когда генерал посещает Луизино155. Два раза в неделю Страхов ездит в Петербург156, где, разумеется, сообщает Коноплянниковой всё, что ему удалось выведать.

Коноплянникова решает сама поехать в Луизино, вместе со Страховым продолжить наблюдение и при первом же удобном случае убить Мина либо гранатой, либо из браунинга. По свидетельству Хирьякова, за несколько дней до отъезда у нее произошел любопытный разговор с одним из товарищей. Тот поставил перед ней ключевой! вопрос: «Достаточно ли хорошо она обдумала то дело, за которое взялась? Не может ли впоследствии явиться сознание его бесцельности и раскаяние?»

Коноплянникова даже обиделась — ведь она сделала свой выбор после долгого, мучительного размышления.

Был еще и такой диалог.

«— Когда ты бросишь бомбу, — советовали ей, — то моментально кидайся на землю: тогда много шансов, что ты останешься цела.

— Ни за что! Никогда я этого не сделаю, — отвечала она «...»

— Почему? Что за нелепая гордость?

— Нелепая или нет, но бросаться на землю я не могу»157.

Коноплянникова считала себя обреченной на смерть. Мстительница, отстаивающая «честь поруганной страны», не должна была испытывать страха перед неизбежным концом. И она победила этот страх: смерть не пугала ее, а скорее манила к себе, казалась желанной и привлекательной. Она любила повторять некрасовские строки, написанные на смерть Писарева158:

Не рыдай так безумно над ним,

Эти строки отразились и в ее стихотворении «Хорошо умереть на заре»159:

Всколыхнется река и прошепчет трава:

Как темна была ночь на земле.

Встрепенется листва, пробудившись от сна, —

«Хорошо умереть на заре».

Заалеет восток, зазвенит ручеек...

Побледневшей, печальной луне

Поцелуй свой пошлет ветерок. —

«Хорошо умереть на заре».

Изумрудом, брильянтом роса заблестит,

Засияет луч солнца на дальней горе...

Вместе с тьмою печаль улетит, —

«Хорошо умереть на заре».

Восходящего солнышка первым лучам

Пропоют птицы гимн в вышине,

Небеса улыбнутся цветам, —

«Хорошо умереть на заре».

Угнетенный проснется от долгого сна

Властелином на вольной земле —

И пред ним вся природа светла и ясна...

Коноплянникова приехала в Луизино 31 июля 1906 г. и сняла комнату у М. А. Мозолайнена, отца того крестьянина, у которого поселился Страхов. О себе рассказывала, что является учительницей и приехала устраиваться на работу в петергофское начальное училище. Говорила также, что вопрос уже практически решен, и с 30 августа она перейдет жить в школу1.

Со Страховым Коноплянникова первоначально встречалась только в лесу на прогулке. Однако их там кто-то заметил, и они решили переменить место встречи160. 6 августа Коноплянникова пришла к Е. М. Мозолайнен — хозяйке дома, где жил Страхов, и попросила за вознаграждение кормить ее обедами. Женщина вначале отказывалась, но затем по просьбе находившегося рядом Страхова согласилась с тем условием, чтобы они обедали вместе в один и тот же час. Таким образом общение конспираторов было легализовано.

Коноплянникова проводила в доме у Е. М. Мозолайнен большую часть суток: ей очень нравилось возиться с детьми

Мина предполагалось убить в момент его отъезда из Луизино в Петербург. Когда это случится, предугадать было сложно, поэтому Коноплянникова должна была быть готова к покушению в любой день. Хранить бомбу и револьвер в деревне или в лесу не представлялось возможным, и в связи с этим Михалевич выделил в помощь Коноплянниковой еще одного человека — Калашникова. Начиная с 10 августа он должен был днем приезжать в Новый Петергоф с браунингом и гранатой, в условленном месте передавать их террористке, а вечером, если покушение не происходило, забирать их обратно в Петербург.

9 августа Калашников ездил в Луизино знакомиться с Коноплянниковой. Спустя тридцать лет он так вспоминал о своем впечатлении: «Она была ... среднего роста, с простым приятным

лицом, со скрытой печалью в больших сияющих глазах. Ничто в ее облике не выдавало террористку. Темное платье с белым воротником придавало некоторую суровость ее спокойному облику. <.„> Она сильно, по-мужски пожала мне руку»163.

Когда Калашников выразил желание участвовать в деле, Коноплянникова ответила: «Мне гораздо легче исполнить всё одной, потому что меня здесь уже знают и я не раз уже бывала на станции, не вызывая никаких подозрений у охраны. Если же я появлюсь с незнакомцем, несущим сумку, мы обречены на провал».

Вечером в тот же день некий техник вручил Калашникову опасный груз. Тот навсегда запомнил увиденное: «Бомба — белая жестянка, наполненная динамитом, — внешне напоминала ящик с шоколадом. Для взрыва в нее была вставлена пробирка с серной кислотой. Над пробиркой было приделано свинцовое кольцо, которое при сотрясении должно было сломать стекло, высвободить серную кислоту и тем самым поджечь порох»164.

Три дня подряд, с 10 по 12 августа, поездки Калашникова были безрезультатны. Он пишет: «Всякий раз. когда я встречался с девушкой, она словно становилась старше, лицо казалось более тонким и иссохшим, глаза — крупнее, в них сосредоточена была вся ее жизнь. <...> Мы обменялись только парой фраз, но у меня было чувство, что мы невыразимо близки друг другу»165.

Возвращаясь вечером 12 августа из Нового Петергофа в Петербург, Калашников узнает о взрыве дачи премьер-министра П. А. Столыпина на Аптекарском острове в Петербурге, устроенном Боевой организацией отколовшихся от ПСР эсеров-максималистов (БОМ)166. В результате этого террористического акта пострадало более 60 человек, из которых 31 погиб. Среди убитых и раненых были лица, не имевшие никакого отношения к властным структурам, в том числе женщины и дети167.

Калашникова, как и окружающих его эсеров, ужасает жестокость этого покушения6. Приехав на следующий день в Луизино, он узнает, что и Коноплянникова разделяет его мнение. Их диалог столь важен и пронзителен, что мы воспроизведем его почти целиком.

Разговор начала Коноплянникова:

«— ...Я боялась, что товарищи не позволят тебе приехать сегодня... Понимаешь, почему? Какое страшное событие произошло вчера!

— Да, страшное! — откликнулся я горячо.

Она пристально взглянула на меня, и в ее глазах промелькнула радость, что я думаю так же, как она».

Она добавила:

«- Я пришла сегодня пораньше в надежде, что и ты придешь рано и мы сможем обменяться хотя бы нарой человеческих слов. ... Надеюсь, что скоро наступит конец... Может быть, сегодня.

Опа замолчала, глядя в окутанное облаками небо».

Дальше, по свидетельству Калашникова, произошло следующее:

«Я хотел ответить ей. но не мог. Что-то сдавило мне горло. Сердце сжалось от жалости. Молча я наблюдал за ней, не в состоянии отвести глаза от ее бледного, усталого лица, возвеличенного какой-то внутренней болью.

Кажется, поняв, как беспомощен я в попытках выразить ей свою симпатию, она обернулась ко мне и улыбнулась.

— Не беспокойся обо мне. Что суждено, того не миновать. Если я погибну, это тот способ, каким я всегда хотела умереть, — поведай об этом товарищам.Я ухожу с верой в то, что наступит время, когда прекратятся всякие убийства во имя свободы.Не знаю почему, но сегодня я спокойна Моя рука тверда, я не промахнусь».

Калашников опять предложил себя в качестве террориста-исполнителя.

«— Как можешь ты просить об этом! — возмущенно ответила она. — Это мое дело и ничье иное! — Потом смягчилась: — Ах, не обращай внимания, я понимаю твои чувства, но не торопись, твое время придет... Ну а теперь прощай. Мне пора идти. Дай мне руку и позволь мне поцеловать тебя на удачу. — Последние слова были едва различимы.

Ее горячие губы на мгновение неловко коснулись моих, и я почувствовал сильное рукопожатие. Слезы подступили к моим глазам.

Прощай, — сказал я и сам испугался: почему это слово сорвалось с моих губ?

Прощай»168.

* * *

Наблюдая 13 августа за домом Мина, Коноплянникова и Страхов в половине восьмого вечера увидели приготовленную для генерала карету. Стало ясно, что он собирается отбыть в Петербург169.

По данным Хирьякова, Коноплянникова с гранатой в дамской сумочке и браунингом в кармане вначале направилась к дому, из которого вот-вот должен был выйти Мии. Улица была пуста, и оставалось только дождаться появления генерала. Но вдруг из соседней дачи выбежали ребятишки и кинулись к Конопляниковой, которую они уже успели полюбить. Она вернулась обратно, сказав Страхову: «Не могу! Дети»170.

Сам Страхов, впрочем, не вспоминает об этом эпизоде, поэтому мы до конца не уверены, что всё обстояло именно так, как описал Хирьяков. Однако террористов уже точно смутило другое обстоятельство: кроме Малофеева171. Мина сопровождали его супруга и дочь. Думая, что генерал поедет один (Малофеев и кучер были не в счет), Коноплянникова хотела убить его бомбой по дороге на станцию. Теперь во избежание гибели членов семьи Мина план изменился: было решено, что Коноплянникова застрелит его на платформе из браунинга перед самым прибытием поезда.

Они со Страховым попрощались друг с другом, и Коноплянникова поехала вслед за Мином. Страхов отметил, что «она была очень спокойна, даже шутила»172.

По-видимому, Коноплянникова поймала пролетку, которая ехала очень быстро; на вокзале она оказалась раньше Мина173.

Расхаживая по платформе взад и вперед, она производила впечатление обычной дачницы. Мин приехал в 8 часов

Малофеев, чтобы наблюдать за генералом, встал у соседней скамейки. Между двумя скамьями гуляла публика, и в момент, когда поезд приближался к станции, охранник на несколько мгновений потерял Мина из виду. Именно тогда — в 8 часов 7 минут — Коноплянникова подошла к генералу сзади и выстрелила почти в упор по меньшей мере четыре раза. Все раны были смертельны пули повредили большинство внутренних органов и вызвали обильное кровотечение. Мин откинулся назад и съехал со скамейки. Он умер через несколько минут.

Коноплянникова не пыталась бежать. Ее почти сразу схватили несколько человек, в том числе дежуривший на станции жандарм Т. И. Свиридов, Малофеев и супруга генерала Екатерина Мин. Кто из них первый задержал террористку и выбил из ее рук оружие, неясно, так как источники в этом вопросе сильно расходятся.

Однако когда Екатерина Мин взяла Коноплянникову за горло и стала ее душить, та — если Свиридов верно приводит в своих показаниях ее слова - готова была, сопротивляясь, убить генеральскую жену. Но в браунинге уже не было патронов1.

При аресте Коноплянникова сказала державшим ее людям, чтобы они обращались с ней осторожно, ибо у нее с собой бомба. Она

не хотела лишних жертв. Один из военных, находившихся на платформе, вытащил взрывное устройство из левого кармана ее пальто.

Мина — то ли уже умершего, то ли в предсмертной агонии — перенесли в медицинский кабинет при станции. Поняв, что он мертв, супруга и дочь генерала громко разрыдались над его телом.

Коноплянникову отвели в дежурную жандармскую комнату, также располагавшуюся на платформе. Она вела себя хладнокровно и даже вызывающе, иногда улыбалась. Спрашивала, не задели ли ее пули кого-либо из посторонних. Заявила, что если бы ей не удалось убить Мина из браунинга, то она лишила бы его жизни, бросив гранату. Предлагала сама разрядить ее, но это ей не позволили. Когда в комнату из любопытства заходили какие-либо офицеры, она надевала пенсне, смотрела на них с усмешкой и говорила: «Чего эти идиоты хотят?»

Приехавший на место происшествия начальник дворцовой охраны А. И. Спиридович через двадцать с лишним лет написал в своих воспоминаниях, что нашел террористку бледной и потрясенной. Однако больше никто из свидетелей не подтверждает впечатление Спиридовича. Возможно, ему изменила память. Впрочем, когда в начале двенадцатого часа ночи Коноплянникову стали заковывать в кандалы, она, согласно одному из газетных сообщений, на миг потеряла самообладание: «...Лицо ее побледнело, мускулы дрогнули. Но затем, быстро совладав с собой, она с легкой улыбкой протянула руки для кандалов»174.

Около часа ночи в Новый Петергоф прибыл поезд с арестантским вагоном. Под жандармским конвоем Коноплянникову перевезли в Петербург и поместили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости.

15 августа Коноплянникова была допрошена. Признав принадлежность к ЛБО, она ничего не сказала ни о себе, ни о причине убийства Мина175. Личность террористки была установлена только 18 августа: ее опознал один из сотрудников Петербургского ГЖУ176.

Калашников во время террористического акта находился на привокзальной площади. Услышав переполох, он тут же ушел. О смерти Мина узнал, лишь приехав в Петербург177.

Что же касается Страхова, то в ночь с 13 на 14 августа 1906 г. он покинул Луизино, уйдя через лес, и на следующий день уже был в Петербурге178. Его розыск не дал результатов. В октябре-ноябре 1906 г. Страхов принял участие в эсеровской боевой группе во главе с Э.-Л. М. Лапиной, готовившей покушение на петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница. В ноябре 1906 г. Страхов вышел из этой группы179. Дальнейшие сведения о нем отсутствуют.

* * *

Гибель Мина произвела сильное впечатление на императора и членов его семьи. Николай II и императрица Александра Фёдоровна ездили 14 августа в Луизино на дачу Мина для прощания с ним и участия в церковной службе. 15 августа император с женой вновь поехал в Луизино, где присутствовал на церемонии выноса тела генерала из его дома на станцию Новый Петергоф для последующего отбытия в столицу180.

Уже в Петербурге траурный поезд встречала вдовствующая императрица Мария Фёдоровна181. О своих чувствах она написала сыну в письме от 16 августа 1906 г.: «Не могу передать, какую скорбь я испытала, узнав о смерти нашего храброго и чудного Мина! Я так надеялась, что Бог не позволит тронуть этого человека, обладавшего такой трогательной и глубокой верой». И добавляла: «Было невыносимо тяжело смотреть на его бедную старую мать, жену и дочь в их ужасном горе. Когда же окончатся все эти ужасы преступлений и возмутительных убийств! Мы никогда

не будем иметь отдыха и покоя в России, пока не будут истреблены все эти чудовища»182.

При таких настроениях императорской семьи участь Коноплянниковой была решена.

Коноплянникову судил Петербургский военно-окружной суд 26 августа 1906 г. Заседание проходило прямо в Трубецком бастионе Петропавловской крепости и длилось недолго — меньше полутора часов183. От услуг назначенного судом защитника подсудимая отказалась. Как заметил присутствовавший на суде чиновник Департамента полиции, Коноплянникова «во время процесса держала себя совершенно спокойно, но притом не без вызывающей наглости». И привел пример: «...На сделанное замечание ... обращаться к суду стоя — она заявила, что такое требование она исполнит не из уважения к суду, а лишь подчиняясь приказанию»184. Второй эпизод еще более характерен: «На вопрос о виновности она заявила, что <...> не может признать себя виновною, так как. по её мнению, с сознанием своей виновности должно быть сопряжено чувство раскаяния, чего у нее совершенно нет и в данном случае быть не может»185.

Последнее слово Коноплянниковой цитировалось выше. Полицейскому чиновнику показалось, что она говорит «заученными фразами языка подпольных листков»186. Речь Коноплянниковой местами действительно кажется высокопарной и пафосно-обличительной, что, однако, не ставит под сомнение искренность ее слов.

Суд приговорил Коноплянникову к смертной казни через повешение. В этот момент она улыбнулась. 28 августа приговор был утвержден помощником командующего войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампфом187.

29 августа 1906 г. в 3 часа 45 минут Коноплянникову на особом

сельбург188. В 8 часов 30 минут она прибыла туда. Казнь состоялась в 9 часов 26 минут утра. Составленная со слов шлиссельбургского исправника докладная записка петербургского губернатора гласила: «Коноплянникова держала себя до последней минуты с полным самообладанием, последней своей воли не заявляла, от напутствия священника отказалась»189.

Некоторые подробности сообщает уже упоминавшийся Фролов, присутствовавший при казни: «...Приведена осужденная, введена на эшафот, и, с удивительным спокойствием выслушав смертный приговор, прочитанный прокурором, отстегнула от черного платья белый крахмальный воротничок, обнажила шею и дала связать себе руки. Палач надел на шею веревку, ... выбил скамейку из-под ног, и, после того как тело закружилось, слегка поднял его кверху и затем резко рванул вниз; хрустнули позвонки, тело конвульсивно дернулось несколько раз и, сделавшись по виду тяжелым, — замерло. Через несколько минут врач определил смерть».

Труп вынули из петли и положили в простой белый ящик, который был немедленно заколочен и перенесен во двор старой шлиссельбургской тюрьмы. Там этот импровизированный гроб и закопали3.

Па одном из листков бумаги, хранящихся в судебном деле, Коноплянникова процитировала древнее изречение: «Vanitas vanitatum et omnia vanitas» (Суета сует и всяческая суета)4.Что опа хотела этим сказать? Что ничтожна и бесполезна царская месть за совершенное ею деяние? Или что вся тогдашняя политическая борьба в России никому не нужная, sub specie aeternitatis, суета?

1.3. Альберт Трауберг. Формирование ЛБО, первоначальные условия его существования

Альберт Трауберг до октября 1905 г.

В конце августа или самом начале сентября 1906 г. в Петербург из Риги приезжает Альберт Давидович Траубберг¹ – один из руководителей Латышского социал-демократического союза (ЛСДС), во многом близкого по идеологии к эсерам. Его революционная кличка – Карл, под этим именем он и станет широко известен. Как один из активных участников крестьянского движения в Прибалтике в конце 1905 г. Трауберг приглашается на II съезд крестьянских рабочников ПСР, проходивший в Иматре 8–13 сентября².

________________

(около 11 км)1. Затем отец слег с туберкулезом, и в семье наступила нужда, почти голод. Заботу о пропитании детей взяла на себя мать3, денег не хватало ни на что, и Трауберг вынужден был оставить учебу.

Однако в 1891 г. мальчик познакомился с инспектором Венденского городского училища, понравился ему и получил право поступить туда на льготных условиях. Учился он хорошо и в 1896 г. окончил училище с похвальной грамотой. В том же училище учились и его братья — с 1894 г. Эдуард, потом Давид3.

Альберт мечтает о поступлении в университет. Но семья нуждается в материальной поддержке, а старший сын — ее главная надежда и опора. Трауберг решает уехать в Ригу, найти там хорошую работу, а заодно подготовиться к вступительным экзаменам. С тремя рублями в кармане приезжает он в столицу Прибалтийского края, однако получить место без каких-либо знакомств оказывается делом нелегким. Поначалу он терпит лишения и трудности, потом устраивается рассыльным в какой-то лавке за восемь рублей в месяц. Затем переходит в книжный магазин, где всё свободное время отдает чтению. Особенно его интересуют химия и астрономия. Он много общается с людьми из разных слоев общества, знакомясь, по его выражению, «с настоящей жизнью».

По настоянию родителей Трауберг возвращается в Венден, где устраивается писцом в полицейское управление, а позже — в съезд мировых судей4. Короткий период пребывания в Риге изменил Трауберга: он привез оттуда новые взгляды и убеждения. Под влиянием прочитанных книг он становится атеистом. Из-за его возражений лютеранский пастор не соглашается даже допустить его к конфирмации. Но определенных политических воззрений у Трауберга еще нет.

Вскоре он создает в Вендене кружок молодежи из своих бывших одноклассников по училищу. Они изучают социальные

вопросы и даже выпускают гектографированный журнал «Первые шаги» («Pirmie oļi»). Редактором его был сам Трауберг. Он также переписывается с рижскими социал-демократами — группа «Новое течение» («Jaunā strāva»), — издающими легальный «Ежедневный листок» («Dienas Lapa»)1 и имеющими связи с рабочими. В 1897 г. после ряда фабричных забастовок правительство обращает пристальное внимание на «Новое течение». Его руководителей арестовывают, газету закрывают на восемь месяцев. Тем временем Трауберг переезжает в Ригу, где устраивается письмоводителем у судебного следователя II участка. Вслед за ним туда перебирается и большинство членов кружка2.

Здесь стоит сделать небольшое отступление и сказать немного о социально-экономическом положении в Прибалтийском крае, куда входили три губернии — Лифляндская, Курляндская и Эстляндская. Оно было гораздо тяжелее и беспросветнее, чем во многих других частях Российской империи. Согласно даже такому сугубо официальному источнику, как записка Департамента полиции о революционных событиях в Прибалтике в 1905-1907 гг., тут были «в высшей степени резкие контрасты». Полицейское ведомство констатировало: «На одной стороне находятся крупные дворянские землевладения с богатыми замками и обширные промышленные предприятия, а на другой — малоземельные в большинстве участки латышей и эстов со множеством безземельных батраков и масса необеспеченного материально заводско-фабричного люда»3.

Бароны имели следующие привилегии: 1) лесная монополия, 2) промышленная и торговая монополия, 3) монополия на право открытия пивоваренных и спиртных заводов, 4) право

Карл решает остаться в России и вскоре предлагает себя ЦК ПСР для боевой работы. Его кандидатура поначалу вызывает скептическое отношение. Он новичок в партии, человек без достаточных связей и знакомств. Однако настойчивость Трауберга всё же берет вверх, и ЦК — видимо, в октябре 1906 г. — предлагает ему возглавить ЛБО, закончив его формирование191.

Что представлял собой руководитель ЛБО? Какова была его биография до сентября 1906 г.? Почему он решил пойти в террор и почему эсеровское руководство решилось поставить его — фигуру малоизвестную — во главе серьезной боевой структуры?

Альберт Трауберг родился 28 июля 1880 г. на мызе Лактс-крог Вайвской волости Венденского уезда Лифляндской губернии4. По социальному происхождению крестьянин. Семья была многодетная: у Альберта имелась старшая сестра Элла (1879-1970) и двое младших братьев — Эдуард (1883-1967) и Давид (1886-1941)192.

Еще в раннем детстве у мальчика появляется страстный интерес к чтению и желание учиться. В возрасте шести лет отец отдал его в местную приходскую школу, но

на охоту и рыбную ловлю, 5) право на постройку поселков и местечек, 6) право на открытие рынков, 7) право на руководство ландтагом (местным законодательным учреждением), 8) дорожная повинность, 9) заключение договоров на покупку и аренду крестьянских усадеб, 10) право патроната, т.е. назначение пасторов.

Контракты помещиков с крестьянами, как правило, были кабальными и невыгодными для последних. Без разрешения барона крестьянин не мог продавать или увозить сено, солому, навоз, клевер, строительный материал. Нельзя было — в большинстве случаев — ловить рыбу или охотиться. За малейшее нарушение помещик имел право расторгнуть договор и заключить новый на более тяжелых условиях193.

Духовные лица (за редким исключением) не обладали никаким авторитетом у латышей и эстонцев, ибо сами наживались на крестьянах и батраках. В Лифляндии пасторы в виде налога забирали 27-30 фунтов (11-12 кг) с каждого вида зерна. Кроме того, крестьяне должны были обрабатывать землю своего духовного отца и строить ему постройки194.

Ко всему прочему ситуация отягощалась и национальной враждой, больше похожей на национальное угнетение: все помещики были немецкими (остзейскими) баронами и держались «по отношению к аборигенам края» в «роли былых завоевателей». Это высокомерие оскорбляло латышей и эстонцев и еще более усиливало враждебность к владельцам латифундий и власть имущим195.

Работая при судебном следователе, Трауберг сполна познакомился с реальностями жизни: «Нужда и роскошь, непосильный труд и полная праздность, разврат внизу и разврат наверху, преступления, порождаемые бедностью, и преступления, порождаемые богатством»196.

В поисках выхода из этого положения Трауберг увлекается социал-демократическими идеями. При этом поначалу он не был сторонником радикальных, насильственных действий. Общее просвещение, «развитие классового самосознания» у рабочих, содействие им в борьбе за свои права — такова его тогдашняя программа.

Однако вскоре Трауберг сталкивается с репрессиями властей по отношению к мирным пропагандистам и участникам ненасильственных протестов. Он вспоминал в марте 1908 г.: «За просвещение <...> ссылали в Сибирь, за изучение общественных наук хватали ночью с постели и сажали в "предварилку" (Дом предварительного заключения в Риге. —Г. К.);что разрешалось на Западе, то возбранялось и преследовалось у нас»197.

В 1899 г. в Риге произошли т.н. «рабочие беспорядки». Они, по свидетельству одного из очевидцев, не указавшего своей фамилии, носили спонтанный характер и явились «результатом бесчеловечною обращения работодателей с работницами» на одном из заводов в Риге. Работницы потребовали улучшения условий трупа. В результате полицией было ранено пли избито около 90 рабочих198. Трауберг видел всё происшедшее собственными глазами. Он сделал такой вывод: «У сторон средства борьбы оказались слишком неравными: слово устное и печатное — у одной стороны, нагайка да винтовка, тюрьма, ссылка да каторга — у другой»199.

Примерно тогда же Трауберг вместе со своим кружком вступил в одну из социал-демократических групп, а после образования в апреле 1902 г. Прибалтийской латышской социал-демократической рабочей организации (ПЛСДРО — Latvijas Sociāldemokrātiskā Strādnieku partija, LSDSP) стал ее активным членом4. Его отношение к насилию и террору постепенно меняется, и это было связано с двумя успешными террористическими актами.

Первый из них произошел 14 февраля 1901 г. Не входящий ни в какую революционную организацию бывший студент Петербургского и Юрьевского (Дерптского) университетов 11. В. Карпович в этот день смертельно ранил министра народного просвещения Н. П. Боголепова. Последний умер 2 марта 1901 г. Причиной убийства явился тот факт, что по распоряжению Боголепова вообще считавшегося реакционером — в конце января 1901 г. 183 студента Киевского университета были отданы в солдаты за участие в студенческих волнениях. После этого

террористического акта в армию царской России студентов больше не отправляли200.

Трауберг так вспоминал о реакции на гибель Боголепова: «...Лица просветлели, и то тут, то там послышались смелые разговоры <...> Спруту, опутавшему общество со всех сторон и придавившему его к земле, был нанесен удар в голову»201.

Еще более сильное впечатление произвел на Трауберга второй террористический акт — убийство министра внутренних дел Д. С. Сипягина членом БО С. В. Балмашёвым 2 апреля 1902 г. Трауберг писал в этой связи: «Громадное значение террора как средства, расковывающего накопившиеся общественные силы, превращающего потенциальную энергию в кинетическую, стало для меня вне всяких сомнений»202.

Признание полезности террористических актов и требование более активной борьбы ставит Трауберга и его единомышленников в оппозицию большинству ПЛСДРО.

18 января 1904 г. у Трауберга был произведен обыск, его арестовали и поместили в Лифляндскую губернскую тюрьму. Причиной обыска и ареста стало наружное наблюдение за одним из распространителей «преступных воззваний», который регулярно посещал квартиру Трауберга. Кроме того, при обыске у него на печке была найдена брошюра «преступного содержания» — знаменитая книга А. Бебеля «Женщина и социализм»203.

Пока Трауберг сидел в тюрьме, в ПЛСДРО произошли большие изменения. В июне 1904 г. она была преобразована в Латвийскую социал-демократическую рабочую партию (ЛСДРП — Latvijas Sociāldemokrātiskā Strādnieku partija, LSDSP). Группа сторонников Трауберга в количестве более 300 человек не вошла в партию и объединилась с существовавшим с 1903 г. за границей Латышским социал-демократическим союзом (ЛСДС — Latviešu sociāldemokrātu savienība, LSS). Органом новой организации стала рижская нелегальная газета «Вперед!» («Uz prekšu!»), основанная одноименным социал-демократическим кружком. В редколлегию этого издания входили братья Альберт и Эдуард Трауберги и Эрнест Ролав.

Программа ЛСДС была принята только на съезде в конце декабря 1905 г. и в целом совпадала с установками ПСР: Учредительное собрание, демократия, гражданские свободы, восьмичасовой рабочий день на фабриках и заводах, страхование труда и т. п. Важно, что впервые было провозглашено требование национальной автономии: районы Прибалтики, населённые латышами – Курземе, Видземе и Латгале, – должны были составить самоуправляющийся округ – Латышский край во главе со своим органом местного самоуправления¹. Это впоследствии, после 1918 г., позволило считать ЛСДС провозвестником национальной независимости и терроризировать его идеологов и лидеров.

Историк П. Д. Постников пишет, что ЛСДС вывила вполне позитивную идею социализации земли. По поскольку в Прибалтике было необходимо передать землю «земледельческим трудовым обществам» для совместной обработки. Эта идея не встречала поддержки среди латышских батраков и крестьян, желавших получить землю в единоличное владение. При этом Постников не дает

По-другому излагает аграрные проекты ЛСДС Я. X. Петерс в 1905 г. социал-демократ, а впоследствии большевик и знаменитый чекист. По его словам, программа союза требовала раздела помещичьей земли и инвентаря между батраками на правах мелкой частной собственности. В связи с этим союз пользовался большой популярностью в деревне (особенно в Курляндии)³.

По-видимому, в ЛСДС имелись разногласия по аграрному вопросу, а планы союза претерпевали со временем изменения.

Идейными лидерами ЛСДС были Эрнест Ролав и Микелис Валтер, по организационную работу возглавляли Эмил Скубик и Альберт Траубберг⁴. Последний умудрился из заключения поддерживать связь со своими товарищами: давал советы, писал статьи, воззвания. В середине августа 1904 г. начальство тюрьмы

________________

Начальство, не сумев захватить вожаков демонстрации, выместило свою злобу на арестантах: надзиратели и конвой зверски, до потери сознания, избивали их. Избитого и окровавленного Трауберга бросили на несколько дней в карцер. Только когда рабочие пригрозили новой демонстрацией, всеобщей забастовкой и полным разрушением тюрьмы, тюремная администрация прекратила репрессии и удовлетворила требования заключенных206.

Записка Департамента полиции, оправдывая действия властей, ставит под сомнение мирные намерения демонстрантов: дескать, толпа собиралась идти грабить оружейные магазины и, подойдя к солдатам, начала вырывать у них ружья207. Лифляндский губернатор ко всему этому добавлял, что из толпы в солдат бросались камни и производились выстрелы208.

Корреспондент одной из оппозиционных газет со слов очевидцев настаивает, что демонстранты вели себя мирно и корректно, на солдат не нападали и насилия не замышляли. Огонь был открыт внезапно и без какого-либо предупреждения, а среди погибших был даже помощник пристава, желавший остановить стрельбу6. Большевик Ю. П. Гавен, находившийся в рядах демонстран тов,

также пишет о внезапности расстрела и отсутствии всяких предупредительных сигналов209.

Убитых и раненых солдат, в отличие от демонстрантов, зафиксировано не было.

Трауберг в заключении много думал о терроре. Вопрос о целесообразности этого средства борьбы давно уже не стоял для него, но он не мог решить, годится ли он сам для роли террориста. Январские события 1905 г. в Петербурге и Риге положили конец его колебаниям210.

Был провозглашен Манифест 17 октября 1905 г., вслед за ним амнистия, и 22 октября Трауберг выходит из тюрьмы3. Мысли об уходе в террор оставлены — «ведь добыты были „свободы", и надо было строить, а не разрушать»’.

Революционные события 1905-1906 гг. в Прибалтике

Опасаясь поворота правительства к реакции, действующие в Прибалтике революционные организации начали явочным порядком захватывать власть и заменять администрацию во всём крае.

В Ригс образовался Федеративный комитет из представителей ЛСДРП, РСДРП и Бунда, который фактически взял на себя управление городом и руководство революционным движением в Дифляндской губернии и вообще в регионе211.

На местах при участии агентов рижского комитета смещались волостные власти и на общем собрании всех жителей старше двадцати лет избирались новые, чаше всего называвшиеся распорядительными комитетами. В латышских уездах Лифляндии их было около ста. Новая администрация уволила учителей, назначенных чиновниками министерства просвещения, отказалась от содержания пасторов, прекратила уплату баронам налогов и сборов, закрыла корчмы и казенные винные лавки, запретила помещикам вырубку лесов, организовывала свои органы правопорядка в виде милиции6.

С санкции распорядительных комитетов во всём Прибалтийском крае происходит конфискация оружия в имениях баронов и у полицейских чинов212. В некоторых районах революционеры на этом останавливались, но далеко не везде. Было много случаев полного ограбления и сожжения баронских замков213, происходили убийства и другие проявления насилия со стороны восставших (об этом скажем ниже).

Трауберг и один из лидеров ЛСДРП депутат II Государственной Думы Я. П. Озол в один голос утверждали, что причиной большинства поджогов имений и вооруженных столкновений явились сами бароны, нападавшие на крестьян через своих телохранителей-черкесов, а также войска — казаки и драгуны, стрелявшие в латышей и эстонцев214. Избиение и ограбление военными 4 ноября 1905 г. участников мирного митинга в Старо-Пебальгской волости Венденского уезда, совершенное по приказу уездного начальника, зафиксировано в телеграмме местного волостного старшины на имя Витте4.

В частности, Ландер пишет о нападении драгун на мирных демонстрантов в г. Газенпоте (ныне — Айзпуте) Курляндской губер-ши в конце октября 1905 г., в результате чего погибло несколько человек215. Похожая история произошла 6 ноября 1905 г. в местечке Альт-Ауце (ныне — Вецауце) Тукумского уезда Курляндской губернии. Сперва на разрешенный полицией митинг явился офицер с отрядом солдат и приказал собравшимся разойтись. А затем

в уходящих людей начали стрелять. От залпов пострадали двенадцать демонстрантов; некоторые из них получили тяжелые ранения1.

Расскажем подробнее о насильственных действиях (помимо изъятия оружия) и убийствах со стороны революционеров с середины октября по конец декабря 1905 г. Будет излагаться как правительственная, так и оппозиционная точка зрения на происходившие события.

Уже использовавшаяся нами записка Департамента полиции (о революции 1905-1907 гг. в Прибалтике) утверждает, что Федеративный комитет в Ригс осуществлял свою власть с помощью насилия и террора. Агенты комитета могли ворваться в любой дом для обыска или уплаты налагаемой контрибуции, заставляли людей участвовать в митингах и забастовках. Были заведены шпионы, которые следили за тем. не отзывается ли кто-либо плохо о новой администрации. Несколько человек за подобные отзывы были арестованы и расстреляны, еще один убит за то, что бросился защищать женщину, которую агенты комитета насильно стащили с извозчика, требуя участвовать в забастовке. Комитет создал свой суд, большей частью приговаривавший к смертной казни, которая ночью или на следующее утро приводилась в исполнение. Кроме того, часто происходила стрельба по полицейским и военным2.

К концу ноября 1905 г. революционная власть в Риге совсем затерроризировала население города, в котором не прекращались грабежи и убийства. В столице Прибалтийского края назревало вооруженное восстание3, предотвращенное лишь решительными действиями правительства и вступлением в должность 1 декабря временного генерал-губернатора В. У. Соллогуба. Тем не менее и после этого террор в Риге долго не прекращался4. Так, 11 декабря5 в городе были убиты трое полицейских, а 20 декабря отряд боевиков напал на спящих на территории одного из заводов драгун. В результате

1 Там же. С. 115;Янсон-Браун И.Революция в Прибалтике. С. 206.

2 Прибалтийский край в 1905 году. С'. 271 273.

4 Прибалтийский край в 1905 году. С. 286.

11 военных216 (по другим данным — 12, а также городовой и часовой, их охранявшие)217.

Так ли всё это было? Полицейская записка была подготовлена в качестве рабочего материала для ответа на запрос Государствен ной Думы о жестоких действиях карательных отрядов. Ее цель очевидна — показать, что именно насилие и террор революционеров вынудили власть действовать жестко, послав эти отряды, о этому преувеличения, натяжки, искажения фактов, фальсификации вполне могли иметь место.

Я. П. Озол в своей речи в Думе 17 мая 1907 г. говорил о том, что в конце октября 1905 г. рижские социалисты задержали на чальника сыскного отделения и нескольких вооруженных полицейских, но потом отпустили их, не причинив им никакого вреда . К тому же в Федеративном комитете немалую роль играли умеренные силы — меньшевики из РСДРП, бундовцы, часть членов ЛСДРП, — не склонные к жестокости и излишнему радикализму. Представитель Бунда, стоявший во главе комитета, вообще вызывал своей «мягкотелостью» гнев большевиков216. Именно благодаря усилиям «умеренных» всеобщая забастовка в Риге в конце ноября 1905 г. не только не перешла в восстание, а вовсе была прекращена 29 ноября218 — так что в этом вопросе правительственные источники явно ошиблись.

По свидетельству Ландера, во время стачки Федеративный комитет под страхом смертной казни запретил кому-либо стрелять в солдат219. Ландер также пишет, что комитет пользовался доверием населения. Домовладельцы и рыночные торговцы обращались к нему с различными просьбами как к легитимному органу власти. Поскольку старая полиция была деморализована и плохо исполняла свои обязанности по борьбе с уголовным миром, комитет создал свою милицию220. Однако от имени комитета

часто действовали не имевшие к нему никакого отношения экспроприаторские и бандитские шайки, совершавшие вооруженные налеты и занимавшиеся вымогательством денег. Сам комитет выпустил по этому поводу воззвание, требуя от милиции беспощадной расправы с бандитами в случае их захвата на месте преступления1.

При этом, однако, у нас нет никаких сомнений относительно нападений революционеров на полицейских и драгун в декабре 1905 г.

Официальные источники в крайне мрачных красках описывают и насилие распорядительных комитетов на местах. Записка Департамента полиции утверждает, что все несогласные с повой властью подвергались угрозам, объявлялись изменниками и могли быть убиты — жизнь человеческая не ставилась ни во что2. Лифляндский губернатор Н. А. Звегинцев в своем донесении министру внутренних дел от 15 ноября 1905 г. писал, что лица, не исполняющие требований комитетов, приговаривались к смерти и при первом же удобном случае эти приговоры приводились в исполнение3. Отчет в форме дневника о действиях карательного отряда М. Н. Граббе на рубеже 1905-1906 гг. (составлен отрядным адъютантом А. К. Линденвальдом при участии самого Граббе) прямо-таки пестрит заявлениями о страшном терроре, установленном революционерами, расстрелах и казнях через повешение всех не желавших принимать участие в движении4.

Опять-таки возникает вопрос о степени объективности подобных источников. Более чем вероятно, что власти и тем более каратели, защищая и оправдывая себя, искажали факты и преувеличивали революционное насилие. Но вместе с тем, конечно, многие случаи жестокости и убийств имели место.

Остановимся на некоторых бесспорных, документально зафиксированных эпизодах.

В ночь с 18 на 19 ноября 1905 г. группа вооруженных крестьян ворвалась в один из баронских замков Венденского уезда с целью конфискации оружия. Во время переговоров управляющий имением А. Адеркас и его брат помощник начальника уезда

Там же. С. 138.

Прибалтийский край в 1905 году. С. 275-276.

Революционное движение в Прибалтике. С. 201.

4 Дневник отряда графа Граббе. С. 113, 116, 132.

Е. Адеркас были убиты1. Ландер пишет, что оба они славились своей жестокостью, но каких-либо конкретных доказательств по го не приводит2.

В ночь с 24 на 25 ноября к дому помощника рижского уездного начальника А. А. фон Геннингса рядом с замком Ремерсгоф (ныне — Скривери) Рижского уезда Лифляндской губернии явилось около ста вооруженных людей с требованием выдать оружие В ходе переговоров с ними фон Геннинге был убит3.

После этого отряд драгун под командованием ротмистра Э. фон Штерна попытался предотвратить захват имения, но не успел этого сделать. При отступлении отряда в Ригу между военными и повстанцами началась перестрелка. Погибли один драгун и несколько крестьян, а фон Штерн и большая часть отряда попали в плен. Бежавшие из замка бароны сдались восставшим, обещавшим им сохранение жизни при условии выдачи оружия. Среди задержанных также были младший помощник начальника уезда фон Петерсон, письмоводитель фон Геннингса Максимович и три черкеса.

Пленных поместили в один из замков. Через некоторое время всех баронов, фон Штерна и его драгун отпустили на свободу. Однако фон Петерсон, Максимович и черкесы были расстреляны4.

Ландер объясняет этот расстрел тем, что перед этим фон Петерсон, Максимович и черкесы близ Ремерсгофа напали на крестьян и схватили некоторых из них. После захвата имения в подвале были найдены изуродованные тела двух крестьян-милиционеров со следами пыток5.

Другой случай произошел в имении Альт-Шваненбург (ныне — Вецгулбене) Валкского уезда Лифляндской губернии. Здесь крестьяне 4 декабря арестовали барона М. П. фон Вольфа, незадолго до этого без всякого повода ранившего двух батраков (по данным Янсона-Брауна) или даже убившего одного из них (по

сведениям Ландера)1. Состоявшийся 5 декабря импровизированный суд сохранил жизнь барону, приговорив всего лишь к изгнанию из волости. Вольф в сопровождении одного из милиционеров спокойно уехал в Ригу221.

Разумеется, бывали и куда более кровавые эпизоды. Одним из них стало восстание в городе Тукуме Курляндской губернии в конце ноября — начале декабря 1905 г.

Согласно правительственным документам и воспоминаниям чиновника — очевидца случившегося, всё началось с того, что 28 ноября вооруженными людьми были обстреляны драгуны, причем один из них погиб. Ночью произошло еще одно нападение на войска, и на сей раз уже один из нападавших был убит

Однако материалы, исходящие из революционной среды, дают другую версию событий. По их данным, кровавые столкновения спровоцировали уездный начальник барон фон Раден и сами военные. 27-28 ноября по приказу фон Радена были произведены аресты около 20 человек. Войска вели себя дерзко и вызывающе, обстреливали созданную с согласия городского головы М. Кремана милицию, обыскивали, грабили, кололи людей штыками и нескольких убили224. Впрочем, А. И. Букас (в те дни 11-летний

подросток, чей отец был активным участником движения) не отрицает и намерений социал-демократов — преимущественно большевиков — захватить власть в Тукуме1.

После еще нескольких столкновений командир местного гарнизона подполковник Н. П. Миллер принял предложение Кремана, желавшего сдержать насилие2, об отзыве военных патрулей с городских улиц. Подполковник с отрядом драгун остался в казарме, располагавшейся на территории местной гостиницы. После этого Тукум оказался под полным контролем повстанцев, которые, в частности, освободили из тюрьмы людей, арестованных накануне. Во главе восставших стал революционный комитет. Вооруженные попытки фон Радена и военных из близлежащих мест захватить город кончились неудачей и только разозлили мятежников3.

Революционное движение в Прибалтике. С. 213-214 (рапорт Бекмана); Прибалтийский край в 1905 году. С. 283;Мальмгрен А. Э.Тукумская революция. С. 938-939, 942, 944-945;Букас А. И.Тукумское восстание. С. 110-112.

Там же. С. 110-111.

Революционное движение в Прибалтике. С. 214 (рапорт Бекмана);Мальмгрен А. Э.Тукумская революция. С. 940;Букас А. И.Тукумское восстание. С. 112.

Революционное движение в Прибалтике. С. 215 (рапорт Бекмана); Прибалтийский край в 1905 году. С. 283; Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 329 (корреспонденция из «Петербургас латвиетис»);Мальмгрен А. Э.Тукумская революция. С. 945;Ландер К.

Правительственные источники сообщают о жестокости повстанцев: раненых зверски убивали, медленно перерезая им горло. Тела Миллера и других драгун были изуродованы, подполковнику отрезали нос и выкололи глаза225. Я. П. Озол в своей речи в Думе 17 мая 1907 г. оспаривал факты таких действий со стороны мятежников и говорил, что люди, оскорблявшие и грабившие трупы, были наказаны и некоторые даже расстреляны восставшими226. Ландер — что совсем неправдоподобно — приписывал случаи изуродования трупов полицейским и баронам, желавшим настроить солдат против крестьян227.

Вечером того же дня к Тукуму подошел отряд генерала А. А. Хоруженкова, посланный для восстановления порядка. Сначала он попробовал взять город штурмом, но, встретив отпор, отступил. Затем, укрепившись и окружив Тукум, генерал предъявил жителям ультиматум с требованием разоружиться и выдать зачинщиков мятежа, угрожая в противном случае разрушить город при новом штурме. 2 декабря тукумцы согласились сдаться и отдать оружие, но выставили свои условия: отмена в Курляндии военного положения, отзыв из края солдат, отстранение от должности фон Радена и предание его суду, неприменение репрессий к милиционерам. Хоруженкову также сообщили, что лидеры повстанцев бежали из города.

Генерал отверг два первых пункта требований тукумцев, сказав, что их выполнение не в его компетенции, но остальные условия принял. В тот же день вечером вместе с солдатами он вступил в город, где в речи на площади подтвердил свои обещания228.

Почему Хоруженков поступил именно таким образом — на редкость гуманно по тогдашним временам, — вызвав негативную

Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 130-131;Букас А. И.Тукумское восстание. С. 112.

реакцию как императора229, так и курляндского генерал-губернатора В. А. Бекмана230, не совсем понятно. Сам Хоруженков объяснял свои действия не гуманизмом, а нехваткой снарядов для взятия Тукума. Он также заявлял, что собирался вернуться в Тукум и произвести там массовые аресты, потребовав выдачи главарей восстания для последующего наказания231. Всё это могло быть как правдой, так и уловкой для оправдания перед жаждущим крови начальством.

Всего в Тукуме за эти дни, по официальным данным, погибло 95 человек: 39 военных и 56 жителей города. При этом в ходе боевых действий из числа горожан пало лишь 5-6 человек, а остальные были убиты во время расправ фон Радена и фон дер Рекке. Впоследствии большая часть активных участников восстания оказалась в руках властей, и около двух десятков из них были казнены, а остальные получили различные сроки каторги и ссылки234.

* * *

В начале декабря 1905 г. в Прибалтийский край было послано семь карательных отрядов для наведения порядка и подавления вооруженных выступлений236. Наибольшую известность из руководителей отрядов получили генерал А. А. Орлов и есаул М. Н. Граббе (оба действовали в Лифляндской губернии). Орлову от имени командующего войсками Петербургского военного округа (куда входила Прибалтика) великого князя Николая Николаевича был дан в письме следующий совет: «Валяй вовсю и знай, что за строгость излишнюю тебя не осудят свыше, а скорее за недостаток ее. <...> Террор же можно прекратить в Лифляндии лишь террором»237.

Похожее по тональности, но более практическое наставление дал 20 декабря действующим в Курляндии отрядам местный генерал-губернатор Бекман: «Требовать выдачи руководителей восстания, зачинщиков и агитаторов, обезоружить население, конфисковать незаконно собранные деньги. В случае отказа исполнить указанные требования — применять самый решительный и беспощадный способ действий»238.

Наконец, 22 декабря 1905 г. Орлов издал приказ для подчиненных ему воинских подразделений. Этот документ столь красноречив, что мы приведем его почти целиком. Итак, «немедленному расстрелу», «при несомненной доказанности виновности со стороны местных гражданских властей», подвергались следующие лица:

2) виновные в подговоре других к вооруженному восстанию против правительства, в особенности имевшие в своем распоряжении средства для взрыва или склад оружия;

5) виновные в вооруженном нападении на законных должностных лиц края с целью принудить их, под угрозой смерти, отказаться от своих прав и обязанностей, в особенности если действия эти сопровождались нанесением ран, тяжких побоев и т.д.»239.

Согласно этим пунктам, в частности первому и третьему, следовало расстрелять не менее половины населения Лифляндской губернии, в том числе большинство крестьян, батраков и интеллигенции. Этого, к счастью, не произошло, но масштаб и жестокость государственного террора в Прибалтике в конце 1905 и

9 января 1906 г. Орлов телеграфировал Николаю II о своих успехах: «По сегодня убито 22, расстреляно 78, много подвергнуто экзекуции (порке. —Г. К.);сожжено строений 70...»240 Излишне говорить, что виновность убитых и выпоротых не была установлена ни судом, ни обстоятельным расследованием.

По свидетельству социал-демократа Р. П. Рейна, карательные отряды, подчиненные Орлову, расстреливали «налево и направо», иногда просто за наличие револьвера (что вовсе не запрещалось в Российской империи)241. После ареста в конце декабря 1905 г. Рейн несколько часов находился на станции Валк (ныне — Валка) под конвоем военных из экспедиции Орлова. Впечатление было незабываемое: «...Не помню, какого полка были эти солдаты и в каких зверинцах их держали напоказ до усмирения нашего восстания; — в жизни чего-либо подобного я никогда не видел и не

слышал... <...> У этих солдат другого разговора не было, как только о том, что у кого отрезать, как выколоть глаза, за что повесить, какие ремни на что, где и у кого вырезать и т. п.»242.

Витте признавал, что отряд Орлова отличался «эксцессами», «довольно безобразничал, и с ним не было никакого слада», отмечал «жестокий произвол» бравого генерала243. Если таково было мнение главы правительства, то можно себе представить, как оценивали карательную экспедицию Орлова люди с более левыми взглядами.

Не отставали от Орлова и другие каратели. Отрядом Граббе за 21 день его деятельности — с 20 декабря 1905 по 9 января 1906 г. — было расстреляно полтора десятка человек, множество народу выпорото, сожжено более десяти домов участников движения244. В частности, судя по официальному и, конечно же, пригдаженному отчету, расстрелу подверглись245:

1) Я. Гавар — агитатор, руководил местной милицией и сожжением баронского замка246;

2) волостной старшина Е. Руцейс — приходил к владельцу имения и угрожал его заковать, распоряжался при уничтожении спирта на местном винокуренном заводе247;

3) А. Аугул — «главный делегат и агитатор-революционер»248;

4) Ю. Вицуп — один из главных агитаторов и организатор милиции;

5) крестьянин Спрингис — за «революционную пропаганду»249;

6) П. Трекше — принимал активное участие в революционных митингах и собирал деньги на оружие250;

7) волостной писарь Я. Стрейпа — деятельно помогал революционерам;

8) П. Эглит — «революционер и собиратель денег на покупку оружия»251;

9) К. Андерсон и П. Пелекс — стали во время революционных событий волостными старшинами;

10) учитель П. Риекстынь — революционный судья и оратор252;

И) П. Озол — «с револьвером в руке сопровождал захваченного мятежниками офицера при отводе его в заключение»253.

Даже если бы вина этих людей была полностью доказана следствием и судом, их не могли присудить к смертной казни по тогдашним нормам уголовного права.

Два отряда из моряков под руководством капитана I ранга барона В. Н. Ферзена и капитана II ранга О. О. Рихтера осуществляли свою карательную миссию в Эстляндской губернии.

Согласно рапорту Ферзена, от находящихся в Ревеле генералов В. М. Безобразова и П. Н. Воронова он получил указания действовать «крайне энергично и решительно, расстреливая главных агитаторов, не стесняясьникакими средствамидля достижения спокойствия страны, причем генерал Безобразов говорил,что ответственности никто нести не будет, даже в случае могущих произойти ошибок»254.

Второй из морских карателей — Рихтер, судя по его рапорту, был прост и до крайности прямолинеен. Придя в одно из сел, где незадолго до того разграбили имение, он начал путем расспросов искать виновных. Найдя двух, судил их полевым судом и одного тут же повесил, а другого расстрелял. В следующей деревне были разысканы три-четыре человека, принимавших участие в антиправительственном движении, и их немедленно застрелили. Там же Рихтер потребовал от всех крестьян выдать оружие, предупредив, что если по обыску найдут ружья, то владелец дома будет расстрелян «за ложь и скрывательство». Как образно выразился капитан II ранга, «один такой случай пришлось произвести».

В итоге Рихтер, по его словам, «очень был обрадован, что команда поняла, что имеет дело со зверским, мстительным народом и, конечно, не ждет, пока ее заденут, а стреляем вовсякого»256.

Витте пишет, что действия этого отряда стали вызывать недовольство властей Прибалтийского края, в частности генерал-губернатора Соллогуба. Последний просил главу правительства воздействовать на Рихтера, «дабы он относился к своим обязанностям спокойнее и законнее, так как он казнит по собственному усмотрению, без всякого суда и лиц не сопротивляющихся». Витте обратился с просьбой к морскому министру А. А. Бирилёву сделать капитану II ранга соответствующее внушение257. Если это и было сделано, то вряд ли имело какие-либо последствия, ибо в тексте телеграммы Соллогуба о положении в Прибалтике сам Николай II подчеркнул фразу: «Капитан Рихтер не только расстреливал, но и вешал главных агитаторов» и на полях написал: «Молодец»258.

Вышеупомянутый Безобразов руководил и собственным карательным отрядом, с конца декабря 1905 по 20 января 1906 г. действовавшим в Вейсенштейнском уезде Эстляндии и двух уездах Лифляндии — Перновском и Феллинском. Только в ЛифЛифляндской губернии этот отряд расстрелял 66 человек (по другим данным — 63)259 из числа казавшихся «наиболее подозрительными»260.

Затем Максимов получил назначение начальником Валкского уезда Лифляндской губернии. Здесь его «подвиги» продолжились. Сразу оговоримся, что главным источником о них являются рассказы самого мичмана (в 1918 г. ставшего контр-адмиралом «Украинского державного флота» и товарищем морского министра в правительстве гетмана П. П. Скоропадского) в записи журналиста А. А. Спасского-Одынца (1960-е гг.)262.

Сперва Максимов со своим отрядом совершил набег на село, где находились крестьяне-арендаторы, захватившие и разграбившие два имения. Они были уничтожены поголовно, исходя из его приказа: «Никаких пленных! Никаких раненых! Кто не убит сразу, того добивать!»

Конечно, хвастливый и абсолютно лишенный всякого представления о предосудительности своих действий Максимов мог существенно завысить количество повешенных и расстрелянных — их как-то уж слишком много для одного отряда. Но суть происшедшего

Множество леденящих душу историй о расстрелах, избиениях, порках, грабежах, сожжении домов и прочих преступных деяниях — притом без всякой причины или по простому

подозрению, из-за доноса, найденной прокламации, ради сведения личных счетов и т. п. — содержится в уже упоминавшемся заявлении 42 депутатов II Государственной Думы, статье Ландера, воспоминаниях адвоката В. В. Беренштама и лица, скрывшегося под криптонимом С. Г.265

Вот очень характерный фрагмент заявления членов Думы: «В Кокенгузенской волости [Рижского уезда Лифляндской губернии] карательным отрядом без всякого суда и следствия и без всякого к тому повода расстреляны: в январе 1906 г. учитель Озолинь за то, что при нем нашли рабочий календарь и несколько карикатур. До расстрела Озолинь страшно избит — выбиты зубы, изувечено лицо, и всё тело от полученных побоев было покрыто синяками. <...> Кроме того, расстреляны мальчик Граудинь, усадьбовладелец Узинь за то, что дал ночлег скрывавшемуся члену распорядительной комиссии Кродеру, старик крестьянин Бирзнек за то, что не нашли его сына <...> и др[угие], всего 40 человек...»266

Конечно, при желании можно поставить все эти данные под сомнение ввиду происхождения документов. Однако из правительственных материалов вырисовывается примерно такая же картина, только там не говорится об избиениях (хотя о порке речь идет часто), а все расстрелянные и повешенные обвиняются в пропаганде, агитации, поджогах и ограблениях имений, иногда — в укрывательстве убийц (но почти никогда — в убийстве)267. Естественно, нигде не проводились правильные судебно-следственные мероприятия, так что возможность оговора или ошибки в определении вины даже в этих — не требующих по закону смертной казни — преступлениях чрезвычайно велика.

Для подтверждения высказанного предположения приведем отрывки из рапорта командующего казачьей сотней подъесаула

Краснова от 11 августа 1906 г. События, о которых повествует подъесаул, происходили в селе Альт-Дростенгоф (ныне — Вецдрусты) Дростенской волости Венденского уезда. Поводом для прибытия казаков послужило убийство дростенского полицейского урядника Рейнвальда, совершенное неизвестным лицом 6 августа268.

Свою цель Краснов обозначил сразу — наказание всей Дростенской волости за гибель Рейнвальда. К его приезду 10 августа около здания волостного правления собрали всех жителей как Дростенской, так и соседней — Готхардсбергской волости в количестве около 1500 человек. Были опрошены свидетели убийства. Затем задержаны неблагонадежные — латыши, бывшие в прошлом членами распорядительного комитета и агитаторами.

Из них выделены четверо — учитель Дростенского училища Е. Широн, ранее обвинявшийся в пропаганде и участии в митингах, и крестьяне Шульмейстеры, отец с двумя сыновьями, к которым, по некоторым показаниям, заходил убийца и один из которых (старший сын) вроде бы отвез того в лес.

После допросов, во время которых, как показалось подъесаулу, удалось установить виновность Широна и Шульмейстеров, он решился на следующие действия: «Принимая во внимание исключительность обстановки и необходимость на террор отвечать террором, чтобы заставить выдать убийцу <...> я избрал жертвами Широна, а также отца и старшего сына Шульмейстеров как лиц, по общим отзывам, агитировавших против правительства». Что касается остальных задержанных, то, по выражению Краснова, их «пришлось оставить лишь для экзекуции»269.

Дальнейшие события подъесаул описывает так: «В 8 час[ов] утра И сего августа я приказал вырыть ров на месте убийства урядника и поставить столбы. В 10 час[ов] утра я привел толпу к церкви, и туда же привели арестованных. Я снова вышел перед толпой и убеждал, ввиду тяжести наказания и того, что из-за их упорства, быть может, пострадаютневинные люди,выдать убийцу. Из толпы вышли люди, которые говорили, что никто не знает убийцы. Я пригласил пастора напутствовать обвиненных. Первым расстреляли Широна. Он отказался от повязки и сам стал

к столбу. <...> Я снова убеждал Шульмейстеров выдать настоящего виновника. Они отозвались незнанием. Тогда был взят отец. Он тоже отказался от повязки. <...> После него расстреляли старшего сына. <...> Убитых осмотрели, закопали во рву и приступили к экзекуции»270.

Выпорото было 19 человек. На обе волости также наложен штраф в 3000 рублей. Заканчивает Краснов свой рапорт почти как поэт: «Был страшный ветер, и лил бесконечный унылый осенний дождь»271.

Ко всему этому следует добавить, что, согласно заявлению 42 депутатов Думы, убийца Рейнвальда был впоследствии пойман. Им оказался действительно никому не известный в волости крестьянин Я. Паурис, которого 25 ноября 1906 г. расстреляли на месте гибели урядника272.

Разумеется, среди убитых карательными отрядами были и повстанцы, участвовавшие в вооруженных столкновениях с войсками. Но их не слишком много. Официальный источник — записка канцелярии Совета министров (октябрь 1907 г.) — дает следующие цифры погибших от рук усмирителей за время с начала декабря 1905 г. по 18 февраля 1906 г.: всего убито 513 человек, из них при сопротивлении с оружием в руках — 105, расстреляно — 356 и застрелено при попытке к бегству — 52273. Про количество повешенных и засеченных до смерти ничего не говорится. Кроме того, сообщается, что к концу января 1906 г. бессудные расстрелы «захваченных бунтовщиков» были прекращены274.

Последнее не совсем верно, ибо некоторые карательные отряды продолжали расстреливать без суда и следствия вплоть до начала 1907 г.275 О расстрелах в феврале и августе 1906 г. свидетельствуют и соответствующие рапорты воинских начальников (включая приведенный выше)276. Правительственный документ, относящийся к октябрю 1910 г., приводит иную статистику: усмирителями

за 1905-1907 гг. было убито 625 мятежников277, т.е. после 18 февраля 1906 г. еще 112 расстреляли дополнительно.

Вполне возможно, что и эти цифры приуменьшены властями. По подсчетам Ландера, с 1 декабря 1905 г. по 1 февраля 1906 г. только в латышской части Прибалтийского края карателями были убиты 955 человек, из них 13 — повешены, 621 — расстрелян без судебных процедур или по приговорам военно-полевых судов, 321 — погиб в сражениях и перестрелках278.

В заявлении 42 членов Думы называется другое число погибших — 1170 человек, причем тоже лишь в латышской части Прибалтийского края, но за более длительный срок — с декабря 1905 г. по 1 июня 1906 г.279 Там же утверждается, что за формулировкой «убит при попытке к бегству» почти всегда скрывались банальные расстрелы280.

Даже если принять официальную статистику без поправок, она всё равно

* * *

Особо стоит сказать о пытках, применявшихся карателями по отношению к арестованным281.

Пытки начали применяться в Риге в 1905 г. в сыскном отделении по указанию его тогдашнего начальника А. Ф. Кошко (в будущем — заведующего уголовным розыском всей Российской империи, знаменитого криминалиста и мемуариста). Вначале они касались лиц, подозреваемых в боевой деятельности или участии в революционной милиции. Потом истязания применялись к более широкому кругу задержанных. При этом Кошко лично выбивал у них зубы, а потом отдавал арестантов для избиения казакам1. С конца декабря 1905 г. пытки над политическими арестантами стали носить систематический характер.

В Риге существовало три «пыточных» застенка. Первый, и самый главный, — это само сыскное отделение. Еще два — съезжий дом 2-й Петербургской части и 2-й Митавский участок. Когда в эти места привозили человека, причастного к более или менее «серьезным» делам, начинался допрос с требованием чистосердечного признания и показаний на других лиц. При этом часто требовали оговора заранее названных людей. Если задержанный не выказывал желания идти навстречу, ему угрожали пытками и в случае дальнейшего запирательства избивали. Били кулаками, нагайками, прикладами, каблуками сапог, толстыми резиновыми палками и пеньковыми жгутами, переплетенными проволокой. Били по всем частям тела — пока избиваемый не терял сознание.

Для неуступчивых глубокой ночью устраивался «настоящий допрос» со «смертным боем». На сей раз не только били, но и пытали: выдирали волосы, втирали в окровавленные места соль, сжимали тисками половые органы, вгоняли иголки под ногти, применяли даже электричество. Когда арестант, не выдержав пыток и избиений, сознавался во всём и давал «нужные» показания, его оставляли в покое. Месяца через полтора он вместе с оговоренными им лицами (в том случае, если их удавалось схватить) представал перед военно-окружным (или, с конца августа 1906 г., — военно-полевым) судом, где, как правило, все они приговаривались

к смертной казни через повешение или расстрел. А потом приговор приводился в исполнение.

Поповым запротоколирован эпизод, когда двух заключенных вынудили сознаться в том, что они не совершали, под прямой угрозой убийства. Вместе с еще двумя арестантами их отконвоировали к пустынному месту якобы для перевода в другую тюрьму. Там капитан, руководивший конвоем, предложил им признаться в соучастии в вооруженном грабеже. Они отказались. Тогда он приказал тут же на месте расстрелять двоих (один из них был только ранен и выжил). Охваченные ужасом, оставшиеся подписали всё, что от них требовалось. Вообще почти в каждом процессе находились люди, которые после избиений и пыток давали необходимые полиции показания2.

Трауберг так рассказывал Зубелевич о своем товарище по ЛСДС, попавшем в один из рижских застенков: «...Его после ареста морили голодом, искусственно вызывали жажду, и потом совсем ослабевшего человека после десятидневной голодовки пытали: вбивали гвозди под ногти, выкручивали по одному пальцы, били по особо чувствительным местам... Он не выдержал и назвал несколько фамилий. Кто из названных успел, тот скрылся, остальных схватили и казнили»2.

Вслед за этим ЦК ЛСДС постановил: видным деятелям организации не попадать живыми в руки полиции.

Социал-демократ (впоследствии — большевик) Лутер-Бобис описывает в своих воспоминаниях, что его схватили в Риге 13 января 1906 г. с группой однопартийцев. В тюрьме всех зверски избивали. Самого мемуариста били нагайкой до потери сознания и угрожали выколоть глаз. Его товарища повалили на пол и стали пытать: сперва солдат избивал заключенного стволом винтовки, а затем пристав наступил ему на грудь и, подпрыгивая, пытался сломать ему грудную клетку. Не выдержав истязаний, арестант признался в том, что сделал для революции. Но это не прекратило пыток: от него требовали сознаться и в том, чего он никогда не делал. В конечном счете несчастный повинился во всём. Через четыре дня его и еще троих человек расстреляли без всякого суда. Самому Лутеру-Бобису вместе с несколькими товарищами посчастливилось убежать из тюрьмы282.

1 Владимиров В.Очерки современных казней. С. 171-174.

2 ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 2.

Описаниями ужасов подобного рода пестрят и протокол комиссии по запросам Государственной Думы, и речи Я. П. Озола, и книга Попова. Приведем еще несколько примеров.

30 ноября 1906 г. в Риге задержали 15 человек. К делу также присоединили схваченного ранее некоего Ф. Гриныня. В сыскном отделении их избивали нагайками, топтали ногами, ломали кости, рвали волосы и ногти, тушили папиросы и сигареты о тело, сдавливали половые органы. Часть фигурантов дела дали под пытками признательные показания. По отношению к Гриныню, не желавшему сознаваться, применили специальное истязание. Его повалили, привязали к скамейке, положили поперек него доску и двое полицейских качались на ней, ломая у арестанта спинной хребет. Он всё равно не признался ни в чем.

На основании самооговоров военно-полевой суд Риги 7 декабря 1906 г. приговорил десять лиц из этой группы к расстрелу. На следующий день приговор привели в исполнение. Гринынь получил 15 лет каторги. Однако его вместе с еще одним заключенным для чего-то отправили в имение Кокенгузен (ныне — Кокнесе) Лифляндской губернии, где 27 декабря застрелили «при попытке бежать»283.

В конце ноября 1906 г. в Риге были задержаны несколько человек по обвинению в ограблении администрации одного из рижских заводов. Даже для предания военно-полевому суду (об этом учреждении мы еще будем говорить ниже) улик не хватало, поэтому в сыскном отделении арестантов пытали с удвоенной силой. Один из них — некий Нейман — после истязаний не мог ни стоять, ни ходить. Другой — Ю. Бискап — также был не в состоянии передвигаться. В туалет его доставляли другие заключенные, а к месту дальнейших пыток на другой этаж носили сами сыщики. Истязания продолжались, и до самой смерти Бискап мочился кровью.

В точности неизвестно, нашелся ли среди участников этого процесса кто-либо, согласившийся оговорить товарищей, но 22 декабря 1906 г. Бискап, Нейман и трое других лиц по приговору военно-полевого суда были расстреляны. Это произошло несмотря на то, что ограбленные сотрудники администрации завода не признали в ком-либо из них виновника преступления284.

Неизвестный автор письма из рижского централа сообщал: «Меня страшно били по нагому телу резиновыми, кожаными

и

Ко всему этому стоит добавить, что и сами условия в рижских тюрьмах были очень тяжелыми. Заключенные целыми месяцами сидели без предъявления обвинения, в сырых помещениях, лишались книг, переписки, свиданий с родными, передач от них съестных запасов. Письменные принадлежности для занятий не разрешались. Прошения и жалобы на условия содержания не принимались. Тюремные служители вели себя грубо и жестоко. При малейшем протесте арестанты попадали в карцер, представлявший из себя маленький каменный мешок без мебели с узким окном у самого потолка и зловонной парашей в углу. Зачастую их также избивали надзиратели или уголовные по наущению тюремного начальства.

Пытали и в других местах Прибалтийского края. Так, 13 августа 1906 г. в усадьбе Кирменек Курситенской волости Кулдигского уезда Курляндской губернии был арестован крестьянин Р. Мезис. Серьезных улик, доказывающих его участие в революции, не имелось. Однако уездный начальник барон фон Брёдрих, требуя от него показаний, бил его со своими подручными самым зверским образом. В результате у Мезиса оказались настолько повреждены половые органы, что в больнице в Либаве (ныне — Лиепая) их вынуждены были удалить. В таком состоянии в мае 1907 г. он содержался в Либавской тюрьме286. Сведениями о том, что стало с ним дальше, мы не располагаем.

Товарищ министра внутренних дел А. А. Макаров, выступая 17 мая 1907 г. в Думе по поводу запроса о пытках в Риге и Прибалтийском крае, пытался поставить под сомнение все приводимые в протоколе думской комиссии факты. Он отметил ряд имевшихся в документе ошибок и неточностей, а по сути вопроса

привел следующий нехитрый аргумент. Большинство якобы потерпевших не делали на предварительном следствии и суде заявлений о пытках и истязаниях, а если что-либо и говорилось, то лишь о легких побоях. Отсюда следует, что никаких зверств и ужасов в тюрьмах не было. Дальнейшая речь заместителя Столыпина свелась к напоминанию о насильственных действиях революционеров в конце 1905 г. и перечислению случаев нападения на полицию в 1906 г.287

Нам представляются крайне неубедительными доводы Макарова. Измученные заключенные, находясь в полной зависимости от полиции, скорее всего, не решались заявлять о пытках, а если и заявляли, то их жалобам могли просто не давать хода.

Альберт Трауберг — организатор ЛБО

Трауберг, по его собственному свидетельству288 и по словам его биографа Эм.289, принимал самое активное участие в крестьянской революции в крае290. Участвовал он в столкновениях с карательными экспедициями. Один из его биографов пишет, что Трауберг с товарищами проводил целые ночи возле какого-нибудь леса, выслеживая прибывшие для усмирения драгунские отряды и нападая на них. В одной из таких стычек — около Пебальгского

замка в Венденском уезде — он лишь благодаря случайности спасся от верной гибели291.

Согласно более позднему рассказу Трауберга, члены его организации — ЛСД С — в отличие от деятелей других партий не стали убегать и скрываться с прибытием карателей. Хотя некоторые из них были схвачены и расстреляны, симпатии крестьянских масс к союзу сохранились и укрепились292.

В январе 1906 г. Трауберг всё же покидает Прибалтику и уезжает в Финляндию. Там он тоже занимается революционными делами: заботится о переправке эмигрантов, собирает деньги для эмигрантской кассы. В марте он перебирается в Швейцарию. Ему сложно привыкнуть к размеренной европейской жизни. Почти всё время он проводит в пеших прогулках по горам. Человек риска, отваги, поступка, Трауберг с несколькими товарищами, проверяя себя, решается на отчаянный шаг — перейти без всякого сопровождения через Сен-Готард, легендарный горный перевал Швейцарских Альп. Хотя вершины еще занесены снегом, переход проходит успешно.

Трауберга тянет на родину, где продолжается борьба с ненавистной ему властью. К концу апреля он возвращается в Ригу. По его предложению в столице края образуется объединенный комитет из членов ЛСДС и ПСР293. Трауберг ставит своей целью убийство Орлова, Бекмана и Соллогуба, которых он и его союз считают виновными в реках крови, пролитых на рубеже 1905-1906 гг.294 По его предложению при ЛСДС создается боевая дружина, происходят столкновения с полицией295.

13 августа 1906 г. по указанию агентуры рижская охранка захватила склад бомб и динамитную мастерскую организации. Вслед за этим 15 августа были задержаны семь боевиков, осужденных потом на каторжные работы. Двое из них дали показания, что Трауберг стоит во главе ЛСДС и его боевой группы296.

Трауберга усиленно ищут. Полицейский патруль убивает на улице главного его помощника по боевым делам297. А 6 сентября арестован весь актив союза — 47 человек, включая брата и сестру Трауберга. Тогда же захвачены оставшиеся у организации взрывчатые вещества, пять возов нелегальной литературы, огромный рукописный архив, масса подложных паспортов и т.п. Это был уже полный разгром ЛСДС298.

Накануне — в самом конце августа или в первых числах сентября — Трауберг навсегда покидает Ригу и приезжает в Петербург. Перед отъездом он организует побег своего друга, которому грозит смертная казнь299. Несколько позже — 5 октября 1906 г. — он посылает прокурору Рижского окружного суда письмо, где сообщает, что находится в Швейцарии. Местные жандармы действительно поверили, что это так, поскольку никаких его следов ни в Риге, ни вообще в Прибалтике не обнаруживалось300.

Существование под постоянной угрозой гибели сильно повлияло на характер Трауберга, закалило его, научило ценить многое из того, что не кажется ценностью для человека, живущего обычной жизнью. Зубелевич вспоминала: «Он, смеясь, говорил, что пережил нормальный срок работы, что живет сверх срока не по закону. Каждый прожитый день был как бы подарком судьбы, которая контрабандой продлила ему жизнь. Он с улыбкой принимал такой подарок и использовал его. Да, он умел использовать каждый день своей жизни. <...> Он

Экзистенциальный опыт близости к смерти в Прибалтике с декабря 1905 по август 1906 г. немало способствовал тому, что у Трауберга развился особый психологический талант, умение понимать и вживаться в души людей, готовых к гибели.

И еще один очень важный момент — именно в эти месяцы Трауберг обрел личное счастье. Он сблизился с 23-летней крестьянкой Шварненской волости Гольденгенского уезда

Курляндской губернии Альвиной Яковлевной Шенберг302, которая стала его гражданской женой. Страстная и убежденная сторонница террора, она вслед за Траубергом в октябре 1906 г. перебралась в Петербург, чтобы принять участие в формирующемся ЛБО303.

* * *

Мы уже говорили, что Альберт Трауберг быстро обратил на себя внимание ЦК ПСР и очень скоро возглавил ЛБО. Этому способствовал, в частности, опыт организаторской работы в тяжелых условиях Риги и Прибалтики. Но еще более важную роль сыграла общая незаурядность его личности.

Наружность Трауберга не производила особого впечатления304. Невысокого роста, широкоплечий, сутуловатый, упругий, с крепко посаженной головой, он ходил неторопливой, но твердой походкой. Одевался как настоящий джентльмен — безукоризненно. Был очень сдержан в манерах, в выражении чувств, что изобличало привычку владеть собой. Речь — четкая, ясная, краткая и деловитая. Смеялся редко, но часто улыбался — как-то по-детски.

Несмотря на отсутствие во внешности броских, ярких черт, Трауберг всё же выделялся — конечно, не в уличной толпе, а в более камерной обстановке. В нем чуялось что-то недюжинное, твердое, несгибаемое — то, что зовется внутренней силой. Таких людей в любой среде, включая революционную, было не слишком много, и еще меньше тех, кто при этом пользовался не только уважением, но и любовью окружающих. А Карла не только уважали, его любили. Зубелевич дает этому такое объяснение: «Люди чувствовали в нем глубину идеи и страдания, чувствовали кристальность его души, его стальную волю. Смотря на него, они чувствовали, как всё хорошее забытое просыпалось у них, хотелось самим стать чистым, светящимся. Он уходил, а след в душе оставался ясный, хороший. За это-то

пробуждение в душе светлых мыслей и чувств все его так любили. <...> Он смотрел всегда прямо в глаза, и при этом казалось, будто в самую глубь души заглядывает. Но взгляд его не был неприятный: чувствовалось, что не холодный наблюдатель тебя обследует, а любящий товарищ»305.

Клапина так описывает свою первую встречу с Траубергом, состоявшуюся за неделю до ее приема в отряд: «...Человек <...> очень внимательно посмотрел на меня и начал допрос. Отвечать было как-то совсем легко. Не чувствовалось ни малейшей принужденности. <...> Мягкий, не совсем правильный русский говор придавал какой-то особый колорит его речи... Он замолчал. Молчать тоже было легко. Казалось, я давно знаю этого человека, который решал сейчас мою судьбу...»306

Трауберг внимательно приглядывается ко всем, с кем входит в соприкосновение, и выносит свое суждение, только рассмотрев личность со всех сторон307. К подбору членов ЛБО он относится очень тщательно, собирает о них самые подробные сведения, не пренебрегая мелочами. Шнееров, по просьбе Карла изучавший данные о кандидатах в организацию, свидетельствует: «Вопрос о том, что заставляло человека идти в террор, какие побудительные причины двигают его или ее на опасный путь <...» для него был настолько же важен, как и крепкий дух, сильная воля и чистота побуждений...»308

Зубелевич писала: «Карл выделял из всех окружающих особого рода людей, которых он называл „обреченными". Это название обозначало, по всей вероятности, людей, которые целиком отдались делу без мысли о себе, о личном счастье... С такими людьми он быстро сходился, чувствуя в них родную душу, он подходил к ним с ласковой улыбкой. В нем чуяли брата и также доверчиво отвечали ему. <...> Никогда не забуду, как однажды одному из таких „обреченных" были Карлом поднесены цветы. Не забуду, с каким выражением тот принимал их». Зубелевич в этой связи говорит об «особого рода поэзии — поэзии отношений между людьми»309.

Склонный скорее доверять человеку, нежели сомневаться в нем, Трауберг несколько раз жестоко ошибался в людях, принимая в отряд тех, кто его впоследствии подводил. Однако, по замечанию Клапиной, эта черта имела и обратную, положительную силу: «...Его доверие и какое-то внутреннее проникновение в жизнь каждого боевика рождали ту товарищескую спайку, которая дисциплинировала не за страх, а за совесть, и недаром дала ему славу прекрасного организатора»310. Подтверждает всё это и Калашников, совсем не склонный в своих мемуарах к излишней восторженности: «Отношения в группе основывались на глубоком доверии и сосредоточенности на общей цели. Поистине мы были „один за всех и все за одного“»311.

В ЛБО царила демократическая атмосфера. Все вопросы решались на общем собрании, где каждый высказывался совершенно свободно. Все боевики принимали участие в отборе кандидатов для террористических актов, в определении того, в каком направлении действовать отряду. Сам Трауберг выступал редко, лишь внимательно прислушивался ко всему сказанному. Но его мнение почти всегда оказывалось решающим, и это происходило не потому, что он начальник, а из-за его огромного авторитета в ЛБО312. Калашников конкретизировал эту ситуацию такими словами: «Его спокойствие и уверенность, умение точно взвешивать политическую ситуацию делали его для нас идеальным вождем. Мы без возражений принимали его решения»313.

Трауберг не признавал механической дисциплины, а придерживался принципа свободы принятия решений любым из боевиков. Клапина приводит следующий пример: на одном из собраний обсуждалось возможное участие членов отряда в намечаемой ЦК ПСР экспроприации государственных денег. Всем было предоставлено право свободного выбора — идти или нет. Карл хотел выявить психологическую подоплеку, оттенки внутреннего настроения каждого, понимая, насколько это важно. Когда Клапина и еще двое членов ЛБО сказали, что пошли бы на дело «только в порядке подчинения дисциплине, с громадным насилием над собой», их решено было не привлекать314.

Когда поднимался вопрос о том, кто будет исполнителем того или иного террористического акта с почти неизбежной виселицей в конце, Трауберг предлагал только тех, кто сам мечтал о героической смерти315. Однако даже когда человек уже решался идти по этому пути, Трауберг продолжал наблюдать за ним, следить за его чувствами и переживаниями, чтобы в случае появления хоть малейших колебаний дать ему

Клапина в своих записках сообщает: «...За день до покушения (на военного министра А. Ф. Редигера 19 июля 1907 г.— Г. К.)он спросил меня, не изменилось ли у меня решение, чувствую ли я в себе достаточно сил на всё. Вопросом этим он меня удивил и, м[ожет] б[ыть], даже обидел, но принципиальную важность его я оценила и ценю до сих пор»318.

Зубелевич, видевшая главу ЛБО накануне одного из террористических актов, пишет: «Карл умел скрашивать последние дни обреченного своей вдохновенной любовью к делу, своей твердой верой в товарища, умел поднять <...> до такой высоты, что его не могли сломить никакие силы...»319

Посылая других на гибель, Трауберг и сам был готов выступить в роли рядового боевика. Клапина описывает эпизод, когда при обсуждении кандидатуры для убийства одного из чиновников он предложил свою, мотивируя тем, что у него больше шансов скрыться после покушения, чем у других. Это предложение было отвергнуто на собрании отряда, но все при этом понимали, что глава ЛБО «делает это не для вида, а по самому глубокому убеждению вполне искренне»320.

Человек идеи, готовый умереть за идеалы свободы и справедливости, Трауберг тем не менее далек от образа сурового фанатика, духовного аскета, равнодушного к людям, природе, красоте и окружающему миру. Любую свободную от «политики» минуту

он тратит на чтение, самообразование, страстно любит литературу, искусство, интересуется науками. Он мечтает о том времени, когда ему уже не придется быть боевиком, а можно будет отдать все силы культурной работе321.

Акуратер пишет об осени 1907 г.: «...Мы (он и Трауберг. —Г. К.)увлекались художественной литературой. Т[рауберг] выписывал лучшие журналы и покупал вновь изданные произведения русских поэтов, сборники рассказов и смеялся над теми, кто политику, борьбу и искусство — всё хотел свалить в одну кучу». Он, в отличие от многих социалистов, откликался на новые веяния в литературной жизни, заявляя: «„Декаденты“ — только выдуманное ограничение, только страх понять искусство, которое ортодоксальные марксисты хотят [оценивать] лишь „по программе“»322.

Был, по словам Акуратера, с Траубергом и такой случай: «Когда как-то раз выдалось несколько спокойных дней, он засел за книги и газеты, чтобы подготовить ответ на утверждение некоего реакционного профессора и государственного мужа о положении дел в России»323.

В первой половине лета 1907 г. Клапина и другой член ЛБО — Е. А. Иванова жили в Куоккале (ныне — Репино) по соседству с проживавшими там же Траубергом и Шенберг. Встречались они почти ежедневно. Клапина вспоминала: «В этой простой, домашней обстановке еще больше проявлялось обаяние Карла как человека... Надо было видеть его лицо с большими, то смеющимися, то строгими, почти суровыми глазами. Надо было видеть, с какой трогательной нежностью отстраняла его рука нарядную бабочку, прилетевшую откуда-то из темноты на наш огонь и трепетно рвущуюся к самому пламени света. Люди, не подходившие близко к смерти, м[ожет] быть, не оценят этой мелочи. Она им покажется просто сентиментальностью, а между тем в этом движении сказывается весь человек».

Мемуаристка добавляет: «...Что такое — мы? Горсть молодежи, еще не окрепшей и не установившейся... Ответственность лежит на нем, Альберте Трауберге. Как он чувствует эту тяжесть! Как печально и сурово бывает иногда выражение его лица. <...>

В атмосфере такой работы трудно не ожесточиться, под бременем такой ноши трудно сохранить „святая святых" своей души. А Карл отгоняет бабочку от свечи... Карл в короткие минуты отдыха любовно следит за усилиями какого-нибудь муравья, бегающего по траве со своей ношей»324.

Потерявший много друзей и переживший немало горя, Карл пытался скрасить, облегчить душевные муки членов отряда после гибели товарищей. В день казни одного из боевиков Трауберг почти заставил Шенберг сходить в театр. Он хотел, чтобы звуки музыки, игра актеров, сюжет спектакля отвлекли ее от ужаса смерти, болезненности утраты325.

Зубелевич так подытоживает свои наблюдения: «Душа человеческая ценилась [Траубергом] как величайшая ценность, и бережно-трогательное было к ней отношение. <...> Эту чуткость душевную вырабатывали в нем вынесенные страдания, большая любовь и еще что-то, чего назвать я не сумею, но чем богаты люди, стоящие на краю могилы, когда в человеке проявляется точно дар ясновидения, когда обостряются все способности ума, ярко всплывает любовь к жизни и к людям, всё суетное и случайное меркнет и отступает на второй план, дух человеческий, поднявшись на недосягаемую для других смертных высоту, рождает нечто вечное и могучее, человек достигает полнейшего торжества своего духа, слияния своего „я“ с чем-то беспредельным»326.

В том, что касается удобств и наслаждений, Трауберг был строгим пуританином. Соблюдал умеренность в еде, даже после бессонной ночи не позволял себе расслабиться327.

По свидетельству Акуратера, работоспособность Трауберга была исключительной: «Он был полон жизни <...> Глаза сияли; быстро, нервно и точно он оценивал каждую вещь и каждое обстоятельство, которые могли бы приблизить его к цели. Энергия била через край, и в возможности работать у него не было равных. Я не понимал, когда он спал и отдыхал, так как и днем, и ночью он встречался с разными людьми на тихих дачах Финляндии, в густых лесах и на болотах в окрестностях Келломяк (ныне Комарово. —Г. К.)и Куоккалы»328.

В другом месте Акуратер пишет: «Меня поражал мой друг Т[рауберг]. Он работал день и ночь и всё знал. Однажды не спал часов сорок и остался дома только тогда, когда силы его совсем оставили. У него тогда ужасно болела голова, он мучился и напрасно пробовал все медикаменты»329.

Возможно, сдержанность и трудолюбие Трауберга объяснялись влиянием протестантизма с его требованием умеренности и неприятием бездеятельности и лени. Ведь он родился в крае, где протестанты были в большинстве, учился в приходской школе и, даже сделавшись атеистом, наверняка сохранил этические нормы, в которых был воспитан.

Трауберг и сам отчасти выступает в роли воспитателя, своего рода светского пастора. Клапина рассказывает: «В личных расходах Карл не стесняет боевиков, предоставляя каждому определить свой прожиточный minimum. Но чутко следит за каждым, и если замечает

Р. Р. фон Раупах, бывший помощником прокурора на процессе, где судились Карл и его соратники (7-11 мая 1908 г.), свидетельствует: «Члены его Летучего боевого отряда называли его „Строитель Сольнес" (герой одноименной пьесы Г. Ибсена, сильный и страстный человек, способный на восстание против традиционных ценностей. —Г. К.)и не только преклонялись перед его блестящим организаторским талантом, безукоризненной честностью и строгой до аскетизма жизнью, но искренне и глубоко любили его как человека»331.

Для иллюстрации этого тезиса Раупах приводит захваченное полицией письмо одного из боевиков: «Если Вы сами поедете в город, мы можем Вас потерять. Да лучше всех нас бы повесили, чем допустить это. Вы умеете столько давать душе другого»332.

Зубелевич пишет: «О том, как любили его (Трауберга. -Г. К.)товарищи, рассказать трудно; сказать, что за ним были готовы пойти в огонь и воду, — было бы мало»333. Калашников дополняет других мемуаристов: «Карла я любил и ценил, как и все мы (боевики. — Г. К), за многое, но главное — за товарищескую чуткость и демократизм. Руководя нами, он никогда не показывал своего превосходства. В нем гармонично сочетались - воля вождя с товарищеской скромностью»334.

* * *

Воззрения Трауберга по общественным вопросам не всегда очевидны. Нет сомнений, что он ненавидел царское правительство и остзейских баронов. Эта ненависть многократно усилилась после карательных экспедиций 1905-1906 гг. и гибели многих товарищей. Трауберг, по словам Акуратера, говорил: «У человека, наделенного четким пониманием действительности, у того, кто заглянул в самые ужасные глубины тирании, был только один путь: стать террористом — или надо было бежать из России»335.

Уже возглавляя ЛБО, Трауберг в конце августа 1907 г. получил сообщение об убийстве «при попытке к бегству» своего ближайшего соратника по ЛСДС Э. Ролава. Акуратер вспоминал: «Мы молчали после этого известия. А в глазах Т[рауберга] была злость, и он только сказал:

— Ничего не забудем. Может быть, наступит время свершить суд»336.

Вообще, даже в разгар своего руководства отрядом, Трауберг рассматривал эту ситуацию как временную: главным делом для него всегда была борьба за свободу Латвии. Он предполагал, если уцелеет, по окончании своей работы в ЛБО уехать на время заграницу, а затем вернуться в Прибалтику337.

Какие-либо рассуждения сугубо эсеровского и вообще социалистического характера у него отсутствуют. Проскальзывает

только — при воспоминании о начале революционной деятельности — фраза о «развитии классового самосознания» рабочих338.

Но относительно террора Трауберг рассуждал много и охотно. Он отводил ему две функции: «страхом заставить высших агентов власти сдерживаться в своей реакционно-подавительной и репрессивной деятельности» и «дезорганизовать правительственный механизм и парализовать его действия».

Для реализации второй задачи, по его мнению, было несколько вариантов: 1) «удары должны следовать один за другим с короткими промежутками времени»; 2) должен последовать ряд террористических актов в разных местах; 3) удары должны быть нанесены по целым группам правящей бюрократии (т.н. «оптовый террор»). Глава ЛБО также считал, что террор прекратится либо с капитуляцией правительства, «если разум озарит его» (во что не верил), либо с его низвержением339. В целом всё это вполне совпадало со взглядами ПСР на террористическую борьбу.

Однако в тактику террора Карл внес нечто совершенно новое, никогда до него не применявшееся. И «Народная воля» в период подготовки убийства Александра II, и БО в своей деятельности пользовались методом наружного наблюдения для выслеживания перемещений объекта предстоящего покушения. С этой целью боевики работали извозчиками, продавцами папирос, газет и т. п. Трауберг предложил сочетать старую технологию с новой — внутренним наблюдением, т.е. заведением связей с сотрудниками правительственных учреждений (даже самыми мелкими) для получения от них необходимых сведений. Такая комбинация в ряде случаев блестяще себя оправдывала, тем более что Трауберг обладал исключительными способностями добывать ценнейшие данные для успеха дела340.

Понимал ли глава ЛБО всю остроту моральной проблемы, возникающей при применении террора? Ведь убийство даже для благой цели, даже лиц, виновных в пролитии крови, есть всё же отнятие права на жизнь у другого человека и включение себя в цепь насилия. На этот вопрос можно твердо ответить: да, он всё прекрасно понимал.

Калашников на одном из собраний ЛБО весной 1907 г. слышал от Трауберга такие слова: «...Мы не святые, но мы и не преступники. Мы жертвы. Наихудшее, что можно сказать о нас, — это чтомы ненавидим убийство и всё же убиваем,чтомы безумно влюблены в жизнь и выбираем смерть.Виновны ли мы в этом противоречии? Я думаю, нет.Мы взыскуем разумной свободы для русского народа, но понимаем, что она недостижима без кровавого жертвоприношения, — и потому обречены умереть»341.

Клапина не без оснований делает следующий вывод: «...В обособленную и психологически своеобразную семью террористов он (Трауберг. —Г. К.)вносит оттенки, присущие только его натуре; оттенки, благодаря которым террор — само по себе страшное дело, — над которым бьется в мучительных судорогах совесть русского террориста, интеллигента, делается каким-то удивительно „простым", и я бы сказала „безгрешным". Простым — не грубостью примитивного восприятия „убийства" как такового, характерного для боевиков-дружинников эпохи 1906-1907 годов, — а цельностью выстраданного решения»342.

Отметим, что вплоть до осени 1907 г. Трауберг всегда давал указания, исключающие гибель непричастных к правительству лиц при проведении террористических актов, из-за чего даже отменялись уже подготовленные покушения. Он резко отрицательно отнесся к взрыву дачи Столыпина 12 августа 1906 г., провозгласив: «Лучше возможная неудача и потеря товарища, чем смерть хотя бы одного случайного человека, оказавшегося рядом»343.

Однако здесь необходимо сделать две важные оговорки. Во-первых, речь изначально шла о недопустимости гибелитолько посторонних лиц,и в эту категорию не включалисьвоенные или полицейские, сопровождавшие того или иного правительственного чиновника,

И, во-вторых, моральная строгость главы ЛБО в отношении террора всё же не смогла полностью устоять перед неумолимой логикой борьбы. Ближе к концу существования отряда он, как мы увидим, уже готов был в отдельных случаях допустить гибель непричастных к правительству лиц. Кроме того, в это же время Трауберг говорил о том, что хотел бы устроить Варфоломеевскую ночь немецким баронам, взорвав Рыцарский дом в Риге (ныне — здание Сейма Латвии) в тот момент, когда они соберутся в нем. В ответ на возражения Акуратера, что среди жертв могут оказаться невинные люди, глава ЛБО ответил: «Только некоторые невинные! А когда топчут и расстреливают целый невинный народ только потому, что он хочет жить, иметь свою культуру, будущее и свободу? Виновны ли те тысячи революционеров, которые замучены по велению баронов только потому, что в них проснулось высшее человеческое представление о справедливости?»346

Мемуаристы, однако, сохранили два характерных эпизода, когда — в столкновении с людьми грубыми, готовыми спокойно проливать чужую кровь ради абстрактных идеалов — в Трауберге брал верх более тонкий моральный строй личности.

В январе 1907 г. приехал в Финляндию из Сибири и был принят Карлом в ЛБО Михаил (Меер) Абрамович Левенсон347. Скажем несколько слов о его биографии до вступления в ЛБО. Сын купца II гильдии, Левенсон родился 29 ноября 1888 г. в селе Качуг Верхоленского уезда Иркутской губернии. В 1898 г. вместе со всей семьей переехал в Иркутск. Учился в Иркутском коммерческом училище. Увлекся революционными идеями, в 1905 г. стал членом ПСР. Вел пропаганду среди рабочих — железнодорожников и печатников. На короткое время арестовывался, после чего был исключен из училища348. Затем участвовал в боевой деятельности, входил в созданную в августе 1906 г. боевую организацию при Иркутском комитете ПСР. 18 сентября 1906 г. арестован в Иркутске по подозрению в подготовке

террористических актов, заключен в местную тюрьму349. Бежал оттуда в ночь с 9 на 10 октября 1906 г. с более чем десятком заключенных350.

Вступил в Летучий боевой отряд Сибирской области (существовал в 1906-1907 гг. и подчинялся Сибирскому областному комитету ПСР). По-видимому, участвовал в убийстве 15 декабря 1906 г. в Омске губернатора Акмолинской области Н. М. Литвинова351, обвиненного эсерами в жестоком, с избиениями и человеческими жертвами, подавлении крестьянских волнений в Ставропольской губернии в 1906 г. (все исполнители этого террористического акта благополучно скрылись).

Калашников, знавший Левенсона еще с 1905 г., характеризовал его как «отважного парня с жестокими серыми глазами и фанатичной верой в терроризм». Согласно Калашникову, он выступал ярым сторонником частных экспроприаций, т. е. изъятия в пользу ПСР денег и имущества буржуазии352. Между тем II съезд ПСР 15 февраля 1907 г. принял резолюцию о безусловном запрещении таких деяний и обязательном исключении их участников

из партии. При этом экспроприации казенных сумм были разрешены, но только под строгим контролем и руководством ЦК ПСР353.

В связи с этим Левенсон собирался выйти из партии перед совершением частной экспроприации и в случае поимки объявить себя обычным уголовником. В период, когда ЛБО страдал от недостатка средств, агитация Левенсона пришлась как нельзя кстати, имея некоторый успех. Трауберг не соглашался с Левенсоном и, в частности, заявил, что его действия в качестве полууголовника вызовут осуждение со стороны тех, кто знал его «как честного, идейного политического борца»354.

Дальнейший их разговор воспроизведем дословно по мемуарам Калашникова.

Левенсон ответил Траубергу с едким сарказмом:

«—У меня есть только одно убеждение: всё, что я делаю, должно быть направлено на уничтожение врагов народа и на торжество революции. Какое мне дело, если пара дураков оценит мой поступок в рамках своих узких, тупых воззрений?

— Но ты... ты самый узкий фанатик, какого я когда-либо встречал! — воскликнул Карл.

— Можешь считать меня фанатиком, а я считаю себя человеком, преодолевшим ваши предрассудки и создавшим новое мировоззрение.

— И каково же оно?

Левенсон бросил на Карла суровый взгляд и произнес, нарочито отчеканивая каждое слово:

— Если мы хотим принести счастье будущим поколениям, невозможно, подобно всем вам, останавливаться на полпути. Увас нет силы побороть в себе старые принципы христианской морали. Они, как моль, разъедают ваши души. Вы и христианским путем не следуете, и не пролагаете с нами пути новой морали. Вы где-то посередине.Вы одобряете отнятие жизни у врага, а отнять его собственность колеблетесь. Где тут логика? Ее нет. И не моя вина, а ваша, что, совершая экспроприацию во имя революции, я должен скрывать свой подлинный символ веры... Но о чем спор?Какое значение имеет индивидуальная жизнь в великом процессе построения общества? Никакого.

— То, каким ты изображаешь новое общество, кажется мне ужасным, — взорвался Карл. —Если бы я верил, что подобная

химера может стать реальностью, я бы скорее боролся с тобой, чем с царем.

— Ты революционный романтик, подобно большинству остальных, — не смутившись, настаивал Левенсон. —Ты хочешь „капитал приобрести и невинность соблюсти", хочешь совершить революцию в белых перчатках»355.

Сложно не согласиться с Левенсоном и в заключительной части его речи, и в рассуждениях о том, какую своеобразную — с точки зрения последовательного и беспощадного революционера — мораль исповедовали Трауберг и его соратники. Но эта непоследовательность и своеобразие, на наш взгляд, придают особую ценность личности Трауберга, делая его фигуру сложной, неоднозначной, далекой от прямолинейного революционного фанатизма, который позднее привел Левенсона в стан большевиков.

Другой характерный для Трауберга эпизод, относящийся к более раннему времени — ноябрю или началу декабря 1906 г., — красочно описал в своих воспоминаниях Шнееров.

Карл попросил Шнеерова присутствовать при разговоре с бывшим матросом, участником восстания в Кронштадте 19-20 июля 1906 г. Он хотел вступить в отряд и был рекомендован членом ЛБО Н. Егоровым, тоже моряком из Кронштадта. Шнееров принес с собой вечерние петербургские газеты и обратил внимание Трауберга на следующую заметку:

Матрос опоздал на два часа. Газета с заметкой об убийстве надзирателя лежала на столе, и вошедший начал ее читать. Трауберг исподлобья смотрел на него. Прочитав, моряк отодвинул

газету. Последовавший за этим диалог мы воспроизводим почти дословно.

«Вдруг Карл спросил:

— Почему вы убили надзирателя?

Я смотрел то на одного, то на другого, ничего не понимая, затаив дыхание. Что это? Наитие? Или способ огорашивания? Я ждал, что матрос ответит, что он ничего не знает. И вдруг я слышу:

— Надзиратель, мне казалось, шел за мною.

— Я не могу знать. Было темно. Проходя мимо фонаря, я заметил блестящие пуговицы и эполеты. Когда я повернул в переулок, он тоже повернул, и я решил, что он следит за мною. Когда мы подошли к пустырю, я повернулся лицом к нему и выстрелил...

— А разве вы не могли просто скрыться, перепрыгнув через какой-нибудь забор?

— Ну да, после выстрела я это и сделал. И скрылся. Да что вы расспрашиваете? Ведь это был только околоточный, полицейский...

— Только околоточный! — Карл прошептал чуть слышно. Он побелел и сразу осунулся. Сидел с закрытыми глазами. Видно было, что делает усилие над собою. Борется.

Мы сидели молча. Прошло некоторое время. Каждый углубился в свои думы, в свои мысли...

— Что с вами, товарищ? Чего вы взъелись? Одним полицейским меньше. Разве „они“ нас жалеют? Не преследуют? Не хватают почем зря?

Матрос искренне недоумевал. <...> Вдруг Карл тихо, цедя слова, спросил:

— Товарищ, какая разница между карателем-террористом и простым убийцей? И то и другое ведь — убийство. Это, товарищ, не только знать нужно, это нужно чувствовать. Взять на свою совесть убийство — дело тяжелое... Те, для кого убивать легко, не должны идти в террор. Если бы это было так — не было бы разницы между нами и „ими“».

Шнееров пишет, что в точности запомнил каждое слово главы ЛБО — как заповедь.

Матрос не был принят в отряд356.

М. С. Фельдман повествует об этой истории несколько иначе. Он называет имя моряка — Андрей — и говорит, что тот сразу же произвел впечатление хотя и смелого, но чрезвычайно неуравновешенного человека. Он поехал в Петербург из Финляндии, где тогда базировался отряд, с целью увидеться с родными. Вернулся навеселе и рассказал об убийстве надзирателя Фельдману (скорее всего, уже после Трауберга). При этом Андрей настаивал, что околоточный был его «старый знакомый», узнал его и хотел арестовать. У Фельдмана остался очень неприятный осадок от этого разговора. Он также пишет, что вопрос о приеме Андрея в ЛБО решался на общем собрании отряда и все единогласно высказались против него. После этого Андрей ушел к анархистам, участвовал в ряде экспроприаций, проявляя исключительную храбрость. Впоследствии он был схвачен и повешен357.

Уточнения Фельдмана говорят о том, что решение об отводе Андрея принимал не один Карл и оно диктовалось не только моральными, но и прагматическими соображениями. Однако лично для Трауберга всё же этическая сторона играла в данном случае решающую роль. И весь этот эпизод очень ярко показывает его характер и нравственный облик. Ведь оснований ненавидеть российскую полицию он имел гораздо больше, чем моряк-убийца. Однако глава ЛБО был человеком совсем иного склада.

Первоначальные условия существования отряда

Первое собрание членов ЛБО состоялось в начале ноября 1906 г. в Выборге на даче адвоката П. Н. Переверзева (будущего министра юстиции Временного правительства). В него первоначально входило всего семь человек: сам Трауберг, Н. С. Калашников, А. И. Карташёва, Э.-М. Я. Резовская, Б. С. Синявский, М. С. Фельдман и А. Я. Шенберг358.

Трауберг произнес небольшую речь, которую Фельдман спустя четверть века воспроизводил так: «Пусть не смущает вас такой небольшой состав нашего отряда. Всякая боевая организация не должна разбухать, она должна быть эластичной, сильно спаянной, чтобы быстро решать все вопросы, связанные с ее деятельностью. Нечего сомневаться, что приток желающих идти в террор будет велик. Из подходящих кандидатов и будет организована та

периферия, из которой мы будем, по мере надобности, пополнять основное ядро. Требуется самое тщательное ознакомление с каждым кандидатом. Прием нового товарища в основное ядро может быть произведен лишь по единогласному решению всех членов»359.

Фельдман говорит о чувствах, переполнявших новоявленных боевиков во время, казалось бы, чисто делового и совершенно не высокопарного выступления Карла. По словам мемуариста, каждый понимал, что переступает какую-то невидимую грань и отныне все его силы и думы будут насыщены только делами отряда. Порвутся связи с самыми близкими. В любой момент, когда потребуется, надо быть готовым идти на смерть. И лишь тогда можно будет передать родным свой последний привет360.

Состав ЛБО не был стабильным и в течение первых двух месяцев (как и в последующем) постоянно менялся. Синявский в декабре 1906 г. перешел в другую эсеровскую структуру — Боевой отряд при ЦК ПСР (в дальнейшем — ЦБО)361. В ЛБО еще в ноябре были приняты Н. Егоров, П. А. Воробьёв и Н. Лиходедов (впоследствии судимый как В. В. Березин)362. Вероятно, в ноябре—декабре

в отряд вошли и еще какие-то лица, чьих имен сохранившиеся источники не называют.

Данных о наличии какого-либо устава ЛБО нет. Возможно, что его и не было, хотя другой, более низкий по рангу летучий боевой отряд — Центральной области — имел-таки свой устав. В нем, в частности, декларировались следующие нормы:

1) цель отряда — выполнение крупных террористических актов в пределах области; 2) беспрекословное повиновение боевиков организатору, назначаемому и сменяемому областным комитетом; 3) ключевая роль организатора в подборе членов отряда; 4) готовность каждого боевика пожертвовать своей жизнью во имя дела; 5) обязанность членов отряда принимать участие как в подготовке, так и в исполнении террористических актов; 6) возможность выйти из отряда или отлучиться, но лишь с ведома организатора; 7) отказ от дачи показаний следственным и судебным властям в случае ареста363.

По-видимому, правила ЛБО — писаные или неписаные — были примерно такими же, но с двумя отличиями. Первое (о чем уже

Уже в самые первые недели существования «траубергского» ЛБО возник острый конфликт между ним и «старой гвардией» из БО — Азефом и Савинковым. Причем его характер и причины по-разному изображаются в источниках.

Согласно мемуарам Калашникова, руководители БО хотели напрямую подчинить себе отряд и были недовольны его, как им казалось, плохой дисциплинированностью. В одной из квартир на Невском проспекте в Петербурге состоялась встреча Азефа и Савинкова, с одной стороны, и представителей ЛБО в лице Трауберга и Калашникова — с другой стороны. На этом собрании

также присутствовал Михалевич от боевого коллектива Петербургского комитета ПСР.

Говорил в основном Савинков, причем, по впечатлению Калашникова, голос и манера поведения второго человека в БО напоминали типичного бюрократа (отметим здесь уже от себя, что в романе «То, чего не было» Савинков более всего бичует бездушие «революционной бюрократии» и ее оторванность от жизни). Главные тезисы его речи сводились к следующему: «...Революционный долг и дисциплина требуют вашего подчинения нам. Среди бойцов нет места партизанщине. Централизация власти — вот что здесь важно. Если вы пришли к нам, запомните одно: подчинение, подчинение и еще раз подчинение».

Азеф добавил всего лишь несколько слов, зато затронул очень важный вопрос — денежный: «...Никакой поддержки из партийных средств независимому отряду. Абсолютное подчинение нам — или ничто».

Михалевич с горячностью пытался защищать ЛБО, но его выступление не изменило ситуацию и не произвело большого впечатления на присутствующих365.

Карл возражал Азефу и Савинкову куда более ярко и логично, при этом ни разу не повысив голоса:

«В революционном деле подчинение не может строиться на базе армейского подхода, — говорил он, и за его мягкими ироничными фразами безошибочно угадывалась твердость. — Солдаты революции не должны слепо исполнять приказы. Они должны подчиняться только тогда, когда это подчинение не вступает в конфликт с их разумом и совестью. Иное поведение было бы опасно для любого из нас. То, что вы определили как партизанщину, по моему разумению есть в данный момент единственный метод успешной борьбы с блестяще организованными силами правительства. Не забудьте, что один партизанский отряд, не получив от вас ни финансовой, ни технической помощи, совершил акт против генерала Мина...»

Трауберг продолжал: «...Кроме того, почему вы считаете, что старые террористические методы более совершенны, чем наши? Вы же сами знаете, что после великого князя Сергея вам не удался ни один акт. Я говорю это не в упрек, а привожу как свидетельство того, что ваши методы борьбы несовершенны. Вот почему я не в состоянии понять вашей неприязни к нашему отряду, пытающемуся решать общие для всех нас задачи революционной борьбы. Неужели

нам отказано в помощи просто потому, что мы не хотим допустить вашего вмешательства в наши внутренние дела, и потому, что мы разнимся в понимании методов военных действий? Пожалуйста, поверьте, что независимость нашего отряда чисто техническая: мы не подвергаем сомнению идейные принципы партии. Однако ваш отказ помочь нам способен уронить наш престиж и отдать нас на милость нашего общего с вами врага. Если нас разгромят, вина за это ляжет на вашу совесть. Это всё, что я хотел сказать»366.

Вслед за этим Савинков с нескрываемым раздражением констатировал, что ЛБО — это «революционные смутьяны», которым не может быть места в рамках ПСР. Азеф ограничился повторным заявлением о том, что отряд не получит помощи от ЦК. После чего все участники встречи холодно расстались, не обменявшись рукопожатиями367.

Сообщение Калашникова о трениях руководства БО и ЛБО в ноябре 1906 г. находит подтверждение в показаниях, которые в 1910 г. давали Аргунов и Чернов Судебно-следственной комиссии ПСР по делу Азефа. При этом Аргунов всего лишь кратко отметил, что «руководители прежней БО отзывались очень резко об этой группе, узнав о ее „методах“»368. Чернов же дал более развернутую картину: «...Азеф и Савинков были с самого начала против разрешения группе Карла действовать. Они указывали на то, что эта группа не является выдержанной в конспиративном отношении, что она делает очень много преступлений против строгих правил конспирации. Поэтому они требовали ее распущения <...> и неразрешения ей работать под партийным флагом. Споры эти одно время до того обострились, что как-то <...> из-за одного, какого-то очень резкого выражения Савинкова по поводу этой группы у нас с ним было очень резкое столкновение...»369

Однако сам Савинков в той же комиссии опровергал мнение о своей враждебности к ЛБО, говоря, что об отряде никакого представления не имел и видел Карла только один раз в жизни.

А с Черновым Савинков ругался якобы потому, что ЛБО запрашивал разрешения на осуществление террористического акта в отношении главного военного прокурора В. П. Павлова, но по маршруту, где его предполагалось подстеречь, периодически ездил и другой, похожий на него генерал, который мог погибнуть вместо намеченной жертвы370.

Кто тут прав?

Нам кажется немыслимым, чтобы всетри свидетеля— Калашников, Аргунов и Чернов — просто-напросто выдумали конфликт руководства БО и ЛБО. В 1910 г. ЛБО уже считался героической страницей истории ПСР, и, скорее всего, Савинкову было неудобно признаться, что в ноябре 1906 г. он резко и, как стало ясно позднее, несправедливо нападал на отряд. К тому же всё это, очевидно, явилось следствием интриги Азефа, недовольного появлением неподконтрольной ему боевой структуры, и Савинкову тем более неприятно было, что он невольно выступал рупором авантюриста и полицейского агента.

* * *

Базой ЛБО была Финляндия, а конкретно — место около поселка Териоки (ныне — город Зеленогорск). Во время приезда в Петербург члены отряда ночевали чаще всего в общежитии Политехнического института в Лесном у сочувствовавших эсерам студентов. Там же ЛБО и собирался для обсуждения текущих дел.

Имелись у отряда и две явочные квартиры в Петербурге: одна на станции Удельная Финляндской железной дороги, другая — на Широкой улице (ныне —Ленина) на Петроградской стороне371.

ЦК ПСР первоначально считал ЛБО боевой структурой второстепенного значения. Для понимания ситуации очень важно отметить, что БО — главная боевая

1906 г. этот отряд совершил успешный террористический акт — убийство петербургского градоначальника В. Ф. фон дер Лауница373.

Что же касается ЛБО, то Аргунов вспоминал: «Сначала группа Карла <...> не внушала доверия. Казалось очень непрочным ее существование, несерьезными ее замыслы, и был неизвестен ее представитель Карл»374. Поэтому денег на ЛБО выделялось крайне мало. Натансон — одна из главных фигур в ЦК — сообщает о 500-600 рублях в месяц в ранний период деятельности отряда375. Фельдман свидетельствует, что первое время ЛБО получал от ЦК в месяц по 500 рублей, приблизительно по 45-50 рублей на человека, причем в эту сумму входили расходы не только на комнату, питание и одежду, но и на разъезды. Всё это отрицательно влияло на работу отряда376.

Аргунов в целом солидарен с Фельдманом, заявляя, что ЛБО сложно было думать о новых методах боевого дела, когда членам его за неимением средств приходилось почти ежедневно ездить ночевать к знакомым в Териоки или базироваться в таких уязвимых учреждениях, как общежитие в Лесном377.

ЦБО изначально был поставлен в гораздо лучшие условия — на его содержание отпускались немалые деньги, в среднем по 150 рублей на человека378. Как образно выразился Калашников, «у нас не было ничего, кроме безрассудной отваги и фанатичной решимости юности умереть с честью»379.

Прайсман Л. Г.Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. С. 209-212;Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 200-202; Из истории партии с.-р. Показания В. М. Чернова по делу Азефа... С. 180-181.

1.4. Дело пристава Н. Ю. Шереметова

ЦК поставил перед ЛБО достаточно тяжелую задачу — убийство главного военного прокурора В. П. Павлова380. Члены отряда начали собирать сведения о его передвижениях. Однако в силу целого ряда обстоятельств первые покушения ЛБО совершил в отношении совсем других лиц.

По свидетельству М. С. Фельдмана, вскоре после образования отряда Трауберг узнал, что в Петербурге в одном из полицейских участков работает приставом Н. Ю. Шереметов, слывший одним из виновников знаменитого еврейского погрома в г. Белостоке одноименного уезда Гродненской губернии 1-3 июня 1906 г. Поскольку все члены ЛБО были заняты делом Павлова, Карл предложил одному революционеру с периферии отряда проследить за Шереметовым и определить, в какое время он ходит на службу. Выяснилось, что пристава никто не охраняет и убить его не составит никаких затруднений. Было принято решение, что этот же боевик застрелит Шереметова 22 ноября 1906 г.381

Однако в литературе есть и другая версия случившегося. Эсер В. Ф. Гончаров, состоявший в ноябре 1906 г. в невской районной боевой дружине Петербурга, пишет, что инициатором покушения выступил член ПСР студент М. В. Латкин. После его ареста несколько боевиков, одним из которых был Гончаров, продолжили подготовку убийства. О какой-либо роли ЛБО Гончаров не сообщает382.

Воспоминания Фельдмана, как и мемуары Гончарова, писались в начале 1930-х гг. И тот и другой автор могли за давностью лет спутать какие-то факты. Но вряд ли Фельдман мог выдумать причастность ЛБО к делу Шереметова. Возможно, Гончаров не был в курсе некоторых моментов организации этого террористического акта.

Н. Ю. Шереметов и еврейский погром в Белостоке 1-3 июня 1906 г.

Прежде чем говорить о событиях 22 ноября 1906 г., мы считаем необходимым рассказать о том, в чем обвиняли Шереметова и что стало основанием для вынесения ему смертного приговора.

Белосток был городом крайне неспокойным: здесь в 1905 г. и весной 1906 г. произошло более двух десятков нападений на полицейских чинов и военных, в результате которых имелись убитые и раненые. В Белостоке действовало множество революционных групп, в том числе и самые крайние — анархисты и максималисты. Большинство жителей города были евреями, и евреи же составляли большую часть революционеров и участников террористических выступлений, что вызывало у полиции, войск, администрации и части монархически настроенных обывателей ненависть к еврейству как таковому383.

К весне 1906 г. Шереметов был приставом I участка Белостока384, имел репутацию антисемита385 и вообще не пользовался любовью местных жителей. Назначенный тогда же белостокским полицмейстером П. П. Деркачёв, в отличие от многих полицейских чинов хорошо относившийся к евреям, конфликтовал с Шереметовым и собирался убрать его из города386. Но 28 мая 1906 г. Деркачёв был застрелен. В обвинительном акте по делу 36 погромщиков

говорится, что выстрел был сделан из толпы молодых евреев387. Это представляется вполне вероятным, хотя данное мнение оспаривается либеральным журналистом В. Е. Поповым, расследовавшим произошедшее в те дни, комиссией I Государственной Думы о Белостокском погроме и адвокатами Р. Л. Вейсманом и А. И. Гиллерсоном, представлявшими гражданских истцов на процессе над погромщиками (май-июнь 1908 г.)388.

30 мая 1906 г. по поручению еврейского общества Белостока доктор Райгродский пришел возложить венок к гробу Деркачёва. Шереметов не разрешил ему это сделать. Он заявил: «Что? Венок от евреев? Никогда! Мы христиане, а не евреи-кровопийцы, вы кровь проливаете, а затем венки возлагаете. Нет, этому не быть, я этого не допущу»389. Когда же Райгродский стал настаивать на своем, Шереметов прямо пригрозил ему и всем евреям: «Если вы всё-таки возложите венок на гроб Деркачёва, то будете через два дня жалеть об этом; пожалеет всё еврейское население»390. Шереметов и ранее, незадолго до гибели полицмейстера, позволял себе шутить по поводу предстоящего избиения и уничтожения евреев391.

Райгродский воспринял слова Шереметова как непосредственную угрозу погрома. После этого еврейская община Белостока послала своих представителей в Гродно к губернатору В. К. Кистеру с просьбой предотвратить резню еврейского населения и удалить из города Шереметова. Губернатор сказал, что вполне понимает раздражение полиции против евреев, которые постоянно стреляют в блюстителей правопорядка392. Убирать из Белостока

пристава он отказался, объявив: «Шереметов у меня единственно смелый и энергичный чиновник»

Приблизительно то же самое высказал еврейской делегации и начальник белостокского гарнизона генерал-лейтенант Э. К. фон Бадер394. И тем не менее погром 1 июня всё же состоялся, растянувшись на целых три дня.

Об обстоятельствах его возникновения и последующем развитии событий существуют две версии: официальная и общественная, идущая от комиссии I Государственной Думы, поддержанная уже упоминавшимся Поповым и адвокатами на процессе 36 погромщиков.

Согласно первой из них, 1 июня во время католической процессии и православного крестного хода группа еврейских боевиков бросила бомбу в собравшуюся толпу и обстреляла верующих из револьверов. От разорвавшегося снаряда никто не погиб, но были пострадавшие. В правительственном сообщении от июня 1906 г. приводилась цифра в пять человек, а в обвинительном акте о 36 погромщиках их количество уменьшилось до двух женщин. От выстрелов погибли три человека, и еще четверо были ранены. После этого на место происшествия прибыли воинские части, открывшие огонь по домам, откуда производилась стрельба. А затем началось нападение громил из числа рассерженного христианского населения на евреев, на их дома и торговые заведения без разбора правого и виноватого. Войска делали всё возможное для борьбы с погромщиками. При этом отряды еврейской самообороны нападали на военных, обстреливали правительственные учреждения

и убили одною из мирных граждан. Солдаты вынуждены были отвечать огнем на эти нападения. Лишь к вечеру 3 июня обстановка в городе нормализовалась395.

Количество жертв — в соответствии с правительственным сообщением - 82 человека. Среди них 75 евреев и 7 христиан. Но если верить обвинительному акту, то погибло 73 еврея и 11 христиан. Виновниками гибели последних называлась еврейская самооборона396.

Вторая точка зрения отличается от первой в следующих пунктах.

1) Число погибших. Комиссия I Государственной Думы называет цифру 88 погибших, из них 82 еврея и 6 христиан. Попов уточняет количество убитых евреев по списку, составленному врачом белостокской еврейской больницы, и их оказывается 80 человек. Среди них 66 мужчин, 10 женщин и четверо детей397.

2) Погром сознательно готовился войсковым начальством и полицией. В казармах распространялась черносотенная антисемитская литература, изображавшая всех евреев заговорщиками и террористами, желающими уничтожить Россию и убить всех офицеров и военных. 30 мая в одной из полковых канцелярий было приказано фельдфебелям сообщить солдатам, что 1 июня евреи бросят бомбу в толпу верующих, а потом будет погром. О предстоящем истреблении евреев говорили и чины полиции, в особенности городовые398.

3) Никакую гранату в религиозные процессии никто не бросал. Абсолютное большинство свидетелей не подтвердило это на судебном следствии. Из тех двух женщин, которые по окончательной правительственной версии пострадали от взрыва, одна — А. Демидик — была, по заключению врачей, ранена пулей. Вторая — крестьянка А. Миньковская — лишилась двух фаланг указательного пальца правой руки, и на ее теле имелись раны, ссадины и кровоподтеки, не опасные, впрочем, для жизни. Эти травмы действительно

стали последствием разрывного снаряда. Но, по заключению нескольких экспертов, их причиной была не бомба, а взорвавшаяся петарда, которую либо кто-то по непонятным причинам кинул в толпу, либо женщина сама держала ее в руке. Если бы в Миньковскую попала граната, то она вряд ли осталась бы в живых или получила бы куда более серьезные повреждения399.

4) По поводу револьверных выстрелов, якобы сделанных евреями в крестный ход, вследствие чего погибло трое и ранено четверо, а если присоединить Демидик, то пять человек. Во-первых, из восьмерых свидетелей, названных в обвинительном акте, лишь трое подтвердили свои показания на судебном следствии. Еще три дополнительных свидетеля, среди которых были городовой и пристав, заявили о стрельбе евреев из револьверов. Однако двух из них ловили в суде на лживости и нестыковке других их показаний, а еще один — пристав, — как стало ясно при проверке его свидетельства, находился слишком далеко от места предполагаемых выстрелов и явно не мог видеть стрелявших400. Во-вторых, из троих убитых двое были поражены ружейными, а не револьверными пулями. Установить, какой пулей был сражен еще один погибший, не удалось. Что же касается раненых, то один из них стал жертвой ружейной пули, Демидик и еще одна пострадавшая женщина — пуль неустановленного происхождения, а две жертвы освидетельствованию не подвергались, и само их ранение ничем не подтверждено401. Таким образом, делался вывод о том, что факт револьверной стрельбы еврейских боевиков по религиозной процессии остается недоказанным и крайне сомнительным402.

5) Войска не только не боролись с погромщиками, но большей частью помогали им. Офицеры, солдаты, городовые и другие полицейские чины во множестве случаев участвовали в убийствах, истязаниях и грабежах, зачастую являясь их инициаторами403.

Наибольшую активность и жестокость при этом проявили околоточный надзиратель Байбак, поручик Бакеев, капитаны Озоль и Якубов 2-й1. Губернатор Кистер, 1 июня ненадолго приезжавший в Белосток, ничего не предпринял для немедленной ликвидации

погрома2.

6) Попов, расспрашивавший членов революционных организации Белостока о действиях еврейской самообороны, установил следующее: а) число еврейских дружинников не превышало 100 человек; б) всякую попытку со стороны властей вызвать их на бои они рассматривали как провокацию и решили не поддаваться на нее; в) защищать предполагалось прежде всего рабочий квартал; г) когда погромщики подошли к нему, на углу Суражской улицы самообороной была действительно брошена бомба, от которой никто не пострадал, но громилы ушли обратно- д) дружинники не нападали ни на администрацию, ни на войска, нн на полицию; они только защищались, никогда не стреляя первыми3.

Материалы комиссии I Государственной Думы и судебного следствия подтверждают сведения Попова Ни один из приписываемых самообороне случаев обстрела или бросания гранат в правительственные учреждения, войска, полицию или граждан не был по-настоящему доказан, кроме уже упомянутой бомбы на Суражской улице4.

С. 1588-1594, 1596 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.), 1627-1629 (речь Щепкина на заседании 23 июня 1906 г.), 1636-1639 (выступление члена комиссии о погроме В. Р. Якубсона на заседании 23

Якобы убитый евреями мирный житель — И. Ходакевич — мог стать жертвой перекрестного огня двух военных патрулей. В саду своего дома он помогал укрываться евреям, и было бы просто абсурдно, если бы они сами же его и застрелили404. Еще один из погибших христиан — некий П. Дикарь — был убит громилами, принявшими его за еврея405. Двое убитых в самом начале событий, как мы уже писали, пали жертвой выстрелов из ружья, которое имелось только у солдат. Обстоятельства и причины гибели еще семи христиан остались невыясненными — по крайней мере, в опубликованных документах об этом ничего нет.

Если судить по напечатанным материалам, то общественная точка зрения представляется более убедительной, нежели официальная интерпретация случившегося. Однако окончательный вывод могут сделать лишь специалисты после тщательного изучения всех имеющихся источников.

Для полноты картины приведем некоторые эпизоды погрома, взятые из документов, принадлежащих представителям общественности.

На Александровской улице жертвами громил стала почти вся семья Лапидусов. Ворвавшиеся в их квартиру погромщики, среди которых были и солдаты, вывели на улицу двух братьев, трех сестер и еще несколько проживавших с ними родственников и принялись зверски — палками и штыками — избивать их. Троих из них забили до смерти406. Сведения о причинах гибели зачастую

Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.), 1638-1639 (речь Якубсона на заседании 23 июня 1906 г.); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 41-44, 51-53.

расходятся между собой в разных источниках. Так, 18-летний Арон Лапидус то ли погиб от ударов палками по голове и лицу, то ли умер от удара штыком, то ли был застрелен из ружья407. У 22-летнего Макса (Мотеля) Лапидуса череп размозжили палками или штыком408. 19-летняя Блюма Лапидус была смертельно ранена в висок молотом либо убита ружейным выстрелом в голову409.

Ужасающие сцены избиений и убийств разыгрывались на белостокском вокзале. Схваченных там евреев били кулаками, ногами, железными и деревянными палками, ударяли головой о мостовую, избивали со всей возможной жестокостью и зверством. Многие были забиты насмерть410.

Невероятно кровавые и жестокие расправы произошли в Боярах — районе города, где располагалось несколько промышленных предприятий. На одно из них — кожевенный завод Полещука — рабочий-черносотенец Вербицкий вечером 2 июня привел военных и громил, сказав, что здесь прячутся евреи. Четверо скрывавшихся были тут же убиты. На следующее утро другой черносотенно настроенный пролетарий обнаружил на чердаке еще нескольких прячущихся евреев. Он позвал солдат, и те застрелили двух из троих пытавшихся укрыться411.

Недалеко от этого предприятия находился лесопильный завод, принадлежащий неким Гепнеру и Заблудовскому. Там евреи прятались от погромщиков в котельной, но часть из них из-за духоты перешла в располагавшийся рядом дом А. Каца. Солдаты под руководством поручика Бакеева и капитана Озоля обстреляли здание, из-за чего оно загорелось. Потом городовой с двумя солдатами предложил женщинам покинуть дом. Они вышли, умоляя пощадить их мужей. Тогда разрешено было выйти мужчинам. Некоторые из них выходили, держа на руках своих маленьких детей или внуков. Несмотря на это, все вышедшие из дома мужчины — семь человек — были тут же убиты.

При пожаре в доме сгорела тяжело больная 72-летняя Т. Кац, не имевшая сил покинуть свое жилище412.

Бакеев и Озоль оправдывали свои действия тем, что якобы из этого дома еврейские боевики обстреливали полицейский участок и военных413. Выяснилось, однако, что обстрел участка был в принципе невозможен, так как между двумя этими зданиями стоит дом, закрывающий помещение полицейского ведомства. Вообще никаких серьезных доказательств стрельбы из дома Каца представлено не было414.

Там же, на Боярах, погромщики ворвались в квартиру, принадлежащую семье Айнштейнов, и убили их всех — отца, мать, двоих сыновей 19 и 22 (или 21) лет и 18-летнюю дочь415.

Число фактов такого рода можно без труда увеличить, но думается, что и приведенных примеров достаточно, чтобы понять, какой кошмар творился в Белостоке 1-3 июня 1906 г.

Отметим, что в момент погрома Шереметова не было в городе — он находился в Вильно416. Но для членов ЛБО он был организатором побоища.

И еще — никого из должностных лиц в администрации, войске и полиции не наказали даже за попустительство громилам, не говоря уже об участии в самом погроме. Правда, губернатор Кистер очень скоро — 24 июня 1906 г. — был снят со своей должности417, но уголовного преследования против него не возбуждалось. Байбак получил перевод в г. Брест-Литовск той же Гродненской губернии418. Шереметова же вообще перевели в столицу.

Что же касается 36 человек, которых в мае-июне 1908 г. в Белостоке судила выездная сессия Гродненского окружного суда, то 15 подсудимых были приговорены к тюремному заключению или отдаче в исправительные арестантские отделения на разные сроки. Остальных оправдали. Гражданские иски суд оставил без рассмотрения419.

Покушение на Н. Ю. Шереметова

Картина покушения на Шереметова 22 ноября 1906 г. восстанавливается по репортажам в петербургских газетах420 и воспоминаниям Гончарова421, причем в некоторых аспектах эти свидетельства существенно расходятся между собой.

Шереметов в Петербурге работал не приставом, а помощником пристава 3-го участка Спасской части. 22 ноября в 11 часов

утра он шел на службу по набережной Фонтанки. Остановившись у ворот одного из домов, Шереметов стал давать указания местному дворнику422 А. Никитину об уборке снега. В это мгновение к помощнику пристава подошел молодой человек и выстрелил ему в спину. Шереметов взмахнул руками, сделал два шага и упал на тротуар лицом вниз.

Террорист бросился к воротам дома. За ним побежал городовой. Боевик оттолкнул дворника и кинулся во двор, являвшийся сквозным и выходивший на Забалканский проспект. Никитин устремился за ним. Он уже схватил убийцу за пальто, но тот, обернувшись, пальнул из браунинга. Дворник был ранен в пах и упал.

Навстречу боевику шла 59-летняя Ф. Меркулова, торговка мелкоштучным товаром. Она видела, как террорист ранил Никитина,

Во дворе дома стрельба вызвала настоящий переполох. Кто-то из жильцов и дворники, чистившие выгребные ямы, рванулись наперерез беглецу. А из ворот с Фонтанки появились городовые с револьверами. Тогда молодой человек поднес браунинг ко рту и нажал на курок. Подбежавшим преследователям осталось лишь констатировать его смерть.

Гончаров свидетельствует, что террористом был некий Ваня — рабочий одного из заводов, принадлежавших семье Лесснеров. Гончаров сопровождал его. Стрелял Ваня не на Фонтанке, а на Забалканском проспекте, и выпустил в лицо и шею Шереметова пять пуль. Пытаясь скрыться, Ваня по ошибке забежал во двор, где не было сквозного прохода. Когда он хотел выбежать, то наткнулся на конных городовых. После этого Ваня заметался и столкнулся со старухой, которая хотела подставить ему под ноги свой костыль. Он выстрелил в нее. Затем на боевика набросился дворник, тут же подстреленный Гончаровым. Ваня застрелился, а Гончаров благополучно скрылся с места происшествия.

Думается, за давностью лет мемуарист многое перепутал. Единственный бесспорный факт в его сообщении — данные о личности террориста. Во всём остальном мы больше доверяем газетам, писавшим о случившемся по горячим следам, нежели

воспоминаниям, написанным через четверть века. Конечно, Гончаров тоже мог стрелять в дворника, но попал в него явно сам Ваня. И если бы в лицо и шею Шереметова влетело пять пуль, то он вряд ли бы остался жив, а получилось именно так.

Вначале состояние пристава было очень тяжелым, и казалось, что шансов на его спасение мало. Пуля раздробила шестой шейный позвонок и застряла рядом с ним. Но потом хирурги удачно извлекли пулю, и опасность для жизни Шереметова миновала423. Впрочем, по прогнозам врачей из-за повреждения спинного мозга он должен был навсегда остаться парализованным424. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Ранения Никитина и Меркуловой оказались менее тяжкими. После сделанных операций они быстро пошли на поправку425.

Первый террористический акт нового ЛБО оставляет двоякое впечатление. С одной стороны, задача отчасти была выполнена: Шереметов, хотя и не погиб, был наказан за свои действия в Белостоке. С другой стороны, слишком многое было сделано не так, как надо, — и по организации дела, и по моральным издержкам. Боевик выбрал неудачное место для покушения, произвел в Шереметова всего лишь один выстрел, не сумел продумать пути отхода, ранил постороннюю пожилую женщину. От всей этой истории остается впечатление неряшливости — и деловой, и нравственной.

1.5. Покушение на адмирала Ф. В. Дубасова

Второй террористический акт ЛБО под руководством Трауберга был таким же незапланированным, как и первый. И по некоторым параметрам он оказался похож на предыдущий.

Вскоре после дела Шереметова Карл узнал, что в Петербурге проживает отставной московский генерал-губернатор адмирал Ф. В. Дубасов, наряду с Мином жестоко усмиривший Декабрьское восстание 1905 г. в Москве426.

Источником информации, судя по его собственным воспоминаниям, явился бывший член ВО эсер С. А. Басов. Он получил сведения о Дубасове от боевиков ППС и передал их видному члену ПСР Н. С. Тютчеву. Тот связался с другим известным эсером П. М. Рутенбергом, являвшимся — наряду с С. Ф. Михалевичем — одним из руководителей боевого коллектива Петербургского комитета ПСР427. Дальше эти данные уже дошли до Трауберга.

Дополнительную информацию о жизни Дубасова в ноябре 1906 г. сообщил эсеру Н. Я. Патсюку сотрудник охранной агентуры Петербургского охранного отделения М. Я. Яковлев429, помогавший революционерам то ли за деньги430, то ли по идейным

соображениям431. В частности, Яковлев рассказал о том, что Дубасов живет у Таврического сада, и о времени его прогулок в этом саду. Патсюк, разумеется, доложил обо всём услышанном представителям Петербургского комитета ПСР432, а оттуда эти сведения уже попали к Карлу. Есть, впрочем, и свидетельство Калашникова, что с Яковлевым (мемуарист не называет его фамилию, говоря о нем лишь как о мелком служащем столичной охранки) встречались и сам Трауберг, и Фельдман, и Калашников433. В таком случае данные Яковлева о Дубасове напрямую поступали в ЛБО.

Фельдман ничего не пишет о Яковлеве и дает другую версию событий. Выполняя поручение главы ЛБО, он и Карташёва установили, что адмирал проживает на углу Таврической и Сергиевской (ныне — Чайковского) улиц. Наблюдая за его домом, они выяснили, что в определенные часы Дубасов — чаще всего в сопровождении некоей девушки — гуляет в саду. Там вообще в эту пору было многолюдно434.

Думается, что Фельдмана спустя четверть века подвела память и, скорее всего, он и Карташёва только проверили уже известные им сведения о прогулках адмирала в Таврическом саду и оценили ситуацию на предмет совершения покушения.

Вопрос о террористическом акте был поставлен на собрании отряда, и два его члена — Пётр Воробьёв и Николай Лиходедов — вызвались убить Дубасова. Их предложение приняли, но с одним условием — действовать револьверами и лишь тогда, когда адмирал будет гулять один435. Патсюк со слов хорошо осведомленного Н. И. Добржинского — помощника руководителя боевых дружин одного из районов при Петербургском комитете ПСР — сообщает, что вначале рассматривался план бросать в адмирала бомбу, но он был оставлен из-за того, что в саду всегда гуляло много детей и посторонней публики436.

Забегая вперед, скажем, что Воробьёв и Лиходедов нарушили постановление отряда и осуществили покушение совсем не так, как намечалось.

О личности Лиходедова неизвестно ничего. Другой боевик, Пётр Алексеевич Воробьёв, по социальному происхождению был мещанин посада Сергиево Московской губернии. Осенью 1906 г. ему было 18 лет437. К сентябрю этого года Воробьёв жил под своим именем в Петербурге, состоял членом ПСР и находился во главе боевой дружины Николаевской железной дороги438. Подобные дружины должны были в случае вооруженного восстания взрывать мосты, приводить в негодность сооружения, защищать митингующих, оказывать сопротивление войскам439. Начальником всех эсеровских железнодорожных боевых дружин Петербурга был Я. О. Гавронский, подчинявшийся уже напрямую Михалевичу и Рутенбергу440.

На 20 сентября 1906 г. Гавронский наметил крупную экспроприацию, в которой собирался участвовать Воробьёв. Она была одобрена Михалевичем. Планировалось

Экспроприация предполагалась без крови и убийства: в казначея и офицера надо было бросить нюхательный табак и затем

выхватить сумку с деньгами. Стрелять из револьверов разрешалось только в самом крайнем случае для самообороны442.

Кулагин также свидетельствует, что в середине сентября 1906 г., т. е. еще до намечавшегося ограбления, Михалевич обсуждал с боевиками будущие террористические акты. Когда речь зашла о покушении на Дубасова, присутствовавший при этом Воробьёв тут же изъявил согласие взять на себя убийство адмирала444.

***

Согласно воспоминаниям Фельдмана, Воробьёв и Лиходедов в течение нескольких дней наблюдали за прогулками Дубасова, однако он всё время гулял не один, и покушение откладывалось445.

Наконец 2 декабря 1906 г. попытка убить адмирала всё же произошла446. В этот день Дубасов пошел в Таврический сад один.

Но в саду находилось много женщин с детьми, поэтому Воробьёв и Лиходедов сидели на скамейке, поджидая, когда адмирал будет проходить мимо них. Они были вооружены револьверами системы браунинг и на всякий случай имели при себе маломощные взрывные устройства — то ли для точечного попадания в Дубасова, то ли для задымления и создания паники.

Однако примерно в половине первого часа дня в направлении адмирала неожиданно раздались револьверные выстрелы, не достигшие цели. Как сообщает Фельдман, стрелял некий максималист, благополучно потом скрывшийся с места происшествия447.

Боевики ЛБО потеряли самообладание и, побежав к Дубасову, открыли по нему огонь. Но ни одна из их пуль не попала в цель. Тогда оба бросили в адмирала свои снаряды. Один из них, разорвавшись, слегка контузил правую ногу Дубасова, и тот упал. Другой пролетел мимо, и взрыв никому не причинил вреда.

Женщины и дети в ужасе разбежались. К террористам кинулись городовые, сторожа и всегда находившиеся в саду во время прогулок адмирала агенты Петербургского охранного отделения Воробьёв и Лиходедов были схвачены, причем в задержании одного из них участвовал и сам Дубасов, поднявшийся с земли. Любопытно, что, когда схватили первого из боевиков, он крикнул второму: «Стреляй в меня», на что тот ответил: «Нет патронов» и побежал вглубь сада, где и был арестован448.

Террористов доставили в Трубецкой бастион Петропавловской крепости449. Личность Воробьёва была тут же установлена, а в Лиходедове из-за ошибки дворника признали проживавшего ранее с Воробьёвым некоего В. В. Березина450.

На следующий же день их предали военно-полевому суду, который проходил прямо в тюрьме. Суд начался в 12 часов дня и продолжался три с половиной часа. Все свидетели подтвердили вину подсудимых. Когда председатель суда спросил Воробьёва

и Лиходедова, не желают ли они дополнить сказанное свидетелями, те ответили отрицательно451.

Суд приговорил обоих боевиков ЛБО к смертной казни через повешение452.

После суда произошел эпизод, свидетельствующий о том, что Дубасов, проявивший себя столь беспощадным во время подавления Декабрьского восстания 1905 г. в Москве, был всё же человеком далеко не однозначным и подчас способным на милосердие. Он попросил императора не предавать казни покушавшихся на него боевиков, так объяснив свою позицию Витте: «Я перед собою так и вижу эти добрые, но безумные глаза; безбожно убивать таких невменяемых юношей»453.

Николай II колебался и запросил мнение Столыпина. Тот написал ему 3 декабря:

«Если долг генерал-адъютанта Дубасова побудил его просить милости для покушавшихся на его жизнь, то мой долг ответить на вопрос Ваш: „Что Вы думаете?“ всеподданнейшей просьбой возвратить мне его письмо и забыть о том, что оно было написано.

Мне понятно нравственное побуждение Дубасова, но когда в Москве мятежники покушались на чужие жизни, не он ли железною рукою остановил мятеж?

Тяжелый, суровый долг возложен на меня Вами же, Государь. Долг этот, ответственность перед Вашим Величеством, перед Россиею и историею диктует мне ответ мой: к горю и сраму нашему лишь казнь немногих предотвратит моря крови, благость Вашего Величества да смягчает отдельные, слишком суровые приговоры, — сердце царево — в руках Божьих, — но да не будет это плодом случайного порыва потерпевшего!»454

Император послушался совета премьера и 4 декабря 1906 г., когда, кстати, Воробьёва и Лиходедова уже казнили, сообщил Дубасову о том, что не может разделить его точки зрения в вопросе о милости для террористов455. Николай II добавил: «Полевой суд действует помимо Вас и помимо меня, пусть он

действует по всей строгости закона. С озверевшими людьми другого способа борьбы нет и быть не может». Далее царь почти дословно повторял последнюю часть аргументации Столыпина в защиту казни456.

Воробьёв и Лиходедов были повешены 4 декабря в 6 часов 45 минут на мысе Лисий Нос недалеко от Петербурга457. Согласно акту о казни, перед ней Воробьёв и Лиходедов приняли напутствие от протоиерея лейб-гвардии Московского полка Алексия (Василенко), но «принять Св[ятые] Дары отказались»458.

Воробьёв еще вечером 2 декабря написал короткое прощальное письмо своей матери М. И. Воробьёвой, проживавшей в Петербурге459. Оно не было передано по назначению и осталось лежать в полицейском деле о покушении на Дубасова. Приведем полный текст этого послания:

«Прощайте, дорогая мама, дорогая сестра и дорогие братья, не плачьте обо мне и не тоскуйте. Прощайте, дорогие знакомые и товарищи. Я сильно вас всех любил и, умирая, думаю только о вас и дорогом народе.

Твой любящий сын, ваш любящий брат и ваш любящий друг и товарищ Пётр Воробьёв»460.

* * *

Покушение на Дубасова окончилось полным провалом: второй блин оказался комом в гораздо большей степени, чем первый — дело Шереметова. У террористов из ЛБО в решающий момент сдали нервы, они не сумели воспользоваться благоприятной ситуацией. К тому же всё это дело оставляет неприятный моральный привкус: начав массированную стрельбу и бросив в адмирала бомбы — пусть даже и небольшой мощности, — боевики подвергли опасности жизнь и здоровье гулявших в саду людей, в том числе женщин и детей. Всё это выглядит мальчишеством с элементом авантюризма. Твердость и мужество Воробьёва и Лиходедова во время суда и казни лишь отчасти

Следует добавить, что в середине февраля 1907 г. ЛБО предпринял новую попытку убить Дубасова. А. Я. Шенберг сообщает в своих показаниях от 7 марта 1908 г., что 18 и 19 февраля 1907 г. три члена отряда — она сама, Л. С. Синегуб и некий не названный ею человек — ожидали выхода адмирала (откуда, она не поясняет). Поскольку час появления Дубасова был неопределенным, они распределили период ожидания на три части и караулили его по очереди. Никому из них встретить адмирала не удалось, а с открытием 20 февраля 1907 г. II Государственной Думы ПСР прекратила центральный террор461. Более к делу Дубасова отряд не возвращался.

1.6. Убийство главного военного прокурора В. П. Павлова

В . П. Павлов и первоначальный этап подготовки покушения на него

Почему главный военный прокурор и начальник Главного военно-судного управления (в дальнейшем — ГВСУ) военного министерства генерал-лейтенант В. П. Павлов вызвал к себе такую ненависть ПСР? За что ему был вынесен смертный приговор?

Назначенный на свою должность в августе 1905 г.462, Павлов очень быстро сделался одиозной фигурой. Уже в декабре 1905 г. он выдвинул идею военно-полевых судов в качестве меры борьбы с революционерами, отклоненную правительством Витте463. Премьер писал в своих мемуарах, что Павлов и тогда «пользовался репутацией крайне жестокого человека». По его словам, генерал-лейтенант «в отношении всех дел, касающихся гражданских лиц, которые судились по военным законам, был крайне несправедлив и беспощаден»464.

Поработав с Павловым больше года, Редигер дал ему следующую характеристику: «Говоря по правде, Павлов сам был чуть ли не человеконенавистником. В его лице я впервые увидел начальника, не хлопочущего почти никогда за своих подчиненных. <...> Сам добросовестнейший служака, точнейший исполнитель закона, он и от других

требовал того же, а исполнение наиболее тяжелой службы считал лишь исполнением служебного долга <...> Вместе с тем у него всякая вина была виновата, и он лишь с трудом находил поводы для снисхождения. Я его искренне уважал как цельного, твердого и честного человека, но ему не симпатизировал»466.

Отношения Редигера и Павлова стали портиться из-за еще одного обстоятельства: генерал-лейтенант боялся покушений на свою жизнь и перестал выходить из дома и бывать с докладами у военного министра. Такая ненормальная ситуация длилась около полугода — вплоть до гибели Павлова. Доходило до того, что для решения неотложных вопросов сам Редигер дважды приезжал к Павлову, а не наоборот467.

Газета «Товарищ» (близкая по направлению к левым кадетам) в статье об убийстве главного военного прокурора сообщает, что он принимал чрезвычайные меры предосторожности. Из здания, где жил генерал-лейтенант (оно принадлежало ГВСУ, располагавшемуся рядом), были выселены все те служащие, которые, на его взгляд, не заслуживали доверия по части благонадежности. Без соответствующего разрешения нельзя было пройти даже во двор. Павлов соединил свою квартиру, расположенную на втором этаже дома, со зданием самого управления специальной галереей и на заботу всегда ходил только по этой галерее. Весь корпус, где находилась его квартира, часто осматривался полицией и дворниками. Вход на чердак по приказу главного военного прокурора был наглухо заколочен468.

М. С. Фельдман со слов одного из военных писарей, служивших в ГВСУ, утверждает, что Павлов был крайне придирчив в отношении военной выправки и формы. Якобы бывали даже случаи, когда он останавливал провинившегося писаря и бил его по лицу470.

Исследователь военного правосудия 1905-1907 гг. Н. Н. Полянский пишет о той роли, которую играл главный военный прокурор в этой сфере. По каждому из рассматриваемых дел председатель суда посылал в ГВСУ копию обвинительного акта (речь тут, конечно, идет о военно-окружных судах, ибо в военно-полевой юстиции обвинительные акты вообще отсутствовали). А затем прокурор или помощник прокурора в «памятной записке» извещал об исходе дела. Естественно, что у Павлова как начальника всех военных судей имелась полная возможность повлиять на решение суда, дав указание о вынесении максимально жестокого, т. е. смертного приговора471.

Об одном таком эпизоде, происшедшем, по-видимому, осенью 1906 г., рассказывает в своих воспоминаниях адвокат В. В. Беренштам. Двое уволенных рабочих Ижорского завода Петербурга, не сговариваясь друг с другом, пришли домой к мастеру, явившемуся инициатором их увольнения. Они хотели попросить принять их обратно на службу. Мастер не пожелал слушать рабочих и грубо выругался. Тогда один из них, будучи вне себя от гнева, достал револьвер и выстрелил в направлении мастера. Поскольку — по словам стрелявшего — он не целился и не ставил своей целью убийство, пуля лишь оцарапала мастеру руку. Обоих рабочих задержали и решили предать военно-окружному суду. Беренштам стал их защитником.

И тут в дело вмешался Павлов. Он вызвал к себе помощника военного прокурора Петербургского военно-окружного суда А. А. Адрианова (будущего московского градоначальника в 1908-1915 гг.), председателя суда и дал им указание вынести обоим рабочим смертный приговор. Газенкампф, который мог не утвердить такое решение, находился в отпуске, а с его заместителем Павлов договорился, что проблем с конфирмацией приговора не будет472.

Сам Адрианов не хотел казни рабочих и даже приходил домой к Беренштаму с предложением немедленно «заболеть»,

чтобы отложить процесс. Помощник прокурора надеялся, что через некоторое время Павлов успокоится, перестанет настаивать на смертном приговоре и суд пройдет в нормальных условиях. Беренштам согласился, взял у знакомого врача фальшивую справку о тяжелой болезни, и процесс над рабочими действительно отложили. А затем произошло убийство Павлова. Атмосфера в военноокружном суде сделалась менее напряженной, и рабочие получили небольшие сроки заключения473.

Отношение к главному военному прокурору не только революционеров, но и либералов было крайне враждебным. 1 июня 1906 г. Павлов выступал в I Государственной Думе, отвечая на ее запрос о смертной казни. В частности, он заявил, что «до тех пор, пока существует закон, определяющий за известные преступления смертную казнь, военные суды обязаны руководствоваться точным законом и не могут не назначать этого наказания в случаях, определенных законом»474.

В этот момент в его адрес как ураган полетели крики и проклятия, раздались возгласы «убийца» и «палач». Лицо Павлова сделалось мертвенно-бледным. Он, разумеется, хорошо понимал, какую бурю общественного негодования вызывает его речь и его личность475

★★★

Павлов жил в одном из зданий ГВСУ на набережной Мойки, 96476. За подъездом его дома начали следить члены ЛБО почти что в полном составе, исключая лишь самого Трауберга (и, наверное, еще Резовскую, ведавшую явочными квартирами). Фельдман так

описывает слежку: «Как бы беспечно фланируя на большом расстоянии друг от друга, мы проходили по Мойке, сворачивали в переулки, шли по Офицерской улице и снова возвращались на Мойку. При этом расстояния друг от друга были так распределены, что за всё время наблюдения один товарищ за другим могли видеть подъезд квартиры ген[ерала] Павлова; получался своеобразный конвейер».

Боевики не сомневались в том, что главный военный прокурор будет выезжать в различные учреждения, и прежде всего к своему непосредственному начальнику Редигеру. Однако прошло десять дней слежки, но никаких выездов зафиксировано не было. Сначала наблюдатели решили, что Павлов уходит из квартиры каким-то другим, необыкновенным путем. Но выяснилось, что никаких запасных выходов из дома нет. Тогда родилось предположение, что он совсем не покидает свое жилище477.

О том, что попытки выследить Павлова не увенчались успехом, пишет — правда, не сообщая подробностей, — и Калашников478.

Однако Савинков сообщает совершенно иные, расходящиеся с данными Фельдмана и Калашникова сведения: якобы члены ЛБО вначале выследили поездки другого, внешне похожего на Павлова генерала и даже обратились в ЦК ПСР за разрешением организовать на него покушение, думая, что это и есть Павлов. Разобравшись, не без содействия Савинкова, в чем дело, ЦК ПСР отменил эту затею479.

Но если всё так и было, почему тогда Фельдман и Калашников умолчали об этом эпизоде? Умудрились оба о нем забыть? Неприятно было вспоминать о своей ошибке? Или, может быть, Савинков пал жертвой чьей-то дезинформации — например, Азефа, заинтересованного в дискредитации ЛБО? В общем, ответов у нас нет, и вся эта история остается не до конца проясненной.

Продолжая наблюдение, члены отряда убедились, что не главный военный прокурор ездит к Редигеру, а наоборот. Стало ясно, что генерал-лейтенант действительно никуда не выезжает. Такой поворот дел ставил под сомнение само существование ЛБО: невыполнение

первого поручения ЦК безнадежно компрометировало отряд. У некоторых боевиков возникло даже подозрение, что кто-то в руководстве ПСР заранее знал всю сложность дела и потому нарочно предложил ЦК поручить его ЛБО.

На всякий случай слежка за квартирой Павлова продолжалась, но, разумеется, без всякого результата. Настроение террористов ухудшалось, они чувствовали, что попадают в тупик480.

Калашников получил от Карла задание установить контакт с кем-либо из служащих ГВСУ для того, чтобы узнать распорядок жизни главы ведомства. Послонявшись пару дней около здания ГВСУ, Калашников в пивной познакомился с неким Бобровым (псевдоним), мелким чиновником ГВСУ, который не скрыл в разговорах с новым знакомым, что не любит свою службу, и выказывал сочувствие революции. Первоначально Калашников отнесся к заявлениям Боброва с настороженностью, но со временем поверил в его искренность. Затем Калашников свел Боброва уже с самим Траубергом. Бобров подтвердил, что Павлов почти никогда не покидает свое жилище, а также сообщил, что тот держит около дома большую охрану, редко принимает посетителей и вообще страдает нервным расстройством481. Таким образом, задача ЛБО еще более осложнялась.

Однако Трауберг всё же нашел выход из, казалось бы, безнадежной ситуации. В середине декабря, приехав к Фельдману в Териоки, он предложил снять отряд с наблюдения за домом ГВСУ и собрать его в общежитии Политехнического института. Там глава ЛБО рассказал, что в поиске альтернативных путей к Павлову он обратился в Петербургский комитет ПСР с вопросом, нет ли у него связей с военными писарями. Ему ответили, что существует целая организация военных писарей, примыкающая к эсерам, а ее руководителем является член ПСР Д. М. Гуменский482.

Еще с 1905 г. в писарской среде военных управлений Петербурга начали распространяться революционные идеи. Когда число их

приверженцев стало достаточно велико, появилась мысль объединить распропагандированных в специальный военно-писарский союз. Таковой возник во второй половине 1906 г. и вначале носил беспартийный характер. Но потом, после долгих обсуждений на сходках, решено было войти в состав ПСР, программе которой отдавало предпочтение большинство участников сообщества483.

Принят был устав Союза военных писарей, где декларировались идейные установки и правила внутреннего устройства данного объединения. Последние, в частности, устанавливали, что: 1) союз имеет своих представителей в военной организации эсеров; 2) в каждом военном управлении избирается местный комитет, ведающий делами в своем ведомстве; 3) все комитеты посылают по одному делегату на общее собрание представителей союза; 4) общему собранию принадлежат законодательные функции, и оно также выбирает тайным голосованием Исполнительный комитет (в дальнейшем — ИК) из шести лиц, являющийся центральным органом; 5) ИК заведует деньгами, поступающими в кассу от местных комитетов, доставляет на места литературу и в момент вооруженного восстания, по соглашению с военной организацией, руководит деятельностью всей структуры484.

Устав не до конца проводился в жизнь. В ИК входило не шесть, а гораздо больше членов. Далеко не во всех управлениях существовал местный комитет, зачастую имелся лишь представитель союза с доверенными людьми. Всего в сообществе состояли писари 26 управлений, в том числе канцелярии военного министра и Генерального штаба. Наибольшим влиянием и популярностью в союзе пользовался Гуменский, являвшийся секретарем ИК. Этот орган напрямую подчинялся военной организации ПСР и через Гуменского сносился с высшими партийными инстанциями485.

Члены союза вели пропаганду среди писарей, нижних чинов и солдат, распространяли среди них эсеровские и революционные издания, передавали в центральные учреждения ПСР разные

секретные циркуляры, сведения о передвижениях войсковых частей и т.п. В перспективе сообщество должно было сыграть активную роль в подготовке и проведении выступления с оружием в руках486.

Вернемся к делу Павлова. По свидетельству Фельдмана, Карл встретился с Гуменским, от которого узнал, что в ГВСУ имеется небольшая ячейка военно-писарского союза. Один из ее членов сидел за рабочим столом у окна как раз напротив квартиры Павлова. От этого писаря стало известно, что во дворе дома на Мойке находится большой сад, окруженный высокой металлической решеткой. Главный военный прокурор периодически гулял в саду в определенные часы. Не так давно он прекратил эти прогулки и лишь изредка открывал окно в своей квартире. Потом генерал-лейтенант возобновил свой моцион, но при этом многое изменилось.

Газеты, вышедшие сразу после убийства Павлова, уточняют воспоминания Фельдмана. Сад во дворе дома был небольшой: скорее сквер, чем сад. Главный военный прокурор чаще всего выходил на прогулку рано утром — после 8 или 9 часов — и гулял обычно от 15 минут до часа488.

После продолжительного обмена мнениями Трауберг предложил следующий план. Прямо напротив здания ГВСУ, на другой стороне Мойки, располагалось Главное интендантское управление, где служил Гуменский. Вход в это ведомство был с переулка и образовывал большую арку, куда выходило много дверей. Там и должен был дежурить с раннего утра до окончания рабочего дня террорист, держащий в руках т. н. разносную книгу (в нее заносили пакеты с нужными бумагами и расписки в их приеме). Когда Павлов выйдет на прогулку, «свой» писарь из ГВСУ по телефону сообщит об этом Гуменскому, а тот спустится вниз и условным знаком известит боевика. После этого одетый в военную форму

боевик проходит через Мойку, входит с разносной книгой во двор ГВСУ, подходит к Павлову и убивает его из револьвера489.

Отряд согласился с предложением Трауберга. Приступили к выбору исполнителя акта. Тут, по словам Фельдмана, прения приняли горячий характер. Каждый член ЛБО настаивал, что именно он будет наилучшим террористом. Страсти разгорались, споры затягивались.

Карл выдвинул кандидатуру Николая Егорова — бывшего матроса, участника восстания в Кронштадте 19-20 июля 1906 г. Свое мнение он мотивировал исключительной выдержкой, силой воли и военным прошлым боевика. Трауберг сказал: «Регулярных прогулок Павлов теперь не совершает <...> может быть, придется не раз и не два проходить по двору военно-судного управления, не заставая Павлова на прогулке. Егоров лучше других справится с осложнениями, которые могут здесь возникнуть... Кроме того, <...> под аркой, где придется ждать сигнала <...> может встретиться много военных, которым нужно отдавать честь, и никто из нашей боевки не сделает это так хорошо, как Егоров»490.

Согласно Фельдману, ЛБО единогласно утвердил Егорова в качестве исполнителя. Трауберг обещал настоять перед ЦК на выделении отряду 500 рублей, которые предполагалось потратить на покупку хорошей лошади и саней. Планировалось, что после убийства главного военного прокурора Егоров выбежит через калитку на улицу, сядет в сани и будет отвезен на конспиративную квартиру. Все члены отряда были уверены, что ЦК согласится дать необходимую сумму для спасения террориста491.

Кучером должен был быть Калашников492. В своих воспоминаниях о Егорове (написанных по свежим следам, весной 1907 г.493) он сообщает, что решение собрания ЛБО было не совсем таким, как позднее напишет Фельдман. На убийство Павлова шли два человека: Егоров — на первом месте, и Калашников — в качестве дублера. В тот же день они собирались получить мундиры военных писарей, а на следующее утро уже идти на дело. Но необходимую одежду вовремя не принесли, и в связи с этим, а также

с некоторыми другими обстоятельствами покушение отложили. Затем в план внесли изменения: было решено, что Егоров пойдет на акт один494.

Кронштадтское восстание 19-20 июля 1906 г. и Николай Егоров

Восстание в Кронштадте оказало прямое воздействие на деятельность ЛБО. Н. Егоров был одним из главных действующих лиц Кронштадта — причем как на стадии подготовки, так и в момент самого выступления. Кроме того, среди организаторов мятежа были близкие к отряду С. Ф. Михалевич и Ю. М. Зубелевич.

Восстание готовилось еще с весны 1906 г. В крепости успешно работали две военные организации — эсеров и социал-демократов, привлекшие в свои ряды множество людей. Были выбраны ротные и экипажные комитеты повстанцев, а потом и гарнизонное собрание, где имелись представители всех частей. Возник Исполнительный комитет (называвшийся также объединенным бюро) из десяти человек. В нем состояли шесть социал-демократов и четыре эсера495.

Егоров был одним из матросов, примыкавших к эсерам. Дата его рождения неизвестна. По социальному происхождению он был крестьянином Смоленской губернии, детство и раннюю юность провел в деревне. Потом Егорова взяли в армию, и он попал во флот в Баку. Там Егоров стал свидетелем безобразного обращения корабельного начальства с недовольными суровым режимом матросами, после чего впервые принял участие в каких-то революционных делах. Вскоре его перевели в Кронштадт497.

Здесь Егоров почти сразу был выбран представителем от своего экипажа в гарнизонное собрание. Он быстро обратил на себя внимание дельными замечаниями и советами. Егоров с головой

ушел в революционную работу, выступая как организатор и оратор. По словам неизвестного мемуариста, он «был горячо любимым товарищем и вождем; не обладая систематическим образованием, почерпнув случайно только кое-что из прочитанных книг, он знал путь в сердце брата-матроса, умел воодушевить массу волновавшими его самого чувствами и мечтами». Мемуарист добавляет, что Егоров, отличаясь железным самообладанием и крепкими нервами, мог заставить моряков себя слушаться и удерживал их от преждевременных бунтарских действий. Спокойствие, уравновешенность, твердость, отсутствие каких-либо признаков нетерпения, раздражения, испуга, несдержанности были самыми характерными его чертами как революционного деятеля498.

Зубелевич, подружившаяся с Егоровым, так описывала свое первое впечатление от его внешности и манер: «...Невысокий, плотно сложенный блондин. Лицо белое, чистое, в челюстях и скулах широкое <...> Глаза большие, голубые, смотрят на свет с какой-то особенной спокойной уверенностью. Во всей его пропорциональной фигуре, во всём облике чувствуется ясная, уравновешенная сила»499.

Матрос Е. Сорокин, активнейший участник событий в Кронштадте, охарактеризовал своего товарища в таких выражениях: «Каменный человек. Поперек его никак не пойдешь»500.

Неудивительно, что Егоров стал одной из ключевых фигур вооруженного выступления.

Предполагалось, что мятеж сперва начнется на кораблях Балтийского флота, а затем его поддержат в Свеаборге и Кронштадте. 18 июля в крепости узнали о восстании в Свеаборге. Тогда же на адрес будущего члена ЛБО В. Г. Гельме в Кронштадт пришла условная телеграмма, что началось успешное выступление на кораблях всего флота (сведения эти оказались неправильными). На следующий день на гарнизонном собрании эсеры настояли на немедленном восстании, которое решено было начать в 11 часов вечера501.

Еще ранее обсуждалось, как поступать с офицерами в момент бунта: убивать

«...В живых их (офицеров. —Г. К.)оставлять нельзя, уже по одному тому, что они могут воспользоваться случайной заминкой, дурно подействовать на матросов и забрать их в свои руки. <...> При том же все они были для нас деспотами <...> Мы перебрали их всех поодиночке и не нашли ни одного, достойного нашего доверия и даже простого сожаления.

— Все они враги нам и народу. Не будет добра, если оставим их в живых. Мы должны их убивать без пощады, — закончил свою речь один из товарищей»502.

На этот счет велись постоянные споры с интеллигентами — эсерами. Егоров так описывает их:

«...В этом вопросе никак не могли столковаться. Они (эсеры. —Г. К.)настаивали, что офицеров нет нужды убивать, что достаточно их арестовать <...> Убивать же они предлагали только в случае сопротивления.

— А вдруг, — говорили они, — вы убьете сочувствующего или просто хорошего человека? <...>

Мы, однако, стояли на своем...»503

Непосредственно перед мятежом полемика об офицерах возобновилась. Егоров продолжает:

«Предлагалось сделать постановление — не убивать их без крайней необходимости. Мы возражали против такого предложения, заявляли, что у нас уже принято другое решение, но в конце концов, чтобы не тратить времени на бесплодные споры, согласились действовать сообразно с обстоятельствами»504.

Настроение у матросов было невероятно приподнятое. Егорову казалось, что наступает великая торжественная минута — начало новой жизни505. Такое же воодушевление наблюдалось и у остальных повстанцев. Их лица горели решимостью и верой в победу. Один моряк в безмерном восторге воскликнул: «Наконец-то заря

занимается!.. Скоро наступит день!..»506 Странно-причудливо сочетались в этих простых душах романтизм, стремление к прекрасному, светлому бытию и готовность беспощадно убивать всех офицеров как классовых врагов.

Восставшие сначала добились некоторых успехов. Матросы I дивизии захватили цейхгауз и вооружились. Два офицера при этом были убиты, а еще несколько — арестованы. Моряки II дивизии под предводительством Егорова овладели канцелярией одного из экипажей, где также хранилось оружие, и распределили его между собой. Они убили двух офицеров и тяжело ранили контр-адмирала.

Потом повстанцы обеих дивизий, то объединяясь, то разъединяясь, бродили по городу. Они заняли морской арсенал, но там имелись лишь винтовки без патронов. Периодически вспыхивала беспорядочная стрельба. Матросами были ранены три встретившихся им офицера. Вскоре мятежников окружила пехота. Большинство из них были загнаны в казармы экипажей и к 5 (по другим данным — к 10) часам утра 20 июля обезоружены и арестованы. Некоторые (включая Егорова и Зубелевич) сумели скрыться507.

Другая группа повстанцев — минеры и часть саперов — захватили оружие и минный городок. Девять офицеров были арестованы, а еще двое убиты в собственных квартирах (один — вместе со своей родственницей). После этого восставшие овладели артиллерийской батареей «Литке» и фортом «Константин», где располагалась крепостная артиллерия. Офицеров на форте арестовали, но никого не убили. Артиллеристы на «Константине» отказались помогать мятежникам. Форт был вскоре окружен пехотой и двумя артиллерийскими ротами. Началась перестрелка. В начале пятого часа утра после пяти-шести залпов шрапнелью повстанцы подняли белый флаг. Затем все они были задержаны508.

Об убийствах со стороны участников восстания расскажем подробнее. Начнем с моряков I дивизии.

Капитан 2 ранга Л. Э. Добровольский был убит при следующих обстоятельствах. Подойдя к толпе матросов, он обратился к ним: «Братцы! Опомнитесь, что вы делаете и на какое вы дело пошли, вернитесь к присяге!» В ответ на это один из моряков сказал: «Довольно мы терпели. Много вы нашей крови попили, теперь попьем мы вашу». Добровольский продолжал уговаривать матросов прекратить бунт, повысив при этом голос, за что один из них сильно ударил его по лицу. Потом его начали бить винтовками. Раздался выстрел. Добровольский упал и застонал. Вторая пуля добила его509.

Зубелевич, на глазах которой произошло убийство, пишет, что эта смерть произвела на всех тяжелое впечатление510.

Приблизительно тогда же или чуть раньше погиб капитан 2 ранга Д. П. Шумов. По словам Зубелевич, он был убит за то, что, как и Добровольский, пытался отговорить моряков от участия в выступлении. Всегда доброжелательный и корректный, Шумов обращался к ним просто, без всякого приказного тона. Однако его обезоружили и собирались увести под арест. И тут один из подошедших матросов, испугавшись, что Шумов может дурно повлиять на повстанцев, ударил его прикладом по голове, а затем и штыком. Штыковые удары продолжились — с ним, пишет Зубелевич, торопились скорее кончить, чтобы не мучился511. Содержащиеся в 3-м томе «Книги русской скорби» (издавалась знаменитым монархистом В. М. Пуришкевичем) сведения о том, что Шумова подняли на штыки, а потом прошли по нему всей толпой, не находят подтверждения в опубликованных источниках512.

Зубелевич так передает свое первое впечатление (обстоятельства случившегося она узнала не сразу): «...Когда я увидела лежащую на земле фигуру, с неловко подогнутой головой к животу, брошенную как собака под забором, меня всю передернуло. То ли самый факт убийства резанул, воочию встало то, о чем до сих пор только отвлеченно думалось, то ли в позе убитого было что-то унизительное, почудилось неуважение к покойнику. <...> Может быть, вынуждены были убить его... И всё-таки...»513

Эсерка-интеллигентка Зубелевич, готовившая восстание, не хотела ненужных убийств и лишней крови, но изменить ход событий она была уже не в состоянии.

Моряки II дивизии, как мы уже писали, тоже отличились в этом отношении. В канцелярии, куда они ворвались, находился дежурный офицер штабс-капитан Л. М. Стояновский. Его надо было нейтрализовать, прежде чем он поднимет тревогу. Егоров лично нанес ему несколько штыковых ран, однако Стояновский успел подбежать к окну, чтобы позвать на помощь. Еще несколько штыковых ударов свалили его514. Помимо Егорова удары нано сил матрос Е. Сорокин. Стояновский умер не сразу, а через пять с лишним часов515.

Егоров так впоследствии объяснял Зубелевич свою роль и свои мотивы: «Я первый поднял на офицера руку. Это убийство — прямо скажу — не было вызвано ни нашей жестокостью, ни кровожадностью. Мы, матросы, считали убийства офицеров во время восстания необходимыми. Я

Между тем, согласно материалам расследования, Стояновский пользовался симпатиями моряков своего экипажа. «Человек он был очень хороший», «все любили его как отца родного» — таковы их отзывы. Они до самой смерти ухаживали за раненым и приносили ему воду517.

Впрочем, в воспоминаниях участника восстания Л. А. Ленцнера (писавшего под именем Глебов) содержится другой отзыв о Стояновском. Мемуарист заявляет, что матросы ненавидели его за исключительную грубость и поэтому давно вынесли ему смертный приговор518.

Выйдя с оружием во двор, бунтующие моряки II дивизии столкнулись с капитаном 1 ранга А. А. Родионовым и контрадмиралом Н. А. Беклемишевым. Контр-адмирал строго спросил о причине сборища и приказал немедленно разойтись по казармам. Из толпы матросов выскочил Сорокин и крикнул: «Стрелять». В спину уходящих офицеров полетели пули. Стреляли сам Сорокин, Егоров, Т. Л. Глебко и Е. С. Лящук. Беклемишева догнали и ударили штыком. Родионов был убит наповал, а контр-адмирал — тяжело ранен519. Впоследствии он поправился.

Отметим, что, судя по показаниям на следствии лейтенанта В. Г. Буша, Родионов был мягким человеком и либеральным командиром. Он выступал против репрессий в отношении «дерзких» матросов и приходил беседовать с ними с глазу на глаз с целью «разъяснить им всё и тем вылечить зараженных»520.

Выступлением минеров и саперов руководили унтер-офицер Т. Герасимов и эсеры Константин Иванов, П. П. Конаков и А. М. Тер-Мкртчянц521. Они хотели избежать крови. Т. Герасимов говорил в момент ареста офицеров в минном городке: «...Убивать не будем!» Затем он еще раз повторил свою позицию, сказав, что убийство кого-либо из воинских начальников «не входит в их планы»522. Правда, при задержании одного из поручиков его дважды — в ответ на резкие слова в адрес повстанцев — ударили

прикладом523. Но в дальнейшем с арестованными офицерами обращались гуманно и никакого насилия к ним не допускалось524.

На форте «Константин» офицеров тоже не обижали. Константин Иванов угощал их папиросами, а Тер-Мкртчянц дал им горячего чая. Потом, раздобыв карандаш, он предложил задержанным написать письма к родным, чтобы те не беспокоились, и сам вызвался доставить эти послания по назначению525.

Тем не менее, вопреки намерениям своего революционного начальства, именно минеры совершили самые жестокие убийства во время восстания. Это были те эксцессы, которых невозможно избежать при бунте военных низов с оружием в руках.

Первый взвод минеров под руководством матроса М. Алексеева отправился арестовывать командира минной роты капитана А. А. Врочинского и бывшего командира полковника Н. И. Александрова526. Последний получил новое назначение, но еще не успел уехать из Кронштадта. Оба офицера проживали в собственных квартирах527. Один из солдат — А. Якушев — был раньше вестовым (т.е. кем-то вроде денщика) Александрова и имел на него смертельную личную обиду. Он, согласно мемуарам минера В. М. Митрофанова, заявил Алексееву: «Мое дело не причастно к революционному долгу, но должен вам сказать как старшему, что я убью командира и его жену. Они меня мучили всю мою службу. Больше я не могу терпеть и убью. <...> Пусть меня расстреляют, я сам скажу, что я убил»528.

Митрофанов, судя по всему, напутал в своих записках по поводу жены Александрова - речь шла не о ней, а о проживавшей с полковником его пожилой родственнице А. Н. Якоби529.

По рассказу Якушева (в изложении Митрофанова), когда Александров открыл дверь, минер несколько раз выстрелил в него и убил, а затем нашел Якоби и нанес ей штыками смертельные

раны530. Автор статьи в «Книге русской скорби» добавляет к этому, что убийц было несколько, в том числе и еще один бывший вестовой полковника531.

Якушев доложил Алексееву: «Хотя вы и не желали, чтобы я убил, но я убил и убил по злобе, исполнил свой долг обещания»532.

Относительно убийства Врочинского источники расходятся. Митрофанов со слов Алексеева сообщает, что капитан был убит, так как не сдался при аресте, а начал сопротивляться и схватил штык одного из солдат. Тогда Врочинского пронзили штыками и добили прикладом винтовки533.

«Книга русской скорби» дает другую версию событий. Капитана изначально хотели убить и принялись колоть штыками. Его старушка-мать умолила пришедших пощадить сына. Однако, когда минеры уже уходили, Врочинский попытался встать и потянулся за револьвером. После этого ему ударом приклада проломили череп534.

«Книга русской скорби» также рисует в превосходном виде душевные свойства обоих офицеров и Якоби535. Но поскольку там в такой тональности написаны все характеристики, понять, где это правда, а где нет, невозможно.

* * *

После подавления восстания начались суды и казни. Они проходили в три этапа.

Первый — день ликвидации бунта, т.е. 20 июля 1906 г.

Схваченных на форте «Константин» минеров и саперов предполагалось отправить в Кронштадт для следствия и будущего процесса. Однако начальник инженеров крепости генерал-майор В. И. Ракинт получил приказ коменданта генерал-лейтенанта А. А. Адлерберга задержать отправку и «произвести расследование, полевой суд и казнь расстрелянием»536.

Повстанцев препроводили в лагерь инженерных войск. Сюда же были вызваны различные офицеры, составившие суд. Началось скоропалительное следствие. Далее, согласно рапорту Ракинта, произошло следующее:

«Видя, что дело туго подвигается, я вошел в круг арестованных, обратился к ним с увещанием выдать зачинщиков и убийц своих начальников, пригрозив при запирательстве массовым расстрелянием. Это подействовало; немедленно нижние чины минеры начали выдавать зачинщиков и убийц <...> После того были сняты показания, кто на кого указывает <...> снято показание с убийц»537.

Митрофанов утверждает, что под угрозой массовой казни все минеры, ходившие к Александрову и Врочинскому, сознались сами, чтобы не подвергать опасности жизнь остальных538. Так или иначе, было выделено восемь человек. На одного из них имелось лишь одно указание, поэтому его не стали тут же убивать. Семеро остальных, в том числе Алексеев и Якушев, были немедленно приговорены к расстрелу.

В начале шестого часа дня все эти минеры закончили свое земное существование. Могилы для

Второй этап репрессий опять-таки касался выступления минеров и саперов. 5 августа 1906 г. в Кронштадте Временный военный суд под председательством генерал-майора В. А. Томашевича вынес смертный приговор десяти лицам. Среди них — Т. Герасимов, Константин Иванов, Конаков и Тер-Мкртчянц540. Ранним утром 7 августа они были расстреляны541.

В обвинительном акте подсудимым инкриминировались не только арест офицеров, захват батареи «Литке» и форта «Константин», перестрелка с войсками и т. п. Им всем вменялось в вину

и соучастие в убийстве Александрова и Врочинского542. Эта же мотивировка фигурировала в приговоре суда543.

И тут уже сложно говорить об адекватности обвинителей и судей. Все семь человек, имеющих какое-либо отношение к гибели офицеров, были казнены еще 20 июля. Приговоренные к смерти руководители бунта, наоборот, сделали всё, чтобы избежать жертв. Конаков перед самым расстрелом сказал: «Снимите с нас позорное клеймо убийц офицеров, в остальном же мы виноваты»544.

Несправедливость приговора понимали и сами подсудимые. Константин Иванов писал матери: «Если бы город не был на военном положении, то, конечно, ни о какой смерти или каторге не могло и быть речи...»545 Большинство обвиняемых минеров просили у судей снисхождения546. Но оно проявлено не было. По свидетельству Митрофанова, Адлерберг лично присутствовал на суде и способствовал вынесению максимально сурового решения547.

Расстрел Константина Иванова вызвал наибольший резонанс в эсеровской среде. После его казни к его матери пришел Егоров и пообещал ей убить главного военного прокурора Павлова как одного из виновников гибели ее сына'.

Константин Иванов был незаурядным и обаятельным человеком. Сын ремесленника, родившийся в 1881 г. в Петербурге, он с 16 лет работал на различных заводах. При этом заботился о своем образовании, окончил какие-то вечерние курсы. Несколько раз ездил за границу — в Германию и Францию548. В Париже Иванов слушал лекции в Русской Высшей школе общественных наук, возглавляемой знаменитым либералом М. М. Ковалевским549.

ареста и накануне расстрела говорят о нем как о любящем и внимательном сыне. В одном из

посланий он признается: «Ах, мама, как мне хочется тебя еще хоть раз увидеть, поцеловать тебя и целовать без конца твои руки, ноги, твои добрые хорошие глаза. <...> Я любил и люблю тебя, как никто на свете, как может только любить душа человеческая»551.

А в письме, написанном уже перед самой казнью, Иванов прощается с матерью такими словами:

«Милая моя, дорогая, бесценная голубка-мама! Прости своего сынишку Костю, — ему не суждено быть тебе опорой на старости твоих дней. Ах, моя дорогая, как я жалею, что мне не дали с тобой свидания. <...> Просьба моя первая, конечно, чтобы ты не горевала обо мне и позабыла бы меня как можно скорее. У тебя еще есть дети, и ты обрати всю свою любовь на них. Пусть и они всецело посвятят себя тебе, окружат тебя самой сильной любовью. Прощай, мама!»552

Однако суду и власть имущим (как, впрочем, и матросам и минерам, убивавшим офицеров) не были интересны действительная вина и человеческие качества жертв.

Последний, завершающий этап жестоких приговоров и расстрелов наступил в начале осени 1906 г. 17 сентября Временный военный суд в Кронштадте под председательством того же Томашевича приговорил к смертной казни 19 матросов — участников событий 19-20 июля. Согласно обвинительному акту, все они были виновны не только в самом восстании, но и в убийствах и нанесении ран офицерам553.

Между тем из числа убийц Родионова перед судом предстали только Глебко и Лящук, поскольку Егоров и Сорокин скрылись. Последние двое, как известно, убивали и Стояновского. Лица, непосредственно убившие Добровольского и Шумова, судя по опубликованным документам, установлены не были. Два моряка обвинялись в убийстве неизвестного матроса554. Еще двое приговоренных к казни, если верить обвинительному акту, били Добровольского прикладом винтовки555, но данных, что они же и застрелили его, нет.

Основательность приговора к смертной казни остальных 13 человек вызывает сомнения. М. И. Севастьянов обвинялся в том, что, угрожая оружием, заставил одного моряка смениться, а другого стать дневальным, «выгонял нижних чинов во двор, махая обнаженным палашом и угрожая револьвером не желавшим выходить, выгонял их со двора на улицу, размахивая саблей».

И. И. Москаев, «вооруженный винтовкой, заставлял матросов смениться и заступить на дневальство, выгонял нижних чинов из помещения, угрожая убить скрывающихся», «выстрелил в виде угрозы, оборвал телефонный провод и разыскивал винтовки в канцелярии»556.

Ф. К. Голованов и Е. С. Лисицкий арестовывали троих офицеров, «причем Лисицкий приставлял ко лбу одного из них револьвер, предупреждая не шевелиться», а Голованов, приставив оружие к голове одного из моряков, «требовал патронов, вырвал винтовку у часового, стоявшего у цейхгауза»557.

С. Т. Зендриков «вел пропаганду среди матросов, намереваясь убить фельдфебеля», выгонял моряков из помещения, «угрожая смертью неповинующимся, приходил вооруженный с толпой матросов к цейхгаузу», «с оружием в руках находился в комнате во время убийства» Стояновского558.

Отметим два важных момента.

Первый — обвинение в том, что повстанцы с помощью насилия принуждали других участвовать в бунте, могло быть сильно преувеличено. «Нас заставили», «нам угрожали» — слишком очевидная форма самозащиты для матросов, желавших избежать сурового наказания.

И второй — от угрозы убить (даже с приставлением револьвера ко лбу) до реального убийства очень большая дистанция, и судьи должны были это понимать, вынося приговор. Однако этого не случилось.

Казнь происходила ранним утром 21 сентября на одном из крепостных фортов. Полковник И. И. Вальберг, руководивший расстрелом, так описал его в своем рапорте генералу от инфантерии А. К. Водару: «После первого залпа <...> все осужденные упали, но шевелились, и раздавались крики и стоны, вследствие чего я приказал повторить залп. Затем из фронта матросов вызваны

были унтер-офицеры, которые вместе с лейтенантом и доктором обошли казненных и пристрелили подававших еще признаки жизни»559.

★★★

Поражение восстания и последующие массовые расстрелы его участников оказали на Егорова огромное влияние. Свои чувства он выразил словами, полными злости,

Зубелевич, встретившуюся с Егоровым через несколько дней после кронштадтской катастрофы, поразило его лицо: «...Вся сила и полнота чувства отражалась в глазах: и гнев, и ненависть, и жажда мести за поражение, за товарищей, которых приходилось покидать, и вера в будущее, твердая спокойная вера в себя, в свои силы, в свое назначение». По ее мнению, он ощущал себя мстителем за пролитую кровь своих собратьев по вооруженному выступлению561.

С такими настроениями Егоров и решил вступить в ЛБО. Фельдману он объяснил, что после всего происшедшего не в состоянии заниматься спокойной пропагандистской работой и только террор может удовлетворить его562.

Почему Егорова приняли в отряд? Ведь он участвовал в убийстве двух офицеров, виновных, по сути, лишь в том, что они оказались рядом с повстанцами. (Как мы помним, другому моряку, Андрею, убившему полицейского, в приеме в ЛБО отказали по моральным соображениям.) Конечно, были приняты во внимание деловые качества Егорова, о которых говорил Карл, предлагая его кандидатуру для осуществления акта над Павловым. Но была и другая причина — большое личное обаяние Егорова.

По свидетельству Зубелевич, Егорова любили и ценили все в отряде, включая, разумеется, и его главу: «...Знать его и не

любить было невозможно: простая крестьянская душа его, выросшая и окрепшая среди труда и природы, целиком гармонировала с ней; как природа, она была ясная, прямая, широкая, правдивая. <...> Этот уклад души, такой здоровый, красивый сам по себе, дополненный, одухотворенный и обогащенный могучей красивой идеей, производил впечатление чего-то цельного, органически сросшегося, а потому прочного и такого ясного...»563

Калашников пишет, что Егоров очень близко к сердцу принимал интересы, беды и нужды своего сословия. Необходимость передачи земли в руки мужиков была любимой темой его разговоров, причем на этот счет он рассуждал страстно, скрепляя свои доводы народными верованиями и поговорками. Не будучи серьезно образованным человеком, Егоров тем не менее обладал даром говорить просто и убедительно, тщательно продумывая каждую свою мысль. Калашников добавляет: «Николай поражал меня не только глубиной и ясностью своего ума, но и чудным характером; за всё время совместной с ним жизни я не заметил, чтобы он сердился; добродушная, светлая улыбка не покидала его лица»564.

Имелась у этого крестьянина и романтическая жилка, о чем уже говорилось ранее. Член ЛБО более позднего периода Е. А. Иванова приводит (со слов знавших Егорова) такое его выражение: «Жизнь так прекрасна, я так безумно люблю ее, и мне так больно глядеть, как ее коверкают, что я не могу жить»565.

Из близких родственников у Егорова была только любимая бабушка, которой он перед актом несколько раз принимался писать прощальное послание. Но оно как-то не писалось, и Егоров каждый раз бросал его раздосадованный. Так он это письмо и не написал566.

Гибель В. П. Павлова и Н. Егорова

Согласно воспоминаниям Фельдмана, к реализации намеченного плана убийства Павлова ЛБО приступил 17 или 18 декабря567. К тому времени Гуменский через члена военно-писарского

По нашему мнению, причиной отказа ЦК могло быть только недоверие к ЛБО как таковому. Ведь акт по Шереметову удался лишь наполовину, а дело Дубасова было с позором провалено. Вероятно, в ЦК не верили в возможность успеха нового предприятия. Но, конечно, во всём этом проявилось и чиновничье бездушие руководства ПСР: при нормальных товарищеских отношениях между людьми из ЛБО и ЦК такая ситуация не могла бы иметь место.

Итак, всё шло точно по заведенному механизму. Егоров каждый рабочий день в форме военного писаря с разносной книгой в руках и с двумя револьверами в карманах стоял у здания Главного интендантского управлении. Он ждал сигнала Гуменского, что Павлов вышел на прогулку. Однако семь дней569 прошли безрезультатно: трижды главный военный прокурор не выходил гулять, а еще четыре раза генерал-лейтенант — если Фельдман ничего не перепутал в своих воспоминаниях — заканчивал свой моцион в тот момент, когда боевик подходил ко входу во двор ГВСУ570.

Несмотря на все неудачи, Егоров не терял хладнокровия. Калашников, несколько раз провожавший террориста на акт, так описывал его душевное состояние:

«Он простился с самым дорогим для него в мире — с жизнью, подвел все итоги с ней. У него остался последний долг — честно выполнить „свое" дело.

Для остальной жизни он уже умер, он живет только для своего дела.

в его деталях. Он, как мать, родил его и любил материнской любовью. Он не мог уже представить себя вне этого дела»571.

Но каждый раз дело откладывалось. И, возвращаясь, Егоров, несмотря на неудачу, всегда был в веселом, приподнятом настроении, шутил, пел песни и говорил: «Я верю — он не уйдет!»572

Недалеко от зданий военных управлений на Мойке жили члены ЛБО Фельдман и его гражданская жена А. И. Карташёва. 25 декабря вечером к ним пришел Егоров. Обрадованные его приходом супруги напоили боевика чаем и оставили ночевать. На рассвете 26 декабря Фельдман и Карташёва расцеловались с Егоровым и пожелали ему успеха. Он взял разносную книгу, револьверы и военной походкой отправился на свой пост573.

В 9 часов утра Павлов вышел на прогулку в сад574. На нем была большая тяжелая шинель. Через несколько минут к полуоткрытым воротам, ведущим во двор, подошел военный писарь с разносной книгой, в которой было три пакета большого формата. К нему приблизился сторож и спросил, куда он идет. Писарь ответил, что у него важные бумаги, которые он непременно должен передать генерал-лейтенанту лично. Характерное солдатское лицо, безупречная форма и абсолютно естественная манера держаться вызывали полное доверие, и сторож открыл калитку и впустил писаря. Находившийся поблизости дворник также не обратил на пришедшего никакого внимания, настолько его облик был типичен для лиц, заходящих в управление.

Писарь прошел в сад и приблизился к главному военному прокурору на расстояние

крикнул: «Ты что-то честь не отдаешь!» Писарь быстро поднес руку к козырьку. Генерал-лейтенант резко спросил: «Что надо?» Писарь ответил: «Вашему Превосходительству пакеты». Тот поинтересовался: «Откуда?» Писарь сказал: «Не могу знать».

Воспользовавшись замешательством, террорист метнулся к воротам, где дворник и сторож пытались загородить ему дорогу. В дворника он выстрелил, но промахнулся. Боевику удалось выбежать на набережную Мойки, откуда он тут же повернул на улицу Глинки. За ним бросились дворники, сторожа и присоединивший к погоне городовой Т. Егоров, чей пост был неподалеку. Послед ний уже почти схватил своего однофамильца, однако тот, обернувшись, выпустил в него из револьвера две пули и тяжело ранил в левый бок и живот.

Н. Егоров бежал в сторону Театральной площади, но, привлеченные выстрелами, навстречу ему спешили с винтовками городовые из близлежащих Крюковских казарм. Террорист, почти окруженный городовыми, открыл по ним огонь. Они тоже стреляли. Шальной пулей из револьвера боевика был легко ранен шедший по улице 14-летний мальчик Пётр Ковалёв. Также получил легкую контузию (или легкое ранение) один из преследователей — околоточный надзиратель. Никто больше от выстрелов не пострадал.

Егоров повернул на Офицерскую улицу (ныне — Декабристов), затем, всё время отстреливаясь от погони, по Львиному переулку выбежал на Екатерининский канал (ныне — Грибоедова). Внезапно он остановился: кончились патроны, он стал спешно вынимать обойму из кармана, чтобы перезарядить револьвер. В этот момент один из городовых задержал его. Он был препровожден в 3-й полицейский участок Казанской части.

Террорист вначале выглядел взволнованным и бледным. Однако вскоре пришел в себя и держался бодро. На допросе отказался назвать свое имя. Узнав, что им ранен городовой, выразил

сожаление и сказал: «Я ничего не имею против полицейских! Я им не враг. Наоборот, они мне очень симпатичны! Но я выполнял лишь свой долг, и теперь моя совесть спокойна! Я с улыбкой пойду на виселицу...»575 Вообще же он был в приподнятом настроении, смеялся и повторял: «Я сделал то, что хотел; на виселицу пойду с радостью»576.

После этого его отвезли в тюрьму Петербургского охранного отделения, а оттуда на следующий день — 27 декабря — перевезли в Трубецкой бастион Петропавловской крепости577.

Остается неизвестной судьба городового Т. Егорова. Некоторые газеты сообщили, что он был ранен смертельно и скончался в больнице578, а «Новое время» написало о сделанной операции и надежде на выздоровление579.

На рапорте об убийстве Павлова Николай II собственноручно начертал: «Трудно заменимая потеря честного и стойкого человека»580.

* * *

Трауберг и Калашников утром 26 декабря находились рядом со зданием ГВСУ. Они видели, как Егоров вошел во двор, слышали звуки выстрелов, наблюдали за его побегом, но ничем не могли помочь. Калашников так вспоминал о тех минутах: «...Если бы мы раздобыли несколько сот рублей для покупки быстрой лошади, я бы смог умчать его туда, где он оказался бы недосягаем для преследователей. А на деле он смог пробежать только два квартала, после чего был схвачен. <...> Ощущение беспомощности преследовало нас, как чувство вины»581.

К вечеру 26 декабря весь отряд собрался в общежитии Политехнического института. Разговоров почти не велось — все

присутствовавшие глухо и тяжело молчали. Радость от блестяще осуществленного акта была отравлена сознанием, что Егорова ожидает виселица. Негодование в адрес ЦК ПСР — глубокое, но внешне сдержанное, без криков и громких слов — носилось в воздухе582. Даже через полгода после случившегося глава ЛБО — уравновешенный, выдержанный, хладнокровный, привыкший к мысли о смерти своей и чужой — не мог спокойно говорить о гибели Егорова583.

А у жертвенно настроенного Калашникова, который уже второй раз, после дела Мина, стал свидетелем террористического акта, обрекавшего на смерть не одного лишь ненавистного чиновника, но и собрата по ЛБО, возникало отчаяние: «Я считал себя неудачником: моя жертвенность настолько не нравилась Богу Революции, что он не удостаивал меня смерти революционера. <...> Я превратился в того, кого больше всего ненавидел: профессионального боевика, подготавливающего смерть не только для врага, но и для близких товарищей. Становилось всё тяжелее выносить потери»584.

28 декабря в Трубецком бастионе в 12 часов дня начался военно-полевой суд над Егоровым. Выступили свидетели, подтвердившие, что подсудимый совершил убийство Павлова. Сам Егоров не отрицал этого и сообщил, что исполнил обязанность, возложенную на него революционной организацией. Назвать себя и отвечать на какие-либо вопросы боевик отказался585.

В 3 часа суд вынес решение: террорист был приговорен к смертной казни через повешение. Егоров выслушал приговор с равнодушным видом586.

Казнь состоялась в Лисьем Носу 29 декабря 1906 г. в 8 часов 30 минут утра587. Накануне смерти боевик держался спокойно, хотя изредка у него вырывались подавленные вздохи. Он

просил палача не надевать на него саван. Неизвестно, была ли уважена эта просьба. Перед тем как набросить петлю, ему предложили назвать свое имя, но он отказался. Напутствия священника Егоров также не принял. После казни его тело было опущено в заранее приготовленную могилу, которую сравняли с землей588.

Часть 2

С переменным успехом (январь-июль 1907 г.)

2.1. Изменения в составе отряда и его «сибирское ядро»

Следует сразу оговориться, что факт пребывания в ЛБО Никитенко — отставного лейтенанта Черноморского флота, лично вывезшего на парусном боте в Румынию Б. В. Савинкова, бежавшего в ночь с 15 на 16 июля 1906 г. из севастопольской крепости, — опровергается другими источниками. Сам Фельдман пишет, что довольно скоро — по-видимому, в конце января или в начале февраля 1907 г. — Никитенко по требованию ЦК ПСР был переведен в другую боевую структуру — ЦБО592. Однако член этой организации В. П. Попова в 1927 г. свидетельствовала, что Никитенко присоединился к ЦБО еще в конце ноября 1906 г.593 Биограф Никитенко эсер С. А. Никонов приводит относящийся к этому же времени рассказ М. М. Шишмарёва — двоюродного брата Никитенко, тоже члена ПСР, впоследствии известного авиаконструктора. Из рассказа следует, что Никитенко, приехав в конце ноября 1906 г. в Петербург, вскоре получил предложение

главы ЦБО Л. И. Зильберберга вступить в

Не исключено, что спустя два десятилетия Попова и Шишмарёв могли спутать дату приезда Никитенко в Петербург и момент его вступления в ЦБО. Но никто из них не сообщает о том, что Никитенко перед этим состоял в ЛБО. Сведения Шишмарёва особенно важны, ибо, по его словам, он в этот период тесно сотрудничал с ЛБО, исполняя различные технические поручения. В частности, Шишмарёв заявляет, что именно он приготовлял разрывные пули, которыми был убит Павлов595. И, конечно же, при этих обстоятельствах Шишмарёв был бы осведомлен о членстве Никитенко в отряде, если бы оно имело место. Фельдмана явно подвела память в этом вопросе.

Что же касается Измайлова, то Калашников дает ему такую характеристику: «Он был огромный, неуклюжий добряк, который при других обстоятельствах никогда не стал бы террористом; но по подозрению в принадлежности к революционной организации он был арестован и посажен в тюрьму, а при побеге убил охранника. За это его скорее могли приговорить к казни, чем за политические преступления. И он примкнул к террористам, чтобы подороже продать свою жизнь»596.

Здесь требуются уточнения. Измайлов был задержан 13 сентября 1906 г. в Иркутске как член образованной за месяц до этого боевой организации при Иркутском комитете ПСР, а бежал из местной тюрьмы в ночь с 9 на 10 октября 1906 г. вместе с Левенсоном. Рядовые охранники при этом побеге не погибали, так что либо Измайлов участвовал в убийстве смотрителя или его помощника, либо всего лишь ранил кого-то из надзирателей597.

состязавшимся в рукопашном бою с профессиональными спортсменами598.

Не совсем понятно, кто еще был членом ЛБО в январе-феврале 1907 г., — многих, вероятно, Фельдман и Калашников просто не вспомнили за давностью лет. Так, Шишмарёв в своих воспоминаниях говорит, что по его рекомендации в отряд приняли некоего Велтистова, ведавшего всей технической работой при подготовке покушений. Сам Шишмарёв еще до ареста Зильберберга стал сотрудничать с ЦБО и в связи с этим передал свои обязанности Велтистову. По словам Шишмарёва, Велтистов был очень надежным человеком, хорошим товарищем и в ЛБО носил кличку Синьор599.

Несколько слов про «химика» ЛБО (скорее всего, речь идет именно о Велтистове) находим у Акуратера: «...Был одним из самых опытных и действовал только по ему одному известному рецепту. Каким богатым и успешным мог бы он быть, если бы свои изобретения применял на производстве или продал военному министерству! Но он довольствовался тем, что беспокоил ночной и дневной покой стражей царского самодержавия»600.

Никаких других свидетельств о пребывании Велтистова в отряде не имеется. Тут возможны два варианта:либоВелтистов находился в ЛБО непродолжительное время и потому не запомнился никому из мемуаристов,либо(что вероятнее) он, как и Шишмарёв, был лишь техником, выполнявшим поручения лично Трауберга, формально в ЛБО не состоял и кличку Синьор носил не в отряде.

Об еще двух членах отряда января-февраля 1907 г. сообщает анонимный автор небольшого мемуарного очерка, который находится в бумагах известного собирателя документов по истории революционного движения в России Б. И. Николаевского601: это сам мемуарист и некий боевик, носивший кличку Пётр. О них будет говориться ниже. Установить подлинные имена этих людей нам не удалось.

Среди членов ЛБО уже к концу января 1907 г. выделяется сплоченная группа выходцев из Сибири — наряду с уже охарактеризованными Левенсоном и Измайловым, это Фельдман, Карташёва, Калашников и Синегуб. Расскажем о каждом из них подробнее.

Моисей Фельдман и Александра Карташёва

В восьмилетием возрасте Фельдман попал в хор местной синагоги, так как у него оказался хороший голос. По истечении двух лет пения ему стали платить за это деньги, на которые он и существовал. Пел он также и в театральном хоре. Но с наступлением переходного возраста голос у подростка пропал. Пришлось устроиться в качестве мальчика (т. е. малоквалифицированного работника, выполняющего мелкие поручения) сперва в парикмахерскую, а потом — в шляпную и ювелирную мастерские.

В 15 лет Фельдман поступил на работу в один из магазинов, где трудился примерно четыре года — сначала мальчиком, а впоследствии приказчиком. Заработка хватало и на себя, и на содержание сестры. Фельдману даже удалось скопить определенную сумму, и он оставил службу, чтобы получить образование602. Зимой Фельдман занимался с учителем, а в летние месяцы служил в должности приказчика «на погрузках» по реке Лене. Одно лето сам работал репетитором.

Фельдман не оставил свидетельств, при каких обстоятельствах он увлекся революционными и эсеровскими идеями, но уже в 1904 г. он вступил в ПСР. Первое время выполнял различные технические поручения, а затем был пропагандистом на станции Иннокентьевская близ Иркутска603. Отметим здесь, что негласным лидером иркутских эсеров в 1904-1905 гг. был бывший политкаторжанин-народоволец Г. М. Фриденсон604.

Летом 1905 г. Фельдман обратил на себя внимание полиции: он участвовал в революционных сходках и посещал квартиры лиц, считавшихся членами ПСР. 17 сентября 1905 г. у него произвели

обыск и нашли два эсеровских издания. Улик для ареста по меркам того времени оказалось мало, и Фельдмана оставили на свободе605.

По словам самого Фельдмана, в начале октября 1905 г. его всё же задержали. Две недели он просидел в иркутской тюрьме, но вскоре после Манифеста 17 октября 1905 г. был освобожден по амнистии606. Однако Фельдмана, по-видимому, подвела память, ибо, согласно полицейским документам, его арестовали 19 октября 1905 г. как участника «уличных беспорядков» и отпустили через три дня607.

Позднее, в середине января 1908 г., некий иркутский полицейский чиновник в своем донесении в Департамент полиции довольно метко выразился, что Фельдман «по виду полуинтеллигент»608. Таким же он предстает и по документам, оставшимся от него. Между тем, как мы увидим, он играл в ЛБО куда более значительную роль, чем, казалось бы, должен был играть.

* * *

На исходе лета или в начале осени 1905 г. Фельдман близко познакомился с Карташёвой609. К концу этого года у них, вероятнее всего, уже сложился неофициальный брачный союз. Они были из совершенно разных социальных слоев: он из низов, она — из обеспеченной семьи, но это не помешало их сближению.

Александра Иннокентьевна Карташёва родилась в

В 1895-1904 гг. Карташёва училась в Иркутской гимназии611. Уже с 1903 г. она была известна местной полиции как

руководительница молодежного кружка, примыкавшего к социал-демократам612. Окончив гимназию, Карташёва уехала в Петербург, где поступила на Бестужевские курсы. Проживала она на деньги, посылаемые матерью613.

В столице Карташёва примкнула к эсерам. В конце января 1905 г. Петербургский комитет ПСР по инициативе Н. В. Коршуна (впоследствии, 31 октября 1906 г., казненного за покушение на генерала П. К. фон Ренненкампфа) создал специальный рабочий союз. Он должен был служить связующим звеном между комитетом и рабочими в тех районах, где велась революционная пропаганда. В эту организацию вошла и Карташёва, сделавшись пропагандисткой среди рабочих614.

25 февраля 1905 г. Карташёву — как и большинство членов союза — арестовала полиция. При обыске у нее нашли пятнадцать нелегальных эсеровских прокламаций. Ее посадили в ДПЗ615. Е. В. Постникова, сидевшая в соседней камере с Карташёвой, вспоминала о ней: «Очень молодая, решительная и здоровая девушка. Крупная, беленькая сибирячка. <...> Выросшая в лучшем обществе политических ссыльных, воспитанная в традициях „Народной воли", она имела много знакомых и друзей среди ссыльных»616.

Держалась Карташёва твердо и от каких-либо объяснений по существу дела отказалась. 10 июля 1905 г. ее освободили и выслали под надзор полиции на родину — в Иркутск. Дознание о Рабочем союзе Петербургского комитета ПСР было прекращено вследствие царского указа об амнистии 21 октября 1905 г.617

В Иркутске Карташёва жила за счет уроков. Она также активно участвовала в деятельности местного комитета ПСР, распространяя эсеровские издания. 17 сентября 1905 г. ее задержали, но уже 22 сентября освободили, отдав под особый надзор полиции618.

Согласно мемуарам Калашникова, в Иркутске еще летом 1905 г. сложилась боевая группа из числа членов ПСР, куда вошли и Фельдман, и Карташёва. Помимо них, там было ещетри будущих члена ЛБО —Калашников, Измайлов и Левенсон. Роль женской части этого коллектива ярко изобразил Калашников: «...Две привлекательные и веселые студентки университета (насчет университета мемуарист явно напутал. —Г. К.) —высокая блондинка Даша Соловьёва и живая, смешливая Шура Карташёва <...> привнесли в нашу повседневную жизнь привычку к хорошим манерам, что имело прямым следствием рыцарское отношение, которое мы, мужчины, проявляли по отношению к ним. Установилась атмосфера товарищества, тронутая влюбленностью».

Впрочем, это товарищество иногда давало и трещину из-за юношеской нетерпимости. Так, П. Н. Лагутин, первоначально входивший в группу, заявил, что разочаровался в революции и хочет заняться наукой. Его выгнали с позором и даже с оскорблениями619.

Однако вплоть до октября 1905 г. эта группа ничем себя не проявляла. Как объяснял Калашников, «никто из высших административных чиновников региона не отличился особой жестокостью и кровожадностью; а вынести смертный приговор человеку просто за то, что он занимает высокий пост на царской службе, представлялось невозможным варварством даже нам, как ни были мы захвачены воинственным духом». Ситуация была абсурдной: боевая группа существовала, а дел для нее не находилось. Тогда, по словам Калашникова, «было решено считать отряд боевой единицей общей революционной армии; мы будем держать себя в готовности и приступим к действию, как только появятся признаки народного восстания»620.

Наконец в октябре 1905 г. дела для боевой группы нашлись. Накануне объявления Манифеста в Иркутске начались выступления черносотенцев, поддерживаемые отдельными лицами из администрации губернии и города. Подобные случаи имели место и после обнародования Манифеста. Были убитые и раненые. Наибольшее впечатление на общественность произвела гибель Лагутина (вернувшегося под влиянием происходящих событий к революции и ставшего членом одной из созданных эсерами в целях самозащиты дружин), педагога и музейного работника А. М. Станиловского, рабочего В. К. Сизова и двух братьев из еврейской

семьи — гимназиста Я. Г. Виннера и студента И. Г. Виннера621. Члены боевой группы, организованные куда лучше большинства отрядов самообороны, активно участвуют в вооруженном сопротивлении черносотенцам, убивают некоторых из них622.

Вдохновителями и покровителями погромщиков считались вице-губернатор В. А. Мишин, помощник полицмейстера (а потом и полицмейстер) А. П. Драгомиров и начальник охранного отделения ротмистр М. Л. Гаврилов623.

Иркутский комитет ПСР по инициативе приехавшего тогда в Иркутск С. Ф. Михалевича на основе уже имеющейся боевой группы образовал специальную боевую организацию для убийства вышеназванных чиновников. В нее вошли Фельдман, Калашников624 и, возможно, некоторые другие будущие члены ЛБО из Иркутска. 23 декабря 1905 г. был ранен Мишин, а 26 декабря — убит Драгомиров. В обоих случаях террористам удалось скрыться625.

27 января 1906 г. четыре боевика — в том числе Фельдман — были арестованы с револьверами и патронами на улице рядом с домом, где находилась квартира Гаврилова626. Боевая организация еще какое-то время продолжала существовать, намереваясь

устроить покушения на генералов П. К. фон Ренненкампфа и А. Н. Меллера-Закомельского, руководивших в начале 1906 г. карательными экспедициями в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. Затем во избежание новых провалов Иркутский комитет ПСР распустил организацию627.

Фельдман сидел в Иркутской тюрьме более пяти месяцев. В силу каких-то причин у полиции не хватило материалов для суда над ним. В результате 12 июля 1906 г. его выслали на три года в село Вельское Енисейского уезда Енисейской губернии628, известное тем, что там 7 декабря 1866 г. умер знаменитый революционер 1840-х гг. М. В. Петрашевский-Буташевич.

Уже 24 июля 1906 г. Фельдман скрылся из Бельского629. Приехав в Москву, он прожил здесь — согласно автобиографии — до ноября, после чего уехал в Выборг, где был принят в ЛБО. В период после побега Фельдман работает в «пятерке» при Московском комитете ПСР, которая обучает стрельбе безработных рабочих и организовывает их630.

Карташёва и во время, и сразу после бурных событий октября-ноября 1905

Оказавшееся в распоряжении следствия послание Карташёвой к народному учителю деревни Хайрюзовка Балаганского уезда Иркутской губернии П. Безруких632 от 13 ноября 1905 г. чрезвычайно показательно для ее тогдашнего настроения:

Ф. 102. ОО. 1907. Д. 9. Ч. 66. л. Б. Л. 75 (донесение Иркутского охранного отделения в Департамент полиции, середина января 1908 г.).

«Жизнь — борьба, а не смерть; если есть капля крови — борись; хорошая штука — жизнь, только жизнь, понятно, революционера. <...> Ничего человеку без борьбы не достается; самое маленькое право, самое маленькое завоевание достается народу сотнями и тысячами погибших граждан. Посмотрите, эти бумажные свободы кровью скольких тысяч человеческих жертв омыты...»633

Часть письма не сохранилась, но в следственном протоколе сообщается, что Карташёву потрясли кошмары черносотенных погромов. Потом приводится еще один фрагмент из ее послания к сельскому учителю: «...Все эти ужасы наталкивают <...> еще на более усиленную борьбу, вливают в организм энергию, страсть борьбы, мести за погибших товарищей, в частности за Павла Лагутина, избитого 17 октября <...> и умершего вчера. Во мне всё более и более крепнет мысль отдать всю, абсолютно всю жизнь на борьбу. <...> Я хочу этим сказать, что намерение мое бороться становится всё более и более непоколебимым и действия будут смелее и решительнее»634.

Из этого романтически-наивного и пафосного текста становится ясной причина ухода Карташёвой в террор — месть власть имущим за пролитую кровь, соединенная с молодым задором, жаждой подвига и готовностью к жертве. Характерно, что слова «борьба», «бороться» в этом коротком письме повторяются семь раз, иногда даже дважды в одном предложении.

Естественно, что Карташёвой всерьез заинтересовались местные жандармы. 17 января 1906 г. ее арестовали на улице и заключили под стражу в Иркутский тюремный замок. Из-за недостаточности улик для суда она была выслана в село Казачинское Енисейского уезда Енисейской губернии, откуда бежала в середине сентября 1906 г.635

Воссоединившись в Москве с Фельдманом636, Карташёва вместе с ним приехала в Выборг и в начале ноября 1906 г. вступила в ЛБО. О настроениях, которые владели этой парой в отряде, выразительно написал Калашников: «...Имея своей целью смерть, они сполна наслаждались жизнью. Чувствовалось, что смерть,

когда придет к ним, скорее увенчает, чем разрушит их гармонию. Они были фанатики, веселые взрослые дети, опьяненные любовью и надеждой на славный подвиг. Невозможно было воспринимать их как террористов»637.

О веселости и жизнерадостности Карташёвой говорят и другие мемуаристы. По свидетельству познакомившейся с ней уже на каторге в 1908 г. эсерки Е. Д. Никитиной, она была «жизнерадостным и положительным существом» с трезвым умом и мужественным сердцем638. Максималистка И. К. Каховская, впервые увидевшая Карташёву в тюрьме весной 1908 г., отмечала ее необыкновенный, заразительный, неудержимый радостный смех, румянец, улыбку, цветущее здоровье639.

По словам Фельдмана, его гражданская жена отличалась большой преданностью делу и надежностью, а Трауберг давал ей наиболее важные и ответственные поручения640. Впрочем, забегая вперед, отметим: с самым важным из них — организацией покушения на военного министра А. Ф. Редигера — Карташёва справиться не смогла.

Возвращаясь же к Фельдману, выскажем предположение, почему он играл в отряде столь важную роль. Дело в том, что среди вошедшей в ЛБО молодежи, полной энтузиазма и самоотверженности, но при этом почти необстрелянной и имевшей мало боевого опыта, только Фельдман и Калашников были людьми ссерьезным боевым прошлым.Но Фельдман, вероятно, казался Траубергу более солидным и уравновешенным, чем Калашников — человек чрезмерно порывистый и увлекающийся. Именно поэтому Карл со временем и сделал Фельдмана своим ближайшим помощником.

Николай Калашников

Николай Сергеевич Калашников родился 4 мая 1884 г. в селе Лугавском Шушенской волости Минусинского округа Енисейской губернии641. По социальному происхождению — мещанин

города Мариинска Томской губернии. Отец Калашникова умер, когда он был малолетним, и мать — Параскева (Прасковья) Николаевна — вторично вышла замуж за некоего крестьянина Стрелина. Вместе с сыном она переехала к мужу в село Никольское (ныне — Никольск) Ачинского округа Енисейской губернии642. Было это между 1890 и 1894 гг.643

Калашников окончил одноклассное приходское училище, располагавшееся в селе Курагино Минусинского уезда Енисейской губернии644. Серьезное влияние оказала на него мать — женщина глубоко верующая. Она дала ему религиозное воспитание645. Калашников вспоминал: «Религиозность во мне, как глубоко нравственная сила, привита с детства матерью, а позднее чтением Евангелия»646. И впоследствии, сделавшись революционером, он, в отличие от большинства своих товарищей, не стал атеистом и тайком носил на груди подаренный матерью крестик647.

Еще одна черта была характерна для Калашникова: он был большим патриотом своей малой родины — Сибири, — не противопоставляя ее, разумеется, остальной России. Знавший его долгое время инженер и исследователь сибирских земель С. А. Васильев писал: «Для Калашникова Сибирь была его домом, его семейной организацией, его домашним очагом, в котором не смолкая звучит песнь домашнего уюта, песнь сверчка, воспетого Диккенсом».

По своему характеру Калашников — типичный сибиряк, в том смысле, как понималось это в начале XX века. Тот же Васильев свидетельствует: «Тогда сибиряк был духовно независим, был проникнут пионерской смелостью и разведческим инстинктом <...> Духовный и активно прагматический дух сибиряка отражал в себе размах огромной страны...»648

В Калашникове сочетались такие свойства, как прагматизм, строгость, непреклонность, принципиальность — с одной стороны, и мягкость, теплота, гостеприимство, желание помочь своим ближним — с другой649.

Согласно полицейским документам 1910-1911 гг. (в том числе и показаниям самого Калашникова), он в возрасте неполных 18 лет в 1902 г. женился на крестьянке села Никольского Е. Е. Миловановой, от которой у него в том же году родился сын Александр. Прожив вместе около двух лет, супруги расстались, и ребенок остался с матерью. Позже Милованова с сыном переехала в Томск. В Никольском Калашников занимался торговлей

Большевистский историк В. Д. Вегман в двух справках о Калашникове уточняет, что тот одно время был слесарем железнодорожных мастерских в Красноярске, а затем в Иркутске — рабочим в депо. По словам Вегмана, именно там в 1905 г. Калашников примкнул к ПСР651.

Если с доверием отнестись к беллетризованным мемуарам Калашникова, то выстраивается немного другая картина: покинув Никольское в конце 1903 г., он сразу же приехал в Иркутск, где сначала работал на одной из фабрик, потом — в электромеханическом и слесарном магазинах, а затем уже действительно на железной дороге, проходящей рядом с городом (т. е. на той части Транссибирской магистрали, которая называлась Кругобайкальской железной дорогой). Еще в поезде по дороге в Иркутск он знакомится с оппозиционно настроенной молодежью и по приезде

вращается в радикальных кругах, одновременно занимаясь своим образованием. Наибольшее влияние на него в первое время оказывают Вера Белова и Павел Снегов (очевидно, псевдонимы)652.

Встреча Нового, 1904 года становится рубежом, с которого начинается революционный этап жизни Калашникова: «Эта новогодняя вечеринка удержалась в памяти как начало моей связи с революционными идеями и их типичными носителями. Связь возникла внезапно и без всякой суеты. Всё, что произошло в ту памятную ночь, вплоть до малейших деталей, произвело на меня сильнейшее впечатление. Радостно и без остатка я отдался этим своим новым знакомым — их мыслям, музыке, необычайному веселью. На тот момент было достаточно того, что я был выбит из рутины бездумного существования, соприкоснувшись с людьми, чья жизнь была наполнена вожделенными для меня интересами»653.

С этого времени Калашников стремительно включается в подпольно-революционную жизнь Иркутска. Он присутствует на дебатах эсеров и социал-демократов, встречается со многими членами ПСР, причем разных поколений и взглядов: бывшими народовольцами Г. М. Фриденсоном и М. А. Кролем, политическим ссыльным Н. Ю. Татаровым, будущим главой Временного Сибирского правительства в 1918 г. П. Я. Дербером, будущими членами ЛБО Фельдманом, Карташёвой, Файнбергом, Измайловым, Левенсоном, а также Лагутиным654.

«Я, как только что оперившийся галчонок, — вспоминает Калашников, — вылетел из родительского гнезда и упивался своей независимостью и разнообразием окружавшей меня жизни. Всё мне казалось легким, простым и доступным в этом мире. Наивности этой помогало еще и то, что на первых же порах я встретился в Иркутске с рядом значительных партийных деятелей. И разве не было удивительным, что я, деревенский паренек, сидел как равный среди известных революционеров и слушал не кого иного, как М. А. Кроля, бывшего члена „Народной воли", ученого и писателя!»655

Желая самостоятельно сделать выбор между эсерами и социал-демократами, Калашников изучает «Капитал» К. Маркса, и марксизм отталкивает его своим «вульгарным» экономическим детерминизмом656. Калашников сближается с эсерами, но среди них бушуют яростные споры. Фриденсон, глава иркутских эсеров, занимает сдержанную позицию: надо стремиться к парламентаризму. Умеренные взгляды исповедуют и Белова, и Снегов — учителя Калашникова, введшие его в среду революционеров657.

Гораздо более радикальные воззрения у Татарова: он противник какого-либо союза с либералами и сторонник беспощадного террора по отношению к власть имущим, войны на полное уничтожение658.

Татарову на одной из сходок очень ярко возражал Снегов: «Вы, товарищ Татаров, ни во что не ставите культурное и этическое учение наших вождей. <...> Как сила нашего общественного развития либерализм дал нам всё, что мы зовем прогрессом... Мы, революционеры, едва заметный ручеек в более широком течении либерализма. Вы должны уважать его, если сами хотите заслуживать уважения. Вы забываете, что мы революционеры только потому, что те, кто у власти, отняли у нас всякую надежду на спасение путем реформ».

Снегов продолжал: «„Атакуйте лакеев царя, больших и малых", — сказал товарищ Татаров. Будете ли вы убивать полицейских на посту, защищающих вашу безопасность и имущество, только потому, что некоторым из них по долгу службы полагается разыскивать вас и принимать участие в вашем аресте? Будете ли убивать армейских офицеров и подчиненных им солдат, которым положено подавлять все выступления против власти? По мнению товарища Татарова, все они лакеи царя, но сами по себе они несведущи и безвредны. Поверьте мне, наша партия никогда не победит посредством запланированных террористических актов; наша

надежда — только в силе наших идей, в нашем единстве с народом, в шансах привлечь на свою сторону армию. <...> Но важно, чтобы нас не смыло демагогическими призывами, восхваляющими чудотворную силу террора»659.

Калашников склонялся к принятию террористической тактики660. Однако желание стать террористом было еще незрелым, не до конца продуманным. Со свойственной ему самоиронией Калашников пишет: «Я не принимал во внимание, что избранный мною путь неизбежно предполагает пролитие человеческой крови. Пылая романтически-героическими идеями, я позабыл, что в моей родной деревне служил объектом насмешек для рабочих и крестьянской молодежи, поскольку был не в состоянии убить цыпленка. Мне становилось плохо, даже когда я наблюдал, как это делают другие»661.

В другом месте он добавляет, что оправдывал свой пока еще теоретический терроризм строками из Священного Писания: «Не сказано ли в Евангелии, что высшее, что может сделать человек, — это положить жизнь свою за други своя?»662

Впрочем, аргументация Снегова, а также присоединившейся к нему Беловой тоже повлияла на него, запала в душу663. Впоследствии Калашников так и существовал в ЛБО — внутренне раздваиваясь между апологетикой и отрицанием террора.

Выводит Калашников в своей книге еще двух персонажей, оказавших на него влияние в те годы. Их не удается однозначно связать с известными деятелями эсеровского движения в Иркутске, поэтому трудно сказать, насколько исторически достоверны их характеристики; возможно, Калашников прибегает к приему беллетристической типологизации, для того чтобы обозначить те идейные полюса, между которыми он метался в юности.

Первый — Вадим Петелин, острослов и насмешник, апологет индивидуализма и гедонизма. Он ненавидит любую тиранию, всякое насилие над личностью, в том числе и революционный фанатизм и морализм. Петелин полагает, что, придя к власти, революционеры установят новый деспотизм, и заявляет, чтотогдабудет бороться с ними. Он

из «революционного подвала» невозможно увидеть настоящую жизнь, и советует ему жить собственным умом и сердцем. Во главу угла Петелин ставит «животную жажду жизни», свободную от искусственных ограничений664.

Второго Калашников называет именем, подозрительно похожим на его собственное, — Николай Колосов. Родившийся, как и сам Калашников, в деревне, Колосов вопреки воле родителей ушел из дома и приехал в Иркутск, надеясь сдать экстерном экзамены (видимо, за гимназический курс), необходимые для поступления в высшее учебное заведение. Но вместо этого он был вынужден зарабатывать себе на жизнь, служа в самых разнообразных учреждениях. Последним, к моменту знакомства с Калашниковым, местом его работы была железнодорожная мастерская, где он руководил эсеровским рабочим кружком. Отличительными чертами Колосова были трезвомыслие, организаторский талант и абсолютная честность по отношению к самому себе665.

Калашников становится членом местной организации ПСР и принимает активное участие в ее деятельности. Занимается распространением революционной литературы, участвует в митингах, учится обращению с оружием666. Примерно к лету 1905 г. он окончательно решает стать террористом: «Настало время действовать. Война (русско-японская. —Г. К.)открыла язвы, которые разъедают самодержавие. Даже слепой видит, что эта система власти обречена. Но она всё еще сильна, и необходимы жертвы. Без них не победить. Товарищи, мое желание — сражаться». К удивлению Калашникова, его поддерживают и те товарищи, которые раньше выступали против террора667. Их боевая группа постепенно разрастается, но, как уже писалось, ничем себя вплоть до октября 1905 г. не проявляет.

Во время черносотенных выступлений в Иркутске в октябре 1905 г. Калашников возглавляет один из двух «эскадронов» (так назывались крупные отряды самообороны). Калашников и его дружинники убивают нескольких черносотенцев, виновных в гибели невинных людей668. Тогда же - с 15 по 20 октября — в Иркутске проходит масштабная политическая забастовка с требованием

демократических перемен669. И в эти же дни, с 19 по 22 октября, Калашников задерживается полицией670. При этом напротив его фамилии в списке арестованных была сделана весьма показательная, говорящая о высоких конспиративных способностях Калашникова помета: «По делам Отделения (охранного. — Г.К.)неизвестен»671.

После этого Калашников участвует в деятельности уже упоминавшейся боевой организации, образованной на базе прежней боевой группы. В частности, во время убийства полицмейстера А. П. Драгомирова именно Калашников был извозчиком, подвезшим террористов к его дому, а затем умчавшим их от преследования. Калашников же стоял и во главе той части боевой организации, которая безуспешно пыталась подобраться к Ренненкампфу.

Тогда же он знакомится с Михалевичем, произведшим на него огромное впечатление и усилившим его тягу к боевой деятельности672.

Михалевичу было около 50 лет. Польский дворянин, он, живя в начале 1880-х гг. в Москве и Петербурге, был членом «Народной воли». Был арестован в декабре 1881 г. в Петербурге и в феврале 1883 г. по Высочайшему повелению выслан в Восточную Сибирь на пять лет. Жил в разных восточносибирских городах, несколько раз совершал побеги, из-за чего срок его пребывания в Сибири неоднократно увеличивался. Во второй половине 1890-х гг. отошел от политики и занялся рыбопромышленностью в Якутской области, развив собственное большое дело. Однако под влиянием бурных событий 1905 г. бросил все свои рыбные промыслы и, приехав в Иркутск, стал активно участвовать в революционных делах673.

Энергичный, полный азарта и отваги, похожий больше на юного энтузиаста, чем на умудренного жизнью человека, Михалевич полностью пленил сердце Калашникова. Тот вспоминал: «Я увлекся этим человеком, как только увидел его, и он отвечал мне симпатией. Всякую свободную минуту я проводил в его обществе, слушал его рассказы, вникал в его планы подстрекательства

к мятежу в армии и на флоте. Эту свою идею он очень ценил и развивал ее в бесконечных беседах. „Пропаганда не для нас... — говаривал он. — Мы рождены бойцами. К черту мир с царем и сотрудничество с либералами! Война! Поехали вместе в Москву, в Петербург. Всё решается в столицах, не здесь. Такие, как мы, нужны там“».

Калашников продолжает: «Я слушал его как завороженный, готовый следовать за ним в огонь и воду. Этот сильный, седоволосый человек был для меня вторым Гарибальди. <...> Я пошел бы за ним, куда бы он ни позвал, стал бы его оруженосцем. Его планы полностью овладели мною»674.

Михалевич был ярым сторонником террора, хотя и в смягченном, по сравнению с Татаровым, виде, без кровожадности и войны на уничтожение, с признанием того, что при парламентаризме, даже ограниченном, террору не может быть места. Но к либералам и у него отношение было презрительное и неприязненное: он не верил в их «сладкие речи» о конституции и мирной эволюции675. И весной 1906 г. Калашников вместе с Михалевичем выехал на поезде в Москву676, чтобы затем перебраться в Петербург и примкнуть к одной из групп, занимающихся центральным террором.

* * *

В Москве Калашников живет довольно долго, видимо, до конца июня или начала июля 1906 г. Его молодая душа с интересом впитывает новые знакомства, новые впечатления: он наслаждается городскими видами, посещает музеи, театры. Жизнь открывает перед ним заманчивые перспективы: хочется учиться, познавать мир, читать книги. «Почему бы мне не стать инженером, юристом, врачом?» Но он одергивает себя: он революционер и боевик, готовый к самопожертвованию «во имя освобождения своего народа от тиранического гнета». «Зачем книги террористу — человеку, которому уготована не жизнь, а блестящая смерть?»677

но больше всего времени проводит с семьей Луниных (псевдоним), знакомых Михалевича. При этом, однако, члены этой семьи вовсе не эсеры, а убежденные кадеты678. Как раз в это время — с 27 апреля но 9 июля 1906 г. — заседает I Государственная Дума, и у многих прогрессивно мыслящих людей превалирует надежда на мирный, эволюционный переход России к парламентарной монархии и политической свободе.

Калашников же продолжает думать только о революции. Спустя тридцать лет он в несколько гротескной форме так изобразил свое настроение: «Как тысячи моих соотечественников, я жил постоянной мечтой о Революции: верил в ее приход и ожидал от нее фантастического успеха. Одно это слово развеивало всякое сомнение и пробуждало призрак счастья. Во имя ее я ел, спал, развлекался, читал книги, обманывал моих друзей Луниных, выдавая

Подобная юношеская склонность к радикальным воззрениям сочеталась, однако, в нем со склонностью к беспощадному самоанализу. Вроде бы убедив себя, что «убийство допустимо, когда оно служит благу всего народа», он то и дело переживал моменты «отвращения к убийству, какой бы цели оно ни служило; но прогонял это чувство, напоминая себе, что еще недостаточно проникся революционной идеей самопожертвования». Значит, уговаривал он себя, «надо изо всех сил постараться подавить в себе жажду жизни»680.

Характерно, что, столкнувшись с террористической практикой максималистов, не стеснявшихся частных экспроприаций и посторонних жертв во время покушений, Калашников занимает по отношению к ней резко негативную позицию. Мы уже писали об этом в связи со взрывом дачи Столыпина, но еще ранее у него состоялся идейный спор с товарищем по иркутской группе ПСР Климом Зубовым (псевдоним), решившим не вступать в ЛБО и уйти в БОМ. В ответ на превознесение Зубовым экспроприаторских методов отъема денег у буржуазии Калашников говорит о максималистах: «...Они превратятся в обычных грабителей. <...> Максималисты не партия, а революционное отребье. Стремясь к немедленному революционному успеху, мы теряем

чувство пропорции; мы теряем из виду наше революционное наследие, социальную психологию, моральные законы и легко переступаем границы дозволенного. Как можно верить в успех революционного движения, если в сердце нет ничего, кроме ненависти и отчаяния?»681

Зубов бросает ему в ответ: «Хочешь сохранить идейную чистоту! Эх, ты всего лишь профессор, хорошо болтающий о революции, но боящийся пролить каплю крови! Думаешь, революция снизойдет с неба как благословение? Нет, мы должны работать на нее, по горло в крови, если требуется!»

Не ускользает от внимания Калашникова и опасность чудовищной гордыни, которая подстерегает революционера-боевика (он оговаривается при этом, что имеет в виду только себя и близких к нему людей из числа сибиряков — Фельдмана, Карташёву, Зубова): «Членами нашей маленькой группы жизнь воспринималась как явление преходящее. Мы не задумывались о том, что обречены на краткий срок земного существования. Мы просто хотели как можно скорее достичь великой славы, ожидавшей нас вслед за героической смертью, и винили в том, что она откладывается, всякого, кто верил в Думу. Мы, революционеры, и только мы одни, знали путь, по которому должна идти Россия, и этот путь не предполагал никакого союза между царем и народом. Такой строй мысли воспитал в нас чувство превосходства над всеми, кто не был революционером».

Калашников продолжает: «Мир делился на два лагеря — мы и они. „Они“ — это та мелкая, пусть и привлекательная публика, которая занята пошлыми заботами повседневной жизни и движима мотивами личного удовольствия. „Мы“ же добровольно приносим себя в жертву. Я сочувствовал несчастным прохожим, лица которых выдавали мелочность их душевных забот. Я сочувствовал <...> всякому, кто не мог понять, что судьба грядущих поколений зависит от решимости и клятвенной верности горстки людей, мыслящих подобно мне»682.

Наконец Калашникову приходит вызов в Петербург. В столице он первое время живет совершенно свободно — на деньги, выделяемые ПСР. Периодически его опять одолевают сомнения в своем выборе. Выйдя как-то на улицу, понимает, что у него ни к кому нет ненависти, и ловит себя на желании быть не революционным

конспиратором, а простым человеком. Решает, что, пока есть возможность, он будет посещать библиотеки, лекции, музеи, картинные галереи: жизнь революционера коротка, и надо успеть прожить ее сполна, чтобы легко принять смерть683.

Потом было никак не формализованное вступление в формирующийся ЛБО и уже описанное участие в деле Мина. А затем (видимо, в октябре) происходит знакомство с Траубергом, пришедшим к нему на квартиру с двумя девушками — «адъютантами в юбках», по выражению Калашникова: Шенберг и Резовской684. Со второй из них у него завязываются романтические отношения685.

Эмма-Мильда Яновна Резовская, родившаяся 22 сентября 1888 г. крестьянка Серенской волости Фридрихштадтского уезда Курляндской губернии686, приехавшая вслед за Траубергом в Петербург для участия в терроре, отличалась чрезвычайной привлекательностью. Эсер П. Д. Климушкин (впоследствии видный деятель антибольшевистского Комитета членов Учредительного собрания в Самаре в 1918 г.), встречавший ее в 1908 г. уже в заключении, при перевозке из одной петербургской тюрьмы в другую, вспоминал: «Она была необычайно красива. Большие голубые глаза, мягкие, пышные волосы, нежное правильной формы лицо. <...> Глядя на это наивное, детски открытое лицо, как-то не верилось, чтобы такое невинное существо могло быть опасной революционеркой, способной совершить какое-либо преступление против существующего государственного порядка»687.

Немудрено, что Калашников увлекся Резовской. Но, в отличие от всех прочих пар, сложившихся среди членов ЛБО (Трауберг — Шенберг, Фельдман — Карташёва и др.), их роман остался идеальным, между ними не было физической близости. Были только поцелуи, «такие, какими обмениваются брат с сестрой». Причину этого ярко изобразил сам Калашников: «Наши мысли о будущем были целиком связаны сжертвой и смертью.Мы были среди избранных погибнуть за идеалы социальной справедливости

ине могли омрачить наш конечный триумф даже мыслями о грехе.Вспоминая сейчас нашу яркую любовь, я думаю, чтомы были тогда на грани некоего священного безумия.Мы были захвачены странным психозом — продуктом той эпохи и честно верили, что ничто не имеет значения, кроме дела, которому мы себя посвятили.Любовь к Эмме была утешением, но было бы святотатством обладать ею. Знание, что она последует за мною к смерти, не покидало моего сознания и изгоняло обычный страх.Она, несомненно, чувствовала то же. И, конечно,мы были счастливы»688.

Говоря об их последующих встречах во время пребывания в отряде, Калашников добавляет: «Наши отношения были такими же нежными, не потревоженными ни единым намеком на страсть или разлад, только горестным осознанием, чтомне в моем положении явно доведется умереть первым. Мы утешались уверенностью в том, что ни один из нас не переживет другого надолго. Жених и невеста, которых смерть повенчает на эшафоте!»689

Вообще, по словам Калашникова, для членов ЛБО «идея смерти была настолько привычной, что она возникала в самых обычных разговорах: мы просто принимали как данность, чтонаше дело — убивать служителей царя, а их дело — вешать нас.Мы до такой степени были спокойны, что нам в голову не приходило психологически подготовиться к тому, что

Постоянное соприкосновение с людьми, способными на беззаветную преданность делу, развило в Калашникове экстатическое состояние, но время от времени у него поднималось сомнение: а нужно ли, чтобы погибли его товарищи по отряду? Он готов был смириться со своей смертью, гибелью Карла, старых друзей — сибиряков Фельдмана и Измайлова. Но юные девушки (Резовская, Карташёва, Шенберг, Стуре) и такие таланты, как Л. С. Синегуб и С. И. Файнберг, — как примириться с тем, что они умрут во цвете лет?691

И еще один момент, говорящий о постоянно рефлексирующей и внутренне раздвоенной личности Калашникова наиболее отчетливо. Его в отряде считали героем из-за участия в подготовке убийства Мина. Вначале Калашников протестовал против этого, но тогда его стали хвалить еще и за скромность. О дальнейшем он написал так: «...В прискорбно короткий срок я перестал протестовать; затем стал принимать лестные речи как должное, не испытывая стыда, что я греюсь в лучах тихого самопожертвования погибшей женщины (Коноплянниковой. —Г. К.).Как это могло произойти? Из-за тщеславия, и потому, что она была мертва, а я жив. Но по ночам, оставаясь наедине со своими думами, я был честен с собой и глубоко страдал от своего позерства»692.

Лев Синегуб

Лев Сергеевич Синегуб родился в 1886 г.693 в Чите. По социальному происхождению — мещанин694. Его родители — революционеры-семидесятники Сергей Силыч Синегуб (1851-1907) и Лариса Васильевна Чемоданова (1855-1923), находившиеся к моменту его рождения в сибирской ссылке.

Сергей Синегуб был дворянином, а Чемоданова — дочерью священника. Синегуб-старший, будучи студентом Петербургского технологического института, в 1871 г. вступил в общество чайковцев — знаменитую революционную организацию, существовавшую в 1871-1875 гг. Это общество зародилось в Петербурге, а уже затем — в 1873 г. — появились московская, одесская и киевская группы. В результате организация стала представлять из себя федерацию четырех равноправных революционных групп, и только больший авторитет петербургской группы и ее столичное местонахождение выдвигали петербуржцев на ключевые позиции.

Всего в состав общества за четыре года его существования входило 112 человек. Все члены организации были полностью равноправны, наиболее важные дела обсуждались на общих собраниях групп, и решения на них могли приниматься лишь единогласно.

Среди членов общества чайковцев находились виднейшие впоследствии народовольцы, в том числе А. И. Желябов, С. Л. Перовская, Л. А. Тихомиров, Н. А. Морозов, а также другие крупные общественные деятели — П. А. Кропоткин, С. М. Кравчинский, М. А. Натансон, Н. В. Чайковский (в честь последнего общество и получило свое название).

Вплоть до весны 1874 г. главным содержанием деятельности чайковцев было издание и распространение среди интеллигенции литературы революционного направления (т.н. книжное дело) и пропаганда социалистических идей среди фабричных и заводских рабочих (т. н. рабочее дело).

Весной-летом 1874 г. большинство находившихся на свободе чайковцев приняли участие в знаменитом «хождении в народ» с целью поднять крестьянские массы на социальную революцию. Оно было безрезультатным и привело к арестам большей части «хожденцев», в том числе и почти всех чайковцев. Немногие уцелевшие члены общества либо эмигрировали, либо отошли от активной революционной деятельности, либо ушли в другие революционные группы695.

История брака и любви Синегуба-старшего и его жены послужила основой для сценария известного фильма «Нас венчали не в церкви» (1982, сценаристы Александр Свободин и Натан Эйдельман, режиссер Борис Токарев). Лариса Чемоданова жила в Вятке в обстановке жестокого деспотизма со стороны отца и мечтала вырваться из-под его гнета. Она обратилась за помощью к А. Д. Кувшинской, бывшей преподавательнице вятского епархиального училища, связанной с чайковцами. Решено было устроить фиктивный брак, в роли жениха выступил Сергей. Всё прошло удачно, и 12 ноября 1872 г. Синегуб-старший и Лариса стали супругами. А затем они всерьез полюбили друг друга, и их фиктивный брак стал настоящим. Переехав в Петербург, Чемоданова также вошла в общество чайковцев.

12 ноября 1873 г. Сергей Синегуб был арестован в Петербурге и почти пять лет провел в столичных тюрьмах. На знаменитом процессе 193-х (где судились участники «хождения в народ», включая чайковцев) 23 января 1878 г. приговорен к девяти годам каторжных работ с учетом предварительного заключения.

Оставшийся срок каторги отбывал в сентябре 1878 — мае 1881 г. в Нижне-Карийской тюрьме Карийского каторжного района Нерчинской каторги, располагавшейся в Забайкальской области вдоль речки Кара, притоке более известной реки Шилка. Подобно женам декабристов, Чемоданова последовала в Сибирь вслед за мужем. По окончании каторжного срока он был отправлен на поселение в Читу, куда вместе с ним переехала и Чемоданова696.

Интересны характеристики, которые дают Синегубу-старшему и его супруге знавшие их современники.

Н. А. Чарушин — товарищ Сергея по обществу чайковцев, позднее отбывавший с ним каторгу и общавшийся с ним на поселении, писал о Синегубе-старшем начала 1870-х гг.: «...Привлекал он к себе совсем необычной задушевностью, граничащей порой с наивностью. Несмотря на свое дворянское происхождение, он был демократ в душе, в своих привычках и костюме, и в то же время не лишен был поэтического дарования...»697 О Чемодановой в это же время: «Красавица, но вместе с тем скромная и серьезная, с пытливым умом, усиленно работавшая над собой, уже твердо для себя решившая во что бы то ни стало выбиться на широкий жизненный простор, она обладала глубокой и сильной натурой, которая не сгибается, а лишь ломается»698.

Встретившись с супругами Синегубами в Чите в 1885 г., когда у них было уже пятеро детей, Чарушин так описывает свои впечатления: «Жили они безбедно, но очень скромно. Он с утра до ночи был занят уроками, а на Ларисе Васильевне лежало всё хозяйство по дому и возня с ребятами. <...> Сергей Силыч был всё тот же милый, задушевный человек, любящий муж и отец, превосходный товарищ, сохранивший свою чистую душу и несокрушимую веру в идеалы прежних лет».

Чарушин добавляет: «Из Ларисы Васильевны <...> выработался тип женщины с большим характером, умной, энергичной, с твердыми принципами, от которых она никогда не отступала, и большой ригористки. <...> Она обладала любящим сердцем и была отличным и надежным товарищем. Эта на редкость дружная и любящая пара со столь различными характерами всегда и везде пользовалась общими симпатиями и уважением»699.

Приведем также мнение о Сергее Синегубе народовольца А. В. Прибылёва, сблизившегося с

У Синегубов было десять детей. Старший сын, названный по имени отца Сергеем, родился еще в Петербурге. В Сибири у них появилось еще четыре сына и пять дочерей. Лев был пятым ребенком в семье: у него, помимо Сергея, имелись еще два старших брата и сестра Наталья. Синегуб-старший по отбытии каторги перешел в мещане, поэтому Лев тоже стал мещанином.

Денег на содержание такой большой семьи не хватало, и в 1890-1892 гг. Сергей Силыч жил и работал на золотых приисках Ниманской компании в Амурском крае. Туда же приехала и жена с детьми, и лишь самый старший — Сергей — оставался в Чите, где обучался в гимназии. В 1892 г. вся семья вернулась в Читу. В 1894-1897 гг. Синегуб-старший с супругой и детьми (кроме троих старших сыновей) снова живет и работает на приисках, а в 1897 г. переезжает в г. Благовещенск — административный центр Амурской области. Осенью 1900 г. семья Синегубов (кроме Льва, вплоть до лета 1901 г. остававшегося в Благовещенске, где он учился в гимназии) перебралась в Томск. И в Благовещенске, и в Томске Сергей Силыч зарабатывал на жизнь репетиторством и много печатался в местных газетах702.

Казалось бы, несмотря на трудности, семья Синегубов была светлой и гармоничной. Но неожиданно, по не очень понятным причинам, в их жизни началась черная полоса. В 1896 г. в Чите застрелился Сергей-младший, а в 1897 г., уже в Благовещенске, застрелилась 16-летняя красавица Наталья — любимая дочь Синегубов. Во избежание новых трагедий супруги Синегуб заявили своим детям, что в случае очередного самоубийства им придется хоронить собственных родителей, ибо они сами после этого покончат с собой. Самоубийства прекратились.

Однако драмы в семье Синегубов на этом не закончились. В 1903 г. умерла их четырехлетняя дочь, а в 1904 г. один из сыновей, будучи призван в армию, погиб на русско-японской войне. 20 октября 1907 г. умер в Томске от инфаркта и сам Сергей Силыч703.

Переехав в 1901 г. к семье в Томск, Лев Синегуб три года обучался в городской гимназии, откуда его попросили «за строптивый нрав и по подозрению в участии в демонстрациях» «убраться подобру-поздорову». Тогда он вернулся в Благовещенск, где в 1905 г. успешно сдал экстерном выпускные экзамены в местной гимназии704.

Соратник Г. В. Плеханова меньшевик Л. Г. Дейч так писал о центре Амурской области: «...Благовещенск, в котором тогда имелись 3 средних учебных заведения, общественная библиотека при городской думе и народная читальня, театр, телефоны и прочее, — как город, по своей культурности ничем не уступал, если не превосходил, подобные же губернские города европейской России»705.

Так что определенная культурная атмосфера в Благовещенске существовала, и, естественно, у Льва Синегуба был и родственный ему круг общения. Особенно тесно он сошелся с Надеждой Владимировной Ершовой, внучкой писателя П. П. Ершова, автора знаменитой сказки «Конек-Горбунок». Она была старше Льва

Синегуба на шесть лет и была близкой подругой застрелившейся Натальи Синегуб, с которой сидела за одной партой в гимназии. Эта трагедия и сблизила молодых людей. Впоследствии они обручились, став женихом и невестой706.

Однако супругами они так и не стали, ибо, получив аттестат, Лев Синегуб уехал в Петербург. Биографы Чемодановой Н. П. Шулепов и В. Ф. Пономарёв пишут, что он в том же году поступил в Петербургский университет707. Факт его пребывания в университете подтверждает и Калашников708, но остается неясным, на каком факультете учился Лев Синегуб и когда ушел оттуда.

Вообще о биографии Льва Синегуба с лета 1905 г. до конца 1906 г. источников не сохранилось. Неизвестно, в какое время он вступил в ПСР, какую работу вел в партии, где жил и с кем был связан. Неясными остаются и вопросы, касающиеся более ранних лет его жизни, — каким было его воспитание, был ли он когда-либо верующим, какие книги оказали на него влияние, почему он пришел к революционным идеям. Можно лишь предположить, что общий оппозиционный и революционный настрой появился у него с детства под влиянием родителей.

Из заявления Трауберга от 4-6 марта 1908 г. становится ясно, что Синегуб немало времени ждал приема в ЛБО и много раз обращался «к партийным учреждениям, дабы попасть в среду действующих террористов»709.

С датой вступления Синегуба в отряд источники расходятся между собой. Фельдман утверждает, что Синегуб стал членом ЛБО только к июню 1907 г.710, Калашников пишет примерно о конце лета 1906 г.711, а Шенберг сообщает в показаниях от 7 марта 1908 г., что Синегуб уже 18-19 февраля 1907 г. участвовал в попытке покушения на адмирала Ф. В. Дубасова712. Очевидно, что Фельдмана подводит память, но и дата, сообщаемая Калашниковым, тоже — ввиду характерной для него общей хронологической неточности и отсутствия каких-либо других подтверждающих

источников — кажется нам сомнительной. Наиболее вероятно, что истина находится где-то посередине и Синегуб вошел в отряд в декабре 1906 или январе 1907 г.

Трауберг и член ЛБО с июня 1907 г. Е. А. Иванова одинаково свидетельствуют, что Лев Синегуб четырнадцать раз выходил на дело в качестве террориста-исполнителя713. Помимо предприятия с Дубасовым, до декабря 1907 г. это были попытки убить министра финансов В. Н. Коковцова и министра юстиции И. Г. Щегловитова. Возможно, имели место и еще какие-то дела с участием Синегуба, сведения о которых не отразились в документах.

Тут вполне можно согласиться с Ивановой: «Какие нервы нужны, чтобы вынести это <...> Да каждый пустяк требует стальных нервов. Разве мало надо хоть бы на то, чтобы перенести снаряд, рискуя каждую минуту взлететь на воздух со всем окружающим?»714

Фельдман вспоминает, что Синегуб «отличался большой нежностью»715. С этим никто не спорит, но относительно других черт его характера в источниках есть разногласия. Иванова говорит, что он был веселым человеком, не склонным к мрачности и меланхолии: «...В промежутках между

А вот у Зубелевич, познакомившейся с Синегубом осенью 1907 г., составилось о нем противоположное мнение: «На стуле сидел юноша лет 22-х, тихий, задумчивый, с замедленными движениями; что бы он ни делал, казалось, он не переставал думать какую-то думу. Присматриваясь к нему впоследствии, я никогда не видала его развеселившимся, оживленным, живущим полной жизнью». Она добавляет, впрочем: «Но, несмотря на отсутствие в нем жизни, он производил приятное впечатление: что-то мило[е] и красивое было в лице»717. Такая разница впечатлений, вероятно, объясняется тем, что они зафиксированы в разные периоды. К концу существования отряда у Льва Синегуба явно преобладало мрачное, меланхолическое настроение.

Наиболее подробно о Синегубе пишет Калашников, подружившийся с ним. Синегуб поражал остальных боевиков своей

эрудицией и широтой культурных интересов. Калашников при этом оговаривается, что среди знакомых ему революционеров, включая и многих членов ЛБО, «было модно холодно взирать на изящные искусства и клеймить их как легкомысленное развлечение для праздных натур». Однако Синегуб был очень далек от людей такого типа718, как, впрочем — добавим уже от себя — и сам Трауберг, и Коноплянникова, и некоторые другие члены отряда разных периодов: Синявский, Файнберг, Иванова, З. В. Клапина, Е. П. Рогозинникова, В. В. Лебединцев, А. М. Распутина.

Калашников так конкретизирует культурные интересы Синегуба: «Особенно хорошо он знал русскую музыку и мог часами говорить о творениях Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина. Он был сведущ в русской литературе, и, когда позднее нам с ним пришлось вместе на протяжении нескольких недель прятаться в Финляндии, он оживлял бесконечные нудные часы толкованием Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого и других. Его слабостью был театр. „Если бы я не был революционером, я стал бы актером", - говаривал он»719.

Калашников добавляет, что «было особенно жалко, что человек, настолько способный вызывать в других восхищение красотой жизни, будет приговорен к смерти в самом начале жизненного пути». Карл и связанный с ЛБО Михалевич разделяли это мнение и несколько раз предлагали Синегубу уйти из этой организации «смертников», жить обычной жизнью. Но эти предложения, по свидетельству Калашникова, только оскорбляли Синегуба: «..Я революционер по рождению, по крови и по любви к родине", — говорил он тогда с гордостью. Пусть эти слова были немного театральны, однако они выражали непреклонную решимость. Мы могли только восхищаться им»720.

2.2.Убийство начальника Петербургской временной тюрьмы Н. И. Гудимы

Первым делом ЛБО в новом году стала организация покушения на начальника Петербургской временной тюрьмы Н. И. Гудиму. Поскольку эта тюрьма располагалась в помещении т. н. Дерябинских казарм (Большой пр. В. О., 108), где ранее проживали низшие чины флота, ее называли Дерябинской.

Не совсем понятно, кто был инициатором этого предприятия — ЦК ПСР или сам Трауберг. Однако личность и деятельность Гудимы, судя по ряду источников, действительно давали повод для ненависти к нему со стороны эсеров.

Гудима начинает службу в тюремном ведомстве с 23-летнего возраста — в 1892 г. Три года он занимает различные должности в железнодорожных каторжных командах в Сибири. Затем на восемь лет покидает тюремные структуры, работая чиновником в нескольких учреждениях Сибири и Сахалина. В 1903 г. переезжает в Петербург и возвращается в Главное тюремное управление. С октября 1904 по начало 1906 г. Гудима служит помощником начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Крестов»), а в первые месяцы 1906 г. становится начальником вновь образованной Дерябинской тюрьмы721.

В извещении Петербургского комитета ПСР об убийстве Гудимы говорится, что еще в «Крестах» он «отличался своими грубыми и дикими выходками» по отношению к политическим заключенным722. Конкретные факты на этот счет нам неизвестны, но вообще, как утверждали «Биржевые ведомости» 18 января 1907 г., Гудима «слыл за человека сурового и большой руки службиста»723.

Однако главной причиной покушения на Гудиму были его действия в качестве начальника Дерябинской тюрьмы. В некрологе Гудимы некий Н. Ляшенко изображает его управление тюрьмой

в крайне положительной тональности: «Покойный, строго относясь к заключенным, нарушавшим тюремную дисциплину и порядок, в то же время проявлял постоянную заботливость в области материального и духовного состояния арестантов. При тюрьме были организованы библиотека и школа для желающих учиться грамоте, мастерские и внетюремные работы <„.> и, наконец, гигиенические условия арестантских помещений и хорошее питание заключенных составляли предмет особой заботы покойного...»724

Эта идиллическая картина существенно корректируется другими свидетельствами. В уже упомянутом эсеровском извещении сказано, что отношение Гудимы как к уголовным, так и к политическим узникам переходило всякую меру: «...Грубая брань, всевозможные оскорбления, нелепые стеснения так и сыпались на них». Там же заявлялось: «...Гудима дошел до того, что объявил <...> надзирателям, что за каждого убитого политического будет выдавать по три рубля награды. И действительно недавно один товарищ был убит»725.

Столичная пресса во многом подтверждает эсеровскую оценку деятельности Гудимы. «Петербургский листок» писал 18 января 1907 г.: «Недовольные режимом тюрьмы арестованные поднимали конфликты. Были случаи демонстраций. Солдаты, охранявшие тюрьму, даже стреляли по заключенным. Газеты отмечали случаи убийств арестантов»726.

Другая газета — «Товарищ» — 29 декабря 1906 г. сообщала: «27 декабря вечером стоявший во дворе временной Дерябинской тюрьмы <...> часовой выстрелом из ружья убил одного из заключенных, Густава Тальвика, 23 лет. Тальвик выглянул в окно, часовой усмотрел в этом попытку к побегу и выстрелил в него; пуля попала в голову. По пути в больницу Тальвик скончался. По официальным сведениям, Тальвик несколько раз выглядывал из окна и бранил часового, который после троекратного требования отойти от окна выстрелил в заключенного»727.

Даже если предположить адекватность официальной версии, всё равно убийство Тальвика выглядит жестоким и ничем не оправданным. Возможно, именно эта история подвигла эсеров к организации покушения на Гудиму.

17 января в самом начале двенадцатого часа дня Гудима вышел из своей квартиры и пошел по Большому проспекту Васильевского острова729. Рядом с ним шел на службу полковник морского флота. Навстречу им неторопливо приближался молодой человек лет 18-19, блондин, среднего роста и худощавого телосложения. Оказавшись в пяти шагах от Гудимы, он остановился, выхватил из кармана револьвер и дважды выстрелил тюремному начальнику в лицо. Первая пуля попала ему в верхнюю челюсть, а вторая — в лоб. Гудима

Террорист перебежал на другую сторону Большого проспекта и кинулся по Симанской улице (ныне — Шевченко) к Среднему проспекту. Морской полковник стал кричать «Держи, держи», указывая на бегущего с револьвером. К погоне присоединились дворники и прохожие. Уже на Среднем проспекте боевик вскочил

в сани к извозчику М. Амосову и, угрожая револьвером, сказал: «Вези, а то убью». Испуганный Амосов заявил: «Пощади, у меня шесть человек детей. Везти не могу»730. Между ними завязалась потасовка, и извозчик попытался подмять под себя убийцу. Тот выскочил из саней и побежал к Канареечной улице. По ней шел на работу надзиратель Дерябинской тюрьмы И. Серов. Услышав крики и увидев вооруженного человека, он решил задержать его и, приблизившись, схватил за руку.

Террорист выстрелил в Серова и тяжело ранил его в живот. Преследователи на мгновение остановились в замешательстве. Воспользовавшись этим, боевик быстро пробежал по нескольким улицам, через один из проходных дворов и исчез в огородах около Смоленского кладбища. Его интенсивные поиски ни к чему не привели.

Серов был ранен смертельно и вскоре умер731. Убийца Гудимы уехал в Финляндию и некоторое время скрывался в т.н. «Отеле туристов» в Иматре732. Дальнейшая его судьба неизвестна.

Этот террористический акт оказался единственным за всю историю ЛБО, когда не только был достигнут результат, но и исполнитель остался цел.

В начале января 1907 г. ЦК ПСР поручил ЛБО организовать убийство Столыпина733. Любопытно, что такое же задание еще ранее — в конце ноября 1906 г. — было дано и ЦБО734. Таким образом, две боевые структуры — никак друг с другом не взаимодействующие — работали над достижением одной и той же цели.

Не совсем понятно, когда именно ЦК ПСР вынес постановление об убийстве Столыпина. Начальник столичной охранки А. В. Герасимов со слов Азефа сообщает, что решение было принято в июне 1906 г.735, т. е. еще до роспуска I Государственной Думы 9 июля 1906 г. Поводом к нему, по данным хорошо осведомленного Б. И. Николаевского, явилось распространенное в обществе мнение, что именно Столыпин является главным противником соглашения Думы с властью и создания правительства думского большинства736.

С датой Герасимов, судя по всему, не точен. Переговоры о создании ответственного перед Думой органа исполнительной власти проходили в самом конце июня. План этот был отвергнут не ранее 5 июля737, так что наиболее вероятной датировкой вынесения Столыпину смертного приговора следует признать июль 1906 г. Это вытекает и из мемуаров Савинкова, который пишет, что террор решено было возобновить только после роспуска Думы738. Тот факт, что Столыпин действительно сыграл решающую роль в срыве возможного соглашения с кадетами и настаивал на скорейшем роспуске Думы, подтверждают как Герасимов739, так и консервативный

либерал Д. Н. Шипов740, непосредственно участвовавший в переговорах о новом правительстве.

БО — конечно, из-за Азефа — довольно долго раскачивалась, прежде чем приступить к делу Столыпина. Лишь в конце лета, по свидетельству члена БО В. П. Поповой741 (скорее всего, к концу августа), началось наблюдение за выездами премьер-министра, безуспешно продолжавшееся до середины ноября742. Причиной неудач стала договоренность между Азефом и Герасимовым, одобренная самим Столыпиным: агенты охранки не дают боевикам приблизиться к премьеру, но при этом лишь спугивают, а не арестовывают их. Всё это должно было создать у БО и ЦК ПСР впечатление, что покушение на Столыпина невозможно, а сама организация неспособна заниматься центральным террором и должна быть ликвидирована743.

Тем временем эсеровских боевиков опередила Боевая организация эсеров-максималистов (БОМ), 12 августа 1906 г. устроившая кровавый и не приведший к гибели Столыпина взрыв его дачи. БОМ мотивировала покушение на премьера его жестокими действиями как в бытность саратовским губернатором (февраль 1903 — апрель 1906 г.), так и в последующие месяцы 1906 г., когда он сделался сперва министром внутренних дел, а затем — главой правительства744.

У ЦК ПСР, по-видимому, вначале отсутствовала какая-либо дополнительная мотивировка помимо в общем-то правильного представления о роли Столыпина в событиях первой декады июля 1906 г. Однако потом ненависть эсеров к премьеру стала базироваться на более устойчивом фундаменте. Причиной этого были беспощадные репрессивные действия Столыпина, особенно на посту главы правительства.

Пётр Столыпин: миф и реальность

Тема «Столыпин и репрессии» и — как часть ее — «Столыпин и смертная казнь» заслуживает отдельной большой монографии. Мы попытаемся осветить эту проблему конспективно, пройдясь по политической биографии этого человека, с наибольшим акцентом на периоде премьерства. Но вначале — о «столыпинской легенде», зародившейся сразу после его гибели.

Один из ее основателей — известный публицист и религиозный философ В. В. Розанов. По его мнению, на премьере «не лежало ни одного грязного пятна»745, он был благородной и безупречной натурой, которую никто не мог упрекнуть во лжи.

Розанов пишет: «Революция при нем стала одолеваться морально, и одолеваться во мнении и сознании всего общества, массы его, вне „партий“. И достигнуто это было не искусством его, а тем, что он был вполне порядочный человек. Притом — всем видно и для всякого бесспорно»746.

В завершение публицист заявляет: «Значение Столыпина, как образца и примера, сохранится на многие десятилетия; именно как образца вот этой простоты, вот этой прямоты»747.

Еще одним апологетом Столыпина был Н. П. Шубинский — известный адвокат и видный октябрист, муж знаменитой актрисы М. Н. Ермоловой. Он утверждает, что личность премьера сияла «каким-то рыцарским благородством, искренностью и прямотой»748. Шубинский не раз говорит о его героизме, бесстрашии, чуткости и возвышенных свойствах души749.

Историки — как профессионалы, так и любители, — писавшие о Столыпине в последние десятилетия, в основном продолжают линию Розанова-Шубинского. Премьер превратился в культовую фигуру национального героя и рыцаря без страха и упрека. Сомневаться в его достоинствах и осуждать какие-либо его поступки сейчас практически невозможно. Даже репрессивная сторона деятельности Столыпина — в том числе казни по приговорам

Впрочем, есть и более сдержанные суждения. Выдающийся историк П. Н. Зырянов, ныне покойный, в книге о премьере отметил противоречивость его образа: «К сожалению, в проведении политики репрессий он видел свой долг, свой крест, непременное условие для осуществления программы реформирования. Они сильно отягощали его совесть, но он, зажав свою человечность, проводил их жестко и непреклонно...»750 В работе Зырянова нет оправдания карательных действий власти при Столыпине, но нет и тщательного разбора всего того, что делалось в этой сфере.

Еще один крупный историк — С. А. Степанов, — рассказывая о репрессиях и казнях времен премьерства Столыпина, признает его личную ответственность за них, однако воздерживается от каких-либо оценочных суждений751.

С. Ю. Рыбас в своей биографии премьера умудрился практически не коснуться темы государственного насилия при Столыпине752. П. С. Кабытов пишет о преобладании карательно-полицейских мер по отношению к бунтующим крестьянам в последний период его пребывания в кресле саратовского губернатора753. Дальнейшие репрессивные шаги, за которые Столыпин был ответственен уже на более высоких постах, в книге Кабытова не освещаются.

Но большинство авторов, затрагивающих проблему репрессий и казней при Столыпине, не отличаются сдержанностью и нейтральностью. Их мнение на этот счет — однозначно позитивное.

Ныне покойный историк-любитель, бывший министр финансов Б. Г. Фёдоров считал всю карательную политику Столыпина, включая виселицы и расстрелы, полностью обоснованной и почти либеральной754. Революционеры и террористы в 1906-1909 гг. нападали на государство и его слуг, убив, согласно приводимым им данным, 5946 должностных лиц. За это же время к смерти было приговорено максимум 5086 человек755. Таким образом, главными убийцами были люди революции, чья кровожадность не знала предела, — в качестве примера приводится взрыв дачи Столыпина 12 августа 1906 г.

Фёдоров так подытоживает свои взгляды: «П. Столыпин смог в тот момент подавить смуту, принял на себя кровь и спас Россию. <...> Обвинять его в пристрастии к смертной казни, в излишней жестокости могут только недалекие и лицемерные люди»756.

А в другой части своего труда Фёдоров, называя премьера добрым и отзывчивым человеком, настоящим патриотом757, заявляет: «...Со Столыпиным борются те, кто не хочет возрождения России...»758

О революционном терроризме и об адекватности приводимых Фёдоровым цифр погибших с обеих сторон мы будем не раз писать в дальнейшем, но об одном скажем сразу: категорический тон автора и оскорбительные выпады в адрес всех несогласных с ним абсолютно недопустимы в претендующем на научность исследовании. Тем более что среди «лицемерных и недалеких людей», обвинявших Столыпина в жестокости и пристрастии к смертной казни, были такие моральные и интеллектуальные авторитеты, как Л. Н. Толстой, В. Г. Короленко, В. А. Маклаков, Д. Н. Шипов и многие другие.

А. П. Бородин в монографии о Столыпине, пересказывая аргументы, которые тот приводил в оправдание жестких мер, доказывает, что не он, а император был инициатором такого учреждения, как военно-полевые суды, а сам премьер способствовал их ликвидации759. Впрочем, процитировав вышеприведенную нами фразу из работы Зырянова, исследователь добавляет: «Непонятно лишь, почему у автора „к сожалению"? Разве был иной способ подавления революции? Разве возможности П. А. Столыпина не ограничивались волею царя?»760 И в этом выразилась недвусмысленная позиция самого Бородина.

П. А. Пожигайло в своем труде с сочувствием повторяет слова премьера, оправдывающие насилие со стороны власти. По мнению историка, Столыпин глубоко переживал необходимость принятия исключительных мер и рассматривал их как временное средство761.

Исследователь утверждает: «Основополагающей идеей программы столыпинских реформ было полное и окончательное раскрепощение человека, который из традиционного „винтика должен был превратиться в подлинно творческую и созидательную личность...»762

Пожигайло полагает, что в воззрениях Столыпина сочетались консерватизм в области трансформации политических институтов и последовательный либерализм в экономике и социальнокультурной сфере763.

Г. П. Сидоровнин в своей книге подчеркивает религиозность и патриотизм премьера, декларируя: «...Вместе с христианским смирением, глубокой верой в Спасителя в нем жил стойкий воин, защитник Земли Русской, готовый ради нее взяться за меч, чтобы стоять до конца»764. Согласно Сидоровнину, репрессии и казни — адекватный ответ бомбометателям. Осуществляя их, Столыпин «защищал национальные традиции» и русскую православную церковь765.

Монография Д. Б. Струкова о премьере также написана с позиций православно-монархического фундаментализма. Столыпин, как и Николай II, превозносится до небес. Уже в предисловии автор заявляет: «Царя и его выдающегося премьера можно по праву назвать эталоном совести в русской политике. Причем сама нравственная красота и сила личности каждого из них формировалась и крепла на религиозных — христианских идеалах»766.

Эта мысль постоянно развивается в работе Струкова: «Восхождение Столыпина по карьерной лестнице было неразрывно связано с его подъемом по иной — духовной — лестнице совершенства»767. «Именно на этом совместном союзе с Богом строилось царем и Столыпиным здание великой России»768.

О преобразованиях Столыпина сказано: «Никто не был принесен в жертву реформам. Ни одна сфера человеческой деятельности не была угнетена или ограничена ради государственного интереса»769.

Репрессии и казни времен Столыпина полностью оправдываются исследователем: «Чрезвычайные законы против боевиков-террористов были ответной защитной реакцией государства на попытку его разрушения»770. А премьер, по мнению Струкова, смотрел на жесткие меры как на тяжелый крест и нравственно страдал, принимая решения о казнях771.

Возникает ощущение, что о революционерах Струков практически ничего не знает. Приводятся какие-то фантастически огромные цифры убитых ими людей — весьма сомнительного происхождения и достоверности772. О террористах говорится как о некоем едином сообществе. Среди них не различаются эсеры (из разных групп), максималисты, анархисты и т. д. Мотивы действий участников движения не рассматриваются, ключевые фигуры террора не анализируются. Объявляется, что террористы (какие?) стреляли по крестным ходам, взрывали бомбы в храмах во время молебна, пытались уничтожить иконы, оскверняли святыни. От их рук погибали беременные женщины, старики и дети773.

В общем, пользуясь преимущественно литературой монархического толка и документами премьера и императора, Струков создает крайне одностороннюю, далекую от действительности картину событий начала XX века. Самоуверенный дилетантизм и

Биография Столыпина, написанная украинскими историками Д. В. Табачником и В. Н. Ворониным, по своей направленности близка к сочинению Струкова. Впрочем, в отдельных местах она умудряется превзойти его работу по степени некомпетентности и напыщенности.

Книга открывается обращением к читателям патриарха Кирилла, называющего премьера «добрым христианином», являвшим собой «пример жертвенной любви к Родине, искренней, самоотверженной и бескорыстной заботы о благе народа»774.

Табачник и Воронин вслед за патриархом подчеркивают православный характер политики Столыпина, его христианское мировоззрение1. Противостоянию премьера с революционным движением придается провиденциальный смысл — оно трактуется как часть «вечной борьбы бытия с небытием»775.

Террористы изображаются как революционные «бесы», беспрестанно убивающие всех государственных служащих в России, включая даже дворников. Вводя жесткие меры, Столыпин — полагают исследователи — внутренне отторгал пролитие крови, насилие внушало ему отвращение, но он понимал, что иначе спасти Россию от террора нельзя. По мнению историков, милосердие к боевикам было бы неуместным и государственно вредным, а казни являлись необходимостью776.

Табачник и Воронин пребывают в странной уверенности, будто все казненные по приговорам военно-полевых и военноокружных судов действительно были террористами777, а военно-полевые суды рассматривали дела «со всей тщательностью и объективностью»778 (это за 48 часов?!). Кроме того, само слово «террористы» в употребляемом авторами контексте превращается в полную бессмыслицу, ибо слишком разные группы и партии при разных обстоятельствах применяли революционное насилие и сводить их к одному знаменателю недопустимо.

* * *

Будучи саратовским губернатором, Столыпин с началом революции 1905 г. склонялся к силовым методам подавления любых волнений — особенно в деревне. И если вначале дело не доходило до пролития крови, то ситуация постоянно балансировала на грани этого.

12 января 1905 г. в Саратове началась масштабная стачка. В ней принимали участие почти все заводы, фабрики, средние учебные заведения, а также служащие железных дорог и земских управ. Бастовавшие выдвигали как экономические, так и политические требования. Столыпин произвел аресты 70 человек

и постоянно требовал присылки войск — двух батальонов, которые в конечном счете прибыли в город. Губернатор сообщает о попытке провести вооруженную демонстрацию и о выстреле в сторону одного жандарма, не достигшем цели1. Но в целом, как следует из документов, стачечное движение не сопровождалось насилием.

22 января забастовка прекратилась вследствие частичного удовлетворения экономических требований рабочих. Тем не менее Столыпин подверг административному аресту на срок от 2 недель до 3 месяцев 48 активных участников движения779.

Вслед за этим в губернии начались продолжавшиеся весь 1905 г. крестьянские выступления. Согласно историкам А. В. Воронежцеву и А. И. Пирееву, основной их причиной было вопиющее малоземелье крестьян. Около 800 крупных земельных собственников держали в своих руках 34 % всей удобной земли, в то время как 85% крестьянских дворов имели нищенские наделы. В губернии отсутствовало достаточное количество арендной земли, что приводило к росту арендных цен. К тому же всевозможные платежи поглощали от 34 до 41 % доходов крестьян780.

Волнения крестьян проявлялись в форме поджогов помещичьих усадеб, порубки принадлежащих помещикам лесов, потравах их посевов, лугов и пастбищ, увоза хлеба и сена, захвата земель781. Всего в Саратовской губернии пострадало около 300 помещичьих имений, а в одном из уездов, Балашовском, были сожжены и уничтожены все усадьбы. Свирепо расправляясь с помещичьей собственностью, крестьяне, однако, крайне редко применяли физическое насилие к помещикам и представителям власти782. Согласно данным С. С. Татищева — преемника Столыпина на посту губернатора, — за период с 1 февраля 1905 г. по 1 мая 1906 г. были убиты

урядник и стражник и ранены один помещик, пристав и еще шесть полицейских чинов783.

Впрочем, имели место кровавые столкновения между различными группами крестьян. Первое из них произошло в июле 1905 г. в селе Урлейка Петровского уезда, где погиб один человек784. Второе — самое жестокое — случилось в селе Малиновка Сердобского уезда 29 октября 1905 г. Там группа крестьян-монархистов убила 42 человека за осквернение церкви785, где, по словам Столыпина, «зарезали корову и испражнялись на Николая Чудотворца»786. Третье столкновение произошло в селе Песковатка Сердобского уезда в ноябре 1905 г.: здесь другие крестьяне-монархисты убили шесть человек из числа мужиков-агитаторов787.

Убийство и богохульство не подлежат никакому оправданию, но все прочие действия крестьян не стоит судить строго: слишком тяжело и безотрадно было их экономическое положение, чтобы подходить к содеянному ими исключительно с точки зрения моральных и юридических норм.

Столыпин смотрел на всё это по-другому. В его донесении министру внутренних дел от И января 1906 г. утверждалось: главная причина волнений — революционная пропаганда, которая поддерживалась земскими деятелями, находила сочувствие в широких слоях общества и попустительство со стороны либералов. Благодатной почвой для пропаганды он считал «не столько малоземелье, сколько бедность народную»: «...Полуголодный, не имеющий сбережений крестьянин охотно слушал посулы агитаторов и являлся благоприятным элементом для диких разрушительных выходок»788. Губернатор также полагал, что пропаганда захватывала

«лишь безнравственные низы населения, терроризирующие своих однообщественников»789.

В подтверждение своих выводов Столыпин приводил целый ряд аргументов790, но мы оставим вопрос о том, кто прав — он или современные историки Воронежцев и Пиреев, — для специалистов по аграрной истории. Нам важно другое: из логики губернатора вытекало, что борьба с бунтующими мужиками, как и с лицами, подозреваемыми в революционной агитации, должна вестись беспощадно.

Как следует из документов, приводимых Воронежцевым и Пиреевым, еще в октябре 1904 г. имел место следующий эпизод. В селе Мордовский Карай Балашовского уезда крестьяне начали рубить помещичий лес. Прибыв туда с двумя ротами солдат, пулеметами и сотней казаков, Столыпин заявил: «Хочу помилую, хочу расстреляю вас. Молитесь, кайтесь. Выдайте преступников, зачинщиков...» Затем приказал казакам приступить к решительным действиям. Они гонялись за крестьянами по всей деревне и били их нагайками. Не выдержав избиений, жители выдали своих вожаков. Избитые до полусмерти, те были отправлены в тюрьму791.

Столыпин производил массовые аресты крестьян не только за участие в «беспорядках», но и за подготовку к ним (по агентурным

Губернатор по любому поводу вызывал в мятежные деревни войска795. Согласно материалам, использованным в примечаниях Воронежцева и Пиреева, в одном из центров «грабежей»

помещичьего имущества — селе Ивановка 2-я Балашовского уезда — уже в последней декаде июля 1905 г. дело дошло до большой жестокости. Столыпин приказал «задать перцу» мужикам, чтобы им «небо с овчинку показалось». Начались задержания. Но этим не ограничилось. Озверевшие казаки разоряли крестьянские хозяйства, издевались над женщинами, били нагайками каждого встречного, пороли. Зачинщиков волнений отправили в тюрьму, где часть из них скончалась от жестоких пыток796.

Вплоть до определенного момента губернатор воздерживался от прямых приказов стрелять по бунтующим крестьянам. В письме к жене от 16 октября 1905 г. он даже с пафосом заявил. «...Молю Бога, чтоб он оградил меня от пролития крови»797.

Однако подобный вариант развития событий не исключался им с самого начала. В инструкции, разработанной Столыпиным 20 февраля 1905 г. для усмирения очередного выступления крестьян в мятежном селе Мордовский Карай, трижды говорится о возможности залпов в народ из револьверов. Правда, это рассматривается как крайний случай, когда толпа начнет забрасывать войска камнями и палками, а казаки и конные артиллеристы не смогут ее оттеснить нагайками и шашками. Кроме того, перед выстрелами предполагалось троекратное предупреждение .

В тот момент стрельба не понадобилась — дело обошлось задержанием 44 человек, приговоренных потом к различным — от 2 недель до 3 месяцев — срокам ареста798. Но уже 20 октября 1905 г., всего лишь через четыре дня после послания жене, губернатор прямо пишет саратовскому уездному земскому начальнику по поводу «беспорядков» в деревнях: «При сопротивлении войскам должен быть открыт огонь»799.

Перейдя очень тонкую грань между суровостью и кровопролитием, Столыпин уже не мог остановиться. Телеграммы

с требованием решительных мер и дозволением «при крайности», «в случае необходимости» стрелять в бунтующих мужиков следуют в конце октября 1905 г. одна за другой800. При этом, как мы уже писали, сами мятежники, за редким исключением, покушались только на помещичье имущество, а не на человеческие жизни.

Как исполнялись эти приказы? Воронежцев и Пиреев в примечаниях приводят отрывки из мемуаров участника движения крестьянина П. И. Лобанова. В деревне Памятка Балашовского уезда мужики предприняли неудачную попытку завладеть амбаром помещика. Казаки налетели на возвращавшихся домой крестьян и стали пороть их плетками и колоть пиками. Лобанов сообщает: «Одному старику прошибли голову, другого насквозь пропороли пикой, третьего избили до потери сознания. И таким путем побывала в переборе у казаков половина деревни»801.

В соседнем селе Шепелевка, по воспоминаниям того же Лобанова, казаки беспощадно пороли крестьян, а затем «полуживых шепелевцев» «раздели наголо и стали в ноябрьскую ночь поливать их холодной водой». Утром их вывели из конюшни и погнали на хутор для допроса. По дороге издевательства продолжались: «Один (казак.— Г. К.)залетит на лошади в середину толпы и ударами плети разгонит их в разные стороны, а остальные казаки плетками же сгоняют их в кучу и командуют: „Сомкнись!“». После допроса задержанных погнали в балашовскую тюрьму, откуда большинство не вернулось вовсе802.

Разумеется, всё это делал не сам губернатор. Но его приказы дали зеленый свет для подобных действий. О том, что казаки зарубают и убивают крестьян, он прекрасно знал и писал своей жене. Однако виновниками кровопролития всё равно считал мужиков803.

С. В. Куликов в одной из своих статей (со ссылкой на отчеты Николаю II руководителей карательных экспедиций в Саратовской и Пензенской губерниях в 1905-1906 гг. генерал-адъютантов В. В. Сахарова и К. К. Максимовича804) доказывает, что власти при подавлении волнений пользовались преимущественно

мерами морального и психологического воздействия, которые сопровождались минимальными человеческими жертвами, а моральный авторитет самого монарха и местных чиновников, несмотря на революционную агитацию, оставался непоколебим805. В другой работе Куликов заявляет, что будущий премьер усмирял крестьян Саратовской губернии «лично и бескровно»806. Цитируемые нами источники заставляют сомневаться в адекватности явно пригдаженных отчетов генерал-адъютантов, а утверждение о «бескровности» усмирений Столыпина вызывает только удивление.

В циркуляре уездным исправникам и полицмейстерам, относящемся к январю 1906 г., Столыпин такими словами обозначил свою окончательную позицию: «При подавлении крестьянских смут и беспорядков по отношению к мятежным бандам и скопищам действовать без всяких колебаний, самым решительным образом, уничтожая мятежников вооруженной силой, без всякой пощады и не стесняясь применением самых суровых мер...»807

* * *

Наступила вторая декада июля 1906 г. Только что распущена I Государственная Дума. Столыпин уже стал премьер-министром и министром внутренних дел.

В течение четырех дней — с 17 по 20 июля 1906 г. — на Балтийском флоте происходят подряд три восстания — в крепостях Свеаборг и Кронштадт и на крейсере «Память Азова». Все они быстро подавлены.

О Кронштадтском восстании и пролитой там с обеих сторон крови мы уже подробно рассказывали, поэтому здесь остановимся на двух других выступлениях.

Восстание в Свеаборге — наиболее организованное и продолжительное. Повстанцы, руководимые военными из числа социал-демократов и эсеров, 17-18 июля захватили несколько островов крепости. Однако к утру 20 июля после артиллерийского обстрела из орудий подошедших кораблей восставшие вынуждены были капитулировать.

Выступление, конечно же, не носило мирный характер. Фёдоров пишет, что оно сопровождалось поразительной жестокостью, и некоторых офицеров бросали в котлы с кипящей водой808. Вслед за ним то же самое утверждает и Струков809. Но в опубликованных документах ничего подобного нет.

Во время мятежа были убиты три офицера, оказавших противодействие повстанцам, а еще один поручик, не желая отдаться в руки мятежников, покончил с собой. Кроме того, в перестрелке с восставшими к концу событий погибло трое рядовых Свеаборгского крепостного полка, усмирявшего бунт. Длявооруженного восстаниячисло жертв было минимальным, и говорить о кровожадности повстанцев нет никаких оснований. Разумеется, были убитые и среди восставших — не менее десяти человек810.

Затем начались военные суды над схваченными мятежниками. В результате судебных приговоров

Восстание на крейсере «Память Азова» носило куда более кровавый характер, чем в Свеаборге. Начатое 19 июля, оно было подавлено на следующий же день самими членами экипажа, оставшимися верными правительству.

В начале выступления взбунтовавшиеся моряки убили восемь человек — шестерых офицеров (включая командира крейсера), врача и одного из матросов, помогавшего команде. Некоторые из погибших были настигнуты выстрелами уже на баркасе при попытке уплыть на берег. О гибели врача и одного мичмана потом сожалели сами повстанцы. Особенная жестокость была проявлена к одному подполковнику, которого сперва тяжело ранили из револьвера, а затем три матроса добили его рашпилем

и прикладом ружья. Еще пять офицеров и корабельный священник были ранены812.

В дальнейшем, однако, восставшие смягчились и с ранеными и пленными офицерами обращались гуманно813. В момент подавления мятежа завязалась перестрелка, в которой погибло по меньшей мере четыре человека (с обеих сторон)814.

4 августа 1906 г. в Ревеле Особая комиссия (по своему статусу соответствовала военно-полевому суду) приговорила 18 активных участников восстания к смертной казни через повешение. 5 августа командующий эскадрой капитан I ранга И. Ф. Бострём заменил виселицу расстрелом815. В тот же день на рассвете все осужденные были расстреляны на территории замка, где располагалась местная тюрьма816.

Мичман с «Памяти Азова» Н. Н. Крыжановский и в 1949 г. считал постановление суда справедливым. Он писал: «Все осужденные к смерти были люди, стрелявшие в офицеров или кондукторов (воинское звание в царском флоте, которое присваивалось унтер-офицерам, прослужившим установленный срок и сдавшим экзамен. —Г. К.),и являлись главарями и вдохновителями мятежа»817. Однако Крыжановский не совсем прав. Среди казненных было всего несколько человек, которым непосредственно инкриминировали убийства офицеров или других членов команды. Большинство обвинялись в том, что они:

1) были вооружены, 2) состояли в комитете по управлению кораблем, 3) привязывали груз к телам погибших офицеров, перед тем как бросить их в море, 4) стреляли из пушки по миноносцу (жертв при этом не было) и 5) участвовали в перестрелке в момент

усмирения бунта (тогда стреляли почти все, находившиеся на палубе, но это, конечно, самое серьезное из обвинений, не связанных с убийствами)818.

Приведем пару примеров.

Матрос П. И. Пенкевич был расстрелян за следующие действия: «а) будучи вооружен перед началом бунта, в сопровождении 2 человек отнял у часового, стоявшего у денежного сундука, ящик патронов, ходил на паровом катере с винтовкой в погоню за таранным баркасом, стрелял из 47-мм орудия по миноносцу „Летучий", б) состоял в комитете для управления кораблем, в) незадолго до бунта собирал с команды деньги на революционный комитет».

Другой матрос — А. Ф. Кудряшёв казнен за то, что: «а) состоял в комитете по управлению кораблем, б) стрелял по миноносцу „Летучий“ из 47-мм пушки, в) донес бунтовщикам о готовящемся подавлении мятежа»819.

Число казненных опять, как по свеаборгскому и кронштадтскому делам, оказалось больше, чем погибших от рук повстанцев.

★★★

Разговор о Столыпине невозможен без рассказа о смертных казнях, вынесенных по приговору военных судов.

Впервые идея судить революционеров военно-полевыми судами была выдвинута главным военным прокурором Павловым в декабре 1905 г. Но тогда она была отклонена правительством во главе с Витте820.

Летом 1906 г. к необходимости быстрой расправы над бунтовщиками пришел уже сам Николай II. 6 июля в одной из резолюций он написал: «...Мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления, — иначе они являются актамимести и холодной жестокости4.

В бумагах, написанных по этому поводу до 12 августа 1906 г. (т. е. до дня взрыва дачи премьера), правительственные чиновники

в лице министра юстиции И. Г. Щегловитова и даже самого Павлова хоть и с осторожностью, но всё же высказываются против рекомендаций царя821.

Через двое суток после кровавой драмы на Аптекарском острове Николай II вновь — и уже в более категоричной форме — возвращается к своей прежней точке зрения. Он пишет Столыпину: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. <...> По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех»822.

Тогдашний товарищ министра внутренних дел В. И. Гурко в своих мемуарах утверждает: конверт с запиской императора был доставлен премьеру прямо во время заседания правительства, а ее текст произвел огромное впечатление. Гурко полагает, что жесткость предложений царя «не совпадала с намерениями Столыпина, всё еще мечтавшего справиться с революцией мерами конституционными»823.

Мы, однако, думаем, что Гурко ошибается и письмо Николая II полностью отвечало настроениям премьера. Сам Столыпин в послании великому князю Николаю Николаевичу от 10 февраля 1908 г. свидетельствует, что военно-полевые суды введены по его почину824. А. В. Герасимов приводит рассказ Столыпина о его беседе с П. Н. Милюковым в конце июня 1906 г. Тогда лидер кадетов, по словам будущего премьера, так рассуждал о возможных действиях либерально-думского кабинета против крайних революционеров — т. е. тех, кто выйдет за рамки установленных законом свобод: «Если надо будет, мы поставим гильотины на площадях и будем беспощадно расправляться со всеми, кто ведет борьбу против опирающегося на народное доверие правительства»825.

Столыпину понравилась эта мысль, и он сказал Герасимову: «Гильотины не гильотины, а о чрезвычайных мерах подумать можно»826.

Военный министр А. Ф. Редигер, прекрасно знавший всю кухню исполнительной власти, именно премьера считал инициатором введения военно-полевых судов и апологетом многочисленных казней в ответ на революционный терроризм. Редигер прямо винил Столыпина в жестокости и мстительности827. О приводимых военным министром фактах, доказывающих правильность его суждения, нам еще предстоит поведать ниже.

Чиновник МВД С. С. Онгирский, неоднократно встречавшийся с премьером, вспоминал: «Революционеров, казалось, он люто ненавидел, и видел в них чуть ли не всё зло, и ко всем им

Разумеется, человек, у которого от взрыва бомбы едва не погибли дети, имел полное право на ненависть к тем, кто устроил это покушение. Но понятие «революционер» — необычайно широкое, и члены БОМ — лишь очень небольшая часть тогдашнего революционного слоя. Между тем законодательство о военно-полевом правосудии затрагивало куда более глобальные вопросы, нежели месть конкретной террористической группе.

Утвержденные 19-20 августа 1906 г. «Высочайшие повеления» об учреждении военно-полевых судов были опубликованы только 25 августа, на следующий день после пространного правительственного сообщения829. В самом начале этого документа перечислялись террористические акты, совершенные летом 1906 г. различными революционными организациями — ПСР, БОМ, Боевой организацией ППС («Польская социалистическая партия — революционная фракция» во главе с Ю. Пилсудским)830.

Потом декларировалось: «...Злодейства должны пресекаться без колебаний, <...> если государство не дает им действительного отпора, то теряется самый смысл государственности. Поэтому правительство, не колеблясь, противопоставит насилию силу».

Далее утверждалось, что обыкновенное судопроизводство «не дает возможности достаточно быстрой репрессии за преступления, выходящие из ряда обыкновенных». В связи с этим учреждаются военно-полевые суды с особыми полномочиями. Затем

шла многозначительная фраза, к которой мы еще вернемся при анализе речи Столыпина во II Государственной Думе в защиту военно-полевой юстиции: «...Болезнь, которую переживает наше Отечество, вызвала необходимость приспособления к нейгосударственного организмас целью побороть зло без ущерба дляжизненности государства»831.

Дальше в сообщении говорилось, что «борьба с крамолой» есть лишь средство «обеспечения свободы жить и трудиться», а цели правительства — это «проведение в жизнь освободительных реформ»832, некоторые из которых — свобода вероисповедания, гражданское равноправие, неприкосновенность личности, расширение местного самоуправления — действительно выглядели очень либеральными833.

Генерал-губернаторам или другим главноначальствующим в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны, предоставлялись следующие права: «...В тех случаях, когда учинение лицом гражданского ведомства преступного деяния является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании, предавать обвиняемого военно-полевому суду»834. Что это за «случаи», в «повелениях» не разъяснялось.

Распоряжение о предании суду следовало в течение суток после совершения преступления. Получив эту бумагу, начальники гарнизонов, отрядов, главные командиры или командиры портов учреждали военно-полевой суд. Туда входили пять человек из числа строевых офицеров. Один из них должен был председательствовать на суде. Каких-либо юридических знаний от этих людей не требовалось. Разбирательство начиналось сразу после формирования суда, проходило при закрытых дверях и должно было длиться не более двух суток. Адвокатов подсудимым не полагалось; защищать себя они могли только сами. Более того, ни в одном из документов о военно-полевых судах не упоминается прокурор — он тоже отсутствует в этом учреждении835.

Приговор — конечно же, к смертной казни (судя по приложенному к инструкции от И сентября 1906 г. образцу836) — немедленно

Из того же секретного письма военного министра также следует, что Николай II потребовал от начальствующих лиц безусловного применения законодательства о военно-полевой юстиции. Администраторы, допускавшие отступление от этого, несли ответственность непосредственно перед монархом840.

Столыпин в своем циркуляре от 6 сентября 1906 г. не отстает от императора. Премьер заявляет, что начальствующие лица должны проявлять самую решительную энергию «в пользовании предоставленными им чрезвычайными полномочиями для борьбы с крамолою». Позже он добавляет: «...Лишь неуклонное применение принятой меры может привести к желательным результатам и обеспечить надлежащую силу и быстроту репрессии за преступления, выразившиеся в вооруженных нападениях на должностных и частных лиц, а также в разбоях, грабежах и насилиях»841.

Здесь впервые приводится список деяний, за которые следует судить военно-полевым судом. В другом месте циркуляра Столыпин пишет о захвате виновного на месте преступления, что тоже означало некоторую конкретизацию оснований для военно-полевой юстиции842.

Новые уточнения на этот счет появляются в циркуляре премьера от 9 октября 1906 г. Там от имени всего Совета министров разъясняется, что военно-полевым судам могут предаваться только лица:

«а) учинившие убийство, разбой, грабеж и нападение на часового или военный караул, а также вооруженное сопротивление властям и нападение на чинов полиции и на всех вообще должностных лиц и б) изобличенные в противозаконном изготовлении, приобретении, хранении, ношении и сбыте взрывчатых веществ или снарядов»843.

Кроме того, в циркуляре объявлялось, что предание военно-полевому суду допустимо, «главным образом, если преступник задержан или застигнут на месте преступления, при самом совершении последнего или непосредственно по его учинении»844.

С одной стороны, в этом правовом акте несколько ограничивался возможный произвол военно-полевой юстиции. А с другой — деяния, указанные Столыпиным в пункте «б» (о взрывчатых веществах), согласно тогдашнему уголовному законодательству не влекли за собой смертную казнь845. Получалось, что правительство расширило сферу применения высшей меры наказания.

Впрочем, по свидетельству помощника командующего Петербургским военным округом М. А. Газенкампфа, 16 декабря 1906 г. Столыпин издал циркуляр, исключающий смертные приговоры в военно-полевых судах по деяниям, обозначенным в пункте «б» его предыдущей инструкции846. Но казненные на основании прежнего распоряжения уже имелись847.

«Повеления» о военно-полевых судах были приняты уже после роспуска I Государственной Думы. Согласно статье 87 Основных законов Российской империи 1906 г. после созыва новой Думы эти нормы в двухмесячный срок должны были быть оформлены в виде законопроекта и внесены на ее утверждение. В противном случае они теряли юридическую силу.

II Дума начала работать 20 февраля 1907 г. и, следовательно, у Столыпина было время до 20 апреля 1907 г. для внесения закона о военно-полевых судах848. Он не сделал этого — возможно, понимая, что такой правовой акт не будет поддержан Думой. Таким

образом, 20 апреля 1907 г. военно-полевые суды для гражданских лиц перестали существовать849.

Вопрос о том, сколько человек было казнено за почти восемь месяцев функционирования военно-полевой юстиции, сильно запутан. Официальная статистика дает цифру в 683 казненных850. Адвокат и бывший военный юрист Н. И. Фалеев, проанализировав по данным телеграфных агентств итоги деятельности военно-полевых судов с момента их образования до 1 февраля 1907 г., насчитал примерно 950 смертных приговоров. Правда, он сам отмечает, что некоторые телеграммы агентств могли путать приговоры военно-полевых и военно-окружных судов851.

Отметим сразу, что в случае с

★★★

В связи с деятельностью военно-полевых судов и роли во всём этом Столыпина возникают по меньшей мере три законных вопроса:

1) Могли ли строевые офицеры, не имеющие никакого юридического образования, за 48 часов объективно разобраться в сути дела? Это тем более важно, что само распоряжение начальствующего лица о предании человека военно-полевому суду уже сковывало волю новоявленных судей, фактически предрешая признание подсудимого виновным и его смертную казнь.

2) Все ли казненные действительно были виновны в тех преступлениях, за которые их осудили на казнь? Не преувеличена ли тяжесть их деяния?

3) Как сам Столыпин относился к практике работы военно-полевых судов?

Ответ на первый вопрос очевиден — конечно, никакого объективного разбора дела в военно-полевых судах быть не могло. По сути, всё решалось уже самим фактом, что такой-то начальник решил такое-то лицо судить военно-полевым судом. Знаменитый адвокат и член кадетской партии В. А. Маклаков абсолютно резонно утверждал во II Думе 12 марта 1907 г.: «Где найдете вы подчиненных офицеров, которые решатся сказать генерал-губернатору: „Вы находите, что преступление так очевидно, что нет надобности в самом суде, а мы находим, что это неправда: преступления не было“. Для того чтобы так ответить, нужно иметь то гражданское мужество, которого требовать невозможно»855.

Другой известный адвокат и кадет Н. В. Тесленко в той же II Думе называл военно-полевую юстицию комедией, когда «уже обреченного на смертную казнь человека подвергают моральной пытке, ведя его якобы на суд и заставляя переживать эту ужасную процедуру». Впервые создана такая форма судебного процесса, на который правительству стыдно пустить не только адвоката, но и прокурора — т. е. лицо, состоящее на государственной службе856. По мнению Тесленко, это вообще не суд, а «расправа людей озлобленных, людей, потерявших голову, не знающих, что делать, потерявших равновесие, <...> кровавая месть, которую творили по всей Руси с августа месяца»857.

Сложно что-либо добавить от себя к оценкам этих блестящих юристов.

По второму вопросу. Согласно статистике, которую приводил в своей статье Фалеев еще в 1907 г. (а ничего более подробного с тех пор не появилось), на смертную казнь осуждались в основном за совершенные убийства и покушения на них, вооруженные сопротивления, разбои, грабежи, нападения на часовых и полицейских, хранение бомб858. Но понять, насколько адекватны были обвинения, например, не объявлялись ли грабежами простые кражи и не считались ли покушениями на убийство простая угроза убить или умысел без попытки исполнения, невозможно без тотального просмотра материалов судов и изучения всех сопутствующих документов.

Однако уже Фалеев сообщил факты, когда смертные приговоры никак не соответствовали правительственным циркулярам о военно-полевой юстиции.

28 сентября 1906 г. в Митаве (ныне — Елгава) — столице Курляндской губернии Прибалтийского края — троих крестьян приговорили к смертной казни за странное преступление: они явились в волостное правление, разбили окна, изорвали на мелкие клочки царский портрет, перевернули всё вверх дном и, не тронув никого из людей, спокойно ушли859.

Почти через месяц — 26 октября — в той же Митаве получили смертный приговор двое рабочих за руководство неким тайным сообществом860. Что из себя представляла эта организация, непонятно.

В Варшаве 2 ноября военно-полевой суд приговорил к расстрелу «троих агитаторов в пользу забастовки»861.

Случались и судебные ошибки, когда казненные люди впоследствии оказывались невиновными. Фалеев пишет о двух таких случаях.

этого Вернера заподозрили в соучастии, приговорили к смерти и казнили862.

19 декабря в Одессе по приговору военно-полевого суда за нападение на полицейских повесили пять человек. Позже выяснилось, что казненные не были виновны, не имели вообще оружия, а просто попались полиции под горячую руку. По данным Фалеева, мать двоих повешенных (они были братьями) «впала в буйное умопомешательство и несколько раз пыталась покончить с собой»863.

Никто не был наказан за эти ошибки — ни местные начальствующие лица, ни офицеры, заседавшие в военно-полевых судах.

Третий вопрос — как оценивал Столыпин деятельность военно-полевых судов.

Тут источники не вполне согласуются между собой. В феврале 1907 г. премьер давал интервью П. А. Дементьеву (псевдоним — Тверской), публицисту и предпринимателю, родившемуся в России, но давно жившему в Америке и приобретшему там немалую известность и авторитет. В разговоре с ним Столыпин в ответ на вопрос о военно-полевых судах заявил: «Что же касается исключительных методов, то это тяжелый крест, который мне приходится нести против воли»864.

Учитывая ту роль, которую играл Пётр Аркадьевич при создании военно-полевой юстиции, а также суждения премьера о чрезвычайных мерах, как уже приведенные выше (в том числе в главе о покушении на Дубасова), так и приводимые ниже, позволительно усомниться в искренности сказанного им журналисту из демократической страны. Очень возможно, что это говорилось специально для западного читателя.

Подлинное отношение премьера к военно-полевым судам и — шире — к репрессиям, насильственным мерам и смертной казни показывает его речь во II Думе 13 марта 1907 г. В ней Столыпин, защищая военно-полевую юстицию, в частности, сказал: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. <...> Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. <...> Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца,

вы его убиваете. <...> Нет законодательства, которое не давало бы право правительству приостанавливать течение закона, когдагосударственный организмпотрясен до корней, которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это, господа, состояние необходимой обороны... Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества»865.

После этого премьер подбавил ложку меда в бочку дегтя, заявив: «...Такого рода временные меры не могут приобретать постоянного характера; когда они становятся длительными, то, во-первых, они

В конце речи Столыпин вернулся к оправданию военно-полевых судов и выразил надежду, что Россия умеет отличить «кровь на руках палачей от крови на рукахдобросовестных врачей,применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой —исцелить трудно больного»867.

Похвально, что премьер всё же считал военно-полевую юстицию временной мерой, но, как покажет будущее, репрессии и казни, которых чаще всего ничем — даже «государственной необходимостью» — оправдать было нельзя, продолжились и после 20 апреля 1907 г. И роль Столыпина в этом деле была направляющей и ключевой.

Резюмируем воззрения премьера на проблему взаимоотношения государства и личности, как они выразились в речи 13 марта 1907 г. и еще ранее в правительственном сообщении от 24 августа 1906 г. Для Столыпина государство есть организм, имеющий свою целостность, жизненность, могущий болеть и страдать. Его надо охранять от гибели, лечить, исцелять, холить и лелеять. Во имя государства можно приостанавливать все законы и ставить его целостность выше целости теорий. Однако теории эти, между

прочим, — это право на жизнь и свободу человеческой личности, которая на самом деле одна только — а не государство — и живет, и страдает, и болеет, и умирает. По Столыпину же, убийство людей во имя здоровья государственного организма приравнивается к действиям добросовестных врачей, исцеляющих тяжело больного.

Мы совершенно согласны с Маклаковым в его выводах об идеологии, которой придерживался Столыпин: «...Преклонение перед государственной пользой и „волей“ как перед высшей инстанцией — „великая ложь“ нашего времени. Она является там, где так называемое общее благо признается верховной ценностью. Она лежит в основе всех ужасов нашего времени, тех злодеяний, при помощи которых советская власть восстанавливала русскую государственность, а германские оккупанты „создавали“ Европу»868.

Из множества трагических историй, связанных с военно-полевыми судами, едва ли не больше всех потрясла современников гибель двух девушек — А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой Впрочем, вместе с ними были казнены еще три человека, но именно эти девушки стали символом жестокосердия власти.

Дело состояло в следующем. Военная организация ПСР в Кронштадте в 20-х числах августа 1906 г. выделила из себя боевую дружину во главе с М. А. Тубелевичем и решила убить коменданта крепости А. А. Адлерберга и председателя Временного военного суда В. А. Томашевича. Основание — жестокость, проявленная ими при вынесении смертных приговоров участникам восстания 19-20 июля. Полиция узнала о замысле боевиков, поэтому им не удалось выследить своих жертв. Адлерберг отсиживался дома, а Томашевича хорошо охраняли869.

Тогда план был изменен. К Тубелевичу обратились через посредников сами матросы, которых должны были судить 17 сентября. Они предложили через сочувствующих солдат из караула передать им бомбу. Затем один из подсудимых должен был

пронести ее в зал судебного заседания и бросить в судей. Акт был самоубийственный — погибнуть должны были все находящиеся в зале: и сами подсудимые, и Адлерберг, обычно присутствовавший на суде, и прочая сановная публика870.

Однако сделать что-либо до 17 сентября оказалось невозможным из-за чрезвычайных мер охраны871. Как уже рассказывалось ранее, 19 матросов были приговорены к смерти и 21 сентября расстреляны, причем их казнь сопровождалась жестокими эксцессами.

Но предстояли еще суды над другими участниками восстания, и новая группа матросов попросила Тубелевича вернуться к старому замыслу. Руководитель дружины связался с несколькими нижними чинами из крепостных батальонов, которые согласились передать подсудимым снаряд. Предполагалось, что следующее судебное заседание будет 2 октября, поэтому утром этого дня в Кронштадт приехали Тубелевич и курсистка Высших (Бестужевских) женских курсов в Петербурге Венедиктова. Последняя не была членом боевого отряда, но решила помочь боевикам. Она и привезла бомбу, которую на конспиративной квартире передала канониру одного из батальонов крепостной артиллерии.

К тому времени, благодаря информации вошедшего в доверие к Тубелевичу рабочего Архипа — осведомителя охранки, за ним и Венедиктовой пристально следили. Поэтому по выходе из квартиры они были схвачены872. Тогда же в Петербурге арестовали и остальных членов дружины, в том числе еще одну курсистку Бестужевских курсов — Мамаеву. На нее полиция вышла, наблюдая за Тубелевичем, с которым Мамаева вместе ездила в Кронштадт 29 сентября873.

Было решено придать девять человек — восьмерых членов боевого отряда и Венедиктову — военно-полевому суду. Он состоялся в Кронштадте 14 октября и приговорил пятерых — Тубелевича,

Венедиктову, Мамаеву, двух военных (в том числе указанного канонира) — к расстрелу*. Еще четыре человека получили различные сроки каторги. По свидетельству одного из подсудимых — П. Т. Ефимова, все судьи были пьяны как во время суда, так и позже — в момент окончательного оглашения приговора. Решение о казни, по его словам, было принято заранее и продиктовано Адлербергом874.

Между тем даже исходя из циркуляров Столыпина приговор выглядел крайне сомнительно. Никакого террористического акта не случилось, и имело место не покушение на убийство, а только приготовление к покушению. Правда, трое из подсудимых хранили и перевозили взрывчатые вещества, но указание предавать за это военно-полевому суду поступило 9 октября, а все подсудимые были арестованы раньше — 2 октября. Получилось, что циркуляру от 9 октября была придана обратная сила, что было спорно с юридической точки зрения.

Наконец, Мамаева вообще ни с какого боку не должна была попасть на военно-полевой суд, ибо не имелось никаких данных, что она когда-либо перевозила или хранила снаряды, а арестовали ее в Петербурге, т.е. далеко от места совершения преступления, если считать таковым передачу бомб в Кронштадте и присутствие при этом.

Расскажем о личностях самих девушек.

Анна Венедиктова — почему-то называвшая себя Галиной — родилась в 1884 г. в Борисоглебске Тамбовской губернии. Ее отец, чиновник почтово-телеграфной конторы, умер в 1894 г., и вся семья — Анна, ее мать Анастасия Фёдоровна и бабушка — остались без всяких средств. Заботу о пропитании взяла на себя мать, ставшая швеей и работавшая не покладая рук, что дало возможность любимой дочери получать образование875. В 1904 г. она окончила Борисоглебскую женскую гимназию876 и приехала в Петербург, где поступила на

скорее полная блондиночка, светлоокая, с ореолом светлых волос вокруг круглого личика. Взгляд ясный, спокойный, такие же спокойные, неторопливые движения»878. Очень хорошенькая внешне879, «веселая хохотушка», «шалунья с пушистыми белокурыми волосами» и большими голубыми глазами880 — такой запечатлелась Венедиктова в памяти Зубелевич. По ее мнению, Венедиктова была отнюдь не революционеркой, а обычной милой барышней. Любила петь украинские песни и романсы, развешивала открытки по стенам своей комнаты, веселилась, дурачилась, красиво одевалась881. Обожала своего жениха — Д. Г. Безюка, арестованного за участие в революционной деятельности и сидевшего в «Крестах», навещала его в тюрьме882. Чтобы помочь ему, вместе с Мамаевой обращалась за помощью к известному адвокату В. В. Беренштаму883. Помимо жениха, с революцией ее связывали две подруги-курсистки — А. М. Мамаева и Л. А. Стуре (будущий член ЛБО).

Когда зашла речь о том, кто перевезет бомбу в Кронштадт, возникла кандидатура Венедиктовой как человека «вполне чистого» в глазах полиции. Везти снаряд Венедиктова согласилась с удовольствием — в ее глазах это было интересным развлечением, формой озорства.

Стуре, снаряжавшая веселую барышню в страшную дорогу, сказала ей: «Галя, ты знаешь, что грозит тебе, если тебя поймают с бомбой?» На это Венедиктова как-то несерьезно ответила: «Знаю — казнят» — и добавила: «Как странно — см[ертная] каз[нь] — совсем не представишь себе этого». Потом она бросилась к зеркалу, с удовольствием посмотрела на свой нарядный вид и воскликнула, обращаясь к Стуре: «Как красиво ты устроила мне волосы»884.

К своему аресту Венедиктова отнеслась так же легкомысленно, как и ко всему остальному. Она ожидала для себя каторги или ссылки, поэтому через тюремную контору попросила у матери шубу. Когда Венедиктовой объявили, что шуба ей не понадобится, она страшно обрадовалась, решив, что дело ограничится только тюрьмой.

Кто-то из жандармов, жалея Венедиктову, прислал ей в камеру цветов и сластей. Она стала кричать через окно камеры другим заключенным женщинам: «Товарищи, сегодня пирушку устроим — у меня много всякой еды!» Узнав, от кого у нее гостинцы, они возмутились: «Галя, неужели ты примешь от этих людей что-ниб[удь] в подарок?» Венедиктова смутилась — ведь коробки уже были распечатаны. Сконфуженная, она отослала всё обратно885.

В Петербургском охранном отделении — а Венедиктову на несколько дней привозили из Кронштадта в Петербург — ей дали свидание с матерью886. Когда в связи с предстоящим судом ее опять увозили в Кронштадт, ей впервые почудилось что-то страшное. Но всё же и тогда она не думала о смертном приговоре — он явился неожиданностью для нее. Венедиктова не могла поверить в то, что на следующий день ее не станет, выглядела очень взволнованной, плакала887. После суда Венедиктову и Мамаеву посадили в одну камеру. Хотя Мамаева была на три года моложе подруги, она относилась к ней как к младшей сестре и старалась чем могла облегчить ее последние часы. Чтобы взбодриться, обе девушки пели песни888.

14 октября в прощальном послании к Безюку Венедиктова писала: «Хотя я и приготовляла себя к мысли о смерти, но всё-таки не ожидала, признаться. Не могу реально представить себе, что завтра в это время меня уже не будет. Больше всего мысль о матери. Но я уверена, что жить без меня она не станет. Ведь я единственное, что привязывало ее к жизни. <...> Влетела я случайно. Жизни жаль, я ведь не жила еще»889.

Затем следовала приписка Мамаевой: «Прощай, дорогой Дем-ко! Судьба так тесно связала меня с Галей, моей славной, дорогой девочкой, что и умрем мы вместе. Галюська держит себя молодцом. Гордись ею».

А дальше шло добавление Венедиктовой с последними словами любимому: «Прощай, деточка. Теперь я совершенно покойна.

Венедиктова после приговора послала телеграмму матери, желая встретиться с ней еще раз, но по каким-то причинам телеграмму не доставили адресату. При этом Анастасия Фёдоровна находилась в Кронштадте и безуспешно хлопотала о последнем свидании с дочерью891.

«Дорогая моя мамуля! Что с тобой будет, голубка моя, радость моя? Прощай. Не тоскуй, дорогая, мне так тяжело, как о тебе подумаю. <...> Я иду на смерть бодро. На моей совести нет ничего. <...> Я умираю ни за что. Сейчас я чувствую себя бодро, поем с Настей, смеемся. <...> Жить вот хочется — я ведь не жила еще, ну да всё равно: смерть-то когда-нибудь придет. Исполни мою последнюю просьбу — живи, мама. <...>

Прости, прости меня, радость моя. Живи во имя мое. А всё-таки больно умирать. <...> Если тебе тяжело жить... то делай как знаешь. Но не нужно насилий над собою. Дорогая моя, милая моя, переживи стойко это страшное горе. <...>

Прощай. Бабушку <...> всех, всех горячо, горячо целую. Тебя же, мою дорогую, целую со всей силой моей любви. <...> Прости, прощай. <...> Прощай, милая, дорогая»892.

В коротком письме к товарищам Венедиктова прежде всего заботилась о матери: «...Поддержите мою мать, моя последняя просьба — не материально, а нравственно, ведь я у нее единственная цель жизни. Помогите ей перенести этот удар. Она совсем одна, зайдите к ней»893.

Анастасия Мамаева по многим чертам характера была полной противоположностью Венедиктовой — и, может быть, именно поэтому они и дружили, дополняя друг друга.

Мамаева родилась в 1887 г.894 в Ярославле в купеческой семье, проникнутой монархическими настроениями895. Окончив в 1905 г.

местную женскую гимназию, она приехала в Петербург и поступила на Бестужевские курсы896. Вскоре увлеклась эсеровскими идеями и стала участвовать в деятельности ПСР, сперва выполняя разные технические поручения, а потом — работая в военной организации897.

Мамаева получила самое строгое религиозное воспитание. Это сформировало ее духовный облик, определило манеру поведения и закалило волю. Она всегда была серьезной, сдержанной, основательной, дисциплинированной и преисполненной чувства долга898. Высокого роста, худощавая, хрупкая, физически слабая, склонная к чахотке, она поражала своим энтузиазмом, неутомимостью и самоотверженностью899. Могла работать для революции по 13 часов в сутки, обходясь почти что без еды и

При этом в Мамаевой совсем не было нетерпимости и холодного фанатизма. Она вызывала общие симпатии, и трудно было не поддаться ее обаянию901.

По свидетельству Зубелевич, уже сама внешность Мамаевой располагала к ней: «По-детски розовеющие щеки с пушком, мягко доверчивое, открытое лицо с трогательно-невинным отливом какой-то вдумчивой грусти, такое глубоко правдивое, чистое, просветленное»902.

Во многом похожее описание Мамаевой дает не оставившая своего имени «бестужевка»: «У нее было удивительное выражение глаз: немного грустное и серьезное. Личико ее дышало необыкновенной трогательностью, и хотелось на нее без конца смотреть, ее беречь, любить и нежить. <...> Улыбка ясная, широкая, открытая»903.

Посвящая революционному делу почти весь день, Мамаева находила время и для заботы о больных и бедствующих товарищах904. Знавшая Мамаеву курсистка рассказывает о случае, когда обсуждался вопрос о помощи одному рабочему, испытывавшему материальную нужду. Никто из собравшихся не хотел заниматься благотворительностью, да еще за счет партийных денег. Лишь Мамаева сразу же отдала для нуждающегося три рубля905.

Сдержанность и серьезность не мешали ей почти всегда быть свежей, веселой и оживленной. Любила она музыку и иногда даже играла — правда, довольно средне — на рояле с одной подругой в четыре руки906.

В вопросах теории, по мнению окружающих и по собственному признанию, Мамаева не отличалась образованностью и на роль пропагандистки не претендовала907. Вообще чрезвычайно скромная и начисто лишенная самомнения и тщеславия, она считала себя посредственной «в смысле умственного развития»908. Впрочем, Зубелевич сообщает, что Мамаева самостоятельно, по капитальным трудам, пыталась изучать аграрный вопрос, испещряя тетрадь длинными рядами цифр. Но, конечно, к эсерам ее влекли не эти цифры, а общие принципы ПСР и более всего — жажда кипучей деятельности909.

В мае 1906 г. Мамаева ездила в Кронштадт и почти месяц прожила на одной квартире с Зубелевич, будучи ее помощницей в деле пропаганды910. Поражение Кронштадтского восстания и последующие расстрелы повстанцев были для нее настоящей драмой, тем более что некоторых погибших — прежде всего Константина Иванова — она знала лично911. Когда формировался отряд Тубелевича, он попросил военную организацию ПСР найти ему надежную помощницу, без которой сложно было обойтись в Кронштадте в деловом отношении. Зубелевич жалела юную Мамаеву и не стала ее рекомендовать, чтобы не подвергать риску.

Однако Тубелевич, слышавший о Мамаевой много хорошего, сам встретился с ней и был очарован ею. Скоро она сделалась его ближайшим сотрудником912.

После задержания Мамаева оказалась в «Крестах». Моральное состояние узницы сначала было крайне тяжелым — разгром дружины поразил и ошеломил ее своей неожиданностью. Затем Мамаева пришла в себя, стала общаться с сокамерницами. Но смертной казни она, конечно же, не ожидала913.

Узнав о случившемся, в Петербург 7 октября приехала ее мать, но свидания с дочерью ей не дали. Потом — в день суда и расстрела — мать находилась в Кронштадте, и опять ей не разрешили увидеть дочь914.

10 октября Мамаеву перевезли в Кронштадт915, а дальше был суд, который она бойкотировала, считая «унизительным принимать участие в подобной комедии»916. Итогом явился расстрельный приговор. В прощальном письме к товарищам Мамаева, в частности, говорила: «Не хочется уходить — слишком мало (я это чувствую) сделала я для жизни. <...> Прощайте! И если мне не пришлось, то вам желаю поскорее увидеть день победы, день освобождения народа от ига рабства <...> Теперь жду смерти. Я счастлива отдать свою жизнь за святое дело освобождения народа»917.

В другом послании — к приятельнице, не участвовавшей в революции, — она более лирична: «Милая Аня! До свиданья! Мы с тобой больше не увидимся: нас завтра расстреляют <...> Я умру со спокойной душой. Единственное облачко — это горе моих родителей. Передай привет товарищам, которых увидишь, скажи им, как я их люблю всех вместе и каждого (в отдельности) порознь. Желаю тебе оставаться такой же хорошей, какой ты была до сих пор. Целую тебя»918.

Казнь должна была совершиться ранним утром 15 октября на кронштадтском форте №6. Еще накануне вечером в тюрьму

явились священники, но девушки отказались их принять919. В половине пятого утра арестанток вывели из камеры и приказали переодеться в специальное платье. Обе смертницы просили дать им умереть в своих обыкновенных костюмах: «Не одевайте на нас белых саванов». Но им не разрешили920. Переодевание происходило прямо в присутствии стражи921. Затем их повели к месту расстрела, где уже находились Тубелевич и двое военных922.

Венедиктова была чрезвычайно возбужденной, держала себя вызывающе, пыталась обращаться к солдатам (это были драгуны). С распущенными волосами, с горящими глазами, вся сверкающая как электрическая искра — она производила сильное впечатление на расстрельную команду. Мамаева шла спокойно, тихо, неслышно, не выказывая никаких эмоций923. Однако ее выдержка поражала окружающих еще больше, чем горячность подруги. Офицер, видевший казнь и потом описывавший ее, скажет о Мамаевой: «Это герой»924.

Осужденных привязали к специальным столбам, а их лица закрыли специальными повязками-капюшонами. Раздался залп — то ли один925, то ли сразу несколько926. Когда дым рассеялся, перед глазами присутствующих предстала следующая картина: Венедиктова и трое мужчин склонились всем телом вниз, удерживаемые лишь веревкой. Они были мертвы. Но Мамаева, раненная только в ногу, продолжала стоять. У нее хватило сил сорвать с себя повязку и окинуть взором трупы своих товарищей927.

Откинув назад капюшон, она глядела прямо на драгун. Они были настолько потрясены, что не могли в нее выстрелить — рука не поднималась. Уже упоминавшийся офицер свидетельствовал, что, если бы у солдат была бы хоть какая-то возможность, они освободили бы ее928.

Прозвучал приказ стрелять. Драгуны, привыкшие всё же подчиняться командирам, дали новый залп. На сей раз Мамаева упала вниз на веревку. Ее короткая жизнь завершилась929.

Тела убитых были положены в

Родители долго не могли ничего узнать о судьбе своих дочерей. Матери Венедиктовой и Мамаевой подали 16 октября 1906 г. прошения на имя директора Департамента полиции с просьбой предоставить им необходимые сведения.

Мать Венедиктовой — Анастасия Фёдоровна — в частности, писала: «Я была в Кронштадте и обращалась там в жандармское управление и к г[осподину] коменданту крепости. Но нигде мне ничего не сообщили. Сегодня в Главном военном суде мне указали обратиться в Департамент полиции. Поэтому обращаюсь к Вам с просьбой сообщить мне, где находится моя дочь и в каком положении ее дело»931.

Письмо матери Мамаевой — Агнии Константиновны — более эмоционально: «В Кронштадте мне ничего не сказали: судится ли она, осуждена ли, где она находится, жива или нет. Прошу Ваше Превосходительство уведомить меня о судьбе моей дочери, ради Бога! Скажите мне, где мое дитя, ради Бога! А также прошу о разрешении свидания с ней»932.

К тому времени телеграмма о казни девушек от 15 октября уже поступила в Департамент полиции. Несмотря на это, обеим просительницам было устно объявлено, что их дочери преданы военно-полевому суду за подготовку покушения на Адлерберга и сведения об исходе дела они могут получить в канцелярии Кронштадтского временного генерал-губернатора933.

Мать Мамаевой только 19 октября в комендатуре Кронштадта — после ее настойчивых требований — известили наконец о расстреле дочери934. В какой день о гибели Анны Венедиктовой узнала Анастасия Фёдоровна Венедиктова, неизвестно. Из-за тяжелейших переживаний она потеряла трудоспособность, а на

руках у нее оставалась собственная мать. Узнав о бедственном положении Анастасии Фёдоровны, слушательницы Бестужевских курсов стали из своих небольших средств платить ей ежемесячную пенсию — 35 рублей. На эти деньги она и жила до 1918 г.

В 1918 г. курсы были закрыты, и тогда Анастасия Фёдоровна выхлопотала себе пособие за смертью мужа. Однако оно было ничтожно — 3 рубля в месяц. В сентябре 1924 г. мать Венедиктовой обратилась в Борисоглебскую страховую кассу с заявлением, в котором просила назначить ей пенсию за революционные заслуги ее дочери935. Эта просьба была удовлетворена, и с июня 1925 г. она получала пособие в размере 40 рублей ежемесячно, а с июня 1933 г. эта сумма увеличилась до 60 рублей936. 18 сентября 1933 г. Анастасия Фёдоровна умерла от ожогов вследствие пожара937.

Безюк продолжал любить Венедиктову до конца своих дней. Вопреки ее предсмертной просьбе, он не смог забыть о ней и быть счастливым. Получив известие о гибели невесты, Безюк заболел психически и в полной мере так и не оправился938. После 1917 г. он стал историком, написавшим несколько неплохих книг и статей, посвященных палачам, тюрьмам и казням в царской России939. Тема эта, конечно же, явилась следствием его личной трагедии. Все эти работы подписаны псевдонимом «Венедиктов». Умер он в Ленинграде во время блокады 20 января 1942 г.940

На всех, кто знал казненных девушек, их смерть оказала потрясающее, огромное воздействие. В частности, Стуре, дружившая

с обеими, дала себе клятву отомстить за них941, попросилась в ЛБО и уже в январе 1907 г. сделалась членом отряда942. А ненависть к правительству и лично к Столыпину у многих эсеров и им сочувствующих приобрела какой-то запредельный, мистический характер.

* * *

Помимо военно-полевых судов, смертные приговоры в период премьерства Столыпина выносились военно-окружными судами. В этих судах решение принимали военные судьи, а не строевые офицеры. В процессе участвовали адвокаты, а вынесенный приговор подлежал утверждению командующим местным военным округом. Последний мог своей волей заменить смертную казнь тем или иным сроком каторжных работ.

Сколько всего было казнено людей по приговорам военноокружных судов с июля 1906 по начало сентября 1911 г.? Опубликованные цифры сильно расходятся между собой, особенно за 1906-1908 гг. К тому же данные за 1906 и 1911 гг. не разделяются по месяцам.

Приведем все имеющиеся версии статистики казней за 1906-1908 гг.

Версия 1. Сведения, сообщенные Департаментом полиции в III Государственную Думу943. Они совпадают с теми цифрами, которые предоставило министерство иностранных дел российскому посольству в Великобритании летом 1909 г.944:

за 1906 г. — 144 человека, за 1907 г. — 456 человек, за 1908 г. — 825 человек. Всего — 1425 человек.

Версия 2.Сведения Главного военно-судного управления военного министерства, приведенные в 1909 г. в газете «Право»:

за 1906 г. — 236 человек, за 1907 г. — 627 человек, за 1908 г. — 1330 человек. Всего — 2193 человека.

Версия 3. Статистика известного либерального юриста О. О. Грузенберга:

за 1906 г. — 225 человек, за 1907 г. — 624 человека, за 1908 г. — 1340 человек. Всего — 2209 человек.

Версия 4. Сообщение помощника начальника Главного тюремного управления министерства юстиции М. М. Боровитинова на Вашингтонском тюремном конгрессе в 1910 г.:

за 1906 г. — 144 человека, за 1907 г. — 1139 человек, за 1908 г. — 825 человек. Всего — 2608 человек945.

Данные о казнях за 1909 г. также различаются — 543946, 545947, 547948 или 717949 человек.

Сведения за 1910 г. не разнятся между собой ни по каким источникам — 129 человек950. За 1911 г. существуют две версии — 58951 или 73952 человека.

Таким образом, если за каждый год суммировать только наименьшие цифры из различных версий, то получается, что по приговорам военно-окружных судов за 1906-1911 гг. было казнено минимум 2155 человек. При этом, разумеется, сюда не входят жертвы карательных отрядов — в частности, в Прибалтике, — часто убивавших людей без суда или с незафиксированными официально элементами судопроизводства.

Как отметил знаменитый юрист М. Н. Гернет, цифры повешенных и расстрелянных в России за один только 1907 или 1908 г. значительно превышали количество казненных во всех европейских и американских государствах вместе взятых. А число казней в России за 1908 г. превосходило более чем в 21 раз количество казненных в этом

Общее число всех погибших — 6057 человек.

Выскажем некоторые соображения по поводу приведенной статистики убийств и казней.

2) Смертные казни, как известно, назначались не только за осуществленные убийства, а за массу других преступлений -покушение на убийство, подготовку к покушению, разбой, грабеж, участие в вооруженном восстании, сопротивление властям с оружием в руках и — как в случае с военно-полевыми судами — за противозаконное изготовление, приобретение, хранение, ношение и сбыт взрывчатых веществ.

3) Можно ли, сопоставив число жертв, сделать вывод, какая из сторон была гуманней и милосердней? Царская власть вела свой кровавый поединок не с каким-то одним революционным сообществом. Таких организаций было много — а) ПСР; б) БОМ и местные группы максималистов; в) различные анархистские боевые группировки; г) ППС; д) армянская партия «Дашнакцутюн»; е) финляндская партия активного сопротивления и немало других. Никакого единого террористического движения в России не было. То, что по моральным соображениям считали недопустимым центральные боевые структуры ПСР, могли себе позволить некоторые эсеры на местах956. У различных максималистов и анархистов, не говоря уже о национальных организациях,

занимавшихся террором, были — в большинстве своем — весьма далекие от ПСР правила и принципы. Эсеры, по их собственным подсчетам, за 1906-1911 гг. убили 98 должностных лиц и полицейских агентов1, а сколько членов ПСР за эти годы повесили или расстреляли? Эти цифры не установлены, но, думается, что статистика тут явно будет не в пользу правительства.

Руководящая и направляющая роль Столыпина в военноокружном правосудии проявлялась гораздо больше, чем в военно-полевых судах. Хотя он был одним из их инициаторов и рассылал соответствующие циркуляры, но напрямую в деятельность этих учреждений всё же не вмешивался, лишь однажды высказав свое мнение по делу о покушении на Дубасова. С военно-окружными судами всё обстояло совсем иначе.

Редигер, ведомство которого курировало военную юстицию, пишет о Столыпине: «...Он для получения смертных приговоров предавал сотни людей военному суду. <...> Постановления о передаче дел в военный суд поступали ко мне периодически целыми пачками на печатных бланках за подписью товарища министра Макарова».

Однако и этого премьеру показалось мало. Редигер свидетельствует: «Опасаясь смягчения смертных приговоров со стороны утверждавших их временных генерал-губернаторов (все — из войсковых начальников), он секретной инструкцией потребовал, чтобы они их не смягчали без его разрешения, перелагая, таким образом, на них ответственность за свои (Столыпина) постановления»2.

Напомним, что Редигер — это министр правительства Столыпина, убежденный монархист и консерватор, а вовсе не либерал или какой-нибудь оппозиционер, заинтересованный в дискредитации премьера.

Имеется немало опубликованных документов, подтверждающих правоту Редигера.

Ивич М.Статистика террористических актов, совершенных партией социалистов-революционеров. С. 379-389.

В июле 1907 г. недовольство Столыпина вызвал командующий Казанским военным округом генерал от инфантерии И. А. Карасе. В секретном письме к Редигеру от 28 июля 1907 г. премьер сообщил последнему несколько ужасающих, на его взгляд, фактов:

1) За прошедшие месяцы 1907 г. Казанский военно-окружной суд оправдал большинство лиц, обвинявшихся в преступлениях «против должностных лиц» или в похищении «казенного имущества для революционных целей»;

2) 21 человеку суд вынес смертный приговор, но при этом ходатайствовал о замене им смертной казни другим наказанием;

3) Карасе, входя в предварительные сношения с ним — Столыпиным, заменял всем подсудимым смертную казнь различными сроками каторжных работ957.

Далее шел следующий пассаж:

«Признавая, что подобный исход рассмотрения военноокружным судом дел о лицах гражданского ведомства, передаваемых в военный суд в видах ограждения общественного порядка и спокойствия,исключает самую необходимость изъятия таковых из общего порядка подсудностии что постоянные, предварительно конфирмации приговоров, обращения ко мне генерала от инфантерии Карасса за заключением по вопросу о желательности удовлетворения возбуждаемых названным военным судом ходатайств о смягчении вынесенных им смертных приговоров ставят меня, за неимением в моем распоряжении подлинных дел, в необходимостьв ущерб интересам поддержания общественного порядка и спокойствия соглашаться на смягчение участи осужденных...»

Наши выводы из данного текста таковы:

1) дела действительно передавались в военно-окружные суды преимущественно для вынесения смертных приговоров;

2) премьер был уверен, что помилование осужденных к смертной казни наносит ущерб общественному порядку и спокойствию;

3) требуя усиления репрессий в отношении обвиняемых военно-окружным судом, Столыпин не интересовался содержанием дел и степенью доказанности вины, т.е. сам характер обвинения уже автоматически решал для него судьбу подсудимого.

Еще более выпукло эти воззрения премьера предстают в его письмах к великому князю Николаю Николаевичу в январе-феврале 1908 г. Их тема — излишняя мягкость и либеральность помощника великого князя генерала от инфантерии Газенкампфа, которому Николай Николаевич передоверил право утверждения смертного приговора или замены его на иное наказание.

Беренштам, являвшийся защитником многих подсудимых в военно-окружных судах, встречался с Газенкампфом лично и вел с ним переписку. Он приводит следующие слова генерала: «Я вообще против смертных казней, <...> а в особенности там, где человек сам не убивал... Надеюсь только, эти мои слова не попадут в газеты...»960

По рассказам Беренштама, Газенкампф всегда тщательно знакомился с существом каждого дела, выслушивал доводы адвокатов — чаще всего обращавшихся к нему письменно — и при малейшей возможности заменял смертную казнь на каторжные работы, а также часто уменьшал и срок каторги, иногда даже заменяя ее ссылкой. Пользуясь особым положением своего начальника, генерал не согласовывал свои постановления с кем бы то ни было, включая премьера961.

Вопрос о том, какими мотивами руководствовался Газенкампф и придерживался ли он в действительности столь гуманных взглядов, как заявлял Беренштам, весьма сложен и неоднозначен.

Когда речь шла о серьезных террористических актах, генерал утверждал все смертные приговоры (за одним исключением — дело членов БОМ Н. С. Климовой и Н. А. Терентьевой, но там решение о смягчении наказания было принято на самом верху962). Именно он утвердил смертную казнь Коноплянниковой и почти

всем членам ЛБО, казненным по приговору Петербургского военно-окружного суда. Более чем вероятно, что в этих делах у него и не было выбора. Однако в послании к великому князю Николаю Николаевичу от 4 февраля 1908 г. Газенкампф ставит себе в заслугу, что «ни ходатайства, ни угрозы не вынудили меня на помилование» убийцы Мина и других должностных лиц. Генерал не без гордости прибавляет: «Все эти злодеи и злодейки

Газенкампф в этом же письме вспоминает, что в октябре-декабре 1906 г. он давал военно-полевым судам указание «беспощадно приговаривать к смерти всех изобличенных в приготовлении бомб и других адских машин»963. Когда Столыпин склонился к отмене этой меры, генерал «настаивал на необходимости уничтожения бомбистов» и был обескуражен тем, что не смог убедить премьера в своей правоте964. Свое кредо Газенкампф обозначил такими словами: «Беспощадная смерть политическим и уголовным злодеям; помилование всем неуравновешенным, увлеченным на путь преступления вихрем революции и вызванного ею настроения»965.

Послание генерала великому князю написано в защиту от обвинения со стороны Столыпина в либеральности, и, конечно, старый лис (ему было уже 65 лет) в этом документе всячески старается выставить себя жестким и решительным охранителем режима. Но полностью выдумать все факты своей «беспощадности» он не мог — ведь Николай Николаевич и премьер хорошо помнили, каковы были мнения и дела Газенкампфа в столь недавнее время. Другое дело, что сложна душа человеческая, и один и тот же чиновник, вчера бывший безжалостным, сегодня может стать милосердным. Тем более что смягчение наказания осуществлялось генералом в отношении людей «маленьких», совершивших либо уголовные деяния, либо государственные преступления, не имевшие серьезного политического значения.

Военный юрист Р. Р. фон Раупах, неоднократно встречавшийся с Газенкампфом по делам службы, поясняет, что он «не отягчал своей совеститакими казнями, которые, в силу тяжести совершенных преступлений, не являлись бы неизбежными»4.

Но даже относительная гуманность Газенкампфа вызвала резкое неприятие Столыпина. К тому же премьер вообще считал генерала источником либеральных настроений среди офицеров столичного округа966.

27 января 1908 г. Столыпин написал письмо великому князю Николаю Николаевичу, где вначале высказывает мысль, что такая мера, как предание военному суду преступников, уличенных «в нападениях на должностных лиц, чинов полиции и войск и в тягчайших посягательствах на жизнь и имущество обывателей», «достигает своей цели лишь при неуклонном проведении ее по всей строгости закона (читай — смертной казни. —Г. К.)...»

И продолжает: «Всякое в этом отношении колебание <...> подрывает необходимую для подавления проявлений еще не прекратившейся смуты уверенность в безусловной целесообразности этого мероприятия, так как допущенная в одних случаях снисходительность — в других может порождать мысль о неуместности строгой кары...»

Далее Столыпин пишет самое главное: правительство поставлено в затруднительное положение тем, что Газенкампф часто смягчает осужденным следуемое «по закону наказание», т. е. виселицу967. Премьер ставит в вину генералу тот факт, что после казни 18 октября 1907 г. Е. П. Рогозинниковой тот утвердил лишь один смертный приговор, в остальных же девятнадцати случаях казнь была заменена другими наказаниями. И при этом лишь в тринадцати из этих эпизодов имелось ходатайство Петербургского военно-окружного суда о смягчении приговора968.

Великий князь потребовал у Газенкампфа письменного ответа для передачи Столыпину. Генерал в уже упомянутом выше послании написал следующее:

1) Петербургский военно-окружной суд беспощаден и строг, и если он просит о замене казни другим наказанием, то ему — Газенкампфу — не нужно оправдываться в том, что эти просьбы уважены;

2) два лица, совершивших грабеж, помилованы генералом ввиду их «чистосердечного признания и отсутствия кровопролития»;

3) еще двум, тоже виновным в грабеже, казнь заменена каторжными работами вследствие того, что крови пролито не было;

Генерал также добавил, что ни в одном из этих преступлений не имелось какой-либо политической подкладки969.

Столыпина не удовлетворили объяснения Газенкампфа. Наведя дополнительные справки, премьер 10 февраля 1908 г. обратился к Николаю Николаевичу с новым письмом. В нем заявлялось:

1) Генерал не имеет права устраняться от ответственности за замену смертных приговоров, если таковая последовала по ходатайствам военно-окружного суда. Он должен контролировать деятельность военно-судебных учреждений и не относиться к их просьбам формально970.

2) Недопустимо милосердие к участникам грабежей: «Грабительство и разбой <...> должны быть уничтожены беспощадно, и ввиду этого никакое снисхождение к деятелям такого рода <...> не должно иметь места».

Свои размышления по этому поводу Столыпин закончил такой фразой:

«Исходу этих дел я не могу не придать особого значения, опасаясь деморализующего влияния слабости репрессии именно в этих случаях на чинов полиции, нравственная поддержка коих при несении ими столь тяжелой в настоящее время службы является прямой обязанностью правительства».

На полях документа сохранились ответы Газенкампфа на три из четырех обвинений Столыпина, предназначенные, скорее всего, для великого князя.

По первому обвинению: «Я вполне ясно высказал, что считаю долгом вникать в каждое дело, следов[ательно], относиться к приговорам и ходатайствам суда не формально»972.

По третьему обвинению, о деле Резцова: «Выяснилось, что Резцов ранил городового неумышленно, не нападал на него, а только отстреливался, не целясь, когда спасался бегством. Выяснилось также, что Резцов к революционной организации не принадлежал»; о делах остальных лиц, которым были заменены смертные приговоры: «И на это были вполне уважительные причины, не говоря уже о полном раскаянии виновных и отсутствии кровопролития».

По четвертому обвинению: «Были серьезные уважительные причины. Достат[очно] сказать, что на суде выяснилось, что убийцей был неразысканный брат Яна Пальма, а не он»973.

Со вторым обвинением Газенкампф спорить не стал, вероятно, полагая, что он всё сказал на этот счет еще в письме от 4 февраля.

Позиция Столыпина предельно ясна: если смертные приговоры не утверждаются — это плохо, если утверждаются — хорошо. Обстоятельства преступления, реальная вина или невиновность подсудимого и даже наличие жертв — всё это не играло для премьера никакой роли. Вот уж кто подходил к делу формально! А ведь речь шла о жизни и смерти конкретных людей.

Добиться отставки Газенкампфа или устранения его от курирования военного правосудия на территории Петербургского военного округа Столыпин не смог. Здесь он потерпел поражение, спасшее от виселицы многих людей.

* * *

Подводя итоги темы «Столыпин и смертная казнь», мы выражаем полную солидарность со словами, написанными спустя

две недели после кончины премьера — 20 сентября 1911 г. Их автором был П. Б. Струве — полу-либерал, полу-консерватор, далекий уже тогда от какого-либо сочувствия революции. Он, признавая целый ряд достоинств Столыпина, отметил тем не менее, что тот не был способен оздоровить государство моральными средствами. И в подтверждение своей мысли добавил: «Это сказалось в его, на мой взгляд, чисто

Замечательно писал Струве в 1911 г. Жаль только, что впоследствии его точка зрения изменилась и в 1926 г. его уже нисколько не смущал премьер, «при помощи Ф. В. Дубасова и других людей того же типа жестокой и властной рукой подавляющий революцию». Находясь в эмиграции, Струве видел идеал в народном представительстве, «над которым будет витать столыпинский дух охранения и творчества»975. Легко забыл он о том, во что выливалось подобное «охранение», — о пролитой Столыпиным крови, о виселицах, расстрелах, страданиях родственников и друзей погибших. Тем, кто хочет представить себе реальный облик столыпинского «охранения и творчества», лучше всего почитать превосходную статью В. Г. Короленко о смертных казнях, ставших при Столыпине «бытовым явлением»976. Она написана в 1910 г., но запечатленные там кошмары поражают воображение и сегодня — даже после всех ужасов тоталитарных режимов XX века.

Картину остальных репрессивных мер премьера лаконично и ярко обрисовал единомышленник Струве А. С. Изгоев; «...В провинции печать оказалась отданной всецело беспредельному произволу администрации <...> Общественные организации, просветительные общества, профессиональные союзы гибли одно за другим <...> Аресты, обыски, высылки были повседневным явлением»977.

То, что всё это действительно было «нормою жизни», свидетельствует и Маклаков. Он же упоминает про жестокие побои, истязания и пытки в местах заключения978. Об этом отчасти будет рассказано в последующих разделах нашего исследования.

Столыпина, как уже писалось, считают воплощением прямоты и честности. Скажем несколько слов, как всё обстояло на самом деле.

В своей речи во II Думе 6 марта 1907 г. Столыпин, как и ранее в правительственном сообщении от 24 августа 1906 г., анонсировал множество либеральных начинаний и реформ. Здесь были: правовое государство, свобода совести, неприкосновенность личности и жилища, тайна личной переписки, судебные преобразования в виде допущения защитника к предварительному следствию, введения состязательного начала в обряде предания суду, установления институтов условного осуждения и условного досрочного освобождения979.

Всё это, казалось бы, очень хорошо, но, во-первых, ничего из предложенного — кроме института условного досрочного освобождения — не воплотилось в жизнь980. А во-вторых, возникает резонный вопрос: как весь этот провозглашенный, хотя и не осуществленный либерализм сочетался с практикой военно-полевых и военно-окружных судов, бесчисленными смертными казнями по их приговорам, повседневными арестами, обысками, высылками, избиениями в тюрьмах и т. п.?

★★★

В завершение приведем две цитаты из Льва Толстого. Первая из них напрямую касается оценки личности Столыпина и сделана в неотправленном письме к премьеру от 30 августа 1909 г.: «...По теперешней Вашей деятельности Вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет история, имя Ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи»981.

Вторая цитата — дневниковая запись Толстого от 4 марта 1857 г. Она не имеет никакого отношения к Столыпину, который

даже не появился еще на свет, но как будто специально относится к нашему времени, когда он стал кумиром и национальным героем.

Посетив гробницу Наполеона в Доме инвалидов в Париже, Толстой написал: «Обоготворение злодея ужасно»982.

Попытки выслеживания П. А. Столыпина

Трауберг собрал отряд на совещание. Он сказал, что выполнить поручение ЦК будет очень сложно, и добавил: «Одно мы твердо знаем <...> — это необходимость для Столыпина выезжать в Царское Село к царю для докладов. Из этого обстоятельства и будем исходить при налаживании слежки».

Затем Трауберг предложил следующий план. Одна группа боевиков ведет свое наблюдение в районе Зимнего дворца (где проживал премьер), а вторая снимает квартиру или несколько комнат в доме, окна которого выходят на подъезд Царскосельского (ныне — Витебского) вокзала. Если удастся установить время поездок Столыпина на вокзал, то это чрезвычайно упростит подготовку покушения. Если же выяснится, что премьер ездит к императору другим путем, то придется вырабатывать новую диспозицию.

Всё было сделано так, как намечал Карл. Однако ситуация складывалась для ЛБО неудачно. Первая группа, едва приступив к слежке около Зимнего дворца, была вынуждена уйти оттуда: там оказалось слишком много охранников. Ее перевели вести наблюдение на самом вокзале. Вторая группа сняла комнаты в удобном для обзора месте. В каждой из них находились по два человека, которые, периодически меняясь, следили за дорогой. Прошло десять дней, но никто из них не видел выездов Столыпина983.

Члены отряда порядком устали и, как и в деле Павлова, подозревали ЦК ПСР в том, что тот опять намеренно поставил перед ними практически невыполнимую задачу. Впрочем, такого отчаяния, как тогда, всё же не было, ибо все верили в способность Трауберга найти выход из самого затруднительного положения984.

Фельдмана немедленно снять комнату вблизи Царскосельской железной дороги, куда должен прийти состоящий в ПСР солдат-железнодорожник из бригады, обслуживающей вокзал. Назначенный пароль для начала разговора: «Привет от Ивана Ивановича!» — «Он мой друг»985.

Фельдман поселился в комнате на Рузовской улице. Через несколько дней явился тот солдат, о котором говорил Карл. После обмена паролями завязалась беседа. Железнодорожник рассказал, что ему всегда известно время отбытия специальных поездов в Царское Село. За два часа до этого в их бригаду поступает предписание подготовить состав из двух вагонов и паровоза. Но к паровозу, приготовляемому для Столыпина — в отличие от других, — неизменно прицепляется лишь один вагон.

Далее солдат поведал, что премьер уже давно не ездит к царю с платформы Царскосельского вокзала, а либо проходит через одну из калиток в заборе, окружающем вокзал, либо доезжает в автомобиле по Лиговской улице до места в открытом поле, где его ожидает поезд. Регулярности в поездках Столыпина к императору нет. Для того чтобы оперативно передать в ЛБО информацию о выезде премьера, железнодорожник должен иметь возможность в любой момент видеть Фельдмана. Последний тут же заверил солдата, что начиная со следующего дня не будет выходить из своей квартиры ни на минуту.

В тот же день на собрании отряда в общежитии Политехнического института Фельдман сообщил Траубергу и всем боевикам о рассказе железнодорожника. Трауберг тут же предложил новый план. Он состоял из следующих пунктов:

1) Как только

2) После этого боевики распределяются по двум группам. Меньшая из них сосредотачивает свое внимание на калитках забора, окружающего вокзал, причем из-за возможного наличия сотрудников полиции следует прогуливаться там с непринужденным видом. Более значительная группа ведет наблюдение на Лиговской улице.

3) При уходе на место действия оружие с собой не берется, ибо пока речь идет лишь о разведке.

Спустя шесть дней к Фельдману явился железнодорожник и передал, что поезд премьера скоро поедет в Царское Село. За полчаса до его отправления члены ЛБО начали наблюдение. Группа, следившая за калитками у вокзала, сразу же наткнулась на множество агентов охранки. Стало ясно, что они ждут Столыпина. Все боевики, выполняя указание Карла, шли деловой походкой на большом расстоянии друг от друга и так же уходили обратно. Приблизиться к премьеру у вокзала не представлялось возможным, тем более что было непонятно, через какую калитку он пройдет987.

Спустя неделю ситуация повторилась. А вот на третьей неделе, приблизительно 20 января, Столыпин решил-таки ехать по Лиговской улице. Собравшиеся там члены ЛБО находились, как и было условлено, далеко друг от друга. Минут за пятнадцать до назначенного времени дорога стала наполняться полицейскими служителями, которые, как выразился Фельдман, «словно в какой-то сказочной феерии выходили из переулков и закоулков». Затем боевики услышали звуки приближающихся машин. Фельдман свидетельствует: «Я оглянулся и увидел, как издали с бешеной скоростью направляются в нашу сторону три автомобиля с сильными прожекторами, широко освещающими улицу. Первый и третий автомобили были набиты агентами охранки, а в среднем сидел Столыпин»988.

У членов ЛБО, наблюдавших эту картину, появилась непоколебимая уверенность, что премьер не уйдет из их рук. Трауберг решил, что достаточно еще двух наблюдений на Лиговской улице, чтобы попытаться устроить покушение. Решено было на днях собрать отряд, конкретизировать план, приготовить снаряды и выбрать участников. Фельдман продолжал постоянно находиться в своем жилище. Солдат еще один раз приходил к нему, чтобы известить о предстоящем выезде Столыпина, но на этот раз тот уехал через калитку на вокзале. Однако боевики не отчаивались, будучи убеждены, что он еще не раз проедет по удобному для них маршруту989.

Но внезапно ситуация резко изменилась к худшему для ЛБО. К Фельдману пришел Трауберг и сообщил, что только что получил указание устроить встречу представителей ЦК и ЛБО

на следующий день в четыре часа. Цель свидания — передача отряду касающегося его постановления.

У Карла именно на этот час была назначена важная встреча, поэтому он попросил Фельдмана сходить на явку в ЦК990.

Фельдман пишет, что, придя в назначенное место, он застал там члена ЦБО В. М. Сулятицкого — того самого вольноопределяющегося 57-го Литовского полка, который лично вывел Савинкова из Севастопольской тюрьмы в ночь с 15 на 16 июля 1906 г. Сугубо официальным тоном Сулятицкий объявил: ЦК поручил ему довести до сведения ЛБО, что подготовка покушения на премьер-министра изымается из ведения отряда, а все связи и наработки должны быть как можно скорее переданы в ЦБО. А перед ЛБО ставится другая задача — организовать убийство командира 3-го армейского корпуса (у Фельдмана ошибочно — командующего войсками Виленского военного округа) генерал-лейтенанта П. К. фон Ренненкампфа.

После этих слов наступило длительное и мучительное молчание. Собравшись с духом, Фельдман спросил: «Знает ли Центральный комитет, в какой стадии находится у нашей боевой организации дело Столыпина?»

Сулятицкий ответил: «Не знаю».

Фельдман нервно воскликнул: «А если мы не подчинимся этому крайне вредному и недопустимому решению Центрального комитета?»

На это Сулятицкий сказал: «Это ваше дело».

Уходя со встречи, Фельдман заявил Сулятицкому, что отряд примет все меры к тому, чтобы объявленное им постановление было отменено991.

Тут надо внести некоторые уточнения. Сулятицкий был арестован в Петербурге 21 января 1907 г. под именем мещанина Т. С. Гронского992. Между тем, если следовать Фельдману, описанное свидание состоялось позднее. Значит, либо мемуарист сильно затянул события, развивавшиеся более стремительно, либо он имел встречу не с Сулятицким, а с каким-то другим человеком, представлявшим ЦК. Второй вариант кажется нам более вероятным.

Как бы то ни было, Фельдман в этот же день вечером пришел на собрание ЛБО и поведал членам отряда о своем разговоре с эмиссаром ЦК. Его сообщение потрясло присутствующих. Потом начался обмен мнениями. Наибольшую поддержку получило следующее предложение: требовать от ЦК отмены принятого постановления, а в случае отказа — просить отсрочить его хотя бы на две недели, чтобы успеть довести до конца дело Столыпина. Альтернатива — роспуск ЛБО.

Трауберг, выслушав своих товарищей, во многом согласился с ними, но добавил, что, как ни тяжело бросать хорошо надаженную работу, надо думать и о партийной дисциплине. В окончательном варианте обращения ЛБО в ЦК осталась только первая часть предложений боевиков, а о возможном расформировании отряда речь уже не шла.

Эсеровский ЦК не пересмотрел своего решения и не согласился пойти на уступки. Карл вынужден был передать все имеющиеся у него связи по данному делу в ЦБО993.

Глава этой группы Л. И. Зильберберг, подобно Траубергу, пользовался сведениями сочувствующих эсерам лиц из разных учреждений. У него имелся свой человек среди низших служащих Зимнего дворца, который готов был дать условный сигнал в момент, когда премьер выйдет на прогулку. Поэтому всерьез рассматривался план нападения на Столыпина в саду дворца, куда должны были проникнуть члены ЦБО994.

Возможно, это же лицо или кто-то другой иногда сообщал Зильбербергу сроки выезда премьера в Царское Село и приезда его обратно. В одном из таких случаев наблюдатели из отряда расположились на улицах возле Зимнего дворца и видели отъезжающие автомобиль и карету, но понять, где именно находился Столыпин, не смогли995. В какой-то из январских дней, получив известие о предстоящем возвращении премьера в Зимний дворец, группа даже предприняла попытку покушения. Двое боевиков — Никитенко и бывший член ЛБО Б. С. Синявский — с двумя бомбами ждали Столыпина на Обводном канале. Однако информация оказалась ложной, и премьер мимо них не проехал996.

Зильберберг был арестован 9 февраля 1907 г.997 После этого ЦБО возглавил

Таким образом, ЦБО в меньшей степени продвинулся к успеху, нежели ЛБО. Весьма вероятно, что, если бы эсеровский ЦК не отнял это дело у ЛБО, Столыпин не дожил бы до открытия II Государственной Думы 20 февраля 1907 г.

2.4. Подготовка покушения на генерала П. К. Ренненкампфа

Ренненкампф был приговорен ПСР к смерти как руководитель карательной экспедиции в Забайкальской области в январе-апреле 1906 г., когда по приговору учрежденного им Временного военного суда было казнено 18 и отправлено на каторгу или в тюрьму 93 человека, абсолютное большинство которых не было боевиками и не действовало с оружием в руках1. Еще 30 октября 1906 г. в Иркутске эсер Н. В. Коршун бросил в Ренненкампфа бомбу, которая не разорвалась. На следующий день — 31 октября — Коршун по приговору военно-полевого суда был казнен на виселице999.

Историю подготовки покушения на Ренненкампфа подробно рассказывает Калашников, и хотя его сведения не дублируются никакими другими источниками, нет оснований сомневаться в достоверностиосновной канвыего изложения.

ЛБО в первой декаде февраля 1907 г.1000 узнает, что Ренненкампф на днях приезжает на поезде в Петербург для доклада

Николаю II. Лев Синегуб предлагает следующий план: несколько членов отряда из сибиряков поодиночке приходят в этот момент на Николаевский вокзал и, приблизившись к Ренненкампфу с трех сторон, берут его в кольцо. Генерал будет застрелен кем-либо из них. А потом боевики, взорвав надетые на них пояса с динамитом, уничтожат его офицеров и адъютантов: взрывчатки должно хватить, чтобы начисто снести всё в радиусе пятнадцати шагов1001. Участие сибиряков в этом акте носило принципиальный характер: они должны были продемонстрировать всему миру, что Сибирь не сломлена.

Анализируя спустя тридцать лет события тех дней, Калашников пишет: «Что за фантастическая вещь — верить, что у тебя есть право убивать другое человеческое существо, что всякое преступление позволительно, если оно совершается во благо всех людей! Я был настолько убежден в своем моральном долге уничтожать слуг царя, что всякое иное соображение о добре и зле отметалось напрочь. Правда была на нашей стороне. Если она выторговывает у нас наши жизни в обмен на жизни врагов, значит, это единственно разумно и прекрасно».

Мемуарист продолжает: «Как растение, встретившись с препятствием на пути своего роста, совершает изгиб, так и мы были искажены странными обстоятельствами своей эпохи. Наша доброта приняла форму изобретения методов уничтожения тех, кого мы ненавидели так, что мир запомнит нас как символ мести. Смерть за смерть! Как иначе объяснить предложение Жоржа (кличка Синегуба в ЛБО. —Г. К.)— добрейшего из нас — взорвать троих товарищей, только чтобы убить генерала Ренненкампфа? Этот план не вызвал ни единого возражения. Напротив, его горячо одобрили, и эстет Жорж получил большое почтение за то, что его придумал»1002.

Трауберг, однако, вносит в план некоторые поправки, делающие возможным благополучный уход одного или двух исполни-

поскольку: 1) Ренненкампф в это время находился в Сибири и не получал еще никакого назначения в европейской части России; 2) названные Калашниковым участники дела не могли заниматься им в ноябре: Фельдман был всецело занят подготовкой террористических актов против Дубасова и Павлова, а Синегуб и Измайлов еще не входили в ЛБО.

телей. Боевиками были утверждены — конечно, с их полного согласия — Калашников, Фельдман и Измайлов1003.

Наконец от одного эсера, работавшего телеграфистом на железной дороге, поступила информация, что поезд Ренненкампфа придет в тот же день в 23 часа1004.

В 20 часов в петербургской квартире, где жил Калашников, собрались все участники дела, а также Трауберг и Велтистов. Последний надел на боевиков пояса с динамитом. Всё было просто, кроме разве что некоторой театральной бравады при прощальном рукопожатии. Впрочем, Калашников отметил, что «лицо Карла, обычно такое суровое, выражало внутреннюю боль. Его глаза были очень нежны, когда он давал нам последние наставления».

Трауберг сказал следующее: «Помните, товарищи, что на вокзале вы должны держаться подальше друг от друга. Даже не смотрите друг на друга, но в то же время координируйте между собой все свои движения. Сосредоточьте свое внимание на Сергее (Калашникове. —Г. К.)и генерале. Сергей идет первый. Если он достигает успеха, вы вдвоем уходите прочь; если нет, вторым идет Дмитрий (Фельдман. —Г. К.),а если терпит неудачу и он, тогда Измайлов. Генерал не должен вырваться из кольца смерти, и ничто не должно воспрепятствовать вам исполнить свой долг. <...> Я буду на вокзале, возле вас»1005.

В четверть десятого боевики вместе с Траубергом прибыли на вокзал и разместились в залах ожидания. Когда до прихода поезда Ренненкампфа оставалось полчаса, Калашников направился к платформе: «Было холодно, дул ледяной ветер, всё тело дрожало от возбуждения. Мой внимательный взгляд выхватывал картины: здесь остановится поезд; там по платформе катится толпа людей и железнодорожных служащих. Всё мирно. Внезапно я поразился отсутствию жандармов и шпионов (последних обычно легко было опознать по бегающим воровским глазкам). Где же они? Они всегда слетались, как стервятники на поле боя, задолго до прибытия особы, которую им поручено охранять. „Что случилось? Что случилось?“ — спрашивал я себя. <...> Хотя не было ни малейших признаков ожидания особого генеральского поезда, мы упрямо продолжали ждать... ждать на холоде».

Неожиданно рядом с Калашниковым появился Карл и прошептал: «Иди домой». То ли сведения телеграфиста оказались ошибочными, то ли Ренненкампф отложил свой визит в Петербург. Террористы испытывали чувство неловкости, старались не смотреть друг на друга, словно до некоторой степени были виноваты в том, что генерал не приехал1006.

Они все вернулись на квартиру Калашникова, где техник снял с них опасное снаряжение. Затем Трауберг и Фельдман уехали последним поездом в Финляндию, Калашников и Измайлов остались вдвоем. И как же сложна и противоречива душа человека: у боевиков, только что сознательно шедших на верную смерть, началось прямо-таки настоящее ликование от того, что они остались в живых!

Далее, по Калашникову, происходило следующее:

«— Да, дружище, выпьем! Выпьем за наше возвращение к жизни — и за жизнь! — сказал я бодро, наполняя темно-красным вином два

Мы чокнулись и опорожнили их одним залпом, после чего сидели молча, пряча стыдливые улыбки. Затем нас обоих одновременно охватило желание говорить, делиться друг с другом забавными историями из нашего прошлого, всякими детскими шалостями. Мы болтали и пили вино, пока не опорожнили бутылку.

Отправляясь в постель, я всем своим существом ощущал сумасшедшую радость от каждого мгновения своей жизни, от своего здорового тела. Измайлов выразил то же чувство, когда, гася свет, произнес меланхолическим тоном:

— Я чувствую себя, как приговоренные к казни, когда они вдруг получили отсрочку. Смерти не избежать, они понимают это, но хорошо, что не сейчас, не сегодня... Да, жизнь кажется человеку прекрасной штукой. Эх, как же чертовски я счастлив сейчас! Хочется не спать, а танцевать и петь. Ты не презираешь меня за это, Сергей?

— Нет, — отвечал я пылко, — за что? Мне тоже чертовски хорошо!

Это была чудная ночь»1008.

Между тем эти люди вступили в отряд по собственной воле, и никто не заставлял их становится террористами-смертниками.

В воспоминаниях Фельдмана — одного из потенциальных убийц Ренненкампфа — эта история опущена. Он пишет, что мысль об убийстве Ренненкампфа у ЛБО возникала еще до поручения ЦК и сам мемуарист даже ездил на разведку в Вильно, где жил генерал-лейтенант. Выяснилось, что он проживает в дачной местности, где посторонних нет и находится много военных и агентов охранки. За Фельдманом началась слежка, от которой он в течение целого дня пытался уйти. В конце концов с помощью разных уловок Фельдману это удалось, но он пришел к твердому убеждению, что убить Ренненкампфа в Вильно невозможно. Поэтому, получив поручение от ЦК ПСР, отряд отказался от него как от невыполнимого1009.

Думается, что Фельдман перепутал последовательность событий и в Вильно он ездил уже после попытки покушения в Петербурге. Калашников сообщает, что через две недели после описанного эпизода стало известно: Ренненкампф был принят императором, а потом уехал в Виленский военный округ, куда выслеживать его мгновенно отправились Фельдман, Карташёва и Измайлов. Однако их усилия провалились, и им с трудом удалось спастись1010.

Ренненкампф был назначен командиром расположенного в Вильно 3-го армейского корпуса 27 декабря 1906 г. — с этого времени и могли члены ЛБО дожидаться его в Петербурге. Но выехал он из Иркутска лишь 20 января. Согласно запискам вдовы Ренненкампфа, он действительно представлялся Николаю II в феврале 1907 г.1011 и прибыл в Вильно только 19 февраля 1907 г.1012, т.е. накануне открытия II Государственной Думы, когда

ПСР собиралась временно прекратить террор. Поэтому и поездка Фельдмана в Вильно, скорее всего, состоялась во второй декаде февраля.

По всей видимости, Фельдман исказил события из соображений внутренней цензуры. В сталинские годы у него были основания умолчать о своем прошлом как террориста-смертника.

* * *

В этот же период (конец января — первая половина февраля 1907 г.) у ЛБО возник план убить проживавшего в Пскове генерал-лейтенанта А. А. Адлерберга — усмирителя Кронштадтского восстания 19-20 июля 1906 г. Фельдман съездил во Псков, но, узнав, что Адлерберга переводят на службу в Петербург, отменил покушение. По иронии судьбы в поезде, на котором боевик возвращался в Териоки, он ехал в одном вагоне с Адлербергом. Никаких последствий для обоих это соседство не повлекло1013.

Последним делом, которым занимался отряд до открытия II Государственной Думы, стала неудавшаяся попытка нового покушения на Ф. В. Дубасова, о чем мы уже писали выше. А после открытия Думы ЦК ПСР прекратил — вплоть до ее роспуска 3 июня 1907 г. — центральный террор1014. ЛБО на три с лишним месяца остался без работы.

2.5. Критика ЛБО со стороны одного из его бывших членов.

Личность и взгляды Елены Ивановой

Как мы уже писали, среди бумаг Б. И. Николаевского находится небольшой мемуарный очерк1015. Мемуарист, не называющий своей фамилии, утверждает, что был членом ЛБО в январе-феврале 1907 г. Его заметка носит резко критический характер в отношении отряда. Пересказывая основные положения этого документа, отметим сразу, что многие оценки и факты, содержащиеся в нем, представляются сомнительными и не подтверждаются (а иногда и прямо опровергаются) другими источниками.

Первый тезис автора данного очерка — непартийный в большинстве своем состав ЛБО. Из десяти членов отряда (вообще-то в начале 1907 г. их было не меньше одиннадцати, но, вероятно, кого-то из них мемуарист мало знал или по каким-то причинам не включил в разбираемый список) якобы лишь двое были людьми, разделявшими позиции ПСР, — сам Трауберг и один из тех, кого впоследствии осудили на каторгу за подготовку покушения на А. Ф. Редигера (т. е. Фельдман или Карташёва). У остальных мотивы прихода в террор не имели ничего общего с эсеровскими. Четверо боевиков пошли в ЛБО вследствие излишка энергии и чрезвычайно преувеличенного мнения о значимости террора для дела революции. Один пришел в отряд, желая отомстить за кого-то из погибших близких людей. Еще двое — разочарованные в жизни романтики, ставящие своей целью красивую смерть. И, наконец, один боевик обозлился на весь мир (включая начальство) из-за своей несчастной судьбы.

Об этом — озлобленном — человеке автор заметки сообщает немало: партийная кличка Пётр, к началу 1907 г. ему было 26 лет, до ухода в революцию он работал почтово-телеграфным чиновником и был уволен после забастовки в октябре 1905 г. Пётр так описывал свою жизнь и причины ухода в террор: «С того момента, как я помню себя, меня не переставали бить — сначала меня бил

Больше никто из членов ЛБО и из числа лиц, соприкасавшихся с отрядом, не упоминает про Петра. Вероятно, он пробыл в ЛБО недолго и, скорее всего, не вернулся в отряд после более чем трехмесячного перерыва в его деятельности (с конца февраля по начало июня 1907 г.). Вообще же наличие людей такого рода в ЛБО было крайне нехарактерно, о чем уже говорилось ранее.

Главная ошибка мемуариста в данном вопросе — лишенная полутонов, максималистская оценочная позиция: для него мощная эмоциональная компонента, делающая человека террористом, напрочь исключает приверженность определенной идеологии. Между тем всё это вполне может сочетаться.

Почти то же самое позволительно сказать и о главе ЛБО. Он ушел в террор во многом из мести за карательные неистовства властей в Прибалтийском крае и

Н. Егоров, убивая Павлова, в основном руководствовался местью за погибших товарищей — участников Кронштадтского восстания. Но при этом нельзя сказать, что он не был эсером по своим убеждениям.

Думается, что, когда речь идет о психологии людей из таких особенных структур, как ЛБО, идеологическая составляющая в принципе не может быть единственным мотивом их деятельности. Для того чтобы идти убивать и потом умирать, нужно иметь страстную натуру, сильные эмоции, а они скорее являются

следствием не партийных установок, а каких-либо жизненных обстоятельств.

Добавим, что два уцелевших члена отряда из состава января-февраля 1907 г. — Фельдман и Калашников — в 1917-1920 гг. приняли активное участие в революции и Гражданской войне в России, занимая эсеровские позиции.

При этом мы вовсе не утверждаем, что среди боевиков совсем не было лиц, чьи воззрения расходились с официальной линией ПСР. Так, Левенсон (о чем писалось выше) действительно не соглашался со многим в программе и тактике партии. Был и еще один «еретик», правда, сильно отличающийся от Левенсона, — В. В. Лебединцев, о котором нам еще предстоит рассказать. Однако он вступил в ЛБО в августе 1907 г.

Таким образом, сведения, сообщаемые автором указанного очерка, недостаточны, чтобы вынести заключение о «непартийности» отряда в первые два месяца 1907 г.

* * *

Второй тезис неизвестного мемуариста отчасти продолжает первую его мысль: руководство ЛБО обвиняется в легкомыслии при зачислении желающих в его ряды.

Для приема в отряд, утверждает автор очерка, требовалось только одно — наличие революционного прошлого. Если оно имелось, то в отряд брались даже 17-18-летние юнцы, и «трудно поверить, чтобы [они] отдавали себе полный отчет в том, что они творили». Автор заметки патетически восклицает: «Дело центрального террора поручалось не людям, продумавшим все существенные вопросы борьбы, людям зрелым в полном смысле этого слова и способным нести большую ответственность, налагаемую на террориста, разбирающимся в жизни, своих и чужих поступках, но — или больным, изломанным жизнью, или неглубоким по природе, или же просто детям».

В качестве примера приводится история появления в ЛБО некоего 17-летнего юноши. В провинции он попадает по эсеровскому делу в тюрьму, где вместе с другими заключенными начинает готовить побег, хотя ему грозит всего лишь высылка за пределы губернии. При попытке бегства арестанты убивают смотрителя тюрьмы и перевязывают стражу. Затем под градом выстрелов часть из них скрывается, а другая — погибает от солдатских пуль. После этого в тюремные помещения вводятся солдаты и стражники,

Скрывшийся юноша — человек пылкий и чрезвычайно энергичный — вступает в одну из областных боевых структур. Пробыв там несколько месяцев, он приезжает в Петербург и тотчас же попадает в ЛБО. Между тем прошлое этого боевика должно было — по мнению автора очерка — оттолкнуть от него: людям с такой биографией не могло быть места в серьезной боевой организации.

Однако этот юноша через несколько месяцев (надо полагать, речь идет о лете 1907 г.) умудрился сделать в ЛБО «карьеру». На общем собрании отряда решено было выделить троих человек, которые составят центр всей деятельности ЛБО. Они будут распределять между собой стоящие на очереди террористические акты и самостоятельно вести дело, докладывая на собрании только его план для утверждения. В особых случаях допускалось одобрение их действий всего лишь двумя остальными членами центра ЛБО. И одним из «центровиков» стал упомянутый юноша.

Ко всему этому требуются подробные комментарии. Во-первых, судя по сходству биографии, неизвестный мемуарист явно имеет в виду Левенсона. Правда, к январю 1907 г. ему было не 17, а 18 лет, но это расхождение не принципиально.

Во-вторых, Фельдман, вспоминая прошедшее в первой половине июня 1907 г. общее собрание отряда, свидетельствует, что в ЛБО действительно были созданы три группы для подготовки к трем различным покушениям и во главе их стали Трауберг, сам Фельдман и Карташёва1016. Но ни о какой руководящей роли Левенсона Фельдман не упоминает. Не говорит об этом и Калашников. Так что здесь неизвестный мемуарист — вероятнее всего, из-за плохой информированности — сообщает недостоверные сведения.

И в-третьих, уже по сути дела отметим, что из одного только факта участия Левенсона в плохо организованном побеге совсем не вытекала его непригодность в качестве террориста ЛБО: ведь он, согласно рассказу самого неизвестного мемуариста, обладал боевым опытом, энергией, храбростью, пылким темпераментом. И юный возраст сам по себе тоже не был помехой для вступления в отряд, поскольку в революцию и террор Левенсон ушел задолго до этого и его выбор был абсолютно сознательным. Таково было

время: большинство боевиков — во всех эсеровских боевых группах — были очень молоды. Самому Карлу к началу 1907 г. исполнилось всего лишь 26 лет.

Другое дело, что Левенсон — как следует из записок Калашникова — был сторонником моральной вседозволенности и отрицателем всех тех ценностей, за которые боролся ЛБО. Поэтому его прием в отряд действительно был ошибкой. Однако об этой стороне вопроса неизвестный мемуарист как раз ничего не пишет.

На обвинении руководства ЛБО в легкомыслии при зачислении в отряд 17-18-летних «детей» стоит остановиться особо.

Выше уже описывались правила принятия в ЛБО новых членов — оно производилось исключительно на общем собрании отряда после предварительного изучения личности кандидата. Чтобы зачисление людей в ЛБО производилось механически, исходя лишь из наличия революционного прошлого, без учета личных качеств и революционной зрелости — такого источники (Фельдман, Шнееров, Клапина, Калашников) не подтверждают.

Словно отвечая на будущие упреки в адрес ЛБО, сам Трауберг в своем заявлении на следствии 4-6 марта 1908 г. написал:

«Действительно ли партийные вожаки подхватывают выброшенных жизненной колеей людей, „наструнивают“ их и „пускают“ на террор? Подхватывать террористов не приходится, число их велико. Долго им приходится стучаться в дверь того или другого боевого отряда, прежде чем туда впустят. <...>

Клапина вела долгую и упорную борьбу с товарищами прежде, чем попала в отряд. <...> А сколько времени ждали Лебедева, Синегуб и др[угие] и сколько раз обращались к партийным учреждениям, дабы попасть в среду действующих террористов»1017.

Л. С. Синегубу при приеме в ЛБО было 20 лет, Е. Н. Лебедевой — 19 лет. Оба они ничем не подвели отряд. Наиболее юными из остальных к моменту вступления в ЛБО были: Э.-М. Я. Резовская (18 лет), П. А. Воробьёв (18 лет) и

Резовская, как будет сказано ниже, совершила грубую конспиративную оплошность, едва не приведшую к аресту руководителей отряда. Воробьёв своей невыдержанностью наряду с Н. Лиходедовым сорвал покушение на Дубасова. Так что Трауберг — в общем недурной психолог — действительно мог иногда

ошибиться. Однако во время следствия и суда Резовская и Воробьёв вели себя безупречно, не сказав ничего лишнего.

О Макарове, 13 августа 1907 г. застрелившего начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Кресты») А. А. Иванова, подробно будет говориться в соответствующей главе. Здесь только скажем, что Макаров был одним из «образцовых» террористов ЛБО: он безукоризненно вел себя как во время самого акта, так и на следствии, суде и в момент казни.

Подведем итоги. Имеющиеся факты в целом опровергают обвинения автора мемуарной заметки в адрес руководства ЛБО. Ошибки при подборе членов отряда имели место, но система приема лиц в ЛБО не была формальной и легкомысленной.

Третий тезис неизвестного мемуариста — это легкое отношение деятелей ЛБО к человеческой жизни. Он пишет: «В массе своей членами Летучки не поднимался вопрос: „Почему и на каком основании они имеют нравственное право убивать человека? Кто дал им это право?“ <...> Он казался им решенным сам собой и до того очевидным, что ежели б спросить кого-нибудь из этого рода боевиков — <...> он смог бы ответить разве только: „А разве вам это само собой не ясно? <...> Да ведь этот же человек агент правительства, а потому... о чем же здесь разговаривать!..“»

Такое восприятие людей, занимающих административные посты, вело — по мнению автора очерка — к тому, что жизнь любого, в том числе и товарища по отряду, не казалась особо ценной. В качестве доказательства приводится история с гибелью Егорова из-за отказа ЦК ПСР выделить деньги на его спасение. Мемуарист утверждает, что при более глубоком понимании ценности человеческой жизни члены отряда должны были «выйти из него, дабы не принимать на себя тяжелой ответственности за никому не нужную смерть Николая Егорова».

Что касается дела Егорова, то нами уже описывалась реакция боевиков на поведение ЦК ПСР в этом эпизоде: горе и скорбь по товарищу, с одной стороны, и негодование на бездушие ЦК — с другой. Но выйти в знак протеста всем членам ЛБО из отряда (или вообще из ПСР) означало бы бегство с поля сражения, т. е. фактически дезертирство. Это было бы то же самое, как если бы во время войны серьезное боевое подразделение самораспустилось из-за проявлений черствости и равнодушия со стороны

верховного командования. Думается, при таком максимализме любая война была бы проиграна без борьбы.

Если же говорить вообще о «нравственном праве убивать человека», то здесь автор заметки затрагивает самую проблемную сторону революционного терроризма вообще, а не только ЛБО. Отвергнув притязания государства на исключительное осуществление карательных функций, революционеры наделяют себя правом — когда «дремлет меч Закона» — самостоятельно выносить смертный приговор и приводить его в исполнение. Само собой разумеется, это происходит в обход следственных и судебных процедур, а доказательством вины зачастую служат непроверенные слухи, ангажированное общественное мнение, да и вообще «слуги царя», то есть фактически все государственные чиновники, изначально лишены презумпции невиновности. Такое положение дел и вправду ведет к инфляции представлений о ценности человеческой жизни, к ощущению собственной исключительности, к нездоровому азарту игры со смертью (одновременно в роли и охотника, и жертвы), к готовности оправдать любые прегрешения против морали, коль скоро они служат гипотетическому благу человечества.

В главе о Трауберге мы много писали о том, как нелегко давалось ему оправдание террора. Эта позиция была далека от той легковесности, которую приписывает всему ЛБО автор вышеупомянутого очерка.

Н. Колосов, одно время руководивший Летучим боевым отрядом Сибирской области и успешно организовавший убийство в Омске губернатора Акмолинской области Н. М. Литвинова, разочаровался в терроре и решил никогда больше в подобных делах не участвовать. Он пришел к выводу, что террор «ведет к моральному упадку всех причастных к нему», и как на яркий пример подобной деградации указывал на Левенсона. «Все мы

(террористы. —Г. К.)страдаем от психоза самопожертвования», — говорил Колосов весной 1907 г. Калашникову, а в «героизме», воодушевлявшем боевиков, видел «род духовной слабости». Он призывал Калашникова и Резовскую «избавиться от этой болезни и вернуться вместе с ним к нормальному образу жизни»1018.

Калашников чувствовал, что Резовская готова согласиться с Колосовым. На самого Калашникова аргументы Колосова тоже произвели немалое впечатление, но, будучи человеком чрезвычайно увлекающимся и раздираемым противоречиями, юный боевик одновременно поддавался и влиянию Левенсона.

Левенсон покорял своим безграничным фанатизмом, несгибаемой волей и железной логикой, свободной от всяких сантиментов. Перед этой логикой, пишет Калашников, отступал почти каждый, кто имел с ним дело. В период кризиса отряда сила сопротивляемости его идеям у некоторых боевиков оказалась гораздо меньшей, чем это, казалось бы, должно было быть. В частности, полностью подпал под влияние Левенсона Измайлов1019. И Калашников, летом 1906 г. с возмущением отвергший сходные идеи Зубова, на сей раз во многом признавал правоту Левенсона: «...Мой внутренний конфликт понуждал меня принять его лозунг „В борьбе с врагом оправданы все средства“. Что мог я сказать ему? <...> Мы были подобны разорившимся картежникам, готовым поставить на карту всё, что у них осталось. А последней картой в азартной игре, которую мы вели, было как можно более эффективное убийство»1020.

Калашников, однако, не был последовательным в своих радикальных настроениях и по ночам, проснувшись от тяжелого сна, часто испытывал ощущение ужаса от жизни, которую вел, и от того, что сулил ему завтрашний день: «Мне хотелось встрепенуться и куда-нибудь удрать, стать обычным человеком <...> Но я не мог. Это казалось мне предательством товарищей и той работы, которой я посвятил себя»1021.

В качестве еще одного примера осторожного отношения членов отряда к террору можно привести Елену Александровну Иванову, вступившую в ЛБО в июне 1907 г. Мещанка по происхождению, она родилась в Казани 11 сентября 1883 г.1022 С восьми

лет жила в Тифлисе. Ее семья принадлежала к передовому интеллигентному обществу, но при этом была далека от революционного движения. Родители не жалели денег на обучение дочери, которая до поступления в седьмой класс женской гимназии воспитывалась дома. Музыка, театр, частые путешествия с отцом или

В четырнадцатилетием возрасте Иванова вместе с отцом съездила в Париж. Эта поездка произвела на нее огромное впечатление. Она писала: «...Там, в галереях Лувра, я впервые поняла, что такое красота, поняла, как велик человек! Словно завеса какая-то упала, и передо мной открылся новый, ослепительно прекрасный мир. <...> Шиллер, Тургенев, Белинский — как хороша, как прекрасна может быть человеческая душа! <...> Даже на природу я взглянула другими глазами: во всём такая гармония, красота. Жизнь был.' так прекрасна, а человек так хорош!»1025

Ивановой захотелось узнать правду жизни во всём ее много образии — снизу доверху. Что такое низ, она увидела, походив по ночлежным домам и трущобам. После этого ей долго не спалось по ночам. Свои выводы она подытожила такими словами: «С одной стороны, видишь, как велик человек, а с другой — как низко он пал, в какую грязь затоптан. <...> Из этого ужасного противоречия родилось во мне то чувство возмущения и обиды за поруганное человеческое достоинство, которое привело меня сюда (в ЛБО и, как следствие, в тюрьму. —Г. К).А вместе с тем

родилась непоколебимая вера в человека, п[отому] ч[то] даже на самом низу я нашла в душе его искру Божью. И эта вера не покидала меня с тех пор; она была моей путеводной звездой»1026.

Но что нужно, чтобы не дать погаснуть искре Божьей, помочь ей разгореться? Иванова долго искала ответ и пришла к следующему заключению: цель жизни человека — познание истины, а путь к этому — наука и искусство. Она засела за книги, окончила в 1903 г. 2-ю Тифлисскую гимназию и уехала в Петербург продолжать учебу. Здесь она поступила на физико-математическое отделение Бестужевских курсов и училась на них свыше трех лет, до ухода по собственному заявлению 1 февраля 1907 г.1027

На курсах Иванова первоначально занималась лишь учебой. Отвергала «не только насильственные перевороты или террор», но и «самую мирную деятельность, раз она была нелегальна». Считала, что нельзя достичь ничего хорошего, применяя нечестные средства. Даже чтение нелегальной литературы казалось ей морально вредным, ибо ее приходится читать тайно, «а значит — лгать». Ее политические воззрения не шли дальше надежд на то, что русско-японская война сыграет роль крымской кампании 1853-1856 гг. — вскроет все язвы государственного устройства и побудит правительство к либеральным реформам. При этом она желала победы русской армии и не сомневалась в ней1028.

А дальше наступило 9 января 1905 г. — знаменитое Кровавое воскресенье. Тогда вследствие массового расстрела мирных демонстрантов погибло, по официальным и, возможно, заниженным данным, 130 человек1029. Иванову всё это ударило «как обухом по голове» — она «решительно не понимала, что заставляло правит[ельство] так поступать»1030. Затем последовали назначение известного своей жесткостью Д. Ф. Трепова товарищем министра внутренних дел, серия поражений на Дальнем Востоке. Иванова стала читать книги социально-политической тематики и постепенно пришла к выводу, что самодержавие «никогда не пойдет

на добровольные уступки» и «с грубой, дикой силой борьба возможна только силой»1031.

Однако проблема террора и — шире — революционного насилия мучила ее: «Право на жизнь — это священнейшее право человека. Ни за какое преступление нельзя лишать человека ее, а между тем революция невозможна без убийств с обеих сторон. И искупятся ли все ужасы революции тем, что она может дать?» И лишь после долгих размышлений она пришла к заключению: «...Лучше убивать, чем покорно переносить унижения и оскорбления»1032.

Походив на митинги и изучив литературу различных партий, Иванова вступает в ПСР, где первоначально выполняет разные технические поручения. Потом какое-то время работает пропагандисткой1033. В этот период Иванова окончательно становится убежденной сторонницей террористической борьбы, объясняя: «Ужасы карательных экспедиций, в[оенно]-полевых судов, гибель товарищей способствовали этому»1034.

При этом она отрицает террор «как наказание и месть» и признает его «только как средство защиты», добавляя: «Средство это крайнее и может быть применено только тогда, когда ничего уже больше не остается делать»1035.

Для Ивановой также важен тот факт, что террористический акт является следствием ясно выраженной воли народа или — если точнее сформулировать ее мысль — большинства передового общества. В качестве примера она приводит убийство Павлова, заклейменного именем палача еще в I Думе: «Истинно всенародная казнь над безумным злодеем свершилась! Кто не помнит ликования, кот[орое] вызвало это убийство! <...> Если бы я и сомневалась раньше в огромном значении террора, то дело Павлова окончательно разрушило бы все сомнения»1036.

Но и в этот момент Иванова не изжила свои колебания — они, по-видимому, остались с ней навсегда: «Ведь даже при самом ничтожном участии ты участвуешь в убийстве человека. Что дает именно мне право быть судьей? Достойна ли ты, достаточно ли

чисты побуждения, заставляющие тебя идти на это? Не толкает ли тебя чувство мести, ненависти?»1037

Тем не менее Иванова решает вступить в боевой отряд. К тому времени она уже немного знакома с Карлом и много наслышана о нем от своих товарищей. Столкнувшись с ним ближе, понимает, что прекрасно с ним сработается. А личность главы боевой структуры играет для нее огромную роль: «Не только как организатор, но и как человек он должен стоять высоко. Чтобы работать вместе, я должна была верить в него, любить и уважать его. Трауберг был таким человеком»1038.

Путь Ивановой в террор и ЛБО не был прямой линией. «Легкости» в отношении к убийству у нее не было и в помине. Ее решение стать боевиком — тщательно обдуманное и выстраданное, но даже при этом она продолжала сомневаться, понимая всю нравственную неоднозначность террористической практики.

Страстная любовь Ивановой к свободе и неприязнь к любой тирании — это ее искренние и глубокие убеждения. Забегая вперед, отметим, что большинство уцелевших членов ЛБО, включая Иванову, в 1917—1920 гг. противостояли новой, большевистской авторитарной власти.

Рефлексия по поводу оправданности насилия имела место не только у

Наверное, сложно требовать рефлексии по поводу политических убийств от всех участников борьбы, ведущейся с властью не на жизнь, а на смерть. Но людей, способных к такой рефлексии,

в ЛБО было не так уж и мало, вопреки утверждению неизвестного мемуариста.

Дело историка не судить, а понимать. Но и перед «судом истории» этим людям есть что сказать в свое оправдание. Если при всём своем нравственном идеализме они становились на путь террора, то именно потому, что в общественной и культурной ситуации того времени не могли найти иного решения своих моральных запросов. И они могли бы повторить вслед за Траубергом: «Террорист по природе человек не жестокий. К жестокости его вынуждает правительство. Он хорошо сознаетвесь ужаси глубоко чувствуетвсю жестокость террора.Но другого выхода нет, и приходится идти этим путем»1040.

2.6. Будни отряда весной и в июне 1907 г.

Попытки осуществления террористических актов против министра юстиции

И. Г. Щегловитова и министра финансов

В. Н. Коковцова

После роспуска II Государственной Думы 3 июня 1907 г. ЛБО возобновил свою деятельность. До этого в течение более чем трех месяцев члены отряда были предоставлены самим себе: эсеры на время работы Думы прекратили террор.

Относительно Трауберга есть не полностью доказанные сведения, что в этот период он принимал участие в побеге Ю. М. Зубелевич, арестованной 18 декабря 1906 г. в Петербурге.

Зубелевич задержали под именем дочери священника О. А. Насоновой в качестве делегата съезда Всероссийского железнодорожного союза — профессиональной организации, находившейся под сильным влиянием ПСР. У полиции возникли сомнения в подлинности ее документов, но паспорт при проверке оказался настоящим. После рассмотрения обстоятельств дела Особым совещанием при МВД Столыпин 8 марта 1907 г. постановил: «...Подчинить Насонову гласному надзору полиции в избранном месте жительства за исключением столиц и столичных губерний на один год»1041.

Казалось бы, Зубелевич получала легкое наказание, но существовала опасность, что при дальнейшем судебном следствии ее личность будет раскрыта. Это, в свою очередь, могло привести к многолетней каторге или даже к смертной казни за участие в Кронштадтском восстании. К тому же охранка по-прежнему не была уверена, что она та, за кого себя выдает. Чтобы удостовериться в этом, Зубелевич решили препроводить в Оренбург — место жительства ее «сестры» М. А. Насоновой1042.

17 мая 1907 г. в здании Оренбургского полицейского управления последняя признала в арестантке свою сестру, целовалась

и обнималась с ней. Затем Зубелевич, еще в дороге почувствовавшая себя нехорошо, была помещена в местную больницу1043.

А в ночь с 17 на 18 мая, еще до полуночи, во двор лечебницы ворвались от 15 до 20 вооруженных людей. Двое из них подошли к ночному сторожу и оказавшемуся во дворе повару и приказали им молчать. Остальные заняли все двери больницы. Трое вошли в палату, где находилась Зубелевич, и вслед за этим она скрылась вместе со своими освободителями.

М. А. Насонова после бегства Зубелевич отказалась от своих первоначальных показаний и заявила, что та не является ее сестрой1044.

В. Н. Фигнер, легендарная народоволка, связанная впоследствии с эсерами, сообщает — без указания источника своих сведений, — что Карл лично участвовал в освобождении Зубелевич и сам увез ее в Финляндию1045. Исследователь А. Е. Исковский в своих статьях приводит полицейские документы, из которых также вроде бы следует, что Трауберг и три его боевика принимали участие в данном предприятии1046.

Всё это можно было бы считать доказанным, если бы не одна загадка: почему сама Зубелевич в своих воспоминаниях о ЛБО и Трауберге ни словом не упомянула об этой истории? По каким-то причинам не хотела об этом писать, или всё же не Карл освободил ее из заключения? У нас нет ответа на этот вопрос, поэтому сведения Фигнер и Департамента полиции вызывают некоторые сомнения.

* * *

Фельдман, Левенсон и еще один сибиряк, входивший в ЛБО (возможно, тот самый бывший почтово-телеграфный работник, что носил кличку Пётр), провели часть своего «отпуска» в Томске, где в конце апреля попытались организовать санкционированную ЦК ПСР экспроприацию денег Западно-Сибирской железной дороги. Трауберг не возражал против этой поездки, снабдив

Однако вся эта затея провалилась, поскольку сговорившийся с Фельдманом стражник в последний момент испугался и сам донес на экспроприаторов. В результате пролетку охраняли десять стражников, и деньги в ней находились не в портфелях, а в т.п. несгораемом ящике, т.е. фактически сейфе. Тогда Фельдман и Левенсон вернулись в Финляндию, взяв с собой некоего эсера Н. М. Сухова, вошедшего затем в ЛБО; третий их товарищ остался в Сибири1047.

Калашников описывает ситуацию в ЛБО весной и — до некоторой степени — летом 1907 г. в чрезмерно мрачных тонах: «Мы вступили в полосу невезения. <...> Имелись свидетельства, что шпионы следят за нами. В конце концов всей группе пришлось покинуть Петербург и поселиться в Финляндии. <...> Наш отряд продолжал существовать по инерции, не более того. <...> Вставал вопрос, не целесообразнее ли временно распустить отряд, но никто не готов был одобрить такое решение в тот момент, когда мы оставались практически единственной силой, способной возобновить антиправительственные взрывы. Но слово „сила“ неверно: на самом деле у нас не было мощностей для того, чтобы действовать. Оставаться на своем посту для нас было просто делом чести»

Кроме того, что почти все члены ЛБО весной и летом 1907 г. действительно жили в Финляндии, всё остальное из сказанного Калашниковым является сильным преувеличением и отражает скорее его субъективные переживания, чем реальное положение дел. Во всяком случае, Фельдману, вернувшемуся в Териоки, Трауберг сообщает радостные вести: ЛБО существенно увеличился, настроен бодро. Улыбаясь, он прибавляет: «Нас разложить невозможно»1049.

Не позднее середины июня 1907 г. в лесу состоялось общее собрание расширившегося отряда. Туда вошло множество новых членов, в том числе Иванова, Клапина, Лебедева, Файнберг1050. Но в течение лета и начала осени 1907 г. ЛБО пополнялся непрерывно, и установить всех вступивших в него боевиков не представляется возможным.

Эсеровское руководство поручило отряду организовать покушения на троих министров: юстиции — И. Г. Щегловитова, финансов — В. Н. Коковцова и военного министра — А. Ф. Редигера1052.

Почему именно этих чиновников решено было устранить?

Со Щегловитовым всё понятно: он имел прямое отношение к репрессиям — и как куратор тогдашнего правосудия, и как верховный начальник над всеми тюрьмами1053, ибо Главное тюремное управление было частью его ведомства. О том, что творилось в местах заключения, уже говорилось и еще будет рассказываться далее.

Коковцов никогда прямо не участвовал в репрессиях, и, судя по всему, его вина — в глазах ПСР — состояла лишь в том, что он был активным членом правительства, проливавшего кровь своих граждан.

Редигер, помимо членства в правительстве, был — больше формально, чем реально — ответственным за деятельность ГВСУ и воинских частей, подавлявших волнения в разных местах страны. О том, что в действительности он находился в некоторой

оппозиции Столыпину и порицал жестокость премьера, ЛБО, как и всё русское общество, не знал.

В отряде создали три группы для подготовки к каждому из этих террористических актов. Во главе первой — щегловитовской — стал сам Трауберг, а делами Коковцова и Редигера занялись соответственно Фельдман и Карташёва1054.

Калашников добавляет к этому, что «в целях предосторожности ветераны отряда, участвовавшие в террористических актах, остались в Финляндии, а всю разведывательную и прочую работу по подготовке покушений производили новички, неизвестные правительственным агентам». Ему самому и многим другим «было запрещено появляться где-либо, пока всё не будет отдажено до последней детали». Затем им должны были сообщить: «Вот портрет человека, которого ты убьешь. Будь в таком-то и таком-то месте в такое-то время».

Согласно Калашникову, в Петербург из числа «старых» боевиков периодически ездили только Трауберг и Синегуб, а постоянная связь со столицей осуществлялась через Резовскую, часто приезжавшую в Финляндию. При этом ее обычно «сопровождала совсем юная девушка Рогозинникова»1055 (тут мемуарист явно ошибается: Е. П. Рогозинниковой не было еще тогда в ЛБО, и речь идет о какой-то другой девушке — Стуре, Лебедевой или Ивановой).

Впрочем, как будет видно из дальнейшего изложения событий, Калашников вновь несколько сгустил краски. Не только названные им боевики, но и Фельдман с Карташёвой неоднократно бывали в Петербурге. А это уже больше половины «старой гвардии».

* * *

Относительно Щегловитова предполагалось, что он, как и остальные министры, приезжает на заседания правительства, проходившие летом 1907 г. в резиденции Столыпина на Елаги-ном острове. Путь туда лежал по Каменноостровскому проспекту, где Трауберг и расставил своих наблюдателей1056. Одним из них был боевик по кличке Леонид, торговавший с лотка грушами1057.

Но дело не двигалось — выследить поездки министра юстиции не удавалось’.

Уже значительно позже — где-то в середине или в конце августа 1907 г. — Карл пошел на довольно рискованную затею с целью проверки самого факта проезда Щегловитова по указанной улице. В момент, когда тот — по полученным откуда-то сведениям — должен был проехать, два человека, близких к ЛБО (брат Трауберга Эдуард и некая дама с коляской), расположились на обочине проспекта, а еще двое — в соседнем ресторане. Женщину сразу же арестовали, а находящиеся в ресторане заметили появление нескольких полицейских агентов. Однако министр юстиции так и не проехал, и трое из четырех наблюдателей благополучно ушли1058. По-видимому, после этого покушение на Щегловитова было временно отложено.

* * *

Дело Коковцова казалось сравнительно легким. Основные здания министерства финансов располагались на Дворцовой площади (д. 8) и набережной реки Мойки (д. 43). Поблизости размещалась редакция либеральной газеты «Русь» (набережная Мойки, д. 32), где сотрудничал один из эсеров, связанных с отрядом. К 3 часам дня Фельдман приходил в его кабинет и оттуда высматривал всё, что ему было нужно. Согласно его воспоминаниям, в четвертом часу каждого рабочего дня Коковцов с женой и двумя девушками (предположительно дочерьми) садился в коляску и уезжал через Дворцовый мост1059. Тут надо сразу поправить мемуариста — у Коковцова имелась лишь одна дочь1060. Вторая девушка — если Фельдман за давностью лет ничего не спутал — могла быть гувернанткой, экономкой или какой-нибудь родственницей министра финансов.

Фельдман снабдил браунингами Синегуба и Сухова и направил их прогуливаться по Мойке и Дворцовой площади, но

с условием, чтобы один из них всегда был на набережной. Во избежание невинных жертв — в соответствии с неписанными правилами ЛБО — стрелять в Коковцова можно было лишь тогда, когда он поедет один1061.

Однако министр финансов всё время ездил в коляске с кем-то из членов своей семьи. Их присутствие обеспечивало его безопасность лучше всякой охраны — конечно, только от боевиков данной группы. В результате террористический акт против Коковцова так и не состоялся1062.

2.7. Дело инженера А. П. Белоцерковца и арест Э.-М. Я. Резовской

Прежде чем писать о подготовке к третьему из намеченных в июне 1906 г. террористических актов - убийству Редигера, необходимо рассказать о важном деле, связанном с железнодорожным инженером Белоцерковцем. Тем более что эта история пересеклась с провалом и арестом Резовской, который едва не стоил свободы руководству ЛБО — Траубергу и Фельдману.

Где-то в конце мая или в самом начале июня 1907 г.1063 Трауберг получил от кого-то из эсеров известие, что с ним хочет связаться группа молодых инженеров, желающих помочь ЛБО в боевой работе. Он поручил Фельдману повидаться с их представителем1064. На встречу явился 27-летний

Белоцерковец бывал в июне несколько раз1068, возможно встречаясь там и с руководителями ЛБО.

Поясним также насчет явочных квартир. Таковыми назывались квартиры, в которых жили либо полностью легальные лица, либо нелегальные с такими хорошими паспортами, что к ним невозможно было придраться. Название «квартира», как правило, было условным: чаще всего речь шла об одной или нескольких комнатах. Смысл существования этих квартир состоял в том, что при посредничестве лиц, в них живших, члены революционной группы обменивались информацией, передавая ее письменно или устно. Там же часто хранились взрывчатые вещества и устраивались свидания с людьми, оказывавшими услуги организации. Революционер, заведовавший этой квартирой, не занимался никакой другой деятельностью и должен был вести себя как простой обыватель, не вызывая ни малейших подозрений.

Как мы уже писали, у отряда имелись две явочные квартиры в Петербурге — на станции Удельная Финляндской железной дороги и на Широкой улице. Обеими квартирами заведовала Резов-ская1070, проживавшая, по всей видимости, то в одном, то в другом месте. При этом она жила по своим подлинным документам.

В силу каких-то причин она съехала с Широкой улицы и 19 мая 1907 г. поселилась по новому адресу: Екатерингофский проспект (ныне — Римского-Корсакова), д. 15, кв. 141, сняв одну комнату у хозяйки квартиры, австрийской подданной В. Д. Шмидт, за 15 рублей в месяц.

Резовская сказала Шмидт, что занимается уроками, но та ни разу не замечала этого2. Вообще эта квартирная хозяйка была очень любопытна и хотела знать о своей квартирантке как можно больше. Этим же отличалась и ее служанка Е. А. Зильбер. Они заметили много интересного.

К Резовской приходило немало людей. В частности — ее родственники (сестра, брат), латыш средних лет с черной бородой в круглой шляпе (Трауберг), молодой человек с небольшими черными усами (Фельдман) и инженер в форменной фуражке (Белоцерковец). Карл заходил на квартиру почти каждый день, принося завернутые в газетную бумагу пакеты и разговаривая с девушкой по-латышски. На ее имя также присылалось множество писем.

Через некоторое время Резовская уехала на две недели (предположительно — в Удельную с заездами в Финляндию), сославшись на необходимость поправить здоровье. Вслед за этим к хозяйке зашла сестра квартирантки — Альма — и от имени больной попросила разрешить всем ее знакомым беспрепятственно входить в занимаемую ей комнату. Шмидт согласилась. В результате Трауберг, Фельдман и Белоцерковец продолжали посещать квартиру, вскрывая пришедшие послания и забирая их с собой3.

По возвращении Резовской хозяйка обратила внимание на ее цветущий вид, что никак не вязалось с версией о ее болезни. Кроме того, все разговоры с пришедшими она вела очень тихо, так что Зильбер, любившая подслушивать, ничего не смогла услышать. Когда не было гостей, Резовская по целым дням читала книги. Шмидт стало очевидно, что Резовская нигде не работает и при этом странным образом не нуждается в деньгах.

Подозрительность Шмидт не осталась тайной для Резовской. Уехав 30 июня 1907 г. в Териоки, она на следующий день сообщила Фельдману, что собирается съезжать со своей квартиры и ее новым адресом станет набережная Мойки, д. 36, кв. 28. Резовская попросила Фельдмана навещать ее теперь в Петербурге только на новом месте. Фельдман должен был передать эти сведения Белоцерковцу1072.

Но вслед за этим Резовская допустила два серьезнейших конспиративных промаха. Во-первых, она собиралась еще вернуться на старую квартиру — возможно, чтобы забрать свои документы и два метательных снаряда. И, во-вторых, что самое важное, Резовскаявообще повела себя не как боевик, а как потерявшая голову влюбленная девушка.Вместо того чтобы немедленно встретиться с Траубергом и сообщить ему о предполагавшихся изменениях, она после свидания с Фельдманом отправилась... к своему сердечному другу — Калашникову.

Приехав на дачу в Териоки, где жили Калашников и Измайлов, Резовская заявила, что пробудет с ними целый день и здесь же переночует. Калашников вспоминает: «Мы были в восторге. Поскольку погода была отличной, мы приготовили обед на троих и отправились в лес. Это был пикник не конспираторов, а обычных людей, наслаждающихся в выходной день всеми красотами природы. Вечером, по возвращении домой, мы пели народные песни и говорили о будущем, когда свершившаяся революция вернет нас к нормальной трудовой жизни. Утешительные мечты были подобны мыльным пузырям, которые дети для забавы пускают в воздух».

Калашников продолжает: «...Это был восхитительный вечер, не омраченный ни единой мыслью об опасности. Потом, когда Измайлов ушел спать, мы с Эммой сидели вдвоем на веранде на низеньком соломенном диване, слушали голоса леса и наслаждались нашей близостью. Мы просидели там до утра, до восхода солнца, спать совсем не хотелось. Потом она ушла. На перекрестке дорог она обернулась, послала мне воздушный поцелуй и улыбнулась. <...> У меня не было никакого предчувствия беды»1073.

Между тем вечером 30 июня Шмидт и Зильбер решили осмотреть вещи Резовской. Они обратили внимание на две странные коробки в шкафу, в которых находились медные трубки, затянутые ватой, и еще какие-то предметы. Дамы позвали местного дворника, и тот предположил, что это взрывчатые устройства1074. Тогда была вызвана полиция, устроившая в комнате настоящий обыск. Выяснилось, что у Резовской действительно хранятся бомбы, вдобавок полностью готовые к использованию1075.

В квартире оставили засаду. И как только 2 июля Резовская вернулась в свое жилище, она тут же была задержана1076. Тем временем Фельдман послал — на железнодорожную станцию Санкт-Петербург — Белоцерковцу открытку с извещением о перемене места встреч (с ним так и было условлено на этот случай). Затем к шести часам вечера 2 июля отправился на свидание с Резовской по ее новому адресу. Однако ему сказали, что здесь такая не проживает. Разыскивая ее, он обошел еще несколько квартир и даже соседние дома, но без результата. Поскольку на половину восьмого вечера у него была назначена встреча с Траубергом на второй явочной квартире, Фельдман поехал туда1077.

Часы пробили восемь, потом девять, десять, но Трауберг не появлялся. Глава ЛБО никогда не опаздывал на явки, поэтому Фельдман сильно

Что же случилось с Траубергом в этот вечер?

К 6 часам вечера он пришел к Резовской, чтобы дать ей поручение. В комнате его задержал городовой1079. Глава ЛБО показал паспорт на имя Трентовиуса1080 и заявил, что Резовская просто его знакомая. Не подвергаясь личному обыску, он в сопровождении

городового был отправлен в участок, находившийся на Садовой улице. По дороге Карл дал городовому 25 рублей и попросил пустить в ближайшую уборную, на что тот согласился. Трауберг вошел в туалет и уничтожил свой блокнот, где было зашифровано множество важных записей.

Потом они вместе поднялись на второй этаж дома, где располагался участок, и городовой передал Трауберга дежурному помощнику пристава1081 (по другим данным — околоточному надзирателю1082). В глубине комнаты за столом сидела Резовская. Зная, что Фельдман тоже собирался прийти к ней в 6 часов, глава ЛБО ждал, что вот-вот приведут и его. Внезапно зазвонил телефон. Дежурный, повернувшись спиной к задержанному, начал громко кричать в трубку. Карл тихо и спокойно взял со стола свою шляпу, быстрым шагом направился к двери, спустился по лестнице, прошел через двор, пересек Садовую улицу, вышел на Екатерингофский проспект и зашел в первую попавшуюся парикмахерскую1083.

Там Трауберг побрил себе бороду и, чтобы оставаться подольше, вымыл голову какой-то пахучей жидкостью. Из окна он видел, как городовые бежали по проспекту с криками: «Держи его, держи». Проделав в парикмахерской еще какие-то манипуляции, Альберт вышел на Садовую улицу, сел в трамвай и долго кружил по Петербургу, чтобы замести следы. Убедившись, что за ним нет слежки, он решился прийти на Удельную.

Глава ЛБО стал обсуждать с Фельдманом дальнейшие действия. Оба они понимали, что оставаться в Петербурге Карлу никак нельзя, но и ехать поездом в Териоки было крайне рискованно. Он всё же выбрал второй вариант, так как считал, что охранка не имеет понятия о том, что за человек бежал из участка. На всякий случай он сообщил Фельдману те сведения по делам отряда, которые были известны ему одному. Затем Альберт покинул квартиру, намереваясь уехать первым же — еще ночным — рейсом.

Фельдман не спал всю ночь. Утром он получил «условную открытку» от Карла, говорящую о том, что он находится в полной безопасности в Териоках1084.

Когда Трауберг пришел к Калашникову, тот сразу понял по его лицу, что случилось. Калашников был очень подавлен

и полностью ушел в личное горе. Через несколько дней, наведя справки, Трауберг сказал ему: «Я говорил с одним из адвокатов, специалистом по политическим процессам, рассказал ему об Эмме, и он уверил меня, что ей можно предъявить только пособничество. Никакого прямого обвинения в каком-либо террористическом акте ей не выдвинут. Худшее, что ей грозит, — несколько лет каторги. Это слабое утешение, но всё же не безнадежность. Она молода и выйдет из заключения полной сил — и, может быть, вы снова повстречаетесь»1085.

Так оно и произошло, но быть снова вместе им уже было не суждено.

* * *

Фортуна явно благоволила ЛБО: Трауберг и Фельдман каким-то невероятным образом избежали ареста, и отряд не был обезглавлен. А вот Белоцерковцу не повезло.

В начале июля, взяв, по всей видимости, небольшой отпуск он уехал к родным в Вильно. Встреча с Резовской предполагалась лишь 6 июля 1907 г. Белоцерковец, однако, засиделся в гс стях и поехал на явочную квартиру слишком поздно. Поэтому он не стал заходить в свой кабинет на станции Санкт-Петербург и, естественно, не прочел телеграммы Фельдмана о перемене адреса Резовской1086.

На свидание инженер шел с исключительно важным для будущего террора документом — рукописным планом железнодорожных путей, прилегающих к Петербургу, включая и царскую ветку. Красным карандашом там были обозначены все грунтовые и шоссейные дороги между Петербургом, Царским и Красным Селом, Гатчиной, Петергофом1087. Эту бумагу он спрятал в носок левой ноги.

Придя около полудня1088 в квартиру на Екатерингофском проспекте, незадачливый заговорщик был сразу задержан. Вначале

Положение Белоцерковца еще более осложнилось после того, как подпоручик 1-го железнодорожного батальона В. Ф. Тыртов признал в нем человека, которого он видел 13 февраля 1907 г., когда произошла попытка покушения на великого князя Николая Николаевича1090. Уже неоднократно упоминавшийся член ЦБО (а впоследствии его глава) Б. Н. Никитенко с помощью сочувствующих железнодорожников (надо полагать — того же Белоцерковца) проник к полотну железной дороги и подложил бомбу под рельсы перед самым отходом поезда с великим князем. Уходя, Никитенко был замечен кондуктором, но сумел скрыться. Последний поднял тревогу, поезд задержали, осмотрели пути и нашли снаряд1091.

В своих показаниях от 1 августа 1907 г. Белоцерковец говорил, что с Резовской познакомился случайно в вагоне поезда, она между прочим сообщила ему свой адрес и он к ней пару раз заходил, бывая в Петербурге. Относительно плана инженер утверждал, что получил его накануне ареста в парке около станции Александровская Северо-Западных железных дорог, где и проживал. К нему якобы подошел какой-то неизвестный господин и попросил передать некий сверток по указанному адресу. При

этом он предупредил, что пакет «конспиративный». Какой это был адрес, Белоцерковец назвать отказался. Несколько позже инженер вскрыл сверток и находившийся там лист бумаги положил из предосторожности сперва в карман, а затем и «в чулок под ботинок»1093.

Резовская в тот же день поведала следствию, что коробки, в которых оказались бомбы, ей занес некий пожилой латыш, не объяснив, что в них лежит. Он попросил ее подержать их какое-то время у себя, так как уезжает на три дня в Кронштадт, а по возвращении всё заберет обратно. Откуда этот латыш знал ее имя и почему решил доверить ей свои вещи, для нее осталось загадкой. Знакомство с Белоцерковцем — даже случайное — она полностью отрицала1094.

Разумеется, все эти свидетельства были абсолютной ложью, и следственные власти это прекрасно понимали.

Однако к марту 1908 г. Белоцерковец стал менять свои показания, становясь всё более и более откровенным —

7 марта арестант собственноручно написал свою автобиографию, в которой рассказал, что с ранней юности придерживался революционных убеждений и активно помогал сначала социал-демократам, а потом эсерам. Вместе с другими инженерами он входил в автономную революционную группу, близкую по идеологии к ПСР и признающую террор. Заняв серьезную должность на железной дороге, Белоцерковец начал собирать материалы для осуществления террористического акта против высших сановников страны. Вступив в контакт с эсерами, он и составил план, изъятый у него при аресте1096.

Дальше с Белоцерковцем произошла совсем уж таинственная история, которая имеет две интерпретации.

Согласно первой из них, после официального допроса 7 марта, будучи уже удален в свою камеру, Белоцерковец захотел вновь

увидеть следователя М. С. Тлустовского, чтобы дать ему полностью откровенные объяснения по своему делу. Заключенный заявил, что вместе со своей группой участвовал в выработке проектов покушения на Николая II, великого князя Николая Николаевича, членов правительства и генерала А. А. Орлова (знаменитого усмирителя Лифляндии). Великого князя инженер даже хотел убить лично во время сопровождения его поезда. Затем он пришел к выводу, что у него и у его товарищей не хватит физических сил на террористические акты, и поэтому связался с ЛБО1097.

10 марта Белоцерковец продолжил свои неформальные показания и, рассматривая найденный при нем план, пояснил, что наметил ряд пунктов, где по техническим соображениям легче всего было устроить взрыв поезда или автомобиля с императором и другими сановниками. Подписать протокол со своими объяснениями арестант отказался, поскольку не желал, чтобы он был приобщен к делу1098. Тем не менее именно этот документ, написанный Тлустовским в присутствии товарищей прокурора Петербургской судебной палаты и Петербургского окружного суда (и всеми ими подписанный)1099, стал основанием для предъявления Белоцерковцу самых суровых обвинений — в подготовке убийства царя и высших должностных лиц империи1100.

Другую версию случившегося выдвигала мать Белоцерковца Вера Васильевна. В прошении на имя императора о помиловании своего сына (начало мая 1910 г.) она выражала сомнение в правдивости и законности протокола от 10 марта 1908 г.1101 А в письме в Президиум Всесоюзного общества бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев от 28 апреля 1926 г. Вера Васильевна прямо утверждает, что Тлустовский из ненависти к ее сыну сфабриковал его признания, едва не приведшие того к виселице1102.

Кто тут прав, следователь или мать Белоцерковца, мы сказать затрудняемся. Однако уже через несколько дней, 13 марта 1908 г., Белоцерковец дал новые показания, в которых фактически повторил всё, что официально заявлял 4 и 7 марта. На сеи раз он

не признавал себя виновным в том, что непосредственно готовил убийство Николая II, Николая Николаевича и прочих сановников1103. А позднее на заседании Петербургского военно-окружного суда 11 мая 1908 г. инженер и вовсе объявил, «что никогда и в мыслях не имел намерения совершить покушение на жизнь Государя Императора»1104.

О дальнейшей судьбе Белоцерковца и Резовской будет рассказано в последующих разделах нашей книги.

2.8.Попытка покушения на военного министра А. Ф. Редигера и изменения в отряде после ее неудачи

Первоначальный этап дела А. Ф. Редигера

Группу, которая должна была осуществить убийство А. Ф. Редигера, возглавляла, как мы уже писали, А. И. Карташёва.

Для подготовки убийства министра решено было задействовать членов того же Союза военных писарей ПСР, который сыграл ключевую роль в деле Павлова. Карташёва связалась с его руководителем Д. М. Гуменским и попросила найти человека, осведомленного о часах пребывания Редигера в своем ведомстве1105. Гуменский в 20-х числах июня 1907 г. обратился за помощью к члену союза писарю канцелярии министерства К. М. Рымше-Бересневичу. Тот в своих позднейших показаниях утверждал, что ему было предложено 1000 рублей (300 наличными и еще 700 в процентных бумагах), но он отказался от денег, притворно согласившись помогать заговорщикам бесплатно1106. К 30 июня писарь уже известил о планах террористов секретаря министра А. И. Зотимова (который, разумеется, доложил обо всём шефу)1107, а затем и охранку1108.

1 июля Рымша посетил квартиру, в которой проживала работавшая портнихой крестьянка А. П. Лисовская, и встретился там с Гуменским, готовившим какую-то белую мазь для предстоящего «дела». Глава военно-писарского союза несколько позже якобы рассказал Рымше, что сам собирался убить Редигера, переодевшись в офицерскую форму, но потом оставил эту мысль1109. Кроме того, Гуменский сообщил, что 9 июля к Рымше — он, как и другие

писари, жил в самом министерстве — придет женщина для переговоров о намеченном убийстве. Она должна произнести в качестве пароля: «Маруся больна и очень жалеет, что не может вас навестить».

В указанный день к Рымше пришла Карташёва. В показаниях от 22 июля 1907 г. писарь излагает содержание их беседы следующим образом. Карташёва сказала, что обращается к Рымше по рекомендации Гуменского. Он, Рымша, должен принять участие в террористическом акте, чтобы заслужить доверие организации. В случае успеха писарь прославится так же, как беглый матрос, застреливший Павлова.

Затем Карташёва перешла к разговору о терроре вообще. Она заявила, что боевой отряд решил «убить всех министров и лиц, их заменяющих, причем начать с убийств тех из них, которые наименее себя охраняют». Первой жертвой намечен Редигер, и Рымша должен содействовать этому убийству, указав наиболее удобное для него время1110.

Писарь уведомил Карташёву, что министр бывает в своем ведомстве по четвергам и субботам. Тогда она предложила такой план: в ближайший четверг, 12 июля, Рымша в 12 часов дня отправляется обедать в столовую, расположенную на Вознесенском проспекте недалеко от здания министерства, занимавшего знаменитый «дом со львами» (Исаакиевская площадь, д. 2). Там среди посетителей будет пить кофе девушка в белой блузе и голубом галстуке. Заказав отдельный стол и вложив нож и ложку между зубцами вилки, писарь тем самым подаст ей сигнал о том, что Редигер находится на рабочем месте1111.

В

Этими «опытными людьми» были Файнберг и Клапина. Они всё время сидели на скамейке в Александровском саду (рядом с «домом со львами») и изображали влюбленную пару. По выходе министра из дверей своего ведомства они должны были открыть по нему огонь из браунингов. Клапина же была и той барышней в столовой, которой подавал условный знак Рымша1114.

В рассказе Рымши обращают на себя внимание два момента. Во-первых, вербуя писаря, Карташёва апеллирует не к революционно-идеалистическим мотивам — борьба за свободу и т.п., а к соображениям честолюбия и тщеславия. Это тем более странно, что Н. Егоров, которого она ставит в пример, шел на убийство Павлова явно не из-за желания прославиться и погиб, так и не назвав себя. И, во-вторых, нет никаких данных, что ЛБО в июне-июле 1907 г. собирался «убить всех министров и лиц, их заменяющих», начав с тех, «которые наименее себя охраняют». Столыпин, Щегловитов, Коковцов и Редигер — вот весь список членов правительства, за которыми охотился отряд. Вряд ли Фельдман — второй человек в ЛБО — забыл или умолчал бы в своих мемуарах о смертном приговоре, вынесенном в начале лета 1907 г. сразу всем министрам. Такой приговор был вынесен позднее.

Остается одно из двух. Либо Карташёва по каким-то причинам преувеличивала планы отряда и взывала именно к честолюбию, а не к идеализму писаря, либо Рымша сообщает неправду, повествуя о некоторых аспектах этого разговора. Второй вариант весьма вероятен, ибо он психологически очень выгоден писарю, отвергшему искушение славой и сдавшему членов группы, якобы собравшейся убивать не одного только Редигера, а всех министров.

министерства, бросить бомбу в министра1115. Сам Русаков в автобиографии 1924 г. засвидетельствовал правдивость этих сведений и даже объявил себя инициатором всего дела1116. Последнее, конечно же, не соответствует действительности: Русаков вообще, судя по оставшимся от него материалам, чрезвычайно любил прихвастнуть и приписать себе революционные деяния, которые никакими другими источниками не подтверждаются1117.

Рымша также заявляет, что помимо Русакова весной 1907 г. в ЛБО вошли сам Гуменский, пропагандистка среди писарей, слушательница Женского медицинского института Е. Н. Кальян и писарь Главного интендантского управления А. Н. Нилов1118.

Гуменский в краткой автобиографии, написанной в 1925 г., действительно подтверждает свое членство в отряде1119. Информация Рымши о двух других лицах представляется сомнительной. Кальян в автобиографической записке от 5 декабря 1925 г. ничего не пишет о пребывании в ЛБО, а рассказывает лишь о работе в военно-писарском союзе ПСР1120. О членстве в ЛБО Нилова никто помимо Рымши не сообщает. Возможно, Рымша сознательно преувеличил число своих знакомых, ставших боевиками, чтобы в качестве разоблачителя выглядеть более выигрышно в глазах полиции.

что подходящая по приметам девушка заходила, но уже покинула заведение. На следующий день, 13 июля, к Рымше на квартиру вновь пришла Карташёва и объяснила, что «барышня ушла из столовой по недоразумению». Покушение перенесли на следующий четверг — 19 июля1122.

Согласно данным, изложенным в совместном письме Герасимова и петербургского градоначальника Д. В. Драчевского к Столыпину от 18 марта 1909 г., Рымша по указанию охранного отделения сам стремился передвинуть покушение на неделю позже, чтобы полиция могла проследить террористов и лучше подготовиться к их аресту1123. Тогда резонно предположить, что преждевременный уход Клапиной из столовой был спровоцирован охранкой.

Сперва за Гуменским и Карташёвой, а потом и за Клапиной началась слежка. Были установлены квартиры, которые они посещают, и люди, с которыми они встречаются. В результате полиция вышла еще на троих человек: Файнберга, В. Г. Гельме1124 и Фельдмана (тот дважды виделся с Гуменским на квартире Лисовской). Впрочем, как признавалась сама охранка, Карташёва и Фельдман «часто уезжали в Финляндию и постоянно скрывались от наблюдения»1125. Однако Гуменский, Клапина, Файнберг и Гельме слежку не замечали.

О Гельме необходимо сказать несколько слов. 25-летняя мещанка, ольденбургская подданная, она была членом ИК Союза военных писарей ПСР1126. По сведениям охранного отделения, Гельме входила и в ЛБО, а ее квартира на Среднем проспекте Васильевского острова (д. 40, кв. 4) была конспиративной как для отряда, так и для военно-писарского союза. Туда неоднократно заходила Клапина. Гельме — по данным полиции — принимала участие в обсуждении плана убийства Редигера1127. Последнее обстоятель-

ство, как и факт пребывания Гельме в ЛБО, могло стать известным охранке только от Рымши, которому всё это мог сообщить Гуменский.

Хотя других источников, подтверждающих эти сведения, не имеется, нам — исходя из последующей по-революционному бурной биографии Гельме1128 — кажется вполне правдоподобной точка зрения полицейского ведомства. Но в любом случае Гельме — в отличие от Карташёвой, Клапиной и Файнберга — не была ключевой фигурой в этом деле. О первой уже говорилось, расскажем о двух других боевиках.

Зинаида Клапина

Начнем с «барышни, которая промаха не даст», — Зинаиды Васильевны Клапиной. Она родилась 29 сентября 1885 г. в г. Вязьма Смоленской губернии в мещанской семье1129. Ее отец — Василий Антонович — служил приказчиком в одном из торговых заведений, принадлежавших местным богачам — семейству Ероховых. Мать — Евдокия Николаевна — работала портнихой, у нее была небольшая мастерская по пошиву одежды1130. Помимо Зинаиды у супругов было еще четверо детей, последний из которых появился на свет много позже, в 1906 г. Семья принадлежала к числу обеспеченных: В. А. Клапин имел в Вязьме собственный дом1131.

Благосостояние давалось Василию Антоновичу тяжелым трудом: Ероховы, по словам Клапиной, «своим тупоумием, мелочностью, черствостью» отравляли существование. Энергичный и сильный человек, в будние дни он был суров, мрачен, молчалив. Лишь на праздники Клапин расслаблялся и мог, немного выпив, повеселиться. Его взгляды на жизнь носили оттенок

Евдокия Николаевна в юности собиралась идти в монастырь. Но ее мать и брат нуждались в помощи, а деньги, оставленные ей в наследство, можно было получить, лишь выйдя замуж. Брак оказался довольно удачным, и в результате все духовные силы Евдокии Николаевны ушли на семью, на воспитание детей, на создание хорошей моральной атмосферы в доме.

В детстве Клапина была очень религиозной, знала молитвы и подчас молилась в каком-то экстазе. Во время праздников любила бывать в церкви. Но всё впечатление портило обилие нищих у порога храма. Это заставляло задумываться над тем, справедливо ли устроен мир1132. Наступил, как образно напишет она через много лет, «тот час, когда впервые просыпается душа человека, раскрытые глаза его видят обнаженную в своей жестокости жизнь и, м[ожет] б[ыть], плачут»1133. И она мечтает — когда подрастет и получит образование — помогать бедным, сделавшись учительницей в деревне.

Клапина училась в местной женской гимназии, но ее духовное развитие протекало дома. Она много, хотя и бессистемно, читала. Прочла всего Тургенева, хорошо знала Пушкина, увлекалась «Демоном» Лермонтова, историческими романами. Над описанием казни А. П. Волынского в «Ледяном доме» И. И. Лажечникова «отчаянно плакала». Свои переживания тщательно скрывала от окружающих, боясь, что кто-нибудь грубо прикоснется к ее душе. Вообще, по собственному признанию, имела «сильное самолюбие», которое часто мешало, но иногда и помогало жить. Была чрезвычайно нервной и замкнутой, постоянно копаясь в себе и своих переживаниях.

Она обожала природу, возилась с цветами, камнями, мхами, красивыми наростами коры с деревьев. На столе и стенах ее комнаты размещалась большая коллекция разных предметов из леса (она называла их «картинами»).

Летом 1901 г. Клапина вместе с отцом и двумя сестрами ездила в Псковскую губернию, откуда был родом ее отец. Эта поездка оставила незабываемое впечатление. Целыми днями она бродила по огромным сосновым лесам. Она вспоминала: «Я любила одна забираться в самую глушь: мхи, папоротники уносили куда-то в мир сказок, красивый, полный таинственного и чудесного...» Домой везла целые корзины из мха и вереска для тех «картин»,

в которые «хотелось воплотить таинственный мир волшебных сказок и красоту лесных уголков».

Эстетическими потребностями вызвано и еще одно, самое страстное подростковое увлечение Клапиной — самодеятельный театр, где она выступала в качестве ведущей актрисы и режиссера. На ее постановки, особенно летом, собиралось до ста человек самой разнообразной публики — от почтенных граждан до босяков. В эти спектакли она вкладывала всю свою душу, целыми днями ни о чем думать не могла, кроме репетиций, и так переживала свои роли, что порой теряла грань между реальной жизнью и сценическим образом.

В гимназии Клапина довольно долго не имела подруг и держалась в отдалении от остальных. Но постепенно ситуация изменилась. В шестом классе (1900/01 учебный год) она вместе с другими участвует в выступлениях против преподавателей, совершавших несправедливые — с точки зрения учениц — поступки. Один из таких протестов надолго выбил ее из колеи и оказал влияние на всю последующую жизнь. Из-за каприза учителя одной гимназистке по какой-то дисциплине не хотели поставить «три», и она должна была остаться на второй год, а платить за повторное обучение ей было нечем. Все ученицы страшно возмутились и ходили просить за гимназистку в канцелярию директора, но начальство не прислушалось к их мнению.

Клапина так описывала свою реакцию на эти события: «Помню, горело лицо, сжимались кулаки и поднималась ко всем ним страшная ненависть, злоба, а сознание бессилия доводило до слез. Ненависть эта постепенно росла... Последние годы в гимназии было страшно тяжело; хотелось вырваться поскорее в новую свободную жизнь, и [я] не понимала тех, которые с какой-то жалостью покидали эти душные стены и сухих людей».

В седьмом классе, осенью 1901 г., Клапина в гостях у одной ученицы познакомилась с гимназистами, имевшими широкие духовные интересы, а через некоторое время — с приезжавшими в гости студентами. «Новый мир», новые интересы захлестнули ее. Она узнала о студенческих волнениях в университетских городах, о Максиме Горьком и его романтических произведениях вроде «Песни о Соколе», о требованиях восьмичасового рабочего дня и т.д. Ей захотелось много и серьезно читать, чтобы быть вровень с новыми знакомыми.

И еще тогда, в начале седьмого класса, у Клапиной зародилось, по ее выражению, «мучительное, кошмарное», страстное и,

судя по всему, безответное чувство к одному из гимназистов, которого она называет М. С этим чувством она прожила почти шесть лет и с ним же в душе шла убивать Редигера.

К человек неглупый и начитанный, но неглубокий, был скорее скептиком, а не романтиком наподобие Клапиной. Не было у него и той неуемной жажды деятельности, поиска моральных идеалов и готовности идти во всём до конца, как у влюбленной в него девушки. Клапина и И часто ссорились, говорили друг другу колкости, обижали друг друга. Она чрезвычайно переживала каждый свой разлад с любимым, иногда — по собственному признанию — впадала в истерику и сильно расстроила свои и без того натянутые нервы.

Клапина — пока только теоретически — начинает заражаться оппозиционными настроениями. Она уже уверена, что всему виной «двуглавый орел», однако ей крепко запала в голову фраза отца о том, как люди с возрастом отказываются от убеждений юности ради хорошего места. К отчасти вторил ее отцу, говоря: «...Забывают свои идеи потому, что с жизнью трудно бороться; экономическое положение обязывает».

Клапина возражала на это сама себе: «Мысль, что идейные стремления — болезнь, которую человек должен пережить в молодости, а потом — выздороветь, чтобы „трезво“ смотреть на жизнь, возмущала всю мою душу, и я <...> уверяла кого-то невидимого, что я сумею бороться и докажу всем и прежде всех отцу, что идейные стремления не болезнь, которую мы теперь переживаем, а центр, суть нашей жизни».

В восьмом — последнем — классе гимназии ученицы часто собирались для чтения рефератов по интересующим их темам. А интересовало всех одно и то же — нравственные вопросы о «должном» и «желаемом», альтруизме и эгоизме. Клапина сочинила свою теорию, что надо не ждать, а немедленно делать всё возможное для счастья людей. При этом движущей силой выставлялся альтруизм и та вера в людей, которая двигает горы. Клапина признавалась: «Ненормальность, нечуткость людских отношений мучили меня, и я принялась поправлять эти отношения».

Сперва она помогла одной отстающей

Затем Клапина решила, что должна оказывать помощь людям во время каких-нибудь несчастий, например пожаров, ибо «к[а]к

можно быть настолько грубым и черствым, чтобы не отозваться на это». Она принялась бегать на пожары, что-то вытаскивать, носить лекарства, и у нее возникло радостное чувство, что она «в самой гуще жизни, а мир — семья товарищей».

Мечты стать сельской учительницей, зародившиеся раньше, остаются в силе. Но она хочет быть каким-то особенным педагогом — «чтобы школа была для меня всё». «Больше всего я боялась „обыкновенного“, „обыденщины“ и „обывательщины“. Сумею ли я создать в деревне что-то выходящее из этих рамок, я не знала».

Для всего этого нужны были знания, и поэтому ближайшая цель — это курсы, и не абстрактные, а конкретные — Московские высшие женские курсы (МВЖК). Речь при этом шла об их историко-филологическом факультете.

Готовясь к продолжению образования, Клапина много читала, увлекалась сочинениями Владимира Соловьёва и Льва Толстого. Отец согласился дать ей деньги для проживания в Москве. В начале лета 1903 г., еще не сдав выпускные экзамены, она в сопровождении отца съездила в Москву и подала заявление о приеме на курсы. Потом, успешно окончив гимназию, поставила свой последний, прощальный спектакль — по пьесе А. Н. Островского «Доходное место», весь сбор от которого шел в пользу студентов-вязьмичей. И, наконец, отдохнув в какой-то деревне, поехала в «землю обетованную» — учиться в Москве на МВЖК.

На курсах Клапиной больше всего интересовала философия. Ее читал известный либеральный юрист и философ П. И. Новгородцев. Его слова «Умейте искать», «Не может найти тот, кто устал искать» воспринимались как моральные максимы. Она слушала рассказы лектора о Гераклите, Платоне, Канте, Гегеле, Ницше, которые так захватывали, что, вспоминает она, «иногда бывали какие-то галлюцинации и идеи Платона приходили ко мне воплощенные».

Однако в целом курсы не показались Клапиной столь замечательными, как она ожидала. Еще больше разочаровала среда студентов и курсисток, где вместо серьезных занятий и горячих споров по морально-общественной проблематике процветала пустопорожняя болтовня и карточная игра. Отец ежемесячно присылал 25 рублей, но она еще давала «маленький урок», зарабатывая дополнительные деньги1134.

Центром жизни Клапиной с декабря 1903 г. сделалась 2-я женская воскресная школа1135 для работниц, в которую она — как и во всё, за что бралась, — вкладывала всю душу. Вообще в Москве ее поразили социальные контрасты: нищета здесь казалась куда более вызывающей, чем в небольшой Вязьме. Она хотела маленьких, но реальных дел, и занятия в воскресной школе были именно таким делом. К тому же она рассматривала их как своего рода репетицию будущей педагогической работы в деревне.

На каникулы Клапина приезжала в Вязьму, и здесь N своим ядовитым скептицизмом колебал ее веру, ее мечтания. Он заявлял: «Попадете в какой-ниб[удь] захолустный угол, и извольте на 15 р[ублей] жить. Т[а]к вот в глуши-то и работать». Она начинала раздражаться и «чувствовала, что сжимается горло». N продолжал: «Ну и работаете, а одеваться надо, шляпы надо! Перчатки надо! Шелковые юбки надо!» Она с трудом удержалась, чтобы не вспыхнуть от гнева. Про себя подумала: «Как человек не понимает, <...> что мне этого ничего не надо, я могу даже не есть». Мысль о преодолении материального начала в людях и будущем построении мира на принципах красоты и добра была в тот момент — да и позднее, когда она уже вступила в ЛБО, — ее любимой мечтой.

На втором курсе МВЖК, осенью 1904 г., Клапина впервые начала интересоваться политикой, читать газеты. Некоторые ее знакомые в декабре 1904 г. ходили на митинги и приносили вести о раненых и избитых. Сама она пока не решалась пойти с ними: «Мне хотелось чего-то грандиозного, что дает какие-то реальные результаты, а демонстрация? Убьют, и всё, не могла я вложить туда душу, всё еще не считала себя годной для этой борьбы».

Накануне Рождества 1904 г. Клапина уехала в Вязьму. Ее мучила мысль, что она подводит отца, который, отправляя дочь на курсы, конечно же, надеялся, что она будет только учиться, а затем встанет на ноги и сможет жить самостоятельно. А она в своих планах уже сильно отвлекалась от учебы, думая то о воскресной школе, то о деревне, то о политике. Она хотела быть самостоятельной в своем выборе и не зависеть морально от каких-либо обязательств перед отцом.

Клапина поговорила с ним откровенно, сказав, что не может дать обещание заниматься одной лишь учебой. Если он сочтет нужным, она заберет документы с курсов и дальше сама с помощью уроков прокормит себя. Отец после некоторых колебаний

предложил ей временно покинуть курсы. Клапина была даже рада этому, чувствуя себя «бесконечно свободной, точно гиря свалилась».

На две недели она съездила в Москву для улаживания всех формальностей и вновь вернулась в Вязьму. Оттуда разослала в разные земские управы (вероятно, Смоленской губернии) свои прошения с просьбой дать ей место сельской учительницы. Из одного земства пришел положительный ответ, и юная энтузиастка отправилась учить крестьянских детей в некую глухую деревню. Она продержалась там два месяца. Впечатлений было много.

Во-первых, Клапина едва не угорела в доме, где поселилась. Она не умела топить печку, как и мальчик-сторож, которого она позвала на помощь. К утру им обоим пришлось вытаскивать обуглившиеся дрова и заливать их водой.

Во-вторых, как и следовало ожидать, чувствительная душа Клапиной пришла в ужас от деревенской нищеты, грязи, невежества и повсеместных болезней. Она вспоминала: «...Я увидала воочию этих грязных ребят, часто что-нибудь ворующих, крестьян, которые говорили: „Не можем больше терпеть и пойдем громить“, которые боялись больницы и осаждали меня со своими болезнями. Я засыпала, представляя себе внутренности этих изб, груды тряпья, грязные тела, измученные души и думала, что создать здесь что-либо светлое так же невозможно, как начать снова жить».

Ей запомнился один грамотный крестьянин, который ходил к ней за газетами, говорил, как ему душно жить среди «скотской», как он выражался, жизни. Клапина как умела объясняла ему, что происходит в России.

В Вязьму она возвратилась с твердым намерением заняться революционной деятельностью для радикального изменения ситуации в стране. Со свойственным ей максимализмом она уже ни о чем не могла думать, кроме как об эсерах и социал-демократах. Изучала труды Каутского, Плеханова,

Летом 1905 г. вся семья Клапиных уехала отдыхать на Кавказ, и эта поездка стала для Зинаиды решающей. Ее потрясли красота и мощь гор. Нервы понемногу окрепли. Она познакомилась с молодой и энергичной социал-демократкой, которая уговаривала ее ехать в столицы — Петербург или Москву. И вот в один из вечеров, стоя у подножия окутанного седым туманом Цей-ского ледника на северном склоне Большого Кавказа, Клапина

решила послушаться этого совета и отправиться «именно в центр жизни, сделать всё, что можно, но завоевать себе там право на существование».

Клапина вновь поселилась в Москве, обеспечивая себя уроками. Она вошла в рабочий кружок ПСР, но чувствовала себя там чужой: «Мне хотелось говорить о красоте будущего мира, а тут совали избирательное] право, демократическую] респуб[лику]... Я никак не могла оживить этих бесед, связать их с сущностью своей души».

Зато вооруженное восстание в декабре 1905 г. Клапина встретила с воодушевлением: оно отвечало романтическому строю ее натуры. Она, по собственным словам, «готова была прямо лезть на выстрелы, до того мучительно было ничего не делать». Вместе с новой подругой-эсеркой она носила повстанцам «разные страшные вещи» — надо полагать, револьверы или патроны.

Эта подруга и еще несколько человек казались ей «прямо святыми», но вообще московские эсеры вызвали у нее разочарование. Посвященный этому сюжету отрывок в автобиографии чрезвычайно показателен для ее личности: «...Я с первого же дня встретила в партии такоечиновничество, карьеризм и позже грязь,что никогда не могла уважать партию как целое. Для меняна первом месте были люди, красота их души, справедливость отношений, чистота во всех областях;отсюда, когда я увидала невозможность поправить это культурной работой, явился как средство социализм — средство борьбы и только... Поэтому я как-то не могла никогда слиться с ее (ПСР. —Г. К.)жизнью, чувствовала себя совершенно бессильной бороться против той несправедливости, какая в ней творится отдельными лицами во имя ее же»1136.

Клапина, однако, оставалась эсеркой и понемногу стала неплохой пропагандисткой. Довольно успешно агитировала в Вязьме, где завербовала в ПСР «двух солдатиков», затем — несколько менее удачно — в Москве. Потом, осенью 1906 г., отправилась вести пропаганду среди военных в Севастополь. Там ее первоначально встретили с предубеждением: девушки в солдатской среде в Крыму до нее не работали. Но к весне 1907 г. ей удалось достичь некоторых успехов, она даже не боялась «говорить на массовках, правда, это бывало нечасто».

внешнего подъема духа, нет, а глубокой воспитательной работы, где бы можно было будить энтузиазм, красоту души, беззаветную готовность на борьбу за далекое светлое „завтра“... Но я со своими силами, со своими малыми знаниями и неумением правильно, логично мыслить (ведь у меня всё время воспитывалось рев[олюци-онное] чувство и очень мало ум) часто терялась, раздражалась, „не умела“ работать так, как я это понимаю».

Недовольство пропагандистской работой приводило Клапину к мысли о том, что нужно бороться «другим путем», т. е. террором. Объясняя свое желание быть террористкой, она не скрывала своего стремления к смерти, упоения ею: «Чего я не сделала своей жизнью, я сделаю смертью. Я вложу всю свою душу безраздельно туда, не только ее, но и всю себя». При этом она понимала всю сложность и моральную неоднозначность террора (вспомним ее отзыв о Трауберге со словами о том, что террор — «страшное дело, над которым бьется в мучительных судорогах совесть русского <...> интеллигента»).

Обращаясь к матери 18 июля 1907 г. — накануне террористического акта — Клапина пишет жестокие и вместе с тем проникновенные слова:

«Мама, ты будешь страдать, отец не перенесет, может быть, этого... но страдание воспитывает красоту... А разве можно жить без нее, разве теперь психология людей, их личные и общественные отношения не изуродованы? Если так, мама, то это страдание даст тебе и силы перенести его и жить дальше, чтобы бороться. Мама, с тех пор как я отдалась этого рода борьбе, я спокойна;я живу полной жизнью, я умираю счастливой1,а разве в счастье детей не заключается счастье родителей? Пойми и прости меня.

Прощайте все, целую. Последний привет товарищам, N и всем, кто был мне близок, насколько это слово идет по отношению ко мне. Неужели папа не поймет меня?»1137

Экзистенциальная свобода погибающего, полнота жизненных ощущений перед разверзшейся могилой очень характерны для мироощущения людей Серебряного века — той эпохи, в которую жила Клапина. Тонкая, чуткая и страстная девушка искала красивой и очеловеченной жизни и парадоксальным образом нашла ее в убийстве и смерти, браунинге и виселице. И она была только одной из многих на этом тернистом пути.

Самуил Файнберг

Самуил Исаевич Файнберг по своим духовным свойствам был очень похож на свою компаньонку в деле Редигера. Они составляли хотя и фиктивную, но по-своему гармоничную пару.

Самуил Файнберг учился в местной гимназии, где довольно рано увлекся революционными идеями. В 1903 г., находясь в последнем, восьмом классе, был привлечен к дознанию по делу об издании нелегального ученического журнала «Братство» и, по всей видимости, ненадолго задержан. Затем отдан на поруки родителям под залог в 1000 рублей и исключен из учебного заведения1140.

Файнберг перебрался в Томск, где стал студентом юридического факультета Томского университета1145. В октябре 1905 г., вернувшись в Иркутск, он активный участник дружины, созданной для защиты интеллигенции и евреев от погромов со стороны местных черносотенцев1146. Подобно Карташёвой, на один день, с 21 по 22 октября 1905 г., задерживался полицией1147. Согласно данным Иркутского охранного отделения, Файнберг «принимал деятельное участие в беспорядках», происходивших в городе в конце 1905 г., но «до применения в отношении его следственных действий» скрылся из Иркутска в январе 1906 г.1148 Полицейская агентура также сообщала, что Файнберг был организатором эсеровских кружков среди рабочих и учащейся молодежи, где пользовался большим авторитетом, и «являлся личностью террористического направления»1149.

гарнизона, раздавая нм различные брошюры и воззвания, призывающие к неповиновению начальству. 14 июня во время сходки нижних чинов его задержали и отправили в киевскую тюрьму1151. 9 декабря 1906 г. Киевская судебная палата приговорила его к двум годам заключения в крепости. 22 марта 1907 г., после отклонения Сенатом кассационной жалобы осужденного, приговор был «обращен к исполнению»1152. Однако вскоре Файнберга выпустили на свободу под

Пока Самуил Файнберг находился в заключении, в его семье случилась трагедия: его старший брат, 22-летний Павел, член боевой организации при Иркутском комитете ПСР, был арестован в середине сентября 1906 г. Оказавшись в местной тюрьме, он в ночь с 9 на 10 октября вместе с другими арестантами (среди которых были Левенсон и Измайлов) участвовал в побеге, сопровождавшемся с обеих сторон жестоким насилием. Павла тяжело ранили, и 12 октября он умер от ран1154.

К моменту приема в отряд в начале июня 1907 г. у Файнберга имелась гражданская жена — уже упоминавшаяся иркутская эсерка Д. Г. Соловьёва1155. В конце 1907 или в начале 1908 г. появилась на свет их дочь — Ольга1156.

Согласно воспоминаниям Тимофеева, Файнберг совсем не был одномерным человеком, с ранней юности думавшим лишь о революции и политике. Он любил поэзию, писал грустные лирические стихи, обожал музыку и сам играл на скрипке мелодии своего любимого Шуберта. Терпеть не мог мещанство, «тину и слизь обывательщины». Тимофеев замечает: «Социализм сросся внутренне с ним не своей политической стороной, а своими культурными обещаниями, своими эстетическими возможностями»1157.

Жизнь должна быть честнее, чище и красивее, потому что это вытекает из эстетических потребностей человека, из его чувства прекрасного1158. Поэтому, подобно своей партнерше по террористическому акту, Файнберг без всякой идеализации и подчас резко критически относится к революционной среде, видя в ней «свое мещанство». Он говорил: «Строим новую жизнь, рушим и проклинаем старое, а сами живем как свиньи»1159. Внешне твердый, Файнберг, по словам Тимофеева, «там, в себе, в тайниках и глубинах своей души, — мягкий как воск, всегда колеблющийся, всегда сомневающийся в своих силах, — не только разумом, но и сердцем, и совестью реагирующий на всё»1160.

Калашников, друживший с Файнбергом, называл его «необычайно одаренным юношей». Очень показателен для него ответ на высказанное кем-то сомнение, стоит ли евреям принимать участие в боевых структурах, не даст ли это «реакционерам повод к новым погромам»: «Григорий Гершуни — еврей, но осмелится ли кто-нибудь посоветовать ему прекратить борьбу, чтобы не пострадали люди его расы? Не понимаю, почему одни только евреи должны быть освобождены от того, чтобы способствовать наступлению свободы в России. Это было бы несправедливо. Мы все равны, в страданиях и в борьбе»1161.

Мемуаристы свидетельствуют, что Файнберга любили и уважали все, кто с ним сталкивался. Любили за душевную чуткость, сердечность, готовность выслушать и помочь. А уважали — за вдумчивость, принципиальность, стойкость

в отстаивании своей правды, своего человеческого достоинства, своих убеждений1162.

Провал попытки убийства А. Ф. Редигера

Файнберга, проживавшего по подложному паспорту на имя Владимира Сигизмундовича Сущевского, филеры вели с 10 часов утра, когда он прибыл из Выборга на станцию Белоостров. С Клапиной они увиделись в Румянцевском сквере вскоре после ее посещения столовой. Поговорив с Файнбергом всего несколько минут, Клапина пошла на квартиру Гельме в дом 40 на Среднем проспекте, где провела от 40 минут до часу1165. Сама Гельме в квартире отсутствовала (за ней 19 июля также наблюдали)1166.

Потом Клапина отправилась в Александровский сад и там вновь встретилась с Файнбергом. Они немного погуляли и зашли в небольшой павильон, где продавалось кофе и молоко. Молодые люди сели за столик таким образом, чтобы им были видны ворота здания военного министерства. Боевики ждали момента, когда к выходу будет подан автомобиль Редигера, намереваясь быстро подойти к «дому со львами» и открыть огонь по министру. Наконец в 15 часов 30 минут машина для министра появилась у подъезда ведомства. Клапина и Файнберг поднялись и направились к ней. И тут же к ним подбежали несколько агентов охранки и задержали их1167. В целях предосторожности Редигер, как и 12 июля, отсутствовал в этот день в министерстве, однако по совету полиции послал туда свой автомобиль, чтобы ввести в заблуждение террористов1168.

Клапина сказала схватившему ее филеру Я. И. Шараху: «Будьте повежливее»1169. В это же мгновение она выбросила на мостовую готовый к использованию браунинг, который, впрочем, был немедленно поднят другим полицейским. Уже в охранном отделении неугомонная бунтарка пыталась достать из кармана еще один заряженный браунинг, но была схвачена за руку и обезоружена1170. На допросе 26 июля 1907 г. Клапина заявила, что «хотела оказать вооруженное сопротивление», однако, «к сожалению, стрелять мне не пришлось, так как на меня набросились и отняли револьвер»1171.

19-20 июля 1907 г. были также задержаны Гуменский, Гельме, Русаков и Лисовская1172. На допросах никто из арестованных не признал свою вину и не дал сколько-нибудь серьезных показаний1173.

Клапина и Файиберг во время дознания не назвали своих настоящих имен. В материалах следствия Клапина фигурирует как Неизвестная под кличкой Столовая, а Файнберг — как Неизвестный, проживавший по паспорту В. С. Сущевского1174. Возможно, таким образом они стремились подольше оградить от тяжких переживаний своих родственников.

3 октября 1907 г. Петербургский военно-окружной суд приговорил Гуменского, Файнберга и Гельме к 15, Русакова — к 12, Клапину — к 10, Лисовскую — к 8, а Рымшу (он тоже проходил по этому процессу) — к 6 годам каторги1175. Газенкампф 6 октября утвердил приговор, заменив каторгу Лисовской и Рымше отдачей в исправительные арестантские отделения на 4 года1176.

Сама Клапина в послании к матери (также без даты) написала строки, проникнутые горячей любовью: «...Я не хочу и не могу верить, чтобы ты не поняла меня, и не только умом, нет — сердцем... Я всегда представляю тебя рядом со мной к[а]к товарища по делу,

от 26 июля 1907 г.), 44-45 (допрос Гельме от 26 июля 1907 г.), 60-61 (допрос Лисовской от 14 августа 1907 г.), 77-79об. (допросы Клапиной, Файнберга, Гельме, Лисовской, Русакова и Гуменского от 3 сентября 1907 г.).

одинаково дорогому нам, и я знаю, что ты не отказалась бы и сама пойти и в каторгу, и на казнь... Но если бы не было таких матерей как

Через какие-то нелегальные каналы во второй половине октября — первой половине ноября 1907 г. велась переписка между Клапиной и Траубергом. Приведем два наиболее показательных фрагмента:

Трауберг — Клапиной: «Что сказать тебе, милая дева! Плохо жила — хорошо умереть хотела, и тебе не повезло. Сейчас красиво, красиво умерла на Лисьем Носу одна женщина (Е. П. Рогозин-никова, казненная 18 октября 1907 г. —Г. К.)...Перед уходом ее мы долго не спали, сидели всю ночь. Вспоминали тебя... <...> Я рад за нее... А ты не вини себя... Вина на нем (Рымше. —Г. К.). <...>Если будет возможность бежать — помогу»1180.

Клапина — Траубергу: «Вы, строитель, должны перешагнуть всех нас и отдать себя последним. Чтобы пережить многих и чувствовать себя всё-таки строителем, нужны нечеловеческие силы... Они есть у Вас, эти могучие силы, которые воспитываются великим страданием и переживанием души... Эти силы побуждают идею не останавливаться ни перед чем, шагая через трупы близких людей... Вам придется перешагнуть через Альвину (Шенберг. —Г. К.),придется растоптать этот нежный цветок. На Ваши плечи ляжет тяжелый гнет. Как бы я хотела тогда быть с Вами, строитель»1181.

Ввиду ареста 22 ноября 1907 г. Карл не смог организовать побег Клапиной. В одном из писем, обнаруженных при обыске в его доме, она просила членов отряда связаться с ее матерью1182. Сношения эти, по-видимому, действительно имели место1183.

Петербургская охранка к тому же располагала сведениями — явно неправильными, — что Евдокия Николаевна прививала Зинаиде «самые крайние революционные воззрения»1184. 19 декабря 1907 г. мать Клапиной была арестована в Вязьме. Ее отвезли в Петербург, где почти 3 месяца держали в ДПЗ. Сначала даже предполагалось сослать Евдокию Николаевну на 5 лет в Якутскую область под надзор полиции. Но затем намерения властей изменились. 10 марта 1908 г. дело о ней было прекращено, а 17 марта ее выпустили на свободу1185.

Несколько слов о дальнейшей судьбе Рымши. Во избежание немедленного разоблачения своего провокационного поведения в деле Редигера писарь был задержан еще 20 июля 1907 г. и, как указывалось в официальной бумаге, «содержался под стражей при Петербургском охранном отделении»1186. В действительности с момента ареста по 10 июля 1909 г. Рымша работал в столичной охранке по специальности — в качестве писца1187. Ни в какие исправительные арестантские отделения, вопреки приговору суда, его не отправляли.

18 марта 1909 г. Драчевский и Герасимов обратились к Столыпину со специальным письмом. В нем они просили премьера ходатайствовать перед императором о полном помиловании Рымши, а также — «в целях сокрытия своей личности от преследования со стороны революционеров» — даровать ему право «впредь именоваться Преображенским»1186.

В течение апреля 1909 г. положительное решение вопроса о писаре было согласовано со Щегловитовым и Редигером1188. 8 мая 1909 г. — по докладу Столыпина — Николай II полностью помиловал Рымшу и разрешил ему взять новую фамилию1189.

29 июля 1909 г. новоявленный Преображенский стал полицейским надзирателем в столичном охранном ведомстве. В сентябре 1909 г. Рымша был — по рекомендации Редигера — назначен

помощником пристава I части г. Бердичева Киевской губернии. Здесь он служил с 22 сентября 1909 г. по 26 января 1910 г. Первоначально начальство было очень довольно его усердием. Но потом из-за совпадения его новой фамилии с фамилией одного из действовавших в Петербурге революционеров к нему возникло недоверие. Масло в огонь подлила и газетная публикация, где прямо заявлялось, что помощник пристава ранее участвовал в террористических актах. После этого Рымшу причислили к штату Киевского губернского правления, мотивируя это тем, что он не пригоден к полицейской службе1190.

Материальное положение бывшего писаря было, по его словам, крайне тяжелым, ибо на руках у него находились жена и девятилетний сын. К тому же в Бердичеве Рымша влез в долги. В связи с этим в 1910 г. он просил директора Департамента полиции оказать ему материальную поддержку1191.

Было ли это сделано и что случилось с Рымшей дальше, неизвестно.

Отъезд из Петербурга части боевиков. Арест М. С. Фельдмана и А. И. Карташёвой

Вернемся к Карташёвой и Фельдману. Последний пишет, что именно Карташёва 19 июля 1907 г. получила от Рымши сигнал в столовой о наличии Редигера в министерстве. А затем, вынув носовой платок в Александровском саду, дала знать Клапиной и Файнбергу о появлении автомобиля министра у подъезда ведомства и, не дожидаясь развязки, быстро ушла из сада и уехала в Териоки1192.

Относительно присутствия Карташёвой с Рымшей в кофейне Фельдман, безусловно, неправ. Однако и второй эпизод, с платком в саду, кажется нам маловероятным. Клапина с Файнбергом сидели напротив «дома со львами» и без всякого условного знака должны были увидеть автомобиль. К тому же за ними и за всеми окружающими велось плотное наблюдение, и уж Карташёву, хорошо известную филерам, непременно заметили бы. Так что, судя по всему, мемуариста тут серьезно подводит память.

Но то, что он говорит о дальнейших событиях, не противоречит другим источникам. Вечером 19-го и утром 20 июля Карташёва

и Фельдман, жившие в тот момент на даче около Териок отдельно от Трауберга и других членов ЛБО, ждали экстренного выпуска газет с извещением о покушении на Редигера. К их недоумению ни о чем подобном не сообщалось.

Тогда Карташёва поехала в Петербург выяснить, что же произошло. Наступил вечер, потом глубокая ночь, а она не возвращалась. Фельдман сильно разволновался. Последний поезд приходил на рассвете. Он побежал на станцию и наконец увидел жену, выходящую из вагона. Еще один пассажир также пытался выйти в Териоках. Финский кондуктор вначале не пускал его, требуя билета. Боевики поняли, что это агент охранки.

Предположив, что их дача провалена, они добрались до дома, где находился Карл,

По совету Трауберга оба боевика решили на время уехать из Финляндии в какое-нибудь тихое место. Они выбрали Николаев1193, где еще раньше поселились мать и брат Карташёвой1194. По-видимому, предполагалось, что полиция не идентифицирует личность Карташёвой и у родных она с мужем будет в полной безопасности. Это оказалось грубой ошибкой.

Через Петербург и Москву по железной дороге1195 супруги 11 августа 1907 г. прибыли в Николаев. Карташёва поселилась у брата,

объяснив, что приехала лечиться от ревматизма с помощью солнечных ванн. Фельдман жил отдельно по настоящему паспорту члена отряда Н. М. Сухова, снимая комнату за 5 рублей в месяц. Он почти ежедневно заходил к Карташёвым как «молодой человек» Александры, обедал у них1196, гулял по Николаеву и, по его выражению, «объедался фруктами». Он также много занимался в местной библиотеке, стремясь пополнить свое образование. Вообще, боевики вели себя тихо1197 и о политике ни с кем не говорили1198.

Как написал сам Фельдман, которому следователь позднее передавал эти сведения, всё это совершенно не соответствовало действительности. Перед отрядом никогда не ставилось задачи убить Каульбарса1201, а Левенсон (о чем чуть позже) уехал тогда в Омск, а не в Николаев. Так что информатор Герасимова — будь то Азеф (мало что знавший в тот момент об ЛБО) или кто-то другой — правильно сообщил только о пребывании Фельдмана и Карташёвой в Николаеве. Впрочем, это легко могли вычислить и сами

жандармы, установив, что у Карташёвой все близкие родственники живут в этом городе.

Естественно, филеры стали следить за домом, где жили Карташёвы. Уже 5 сентября один из них увидел Фельдмана и Карташёву, державших себя очень осторожно и конспиративно. Наблюдение продолжалось и в последующие дни1203. По словам Фельдмана, утром 9 сентября (в тексте ошибочно — 9 августа) по пути к Карташёвым он обратил внимание на подозрительного человека и, будучи опытным конспиратором, узнал в нем «по выражению глаз» охранного агента. Фельдман рассказал обо всём жене, и они при помощи ее родных «срочно отыскали две квартиры, где и собирались засесть на время». Уйти туда супруги планировали поздно вечером1204.

В начале пятого часа дня Фельдман на 15 минут заглянул в библиотеку. Когда он вышел из нее1205 и пошел по улице, к нему приблизились двое здоровых мужчин. А далее, по его описанию, произошло следующее: «Подходя ко мне, они очень ловко расступились и в один момент крепко схватили меня за руки». Подъехала пролетка, и Фельдмана увезли в полицейский участок.

У окна стояли солдаты с винтовками. Толпились люди. Какой-то начальник объяснял некоей даме:

«— Здесь сидит видный террорист. Наверное, будет повешен. Ведь они убивают наших министров...

— Бедненький, — пожалела она, — такой молодой и будет повешен!»1206

Комната, где находился Фельдман, быстро заполнялась разными чинами полиции: все хотели поглядеть на «видного

террориста» как на диковинного зверя. Полицмейстер пытался допросить Фельдмана, но тот отказался отвечать на его вопросы.

Фельдмана повезли в местную тюрьму. Конвой, сопровождавший его, насчитывал 14 конных стражников с горящими факелами (была уже ночь)1207.

Карташёва была задержана в тот же день в 5 часов вечера на квартире своего брата1208.

Уже утром следующего дня супругов на поезде в специальном вагоне под охраной шести жандармов отправили в Петербург1209. Рымша признал в Карташёвой ту женщину, которая встречалась с ним 9 и 13 июля 1907 г. и наряду с Гуменским завлекала его участвовать в убийстве Редигера1210. Сами арестованные боевики давать какие-либо объяснения следствию отказались5.

Обоих супругов обвинили в организации покушения на военного министра1211. Относительно Карташёвой это подтверждалось Рымшей и действительно было правдой. Однако Фельдману обвинение явно притянули за уши, ибо, кроме данных о двух его встречах с Гуменским, ничего по сути не доказывающих, у следствия не имелось никаких улик против него.

Петербургский военно-окружной суд над супругами проходил 16 февраля 1908 г.1212 Рымша на процессе повторил свои прежние показания1213. Выступали и некоторые филеры. Оба подсудимых не признали себя виновными1214.

В перерыве заседания адвокат Карташёвой П. Н. Переверзев (на даче которого в ноябре 1906 г. состоялось первое собрание

ЛБО), хорошо знавший прокурора, подошел к нему и спросил о вероятных результатах суда. Обвинитель сказал, что Карташёва очень скомпрометирована и получит большой срок каторжных работ, а Фельдмана привлекли к данному делу зря: он явно не имеет к нему никакого отношения. Но потом добавил, что Моисей тоже будет приговорен к многолетней каторге, ибо Департамент полиции представил следствию материал о его деятельности в Иркутске в конце 1905 — начале 1906 г. Участие в боевой организации, которая осуществила убийство полицмейстера Драгомирова и покушение на вице-губернатора Мишина, в свое время из-за недостатка улик привело всего лишь к ссылке. Зато теперь боевику это зачтется1215 (возможно, у властей появились какие-то новые доказательства прежней террористической деятельности Фельдмана).

Суд дал обоим супругам по 10 лет каторги. Газенкампф 19 февраля 1908 г. утвердил приговор без изменений1216.

* * *

Трауберг не был уверен, что при слежке за Фельдманом и Карташёвой во время и после дела Редигера не были выслежены и их иркутские товарищи — Калашников, Измайлов и Левенсон, тоже жившие в Териоках. Во избежание провала он предложил им, как и ранее Фельдману с Карташёвой, временно покинуть отряд1217. Левенсон давно хотел устроить в Сибири собственную крупную экспроприацию, и на сей раз Карл отпустил его туда вместе с Калашниковым и Измайловым1218.

Больше им не довелось увидеться. 10 августа 1907 г. Калашников,

затравленные, без багажа и какого-либо имущества, с деньгами, которых едва хватало на самые необходимые траты, мы были печальными беженцами»1219. Но, вероятно, это всё же некоторое преувеличение. Несмотря на неудачу покушения на Редигера и арест нескольких членов ЛБО, дела в отряде, в том числе и денежные, обстояли неплохо, и наверняка Трауберг дал уезжавшим товарищам достаточную сумму для поездки и на первое время проживания в Сибири.

Трое боевиков остановились в Омске и начали строить планы экспроприации. Сперва имелось в виду ограбить какое-либо из правительственных или банковских учреждений, где выпускались и получались деньги. Но организовать дело силами только троих человек и с теми ограниченными средствами, которые имелись у экспроприаторов, было невозможно; к тому же в день денежных выплат в одних местах была усиленная охрана, а в других (в основном в банках) стояла электрическая аппаратура, при необходимости включавшая сигнализацию. Требовалось еще как минимум пять человек и деньги на лошадь и оружие.

Нужные суммы Левенсон получил от своих родителей, обманув их, что ему угрожает гибель и он должен срочно уехать за границу. Пятерых участников будущей экспроприации Левенсон нашел среди местных эсеров, иногда, впрочем, исключенных из ПСР за авантюризм и отклонение от партийных принципов1220. Экспроприация же превратилась скорее в инсценировку: некий чиновник, член ПСР, предложил сымитировать собственное ограбление, когда он получит в банке 10 тысяч рублей. Для правдоподобия он даже настаивал на том, чтобы одна пуля обязательно застряла у него в пальто. Нападать должны были Левенсон и Измайлов, Калашникову было поручено увезти нападавших — вместе с деньгами — на лошади. Остальные пятеро вмешивались в дело лишь при появлении полиции.

15 октября 1907 г. (если только Калашников, как это у него часто бывает, не сдвинул невольно дату на несколько месяцев раньше реальной) попытка экспроприации произошла и закончилась полным провалом, так как чиновник испугался и не взял с собой денег, а после нападения на него внезапно появились конные полицейские. Левенсон был ранен в ногу, и экспроприаторам лишь чудом удалось сбежать от погони, привлеченные же к делу пятеро

посторонних лиц ретировались сразу же, как началась стрельба. Калашников сумел оперативно вывезти всех участников экспроприации из Омска1221.

Калашников описывает сцену посещения им Левенсона в больнице. Тот уже не был похож на того фанатика, каким казался до экспроприации. Изнуренное лицо и потухшие серые глаза говорили о внутренней боли, что подтвердилось, когда он заговорил: «Я ужасно виноват — виноват перед всеми, но больше всего перед тобою. Прости меня». Калашников воскликнул в порыве чувств: «Мне нечего прощать тебе <...> Во всём, что мы делали, я виноват не меньше тебя. Давай забудем об этом, но извлечем из этого урок»1222.

В конце октября 1907 г. Трауберг прислал находившимся в Сибири боевикам письмо, где говорил о предстоящих серьезных делах и выражал надежду, что к концу года они вернутся в отряд1223. Но с возвращением ничего не вышло — и из-за ареста Карла 22 ноября 1907 г., и потому, что сами боевики-экспроприаторы «извлекли урок». Левенсон по выздоровлении отправился за границу, в Париж. Измайлов благодаря своим родителям получил место на шахте в одном из городов Томской губернии. Калашников решил на время отойти от политики и заняться своим образованием1224.

Часть 3

Расцвет отряда (август-ноябрь 1907 г.)

3.1. Убийство начальника Петербургской одиночной тюрьмы А. А. Иванова

Незадолго до 19 июля 1907 г. — намеченного дня покушения на военного министра А. Ф. Редигера — в жизни отряда произошли два важных события.

Первое из них — это разговор Трауберга с Г. А. Гершуни, основателем БО и одним из лидеров ПСР. Весной 1907 г., после каторги и побега с нее, Гершуни решил вновь возглавить эсеровский террор и в начале июля через посредничество В. В. Леоновича, осуществлявшего связь между ЦК и ЛБО, встретился в Выборге с Карлом1225.

Гершуни сказал, что знает о недовольстве в отряде решением ЦК по делу Столыпина, но предлагает забыть об этом во имя дальнейшей работы. Затем Гершуни предложил свой план преобразования ЛБО. Организацию следует разбить на три части: первая снова приступит к подготовке убийства премьера, вторая продолжит уже начатое отрядом, а третья «образует специально петербургскую боевку». Каждая из этих групп действует самостоятельно, однако их распорядители имеют между собой постоянный контакт, чтобы в случае надобности получать подкрепление друг от друга. Руководство общей работой сосредоточивается у Трауберга, который подчиняется непосредственно Гершуни.

Трауберг доложил об этом на общем собрании отряда, и предложения Гершуни были поддержаны. Фельдман вспоминал: «Сообщение Карла произвело на всех нас большое впечатление. Перед нами открылись огромные перспективы»1226.

Второе событие — это принятое в самом конце июня или в первой половине июля 1907 г. решение об убийстве начальника Петербургской одиночной тюрьмы («Кресты») полковника

А. А. Иванова1227. Не совсем понятно, кому тут принадлежала инициатива — отряду или ЦК ПСР. Эдуард, брат Трауберга, утверждал, что сам план покушения даже не сообщался в партию. Леонович говорил, что о деле Иванова он знал, включая и исполнителя, однако никакой заранее определенной диспозиции не было1228. Возможно, что они оба правы: представитель ЦК в лице Леоновича был знаком лишь с общим замыслом, а детали ему действительно не докладывали — но, наверное, это и не было чем-то обязательным.

А. А. Иванов

Профессиональный военный, Иванов был участником русско-турецкой войны 1877—1878 гг. За боевые отличия получил чин штабс-капитана и несколько орденов. В 1879 г. женился и из-за материальных трудностей оставил службу. Семья постепенно разрасталась — к 1907 г. у Иванова было пять детей.

После отставки будущий начальник «Крестов» несколько лет жил литературным трудом, работая в столичных газетах и журналах. В 1885 г. был зачислен в штат петербургской полиции. С 1887 г. занимал различные посты в учреждениях Главного тюремного управления в Петербурге, а с 1903 г. возглавил «Кресты»1229.

Авторы статей об А. А. Иванове в «Книге русской скорби» и «Тюремном вестнике» в самых

средства. Выходя в тюремный сад, где ребята часто гуляли, всегда дарил им леденцы и говорил ласковые слова.

Иванов глубоко скорбел о преступниках, которых ожидала смертная казнь. Прощаясь с ними, осенял их крестным знамением, не будучи в состоянии удержаться от слез. Иногда посылал к осужденным на смерть своего сына-юношу, чтобы тот побыл со смертником, отвлек от тяжелых мыслей, выслушал его последние желания. Напоминал властям о забытых следствием узниках, старался дать ход их делу. Радовался, когда не слишком виновные арестанты получали свободу. Если освобождаемые заключенные были бедны, на свои деньги покупал им теплые вещи и одежду1232.

На опасение близких людей по поводу возможного покушения полковник отвечал: «За что меня убивать?»1233 От охраны отказался. Когда А. А. Иванова убили, никто из знавших его не мог понять, почему на него поднялась рука террориста1234.

Если всё это действительно так, то убийство столь гуманного и отзывчивого тюремного начальника было просто каким-то верхом абсурда и морального безумия. Однако из мемуаров и писем нескольких узников, содержавшихся в 1906-1907 гг. в «Крестах», вырисовывается совсем иная картина отношения администрации к арестантам.

Эсер Е. А. Пославский сидел в Петербургской одиночной тюрьме с середины декабря 1906 по 16 июля 1907 г., после чего был переведен в ДПЗ. В послании к своему знакомому К. Р. Ку-рилло от 31 октября 1907 г. он пишет: «...В „Крестах“ не позволяли говорить друг с другом через окна, и солдатам-часовым было

приказано стрелять в ослушников. Кто не слушался и вел разговоры, подвергался разным наказаниям — лишению передачи продуктов с воли, свиданий, книг и пр[очего]»1. Некоторые узники, включая и Пославского, в знак протеста объявляли голодовку, но ничего не добились, несмотря на обещания тюремного начальства1235.

Автор письма добавляет: «За время моего заключения в них („Крестах“. —Г. К.)было сделано 10 выстрелов в заключенных, из которых 3 убито, 2 ранено. Солдаты буквально охотились на нас: едва покажется голова в окне, солдат уже вскидывает винтовку на прицел».

Убийство А. А. Иванова он рассматривает как «месть за те истязания», которым подвергались арестанты1236.

Другой сиделец «Крестов» — рабочий, социал-демократ В. К. Воробьёв — попал в тюрьму в начале июня 1907 г.1237 и наблюдал ее режим немногим более двух месяцев. Он свидетельствует, что нравы в «Крестах» были суровые: «...Начальство тюрьмы прибегало к всевозможным провокационным выходкам, чтобы вызвать заключенных на протест. Перевод на карцерное положение или наказание темным карцером практиковались в самых широких размерах»1238.

В камеру самого Воробьёва Иванов ворвался в сопровождении конвоя солдат и заявил: «За то, что вы смотрели в окно, переводитесь на карцерное положение!»1239. Койку «замкнули», т. е. прикрепили на замок к стене. В результате узник вынужден был какое-то время спать на голом полу и к тому же питаться лишь сырым, непропеченным хлебом и водой.

Однако и без карцерных условий одиночка «Крестов» была крайне непривлекательна. Закопченный потолок, с которого на пол капала «липкая сырость», высокие зарешеченные мутные окна, небольшой грязный до черноты стол, засаленные койка с табуретом и зловонная параша в углу — вот ее атрибуты. Надзиратели часто смотрели в глазок и если замечали, что арестант

встал на стол и глядит в окно, то могло последовать наказание. Вдобавок они позволяли себе ругань и грубые окрики в адрес заключенных.

Подтверждает Воробьёв и тот факт, что часовые без всякого предупреждения застрелили у окон нескольких узников, переговаривавшихся с соседями или кормивших голубей1240.

Существенные коррективы к рассказам Пославского и Воробьёва вносит П. В. Васильев — тоже рабочий, социал-демократ, содержавшийся в «Крестах» в 1907 г. Он сообщает, что в период работы II Государственной Думы (с 20 февраля по 3 июня 1907 г.) режим в тюрьме был относительно мягким. И начальник, и надзиратели в эти три с лишним месяца не притесняли арестантов. Но как только Думу распустили, всё резко изменилось1241.

Караулу приказали не допускать разговоров заключенных через окна и «в противном случае стрелять в ослушников». Сперва солдаты не выполняли этот приказ, вызывая тем самым гнев надзирателей. Однако потом караульные части сменились, и во дворе тюрьмы послышались выстрелы. Их жертвами сделались семь человек, из которых трое (эту же цифру приводит и Пославский) были убиты1242.

Васильев вспоминал: «В короткое время тюрьма наша превратилась в место бойни, заключенные — в положении осажденных, ежеминутно ожидающих смерти даже без всякого повода: достаточно было случайно очутиться около окна так, чтобы часовой усмотрел очертания человеческой фигуры, и раздавался выстрел. <...> Стало грубым и отношение надзирателей»1243.

13-14 июля 1907 г. в «Крестах» произошел бунт против жестокого режима, выразившийся в криках, разбивании стекол и взломе дверей. Арестанты требовали прокурора, чтобы он разобрался в обстановке. Прокурор действительно пришел и обещал разобраться. А затем по приказанию того же прокурорского чина (как полагает мемуарист) всю тюрьму перевели на карцерное положение. У всех узников на некоторое время были отобраны постели, книги, письменные принадлежности, унесены столы и табуреты,

прекращены свидания, переписка, передачи, выписка продуктов, прогулки1244.

Мы не видим причин сомневаться в правдивости всех этих сведений — они исходят от трех совершенно разных арестантов, да и какой им смысл сообщать неправду? Конечно, у кого-то из них могли быть преувеличения или ошибки памяти, но в целом картину это не меняет.

Каким образом всё вышеописанное совмещалось с теми высокими моральными качествами, которыми, если верить авторам хвалебных статей, обладал А. А. Иванов, непонятно. Возможно, как это часто бывает у ретивых чиновников, он разделял в себечеловекаиадминистратораи жестко понимаемый служебный долг побеждал в нем гуманность и отзывчивость. А может быть, у него просто не хватало элементарного воображения и способности адекватно понимать нужды

Н. А. Макаров

Детали подготовки убийства А. А. Иванова нам неизвестны. Есть только очень глухие, без подробностей и указания источника, свидетельства, что непосредственным организатором данного дела была Елена Иванова1245. А исполнителем покушения стал Н. А. Макаров, о котором стоит рассказать подробно.

Николай Алексеевич Макаров родился 28 марта 1890 г. в Севастополе в дворянской семье1246. Уже к 16 годам увлекся эсеровскими идеями и захотел внести свою лепту в вооруженную борьбу с властью. Через кого-то из старших товарищей связался с местным комитетом ПСР, был зачислен в его боевую дружину и участвовал в каких-то небольших предприятиях. Во главе этой дружины стоял Е. А. Дементьев1247.

В начале мая 1906 г. Дементьев предложил Севастопольскому комитету ПСР устроить покушение на коменданта местной крепости генерал-лейтенанта В. С. Неплюева, который наряду

с адмиралом Г. П. Чухниным считался ответственным за подавление Севастопольского вооруженного восстания матросов, солдат и рабочих 11-16 ноября 1905 г., сопровождавшееся немалым кровопролитием.

План Дементьева заключался в следующем. 14 мая 1906 г. — в годовщину коронации Николая II — в городе на площади около Владимирского собора должен был проходить церковный парад с участием войск местного гарнизона, и принимать его должен был Неплюев. Боевики имели возможность, затесавшись в толпу и взяв гранаты, приблизиться в нужный момент к коменданту и забросать его бомбами. При этом могли погибнуть и люди из свиты генерал-лейтенанта — адъютанты и прочие начальствующие. Но, как вспоминал видный севастопольский эсер Никонов (тот самый, что впоследствии написал биографию Никитенко), щадить их никто не собирался, ибо все они были «в слишком достаточно степени черносотенниками».

Комитет смущали другие аспекты диспозиции Дементьева. Во-первых, члены дружины с гранатами оказывались в толпе народа, что создавало угрозу случайного взрыва и гибели абсолютно посторонней публики. И, во-вторых, Дементьев настаивал на участии в покушении 16-летнего Макарова, заявляя, что он вполне созрел для таких дел. По первому вопросу комитет уступил Дементьеву, утверждавшему, что никаких случайностей во время террористического акта произойти не может. А по второму предложению решение комитета первоначально было отрицательным1248.

Макаров, узнав о таком постановлении, объявил Дементьеву, что если его не пустят участвовать в покушении на Неплюева, то он один пойдет убивать «первого попавшегося из усмирителей или жандармов». Дружинники со своей стороны поддержали Макарова, ручаясь головой, что на него можно положиться как на человека смелого и решительного, который не дрогнет даже перед виселицей. После этого комитет изменил свое мнение и дал согласие на участие Макарова в деле1249.

Увидев неудачу, боевик попытался скрыться в толпе, но был схвачен двумя городовыми. При задержании Макаров крикнул: «Товарищи, бросайте вторую». Поняв, что речь идет о бомбе, народ запаниковал и побежал врассыпную. И тогда произошло то, чего так опасался комитет: в самой гуще толпы раздался взрыв. У одного из дружинников — бывшего матроса И. И. Фролова — граната была прикреплена на груди. Бежавшие люди толкнули его, и упавший снаряд взорвался1251.

Савинков, ошибочно привлеченный к делу о покушении на Неплюева и познакомившийся с юным боевиком в севастопольской крепости, вспоминал: «Макаров был невысокого роста румяный и крепкий юноша, на вид совсем еще мальчик. Он

Получив от Савинкова известие об ожидаемом на днях смертном приговоре и казни, Макаров пришел в приподнятое настроение. Савинков свидетельствует:

«Смерть казалась ему радостным и достойным революционера концом. Выслушав меня, он воскликнул:

— За землю и волю!»1256

Однако по целому ряду причин процесс несколько раз откладывался. Наконец 24 октября 1906 г. Временный военный суд в Севастополе приговорил Макарова к 12 годам тюремного заключения1257. Для отбытия наказания его перевели в Севастопольскую гражданскую тюрьму1258.

Среди содержавшихся в этой тюрьме находился известный социал-демократ (впоследствии видный большевик) В. А. Антонов-Овсеенко. Военная организация РСДРП поручила своему члену К. С. Цитовичу устроить ему побег. Первая попытка Ци-товича освободить своего однопартийца закончилась неудачей. Затем план изменился: решено было организовать массовое освобождение политических заключенных. В процессе подготовки к делу были привлечены не только социал-демократы, но и местные эсеры, анархисты, «беспартийные экспроприаторы» — все, чьи товарищи томились в тюремных камерах1259.

15 июня 1907 г. в момент прогулки арестантов часть тюремной стены взлетела на воздух. При этом никто не пострадал, но 21 узнику удалось выбраться на свободу. Правда, двоих скоро настигла полиция, но 19 ушли благополучно. Среди них был и Макаров, укрывшийся в одном из убежищ, приготовленных его товарищами по ПСР1260.

Затем Макаров приехал в Петербург и попросился в ЛБО. Его желание было удовлетворено, и он стал членом отряда1261.

Гибель А. А. Иванова и Н. А. Макарова

13 августа был понедельник — приемный день для посетителей. Около «Крестов» собралось немало людей, в основном родных и близких арестантов. Поэтому вначале никто не обратил внимания на сухощавого молодого человека лет двадцати-двадцати двух. Направившись вслед за начальником, он вытащил из кармана браунинг. Это заметили старший дворник Г. М. Максимов и городовой Г. Климов. Последний крикнул А. А. Иванову: «Берегитесь!»

Климов, желая задержать террориста, открыл огонь, тот отстреливался, но оба они не попали в цель. Убегая, террорист свернул на Арсенальную улицу. Там он подбежал к пролетке, сбросил извозчика с сиденья и помчался, повернув на Симбирскую улицу. Тут изморенная лошадь утомилась и снизила темп. Смелый городовой И. Е. Чекмазов встал ей наперерез и остановил, схватив под уздцы. Боевик не растерялся и сразу же перескочил в другой, рядом стоящий экипаж. Угрожая револьвером,

он заставил кучера отдать ему вожжи. Снова началась погоня. Преследователь и преследуемый несколько раз стреляли друг в друга, но промахивались. Однако одна из пуль городового повредила пролетку.

Тогда террорист на углу Симбирской и Тихвинской улиц (ныне соответственно улицы Комсомола и Михайлова) выскочил из своей коляски и побежал к другой. Стараясь запрыгнуть на нее, он повис на ее задке. В этот момент его настиг Чекмазов и задержал. Стоит добавить также, что нейтрализовать боевика во время его бегства пытались еще двое городовых. Они открывали огонь, но безрезультатно. Ответными выстрелами городовые были ранены: один — тяжело, а второй — легко.

Приведенный в ближайший участок, боевик поразил полицейских своим хладнокровием. На вопрос пристава о его звании и сообщниках он, по сведениям газеты «Русь», ответил: «Звания своего

В тот же день доставленный в тюрьму, начальника которой он застрелил, Макаров сделал характерное заявление: «Кто я такой — говорить не желаю. В начальника тюрьмы Иванова стрелял сегодня я, но виновным себя всё-таки в убийстве не признаю и никаких по делу объяснений давать не желаю. Протокол подписывать не буду»1264.

Еще на двух допросах, тоже 13 августа, террорист добавил только, что принадлежит к ЛБО и исполнил его приговор относительно А. А. Иванова1265.

3.2. Убийство начальника Алгачинской тюрьмы С. А. Бородулина

С. А. Бородулин и тюрьмы Нерчинской каторги в 1907 г.

Бородулин пришел в тюремное ведомство, когда ему исполнился 31 год, — в 1898 г. В 1901-1905 гг. служил начальником Псковской губернской тюрьмы1268. На этом посту он казался человеком гуманным. Политические заключенные в этой тюрьме составляли тогда меньшинство, и отношение к ним было доброжелательным1269.

В 1905 г. Бородулина перевели в Ригу, где он занял должность начальника Лифляндской губернской тюрьмы1270. Нравы здесь были суровые, и под их влиянием характер Бородулина тоже начал меняться. Есть сведения, что он лично принимал участие в жестоких пытках местных арестантов1271.

Осенью 1906 г. Бородулина назначают начальником Алгачинской тюрьмы Нерчинской каторги1272.

Алгачинская тюрьма находилась в селе Алгачи Нерчинского горного округа Забайкальского края. Условия жизни в ней оставляли желать лучшего. Депутат II Государственной Думы эсер В. П. Успенский на заседании 7 мая 1907 г. процитировал письмо

одного политического заключенного, ездившего в Алгачи в феврале 1907 г. на два дня для медицинского осмотра. Вот что тот сообщал: «Все 4 корпуса тюрьмы вместе с больницей не более как старые прогнившие сараи, без всяких приспособлений к человеческому жилью. Ни умывальников, ни клозетов. В особом отделении коридора стоит колода (вместо таза) для мытья — колода, каких хороший хозяин не поставит даже в конюшне; рядом устроены отхожие места, но чтобы зайти туда, нужно гражданское мужество: стульчаков нет, все экскременты - на полу и на ногах арестантов вносятся в камеры, на нары... На ночь в камеру вносятся огромные зловонные „параши“». И далее следует вывод: «Достойнее человека быть расстрелянным, чем томиться в этой гнилой, зараженной атмосфере, питаясь помоями и будучи отдан в бесконтрольную власть такому явно помешанному, как Бородулин»1273.

В другой — Акатуйской — тюрьме Нерчинской каторги, напротив, в 1906 г. процветал крайний либерализм. Заключенные носили собственную (не арестантскую) одежду, ходили без кандалов и наручников, двери камер не закрывались, велась свободная переписка с внешним миром, и беспрепятственно получались журналы и газеты. Для улучшения питания каторжане учредили свою коммуну, завели кухню и лавку с товарами и продуктами. Всё это устраивалось на средства арестантов и их семей в размере 3000 рублей1274. По меткому выражению эсерки А. А. Измайлович, «тюрьма и каторга были похожи скорее на университет или на вольную коммуну, чем на карательное учреждение»1275.

Е. С. Созонов — член БО, 15 июля 1904 г. убивший бомбой министра внутренних дел В. К. Плеве, — оставил яркую зарисовку Акатуя того времени: «Не чувствовалось тюрьмы. Дошло до того, что ежедневно половина тюрьмы уходила в город и без всякой охраны, только на честное слово. С утра до вечера у нас в тюрьме

торчали жены семейных, могли даже ночевать... Сообщение с волей, пронос всяких вещей были, конечно, вполне свободны»1276.

Менялись начальники тюрьмы и вместе с ними порядки. Заключенных перестали выпускать за ворота тюремного комплекса1277. И тут — 13 октября 1906 г. — уже сами эсеры-каторжане организовали (при помощи с воли) побег наиболее видной фигуры — Г. А. Гершуни, первого главы БО и одного из лидеров ПСР. Разумеется, они прекрасно понимали, что столь вызывающее, можно даже сказать — скандальное событие повлечет за собой ужесточение порядков на всей каторге. Но Гершуни был слишком крупной революционной величиной, поэтому риск в этом вопросе казался оправданным1278.

Согласно данным министерства юстиции, с 17 июля по 27 октября 1906 г. из Акатуя бежали 15 человек1279.

Как и следовало ожидать, арестантские вольности сократились. Всех родственников заключенных отселили от тюрьмы. Свидания допускались только в присутствии надзирателей. Охрана была усилена ротой солдат. Конвой увеличился в несколько раз. Всё приносимое в тюрьму подвергалось тщательному досмотру. В камерах начались регулярные обыски1280. Лавка для каторжан исчезла, и питание значительно ухудшилось. Официальной едой были мясные щи один раз в день и 2 фунта (0,9 кг) хлеба. На одного человека в месяц выделялось полтора рубля, и на эти деньги

надо было покупать все оставшиеся продукты — чай, сахар и т.д.1281 Началось хроническое недоедание, арестанты часто сидели без чая, сахара, к вечеру не хватало казенного черного хлеба. 29 декабря 1906 г. Созонов писал своей матери: «...Население нашей тюрьмы в 2 раза превышает норму, поэтому воздуху не хватает, особенно вечером и ночью, когда мы замкнуты в четырех стенах». Однако всё же и тогда режим еще оставался сносным: заключенные не голодали, и их условия жизни не были особенно тяжелы1282.

Происходящее в Акатуе вызывало всё большее недовольство властей: как местных — администрации Забайкальской области, так и центральных — Главного тюремного управления министерства юстиции1283. В сентябре 1906 г. исполнять обязанности начальника Нерчинской каторги стал Ю. И. Метус, в феврале 1907 г. утвержденный в должности самим императором1284. Забайкальский губернатор М. И. Эбелов в начале 1907 г. поручил ему «ввести строгий порядок во всех каторжных тюрьмах, в особенности, где содержатся политические». Метус, полагавший, что на каторге «процветает режим клуба и возмутительное издевательство над законом», ретиво принялся за наведение дисциплины1285.

Если подходить к делу сугубо формально — исходя из «Устава о содержании под стражей», — то все поблажки и послабления, разрешавшиеся для заключенных в

Во-первых, излишне либеральные нормы Акатуйской тюрьмы к концу 1906 г. уже были отменены и побеги прекратились.

Во-вторых, нарушая существующие правила, каторжане, среди которых было много политических арестантов, обеспечивали себе достойное человеческое существование. И установленные ими — при попустительстве тюремного начальства — гуманные порядки хоть и расходились с правовыми актами о каторге, могли всё же иметь нравственное оправдание.

Эбелов, Метус и их подчиненный Бородулин считали по-другому. Начальник каторги обрушил на И. А. Зубковского — с октября 1906 г. руководившего Акатуем — целый поток циркуляров и телеграмм с требованием закрывать камеры, заковать заключенных-мужчин в кандалы, а женщин отправить в специально для них предназначенную Мальцевскую тюрьму.

Зубковский, с момента своего назначения во многом ужесточивший режим Акатуя, под разными предлогами отказывался исполнять распоряжения Метуса. Тот становился всё настойчивее. Чтобы снять напряжение, Зубковский договорился с коллективом тюрьмы о переводе женщин из Акатуя. Однако и тут он пошел на компромисс с арестантами — две больные каторжанки: знаменитая эсерка-террористка М. А. Спиридонова (будущий лидер левых эсеров) и М. М. Школьник (тоже член ПСР, участница террористических актов)1287 — оставались в Акатуе1288. У обеих имелись серьезные заболевания легких, и ехать зимой в другую тюрьму действительно было опасно для их жизни1289.

Прибывшая в Акатуй врачебная комиссия во главе с помощником начальника каторги подтвердила болезненное состояние Спиридоновой и Школьник и признала их переезд невозможным. 12 февраля 1907 г. все женщины, кроме них, были отправлены в Мальцевскую тюрьму. Но Метусу, приведенному в бешенство фактическим саботажем его приказов со стороны Зубковского, этого показалось мало1290. В тот же день он направил в Акатуй Бородулина с предписанием выполнить все его распоряжения

«с железной твердостью», «невзирая ни на какие препятствия»1291. На время его пребывания в тюрьме Зубковский временно отстранялся от ее руководства.

После этого Бородулин пробыл в Акатуе еще пять дней. Новоявленный начальник постоянно «играл браунингом» и сыпал угрозами: «Моя специальность — наводить лоск по тюрьмам. <...> Я знаю, что меня могут убить, но я не боюсь и пройду по вашим трупам». Об итогах его пребывания Созонов 19 февраля 1907 г. писал матери: «Нас заковали, переодели в арестантское платье, заперли по камерам, пуская на прогулку часа на 2-3 в день»1295.

Бородулин уехал. Зубковский, вернувшись к исполнению своих обязанностей, оставил в силе введенные им правила. 26 февраля Бородулин вновь приехал в Акатуй — на сей раз вместе с Метусом и, разумеется, солдатами. А уже на следующий день разгорелась новая история. Заключенные, не согласные с новым режимом, отказались выходить на прогулку. Тогда их на пять минут вывели гулять под конвоем, причем в отношении некоторых

использовалась хитрость — намекалось, что их камеры нужно обыскать.

Созонов, проходя мимо Бородулина, сказал: «Хоть бы вы были настолько храбры, чтобы вывести нас открыто, а то обманом». На обратном пути, когда Созонов достал из кармана носовой платок, Бородулин выхватил браунинг и направил его на арестанта. Тот так описывал свои впечатления: «Мне было очень противно, не страшно, при виде этого обнаглевшего мерзавца, и я удостоил его замечанием: „Этим меня вы не испугаете — и храбры же вы с револьвером в руках“».

* * *

2 марта 1907 г. Бородулин забрал Созонова и 14 наиболее непокорных акатуйцев на исправление в свою вотчину — Алгачи1297.

По приказу начальника тюрьмы их стригли и переодевали насильно. Бородулин всё время кричал, что при малейшем сопротивлении от них «костей не останется», приказывал бить непокорных прикладами в голову. Двоих — эсеров А. Штильмана и М. К. Рыбникова — действительно избили (первого особенно сильно).

После этого всех привезенных посадили в одну камеру. К ним обращались на «ты», принуждали снимать шапку при появлении начальства, вскакивать по команде «смирно» и строиться на поверку. Эти процедуры также были в рамках закона, но заключенные находили их унизительными. Они каждый день ждали появления Бородулина и готовились к самому худшему.

Созонов в ночь с 3 на 4 марта предпринял попытку самоубийства, выпив морфий. Он полагал, что его смерть спасет товарищей от избиения и возможной порки. Однако имевшаяся у него доза оказалась слишком мала, и убийца Плеве всего лишь проснулся с сильной головной болью и рвотой.

Наконец 5 марта начальник Алгачей явился. Случайно встретив в коридоре Рыбникова, он за неснятую шапку тут же отправил его в карцер. Предполагая, что Рыбникова в карцере могут избить или еще как-нибудь унизить, вся камера позвала к себе Бородулина. Войдя в сопровождении солдат, он скомандовал встать и снять шапки. Арестанты отказались это сделать. Они заявили, что так же виновны, как и Рыбников, и потребовали: «Верните нам его или возьмите всех нас в карцер». Начальник приказал им молчать и объявил: «Возьму, кого захочу», указав солдатам на сидящих с краю.

Все акатуйцы немедленно бросились к ним, образовав единую цепь. Солдаты начали бить их прикладами, а Бородулин велел принести розги. Узники закричали: «Убей нас, палач, расстреляй, но ты не посмеешь оскорбить нас» (в разных документах эта фраза приводится по-разному, но смысл всегда один и тот же). Солдаты снова кинулись на заключенных и, помимо прикладов, били их кулаками и топтали ногами.

У бундовца (впоследствии меньшевика) И. Я. Кунина было залито кровью лицо, у эсера И. С. Ошко — прикладами повреждена голова (содрана кожа на затылке). Самые серьезные травмы оказались у С. И. Винокурова (его партийная принадлежность нам неизвестна): он получил сильные удары в грудь, после чего у него начались мучительные боли в боку, кровохарканье и судороги на нервной почве. Раны Ошко и Кунина зажили через несколько недель, а Винокуров страдал от последствий избиения длительное время.

Затем начальник забрал в карцер Латина, которого по дороге несколько раз ударили прикладами, а потом заковали в ручные кандалы. Рыбников в карцере был закован не только в ручные, но и в ножные кандалы. Бородулин также распорядился отнять у всех

Через неделю кончился срок всех этих наказаний, и они перестали действовать. Тогда же к сокамерникам вернулся Рыбников. Поскольку в карцере было очень холодно, он долго болел лихорадкой. Латин вышел из карцера 15 марта, причем Бородулин, уже начавший думать о последствиях своих действий, имел с ним продолжительный разговор. Начальник сказал Латину, что узники зря считают его палачом, ибо он всего лишь простой исполнитель воли Метуса и всё им содеянное было выполнением указаний вышестоящих властей.

Поскольку бывшие акатуйцы по-прежнему не вставали перед начальством, Бородулин лишил их переписки и права пользовался собственными деньгами и книгами. Но на большее он не шел. Такая неопределенная ситуация продолжалась чуть больше месяца — до 18 апреля 1907 г.

Всё произошедшее в Алгачах получило широкую огласку. Уже упоминавшийся депутат Успенский на заседании Думы 6 апреля процитировал письмо Созонова к Якубовичу и телеграмму проживавшей в Благовещенске эсерки С. Г. Клитчоглу с описанием событий1298. В Думу был внесен соответствующий запрос от имени группы эсеров1299. Кроме того, сам Якубович вместе с В. Г. Короленко пошли на прием к Щегловитову, и тот обещал расследовать дело1300.

Бюрократический механизм завертелся. В Алгачи приехал Метус, которому 8-9 апреля каторжане дали подробное описание случившегося в письменном виде1301. Глава каторги имел и устную беседу с двумя уполномоченными от тюремного коллектива —

Созоновым и анархистом М. А. Магазинером1302. Метус признал, что в действиях Бородулина не всё было законно, а солдаты по отношению к арестантам 2 и 5 марта «зарвались». Вместе с тем начальник каторги настаивал на строжайшем соблюдении всех тюремных инструкций.

Созонов и Магазинер ответили, что на корректность будут отвечать корректностью, но не потерпят унижающего заключенных обращения, даже если оно освящено законом. Метус остался при своем мнении, подтвердив, что многие действия Бородулина, в том числе и принудительная прогулка в Акатуе, совершались по его — главы каторги — приказу. Уполномоченные поблагодарили Метуса за откровенность, которая, как написал Созонов, «доказала нам, что мы не ошибались, считая его главным виновником всего происшедшего».

12 апреля в Алгачи для расследования также приезжал прокурор Читинского окружного суда, допросивший все стороны конфликта1303.

После отъезда всех гостей Бородулин пошел на примирение с политическими арестантами. Он заявил Созонову: «Я не требую, чтобы вы забыли мне старое. Но нам надо жить вместе <...> От старой политики я отказываюсь. Я не буду делать того, что вас оскорбляет, буду вежлив, корректен. За это рассчитываю на вашу вежливость». О Метусе отзывался со злобой: «Моими руками хотел жар загребать»1304.

18 апреля между начальником тюрьмы и узниками был заключен негласный мирный договор. В нем содержались следующие пункты.

Заключенные свободно получают литературу и ведут переписку. Им перестают говорить «ты», командовать «смирно» и «встать». Бородулин, входя в камеру, снимает шапку и вежливо здоровается. Арестанты отвечают той же вежливостью и встречают начальника стоя (за исключением больных, которые могут сидеть или лежать). При встрече с Бородулиным вне камеры узники здороваются с ним лишь в первый раз, на что он им обязательно отвечает*.

Обе стороны соблюдали договор безукоризненно. Созонов находил, что Бородулину стоило громадного труда сдерживать себя, и дал ему такую оценку: «Это настоящий дрессированный волк, с ласковыми подозрительными манерами»1305. Тем не менее он всё-таки смог измениться хотя бы внешне, сделавшись по отношению к «политикам» вежливым и корректным1306.

Между тем Щегловитов, выступая в Думе 7 мая 1907 г., полностью оправдывал действия Бородулина. Опираясь на расследование прокурора Читинского окружного суда, министр юстиции изложил следующую версию случившегося. Все принятые Бородулиным меры были необходимы для восстановления правильного течения тюремной жизни, являясь адекватной реакцией на отказ заключенных исполнять законные требования начальства. Никакого превышения власти с его стороны не наблюдалось. Он никогда не угрожал узникам. Штильману, Кунину, Ошко и Винокурову наносились — ввиду их неподчинения — незначительные удары прикладами, которые быстро зажили. Залитый кровью пол, находящиеся — вследствие побоев — в бессознательном состоянии люди, их тяжелые травмы — выдумка раздувающих общественное недовольство политических арестантов1307.

Созонов в письме к политическим каторжанкам Мальцевской тюрьмы в июне 1907 г. назвал «министерский ответ» «бесстыднолживым»1308. Вероятно, опасаясь, что после заявлений министра юстиции на Нерчинской каторге возобновятся издевательства над заключенными, сибирские эсеры (скорее всего, с ведома ЦК ПСР) принимают решение об убийстве Метуса и Бородулина. Реализацией этого занялся Летучий боевой отряд Сибирской области1309.

Начальник каторги, в тюрьмах окружавший себя большой охраной, во время поездок в сибирские города ею не пользовался. Судя по всему, он был храбрым человеком. 28 мая 1907 г. девушка-боевик А. Е. Козловская сняла номер в Новоцентральной гостинице в Чите, где остановился Метус. Вызвав к себе гостиничного служащего В. В. Киттера, она заявила, что хочет видеть начальника каторги

На следующий день, 29 мая, произошло нападение на Бородулина. Под его непосредственным управлением была еще одна — Покровская — тюрьма, располагавшаяся на расстоянии семи верст (7,5 км) от Алгачинской. 29 мая он вместе с одним из надзирателей поехал туда по делам. На пути имелся высокий хребет, с которого открывался хороший вид на Алгачи. Там около 2 часов дня тюремный начальник остановился и, взяв бинокль, стал смотреть, нет ли вокруг чего-нибудь подозрительного. В этот момент раздались два выстрела, не попавшие в цель. Бородулин увидел на расстоянии 35 саженей (около 75 м) двух мужчин. По его словам, он отстреливался из револьвера, но ни в кого не попал. Начальник и надзи ратель быстро вскочили в тележку и помчались обратно в Алгачи Вдогонку им просвистело еще три или четыре пули, но безрезультатно. Террористы скрылись на лошадях. Позднее по гильзам было выяснено, что выстрелы производились из винтовки1311.

На начальника Алгачей это покушение, наряду с гибелью Метуса, произвело сильное впечатление. Он наконец понял, что ему грозит реальная опасность быть убитым. 30 или 31 мая у него состоялся чрезвычайно показательный диалог с Созоновым, который тот почти сразу же воспроизвел в письме к политическим каторжанкам Мальцевской тюрьмы (июнь 1907 г.):

«...Он сказал:

„<...> Я знаю, что меня убьют. Я не боюсь этого

Я ответил: „Вам это так же известно, как всей России“.

Тогда он начал просить, чтоб я написал куда следует, чтоб его убили поскорее:

„Самое мучительное ожидать, уж лучше бы поскорей. Пишите письмо, даю вам слово пропустить“.

Я указал ему: <...>

„Мое письмо или слово ничего не могут изменить. Господином вашей судьбы были вы сами, сами своими действиями заслужили известных последствий, а будут они или нет, это решат люди на воле, а не мы“.

Бор[одули]н, жалко улыбаясь, обратился к присутствующим надзирателям:

„Значит, мне пора заказывать гроб и копать могилу за сопкой“»1312.

Возможно, что, переведясь в Кутаиси, Бородулин бы уцелел. Однако ему не повезло: в Пскове действовала достаточно мощная эсеровская организация во главе с М. А. Елеиевым и Г. П. Жан-дром1316. У них имелись большие связи, и они быстро узнали о пребывании в городе Бородулина. Информация была передана в центр (возможно, в ЦК ПСР), а оттуда — Траубергу. ЛБО решил организовать убийство начальника Алгачей1317. Поскольку об этом свидетельствует Фельдман, всё это происходило не позднее начала августа 1907 г, когда он еще жил в Финляндии. Судьба Бородулина была решена.

П. А. Панов и П. Я. Иванов

В начале августа 1907 г. в Псков приехал1318 незадолго до этого вступивший в ЛБО Павел Анисимович Панов (партийная кличка -Иван Иванович)1319. Он должен был при содействии псковских эсеров подготовить покушение.

Биография самого Панова почти не известна. Неясны ни его возраст, ни социальное происхождение, ни причины прихода в революцию и террор. По свидетельству В. В. Леоновича (лето 1909 г.), Панов родился в Северо-Западном крае и учился в какой-то технической школе. Затем был членом ЦБО, принимал некоторое участие в готовящемся покушении на Николая II, а перед самым разгромом отряда по настоянию товарищей уехал из Петербурга.

В начале апреля 1907 г. Панов явился на явку к Леоновичу (скорее всего, в Финляндии). Боевик рассказал, что незадолго до этого лично убил некоего жандармского ротмистра и выслеживал еще какого-то пристава, но этот террористический акт не удался. Леонович свел его с Гершуни. Тот послал его с поручением в Сибирь1320. Н. М. Ростов и В. Н. Фигнер пишут о том, что Иван Иванович ездил в июне 1907 г. в Алгачи и готовил там убийство Бородулина. Однако в связи с отъездом тюремного начальника в европейскую часть России Панов также вернулся назад1321.

Он прибыл в Териоки и — возможно, по рекомендации Гершуни — связался с Траубергом и вошел в ЛБО. И уже после этого поехал продолжать начатое дело в Псков1322.

Леонович высоко оценивал личность Панова: «Смелый, умный и сильный человек». Однако при этом признавал у него недостаток образования1323.

Другой эсер, Н. А. Лазаркевич, общавшийся с Пановым уже после убийства Бородулина в БО, где они оба состояли с осени 1907 по начало 1909 г., напротив, давал ему негативную характеристику: «Я не нашел в „Николае“ (кличка Панова в БО. —Г. К.)внутреннего содержания и того фундамента, на котором он мог бы строить свои револ[юционные] взгляды. <...> Натура „Николая“ стихийная, эгоистичная, грубая; малообразованный»1324.

Фигнер, видевшая Панова осенью 1908 г. в Париже, пишет: «Это был молодой человек с наружностью, которую встречаешь у десятков и сотен молодых людей — рабочих; <...> он производил впечатление довольно приятное»1325. Впрочем, в другом месте своих мемуаров она добавляет, что Панов ей показался заурядной личностью1326.

Кто из них наиболее близок к истине, сказать сложно. Во всяком случае, ни на кого, кроме Лазаркевича, Панов не производил плохого впечатления.

И августа в Псков приехал еще один член ЛБО — Ф. С. Ма-сокин1327, а 20 августа к нему присоединился Пётр Иванов. Они поселились в общей квартире и говорили хозяйке, что прибыли держать экзамены в землемерное училище. Панов жил отдельно от них1328.

Масокин впоследствии заявлял, что, связавшись с членами ЛБО, не понимал, что вступил в боевой отряд, и прибыл в Псков, не зная, чем он будет там заниматься. И лишь после просьбы Ивана Ивановича проследить за передвижениями Бородулина Масокин

начал догадываться, о чем идет речь1329. Между тем Фельдман1330 и Трауберг1331 свидетельствуют, что Масокин осознанно вступил в ЛБО и, конечно же, понимал, для чего его послали в Псков. Версия Масокина вызывает сомнения: после своего ареста 18 октября 1907 г. он дал показания на своих товарищей, ставшие важными уликами для судебного процесса над Карлом и его ближайшими соратниками, но, желая выгородить себя, сообщал в ряде случаев не совсем правдивую информацию.

Пётр Иванов и Масокин пытались выследить Бородулина, но Масокину, по его словам, ни разу не удалось увидеть начальника Алгачинской тюрьмы1332. Оказался ли более успешен Пётр Иванов, неясно, однако псковские эсеры смогли собрать много сведений о Бородулине.

Он был так уверен в неизбежности расплаты за свои действия в Сибири, что выглядел приговоренным к смерти. Чрезвычайно оберегал себя. Выходил из дома редко и только днем. Попасть к нему в дом было трудно: каждого приходящего расспрашивали о цели визита, прежде чем отворить дверь. У своих немногих знакомых он всё время спрашивал о безопасности в городе. На улице никогда не расставался с браунингом, держа на нем руку в кармане. Незадолго до гибели высказал одному приятелю такую мысль: «Браунинга я не боюсь, — я убью всякого прежде, чем он подойдет ко мне... Бомба — вот другое дело». И тем не менее как раз пуля из браунинга принесла ему смерть.

Эсеровские щупальца проникли и в частное пространство начальника Алгачинской тюрьмы: план квартиры, состав семьи, его привычки — всё подверглось тщательному изучению1333. И в соответствии с этими данными была разработана диспозиция покушения.

24 августа из Петербурга была послана телеграмма в Псков на имя Бородулина1334. При этом в фамилии адресата сознательно исказили одну букву. Видимо, у псковских эсеров имелись свои люди на почте, потому что телеграмма, как и было задумано,

оказалась у Панова. Последний передал ее Масокину. Тот должен был, переодевшись в форму почтальона

Панов лично проинструктировал Масокина, сообщил ему приметы начальника Алгачинской тюрьмы, расположение комнат в квартире, дал револьвер и нужный костюм.

Масокин поведал в своих показаниях, что изначально не собирался убивать Бородулина и боялся ареста, поэтому по пути спрятал браунинг «под забор в укромном месте» и уже без него пошел дальше. При подходе к дому он заметил, что за ним следит его сожитель Пётр Иванов, вероятно по указанию Ивана Ивановича. Боевики переглянулись, и Масокин вошел в подъезд нужного дома1335. На звонок вышла жена тюремного начальника и взяла депешу. Затем — по версии Масокина — появился сам Бородулин и заявил, что телеграмма адресована не ему. Масокин забрал телеграмму и ушел, подобрав по дороге револьвер. Панову он сказал, что Бородулин к нему не выходил, мужского голоса он не слышал и поэтому не мог совершить нападение. Объяснения Масокина были полностью приняты на веру1336.

Рассказ этот представляется достоверным в основных моментах.

Через три дня после этого, 27 августа, Масокина отправили из Пскова в Териоки1337, а план покушения был изменен. Еще ранее псковские эсеры выяснили, что Бородулин иногда ездит в экипаже по Кохановскому бульвару (ныне — Октябрьский проспект) к своим знакомым1338, в частности к начальнику Псковского исправительного арестантского отделения П. И. Черлениовскому. Отпуск Бородулина вот-вот заканчивался, и было очевидно, что он обязательно нанесет Черлениовскому прощальный визит.

* * *

Когда Петру исполнилось четыре года, умерла мать1341. После этого отец перевез детей в Читу в семью некоего генерала Кржечковского. Жена генерала была родственницей матери Петра и Агнии Ивановых, и поэтому для Кржечковских они были как родные. Их обоих устроили учиться в местные гимназии1342.

В 1897 г. отец Петра Иванова ослеп и через год умер, но к тому времени его сестра уже работала фельдшерицей-акушеркой и материально помогала брату1343. Кржечковские тоже всячески пеклись о Петре.

Согласно мемуарам эсерки Т. А. Смирновой, Пётр был живым и бойким мальчиком1344. К 18 годам он со страстью полюбил математику, и занятия ею стали для него наивысшим наслаждением и радостью. В беседах Пётр часто говорил, что будет математиком. Смирнова также пишет о личности Петра Иванова: «Это был

характер необычайно милый, веселый, остроумный. Он одновременно с серьезностью, несвойственной юности, с необыкновенной чуткостью относился к явлениям жизни и людям»1345.

В Чите в 1890-е — начале 1900-х гг. проживало много политических ссыльных, в том числе народовольцы Г. М. Фриденсон и П. П. Валуев, «шестидесятник» и видный культурный деятель Восточной Сибири А. К. Кузнецов (отец Смирновой), «семидесятник» И. Ф. Волошенко. Со всеми ними Пётр Иванов был хорошо знаком, бывал в гостях и во многом от них проникся оппозиционными настроениями. Интересовался историей революционного движения, читал нелегальную литературу. Однако до определенного момента политика и революция всё же не занимали у него первого места среди жизненных ценностей1346.

Всё изменила история, приключившаяся в декабре 1902 г., когда до окончания гимназии Петру Иванову оставалось чуть больше полугода. Забайкальский губернатор И. П. Надаров организовал для гимназистов костюмированный бал, поставив при этом условие, чтобы среди приглашенных не было евреев. Большинство учеников в знак протеста отказались пойти на эту вечеринку. Гимназическое начальство устроило репрессии против непокорных: кого-то посадили в карцер, нескольких исключили из гимназии1347.

Ученики вели горячие дебаты, как реагировать на действия администрации. И Пётр Иванов после долгого обдумывания взял на себя инициативу: подошел к директору и в присутствии других учителей нанес ему «оскорбление действием», т. е. пощечину.

Он был немедленно исключен из гимназии, арестован и просидел в тюрьме три месяца. Потом его освободили: руководство гимназии не захотело раздувать дело1348.

После этого Иванов бесповоротно отдался революционной деятельности. К тому времени в Чите возникла эсеровская организация и при ней подпольная типография. Иванов примкнул к ПСР и стал работать наборщиком в типографии.

Вскоре он переехал в Иркутск, куда еще ранее перебрался хорошо знакомый ему Фриденсон. Здесь Иванов также связан с тайной типографией, но у него новая роль — он устраивается дворником в доме, где она располагается. Он на редкость органично вписался в свой новый образ. Эсер Л. В. Фрейфельд, знавший его еще по Чите и встретившийся с ним в середине июля 1904 г. в Иркутске, вспоминал: «Предо мною стоял типичный дворник».

К лету 1905 г. типографию в Иркутске ликвидировали, а Пётр Иванов уехал в европейскую часть России1349. Примерно в июле 1905 г. он был принят Азефом в БО. Савинкову, познакомившемуся с ним тогда же, Иванов показался застенчивым и молчаливым юношей. По поручению Азефа он отправился в Петербург1350.

Больше года, с августа 1905 до осени 1906 г. (скорее всего, до ноября, когда БО была распущена), Пётр Иванов работает извозчиком, выслеживая передвижения тех чиновников, которых организация собирается убить. Сперва это был петербургский генерал-губернатор Д. Ф. Трепов, потом — министр внутренних дел П. Н. Дурново1351 и в конце концов — Столыпин1352. Ни одно из этих покушений не было доведено до практического осуществления.

В воспоминаниях Савинкова дается яркая зарисовка Петра Иванова: «По наружному виду даже самый опытный сыщик не заподозрил бы в нем революционера. <...> Он по-извозчичьи сгибался на козлах, по-извозчичьи бранился с полицией и по-извозчичьи торговался с седоками. <...> Не раз я проходил мимо него на явке, не отличая его в длинном ряду других извозчиков. Он более чем кто-либо другой приспособился к своему ремеслу и быту. Он искренне входил в положение своих товарищей по профессии и посещал митинги извозчиков как член извозчичьего союза. Но на дворах и в частных беседах он тщательно скрывал свои истинные убеждения и не шел дальше программы кадет[ов]»1353.

Далее Савинков приводит любопытный рассказ Петра Иванова о том, как

Пролетка чтобы, значит, блестит, ну и ездить умеет. А он... Известен он мне. Так, извозчишко дрянь, — полтинник разве наездит. Такого можно ли выбирать?»1354

Стремление выполнять любую работу на отлично, чувство долга были, наверное, самыми характерными чертами Петра Иванова. Это сказалось в одном эпизоде, произошедшем, видимо, в конце октября — декабре 1905 г.

Как известно, после Манифеста 17 октября 1905 г. ПСР прекратила террор и распустила БО. В январе 1906 г. организация была восстановлена, и террор возобновился.

С Петром Ивановым почему-то не связались и не сообщили о принятом решении. Он приезжал на явки, но к нему никто не приходил. Контакты с эсерами были потеряны. Существовать самому и прокармливать лошадь приходилось исключительно на заработок извозчика. Однако в своем извозчичьем деле Иванов был настоящим профессионалом, поэтому смог продержаться всё это время.

Несмотря на такое положение, Пётр Иванов не бросил свою работу и не уехал в Финляндию, чтобы там восстановить связь с партией. Он полагал, что его занятие поможет какому-нибудь предстоящему покушению и колесил по городу, надеясь увидеть кого-то из товарищей. Так продолжалось почти два месяца1355. Наконец на Невском проспекте он встретил эсера И. С. Бронштейна, которому стал настойчиво предлагать: «Садитесь, барин, довезу». Последний, обратив внимание на назойливого извозчика, узнал в нем хорошо знакомого ему Петра Иванова. Сношения с ПСР были восстановлены1356.

После роспуска БО в ноябре 1906 г. Пётр Иванов вошел в другую боевую группу — ЦБО1357. Среди членов этой группы был и Па-

нов, так что оба участника дела Бородулина знали друг друга задолго до вступления в ЛБО.

В отряде Пётр Иванов был хозяином конспиративной квартиры в Петербурге недалеко от Обводного канала, по пути предполагаемого следования Столыпина. Под видом его жены с ним жила М. А. Прокофьева (невеста Созонова, будущий член БО)1358. Со Столыпиным ничего не вышло, и Иванов сильно переживал по этому поводу1359.

После ареста главы ЦБО Зильберберга Иванов в середине февраля 1907 г. уехал в Финляндию и жил в том же самом «Отеле туристов» в Иматре, где тогда же скрывался убийца Гудимы. Потом, когда к гостинице стала проявлять интерес российская полиция, Иванов поселился на соседнем хуторе1360.

Находясь в Финляндии, он не был схвачен полицией при разгроме ЦБО в Петербурге 31 марта 1907 г. Согласно мемуарам Фрейфельда, они с Ивановым собирались ехать для партийной работы на Урал, но из-за ареста Фрейфельда поездку пришлось отменить1361.

Что делал Пётр Иванов последующие несколько месяцев, неясно, однако к августу 1907 г. он уже был членом ЛБО.

Гибель С. А. Бородулина и П. Я. Иванова

28 августа 1907 г. всё шло по намеченному плану. Пётр Иванов и Панов с утра прогуливались по Кохановскому бульвару, дожидаясь проезда Бородулина. Ждать пришлось долго1362. Наконец около трех часов дня экипаж с начальником Алгачей поехал к зданию Псковского арестантского исправительного отделения. Боевики не стали атаковать его, решив совершить покушение на обратном пути1363.

Примерно через 15-20 минут пролетка с Бородулиным двинулась назад1. Когда экипаж проезжал по бульвару, навстречу ему вышел Панов, поднявший руку. Извозчик Чернецов захотел его объехать и, видимо, слегка притормозил пролетку. В этот момент Панов метнулся к лошади и взял ее за узду, остановив движение.

В ту же минуту Иванов, подбежав к экипажу, с трех-четырех шагов два раза выстрелил в Бородулина из браунинга. Первая пуля пролетела мимо, а вторая попала ему в щеку и через рот вошла в мозг. Начальник Алгачинской тюрьмы был убит наповал.

После этого оба боевика бросились бежать. За Пановым никто не гнался, и он скрылся в городском саду. А вот за Петром Ивановым началась погоня. Он устремился по дороге в сторону железнодорожного вокзала. Его преследовали городовые М. Васильев и С. Захаров. Крестьянин Козырев, оказавшийся на пути боевика, подставил ему ногу. Террорист упал, выронив браунинг, однако тут же поднял его и рукояткой ударил Козырева в грудь. Тот повалился на землю, продолжая держать убийцу. Иванов всё же вырвался и побежал к ближайшим огородам. Городовые стали догонять его. Захаров выстрелил в него, но промахнулся. Боевик пытался отстреливаться, однако гильза от первого же выстрела застряла в стволе браунинга. Тогда он бросил оружие и сдался городовым.

Выбежавший на улицу Черлениовский, подойдя к задержанному, от злости несколько раз ударил его шашкой. Затем Иванов был препровожден в арестантское исправительное отделение.

убийцу (Там же. Л. 66об.-67); 3) показания извозчика Д. И. Чернецова, везшего тюремного начальника (Там же. Л. 73-74об.); 4) показания прочих свидетелей происшедшего (Там же. Л. 65об.-66об.);

протокол допроса Петра Иванова сразу после ареста (Там же. Л. 68-69об.); 6) газетное сообщение (Псковский голос. 31.08.1907. №69. С. 3); 7) статья историка Ростова(Ростов Н.Расплата. С. 167).

и Алгачинской тюрьмах, «каковые беспорядки и вызваны им самим»1364.

В середине сентября (точную дату установить не удалось) террориста перевезли из Пскова в Петербург, в ДПЗ. 21 сентября Петербургский военно-окружной суд приговорил Петра Иванова к смертной казни через повешение. 22 сентября Газенкампф утвердил приговор1365.

Казнь состоялась в Лисьем Носу 25 сентября 1907 г. в 8 часов 30 минут утра. Вместе с Петром Ивановым были повешены шесть крестьян, убивших директора Нарвской льнопрядильной фабрики1366.

Сохранилось описание предсмертных минут Петра Иванова, сделанное неким офицером — очевидцем событий. Иванова должны были вешать последним, и он долго ждал своей участи. Боевик держался спокойно, молча курил и произвел на офицера впечатление интеллигентного человека. Когда пришла его очередь, он пошел к эшафоту, «тяжело ступая ногами, обутыми в резиновые галоши, покашливал и нервно отправлял одежду». Тела всех повешенных были закопаны в яму рядом с местом казни1367.

Несколько позже в тот же день на имя Столыпина пришла телеграмма из Читы от Агнии — сестры Петра Иванова. Она писала: «Прошу Ваше Высокопревосходительство повергнут[ь] [к] стопам Его Величества мольбу [о] даровании жизни моему брату. <...> Поражена вестью [о] его причастности [к] убийству. <...> Тяжелой каторгой искупится грех его. Дарованием

Что же касается Панова, то почти сразу же по возвращении из Пскова он покинул ЛБО и ушел во вновь формирующуюся под руководством Азефа и Гершуни БО1369. Панов, собственно, и был прикомандирован в отряд сверху для руководства одним конкретным делом — убийством Бородулина.

3.3. Попытка покушения на петербургского градоначальника Д. В. Драчевского

В середине сентября 1907 г. частично изменилось местонахождение базы ЛБО в Финляндии. Трауберг вместе с А. Я. Шенберг и Е. А. Ивановой переехал в Келломяки. Они поселились на даче некоего Г. Боргоэна. Некоторые боевики продолжали жить в Териоках, куда довольно часто наведывался и Карл, а другие вслед за ним также перебрались в Келломяки. Отдельные члены отряда проживали в Петербурге1370.

Осенью 1907 г. ЛБО разрабатывал проекты нескольких террористических актов.

Первый из них, относящийся еще к сентябрю, — это подготовка убийства петербургского градоначальника Д. В. Драчевского1371. В начале октября к этому добавился замысел уничтожения высших чинов Петербургского охранного отделения. Трауберг в своих показаниях от 7-10 марта 1908 г. заявил, что оба этих дела были поручены ЛБО эсеровскими центральными учреждениями «по соображениям партийной самообороны»1372.

В чем состояли эти соображения? Почему Драчевский и руководство охранки вызывали ненависть со стороны ПСР и отряда?

Поясним роль и функции столичного градоначальника. Исследователь петербургской дореволюционной администрации Я. Н. Длуголенский писал: «Правами градоначальник обладал не меньшими, чем губернатор (а в ряде случаев большими). Ему подчинялась полиция (в чрезвычайных обстоятельствах — гарнизон города). Он надзирал за городской Думой. <...> Ни один вопрос, связанный с хозяйственной и культурной жизнью столицы, не мог

быть решен без его согласия»1373. Градоначальник находился в подчинении министра внутренних дел. При необходимости имел право доклада непосредственно императору1374. Естественно, что в ведении градоначальника были охранное отделение и политический сыск. Именно поэтому Драчевский и привлек к себе внимание ЛБО.

Сам по себе он не отличался жестокостью. Но градоначальник нес полную ответственность за все действия полицейских властей Петербурга, которые неоднократно использовали силовые методы воздействия на арестованных революционеров.

Уже упоминавшийся социал-демократ В. К. Воробьёв был задержан 1 июня 1907 г. Согласно мемуарам Воробьёва, ночью после ареста его вместе с несколькими товарищами избили в полицейском участке1375.

Эсеры В. Ф. Гончаров (один из участников покушения на Н. Ю. Шереметова) и П. Д. Климушкин, сидевшие в 1907 г. в тюрьме при Петербургском охранном отделении, пишут о жестоких побоях в этом заведении. Гончаров сообщает, что его избиениями поочередно руководили полковник В. П. Уранов и чиновник особых поручений П. С. Статковский, причем они оба лично колотили арестанта1376.

Климушкин еще на воле слышал о нравах охранки: «Я знал, что в охранном отделении не только бьют, но и избивают, как это сделали с некоторыми моими приятелями, арестованными еще раньше меня»1377. И действительно всё подтвердилось: «Били так, что только на следующий день рано утром, лежа на диване, я пришел в сознание. Голова болела, во всём теле чувствовалась страшная усталость»1378.

В дальнейшем — уже после неудавшихся террористических актов против Драчевского и высших чинов столичного охранного ведомства — побоям, граничащим с откровенными пытками, подверглись сам Трауберг, боевик ЛБО Ф. С. Масокин и сотрудничавший с отрядом писец петербургской охранки Д. Г. Ветлугин.

Масокин, выступая в качестве свидетеля 16 февраля 1908 г. на втором процессе о покушении на А. Ф. Редигера, представлял собой страшное зрелище. М. С. Фельдман вспоминал: «...Всё лицо его было в кровоподтеках, потемневшее от избиения, а глаза затравленного зверя»1380. Член отряда Е. А. Иванова в своем прошении в Петербургский военно-окружной суд от 29 или 30 апреля 1908 г. утверждала, что к Масокину в охранном отделении применялись пытки и истязания для принуждения к даче показаний. Очевидцем всего этого она называла некоего Я. Курнина, содержавшегося в охранке одновременно с Масокиным1381.

Ветлугин заявлял 10 мая 1908 г. — на процессе над Траубергом и другими членами ЛБО, — что его шесть раз избивали полковник Уранов и некий помощник начальника охранки (возможно, речь опять идет о Статковском), заставляя дать признательные показания. Причем Уранов предупреждал, что будет бить до тех пор, пока заключенный не сознается1382. Ветлугин в конечном счете сообщил всё то, что от него хотели узнать.

* * *

Данные о Данииле Григорьевиче Ветлугине, его роли и мотивах сотрудничества с ЛБО противоречивы.

27-летний Ветлугин был арестован в Петербурге 28 декабря 1907 г. уже после задержания самого Трауберга на даче Боргоэна 22 ноября. При осмотре бумаг, найденных в этом доме, обнаружилось неотправленное письмо с адресом Ветлугина на конверте. К тому времени, в ноябре 1907 г., писца уже уволили из охранного отделения вследствие несоответствия занимаемой должности и возникших сомнений в его лояльности1383.

На допросах Ветлугин изложил следующую версию событий. В июле 1905 г., находясь на службе в Отдельном корпусе пограничной стражи в Петербурге, он познакомился с неким Гордеевым. Тот был похож на рабочего и заявлял, что трудится на Путиловском заводе. Их общение продолжалось четыре месяца — до ноября 1905 г. Затем Ветлугин заболел и перевелся служить в Севастополь, в Крымскую бригаду пограничной стражи. Оттуда в декабре 1906 г. он перешел работать в местный порт, а с конца марта по 23 июня 1907 г. служил писцом в Севастопольском охранном отделении. В ночь с 13 на 14 июня в здание охранки была брошена бомба, после чего Ветлугин в целях безопасности решил уволиться из отделения. Писец уехал в Петербург и 25 июля устроился в столичную охранку1384.

В середине августа на Невском проспекте Ветлугин случайно встретил Гордеева. Последний пригласил его посетить Келло-мяки, где, по его словам, проживал с товарищами на даче. Когда Ветлугин приехал в поселок, Гордеев начал расспрашивать его об охранке. Гордеева интересовало многое — приметы начальника отделения А. В. Герасимова, его ближайших помощников и Стат-ковского, место их жительства, время прихода и ухода с работы, костюмы, а также сведения о предполагающихся арестах. Писец рассказал Гордееву всё, что знал. Тот попросил его

После этого Ветлугин виделся с Гордеевым еще два раза, поведав ему о распределении должностей в охранке, наличии у нее тринадцать конспиративных квартир и «своих» извозчиков. Но самой важной была информация о внутреннем расположении комнат в доме, занимаемом охранным отделением на углу Мыт-нинской набережной и Александровского проспекта (ныне — Добролюбова). За все эти данные Гордеев заплатил писцу 25 рублей1385.

Сама охранка «по полученным вполне достоверным сведениям» давала иную интерпретацию поведения Ветлугина. Он был вполне сознательным революционером еще со времен службы в Севастопольском охранном отделении. Именно при содействии Ветлугина местные боевики бросили бомбу в здание охранного ведомства. А потом сам Карл вызвал его в Петербург и принял в ЛБО. Когда Ветлугин стал работать в столичной охранке,

Трауберг возложил на него задачу сбора данных об охранном отделении и его чиновниках. Кроме того, писец собирал для отряда информацию об охране, маршрутах и времени выездов Столыпина, Щегловитова и других высших должностных лиц1386.

Весьма вероятно, что ведомство Герасимова получило эти сведения от Азефа. Однако и в этом случае их точность вовсе не гарантирована, ибо Азеф вполне мог — для подчеркивания своей значимости как агента — преувеличить роль Ветлугина и специально изобразить его членом ЛБО и убежденным человеком, т.е. более опасным для власти, чем просто соблазнившийся деньгами писец. Бесспорно лишь то, что он действительно сообщал в ЛБО ценные данные об охранке и охранных структурах.

★★★

В последней декаде сентября Трауберг занялся организацией убийства Драчевского1387. Сначала Карл послал двух террористов — Масокина и Леонида — в Петербург исследовать местность около здания градоначальства, где жил Драчевский (угол Адмиралтейского проспекта и Гороховой улицы, д. 6/2). По поручению главы отряда они выяснили, сколько в доме наружных дверей, и измерили шагами расстояние от дома до Александровского сада.

По возвращении этих боевиков в Териоки Трауберг разъяснил им диспозицию. Драчевского предполагалось выманить из жилища с помощью ложного вызова о взрыве на военном судне. Перед этим Масокин и Леонид приезжали в Петербург и в конспиративной квартире (Газовая улица, д. 4, кв. 21) забирали у Л. С. Синегуба револьверы и два разрывных снаряда. С ними они шли в Исаакиевский собор, где ждали условного сигнала от А. М. Распутиной. При благоприятном для террористического акта развитии событий она вставала на колени и молилась с зажженной свечой в руках, а при неудачном — вытирала лицо платком. Если всё шло удачно, боевики отправлялись к Александровскому саду

и при проезде градоначальника закидывали его экипаж бомбами. Впрочем, и здесь оставалась альтернатива: проход Синегуба около террористов на улице означал отмену операции.

Первоначально всё шло строго по намеченному плану. Гранаты в квартиру Синегуба принесла Е. Н. Лебедева, она же вместе с ним и заряжала их, т. е. вставила туда детонаторы. Масокин и Леонид с браунингами и снарядами пришли в Исаакиевский собор и стали ждать Распутину. Однако она не появлялась и, прождав долгое время, они — когда раздался звон к вечерней службе — ушли из собора. Сдав Лебедевой бомбы и револьверы в конспиративной квартире, боевики вернулись в Териоки. Как впоследствии узнал Масокин, Драчевского не удалось заставить выехать из здания градоначальства1388. По-видимому, надежды на его выезд сохранялись почти весь день, поэтому Распутина и не спешила в собор давать сигнал об отмене покушения.

Замысел убить градоначальника после этой неудачи не был оставлен. Его решено было совместить с другими террористическими актами, в числе которых значились устранение Щеглови-това и высших чинов петербургской охранки, а также еще одного лица — начальника Главного тюремного управления министерства юстиции А. М. Максимовского1389.

3.4. Драма на Греческом проспекте

Александр Михайлович Максимовский по своей биографии и характеру резко отличался от всех прочих чиновников, на которых отряд готовил покушение, не исключая и А. А. Иванова. Личность Максимовского была очень нестандартна и по-своему обаятельна. Все мемуаристы, даже принадлежавшие к противоположным политическим течениям, единодушно отмечали его высокие нравственные и человеческие качества1390.

Максимовский родился 30 августа 1861 г. в Петербурге в дворянской семье. До 1878 г. он жил в столице, где его отец был профессором в Академии Генерального штаба. Один из биографов Максимовского (не указавший своего имени) пишет: «Это был тихий, кроткий, в высшей степени добросовестный ребенок, склонный к молитве и самоусовершенствованию. <...> Когда Александр Михайлович стал больше и выучился читать, ему дали заучить наизусть заповеди бдаженства. Заповеди эти произвели на него очень сильное впечатление: он хотел непременно следовать им, чтобы достигнуть царствия Божия»1391.

В 1870-1873 гг. Максимовский вместе с великим князем Петром Николаевичем и отпрысками из еще нескольких

аристократических фамилий обучался в домашней школе в одном из великокняжеских дворцов. Потом великий князь заболел, и Максимовский со сверстниками продолжили домашнее обучение в других местах. А в 1875 г. он поступил в гимназию при Петербургском историко-филологическом институте, где учился два года. Свой гимназический курс Максимовский окончил в Гатчине в 1878 г.1392

В петербургской гимназии зародилась дружба Максимовского с одним из воспитанников, незаурядным и талантливым человеком — П. Н. Николаи. Именно Николаи, страстный и увлеченный искатель религиозной истины, ставший затем знаменитым проповедником, духовным писателем и пастором евангелическо-лютеранской церкви в России, окажет впоследствии решающее влияние на Максимовского1393.

В 1878 г. отец Максимовского сделался попечителем Харьковского учебного округа, и вся семья переехала в Харьков. Здесь Максимовский поступил на юридический факультет местного университета, где учился пять лет — до 1883 г.

В то время он еще был далек от полного погружения в религию и мог иногда предаваться светским развлечениям. Однако склонность к размышлениям о смысле жизни, убеждение в необходимости глубокого душевного страдания для познания правды были уже тогда его отличительными чертами1394. В отличие от многих студентов, он не пропускал ни одного богослужения в университетской церкви1395.

Некий Василий Иванов, знавший Максимовского в эти годы, вспоминал о нем: «Это был необыкновенно симпатичный, ласковый и приветливый молодой человек с добрыми и кроткими глазами, замечательно простой в обращении со всеми окружающими и совершенно заставлявший забывать всех о том, что он сын такого важного лица, как попечитель учебного округа»

Окончив университет и получив степень кандидата прав, Максимовский по желанию отца устроился на работу в министерство народного просвещения. Это ведомство произвело на него настолько неблагоприятное впечатление, что меньше чем через год он вышел в отставку.

На своем посту в Государственном Совете Максимовский занимался усовершенствованием законодательства в отделении государственной экономии, а с 1900 г. — во вновь образованном отделении промышленности, наук и торговли. Дисциплинированный, добросовестный и доброжелательный, он пользовался всеобщим уважением и симпатией1397.

Однако не только одной службой жил Максимовский. В середине 1880-х гг. Николаи ввел его в несколько домов, где происходили молитвенные собрания и беседы на тему религии. Там Максимовского приняли очень радушно. Мало-помалу новая, протестантская (в форме баптизма) религиозность сделалась центром его жизни. Он постепенно свел к минимуму свои светские знакомства и тесно сблизился с людьми, смысл существования которых был в служении Богу. Один из мемуаристов пишет, что с конца 1880-х гг. Максимовский «не решал ни одного дела, не предпринимал ни одного шага без молитвы; все свои действия, службу, отношения к родным, друзьям, сослуживцам он рассматривал с точки зрения соответствия их требованиям учения Христа»1398.

В мае 1887 г. Максимовский вступил в Общество для распространения Священного Писания в России, а с декабря 1904 г. возглавил его1399. Позднее, в 1906 г., он стал одним из основателей Русского евангельского союза. Обеим этим организациям Максимовский

отдавал всю свою душу, тратя на них массу сил и свободного времени1400. Своей семьи у него не было1401.

По заведенному порядку, председатель Общества для распространения Священного Писания начинал и заканчивал его собрания молитвой и чтением отрывков из Нового Завета. В своих вдохновенных молитвах Максимовский просил Бога просветить Россию евангельским светом1402.

Несмотря на занимаемые государственные должности, Максимовский лично участвовал в пропаганде христианских ценностей среди учащейся молодежи. Княжна Ливен свидетельствует, что по вечерам он навещал студентов «в их убогих помещениях, чтобы с ними беседовать об их духовных нуждах и запросах»1403.

М. М. Боровитинов, помощник начальника Главного тюремного управления, сообщает о его активной благотворительности: «Только после его смерти узнали, что на свой счет он содержал несколько бедных семей и что в свободное время он ходил по столичным трущобам и старался облегчить горькую долю бедного люда»1404. Княжна Ливен и С. А. Савинкова1405 подтверждают правдивость этих сведений.

В мае 1901 г. непосредственный начальник Максимовского статс-секретарь отделения промышленности, наук и торговли Д. А. Философов (будущий министр торговли и промышленности) стал товарищем (т.е. заместителем) государственного контролера. Руководство отделением временно возложили на Максимовского, и он имел все основания надеяться, что ему предложат эту должность. Однако статс-секретарем было назначено другое лицо. Максимовский счел себя оскорбленным и решил покинуть

Государственную канцелярию. Он думал совсем уйти с государственной службы, если для него не найдется чего-либо подходящего в других ведомствах.

И в этот момент бывший сослуживец Максимовского А. М. Стремоухов, только что возглавивший Главное тюремное управление (в дальнейшем — ГТУ) министерства юстиции, пригласил его на работу в свое ведомство. Максимовский согласился, и таким образом несколько неожиданно оказался в учреждении, к которому никогда не имел ни малейшего отношения.

С февраля по май 1902 г. он ведал в ГТУ законодательной частью, с мая 1902 г. по июнь 1905 г. был помощником (т.е. заместителем) начальника, с июня 1905 г. по февраль 1906 г. исполнял обязанности главы управления и, наконец, 25 февраля 1906 г. был официально назначен начальником ГТУ1406.

Максимовский никогда не был чиновником в том негативном смысле, какой подчас вкладывается в это слово. У него не было личных карьерных устремлений, и на первом месте всегда стояли интересы дела. Вопреки своей исключительной доброте он нередко настаивал на удалении из ГТУ лиц, запятнавших себя бесчестными и некрасивыми поступками.

К подчиненным, добросовестно выполнявшим свой долг, Максимовский относился с большой заботой. Для них он готов был делать многое, чего ни при каких обстоятельствах не стал бы делать для самого себя. Заглушая свое самолюбие, начальник ГТУ ездил к тем, от кого зависело удовлетворение той или иной просьбы и, не боясь показаться назойливым, убеждал и настаивал до тех пор, пока не добивался нужного результата1407.

Гибель тех или иных чинов тюремного ведомства вследствие террористических актов каждый раз потрясала Максимовского. Можно было с уверенностью сказать, что он лично переживал горе, испытываемое осиротевшими семьями. Сильнейшим ударом явилось для него убийство А. А. Иванова, с которым глава ЛБО был особенно близок1408.

Вдовы и дети погибших тюремных служащих нередко приходили к нему в управление, нуждаясь в участии в поддержке. Каждому из них Максимовский умел сказать слова утешения и редко кого из них отпускал без материальной помощи. Если нельзя было оказать ее из казенных средств, то он, не колеблясь, вынимал деньги из собственного кармана1409.

Когда осмотр был окончен, Максимовский сказал местному тюремному инспектору: «Тяжело всё это <...> И нельзя, немыслимо помочь всем... незаконно: один о табаке, марках... детишки... Вот что... только не говорите никому ни слова, я вас прошу, раздайте это им, помогите... Вы знаете, кому там». И затем «смущенно, не глядя на инспектора, передал ему скомканную сторублевую бумажку», добавив: «Это, так сказать, не арестантам, а людям»1410.

Боровитинов свидетельствует, что он был донельзя прост и неприхотлив в быту: «Кто бы узнал в этом пробирающемся по конке на службу скромном человеке занимающего высокий пост чиновника?»1411

от того, насколько возможно было с точки зрения закона исполнить ходатайство просителя1.

Именно таким путем и пришла к главе ГТУ 15 октября 1907 г. член ЛБО Е. П. Рогозинникова. Она просила удовлетворить ее обращение о смягчении режима и улучшении питания арестанта В. С. Новосёлова, которого она назвала братом своего мужа. Рогозинникова непременно хотела поговорить об этом с самим Максимовским, «зная доброту начальника» (ее собственное выражение). И Максимовский без колебаний вышел навстречу своей убийце, которая не подверглась даже самому поверхностному обыску1412.

Петербургский губернатор А. Д. Зиновьев высказался по этому поводу: «Характер западни, поставленной бедному Александру Михайловичу, должен послужить лучшим некрологом его памяти: западня эта была предательски рассчитана на лучшие, злодеям очевидно известные,

Незадолго до гибели, предчувствуя возможный конец, руководитель ГТУ заготовил просьбу о том, чтобы лицо, убившее его, было прощено. Он не хотел, чтобы его убийца заплатил за свое деяние собственной жизнью1414. Однако это пожелание осталось без удовлетворения.

★★★

Каким образом человек со столь возвышенными душевными свойствами мог быть главой ведомства, где совершалось столько насилия? Это очень большой и сложный вопрос. Судя по всему, Максимовский считал клеветой и заведомой ложью большинство обличающих ГТУ материалов, публикуемых в «левой» (т. е. либеральной и революционной) прессе. Именно эти публикации часто вели к покушениям и убийствам тюремных чиновников. По его почину управление стало публиковать опровержения на каждую газетную заметку о «мнимых» издевательствах и репрессиях, привлекало газеты к суду. Впоследствии административным органам (видимо, не без влияния ГТУ) было предоставлено право накладывать штраф на издания за помещение «ложных» корреспонденций, после чего их количество заметно сократилось1415.

Между тем многие из этих публикаций — о нравах в Алгачах и Акатуе, ужасах в тюрьмах Риги и всего Прибалтийского края, гибели людей в Петербургской временной (Дерябинской) тюрьме и «Крестах», невероятно жестоком режиме на Амурской колесной дороге — отражали реальные факты.

Разумеется, внутриведомственная и бюрократическая проверка либо вообще не признавала эти проявления насилия и жестокости имевшими место (так было с Прибалтикой, «колесухой» на Амуре и Алгачами), либо оправдывала их законами и инструкциями (петербургские тюрьмы и Акатуй). А Максимовский верил в правоту этих инструкций (которыми, кстати, в Дерябинской тюрьме и «Крестах» оправдывались убийства заключенных) и истинность чиновничьих проверок, зачастую объявлявших черное белым и белое черным.

Об этих моральных коллизиях в облике главы ГТУ ярко пишет С. А. Савинкова, давшая, на наш взгляд, наиболее объективный его портрет.

В начале апреля 1907 г. она обратилась к Максимовскому с ходатайством о допущении ее посещать вновь открывшуюся (после полуторагодового перерыва) Шлиссельбургскую крепость для оказания материальной помощи политическим заключенным.

16.10.1907. №284. С. 5; Петербургская газета. 16.10.1907. №284. С. 3;

Биржевые ведомости. 16.10.1907. № 10151. С. 2).

Савинкова пришла на прием к руководителю ГТУ и изложила вышедшему к ней чиновнику суть своего вопроса. Максимовский, вопреки обыкновению, не захотел принять Савинкову и передал, что просьба ее «невозможна к исполнению». Скорее всего, подлинной причиной отказа явился тот факт, что она мать знаменитого террориста1416.

Тогда Савинкова послала начальнику ГТУ письмо с просьбой о встрече. К нему она приложила вышедшие в 1906 г. свои воспоминания «Годы скорби»1417, посвященные трагедиям в ее семье, связанным с политическим преследованием ее сыновей.

Прочтя эти записки, Максимовский, по его собственным словам, был «глубоко взволнован» и тут же сменил гнев на милость, пригласив Савинкову прийти для беседы вечером, и не в какое-нибудь официальное место, ак себе домой1418.

Когда открылась дверь, Савинкова увидела следующую картину:

«Передо мной стоял невысокий господин, в домашнем пиджачке, приятной наружности, с добрым выражением глаз. Он так мало соответствовал представлению о грозном начальнике тюремного управления, что я и не представляла себе, что это он.

— Госпожа Савинкова? Я Максимовский! — представился он.

Мы пожали друг другу руки и сели. Было неловко: уж очень необычно было наше свидание и ни в какие рамки не укладывалось»1419.

Разговор шел непросто. Глава ГТУ откровенно сказал, что если бы не прочел столь тронувшие его мемуары, то никогда бы не принял Савинкову. Заявил также, что между ними стоит очень многое и они далеко не единомышленники. Считает, однако, что можно по-разному думать и оставаться честными людьми. И еще — как человек он понимает Савинкову и ее мотивы и, более того, не видит в ее планах ничего противозаконного.

Максимовский сообщил, что согласен разрешить Савинковой посещать Шлиссельбург «в целях филантропии». Но при этом потребовал от нее соблюдения двух условий: не должно быть, во-первых, никакой общественной огласки ее деятельности, во-вторых, никакого общения с заключенными или попыток

Однако уже следующим утром неожиданно возникло препятствие: для поездок в крепость требовалось согласие столичного губернатора Зиновьева, поскольку Шлиссельбург одновременно находился и в его ведении1421. Максимовский написал Савинковой об этом, говоря, что сам пойдет к Зиновьеву «горячо отстаивать свое обещание». Но, как остроумно выразился руководитель ГТУ, «Вы лицо <...> с крайне опасной фамилией, и боюсь, что ваше желание будет неблагоприятно комментировано»1422.

Тем не менее, дав Зиновьеву почитать «Годы скорби», Максимовский добился благоприятного результата. Еще через несколько дней Савинкова получила официальное извещение о том, что ей можно два раза в месяц посещать крепость для улучшения материального положения политических заключенных.

Она сразу же поехала в ГТУ для уточнения ряда вопросов. На сей раз Максимовский немедленно принял ее. Он разрешил ей спрашивать начальника тюрьмы о нуждах каждого узника поименно, пробовать пищу арестантов и осматривать кладовые, требуя чистоты. Глава ГТУ даже согласился выслать Савинковой список политических заключенных Шлиссельбурга, взяв с нее честное слово, что это останется между ними1423.

Максимовский объявил, что первую поездку Савинкова может совершить в день Пасхи (в 1907 г. она приходилась на 22 апреля): «Что хотите, то и везите из продуктов: пусть и им будет светел этот Великий день». Савинкова, не сдержавшись, ответила: «Но не для тех, кто в кандалах»1424.

Их дальнейший диалог, приводимый в воспоминаниях Савинковой, весьма показателен для личности руководителя ГТУ. Помрачнев, он произнес:

«— Они сами себя лишили свободы. Сами на это шли... Пусть несут бремя того, что заслужили... Не надо было нарушать законы... Они не у бабушки в гостях: это каторга, и вполне заслуженная. Никто не виноват, если они в кандалах.

— Виноваты непереносимые социальные условия... виноваты тяжкие устои... Виновата ненормальность русского быта, — заволновалась я.

Максимовский встал.

— Простите, я прекращаю этот разговор. Мы люди разные, и положение наше разное. Я вас понимаю: может быть, на вашем месте, месте матери революционеров, — я бы

Я тоже встала, чтобы уйти. Лицо Максимовского смягчилось.

— Мы снимем на три дня кандалы, — сказал он, подавая мне руку. — Никто в этот день не будет в кандалах»1425.

Собирая — через объявления в газетах с просьбой помочь неким узникам (точнее выразиться было нельзя) и благодаря личным контактам с жертвователями — деньги, продукты и книги, Савинкова начала раз в две недели ездить в Шлиссельбургскую крепость1427. После этого к ней ринулись близкие политических заключенных разных тюрем со своими жалобами и просьбами. Савинкова столкнулась с настоящим морем слез и людских страданий. И, зная ее связь с Максимовским, родственники арестантов видели в ней чуть ли не последнюю надежду1428.

Разумеется, Савинкова постоянно обращалась с разными просьбами к руководителю ГТУ. Он настолько доверял ей, что для экстренных случаев разрешал звонить ему на свой личный телефонный номер. Их общение было таким тесным, что она смогла хорошо изучить его характер. К тому же Савинкова вела дневник, где записывала все свои разговоры с ним, и фрагменты из них неоднократно цитируются в ее записках1429.

Выводы мемуаристки таковы: Максимовский находился явно не на своем месте — в том смысле, что глава ГТУ был намного лучше своего сурового ведомства. Она пишет: «Его должность держала его в тисках: воспитание, привычки, убеждения говорили одно, а природная доброта в сердце — тянула в другую сторону...»1430

Общие воззрения Максимовского ничем не отличались от официальной позиции и не несли в себе даже намека на какой-либо либерализм. Он говорил Савинковой: «Я своего взгляда никогда не изменю: заключенные — преступники! Они должны нести свою кару! Дело суда разбираться, кто в чем виновен, и назначать наказание. Наше дело — исполнять распоряжение суда и не допускать смягчений. Каторга и должна быть каторгой, т.е. самым тяжким из наказаний. Кто идет на заслуженную им каторгу, — не должен рассчитывать на нежное обращение и деликатность. Иначе где же была бы кара?»

Савинкова возражала: «Политики переносят бодро и гордо свою участь. Они не требуют нежностей. Но от нежности до грубого произвола — огромная дистанция. В тюрьмах царит грубый произвол. Заключенным приходится терпеть то, что закон не предписывает: избиение, лишение пищи, брань — обыденные явления...»1431

Максимовский, как мы уже писали, полностью доверял чиновникам собственного управления и считал клеветой сведения о проявлениях жестокости по отношению к арестантам. Он заявлял Савинковой: «У меня в ведомстве нет и не может быть жестокого обращения. Всё по закону».

Савинкова посылала начальнику ГТУ газеты с описанием всяких зверств, рассказывала при встречах о конкретных фактах насилия, произвола, избиений, грубостей, незаконного одевания кандалов и т. п. И в большинстве случаев Максимовский, отбросив собственные предвзятые мнения, производил тщательную проверку и боролся с тюремным произволом1432.

Приведем несколько примеров.

К Савинковой обратилась сестра арестованного в Пскове студента-еврея, которого обвинили в том, что он стрелял в одного из местных администраторов. Она заявила, что ее брат ни в чем не виновен, а всего лишь случайно шел по противоположной стороне улицы в момент покушения. Полицейский агент оговорил

студента, и ему угрожала смертная казнь. Еще до суда его избили в тюрьме и заковали в кандалы. После разговора Савинковой с руководителем ГТУ юношу расковали, и обращение с ним изменилось. Впоследствии суд оправдал его1433.

Близкая к Савинковой молодая женщина, отправлявшаяся на каторгу, поведала ей о возмутительном поведении помощника начальника Бутырской тюрьмы. Тот требовал от девушек-арестанток приветствия «Здравия желаю Вашему Высокоблагородию», а когда этого не делалось, грубо ругался и даже приставлял револьвер к груди женщин. Максимовский сначала не поверил, что такое могло происходить. Однако через две недели сообщил Савинковой, что ее сведения подтвердились, и показал ей приказ об увольнении помощника из пересыльной тюрьмы и переводе его на низший оклад во Владимирскую тюрьму. Савинкова высказала сомнение, что там он прекратит свои издевательства. В ответ глава ГТУ выразил уверенность, что это наказание подействует. К тому же чиновнику было сделано внушение, что з случае повторения подобных выходок он будет уволен1434.

Мать одной чрезвычайно изнеженной и малоприспособленной к тюремной жизни девушки, отправлявшейся на каторгу, попросила разрешить той носить собственную одежду и обувь. Она говорила Савинковой, что сама не сможет нормально жить, видя, как тяжело приходится ее дочери. Хотя в этой ситуации речь не шла о какой-либо жестокости, а сама просьба больше походила на каприз, Максимовский согласился принять эту женщину и большей частью удовлетворил ее пожелания1435.

Но примерно к концу лета 1907 г. в руководителе ГТУ наступила резкая перемена. Участились побеги, совершались террористические акты против чинов управления. Максимовский заявил Савинковой: «Я пришел к заключению, что на жестокость — один ответ: такая же жестокость... А они (революционеры. —Г. К.)жестоки! За что они убили моего доброго, кроткого Иванова? Я его прекрасно знал, он постоянно бывал у меня с докладами... Он был добрый человек, и только за то, что он начальник тюрьмы, — они его убили! Ужасно!»

Не касаясь общего вопроса о политических убийствах, Савинкова возразила, что по докладам нельзя судить, насколько добр

и кроток был А. А. Иванов с заключенными. Сидя у себя в кабинете, начальство не может узнать нрав подчиненного. Но поколебать Максимовского ей не удалось1436.

Начальник ГТУ стал отказывать ей во всех ходатайствах за арестантов. Отвечал: «Не просите ни о чем... Не слушаю... Не хочу слушать... Сами виноваты...»

Более того, Максимовский сам начал выступать инициатором притеснений и строгостей. До этого времени отправляемым на каторгу можно было брать с собой чай, сахар, сухари, мясо, ветчину (в неразрезанном виде) и некоторую сумму денег, а при слабом здоровье — теплое одеяло и кое-какое белье. Теперь запретили все продукты, кроме чая и сахара, а деньги разрешались лишь в количестве 99 копеек. И это — если заключенный шел в Восточную Сибирь — на несколько месяцев этапного пути!

Савинкова пыталась говорить на этот счет с Максимовским. Но тот был непреклонен: «И это отберу... Вместо молока и булок покупают напильники, чтобы снимать кандалы и бежать... Теперь никому не верю. Уж если бегут с каторги, то с дороги и подавно»

Савинкова старалась смягчить

Глава ГТУ остался при своих взглядах: «Свобода? Знали, на что шли! Я знаю, слышите, знаю: убьют меня... Но не поддамся! Пока будут побеги, до тех пор будут и строгости. А что убьют — знаю!»

Савинкова не выдержала: «Почему не уйдете с этого отвратительного места?»

Максимовский ответил: «Потому что теперь, когда создалось такое трудное положение, это было бы дезертирство! Трусость! Страх перед местью! А я не трус! <...> Уйти теперь — значит признать себя побежденным».

Приблизительно тогда же (или даже несколько раньше) ГТУ, разумеется с ведома и согласия своего начальника, утвердило новые правила для заключенных каторжных тюрем, существенно ухудшавшие их положение. Меньшевик-каторжанин И. И. Генкин перечисляет основные из этих нововведений: «Расходовать на питание из собственных средств можно было только 4 р[убля] 20 к[опеек] в месяц <...> книги дозволялось читать только строго-научного и религиозного содержания, причем одновременно нельзя было иметь при себе более двух книг; переписка — и то лишь с ближайшими родственниками — ограничивалась одним лишь листком бумаги малого формата в месяц; <...> за серьезные проступки —наказание розгами до ста ударов в один прием»1.

«— <...> Этот перевод затевается, чтобы бежать с дороги... Вздор, что климат вреден.

— Александр Михайлович, я не узнаю вас!

— Я сам себя не узнаю! Они сами меня сделали жестоким. В то самое время, когда я стремился к облегчению их жизни, когда составил проект новых льгот, когда составил записку для совета (скорее всего, имеется в виду Совет министров. —Г. К.)об улучшении тюремного режима, о постройке новых, светлых, гигиеничных тюрем, — тут-то они и затеяли массовые побеги. Как назло! <...>

— Но откуда же могли знать о ваших проектах?

— Знать не могли, но сознавать, что я не зверь, — могли... <...> Я никогда до сих пор не проявлял жестокости. Когда я узнавал, что в тюрьмах позволяют себе плохо обходиться с заключенными, — я преследовал, карал за это. <...> А если держаться дисциплины, так ведь это единственная возможность соблюдать порядок.

— Дисциплина! Бить без милосердия, запирать по неделям в карцер, ругаться — дисциплина? <...>

— У вас на эти вещи — только один угол зрения... А где взять терпения и кротости, чтобы переносить спокойно намеренное

неповиновение, намеренную грубость, намеренное отступление от правил? Вы требуете выдержки от нас, а им всё можно? Протест? Против кого? Разве я посадил их и держу? Я обязан следить, чтобы кара, присужденная судом, была выполнена. Я обязан надеть кандалы тем, кому они присуждены... А они протестуют против выполнения обязанности. Излишняя строгость закона всегда вызвана ими самими!»

Савинкова встала, чтобы уйти. Протягивая ей руку, Максимовский мрачно произнес:

«Меня убьют... Пусть... Но когда меня не будет, вы — именно вы, с вашей фанатической приверженностью к этим преступникам, вы не раз вспомните о Максимовском. Не раз вы скажете: при нем было лучше!»1439

Через полтора месяца после убийства начальника ГТУ благотворительная деятельность Савинковой закончилась: за незаконную, по мнению полиции, связь с политическими арестантами ее задержали, продержали несколько дней в тюрьме и затем вообще выслали из России1440. Всё, что она делала для узниког в течение семи месяцев, держалось исключительно на личном доверии к ней Максимовского и его доброй воле1441. А режим в большинстве тюрем вслед за гибелью главы ГТУ резко изменился к худшему1442.

* * *

Доверяя лживым чиновникам, докладывавшим об отсутствии произвола, насилия и жестокости в его учреждении, Максимовский сделался жертвой самообмана, когда человек не видит то, чего видеть не хочет. К тому же государственническо-юридическое мышление иногда заставляло и его самого быть невосприимчивым

к человеческим страданиям. Особенно это проявилось в последние месяцы руководства ГТУ, когда гнев и злость стали побеждать в нем доброту и милосердие — ибо никакие побеги не могли служить оправданием его суровых распоряжений.

Наверное, Нагорная проповедь с ее заповедями бдаженства несовместима с нормами тюремного и уголовного законодательства любого государства — не только Российской империи. Наказание, кара, каторга, кандалы, карцер не имеют ничего общего с добросердечием, кротостью, смирением, всепрощением и любовью к Богу и ближнему. Однако в царской России этот разрыв бросался в глаза особенно сильно. При невозможности изменить систему единственным выходом для человека, который так страстно хотел просветить Россию светом Евангелия, было бы уйти из ГТУ. А Максимовский считал такой поступок трусостью и нарушением своего чиновничьего (а вовсе не христианского) долга. Приверженность сухому и жесткому законничеству привели к неизбежному трагическому концу этого в общем хорошего и благородного человека. И неотвратимость такой развязки прекрасно сознавал он сам.

Имеющиеся источники не дают ответа на вопрос, кому принадлежала инициатива убийства Максимовского — ЦК ПСР или ЛБО. Однако нет сомнений, что приговор ему в конечном счете был вынесен эсеровским руководством, и отряд с энтузиазмом взялся за это дело. Мотивы были всем понятны — жестокость в тюрьмах. В статье, помещенной в центральном эсеровском органе — уже после гибели главы ГТУ, — перечислялись пенитенциарные учреждения, где насилие и произвол достигали наибольших масштабов, — «Кресты», тюрьмы Нерчинской каторги, Амурская колесная дорога1443. В том же номере было опубликовано и письмо одного из каторжан, отбывавшего заключение на Амурской колесной дороге, с описанием творящихся там ужасов1444.

Евстолия Рогозинникова

Евстолия Павловна Рогозинникова (все называли ее Толей) была яркой и неординарной фигурой. Родилась 1 октября 1886 г.1445

в г. Красноуфимске Пермской губернии. По социальному происхождению — мещанка1446.

Ее отец Павел Алексеевич со временем сделался купцом II гильдии1447, разбогатев за счет питейных заведений. По свидетельствудепутата II Государственной Думы, члена ПСРП. С. Сигова (брата известного уральского писателя А. С. Погорелова)1448, для извлечения прибыли П. А. Рогозинников действовал очень жестко, не стесняясь мошенничества и спаивания целых деревень1449. Однако сам по себе не производил отталкивающего впечатления.

заполненной 16 января 1926 г. для Всесоюзного общества политических каторжан и ссыльнопоселенцев).

Рогозинниковы жили богато, ни в

Не совсем понятно, получила ли девочка религиозное воспитание. Отец ее не был верующим1457, хотя и давал деньги на строительство церкви в Красноуфимске1458. А мать, наоборот, была чрезвычайно набожной1459. Известно со слов самой Рогозинниковой, что в детстве она верила в Бога и с нетерпением ждала каждую Пасху. Но к 17 годам уже стала атеисткой1460.

Училась Рогозинникова в Красноуфимской женской гимназии, которую окончила в июне 1903 г.1461

Десять лет она оставалась единственной дочерью в семье. Разумеется, старшие братья опекали сестру. Особенно она была дружна с Вячеславом, родившимся на семь лет раньше ее. Елизавета Степановна и ее сестра Августа устраивали музыкальные вечера и ставили домашние спектакли. Дети принимали в них самое живое участие. Шились костюмы, мастерился реквизит, всё это делалось с азартом и увлечением.

Мать обучала всех детей французскому языку и музыке. Старший сын Валентин по окончании гимназии уехал учиться

в Петербургский технологический институт. А Евстолия подумывала о высшем музыкальном образовании. Еще совсем маленькой девочкой она начала играть на рояле, с восторгом выводила своими пальчиками знакомую мелодию и пела под свой аккомпанемент. По мере взросления окружающие находили в ней несомненный музыкальный талант1462.

Родители очень любили Толю и возлагали на нее большие надежды1463. Вообще она была, по выражению Сигова, удивительно симпатичной девушкой1464. Надо было видеть и слышать, писала эсерка Е. М. Тумповская, подружившаяся с Рогозинниковой в ДПЗ в 1907 г., «как она откидывается вся назад, так странно, будто плавает в воздухе, и смеется переливчатым смехом, как будто струйки набегают, набегают одна на другую так быстро, что сейчас ее захлестнут, унесут. И откидываются и волнуются, будто живые — длинные, темные, полураспущенные косы». Тумповская добавляет: «Мне было жутко, когда она так смеялась: мне казалось, что ее душа не выдержит своей полноты — и оборвется. Мы ее прозвали Ундиной, потому что она двигалась порывисто и плавно, как в воде, и во всей в ней было что-то стремительное, неудержимое и гармоничное как стихия»1465.

Зубелевич, много общавшаяся с Рогозинниковой в 19051907 гг. в Петербурге и Финляндии, сравнивала ее с молодым сильным коренастым дубом, выросшим под жаркими лучами солнца на изобильной земле. Самая отличительная ее черта — непосредственность во всём: она жила, говорила и действовала вольно, свободно, естественно1466.

Рогозинникова признавалась Тумповской: «...Я никогда ни в чем себя не ломала. Как только я чувствовала, что мне что-нибудь „надо“, как бы оно ни казалось мне трудно, неожиданно, жестоко, я сейчас же слушалась этого „надо“, — и всегда всё выходило хорошо. Оттого я такая счастливая»1467.

вниманием, и ее речью заслушивались, бросая любую работу. Таким же образом завораживало ее пение: голос у нее был гармоничный и приятный, как и всё в ней. Любила дурачиться как малое дитя — прыгала, скакала или вдруг начинала прикладывать свой нос к щекам всех окружающих, чтобы все узнали, какой он «холодный как лед».

Люди — вернее, абсолютное большинство их — изначально были для нее близкими и родными. Ей казалось, что почти во всех них есть светлое начало, стремление к добру, способность подняться и распрямиться душой1468. В письме к матери и крестной (это была ее тетя Августа) накануне террористического акта и гибели она писала: «Скажешь: „человек“ и чувствуешь, как на душе тепло станет, тянется душа к нему»1469.

По словам Тумповской, Рогозинникова «среди серьезного разговора <...> убеждая, как ребенок, ласкалась к товарищам; <...> каждую минуту нарушала установленный в делах сухо-корректный тон — то детской шаловливостью, то живой лаской»1470.

Зубелевич приводит следующий эпизод. Придя к себе домой вместе с одним знакомым, она застала Рогозинникову. Отозвав хозяйку в сторону, та произнесла: «...Это обязательно должен быть кто-нибудь из твоих близких. У него такая славная мордочка». Потом, подойдя к гостю, заявила:

«— Наверное, вы очень хороший человек — не может быть, чтобы дурной человек имел такую наружность.

— Вы хороший? — приставала она к нему».

Подобное обращение могло казаться наигранным, но всё это шло от чистого сердца и потому производило неотразимое впечатление.

По свидетельству Зубелевич, после общения с Рогозинниковой многих поражал контраст «между серой, стесненной условностями, несмелой жизнью и живой, радостной, полной сил и энергии, свежей Толей»1471.

Одна юная особа в разговоре с Зубелевич высказала такое мнение: «Вот вы восхищаетесь Толей, <...> а чему она может нас научить? Она хороша, она прекрасна. <...> Но ведь она хороша тем, что ее природа одарила так щедро; душа ее богата, притом не сломлена, не исковеркана. Мы же не богаты и исковерканы. Не можем же мы сказать своей душе: „Будь богата“ или: „Не будь уродом“. <...> Значит, для нас Толя не пример. <...> Толя же — нечто особенное, и мы, глядя на нее, можем только вздыхать, что Бог неравно делит богатства между детьми своими»1472.

Через полгода эта же молодая женщина говорила уже по-другому: «...Я смотрела на Толю и думала, что я ни капельки не смогу быть похожей на нее, но всё-таки всё думала о ней. Точно вросла она мне в душу. И вот понемногу я стала замечать, что от души отстает пласт за пластом — что накопилось за долгие годы. <...> И я правдивее стала, прямее. Я сама себе стала радостна. Моя внутренняя работа над собой доставляет мне такую радость. Толя, как и раньше, живет в душе, но теперь я чувствую, что я ближе к ней стала...»1473

Близкая подруга Рогозинниковой эсерка А. А. Эскина пишет, что «не встречала человека, для которого встреча с Толей не была бы высоким, волнующим, незабываемым воспоминанием»1474.

Как же непохожа была Рогозинникова на «тупое, жестокое, бездушное существо», какой ее представлял себе петербургский губернатор Зиновьев! Перед самым убийством Максимовского она скажет Зубелевич: «Если

Еще в Красноуфимске Рогозинникова сблизилась с Матвеем Матвеевичем Мизеровым (1884-1946)’ — сыном М. И. Мизеро-ва, легендарного земского деятеля и врача-подвижника, на протяжении 29 лет заведовавшего местной больницей и сделавшего ее передовым для своего времени учреждением1476. Мизеров-младший пошел по стопам отца, уехав по окончании гимназии в Петербург учиться в военно-медицинской академии1477.

Возможно, что не без влияния своего друга, а также и брата Валентина Рогозинникова решила продолжить свое образование именно в Петербурге. Приехав в столицу, она в августе 1903 г. подала документы для поступления в консерваторию по классу фортепиано1478. По сведениям Шамардиной, ее сочли настолько талантливой, что даже освободили от платы за обучение1479. По данным же ее внучатого племянника Ю. Н. Тунгусова, плата всё же взималась — за счет средств отца1480. Рогозинникова сначала поселилась в Петербурге у брата1481 (надо полагать, Валентина), а потом жила на съемной квартире1482.

П. А. Рогозинников в 1903 г. уже тяжело болел, и Елизавета Степановна попросила дочь съездить к знаменитому протоиерею Иоанну Кронштадтскому с просьбой отслужить молебен за здоровье своего отца. Она поехала в Кронштадт, но попасть напрямую к отцу Иоанну оказалось невозможно. Пришлось воспользоваться услугами близких к священнику женщин (своего рода секретарш), которые за деньги устраивали встречу паломников с протоиереем. Оставался всего лишь час до прихода Иоанна Кронштадтского, и тут назойливые дамы стали расспрашивать девушку о ее семье, об отце, о том, насколько он религиозен, и т. п. Она сидела как на иголках, но,

не умея лгать и ненавидя ложь, честно ответила, что ее отец неверующий1483.

Тогда «секретарши» закричали и стали сыпать проклятиями в адрес П. А. Рогозинникова. Евстолия вскочила как ужаленная. Она вспоминала: «Вся я дрожала. <...> Как я не избила их собственноручно — не знаю. Зато и досталось им на словах — уж так их отчитала, что долго меня будут помнить»1484.

Девушка выбежала из комнаты, не дождавшись священника. Тем не менее она всё-таки смогла исполнить просьбу матери, передав через какую-то старушку бумагу для Иоанна Кронштадтского с просьбой отслужить молебен об отце1485.

П. А. Рогозинников вскоре умер. По-видимому, Евстолия была свидетелем его смерти, потому что впоследствии в ДПЗ рассказывала о ней1486. Вслед за этим благосостояние Рогозинниковых быстро пошло под гору. Елизавета Степановна, будучи не в состоянии управлять предприятиями мужа, ликвидировала их. А затем семью постиг еще один, совсем неожиданный удар — внезапно ушел из жизни старший из братьев Валентин, только что окончивший в столице технологический институт1487.

Рогозинникова продолжала учиться в консерватории. У нее обнаружился великолепный голос, и она перешла в класс пения, где, несомненно, обучалась бесплатно1488.

Любопытный эпизод произошел с нею в 1905 г. В феврале заболела ее мать, о чем написала дочери. Все ее взрослые братья находились в тот момент в Петербурге, и Елизавета Степановна оставалась дома одна с двумя маленькими детьми. Евстолия решила сама поехать в Красноуфимск помочь матери. Для подобной поездки в разгар учебного года полагалось брать официальный отпуск у инспектора консерватории, которым был известный певец и педагог С. И. Габель. Тот уведомил ученицу, что не может немедленно дать ей разрешение, и попросил послать ему напоминание об отпуске уже из Красноуфимска.

В начале марта 1905 г. Рогозинникова уехала к матери, но сразу по приезде забыла написать инспектору и отправила ему послание лишь 29 апреля. В нем были следующие слова:

«Многоуважаемый Станислав Иванович!

Простите, что обращаюсь к Вам не как к инспектору, а как к доброму Станиславу Ивановичу! <...> К несчастью, я с письмом, как видите, не очень торопилась. Оправдывать свое разгильдяйство — не стану, так как пришлось бы лгать, а скажу прямо: простите, виновата! Слишком много во мне глупого легкомыслия. Так вот, уважаемый Станислав Иванович! Простите за разгильдяйство, за неофициальность письма и дайте отпуск! <...> Уважающая Вас и ожидающая от Вас снисхождения — ученица Евстолия Рогозинникова»1489.

В архиве консерватории нет сведений, как отнесся Габель к просьбе Рогозинниковой. Однако имеется обращение инспектора в правление Николаевской железной дороги от 13 декабря 1905 г. с просьбой выдать Евстолии Рогозинниковой бесплатный билет на проезд до Вологды1490. Это косвенно говорит о том, что и предыдущее обращение он удовлетворил.

***

В Петербурге Рогозинникова еще теснее сошлась с Мизеровым. Они считали друг друга мужем и женой, хотя венчания между ними не было1491.

Зубелевич пишет, что в первые годы пребывания в столице Рогозинникова не задумывалась всерьез над общественными вопросами1492. Ситуация изменилась только в 1906 г. — вероятно, под влиянием Мизерова. Сигов и Шамардина одинаково свидетельствуют, что именно Мизеров, ставший эсером, способствовал пробуждению интереса к политике и революции у своей жены1493.

Осенью 1906 г. Рогозинникова становится членом ПСР. Она берется за пропаганду в рабочих кружках. Теоретические ее

познания были скудными, а говорить предполагалось о борьбе с самодержавием — ни больше ни меньше. Рогозинникова подготовилась, почитала литературу, но, когда пришла в кружок, забыла обо всём прочитанном и начала импровизировать. Зубелевич приводит ее собственный отзыв об этой лекции: «Ну и досталось правительству от меня, просто дрожу вся от злобы, перечисляя и расписывая про все его злодеяния!»

Пропагандисту, сменившему Рогозинникову, рабочие признавались: «Что-то необыкновенное произошло с нами <...> и что она с нами сделала, мы не знаем, только знаем, что мы стали как будто другими. Да это святая какая-то!»1494

В частности, пропагандировала Рогозинникова в кружке извозчиков, которые прониклись к ней большой симпатией и после ареста собрали деньги ей в помощь1495.

Упоминавшийся ранее Климушкин, активный деятель ПСР в Петербурге, общавшийся с ней в этот период, никогда уже не смог забыть «ее образ чистый и прекрасный»

Однако у самой Рогозинниковой работа пропагандистки вызывала противоречивые чувства. С одной стороны, она испытывала огромное нравственное удовлетворение. А с другой — она звала других к борьбе, а сама ограничивалась словами. Ей хотелось более живого дела. И она связывается с боевым коллективом Петербургского комитета ПСР1497, начинает оказывать услуги боевикам-дружинникам в своем — Петербургском — районе.

Выше мы писали о сотруднике охранной агентуры Петербургского охранного отделения М. Я. Яковлеве, сообщавшем эсерам — то ли по материальным, то ли по идейным соображениям — важную информацию. Член ПСР Н. Я. Патсюк по поручению боевых структур столичной эсеровской организации в ноябре 1906 г. узнавал у Яковлева сведения о выездах Столыпина, чинах охранки, плане внутреннего расположения и входах в дом, где располагалось охранное отделение. Все эти данные были нужны для ЦБО

и ЛБО1498. Согласно Калашникову, с Яковлевым встречались также Трауберг, Фельдман и сам мемуарист. И именно тогда у Карла впервые зародилась мысль взорвать «проклятое осиное гнездо» — Петербургское охранное отделение1499, которую, как мы увидим, он позднее попытался реализовать.

Некоторые из встреч Патсюка и Яковлева происходили в комнате, занимаемой Рогозинниковой. Она также лично принимала участие в разговорах Патсюка и Яковлева об охранном отделении, платила Яковлеву деньги и один раз присутствовала на их свидании в другой квартире1500.

В начале декабря Патсюк был по каким-то причинам исключен из эсеровской партии и вошел в отдельную — непартийную — «группу террористов-экспроприаторов», совершившую несколько ограблений частных лиц для добывания денег для революции. 29 декабря 1906 г. Патсюка и Яковлева арестовали. В те же дни полиция задержала и большинство членов вышеупомянутой группы1501.

Сначала Яковлев, а потом и Патсюк рассказали следствию многое из того, что знали. В новогоднюю ночь с 31 декабря 1906 г. на 1 января 1907 г. в комнату Рогозинниковой явилась полиция. При обыске у нее нашли различные эсеровские издания и переписку. Она была арестована и отправлена в ДПЗ1502.

Три раза — 10 февраля1503,211504 и 301505 мая 1907 г. — Рогозинникову вызывали для допроса. Она отказалась давать какие-либо показания. Патсюк опознал ее 27 января по фотографии1506, а с Яковлевым 20 марта ей устроили очную ставку. Бывший охранник подтвердил, что перед ним «та самая барышня», о которой он говорил в своих объяснениях1507.

Впоследствии Рогозинникова рассказывала Зубелевич, что вид Яковлева произвел на нее сильное впечатление. Он был чрезвычайно тощ, еле держался на ногах, весь почернел, дрожал и смотрел на допрашивающего чиновника пугливым, умоляющим взглядом — «совсем как прибитая собака».

Рогозинникова вернулась с очной ставки в удрученном состоянии. Она была уверена, что охранника подвергали если не физическим, то еще худшим — моральным — пыткам. Ей казалось, что он долго не протянет. Разумеется, у нее не имелось никакой злобы против него1508.

В сентябре 1907 г. в обвинительном акте по делу схваченных в конце предыдущего и начале нынешнего года боевиков Рогозинникову обвиняли в принадлежности к эсеровской боевой дружине Петербургского района столицы и к «группе террористов-экспроприаторов». По совокупности обвинений ей грозила многолетняя каторга1509. Вряд ли можно признать такие формулировки справедливыми. Если с эсерами-боевиками Рогозинникова действительно — хотя и косвенно — сотрудничала, то к полубандитской экспроприаторской структуре она уж точно не имела никакого отношения.

Семь с лишним месяцев, с 1 января по И августа 1907 г., провела Рогозинникова в ДПЗ. Вначале она сидела в общей камере, а через некоторое время ее перевели в одиночку. Сигов в своих записках сообщает, что Рогозинникову в тюрьме

истязали, требуя откровенных показаний, и, в частности, «таскали за волосы вниз и вверх по лестнице»1510. Здесь мемуарист, весьма точный в описании событий в родном Красноуфимске, пишет явно с чьих-то чужих слов, передавая нелепые и недостоверные сплетни. Ничего подобного в ДПЗ быть не могло: по свидетельству Тумповской и Эскиной, сидевших одновременно с Рогозинниковой в соседних камерах, тамошний режим совсем не отличался жесткостью.

Заключенные нередко гуляли во дворе тюрьмы, причем на прогулках могли безо всяких ограничений разговаривать друг с другом. Узницы перестукивались между собой и были даже в состоянии слышать голоса из сопредельной камеры, если подходили к окну. Вовсю работал т.н. «телефон», когда при помощи веревки, соединявшей окна камер, передавались целые послания. О надзирательницах никто из мемуаристок не сообщает ничего плохого1511.

К тому же, согласно воспоминаниям Эскиной, гуманным человеком был помощник начальника тюрьмы — некий Александр Титович (фамилию она не приводит). Он хорошо относился к политическим арестантам и охотно шел им навстречу в мелочах, позволяя, в частности, посетителям и узникам обмениваться записками1512.

Примерно полгода пребывания в ДПЗ Рогозинникова была веселой и беззаботной. В одиночной камере ее бодрость и жизнерадостность увеличились еще больше.

Кто-то спросил: «Толя, что с тобой? Ты какая-то особенная стала». Она ответила: «Я небо увидала». Впоследствии она объясняла Зубелевич: «Действительно, точно широкое небо открылось мне, и я там увидала столько света, что глазам просто больно! Мне так хотелось этим светом поделиться с другими! Мне сразу всё стало ясно, понятно. И легко стало, легко...»1513

На ежедневных прогулках Рогозинникова, радуясь свежему воздуху и солнечному свету, смеялась, баловалась, играла с другими арестантками. Почти со всеми была на «ты». По словам Тумповской, общаться с ней поверхностно, «слегка» было почти

невозможно — «невольно говорилось по душам, по всей правде, и она всегда внимательно и любовно вбирала в себя жизнь чужой души».

Вечерами Рогозинникова устраивала концерты по заявкам — пела каждому его любимые песни. Заказы шли и от администрации тюрьмы — из окон надзирателей часто раздавался бас, просивший: «Товарищ Толя! „Ночи безумные!“». Все просьбы обязательно выполнялись1514.

У Тумповской иногда бывали приступы тоски и отчаяния, длившиеся по несколько дней. Рогозинникова переслала ей по «телефону» небольшую записку. В ней содержались всего несколько фраз, но они были «такие нежные, детские, милые», «с ног до головы окутывали лаской», что «после них было так весело и спокойно засыпать». В другой раз — при участии Рогозинниковой — Тумповской через «телефон» передали цветы.

Тумповской начинало казаться, что камера Рогозинниковой, «как море —

Где-то в середине лета 1907 г. настроение Рогозинниковой изменилось. Она перестала смеяться, редко выходила на прогулку и неохотно пела по вечерам. Со временем совсем прекратила пение, попросив не обращаться к ней с подобными просьбами, ибо отказывать ей тяжело, а петь — больно.

Тумповская и большинство других арестанток полагали, что причина этой перемены в приближающемся суде с неизбежным приговором к долгой каторге. Рогозинникова не видела для себя такого будущего, и когда об этом как-то раз зашел разговор, убежденно сказала: «Нет, я на каторгу не пойду!» Она не допускала для себя и тени сомнения, что должна быть и будет свободна.

Однако дело было не только в мечте о свободе и, следовательно, о побеге. У Рогозинниковой зародилась еще одна цель, постепенно захватившая ее целиком, без остатка. О ней знала лишь Эскина, с которой она была полностью откровенна.

Это — неукротимое стремление к свободной и радостной смерти1516. И путь к этому — «алая гвоздика», т.е. террор1517.

Каким образом веселая и страстно любящая жизнь девушка могла прийти к такой самоубийственной мысли? Зубелевич, хорошо знавшая Рогозинникову, предлагает свое видение событий. Сам факт тюремного заключения, даже при мягком режиме ДПЗ, испытанный и прочувствованный ею воочию, внес дисгармонию в ее мироощущение, стал темным призраком, мучительным кошмаром1518. Немного перефразируя поэтическую метафору Клапиной, можно сказать, что Рогозинникова, видевшая в мире и людях лишь светлое начало, добро и ласку, впервые по-настоящему увидела «обнаженную в своей жестокости жизнь»1519.

По выражению Зубелевич, «что-то черное, тяжелое, неуловимое вошло к ней в камеру и встало перед ней — бесконечное и бездонное, — и имя ему страдание людское». Привыкшая жить в абсолютном согласии с собой, она искала выхода. И нашла его в том, чтобы «победить черный призрак» сиянием мученического венца. «Зло — великое темное — изгонялось другим, более могучим и светлым — величием смерти. <...> ...Жажда правды, чистой правды без компромиссов и примесей <...> эту мысль обожгла, закалила, вычеканила, превратила в твердое нерушимое решение»1520. Несмотря на романтический пафос этих слов, они довольно точно передают настроение Рогозинниковой.

***

Чтобы осуществить задуманное, Рогозинниковой надо было выбраться на свободу. Лучшим средством казалась симуляция сумасшествия. Если тюремное начальство поверит в то, что она заболела психически, ее отправят на испытание (т. е. медицинское освидетельствование) в больницу Николая Чудотворца. Оттуда она планировала совершить побег6.

В свое время, в феврале-апреле 1907 г., там почти два месяца обследовали Тумповскую1521, и Рогозинникова расспрашивала ее о лечебнице, поделившись с нею своими планами. Тумпов-ской эта затея показалась столь ужасной, особенно «для такой нервной, порывистой девочки», что она не стала ничего ей рассказывать. Тумповская хорошо знала условия, которые ожидали мнимую больную в сумасшедшем доме, и абсолютно не верила в успех ее замысла1522. Помимо Тумповской, о своих проектах Рогозинникова поведала Александре Эскиной. Больше никто, включая и Мизерова, часто навещавшего свою жену, не был посвящен в ее намерения1523.

Примерно 7 августа 1907 г. сразу после свидания с мужем Рогозинникова неожиданно для подруг принялась воплощать свои планы в жизнь. Она отказалась от обеда и постоянно плакала. Тумповская несколько раз вызывала ее к «телефону», но Рогозинникова не откликалась. Наконец Эскина, которую надзирательница уведомила о странном поведении Рогозинниковой, ответила Тумповской, что той нездоровится.

Ночью, когда на дворе совсем стемнело и в камерах потушили свет, Рогозинникова тихо простучала своим подругам и через «телефон» переслала им письма1524. Она оповещала, что приступила к своей игре. Говорила, что завтра начнет «чудить». Просила Тумповскую без промедления написать ей всё, что та помнит о больнице Николая Чудотворца. Тональность записки была спокойная Рогозинникова писала, что уверена в себе и с ней всё будет хорошо. Про свою затею рассуждала так, будто тюремных стен уже не было.

Тумповская поняла, что ни отговаривать, ни удерживать ее нельзя. Оставалось только поддерживать этот порыв и помогать всем, чем можно1525.

На следующий день надзирательница еще с утра зашла к Эскиной и предложила: «Зайдите к Рогозинниковой. Она отказывается выйти на прогулку и, как вчера, ничего не берет. Ее спрашивают, не больна ли, а она говорит о чем-то совсем другом».

Эскина зашла к подруге. Та тут же вскочила с криком: «Уходи! Уходи!» Это была сказано так сердито, что Эскина опешила. Видимо, ее лицо выглядело настолько расстроенным, что у надзирательницы не осталось сомнения, что Рогозинникова всерьез заболела. Она играла свою роль как настоящая актриса.

Начальница женского отделения ДПЗ послала за фельдшерицей. Рогозинникова накричала на нее и прогнала. То же самое произошло и с доктором. Рогозинникова злилась на всех, кто входил к ней в камеру, обеда не брала, непрерывно ходила от решетчатого окна до двери1526.

Ночью Эскина и Тумповская смогли опять обменяться с Рогозинниковой письмами и послать ей еду для подкрепления, так как она выбрасывала пищу, которую ей давали. Затем это уже не удавалось, потому что «телефон» был оборван1527.

Рогозинникова продолжала изображать стремительно прогрессирующее психическое расстройство. Когда Эскину вновь впустили к ней в камеру, она, улучив момент, шепнула ей: «Завтра приходи за ковриком. Начну буянить»1528.

Все обитатели тюрьмы — и арестантки, и надзирательницы — были подавлены, взволнованы и очень жалели Рогозинникову. Никто, кроме двух ее подруг, не ведал, что она симулирует. Начальница, отбросив формальности, предложила Эскиной и Тумповской войти к Рогозинниковой без надзирательниц и увести ее гулять. Они вошли и, взяв ее за руку, стали что-то говорить. Она сделала два шага к ним и бросилась обратно. Игру нельзя было прерывать ни на минуту, а притворяться перед лучшими друзьями ей не хотелось.

Она никого к себе не пускала, на всех сердилась и даже выталкивала людей, пытавшихся к ней войти. Однако несколько раз не выдерживала и, лежа на кровати, перестукивалась с Тумповской. Условным стуком сообщила, что ей самой подчас бывает непонятно, играет ли она

из этих постукиваний услышала фельдшерица, что едва не испортило всё дело. Тумповской стоило немалого труда убедить ее, что хотя Рогозинникова и стучала — по старой привычке, но понять, что она хотела сказать, было невозможно1529.

Впоследствии Рогозинникова так описывала Зубелевич свою игру: «Я лежу, бывало, неподвижно. Вдруг начну говорить, как бы бредить: "Ах, как хорошо здесь, милая крестная, ты со мной, да? Это ты принесла алую гвоздичку? Ой, какая она красивая. Где она? Вот, вот ее уносят, ее берут. Дайте мне алую гвоздичку". — "Алую гвоздичку!" — вдруг закричу, тянусь к ней и чувствую, что этот символ террора мне так дорог, что, чтобы добиться его, сил хватит»1530.

Изводило постоянное подглядывание в глазок со стороны надзирательниц. Приходилось вечно быть начеку, нельзя было ни спать, ни есть1531.

На третьи сутки надзирательница сказала Эскиной о «больной»: «Она всё Кресу зовет. Может быть, это вас? Зайдите. А то снимет со стены коврик, плачет над ним или сердится, всё про какую-то гвоздичку говорит, огоньки на ковре видит»1532.

Эскина зашла в камеру Рогозинниковой и увидела, что т сидит на койке у коврика, водит по нему пальцем и что-то бормочет. Девушка схватила подругу за руку и сунула в руки коврик со словами: «Огоньки — больно». При этом глаза узницы были совершенно безумны. Эскина не смогла удержаться от слез, ей стало страшно от мысли: а вдруг ее подруга и впрямь сошла с ума?

Эскина обняла ее и сделала с ней два-три шага, пытаясь отойти от двери, где стояла надзирательница. На мгновение это удалось, и Рогозинникова шепнула ей, что она здорова. Эскина забрала коврик и вышла из камеры1533.

Рогозинникова, как и обещала, принялась «буянить». Когда к ней пришел врач, она чем-то в него швырнула. Вслед за этим из ее камеры вынесли всё, что не было привинчено к полу или стенам. Но у Рогозинниковой наблюдался такой подъем физической и нервной энергии, что она сумела вывинтить из стены железный

вентилятор и стояла с ним посреди камеры, готовая кинуться на каждого, кто войдет к ней1534.

* * *

Практически единственным материалом о почти месячном, с И августа по 7 сентября 1907 г., пребывании Рогозинниковой в лечебнице, а также о ее побеге является работа Эскиной, опубликованная в 1929 г. (под фамилией мужа — Фридберг). В освещении этого сюжета ее статья носит исследовательский характер, поскольку Эскина сама не была тогда в больнице и информацию получала только из посланий Рогозинниковой и письма одной из «испытуемых» в лечебном заведении арестанток.

Спустя 19 лет, в 1926 г., Эскина побывала в лечебнице и записала воспоминания врачей и сиделок. Кроме того, она явно (хотя и без прямого указания на источник) использовала сведения, которые мог сообщить лишь один человек — Мизеров, навещавший свою жену почти ежедневно и организовывавший ее бегство1536.

Когда Рогозинникову привезли, она вела себя буйно, говорила бессвязные слова, не знала своего имени и действительно выглядела больной. Ее поместили в изолятор. На следующие сутки Рогозинникова уже назвала свое имя и стала всё понимать. Ее перевели в женское (III) отделение, в палату для поднадзорных, где на обследовании находились лица, обвиняемые в различных преступлениях, — большей частью уголовные.

Почти всё время Рогозинникова находилась в нормальном состоянии. Лишь пару раз — специально для обмана докторов и сиделок — она изображала припадки: два дня не принимала пищи, лежала в кровати, постоянно плакала или смеялась. Никакие силы не могли заставить ее разговаривать и даже повернуться с одного

бока на другой. А на третий день она вставала, как будто ничего не было1537.

Знаменитый психиатр Г. В. Рейтц, бывший в 1907 г. начинающим врачом, вспоминал о Рогозинниковой: «...Она была добрая, тихая, имела громадное влияние на больных и сиделок».

Старые сиделки и в 1926 г. не могли забыть Толечку, как они прозвали свою пациентку. Помнили ее, словно расстались с ней вчера1538. Рассказывали: «...Она подружилась со всеми, и с сиделками, и с больными. Бывало, до поздней ночи ходит с кем-нибудь по коридору. На ночь со всеми нами прощается. <...> Все ее любили и шутили с ней. Она, бывало, без страха помогала нам, когда кто-нибудь из больных начинал беспокоиться или падал в припадке. <...> Больные любили ее и собирались кружком около нее, когда она пела».

Сама Рогозинникова писала Эскиной: «Думаю всё о том же, что и раньше, — рвусь к тому же (только еще больше). Всегда помню моих дорогих. Ух, скорей бы туда. Когда я играю на рояле (мне разрешили, водят каждый день в первое отделение для этого) — хочу звуками сказать всё».

В другом письме сообщала: «Живо со всеми подружилась и с больными, и со здоровыми. <...> Всё так же всех люблю. И больных мне так жаль, говорю с ними, кого могу — ласкаю, просят вс петь. А петь хорошо. Родная, гвоздичка безусловно найдется. Принесу ее тебе сама. Сильна я, бодра, весела. И вы там, мои дорогие пленницы, не одни. Я с вами»1539.

Наиболее яркое описание жизни Рогозинниковой в лечебнице оставила некая лежавшая с ней в палате арестантка. Рогозинникова доверяла ей настолько, что даже делилась мыслями о бегстве:

«Ходила она там всегда с распущенными волосами. На прогулке и в саду бегала как ребенок.

Она любила музыку. <...> Чудно-хорошо пела она. <...> Серебристый голос звонкой трелью раздавался по всему отделению. Все безумные больные как-то притихали при этом.

Добрая она была. Всех больных оделит гостинцами. Прицепятся, бывало, к ней больные: „Дай конфетку". Она всё отдает.

Больных любила очень, особенно совершенно безумных. Обнимает их, песни им поет; смотрят они на нее безумными глазами

и тоже начнут тянуть свою песню. <...> Толя стоит, смеется. Любо ей, что больные заразились ее пением.

Ложилась она спать очень поздно и вставала на восходе солнышка: нравилось ей смотреть на восход солнца. Утром мы с нею пили кофе, читали газету „Товарищ", ежедневно разговаривали о побеге»1540.

Главную роль в подготовке побега играл Матвей Мизеров. План первоначально был неясен — он выстраивался постепенно, от встречи к встрече. Несмотря на присутствие при каждом свидании представителей администрации, прощальное рукопожатие всегда сопровождалось

Мизеров смог заручиться поддержкой одной из сиделок — Я. Бельской. С этой целью он свел тесное знакомство с ее мужем, местным садовником. Однако Рогозинникова до самого последнего момента не давала ей понять, что знает о ее роли.

Решено было бежать через черный ход, располагавшийся рядом с палатой III отделения. Для этого предполагалось: с помощью снотворного усыпить сиделок, дежуривших у палаты; сделать дубликат ключа, с помощью которого открывалась бы дверь на лестницу; спрятать на чердаке одежду — платье, пальто и шляпу, которые надо было надеть перед выходом на тюремный двор; приготовить конспиративную квартиру для временного укрытия; обеспечить, чтобы на улице находился человек, который отвез бы беглянку на место.

Побег был намечен на вечер 7 сентября, ибо Рогозинникову собирались передавать для наблюдения другому врачу и она боялась разоблачения.

Мизерову удалось доставить жене воск, и она умудрилась сделать нужный слепок, по которому изготовили и передали ей необходимый ключ. Конфеты со снотворным приготовила ее подруга, учившаяся на фармацевтических курсах. С конспиративной квартирой вроде бы тоже всё было в порядке. В условленное время — 7-8 часов вечера — ее на улице должны были ждать муж и некий эсер, задачей которых было помочь ей укрыться1541.

Бельская принесла на чердак черного хода одежду для переодевания, переданную ей Мизеровым. Рогозинникова чрезвычайно нервничала и от волнения не могла ни пить, ни есть, ни даже говорить. Тем не менее в назначенный час она предложила

сиделкам поесть конфет, но тут случилась первая накладка: их съела только одна — правда, именно та, которая сидела у двери. Когда сиделка задремала, Рогозинникова вставила ключ в дверь, и — о, ужас! — он не подошел. Попробовала еще раз, но с тем же результатом1542.

На ее попытки могли обратить внимание другие сиделки, и Рогозинникова подошла к некой больной по фамилии Баль, страдавшей тяжелой формой истерии. Та была озлоблена на весь мир, но горячо любила Рогозинникову. Рогозинникова попросила ее инсценировать припадок, чтобы отвлечь сиделок. Баль периодически и сама устраивала такие вещи, чтобы досадить начальству.

Больная выполнила просьбу Рогозинниковой, однако дверь опять не открылась. Тогда Рогозинникова решила изменить диспозицию и бежать через другой выход — для приема телеграфных сообщений, находившийся в середине коридора, соединявшего отделения лечебницы. Она подошла к Бельской и сказала: «Если можете, помогите. Непременно сегодня. Мой план провалился. Завтра могут увезти в тюрьму».

Бельская накинула на нее свой большой платок и открыла дверь на «телеграфную» лестницу, около которой располагался ее пост. Рогозинникова спустилась вниз и прошла по коридору первого этажа до черного хода, рискуя на каждом шагу встретить кого-то из администрации больницы1543.

Потом поднялась на чердак, по ту сторону двери, которую только что безуспешно пыталась открыть. Переоделась и мимо сторожа в коридоре вышла во двор. Другой сторож у выхода открыл ей калитку. Тесемки платья за что-то зацепились, и Рогозинниковой почудилось, что ее схватили, но сторож помог отцепить ленты.

Она пошла по улице. Была полночь. Ее уже никто не ждал: ни муж, ни помощник-эсер. Мизеров посчитал, что побег сорвался, и вернулся к себе домой на Выборгскую сторону. Она направилась на квартиру, где должна была скрываться. Дошла во втором часу ночи. Позвонила. Какая-то старуха сердито проворчала из-за двери: «Чего вы по ночам ходите, людям спать мешаете. Здесь таких нет». Рогозинникова не стала настаивать, подумав, что адрес и впрямь мог быть ошибочным1544.

Она приняла решение идти в один из парков в Лесном и там переночевать. Путь ее пролегал по Нижегородской улице (ныне — Академика Лебедева). И тут случилось чудо. По этой же дороге в то же самое время шел Мизеров. Что-то знакомое почудилось ему в женской фигуре, идущей по противоположному тротуару. И пальто было очень похоже на то, которое он утром передал Бельской. Мизеров окликнул женщину: «Толя!» Она обернулась к нему с глазами, полными радости и удалого веселья от неожиданной встречи1545.

* * *

Супруги теперь шли вместе, но вопрос был тот же — что делать? Мизеров предложил пойти к знакомому студенту-медику — Ивану Перримонду, который жил как раз в Лесном. Поймали извозчика, но из предосторожности попросили отвезти в соседний с Лесным район Петербурга — Удельную. При этом назвали ту улицу, которую смогли вспомнить.

В половине пятого утра доехали до Удельной. У кучера, видимо, возникли какие-то подозрения: он заметил, что пассажиры не знают точного адреса нужной им квартиры. Когда они сошли, извозчик подъехал к городовому и начал ему что-то говорить. Рогозинникова и Мизеров тут же зашли во двор первого попавшегося дома, прошли его насквозь и вышли на другую улицу. Затем направились в Удельный парк. Она сказала мужу: «Сейчас нас арестуют. Я не горюю. Хотя ненадолго, на несколько часов, была в парке, дышу вольным воздухом. Меня будут судить, а тебя вышлют»1546.

Однако их никто не задерживал. Идти в Лесной было опасно, и Мизеров вспомнил про другого знакомого студента. К началу шестого дошли, постучали. Громким голосом, чтобы слышала хозяйка квартиры, Мизеров объяснил ранний приход тем, что к студенту приехала сестра, которая, не зная его адреса, остановилась у него, Мизерова. Студент принял их. Рогозинникова легла на диван и ненадолго забылась сном1547.

Спустя короткое время студент пришел из кухни и сообщил, что оставаться дальше нельзя: хозяйка не верит, беспокоится.

Рогозинникова ответила: «Я сейчас всё устрою. Познакомьте меня с хозяйкой». Они вышли в другую комнату. Рогозинникова поздоровалась с владелицей квартиры, приласкала ее детей, подошла к роялю, что-то сыграла, спела. Все опасения хозяйки рассеялись как дым — настолько она была обворожена гостьей.

Но в окно виднелись подозрительно ходившие по улице фигуры. Подвергать опасности квартиру, случайно ставшую им приютом, было безнравственно, и Мизеров с женой решили уйти. По дороге им пришлось пройти через целый строй филеров, однако Рогозинникова была превосходной актрисой. Она до такой степени весело, непринужденно, беззаботно и громко разговаривала со своим спутником, настолько не обращала внимания, следят ли за ней, что агенты даже не подошли к влюбленной паре.

На сей раз супруги всё же направились к Ивану Перримонду. Того не оказалось дома. У подъезда Рогозинникова заметила внимательно вглядывающегося в нее человека. Присмотревшись, она узнала в нем охранника, некогда присутствовавшего при ее аресте. Тот вошел в магазин, и было видно, что он звонит

Надо было немедленно скрываться. Рогозинникова и Мизеров вспомнили, что на одном из подъездов висела табличка с надписью «профессор Перримонд». Мизеров как-то слышал, что это брат Ивана Перримонда. Они кинулись туда и постучали в дверь. Им открыла супруга профессора:

«— Дома профессор Перримонд?

— Нет, его нет дома.

— Моей спутнице дурно, я друг брата вашего мужа, разрешите нам побыть у вас час-два. К вам приедет Иван и всё объяснит».

Женщина с удивлением посмотрела на них, но сказала: «Входите, пожалуйста»1548.

Когда Рогозинникова вошла в квартиру, силы ее оставили. На нервной почве у нее случился приступ лихорадки. Наступила реакция после долгих часов невероятного напряжения, опасности, неудач и простой физической усталости.

Мизеров ушел в Лесной институт искать кого-то из знакомых, чтобы через них выйти на Ивана Перримонда. Ему это удалось, и Перримонду сообщили о положении дел.

Иван Перримонд приехал к жене брата (профессора Лесного института инженера-архитектора Эдмонда Перримонда), объяснил ситуацию. Они оба помогли Рогозинниковой всем, чем только

возможно. Супруга профессора переодела ее в свое белье и платье, дала ей каракулевое пальто. Находиться долго в квартире было нельзя, потому что у домашней работницы и дворника уже спрашивали, не заходили ли в дом лица, похожие по приметам на влюбленную пару. Рогозинникова в виде нарядной дамы вышла из дома и в сопровождении Ивана Перримонда отправилась в Удельный парк. Туда же из Лесного института в условленное место пришел и Мизеров.

Прямо на скамейке в парке было решено, что Иван Перримонд незамедлительно отвезет Рогозинникову в Финляндию, а Мизеров какое-то время поживет в Лесном институте и приедет к жене, лишь когда уляжется тревога, вызванная ее побегом.

На железнодорожном вокзале были куплены билеты; сели в поезд: Перримонд — в вагон третьего класса, Рогозинникова — во второй класс. На остановках он выходил и с беспечным видом прохаживался по перрону, стараясь заглянуть в окно, около которого сидела Рогозинникова. Один раз с ужасом увидел рядом с нею жандармского офицера. Впрочем, тревога была напрасной: она весело болтала с жандармом, кокетничала, а потом под руку с ним отправилась в буфет, напевая песенку. Присутствие духа и актерский талант ни разу не изменили ей.

Только на пограничной станции Белоосетров Перримонд решился подойти к Рогозинниковой и, как будто неожиданно встретив ее, горячо пожал ей руку. А вскоре поезд пересек финляндскую границу, и Рогозинникова оказалась в безопасности. Она вышла на одной из станций и отправилась на дачу писательницы Э. К. Пименовой, всегда дававшей приют людям, находящимся в положении беглецов. Перримонд вернулся в Петербург1549.

***

В один из финских городков, где находилась дача Пименовой и проживала в то время Зубелевич, Рогозинникова добралась не без приключений. Она пробиралась лесом, завязла в болоте и прошла в общей сложности 15 верст (16 км) пешком. Зубелевич думала увидеть ее уставшей, мечтающей об отдыхе. Но не тут-то было.

«Расцеловавшись со всеми присутствовавшими — и знакомыми, и незнакомыми, она с заразительным хохотом стала рассказывать о приключениях в пути, вся раскрасневшаяся, возбужденная.

— Что, устала? — спрашиваю я только что прибывшую. — Хочешь отдохнуть?

Она как расхохочется.

— Я есть до смерти хочу. Ради Бога, чего-нибудь, хоть корочку черного хлеба. А отдыхать я не пойду: я людей хочу видеть, людей!»1550

Примерно две недели жила Рогозинникова у Пименовой. Радовалась свободе, наслаждалась осенней природой, собирала грибы. Писала Эскиной: «Под ногами в буквальном и переносном смысле — гранит. Кругом светло, ясно, просто и тепло»1551.

Городок был сонный, люди в нем — вялые. Однако, по описанию Зубелевич, всё изменилось с появлением Рогозинниковой: «Что с ними (людьми. —Г. К.)сделала Толя, уму непостижимо. Оказалось, в этих людях много веселости, много жизни. Только никто не умел заметить этого, не мог вызвать эту жизнь. Явилась Толя, и люди в ее обществе оживали, делались другими».

Душой общества всегда была она сама. Пела, играла на пианино, дурачилась, могла поговорить и на серьезные темы. Спешила поделиться своими мыслями и переживаниями, накопившимися за время тюремного заключения1552.

Она быстро стала своим человеком для всех окружающих. Восхищал и ее прекрасный, природой поставленный голос. Еще в консерватории ей сулили заграничную поездку, и теперь многие советовали ехать в Италию, в Милан, и продолжить там обучение пению.

Несколько раз приезжал к своей жене Мизеров, другие близкие люди. Все они противились желанию Рогозинниковой уйти в террор. Всеми доводами убеждали отправиться за границу, отойти на какой-то срок в сторону — чтобы всё взвесить и выбрать свой путь. Просили не принимать немедленно непоправимого решения. Рогозинникова никому не давала окончательного ответа, но внутренне уже всё взвесила и решила1553.

Она связалась с ЛБО и ждала, как отнесутся в отряде к ее предложению. И в один из вечеров знакомиться с ней приехал не кто-нибудь, а сам Трауберг. Зубелевич свидетельствует: «Она держала его за обе руки и такими безмерно счастливыми глазами

смотрела на него, таким дрожащим от полноты чувства голосом говорила с ним!»

Карл выслушал ее рассказ и в тот же вечер пообещал через некоторое время прислать за ней своего человека1.

Почему-то все думали, что это будет нескоро. Но уже в середине последней декады сентября за Рогозинниковой приехала женщина — представитель ЛБО (возможно, это была Елена Иванова). Вернувшись с прогулки и увидев у Зубелевич гостью, Рогозинникова сразу всё поняла:

«— Это за мной? Да? Да? — не мучьте меня, говорите скорей!

— С чего ты взяла? Нисколько!» — отшучивалась Зубелевич».

«— Нет, неправда, неправда!»1554

Наконец приехавшая объявила о цели своего визита. Началась суматошная подготовка к отъезду. От избытка чувств Рогозинникова никак не могла причесать свои длинные волосы — «они как нарочно ее не слушались и вываливались, непослушные, из-под пальцев». Она пыталась и не могла выразить свой восторг, «потому что места для него в груди положительно не хватало, и <...> порой казалось, что она задохнется от его изобилия». Ее поторапливали:

«— Толя, опоздаешь к поезду! <...>

— Нет, нет, не опоздаю, — ни за что не опоздаю, — завертывая волосы, смеясь, ликуя и страшно торопясь, говорит Толя. — Ни за что, ни за что. К солнышку опоздаю! Да разве это можно — солнышко ведь, солнышко увижу, — и она подпрыгнула».

Через

Накануне этого дня Рогозинникова написала Эскиной: «Как хорошо жить, когда нет собственного эгоистического „я“, когда „я“ принадлежит не самому себе, а всему человечеству»1556. Она шла в отряд как на праздник, хотя пребывание в нем почти неизбежно вело к быстрой смерти.

***

Рогозинникова поселилась на одной из дач, где проживали члены ЛБО — в частности, Распутина, Синегуб и Лебедева. Туда часто приходил Трауберг1557, бывали В. В. Лебединцев1558 и Иванова1559. Акуратер говорит, что эта дача находилась в уединенном лесном месте между Келломяками и Куоккалой1560.

Рогозинникова прожила там примерно три недели — с середины 20-х чисел сентября по 15 октября 1907 г. Впечатление, произведенное ею на обитателей и гостей «домика» (термин их самих), было незабываемое.

Зубелевич свидетельствует: «Домик был маленький, комнатки точно игрушечные, убранные зеленью; на стенах портреты террористов; на столе книги, цветы. <...> Пахло деревней (стены были деревянные), лесом, вообще чем-то не городским, чем-то свежим и чистым. И они (обитатели дачи. —Г. К.)были тоже какие-то необыкновенные — свежие, "незамусоренные"...»1561

До приезда Рогозинниковой в доме обыкновенно царила нервная, напряженная атмосфера. Причину этого поясняла Клапина: «...Рядом — браунинги, не сегодня-завтра — виселица. Мы отрезаны от всего живого, даже от партийных товарищей, а душа наша питается мыслью об „убийстве“, день мы проводим „на слежке“. Мы охотимся на людей»1562.

И вот появилась Рогозинникова. В разговоре с Зубелевич Распутина так описала это событие: «Вошла она к нам живая, опьяненная радостью, что наконец она „у дела“, что близится ее счастье. С первой же минуты нам показалось, что не новый человек к нам пришел, а вернулся старый, давно жданный друг. Она изливала свое восхищение всем — и предстоящей жизнью, и людьми, и просила только побольше дела — хоть какого-ниб[удь] дела»1563.

Эсерка М. С. Юделевская со слов Лебединцева сообщает: «Она влетела, как бомба, радостная, веселая; прыгала, скакала, как ребенок, и старалась развеселить всех. Она говорила, что берется исполнить какое угодно террористическое дело <...> ...В то время как он сидел на низенькой скамейке, погруженный в свою мрачную думу, она, вбежавши в комнату, перепрыгнула через его голову»1564.

Впечатления того же времени отразились в отзыве Ивановой: «Трудно представить себе человека более жизнерадостного и веселого, чем Рогозинникова»1565.

Рогозинниковой дали работу по хозяйству и на кухне. А вечером, когда все легли спать и погасили свет, Рогозинникова запела. Распутина так заканчивает свой рассказ о первом дне пребывания у них Рогозинниковой: «Грустные мотивы в прочувствованной передаче Толи сменялись один за другим <...> Именно здесь, именно среди людей, идущих, так же как она, отдать свою жизнь за страдание людское, ей хотелось говорить о горе, воспетом в любимых песнях. Всё новые звуки рождались, росли и росли, а в унисон им звучали струны в душах. Душа под влиянием прекрасной песни тоже звучала, рвалась, росла, поднималась...»1566

От Рогозинниковой веяло здоровьем, весельем, радостью. Жизнь била в ней ключом. Распутина чуть позже скажет Зубелевич: «Если бы ты только знала, сколько Толя внесла к нам хорошего и освежающего! <...> Это какое-то совсем необыкновенное существо, из ряда вон выходящее, ни с чем не сравнимое и необъяснимое»1567.

Разумеется, не одними лишь дурачествами и пением песен занималась Рогозинникова на даче ЛБО. Она пришла в боевой отряд и должна была научиться метко стрелять. И за три недели интенсивных тренировок сумела стать хорошим стрелком. Зубелевич, видевшая ее на импровизированном стрельбище, вспоминает: «Нельзя было не залюбоваться ею, когда она брала в руки браунинг и, став в позу, прицеливалась. Ни один мускул, бывало, не дрогнет — точно изваяние — брови сдвинуты, глаза пристально глядят исподлобья — точно впились в цель; движение руки

свободное, уверенное. В этот момент она являлась олицетворением гнева — высокого, святого»1568.

Вопрос о необходимости террора, об оправданности убийства царских чиновников давно — еще в ДПЗ — был решен Рогозинниковой. Но каковы были ее мысли о собственной смерти? По свидетельству Зубелевич, Толя сказала: «...Не могу я представить себя уже мертвой: во мне всё так полно, так горит всё, что представить себя не живущей я просто не в состоянии»1569. В другой день, уже совсем накануне акта, она изложила целую миро-воззренченскую концепцию: «...Почему люди несчастны, почему они коверкают свою жизнь, портят ее всеми способами? Почему я счастлива? О, как бы я хотела рассказать им о своем счастье, чтобы видели они, как можно радоваться! Как бы я хотела помочь им сделаться счастливее! Бедные люди. Сколько мучений, сколько страданий. Они мне так дороги, так дороги. Я точно чувствую биение их сердца, точно я свою душу слила с жизнью всех людей, — и живу я уж не узкой своей жизнью, а жизнью всего человечества. <...> Мне не только жаль, положим, русских крестьян и русских рабочих, и не только их я люблю. Нет, мне всех людей жаль. Я всех люблю. У меня столько любви, что ее хватит не только на одно человечество — на весь мир, даже неодушевленный.Я своею мыслью и душой всё охватываю, весь широкий безбрежный свет, и мне кажется, что я буду жить после смерти во всём пространстве. Потому-то смерть меня не страшит. Я не могу представить смерти — напротив, именно благодаря близости смерти душа моя стала такой вместительной. Именно в последнее время мое „я “ слилось со всем миром. И так будет до момента смерти. Значит, умирать я буду с мыслью о своем бессмертии. Может, это дико, но мне кажется, что я буду жить после смерти — ведь буду жить»1570.

И тогда же, навсегда прощаясь с уезжавшей Зубелевич, Рогозинникова пофантазировала о своем посмертном существовании: «Меня первым делом встретит Михаил как его (Бога. —Г. К.)архангел, архистратиг

Во многом схожие с Зубелевич свидетельства о Рогозиннико-вой оставил Акуратер. Он пишет:

«Когда я ее увидел первый раз, мне показалось, что я вижу маленькую нежную девочку. Во дворе нашей дачи были маленькие котята, и я видел, как Р[огозинникова] несла одного в ладонях, умилялась, разговаривала с ним и смеялась так звонко, светло и свободно. Она светилась как день, была живой, журчащей, как ручей. Мы называли ее Медвежонком...»1572

«Она была средней комплекции, нежная и гибкая, полногрудая, с открытым, всё время улыбающимся лицом, выражавшим искренность и сердечность. Самым замечательным в ее облике были глаза — нервные, живые. <...> Необычайно густые шелковые черные волосы требовали длительного ухода за собой, и казалось, что они слишком тяжелы для ее легкой, грациозной головы.

Как любили ее все мы, кто жил тогда на даче! Но не изобилие женственности, как вы могли бы подумать, привлекало нас в ней. Нет, нас очаровал ее дух — устремленный к свободе, полный предощущения грядущих дней и благодати человеческой доброты. Когда она говорила о своем призвании, было что-то религиозное в ее экзальтации, что-то святое, преисполненное гуманности и сердечности; а женская красота лишь придавала ей особое очарование».

По мнению Акуратера, Рогозинникова была необычайно талантлива:

«Когда я вспоминаю, как она пела, вся охваченная мелкой дрожью, мне кажется, что перед этим пением блекнут самые лучшие певцы в мире. Я уверен, что, останься она в живых, никто в Европе не мог бы сравниться с нею. Я лишь однажды слышал ее голос свободным, полным, раскрепощенным — и это было при прощании...»1573

Акуратер говорит, что незадолго до террористического акта Рогозинникова ездила в Петербург «за новостями» и по возвращении была в приподнятом настроении:

«Она купила целую охапку роз — темно-красных ароматных роз. Обхватив ее руками, она выглядывала из гущи лепестков, восклицая: „Я привезла вам розы!“

Казалось, что аромат роз смешан с ее собственным радушием. Тихонько напевая, она наполняла цветами вазы и орошала водой лепестки и листья. Мы сфотографировали ее в этот момент, чтобы сохранить таким образом память о ней. Но это было излишне. Я давно потерял ее фотографию, но Она <...> живет во мне: прекрасная, подлинно живая, неизменная.

Наступил вечер. Мы гуляли по морскому берегу и вели разговоры — такие, какие ведутся в великие, решающие минуты. Вечность осеняла эти едва произносимые слова... Тогда же я понял, что во вселенной есть по крайней мере одна неумирающая вещь — красота, будь то красота плоти или духа. Мы вернулись на дачу, окутанную тихими, печальными сумерками северной поздней осени. Во дворе у собачьей конуры резвились длинношерстые щенки. Она взяла на руки одного из них и прижала его к груди. Он запутался в ее сияющих длинных черных волосах, и она весело рассмеялась — так ясно и радостно скачет по камням озаренный солнцем ручей. Тепло и счастье бились в ее груди. Никто из нас не думал о том, что близится ее смерть, и она менее всех»1574.

Акуратер воспроизводит мысли Рогозинниковой о жизни и смерти, во многом дополняющие то, о чем поведала Зубелевич:

«„Не имеет значения, сколько лет мы живем, двадцать или сто. Нашу способность жить истощает не количество прожитых лет, но интенсивность их проживания. Можно в одно мгновение пережить такое, на что другому потребуется пятьдесят лет. Тем, кому боги даровали возможность сжать в одно мгновение всю сладость жизни, требуется не более, чем несколько лет, чтобы исполнить свое призвание. Я не думаю, чтобы для нас было припасено лучшее время, чем нынешнее. Вот почему не важно, идти таким путем или другим...“

Ее лицо озарялось духовным светом, и мне казалось, что мы созерцаем красоту ее духа, намного более прекрасную, чем красота тела.

Затем, когда наступила полночь и пришло время прощаться, она запела. Я понимал, что никогда не услышу ничего подобного. Стоя среди нас, она пела „Марсельезу“. Ее прекрасное гибкое юное тело звенело, как колокол, ее свежий голос вздымался с такой силой и с таким великолепием, что казалось, будто самые стены, окружающие нас, поют вместе с нею. Тогда я понял, что

красота искусства может породить тончайшее вдохновение, даруемое Богом и куда более сладкое и прекрасное, чем то, что разлито по чашам Диониса»1575.

***

Возвращаемся к запискам Зубелевич. В них, написанных по горячим следам, в 1908 г., прекрасно схвачено именно то, что тяжелее всего воссоздать историку, — живая атмосфера, аромат бытия людей, обрекавших себя на смерть.

В первый же вечер пребывания Зубелевич в домике ЛБО она стала свидетелем прихода Трауберга и его общения с боевиками. Послышались возгласы: «Карл, Карл пришел!», и все присутствующие пошли ему навстречу. Для всех них он был «решителем судьбы». Во-первых, Трауберг отовсюду получал сведения, «определявшие дальнейший ход каждого начинания». Во-вторых, от его выбора и решения зависело «счастье каждого обитателя домика»: благодаря ему они «могли достигнуть желанной цели» — террористического акта с последующей героической смертью1576. Кроме того, он был им бесконечно дорог как человек, уважаем и любим1577 — отсюда проистекало его, по выражению мемуаристки, «двойное обаяние».

Как мы уже писали, Трауберг не имел наклонности к авторитарным, приказным методам руководства. Ему принадлежало последнее слово, но, предлагая наиболее подходящую по его мнению кандидатуру, Карл всегда считался с личными чувствами и стремлениями. Вопреки желанию никому ничего не навязывали. Так, Рогозинникова сначала готовила себя для одного акта, но потом ее переубедили, и только когда она сама согласилась убивать Максимовского — ей дали это дело1578.

Все члены ЛБО были между собой на «ты».

Трауберг обычно приходил на дачу ЛБО в поздний час, когда заканчивались все остальные его занятия. За ужином в присутствии Рогозинниковой часто смеялись. По словам Зубелевич, «Карл, такой замкнутый Карл, у к[о]т[орого], казалось, смех теперь за семью замками, за семью каменными стенами, здесь к[а]к

бы оттаивал, оживлялся, шутил»1579. Заводились разговоры о смерти. На эту тему тоже было много шуток. И лишь Распутина восставала против

После ужина Трауберг брал с собой кого-либо из присутствовавших — одного или двух — и удалялся с ними в особую комнату для беседы по душам. Если это общение возобновлялось ежедневно, затягивалось почти до утра и к тому же отношения между Карлом и боевиком становились особенно близкими, становилось ясно: человек готовится к акту.

В описываемый период Трауберг общался в основном с Рогозинниковой. Зубелевич рисует следующую картину: «...Толя сидит пред печкой, опершись рукой о кол. Свет огня падает на ее лицо. Она подняла голову, глаза ее устремились в пространство — задумчивые, серьезные <...> Она обращается к Карлу и что-то ему говорит своим мягким, гармоничным, до чрезвычайности симпатичным голосом».

Общались они долго, до рассвета. Рогозинникова потом рассказывала, что «душа у нее в эти часы вся открывалась — вся, вся до копеечки». Она изливала перед главой отряда «все свои думы», всё, что исходило «из глубины ее сердца». «Для нее эти разговоры были минутами откровения, величайшего и высочайшего наслаждения».

Рогозинникова обожала Трауберга, называла его «Солнышко ты мое ясное», «Стасик мой дорогой». Зубелевич вспоминает: «Нужно было видеть их лица, когда они расходились. Она еще под впечатлением разговора, затихшая, вдумчивая, осененная тихим сиянием. Она, положив руки ему на плечи и уставившись в него просветленным взором, говорит: „Ведь правда, Стасик дорогой, правда ведь?“ Он тоже с бесконечной любовью смотрит на эту дорогую ему женщину. Мне казалось, ч[то] я попала на небо — небо, населенное ангелами. Среди обыкновенных людей не бывает таких отношений»1581.

Однажды между членами отряда возникло какое-то недоразумение. Выходили по двое, по трое для объяснений. Судя по всему, обсуждаемый вопрос волновал всех. Общение плохо клеилось. Зубелевич стала свидетелем следующего эпизода:

«— Карл, почему ты не хочешь понять меня? — говорит с оттенком упрека при прощании Васса, и в голосе ее слышатся почти слезы.

— Нет, я понимаю тебя. Но это должно быть так. А теперь пора. Надо идти домой, — говорит неумолимый Карл, прощаясь со всеми.

Васса что-то еще пытается ему говорить, но он не допускает разговора и уходит. Видимо, кто-то из них был неправ. Вероятно, неправа была Васса»1582.

Зубелевич оговаривается, что это единственная тень, промелькнувшая на ее глазах в кругу боевиков. Большей частью их настроение было праздничным и светлым. Распутина мечтала о елке, которую хотела под новый год устроить в лесу, убрать ее свечками и зажечь их. И чтобы она при этом была вся в снегу, вся мохнатая от снега.

Зубелевич возразила:

«— Но ведь снег от свечек растает.

— А и правда. Как же сделать-то? А впрочем, мы свечки в фонари поставим. Тогда и снег не растает, и красиво будет. Разноцветные фонарики только должны быть.

Мы продолжали фантазировать. Наконец расхохотались над своим ребячеством».

И тут Зубелевич пришел в голову вопрос — да будут ли живы все члены ЛБО к новогодней ночи? Она даже нашла в себе силы прямо спросить Распутину об этом. Та спокойно ответила:

«Ведь не все, а всё же в живых кое-кто будет. Ничего, еще елку поставим, <...> да еще какую веселую,последнююведь»1583.

Неизвестно, устроила ли Распутина елку на Новый год, но одного из боевиков уже не было на белом свете к тому времени — Евстолии Рогозинниковой.

Гибель А. М. Максимовского и Е. П. Рогозинниковой

Террористический акт, намеченный Траубергом на 15 октября 1907 г., по своему замыслу был одним из самых масштабных за всю историю отряда. По сути, это было не одно, а несколько боевых предприятий, связанных по цепочке друг с другом1584.

Диспозиция ЛБО была такова.

15 октября, в понедельник, т.е. в день, когда Максимовский с 2 до 3 часов принимал посетителей, Рогозинникова с браунингом в кармане приходила в ГТУ под видом жены брата эсера В. С. Новосёлова. Последний 9 августа 1907 г. был осужден Петербургским военно-окружным судом к 12 годам каторги за участие в экспроприации. После приговора Новосёлов содержался в столичной пересыльной тюрьме. Рогозинникова собиралась просить у начальника ГТУ улучшить условия его заключения1. По-видимому, демократизм Максимовского хорошо знали в отряде, так как ни у кого не возникало сомнений, что он примет террористку, не приказав ее даже поверхностно обыскать. Оказавшись лицом к лицу с руководителем ГТУ, она убивала его выстрелом из револьвера.

Однако это было только начало. Предполагалось, что, узнав о происшедшем, в ГТУ направятся чиновники высокого ранга, включая Драчевского и Щегловитова. Всех их тогда же намечалось убить. Поэтому, застрелив Максимовского, Рогозинникова в качестве условного сигнала выбрасывала браунинг через окно на улицу. В саду напротив здания ГТУ дежурили два боевика — Николай Иванов (единоутробный брат Елены Ивановой) и некий Жорж. Они по телефону извещали Иванову и Распутину, находившихся в разных ресторанах, об успехе Рогозинниковой, сказав: «Билеты куплены»2.

Информация о том, что Максимовский убит, передавалась нескольким группам террористов. Первая из них — Леонид

и Масокин. Они дежурили в квартире, располагавшейся над рестораном, в котором дожидалась звонка Иванова. По получении от нее положительного известия молодые люди шли в Александровский сад. При появлении Драчевского они закидывали его гранатами. Если эта часть сценария по каким-то причинам не выполнялась, то боевики в условленном месте отдавали снаряды Ивановой.

Вторая группа — Лебедева и Синегуб — с браунингами и гранатами поджидали выезда Щегловитова из министерства юстиции. О складывающейся ситуации их каким-то условным знаком оповещала Распутина, проходя мимо1585. При удачном стечении обстоятельств они убивали министра.

Еще один террорист, тоже предупрежденный по телефону и переодетый в прокурорский мундир, входил в здание ГТУ, когда туда приезжали высокие чины: Герасимов, прокурор Петербургской судебной палаты П. К. Камышанский, директор Департамента полиции М. И. Трусевич, а также Драчевский и Щегловитов, если бы им посчастливилось не погибнуть по дороге. Боевик проносил бомбу весом в 12 фунтов (5,4 кг), которую в удобный момент бросал в этих сановников1586.

Отметим, что о прикосновенности к этому делу Ивановых сообщает лишь Масокин, сами же они категорически отрицают свою роль. Николай Иванов в специальном прошении в Петербургский военно-окружной суд от 29 или 30 апреля 1908 г. утверждал, что во время убийства Максимовского 15 октября 1907 г. он давал урок ботаники сыну барона Э. П. фон Тизенгаузена, что могут

подтвердить четыре свидетеля, включая и самого барона

Елена Иванова также направила свое письмо в суд, где заявляла: в указанные Масокиным часы 15 октября она была на Бестужевских курсах, что способны засвидетельствовать четыре человека — директор курсов В. А. Фаусек и три курсистки1592. Все эти лица 8 мая 1908 г. подтвердили, что Иванова присутствовала на мероприятиях, посвященных годовщине смерти А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой. Однако в данном случае эти показания были проигнорированы судьями1593.

Позиция суда в отношении Ивановых представляется нам адекватной. Конечно, Масокин мог оговорить обоих Ивановых, но роль Елены Ивановой вполне соответствовала ее положению в отряде. Что же касается Трауберга, то вряд ли руководитель ЛБО, чьи приметы после недолгого ареста 2 июля 1907 г. были известны наблюдательным агентам, мог стать сигнальщиком у здания ГТУ — это было бы просто неграмотно с конспиративной точки зрения. Да и так рисковать собой для командира важнейшей боевой структуры — верх безответственности, а Карл был очень ответственным и дисциплинированным человеком.

Обратим внимание еще на два важных обстоятельства.

Во-первых, судя по всему, день этой грандиозной террористической операции выбран не случайно — первая годовщина расстрела Венедиктовой и Мамаевой. Надо полагать, что нанесение удара по правительству именно 15 октября имело для ЛБО символическое значение.

Во-вторых, Трауберг в своих планах первый раз за всю историю отряда допускал гибель людей, не принадлежащих к числу высших правительственных чиновников, их охраны или жандармов. Вряд ли можно было гарантировать, что при взрыве бомбы

мнимого прокурора в ГТУ и тем более самоподрыве Рогозинниковой в охранке не погибли бы или не получили тяжкие повреждения мелкие служащие и даже посторонние лица. Конечно, через Ветлугина в ЛБО могли знать расположение помещений в охранном отделении и до некоторой степени просчитать, куда может пойти взрывная волна. Однако разрушительная сила обоих снарядов была всё же слишком велика, чтобы в точности быть уверенным, что пострадают лишь те, кому они предназначались.

* * *

Незадолго до намеченного террористического акта Рогозинникова приехала в Выборг. Она очень хотела повидаться с Г. А. Гершуни — членом ЦК, основателем БО и крестным отцом эсеровского террора. Но он с непреклонной твердостью отказывал ей в этом, заявляя, что для переговоров с центральными партийными структурами существует такой орган, как Организационное бюро при ЦК. Между тем, зная Рогозинникову, резонно предположить, что она приезжала вовсе не для деловой беседы, а с целью получить моральное благословение от уважаемого ею человека.

Рогозинникова так настаивала на свидании, что находившаяся в Выборге В. Н. Фигнер, услышав об этом, спросила Гершуни: «Отчего бы вам не уделить ей какие-нибудь четверть часа?» Тот ответил почти афористически: «Если мы будем принимать отдельных лиц, <...> то у нас не останется времени для руководства делами партии»1594.

Фигнер и впоследствии считала, что дать нравственное наставление Рогозинниковой, идущей на смерть, было намного важнее, чем писать воспоминания о Шлиссельбургской крепости, чем тогда занимался Гершуни. Тем более что людей, настолько страстно желавших с ним встретиться, было в то время немного1595. Однако для Гершуни принципы оказались куда значимее сантиментов. Зато после гибели Рогозинникову уже полагалось превозносить и объявлять героиней, что «Знамя труда» еще при Гершуни не преминуло сделать1596.

Таким было отношение отдельных руководителей ПСР к тем, кто выполнял их приказы и отдавал за них жизнь.

13 октября 1907 г. в домик, где жили боевики, снова приехала Зубелевич. Она была в курсе, что через двое суток состоится выступление Рогозинниковой, но не знала, против кого оно будет направлено. Зубелевич понимала, что увидит свою подругу в последний раз. Специально для нее захватила с собой красную гвоздику.

Рогозинникова разбирала свой небольшой архив, привезенный только что — возможно, самой же Зубелевич. Смотрела хранившиеся там письма и фотографии. Вспоминала многих людей, запечатленных на фотографиях. С любовью и нежностью говорила о матери, крестной, братьях, Мизерове. А потом бестрепетной рукой бросила всё это в огонь. Зубелевич хотела остановить ее, однако безрезультатно. Все счеты со старой жизнью были покончены: «всё напоминавшее о былом казалось ей трогательным, милым, но каким-то маленьким, побледневшим»1597.

За прежней — смеющейся и веселой — Рогозинниковой Зубелевич увидела сосредоточенность и желание оставаться наедине со своими мыслями. Рогозинникова обдумывала свои прощальные послания к тем, кого любила. Перед сном сказала: «Послезавтра будет годовщина Насти и Гали (Мамаевой и Венедиктовой), еще через год будет годовщина Насти, Гали и Толи»1598. Спала крепко и спокойно1599.

Рано утром 14 октября Зубелевич тихо встала, чтобы уйти, никого не разбудив. Однако Рогозинникова тоже проснулась. Зубелевич так описывает свое впечатление от нее в эти минуты: «В утреннем белом костюме, с распущенными золотыми волосами, <...> освеженная сном, сияющая близостью свершения, она казалась мне небесным видением. Таким безмерным счастьем веяло от нее, что я ничего, кроме зависти, не могла испытывать. Я решительно не могла жалеть ее в этот момент: жалеть счастливых людей нельзя».

Рогозинникова поделилась своими чувствами с подругой: «Знаешь, у меня сейчас так на душе, как перед большим праздником в детстве; ну, напр[имер], перед Пасхой. Жду этого праздника не дождусь; и как подумаю, что так близко, так сердце и заскачет.

А что будет в самый момент (террористического акта.— Г. К.) —я уж и не знаю»1600.

Зубелевич стала расчесывать ее длинные волосы. Она нежно гладила подруг по голове, чувствуя, что слезы подступают к глазам. Внезапно притихшая Рогозинникова произнесла: «А знаешь, <...> иногда так хочется ласки, доброй, материнской ласки — хочется, не достает ее».

Затем опять оживилась. «Она с таким веселым видом прощалась со мной, так шутила, что я не могла не поддаться ее настроению». Подруги простились на радостной, игривой ноте — и расстались навсегда1601.

* * *

Приведем — в наиболее существенных отрывках — несколько писем, которые написала Рогозинникова 14 октября 1907 г. Все они писались в такой тональности, будто убийство Максимовского уже

Первое послание адресовано матери и крестной.

«Маби, Кресик, дорогие мои, милые! Давайте ваши руки — я крепко, крепко их пожму... Почувствуйте свою Тольку близко, близко к себе, прямо в сердце — и пусть вам станет весело, светло... Ма-аби! Кресик! „Серебряные“ вы мои! Простите меня за все, все страдания, что причиняла вам! Любила я вас... Желала всегда светлой, хорошей жизни вам... И первая вносила в нее — горе, боль... Но ведь вы понимаете, что это было помимо моего желания?! Ах, родные, как светло на душе у меня! Оглядываясь обратно — не вижу ничего, в чем бы я раскаивалась... Правда, есть такие места, которыетеперьбы я обошла, нотогдас моим молодым умом — не умела, не могла... Хочется сказать вам много, много — всё такое большое, важное — и не знаю, смогу ли?Хватит лислов? Посмотрим давайте друг другу в глаза — там прочтем и без слов многое...

Вот узнаете вы, что меня нет больше... Что вас всего более огорчит?? Сама по себе смерть — не может огорчить: рано или поздно это было бы... Огорчит вас то, что не простились мы друг с другом?? Но я и не хочу „прощаться“... Ведь я с вами буду?! Да??

Вы будете чувствовать меня — я не уйду от вас? Еще может огорчить вас одно: смерть молодой, полной сил Толи? Но... вспомни, Мабинька, Лялюру (брата Валентина. —Г. К.)...Что утешало тебя в его смерти? Сознание, что он ушел,не сожалеяоб этом. А я... Я ухожу счастливая, сильная... Я желаю ее, горячо желаю... Я знаю, чтотеперьсвоей смертью я больше принесу людям пользы, чем своей жизнью. Жаль одно, что „большего“ я не могу дать... Скажи, Маби, что человек может дать большее, чем свою жизнь?? Ведь человек — это богатый, дивный мир... В нем всё есть, в нем всё соединено, что разбросано в природе. Он — „всё“. И это он отдает...

А как хорошо сознание, что даешь людям „что-то“!

Говорю с вами о чувстве, с каким ухожу я... „Какое“ это чувство — я думаю, вы видели уже: что-то бесконечно-хорошее, светлое, радостное. Пусть это будет утешением вашим. Помните, что счастливее Тольки — нет на свете! Смерть близка уже, но странно, осамойсмерти нет дум... Думается только об одном - о предстоящем акте — удастся или нет? Вот на чем сосредоточились все мои мысли. До последней минуты я буду жить... До последней минуты буду любить и ненавидеть. Когда я буду „там“, на месте, где должен будет пасть „он“, я буду чувствоватьза собойдорогих сердцу людей — массу людей ипередсобой врага их — „его“.

Славные, славные мои! Вас, наверное, пугает мысль, не мысль уже, впрочем, а факт, что Толяубилачеловека! Подумайте! „Человека“ ли? Скажешь: „человек“ и чувствуешь, как на душе тепло станет, тянется душа к нему... А тут... Нет! То не „человек“! То — часть аппарата, который занимается уничтожением людей, отравлением их жизни. И чем больше мы вырвем таких частей, тем скорее рухнет вся машина или, пока не рухнет, ход ее будет тормозиться... Маби, родная! И ты, Креска! Можно ли назвать человеком того, кто совершенно равнодушно смотрит и даже „приказывает“ мучить людей и убивать их? Ну, скажите вы: „Кто“ это? Я бы сказала, что это „зверь“ и, как всякого вредного зверя, надо уничтожить его. Раз надо — иду и убиваю. Ну, „серебряные“, скажите, можно ли горевать обо мне? „Вам“ я бы всё равно счастья не дала, хоть и жива была бы, хоть и хотела бы дать его! А сама я — ну, смотрите в глаза мне: видите, сколько свету в них, какие ясные они и радостные! Давайте же улыбнемся, поцелуемся. Простите свою Тольку! Больно она любила вас, потом полюбила всех людей и, полюбив их, пошла за них.

Прощайте пока! Бесконечное вам „спасибо“ за всё, всё! За заботы, за любовь, за ласки! Чувствуйте Тольку — она будет с вами,

как и со всеми людьми. Своей любовью я обойду весь, весь мир; я всюду буду; хочу всюду быть. Я вечно хочу любить людей — вечно давать им всё, что у меня есть... Я не умру — прощайте пока! Целую, целую вас! Ма-а-бн! Кресик! Родные!

Мабинька, Кресик! Посылаю вам прядь своих волос. Не смущайтесь, что цвет другой... Я перекрасила их...»1602

Второе письмо обращено к Мизерову:

«Мотька, родной! Прощай! Спасибо тебе за сказку, что переживали мы с тобой!

Как теперь ты живешь, не расставаясь сердцем со мною, так и тогда будешь так же жить. Я знаю, тебе будет и грустно, и хорошо, хорошо. „Милые солдатики" скрасят твою жизнь, дадут тебе много, много сил, свету. Ну, прощай же, родной! Светло, светло кругом... Через несколько часов не станет меня — жду чего-то светлого, светлого. Как будто перед Христовой заутреней — в детстве: ждешь благовеста — кругом по-праздничному, и прыгает сердечко от какого-то непонятного восторга. Разница та, что восторг мой понятен мне теперь, да и тебе тоже?! Ну, Мотька, прощай! Рада я, что будущее тебе кажется „светлым“, что ты веришь в свои силы „пододвинуться“ к нему, подвинуть и других. Надо верить, Мотька, а то... <...>

Передай землякам горячий поцелуй, скажи им о моем счастье. Мотик! Как хорошо, что мы всю жизнь были правдивыми! Мы были поэтому счастливы с тобой; будучи всегда сама собой, я дошла до того счастья, что переживаю теперь... Мотя! Может ли быть большее счастье, как отдатьвсёза дорогих людей, за любимый мир! Прощай, целую!»1603

Третье послание — к Эскиной:

«Ненаглядная любимая сестренка. Ну вот и алая „гвоздичка“ в руках... Видишь ее, родная?! Как дивно-хорошо... Да что тебе говорить о своем счастье: ведь оно наше с тобой „общее“, тебе оно так же понятно и близко, как и мне... Детка моя, сестренка дорогая! Помнишь сон свой? Я наяву его переживаю... Высоко, высоко я теперь, душа обнимает весь мир, я полна им... мир, который я так люблю, люблю. Сестренка?! А?! Ты хорошо знаешь меня — ты знаешь, „что“ теперь переживаю я. Жаль только, что не могу

рассказать о своем счастье всему миру, жаль, не могу передать людям это счастье... Сестренка! „Алая гвоздичка“... Ой, вся душа смеется радостным, светлым смехом...

В последнюю минуту я буду чувствовать всех вас, людей — всех. Сестренка! А ты — ты со мной родная, да?! Улыбнулась ты?! Чувствуешь, как я тихо, тихо целую тебя, мою любимую сестренку... Видишь, как светло, ярко вокруг?! Детка ты моя... Хочется нежно приласкать тебя. „Любимые“ вы все мои! Мало я сказала тебе — сестренка?! Но ведь ты всё чувствуешь своей душой, ведь мы — „родные оболочки“ и одна душа с тобой? Верно, родная? Мы всегда с тобой будем вместе? Конечно, „да“. — Я верю, верю в тебя... знаю мою сестренку. „Так“ или „иначе“, ты тоже отдашь всю себя людям. Ну, жму твои ручонки, целую тебя и иду от тебя, не отводя от твоих глаз свои. Смотри, смотри в них. Сестренка! Дорогие! Сидите вы там в проклятых клетках. Эх, скорей бы солнце взошло. Целуй Ленуську (Тумповскую. —Г. К.)и всех, всех. Скажи всем, что они все мне близкие, родные!..»1604

Четвертое письмо — к Зубелевич.

«Юлька — родная, солнышко мое. Целую, целую тебя! ПрощайпокаПриходи к нам радостная, светлая! Передай горячие поцелуи всем, всем. <...> Пусть улыбнутся, вспоминая меня! <...>

Прощай, светлая моя, любимая! Целую. <...> Береги, ласкай Стаську (Трауберга. —Г. К.)»1605.

* * *

Всю ночь с 14 на 15 октября 1907 г. в домике ЛБО не спали1606. Из тонкой клеенки сшили лиф. Затем начинили его

экстрадинамитом, прикрепили детонатор, провели шнурок и всё это надели на Рогозинникову.

Приготовления тянулись долго. Сам Карл активно участвовал в снаряжении террористки. В какой-то момент Рогозинниковой надоело сидеть неподвижно, и она стала выражать нетерпение.

«— Толя, помилосердствуй, — говорили ей, — ведь ты взорвешься; если себя не жалеешь, так нас всех пожалей! <...>

Толя шутила, бралась за шнурок и грозила, что сейчас дернет его. <...>

— Толя, да ты понимаешь ли весь ужас этого! — говорила Васса, указывая на динамитную подушку на груди.

— Милая ты подушечка, — ведь благодаря тебе я достигну своего счастья! — говорила с нежностью Толя»1607.

Наконец всё было закончено. От радости Рогозинникова даже запела веселую песню. Простившись с ней, ушел Трауберг. Рогозинникова в сопровождении Распутиной уехала в Петербург.

«Всю дорогу Толя была оживленна, болтала, смеялась и была так хороша, что какой-то офицер положительно засмотрелся на нее. Он обнаружил видимое поползновение вступить с ней в разговор. Пришлось держать себя солиднее»1608.

По приезде в столицу зашли в магазин, купили открытки; Рогозинникова написала несколько прощальных писем. Она всегда мечтала идти на акт в солнечный день, но 15 октября выдалось пасмурным и холодным. Рогозинникова заявила: «Хоть нет солнца, но у меня в груди солнце такое яркое, что всё равно светло!»1609 Выпал небольшой снег — и она радостно заметила, что три времени года приветствуют ее: «еще зеленая трава лета, желтые осенние листья и первый зимний снежок»1610.

Рогозинникова жадно всматривалась в лица детей, выбирала многолюдные улицы, чтобы видеть больше народу. Просила передать горячий привет «всем-всем товарищам, особенно тем, кто сидит в тюрьмах и томится в ссылке». «Толя торопилась высказать,

как она любит всех-всех людей, какое огромное яркое счастье заполнило ее душу. „Ангелы поют в моем сердце, — сказала она. — Я чувствую, как за спиной у меня вырастают большие-большие крылья, и они несут меня всё выше и выше. <...> О, если б сердце мое было белой-белой книгой и в этой книге золотыми буквами было написано, что я теперь чувствую, и все люди читали бы эту книгу“»1611.

Женщины подходили к ГТУ. Оно занимало несколько этажей в доме 23 на Греческом проспекте1612. Настало время расставания. Рогозинникова обратилась к Распутиной: «Ну, родная, посмотри мне еще раз в глаза». Та взглянула: «Ясные, спокойные глаза, и вся она такая милая, близкая, родная... и высокая, высокая»1613. Рогозинникова сделала несколько шагов и скрылась в подъезде здания.

* * *

Около двух часов дня на третий этаж дома ГТУ, где располагалась большая приемная комната, вошла молоденькая, изящно одетая интеллигентная девушка1614. Она подошла к дежурному чиновнику и заявила, что ей нужно попасть на прием к Максимовскому. Объяснила, что просит за находящегося в пересыльной тюрьме

Новосёлова — брата своего мужа. Чиновник подошел к инспектору ГТУ Д. Ф. Огневу, временно заведовавшему петербургскими тюрьмами, и изложил ему суть дела.

Огнев вышел к просительнице. В разговоре с ним она уточнила ходатайство: Новосёлов болен, и поэтому желательно, во-первых, его расковать, а во-вторых, позволить проносить ему домашнюю пищу. Инспектор обещал, что на следующий день арестант будет осмотрен врачом, и если тот подтвердит болезнь заключенного, то ему назначат улучшенное питание в виде больничной порции. Насчет кандалов Огнев ничего не сказал.

Молодая женщина высказала мнение, что больничная порция не поможет Новосёлову, и, «зная доброту» начальника ГТУ, она хотела бы поговорить с ним лично. Инспектор доложил Максимовскому о поступившем обращении и посоветовал не принимать девушку ввиду того, что он, Огнев, ей уже всё разъяснил. Однако глава ГТУ ответил: «Нет, я ее приму чрез несколько времени»1615.

Рогозинникова, узнав, что ей дадут аудиенцию, стала спокойно дожидаться своей очереди. Она держалась на редкость непринужденно и кокетливо общалась со служащими управления. Единственное, что ее выделяло, — это сильный запах духов, от которого у некоторых присутствующих в комнате даже начала болеть голова. В действительности это пахли не духи, а разлагалось взрывчатое вещество — от него разило эфиром и миндалем.

У одного из просителей — начальника Богородской уездной тюрьмы М. И. Колтыпина, приехавшего ходатайствовать о смягчении участи двух своих арестованных сыновей, — Рогозинникова чем-то вызвала подозрение. Он пристально наблюдал за ней.

15 октября прием у Максимовского затянулся дольше обычного. В большом приемном зале остались только Рогозинникова и Колтыпин. Вообще руководитель ГТУ принимал посетителей у себя

Рогозинникова начала излагать свою просьбу, а затем, вытащив из кармана юбки браунинг, выстрелила главе ГТУ в голову. Тот, не издав стона, упал. Рана была смертельной: пуля, войдя через правую ноздрю в череп, повредила мозг. Вызванная карета скорой помощи перевезла его в Клинический институт великой

княгини Елены Павловны, где через полтора часа — в 6 часов 30 минут вечера — он скончался.

Не выпуская из рук револьвера, Рогозинникова побежала в большую приемную, чтобы дать условный знак боевикам, находящимся на улице, — прострелить окно и выбросить оружие на улицу. Навстречу ей бросился один из курьеров руководителя ГТУ, в которого она выстрелила, но промахнулась (по предположению Эскиной, целилась «нарочно мимо»1616). Рванувшийся к ней Колтыпин схватил ее за руку с браунингом.

Она направила револьвер на него, но Колтыпин сильно сжал и согнул ее руку. Тогда она попыталась другой — левой — рукой достать из кармана второй браунинг, но Колтыпин перехватил и ее. Видя, что борьба неравная, Рогозинникова выпустила девять пуль в сторону окон, из которых шесть попали в цель. Подбежавшие сторож и второй курьер помогли Колтыпину окончательно задержать и обезоружить террористку.

Схваченная очень интересовалась, убит ли Максимовский и, довольная успехом покушения, радовалась и смеялась. Державшим ее сказала: «Мои милые, вы маленькие исполнители, я за вас, я вас не трону»1617. На вопрос одного из курьеров: «Зачем вы убили такого хорошего человека?» откликнулась вопросом же: «А кто ввел в тюрьмах розги для политических?»1618

Рогозинникову отвели в кабинет Боровитинова и заперли там до приезда полиции. Она ходила по комнате и пела песни. Если бы в тот момент Рогозинникова решилась взорвать здание ГТУ, то легко бы это сделала — ей никто не мог помешать.

В ГТУ, как и ожидалось, съехались высокие чины — Щегловитов, Драчевский, Камышанский, а также вице-директор Департамента полиции Курлов (вместо Трусевича) и подполковник И. Н. Астафьев — помощник Герасимова (тот сам не приехал)1619. Они прибыли беспрепятственно, поскольку из-за отсутствия сигнала от Рогозинниковой боевики никого из них не подстерегали — ни около ГТУ, ни в других местах. После нескольких часов

бесплодного ожидания все приехавшие в Петербург члены ЛБО вернулись на свои дачи в Финляндию1620.

Курлов вошел в кабинет Боровитинова и спросил у террористки, как ее зовут. Она ответила, согласно Курлову, что дело властей — установить ее личность1621. По другим данным, ею было сказано: «К чему? Не всё ли равно для виселицы?»1622

Курлов приказал обыскать Рогозинникову. Для этого пригласили городовых, взявших ее за руки, и жену местного дворника. Когда последняя начала осмотр и увидела шнурок и непонятный предмет под лифом, Рогозинникова предупредила об опасности взрыва. Ее слова излагаются в источниках по-разному. Так, некоторые из них сообщают — на вопрос о шнурке она предложила дернуть за него, чтобы узнать, для чего он нужен1623. Другие варианты ее высказываний похожи друг на друга:

1) «Поберегитесь, здесь находится снаряд, который может убить вас, безвинных людей»1624.

2) «Ради Бога, осторожнее! А то могут погибнуть многие невиновные!»1625

3) «Осторожнее! Вы взорвете себя. Пожалейте живущих здесь»1626.

В любом случае, напрямую или через провокационное предложение со шнурком, Рогозинникова сделала всё, чтобы не взрываться в ГТУ. При этом ей было уже понятно, что взорваться в столичном охранном отделении у нее возможности не будет. Впрочем, она тогда не имела представления о присутствии в здании высокопоставленных сановников. По свидетельству Курлова, впоследствии в охранке она выразила сожаление по этому поводу и заявила, что знай она об этом — никто из них не остался бы в живых.

В связи с этим Курлов делает вывод: «По-видимому, Рогозинникова относилась совершенно равнодушно к тому, что такой взрыв в верхнем этаже огромного частного дома повлечет за собой массу человеческих жертв, так как кроме Главного тюремного управления в этом здании было много частных квартир»1627. Солидарность с этим мнением Курлова выразил в 2001 г. и историк Л. Г. Прайсман1628.

Сохранившаяся записка террористки, отправленная ею товарищам уже из-под ареста, создает ощущение импровизации и колебаний: «...Снаряд взорвать не могла, когда была возможность, потому что погибла бы совершенно непричастная публика. Я надеялась, что обыска не будет тут, надеялась, что допрос будет до обыска... Когда же слетелось воронье, ничего поделать не могла... Я берегла снаряд для них... Я предостерегла публику быть со мной осторожной, я напугала их с целью, чтоб они не трогали шнурка, который я могла достать зубами (меня за руки всё время крепко держали). Но когда нужно было — сбили меня. И как я ни рвалась, как ни билась — меня так крепко держали. <...> Всё сделала, чтобы вовремя взорвать, — и не удалось. А так — людей бы много погибло»1629.

Для того чтобы произвести обыск и разрядить взрывное устройство, был вызван еще один помощник Герасимова подполковник М. С. Комиссаров (впоследствии начальник охраны Г. Е. Распутина), бывший артиллерист1630. Ему помогал некий Циалов — лаборант Михайловской артиллерийской академии.

«А! Старая знакомая, Рогозинникова... Здравствуйте».

«Ну, что вы мне рассказываете, неужели я-то вас не знаю?»

Он собрался приступить к обыску. Террористка протестовала, утверждала — никто не имеет права обыскивать ее в ГТУ, это можно делать только в охранном отделении. Комиссаров ответил:

«Не торопитесь, обыщем и отвезем»1631.

По приказу подполковника Рогозинникову повалили на пол, а городовые держали ее за руки и за ноги. Снаряд был извлечен и обезврежен.

Личность Рогозинниковой вслед за Комиссаровым удостоверил и А. С. Губонин — чиновник особых поручений при министре внутренних дел, занимавшийся ее первым делом1632. Тут же допросили и всех свидетелей происшедшего.

Тогда же в здании ГТУ состоялся первый допрос Рогозинниковой. Ее объяснения были короткими: «Назвать себя я не желаю. Я состою членом Северного летучего отряда партии социалистов-революционеров и на дальнейшие вопросы отвечать не желаю»1633.

В девять часов вечера террористку на

К полуночи следствие по делу об убийстве Максимовского завершилось. Суд над Рогозинниковой должен был проходить уже на следующий день — 16 октября.

* * *

Вечером 15 октября в домик ЛБО в Финляндии вновь приехала Зубелевич. Впервые она шла туда, по собственным словам, «с таким стесненным сердцем: не выбежит Толя навстречу, не услышу больше ее голоса». «Домик темный, жуткий. Рука не слушается, чтобы постучаться... Наконец стучусь. Глухой голос изнутри спрашивает, кто здесь, затем отворяют». В доме — Лебедева и Синегуб (мемуаристка не называет его, но что речь идет о нем, видно по контексту). После нескольких минут молчания Зубелевич

решается спросить, что с Рогозинниковой. Лебедева отвечает: «Не знаю, <...> мы сейчас вернулись, ничего не знаю. Мимо нас прошла только Васса, страшно бледная, и дала знак, чтобы мы шли домой, что мы больше не нужны».

Понемногу собираются остальные члены отряда. Все недоумевают, что произошло: никто не слышал ни взрыва, ни выстрела. А между тем Рогозинникова не вышла из ГТУ. Возникает предположение: «Неужели ее арестовали прежде, чем она успела что-ниб[удь] сделать?! <...> Что если это действительно так? Какой это удар для Толи!»

На душе у всех тяжело. Лебедева бодрится и пытается всех успокоить: «Ну, что это, господа, разве можно так носы повесить: ничего еще толком неизвестно. Не надо так». Желая отвлечь публику от мрачных мыслей, она призывает: «Слушайте, огонь в печке почти погас, — ведь нужно же поесть чего-нибудь. Помогите мне кто-нибудь огонь разложить!» Сварили суп, но сама Лебедева к нему не притронулась1636.

Все ждали прихода Трауберга, но он до утра так и не появился. Впрочем, кто-то принес известие, что в ГТУ «вытребована медицинская помощь»1637.

Рано утром 16 октября, еще до выхода газет, Зубелевич уехала из домика. Через несколько дней она — разумеется, уже знавшая обо всём из прессы — получила записку от Лебедевой. Та писала: «Порадуйся вместе с нами за Толю — она не даром далась им в руки»1638.

Заседание Петербургского военно-окружного суда, решавшего судьбу Рогозинниковой, происходило 16 октября 1907 г. в течение всего лишь одного часа — с 2 часов 50 минут по 3 часа 50 минут дня. При этом подсудимая не пожелала иметь защитника.

Согласно официальному протоколу, Рогозинникова фактически бойкотировала процесс — отказалась признавать себя виновной, давать какие-либо разъяснения и даже произносить последнее слово1639. Через полчаса по завершении суда — в 4 часа 15 минут дня — она была приговорена к смертной казни через повешение. На следующий день — 17 октября — помощник командующего

войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампф утвердил этот вердикт1640.

Есть и неофициальные сведения о поведении террористки на суде. Газеты — либеральные «Биржевые ведомости» и консервативное «Новое время» — одинаково пишут, что на все вопросы председателя суда Рогозинникова отвечала смехом или молчанием, а когда был вынесен смертный приговор — низко поклонилась судьям и рассмеялась1641.

Адвокат В. В. Беренштам впоследствии говорил с помощником военного прокурора, присутствовавшим на процессе. Тот поделился с Беренштамом своим впечатлением: «...Эта девушка, на вид совсем еще девочка, произвела на меня странное впечатление душевнобольной. Она всё время безмятежно улыбалась и смеялась. Таким смехом здоровый человек не может реагировать на смертный приговор»1642.

В распоряжении ЛБО имелся добытый В. Л. Бурцевым отчет о суде над Рогозинниковой, написанный неким очевидцем1643. Нам не удалось обнаружить этот документ — возможно, что он впоследствии был утрачен. Однако сохранился его пересказ в изложении Зубелевич1644, а также письменное замечание Трауберга об одном из фрагментов этой записи1645.

Подсудимая вошла в зал спокойная и задумчивая. С опущенными косами она выглядела еще моложе, чем была на самом деле (за две недели до процесса — 1 октября — ей исполнился 21 год). Стояла очень тихо, облокотившись на перила. На судей внимания не обращала — взор ее скользил поверх их голов. Тем, что творилось на процессе, не интересовалась. По окончании заседания спросила, где она пробудет до объявления приговора в окончательной форме. Ей сообщили, что в специальной комнате. Когда Рогозинникова шла туда, присутствующие провожали ее удивленными и сочувствующими взглядами. Находясь в этом помещении, она пела свой любимый похоронный марш.

* * *

Несмотря на то что Рогозинникова шла на смерть с радостью, ее родные — брат Вячеслав и мать Елизавета Степановна — попытались ее спасти. Решено было сделать акцент на ее пребывании в больнице Николая Чудотворца, чтобы объявить ее невменяемой.

17 октября 1907 г. находившийся в Петербурге В. П. Рогозинников отправил на имя Столыпина следующую телеграмму: «Умоляю Ваше Высокопревосходительство замедлит[ь] исполнение смертного приговора над осужденной за убийство начальника Главного тюремного управления Максимовского Евстолией Рогозинниковой, так как она душевнобольная, только что бежала из сумасшедшего дома Николая Чудотворца, о чем завтра будут представлены скорбные листы и медицинское свидетельство. Кроме того, завтра утром родителями будет подано прошение на Высочайшее имя о помиловании»1646.

Телеграмма с практически идентичным текстом была в тот же день послана Драчевскому1647.

18 октября, когда казнь уже совершилась, не знавшая об этом Елизавета Степановна послала из Красноуфимска свою телеграмму Столыпину: «Ваше Высокопревосходительство, не откажите в Вашей родительской милости доложить мое верноподданное ходатайство Государю Императору о помиловании дочери Евстолии Рогозинниковой»1648.

Вечером 17 октября Вячеслав вместе с неким своим приятелем пришел за помощью к Беренштаму. Тот спустя 18 лет опубликовал воспоминания об этом драматическом эпизоде:

«На пороге стояли двое. Лица бледные. Глаза возбужденные, дикие, белые...

— Войдите.

И они вошли. Один (В. П. Рогозинников. —Г. К.)сразу же начал метаться по комнате взад и впереди, ломая руки, говорил:

— Ведь она девочка, еще девочка!.. Боже мой! Они повесят такую девочку!..»1649

Второй из пришедших разъяснил адвокату суть дела. Беренштам объяснил, что если приговор утвержден, то изменить

уже ничего нельзя. Далее между ними произошел следующий диалог:

«— Но ведь она сумасшедшая!

— Как так? — Разве это можно доказать?!

— Конечно. Перед тем, как убить, она сидела в

— Но, скажите, чем, кроме того, что она была на испытании, можно [это] доказать?

— Чем?! Чем?! Да ведь у них в роду все, решительно все, сумасшедшие! Все. И сейчас все...»

Беренштам позвонил прокурору. Спросил, знает ли он, что Рогозинникова душевнобольная. Прокурор ответил, что передавал в суд материалы о ее пребывании в лечебнице, но там не стали их учитывать. В ближайшие часы ее казнят1650.

Беренштам решил, что всё спасение в родных Максимовского. Если они узнают, что его убила женщина с психическими проблемами, то им станет легче. Тогда, может быть, родственники согласятся немедленно ходатайствовать о приостановке казни.

По совету адвоката брат Рогозинниковой и его спутник поехали к Максимовским. В их доме не спали. Мать Максимовского показала разорванный пакет с бумагой, где глава ГТУ просил не казнить того, кто убьет его. Мать действительно хлопотала об отмене смертного приговора и посылала к градоначальнику прошение об отсрочке его исполнения. Однако Драчевский отказал. Теперь она бессильна что-либо сделать.

Вячеслав и его товарищ в подавленном состоянии вернулись к Беренштаму. Сидели на диване, уронив головы и молчали. Ночь шла. Зазвонил телефон. Адвокат снял трубку:

«— Что такое?..

Говорил прокурор:

— Уже ведут на казнь. Как ваши хлопоты?.. Что градоначальник?.. Он приказал полиции не откладывать!.. Торопиться...»1651

Мы не уверены, что рассказ Беренштама точен во всех деталях. Он мог кое-что перепутать или забыть. Во всяком случае, никаких документов от родных Максимовского об отмене или задержке казни террористки нами в бумагах градоначальника не найдено. Хотя вполне вероятно, что подобные обращения могли делаться устно. Кроме того, утверждение о сумасшествии всей семьи Рогозинниковых не соответствовало действительности и было типичной ложью для благой цели — избавления Евстолии от виселицы. Но — за исключением отдельных неточностей, неизбежных для мемуаров, — нам всё же представляется, что общая атмосфера передана достоверно.

В Лисий Нос Евстолию Рогозинникову повезли ранним утром 18 октября — еще затемно. Солдаты, которые ее сопровождали, потом сообщили Эскиной: в карете Рогозинникова говорила им, «что убила, — но не человека, а машину». Пела песни — последние в своей жизни.

Уже перед самой казнью попросила офицера, «который был взволнован и растроган», подождать восхода солнца, чтобы перед смертью еще раз «взглянуть на солнышко». Однако, по словам солдат, все были так измучены «ее оживлением, радостью и обаянием, что торопились кончить». Офицер не согласился1652.

Рогозинникову повесили в 5 часов 55 минут утра. Ее тело закопали на месте казни, рядом с виселицей1653.

* * *

В истории ЛБО и — шире — всего эсеровского центрального террора сложно найти более трагический сюжет, чем дело о Рогозинниковой и убийстве Максимовского. Разумеется, в те годы бывали и террористические акты с гораздо большим числом жертв, и гибли не менее выдающиеся и обаятельные революционеры, чем Рогозинникова. Но в данном случае с обеих сторон жертвою стали два замечательных, редкостных по своим душевным качествам человека.

Через несколько дней после похорон Максимовского к его свежей могиле пришла С. А. Савинкова. По ее собственному описанию, она долго стояла около нее с тоской в сердце — перед ней «носились две тени, незримые жертвы смутно понятого долга!» И в ее душе шевелился «вековечный, неразрешимый вопрос:

— Что есть истина?»1654

Тумповская заканчивает свои воспоминания о Рогозинниковой следующими словами: «Толя была большим человеком не только для „мгновения“, она была им и для труда целой жизни. Но уместно ли спрашивать, что лучше — свободная радостная сказка смерти или большой тяжелый труд прекрасной жизни? <...> Она шла на смерть не потому, что была неспособна на долгий искус жизни, но именно этим и прекрасна ее смерть за одно мгновение, именно поэтому и целостен оставленный нам ее прекрасный образ-сказка, ее предсмертные завещания-письма»1655.

Помимо писем к конкретным адресатам, Рогозинникова перед убийством Максимовского и собственной гибелью написала послание, обращенное ко всем людям на земле.

«Милые, милые, родные Люди!

Как мне хотелось бы, чтобы вы почувствовали меня, почувствовали, что есть человечек, который крепко, крепко любит вас! Который болеет вашей болью, живет вашей радостью! Каждому, каждому — я хотела бы яркого, светлого счастья; с душой каждого — я хотела бы слиться своей душой; если там боль есть — нежно, тихо успокоить ее; если там темно — внести свет; если там радостно — радоваться этой радостью. И так жить бы с вами, бесконечно любить вас...

Какое счастье отдать за вас всё, что есть у меня, — свой „мир“, свою душу... А душа моя... она слилась с миром... как будто окутала его и стала такой же большой, как мир...

Скажите, люди, что больнее всего для человеческой души? По-моему — чувство оторванности от мира, одиночество... Как тяжело, как больно человеку, когда жизнь ему кажется „чужой“, с нею и люди — чужими... Ведь человек ищет свет, тепло... Если темно кругом, холодно, он думает о свете, тепле... Если тяжело ему, — он ищет „родную“ душу, чтобы слиться с нею в своем страдании... Значит, по природе своей человек боится „душевного“ одиночества, стремится слиться с миром, чувствовать жизнь — и чем ближе ему этот мир, чем дороже он ему — тем счастливее человек...

Люди! Дорогие, „родные“ мои! Зачем каждый из вас бережет свой мир, прячет его от других людей? Почему вы стараетесь отдалиться друг от друга, а не слиться? Чего боитесь вы? Подходите друг к другу с открытой душой — будьте всегда сами

собой, — не бойтесь друг друга... Тогда вы лучше будете понимать людей... Тогда будет ясным всё; не будет тогда между людьми тех стенок, что чувствуются сейчас... „Мир“ человека — самое богатое, что есть у нас в жизни. Грешно и преступно прятать его... Пусть иногда люди будут отвратительны в своей правде, но ложь, самая хорошая ложь, хуже самой ужасной правды. В чем бы правда ни проявлялась — она всегда хороша... Будучи правдивыми (всегда, везде, при всяких

Ну, славные мои — все, все!

Не зная того, быть может, — вы давали мне счастье жизни! Я всегда, всегда чувствовала вас! Я всегда была с вами! Никогда я не была одинока. Никогда на душе у меня не было мрачно. Было больно, очень больно иногда... но всегда было ясно всё, всегда была вера в людей.

Смотрите — как радостно, как дивно умирать за дорогой мир — когда любишь его, в сердце носишь его!

И не хочется уходить от вас, — и я не уйду!

Спасибо же вам за всё, за всё! Много и страданий было, но страдания — это мать, дитя которой — любовь к вам, к людям. Спасибо за те яркие, светлые минуты, что давали вы мне, люди!

Я счастлива, счастлива... Я шла всю жизнь всё прямо, прямо... Я не обманывала себя — и не хотела обманывать других...

Смотрите же: будет тяжко вам, сиротливо, больно — вспомните меня, — я ваша, люди, я живу с вами и буду жить,хочужить.

Как мало, мало я сказала, как бледны слова — мало говорят они. — Ну, „чувствуйте“ меня и понимайте „так“, душой, без слов... Милые, родные, все, все»1656.

3.5. Неосуществленные планы отряда осенью 1907 г. Фёдор Масокин и его показания

Неосуществленные планы отряда осенью 1907 г.

ЛБО по-прежнему ставил одной из главных задач убийство Столыпина. К осени 1907 г. относятся два плана покушения на него.

Первый из них касался одного только премьера. Основным источником здесь являются неопубликованные воспоминания В. Н. Фигнер, которая, видимо, основывалась на рассказах В. В. Леоновича (куратора отряда от ЦК ПСР)1657. Летом и в начале осени 1907 г. Столыпин жил на Елагином острове на окраине столицы, периодически отправляясь на катере в Зимний дворец к Николаю II1658. Боевики сняли поблизости дачу, где поселилась А. Я. Шенберг. Она и должна была стрелять в премьера при удобном случае. Однако вскоре Столыпин переселился в город. План отменили.

В связи с этой неудавшейся попыткой следует сказать об одной газетной публикации, появившейся уже после гибели отряда. 6 сентября 1911 г. (т. е. на следующий день после смерти Столыпина) в «Новом времени» публикуется неподписанная статья о покушениях на него. В ней, в частности, сообщается, что в некоей «предсмертной исповеди» Трауберг рассказал прямо-таки душещипательную историю. Выслеживая Столыпина, боевики ЛБО обратили свое внимание на частое посещение им одного дома, где он появлялся у окна квартиры второго этажа. Они сняли комнату в доме напротив, и там поселился член отряда, являвшийся отличным стрелком. Он и должен был застрелить премьера. В течение целой недели террорист следил за Столыпиным, почти ежедневно приезжавшим в указанную

квартиру, но выстрел так и не последовал. Далее произошло следующее:

«Когда же возмущенный его (боевика. —Г. К.)бездействием „Карл“ потребовал объяснения, стрелок <...> со слезами на глазах поведал, что ему ежедневно приходится наблюдать сцену, как П. А. Столыпин любовно ухаживает за тяжелобольной старой дамой, как подкатывает ее на кресле к окну и как к нему ласкаются дети. Он так растроган этой картиной, что рука его не поднимается на убийство. Не в меру чувствительного стрелка поспешили удалить, но, пока был найден заменитель, дама, оказавшаяся близкой родственницей П. А. Столыпина, куда-то выехала, и план убийства Столыпина расстроился»1659.

По поводу этой статьи стоит сказать следующее. Во-первых, вообще отсутствуют данные о какой-либо «предсмертной исповеди» Трауберга. А в его показаниях, как и в устных сообщениях, зафиксированных заведующим арестантскими помещениями Петропавловской крепости Г. А. Иванишиным (о чем ниже), нет свидетельств, приводимых «Новым временем».

Во-вторых, речь в этой статье может идти только об истории с Шенберг. Ни о каких других проектах, хоть отдаленно напоминающих описанное «Новым временем», сведений в документам не отложилось, а между тем это должно было бы быть, если бы такая диспозиция имела место. Но ни дочь Столыпина М. П. фон Бок, ни Фигнер с Леоновичем ничего не говорят об ухаживании премьера за больной родственницей и неспособности террориста убить его из-за излишней чувствительности.

* * *

Второй замысел осени 1907 г. был куда более масштабным. Его инициатором явился эсер В. В. Лебединцев, приехавший в середине июля 1907 г. в Петербург из-за границы. Через кого-то из общих знакомых он связался с Траубергом, вступил (судя по всему, в августе) в ЛБО1660 и предложил следующую диспозицию. Два террориста

под видом корреспондентов газет проходят в Государственный Совет на то заседание, где присутствуют премьер и прочие члены правительства. В своих портфелях они проносят бомбы и в подходящий момент бросают их в ту часть зала, где находятся Столыпин и председатель Совета — крайний консерватор М. Г. Акимов1661.

Убийство именно этих деятелей было основной задачей покушения. Возможная гибель при таком террористическом акте остальных министров и сидящих рядом с ними крайне правых членов Совета, назначенных императором, не смущала Лебединцева (как и впоследствии ЛБО) — ведь для них это были представители ненавистной и жестокой власти.

Карл с большим энтузиазмом отнесся к этому проекту. Он полностью совпадал с его собственной идеей дезорганизации «правительственного механизма» с помощью «оптового террора», т. е. удара по целым группам правящей бюрократии. Хотя и не сразу, но дал свое согласие ЦК ПСР1662, где боевыми делами с февраля 1907 г. ведали Гершуни и Азеф1663. Лебединцев хотел стать одним из исполнителей покушения1664.

Боевикам удалось в точности установить, на каких местах всегда сидят на заседании Совета высшие сановники, в том числе Акимов и Столыпин. Впоследствии при аресте Трауберга

Мнимые журналисты не должны были обратить на себя внимание полиции. Поэтому решено было найти дублеров, т. е. лиц, которые согласились бы стать репортерами от нужных печатных органов. При этом они знали бы, что помогают революционерам, но не более того. Охрана Совета привыкла бы к присутствию этих людей, а в решающий день их заменили бы внешне похожие на них террористы из ЛБО. Подставные фигуры тем временем благополучно бы скрылись за границу.

Уехав незадолго до убийства Максимовского в Париж, Лебединцев нашел там двух человек — француза, близкого по воззрениям к анархизму, и его подругу-француженку, которые взяли на себя необходимые роли, приехали в Петербург и стали посещать Совет как корреспонденты. Первоначально предполагалось, что вторым исполнителем покушения будет женщина1667. Но потом намерения Трауберга по каким-то причинам изменились, и на роль второго боевика был намечен С. Г. Баранов, для которого уже изготовили фальшивую бумагу с просьбой допустить его в Совет как сотрудника либеральной газеты «Современное слово»1668.

29 октября 1907 г. Лебединцев вернулся в Петербург и н следующие сутки, встретившись в Финляндии с членами ЛБО писал близким ему эсерам супругам Я. Л. и М. С. Юделевским: «Всё полно памятью об ушедшей недавно (Рогозинниковой. —Г. К.) —глубоко это чувствуется, хотя разговоров и нет. Реальный результат один: еще глубже, кровнее стала спаянность». И добавлял — уже с оптимизмом: «С моим делом пока всё идет хорошо. Оно немного затянется, на неделю, дней на 10»1669.

Между тем ЦК ПСР начал колебаться, стоит ли разрешать отряду осуществлять свой план. В письме к Юделевским от 4 ноября 1907 г. Лебединцев сообщал: «Дела идут отлично с практической стороны; наши статисты (французы. —Г. К.)оказались вполне на высоте, но встретились менее всего ожиданные трения со стороны теоретической. Глупо и бессмысленно это. Но в конце концов, если трения эти окажутся непреодолимыми, мы просто

на них плюнем. Выход простой, логический и по существу для меня лично весьма симпатичный. Поживем, посмотрим и увидим, наверное»1670.

Фигнер свидетельствует, что причиной всех проволочек и сомнений со стороны ЦК были опасения, что от брошенных снарядов могли получить повреждения и либерально настроенные члены Совета, в частности, знаменитый юрист, историк и социолог М. М. Ковалевский1671. Нам представляется вполне справедливой точка зрения хорошо информированного историка Б. И. Николаевского, что за всеми этими колебаниями стоял Азеф (влиятельнейший в то время цекист), желавший отложить или вообще отменить намеченный террористический акт1672.

На все предыдущие предприятия ЛБО с момента возобновления его деятельности в начале июня 1907 г. (включая и дело Максимовского1673) великий провокатор, прекрасно о них знавший, закрывал глаза и не мешал их осуществлению. Однако с Государственным Советом всё пошло иначе. При этом мы сомневаемся, что для Азефа на первом плане стояли моральные соображения. Скорее всего, главным его мотивом явилось нежелание портить свою репутацию агента, спасающего высшую власть от террористических действий, — ведь в противном случае у полицейского начальства неизбежно возникал резонный вопрос: зачем такой сотрудник вообще нужен и за что ему платят деньги?

А по сути выдвинутых Азефом и — с его подачи — ЦК ПСР аргументов надо сказать, что они, по-видимому, не были совсем уж высосаны из пальца. Друг Лебединцева известный журналист А. А. Поляков говорил ему при встрече, что не так далеко от министров сидит «академическая группа» и от взрыва «могло бы пострадать много хороших людей». Лебединцев не смог ему ничего возразить по существу1674.

Не будучи, очевидно, уверенным в том, что отряд в деле Государственного Совета подчинится ЦК, Азеф пошел на крайне рискованный для него шаг. Примерно в конце октября 1907 г. он встретился с главой столичной охранки Герасимовым и, не назвав ничьих фамилий, рассказал ему о планах ЛБО в Совете1675. Вслед за этим полицейский контроль за журналистской ложей Совета резко усилился: осматривались и иногда отбирались портфели корреспондентов, сверялись их личные фотографии1676. Замысел отряда не был, однако, оставлен полностью, а лишь отложен1677.

Во второй половине января 1908 г. вся эта затея была свернута, но кем именно — источники расходятся. Первая версия основывается на сообщении Леоновича1678 и сведениях Я. А. Зильберштейна — биографа Лебединцева1679. Они утверждают, что ЦК ПСР просто в какой-то момент наложил вето на план взрыва в Государственном Совете. Вторая исходит от Чернова, который заявляет, что отряд под руководством Лебединцева сам отказался от своих намерений, убедившись в невозможности их осуществления1680.

Историк Л. Г. Прайсман исходя из трех эпизодов — допускаемой Рогозинниковой возможностью взорвать бомбу в ГТУ при наличии там крупных чиновников, проектом ее же самоподрыва в охранном отделении и истории с Советом — делает вывод, что ЛБО отличался абсолютным равнодушием к человеческим

жизням и не жалел «как случайных очевидцев, так и собственно исполнителей»1681.

Мы не видим в действиях и планах отряда достаточных оснований для столь жестких и категоричных моральных оценок. Все боевики ЛБО сами готовили себя к смерти, и Трауберг никого не заставлял убивать и умирать. О прежних делах отряда, в том числе о событиях 15 октября 1907 г., мы уже писали, разбирая сопутствующие им моральные аспекты.

Однако необходимо признать, что в отношении Совета мнение Прайсмана имеет некоторые основания. Но и здесь для членов ЛБО речь шла об убийстве высокопоставленных бюрократов, которых они считали виновными в кровавых преступлениях. Возможность того, что пострадают либеральные члены Совета, смущала, но не останавливала боевиков.

* * *

Утром 18 октября на Волковом кладбище должны были состояться похороны Максимовского. Предполагая, что на них будут присутствовать Щегловитов и Драчевский, глава ЛБО решил устроить террористические акты против них1682. По свидетельству его брата Эдуарда (март 1909 г.), их планировалось осуществить не во время самой траурной церемонии, а по ее окончании — когда чиновники будут уходить с кладбища1683.

Невозможно с абсолютной точностью установить, сколько боевиков было послано на

29 октября Масокин дал на вопросы следствия уклончивые и не совсем откровенные ответы. В частности, он поведал, что был связан с эсерами и в Петербурге некий смуглый брюнет предложил ему застрелить Щегловитова на похоронах Максимовского. Давая свое согласие, Масокин в действительности не собирался

убивать министра юстиции, поскольку тот не сделал ему ничего плохого1684.

Следующие показания Масокина относятся к 26-28 ноября1685 — т.е. ко времени после ареста Трауберга. Они до нас не дошли, но их содержание в общих чертах известно по обвинительному акту о Трауберге и других членах отряда. Масокин подтвердил, что ему велели убить Щегловитова. Другой боевик — Леонид — взял на себя убийство Драчевского. Рядом с местом похорон должна была находиться Лебедева, которой поручили подойти к Масокину и указать на его будущую жертву1686.

Самые объемные и детальные сведения об отряде и о себе Масокин сообщил 27 февраля — 2 марта 1908 г. Здесь он изменил свое прежнее свидетельство, сказав, что ему и Леониду «назначено было убийство из браунингов градоначальника». А Щегловитова забрасывать бомбами собиралась сама Лебедева вместе с кем-то из боевиков (скорее всего, с Синегубом, которого Масокин видел утром в поезде по дороге в Петербург)1687.

7 мая на суде Масокин назвал неправильными свои ранние показания о намерении застрелить Щегловитова, объяснив, что дал их «под влиянием страха при первоначальном допросе, ввиду угрожавшего ему сурового наказания»1688. А 11 мая 1908 г., на другом заседании суда, он добавил, что был послан на Волково кладбище убивать именно Драчевского, а не министра юстиции1689.

Последняя версия Масокина представляется нам наиболее правдоподобной. Во-первых, это слишком рискованно, чтобы Лебедева подходила к Масокину прямо на похоронах и показывала ему на Щегловитова. Во-вторых, уже в двух неудавшихся попытках — в конце сентября и 15 октября — пары «Масокин — Леонид» и «Лебедева — Синегуб» охотились соответственно на градоначальника и министра юстиции, зная их в лицо. Было бы нелогично со стороны Трауберга менять уже традиционно сложившееся распределение ролей.

Траурная процессия с гробом Максимовского около И часов утра подошла к Пономарёвской церкви, располагавшейся внутри

кладбища1690. Там была намечена заупокойная служба. Перед самым внесением гроба в храм также ожидалась краткая лития об умершем.

Еще до прибытия траурной колесницы кладбищенские служители заметили рядом с кладбищем нескольких молодых людей, в том числе и девушку. Последняя заходила в находящуюся поблизости лавку и без всякой нужды оставалась там, отвлекая продавщицу разговорами. В одном из мужчин впоследствии опознали Масокина.

В момент проведения литии околоточный надзиратель М. И. Янчевский обратил внимание на молодого человека, по виду рабочего, который всячески старался протиснуться в толпу поближе к гробу. Когда тот заметил, что за ним наблюдают, он отошел в сторону и встал на фундамент полуразрушенного памятника в нескольких шагах от колесницы. Юноша очень волновался, всё время кого-то высматривал и попеременно опускал правую руку в карман пальто и вынимал ее оттуда.

По окончании церемонии околоточный надзиратель подошел к Масокину (это был именно он) и спросил, что ему здесь нужно. Боевик ответил, что его родственники служили у покойного и он из чувства христианского долга пришел проводить начальника ГТУ в последний путь. Затем террорист попытался пройти в церковь, куда уже внесли гроб. Однако Янчевский схватил его за рукав и предложил следовать за ним. Он намеревался провести Масокина в помещение для могильщиков и там обыскать.

Пройдя с околоточным надзирателем несколько шагов, Масокин вырвался из его рук и бросился в сторону выхода из кладбища. Янчевский уже хотел выстрелить в него, но, заметив впереди двух городовых, крикнул им: «Держи». Они без особых проблем задержали боевика. При обыске у террориста нашли два заряженных браунинга. На первом допросе он отказался назвать себя и заявил, что ни в кого стрелять не собирался. Остальные подозрительные молодые люди благополучно скрылись с места происшествия.

Фёдор Масокин и его показания

Воссоздание биографии Масокина — задача не из легких. Оставшиеся от него документы столь разноречивы и путаны, что очень тяжело бывает понять, где он говорит правду и где лжет. То, что Масокин писал до ареста, во многом противоречит рассказанному им на следствии и суде. Его показания, данные с целью избежать смертной казни и к тому же под сильнейшим давлением полицейских властей, не всегда согласуются друг с другом и в ряде мест выглядят неполными и сомнительными.

Р. Р. фон Раупах, бывший помощником прокурора на процессе, где судился Масокин (7-11 мая 1908 г.), со ссылкой на материалы Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства (членом которой он также был) заявляет: многие свидетельства арестованного боевика специально вкладывались в его уста полицией, а в действительности шли от Азефа. Мемуарист также сообщает, что Масокину за его сотрудничество со следствием было обещано полное помилование и даже денежное вознаграждение1691.

Относительно того, что сведения, идущие от Азефа, заставляли озвучивать Масокина, фон Раупах явно ошибается — имеющиеся материалы этого не подтверждают. Но, как будет рассказано ниже, охранка активно распространяла информацию о том, что именно Масокин виновен в провалах, источником которых на самом деле был Азеф.

Глава ЛБО, согласно дневнику Иванишина, в конце февраля 1908 г. так выразился о показаниях схваченного террориста: «В них 1692/8 ч[астей] правды и только скрыто то, что касается деятельн[ости] самого Масокина»1693.

Фёдор Самуилович Масокин родился в 1882 г. в деревне Тетерья Покровской волости Малоархангельского уезда Орловской губернии в крестьянской семье. Судя по всему, его родители вскоре переехали в Область Войска Донского, поскольку с 1889 г. он

посещал частную школу грамотности в Новочеркасске, а два его брата и мать к октябрю 1907 г. жили в Ростове-на-Дону. Отец Масокина умер до 1907 г.1694 По словам Зубелевич, Фёдор Масокин одно время работал слесарем на каком-то заводе1695. А с 1 января 1905 г. он находился на военной службе. К лету 1906 г.

Приобщение к революции началось у него при следующих обстоятельствах. В августе 1906 г. Масокин, будучи в госпитале, узнал о том, что его рота приняла активное участие в пулеметной стрельбе по группе саперов, пошедших провожать осужденных на каторгу участников солдатского восстания в Ташкенте 15 ноября 1905 г. Хотя при этом погибло всего два сапера, а остальные 20 были лишь ранены, это событие потрясло Масокина. К тому же, лежа в больнице, он общался с политически продвинутыми солдатами и от них набрался оппозиционных настроений.

По выходе из госпиталя Масокин столкнулся с обструкцией по отношению к своей роте со стороны местного населения и других солдат. Пулеметчикам не давали прохода, показывали на них пальцами, говорили в их адрес ругательства и называли кровопийцами1697. Масокин, стыдясь действий своей роты и не желая вызывать гнев окружающих, снял погоны со своей рубашки. Придя в часть, он — если сам не преувеличил свою храбрость — заявил одному из унтер-офицеров: «Эх, вы, братоубийцы, на веки вечные вы бросили кровавое пятно на роту и никогда вам не смыть его!»

Масокина вызвал к себе командир роты, сердито посмотрел и произнес: «Ты что там, мерзавец, говорил? Какое мы кровавое пятно бросили на роту? Я тебя, мерзавец, под суд закатаю за такие слова! Какой из тебя может быть верный слуга царю и отечеству?»

Масокин дерзко ответил: «Я верный слуга родине и отечеству, но неверен тому, кто заставляет стрелять в братьев».

Командир посадил его под арест. Хотя через какой-то срок Масокина выпустили1698 и отправили из самой роты в оружейную мастерскую, он уже твердо решил активно помогать революционерам.

Масокин связывается с местными эсерами, становится членом ПСР и вместе с одним из своих товарищей по роте решает украсть пулеметы для дела революции. В ночь с 28 на 29 декабря 1906 г., когда его соратник стоял на часах, Масокин вместе с эсеровскими активистами вынес из сарая восемь пулеметов, принадлежности к ним, а также по паре наганов и винтовок. Сразу после этого Масокин и его товарищ покинули мастерскую и перебрались на конспиративную квартиру1699.

Масокин вспоминал об этом моменте: «Настроение было радостное, гордое, мы довольны были тем, что хоть немного отомстили проклятым убийцам. <...> Мы чувствовали, что службе царской пришел конец, началась другая служба»1700.

Однако в своих показаниях от 29 октября 1907 г. Масокин говорит, что не имел никакого отношения к краже оружия. А из роты бежал только потому, что провел ночь вне казармы и боялся, что его заподозрят в похищении. Он был вынужден обратиться к ташкентским эсерам, так как ему некуда было деваться. Эсеры помогли, дав фальшивый паспорт и 40 рублей денег. Вслед за этим Масокин уехал в Красноводск, а потом жил в разных городах и трудился на различных работах. Очутившись в Москве, он познакомился с людьми, предложившими ему работать в ПСР. Из-за безвыходного положения он согласился и перебрался в Петербург1701. А в столице ему поступило предложение убить Щегловитова.

В более поздних показаниях Масокин излагает еще одну версию. В Ташкенте он случайно познакомился с революционерами, которые стали убеждать его в необходимости свержения существующего строя. Под их влиянием он украл пулеметы, а затем, бежав с военной службы без денег и документов, оказался под полной властью эсеров и вынужден был выполнять все их

поручения1702. Он устроился слесарем в колонию для малолетних в Твери. Сюда к нему приехала некая девица, которая велела ему отправляться в Териоки. Там он встретился с Траубергом, неожиданно для себя оказался в ЛБО, не понимая вначале, куда попал. А потом был послан в Псков готовить убийство начальника Алгачинской каторжной тюрьмы С. А. Бородулина. Предполагалось, что Масокин даже станет исполнителем. Но он действовал крайне неудачно, потому что якобы в принципе не хотел убивать тюремщика и вообще не сразу понял, для чего его направили в Псков1703.

Между тем источники из революционной среды совсем по-иному изображают обстоятельства прихода Масокина в отряд, его мотивы и поведение в ЛБО в сентябре — первой половине октября 1907 г.

Сам Трауберг так описывает появление Масокина: «Летом 1907 г. один из членов отряда находился в Твери. Узнав об этом, Масокин предложил свои услуги. На вопрос о том, достаточно ли он серьезно относится как к вопросу о терроре, так и к самому себе, Масокин ответил утвердительно, рассказав товарищу свое прошлое, присовокупив к этому, что в случае отказа со стороны отряда он самостоятельно убьет какого-то пристава или помощника полицмейстера.

Масокин был вызван через какое-то время. Присмотревшись к нему, товарищи решили перевести его на другую работу, но он со слезами умолял этого не делать, просил дать ему возможность выступить и показать, что он глубоко убежденный и достойный террорист»1706.

Информация Фельдмана близка к тому, что пишет Трауберг. Проживая в Твери, Масокин сообщил эсерам, что желает «идти в террор». На встречу с ним поехала Карташёва, которой было поручено вынести «заключение о его использовании». Масокин не понравился Карташёвой, поскольку «имел вид человека запуганного». Тем не менее он был всё-таки приглашен в Териоки и принят в ЛБО1707. Впоследствии, будучи свидетелем на процессе над Карташёвой и Фельдманом 16 февраля 1908 г., Масокин по каким-то своим соображениям не опознал Карташёву1708.

Зубелевич познакомилась с Масокиным вскоре после его возвращения из Пскова. Он чувствовал себя виноватым в том, что не смог убить Бородулина при посещении его квартиры: «Около рта были две большие глубокие складки, кот[орые] придавали такое трагическое выражение его лицу, что невозможно было смотреть на него»1709. Масокин боялся осуждения со стороны товарищей и исключения из их рядов. Один раз от расстройства и нервного напряжения он даже пришел на какое-то деловое свидание нетрезвым.

Об этом, разумеется, было доложено Траубергу. Тот встретился с Масокиным, они поговорили по душам, и молодой человек остался в ЛБО (Зубелевич ошибочно утверждает — принят в отряд, но Масокин в действительности уже был членом отряда). Зубелевич, видевшая его к концу разговора с Траубергом, свидетельствует, что складки на лице Масокина уменьшились, а взгляд был бодрый и радостный.

Масокин готовился к своему боевому выступлению, и Зубелевич заметила это по

29 сентября Масокин собственноручно написал послание матери и братьям, в котором были следующие слова: «...Я вам сообщаю, что предал и отдал всю жизнь свою народу, и готов был умереть всегда за него. <...> Дорогая моя мамаша, если Вы живы, то

я Вас прошу, чтобы Вы не убивались и не плакали обо мне, и также прошу дорогих братьев, чтобы не проклинали и не ругали меня, что я начал бороться за народ <...> Вам, дорогие мои родные, низко кланяюсь и желаю всего хорошего, и еще я вас прошу простить меня и простить навсегда»1.

Письмо это, конечно же, напыщенное и полуграмотное, но есть в нем и искренняя революционная убежденность человека, идущего на политическое убийство и почти неизбежную гибель.

В поздних, зачастую противоречивых показаниях Масокина четко прослеживается определенная идейная установка — выставить себя жертвой коварных революционеров, безжалостно эксплуатировавших попавшего в их когти несчастного человека. Представляется, что это была ложь, необходимая для того, чтобы приуменьшить собственную вину и спасти себя от виселицы. Может быть также, что эту линию Масокину навязали жандармы с целью дискредитации ПСР.

Кто повинен в том, что Масокин оказался в отряде и даже был несколько раз посылаем на важнейшие террористические предприятия? Точка зрения Трауберга на этот счет такова: «Виноват он, что недостаточно строго отнесся к себе, виноваты товарищи, в данном случае я, что вняли его мольбам»1711. Ответственность главы ЛБО, разумеется, наибольшая. Большое доверие Трауберга к людям, во многом духовно сплачивавшее отряд, сыграло с ним в этом эпизоде злую шутку.

* * *

Личность Леонида — постоянного партнера Масокина в деле о покушении на Драчевского — так и осталась загадкой. Правда, полицейское ведомство, исходя из его внешнего сходства (на одной из найденных впоследствии фотографий членов ЛБО) с ранее арестовывавшимся эсером М. Ф. Слепухиным, предположило, что Леонид — это Слепухин1712.

20-летний (к 1906 г.) мещанин г. Никольска Вологодской губернии Митрофан Фёдорович Слепухин под партийной кличкой Вадим входил в Поволжский областной комитет ПСР

и подчиненный ему Летучий боевой отряд Поволжской области. Был организатором убийства в Самаре местного губернатора И. Л. Блока (дяди поэта), осуществленного 21 июля 1906 г. Г. Н. Фроловым. Задержанный на следующий день, Слепухин по приговору Временного военного суда в Самаре 12 февраля 1907 г. получил всего лишь ссылку на поселение в Сибирь1713. Впоследствии он бежал из Сибири и вновь был арестован 18 января 1908 г. в Саратове, где заведовал боевой дружиной ПСР, готовившей террористические акты1714.

Однако следователям, ведущим дело ЛБО, так и не удалось доказать тождество Слепухина с Леонидом. Дознание о принадлежности Слепухина к ЛБО было прекращено из-за недостаточности улик1715. Поэтому, хотя Фигнер и подтверждает, что Леонид совершил побег из сибирской ссылки1716, у нас нет уверенности, что он и Слепухин — одно и то же лицо. Дальнейшая (после 1908 г.) судьба Слепухина нам неизвестна.

Фигнер упоминает также, что членом отряда была и супруга Леонида — «несимпат[ичная] женщина» (видимо, характеристика дана со слов Леоновича)1717. Масокин говорит, что жена Леонида жила на одной из дач в Териоках и помогала главному химику ЛБО (Велтистову?) изготавливать взрывчатые вещества, Леонид же жил в гостинице вместе с Масокиным. Примерно в начале октября 1907 г. произошел несчастный случай: жена Леонида сушила на лампе какую-то смесь из бертолетовой соли, и этот

раствор неожиданно взорвался, опалив ей лицо. Тогда Трауберг велел перенести лабораторию для изготовления бомб в другое место, а Леониду поселиться вместе с женой1718. Это, судя по всему, и произошло.

Добавим также, что, по словам Е. А. Ивановой, у Леонида имелись дети1719, а в показаниях Карла значится: Леонид покинул отряд «еще при мне»1720, т.е. в промежутке между 18 октября и 22 ноября 1907 г. Вероятно, супруга Леонида ушла из ЛБО вместе с мужем.

3.6. А. Д. Трауберг и Е. Ф. Азеф.

Арест А. Д. Трауберга

А. Д. Трауберг и Е. Ф. Азеф

Связь Трауберга с ЦК ПСР всегда поддерживалась через Леоновича. Летом 1907 г. руководитель отряда познакомился с Гершуни и периодически общался с ним и позже. Леонович и Чернов вспоминали, что Гершуни осенью 1907 г. свел Трауберга с Азефом и они неоднократно вели переговоры о разных делах1721. Напомним, впрочем, что, согласно запискам Калашникова, мимолетное общение Азефа с главой ЛБО имело место и раньше, в ноябре 1906 г., во время «лекции» Савинкова о необходимости строгой дисциплины.

Азеф, отвечая на расспросы своего полицейского начальника Герасимова, уверял, что ЛБО не подчинен ЦК и действует на свой страх и риск, поддерживая связи с местными комитетами. Ему, Азефу, собирать сведения об отряде очень трудно, потому что это может выглядеть подозрительно.

То, что это была дезинформация, очевидно. Но вечно так продолжаться не могло.

После убийства Максимовского начальник столичной охранки стал более настырен в своих просьбах, и Азеф, якобы впервые встретившись с Карлом, предупредил Герасимова, что глава ДБО — «человек совершенно исключительной предприимчивости и смелости» и, пока он на свободе, власти не могут спать спокойно1722. По свидетельству Николаевского, много общавшегося с Герасимовым, Азеф добавил: «У него полно разных планов, один смелее другого»1723.

Герасимов получил от Азефа подробное описание примет Карла и приблизительное указание на тот район Финляндии, где

он живет1724. Разумеется, Азеф по своему статусу в ЦК должен был знать гораздо больше, в том числе и точное место пребывания Трауберга. Но Азеф из осторожности не стал сообщать начальнику охранки ничего более конкретного.

Между тем в Териоках осенью 1907 г. жил знаменитый журналист В. Л. Бурцев, к тому времени уже подозревавший Азефа в связях с полицией. Он очень сблизился с Траубергом.

Они говорили друг с другом чрезвычайно откровенно, как выразился Бурцев — «интимно», «по душам». Согласились поддерживать друг друга всем, чем можно. Вначале журналист, у которого в тот момент имелись определенные средства, помогал Карлу материально и доставал для него

Двое новых друзей часто обсуждали политический террор и, в частности, причины успеха или провала тех или иных террористических актов. Трауберг объяснял все неудачи ошибками организации, перехваченными письмами, предательством арестованных, а иногда и болтовней людей из высших партийных структур. Журналист же говорил о провокации в центре ПСР. И однажды он решился поведать руководителю ЛБО свои подозрения насчет Азефа1726.

Сразу скажем, что содержание бесед Бурцева и Карла об Азефе известно лишь по двум документам, исходящим от самого журналиста, — его показаниям в эсеровской Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 25 мая 1910 г. и воспоминаниям, написанным в 1923 г. Чернов еще в 1910 г. ставил под сомнение рассказ Бурцева1727. Мы тоже не уверены в полной достоверности всех свидетельств «охотника за провокаторами». Некоторые его воспоминания по теме «Трауберг — Азеф» вызывают серьезные

вопросы. Кроме того, версии Бурцева 1910 и 1923 гг. в ряде моментов расходятся и между собой.

Итак, Бурцев спросил Трауберга, может ли он сообщить ему нечто, о чем тот никому не скажет. Глава ЛБО дал такое обещание и впоследствии сдержал его. Бурцев заявил, что, по его мнению, в ЦК есть провокатор, и это Азеф1728.

Согласно версии 1923 г., Карл, не желая обидеть журналиста резким словом, мягко возразил, что это «предположение недопустимо», и оборвал разговор. Через неделю, на следующем свидании, когда Бурцев опять затронул эту тему, Трауберг не только колебался, но даже стал допускать возможность его правоты. А спустя еще неделю Трауберг уже говорил, что почти не сомневается в догадках Бурцева и сам примет меры для расследования подозрений относительно Азефа. Руководитель отряда также известил журналиста о том, что имеется указание на Азефа как полицейского агента в некоем послании из Саратова1729.

Речь здесь шла о следующем. Осенью 1907 г. эсерка М. И. Милашевская прислала в ЦК ПСР письмо, в котором со слов мелкого чиновника Саратовского охранного отделения Астафьева1730 сообщались сведения о пребывании в Саратове в августе 1905 г. Филипповского — важнейшего сотрудника полиции в рядах эсеров1731. Время нахождения в городе и описание внешности агента безоговорочно указывали на Азефа. Однако вера членов ЦК в его революционную честность, а также полицейский источник информации привели к тому, что это послание осталось без последствий1732.

По версии 1910 г. о саратовском письме Карл упомянул в первом же разговоре. При этом, услышав об Азефе, он немного вздрогнул и высказался так: «Это ужасная вещь, это страшная вещь»1733. На одной из последующих встреч глава ЛБО уже допускал, что Бурцев прав, но при этом напомнил ему о роли Азефа в прошлой боевой деятельности ПСР. Журналист ответил, что знает обо

всём, однако у него тоже есть своп основания подозревать Азефа. После этого Карл обещал Бурцеву, что «уединит» отряд таким образом, чтобы Азеф не имел никакого отношения к делам ЛБО и не мог следить за его деятельностью1734.

Что в обоих этих вариантах представляется странным?

Во-первых, о послании Милашевской было извещено меньше половины членов тогдашнего ЦК ПСР — трое из семи1735. И вдруг об этом каким-то чудом узнает глава ЛБО. Сообщить о письме ему мог разве что Гершуни, но тот до самой смерти 4 (17) марта 1908 г. в Цюрихе полностью доверял Азефу1736 и вряд ли стал бы распространяться о документе, могущем повредить его репутации. Хотя, конечно же, нельзя полностью исключить, что кто-то всё же разболтал Траубергу об этом послании.

Во-вторых, не вполне согласуется с утверждениями Бурцева поведение Трауберга после неожиданного ареста, который должен был только усилить его подозрения, если они присутствовали в такой степени, как заявлял Бурцев. Согласно воспоминаниям члена ЦК ПСР А. А. Аргунова, встречавшегося в том же 1908 г. с участником процесса над Траубергом адвокатом П. Н. Переверзевым, Трауберг во время одного из свиданий со своим защитником С. П. Елисеевым «делился впечатлениями по поводу провала отряда и высказал подозрение, что около центра, может быть, есть провокация», однако «не настаивал на этом и не указывал лица; напротив, он слал всем свой братский „привет“»1737. Что глава ЛБО, находясь в заключении, не выдвигал никаких обвинений в адрес Азефа, подтверждает также Чернов; да и сам Бурцев, давая показания в 1910 г., был поставлен в тупик, когда его внимание обратили на этот факт1738. Единственное свидетельство, согласно которому арестованный Трауберг назвал имя Азефа как провокатора,

принадлежит Л. А. Леонтьевой1739, но оно не заслуживает доверия: это явная аберрация памяти под впечатлением от позднейшего разоблачения Азефа. Мы еще остановимся на этом вопросе в связи с аналогичными утверждениями Леонтьевой касательно Лидии Стуре.

Подведем итоги. У нас два возможных объяснения всех этих неувязок.

Первое — Бурцев, быть может лишь чуть-чуть преувеличивая, в целом говорит правду, и тогда остается предположить, что Карл, даже оказавшись в тюрьме, всё же не решился без достаточных доказательств обвинять в измене одного из лидеров ПСР.

Второе — Бурцев очень сильно преувеличил лояльность Трауберга к бурцевским предположениям насчет Азефа и, возможно, кое-что прямо присочинил, а потом убедил себя в том, что всё так и было на самом деле.

Вторая версия кажется нам более вероятной.

Арест А. Д. Трауберга

Сложно до конца установить обстоятельства, при которых петербургская охранка смогла выйти на Трауберга. Сам Герасимов по каким-то своим соображениям (видимо, оберегая Азефа и опасаясь очередной утечки информации в руки Бурцева) сообщал в полицейских донесениях не вполне достоверные факты. И даже по прошествии множества лет, в начале 1930-х гг., он не стал раскрывать многих деталей.

В материалах полиции1740 и в составленном на их основании обвинительном акте по делу главы ЛБО1741 воспроизводится версия Герасимова, что в ноябре 1907 г. столичное охранное отделение получило данные о проживании Карла на даче Боргоэна в Келломяках. Помимо этого, излагается история слежки за Марией

Ивановых, первая из которых наряду с Шенберг жила в одном доме с Траубергом. Не входя, по-видимому, в ЛБО, Мария Иванова оказывала услуги отряду. Собственно, она и сняла в сентябре на свое имя дачу Боргоэна, а затем неоднократно ездила туда к дочери, привозя в Келломяки одежду и еду. С начала ноября филеры петербургской охранки внимательно следили за каждым шагом пожилой женщины и зафиксировали несколько ее приездов на дачу, а также встреч с дочерью и неким мужчиной, т.е. Траубергом1742.

В действительности Герасимов не мог ни от кого узнать точный адрес проживания руководителя ЛБО. Азеф не дал ему таких сведений, а Масокин про дачу Боргоэна не знал и поведал лишь то, что Распутина и Леонид один раз сошли с поезда именно в Келломяках1743. К тому же все свои откровенные и полуоткровенные показания Масокин давал уже после ареста Карла — 26-28 ноября 1907 г. и 27 февраля — 2 марта 1908 г.

В своих воспоминаниях Герасимов пишет, что Азеф помог ему проследить Трауберга1744. И всё. Более подробно излагает эту историю Николаевский — разумеется, со слов самого бывшего начальника столичной политической полиции.

Вся агентура была мобилизована для поимки Трауберга. Все получаемые сведения сопоставлялись с теми, что передал Азеф три свидании с Герасимовым. Благодаря Азефу петербургская охранка знала, кого искать, и отчасти — где. На всех станциях Финляндской железной дороги велось усиленное наблюдение. Но выйти на место жительства главы ЛБО удалось достаточно случайно — один из сравнительно мелких агентов в военной организации ПСР указал на человека, связанного с отрядом (надо полагать — на Марию Иванову). Через нее и выследили жилище Карла1745.

Герасимов решил задержать всех лиц, проживавших на даче Боргоэна. Но русская полиция в то время не имела права без

согласия местных властей производить аресты и обыски на территории автономной и конституционной Финляндии. Столыпин лично помог Герасимову, санкционировав его действия1746.

Согласно официальным документам, ранним утром 22 ноября 1907 г. полковник В. П. Уранов с помощниками, приехав на дачу Боргоэна в Келломяки, нашли все двери запертыми. Пришлось взломать их, потому что жильцы не желали открывать ворота. Пока Уранов возился со взломом, обитатели дачи суетливо бросали разные предметы в отхожее место. Оттуда потом извлекли: рукописный план Государственного Совета, револьверы, патроны к ним, обширную переписку, множество фотографий членов ЛБО, оболочку для бомбы. В доме были также найдены отчет о процессе над Рогозинниковой и различная эсеровская литература1747.

Схваченные на даче мужчина и две женщины отказались назвать себя. Кто они такие — в момент задержания известно не было1748. Однако уже 3 декабря 1907 г. в докладе столичного охранного отделения Столыпину называлось революционное прозвище задержанного мужчины — Карл1749. Несколько позже следствие выяснило, что его подлинное имя — Альберт Трауберг. Личности женщин — Шенберг (проживавшей по своему настоящему паспорту) и Елены Ивановой — тоже удалось довольно быстро установить1750.

Николаевский со слов Герасимова приводит такую сцену. Азеф при очередной встрече с начальником охранки заметил, посмеиваясь: «Вы все ищете Карла, а ведь он уже давно у вас в руках. Это его вы захватили в Келломяках»1751.

Кроме того, 22 ноября в Петербурге были арестованы член ЛБО Николай Иванов и его мать1752.

А 24 ноября жандармы приехали на еще одну дачу в Келломяках — видимо, тоже выслеженную посредством наблюдения за Марией Ивановой или теми, с кем она общалась в поселке, — но проживавшие там мужчина и женщина еще 22 ноября покинули свой дом1753.

Письмо Шенберг к Эдуарду Траубергу, написанное в конце 1909 или январе 1910 г., существенно дополняет, а отчасти и опровергает официальные данные: «Полиция к нам ворвалась рано утром через кухню. Наверное, двери открыла старуха дворни[чи]-ха, или они это сделали подобранным ключом. Всё это происходило моментально, так что мы даже не успели подумать о сопротивлении. На К[арла] сейчас [же] наложили наручники. Ульянов (тут явная ошибка; правильно — Уранов. —Г. К.) <...>сказал Карлу: „Не ищите галстука, это совсем излишне; мы Вам дадим скоро хороший галстук. Напрасно скрываете свою фамилию — знаем всё... Дадим и хороший Государственный Совет, и всё...“»

Всех троих задержанных, пишет Шенберг, привезли в тюрьму при Петербургском охранном отделении. Там Трауберга посадили «в особое помещение, специально приготовленное из досок в большой дежурной комнате». Мы уже писали, что один из сыщиков потом говорил Шенберг об избиении Трауберга. На суде гражданская жена спросила Трауберга об этом. Он печально покачал головой и произнес: «Оставим лучше этот вопрос; почему говорить, почему портить настроение и огорчать жизнь другим?»1754

Если Шенберг ничего не перепутала, то это означает, что столичные жандармы по меньшей мере предполагали, кого они задерживают. Это тем более вероятно, что Азеф сообщил Герасимову приметы Трауберга. Ну а насчет Совета Уранов, конечно, сболтнул лишнее, однако никаких последствий для Азефа эта фраза не имела. В эсеровской и околоэсеровской среде возобладало мнение, что аресты 22 ноября — следствие показаний Масокина1756.

Чиновники Петербургского охранного отделения в разговорах с подследственными эсерами всячески поддерживали эту точку зрения1757.

Еще один важный и многозначительный штрих к случившемуся добавляет Зубелевич. Она пишет: «Когда Карла, арестованного, везли из Куоккалы в Выборг (Зубелевич тут явно путает: очевидно, из Келломяк в Петербург. —Г. К),на вокзале он увидал уцелевших товарищей. Украдкой от жандармов он сделал товарищам гримасу и улыбнулся, как будто хотел сказать: „Ага! Вы целы, значит, дело не погибнет!“»1758

И действительно, история ЛБО с задержанием Трауберга далеко не закончилась.

Часть 4

Агония и гибель отряда, суды над его членами и их казни (декабрь 1907 - май 1908 г.)

4.1. Всеволод Лебединцев

Арест Трауберга 22 ноября 1907 г. в Келломяках произвел на членов ЛБО огромное впечатление. Когда Фельдману, уже сидевшему в Трубецком бастионе Петропавловской крепости, в начале декабря 1907 г. показали на допросе фотографию Карла в кандалах, он был близок к обмороку1759. Возвратившись в камеру,

Эдуард, брат Трауберга, сразу после его задержания обсуждал с четырьмя боевиками несколько проектов освобождения руководителя ЛБО, но ни один из них, как он вспоминал, «не мог быть приведен в исполнение». Что же касается дальнейшей судьбы отряда, то посредник между ним и ЦК ПСР эсер В. В. Леонович сообщает: ЦК первоначально склонялся к его роспуску, и лишь настойчивое стремление боевиков продолжить свою деятельность заставило партийное руководство отказаться от этой мысли1761.

Лебединцев 7 декабря писал супругам Юделевским: «Плохи дела наши; был момент, когда всё было близко от полного распада. Избегнуть этого удалось, и теперь, поскрипывая, едем дальше»1762.

Наиболее подробно всю эту историю рассказывает Чернов. В конце ноября 1907 г. в Гельсингфорсе состоялось совещание с участием членов ЦК ПСР и пяти человек из ЛБО. Чернов не говорит, кто, помимо него самого, присутствовал от ЦК, а применительно к отряду называет А. М. Распутину, Л. С. Синегуба, двух девушек (вероятно, Е. Н. Лебедева и Л. А. Стуре) и еще некоего мужчину. Лебединцев на этом собрании отсутствовал: ему в тот момент по конспиративным соображениям неудобно было приезжать из Петербурга в Гельсингфорс. ЦК предложил считать ЛБО прекратившим существование, полагая, что у него осталось слишком мало сил, чтобы продолжать свою деятельность.

Члены отряда возражали против роспуска. Они выдвинули следующие аргументы. Во-первых, есть люди, которые намечены кандидатами в ЛБО и в случае надобности ими можно пополнить организацию. Во-вторых, самая сильная сторона отряда — безусловное знание друг друга и полное взаимное доверие, поэтому нарушать свою цельность, уходя в другие структуры, боевики не хотят. В-третьих, продолжить начатые предприятия им в письме завещали Трауберг и другие арестованные товарищи, с которыми имелись какие-то сношения1 (по-видимому, еще в Финляндии — до привоза их в Петербург). И, в-четвертых, был еще один довод, чрезвычайно характерный для ЛБО. Его озвучила Распутина, которая, судя по всему, выступила главным оратором от боевого коллектива. Наступает реакция, и в этой ситуации нельзя прекращать террор. Пусть планы боевиков не удастся осуществить и все они погибнут, но тем самым власти будет сказано: «Вы можете победить, но только через наши трупы».

Чернов и другие члены ЦК поняли, что таким людям нельзя запретить заниматься их делом: «Если бы мы даже пошли на конфликт с ними и поставили бы им наше авторитарное „не позволяю“, то они всё равно пошли бы»1763. В результате ЦК дал согласие ЛБО на продолжение его деятельности1764.

Теперь относительно нового главы отряда. Нет никаких свидетельств, что ЦК ПСР формально назначил Лебединцева руководителем ЛБО. Для этого он должен был бы встретиться с Азефом как ответственным за боевое дело, а также с Черновым и еще кем-нибудь из видных чекистов (Гершуни в тот период уже отошел от активной работы — примерно в первой половине ноября он смертельно заболел и уехал из Финляндии в Швейцарию1765). Однако ни с кем из эсеровских вождей Лебединцев не виделся, и более того — свидания членов ЦК ПСР происходили тогда со всеми боевиками ЛБО, кроме него1766.

Между тем множество хорошо осведомленных людей — В. Л. Бурцев, В. Н. Фигнер, супруги Юделевские, Я. А. Зильберштейн, Б. И. Николаевский, А. И. Спиридович — единодушно пишут, что именно Лебединцев возглавил отряд вместо Карла1767. Как же примирить отсутствие официальной — партийно-бюрократической — процедуры назначения Лебединцева и такое единодушие источников, говорящих о его лидерстве в ЛБО?

Думается, что объяснить это противоречие можно лишь одним: Лебединцев был выдвинут на место главы отряда неформально, т. е. самими его членами.

***

Каким образом человек, вступивший в ЛБО только в августе 1907 г. и почти неизвестный в революционной среде, с невероятной быстротой становится главой важнейшей эсеровской боевой структуры?1768

Всеволод Владимирович Лебединцев родился в Одессе 5 июля 1881 г.1769 Его отец — Владимир Арсеньевич (1850-1908)1770 — сын известного на юге России священника, многолетнего протоиерея Одесского кафедрального собора Арсения Гавриловича Лебединцева (1818-1898), мемуариста, автора

писем и дневника1, описывающих события 1854-1855 гг. в осажденном Севастополе. Братья деда — Пётр (1819-1896) и Феофан (1828-1888) также были незаурядными людьми. Пётр Лебединцев — настоятель Софийского кафедрального собора в Киеве, церковный историк, археолог и публицист, основатель и редактор «Киевских епархиальных ведомостей»2. А Феофан Лебединцев был историком, богословом, профессором Киевской духовной академии, основателем и первым редактором исторического журнала «Киевская старина», автором воспоминаний о Т. Г. Шевченко3.

Сам Владимир Арсеньевич получил юридическое образование и делал успешную карьеру в судебном ведомстве. К моменту рождения Всеволода он уже был членом Одесского окружного суда. А к 1899 г. Владимир Арсеньевич занимал должность члена Одесской судебной палаты и имел чин действительного статского советника4, что давало право на потомственное дворянство.

Мать Всеволода — Надежда Александровна (урожд. Тернавцева) (1862 или 1864-1932) тоже происходила из известной семьи5. Ее брат Валентин Александрович (1866-1940) — знаменитый религиозный деятель. Выдающейся женщиной была бабушка Всеволода по матери — Юлия Павловна Перозио (1826-1911) — представительница древнего итальянского рода6, дочь биржевого маклера и домовладельца Паоло Перозио, переселившегося в начале XIX в. из окрестностей Генуи в Одессу. Она была прекрасным педагогом, преподавала математику и другие точные науки в гимназиях Одессы и Мариуполя7.

О нем:Титов Ф.П. Г. Лебединцев.

О нем:Лабынцев Ю., Щавинская Л.Феофан Лебединцев — основатель «Киевской старины». См. также статью о нем в «Русском биографическом словаре»(Б. Г.Лебединцев Феофан Гаврилович. С. 114-115).

ДАОО. Ф. 45. Оп. 5. Д. 7486. Л. 3, 6.

Федякова А. А.Персоналии к биографии Тернавцева, от А до М.

Ему посвящен сайт: http://familiaperosio.com.ar

Федякова А.А. Родословная // http://ternavcev.ucoz.ru/publ/1_rodoslovnaja/1-1-0-1

У Всеволода также имелась младшая сестра — Ольга (по мужу — Ивио) (1891-1961).

Владимир Арсеньевич очень любил сына — впоследствии он не сможет пережить его гибель и умрет вскоре после получения рокового известия1771. Однако воспитанием Всеволода он занимался мало. Лебединцев рос

Надежда Александровна в послании к Бурцеву от 29 апреля 1917 г. так вспоминала о сыне: «...Силы черпал он в атмосфере звуков, красоты и общества людей европейски воспитанных, развитых, глубоко презирая пошлость, мещанство, грубость и грязь»1773.

А сам Лебединцев в письме к матери от 31 мая 1907 г. признается: «...Своим здоровьем, образованием и, наконец, самое главное — воспитанием и развитием я обязан прежде всего тебе, тем часам (и их было так много!), которые ты проводила со мной, когда мы плакали с тобой вместе над „Золотой рыбкой“. И на чердаке, и в подвале, куда бы меня судьба ни забросила, всегда я буду вспоминать об этом времени, и эти воспоминания всегда будут лучшими [в] моей жизни»1774.

До11 лет Лебединцев учился дома, затем поступил в Одесскую Ришельевскую гимназию, которую окончил в 1899 г.1775

В гимназию он пришел уже во многом сложившимся человеком. Благодаря одному из домашних учителей, шведу Холм-сену, мальчик во время частых прогулок в окрестностях Одессы научился любить и понимать природу. С детства пристрастился к музыке и часами просиживал за пианино, хорошо освоив исполнительское искусство1776. Обожал оперу1777; одним из его любимых композитором был Вагнер1778.

Со временем Лебединцев увлекся изучением иностранных языков, свободно говорил на французском, итальянском,

немецком, английском и испанском. Знал наизусть множество стихотворений на разных языках1779, хорошо разбирался в живописи1780.

Супруги Юделевские, познакомившиеся с Лебединцевым весной 1907 г., в некрологе давали ему такую характеристику: «Это был человек блестяще образованный как в области литературно-художественной, так и в сфере точной науки. <...> Искусство и положительное знание были его страстью»1781.

Среди увлечений Лебединцева немалое место занимала география. Все стены его комнаты были завешаны географическими картами. Мальчик с детства проявлял огромный интерес к далеким странам и, наделенный богатым воображением, запоем читал описания разных странствий, в особенности романы Жюля Верна. Возможно, всё это привило ему любовь к путешествиям, которая отличала его в дальнейшем1782.

Однако главной страстью Лебединцева сделалась астрономия. Он полушутя заявлял, что эта наука «была моя первая любовь». В юмористических тонах он рассказывал, как еще в детстве, тайком от родителей, с гувернанткой отправлялся за город наблюдать какое-то интересное небесное явление. С детских лет у него дома хранилась игрушечная «астрономия на шарнирах», а накануне поступления в гимназию ему, к его восторгу, подарили настоящий телескоп1783.

Знаменитый в будущем еврейский писатель и публицист Владимир Жаботинский с пятого гимназического класса учился вместе с Лебединцевым. В конце их первого совместного года обучения, весной 1896 г., оба за различные провинности были по окончании уроков оставлены на пару часов в пустой комнате. Подростки разговорились. Лебединцев удивил Жаботинского своей начитанностью «по-русски и по-французски», хвалил А. Франса и расспрашивал собеседника о Ницше. А затем между ними произошел такой диалог:

«— Есть ли у вас программа для жизни? — спросил он.

— Нету, а у вас?

— Я люблю три вещи: астрономию, музыку и женщин. Этим и буду жить до тридцати лет.

— А после?

Он поднес руку к виску, словно спуская курок, и прибавил: „чик“»1784.

Дальнейшая судьба Лебединцева показала, что эти слова совсем не были простым ребячеством.

* * *

Лебединцев не был образцовым гимназистом. Управляющий гимназией в июне 1899 г. давал ему такую характеристику: «При хороших способностях не всегда относился к учению с должным усердием и потому обнаруживал только посредственные успехи. К тому же, благодаря открытому и веселому нраву, нередко оказывался шаловливым даже в старших классах. Несмотря, однако, на вытекающие отсюда недостатки поведения, Лебединцев всегда считался учеником безупречным в отношении послушания и почтительности к старшим, а потому, как юноша из хорошей семьи, может быть аттестован, по образу мыслей и направлению, вполне одобрительно»1785.

Зильберштейн пишет, что 1890-е гг. в Ришельевской гимназии были временем «казенного классицизма». Начальство мучило учеников «долбежкой греческих спряжений и латинских текстов», а они спасались с помощью шпаргалок, делавшихся на манжетах и даже на ногтях. Преподаватели в большинстве

своем были сухими чиновниками и чеховскими «людьми в футляре». А гимназисты в основном занимались ребяческими играми и пустой болтовней. Подобная атмосфера могла лишь оттолкнуть романтически настроенного подростка.

Свою жажду знаний Лебединцев удовлетворял внешкольными занятиями и усиленным чтением. Во время школьных перемен он часто прятался от учителей, чтобы почитать какую-нибудь интересную книгу или обсудить астрономические вопросы со своим другом Л. В. Окуличем (впоследствии — известным астрономом, работавшим в Пулковской обсерватории).

В гимназические годы Лебединцеву удалось каким-то образом познакомиться со знаменитым ученым Ф. А. Бредихиным — возможно, тот приезжал в Одессу. Общение с ним помогло Лебединцеву основательно приобщиться к научным основам астрономии и расширить свои знания.

Помимо Окулича, Лебединцев дружил еще с двумя гимназистами — Жаботинским и В. Н. Рихтером. Жаботинский нравился ему деятельным умом и возвышенным характером. Лебединцев делился с ним своими планами, надеждами и сомнениями1786.

Среди главных тем, которые они обсуждали, были: небесная — астрономия и земная — Италия. Сидя ночью на бульваре напротив городской Думы, друзья смотрели на небо. В эти минуты, вспоминал Жаботинский, Лебединцев, «отмечая пальцем Орион и Лиру», волновал ему душу «космическими небылицами науки звездочетов»1787. А при других свиданиях они говорили об Италии. Лебединцев под впечатлением от рассказов своей бабушки-итальянки буквально грезил страной Данте и Гарибальди. Зильберштейн утверждает, что именно под его влиянием Жаботинский изучил итальянский язык и уехал учиться в Рим.

Воздействие Рихтера на Лебединцева было особенно сильным. Умный, культурный и образованный юноша с большой инициативой и ярко выраженной общественной жилкой, Рихтер создал гимназический литературный кружок, куда входили и Лебединцев, и Жаботинский. В кружке обсуждались наиболее интересные произведения русских и иностранных писателей1788. Кроме

того, Рихтер уже в 1898 г. считал себя социалистом1. Именно через него Лебединцев заразился оппозиционными настроениями и впоследствии сделал свой выбор в пользу революции1789.

Ближе к концу гимназии Лебединцев начинает отказываться от некоторых жизненных благ. Роскоши в его

Между друзьями состоялся следующий разговор:

«— Ты, что, Всева, опростился, в толстовцы пошел? <...>

Толстовство он опровергал тем, что тут же закуривал трубку. А опрощение объяснял совсем по-неожиданному:

— Я очень избалован, не могу жить без комфорта.

- ?!

— Комфорт заключается в том, чтобы ничего лишнего не путалось под ногами...»1791

В июне 1899 г. Лебединцев окончил гимназию. Как и написал ее управляющий, его аттестат был посредственным: две «пятерки» — по математической географии и французскому языку, четыре «четверки» — по Закону Божьему, русскому языку, математике, физике и шесть «троек» — в том числе по истории и даже по географии1792. Гимназическое обучение явно не было любимым делом этого яркого и талантливого человека.

* * *

В августе 1899 г. Лебединцев поступает в Новороссийский университет в Одессе. Первые полгода он учится на юридическом факультете, а потом переводится на физико-математический. Здесь он полностью отдается астрономии и пишет работу «Сравнение способов определения яркости небесных светил». Согласно

Зильберштейну, за это исследование, представленное на некий конкурс под девизом «En faisat on apprend» («Делая, узнаёшь»), Лебединцев получил золотую медаль.

Летом 1901 г. Лебединцев впервые едет за границу в желанную им с детства Италию1. Деньги на поездку заработал сам — уроками. К путешествию подготовился на редкость основательно: изучил расписание поездов и пароходов, выяснил, какие скидки полагаются студентам, наметил, что нужно смотреть в каждом городе. В некоторых случаях решил передвигаться пешком — для экономии средств. В нескольких городах по этой же причине принял решение остановиться в городских ночлежках или гостиницах, похожих на трущобы.

Письмо Лебединцева к матери, отправленное из Рима 17 (30) июня, полно энтузиазма. Он сообщает, что, переменив три квартиры, наконец устроился дешево и в хорошем месте, близ моста Св. Ангела; рассказывает о посещении службы в соборе Св. Петра; сообщает, что в посольстве ему должны дать карточки для бесплатного посещения всех музеев. Согласно этому письму, накануне, 16 (29) июня, он встретился в Риме с Жаботинским: «теперь очень приятно проводить время»1793.

Жаботинский, живший в Риме с осени 1898 г., выступил в роли экскурсовода, показал другу «старый Рим». Зильберштейн писал: «...Они вместе бродили среди обломков классической старины, спускались в катакомбы, посещали музеи и картинные галереи, быстро утоляли свой голод в грязных трактирах и снова бродили с той же жаждой всё видеть, всё знать»1794.

Затем Лебединцев уехал в Неаполь. Оттуда Жаботинский получил следующую депешу: «Познакомился с итальянскими студентами. Нелепые люди, каждый день чистят сапоги, а штаны расстилают по ночам под матрасом, для складки»1795.

Дальше поездка продолжилась. Представление о ее характере и стремительных темпах дает послание Лебединцева к матери от 24 июля (6 августа) из Ломбардии: «...Сегодня, вероятно, лучший день моего путешествия. Ехал по озеру [Лаго-Маджоре]; осмотрел два чудных городка и еду сейчас по озеру в Luino, там переночую и завтра утром выйду пешком в Lugano, где буду вечером.

1 Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 149.

Дальше пешком в Сото и Милан. Пиши мне в Verona fermo posta, где я буду до 4 авг[уста], а если не успеешь, то в Venezia»1796.

Ближе к возвращению в Одессу, по сведениям Жаботинского, «вид уже был у него такой, что на пароходе из Галаца добрая попадья, которой он поднял зонтик, умилившись его юношеской миловидностью, непременно хотела дать ему на чай»1797.

По всей видимости, первое итальянское путешествие повлияло на формирование политических взглядов Лебединцева. Итальянская интеллектуальная элита того времени продолжала жить идеалами Рисорджименто, «гарибальдийским мифом». Среди преподавателей университетов, журналистов, молодежи были распространены либеральные, социалистические и анархистские взгляды. Многие левые радикалы входили в масонские ложи Великого Востока Италии и были настроены антиклерикально, боролись с Ватиканом и иезуитами.

«Славной страной была Италия тех дней, на пороге XX столетия», — вспоминал позднее Жаботинский. Пытаясь обозначить «общую основу всех потоков политической мысли, взаимоборствовавших в итальянском обществе», он прибегает к термину «либерализм» в его исходном, широком значении: «мечта о порядке и справедливости без насилия, всечеловеческое вйдение, сотканное из сострадания, терпимости, веры в то, что человек по природе своей добр и справедлив». «Все свои позиции по вопросам нации, государства и общества, — признается Жаботинский, — я выработал под итальянским влиянием. <...> Моими учителями были Антонио Лабриола и Энрико Ферри, и веру в справедливость социалистического строя, которую они вселили в мое сердце, я сохранил как „нечто само собой разумеющееся“, пока она не разрушилась до основания при взгляде на красный эксперимент в России»1798.

Именно Жаботинский, по сведениям итальянской полиции, познакомил Лебединцева в Риме с Арриго Риццини — юристом, журналистом, активным общественным деятелем, масоном1799.

Примечательно оставленное им литературное наследие: помимо специального исследования «Необходимость и свобода в правовых отношениях: критическая заметка о становлении закона» (1905), это публикация лекции «Мысли и драмы Максима Горького» и книга об Арнольде Брешианском (1911), вышедшая в серии «Мученики свободной мысли». Эта книга, в которой монах-еретик XII века изображен как «независимый и свободный дух», предшественник вольнодумцев и республиканцев позднейших веков, справедливо оценивается современным исследователем как «отзвук либерализма Рисорджименто»1800: радикальная итальянская интеллигенция выстраивала свою историческую генеалогию, куда включала и Галилея, и Джордано Бруно, и даже Яна Гуса (книгу о нем для той же серии написал Б. Муссолини). Публикация же лекции о Максиме Горьком, прочитанной на заседании литературно-философского кружка при Римском университете 13 марта 1905 г., помимо того что она важна для изучения рецепции русского писателя в Италии1801, интересна для нас тем, что содержит посвящение: «Марии Феликсовне Зеленской и Всеволоду Владимировичу Лебединцеву с братской любовью посвящаю».

Тогда же по рекомендации своего дяди Лебединцев знакомится в Риме с Гвидо Пардо (1874-1922)1802. Этот адвокат из известного еврейского семейства, с XVII века проживавшего в провинции Ливорно, также сделался близким другом Лебединцева1803.

Отношения с этими двумя левыми интеллектуалами Лебединцев

Возможно, тогда же либо в одну из позднейших поездок в Рим Лебединцев встретился со своим родственником Лоренцо Перо-зи, занимавшим высокую должность директора папской капеллы. Благодаря его содействию, Лебединцев присутствовал на папском приеме. Зильберштейн свидетельствует со слов знающих людей, что он потом образно рассказывал, как, «облачившись во фрак, представлялся в числе других папе, как представлявшиеся подошли к нему со сложенными руками и папа их благословлял, а затем протянул руку для поцелуя, как после приема была отслужена месса, как торжественно сопровождали папу кардиналы в красных мантиях».

Однако больше всего его заинтриговала прекрасно оборудованная ватиканская обсерватория, где ему удалось поработать некоторое время. Кроме того, Лебединцев уже вовсю интересовался политическими вопросами и принял участие в кампании проти вероятного приезда в Италию Николая II, выступив на итальянском языке на митинге протеста1805.

В августе Лебединцев возвращается в Одессу, а вскоре туда приезжает и Жаботинский. По воспоминаниям последнего, его друг в это время делил свой энтузиазм между четырьмя стремлениями: астрономией, которую изучал в университете, итальянской оперой, которую чуть ли не ежевечерне слушал в театре, римской певицей (меццо-сопрано) Армандой Дельи Аббати, выступавшей в этой опере, «а сверх того был активным членом партии эсеров. На мой вопрос, как всё это совмещается в одной душе, он ответил: „Как ты не понимаешь, что всё это одно и то же“»1806.

Все четыре ипостаси Лебединцева действительно можно свести к одному: жажда жизни во всех ее проявлениях, устремленность к яркому и творческому бытию.

Его роман с Дельи Аббати, судя по всему, был серьезен и глубок. По своеобразной характеристике Жаботинского, она «была большая певица и вообще милое дитя». В 1901 г. ей было 22 года, но за плечами у нее была уже успешная карьера, включавшая и выступления в Ла Скала, и турне по Южной Америке. Она жила с невероятно строгой матерью, которая неохотно отпускала ее с мужчинами. Но «синьор Озвальдо» был исключением, которое госпожа Карлотта Дельи Аббати объясняла так: «Он „галантуомо“ (джентльмен). Руку себе отрежет, а не обидит».

В гостиной у певицы часто собирались поклонники и поклонницы. И Лебединцев, одетый в хороший костюм, «легко, умно и весело шутил на четыре фронта по-итальянски и по-французски, совсем как беззаботный белоподкладочник с Дерибасовской»1807.

В отношении членства Лебединцева в ПСР Жаботинский несколько поторопился — это еще только предстояло в будущем, но общественно-оппозиционная деятельность действительно начинает занимать важнейшее место в его жизни. Студенчество Новороссийского университета было в те годы охвачено бурным брожением. Особенно частыми студенческие выступления стали в 1902/03 и 1903/04 учебных годах. Происходили массовые собрания и митинги, на которых студенты требовали не только расширения своих прав, но и выступали с общеполитическими заявлениями1808. Согласно справке Департамента полиции от 3 января 1905 г., Лебединцев «принимал выдающееся участие в студенческих беспорядках». Он также «собирался издать сборник студенческих политических песен» и документов о волнениях студентов, который планировал распространять среди первокурсников1809. В другой, относящейся к февралю 1908 г. полицейской справке Лебединцев-студент охарактеризован «как весьма деятельный агитатор, отличавшийся при этом осторожностью и умением скрыть свою предосудительную деятельность»1810. Зильберштейн добавляет, что он был избран старостой курса, устраивал сходки и выступал на них.

Тем не менее Лебединцева целых полтора года — с сентября 1902 по 20 февраля 1904 г. — не арестовывают и даже не исключают из университета. Естественно, это было возможно только благодаря влиятельному положению его отца. Впрочем, полиция уже обратила внимание на Лебединцева и, когда в 1903 г. император проезжал через Одессу в Ливадию, кто-то из жандармов посоветовал Владимиру Арсеньевичу убрать на время своего беспокойного сына из города. Всеволод вместе с матерью отправился в путешествие по Крыму, осмотрев самые живописные места — Гурзуф, Массандру и Симеиз.

Не довольствуюсь студенческими протестами, Лебединцев сближается с местными эсерами. Он посещает рабочие кружки,

ведет беседы на социально-политические темы. Хранит дома типографский шрифт. Когда после кишиневского погрома 6-7 апреля 1903 г. подобные же события ожидались в Одессе, у Лебединцева был устроен небольшой склад оружия. В студенческие годы — как и в более поздний период — он часто жил в маленьком флигеле на даче, принадлежавшей его семье. Туда нередко приходили молодые революционеры — студенты и рабочие. Потом они шли в Аркадию (курортное место в Одессе) и устраивали собрания на открытом воздухе. Лебединцев принимал в них самое активное участие1.

А затем Лебединцев снова уезжает в Италию. Заграничные поездки сделались для него непреодолимой потребностью. При малейшей возможности он быстро собирал свой небольшой «багаж» и отправлялся в Италию или во Францию. Однажды, когда денег на путешествие не хватало, Лебединцев продал полученную за астрономическую работу золотую медаль2.

Полгода, с мая по октябрь, Лебединцев прожил в Италии на виа деи Понтефичи. Много общался с Риццини и Пардо, с вернувшимся из Одессы семейством Дельи Аббати, подружился также с заместителем директора Римской национальной библиотеки Гульельмо Пассильи (1877-1942)3.

1 Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 151-152.

2 Там же. С. 150.

3 Adami St.L’ombra del padre. P. 25-26. Выходец из «еврейской семьи, чтущей ценности Рисорджименто», Пассильи с юности был влюблен в Россию и русскую культуру. В 1904-1906 гг. он бесплатно преподавал русский язык в Римском университете. Римская национальная библиотека обязана ему появлением русского фонда. В переводе Пассильи печатались на итальянском языке «Война и мир» Л. Толстого, рассказ Л. Андреева «Мысль» (1904), гоголевский «Ревизор» (1906), статья В. Короленко «Бытовое явление (Заметки публициста о смертной казни)» (1910) с предисловием Л. Толстого и вступительной заметкой М. Осоргина. Пассильи неоднократно — в 1895, 1904,1906 гг. — посещал Петербург, Москву и другие русские города, публикуя репортажи о своих поездках в итальянской прессе. В годы первой русской революции все симпатии Пассильи были «на стороне народа». Летом-осенью 1917 г. он снова оказался в России как переводчик военно-морского атташе, посетил в это напряженное время Петроград, Москву, Одессу, Николаев. См. о нем:Petrucciani А.Guglielmo Passigli, bibliotecario

Как следует из послания к отцу из Пистои от июня 1903 г., Лебединцев по-прежнему много ходил пешком: «Сегодня я сделал около 25 километров, но здесь наверху так прохладно, что солнце ничуть не печет, а только приятно греет. Теперь здесь переночую, а завтра дальше до Porretta»1811.

По возвращении в Одессу он понемногу отдаляется от той среды, к которой принадлежала его семья. Постепенно он отринул от себя все условности и правила светской жизни1812. Для обозначения всего лицемерного, неискреннего и пошлого у него даже появилось специальное слово, не слишком, правда, оригинальное в те годы, — «буржуйность»1813.

Еще с первых лет студенчества, чтобы материально не зависеть от родителей, Лебединцев начал сам зарабатывать себе на жизнь — уроками1814. А несколько позже изменился и тип женщин, с которыми он встречался. Яркое описание этой перемены оставил Жаботинский: «...Однажды я встретил его в парке с девицей совсем другого типа. Все ее вспомнят: некрасивая, худые щеки, суровые горящие глаза, тугой клубок бесцветных волос на затылке, насморк; <...> шляпка сползала то на лоб, то на уши, так она резко мотала головой, <...> стоптанные посеревшие башмаки, и одна из кнопок на боку юбки не застегнута или оторвана. Теперь они давно вымерли, но тогда они-то и разносили весну».

Лебединцев был так увлечен беседой с ней, что не сразу заметил своего друга. А когда всё же увидел его, то кивнул ему и свернул с девушкой в другую сторону. Затем, при свидании с Жаботинским, поведал: «Зовут ее товарищ Маня. Бесстрашная какая-то, долго головы не сносит»1815.

Вскоре Лебединцев и Жаботинский вместе сидели на полулегальном предновогоднем (скорее всего, накануне 1904 г.) студенческом «балу», который считался чуть ли не главным революционном событием каждого сезона. Лебединцев поднял бокал, чтобы чокнуться. Последовавший диалог Жаботинский описывает так:

«— За кого? — спросил я <...> — Мандорла (так Лебединцев называл Дельи Аббати. —Г. К.)или Маня?

— Конечно, Маня, — сказал он. — Впрочем, ее, кажется, Соней зовут. Неважно. За всех за них.

— Смотри, Всева, из твоей „программы жизни“ выпало третье звено. Ты мне тогда в классе сказал: астрономия, музыка, женщины...

— Выпало, — подтвердил он. — Никогда и не было. Детское бахвальство. А теперь есть, пиши: номер третий — революция. Это куда музыкальнее, чем даже Мандорла, и куда астрономичнее»1816.

* * *

После очередной студенческой сходки, где, по утверждению Зильберштейна, Лебединцев даже председательствовал, терпение учебного — а также и полицейского — начальства наконец лопнуло1817. 20 февраля 1904 г. Лебединцева уволили из Новороссийского университета без права поступления в высшие учебные заведения на территории России1818. Одновременно он был арестован и просидел полгода в одесской тюрьме. Во время отсидки Лебединцев занимался изучением древнееврейского и испанского языков. В конце августа 1904 г. он вышел на свободу «под надзор полиции».

По освобождении Лебединцев временно отходит от общественной жизни. Его вновь потянуло к астрономии1819. 25 октября 1904 г. на правах сверхштатного астронома он поступил в Николаевскую главную астрономическую обсерваторию в Пулково. Согласно последующему (май 1907 г.) отзыву директора обсерватории О. А. Баклунда, «в работах своих проявил как усердие, так и интерес»1820.

Историк Л. М. Васильева по документам обсерватории уточняет отдельные факты. Лебединцев в Пулково занимался астрометрическими измерениями и вычислениями, а также составлением каталога фундаментальных звезд1821. По данным Зильберштейна, в начале 1905 г. Лебединцев, услышав «первые раскаты приближающейся революции», периодически отлучается в Петербург,

чтобы ощутить биение революционной стихии. Он вращается в эсеровских кругах и сближается с некоторыми рабочими Путиловского завода1822. Однако астрономия всё же оставалась для него приоритетом. Виднейший астрофизик А. П. Ганский, разумеется, не случайно выбрал именно Лебединцева своим «ассистентом в снаряженную обсерваторией экспедицию для наблюдения полного солнечного затмения 17 августа 1905 года в Испании»1823. Наблюдать затмение нужно было при полевых условиях в деревне (ныне — городе) Алькосебре, и личные качества ассистента играли при этом важнейшую роль1824.

Работа проходила не без сложностей: оборудование перевозилось на лодке по горной реке, инструменты были выведены из строя пыльной бурей, их пришлось ремонтировать. Во всём этом Лебединцев принимал самое деятельное участие1825. В день затмения 17 (30) августа погода была не слишком благоприятна, поэтому не всю намеченную программу удалось выполнить. Тем не менее значительная часть наблюдений прошла успешно1826, и Лебединцев, несомненно, справился со своей задачей, собрав очень ценный материал и зафиксировав в своем научном дневнике различные явления, сопровождавшие затмение1827.

По дороге в Испанию неутомимый и любознательный Лебединцев осматривает всякие достопримечательности. В письме к родителям от 8 (21) июля 1905 г. из Льежа (Бельгия) он сообщает, что завтра планирует посетить художественную выставку. Из Испании он собирается поехать в Одессу, а оттуда — в Пулково. Денег у него катастрофически не хватает, хотя, как всегда, он очень экономит на себе. Поэтому Лебединцев, что для него совсем не характерно, просит мать выслать на почту в Валенсию до востребования 100 рублей1828.

Что находил Лебединцев в астрономии? Почему его так тянуло к этой науке? По мнению Зильберштейна, Лебединцев — поэт и романтик — уходил в небесные сферы от земной пошлости, скучного круговорота человеческого бытия, «невыносимых теснин земного плена», «жалких условностей человеческого быта»1829. То же, но более образно выразил хорошо знакомый с Лебединцевым писатель М. А. Осоргин: «Астрономия была его поэзией, и не цифры междупланетных расстояний, не отклонение лучей, не анализ спектра звезд манил его, а космос, идея вселенной, самый блеск этих звезд, их мистика, их ответное душе горение в беспредельном»1830.

Жаботинский, видевший Лебединцева в конце лета или в начале осени 1906 г. за ночными занятиями в обсерватории, принадлежащей Одесскому отделению Пулковского центра, писал, что никогда не забудет той ночи: «Вероятно, вообще нет на свете такой декоративной подделки под средневековье: купол, тьма, невиданные инструменты, кресло, раздвигающееся на зубчатых колесах словно для пытки, и человек

Мемуарист добавлял: «Тут была его третья жизнь: та же полная чаша, как будто нет на свете ничего иного, кроме безграничного черного холода, где „совершаются высоко в горнем мире чудеса“. Он, видно, знал свой предмет, потому что говорил уверенно и без спешки, <...> как свой человек, <...> для которого эта черная пустыня трех измерений — родина, дорогая без риторики и сантиментов, просто лучшее место на свете»1831.

Однако Лебединцев был слишком большим максималистом — и в моральной, и в эстетической сфере, — чтобы в эпоху великих потрясений остаться академическим ученым, сторонним наблюдателем происходящего. И вместе с тем — слишком яркой и нестандартной личностью, чтобы просто пойти вслед за событиями.

* * *

Вопреки своим первоначальным намерениям, после наблюдения за затмением в Алькосебре Лебединцев не вернулся в Пулково. По дороге назад он заехал в свой любимый Рим и надолго застрял

там. Зильберштейн связывает это с тем, что Лебединцев попадает в среду итальянских социалистов и революционеров, которые втягивают его в агитационно-политическую работу у себя на родине. Биограф также говорит об участии Лебединцева в различных протестах против царского правительства1832. Однако насколько можно судить по другим источникам, все эти факты имели место несколько позже, в конце 1906 — первой половине 1907 г., когда Лебединцев своей активностью действительно приобрел немалую известность в Италии1833, обратив на себя внимание и русской полиции1834.

Сейчас же, в августе 1905 г., он обращается в российское консульство в Риме с просьбой приписать его к русской колонии. Получив благоприятный отзыв о Лебединцеве из России, консульство дает добро. Поселился Лебединцев на четвертом этаже дома 1b в переулке дель Фебо у сестер Джулии и Вирджинии Рикка. Римской полиции известно даже, в каком заведении он предпочитал обедать: у Антонелли Телемако на пьяцца Навона, 30. В отчете полицейского комиссара отмечено также, что в этот свой приезд он уже превосходно владел итальянским1835.

В письме к директору Пулковской обсерватории Баклунду от 13 декабря (вероятно, по новому стилю) 1905 г. Лебединцев так объяснял ситуацию: «...Тяжелая болезнь заставила меня остаться вот уже два месяца в Риме. Теперь я несколько оправился и могу возвратиться домой в Одессу, где должен буду пробыть всю зиму, чтобы окончательно поправиться. <...> Одновременно обращаюсь с просьбой к Окуличу, чтобы он освободил комнату в Пулково от моих вещей, так как в настоящее время я лишен возможности приехать за этим лично»1836.

Возможно, этому письму предшествовало еще какое-нибудь письменное заявление, поскольку Лебединцев считался выбывшим из обсерватории уже с 1 октября 1905 г.1837

Что же случилось с ним в Риме? Им овладело мрачное, депрессивное настроение, ощущение полнейшей бессмысленности бытия — особенно на фоне блеска звезд и величия Вселенной. Такие состояния посещали его и ранее, и Зильберштейн пишет, что с ранней юности пессимизм стал основной чертой его миросозерцания: «Человеческая жизнь, с ее слабостями и эксцессами эгоизма, с ее ложью и грубой борьбой за существование, казалась ему „пошлой комедией“, лишенной смысла и недостойной мыслящего свободного человека. Человек, возомнивший себя „царем природы“, казался ему отвратительным рабом своих страстей и своего желудка...»1838

Теперь, в Риме, Лебединцев принимает самое радикальное решение — добровольно уйти из мира. Он пишет прощальные письма родным. Сперва — в ночь с 25 на 26 сентября ст. ст. (8/9 октября н. ст.) 1905 г. — сестре Ольге:

«Roma. 26 Sett. 1905

Воскр[есенье] — ночь

Дорогая Лёля. Я уезжаю далеко, далеко, и больше не вернусь к вам. Если будешь когда-нибудь вспоминать меня, старайся огорчать поменьше папу и маму — им будет тяжело жить совсем одиноким. И только ты своею любовью к ним и своими ласками сможешь скрасить их жизнь. Если тебе хоть немножко дорога память обо мне, ты это сделаешь, моя дорогая Лёля.

Целую тебя крепко и желаю побольше счастья в жизни. А где оно — сказать тебе не могу — сам не знаю. Любящий тебя брат Всева»1839.

27 сентября ст. ст. (10 октября н. ст.) вечером было написано послание родителям. Приведем его полностью — настолько оно характерно для Лебединцева и так великолепно показывает самую суть его романтической натуры:

«Roma

Вторник. 5 веч[ера].

Дорогие мои, все эти дни мне было страшно тяжело — может быть, дни эти были самыми ужасными в моей жизни, и одна только мысль мучила меня: как отнесетесь вы к моему поступку. Только что послал я вам письма, и теперь пути к отступлению отрезаны. И сознание это меня переродило — наполнило грудь мою каким-то сумасшедшим ликованием. Я никогда не переживал таких дивных минут.

Сознание, что через каких-нибудь 3-4 часа меня больше не будет здесь, среди людей, что не буду я больше невольным актером в пошлой комедии — людской жизни, — дало мне такое счастье, как ничто в жизни. Теперь люди не внушают мне больше отвращения, ненависти; напротив, во мне проснулось другое чувство — самое обидное, оскорбительное — чувство какой-то жалости, почти сострадания к этим червям, ползающим по земному шару, страдающим зачем-то и лгущим, лгущим вечно, потому чтотолько во лжи могут они найтисвое так называемое счастье.

Вам может казаться, что я сумасшедший — пусть так, — но я сошел с ума тогда, как только мозг мой начал шевелиться, уже давно, еще мальчишкой. До сих пор я тоже лгал, лгал всем, лгал самому себе и иногда даже кончал тем, что верил сам в свою ложь. Но теперь я не могу и не хочу этого больше. Хочу быть сам собой, и, если в этом мое сумасшествие, я горжусь этим, потому что в моих глазах это поднимает меня над всеми и заставляет уважать самого себя.

Бьет 5 часов. Пора. Я хочу прежде, чем солнце погаснет для меня навсегда, быть там, на холме за городом, где так тихо всё, где жизнь не чувствуется. И этот момент перехода в небытие я сделаю длинным-длинным, чтобы насладиться им всем существом своим.

Прощайте. Пусть мысль, что я нашел свое счастье, примирит вас с моей разлукой. Всева»1840.

Однако, судя по всему, после этого письма Лебединцев не отправился к Тибру и перенес осуществление

Ринальди сообщает далее, что тогда же, 11 октября, «Лебединцев попытался отравиться сильной дозой морфина, но, не достигнув цели, в тот же вечер бросился в Тибр, неподалеку от Понте Мильвио»1842. На этом и должна была закончиться биография восторженно-романтического юноши. Однако то ли находившийся неподалеку пастух, увидев тонущего, вытащил его из воды1843, то ли это сделал лодочник1844, то ли сам он, «оказавшись в воде, принялся плыть и сумел спастись»1845. Как бы то ни было, Лебединцев выбрался на берег и пешком отправился в больницу Святого Духа просить о врачебной помощи1846.

Тем временем родители Лебединцева, получив его прощальное письмо (оно дошло до Одессы 1 (14) октября)1847, бросились разыскивать его. Они телеграфировали о случившемся в российское посольство в Риме, которое возглавлял бывший министр юстиции Н. В. Муравьёв, по делам службы прекрасно знавший

отца Лебединцева; консул объявил пропавшего в розыск. Пытались они найти сына и через его друзей. 17 октября Жаботинский, находившийся в это время в Женеве, направил Риццини в Рим открытку следующего содержания:

«Дорогой Арриго,

начинаю без обычных экивоков, потому что дело слишком серьезное. Мне пишут из Одессы, что отец Всеволода (и, возможно, его мать) через несколько дней выезжают в Рим в поисках сына. Последнее письмо, полученное от него родителями, было полно самой отчаянной меланхолии и говорило об абсолютном taedium vitae; с того дня — это было еще в августе или в начале сентября — от него не было больше никаких известий. Он никому не пишет и не сообщает, где находится. Его отец предполагает, что он в Риме, и собирается, отложив все свои служебные дела, отправиться туда на поиски Всеволода. Прошу тебя, если ты видел его или знаешь что-либо о нем, сообщи его отцу, отправив почтовую открытку до востребования на имя господина или госпожи Лебединцевых; в любом случае дай ему свой адрес, чтобы он мог спросить у тебя совета.

Ты должен знать, что Всеве уже и прежде, когда он бывал в Риме, приходила в голову мысль о самоубийстве. Напиши и мне. Не благодарю тебя заранее, оставляя для себя возможность сделать это при более благоприятных обстоятельствах...

Твой Владимир»1848.

Кажется, именно Риццини смог отыскать Лебединцева. Он навестил его в больнице и сообщил об этом Надежде Александровне. Та через несколько дней приехала в Рим и оставалась здесь несколько месяцев, поселившись с сыном на виа Систина1849.

Не совсем понятно, сколько еще пробыл тогда Лебединцев в Вечном городе. Зильберштейн указывает декабрь 1905 г. в качестве даты его возвращения в Одессу1850. Цитированное выше письмо Лебединцева к Баклунду от 30 ноября (13 декабря) говорит о предстоящем приезде в Одессу на зиму, но из него вовсе не следует, что это произойдет прямо на днях. А в справке того же Баклунда (май 1907 г.) говорится, что по прибытии в Одессу Лебединцев «был принят с 15 февраля 1906 года для приватных занятий по астрономическим вычислениям в Одесском

отделении Пулковской обсерватории», где проработал до октября 1906 г.1 Разумеется, это безоговорочно ничего не доказывает: Лебединцев вполне мог устроиться в обсерваторию не сразу, а лишь спустя некоторое время после приезда. Но, во всяком случае, в промежутке между первыми числами декабря 1905 г. и серединой февраля 1906 г. Лебединцев вновь оказывается у себя на родине — в Одессе.

Рассказывая о наполненном то отвращением, то жалостью мнении Лебединцева о роде людском, следует добавить, что оно не было безоговорочно прямолинейным. Натура чрезвычайно увлекающаяся, он в своих суждениях подчас противоречил сам себе, а тотальный пессимизм мог сменяться героическим энтузиазмом.

С одной стороны, в послании к Пардо от 6 февраля 1908 г. (за день до ареста) Лебединцев с пафосом заявляет: «О, как я ненавижу эту расу нормальных людей!»2 В данном случае, бесспорно, имелся в виду тот тип человека, о котором он писал родителям накануне прыжка в Тибр.

А с другой стороны, Лебединцев с огромным уважением и восхищением отзывается о товарищах по ЛБО. Посетив дачу в Финляндии, где жили боевики, он 4 ноября 1907 г. сообщает Юделевским: «Тепло здесь. Тепло так в нашем маленьком домике. Тепло так — как нигде — даже у вас так тепло не было, конечно, не по вашей вине»3. А 3 февраля 1908 г. пишет Пардо о себе и о членах отряда: «Единственная прекрасная вещь — это молодые люди, которые здесь... Я их очень, очень люблю.Я завидую их вере, которой мне окончательно не хватает и которой мне не хватало всегда. Я, быть может, этим горжусь, так как вера — это вещь, которая унижает»4.

Наконец, есть еще и свидетельства Осоргина, которому Лебединцев в конце 1906 или в первой половине 1907 г. не раз говорил достаточно традиционные для народничества вещи — о том, что он мог бы «отдать свою жизнь за народ». Осоргин отсюда сделал следующий вывод на его счет: «Не презирал, а безмерно, не по заслугам любил — всех людей. И лишь потому безмерно умел

ненавидеть тех, кто в его глазах не имел права на имя человека, кому чужда была человечность»1851.

Мотивы, по которым Лебединцев ушел в революцию и террор, еще будут нами анализироваться. Но думается, что Осоргин всё же не был посвящен в некоторые душевные тайники своего друга и невольно приписал ему настроения, свойственные другим эсерам-террористам — таким как Рогозинникова и Коноплянникова.

Супруги Юделевские, ближе знавшие Лебединцева, утверждали: «...Эта идеальная натура обладала даром трезвого мышления и не

В общем, Лебединцев — как можно судить из приведенных свидетельств — не всегда смотрел на людей мрачно и многих из них считал заслуживающими уважения, любви или сострадания. Но в целом его взгляд на человечество и возможность будущего торжества идеалов добра, свободы, правды и справедливости был крайне далек от оптимизма. И в этом отношении он оказался прозорливее, чем почти все представители революционного и либерального слоя тогдашней России.

* * *

Итак, по возвращении в Одессу Лебединцев устраивается на работу в местное отделение Пулковской обсерватории. Там он, по словам Жаботинского, навестившего его где-то на рубеже лета и осени 1906 г., чаще всего проводит ночные часы, а днем спит1853. Впрочем, достаточно много сил и времени он тратит на революцию, и на сей раз всё обстоит гораздо серьезнее, чем в студенческие годы.

Лебединцев сочувствует эсерам, и обсерватория становится местом конспиративных свиданий1854. Зильберштейн и Жаботинский в один голос свидетельствуют, что в квартире, где он жил,

хранились в большом количестве взрывчатые вещества1855. Там же укрываются от полиции революционеры, в том числе некая девушка, бежавшая из здания военно-окружного суда, куда ее привезли под конвоем. Более того, биограф Лебединцева — правда, без каких-либо подробностей — передает, что он даже принял личное участие в одной из вооруженных экспроприаций казенных сумм1856.

Как могло получиться, что скептик и пессимист, который — пусть с оговорками — не верил в природную склонность человека к добру и сомневался в осуществимости социальных идеалов, сделался революционером, а впоследствии и главой ЛБО? Ведь люди такого типа чаще становятся консерваторами или вообще отстраняются от всякой политики.

Яркое объяснение этого феномена дал на основе имевшихся у него материалов Зильберштейн. Он утверждал: «Жизнь В. В. была постоянной борьбой света и мрака, прекрасных порывов и разочарований. <...> Пессимизм бывает двоякий: либо он ведет к полной апатии, либо он взрывается страстным нетерпением и недовольством могучего духа, стремящегося вырваться из оков. Пессимизму В. В. была присуща именно эта бунтарская активность, гордость и титанический размах. <...> Революционная деятельность В. В. была своего рода подкопом под „вавилонскую башню“ человеческих несовершенств»1857.

Биограф Лебединцева добавляет еще следующее: «...Из всех ему известных воззрений революционное мировоззрение больше всего подходило к антагонистической природе его бунтующей личности. Ход его мыслей был приблизительно такой: если уже я живу, то нужно стараться внести в жизнь человеческую побольше гармонии, побольше счастья и свободы, нужно бороться с теми порядками, которые делают человека несвободным и несчастливым»1858.

Осоргин сообщает, что Лебединцев отрицал какую-либо планомерность и даже целесообразность террора. Для него — в пересказе Осоргина — террористический акт мог быть лишь следствием «святой любви и святой ненависти»1859.

Дать его взглядам точное определение довольно сложно.

Осоргин находил Лебединцева «искренним и убежденным анархистом», пришедшим через анархизм к эсерам1860.

Жаботинский при одной из встреч также заявил своему другу, что ему бы «анархистом быть, а не эсером». Не оспаривая этого суждения, Лебединцев ответил: «А может быть, весь социализм и заключается в том, чтобы каждый мог жить по-своему в собственном замке?»1861

К марксизму, как и следовало ожидать, Лебединцев — интеллектуал, скептик и романтик — относился крайне отрицательно1862, говоря: «Уж слишком всё у них просто; я их не люблю за их уверенность, что они уже нашли истину»1863. Впрочем, это не мешало его дружеским отношениям с некоторыми социал-демократами — как российскими, так и европейскими1864. Не симпатизировал он и официальному эсеровскому мировоззрению и во многом поэтому сблизился весной 1907 г. с Юделевским, критиковавшим различные аспекты программы ПСР1865.

В чем выражались разногласия Юделевского с официальными эсеровскими установками? Наиболее четко свою точку зрения он изложил уже после гибели Лебединцева и всего ЛБО — в 1908-1909 гг. В это время Юделевский вместе со своими единомышленниками В. К. Агафоновым и А. Д. Гнатовским возглавлял «Парижскую группу социалистов-революционеров — „инициативного меньшинства“» и издавал газету «Революционная мысль». Среди членов этой группы — Осоргин и крупнейший в будущем анархо-коммунист А. А. Карелин. В июне 1909 г. Юделевский и другие «инициативники» вышли из ПСР и создали Союз левых социалистов-революционеров, существовавший, по всей видимости, до 1911 г.1866 При изложении позиций Юделевского мы будем опираться как на его собственные выступления1867, так и на исторические

изыскания К. Н. Морозова и Н. Д. Ерофеева1868, исследовавших эту тему.

Итак, Юделевский утверждал следующее:

1) программа ПСР засорена марксистскими догмами о ключевой роли экономических факторов и классовой борьбы, а также старонароднической идеализацией народных масс - в ущерб положению о первостепенном значении личности и инициативного меньшинства;

2) недопустимо стремление одновременно решать политические и социально-экономические задачи революции; сперва необходимо достичь политической свободы, а уже затем — в рамках демократических процедур — добиваться осуществления экономических преобразований;

3) главную роль в свержении самодержавия должно играть инициативное меньшинство, а всенародное вооруженное восстание является ошибочной и неосуществимой затеей;

4) основное средство борьбы за изменение политического строя — центральный террор, и прежде всего цареубийство;

5) нужно отказаться от централизованного принципа управления партией и перестроить ее на началах децентрализации и автономии местных групп;

6) необходимо создание наряду с БО нескольких боевых отрядов, занимающихся центральным террором.

Среди историков существуют разногласия, как оценивать воззрения Юделевского и его сторонников. Ерофеев находит их левацкими и экстремистскими. Я. В. Леонтьев считает «инициативников» историческими предшественниками партии левых социалистов-революционеров (ПЛСР). Как известно, и сами «инициативники», выйдя из ПСР, называли себя «левыми эсерами». Морозов же вслед за В. Л. Бурцевым, наоборот, характеризует

их как «правых», умеренных социалистов1869. Точка зрения Бурцева и Морозова представляется нам более

Однако есть определенная доля истины и в оценках Ерофеева и Леонтьева. Резкая, непримиримая критика марксизма, подчеркивание инициативной роли революционного меньшинства и проповедь децентрализации — как в партии, так и в боевой деятельности — явно несли на себе отпечаток анархизма и «левизны».

В общем, можно говорить о том, что в идеях Юделевского обозначился своеобразный синтез умеренного, демократического социализма и отдельных элементов анархического мировоззрения. Скорее всего, именно это сочетание и привлекало Лебединцева. Юделевские свидетельствуют: «Он был горячим сторонником революционной миссии инициативного меньшинства»1870. Документы самого Лебединцева подтверждают это мнение.

В послании к М. С. Юделевской от 3 сентября 1907 г. Лебединцев пишет: «Привет от меня M[insieu]r Жаку [Юделевскому], и скажите ему, что я сделаю всё возможное, чтобы защитить те принципы, которые для нас так важны»1871. А в письме к ней же от 9 сентября 1907 г. делится своим впечатлением от какой-то из брошюр ее мужа: «Много правды в ней. Если бы только пожелали наши эсдекствующие хоть немножко принять ее к сведению»1872.

Юделевский вспоминал, что Лебединцев и «его товарищи-боевики» предлагали ему написать ряд статей о революционной тактике эсеров, обещая приложить все усилия к тому, чтобы их опубликовали в «Знамени труда». Находя эту задумку несбыточной, Юделевский уклонился от этого. Тогда сам Лебединцев предложил центральной партийной газете свою статью о терроре, но ее не напечатали, поскольку сочли еретической1873.

Думается, что в оценке политических взглядов Лебединцева вполне можно согласиться с Юделевским: «Он был демократ и социалист, но с некоторым уклоном в сторону анархизма»1874. Судя по словам Лебединцева, сказанным Жаботинскому, этот уклон носил анархо-индивидуалистический характер.

Революционной деятельностью Лебединцев считал главным образом боевое дело1875; полагал, что у него «есть те черты, которые нужны террористу: это самообладание и хладнокровие»1876. Вступив в ЛБО, он чувствовал себя счастливым, написав Юделевской 3 сентября 1907 г.: «Я хорошо вижу, что на избранном пути в точности найду то, чего искал всю жизнь»1877. И при всём этом, конечно же, продолжал в очень большой степени оставаться пессимистом и скептиком в вопросе воплощения социальных идеалов в действительности.

В этой на редкость богатой натуре странным образом сочетались — о чем мы уже отчасти говорили — антагонистические, противоречащие друг другу свойства. Он был одновременно поэтом и математиком, эпикурейцем и ригористом, эстетом и моралистом, страстным и педантичным, романтичным и хладнокровным, женственно мягким и мужественно твердым, нежным и жестким (а иногда — правда, только на словах — и жестоким).

* * *

Примерно в конце лета или в начале осени 1906 г. к Лебединцеву пришел Жаботинский. Лебединцев тогда жил с ним в одном доме — в квартире, которая принадлежала знакомым

Лебединцева. Они куда-то уехали, временно предоставив ему возможность пожить у них. Жаботинский позвонил Лебединцеву вечером, предполагая, что он уже проснулся, но еще не ушел в обсерваторию. Лебединцев был рад встрече со старым закадычным другом.

Сам вид квартиры, как и хозяйство, заведенное Лебединцевым, оставили у гостя незабываемое впечатление на всю оставшуюся жизнь.

Лебединцев, въехав в свое жилище, запер все комнаты, а сам устроился на кухне. Туда он перенес свою койку и книги, там жил, готовил еду и обедал. Гостиную открывал лишь в те минуты, когда, по образному выражению мемуариста, «Маня или Соня, разодетые в шляпки с цветами, сами бледные от такого соседства со смертью, приносили в папке с золотой надписью „Мюзик“ бережно упакованный сверток, и надо было его спрятать до оказии». Речь, конечно же, шла о динамите, бомбах и т.п.1878

Всё в квартире было специально придажено так, чтобы упростить любые хлопоты. «Кран отлива был притянут веревочками к толстому крюку: сложная механика, я ее не понял, но смысл ее был тот, что повернешь крюк вправо — кран сам закрывается, как только его отпустишь, а повернешь влево — можно уйти, вода будет литься. В швабре он проделал две дырочки и приспособил к ним жестянки, в которые наливал воду, чтобы она просачивалась, когда он подметал свою кухню, и не приходилось бы возиться с половой тряпкой. В цветочном горшке была земля с песком, для ускоренной чистки ножей и вилок».

Для кофе у Лебединцева имелась специальная чашка, привезенная из Франции. Спички тоже оказались какие-то особенные — «итальянские, восковые, в коробочке с резинкой и картинкой». И даже рубашка под пиджаком была необычного покроя, который Лебединцев сам придумал и заказал. В чем именно состояло ее удобство, Жаботинский спустя много лет вспомнить не смог, но тогда — в 1906 г. — позавидовал другу1879.

Дом, где проживали Лебединцев и Жаботинский, находился рядом со зданием Одесского охранного отделения. Дворник, «черный мужик с буравящими глазами», служил в охранке1880. Жаботинский

поведал об этом Лебединцеву. Тот ответил: «Служит. Но мы с ним друзья. Никого он так не уважает, как меня».

Выяснилось, что для того, чтобы дворник не подозревал его в чем-либо, Лебединцев разработал свою систему. Во-первых, Лебединцеву на руку пришлось то обстоятельство, что ему еженедельно присылали письма в толстых конвертах из веленевой бумаги, и часто с печатью Пулковской обсерватории. В результате дворник знал, что Лебединцев работает в местной обсерватории, и это создавало у мужика ощущение солидности и благонадежности квартиранта.

Во-вторых, Лебединцев заключил с дворником договор, что будет возвращаться из обсерватории в 5 часов утра и, поскольку платить ему каждый день — за нарушение принятого для жильцов распорядка — не позволяет жалование, мзда станет ежемесячной, не слишком большой, «но хозяйственной». Вносил он ее аккуратно, и дворник не имел к нему никаких претензий.

В-третьих, Лебединцев периодически останавливался поговорить с дворником по душам. Мужик ругал «бунтарей», а Лебединцев, потягиваясь, отвечал: «Это они от безделья. Просидели бы ночь в обсерватории!»

И, в-четвертых, когда барышни приносили к нему взрывчатые вещества и ему надо было отпереть гостиную, он садился за находящийся в квартире рояль и играл Лунную сонату Бетховена или арию Лоэнгрина из оперы Вагнера, т. е. «нечто с точки зрения дворника нудное». Бдительность мужика тут же сильно

Таким вот образом Лебединцев создавал и поддерживал в своем доме репутацию благонамеренного и добропорядочного человека1881.

Узнав о бомбах в квартире, Жаботинский, внутренне содрогаясь, заметил: «Всева, <...> ведь тут в доме есть и женщины, и дети».

Лебединцев возразил: «Ничего не может случиться. <...> Разве что придут эти остолопы с обыском, взломают двери и вообще поведут себя неосторожно... так им и надо»1882.

Жаботинский не унимался: «Но дети?»

И тут Лебединцев неожиданно произнес очень жестокие слова: «Милый человек, не сентиментальничай. Одно из двух: нужное дело революция или нет? Если нужное, то не считай букашек, даже если они двуногие»1883.

Скажем сразу — мы твердо убеждены, что эта фраза была не более чем жестокой бравадой, спровоцированной назойливым морализмом Жаботинского. Это тем более важно, что автор недавно появившейся биографии Азефа В. И. Шубинский заявляет: при аресте Лебединцев пытался взорвать всю улицу, но, «к счастью, не сумел»1884.

Такие утверждения лишены оснований. Имеющиеся факты говорят как раз об обратном — о намерениях Лебединцева избежать лишних жертв.

7 февраля 1908 г. в Петербурге, на углу Морской улицы и Кирпичного переулка, примерно в 13 часов 15 минут Лебединцев был задержан полицией со свертком, в котором находилась бомба1885. Она представляла собой снаряд большой мощности весом 7 фунтов (более трех с половиной килограммов). При взрыве ее поражающая — в той или иной степени — сила составляла до 40 шагов1886. Граната, как будет рассказано ниже, предназначалась для подрыва кареты либо Щегловитова, либо великого князя Николая Николаевича.

Начальник столичной охранки А. В. Герасимов пишет, что при аресте Лебединцев сказал: «Осторожно! Я весь обложен динамитом. Если я взорвусь, то вся улица будет разрушена». В случае если бы Щегловитова не удалось убить бомбой или пулей, Лебединцев — согласно запискам Герасимова — предполагал броситься под карету министра и погибнуть вместе с ним1887.

Однако, судя по всему, Герасимова подвела память, и он перепутал Лебединцева с другим боевиком — Львом Синегубом, поскольку именно у него, а не у Лебединцева был обнаружен снаряд на животе под пиджаком1888. В любом случае ни о каком намерении взорвать улицу и речи не было: мишенями были только Щеглови-тов или великий князь.

Кроме того, согласно показаниям филера И. А. Крутикова от 8 февраля 1908 г., Лебединцев после ареста «просил осторожно обращаться с бомбой,не желая губить постороннюю публику»1889.

Показания того же Крутикова от 10 февраля 1908 г. уточняют отдельные детали. Доставленный в 1-й участок Адмиралтейской полицейской части, «„Сутулый“ (филерская кличка Лебединце-ва. —Г. К.)заявил, что в свертке снаряд, и просил быть с ним осторожнее,чтобы не пострадали невинные люди»1890.

А между тем этими людьми были прежде всего его враги — чины полиции.

А теперь — о четвероногих букашках. Жаботинский сообщает, что кухня Лебединцева была в идеальном порядке, но за одним исключением — повсюду сновали тараканы. Прежде чем расставить тарелки для еды, Лебединцев тщательно смел тараканов со стола метелочкой и посоветовал Жаботинскому дуть на каждый кусок хлеба. Тот, не переставая удивляться чудачествам своего друга, предложил: «...У нас есть порошок: хорошо действует — хочешь, принесу?»

Ответ Лебединцева не замедлил себя ждать: «А за что их отравлять? — спросил он, дуя на хлеб, — мы друг другу не мешаем»1891.

Жаботинский далее пишет: «Я подумал о том, что так только бывает в нравоучительных рассказах: всего за десять минут раньше он совсем иное говорил о „букашках“. В литературе такие сопоставления — дешевый прием: ни за что бы я не написал этого, если бы не помнил, что именно так это было, так он в один и тот же час был и мягок, и безжалостен, и сам того не заметил»1892.

***

В октябре 1906 г.1893 Лебединцев уезжает из Одессы в Рим1894. Он больше никогда не увидит ни родной город, ни родителей. Наступает новый — предпоследний — этап его короткой и бурной жизни.

Подробный отчет об этом периоде жизни Лебединцева содержится в донесении полицейского комиссара А. Ринальди: «Он вернулся из России в Италию и поселился в Риме на виа Оттавиано, д. 60, кв. 12, у Гульельмины Каваллайо и оставался здесь вплоть до 27 февраля 1907 г. В это свое последнее пребывание в Риме Лебединцев сполна продемонстрировал свои политические тенденции, в том числе он часто бывал замечен в римском штабе Союза социалистов по адресу: виа Марморелле, 24. Много раз его видели с социалистами и анархистами, и было известно, что он поддерживает тесные отношения с депутатом Моргари и другими представителями газеты „Аванти“. <...>

В то время, пока он проживал на виа Оттавиано, он получал из России только газеты; но ежедневно посещал контору на Сан-Сильвестро, чтобы забирать письма, пришедшие до востребования.

Там же его часто навещали соотечественники и друзья.

26 февраля, после одного письма, пришедшего ему из России, он решает уехать из Рима; в тот же день он попрощался с сестрами Рикка и со своей хозяйкой Каваллайо, сообщив, что, возможно, больше никогда не вернется в Рим или, в крайнем случае, прибудет сюда только спустя очень долгое время.

Перед отъездом, 24 февраля 1907 г., он принял участие в вечеринке, организованной анархистами на виа С. Бартоломео Ваччинари. Там по приглашению анархиста Форбичини он произнес также короткую речь. Члены анархистской группы Костантино Квальери, знавшие о его отъезде, также пригласили Лебединцева на встречу, назначив ее в заведении по адресу: виа Тре Пупацци, 11, где присутствовали, среди прочих, анархисты Сканди, Ипполити, Корбеллино, Перрелла и Форбичини, которые пожелали ему удачи, попросив присылать им из России газеты и брошюры.

Сам он оставил сообщение почтовой службе, чтобы его корреспонденцию направляли ему в Нерви; на стойке у швейцара в доме, где он проживал, им была оставлена записка с сообщением о его отъезде в Нерви для всех его друзей, которые могли прийти к нему сюда с визитом.

Он выехал из Рима в компании русской синьорины примерно 25-летнего возраста, высокой, худой, светловолосой, стройной, которую впоследствии видели с ним в его путешествии по Лигурии»1895.

К этому рассказу можно сделать несколько дополнений. Супруги Юделевские сообщают, что семейство,

О выступлениях Лебединцева на митингах в Риме, а потом в Генуе рассказывает Зильберштейн. Лебединцев объяснял «своей экспансивной аудитории смысл русской революции», описывая «ужасы погромов и казней на своей родине» и протестуя против западных — прежде всего французских — займов, поддерживавших царский режим1899. В конце октября 1906 г. он встречался с А. М. Горьким, жившим на Капри, и перевел на итальянский язык его воззвания, также агитировавшие против финансовой поддержки российской власти1900.

Из левых течений Лебединцев действительно предпочитал анархистов: у остальных социалистов он находил черты «буржуйства», т.е. лицемерия и политиканства, чего напрочь не переносил. А анархисты были более живыми, близкими ему по духу1901. Он повторял такую фразу: «В России я соц[иалист]-революционер, но здесь, в Италии, я анархист»1902. В этих кругах, а также среди русских эмигрантов Лебединцев был известен под именем Кирилл.

Примерно в ноябре или декабре 1906 г., заехав на виллу «Мария» в деревне Сори близ Генуи, Лебединцев познакомился и вскоре подружился с молодым эсером-эмигрантом, журналистом и начинающим писателем Михаилом Ильиным1903, впоследствии

приобретшим широкую известность под псевдонимом Осоргин. Тот оставил подробные и ценные воспоминания о Лебединцеве.

Прежде всего — внешнее описание:

«Невысокого роста, с удивительно правильными и мягкими чертами лица, вообще — очень красив был Всеволод Лебединцев. Глаза темного бархата, волнистые волосы, кожа матовой нежности, породистые уши и руки. Одевался он очень смело и вызывающе, — дешево, конечно. Носил плащ, который умел перебрасывать через плечо, широкополую шляпу. Черный анархистский галстук бантом — среднее между испанским грандом и театральным испанским же бандитом. <...> Свободно говорил по-испански, по-французски, по-английски, а по-итальянски гораздо лучше итальянских провинциалов и вряд ли хуже рядового природного римлянина»1904.

Лебединцев превосходно знал Италию и воспринимал ее как свою вторую родину1905. В Генуе его принимали за итальянца-южанина, поскольку в свою речь он нередко вставлял «южные словечки». Гадали, из какой провинции, но признавали соотечественником. Наружностью Лебединцев действительно походил на уроженца итальянского юга, только «без резких угловатых черт», поскольку «славянская кровь смягчала италийское пламя»1906.

Лебединцев обожал музыку, хорошо пел мягким баритоном романсы и декламировал стихи на нескольких языках. Будучи в Генуе, вместе с Осоргиным и кучей местных студентов и анархистов бродил ночами по богатым кварталам и эпатировал богачей петардами и пением революционных песен. Однако больше всего ему нравились чувствительные серенады под окнами1907.

В жаркие ночи на вилле «Мария» Лебединцев и Осоргин ложились спать прямо на садовых столах, и если заснуть не удавалось, то Лебединцев водил своего друга «по звездному миру, который знал не хуже, чем запутанные улочки Генуи и Рима». Мемуарист добавляет:

«Вся поэзия и вся красота, какая есть в мире, простирала над нами крылья, пока из темной пасти дверей нашей виллы не выходила чья-нибудь помятая бессонницей фигура:

— Вы всё мечтаете? Пойдемте лучше вниз; там фракция неспящих решила готовить „третий ужин“»1908.

Осоргин также рассказывает об итальянской девушке, которую любил его друг. Писатель, познакомившийся с ней уже после гибели Лебединцева, говорит: «Она вспомнила о нем с приязнью, но, как мне показалось, с меньшим чувством, чем заслуживала память погибшего. Она была простая девушка, из семьи средне-интеллигентной, зарабатывала на хлеб скрипкой в кинемо. Миловидна — и только. Впрочем, я никогда не знал сути их отношений»1909. Не эту ли девушку приняла полиция за русскую синьорину?

В отличие от всех прочих русских, живших тогда в Италии, за Лебединцевым — с середины февраля 1907 г. — установился полицейский надзор. На то имелись две причины. Во-первых, Лебединцев, прекрасно владея итальянским языком, сотрудничал в местных анархистских изданиях и выступал на итальянских анархистских собраниях. В результате итальянские власти стали воспринимать его не как русского радикала-эмигранта, а как итальянского революционера, хотя и иностранного происхождения1910.

А во-вторых, однажды Лебединцев приехал в какой-то маленький город, где в то время инкогнито находился итальянский король Виктор Эммануил II. Полиция заподозрила неладное и произвела у Лебединцева обыск — разумеется, безрезультатный. Но подозрения остались и послужили поводом для дальнейшего наблюдения. Тем более что в другой раз в Нерви одновременно с ним оказался один из русских великих князей, путешествовавший под чужой фамилией1911.

Сначала надзор был открытым и производил — особенно по сравнению с российским — смешное впечатление. За Лебединцевым повсюду, куда бы он ни шел, следовали два агента в штатском на расстоянии 20 саженей (более 40 м). Они дежурили возле его квартиры, садились с ним в трамвай и заходили в рестораны,

стояли у подъездов домов, когда Лебединцев заходил к знакомым1912. Все вокруг знали о наблюдении, и за филерами шли толпы мальчишек, объяснявших прохожим: «Вот там идет русский анархист, а это — полицейские агенты»1913.

Генуэзские газеты тоже не упускали Лебединцева из виду, регулярно сообщая, где он находится1914. В нескольких случаях ему удавалось обмануть приставленных к нему филеров и ускользнуть незаметно. Впрочем, со временем между ними установились хорошие и даже доверительные отношения. Приехав как-то раз на виллу Сори, Лебединцев, которому изрядно надоела слежка, сам подошел к агентам и сказал:

«Я сегодня останусь здесь ночевать. Идите спать, а завтра в одиннадцать я пойду в Нерви»1915.

Филеры просили его не подводить их, ибо «они люди семейные, а за неудачный надзор им убавляют жалование»1916. Они привели пример:

«Вы однажды ушли ночью третьим выходом из дома, где мы вас сторожили, и мы простояли всю ночь и следующий день. А потом оказалось, что вы в Генуе, и нам здорово досталось».

Лебединцев успокоил их:

«Уж если я говорю,

Лебединцев и агенты договорились, что он будет заранее предупреждать, в каком часу, когда и где они могут его встретить, а филеры со своей стороны перестанут ходить за ним по пятам. Достигнутые договоренности соблюдались безукоризненно1918.

10 марта 1907 г. в газете «Аванти» появилось следующее письмо, подписанное «Кирилл, социалист-революционер»:

«Дорогая „Аванти“, сегодня здесь, в Нерви, я стал свидетелем волнительной сценки: две гвардии сотрудников общественной безопасности совместно с неким человеком, облаченным

как буржуа, проводили осмотр пансионатов, где расположились русские эмигранты (их сейчас здесь много), и демонстрировали камердинерам фотографию одного нашего товарища, разыскиваемого по причине, о которой нетрудно догадаться. Они проявляли огромное усердие в этих поисках: задерживали любого, кто казался им подозрительным, и сравнивали его с изображением на фотографии... Всё это делается с предельной простотой. Ощущаешь, что находишься в России, где полицейские властвуют в полной свободе от любого „конституционного предрассудка“. Это прекрасный пример полицейского конституционного союза»1919.

В связи с этой публикацией депутат от Итальянской социалистической партии О. Моргари сделал запрос в Палате депутатов о полицейском преследовании Лебединцева, а 16 марта 1907 г. в «Аванти» вышла ехидная заметка под заголовком «Полицейский интернационал»1920.

Полиция была вынуждена сменить открытый надзор на тайный. Однако тайным он был только по названию — о нем знали все вокруг. Лебединцев — отчасти благодаря демонстративному вниманию полиции — приобрел в Италии, и в особенности на Ривьере, большую популярность и вызывал всеобщее сочувствие. Его повсюду предупреждали о действиях филеров1921. Осоргин вспоминал: «Когда он проходил местечком, то начальники полустанка, стрелочники, содержатели кабачков, мальчишки, завидев его живописную фигуру в черном плаще и широкой шляпе, предупредительно выходили навстречу и докладывали ему, что агент в сером пиджачке уже проехал вперед на велосипеде, а второго еще не было, вероятно, следует позади»1922.

Нельзя было допустить, чтобы его отъезд из Италии проследила полиция. Поэтому — по свидетельству Осоргина — Лебединцева на вилле Сори переделали из «живописного испанца в местечкового еврея»: надели ему старый котелок, «состряпали длинную козлиную бородку», на висках выпустили пейсы, подрумянили нос, «облагодетельствовали рыжими от морской воды ботинками».

Никем не узнанный, Лебединцев уехал в Рим, а оттуда перебрался в Париж1924. Через одного своего приятеля, жителя какого-то итальянского города, Лебединцев — как и обещал — послал извещение главе генуэзской полиции, что он выехал из Италии (вероятно, упомянув и о невиновности упустивших его агентов). При этом не отказал себе в шалости, назвав чиновника «начальником генуэзских шпиков»1925.

* * *

По приезде в Париж Лебединцев решил поселиться на Монмартре, т.е. в 18-м муниципальном округе — любимом месте жительства бедных французских художников и поэтов. Цены — в том числе и на жилье — были здесь самыми низкими в городе, и, кроме того, Лебединцев хотел быть подальше от всякой «буржуйности»1926. Жил уединенно и мало с кем общался из русских эмигрантов.

Юделевская, впервые увидевшая Лебединцева именно в это время, так передает свое впечатление: «Он был выше среднего роста (видимо, ошибка, все прочие мемуаристы пишут о невысоком росте. —Г. К.),и на вид ему можно было дать лет 29, хотя ему было всего 26 лет. Его красивое, интеллигентное лицо невольно приковывало к себе внимание; в его больших серо-синих глазах отражался целый мир. Во всём лице его было что-то наивно-детское, но под этой наивностью скрывалась большая духовная сила...»

Мемуаристка добавляет: «Впоследствии <...> я убедилась, что это был один из тех редких высоконравственных людей, одно

присутствие которых как бы возвышает окружающих. Он так хорошо знал психологию людей, их достоинства и недостатки, что умел подходить к каждому и как бы отдавать ему часть своего я»1927.

Лебединцев имел в Париже заработок от литературных занятий, получая пять франков в день. Из них он откладывал себе суммы для поездки в Россию. Лебединцев снял комнату, за которую платил 20 франков в месяц. Но затем решил, что это слишком дорого, и перебрался на мансарду. Жилище было настолько крохотным, что до потолка можно было достать рукой.

В целях экономии Лебединцев сам стирал свое белье. Экономил он и на еде, находя ее «излишней роскошью» и уменьшив до предела свои потребности. Из-за недостатка воздуха в комнате и постоянного недоедания у него нередко болела голова1928. Однако Лебединцев такой жизнью не тяготился и порой говорил: «Зато никакой буржуй не может испытывать такого наслаждения от еды, как я»1929.

В конце мая 1907 г. Лебединцев получил письмо от матери, полное упреков. Она, в частности, утверждала — сын забавляется, «изнуряя себя непосильной работой с целым рядом ненужных комбинаций», не видит, «какой ценой покупается благоденствие всех окружающих».

В своем ответном послании от 31 мая 1907 г. Лебединцев позволяет себе высказать непривычно резкие, но откровенные вещи: «Теперь у нас вкусы и взгляды различны: ты осталась ребенком, а я, если и зашел, может быть, слишком далеко и смотрю шире тебя на вещи, то неужели меня следует упрекать за это? Ведь не моя в том вина, что я не вижу удовлетворения в устройстве своей жизни „как все“, для чего ценою самого дорогого в жизни, бесконечно более дорогого, чем сама жизнь, — ценою свободы — нужно купить нечто совершенно бесценное (это слово тут явно упомянуто в значении „не имеющее никакой цены“. -Г. К.)для меня - материальные удобства...»

Далее он заявляет: «Теперь, когда я живу в комнатке на чердаке, в которой не больше двух кубических саженей (около

4 м3. —Г. К.),когда я ем в кабачке вместе с чистильщиком сапог и пользуюсь меню, во всяком случае, не более роскошным, чем он,я вполне счастлив, потому что я свободен, абсолютно свободен, и дышу свободным воздухом, в котором деятельно и быстро происходит работа, чтобы поставить жизнь человечества на тот путь, который уведет его от этого жалкого состояния, в котором оно теперь».

Письмо заканчивается словами, что о своих делах он расскажет в другой раз, «потому что устал и болит голова»1930.

Несмотря на более чем

В свободное время Лебединцев посещал знаменитый парижский Салон. После одного из визитов, 27 июня 1907 г., он написал отцу: «...Теперь еще открыл несколько чудных вещей, а что касается старых — то еще в большем от них восторге — в особенности „Манон“ и еще одна маленькая картинка-портрет: художница с открытой слегка грудью и с серыми большими глазами. Около часу простоял перед ней — удивительно глубины в глазах много, и от всех черт веет простотой и строгостью. А помнишь Ио с тучей-Юпитером? Какая поразительная гармония между силой-величием и хрупкой красотой, подчеркнутой бдаженством, по каждой линии-черточке Ио разлитой? <...> Эта вещь положительно гениальна!»4

Во второй половине июля наступило время отправляться на родину. Но вернуться в Россию Лебединцев запланировал не по собственному паспорту, а по подложному, как иностранец. Во время своего пребывания в Лигурии он познакомился с Марио Кальвино (1875-1951), которого Риццини рекомендовал ему

как своего друга. Уроженец Сан-Ремо и житель Порто Маурицио, выпускник сельскохозяйственного факультета Пизанского университета, сотрудник местной газеты «Иль Лаворо», профессор М. Кальвино1932, по позднейшему свидетельству его сына, известного итальянского писателя Итало Кальвино, «происходил из антиклерикальной семьи масонов и республиканцев-мадзинистов и в юности был анархистом-кропоткинцем»1933. Они быстро нашли общий язык с Лебединцевым и стали друзьями. У Кальвино имелся заграничный паспорт для поездки в Россию, выданный ему российским консульством в Генуе еще 30 сентября 1906 г. Чтобы въехать в Россию по этому паспорту, его требовалось завизировать. Лебединцев попросил Кальвино, чтобы тот сделал это и передал паспорт ему. 16 июля 1907 г. виза в паспорте была проставлена1934. Паспорт был передан Лебединцеву, и тот выехал в Петербург с документами на имя Марио Кальвино.

Проезжая через Берлин, Лебединцев в послании к Юделевской поделился своим настроением: «Чувствую себя отлично, может быть, как никогда, - равновесие на душе полное»1935. Вскоре он благополучно прибыл в столицу Российской империи.

Трудно сказать, был ли уже у Лебединцева, когда он решил въехать в Россию по иностранному паспорту, готовый план взрыва в Государственном Совете. Такому предположению противоречит тот факт, что он, кажется, заранее не озаботился приобретением журналистского прикрытия. Лишь в сентябре или октябре он отправил в Рим письмо Пардо, в котором сообщил, что решил заняться журналистикой, и просил устроить его в какую-нибудь газету под именем Марио Кальвино. «Подобное выступление под чужим именем меня не удивило, — писал позднее Пардо в своих показаниях, — потому что я знал об условиях, в которых в России находятся публицисты с прогрессивными взглядами — такими, какие были у Лебединцева»1936. Об афере с паспортом Пардо осведомлен не был. Он обратился к редактору римской газеты «Ла Вита» Луиджи Лоди, которому «положительно охарактеризовал Марио Кальвино как итальянского газетчика, проживающего

в Петербурге, и прекрасного знатока русского языка», и убедил его зачислить его во внештатные корреспонденты. По свидетельству Пардо, Лоди был доволен работой Кальвино1937. Помимо этого, Лебединцев устроился также корреспондентом миланской газеты «Иль Темпо», но когда и каким образом это произошло, из опубликованных материалов заключить невозможно.

***

О внешней стороне жизни Лебединцева в июле-декабре 1907 г. — о его вступлении в ЛБО, плане взрыва в Государственном Совете, поездке по этому поводу в Париж в октябре и ликвидации дела с Советом — мы подробно рассказывали выше. Здесь же остановимся на других аспектах биографии Лебединцева в эти месяцы, а также на его взглядах на проблемы террора и личность Азефа.

Прежде всего стоит отметить, что помимо множества других талантов Лебединцев обладал незаурядными актерскими способностями. Роль итальянского корреспондента настолько вошла в его плоть и кровь, что — за одним-единственным исключением — никто даже из близко знавших Лебединцева людей не признавал в синьоре Кальвино своего хорошего знакомого.

Каким образом это достигалось?

Во-первых, Лебединцев сильно переменился внешне. Он теперь выглядел одетым с иголочки, без поэтической шевелюры и бороды — с эспаньолкой, вылощенный, хлыщеватый, с лихо закрученными усами1938 (таков он на фотографии, которая публикуется в нашей книге). Новый образ не был ему внутренне близок и, оказавшись в октябре 1907 г. в Париже, Лебединцев признался Юделевской: «Как я рад сбросить эту маску и эти хомуты <...> которые меня так стесняют»1939.

Во-вторых, Лебединцев до такой степени контролировал каждую деталь своего поведения — жесты, интонацию, манеру говорить по-русски с настоящим итальянским акцентом1940, что казалось — он действительно стал другим человеком. Яркую

иллюстрацию всего этого дает Жаботинский, приводя воспоминания журналиста А. А. Полякова, их общего друга, учившегося вместе с ними в Одесской Ришельевской гимназии.

Дальнейшее опишем словами самого Полякова:

«Я его окликнул — он не обернулся. Я пошел его догонять: никаких сомнений быть не могло, другой такой походки в России не было. Он остановился — и опять я увидел перед собою лицо совершенно чужое, явно заграничное, с нафабренными усами и под цилиндром.

— Всева, что за маскарад?

Он оглянулся — на улице никого не было — и сказал почти шепотом:

— Если ты узнал меня, я пропал. Но до сих пор никто не догадался.

Я его успокоил: много ли в Петербурге людей, которые провели с ним восемь лет (тут небрежность: Лебединцев учился в гимназии семь лет.— Г. К.)на одной скамье?»1944

Юделевский, пересказывая — тоже со слов Полякова — этот эпизод, добавляет следующее. Лебединцев объяснил: личность его законспирирована, поскольку он работает для революции, и ему крайне неприятно и досадно, что его могут узнать. Поляков успокоил друга, заверив, что опознал его главным образом по походке. Потом он свел его как бы случайно с их общим товарищем

по гимназии, и тот, пробыв с Лебединцевым довольно долго, не узнал его. Конспиратор был в восторге1945.

Через несколько дней Поляков встретил Лебединцева ночью в ресторане «Вена». Он

Поляков подытоживает свое впечатление: «В жизни я такого лицедейства не видел. <...> Это был не грим, а просто какое-то перевоплощение, не только продуманное до микроскопических мелочей, но и усвоенное до того, что впиталось в саму натуру»1946.

По всей видимости, тогда же Лебединцев познакомился и с Леонидом Андреевым. Впрочем, историк Л. М. Васильева пишет, что по легендам, циркулировавшим в Пулковской обсерватории, их первая встреча произошла еще в первой половине 1905 г.1947 Однако доказательств этого нет. А вот относительно осени 1907 — начала 1908 г. есть сообщение хорошо информированного Зильберштейна об их контактах друг с другом1948. Современный биограф Андреева Н. С. Скороход предполагает, что знакомство могло состояться через И. Н. Денисевича (отца второй жены писателя), друга Лебединцева1949.

Так или иначе, Лебединцев не раз встречался с Андреевым на его даче в Финляндии, а может быть, и в Петербурге. Кроме того, он давал уроки итальянского его второй жене — А. И. Денисевич. Вероятно, писатель знал и то, что перед ним русский, а не итальянец. И во время продолжительных бесед Андреев смог оценить ум и личные качества Лебединцева, что не могло не сказаться

Как-то раз, беседуя с Поляковым, Лебединцев заговорил о Государственном Совете. Тоном мужика, увидевшего сочную, но не вспаханную полосу черноземной земли, произнес со вздохом:

Поляков заметил, что это было бы жаль:

Лебединцев ответил:

«Что же поделать, если так нужно?»1951

Вновь жестокая бравада. Но помня, как вел себя впоследствии Лебединцев при аресте, имея на руках сверток со снарядом большой мощности, мы вправе предположить, что и в Совете он, наверное, попытался бы подойти как можно ближе к министерской ложе и бросить бомбу прицельно в направлении Столыпина.

О том, насколько Лебединцев привязался к товарищам по ЛБО, уже писалось ранее. Напомним, что он с большим чувством отзывался о Рогозинниковой, ценил добрую, теплую атмосферу, царившую в отряде, уважал революционную убежденность молодых боевиков и их готовность к самопожертвованию. К этому стоит добавить, что Лебединцев очень высоко ставил Трауберга — и как организатора, и как человека.

По выражению Юделевских, Лебединцев «неудержимо рвался в бой» и только в нем «находил счастье и отраду»1952. Своему другу Моргари он писал осенью 1907 г.: «С поля битвы шлю Вам сердечный привет»1953. Самого себя, как и почти все члены отряда, Лебединцев считал обреченным на смерть. Он полагал, что если ему каким-то чудом удастся спастись при одном террористическом предприятии, то лишь для того, чтобы заняться

новым делом и погибнуть уже на нем. Лебединцев также иногда высказывал мысль, что организация спасения террористов может даже оказаться помехой для задуманного акта, так как будет отвлекать мысль от главной цели — его успешного осуществления. О своей смерти Лебединцев говорил совершенно спокойно как о вопросе решенном. Единственное, что его пугало, — это гибель «при деле неудачном»1954 — и, по иронии судьбы, так потом и случилось.

Человек с немалым жизненным опытом и связями, умный, яркий, образованный, хладнокровный, рассудительный, талантливый, инициативный, энергичный, храбрый — Лебединцев естественным образом выдвинулся на место преемника Карла.

Однако в характере Лебединцева имелось одно чрезвычайно существенное отличие от первого главы отряда. Трауберг был в состоянии посылать людей на смерть, сохраняя не только нравственную цельность, но и нечто более важное — уважение и любовь членов ЛБО. А у Лебединцева не было этой твердости: он психологически не мог отдавать приказы о террористических актах и лично в них не участвовать.

Юделевская еще в октябре 1907 г. в Париже заявила Лебединцеву, что он по своим качествам способен стать руководителем боевой структуры. Лебединцев отреагировал такими словами: «Лучше самому умереть, чем других посылать на смерть»1955. И впоследствии он погиб именно потому, что не смог, будучи командиром, остаться в стороне от организованного им предприятия. 23 января 1908 г., незадолго до запланированного акта, Лебединцев писал Юделевским следующие строки: «Я не могу и не хочу предоставить самим себе тех, которые неразлучно связаны со мной. Я не хочу оставить их действовать одних. Пусть это бессмысленно, я готов это признать; но я предпочитаю действовать бессмысленно, но быть вместе с ними»1956.

Это настроение явилось одной из двух причин, почему Лебединцев так недолго возглавлял ЛБО. Второй причиной был Азеф, с которым он даже ни разу не встречался. О том, как относился к нему Лебединцев, сохранились противоречивые отзывы.

Юделевский с давних пор не любил Азефа, находя его «человеком невысокого интеллектуального уровня, с жестоким сердцем и сухою душою». Однако о связях Азефа с охранкой Юделевский вплоть до 1908 г. ничего не подозревал1957. Свое мнение об Азефе Юделевский неоднократно высказывал Лебединцеву в 1907 г., в том числе и во время его октябрьского приезда в Париж1958.

Бурцев в показаниях эсеровской комиссии по делу Азефа от 25 мая 1910 г. и в мемуарах 1923 г. сообщает, что в декабре 1907 г. в Выборге он виделся с новым главой ЛБО и поведал ему, что считает Азефа полицейским агентом.

Согласно показаниям 1910 г., Лебединцев ответил: «Ничего не могу вам сказать, может быть, вы и правы, но тут что-то очень странное и непонятное». Бурцев попросил Лебединцева не поддерживать связь ни с самим Азефом, ни с теми, кто имеет с ним какие-либо сношения. Лебединцев дал Бурцеву такое обещание1959.

Воспоминания Бурцева 1923 г. не противоречат его свидетельствам 1910 г., лишь немного дополняя их. Лебединцев, пишет Бурцев, «не отрицал основательности моего обвинения», и они решили вместе заняться дальнейшим изучением личности Азефа. Но больше им повидаться не удалось из-за отъезда Бурцева заграницу

Впоследствии, однако, Лебединцев руководил отрядом, чью деятельность в ЦК курировал именно Азеф, и нигде и никому — ни до, ни после ареста — не высказывал ни малейших подозрений в адрес своего куратора1961.

Может, однако, возникнуть предположение, что Лебединцев ни разу не встретился с Азефом именно из-за предупреждения Бурцева. Это не так. Чернов говорит, что один раз эта встреча уже была назначена и Распутина передала Лебединцеву все данные о ее условиях и месте проведения. Но Азеф не приехал вовремя

в Петербург. При этом Чернов ссылается на сообщение самой Распутиной1962.

Жаботинский также приводит рассказ Полякова об одной его беседе с Лебединцевым, происходившей в промежутке от начала сентября до конца декабря 1907 г., т.е. когда план взрыва в Государственном Совете рассматривался всерьез. Вслед за разговором об «апельсине», царских министрах и «академической» группе Поляков заметил:

«— Смотри, Всева, не засыпься.

Он засмеялся:

— Не засыплюсь. Мы теперь работаем с человеком, который, по-моему, просто гений. Всё ему удается. Комар носу не подточит».

«Потом я, — добавляет Поляков, — узнал, что гения этого звали Азеф...»1963

Возможно ли свести все эти данные воедино? Как и в сюжете «Трауберг — Азеф — Бурцев», остается два предположения. Первое: новый глава ЛБО, допуская вероятность правоты Бурцева, всё же не решился поднять вопрос об измене одного из лидеров ПСР. Второе: Бурцев преувеличил и, может быть, даже слегка присочинил степень лояльности Лебединцева к своим обвинениям в адрес Азефа.

Сведения, сообщаемые Поляковым и Черновым, делают более вероятным второй вариант. В любом случае, Лебединцев не стал исключением из длинного списка людей, обманутых и преданных великим авантюристом.

4.2. Анна Распутина

Анна Михайловна Распутина (урожденная Шулятикова) была в ЛБО явлением не менее уникальным, чем Лебединцев. Во-первых, она вступила в отряд в очень зрелом возрасте — неполных 33 лет1964, и юношеское бунтарство вместе с жаждой красивой героической смерти явно не могли быть ее душевными двигателями. Во-вторых, Распутина была матерью двух дочерей, которым не исполнилось еще и десяти лет, и уход такой женщины в террор не имел аналогов среди боевых структур ПСР центрального значения.

Судя по воспоминаниям Ю. М. Зубелевич, Распутина пользовалась в ЛБО значительным авторитетом — в особенности моральным. Ее называли совестью отряда1965. После ареста Трауберга, в «лебединцевский» период (декабрь 1907 — начало февраля 1908 г.), именно с нею чаще всего встречались члены ЦК ПСР1966. При Лебединцеве она была вторым человеком в ЛБО — подобно Фельдману при Карле в ноябре 1906 — июле 1907 г.

Анна Шулятикова родилась 6 декабря 1874 г. в селе Новое Усолье (ныне — город Усолье) Соликамского уезда Пермской губернии1967. По социальному происхождению — мещанка1968. Ее отец — Михаил Иванович Шулятиков (1845-1893) имел довольно неординарную и полную неожиданных поворотов биографию. Родившийся в г. Глазове Вятской губернии, он по окончании

гимназии в 1862 г. уехал в Казань, где поступил на физико-математический факультет местного университета. Тогда же примкнул к революционному движению и принял некоторое участие в т.н. Казанском заговоре 1863 г.1969

Казанским заговором называется попытка поднять военнокрестьянское восстание в Поволжье весной 1863 г., предпринятая по соглашению между руководителями польского повстанческого движения и отдельными членами первой «Земли и воли» — революционной организации, существовавшей в 1862-1864 гг. Поляки изготовили подложный царский манифест, призывавший к немедленному вооруженному выступлению. Землевольцы распространяли свои прокламации, в том числе и среди крестьян — с призывом к захвату помещичьих земель и созданию органов революционной власти на местах.

Один из руководителей «заговора» М. А. Черняк в марте 1863 г. обсуждал с казанскими землевольцами план захвата Казани, но большинство его не поддержало. Планы заговорщиков были нарушены многочисленными арестами. 6 июня 1864 г. были расстреляны четыре видных участника «заговора», а И октября 1865 г. — Черняк. Остальным задержанным грозила многолетняя каторга, но 17 мая 1867 г. Александр 11 прекратил дело, и все арестованные были освобождены — правда, под надзор полиции1970.

Шулятикова задержали с революционными прокламациями в Глазове еще 17 марта 1863 г. Четыре года он пробыл в заключении в Казани, а по прекращении дела был выслан в свой родной город под гласный полицейский надзор. В Глазове Шулятиков становится секретарем местной земской управы и, будучи очень деловым и энергичным человеком, играет в ней немалую роль. Однако своим независимым поведением и критикой транспортных привилегий глазовских чиновников он вызывает недовольство вятского губернатора. По просьбе последнего в 1870 г. министр внутренних дел А. Е. Тимашев (бывший казанский генерал-губернатор, который в 1864 г. утвердил решение о расстреле четырех участников Казанского заговора) выслал Шулятикова в Олонецкую губернию.

По каким-то причинам тот до места ссылки не доехал, оказавшись — видимо, с разрешения властей — в Пермской губернии. Там он жил в различных местах и работал в страховых организациях. К 1878 г. Шулятиков служил инспектором по речному страхованию Северного страхового общества. Еще в начале 1870-х гг. он женился на Александре Кузьминичне (ее девичья фамилия предположительно — Прозоровская, умерла в 1916 г.). Помимо Анны, у них было еще двое детей: Владимир (1872-1912) — известный литературный критик марксистского на правления (полемизировавший с ним Плеханов произвел от её фамилии термин «шулятиковщина», активно использовавшийся в советской официальной философии как синоним «вульгарного социологизма») — и Ольга (впоследствии по мужу — Кравцова, 1876-1961)1971. Сведениями о личности А. К. Шулятиковой - т. е. о ее биографии до замужества, взглядах, духовном облике — мы не располагаем.

В 1877 г. Шулятиков сблизился с начинающим предпринимателем Н. В. Мешковым1972, сделавшись его компаньоном. Они открывают собственное дело, арендовав пароход и зарабатывая грузовыми перевозками. Несколько позже Мешков станет миллионером, одним из самых богатых людей Урала. Одновременно он благотворитель и филантроп, спасший Пермскую губернию от голода 1891-1892 гг., а также общественный деятель, на деньги которого основан Пермский университет. Еще одна сторона его деятельности — покровительство, вплоть до финансовой помощи, революционным партиям на уральской земле, причем как эсерам, так и социал-демократам. Биограф Мешкова Р. И. Рабинович полагает, что оппозиционность к власти и симпатии к революционному движению возникли у него под влиянием его компаньона1973. Об этом же

В 1878 г. Шулятиков с семьей перебирается в Пермь, а в 1882 г. — в Москву. Он оставляет предпринимательство, но продолжает работу в Северном страховом обществе, став начальником его транспортного отдела1974. Шулятиков зарабатывает очень много,

получая, например, в 1893 г. 4200 рублей годового жалования1975. Кроме того, в 1884 г. он вступает в Императорское общество для содействия русскому торговому мореходству и принимает в нем самое деятельное участие, являясь с 1886 г. членом правления1976.

Казалось бы, такая жизнь была очень далека от революционных настроений его юности. Однако это впечатление обманчиво. Согласно документам семьи, Шулятиков заявлял в узком кругу: «Надо стремиться занимать определенное общественное положение, чтобы, пользуясь влиянием и располагая финансовыми средствами, способствовать развитию демократического и революционного движения в России». Вполне возможно, что своим детям он с ранних лет прививал оппозиционные и даже революционные воззрения.

13 ноября 1893 г. Шулятиков скоропостижно скончался в Москве1977. После этого Мешков, многим ему обязанный, вплоть до революционных событий 1917 г. материально помогал его вдове и детям1978.

* * *

О ранних годах Анны Шулятиковой известно мало. Она училась в 4-й московской женской гимназии, которую окончила в июне 1892 г. с серебряной медалью. В августе 1892 г. поступила на Бестужевские курсы в Петербурге. Училась на историко-филологическом отделении, которое успешно окончила в июне 1896 г.1979

За четыре месяца до окончания курсов, в феврале 1896 г., Шулятикова примыкает к серьезной революционной структуре — Группе народовольцев1980.

Что это была за группа, каковы были ее цели, кто ее возглавлял и чем занимались ее члены? Расскажем об этом вкратце.

Группа народовольцев (в дальнейшем — Группа) возникла осенью 1891 г. в Петербурге. В нее вошли М. С. Александров (позднее

известный под псевдонимом Ольминский), его жена Е. М. Александрова, В. И. Браудо, А. А. Ергин, Б. Л. Зотов, Н. Л. Мещеряков, А. А. Федулов, А. Ю. Фейт, Л. К. Чермак. Большинство членов Группы разделяло идейные установки «Народной воли», сформулированные в двух ее программных документах1981.

Первый из них — программа Исполнительного комитета, принятая в декабре 1879 г.

Согласно ей, главной задачей «Народной воли» было свержение самодержавия и передача власти Учредительному собранию, избранному на основе всеобщего избирательного права. Выдвигалась и собственно народовольческая программа, которую народовольцы собирались пропагандировать до политического переворота, во время избирательной агитации и позднее защищать в Учредительном собрании. Ключевыми ее пунктами были: 1) постоянное народное представительство, имеющее полную власть в вопросах общегосударственного характера; 2) широкое местное самоуправление; 3) полная свобода совести, слова, печати, собраний, ассоциаций и избирательной агитации; 4) ликвидация собственности на землю и передача ее в заведование общинам и пользование крестьянам; 5) система мер, передающих в руки рабочих коллективов все заводы и фабрики1982.

Впрочем, последний пункт, судя по комментариям многих видных народовольцев (А. Д. Михайлова, А. И. Желябова, Л. А. Тихомирова, В. Н. Фигнер), отодвигался ими на второй план или даже вообще игнорировался, затмеваемый более важной для них аграрной проблематикой1983.

Второй документ — принятая весной 1880 г. инструкция «Подготовительная работа партии», где конкретизировались средства для достижения главной цели «Народной воли». Основным

из них считалось организованное «Народной волей» победное восстание в крупных городах. Для его подготовки планировалось:

1) создание Центральной организации, способной начать восстание;

2) создание провинциальных (местных) организаций, способных поддержать восстание;

3) обеспечение восстанию поддержки городских рабочих;

4) привлечение на свою сторону армии или парализация ее деятельности;

5) обеспечение содействия интеллигенции;

6) привлечение на свою сторону общественного мнения Европы путем объективного информирования о ситуации в России и о целях и деятельности «Народной воли».

Кроме того, накануне выступления предполагалось осуществить серию террористических актов в отношении наиболее влиятельных чиновников, что должно было вызвать панику в правительстве и привести к дезорганизации власти1984.

Нетрудно заметить, что практически все основные моменты программных документов «Народной воли» предвосхищали ключевые программные положения ПСР.

У Группы имелись две подпольные типографии — в Петербурге и в Боровичском уезде Новгородской губернии. В них в 1892-1893 гг. был напечатан ряд нелегальных изданий, в том числе два «Летучих листка». В этих «Листках» в целом проводилась народовольческая линия1986, но с некоторым уклоном влево от классического народовольчества. Так, в №2 заявлялось, что Временное правительство углубит революцию, предпримет «решительные, проникнутые резким антикапиталистическим духом» меры, чтобы «не дать попустительства буржуазным проискам»1987, что вызывает законный вопрос о том, насколько свободными

явились бы выборы в Учредительное собрание и получило ли бы оно всю полноту власти. Впрочем, в №3 «Летучего листка» (апрель 1895 г.) в примечании редакции к одной из статей пояснялось: в № 2 имелась в виду лишь энергичная агитация Временного правительства «в пользу желательных социальных реформ», а вовсе не «декретирование сверху»1988.

Вообще в Группе с самого начала не было полной идейной солидарности, и многие ее члены испытали сильное влияние марксизма1989. Впоследствии эта тенденция еще более усилилась.

Специального руководящего органа — наподобие Исполнительного комитета «Народной воли» или ЦК ПСР — у Группы не было. Ее работу координировали два центральных кружка — «интеллигентский», действовавший среди студенчества, и «рабочий», ведавший деятельностью народовольческих рабочих кружков на промышленных предприятиях Петербурга1990.

В апреле и июне 1894 г. почти всех членов Группы первого состава арестовали. Однако ее история на этом не закончилась. Три видных деятеля Группы — Браудо, Ергин и Фейт — остались на свободе, а обе ее типографии не были раскрыты полицией. Кроме того, Федулова в декабре 1894 г. за недостатком улик выпустили из тюрьмы1991.

Осенью 1894 г. Группа была восстановлена. Ведущую роль в ней стали играть Ергин, Федулов и два новых члена - Е. А. Прейс и А. С. Белевский1992.

Видными деятелями возрожденной Группы также были Браудо, Фейт и новые члены — Л. В. Ергина (жена Ергина), Л. М. Книпович, П. Ф. Куделли, П. Н. Лепешинский, В. В. Леонович, А. М. Прокофьев, В. П. Приютов, Н. Е. Смирнов, А. С.

Практическая деятельность Группы по-прежнему сосредоточивалась в двух центральных кружках. В 1895-1896 гг. Группа тесно сотрудничала с петербургским Союзом борьбы за освобождение рабочего класса — крупнейшей социал-демократической организацией столицы. Члены этих организаций вместе действовали среди рабочих, совместно готовили одну из стачек. С февраля 1895 г. в Петербурге вновь начала работать подпольная типография, где были напечатаны два новых «Летучих листка» и различные издания Группы. Там же печатались и некоторые документы Союза борьбы за освобождение рабочего класса. В конце апреля 1896 г. типография из предосторожности была перенесена в Лахту — дачный поселок под Петербургом1.

Взгляды членов Группы в 1895-1896 гг. еще сильнее расходятся между собой, чем в 1891-1894 гг. В частности, Федулов и Прейс были убежденными народовольцами с ярко выраженными симпатиями к террору. А Белевский, напротив, был противником террора и во многом склонялся к марксистской точке зрения по социально-экономическим вопросам. Супруги Ергины тоже отчасти тяготели к социал-демократии1993. Вся эта разноголосица отразилась и в двух последних «Листках». В №3 (апрель 1895 г.),

Моськина Н. В.Народовольцы 90-х годов XIX века. С. 72,76-88, 117-123;Юрьев Б. И.Группа народовольцев. С. 645-646;Куделли П.Народовольцы на перепутье. С. 7, 9-10, 21-27;Шаповалов А.На пути к марксизму. Записки рабочего-революционера. С. 65-70, 77, 8283, 86-87, 91-94; Обзоры важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях империи по государственным преступлениям за 1895 и 1896 гг. С. 129-156.

редактированном Федуловым и Прейс, еще явно преобладают народовольческо-террористическая струя1. А затем мнение Белевского берет верх. В №4 (декабрь 1895 г.), где основные статьи написаны им самим, уже нет призывов к террору, а общая направленность — скорее марксистская, чем народническая2.

Никакой единой позиции в Группе так и не было выработано до конца ее существования. Впоследствии члены Группы, которые продолжали участвовать в революционном движении, примкнули к разным партиям, причем большая часть — к социал-демократам, в том числе супруги Александровы, Браудо, Мещеряков, Книпович, Куделли, Лепешинский, Шаповалов (все, кроме Александровой и Браудо, — большевики). Но были и те, кто ушел к эсерам, — супруги Ергины, Леонович, Фейт, Чермак и Шулятикова3.

К февралю 1896 г., когда Шулятикова вступила в Группу, та снова начала нести потери: в марте 1895 г. задержали Браудо а в декабре того же года — Ергина4. Поздней весной 1896 г. уехав в Швейцарию Федулов5.

Шулятикова попала в Группу благодаря Прейс, которую немного знала по Бестужевским курсам6. Шулятикова взялась

Куделли П.Народовольцы на перепутье. С. 19, 100-101, 121-129.

Там же. С. 130-134,140-148.

Моськина Н. В.Народовольцы 90-х годов XIX века. С. 127-128;Юрьев Б. И.Группа народовольцев. С. 646.

Куделли П.Народовольцы на перепутье. С. 7-8;Смирнов Н. Е.Черты из жизни Лахтинской типографии. С. 202; Обзоры важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях империи по государственным преступлениям за 1895 и 1896 гг. С. 139,146,151.

Деятельность Шулятиковой в Группе освещается по следующим источникам: 1) показания ее самой от 24 декабря 1896 г. (ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1896. Д. 257. Т. 3. Л. 67-67об.), 4,6,13 февраля и 1 декабря 1897 г. (Там же. Л. 331-342, 371-372об.), 1 декабря 1897 г. (ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1897. Д. 92. Т. 1. Л. 289-289об.); 2) откровенные показания Прейс (ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1896. Д. 257. Т. 3. Л. 315-316) и Прокофьева (Там же. Л. 5), относящиеся к концу 1896 г.; 3) материалы наружного наблюдения за Шулятиковой в апреле-сентябре 1896 г. (Там же. Л. 272-276а об.); 4) письмо Департамента полиции начальнику Петербургского ГЖУ от 28 марта 1897 г. (ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1897. Д. 92. Т. 1. Л. 18-20об.); 5) Материалы обзоров важнейших дознаний за 1896-1897 гг., составленные Департаментом полиции (Обзоры важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях империи по государственным преступлениям за 1895 и 1896 гг. С. 150, 153-154, 156; Обзор важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях за 1897 год. С. 1-2); 6) воспоминания Куделли и Смирнова, относящиеся к 1920-м гг.(Куделли П.Народовольцы на перепутье. С. 11, 21, 28;Смирнов Н. Е.Черты из жизни Лахтинской типографии. С. 190, 206-207); 7) полумемуарная-полуисследовательская работа бывшего старшего помощника делопроизводителя Департамента полиции Л. П. Меньщикова о политическом сыске(Меньщиков Л. П.Охрана и революция. Ч. 1. С. 282-283, 286, 288-289, 291,418); 8) диссертация Н. В. Моськиной(Моськина Н. В.Народовольцы 90-х годов XIX века. С. 75-76, 90-93, 251).

помочь ей в распространении нелегальных изданий, когда — в конце января или в начале февраля 1896 г. — повстречалась с ней на квартире одной знакомой.

Вскоре Шулятикова стала ближайшим доверенным лицом Прейс. Шулятикова не только распространяла запрещенную литературу, но и содействовала приобретению заграничной «нелегальщины». служила посредником в передаче конспиративной переписки Прейс. переписывала статьи, предназначавшиеся для печатания в типографии. На квартире у Шулятиковой был устроен книжный склад. Однако в целом ее роль в Группе была скорее техническая, подсобная, а не ключевая.

Благодаря информации, полученной от полицейского агента М. И. Гуровича, за многими членами Группы с февраля 1896 г. установилось плотное наблюдение, в результате чего охранке удалось выследить Лахтинскую типографию и практически всю организацию. 24 июня 1896 г. полиция произвела массовые аресты в нескольких городах. Среди задержанных оказались лидеры Группы — Белевский и Прейс, а также Книпович, Приютов, Смирнов и Фейт.

воззвание, где объявлялось о продолжении деятельности Группы, но оно не было выпущено. Предполагая, что ее скоро арестуют, Шулятикова посвятила во все народовольческие дела М. Ф. Ветрову, вошедшую тогда в Группу, а также Е. А. Дьяконову и В. П. Махновца как лиц, способных помочь ее возрождению.

* * *

О личности Шулятиковой в этот период материалов почти нет. Зубелевич, много общавшаяся с нею осенью 1907 г., сообщает: «Когда она была молоденькой, ее за милый характер звали птичкой щебетуньей. Такой же приветливой для всех, милой оставалась она и до конца жизни»1994.

У Шулятиковой был жених — уже упоминавшийся Махновец1995, ставший впоследствии под псевдонимом Акимов известным меньшевиком. Познакомилась она с ним «в зиму 1895 г.»1996, т.е., видимо, где-то в конце этого года. Детали их отношений неизвестны, однако, будучи в тюрьме, Шулятикова 14 декабря 1897 г. обращалась со следующим прошением к прокурору Петербургской судебной палаты:

«Прошу

отправят в Восточную Сибирь, и мне очень тяжело уехать, даже не простившись с моим женихом, с которым я не виделась уже более года и не увижусь еще несколько лет»1997.

Ходатайство было послано в Департамент полиции, который 26 декабря 1897 г. признал его «не подлежащим удовлетворению»1998. Возможно, что Шулятикова и Махновец-Акимов никогда больше и не встречались, ибо всего лишь через месяц-два Шулятикова всей душой полюбила другого человека — И. С. Распутина.

Мятущийся и не до конца сформировавшийся характер Шулятиковой очень выпукло проявляется в документах следствия. Во время первого допроса 24 декабря 1896 г. она не признает свою принадлежность к Группе, но соглашается с тем, что виновна в хранении и распространении нелегальных изданий1999. Показания от 4, 6 и 13 февраля 1897 г. являются предельно откровенными — Шулятикова не только признает свое участие в Группе, но подробно рассказывает обо всём и обо всех, с кем имела дело, умалчивая лишь о роли Махновца2000. А в показаниях от 10 февраля 1897 г.2001 она снова повторяет то, что говорила 24 декабря 1896 г.

При этом в ее объяснениях в феврале 1897 г. не содержится никакого раскаяния. Однако 2 июля 1897 г. Шулятикова направляет письмо товарищу прокурора Петербургской судебной палаты А. Е. Кичину, где заявляет:

«Я более не революционерка и не боюсь в этом признаться. Я рискую потерять всех своих друзей и любовь моего жениха; но я не принадлежу к людям, для которых всего дороже „нас возвышающий обман“, и не могу поддерживать форму, раз содержание исчезло безвозвратно.

Я прошу Вас верить в чистоту моих побуждений. Если б я имела в виду смягчить свое наказание притворным раскаянием, мне бы надо было заявить о нем раньше, а не теперь, когда моя участь, собственно говоря, уже решена. Ведь искренность моих слов Вам докажет моя последующая жизнь: мы с Вами более не встретимся»2002.

Через несколько дней (дата на письме неясна) Шулятикова вновь пишет Кичину:

«Сила, более могущественная, чем моя личная воля, заставляет меня отказаться от своих слов — я ни на одну минуту не переставала быть народовольцем, и надо думать,не изменю своих убеждений никогда»1.

31 июля 1897 г. Шулятикова посылает Кичину третье письмо, где объясняет:

«...В силу некоторых соображений мне надо было возможно скорее начать свою легализацию; средством я выбрала фиктивное ренегатство, а первым шагом — письмо к Вам о перемене моих взглядов. <...> Потери революционного имени я не боялась и не боюсь, т[ак] к[ак] хорошо знаю, что это нисколько мне не помешает; кроме того, я могу его легко восстановить. Людей я всегда найду, а надзор полиции меня не может особенно смущать: неужели же мне не справиться с провинциальной полицией, если я справилась со столичной? <...> Мое отречение, за которым не может теперь последовать скорое фактическое доказательство его фиктивности, кладет пятно на имя Группы, а этого я не желаю»2003.

Вся эта история фиктивного раскаяния не отличалась продуманностью. И если бы Шулятикова не дала этой затее задний ход, восстановить свое революционное имя, да еще при откровенных показаниях, было бы для нее абсолютно невозможно. С подобной историей другого человека — ее будущего мужа Распутина — ей очень скоро предстояло столкнуться.

В общем, оказавшись в заключении, Шулятикова ведет себя не так, как подобало бы убежденной народоволке: дает откровенные показания и едва удерживается от раскаяния — хотя бы и притворного. С учетом ее дальнейшей биографии объяснить всё это можно лишь тем, что она еще не до конца сформировалась как личность и не закалилась как революционерка.

Вполне может быть, что на нее сильно повлияло и поведение ее подруги Прейс, давшей после ареста пространные показания о Группе2004. Возможно также, что на психику Шулятиковой оказало влияние самоубийство Ветровой, привлеченной в Группу именно

ею. 8 февраля 1897 г. в Трубецком бастионе Петропавловской крепости Ветрова облила себя керосином из лампы для освещения камеры и подожгла, а 12 февраля скончалась в тюремной больнице от сильнейших ожогов2005.

Шулятикова содержалась в Петропавловской крепости с 23 декабря 1896 г. по 19 февраля 1897 г., а затем — до 8 января 1898 г. — в ДПЗ2006. Власти не стали доводить дело о Группе до суда и разрешили его в административном порядке. Согласно Высочайшему повелению от 18 ноября 1897 г. Шулятикова высылалась под гласный надзор полиции в Восточную Сибирь на пять лет2007.

8 января 1898 г. Шулятикова покинула Петербург и пошла по этапу в Восточную Сибирь. Иркутский генерал-губернатор А. Д. Горемыкин 19 января 1898 г. назначил ей местом ссылки Верхоянский округ Якутской области. 17 мая 1898 г. она вместе с еще одним ссыльным — И. С. Распутиным прибыла в Александровскую пересыльную тюрьму, находившуюся в селе Александровском Иркутской губернии. На следующий день они обратились к Горемыкину с просьбой разрешить им обвенчаться и затем совместно отправиться туда, куда водворят Распутина. 31 мая в связи с болезнью Распутина жених и невеста в новом обращении к генерал-губернатору попросили ускорить их отправку из тюрьмы.

17 июня начальника тюрьмы известили, что Горемыкин не видит препятствий к браку Распутина и Шулятиковой. 18 июня они в общей партии покинули Александровскую тюрьму и отправились в Якутскую область. В тот же день генерал-губернатор заменил место водворения Шулятиковой на г. Олёкминск Якутской области. 5 августа партия ссыльных прибыла в Якутск. 19 августа Распутин и Шулятикова обвенчались, и Анна приняла фамилию мужа. Еще накануне этого события Горемыкин удовлетворил ее просьбу о совместном с Распутиным месте проживания

в ссылке, каковым было назначено село Нижнеколымск Якутской области. В середине сентября 1898 г. супруги уже находились в Нижнеколымске2008.

Кем был избранник Шулятиковой, за что он получил свое наказание и при каких обстоятельствах они познакомились?

Иван Спиридонович Распутин родился в селе Мехонское Шадринского уезда Пермской губернии в 1869 г. Происходил из богатой крестьянской семьи: отец имел двухэтажный дом, большой земельный надел и к тому же занимался торговлей. Иван окончил сельское училище, потом Тобольскую гимназию. В разное время учился в Томском, Казанском и Московском университетах на

В студенческие годы пришел к мысли, что жить «узким личным интересом невозможно» и «целью жизни надо поставить вопрос о голодных и раздетых». Затем проникся народовольческими идеями и сделался сторонником политического террора2010. В начале 1895 г. создал в Москве кружок, ставивший целью убийство Николая II во время его ожидавшегося приезда во вторую столицу. Помимо самого Распутина, членами кружка были Т. М. Акимова, В. Д. Бахарев, М. И. Егоров, С. Д. Кролевец и А. О. Павелко-Поволоцкий. Бахарев, будучи неплохим химиком, сконструировал два метательных снаряда. Их даже испытали в пустынном месте, но они показались слабыми, и работу над созданием новых, более сильных бомб решено было продолжить.

Власти изначально знали обо всех замыслах Распутина и его соратников, поскольку новоиспеченные террористы тесно сотрудничали с полицейским агентом 3. Ф. Гернгросс (впоследствии более известной по фамилии будущего мужа — Жученко). С марта 1895 г. за группой велось плотное наблюдение, и, когда все ее связи удалось выявить, полиция приступила к масштабным арестам. 4 мая 1895 г. Распутин, члены его кружка и все лица, сколько-нибудь с ними связанные, были задержаны. Находясь в тюрьме, Распутин и Акимова, не отрекаясь от своих взглядов, дали достаточно откровенные

показания, признавшись в подготовке террористического акта против императора2011. Стоит также добавить, что Распутин состоял с Акимовой в гражданском браке и она имела от него дочь2012.

Несмотря на всю серьезность дела, оно было решено в административном порядке. 14 февраля 1896 г. по Высочайшему повелению Распутин был приговорен к одиночному тюремному заключению на пять лет с последующей высылкой в отдаленные места Якутской области на десять лет. Тюремное заключение и последующая высылка в Восточную Сибирь на разные сроки явились наказанием и для всех остальных членов группы (кроме Бахарева, умершего в тюрьме от тифа)2013.

Почему власти не пошли на судебный процесс с почти неизбежной многолетней каторгой для подсудимых? Думается, что возможными причинами здесь были не соображения гуманности, а нежелание начинать царствование нового монарха громким делом о приготовлениях к его убийству, а также сбережение ценного агента — Гернгросс. Она получила небольшое наказание — пять лет ссылки под гласный надзор полиции в Закавказье2014. В случае же процесса ее надо было либо отправлять на каторгу за тесное сотрудничество с террористами, либо прямо или косвенно раскрывать как агента, чего жандармы не могли допустить.

Тюремное заключение Распутин с апреля 1896 г. отбывал в Петропавловской крепости, откуда в 1897 г. подал Николаю II прошение о помиловании. После этого его участь была немного смягчена: 27 ноября 1897 г. император распорядился освободить Распутина из тюрьмы и немедленно выслать в Якутскую область на 10 лет2015. Акимова не простила мужу «подаванчества»

Шулятикова и Распутин познакомились по дороге в Восточную Сибирь: их отправляли одним этапом. Шулятикова, слышавшая о нем и до этого хорошие отзывы как о сильном и волевом революционере, практически сразу же в него влюбилась. Он ни от кого не скрывал, что подал прошение о помиловании, и объяснял свои мотивы. Шедшие с ним по этапу не приняли этих объяснений. Одна Шулятикова полностью оправдывала действия Распутина, заявляя, что разделяет его точку зрения2017. Напомним, что и сама она совсем недавно едва не поступила подобным же образом, с трудом удержавшись от притворного раскаяния.

Всё это в будущем грозило немалыми сложностями в отношениях молодых супругов с колонией политических ссыльных Якутской области.

* * *

Якутская ссылка была очень тяжела по своим условиям. В конце 1890-х гг. примерно двадцать «политиков» жили в центре Колымского округа Якутской области — г. Среднеколымске. Среди них были супруги Ергины и Акимова2018. Город представлял собою около сотни юрт и домиков, разбросанных в беспорядке на берегу Колымы и одного из ее притоков. В Среднеколымске не ездили на телегах и вообще не знали колеса, не ели никаких фруктов, не видели в глаза свиней, овец, коз и даже кошек, а также и домашних птиц — кур, уток, гусей. Из домашних животных были только собаки, лошади и коровы.

Большинство домов не имело стеклянных рам, и ссыльные употребляли для окон отмытые фотографические пластины, которыми очень дорожили. Сами же жители с этой целью часто

использовали большие квадратные куски льда, которые нередко таяли.

Отапливались дома камельками, т.е. небольшими каминами, сделанными из жердей, смазанных глиной, а иногда из необожженных кирпичей. Стены домов, изготовленные из тонких лиственничных бревен, зимой промерзали насквозь. Температура в комнате не поднималась выше нуля. Люди вставали поздно, неохотно выползая из-под одеяла. Затем шли топить камелек, пристраиваясь как можно ближе к огню и терпеливо ожидая, пока комната хоть немного прогреется2019.

Потом начиналась утренняя трапеза. Ссыльный социал-демократ Г. В. Цыперович, проживший в Среднеколымске девять лет — с 1896 по 1905 г., — описывает: «Противный кирпичный чай, напоминающий какую-то бурду; не менее противный, крошащийся в руках ржаной хлеб и лишь изредка кусок якутского масла или кусок копченой рыбы — вот обычное меню нашего внутреннего завтрака»2020.

Обед чаще всего тоже был скуден — суп и кусок вареного мяса или рыбы. Значительную часть дня занимали хозяйственные работы — уборка комнаты, отскабливание льдин, которые появлялись за ночь, заготовка дров, очистка двора от снега, принесение воды из проруби. День зимой длился не более трех-четырех часов, и поэтому всё надо было сделать очень быстро2021.

Ссыльные так и не создали коммуну или артель для приготовления пищи, хотя предпринимали такие попытки несколько раз. Поэтому каждый вел свое индивидуальное хозяйство. Однако через какое-то время появилась другая артель, вернее — что-то вроде потребительского кооператива для закупки продуктов, во главе которого встал Цыперович. Благодаря его предприимчивости люди не голодали, поскольку на кооперативные деньги (отчасти в долг) закупались мясо, рыба, рис, черный хлеб и мука2022.

Ссыльные получали от казны небольшую сумму на проживание. На каждого человека выдавалось 18 рублей в месяц. А затем ситуация ухудшилась: жены ссыльных были лишены своего пособия, поскольку их приравняли к добровольно следующим

за своими мужьями. В частности, на семейную пару Ергиных выделялось всего 19 рублей 16 копеек в месяц (т.е. на Л. В. Ергину добавляли только 1 рубль 16 копеек).

Давать уроки строжайше запрещалось: власти боялись вредного влияния политических ссыльных на население. Особенно следили за этим местные священники, изощрявшиеся в писании доносов. В результате народ в Колымском округе был почти поголовно неграмотным, а ссыльные лишались возможности неплохого заработка.

Некоторые всё же находили возможность зарабатывать. Бывший штурман дальнего плавания И. М. Калашников занялся добычей рыбы и завел целое хозяйство с рыболовными принадлежностями и собаками. Ергин месил ногами глину, лепил кирпичи и, высушив их, складывал из них камельки и печи по заказу местных жителей2023.

Двое ссыльных с медицинским образованием, врач С. И. Мицкевич (социал-демократ, впоследствии большевик) и Акимов (акушерка), работали по специальности. До приезда Мицкевич в округе восемь лет не было ни одного врача, а имелся лишь фельдшер, страдавший периодическими запоями. Мицкевич сумел заставить работать этого фельдшера и обучил фельдшерскому делу Акимову и еще одного бывшего ссыльного, оставшегося в Среднеколымске. Жена одного из ссыльных, окончившая когда-то в Петербурге фельдшерские курсы, стала помощницей Мицкевича2024.

Вечером жизнь политических ссыльных несколько оживлялась. Они ходили друг к другу в гости, водили беседы, пили чай, играли в шахматы, пели песни, иногда устраивали вечеринки. Впрочем, всё это повторялось изо дня в день, из года в год с одними и теми же людьми, и со временем делалось слишком обыденным и скучным2025.

Центром жизни политической ссылки в Среднеколымске была довольно неплохая библиотека, располагавшаяся в просторном двухкомнатном доме. В ней к концу 1890-х гг. имелось более двух тысяч (позднее — свыше трех тысяч) книг по различным отраслям знания, художественная литература, журналы, газеты. Первым библиотекарем был польский социалист Л. Ф. Янович — бывший узник Шлиссельбургской крепости, по амнистии

сосланный в 1896 г. в Среднеколымск. Потом библиотекой заведовал Ергин2026.

Разумеется, журналы и газеты никогда не были свежими: из европейской части России почта шла в Колымский округ много месяцев и приходила только восемь-десять раз в год. Она вообще играла в жизни ссыльных огромную роль2027. По выражению Цы-перовича, они фактически жили «от почты к почте», «приурочивая свою жизнь к этому великому событию»2028. Только через почту ссыльные получали книги, журналы, газеты, письма и посылки от родных, узнавали уже устаревшие примерно на полгода новости. Это была единственная связь ссыльных с внешним миром2029.

Немудрено, что не все выдерживали такое существование. За 1899-1902 гг. трое ссыльных покончили жизнь самоубийством — Г. Э. Гуковский, И. М. Калашников и Л. Ф. Янович2030. Наибольший резонанс вызвала смерть Калашникова, застрелившегося 26 июля 1900 г. Причиной случившегося стало то, что один из чиновников местной полиции, земский заседатель Колымского окружного полицейского управления В. К. Иванов оскорбил и жестоко избил его. Через месяц с небольшим, 4 сентября 1900 г., этот заседатель был смертельно ранен Ергиным из охотничьего ружья: тот исполнил решение об убийстве Иванова, принятое большинством среднеколымской колонии ссыльных2031.

Арестованный Ергин и сами ссыльные настаивали на том, что убийство не было предумышленным, а совершено в состоянии аффекта. Издававшаяся в Иркутске газета «Восточное обозрение», главным редактором которой был бывший народоволец И. И. Попов, в ярких красках описывала самодурство и жестокосердие Иванова. Попов рассказал об обстоятельствах дела относительно либеральному иркутскому генерал-губернатору А. И. Пантелееву,

сменившему в 1899 г. Горемыкина. Пантелеев дал указание судить Ергина гражданским, а не военным судом. При посредничестве Короленко были собраны деньги на адвоката, которым стал П. Н. Переверзев. Выступая на суде, состоявшемся в Якутске 2 апреля 1902 г., он сделал акцент на жестокости Иванова и настаивал на непредумышленности его убийства. Суд согласился с доводами защитника, и Ергин получил всего лишь четыре года арестантских рот2032.

Разумеется, ситуация с погодой, жильем, почтой, книгами и возможностью заработка в Нижнеколымске была еще хуже, чем в столице Колымского округа. А содержание для Распутиных от казны было очень скудным — видимо, таким же, как и у Ергиных в Среднеколымске. К тому же 18 июня 1899 г. у Распутиных родилась дочь Екатерина2034. Естественно, это увеличило материальные и бытовые проблемы супругов. Вероятно, имели место и полицейские придирки, ведь свирепый заседатель Иванов жил именно в этом селе. А он по любому поводу кричал, ругался и нередко занимался рукоприкладством2035.

крайнего Севера — вырастить картофель величиной с грецкий орех. Но всё равно условия жизни Распутиных были тяжелыми. К тому же они были единственными политическими ссыльными в Нижнеколымске2036.

Их положение усугублялось еще и тем, что за подачу прошения о помиловании политические ссыльные (по крайней мере, большинство из них) бойкотировали Распутина. Поскольку Шулятикова отказалась осудить его и вышла за него замуж, бойкот распространился и на нее. Во время родов им никто не помогал — Распутин сам принимал их у жены2037.

Мать Распутиной А. К. Шулятикова в середине января 1901 г. подала прошение Николаю II о смягчении участи Анны, где заявляла: «Сплошная ночь в течение нескольких месяцев, холод, отсутствие надлежащей пищи, крайняя скудость содержания обусловили развитие у моей дочери цинги»2038.

Еще ранее, 10 апреля 1900 г., Распутина была осмотрена приехавшим в Нижнеколымск Мицкевичем, который, выполняя долг врача, нарушил бойкот семьи Распутиных. Он вынес следующее заключение: «...Распутина страдает цингой в тяжелой форме. Для лечения ей необходимо переехать в такую местность, где бы можно в обилии доставать свежие овощи и климат которой был бы более мягкий; этим условиям мог бы удовлетворить Олёкминский округ Якутской области».

Прилагая данный акт медицинского осмотра, Распутин уже на следующий день обратился с прошением к якутскому губернатору с просьбой походатайствовать перед иркутским начальством о том, чтобы перевести его вместе с женой в Олёкминск либо отправить туда одну Распутину с ребенком.

Дело рассматривалось долго. 31 августа 1900 г. якутский губернатор отослал письмо Пантелееву с изложением прошения Распутина, где сообщил, что не видит препятствий к удовлетворению его ходатайства.

Пантелеев в ответном послании к якутскому губернатору от 23 октября 1900 г. также признал возможным удовлетворить прошение Распутина, но всё же ввиду серьезного характера его преступления счел нужным запросить мнение Департамента

полиции. А полицейское ведомство дважды подряд - 4 и 18 ноября 1900 г. — отказало Распутину в совместном с женой переводе в Олёкминск,

Далее по каким-то непонятным бюрократическим причинам ситуация снова зависла. Тогда Александра Кузьминична и подала прошение на имя императора. Она писала:

«Зная, что моя и ее семья не могут перенести пребывание в Нижнеколымске до конца срока ссылки ее мужа и что дальнейшее пребывание там равносильно смерти, я в крайне безвыходном положении, желая спасти мою дочь от верной гибели, прибегаю к Вашему Императорскому Величеству Монарху Милосердному и молю не о полном помиловании, а молю лишь о малой доле милосердия и справедливости, молю всемогущим своим словом повелеть перевести моего зятя до истечения срока ссылки в одну из более южных и более благоприятных в климатическом отношении местностей Сибири, где бы жизнь не была неизбежной смертью и где бы моя дочь и ее ребенок могли бы найти надлежащую медицинскую помощь...»2

Ходатайство А. К. Шулятиковой было оставлено без последствий, а Департамент полиции еще раз подтвердил свою прежнюю резолюцию2040. Однако потом всё опять почему-то затянулось, и только через год после разрешения властей, 7 ноября 1901 г., Распутина, будучи уже беременна вторым ребенком, отбыла вместе с дочерью из Нижнеколымска в Олёкминск.

30 декабря Распутина прибыла в Якутск. Оттуда 8 января 1902 г. она обратилась к якутскому губернатору с просьбой разрешить ей остаться в Якутске до окончания срока ее ссылки 18 ноября 1902 г. Свое ходатайство она мотивировала плохим состоянием здоровья. Якутский губернатор удовлетворил ее просьбу, и она оставалась в Якутске еще больше года — до конца мая 1903 г. Здесь 13 июля 1902 г. она родила вторую дочь — Наталью2039. Согласно последующему не датированному отзыву якутского губернатора, за время жизни в городе Распутина «ни в чем предосудительном не замечалась и занималась лишь воспитанием своих малолетних детей»2041.

Таким образом, Распутина в первые несколько лет пребывания в ссылке сполна испытала на себе всё бессердечие и жестокость российского государства, и только в последний год к ней всё же проявили некоторое милосердие. Думается, что впоследствии Распутина вполне могла сказать о себе словами Цыперовича: «То, что пришлось мне перенести в заполярной тюрьме, наложило известный отпечаток на всё мое существо, отпечаток неизгладимый <...> И до сих пор я не могу вспомнить без чувства злобы о том крае <...> и о тех людях, которые послали меня в эту мертвую ледяную тюрьму»2042.

Столкнулась Распутина и с другой, не менее отвратительной жестокостью — революционной среды в лице большей части политических ссыльных. Тут можно было озлобиться на весь мир — не только на власть, но и на революцию и вообще на всех людей. Именно это произошло с самим Распутиным, который, вернувшись после амнистии октября 1905 г. из Нижнеколымска к себе на родину — в село Мехонское, отошел от революции и производил впечатление озлобленного и недоброго человека. А Распутина всё-таки сумела сохранить в себе добрые чувства к людям и веру в грядущее изменение России к лучшему2043.

* * *

Через месяц с небольшим по окончании срока ссылки Распутиной — 23 декабря 1902 г. — Особое совещание при МВД постановило: «воспретить Распутиной <...> жительство в столицах и столичных губерниях в течение пяти лет, считая срок с 18 ноября 1902 года»2044. Ожидая парохода, Распутина прожила в Якутске еще полгода после указанной даты. Наконец 26 мая 1903 г. она с детьми навсегда покинула Якутск. С 28 июня 1903 г. Распутина поселилась в имении Ново-Никольское Малоярославецкого уезда Калужской губернии, принадлежавшем ее родственнику И. П. Чарушникову. Заработка у нее там не было, средства к существованию присылала мать2045.

За Распутиной осуществлялся негласный полицейский надзор. Калужский губернатор 17 июня 1904 г. сообщал в Департамент полиции: «...Образ жизни Распутина ведет уединенно и держит себя скромно, воспитывая своих детей, местного знакомства ни с кем не ведет <...> Дурного влияния на окружающее население со стороны Распутиной не замечается»2046.

Более интересный отзыв дал 7 июля 1904 г. начальник Калужского ГЖУ: «Распутина - крайне неразговорчивая женщина, горда, а при сношении с лицами, состоящими на коронной службе, держит себя формально и без предъявления надлежащих бумаг или оснований того или иного требования никаких ответов не дает. Дурного влияния Анны Распутиной на окружающее население не наблюдалось»2047.

Еще раньше, 29 марта 1904 г., Распутина отправила ходатайство министру внутренних дел В. К. Плеве со следующей просьбой: «...Разрешить мне жительство в Москве и Московской губернии, чтобы я могла собственным трудом прокормить себя и детей и в случае болезни или другого несчастья иметь бы около себя близких родных людей»2048.

Напомним, что вся семья Шулятиковых еще с 1882 г. жила в Москве.

Несмотря на относительно лояльные отзывы о Распутиной калужских властей, управление московского генерал-губернатора 21 августа 1904 г. выступило за отклонение ее ходатайства. Основания: политическая неблагонадежность ее родственников — брата, сестры и самого хозяина имения в Ново-Никольском — Чарушникова; весьма серьезная преступная деятельность Распутиной в прошлом и сомнение в ее благонадежности в настоящем, так как она, «не выражая ныне ни малейшего раскаяния», «едва ли могла отрешиться от своих преступных убеждений»2046. В результате прошение Распутиной было 2 сентября 1904 г. оставлено без последствий2049.

В ожидании ответа Распутина вернулась в Ново-Никольское и, взяв с собой заболевшую дочь, повезла ее в Москву для лечения. По приезде 22 сентября она подала московскому генерал-губернатору великому князю Сергею Александровичу ходатайство о разрешении жить в Москве с больной дочерью. Однако по настоянию полиции ей пришлось в тот же вечер покинуть Москву2052.

Казалось бы, с этого момента имя Распутиной должно было навсегда исчезнуть из истории революционного движения. Мать двоих маленьких детей, желавшая прежде всего прокормить их честным трудом, в принципе не могла сделаться активной революционеркой и тем более террористкой. Возможно, она и сама так думала в то время. Однако всё сложилось иначе.

В 1905 г. у Распутиной постепенно вызревает мысль вернуть-ся к активному участию в революции. Препятствие здесь было только одно — дети.

Юлия Зубелевич, много общавшаяся с Распутиной осенью 1907 г., свидетельствует о том, что она любила детей «так горячо, как не всякая мать умеет любить». Еще со времен ссылки они были для

Распутина не могла удержаться от слез, вспоминая о детях. Особенно много рассказывала о младшей дочери — «голубоглазой, кудрявой, беленькой девочке», «вспоминала ее голос, интонацию его, когда девочка подходила к плачущей матери и, обняв ее ручонками, нежно ласкалась и говорила: „Мамочка, миленькая, хорошенькая, золотенькая, моя славненькая, славненькая... Ты не будешь плакать, хорошо? Не будешь, не будешь?“ <...> Она взбиралась к ней на колени, вытирала ручонками слезы и не успокаивалась до тех пор, пока мать не улыбалась в ответ»2056.

Летом 1907 г. (в конце июля или в августе), уходя на террористический акт, не состоявшийся по независимым от ЛБО причинам, Распутина со слезами на глазах скажет Траубергу: «Поцелуй от меня детей моих, я очень люблю их, скажи им, что мамаша о них думала, стоя на табуретке с петлей на шее»2057. Акуратер пишет: «Я видел ее письмо, которое она оставила Т[раубергу], когда поехала в Петербург. Там было о детях, о последнем поцелуе им, о том, как сильно она их любит, но с чувством радости и счастья идет на смерть, чтобы ее дети могли жить в светлой и свободной стране, чтобы они никогда не познали стыда рабства и ужасного человеческого унижения и бесправия»2058.

Нужны были очень веские основания, чтобы отдать — даже в самые лучшие руки — столь обожаемых дочерей. Распутина говорила Зубелевич: «Я сознаю <...> что мать имеет право пожертвовать детьми только ради большого дела». К тому же, по наблюдению

мемуаристки, в Распутиной уже «не было порыва энтузиазма, свойственного молодости», и второй раз она шла в революцию не по увлечению, а по глубокому убеждению2059.

Впрочем, представляется, что эмоциональная составляющая всё равно играла решающую роль в новом повороте ее судьбы. Так, Распутина находилась в Петербурге в день Кровавого воскресенья 9 января 1905 г., и происшедшее могло произвести на нее очень сильное впечатление. Тяжелые годы заполярной ссылки тоже требовали отмщения. Образ погибшей подруги — Ветровой, — которую сама Распутина вовлекла в революционный водоворот и за гибель которой несла определенную моральную ответственность, наверняка стучал в ее сердце. Наконец, воспоминания о проявленной в 1897 г. слабости, следствием которой явились откровенные показания и едва не случившееся притворное раскаяние, могли стимулировать желание на сей раз пойти до конца в своем революционном протесте.

К 1905 г. Распутина уже совсем не была той юной увлекающейся девушкой с несформировавшимся характером, какой она предстала перед жандармами в 1896-1897 гг. Она прошла через многие тяжелейшие испытания, и ее воля закалилась в этих невзгодах. Ольга Кравцова — сестра Распутиной — такими словами нарисовала ее образ в 1905-1908 гг.: «Смелая, решительная, не признающая сделок и компромиссов с установленными для себя принципами революционной совести и бесповоротно отдающая этим принципам самое дорогое, личное: детей, семью, в том числе и свою собственную жизнь»2060.

Летом 1907 г. в Москву, когда там находилась Распутина, приехал из Мехонского и ее муж. Перед его приездом рассматривался вариант, что он хоть на какое-то время возьмет девочек к себе. Однако, пробыв в Москве всего лишь день, Распутин не проявил никакого интереса к собственным детям. Он также сообщил, что желает официально развестись с женой. Это было последнее их свидание2061, и после него и сама Распутина захотела развода. По этому поводу она обращалась в Петербурге к своему хорошему знакомому — адвокату А. А. Леонтьеву2062, но развод так и не был оформлен вплоть до ее гибели.

Деятельность Распутиной в ПСР с осени 1905 по лето 1907 г. почти не освещена источниками. Есть смутные сведения, что она в основном занималась организационной работой в петербургских эсеровских легальных газетах — «Сыне отечества» (середина ноября — начало декабря 1905 г.), «Мысли» (20 июня — 6 июля 1906 г.) и, возможно, каких-то других печатных органах2064. Юделевский даже считал ее близкой к ЦК ПСР2065, что, конечно же, явное преувеличение. Позднее — по-видимому, в конце 1906 — первой половине 1907 г. — она по каким-то причинам целых полгода жила под чужим именем в полном одиночестве. Невозможность видеться с товарищами (и, разумеется, с собственными детьми), тревожное ожидание событий дались ей очень тяжело2066.

А затем Распутина вступила в ЛБО. Она имела в отряде некоторую свободу, проживала то в Финляндии, то в Петербурге и — по крайней мере один раз — ездила к детям в Москву. В столице она появлялась в различных литературных кружках и часто

заходила к Мешкову, жившему тогда в Петербурге. Миллионер и террористка находились в самых дружеских отношениях2067. При этом уже во второй половине лета 1907 г. Распутина, как мы писали, была террористом-исполнителем одного из неудавшихся актов (скорее всего — попытки покушения на Щегловитова). И во всех делах ЛБО сентября-октября 1907 г. она играла ключевую и важную роль.

* * *

Все мемуаристы, встречавшиеся с Распутиной в 1905-1908 гг., в сходных выражениях описывают ее внешность и впечатление от общения с нею.

«...Маленькая, тщедушная, на вид очень скромная. <...> Неправильного очертания лицо ее очень худо — впалые щеки, больные, но не на выкате глаза. <...> В этих глазах светится так много любви, теплоты, ласки, доброты <...> во всём выражении ее лица так много интеллигентности и ума»2068.

Л. А. Леонтьева (жена А. А. Леонтьева):

«Небольшого роста, очень симпатичная, блондинка, гладко причесанная, всегда неизменно в черном платье с белым воротником, Распутина производила впечатление совершенно отрешенного от жизни человека. Александр Александрович [Леонтьев] называл ее „обреченная“. Действительно, печать обреченности лежала на всей ее фигуре, сказывалась в манере говорить, в манере слушать, даже в манере воспринимать окружающее»2069.

Юлия Зубелевич:

«Глаза ее <...> были ясными, лучистыми, с тихой радостью смотрели на Божий свет и этим выражением очень ее молодили. <...> Она была очень бледная, очень слабая. Иногда удивлялись, откуда у нее берутся и нравственные, и физические силы переносить всё. Она как-то созналась, что сил у нее совсем нет, что только огромный нравственный подъем дает ей возможность держаться на

Зубелевич оставила наиболее подробное описание личности Распутиной, ее манеры поведения, взглядов, отношения к людям и к делу.

Главная черта Распутиной, по Зубелевич, — чрезвычайно трепетное отношение к теме насилия, смерти и вообще моральным проблемам. «Совесть отряда», она, уйдя в террор, продолжала рефлексировать и мучиться вопросом о праве убивать. Как боевик Распутина всегда старалась по мере возможности избегать жертв среди посторонней публики, в особенности детей. Был случай, когда Распутина могла убить врага, но рядом оказались дети, и она отказалась от покушения2070.

Распутина всегда восставала и против шуток на тему смерти, популярных в отряде. Хотя они были вполне безобидны и просто снимали психологическое напряжение боевиков, ей не нравился сам факт ерничанья по этому поводу2071.

Распутина совершенно не терпела легкости и поверхностности в моральных вопросах, «с горечью отмечала, что молодежь недостаточно бережно и внимательно относится к родительски чувствам». Она была внимательной даже и «к врагам своим (впрочем, мемуаристка не конкретизирует это утверждение)2072.

Другая характерная черта Распутиной — развитое чувство долга, неумолимая твердость в проведении в жизнь своих убеждений.

Об этом в ранее приведенном фрагменте писала ее сестра, но воспоминания Зубелевич более выразительны: «Тяжелая судьба, перенесенные страдания только углубили ее, закалили в ней то, что было в ней хорошего; нежные девичьи мечтания окрепли и стали реальными, твердыми, порой жестокими принципами. Но она сумела сохранить много юного в своем любящем сердце. Долг ей рисовался порой в виде сурового, тяжелого дела, но он всегда оставался для нее мужественным, лучшим другом, ревниво оберегающим истое сокровище ее души, всегда братски протягивающим руку помощи, когда тяжело становилось по пути вверх и вперед, когда сердце человека просило отдыха; долг вел ее на вершины человеческого духа». От общения с Распутиной у Зубелевич оставалось «такое ощущение, будто пришла она, подняла меня под самые облака и, поднявшись до нее, я с ней вместе полетела». Мемуаристка добавляет: «Эта ясность, сознательное

отношение к своему делу, к тому, что ее ждет, — действовало за-разительно, и на душе становилось ясно и легко»2073.

По словам Зубелевич, «она грезила о своем [смертном] часе — без радостного волнения, не как невеста, а как вдохновенный закаленный борец, со сдержанным нетерпением ожидающий своей очереди сделать нужное и важное. И чем ближе придвигался ее час, тем больше она прояснялась и тихо сияла, и вся была такая тихая, любящая, спокойная <...> Здесь была решена величайшая проблема, занимающая многих ученых людей, — как сделать смерть нестрашной»2074.

Еще одна черта характера Распутиной, выделяемая Зубелевич, — это доброта в сочетании с развитым эстетическим чувством и полным отсутствием самомнения и честолюбия — качества, далеко не всегда присущие натурам такого типа, как Распутина, моралистам и людям долга. «Много юношеского, чистого, поэтичного оыло в отношении к делу у этой женщины. Скромная, тихая, она чуждалась всяких похвал, возвеличений. Ей при жизни было неприятно думать, что ее будут прославлять после смерти...»2075 Незадолго до ареста Распутина, приехав в Выборг, попросила Чернова, чтобы о ней и ее товарищах не писали никаких воспоминаний и некрологов. Распутина и другие члены ЛБО хотели пойти на смерть рядовыми безымянными солдатами революции и ПСР2076.

Зубелевич посчитала себя не вправе исполнить эту просьбу. Мемуаристка пишет: «...Сама она в свете большой идеи была ясная и трогательно прекрасная, и всё прекрасное было родственно ее духу. Васса любила красоту форм и духа. Поэтому у них в домике было так уютно, поэтому она так любила цветы, и в людях ее всегда занимали светлые стороны; на них она останавливала свое внимание с любовью; и с человеком, в кот[ором] она открывала черты, роднящие его с ее идеалом духовной красоты, у нее устанавливались теплые отношения. „Мы сестры по духу“, — говорила она тогда»2077.

Пообщавшись с кем-то несколько часов, Распутина произнесла: «У вас глаза раненые». Это выражение было очень характерно для нее. По словам Зубелевич, «из мелких черт, ускользавших от внимания других, для Вассы складывался цельный поэтический образ». Зубелевич подытоживает: «В ее обществе на душе становилось чисто и тихо»2078.

И еще об одном важном факте следует сказать: Распутина в отряде нашла свое личное счастье. Ее избранником стал член ЛБО С. Г. Баранов. Последние несколько месяцев жизни она находилась с ним в гражданском браке2079. О личности Баранова мы будем рассказывать в следующей главе, а здесь сообщим лишь одно: Распутину и ее гражданского мужа повесили вместе — 17 февраля 1908 г. в 6 часов 20 минут утра в Лисьем Носу2080.

4.3. Боевики, уцелевшие после ареста А. Д. Трауберга

К концу ноября 1907 г. в ЛБО помимо Лебединцева и Распутиной входили неоднократно упоминавшиеся Л. С. Синегуб, Л. А. Стуре, Е. Н. Лебедева, С. Г. Баранов, а также некий человек, проживавший по паспорту А. Ф. Смирнова (подлинное его имя так и осталось невыясненным), — мы перечисляем этих лиц в том порядке. в каком они вступили в отряд. О Синегубе уже подробно говорилось выше, а об остальных расскажем то, что нам известно.

Лидия Стуре

Лидия Августовна Стуре родилась 27 января 1885 г. в г. Проскурове (ныне — Хмельницкий) Проскуровского уезда Подольской губернии2081. Дворянка, дочь подполковника Августа Ивановича Стуре и его жены Елизаветы Николаевны2082. Лидия была не единственным ребенком в семье: у нее имелась старшая сестра2083.

Когда Стуре еще не исполнилось и восьми лет, ее семья переехала в г. Двинск (ныне — Даугавпилс) Двинского уезда Витебской

губернии. Там они жили в собственном доме, но вообще ее родители были люди небогатые2084.

В возрасте восьми лет девочка пошла в приготовительный класс при Двинской женской гимназии и, по всей видимости, училась там два года. Гимназия не пришлась ей по вкусу: гордая, непоседливая, резкая, прямая, импульсивная, свободолюбивая, она не сошлась ни с ученицами, ни с учителями, ни с начальством. Ученицы считали, что Стуре задирает нос и слишком

В институте Стуре первоначально всё нравилось. Она была довольна и учителями, и классными дамами. С другими институтками у нее установились отличные отношения, появились подруги Однажды институт посетила вдовствующая императрица Марш Фёдоровна (мать Николая II); запросто беседуя с девочками, она жаловалась на свою невестку, Александру Фёдоровну: дескать, та ее не любит и обижает. Стуре вспоминала о гостье с благоговением и говорила: «Вот как вырасту, <...> так непременно буду защищать Марию Фёдоровну»2087.

Стуре была одной из лучших учениц в классе, прекрасно рисовала2088 и хотела получить золотую медаль, чтобы по окончании института поступить в Академию художеств. Но ближе к концу

обучения она стала тяготиться институтским режимом. Раздражал ее надзор за институтками и особенно цензура их писем. Она не скрывала своего недовольства, и у нее начались конфликты с классными дамами. Из-за этого Стуре ставили низкие баллы за поведение, и она так и не получила желанную медаль2089.

Впоследствии родители Стуре обвиняли именно институт в революционных настроениях дочери, считая, что по недосмотру институтского начальства в нем распространялась нелегальная литература, толкнувшая ее в революцию2090. Вероятно, они ошибались и оппозиционный настрой Стуре в тот момент касался только руководства института, а не всего политического строя.

Окончив институт, Стуре решила продолжить свое образование на Бестужевских курсах2091. Ее отец, вышедший уже в отставку2092, не хотел давать ей на это разрешения, но потом всё же уступил2093, согласившись оплачивать ее обучение2094. В 1902 г. Стуре поступила на физико-математическое отделение курсов2095. Первый год она жила вместе с родителями, переехавшими временно в столицу, а затем еще полгода — только с матерью. С начала 1904 г. Стуре проживала самостоятельно.

Вначале Стуре занималась очень усердно и мало общалась с другими курсистками. Но когда родители уехали, она сблизилась с некоторыми из них, познакомилась и с несколькими студентами. Тогда же у нее возникла сильная неудовлетворенность жизнью. Она постоянно говорила Марусе, что занятия математикой ее не удовлетворяют и вообще ей чего-то не хватает — чего именно, сама определить не могла. Не хотела Стуре и работать в будущем учительницей (такое профессиональное поприще было обычным для окончивших курсы) и заявляла, что учится лишь для самой себя2096.

В конце 1903 — начале 1904 г. со Стуре через подругу своей сестры познакомился юрист В. И. Веножинский, человек крайне правых взглядов, впоследствии активный сторонник черносотенного Союза русского народа. Он дал Стуре такую характеристику:

«Лидия Стуре имела тогда на плечах целых 18 или 17 лет (в январе 1904 г. ей исполнилось 19 лет. —Г. К.),небольшую головку и весьма привлекательную наружность. Она была у нас раз 5-8 в течение зимнего сезона и на меня лично, да и на всех наших производила впечатление очень хорошенькой, даже красивой, но очень глупенькой барышни»2097.

Тут надо сделать оговорку, что для Веножинского все террористы-исполнители — «дурачки», «сумасшедшие Геростраты», «младенцы революции», а девушки-террористки — «истеричные»2098. Так что в оценке умственных способностей Стуре он мог быть крайне предвзят. Тем более что никто другой из знавших Стуре современников не делает даже намека на ее глупость. Не видно этого и по немногим оставшимся от нее документам.

Более важны те сведения, которые Веножинский сообщает о жизни и настроениях Стуре зимой 1903/04 г.: «Лидию довольно часто навещала ее мать, чтобы привезти ей деньги, необходимые для платы за лекции и за комнату, где ее дочка жила с подругами „по-студенчески“, — а главное, для того, чтобы посмотреть, каковы успехи ее Лидочки, держит ли она экзамены и не сбили ли ее с толку „разные там социалисты и студенты“».

27 января 1904 г., в день рождения Стуре, началась русско-японская война. И тогда произошло следующее: «...Лидия Стуре умоляла свою мать отпустить ее сестрой милосердия на Д[альний] Восток. <...> Я хорошо помню, как много потребовалось убеждений со стороны и матери ее, и подруг, чтобы остановить этот патриотический порыв и доказать ей бесцельность и опасность, при ее изнеженной натуре, даже одной поездки на Д[альний] Восток»2099.

Всё это хорошо показывает и крайне увлекающийся, самоотверженный характер Стуре, и то, насколько она еще была далека от революционных устремлений.

Ситуация изменилась после событий 9 января 1905 г. — Кровавого воскресенья. Кровь и людские трупы на улицах Петербурга сделали впечатлительную Стуре, как и другого члена

ЛБО — Е. А. Иванову, — революционеркой. Стуре наконец поняла, чего ей не хватает. Она завела связи с людьми из революционных партий и как-то сказала Марусе, с которой вместе жила, что сочувствует ПСР и хочет поближе познакомиться с ее программой. Потом добавила: «Так как эта партия очень конспиративная и члены ее должны скрываться, то я попрошу тебя уйти на сегодняшний вечер».

Маруся, конечно же, согласилась. На просьбы Маруси свести ее с эсерами и рекомендовать в ПСР Стуре ответила отказом, объяснив, что она и сама не входит в партию, а только изучает ее программу и ручаться может лишь за себя. Но однажды они встретились на одной квартире, где были исключительно члены ПСР, и после этого Стуре стала более откровенна с подругой.

Маруся узнала, что Стуре уже работает в партии и посещает один из кружков. Боевая, горячая, готовая на самопожертвование, она тотчас же обратилась к его руководительнице с просьбой помочь ей вступить в БО. Однако до этого тогда не дошло, и Стуре занималась сугубо технической работой — прятала и распространяла эсеровскую литературу.

В августе 1905 г. Стуре принесла к себе на квартиру мимеограф — машину трафаретной печати, предназначенную для оперативного размножения брошюр и книг малыми и средними тиражами. Мимеограф работал круглые сутки: люди, трудившиеся на нем, были распределены по сменам. Всё отпечатанное и размноженное также хранилось у Стуре. К ней приходили, чтобы забрать тюки с готовыми изданиями, в основном прокламациями.

Немудрено, что вскоре ее квартирой заинтересовалась полиция. Около дома появились странные извозчики, разносчики и люди в «гороховом пальто», т. е. филеры. Слежку заметили, но работа всё равно продолжалась, поскольку время было горячее и прокламации были очень нужны. К тому же Стуре не хотела верить, что за домом следят,

Наконец 29 августа 1905 г. около 8-9 часов вечера к Стуре пришел один человек и предупредил ее, что у нее вот-вот будет обыск и ей надо «почиститься». Вместе с Марусей они начали собирать всю «нелегальщину» в корзину. Затем между подругами произошла размолвка: Маруся торопила Стуре, та обвинила ее в трусости. Маруся ушла2100, а Стуре ночью, уже после полуночи,

арестовали. При обыске у нее, разумеется, нашли множество прокламаций, и ее отвезли в ДПЗ2101.

От каких-либо показаний по своему делу она отказалась2102. О ее пребывании в общей камере вспоминала известная эсерка (в прошлом — народоволка) П. С. Ивановская. «...Нежная, хрупкая, совершенное дитя, смотревшая мечтательно своими большими синими глазами, по-детски чистыми, обрамленными длинными ресницами; вся худенькая, еще не сложившаяся, гибкая, с узкими острыми плечиками, вытянутой шейкой и длинными-предлинными двумя косами, с гладкой прической. <...> Стройная, как фарфоровая колонка, вся светлая, красивая девушка»2103.

Стуре никому не жаловалась на свое положение. Она тревожно и почти без сна проводила ночи, беспокойно ворочаясь на кровати. Не желая быть неожиданно отправленной на допрос, перестала ходить на прогулки. При появлении во дворе ДПЗ какой-либо кареты снимала с себя одежду и ложилась в постель, заявляя другим арестантам: «Пусть несут меня, сама не пойду, из кареты не выйду, в жандармской не встану». И никто не сомневался, что, позови ее к себе следователь, она бы так и поступила2104.

Абсолютное большинство в камере составляли меньшевички, установившие в ней жесткий, не допускавший никаких отступлений режим дня. Подниматься надо было ни свет ни заря, до обеда читать К. Маркса, Г. В. Плеханова и К. Каутского. После обеда — обязательное легкое общее чтение. Ложиться спать полагалось очень рано.

Стуре вместе с еще одной заключенной потребовали пересмотра этих правил. Бессонные ночи для них хотя бы частично восполнялись утренним подкрепляющим сном, и вставать вместе со всеми они были не в состоянии. Для личных занятий у Стуре оставался лишь короткий вечер, а принудительное чтение ее не устраивало.

Большинство не захотело пойти на уступки двум бунтаркам, и тогда случилось совсем неожиданное: Стуре и ее единомышленница объявили протестную голодовку. Это, наверное, была единственная в истории царских тюрем голодовка, направленная не против начальства, а против деспотизма арестантского

коллектива. Через четыре дня Стуре добилась своего: ей пошли на уступки.

Впоследствии, встретив на прогулке Ивановскую, Стуре с грустной улыбкой и печальным выражением глаз объясняла ей свой поступок — вероятно, ее мучило, насколько морально оправданными были ее действия2105. Маруся сообщает, что несколько позже Стуре добилась перевода из общей камеры в одиночку2106.

Дознание о Стуре и других лицах, привлеченных по ее делу, было прекращено вследствие царского указа об амнистии 21 октября 1905 г. Стуре вышла на свободу2107.

Всё это явно говорило о том, что революционная деятельность Стуре отнюдь не закончилась. И она действительно решила вернуться к работе в ПСР. Ей удалось устроиться пропагандисткой среди рабочих Коломенского района Петербурга. Вначале Стуре с энтузиазмом посещала кружки и усердно занималась с рабочими. Но потом разочаровалась, сделав вывод, что «в этом районе больше пропагандистов, чем кружков».

В это время — судя по всему, речь идет о второй половине декабря 1905 г. — организовывался Северный областной комитет Всероссийского крестьянского союза (ВКС), находившийся под влиянием эсеров. Его фактическим руководителем была

З. В. Коноплянникова. Туда пришла работать Стуре. Познакомившись с Коноплянниковой, Стуре была очарована ею и только и мечтала о том, чтобы поехать с нею для пропаганды в деревню. Но ВКС столкнулся с большими трудностями, поездка всё откладывалась, и нетерпеливая Стуре ушла из союза «за отсутствием пропагандистской работы».

Примерно во второй половине января 1906 г. Стуре уехала к родителям в Двинск и вернулась в Петербург не ранее середины февраля. Она опять стала вести пропаганду — по-видимому, среди рабочих. Но для себя твердо решила уйти в террор: никакая другая деятельность не могла удовлетворить ее страстную и жаждущую активной борьбы натуру. Более того, Стуре уже прямо ищет смерти, заявляя, что если ей не удастся попасть в боевую структуру, то она просто-напросто покончит с собой. При этом добавляла: «Во всяком случае, дольше 25 лет я жить не буду»2108. Погибнуть ей суждено было в 23 года.

Почти целый год Стуре продолжает работать в партии эсеров и никак не может попасть в какой-либо боевой отряд. Впрочем, в сентябре — начале октября 1906 г. она впервые становится близ ко к боевому делу, оказывая существенные услуги боевой дружине при военной организации ПСР во главе с М. А. Тубелевичем. Тогда же или несколько ранее она подружилась с членами этой дружины А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой. Их расстрел 15 октября 1906 г., а также гибель Коноплянниковой окончательно сделал Стуре террористкой: она поклялась отомстить за убитых товарищей.

В ожидании решения о своем приеме в БО или ЛБО Стуре, оставаясь эсеркой, связалась с членами образованного в октябре 1906 г. Союза социалистов-революционеров-максималистов (ССРМ) и выполняла некоторые их поручения. Более того, она даже всерьез рассматривала вариант ухода к максималистам, так как у них было легче найти подходящее для нее дело, т. е. боевую работу2109.

В этот же период — осенью 1906 г. — Стуре один раз встретилась с народовольцем, многолетним узником царских тюрем, литератором и ученым Н. А. Морозовым. Он отозвался о ней такими словами: «...Стройная девушка, полная дивной одухотворенной

красоты»2110. Похожее впечатление она производила на большинство знавших ее людей. Об отзыве Ивановской мы уже писали выше. Приведем еще примеры.

Фигнер, видевшая Стуре в конце января или начале февраля 1908 г.:

«...Прелестная, изящная Лидия Стуре <...> В шубке и меховой шапочке, еще осыпанной снегом, высокая, стройная, с тонким, правильным личиком, она была восхитительна»2111.

Л. А. Леонтьева (со слов своего мужа адвоката А. А. Леонтьева, видевшего Стуре на суде 14 февраля 1908 г.):

«Особенно обращала на себя внимание красивая студентка-бестужевка Лидия Стуре. Тонкая, стройная, изящная, она вошла своей грациозной, легкой походкой и спокойно села на свое место»2112.

Заведующий арестантскими помещениями Петропавловской крепости (где содержалась Стуре с 8 по 17 февраля 1908 г.) полковник Г. А.

«Высокая, худенькая, слабого сложения девушка с бледным лицом. <...> Из всех приговор[енных] к казни Стуре наиболее одаренная натура, с тонкой психикой, наиболее, если можно так выразиться, одухотворенная, талантливая. Жаль, что при таких способностях она свою жизнь не вложила во что-нибудь дельное, полезное. Как много она могла бы принести пользы»2113.

Немудрено, что эсер М. М. Шнееров, по поручению Трауберга в конце 1906 г. собиравший о Стуре сведения2114, составил о ней хорошее мнение. В январе 1907 г. она становится членом ЛБО.

Фельдман пишет, что Стуре участвовала в наблюдениях за выездами Столыпина в начале 1907 г. «В ее глазах был и смех, и радость, веселая, подвижная. Когда я приходил к ней и Шуре [Карташёвой] во время их наблюдения за проездами Столыпина, она не могла усидеть на месте, хватала то меня, то Шуру и кружилась с нами по комнате»2115.

Летом 1907 г. Стуре для чего-то ездила в Италию. В письме к матери из Петропавловской крепости И февраля 1908 г. она

писала: «Часто вспоминаю лучезарную Италию, голубое небо Венеции»2116.

По возвращении Стуре последний раз виделась с Марусей, сказав ей, что «теперь она вполне удовлетворена и ждет не дождется возможности попасть в дело», но скоро это не предвидится2117. Под делом, разумеется, имелся в виду террористический акт с почти неизбежной гибелью.

Елизавета Лебедева

Елизавета Николаевна Лебедева родилась в Якутске2118 9 октября 1887 г.4 Она была дочерью секретаря духовной консистории Якутской епархии Н. А. Лебедева. У нее имелась старшая сестра Татьяна и два брата — Александр и Андрей2119.

Судя по ее прощальным письмам к родным и друзьям (они будут приведены ниже), она была веселой, жизнерадостной и бесстрашной девушкой, лишенной страха смерти (или преодолевшей его). Любила яркую жизнь, полную опасностей и приключений. И вместе с тем, как и многие другие члены ЛБО, мучительно переживала жестокость жизни и откликалась на людские страдания.

В 1897 г. Лебедева поступила в Якутскую женскую гимназию. С третьего по пятый класс (1900-1903 гг.) она училась средне: среди оценок преобладали четверки и тройки. Впрочем, были и пятерки — в основном, как это ни парадоксально, за поведение и Закон Божий2120. Документов о том, как она училась в старших классах, не обнаружено.

В 1905 г. Лебедева увлеклась революционно-народническими идеями и вступила в эсеровский молодежный кружок «Светоч», возникший под влиянием жившего в Якутске бывшего политического ссыльного, народника-семидесятника

В. М. Ионова. В этом кружке она была одной из ключевых фигур2121.

В 1906 г. Лебедева окончила гимназию и уехала в Петербург для продолжения образования. Некоторое время училась на Бестужевских курсах, но вскоре еще больше втянулась в революционные дела2122. Каким образом юная якутская эсерка оказалась в ЛБО, в точности неясно. Историк И. И. Жуковский-Жук утверждал, что в отряд она вступила через посредничество Фельдмана2123, но сам Фельдман, говоря о ней, об этом не упоминает. Выше цитировалось заявление Трауберга, в котором он пишет, что Лебедевой, как и Синегубу, пришлось ждать немало времени, чтобы попасть в ЛБО.

К июню 1907 г. Лебедева уже находилась в отряде. Фельдман характеризует ее кратко, но выразительно: «...18-летняя красавица, наделенная огромной силой воли и выдержкой...»2124 Однако наиболее подробно о ней рассказывает Зубелевич.

Когда в первой декаде октября 1907 г. Зубелевич приехала в домик, где жили боевики, кто-то, указав на Лебедеву, сказал гостье: «Вот это — Киска. Правда, она похожа на кошечку? Потому ее так и прозвали».

Зубелевич продолжает:

«Предо мной была молоденькая, лет 17-18 девушка. Есть стихи: „Ты ведь так молода, ты яснее весенней зари!“ Читая это стихотворение, невольно вспоминаешь Киску: именно — „яснее весенней зари“. Жизнь еще совсем не коснулась ее. Вся она, как нераспустившийся цветочек, таила в себе такой запас наивности, нерастраченной энергии, свежести. Ею нельзя было не любоваться. Она щурила свои глазки совсем как кошечка, улыбалась, качала своей кудрявой головкой и шаловливо говорила:

— Ну, какая я кошечка, совсем я не похожа»2125.

В другой раз Зубелевич долго беседовала с Лебедевой по душам. Та призналась, что счастлива находиться в ЛБО. Сообщила,

что перед приемом в отряд ее в качестве испытания на несколько месяцев обрекли на полное уединение и это ожидание было мучительно. Зубелевич возразила:

«Но ведь можно занять свое время, оставаясь одной. <...> Ведь раз вы пришли к вашему решению, хочется его продумать наедине, разобраться в своих чувствах и сравнить их с прежними. Интересно проследить жизнь других людей, сравнить их жизнь с[о] своею, разобрать, почему люди несчастны, в чем суть твоего счастья — в каких переживаниях. Я бы на твоем месте непременно писала бы дневник, который оставила бы для родных».

Лебедева ответила:

«Мне не люди нужны <...> а именно близость своего выступления в будущем и постоянное дело в настоящем. Вот как сейчас. А книги — это не то. Писать же я не умею».

Зубелевич поняла свою ошибку. Трудно было требовать от мало жившей и не запасшейся серьезными жизненными впечатлениями Лебедевой самоанализа или каких-то еще «психологических упражнений». «Да видала ли она хоть сколько-нибудь жизнь, знает ли хоть кусочек ее?» — хотелось задать вопрос, но на любые вопросы о прошлом Лебедева откликалась неохотно2126.

Еще при первой встрече с Лебедевой Зубелевич внутренне содрогнулась:

«Господи — такой ребенок! <...> Вспомнилось чудовище, которое пожирало людей; чтобы откупиться, ему давали на съедение по несколько девушек в год. И эти девушки шли на смерть, чтобы спасти весь народ. Венедиктова, Мамаева тоже были так молоды»2127.

Однако когда речь заходила о боевой работе, Лебедева мгновенно преображалась и становилась из ребенка зрелым, серьезным человеком. Та же Зубелевич свидетельствует: «В отношении к своему делу она обнаруживала такое спокойствие, определенность и выдержку, такую стройную продуманность, что внушала к себе полное доверие и уверенность в том, что никакие посторонние впечатления и соображения не выбьют ее из колеи. Ее отношение к собственному выступлению было ровное, глубокое. Она часто молчала, сосредоточенно, с глубокой, затаенной, радостной думой»2128.

Доказательством ее убежденности, выдержки и крепких нервов служит тот факт, что, согласно Карлу, Лебедева выходила на акт в качестве террориста-исполнителя шесть

Подобное сочетание взрослости и детскости вообще было знамением времени, являясь характерной чертой многих эсеров-террористов — в частности, Рогозинниковой и Клапиной.

Завершая рассказ о Лебедевой, необходимо упомянуть еще об одном важном обстоятельстве ее пребывания в ЛБО. Она сблизилась с одним из боевиков — Н. Н. Ивановым, единоутробным братом Е. А. Ивановой, вошедшим в отряд в августе или сентябре 1907 г. Лебедева и Иванов считались женихом и невестой2130. Как уже говорилось, жених Лебедевой был арестован в Петербурге 22 ноября 1907 г., и она уже никогда не видела его.

Сергей Баранов

Сергей Гаврилович Баранов родился 8 мая 1885 г. в г. Гатчине Петербургской губернии2131, находившемся под личным управлением императора. Отец, Гавриил Петрович Баранов (ок. 1855 — ок. 1910)2132, — дворцовый служитель, чья должность, по разным данным, называлась «смотритель зверинцев»2133 или «егерь императорской охоты»2134. Мать, Юлия Ивановна (1861-1934), работала до замужества гувернанткой у кого-то из графов Чертковых (возможно, члена Государственного Совета с 1881 г., генерала от кавалерии М. И. Черткова)2135.

У супругов родились два сына и семь дочерей. Сергей — самый старший из детей. А самым младшим был Василий (1899-1988), впоследствии знаменитый врач-эндокринолог2136. Любопытно, что

дядя Сергея — брат отца — служил агентом одного из охранных отделений2137 (вероятно, Петербургского).

В 1903 г. Баранов окончил Ремесленное училище Цесаревича Николая2138 (названо в честь умершего в юности сына Александра II) в Петербурге. Учеба там длилась пять лет, и ученики обучались не только ремеслам, но и русскому языку, арифметике, геометрии, истории, географии, элементарной механике и физике, общим понятиям о строительных материалах, естественной истории, счетоводству, рисованию, черчению, орнаментовке, пению, гимнастике.

По свидетельству племянницы Баранова И. В. Райло (дочери его сестры Ольги), он был очень способным мальчиком, прекрасно рисовал и учился на круглые пятерки.

Биографические данные о жизни Баранова с 1903 по сентябрь 1907 г. (предполагаемое время вступления в ЛБО) очень фрагментарны и содержат большие лакуны. Райло сообщает, что он в юном возрасте ушел из семьи и уехал из Гатчины2139. В точности неизвестно, где Баранов в 1903-1905 гг. жил и работал, пытался ли продолжить обучение, кто оказал на него влияние и каким образом у него сформировались революционные воззрения. В сведениях о нем Петербургского ГЖУ от 13 октября 1905 г. сказано, что местом его жительства является Петербург, он имеет звание домашнего учителя и служит в Главном управлении уделов министерства императорского двора2140. К августу 1905 г. Баранов уже был активным эсером. Во втором полугодии 1905 г. его дважды задерживала полиция. Первый раз — 30 августа 1905 г. по подозрению в принадлежности к технической группе ПСР. При аресте у него нашли сто эсеровских прокламаций2141. Дело было прекращено вследствие царского указа об амнистии 21 октября 1905 г.2142, после чего Баранова освободили из заключения.

29-30 декабря 1905 г. Баранов принимает участие в съезде Северного областного комитета Всероссийского крестьянского союза (ВКС). 30 декабря его с более чем двумя сотнями прокламаций

и брошюр ПСР задерживают вместе с еще несколькими делегатами съезда на станции Белоостров Финляндской железной дороги, располагавшейся на границе тогдашней Финляндии и Петербургской губернии2143.

12 января 1906 г. Баранов был доставлен в Петербург и помещен в пересыльную тюрьму. От каких-либо показаний он отказался2144. В конце мая 1906 г. жандармские власти решили освободить (по-видимому, на каких-то условиях, информации о которых у нас нет) большинство арестованных в Белоострове2145. Судя по всему, Баранов вскоре вышел на свободу.

Участие Баранова в эсеровских делах продолжилось. Не будучи еще террористом, он, вероятно, имел какие-то связи с боевым коллективом Петербургского комитета ПСР. При массовых арестах его членов 14 марта 1907 г. в Петербурге Баранов был задержан с подложным паспортом на имя сына коллежского советника Я. П. Полонского. На этот раз наказание оказалось гораздо более суровым, чем раньше. По итогам рассмотрения дела Особым совещанием при МВД Столыпин И июня 1907 г. постановил выслать Баранова на три года под гласный надзор полиции в Туруханский край Енисейской губернии2146.

В послании к сестре Татьяне, отправленном нелегально из Вятки 4 июля 1907 г., Баранов писал:

«Едем веселой кампанией. Из Петербурга выехали 2-го июля человек 15 политических. В Вологде остались высылаемые в Архангельскую губ[ернию], но зато прибавились новые. Едем с песнями. Конвойные солдаты — народ хороший, и вагон ничем не отличается от обыкновенного вагона III класса — только решетки на окнах и напоминают о нашем положении.

<...> Место, куда мне предстоит отправиться, представляет из себя мало привлекательного: население редкое, на 2145/4 не русское, да и самое местечко Туруханск лежит под самым полярным кругом. Ввиду всего этого я думаю не засиживаться здесь долго, и мы с тобой увидимся раньше, чем через три года».

Баранов сдержал свое слово — не стал долго засиживаться в ссылке. По всей видимости, уже в конце июля или самом

начале августа он бежал из Туруханского края. Какое-то время жил в Варшаве2147, а в сентябре 1907 г. вернулся в Петербург и тогда же, по-видимому, вступил в ЛБО2148.

Вскоре после этого Баранов отправил новое письмо сестре Татьяне. Оно чрезвычайно ярко характеризует его личность. Приведем его почти целиком2149.

«Дорогая Таня!

<...> Во время моих странствований я многое видел, многое перечувствовал и, вернувшись в Петербург, я решил посвятить свои силы новому для меня делу — ты, конечно, догадываешься какому. Сейчас я настолько переполнен ненавистью, что могу только разрушать, уничтожать старое, предоставив другим заняться проповедью новых начал, созиданием нового. Путь этот скользкий, конец в большинстве случаев один, хотя бывают счастливцы, которых судьба сохраняет целыми и в такой жизни. Впрочем, это всё равно.

Гораздо больше меня интересует вопрос о том, как отнесетесь вы к моей гибели, если таковая когда-нибудь меня постигнет, поймете ли вы, поймешь ли хоть ты, что руководило мной, что толкало меня на этот путь. Что вы будете говорить обо мне младшим сестрам и брату, когда они вырастут и спросят

И, наконец, каким путем пойдешь ты сама в ожидающей тебя в недалеком будущем самостоятельной жизни? Я страстно жду ответа на эти вопросы и ожидаю нашей встречи, чтобы поговорить с тобой на эту тему. <...> Мне далеко не всё равно, что думают обо мне близкие люди. Мне очень тяжело, что я постоянно причиняю горе нашей семье и готовлю в будущем, может быть, еще более тяжкий удар. И крайне хотелось бы, чтобы вы поняли и не осуждали бы меня.

Пока прощай. Увидимся — поговорим обо всём этом. <...> Сергей».

Проблеме отношений с родными посвящено стихотворение Баранова. Дата его написания неизвестна, но, возможно, оно также относится к 1907 г.4

Сегодня покину родимый приют,

Где столько провел я счастливых минут.

Мой замысел ночь до утра сохранит,

Никто не услышит: вокруг всё молчит.

Заснула давно утомленная мать,

Не зная, что сына должна потерять.

Открыться во всём я хотел ей, — не мог:

Слезами она мой встречает намек.

Свой долг до конца я исполнить решил.

И если я счастье родимой разбил,

За это ответить придется не мне:

Такая уж доля в несчастной стране.

В окно непроглядная полночь глядит,

И дождь в стекла окон так часто стучит.

И сердце мне шепчет с тоской: «Погоди»,

И сердце меня посылает: «Иди!»

В отряде к Баранову относились с большим уважением и симпатией. В своих показаниях от 27 февраля — 2 марта 1908 г. Ф. С. Масокин описывает сцену, когда обычно сдержанный Трауберг, увидев зашедшего в комнату Баранова, «обнял его и расцеловался с ним»2150.

Почему Баранов вызывал к себе такое доверие и любовь? Думается, причина крылась в том редком сочетании твердости, храбрости, решительности с тонкостью чувств, лиризмом, мягкостью, привязчивостью к людям, что так хорошо видно по его письмам к сестре Татьяне. К тому же он был красив внешне — блондин высокого роста — и отличался прекрасным чувством юмора2151. Иванова вспоминала: «Баранов не мог рта разинуть, чтобы не позубоскалить, не посмеяться»2152. Все эти качества и придавали ему то обаяние, которое делало его столь популярной фигурой в отряде.

Боевик, живший под именем А. Ф. Смирнова

Еще обо одном члене ЛБО, проживавшем по паспорту крестьянина Александра Филипповича Смирнова, ничего неизвестно. Сам Смирнов уже после ареста на допросе 9 февраля 1908 г. заявил: «...Я <...> в действительности другое лицо, назвать себя не желаю». Вполне может быть, что подлинное имя этого террориста — Михаил, поскольку именно так его называли боевики в своих разговорах2153.

4.4. «Рассказ о семи повешенных» -как это было на самом деле

Примерно в конце 1907 — самом начале 1908 г. — вероятнее всего, в декабре или первой декаде января — в ЛБО появились новые лица — П. К. Константинов, А. И. Николаев и В. Л. Янчевская. Все они вступили в отряд через С. Г. Баранова, который, в свою очередь, познакомился с ними на квартире А. Я. Янчевской, матери будущего члена ЛБО2154.

Янчевская-старшая с 1905 г. активно помогала эсерам, предоставляя свои комнаты для партийных свиданий и явок, а также храня у себя печать боевых дружин Петербургского комитета ПСР и патроны от разных видов оружия. Баранов был частым гостем Янчевских. Туда же периодически приходили техник Константинов и студент Петербургского университета Николаев2155.

28 апреля 1907 г. А. Я. Янчевскую арестовали2156. Сношения с эсерами продолжила ее 17-летняя дочь Вера. Когда Баранов вернулся в Петербург в сентябре 1907 г., он предложил ей помогать ЛБО. Янчевская согласилась. Ее работа была сложная и опасная: она доставляла в столицу из Выборга и Гельсингфорса оружие и взрывчатые вещества. По словам Янчевской-младшей, таких поездок было немало, и она многое перевозила прямо на себе. Но в планы покушений ее первое время не посвящали2157.

Однако уже к середине января 1908 г. Баранов стал более откровенен с Янчевской и не скрывал, для кого предназначаются

бомбы. Ее жилище служило явочной квартирой отряда и главным местом хранения оружия и снарядов. Константинов был в курсе большинства замыслов ЛБО и держал у себя браунинги, патроны и некоторые принадлежности для взрывчатых веществ2158. Николаев, как и Янчевская, хранил бомбы и предоставлял свою квартиру для собраний членов отряда и их ночевок2159.

Вплоть до второй половины января 1908 г. ЛБО надеялся осуществить старый план своего руководителя В. В. Лебединцева о взрыве в Государственном Совете. Но уже в декабре 1907 г. первостепенной задачей отряда вновь становится убийство Щегловито-ва2160, за которым боевики безуспешно охотились с лета 1907 г. Кроме того, возникла и еще одна цель — великий князь Николай Николаевич, командующий войсками Петербургского военного округа.

О том, что не только Щегловитов, но и великий князь был мишенью ЛБО, сообщают: 1) Константинов, давший 9 февраля 1908 г. откровенные показания2161; 2) Е. Н. Лебедева, заявившая об этом в тот же день2162; 3) В. Н. Фигнер, прекрасно осведомленная о положении дел2163; 4) начальник Петербургского охранного отделения генерал-майор А. В. Герасимов, узнавший эти сведения от одного из своих важнейших сотрудников2164 (этот человек был агентом ЦК ПСР, зарабатывал в охранке весьма немалые деньги — 300 рублей в месяц, ушел со службы в конце 1908 г. и так и не был разоблачен2165 — его имя неизвестно до сих пор); 5) супруги Я. Л. и М. С. Юделевские2166, тесно связанные с Лебединцевым; 6) хорошо информированный Я. А. Зильберштейн2167 — биограф Лебединцева.

С другой стороны, А. М. Распутина в показаниях от 9 февраля 1908 г. отрицала намерение ЛБО убить Николая Николаевича2168. Во время заседания Петербургского военно-окружного суда 14 февраля 1908 г. она, Баранов, Лебединцев, Синегуб и Стуре повторили эту точку зрения. Более того, к ним присоединилась и Лебедева, заявив, что первоначальное ее показание было ошибочным2169.

Мы считаем достоверными те источники, которые говорят о наличии планов

Отрицание со стороны Распутиной подготовки покушения на великого князя могло быть вызвано желанием спасти от виселицы арестованных вместе с ней людей, ибо их шансы получить смертную казнь в случае признания этого факта существенно увеличивались. Этим же могли объясняться и заявления насчет Николая Николаевича пяти других членов ЛБО на процессе, ведь помимо их и Константинова судились еще два человека, из которых одна — Янчевская — имела неполных 18 лет от роду2171.

По каким причинам ЦК ПСР решил убить великого князя? Среди эсеров он считался реакционером, имеющим большое влияние на верховную власть2172. К тому же, занимая важнейший пост в военной иерархии, Николай Николаевич уже по одному этому был одним из столпов режима. Напомним также, что Прибалтийский край, где с декабря 1905 по начало 1907 г. свирепствовали многочисленные карательные отряды, входил в Петербургский военный округ.

* * *

В самом конце 1907 г. Герасимов получил от уже упоминавшегося сотрудника — агента ЦК ПСР информацию о готовящемся покушении на министра юстиции и великого князя. Боевики ЛБО хотели добраться до них, когда они оба поедут на новогодний прием к императору. Никаких более подробных сведений информатор Герасимова не знал.

Генерал-майор запросил Азефа, который подтвердил, что в ЦК на самом деле шла речь о подобных планах, но какие-либо подробности ему неизвестны. Наводить справки он отказался, опасаясь, что это вызовет подозрения на его счет2173.

В действительности Азеф лгал начальнику столичной охранки и делал это предельно нагло. Он был в курсе всего, что происходило в отряде, и для выяснения подробностей ему не надо было наводить никаких справок2174. Однако по каким-то своим соображениям — возможно, действительно опасаясь вызвать подозрения — великий авантюрист не стал ничего сообщать полиции, пустив дело на самотек.

То, что террористические акты готовились именно под Новый год, подтверждают как письмо Лебединцева к Г. Пардо (последняя декада декабря 1907 г.), так и свидетельство Т. В. Сидоровой — до чери О. М. Кравцовой (сестры Распутиной).

В послании к Пардо глава ЛБО утверждал:

«Мои проекты [в Государственном Совете] осложняются. Дело откладывается <...> Всё идет хорошо для другого дела, но хуже для меня. На будущей неделе это будет сделано, но я не могу принимать в нем участия, я буду продолжать мою жизнь корреспондента»2175.

«Другое дело» — это, разумеется, замысел убить Щегловитова или Николая Николаевича.

Сидорова же рассказывает — явно со слов своей матери, — что при последней встрече с сестрой и братом (на Рождество 1907 г.) Распутина заявила, «что в газетах, безусловно, будет напечатано о покушении на министра Щегловитова, и если

она будет арестована, будет сказано о „неизвестной с бомбой в муфте“».

Любопытно, что Константинов в своих откровенных показаниях ничего не говорит о планируемом покушении на Щегловитова и Николая Николаевича перед новым, 1908 г.2176 Это можно объяснить лишь тем, что он не был еще в то время полноправным членом ЛБО и окончательно вошел туда позже — в первой декаде января 1908 г.

На Новый год Герасимов установил дежурство своих агентов у дворца великого князя и квартиры министра юстиции. Кроме того, генерал-майор лично отправился к ним домой с просьбой не посещать Николая II перед новогодним праздником. И Николай Николаевич, и Щегловитов первоначально отказались следовать совету начальника охранки. Великий князь даже рассердился на него, сказав, что «никто его не удержит» «от поездки к своему Царю». Тогда Герасимов обратился за помощью к Столыпину, а тот передал его просьбу самому императору. И Николай II, и премьер попросили Николая Николаевича и Щегловитова не покидать своих квартир. В конце концов они оба согласились остаться дома.

Генерал-майор приказал арестовывать всех подозрительных лиц по пути ожидавшегося проезда великого князя и министра юстиции. Несколько человек было схвачено, но все они не имели отношения к делу2177. Начальник охранки лично руководил своими подчиненными, находясь в кондитерской на Михайловской площади. А за соседним столом сидела молодая красивая девушка, и перед ней лежала изящная упаковка с каким-то предметом. Она не вызвала никаких подозрений.

После ареста членов ЛБО 7 февраля 1908 г. одна из задержанных, Стуре, во время допроса, увидев Герасимова, внезапно произнесла: «А ведь мы с вами, генерал, уже встречались». Начальник охранки удивился. Стуре пояснила:

«А вспоминаете — на Новый год? Мы сидели за соседними столиками в Михайловской кондитерской? Жаль, что я не знала, кто мой сосед... Не уйти бы вам тогда...»

Предмет, который находился у Стуре в упаковке, был метательным снарядом2178.

Новый год прошел без происшествий. А на следующий день близкий к ЦК ПСР сотрудник охранного отделения доложил Герасимову, что, несмотря на неудачу, покушения не отменены, а лишь отложены, и боевики приложат все усилия, чтобы их осуществить. Генерал-майор целый месяц просил Азефа дать хоть какую-то информацию о террористах, но тот отказывался, говоря, что ничего не знает и узнать не может. Николай Николаевич и Щегловитов сидели в своих домах, как в осажденной крепости, опасаясь, что на каждом шагу их караулят люди с бомбами. В конечном счете великий князь тайком уехал из Петербурга2179.

Между тем, согласно показаниям Константинова, новые террористические акты в отношении указанных сановников были намечены на среду 6 февраля. Баранов также в начале февраля поведал Константинову, что о времени проездов Николая Николаевича и Щегловитова он получает сведения от какого-то доверенного лица, но от кого именно — не сообщил2180.

Кто это мог быть? Вполне возможно, что информатором был сочувствующий эсерам мелкий служащий из той или иной правительственной структуры, связанной с транспортом. Именно с помощью таких людей Трауберг добывал ценнейшие данные, позволявшие подготовить покушения.

Но весьма вероятен и другой вариант. Для его обоснования обратимся к истории, случившейся несколько позже. В мае 1908 г. в Ревеле происходила встреча Николая II и английского короля Эдуарда VII. Азеф известил Герасимова, что члены подчиненной ему БО готовятся убить императора накануне или во

В один из дней Азеф удивил генерал-майора, сообщив об изменении маршрута царя, что не было известно ни полиции, ни даже Столыпину. Лишь на следующее утро Герасимов узнал от дворцового коменданта В. А. Дедюлина, что эта информация соответствует действительности.

При новой встрече начальник охранки попросил Азефа назвать имя своего информатора. Тот уклонился от ответа, сказав

лишь, что это высокопоставленное лицо, занимающее видный пост в министерстве путей сообщения. Азеф также прибавил: «Человек, который дает эти сведения, известен всего только двум-трем людям. <...> Если его арестуют или если он заметит за собой наблюдение, все непременно заподозрят меня. Я не могу рисковать»2181.

Тогда генерал-майор провел самостоятельное расследование. Обо всех передвижениях Николая II знало всего пять-семь чиновников высокого ранга. Выяснив их связи и сношения, Герасимов заподозрил одного из них. По этому поводу он сделал специальный доклад Столыпину. Тот не поверил начальнику охранки: «...Вы ошибаетесь. Я его хорошо знаю. Ведь он принимает участие в заседании Совета министров, бывает у меня в гостях. Он не может быть предателем, помощником террористов в подготовке покушения на царя»2182.

По просьбе премьера генерал-майор еще раз тщательнейшим образом проверил свои выводы. В результате обвинительный материал против подозреваемого лишь увеличился. Реакция Столыпина на всё это (в передаче Герасимова) была такова: «Он хуже любого террориста <...> и его следовало бы предать суду. Но как это сделать? Вы понимаете, что будут об этом писать газеты всего мира? Лучше подождем <...> и ограничимся только тем, что оградим это лицо от всех дел, связанных с передвижением Государя».

Потом этот сановник потерял свой пост, но официально разоблачен не был. В воспоминаниях, относящихся к началу 1930-х гг., начальник Петербургского охранного отделения не захотел назвать фамилию2183. Однако в беседе с Б. И. Николаевским генерал-майор всё же раскрыл свою тайну. Николаевский по просьбе Герасимова не стал обнародовать эту информацию в печати, но в письме к эсеру В. М. Зензинову от 9 октября 1932 г. указал имя этого чиновника: товарищ министра путей сообщения в 19001909 гг. В. А. Мясоедов-Иванов (1841-1911)2184.

Мы вполне допускаем, что именно он мог сообщать ЛБО — напрямую кому-то из его членов или через посредников — данные о передвижениях великого князя и министра юстиции.

***

Лебединцев был очень недоволен тем, что его затея с Государственным Советом откладывалась. 7 декабря 1907 г. он пишет Юделевским:

«...Не значит, что планы мои перестали быть выполнимыми, они отодвинулись на пару месяцев, и лишь это обстоятельство делает их более шаткими. Хочу верить, что дотянуть удастся и всё пойдет хорошо. А что в результате получится? — на практике — ничего, но это в моих глазах ценности ничуть не умаляет.

Одно будет, против этого спорить нельзя: в пошлую гармонию (в гармонию пошлости) ворвется резкий диссонанс. В этом я вижу всю сущность, смысл и оправдание всего существующего. Это то, что примиряет меня с днями в общем серыми и холодными, иногда черными»2185.

Покушение на Николая Николаевича или Щегловитова кажется Лебединцеву незначительным по сравнению с делом Государственного Совета, но, подчиняясь партийной дисциплине, он с присущей ему энергией и педантизмом руководит его подготовкой. В послании к Юделевским от 23 января Лебединцев имея в виду свой план взрыва членов правительства в Совете жалуется:

«Ваше дорогое письмо застало меня в состоянии почти отчаяния. Я не нахожу необходимой поддержки, а без этого абсолютно невозможно действовать. <...> Я должен заниматься мелочами (т. е. организацией убийства великого князя и министра юстиции! —Г. К.).Делать нечего! Я не могу и не хочу предоставить самим себе тех, которые неразлучно связаны со мною. Я не хочу их оставить одних. Пусть это бессмысленно, я готов это признать; но я предпочитаю действовать бессмысленно, но быть вместе с ними»2186.

В конечном счете Лебединцев решил не только выступить в роли организатора, но и вместе с подчиненными ему боевиками

стать террористом-исполнителем. Он не мог посылать людей на смерть и сам не идти вместе с ними.

Жадный до жизни, Лебединцев, разумеется, живет в Петербурге не одной лишь революцией. Он посещает театры, общается с писателями (в частности, с Андреевым2187), драматургами, артистами. Своими впечатлениями глава ЛБО делится с М. С. Юделевской в письме от 2 января 1908 г.:

«У меня имеется немало добрых связей в мире молодых писателей <...> и современных драматургов — так что театры всегда открыты для меня, и я в них бываю довольно часто. Вчера я познакомился с Дункан, превосходной танцовщицей, сумевшей возродить чисто эллинское искусство, придав ему элегантные формы пластикой своего живого тела. Вот и сегодня вечером я побреюсь, чтобы выглядеть красивым. Затем я пойду на вечер, где можно неплохо провести время. Не думайте только, что я болтаюсь всё время, как бравые агенты. Это лишь моя нынешняя привычка заполнять пустоту, когда я остаюсь без серьезной работы, отнимающей у меня не слишком много времени. И потому я рад этому.Я люблю чувствовать молодость, и молодость авторов меня пьянит и дарит радость»2188.

* * *

В самом начале февраля 1908 г. Азеф при очередной встрече с Герасимовым обрадовал своего полицейского начальника: у него наконец появилась информация о ЛБО. На одном из заседаний ЦК ПСР выражалось недовольство медлительностью отряда в деле подготовки покушений, и кто-то заметил: «Дальше так не может продолжаться. Мы должны предложить Распутиной быстрее действовать»2189.

Азеф добавил, что Распутина — это подлинное имя и, скорее всего, она проживает в Петербурге по фальшивым документам, поэтому нет смысла официальным путем выяснять ее место жительства. Так же думал и генерал-майор, поручая — больше для очистки совести — навести справки о Распутиной в полицейском адресном столе. Каково же было удивление Герасимова, когда он спустя несколько часов узнал, что Распутина снимает комнату под

своим настоящим именем в центре города по адресу: Невский проспект, д. 1, кв. 252190.

Через несколько лет, 15 августа 1912 г., во Франкфурте-на-Майне уже разоблаченный Азеф встречался со своим разоблачителем Бурцевым. В какой-то момент великий

Азеф лгал Бурцеву. Он не только курировал всю деятельность ЛБО, но и лично бывал на квартире Распутиной, прекрасно зная, что она живет под своим собственным именем. Один раз Азеф пришел туда в отсутствии Распутиной и столкнулся с ее матерью — А. К. Шулятиковой, приехавшей навестить дочь. Внешний вид Азефа не понравился пожилой женщине, и она даже не пустила его в квартиру, за что потом получила «выговор» от дочери2192.

Конечно же, Азеф отлично понимал, что делает, называя начальнику столичной охранки имя Распутиной. Этим указанием Азеф сдавал подчиненный ему отряд «с потрохами» и отправлял его членов прямиком на виселицу.

Герасимов был до такой степени заинтересован в выслеживании ЛБО, что сам поехал на квартиру Распутиной, предполагая снять соседнюю с ней комнату и лично наблюдать за террористкой. Но, осмотрев помещение — скверное, небольшое, грязноватое, — изменил свое намерение, поскольку был слишком хорошо одет и мог вызвать подозрение у Распутиной. Вместо себя он прислал двух молодых сотрудников в студенческой форме, которые тотчас же сняли комнату.

Благодаря тонким стенам они слышали всё, что происходило в жилище Распутиной. Более того, агенты просверлили маленькое отверстие в стене, соединяющей комнаты, и подсматривали за всем, что делает Распутина. Впрочем, из мемуаров генерал-майора не совсем понятно, дало ли всё это какие-либо результаты для сыска2193.

Гораздо более продуктивной была слежка за передвижениями Распутиной по городу. Ее поведение, согласно Герасимову, было очень своеобразно. «Каждое утро она приходила в Собор Казанской Божьей Матери, покупала свечу, ставила там перед образом, опускалась на колени и погружалась в молитву. Нередко, подобно другим молящимся, она склонялась к земле, касаясь лбом церковного пола, оставаясь в таком положении по 10-15 минут. <...> Мои агенты <...> впадали в смущение <...> пока не начали замечать рядом с Распутиной в таком же коленопреклоненном состоянии и религиозной сосредоточенности других молящихся мужчин и женщин, которые порой шептались с ней и принимали от нее важные предметы. Однажды таким образом был передан ею довольно объемистый предмет — возможно, что бомба».

Далее начальник охранки сообщает, что его сотрудники выявили всех, кто вел «молитвенное» общение с Распутиной, и установили за ними постоянное наблюдение. Эти лица неоднократно бывали около домов Николая Николаевича и Щегловитова, поэтому не оставалось сомнений, что именно они готовят террористические акты2194.

Показания заведующего наружным наблюдением Петербургского охранного отделения И. Н. Сельцова и подчиненных ему филеров от 9-10 февраля 1908 г., а также обвинительный акт по делу ЛБО2195 существенно дополняют и уточняют свидетельства генерал-майора.

Слежка за Распутиной и ее посетителями началась вечером 3 февраля, когда был зафиксирован приход к ней Баранова. Именно он — а вовсе не Распутина — посетил 5 февраля Казанский собор, где встретился с Лебедевой. Туда же они вместе заходили и 6 февраля. Распутина в тот же день приходила в Исаакиевский собор, где пробыла 20 минут. Еще раньше, 4 февраля, Распутина вынесла разрывной снаряд из уборной Гостиного двора, а 5 февраля — из мануфактурного магазина на Знаменской улице. Первую бомбу Распутина вечером 4 февраля передала Баранову, который отнес ее сперва к Янчевской, а затем к Константинову. Вторую

гранату она 6 февраля по выходе из Исаакиевского собора отдала Лебединцеву.

На Смирнова и Николаева полиция вышла еще 5 февраля в результате наблюдения за Барановым. А Синегуб и Стуре попали в поле зрения охранки лишь вечером 6 февраля вследствие комбинированной слежки за Распутиной, Барановым и Лебединцевым. Вообще все передвижения членов ЛБО вплоть до их ареста 7 февраля тщательно отслеживались.

Днем 6 февраля Распутина, Баранов и Лебедева гуляли около здания министерства юстиции на углу Итальянской и Малой Садовой улиц, ожидая выезда Щегловитова в Государственную Думу. Поблизости — на Итальянской улице — располагался и дворец великого князя. В какой-то момент швейцар велел подать карету для министра. Когда она подъехала, Распутина с муфтой в правой руке встала по пути ожидавшегося движения экипажа, а Баранов и Лебедева подошли к подъезду министерства и остановились у самой кареты. У Распутиной в муфте был метательный снаряд, а Баранов и Лебедева собирались стрелять из браунингов. Однако Щеглови тов, предупрежденный об опасности, не сел в поданный экипаж и вместо него в карете поехали две дамы. Боевики ушли.

7 февраля ожидалось возвращение в Петербург Николая Николаевича и отмененное в предыдущий день посещение Государственной Думы министром юстиции. Оба они сильно нервничали. В связи с этим Герасимов решил задержать всех выявленных членов отряда2196.

Все боевики были схвачены в середине дня на различных улицах в центре Петербурга2197. Задержание Лебединцева уже

описывалось нами выше. Распутина, схваченная на углу Невского проспекта и набережной Мойки, попросила агентов охранного отделения обращаться с ней осторожно, ибо у нее в муфте находится бомба. Муфта была тут же отобрана и передана городовому.

Баранов был задержан на Морской улице (ныне — Большая Морская) «чисто», без происшествий: два сотрудника охранки схватили его спереди за обе руки, а другие довершили дело сзади. При обыске у него нашли заряженный браунинг.

Относительно Синегуба и Стуре Герасимов сообщает, что они сидели на скамейке недалеко от здания министерства, изображая влюбленных. Когда полицейские решили приблизиться к ним, чтобы арестовать, агенты из охраны Щегловитова отговаривали их: «Оставьте в покое эту любовную парочку! Они тут постоянно сидят и шепчутся между собой». Но сотрудники охранки не дали себя уговорить1.

Диалог охранников министра юстиции с подчиненными Герасимова вполне мог иметь место, однако боевики не сидели на скамейке, а шли сперва по Итальянской, а потом по Михайловской улице. Синегуба схватили первым. Взрывное устройство, как уже писалось ранее, было у него закреплено на животе под пиджаком, и он предупредил об этом, попросив действовать осторожнее. Уже в полицейском участке Синегуб, по данным «Петербургской газеты», заявил:

«Напрасно вы меня держите, воображая, что от этого бомба не может взорваться <...> устройство моего снаряда таково, что мне достаточно было бы встряхнуться или сделать известное телодвижение, чтобы он взорвался. Сила моего снаряда такова, что от взрыва его пострадали бы не только все мы <...> но

Бомбу с большими предосторожностями сняли с пояса террориста.

Стуре при попытке задержания бросилась бежать. Когда агент Е. П. Павлов стал ее догонять, она выхватила браунинг и выстрелила в него. Пуля пробила его пальто с правой стороны груди и разорвала рукав, не причинив повреждений. Стуре была схвачена Павловым и еще двумя подбежавшими полицейскими. Когда ее сажали в сани, она громко крикнула: «Да здравствует революция, да здравствует республика!»2198 А уже в участке заметила: «...Меня, конечно, повесят <...> ну что ж, я готова умереть»2199.

Лебедеву арестовали на углу Екатерингофского проспекта и Садовой улицы. Городовой Н. А. Тюрин и один из филеров повели террористку в 4-й участок Спасской полицейской части. При этом они держали ее за руки, но не догадались обыскать. Когда вся эта кампания подошла к дверям участка, городовой на мгновение отпустил правую руку Лебедевой, чтобы позвонить. Она в тот же миг выхватила из кармана платья браунинг и выстрелила в Тюрина, ранив его в голову. Филер и не растерявшийся городовой стали отнимать у нее оружие. Она еще дважды стреляла, однако ни в кого не попала. Лебедеву скрутили, а Тюрин был отправлен в госпиталь. Рана его оказалась поверхностной и не опасной: пуля не задела костей черепа и не повредила мозг.

Смирнова задерживали между 7-й и 8-й линиями Васильевского острова. Хотя его сразу схватили за руки, он сумел достать браунинг и начал стрелять в полицейских, выпустив не менее пяти пуль. Два агента охранного отделения, Н. Н. Пучков и Н. П. Сергеев, были легко ранены: первый — в кисть левой руки, а второй — в область правой щеки и правой половины шеи, но при этом без повреждения жизненно важных органов. Совместными усилиями четырех филеров Смирнова обезоружили. По дороге в участок он произнес: «Как вы нас не давите, — всех не передавите, нас много»2200.

Константинова, Николаева и Янчевскую арестовали в тот же день на различных улицах города без каких-либо осложнений.

Задержанных сперва отправили в различные полицейские участки, а к вечеру отвезли в тюрьму при Петербургском охранном отделении. Впоследствии на заседании Петербургского военно-окружного суда 14 февраля 1908 г. Баранов и Лебедева заявляли, что их — а также Смирнова — в охранке били2201. Учитывая нравы этого ведомства, мы вполне допускаем, что так оно и было. 8 февраля всех боевиков перевели в Трубецкой бастион Петропавловской крепости2202.

Эксперты исследовали все отобранные у членов ЛБО разрывные снаряды на предмет их поражающей мощи. Бомбы Лебединцева, Распутиной и Синегуба обладали очень большой взрывчатой силой и могли нанести поражения осколками и газами на расстоянии до 40 шагов. Такой же мощной была и граната, обнаруженная в квартире Смирнова2203. Щегловитов и Николай Николаевич при покушении имели бы мало шансов остаться в живых.

В эти дни в Трубецком бастионе ожидал суда по делу о покушении на А. Ф. Редигера Моисей Фельдман. 8 февраля его сосед простучал ему, что в нижнем этаже топят печь и это, по-видимому, означает, что скоро в крепость прибудут новые заключенные. Фельдман с нетерпением ожидал вечера, надеясь, что кого-нибудь из них посадят в соседнюю с ним камеру. Так и вышло.

Немного подождав, Фельдман с помощью стука спросил:

— Кто?

Ответом было:

— Стуре.

Их последующий диалог — в изложении Фельдмана — весьма любопытен.

«— Лидия Стуре? — переспросил я, ошеломленный.

— Да, — был ответ. — А вы кто? — спросила Лида.

Я нервно стучу:

— Андрей (кличка Фельдмана в ЛБО. —Г. К.) <...>

— Как мне убедиться, что ты Андрей?

— Во время покушения на Столыпина (подготовки к этому покушению в начале 1907 г. —Г. К.)я засадил тебя и Шуру [Карташёву] в комнате на Гороховой.

— Да. Правильно.

— По какому делу ты арестована?

— По делу Щегловитова. При аресте стреляла в шпика. <...> Арестовано еще много товарищей, но кто именно, пока не знаю.

— Отдохни, родная, — с какой-то болью простучал я»2204.

Фельдман был человеком зрелым, опытным и не имел никаких иллюзий относительно дальнейшей судьбы Стуре. Но смириться с этим у него не было сил: «Я с огромными усилиями добрался до кровати; меня била лихорадка. Сознание, что здесь, рядом, находится близкий и дорогой друг, с которым я так крепко связан был, что эта всегда бодрая, жизнерадостная и светлая Лида будет скоро казнена, — сознание это чуть не сводило меня с ума. Мучительное чувство полнейшего бессилия, потребность что-то немедленно сделать: выбить дверь, разбить окно, на кого-то наброситься, кого-то спасти от гибели <...> Но пришлось взять себя в руки: ведь малейшая активность с моей стороны, и меня разлучат с моей невидимой соседкой, с товарищем, дни, а может быть, и часы которого уже сочтены»2205.

Властям повезло дважды. Во-первых, из-за предательства Азефа и профессионализма подчиненных Герасимова все члены отряда были задержаны, да еще с бесспорными уликами — снарядами, браунингами и т.п. Во-вторых, и это было уже совсем непредсказуемым везением, Константинов на второй день после ареста — 9 февраля — дал откровенные показания, рассказав абсолютно всё, что видел и знал2206. Это существенно усилило позиции обвинения на будущем процессе.

Никто больше из боевиков не откровенничал с полицией. Их допросы проводились 9 февраля. Лебедева, отказавшись назвать свою настоящую фамилию, признала себя членом ЛБО и подтвердила свою готовность убить Щегловитова и Николая Николаевича (от заявления о покушении на великого князя она, как мы уже писали, откажется на суде). Распутина и Синегуб также

засвидетельствовали членство в отряде, признав, однако, участие в покушении лишь на министра юстиции. Лебединцев, Стуре и Смирнов, объявив себя членами ЛБО, отказались от показаний. Баранов не стал отвечать ни на какие вопросы следствия. Янчев-ская и Николаев свое присутствие в отряде отрицали, а связи с Барановым объясняли причинами, не имеющими отношения к революции2207.

Стуре, предполагавшая вначале, что ее непременно повесят, немного успокоилась и настроилась на более оптимистичный лад. В письме к матери от 11 февраля она так описала тюремный быт и собственное настроение:

«Я сижу в крепости, это слово наводит

То, что тюремная обстановка была именно такой, какой ее изобразила Стуре, видно из воспоминаний Фельдмана. Трубецкой бастион, наверное, был самой гуманной тюрьмой царской России. Заключенных кормили прекрасным обедом, на ужин часто давали яичницу, водили в баню2209 (смотритель Г. А. Иванишин пишет, что это делалось по субботам2210). Но, конечно, для жаждущих свободы и любящих жизнь тюрьма всё равно оставалась тюрьмой, т. е. не самым лучшим местом на свете.

Лебединцев, арестованный как Кальвино, никому не открывал, кто он такой. 12 февраля председатель Петербургского военно-окружного суда генерал-майор П. П. Мухин зашел к нему

в камеру, чтобы вручить копию обвинительного акта. На вопрос Мухина об имени и фамилии он заявил, «что не хочет назвать себя». Когда же Мухин спросил Лебединцева, «знают ли его в итальянском посольстве или консульстве», тот ответил — он не настаивает на том, что действительно является итальянским подданным Кальвино. Лебединцев также добавил, что не желает принимать никакого участия в процессе и отказывается от адвоката2211.

В отличие от Лебединцева, некоторые другие обвиняемые, в частности Распутина и Стуре, пожелали иметь защитников. Ими стали присяжные поверенные А. А. Леонтьев, А. Т. Земель и Н. Н. Шнитников2212. Земель также — по назначению — стал защищать и Лебединцева2213.

Адвокат Распутиной Леонтьев встретился с ней в тюрьме 13 февраля, за день до намеченного суда. Протянув ему руку, Распутина так объяснила свое положение: «Мне защитник, в сущности, не нужен. Жестокий приговор предрешен. Это несомненно. Но я избрала вас защитником, дорогой Александр Александрович, лишь потому, что я вам глубоко доверяю и надеюсь, что вы не откажете передать мой последний привет моим друзьям».

Распутина говорила медленно, спокойным, деловым тоном, как будто ничего не произошло2214.

Леонтьев начал задавать ей вопросы по существу дела, но она отвечала вскользь, автоматически и не подыскивая для себя никакого оправдания. У нее даже вырвалось: «Скорей бы кончились все эти формальности...» Тогда адвокат напомнил Распутиной о других подсудимых, в частности о 17-летней Янчевской. Распутина стала умолять защитника добиться исключения Янчевской из процесса: «Она совсем ребенок и попала случайно. Мы не посвящали ее во всю работу. Она многого в этом деле совершенно не знает. <...> Примите все меры к освобождению ее, она должна жить...»

Потом, согласно мемуарам Л. А. Леонтьевой, Распутина заявила: «Всех нас выдал провокатор, мы даже подозреваем — кто.

Охранка предупредила события, вернее, даже сама направила, назначив день и час покушения. Как это у них хорошо организовано». «Голос Распутиной задрожал, она вся съежилась, еще больше побледнела и стала быстро прощаться. Протянутая рука была влажна и холодна, пальцы беспомощно вытянулись»2215. Несмотря на неоднократные просьбы, ни на этой, ни на следующих встречах Распутина не назвала фамилию провокатора.

Леонтьева сообщает, что, в отличие от Распутиной, Стуре открыто обвиняла Азефа в выдаче отряда2216. Мы с большим сомнением относимся к этим свидетельствам, и вот почему.

Весной 1908 г. член ЦК ПСР А. А. Аргунов по поручению партийного руководства расследовал обстоятельства разгрома ЛБО именно на предмет выяснения возможного предательства со стороны кого-либо из видных эсеров. Он встречался с Земелем, Шнитниковым и, по всей видимости, с Леонтьевым, а также с отдельными защитниками на более позднем суде над Траубергом и оставшимися членами отряда. И никто из адвокатов не говорил об обвинениях в адрес Азефа со стороны подсудимых. Подсудимые по делу «семи повешенных» вообще не намекали на какого-либо конкретного провокатора, хотя сугубо абстрактная мысль о провокации действительно возникала. А некоторые осужденные по процессу Карла подозревали некоего Е. (зятя эсера Г. М. Фриденсона), проживавшего в Мюнхене2217.

Так что, по всей видимости, утверждения Стуре об Азефе и слова Распутиной, что «мы даже подозреваем — кто» предатель, являются продуктом более поздних самовнушений мемуаристки, когда роль Азефа уже стала известна. Маловероятно, что защитники в 1908 г. не решились сообщить Аргунову всё, что они слышали от подсудимых.

Нервная и порывистая Стуре перед самым судом вновь предположила, что ее могут приговорить к смертной казни. Не будучи уверена, что ее родители успеют приехать в Петербург для свидания с ней, она утром 14 февраля написала им прощальное письмо. В нем, в частности, были следующие слова:

«Дорогие мои, сейчас будет суд. Я вполне спокойна. Если будет смерть — встречу ее бодро. На всякий случай — прощайте. Мне жаль тебя, мамочка, но исполни мою просьбу — будь сильной, не падай духом. Перенеси свою любовь на Мишуню (племянник Стуре, сын ее старшей сестры. -Г. К.). <...>Передайте сердечный привет всем, кто вспомнит меня <...>

Целую вас всех много раз. Бабушка и Маша (видимо, родственница. —Г. К.),не плачьте. Папа, милый, поддержи их, подскажи, как надо принимать удары жизни. Мишутка, деточка дорогая, ты скоро забудешь свою Лидишку. Целую твою курчавую головку. Не поймешь ты общего горя. Будут еще и в твоей жизни свои радости и горести, а теперь пока спи спокойно»2218.

Заседание Петербургского военно-окружного суда над десятью членами ЛБО началось 14 февраля около 12 часов дня. Оно проходило в самом Трубецком бастионе под председательством генерал-майора П. Д. Никифорова2219.

Согласно обвинительному акту, всем подсудимым инкриминировались: 1) принадлежность к организации, ставящей целью насильственное ниспровержение власти, 2) покушение на убийство великого князя Николая Николаевича и министра юстиции Щегловитова, не доведенное до конца по обстоятельствам, не зависевшим от воли обвиняемых. Кроме того, Лебедева (она фигурировала в документе под кличкой Казанская, данной филерами), Смирнов и Стуре обвинялись в посягательстве на жизнь представителей полиции при своем задержании

Лебединцев отказался при опросе подсудимых назвать свою фамилию и указать свой возраст2221. При этом, по свидетельству помощника командующего войсками Петербургского военного округа М. А. Газенкампфа, он говорил на чистом русском языке

«с едва заметным еврейским акцентом»2222. Есть подтверждение того, что Газенкампф не выдумал и не преувеличил этот факт. Когда Земель обратил внимание председательствующего на то, что среди подвергающихся суду — иностранный подданный, Никифоров довольно грубо ответил: не называющий своего имени Кальвино должен считаться русским подданным хотя бы «из Шклова или Бердичева»2223. По-видимому, Лебединцеву был свойствен некоторый одесский акцент, который могли принимать то за еврейский, то за польский. О своем итальянском подданстве он на заседании не упоминал и не поддержал Земеля, когда тот вспомнил об этом2224.

Лебедева, как и Лебединцев, не пожелала назвать себя на процессе. Затем девять из десяти подсудимых были удалены из зала, и в их отсутствие суд выслушал объяснения Константинова, который полностью подтвердил свои показания на следствии. Потом все обвиняемые были возвращены на заседание и ответили на вопросы судей. Лебединцев, Распутина, Баранов, Лебедева, Синегуб, Стуре и Смирнов признали свое членство в ЛБО и намерение отряда убить Щегловитова, но отрицали замысел устроить покушение на Николая Николаевича (о возможных мотивах такого поведения писалось выше). Николаев и Янчевская отвергали свою принадлежность к ЛБО и какую-либо причастность к делам отряда2225.

Некоторые конкретные эпизоды, относящиеся к 6-7 февраля, подсудимые объясняли по-своему. Баранов заявил, что, зная о плане убийства министра юстиции, он лично в этом деле участия не принимал и 6 февраля находился около подъезда министерства из любопытства. Стуре сказала, что «она не имела намерения стрелять в городового, а хотела дать сигнальный выстрел вверх <...> но в борьбе рука ее была отклонена, и выстрел последовал в сторону...» Смирнов же объявил, что «стрелял в агентов, принципиально считая это своей обязанностью»2226.

Почему Баранов и Стуре не захотели брать на себя ответственность за некоторые свои действия? Возможно, это была временная

слабость, ведь при отрицании самых тяжелых обвинений оставалась еще призрачная надежда, что они избегнут смертной казни. А может быть, они просто не желали подыгрывать обвинению.

После этого выступали свидетели обвинения — заведующий наружным наблюдением Петербургского охранного отделения Сельцов и десять агентов полиции, рассказавшие о сношениях подсудимых между собой, отдельных эпизодах наблюдения и вооруженном сопротивлении нескольких боевиков. Вслед за этим допросили девятерых свидетелей защиты, которыми были родственники и знакомые Константинова, Николаева и Янчевской. В их числе находилась и мать Янчевской — Александра Яковлевна, содержавшаяся под стражей. Она так волновалась, что во время переклички свидетелей с ней случилась истерика. Когда ее допрос закончился, Янчевская-старшая попросила разрешения остаться в зале. Несмотря на то что начальник тюрьмы, где она содержалась, дал по телефону свое согласие, конвоир отвез ее обратно2227.

Затем помощник военного прокурора Петербургского военно-окружного суда полковник Б. В. Шавров произнес короткую, продолжительностью около десяти минут, обвинительную речь. В ней он поддерживал обвинение по всем пунктам обвинительного акта, настаивая на том, что действия ЛБО против великого князя и Щегловитова нужно рассматривать именно как покушение на убийство, а не как приготовление к таковому. Кроме того, Шавров коснулся и нравственного облика подсудимых, заявив, что в их психике отсутствуют какие-либо возвышенные чувства2228.

Помощник прокурора добавил также: «В этих людях убит инстинкт жизни, и поэтому они не дорожат жизнью других». 15 февраля Распутина в разговоре с Иванишиным так высказалась по поводу этой фразы Шаврова — он напал на верную мысль, но неточно ее выразил: «У нас убит инстинкт смерти, подобно тому как убит он у храброго офицера, идущего в бой»2229. Думается, что Распутина была ближе к истине, чем Шавров.

Леонтьева со слов мужа передает, что Распутина с особым вниманием слушала, как отвечают на вопросы ее товарищи, не боятся ли они, не дрожат ли их голоса, и торопилась поддержать каждого своим взглядом2230. На следующий день после

процесса Распутина скажет Иванишину: «...Все наши держатся бодро; из всех нас наиболее экзальтированная — это Стуре, но и она держится хорошо»2231.

Леонтьева также сообщает, что Янчевская, несмотря на неполных 18 лет, хорошо владела собой. По какой-то причине за облегчение ее участи активно ходатайствовал граф Бобринский, представитель фракции правых в III Государственной Думе (неясно, о ком из двух Бобринских идет речь — Алексее Александровиче или Владимире Алексеевиче). Он обещал вынуть Янчевскую из петли, звонил во все концы и, по словам Леонтьевой, даже добился аудиенции у Николая II. В результате Янчевская избежала смертной казни.

Впрочем, в рассказе мемуаристки есть и явные неточности: у нее выходит, что Янчевская была 14 февраля приговорена к смерти, а ночью — перед окончательным утверждением приговора 15 февраля — помилована2232. Между тем уже в ее первоначальном приговоре фигурировала не казнь, а десять лет каторги2233. По всей видимости, Леонтьеву подвела память, и хлопоты Бобринского имели место накануне и во время самого суда.

Вообще, как свидетельствует Леонтьева, «по сухости и жесткости вопросов, по резкости, с которой суд останавливал красноречие защитников, по беспощадности речи прокурора можно было заранее судить о беспощадности приговора»2234.

Возвращаемся к ходу процесса. Адвокаты, выступая после Шаврова, развивали те же положения, что и подсудимые, отвергая умысел против Николая Николаевича и находя, что Николаев и Янчевская должны быть оправданы. Наиболее ярко говорил Земель — защитник Лебединцева и Стуре. Возражая помощнику прокурора насчет отсутствия у обвиняемых возвышенных чувств, он заявил, «что они действовали, увлеченные страстной любовью к России, понимая пользу своего отечества — быть может, превратно». Взывая к судьям, Земель закончил свою речь словами: «Рука русского офицера не поднимется на женщину»2235.

В последнем слове все подсудимые, кроме Константинова, ничего нового по сравнению со своими предыдущими

объяснениями не сказали. Константинов же просил пощадить его молодую жизнь, «которой он надеется принести еще много пользы своему отечеству»2236.

В 8 часов вечера суд удалился на совещание о вынесении приговора. В 9 часов 20 минут возвратившиеся судьи объявили подсудимым свое решение: Лебединцев, Распутина, Баранов, Лебедева, Синегуб, Стуре и Смирнов были приговорены к смертной казни через повешение, Константинов и Николаев

Все приговоренные к смерти хладнокровно встретили это известие, и лишь одна Стуре не могла смириться с насильственным отнятием своей жизни. Она громко крикнула своим звонким голосом: «Я молода, я жить хочу». Подхваченные эхом, эти слова еще долго слышались под сводами тюрьмы — «точно вопль умирающего в тяжелых пытках» (выражение Леонтьевой)2238.

Впрочем, эта слабость длилась недолго. Вернувшись в свою камеру, Стуре спокойно простучала Фельдману: «Смерть... Смерть...»

Фельдман, хотя и ожидавший такого исхода, был потрясен: «Я впал в состояние какого-то оцепенения. Тишина мертвая. Временами чувствуешь ощущение могилы. Вдыхаешь запах сырой земли. Смерть... Смерть... Не переставая ни на минуту, я всю ночь скакал по камере»2239.

15 февраля в 3 часа дня Никифоров объявил подсудимым и защитникам утвержденный Газенкампфом окончательный приговор. Единственным его отличием от первоначального стало уменьшение срока каторги для Янчевской — с 10 до 5 лет2240.

И на сей раз все члены ЛБО, которых ожидала виселица (включая Стуре), выслушали вердикт спокойно, даже с улыбкой,

как будто им сообщили благую весть. Земель обратил на это внимание Иванишина: «Вы видите, что смертная казнь не достигает своей цели, — их лица веселые и радостные».

Вслед за тем осужденные и адвокаты выразили желание подать кассационную жалобу, т. е. обжаловать приговор по формальным основаниям. Никифоров дал им на это два часа2241. Документ был действительно подготовлен2242, но мы не будем здесь вдаваться во все связанные с ним юридические тонкости и скажем только, что никаких последствий он, конечно же, не имел.

Главным смыслом этих двухчасовых консультаций было вовсе не составление кассационной жалобы, а общение между собой узников и адвокатов. Иванишин пишет: «...Осужденные с некоторыми защитниками уселись в тесный кружок и оживленно между собой беседовали; раздавался от времени до времени смех, лица оживились, разрумянились, по-видимому, рассказывались подроб[ности] покушения...»

В 5 часов Иванишин прекратил совещание и приказал отвести заключенных в камеры. «Все они начали целоваться друг с другом и с защитниками и прощаться. После этого они стали в круг, крепко схватили друг друга за талию, присоединили к себе защитника Лидии Стуре [Земеля] и начали выдавать по одному для отвода осужденных. Сначала отпустили каторжан, затем по одному других, кольцо всё суживалось и наконец, последнею ушла Стуре, крепко и любовно расцеловавшись со своим защитником, который всё время изображал из себя влюбленного в нее человека, хотя на руке было обручальное кольцо»2243.

14 февраля в Петербург из Двинска приехали родители Стуре — Август Иванович и Елизавета Николаевна. Леонтьева, видевшая отца Стуре, вспоминала, что на него было тяжело смотреть: он «то старался бодриться, то поддавался безумному отчаянию»2244.

Общее его впечатление Иванишина от родителей Стуре: «...Я встретил двух несчастных старичков, старенького небольшого роста отставн[ого] подполковника и худенькую с длинным личиком старушку мать».

В этот момент за дверью раздался нервный крик Стуре, услышавшей голос матери: «Мама, мама, что же ты не идешь?» Иванишин впустил стариков в комнату — их отделяли от дочери две решетки, между которыми находился он сам. Отец зашатался, и смотритель бастиона приказал подать ему стул; мать устояла на ногах. То, что было дальше, Иванишин так изобразил в своем дневнике:

«„Вот я, видите, какая счастливая и довольная, — воскликнула дочь, — вот, папа, и я военная“. При этом глаза ее горели, лицо разрумянилось <...> она вся была какая-то экзальтированная. Отец со стоном опустился на стул и глухо, беспомощно произнес: „В чем же твое счастье?“ Она начала упрекать отца, какой же он военный, если со слезами не может справиться, матери запретила плакать, погрозила, что если будут слезы, то прекратит свидание. Мать крепилась. Но какое было у нее лицо! Дочь сказала: „Счастье мое состоит в том, что [что] я хотела, то и сделала, хотя и ничего не успела сделать“. Старички простонали: „Какое же тут счастье!“»2247

Смотритель продолжает:

«„Разбила ты нашу жизнь, Лида, окончательно разбила“, — простонал отец. „Да что ее разбивать! Вы уже старенькие, пора вам и умирать“. Мать сказала дочери: „Да, скоро, скоро и я уйду за тобой“. — „Ну, вот и хорошо, мы с тобою и встретимся“. — „Да как же мы встретимся? Я верующая, а ты нет“. — «Ну, всё равно, — ответила дочь. — Вы еще будете... пусть вам будет утешением племянник <...> вы находите его феноменом. Таким же феноменом, каким находили и меня. Знаете, — сказала она неожиданно, — я пробовала руками кожу на своей шее и связки; такая она тоненькая

и нежная; затянут веревкой, хрустнут связки и конец“. <...> Свидание кончилось, на него я дал времени полчаса и разрешил поцеловать в окно в решетке»2248.

Непонятную жестокость Стуре по отношению к родителям, проявленную в этом эпизоде, можно извинить тем, что после утверждения смертного приговора она, вероятно, находилась в таком возбужденном состоянии, что вообще не понимала, что говорит и как ее слово отзовется.

Во время второго свидания — 16 февраля — Стуре вышла к отцу и матери уже другая — утомленная и с упавшим голосом, без всякой экзальтации. Она делала последние распоряжения о своих вещах и книгах. И почти что по-детски пожаловалась: «Как мне ужасно хочется шоколаду, но мне не на что купить»2249.

В этот же день Стуре виделась и со своим адвокатом — Зе-мелем2250. По свидетельству Леонтьевой, она постоянно доказывала «всю несправедливость и нецелесообразность казни». Утверждала, в частности: «На мое место явятся сотни и тысячи других, которые окончат начатое дело. Гибель самодержавия неизбежна»2251.

15 февраля состоялась встреча Синегуба со своей тетей — В. В. Чемодановой (сестрой матери). Это свидание было, по выражению Иванишина, «самое спокойное, точно не перед смертью»2252.

Неизвестно, виделся ли с кем-нибудь из родных Баранов. Его племянница И. В. Райло поведала нам весной 2007 г., что с ним встречалась мать — Юлия Ивановна. Отец — Гавриил Петрович — отказался прощаться с сыном. Однако в архивном деле, посвященном отряду

«Дорогая Катя!

Посылаю через тебя свой последний привет всем близким. Когда вы получите и прочтете это письмо, меня уже не будет

в живых. Жаль, что после долгой разлуки мне приходится давать о себе такое тяжелое для вас известие, но это уже не моя вина.

Прощайте, мои дорогие, не плачьте, не горюйте, а главное, не осуждайте меня. Утешьте маму и папу. Крепко целую всех. Сергей»2254.

Из этого послания видно, что, по крайней мере к моменту его написания, никаких встреч ни с кем из родных у Баранова не было.

Лебедева, так и не назвавшая свое подлинное имя, еще до суда — 11 февраля — написала три письма, которые просила отослать родным, когда будет установлена ее личность2255.

Первое послание — к родителям:

«Дорогие, милые старички, не огорчайтесь, если узнаете, что я покончила свое земное существование. Ведь рано или поздно мы все умрем! Что из того, что я молода? Разве мало умирают молодых? Я не боюсь смерти, дорогие!

Одно мучит меня, что на земле так много, много горя и совсем ненужных страданий, и уничтожить их трудно.

Прощайте, я не подписываюсь, надеясь, что вы не узнаете о моей смерти и не получите письма, но если получите, то узнаете хитрую лисичку, вашу непослушную дочь.

Вспомните, к[а]к часто смерть мучила мою жизнь, но теперь я в ее руках и ничего не сделаю, чтоб вырываться.

Мамуся, ты помнишь, к[а]к я бегала по длинной веревке, так к[а]к меня ничем укротить было нельзя, и я рвалась к дикому табуну; я и теперь такая же.

Прощайте, дорогие, прощайте, поймите меня и не вините за те муки, какие я доставила вам»2256.

Второе письмо — к братьям:

«Ну, маленькие каннибальчики, пишу вам. Желаю вам всего лучшего. Иногда вспоминайте свою сестру. По правде сказать, была я хорошая сестра и товарищ, так к[а]к вы доверяли мне больше, чем маме»2257.

Третье послание — к неназванным друзьям:

«Дорогие черти, я уверена, что меня казнят, и потому могу сказать „finita la comedia“, вам же от всей души желаю „жить и веселиться, полной чашей радость пить“.

Последний привет всем моим знакомым. Вот я так и сложила свою буйную головушку»2258.

Анна Распутина, согласно мемуарам Леонтьевой, имела 16 февраля свидание со своим адвокатом. Он принес ей красную розу. «Распутина встретила Александра Александровича (Леонтьева. —Г. К.)молча, совершенно отрешенная от жизни, но роза вывела ее из оцепенения. Она жадно вдыхала в себя нежный аромат и крепко прижала ее к груди. Два опавших лепестка упали ей на руку, точно две капли крови. Она вздрогнула, но сейчас же начала спокойно передавать Александру Александровичу поручения — привет матери, ряд заветов и поручений Н. В. Мешкову и другим друзьям. <...> При воспоминании о матери, которая была далеко <...> на глазах Распутиной блеснули слёзы». Про дочерей она ничего не говорила — вероятно, это было для нее слишком болезненно.

Настал момент прощания. Распутина встала, вплотную подошла к защитнику и крепко поцеловала его, сказав: «Прощайте. <...> Оставьте меня одну, мне надо успокоиться». Она вынула из волос роговую пряжку, служившую заколкой, и отдала адвокату со словами: «Передайте вашей жене на память». Леонтьева носила эту пряжку вплоть до революционных событий 1917 г., после чего отдала ее в Музей революции в Петрограде2259.

Из них до нас дошло только одно послание — дочерям Кате и Наташе. Приведем из него наиболее существенные места:

«Мои дорогие птички!

Ваша мама обнимает и целует вас крепко-крепко. Не забывайте меня. Мне так хочется почувствовать на своей шее ваши маленькие ручки и услышать ваши голоса, зовущие меня таким приятным именем — мама, но мне никак нельзя приехать теперь к вам. Катюшечка, учись, моя дочурка. Научись поскорее писать и читать письменные буквы, чтобы мы с тобой могли переписываться. <...>

Ребятишки вы мои родные! Я так и вижу, как вы скачете по платформе в ожидании поезда, который увез вас от мамы. Будьте веселенькими, добрыми и умными. Я вас очень-очень люблю и ношу ваши образки на шее. Поцелуйте от меня бабушку Сашу и ваших новых знакомых. <...>

Еще раз целую моих ненаглядных детишек. Мама»2261.

* * *

Между тем дело обрело международный размах и затронуло ключевые интересы мировой политики. Уже 21 февраля (8 февраля ст. ст.) крупнейшая итальянская газета «Коррьере делла сера» публикует сообщение своего российского корреспондента А. Альбертини о том, что в Петербурге наряду с другими организаторами предотвращенного террористического акта арестован итальянский журналист Марио Кальвино. Эта ошеломляющая новость была чревата серьезным политическим кризисом.

С 1904 г. итальянская и российская дипломатия совместно работали над подготовкой визита Николая II в Италию. Он был очень важен для обеих сторон. Осенью 1909 г. российский император наконец приедет в Италию, и в ходе его визита в замке Раккониджи под Турином министрами иностранных дел Т. Титтони и А. П. Извольским будет подписано секретное соглашение, фактически означавшее отход Италии от Тройственного союза и ее переориентацию в сторону Антанты.

Сближение с Россией происходило вопреки итальянскому общественному мнению, обличавшему реакционную политику царизма и симпатизировавшему русскому революционному движению. В этой ситуации возможная казнь итальянского

журналиста российскими властями могла разом подорвать все усилия дипломатии.

В итальянской прессе мгновенно стали раздаваться голоса с требованием к итальянскому правительству выступить в защиту соотечественника и добиться от российских властей его помилования. Газета «Аванти» 25 (12) февраля возмущается тем, что «монархическая Италия слишком услужлива по отношению к российскому самодержавию, слишком часто она отрекалась от собственного достоинства, сдавая русских беженцев, слишком часто изменяла славному итальянскому гостеприимству, отправляя на виселицу к тирану спасшихся бунтарей...»2262 В Палате депутатов один из лидеров социалистов Л. Биссолати выступил с депутатским запросом, требуя установить личность Марио Кальвино2263.

Когда до Италии доходит известие о том, что военный суд приговорил Марио Кальвино к смертной казни, которая должна состояться в ближайшие три дня, итальянская общественность мобилизует на его защиту все силы. 27 (14) февраля главе итальянского правительства Джованни Джолитти направляется письмо за подписью сорока известных журналистов с просьбой предпринять самые энергичные меры, которые спасли бы жизнь их

Но как минимум три человека в Италии с самого начала были прекрасно осведомлены, кто на самом деле был арестован в Петербурге под именем Марио Кальвино: секретарь министерства сельского хозяйства Гвидо Пардо, секретарь министерства финансов Арриго Риццини и... сам настоящий профессор Марио Кальвино. Пардо мгновенно встретился с Риццини и, обменявшись с ним несколькими словами, убедился, что и тому всё известно. Они сошлись на том, что единственную надежду на спасение их общего друга дает кампания, развернутая в его поддержку2265.

Пардо выбирает следующую линию поведения: он заявляет, что хорошо знает Кальвино и не сомневается в том, что тот не может быть причастен к инкриминируемому ему преступлению. 23 (10) февраля в газете «Ла Вита» он публикует статью, в которой подтверждает, что хорошо известный ему Марио Кальвино — итальянец, а значит, вправе рассчитывать на помощь своего правительства; вмешательство итальянских властей должно быть немедленным и решительным, призывает Пардо2266. 28 (15) февраля он передает в редакцию той же газеты два письма, которые получил от Кальвино незадолго до террористического акта в Петербурге. В письме от 15 февраля тот сообщает, что собирается уехать в Берлин, и добавляет: «...Подробнее напишу из Берлина; я заработал сотню рублей переводом с итальянского языка известного романа Нотари. Бедолага я!.. Но без этих 100 рублей я не смог бы идти дальше». Письмо заканчивается следующими словами: «Не пиши мне больше в Петербург». Второе письмо, от 18 февраля, следующего содержания: «Дорогой Гвидо. Мой отъезд постоянно откладывается, я думал, что сегодня утром смогу разрешить этот вопрос, но нужно ждать до завтра. Мой нынешний отъезд не слабость, а необходимость немного перевести дух и отдохнуть. Обнимаю тебя. Твой Марио». Комментируя эти письма, Пардо восклицает: «Разве это слова террориста накануне покушения, которое будет стоить ему жизни?! Кальвино невиновен в том террористическом акте, в котором его обвиняют; я знаю его как себя самого, я убежден в его невиновности и надеюсь, что убедятся и другие»2267.

Лебединцев действительно поначалу не планировал принимать участия в покушении на Николая Николаевича и Щегловитова и сразу после террористического акта — удачного или неудачного — намеревался уехать на какое-то время в Париж. Денег, заработанных переводом романа У. Нотари, на дорогу не хватало, поэтому оставшуюся сумму он занял у Полякова2268. При этом нет сомнения, что Пардо хорошо понимал, какой вопрос Лебединцев собирался «разрешить» перед отъездом за границу.

Итальянская полиция проводит спешное расследование. В газете «Ла Вита» подтверждают, что Марио Кальвино является

их внештатным корреспондентом в Петербурге и что принят он был на работу при посредничестве Пардо. Попытки что-то выяснить через местную ассоциацию прессы ни к чему не приводят: здесь Кальвино оказался никому не известен. В профсоюзе журналистов, однако, его знает Риццини, который отзывается о нем как о «прекрасно образованном молодом человеке кроткого нрава» и к этой «спонтанной характеристике» добавляет ряд сведений, которые позволяют полиции выйти на 33-летнего агронома Марио Кальвино, проживающего в Порто Маурицио. Полиция детально изучает его биографию, допрашивает профессоров в Пизанском университете. Не остается сомнений, что тезка террориста никогда не был в России. Далее выясняется, что заграничный паспорт на имя Кальвино, отобранный у арестованного террориста в Петербурге, подлинный, что он действительно был выдан префектурой Порто Маурицио и завизирован российским консулом в Генуе. Значит, террорист выдает себя за другого. У полиции возникают естественные вопросы: знаком ли настоящий Кальвино с этим псевдо-Кальвино? знал ли он о том, что этот человек выдает себя за него? наконец, каким образом паспорт попал в чужие руки?2269

Допрошенный префектом Порто Маурицио, Кальвино ответил, что ничего не может сказать о личности арестованного в Петербурге террориста. На повторном допросе в Риме он, очевидно уже подготовившись, изложил долгую историю о том, как познакомился в поезде с одним русским, который хотел выращивать на юге России виноград. Суть истории сводилась к тому, что этот русский вначале уговорил Кальвино поехать в Россию, чтобы оказать ему там профессиональную агрономическую помощь, а через некоторое время, когда Кальвино завизировал паспорт для будущей поездки, выкрал этот паспорт из кармана его пиджака. Эти объяснения вызвали у полиции законные сомнения: «Представляется маловероятным, что он, случайно познакомившись в дороге с иностранцем, без всяких колебаний согласился на предложение отправиться в Россию, оставив свои занятия и работу в Лигурии и даже не позаботившись узнать имя того, кто сделал ему это предложение, а также не получив хоть какое-нибудь подтверждение серьезности сделанного предложения. Он утверждает, что дал иностранцу свою визитную карточку; почему же он не получил такую же в ответ? Почему несерьезное предложение,

сделанное во время железнодорожной поездки, заставило синьора Кальвино, который сетует на огромную занятость, тут же заняться получением паспорта для поездки в Россию, несмотря на потерю времени и денежные траты? И как можно поверить, что он не запомнил даты первой и последующих встреч с российским господином, хотя бы приблизительно?» Вызывает недоумение также нынешнее поведение Кальвино: «в то время как все газеты распространяли новость об итальянском публицисте профессоре Марио Кальвино, приговоренном к смерти, и призывали правительство вмешаться, чтобы смертная казнь соотечественника была отменена, настоящий профессор Марио Кальвино не посчитал нужным сообщить, что преступник из Петербурга присвоил его имя; и когда 24 февраля он был вызван на допрос префектом Порто Маурицио, он даже не подумал рассказать об обстоятельствах своей встречи с русским господином», тогда как соображения «о краже его паспорта должны были мгновенно прийти ему на ум, как только газетная публика и власти подняли вопрос, кто такой Марио Кальвино, арестованный в Петербурге. <...> Он сколько было возможно хранил молчание об этом обстоятельстве, до тех пор пока не был вынужден дать публичное объяснение». В силу всего этого у лиц, расследовавших дело, появились подозрения, что показания Кальвино лживы, что он добровольно передал будущему террористу свой паспорт, что тот на самом деле является русским и что прочие люди, заявлявшие о своем знакомстве с журналистом Кальвино (Пардо, Риццини), знали настоящую личность человека, арестованного в Петербурге, и пытались спасти его, напирая на его итальянское гражданство2270.

Кальвино не кто иной, как его близкий друг Лебединцев, которого он любил как родного брата». Вызванный затем на допрос Пардо также сознался, что является близким другом Лебединцева и что именно его он пристроил в газету «Ла Вита» под именем Марио Кальвино2271.

На следующих допросах Кальвино пытался еще отпираться, ссылаясь на плохую память, но в конце концов 2 марта, уже после казни Лебединцева, признался, что сам передал ему свой паспорт и что был осведомлен о его политических и террористических идеях, хотя и не предвидел, что он предпримет в России. Если ложь Риццини и Пардо не могла быть поставлена им в вину, то над головой Кальвино нависли тучи. Полиция начала подозревать также масонский след во всей этой истории, поскольку российский вице-консул в Сан-Ремо Аугусто Рубино был членом той же ложи, что и Кальвино2272. В этой ситуации Кальвино принимает решение уехать из Италии. В январе 1909 г. он через Гавр уплывает в Америку и достигает Мексики. Там он проведет девять лет, примет участие в мексиканской революции, затем уедет на Кубу и лишь в 1925 г. вернется в Италию.

Завершая тему полицейского расследования, связанного с «делом Кальвино», приведем один любопытный документ — донесение тайного полицейского агента из Берна от 5 марта 1908 г.:

«Ваше Превосходительство, господин комиссар!

Я нахожусь в Берне по делу специального отдела, который и направил меня сюда, и сегодня утром у меня был незапланированный разговор с группой российских граждан в ресторане, где я завтракал. Узнав, что я итальянец, они выказали свое возмущение синьором Марио Кальвино (настоящим) из-за его слов о краже паспорта. „Он сам его дал, — воскликнул один из них, — ведь мы, русские, не воруем“. Посчитав меня журналистом левых взглядов, они поведали мне, что в том же 1907 г. около сотни итальянских паспортов были добровольно (они упирают на это) переданы им от товарищей. Они добавляют, что профессор Орано, депутат Моргари, Балабанова и другие знают об этом.

Во время этого разговора один юноша примерно 20-летнего возраста добавил: „Смотрите, даже у меня есть итальянский паспорт“ — и продемонстрировал мне один из наших паспортов, но я не смог прочитать, на кого он выписан!!!

Как можно скорее спешу сообщить Вашему Превосходительству об этих важных новостях, а также сообщить Вам, что очень хорошо знал этого ложного Кальвино, который под именем Кирилл часто встречался мне в Сан-Ремо и Вентимилье вместе с группой русских, постоянно ездивших туда-обратно из Канн в Сан-Ремо, и я намерен допросить слуг тех состоятельных русских, что проживали на итальянско-французском побережье.

С огромным почтением,

покорнейше Ваш Джованни Виволе»2273.

* * *

Внешнеполитическое ведомство Италии и в особенности итальянский посол в России Дж. Мелегари, разумеется, проявили немалый интерес к фигуре Кальвино. По этому вопросу между министром иностранных дел России Извольским и Столыпиным завязалась интереснейшая переписка, очень ярко характеризующая личность премьера. Процитируем из нее самые важные фрагменты.

Уведомив Столыпина о телеграмме своего итальянского коллеги по поводу Кальвино, Извольский пишет 15 февраля:

«Из нее Вы изволите усмотреть, что дело Кальвино приобретает немаловажное политическое значение. В Италии смертная казнь отменена. Применение ее к Кальвино подаст повод к возбуждению умов, которое, по заявлению итальянского правительства, не преминуло бы отразиться на политических отношениях между Россией и Италией, становящихся именно теперь, с пользою для нас, всё более дружескими и сердечными.

Ввиду вышеизложенных соображений вменяю себя в обязанность поставить Вас, Милостивый Государь, в известность о вышеупомянутом ходатайстве итальянского посла на случай, если бы Вы изволили признать возможным повергнуть ходатайство о смягчении участи Кальвино на благовоззрение Его Императорского Величества.

К сему имею честь присовокупить, что в препроводительном к упомянутой телеграмме письме г[осподин] Мелегари спрашивает меня, нельзя ли бы, в случае конфирмации смертного приговора Кальвино, отложить приведение оного в исполнение до выяснения личности обвиняемого»2274.

Написанный в тот же день ответ премьера гласил:

«...Я не имею ни возможности, ни повода повергнуть на благо-воззрение Его Императорского Величества ходатайство о смягчении участи итальянского подданного Марио Кальвино ввиду того, что виновность его идентична с виновностью участвовавших в одном с ним преступлении русских подданных, вместе с ним приговоренных к смертной казни порядком, установленном нашими законами.

К сему не могу не присовокупить, что и у нас точно так же, как и в Италии, смертная казнь по закону в нормальное время не применяется, но что, твердо решивши положить конец революции, поддерживаемой, к сожалению, и иностранными подданными, правительство имеет для этого одно только законное средство — пользоваться правами, предоставляемыми ему военным положением и положением о чрезвычайной охране.Колебаний никаких в этом вопросе я не допускаю и потому и отсрочку в приведении приговора в исполнение считаю излишнею»2275.

Итальянскому посольству было выражено сомнение в том, что арестованный — итальянец, иначе «почему ничего не известно о его живых родственниках, к тому же он сам не заявил о своей национальности, при том что это могло бы спасти ему жизнь». Эти соображения были приняты во внимание посольством в Петербурге и «привели к твердому мнению, что псевдо-Кальвино не итальянец, а, быть может, поляк и, вероятно, еврейский поляк»2276.

Однако полученная 16 февраля телеграмма из Рима о том, что настоящий Марио Кальвино находится в Италии, заставила Мелегари проявить настойчивость в попытке идентификации личности террориста. Извольский известил Столыпина, что «итальянскому правительству представляется чрезвычайно желательным установить личность осужденного. Вследствие этого итальянский посол ходатайствует об отсрочке приведения приговора в исполнение до установления личности осужденного»2277.

Премьер остался непоколебим: «...Спешу уведомить, что требование итальянского правительства об установлении личности именующего себя итальянским подданным Марио Кальвино и приостановлении вследствие сего исполнения над ним

судебного приговора представляется мне совершенно непонятным.

Но посольство всё же достигло договоренности с российскими властями о допросе заключенного итальянским представителем. По поручению Мелегари управляющий канцелярией посольства вице-консул А. Герци 16 февраля встретился с Лебединцевым в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. Свидание проходило в присутствии коменданта Душкевича и делопроизводителя Департамента полиции К. К. Заккита2279.

«Коррьере делла сера» так излагает происходившее на этой встрече:

«Осужденный, ранее отклонивший посещение нашего представителя, согласился на беседу. Нашего представителя сопровождали начальник крепости и два полицейских чиновника. Кальвино начал было весьма бурную революционную речь, но начальник крепости прервал его и призвал отвечать на вопросы Герци.

— Кто вы такой? Вы итальянец? Вы иностранец? Мы здесь в ваших интересах, если не хотите отвечать, дайте хотя бы письменный отказ от показаний.

Осужденный ответил:

— Я ничего не собираюсь менять в своих показаниях, я не буду отвечать и ничего не хочу писать.

Разговор проходил на русском языке, которым осужденный владел превосходно. Когда кавалер Герци покидал помещение, заключенный произнес по-итальянски: „Спасибо за всё, и всего наилучшего“ („Grazie ugualmente e tante belle cose“). <...> Что думать на этот счет? Российские власти выражают уверенность, что так называемый итальянец является поляком и главным организатором заговора. У меня нет фактов, — добавляет корреспондент, — чтобы опровергнуть эти гипотезы, но в моих ушах еще звучит его превосходный итальянский с легким римским произношением. Я помню, что он говорил мне, что в Риме у него мать и два брата, более того, есть утверждения хорошо знавших его иностранных коллег, которые уловили в его правильном французском заметный итальянский акцент. Сейчас превосходный

полиглот отрицает свою национальность. Одно не вызывает сомнений, что Марио Кальвино — это не Марио Кальвино»2280.

Адвокат Земель незадолго до казни Лебединцева — вероятнее всего, 16 февраля — имел с ним свидание. Лебединцев раскрыл перед ним, кто он такой, и просил, когда его тайна обнаружится, передать родителям следующее: «Смерти не боюсь, избегнуть ее не желаю. По-прежнему вас люблю. Скорблю, что так вышло, но иначе поступить не мог»2281.

Уже 19 февраля 1908 г. благодаря сообщению российского посольства в Италии стало понятно, что Кальвино — это Лебединцев2282. Окончательно тождество Кальвино и Лебединцева было установлено дознанием чиновника особых поручений при министре внутренних дел Губонина 24 апреля 1908 г.2283 После этого Земель исполнил просьбу Лебединцева, написав письмо его отцу2284.

И еще одно послание оставил Лебединцев — возможно, тоже через защитника. Это коротенькая записка для близкого ему итальянского семейства: «Saluti Del altrove (Привет из потустороннего мира)2285.

Казнь семи членов ЛБО должна была совершиться ранним утром 17 февраля в Лисьем Носу. Накануне — 16 февраля — все они вымылись в бане2286 и последний раз встретились с родными или адвокатами2287. Ближе к ночи Стуре простучала Фельдману:

«Принесли черную материю и накрыли ею стол. Значит, пора. Наступает конец. Передай товарищам наш горячий привет»2288.

Обстоятельства того, как узники покидали Трубецкой бастион, описываются по-разному в различных источниках.

Фельдман так освещает этот момент:

«...Я услышал приближающиеся громкие и бодрые голоса, которые пели:

Смело, друзья, не теряйте Бодрость в неравном бою.

<...> Открылась дверь камеры Лидии, и ее жизнерадостный, полный восторга и жертвенности голос слился с голосами шести остальных»2289.

Леонтьева говорит, что, выйдя в коридор Трубецкого бастиона, семь смертников запели знаменитый похоронный марш «Вы жертвою пали...»2290. Зильберштейн тоже пишет о пении похоронного марша семью арестантами, идущими на казнь2291.

Иванишин в своих записных книжках приводит много подробностей, но данных о каком-либо пении у него нет:

«Выдача осужденных началась в 1 час ночи и окончилась в 2 1/4 час [а] ночи.

Мужчины были отправлены в ножных и ручных кандалах, а женщины только в ручных, причем у Стуре такие были маленькие руки, что кандалы свалились.

Со стороны осужденных Иванишин «не видел никакого озлобления к исполнителям правосудия и заметил поразительную бодрость духа»2294.

Всех смертников везли под конвоем жандармских унтер-офицеров: сначала каждого в отдельной карете до станции Новая

Деревня Приморской железной дороги, а затем поездом до Лисьего Носа. Распоряжался конвойными и отвечал за исполнение казни жандармский подполковник М. Н. Собещанский.

Иванишин передает любопытную информацию о Стуре: «17 февраля она ждала на свидание родителей, а потому перед каретой сказала мне: „Придут мои старички, скажите им, что бодро и радостно встречаю смерть“. А у самой в углах глаз блестели слезы. Слезы у Стуре в углах глаз блестели и при переезде с Собещанским в карете, когда она разговаривала с ним».

Смотритель также, основываясь на устном сообщении подполковника, рассказывает: «В поезде все они (члены ЛБО. —Г. К.)болтали, смеялись и перекликались, как будто ехали на пикник»2295.

Казнь состоялась в 6 часов 20 минут утра в Лисьем Носу2296. Вместе с семью боевиками повесили некоего эстонского крестьянина А. Вебера, признанного виновным «в разбойном нападении по предварительному соглашению с другими лицами и изнасиловании замужней женщины»2297. Тела повешенных были преданы земле на месте казни2298.

Иванишин — опять-таки по рассказам Собещанского — сообщает: «Казнили попарно. Пары быстро прощались друг с дружкой и целовались: „Прощай, Михаил, прощай, Анна“»2299.

Наконец, Герасимов в своих мемуарах цитирует прокурора, присутствовавшего на казни членов ЛБО 17 февраля: «Как эти люди умирали... Ни вздоха, ни сожаления, никаких просьб, никаких признаков слабости... С улыбкой на устах они шли на казнь. Это были настоящие герои»2300.

Нам нечего добавить к этой характеристике.

4.5. Последние дни Альберта Трауберга

После разгрома ЛБО и казни Лебединцева и его товарищей ожидали суда боевики, которых арестовали ранее — в июле-ноябре 1907 г.: Трауберг, А. Я. Шенберг, Елена и Николай Ивановы, Э.-М. Я. Резовская, Ф. С. Масокин. Вместе с ними должны были судиться лица, тесно связанные с отрядом, — А. П. Белоцерковец, Д. Г. Ветлугин, М. П. Иванова (мать брата и сестры Ивановых),

О личностях вышеуказанных арестантов (кроме Бурыгина и Корнильевой), как и о делах, в которых они участвовали, в той или иной степени рассказывалось выше. Что же касается Бурыгина и Корнильевой, то они оказывали содействие членам ЛБО в организации их встреч2301. Этих двух эсеров задержали соответственно 28 ноября 1907 г.2302 и 24 февраля 1908 г.2303 в Петербурге.

Первый глава отряда, как и большинство задержанных, содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. По свидетельству Иванишина, всё время заключения Трауберг «вел себя безукоризненно и исполнял в точности все установленные <...> правила»2304.

4-6 марта 1908 г. Карл сделал большое заявление, где изложил свою биографию, взгляды на террор и моральные качества террористов, а также ответил на некоторые ложные утверждения, содержавшиеся в показаниях Масокина2305. 7-10 марта Трауберг дал дополнительные разъяснения по целому ряду вопросов2306. Отдельные факты, касающиеся прошлых дел и погибших товарищей, он сообщил

Здесь добавим, что смотритель Трубецкого бастиона приводит любопытную фразу главы ЛБО о премьере, на которого под его — Карла — руководством готовилось три покушения: «...Столыпин — поразительно стойкий и необыкновенно спокойный и храбрый человек»2308.

Несмотря на всю ненависть к премьеру, виновному — прямо или косвенно — в гибели почти всех его друзей и соратников, Трауберг как настоящий воин воздал должное храбрости и стойкости своего врага.

24 апреля 1908 г. было закончено составление обвинительного акта об 11 подсудимых. Всем им, кроме Бурыгина, Ветлугина и Корнильевой, предъявили обвинение в том, что они состояли членами ЛБО, устраивали явочные квартиры, имели в своем распоряжении оружие и разрывные снаряды, обсуждали планы подготовки покушений. Бурыгин, Ветлугин и Корнильева обвинялись в помощи отряду.

Помимо этого, Масокину, Елене и Николаю Ивановым ставилось в вину участие в попытке осуществления конкретных террористических актов, намеченных на 15 октября 1907 г. Масокину также инкриминировалось покушение на убийство Щегловитова 18 октября 1907 г., Траубергу — организация трех террористических актов и намерение устроить убийство министра юстиции, Белоцерковцу — умысел лишить жизни Николая II и великого князя Николая Николаевича2309.

О том, на чем базировались эти обвинения и насколько они были справедливы и доказаны, говорилось ранее, и мы не будем к этому возвращаться.

Трауберг 1 мая в письме брату Эдуарду так оценил ситуацию:

«Эвци (уменьшительная форма имени Эдуард. —Г. К.)!Через неделю нас будут „судить“. Каков будет результат — знаю. Из твоих знакомых смерть ждет Иванову (девушка, с которой я жил в одном доме) и, возможно, также Алци (уменьшительная форма имени Альвина. —Г. К.).Из мужчин, кроме меня, еще одного (скорее всего,

имеется в виду Белоцерковец. —Г.К).Так что в худшем случае будем впятером, в лучшем — я один. Желал бы последнего. — Как видишь, я в конце пути. Следствие длилось пять месяцев, так что оглянуться назад было времени достаточно... Много грехов, много ошибок»2310.

Мать Анатолия Белоцерковца — Вера Васильевна — прилагала массу усилий, чтобы избавить своего сына от сурового наказания. Ее основной довод — Белоцерковец психически болен и не может подлежать суду. В своем прошении в Петербургский военно-окружной суд от 28 апреля она писала о сыне:

«Он уже давно удивлял меня своими странностями, рассеянностью и беспамятностью, но резко бросилось это мне в глаза на свиданиях. Он совершенно безразлично относится ко всему окружающему, к делу своему совершенно безучастен, живет каким-то внутренним миром. Плохо усваивает разговор, отвечает невпопад, путается, ничего не помнит, мешает действительность со своими личными мыслями»2311.

В. В. Белоцерковец сообщает, что старший врач Петропавловской крепости В. Ф. Зибольт и профессор-терапевт Д. Л. Романовский вынесли заключение, «что сын мой действительно ненормальный», и нашли у него «нервно-истерию с резко выраженными признаками вырождения»2312. Вера Васильевна также упоминает о дурной наследственности Белоцерковца, перечисляя случаи помешательства, неврастении и истерии многих его родственников со стороны отца. В связи со всем этим она просит «дать делу о моем сыне направление, указанное в ст[атьях] 353 и 356 Уст[ава] уг[оловного] суд[опроизводства]»2313.

Согласно статье 353, следователь, убедившись «через освидетельствование» судебным врачом в умственном расстройстве лица, обвиненного в преступлении, передавал дело в распоряжение прокурора. А затем, как следовало из статьи 356, судебное преследование обвиняемого, признанного сумасшедшим или безумным,

могло быть вообще прекращено, но «не иначе как с разрешения окружного суда или судебной палаты по принадлежности»2314.

В суд через несколько дней поступило подписанное 24 апреля Зибольтом и Романовским заключение о состоянии здоровья Белоцерковца. В нем, однако, не было слов о его ненормальности, но действительно присутствовал вывод об «истеро-неврастении» «с признаками вырождения»2315.

Зибольт в свое время служил вместе с отцом Белоцерковца и знал его задолго до его ареста. 29 апреля врач уже от себя лично обратился с письмом к генерал-майору П. Д. Никифорову, который, как и в предыдущем деле ЛБО, должен был председательствовать на суде. В своем послании Зибольт утверждал, что твердо уверен в ненормальности Белоцерковца, и просил «об освидетельствовании его умственных способностей» специалистами2316.

Ни прошение В. В. Белоцерковец, ни заключение врачей, ни обращение Зибольта никаких последствий не имели.

Вся это хорошо показывает ту жесткую, напряженную и безжалостную атмосферу, которая царила в судебных коридорах накануне процесса над Траубергом и его соратниками.

***

Заседания Петербургского военно-окружного суда по делу Трауберга и членов ЛБО проходили пять дней — с 7 по 11 мая 1908 г. Председателем был Никифоров, обвинение поддерживали военный прокурор В.-Ч. С. Корейво и его помощник Р. Р. фон Раупах. Среди адвокатов были известные фигуры политической истории первой четверти XX века — Переверзев (защищал Елену Иванову и Шенберг), Н. Д. Соколов (защищал Резовскую и всех Ивановых) и, наконец, А. Ф. Керенский, помогавший Переверзеву в его защите2317.

Сразу оговоримся, что мы не будем писать о тех заявлениях и показаниях обвиняемых на суде, которые касались конкретных

дел и эпизодов, — об этом уже рассказывалось выше. Наша цель — воссоздание общей атмосферы процесса и того, как в целом вели себя подсудимые.

Отзывы о Никифорове не совсем согласуются между собой. Фигнер — вероятно, со слов кого-то из

Керенский, напротив, изображает Никифорова чуть ли не гуманистом: «Будучи очень набожным, он ходил молиться в церковь всякий раз перед вынесением смертного приговора»2318.

Возможно, наиболее объективную характеристику Никифорову дает Раупах: «...Человек неплохой, но только очень уж бесхитростный, понимавший все жизненные явления только с точки зрения „доброго старого времени“. Он ненавидел всякое новаторство, а революционное в особенности».

Видимо, именно идеологической установкой, а вовсе не свирепостью и садизмом объяснялась жесткая и резкая манера поведения этого судьи.

О подсудимых Раупах отзывается следующим образом: «Кроме предателя Масокина, сидевшего на суде отдельно от других, все обвиняемые производили впечатление одной сплоченной и дружной семьи, которую Трауберг опекал с заботливостью любящего отца или старшего брата»2319.

Фигнер — опять-таки явно по рассказам кого-то из защитников — описывает любопытный эпизод первого дня процесса. После заявлений подсудимых Никифоров отругал обвинителей за то, что они ошиблись, не поставив перед Резовской и Шенберг вопрос об их участии в подготовке террористических актов. Он, председатель, намерен исправить эту ошибку. Тогда Раупах, не желавший лишних виселиц, отыскал Соколова (адвоката Резовской) и сообщил ему о предстоящей ловушке. Соколов посоветовал своей подзащитной всё отрицать, но та возмутилась: «Неужели вы думаете, что я могу пойти на каторгу с ложью на устах?» Однако защитник всё же убедил ее не делать благородно-самоубийственного поступка, объяснив, что, признавшись во всём, она тем самым косвенно подставит и других боевиков — прежде всего Шенберг и Елену Иванову2321.

8 мая на процессе много времени было уделено здоровью Белоцерковца. Зибольт и Романовский повторили свое прежнее мнение, что считают его «ненормальным с явно выраженными признаками вырождения». Но при этом признались, что не являются психиатрами. Вслед за этим по настоянию прокурора и председателя суда они вынуждены были констатировать, что «в своих суждениях Белоцерковец никогда никаких ненормальностей не проявлял»2322.

После этого выступали свидетели, знавшие Белоцерковца в прошлом, и его мать, которые настаивали на ненормальности подсудимого2323. Затем адвокат обвиняемого М. Л. Гольдштейн ходатайствовал об освидетельствовании Белоцерковца специалистами-психиатрами, «которые точно установят степень нормальности его умственных способностей». До проведения этого обследования защитник просил выделить дело о Белоцерковце в отдельное производство.

Прокурор и его помощник высказались против предложений Гольдштейна, «так как, по их мнению, свидетели не установили ненормальности умственных способностей» подсудимого. Суд встал на сторону обвинителей и отказал адвокату в его просьбах2324.

8, 9 и половину дня 10 мая на процессе рассматривались конкретные обвинения в адрес всех подсудимых, кроме Трауберга

и Шенберг2325. Характерно, что едва ли не главным защитником троих обвиняемых — Резовской, Елены и Николая Ивановых — выступал сам Карл2326. Раупах очень яркими красками изобразил поведение главы ЛБО на суде: «Своей собственной участью он совершенно не интересовался, ничего не опровергал, ни в чем себя не оправдывал и со своего места подымался только тогда, когда вопрос касался виновности других <...> Трауберг сумел внушить судившим его гвардейским полковникам такое уважение к себе, что они верили каждому его слову. Присутствуя при их разговорах вне судебной залы, я могу удостоверить, что многие из обвиняемых смягчением своей участи были обязаны Траубергу в гораздо большей степени, чем своим талантливым адвокатам»2327.

Вряд ли помощник прокурора — убежденнейший монархист и консерватор — мог тут что-либо преувеличить.

Представитель другой стороны — Керенский — подтверждает слова Раупаха: «Достойное поведение Трауберга на суде произвело впечатление на всех присутствующих, убедившихся, что он говорит правду». Сам Никифоров, по свидетельству мемуариста, как-то раз произнес: «Если Трауберг это говорит, значит, так оно и есть»2328.

В полицейском отчете о дневном судебном заседании 10 мая сообщается, что Трауберг появился на нем с цветком. Никифоров при этом заметил, что и на предыдущие два заседания (вечернее 9 мая и утреннее 10 мая) Карл приходил с красной гвоздикой. Попытка председателя выяснить, кто передавал цветы подсудимому, не увенчалась успехом. Цветок у главы ЛБО не был отобран2329.

Помощник прокурора так описывает эту историю: «В одно из заседаний кто-то из адвокатов передал обвиняемым несколько живых цветов. Заметив их в руках сидевших за решеткой подсудимых, Никифоров вызвал наблюдавшего за порядком офицера-коменданта и, сделав ему в крайне резкой форме публичный выговор, приказал немедленно все цветы отобрать».

Раупах продолжает: «На другой день кто-то уже из публики, пользуясь перерывом заседания, подошел к решетке и незаметно положил на место, где обыкновенно сидел Трауберг, две красные

гвоздики. Ввели обвиняемых, следом за ними вошли в залу судьи, и Трауберг, взяв лежащие на его месте гвоздики, растерянно недоумевал, что ему с ними сделать. Скандал был неизбежен, но, к общему изумлению, его не последовало. Никифоров посмотрел на Трауберга, погладил свою седую бороду и, ничего не сказав, открыл заседание. Так Трауберг и просидел весь этот день с гвоздиками в руке»2330.

Как можно заметить, данные полицейского отчета и свидетельства мемуариста в вопросе о цветах несколько расходятся. Однако факт передачи цветов Карлу от кого-то из присутствующих и последующая терпимая реакция председателя подтверждаются обоими источниками и говорят сами за себя.

10 мая к половине четвертого часа дня судебное следствие было завершено. Наступало время для произнесения обвинительных речей. Перед этим у обвиняющей стороны возникли разногласия с полицейскими властями. Речь шла о юридической квалификации действий Елены и Николая Ивановых, бывших, согласно показаниям Масокина (оспариваемым другими свидетелями), сигнальщиками при запланированных, но не осуществленных покушениях на петербургского градоначальника и министра юстиции 15 октября 1907 г. В обвинительном акте этих боевиков считали соучастниками подготовки данных террористических актов2331.

Раупах вспоминал: «Я находил это их деяние по закону вовсе ненаказуемым и находил возможным обвинять их лишь в принадлежности к боевой организации. Юридически я был прав, и мой начальник, прокурор генерал Корейво, разделяя мою точку зрения, предложил ее министру Макарову (А. А. Макаров в 1908 г. был не министром, а товарищем министра внутренних дел, ведающим полицией. —Г. К.)».Реакция заместителя Столыпина была весьма резкой: «Он квалифицировал их действия как соучастие в

Обвинителям пришлось подчиниться, но Корейво, чтобы не заставлять Раупаха говорить против своей совести, предложил следующий выход: помощник прокурора излагает фактические

обстоятельства дела, а квалификацию, т. е. указание статей закона с полагающимся наказанием, прокурор брал на себя2332.

Так и было сделано. Следует сказать, что обвинительная речь Раупаха в целом не отличалась терпимостью по отношению к подсудимым и далеко не во всём была объективной. Помощник прокурора считал «в общем правдивыми и искренними» показания Масокина — на основании того, что тот «сообщил такие сведения, касающиеся даже его самого и клонящиеся к отягощению его вины, которые без его показания могли быть и не обнаружены»2333. Однако, как мы уже писали, Масокин — личность запутавшаяся и запуганная — в своих объяснениях не всегда поддавался логике, периодически их менял и, будучи иногда полностью откровенен, в других случаях явно лгал, выгораживая себя. Впоследствии и сам Раупах, поработав в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, признавал в мемуарах, что Масокин знал в действительности далеко не всё, о чем свидетельствовал2334.

О Карле помощник прокурора отзывался с уважением: «Этот человек — убежденный революционер. Совершенные им преступления истекают из глубокого убеждения, из усвоенных им принципов. <...> Среди его единомышленников он пользуется громадной популярностью, и обаяние его настолько сильно, „что пусть лучше всех их повесят, чем потерять Трауберга“. Вся его жизнь — это служение революционному движению, которому он служит не без успеха»2335.

Раупах настаивал на вине Белоцерковца в замысле убийства императора и великого князя Николая Николаевича2336, хотя, напомним, обвинение Белоцерковца во многом базировалось на весьма сомнительном протоколе его устных показаний, написанном 10 марта 1908 г. следователем по особо важным делам М. С. Тлустовским и не подписанном обвиняемым.

Свое выступление помощник прокурора закончил моральными сентенциями, обличающими ЛБО: «Прошло то время, когда средства оправдывались целью. <...> На социалистах-

революционерах тяготеет страшное обвинение в массе пролитой человеческой крови. <...> Вспомните, господа судьи, <...> образы убитых ими людей; за них никто вас здесь не просит; лишь одно обвинение на их стороне; их много, и все они жертвы летучих отрядов партии социалистов-революционеров»2337.

Затем говорил Корейво, который перечислил статьи закона, инкриминируемые подсудимым, и наказания, из них вытекающие. В отношении Трауберга, Елены и Николая Ивановых, Масокина и Белоцерковца речь шла о смертной казни2338. Заканчивал прокурор на суровой ноте: «...Приходится применять к этим пяти лицам самое тяжкое наказание — смертную казнь, но если судьи вспомнят, сколько зла причинено ими, то совесть их будет спокойна»2339.

На самом деле, однако, если верить Раупаху, Корейво разделял мнение своего помощника о том, что брат и сестра Ивановы не должны обвиняться в подготовке террористических актов и, следовательно, приговариваться к виселице2340.

Вслед за этим — 10 мая вечером и 11 мая утром — выступали адвокаты подсудимых. Из них выделим две речи — Гольдштейна в защиту Белоцерковца и Керенского о Елене Ивановой. Гольдштейн, как и следовало ожидать, акцентировал внимание на юридической сомнительности протокола, написанного Тлустовским2341. А Керенский построил свое выступление на полном недоверии к показаниям Масокина. Он привел несколько противоречий в этих показаниях и обратил внимание на то, что Масокин давал сведения о лицах, сидящих в зале суда, лишь тогда, когда они уже были арестованы2342. Напомнив, что алиби Елены Ивановой на 15 октября 1907 г. подтвердили несколько свидетелей, Керенский заявил: «Если вы, господа судьи, вынесете ей смертный приговор <...> то я скажу, что вы взяли его нечестным боем...»2343

На наш взгляд, речь Керенского была вполне адекватна сложившейся ситуации.

Когда все защитники выступили, 11 мая в середине дня, предоставлено последнее слово подсудимым. На вопрос председателя главе ЛБО, желает ли он что-то сказать в своё оправдание, Карл резким тоном ответил: «Решительно ни слова»2344. З. В. Клапина приводит фразу Трауберга, произнесённую во время процесса (судя по смыслу, в конце). « н е« ла роковая доля посылать своих самых близких дорогих на смерть и по их трупам взойти на эшафот»2345. Это очень п на Трауберга, и в его предсмертном послании к товарищам, же содержатся сходные формулировки. Однако в плИЦе дЖН0 отчете о суде такое высказывание не зафиксировано, возможно, его автор делопроизводитель Департамента полиции . кит просто не захотел докладывать своему начальству о ро тически-революционной реплике главного подсудимого.

Ветлугин отрицал предъявленные ему обвинения. Иванова также не признавала свою вину и защищала своих тей2346. Масокин признался, что в первых показаниях на следст действительно говорил неправду (о том, что его посылали у ива Щегловитова), но в последнем показании «он изложил всё по чистой совести и если что пропустил, то невольно». Далее асок добавил, что «просит судей пощадить его молодую жизнь <...> на деется исправиться и стать хорошим человеком».

Белоцерковец заявил, что «он никогда и в мыслях не имел на мерения совершить покушение на жизнь Государя Императора». Николай Иванов сделал акцент на том, что Масокин несколько раз менял свои показания, каждый раз объявляя: «Я раньше говорил неправду, а теперь скажу правду». Подсудимый просил судей подумать над тем, почему именно последние объяснения Масоки на надо считать правдивыми. Остальные обвиняемые отказались от последнего слова2347.

После совещания суд в 9 часов 23 минуты вечера вынес свои приговор. Карл, Елена Иванова, Масокин и Белоцерковец ыли присуждены к смертной казни через повешение. Николай Ива нов и Шенберг получили по 15 лет каторжных работ, Резовская

и Ветлугин — по 10 лет каторги, Бурыгин и Корнильева — ссылку на поселение. Мария Иванова была оправдана и освобождена в зале суда, однако тут же вновь задержана по распоряжению Петербургского охранного отделения2348. Чтобы больше не возвращаться к ее судьбе, сразу скажем, что дело о ней прекратили по распоряжению МВД 5 июля 1908 г., а еще через три дня — 8 июля — мать двух членов ЛБО окончательно освободили2349.

Приговор от 11

Во время процесса подсудимые содержались в ДПЗ. По его завершении все осужденные, кроме Резовской, были немедленно доставлены в Трубецкой бастион Петропавловской крепости, где большинство находилось и до суда2351.

По поводу Трауберга Иванишин заметил: «...Удивительно спокоен, вполне владеет собой и читает книги, как ни в чем не бывало. <...> Даже в день объявления приговора 11 мая, когда его доставили в крепость около 11 ч[асов] вечера, он сел и читал книгу часов до 12 ночи, тогда как все остальные были сильно возбуждены и взволнованы...»2352

В разговоре со смотрителем Трауберг «жалел обоих Ивановых и боялся за Белоцерковца, что он упадет духом в последний момент». Глава ЛБО так высказался о Белоцерковце: «Я наблюдал за ним в суде, он выслушал приговор, по-видимому, совершенно спокойно, но тогда и теперь он не сознает еще, что такое смерть, а это сознание может к нему вернуться в последний момент, перед казнью, и тогда будет скверно. Я больше всего за него беспокоюсь и опасаюсь за его самообладание».

Действительно, по наблюдению Иванишина, Белоцерковец и Масокин «очень упали духом, особенно последний»2353. Тут любопытно

отметить, что, по свидетельству Чернова, товарищи Масокина по процессу «считали его не злостным банкротом, а несчастным»: «Настроенные в виду смертного приговора в определенном смысле, в смысле умереть самоотверженно, они амнистировали несчастного Масокина и прощались с ним, как прощались друг с другом»2354.

Елена Иванова держалась не хуже Карла. Смотритель пишет: «...Прибыла из суда какая-то восторженная, довольная и так же хорошо (как и Трауберг. —Г. К.)владеет собой. Справлялась у меня, когда ее „повезут вешать“. Такою же спокойною и довольною она была 12 мая...»2355

В день вынесения Траубергу смертного приговора, под впечатлением от его слов о том, что он посылал своих самых близких людей на смерть и «по их трупам» взойдет на эшафот, некий политический заключенный написал стихотворение о главе ЛБО. В примечании к его тексту говорится, что автором был арестант, которого Карл собирался освободить из тюрьмы непосредственно перед своим арестом. Исходя из этого, мы полагаем, что автор этих стихов — Зинаида Клапина, так как именно ей Трауберг хотел устроить побег. Стихи довольно неумелы, но показательны для восприятия облика Трауберга боевиками его отряда2356:

В боях закаленный, отважный и смелый,

Ты в битве с врагами всё смерти искал.

И преданный делу всей пылкой душою,

Любимых и близких на смерть посылал.

Не раз осужденный, погибнуть готовый,

Ты смерти в лицо без тревоги глядел,

И гибли кругом тебя близкие люди,

Но сам ты не скоро погибнуть успел.

Ты жил и боролся, на смерть обреченный, —

Ты снова пред смертью стоишь роковой,

И, подвигов полную жизнь отдавая,

Ты с поднятой гордо умрешь головой!

Между тем участь всех приговоренных к смерти, кроме руководителя ЛБО, еще не была окончательно решена. Точку в их судьбе должен был поставить генерал от инфантерии Газенкампф. В. В. Белоцерковец прилагала все усилия, чтобы добиться отмены смертной казни для своего сына. Она отправила на имя Николая II «всеподданнейшую телеграмму», «ходатайствующую о помиловании и даровании жизни» Белоцерковцу. Эта телеграмма была передана в военное министерство, а оттуда «препровождена» генералу для «разрешения» дела по его «усмотрению»2357.

Пока перспективы Белоцерковца сохранить жизнь оставались туманными, его друг, член Боевой технической группы при ЦК РСДРП большевик А. М. Игнатьев (впоследствии — известный ученый-изобретатель) планировал организовать побег смертника. Игнатьев намеревался отбить транспорт с осужденными на казнь во время его транспортировки на барже по Неве и Финскому заливу в Лисий Нос. Однако охрана смертников была очень велика, поэтому Игнатьев предполагал использовать для освобождения одну из подводных лодок Балтийского флота, где большинство экипажа сочувствовало социал-демократам.

Игнатьев был настолько упорен и настойчив в своем замысле, что глава Боевой группы Л. Б. Красин дал ему добро на осуществление его диспозиции. Но она всё же не была выполнена — отчасти по причине крупных арестов, а также из-за того, что Газенкампф 12 мая заменил Белоцерковцу смертную казнь на пожизненное заключение2358.

Мать Белоцерковца сумела встретиться с генералом и, по-видимому, убедила его в необходимости отменить смертный приговор. Более того, согласно письму Веры Васильевны в Президиум Всесоюзного общества бывших политических каторжан и ссыльнопоселенцев от 28 апреля 1926 г., Газенкампф согласился помогать облегчению участи Белоцерковца и в будущем: «...Я выразила опасение за жизнь сына, т[ак] к[ак], по словам доктора, он продолжительной каторги не сможет выдержать. Ген[ерал] Газенкампф обнадежил меня возможностью

выхлопотать впоследствии сокращение срока и обещал оказать свою помощь»2359.

С неофициальным ходатайством к Газенкампфу о помиловании Елены Ивановой 12 мая поехал не кто иной, как сам помощник прокурора Раупах — скорее всего, с ведома своего начальника Корейво. Генерал был другом детства и большим приятелем тещи Раупаха. К тому же он охотно принимал у себя молодое поколение военных юристов, поэтому был хорошо знаком с помощником прокурора.

Раупаху без особого труда — «разумными и справедливыми доводами» — удалось убедить генерала смягчить участь приговоренной к смерти Ивановой. Но вот дальше произошло нечто совсем удивительное. К моменту приезда помощника прокурора Газенкампфу поступило письмо от товарища министра внутренних дел Макарова с просьбой помиловать Масокина. И вот это пожелание — в отличие от неофициальных ходатайств Раупаха и матери Белоцерковца — генерал не уважил2360. Он утвердил два смертных приговора — главе ЛБО и тому, кто предал отряд. Елена Иванова, как и Белоцерковец, получила пожизненную каторгу.

Почему Газенкампф так поступил по отношению к Масокину? Возможно, генерал, находившийся, как известно, в прямом конфликте со Столыпиным, принципиально не захотел поддаваться давлению МВД. Но весьма вероятно, что он как настоящий военный просто терпеть не мог предателей.

Кроме того, Газенкампф уменьшил срок каторги для Николая Иванова и Резовской — первому с 15 до 10 лет, а второй — с 10 до 5 лет. В остальных частях приговор не претерпел изменений2361.

Николай Иванов и тем более Белоцерковец с радостью встретили известие о смягчении их участи. Однако Елена Иванова, по словам Иванишина,

смотритель, обходя камеры, зашел к ней и спросил, как понимать ее реакцию: это рисовка, или она на самом деле не рада сохранению жизни? Елена Иванова подтвердила, что она действительно расстроена таким исходом, и объяснила: «Я работала в „партии“ вместе с Траубергом; хотя я и не такая крупная фигура, но мы делали с ним одно дело, он более продолжительное время, я меньше, и мы должны понести одинаковое наказание, мы должны вместе умереть».

В эту минуту ее, по выражению Иванишина, «начали душить горловые слезы, которые закапали и из глаз». Иванова добавила: «Я с этой мыслью (о смерти. —Г. К.)вполне свыклась за три месяца заключения»2362.

Трауберг по-прежнему вел себя на редкость хладнокровно и всё время читал книги. Он только осведомился у смотрителя днем 13 мая, в котором часу вывозят смертников и стоит ли ему раздеваться и ложиться спать. Ждать отправки на казнь ему и Масокину пришлось до часа ночи 16 мая2363.

***

С каким чувством Карл ожидал смерти? Что скрывалось за его железной выдержкой?

Клапина приводит следующие его слова: «Вы, русские, — умираете счастливыми. Я умру — спокойным»2364.

В уже цитированном выше письме к брату Эдуарду от 1 мая, т.е. еще до процесса, глава ЛБО так описывал свое настроение перед неизбежным концом:

«Через девять дней меня больше не будет. Издали это выглядит, может быть, страшно, но это не так. Я спокоен, спокоен и, если бы не было жалко маму и Эллу, был бы даже весел. Уже давным-давно мечтаю окончить жизнь на виселице. И вот настал этот час. Но чувствую себя немного обманутым жизнью: я хотел умереть осенью, под дождем и на ветру, а выходит весной, в мае. Такое вот несоответствие. Но из-за этого не стоит переживать. И сама смерть — она не страшна, а очень проста, надо только смотреть ей прямо в глаза. <...> Об одном жалею: ты знаешь, я мечтал отомстить баронам, но мечта осталась мечтой. Может быть, вместо

меня появится кто-то другой. — Еще раз жму руки и целую. У Латвии и России светлое будущее! Всем удачи в работе...Последний год был самым прекрасным в моей жизни. Кончина еще прекраснее. Я доволен...Будьте все счастливы!»1

Ю. М. Зубелевич цитирует отрывок из послания Трауберга к товарищам, относящегося к 11 мая:

«Вчера кончились прения сторон, сегодня будет объявлен приговор, и через день, через два, прежде чем эта записка дойдет по назначению, труп мой, один или с трупами некоторых товарищей, будет покоиться на Лисьем Носу среди трупов дорогих моих соратников. <...>

А я? Я буду душой среди вас до того мгновения, когда петля лишит меня сознания. А теперь жму руки и целую. Привет мой всем товарищам. Светлых дней, кипучей работы желаю возможно скорее»2.

Около часа ночи 16 мая Трауберга и Масокина отправляли из Трубецкого бастиона в Лисий Нос. По свидетельству Иванишина, глава ЛБО был по-прежнему спокоен и «твердо расписался в денежной книге и на описи вещей, а Масокин дрожал, перо прыгало по бумаге и еле расписался»3.

Казнь состоялась в 3 часа 35 минут. Тела повешенных, как и обычно, были преданы земле рядом с местом казни4.

Раупах воспроизводит рассказ своего знакомого, родственник которого присутствовал в Лисьем Носу во время исполнения приговора над Траубергом и Масокиным: «...Увидев виселицу, Масокин вдруг потерял душевное спокойствие, стал убиваться и зарыдал, как ребенок. Трауберг подошел к нему, обнял, прижал его голову к своей груди и всеми силами старался облегчить душевные страдания своего предателя»5.

Капитан, как и положено, покинул свой корабль последним.

«Мне выпала роковая доля посылать своих самых близких дорогих людей на смерть и по их трупам взойти на эшафот».

Konstants Z. Georg Šenberg (1915-1989). Lр. 31. Перевод Т. Пумпуриньша; курсив наш.

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 14.

Записные книжки полковника Г. А. Иванишина. С. 511.

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 316, 317.

Раупах Р. Р. фон.Facies Hippocratica (Лик умирающего). С. 78.

Заключение

В завершение хотелось бы предложить свое видение нескольких проблем, поднятых в книге. Первая из них — имел ли ЛБО право бороться против власти, существовавшей в Российской империи в 1906-1908 гг., и вести эту борьбу методами революционного насилия, посредством террористических актов?

Еще во второй половине XVIII в. передовая общественная мысль Европы выдвинула гуманитарные ценности, которые представляются нам (и представлялись ЛБО) истинными и справедливыми, — парламентаризм, свобода совести, слова, печати, собраний, презумпция невиновности, неприкосновенность личности и невозможность лишения ее свободы без постановления суда, независимость судебных органов от центральной власти, недопустимость пыток и жестоких наказаний.

В течение XIX и в начале XX в. к этим ценностям прибавились идеи социального гуманизма, т.е. неприятие массовой нищеты, приниженности людей физического труда, нехватки земли у крестьян и тяжелых условий жизни рабочих. Выдвинутые в то время социалистические программы — от радикальных (большевистское течение русской социал-демократии, анархисты, максималисты) до умеренных (эсеры и большое число социал-демократов разных стран) — совсем не кажутся нам, в отличие от ценностей гражданской свободы, бесспорными. Однако сама постановка вопроса о социальной справедливости, о помощи голодным и раздетым людям, о необходимости ликвидировать условия, ведущие к нищенскому существованию громадной части населения, была правильной и отвечала назревшим потребностям народа и общества.

Российская империя в начале XX в. была страной вопиющей политической и социальной жестокости, пренебрежения ко всем правам личности и даже к человеческой жизни. Бесправие, нищета, произвол власти и имущих слоев населения (особенно землевладельческого дворянства) бросались в глаза, и примеры всего этого приводятся в нашей книге.

Манифест 17 октября 1905 г., объявивший о введении народного представительства и гражданских свобод, не привел

к изменению ситуации. Государственная Дума имела ограниченные права, и первые две Думы были распущены императором. К тому же после роспуска II Думы власть в одностороннем порядке изменила избирательный закон. Управление, по сути, осталось таким же, каким было до издания Манифеста, — авторитарно-самодержавным и бюрократическим.

Конечно, нельзя не признать, что появились

Впервые с 1774 г., когда Екатерина II издала указ об отмене пыток, в ряде мест, в том числе и в Петербурге, стали во время следствия применяться жестокие истязания. Во многих тюрьмах практиковались издевательства и убийства заключенных, а режим Амурской колесной дороги уже напрямую предвосхищал порядки трудовых лагерей сталинского ГУЛАГа.

Наконец, военно-полевые суды, представлявшие собой откровенную пародию на правосудие, сделали смертную казнь в империи бытовым — по выражению В. Г. Короленко — явлением. Ничем не лучше были и военно-окружные суды, широко штамповавшие смертные приговоры в угоду власти.

Разумеется, мы не хотим гиперболизировать ситуацию — тем более в России с ее крайностями, бросанием из стороны в сторону и частыми случаями, когда правая рука не знала, что делает левая. С середины октября по начало декабря 1905 г. в столицах и некоторых других местах царил невиданный либерализм, когда почти открыто готовились восстания и из тюрем выпускались даже лица, у которых находили взрывчатые вещества. В Акатуйской тюрьме Нерчинской каторги первые восемь месяцев 1906 г. существовал необычайно вольный режим. В Доме предварительного заключения в Петербурге (ДПЗ) и особенно в Трубецком бастионе Петропавловской крепости гуманно обращались с арестантами.

Однако всё это были исключения — либо быстро проходящие, либо не характерные в целом для тогдашнего политического строя.

Люди, стоявшие во главе страны — прежде всего Николай II и Столыпин, а также все члены правительства — несли полную

политическую и моральную ответственность за репрессии, пролитую кровь и людские страдания. Поэтому действия ЛБО — сточки зрения ценностей, которыми он руководствовался, —представляются абсолютно логичными и адекватными.

Второй вопрос: были ли реальные шансы посредством террора ослабить и поколебать власть, пошатнуть трон?

По нашему мнению — были. Но, конечно же, не убийствами командира Семёновского полка, главного военного прокурора или тюремных и полицейских чиновников даже высокого уровня. Эти операции могли иметь лишь моральное значение как наказание лиц, прямо или косвенно виновных в конкретных случаях насилия и жестокости.

По-настоящему изменить обстановку в стране могло только устранение ключевых членов правительства и в особенности его главы — Столыпина. Такие замыслы неоднократно вынашивались ЛБО, но по разным причинам всегда проваливались при попытке их реализации. Прекрасно знавший положение дел начальник столичной охранки А. В. Герасимов свидетельствовал: «...Трудно себе представить, что случилось бы с Россией, если бы террористам удалось в 1906-1907 годах (полагаем, что и в 1908 г. тоже. —Г. К.)совершить два-три удачных „центральных“ террористических акта. Надо знать, какое смятение вносили такие террористические акты в ряды правительства. Все министры — люди, и все они дорожат своей жизнью. Когда они начинали чувствовать себя в опасности, вся работа расстраивалась. Растерянность правительства в 1904-1905 годах во многом объяснялась паникой, созданной успешными покушениями на Плеве и великого князя Сергея Александровича»2365.

Несомненно, наиболее перспективнымс прагматической точки зрениябыл план взрыва Совета министров, который в случае успешного осуществления парализовал бы весь правительственный механизм. Однако Азеф по личным соображениям не дал воплотить его в жизнь.

И, наконец, последняя из поставленных в книге проблем. Каковы были наиболее характерные черты духовного облика членов ЛБО — по крайней мере, тех из них, кто определял лицо организации?

Эти люди — А. Д. Трауберг, В. В. Лебединцев, З. В. Коноплянникова, Е. П. Рогозинникова, А. М. Распутина, З. В. Клапина,

С. И. Файнберг, Е. А. Иванова, С. Г. Баранов, Е. Н. Лебедева, Л. С. Синегуб и другие — убивали, умирали и томились в каторжных тюрьмах не только во имя эсеровских идей демократии и социализма. Их бунт был прежде всего нравственным восстанием романтически настроенной личности против извечной российской лжи, грубости, пошлости, жестокости, крови и слез — во имя любви, добра, правды, человечности, свободы и красоты. Они хотели — по меткому выражению Н. С. Калашникова — такой жизни, «где человек человеку был бы не волком, а братом»2366.

Во взгляде этих идеалистов на мир было очень много наивного, даже детского (пожалуй, лишь Лебединцев смотрел на жизнь и людей без всякого прекраснодушия). Однако эта «детскость» предохраняла их от цинизма, равнодушия, приземленности и узкой практичности умудренных жизнью «взрослых».

Мы полностью солидарны со словами А. А. Блока, сказанными 20 февраля 1909 г. в письме к В. В. Розанову: «...Как осужу я террор, когда вижу ясно, как при свете огромного тропического солнца, что: 1) революционеры, о которых стоит говорить (а таких — десятки), убивают, как истинные герои, с сияньем мученической правды на лице <...> без малейшей корысти, без малейшей надежды на спасение от пыток, каторги и казни, 2) что правительство, старчески позевывая, равнодушным манием жирных пальцев, посылает своих несчастных агентов <...> „расстрелять“, „повесить“, „присутствовать при исполнении смертного приговора“».

Блок прибегает к выразительнейшей метафоре: «Современная русская государственная машина есть, конечно, гнусная, слюнявая, вонючая старость, семидесятилетний сифилитик, который пожатием руки заражает здоровую юношескую руку.Революция русская в ее лучших представителях — юность с нимбом вокруг лица»2367.

Точнее и ярче, чем величайший русский поэт XX века, сказать невозможно.

Хронологическая таблица деятельности ЛБО

Н. Егоров.

1906 г.

М. С. Фельдман.

Сентябрь 1907 г.

А. И. Карташёва.

4 июля 1909 г.

Э.-М. Я. Резовская.

2 июля 1907 г.

Б. С. Синявский. 1 апреля 1907 г.

Л. А. Стуре.

7 февраля 1908 г.

В. Г. Гельме. 1900-е гг.

А. М. Распутина. 7 февраля 1908 г.

С. Г. Баранов. 7 февраля 1908 г.

К. Ф. Русаков.

20 июля 1907 г.

Ф. С. Масокин.

18 октября 1907 г.

П. К. Константинов.

7 февраля 1908 г.

Н. А. Макаров.

Май 1906 г.

Хронологическая таблица деятельности ЛБО

Список сокращенных названии архивов и музеев

ГАРФ — Государственный архив Российской Федерации

ГМИ СПб. РДФ — Государственный музей истории Санкт-Петербурга. Рукописно-документальный фонд

ГЦМСИР — Государственный центральный музей современной истории России

ДАОО — Государственный архив Одесской области (Державний архiв в Одеськоï областi)

НАРС(Я) — Национальный архив Республики Саха (Якутия)

ОР РГБ — Отдел рукописей Российской государственной библиотеки

ОР РНБ — Отдел рукописей Российской национальной библиотеки

РГАВМФ — Российский государственный архив военно-морского флота

РГАЛИ — Российский государственный архив литературы и искусства

РГАСПИ — Российский государственный архив социально-политической истории

РГВИА — Российский государственный военно-исторический архив ЦГА Москвы — Центральный государственный архив города Москвы ЦГА СПб. — Центральный государственный архив Санкт-Петербурга ЦГИА СПб. — Центральный государственный исторический архив

Санкт-Петербурга

HILA — Архив Гуверовского института, Стэнфордский университет, Стэнфорд, Калифорния (Hoover Institution Library and Archives)

LRA — Русский архив в Лидсе, Великобритания (Leeds Russian Archive)

YIVO — Исследовательский институт идиша, Нью-Йорк (Institute for Jewish Research)

Использованная литература

А. К. А. Л. Иванов // Преемник вестник. 1907. № 7.

Ахматовой Ф. В. Лубасов: палач или человек чести? // Московский архив. Неделя-краеведческий альманах. Вып. 2. М., 2000.

Аккаттоли А. Э. Юлия Михайловна // Русское искусство в Италии и в первой половине XX века: энциклопедия. М., 2019.

Аккаттоли А. Левенсон Михаил Абрамович // Русское приложение в Италии и первой половине XX века: энциклопедия. М., 2019. № 9.

Александр Максимовский // Тюремный вестник. 1907.

Александров М. С. Группа народовольцев (1891–1894 гг.) // Былое. 1906. № 11.

Алексейчик Н. Д. Матвей Мизеров. Екатеринбург, 2013.

Андреев Л. И. Революционное движение в войсках северо-западных округов. Армия в первой революции. Очерки и материалы. М.; Л., 1927.

Андреев Л. Н. Рассказ о семи повешенных // Литературно-художественные альманахи издательства «Шпионник». СПб., 1908. Кн. 5.

Андреев Л. Н. Рассказы. М., 1977.

Антошкин Д. В. Фабрика на баррикадах. Трехгодняя мануфактура в 1905 г. М., 1931.

Аргунов А. А. Азеф – социалист-революционер // Провокатор. Воспоминаний и документы о разоблачении Азефа. Л., 1924.

Аргунов П. Из воспоминаний о первой русской революции // Катарга и ссылка. 1931. № 1.

Аргус [Айзенштей-Железнов М. К.] О друге, которого больше нет // Новое русское слово. 1961 22 авг. (№ 17 697).

Ариас-Виталь М. А. Идеи и драма Максима Горького в Италии Российские гуманитарные исследования. 2013. № 8. <ruguniramis.articles/270/>.

Ари В. [Аренов В. В.] «Рассказ о семи повешенных» (По документам архива военно-исторического музея) // Красная книга. 1926. № 26.

Астров Н. И.Воспоминания. М., 2000.

Афанасьева Т. Ю., Горячева Р. Ф., Швед В. В.Гродненские губернаторы (1801-1917 гг.). Документально-биографические очерки. Гродно, 2007.

Б. [Боровитинов М. М.].Памяти А. М. Максимовского (Письмо в редакцию) // Новое время. 1907. 18 окт. (№11 351).

Б. Г.Лебединцев Феофан Гаврилович //

Балабанова А.Моя жизнь — борьба. М., 2007.

Басов-Верхоянцев С.Из давних встреч. Азеф // Новый мир. 1926. № 10.Белоусов И.Из воспоминаний о 1905 годе // Каторга и ссылка. 1925. №7.

Беренштам В. В.1905 год в Прибалтике. М., 1926.

Беренштам В.В боях политических защит. Л.; М., 1925.

Беренштам В.За кулисами «суда» (Из воспоминаний политического защитника военно-полевых судов) // Былое. 1924. №24.

Берзин (Лацис) К. П.Тукумское восстание. Из воспоминаний участника // Из эпохи борьбы с царизмом. Сб. 1. Киев, 1924.

БлокА.Собр. соч. Т. 8. Письма. 1898-1921. М.; Л., 1963.

Бок М. П.Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине. Минск, 2004.

Болдырев В. Г.Директория. Колчак. Интервенты: Воспоминания (Из цикла «Шесть лет» 1917-1922 гг.). Новониколаевск, 1925.

Бородин А. П.Столыпин. Реформы во имя России. М., 2004.

Будницкий О. В.Терроризм в российском освободительном движении: идеология, этика, психология (вторая половина XIX — начало XX в.). М., 2016.

Букас А. И.Тукумское восстание // Великие незабываемые дни. Сборник воспоминаний участников революции 1905-1907 годов. М„ 1970.

Бурцев В. Л.Борьба за свободную Россию. Т. 1. СПб., 2004.

В годы реакции // Красный архив. 1925. № 1.

В Кронштадте в ночь на 20 июля 1906 года (По архивным данным) // 1905. Восстания в Балтийском флоте в 1905-[19]06 гг. в Кронштадте, Свеаборге и на корабле «Память Азова». Сборник статей, воспоминаний, материалов и документов / сост. И. В. Егоров. Л., 1926.

В.С. А. Бородулин // Тюремный вестник. 1907. №7.

В. Ф. Г. [Гончаров В. Ф.].За Невской заставой. Записки рабочего Алексея Бузинова. М.; Л., 1931.

Вальдин А. С.Декабрьское вооруженное восстание в Москве // Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 года. Энциклопедия. Т. 2. Д-К. М., 1996.

Варфоломеев Ю. В.Знаменитые судебные процессы по делам революционных террористов в России (1901-1911 гг.). Энгельс, 2009.

Васильев А. Т. Охрана: русская секретная полиция // «Охрана». Воспоминания руководителей охранных отделений / вступит. ст., подгот. текста и коммент. З. И. Перегудовой. Т. 2. М., 2004.

Васильев С. Памяти Н. С. Калашникова // Новое русское слово. 1961 24 авг. (№ 17 699).

Васильева-Северянин [Васильев] П. Не подходил! Стрелять буды!. (Бунт в «Крестах» в 1907 г. Воспоминания заключенного) // Суд идет! 1927. № 3.

Васильева Л. М. К истории создания «Рассказа о семи повешенных» Леонида Андреева // Историко-астрономические исследования. Вып. XI. М., 1972.

Вельман В. Областнические иллюзии, возрождение колчакошцийной // Сибирские отгн. 1923. № 5–6.

Бенедиктов [Белюк] Д. Лисий Нос – любное место российской революции. М., 1931.

Бенедиктов [Белюк] Д. Г. Палач Иван Фролов и его жертвы. М., 1930.

Бенедиктов [Белюк] Д. Петропавловская крепость и Сергей Дегаев (К вопросу о сношениях арестованных Трубецкого бастиона в военном деле) // Катарга и ссылка. 1931. № 3.

Бенедиктов-Безюк [Белюк] Д. Г. По казематам Шлиссельбургской крепости. М., 1931.

Бенедиктов-Безюк [Белюк] Д. «Сухая гильотина» // Катарга и ссылка. 1932. № 8–9.

Вензубский В. Смертная казнь и террор. СПб., 1908.

Вензубский В. П. Правя историю, художественный отбор и произведений домысел («Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева) // Русская литература. 1970. № 4.

Вишняк М. Годы эмиграции 1919–1969; Нью-Йорк (Воспоминания). СПб., 2005.

Вишняк М. День прошлому. Нью-Йорк, 1954.

Владимиров В. [Попов В. Е.] Карательная экспедиция отряда лейб-гвардии Семеновского полка в декабрьские дни на московско-казанской железной дороге. М., 1906.

Владимиров В. [Попов В. Е.] Очерки современных казней. М., 1906.

Военные восстания в Балтике в 1905–[19]06 гг. Хроника и события. А. К. Дрезен. М., 1933.

Войтинский А. Суд над социалистами-революционерами в Москве // Двенадцать смертников. Суд над социалистами-революционерами в Москве. Берлин, 1922.

Волин А. [Подделевский Я. Л.] Завоевание демократии и экономическая программа // Революционная мысль. 12.1909. № 6.

Волин А. [Подделевский Я. Л.] О децентрализации // Революционная мысль. 02.1909. № 4.

Волин А. [Юделевский Я. Л.].Политический переворот и инициативное меньшинство // Революционная мысль. 06.1908. №2.

Воробьёв В. К.Я вспоминаю... М.; Л., 1927.

Второй период революции. 1906-1907 гг. Ч. 2. Май-сентябрь 1906 г. Кн. 1.М., 1961.

Высший подъем революции. Вооруженные восстания. Ноябрь-декабрь 1905 года. Ч. 1-2. М., 1955.

Гавен Ю. П.Январские события в Риге // Великие незабываемые дни. Сборник воспоминаний участников революции 1905-1907 годов. М„ 1970.

Ганелин Р. Ш.Рассказы Н. Л. Максимова о карательной экспедиции в Прибалтике в 1905-1906 гг. (в записях и с добавлениями А. А. Спасского-Одынца) // Английская набережная, 4. Ежегодник. Вып. 2. СПб., 2000.

Гарви П. А.Воспоминания социал-демократа. Нью-Йорк, 1946.

Гедеоновский А.Памяти Николая Васильевича Коршуна // Каторга и ссылка. 1925. №7.

Генкин И.По тюрьмам и этапам. Пг., 1922.

Герасимов А. В.На лезвии с террористами // «Охранка». Воспоминания руководителей охранных отделений / вступит, ст., подгот. текста и коммент. 3. И. Перегудовой. Т. 2. М., 2004.

Гернет М. Н.История царской тюрьмы. Т. 4. М., 1954.

Гернет М. Н.Смертная казнь. М., 1913.

Гершуни ГИз недавнего прошлого. М.; Л., 1928.

Гинёв В. Н.Народническое движение в Среднем Поволжье. 70-е годы XIX века. М.; Л., 1966.

Глебов (Ленцнер) Л. А.Кронштадт в 1905-1906 гг. Воспоминания. М., 1956.

Гольдберг И.То, что вспомнилось // Сибирские огни. 1925. №4-5.

Городницкий Р. А.Боевая организация партии социалистов-революционеров в 1901-1911 гг. М., 1998.

Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. СПб., 1906.

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 1-2. СПб., 1907.

Государственный Совет Российской империи: 1906-1917: Энциклопедия. М., 2008.

Грауздин П.К истории революционного движения в Латвии в 1905 г. // Каторга и ссылка. 1932. № 7.

Гурко В. И.Черты и силуэты прошлого. Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. М„ 2000.

Два предсмертных письма // Былое. 1909. №9-10.

Деев-Хомяковский Г. Пекари на баррикадах // Московское декабрьское вооруженное восстание 1905 г. Сборник материалов, воспоминаний и документов. М., 1940.

Дейч Л. Г. 16 лет в Сибири. М., 1924.

Декабрьское вооруженное восстание 1905 г. глазами сотрудников московской полиции. / публ. И. В. Говорова // Новейшая история России. 2012. № 2

Деледский Ю. [Ю. Деледский Я. Д.] Дело Азефа и «семеро повешенных» // Голос минувшего на чужой

Дело Зинаиды Белостоке 1–3 июня 1906 года. Обвинительный акт, судебное следствие и речи поверенных гражданских истцов, прис[ягнувших] поверенных]. Р. Д. Васильев. СПб., 1909.

Дело о погроме в Белостоке Конопляниковой // Былое. 1917. № 1.

Джункоёвский В. Ф. Воспоминания. Т. 1 М., 1997.

Диалог о книге / Российская история. 2014. № 1.

Азуоленский Я. Н. Военно-гражданская и полицейская власть Санкт-Петербурга. – Петербурга. Генерал-губернаторы, генерал-полицмейстеры (обер-полицмейстеры), градоначальники. СПб., 2001.

Дневник Г. О. Рауха // Красный архив. 1926. № 6.

Дневник графа Гробе // Красная летопись. 1925. № 2.

Дневники императора Николая II (1894–1918). Т. 2. Ч. 1 М., 2013.

Доклад директора Департамента полиции Логвина министру о премиум дело о событиях 9-го января // Красная летопись. 1922. № 1,

«Дорогая Екатерина Павловна...» Письма женщин и детей. Письма в их защиту. 1920–1936. СПб, 2005.

Е. М. Тимофеев и другие члены ЦК ПСР после процесса 1922 г. / публ. М. Арсеева // Минувшее. Истор. альманах. Т. 7. М., 1992.

Е. Г. [Тимофеев Е. М.] Памяти С. И. Файнберга // Катарга и ссылка. 1922. № 4.

Егоров Н. Кронштадтское восстание. Рассказ участника // Былое. 1917. № 4.

Елена Т. [Пумповская Е. М.] Воспоминания о Толе Рогозинниковой // Знамя труда. 04.1910 № 27.

Эргина Л. Воспоминания об А. Ю. Фейте // Катарга и ссылка. 1927. № 2.

Эргина Л. Той в Средцекольмске (Дело А. Эргина) // В Якутской неволе. Из истории политической ссылки в Якутской области. Сборник материалов и воспоминаний. М., 1927.

Ерофеева Н. Д. Социалисты-революционеры (середина 90-х гг. октябрь 1917 года) // Политические партии России: конец XIX – начало ХХ в. Очерт М., 2000.

Жаботинский В. (3.).Повесть моих дней / пер. Н. Бартмана. Иерусалим, 1989.

Жаботинский В. (3.).Пятеро // Жаботинский В. (3.). Соч.: в 9 т. Т. 1. Минск, 2007.

Жарновецкий К. С.Кронштадтские восстания в 1905-1906 гг. // Красная летопись. 1925. №3.

Желябов А. И.Письмо к М. П. Драгоманову // Звенья. Т. 5. М.; Л., 1935.

Жуков Н. Н.«Режим клуба или возмутительное издевательство над законом» // Нерчинская каторга. М., 1933.

Жуковский-Жук И.Памяти Лидии Петровны Стуре // Каторга и ссылка. 1925. №6.

Жуковский-Жук И.Письмо в редакцию // Каторга и ссылка. 1929. №11.

Заключение Судебно-следственной комиссии по делу Азефа. [Париж], 1911.

Записки графини Е. Л. Камаровской // Власть и общество в Первой российской революции 1905-1907 гг.: документальные свидетельства. М., 2017.

Записные книжки полковника Г. А. Иванишина / публ. А. Д. Марголиса, Н. К. Герасимовой, Н. С. Тихоновой // Минувшее. Истор. альманах. Т. 17. М.; СПб., 1995. Заявление Альберта Трауберга, сделанное им на допросе 4-6 марта 1908 года// Знамя труда. 05-06.1910. №28.

Зензинов В.Пережитое. Нью-Йорк, 1953.

Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев // Каторга и ссылка. 1928. №2.

Зинаида Васильевна Коноплянникова. Б. м., 1906.

Зубелевич Ю.Кронштадт. Воспоминания революционерки. 1906 год.

Ч. 1-З. Кронштадт, [1917].

Зырянов П. Н.Пётр Столыпин: политический портрет. М., 1992.

И. С. П. [Проханов И. С.].На ниве Божией в России. Александр Михайлович Максимовский // Христианин. 1907. № 10.

Ив. Ив. [Немчинов И. И.].Покушение на взрыв военного суда. Личные воспоминания // Суд идет! 1926. № 24.

Иванов С. В.В Кронштадте, в Архангельске, в Либаве (Из воспоминаний о работе в рабочих и военных организациях РСДРП 1904-1907 гг.) // Красная летопись. 1923. №5.

Ивановская П. С.В боевой организации // Женщины-террористки в России / сост., вступит, ст. и примеч. О. В. Будницкого. Ростов-на-Дону, 1996.

Ивич М.Статистика террористических актов, совершенных партией социалистов-революционеров // Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 2. М., 2001.

Игнатьев А. М. Боевая работа и освобождение Краснина // Леонид Борисович Краснин («Никитич»). Годы подполья. Сборник воспоминаний, статей и документов. М.; Л., 1928.

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Рассказы в стенографической записи; Т. 2. Рукописные заметки. СПб., 2003.

Из запиской архивиста. Морские каретельные батальоны в Прибалтийском крае // Красный архив. 1930. № 1.

Из истории московского вооруженного восстания. М., 1930.

Из истории партии с[оциалистов]-р[еволюционеров]. Показания по делу Азефа в Следственной комиссии партии социалистов-р[еволюционеров] // Новый журнал. 1970. № 101.

Из прошлого рижского застенка // Катарга и ссылка. 1930. № 6.

Изгоев А. С. П. А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности // П. А. Столыпин: pro et contra. Антология. СПб., 2014.

Измайлович А. Из прошлого // Женщины-террористки в России / состояние, вступит. ст. и примеч. О. В. Будницкого. Ростов-на-Дону, 1996.

Исковский А. Е. Даша Кронштадтская. Побег из Оренбурга // Гостиный двор (Оренбург). 2009. № 28.

Исковский А. Е. Одна жизнь и два времени Юлии Зубелевич // Гостиный двор (Оренбург). 2014. № 46.

Исхакова О. А. Военно-полевые суды // Пётр Аркадьевич Столыпин Энциклопедия. М., 2011.

Интенберге Б. С. Движение революционного народничества. Народные хождения в «ходжение в народ» в 70-х годах XIX в. М., 196[?]

К делу З. Конопляниковой // Былое. 1909. № 11–12.

К. Ж. Воспоминания о Борисе Синявском // Былое. 1909. № 9–10.

Каббалэ П. С. П. А. Столыпин. Последний реформатор Российской империи. М., 2007.

Кадиков Э. Р. Эссеи в Сибири в начале XX века. Омск, 2016.

Казин Мамаевой и Венедиктовой // Былое. 1912. № 14.

Казнь участников Кронштадтского восстания 1906 г. // Красный архив. 1930. № 6.

Калашникова Н. Мойсей Аронович Кроль // За свободу (Нью-Йорк). 1943. № 12–13.

Калашников Н. Не миг, но меч // Новый журнал. 1942. № 1.

Кан Г. С. Наталья Климова: Жизнь и борьба. СПб., 2012.

Карательная экспедиция подк[овника] Римана // Красный архив. 1925. № 4–5.

Карательные экспедиции в Сибири в 1905–1906 гг. Документы и материалы. М.; Л., 1932.

Казовская И. К. Из воспоминаний о женской каторге // На женской каторге. Сборник воспоминаний. М., 1932.

Керенский А. Ф.Россия в поворотный момент истории. М., 2007.

[Клапина З.В.]В память тов[арища] А. Д. Трауберга («Карла») // Былое. 1909. №9-10.

Клапина 3.Памяти А. Трауберга // Историко-революционный бюллетень. 1922. №2-3.

Кларк П.В дни

Климаков Ю.«Всякий человек должен исполнять свой долг». Ф. В. Дубасов (1845-1912) // Воинство Святого Георгия. Жизнеописания русских монархистов начала XX века. СПб., 2006.

Климаков Ю.Георгий-Победоносец. Генерал Г. А. Мин (1855-1906) // Воинство Святого Георгия. Жизнеописания русских монархистов начала XX века. СПб., 2006.

Климков В.Расправы и расстрелы. М., 1906.

Книга русской скорби. Т. 1. Изд. 3-е. СПб., 1911.

Книга русской скорби. Т. 3. СПб., 1909.

Книга русской скорби. Т. 4. СПб., 1910.

Кобозев П.Мои воспоминания о 1905 г. в гор [оде] Риге // Красная летопись. 1922. №5.

Козьмин Б.Е. С. Созонов и его письма к родным // Письма Егора Созонова к родным 1895-1910 гг. М., 1925.

Козьмин Б. П.Казанский заговор 1863 г. М., 1929.

Колесниченко Д. А.Всероссийский крестьянский союз в 1905-1907 гг. М., 2006.

Кольцов Н. К.Памяти павших. Жертвы из среды московского студенчества в октябрьские и декабрьские дни. М., 1906.

Костицын В. А.Декабрьское восстание 1905 г. // Костицын В. А. «Мое утраченное счастье...»: Воспоминания, дневники. Т. 2 / вступит, ст., сост., подгот. текста, коммент. В. Л. Гениса. М., 2017.

Крастынь Я. П.Революция 1905-1907 годов в Латвии. М., 1952.

Крыжановский Н. Н.Бунт на «Памяти Азова» // Мельников Р. М. Полуброненосный фрегат «Память Азова» (1885-1925). СПб., 2003.

Кубов А. [Аргунов А. А.].Альберт Давидович Трауберг // Знамя труда. 05-06.1910. №28.

Куделли П.Народовольцы на перепутье. Дело Лахтинской типографии с приложением документов и «Летучих листков» Группы народовольцев 1892 г. и 1895 г. Л., 1925.

Кузнецов В. Н.Поволжский областной комитет партии социалистов-революционеров и его крах // Вопросы истории. 2018. №2.

Кузнецов В. П. Революционный террор и акты экспроприации в По-

волжье в начале XX века // Вопросы истории. 2010. № 12.

Кузнецов В. Н. Что он contra: жандармы и революционеры в Поволжье

в 1906-1917 гг. Ульяновск, 2007.

Куликов С. В. Карательные экспедиции // Россия в 1905-1907 гг. Энциклопедия. М., 2016.

Кураев А. Н. Всероссийский крестьянский союз // Россия в 1905-1907 гг. Энциклопедия. М., 2016.

Кураев А. Н. Декабрьское вооруженное восстание в Москве 1905 // Россия в 1905-1907 гг. Энциклопедия. М., 2016.

Курёнышев А. А. Всероссийский крестьянский союз. 1905-1930 гг. Мифы и реальность. М; СПб., 2004.

Курлов [П.Г.]. Гибель императорской России. Воспоминания. М., 2002.

Лебедев Ю., Шавинская Л. Феофан Лебединцев – основатель «Киевской старины». М., 2008.

Лавреанова А. М. Психиатр И. П. Мержеевский и дочь его Юлия, несостоявшаяся царевна // Новый исторический вестник. 2019. № 2.

Лавлер К. Из истории революции 1905 г. в Латвии // Пролетарская революция. 1930. № 12.

Лебединцев Г. П. Из дневника священника в осажденном Севастополе. М., 1908.

Лебединцев А. Г. Мои воспоминания. Киев, 1900.

Лебедицев А. Г. Письма протопереи Арсения Лебединцева, б[ывшего] благочинного церкви Южного берега Крыма, к просвещенному Иннокентию, архиепископу Херсонскому и Таврическому, с дополнением о ходе военных действии и состояние переживаемых сад Севастополя. Киев, 1896.

Лейцкид-Саурская В. Р. «Казанский заговор» 1863 г. // Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг. М., 1960.

Леонов М. И. Партия социалистов-революционеров в 1905-1907 гг. М., 1997.

Леонтьев Я. В. «Скифы» русской революции. Партия левых эсеров и ее литературные попутчики. М., 2007.

Ливщин С. П. Духовное пробуждение в России. Корнталь, 1990.

Лихин А. [Подделевский Я. Л.] Суд над азефшиною. Paris, 1911.

Лосев А. В. С. Стенеуб на Амуре // Приамурье мое. Благовещенск, 1971.

Лютер-Бобис Я. Страницы жизни революционера-подпольщика. Сборник статей и воспоминаний. Рига, 1962.

Ляшенко И. Некролог (Н. И. Гулина) // Тюремный вестник. 1907. № 1.

Макаков В. А. Вторая Государственная Дума. Воспоминания соответственника. 20 февраля – 2 июня 1907 г. М., 2006.

Мальмгрен А.Э.Тукумская революция (по рассказу очевидца) // Исторический вестник. 1913. Т. 131. №3.

Маруся.Воспоминания о Лидии Петровне Стуре // Революционная мысль. 09.1908. №3.

Маяковец [Попов Г. А.].Из прошлого // Якутские зарницы. 1925. № 1.

Мельников К.А. М. Максимовский и его деятельность по управлению тюремным ведомством // Тюремный вестник. 1907. №9.

Меньщиков Л. П.Охрана и революция. К истории тайных политических организаций, существовавших во времена самодержавия. Ч. 1. Годы реакции. 1885-1898 гг. М., 1925.

Меньщиков Л.Письмо в редакцию // Каторга и ссылка. 1926. № 1.

Митрофанов В. М.В память жизни. Воспоминания минера — участника Кронштадтского восстания в июле 1906 года. Л., 1930.

Мицкевич С. И.Записки врача-общественника (1888-1918). М., 1969.

Моргун А. М.Страничка из воспоминаний о Бестужевских курсах (1906-1912) // Санкт-Петербургские высшие женские (Бестужевские) курсы. 1878-1918. Сборник статей. Л., 1973.

Морозов К.Н.Партия социалистов-революционеров в 1907-1914 гг. М„ 1998.

Морозов К. Н.Судебный процесс социалистов-революционеров и тюремное противостояние (1922-1926): этика и тактика противоборства. М., 2005.

Морозов Н. А.Повести моей жизни. Т. З. М., 1947.

Москва в декабре 1905 г. М., 2018.

Москва на баррикадах (впечатления очевидца). М., 1906.

Московский обыватель.Декабрьские дни в Москве // Ужасные дни в Москве. Записки дружинника. СПб., 1906.

Моськина Н. В.Народовольцы 90-х годов XIX века. Дисс.... канд. ист. наук. М., 1988.

«Мы, русские, — другие, мы созданы для испытаний». Письма В. М. Чернова. 1920-1941. Саратов, 2014.

Мякотин В.Наброски современности // Русское богатство. 1909. № 4.

Мясников Д. А.История Акатуйской тюрьмы Нерчинской каторги (1883-1917 гг.). Дисс.... канд. ист. наук. Иркутск, 2007.

Н. Г.Ю. И. Метус // Тюремный вестник. 1907. № 6.

Н. Ф. [Фролов Н.].Покушение на великого князя Николая Николаевича и казнь Коноплянниковой // Былое. 1918. № 13.

Никитина Е.Наш побег // Женщины-террористки в России / сост., вступ. ст. и примеч. О. В. Будницкого. Ростов-на-Дону, 1996.

Николаевский Б. И.История одного предателя. Террористы и политическая полиция. М., 1991.

Никонов С. А.Мои воспоминания. Из революционной борьбы и культурно-общественной деятельности. Т. 2.1904-1917. М., 2018.

Носков А. Г.Первые баррикады // Великие незабываемые дни. Сборник воспоминаний участников революции 1905-1907 годов. 1970.

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге, Елене Ивановой, Альвине Шенберг, Фёдоре Масокине и других, преданных Петербургскому военно-окружному суду помощником главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа//Былое. 1909. №9-10.

Обвинительный акт по делу об Анне Распутиной, Лидии Стуре, Сергее Баранове, Марио Кальвино и др[угих], преданных суду помощником главнокомандующего войсками гвардии С[анкт]-П[етер]б[ургского] военного округа

Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты за 1897-1907 гг. СПб., 1908.

Обзоры важнейших дознаний, производившихся в жандармских управлениях империи по государственным преступлениям за 1895 и 1896 гг. СПб., 1897.

Ольминский М. [Александров М. С.].Смерть Л. Ф. Яновича // Былое 1906. №12.

Ольшанский Н.Кронштадтское восстание 1906 года // Красная летопись. 1923. №5.

Ольшанский Н.Юстиция крови (Реакция и Столыпинское премьерство) // Красная летопись. 1925. №2.

Онгирский С. С.«Обаяние личности» // П. А. Столыпин глазами современников / под общ. ред. П. А. Пожигайло. М., 2008.

«Организация боевых сил вполне самостоятельна...». Уставные нормы боевых подразделений партии эсеров. 1906-1908 гг. / публ. О. Н. Квасова // Исторический архив. 2011. №5.

Орестова Л. П.Акатуйская вольная команда //На женской каторге. Сборник воспоминаний. М., 1932.

Осокина Е. А.Золото для индустриализации: «Торгсин». М., 2009.

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер» // Осоргин М. Заметки старого книгоеда. Воспоминания. М., 2007.

Оттосон-Николаев [И. И.].Из воспоминаний о Кронштадте и Свеа-борге 1905 года // 1905. Восстания в Балтийском флоте в 1905-[19]06 гг. в Кронштадте, Свеаборге и на корабле «Память Азова». Сборник статей, воспоминаний, материалов и документов / сост. И. В. Егоров. Л., 1926.

Отчет за 1905-1906 год, представленный Комитету Николаевской главной астрономической обсерватории ее директором. СПб., 1906.

Официальный отчет о деле Распутина // Былое. 1912. № 14.

П. А. Столыпин. Грани таланта политика. М., 2006.

П. А. Столыпин и смертная казнь в 1908 г. // Красный архив. 1926. №6.

П. А. Столыпин. Программа реформ. Документы и материалы. Т. 1. М.,2011.

Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 1. М„ 2000.

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 1. М„ 1996.

Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 2. М.,2001.

Пелевин Ю. А.«Хождение в народ».Saarbrucken п, 2014.

Переверзев П.Карательная экспедиция генерал-лейтенанта П. К. Ренненкампфа в Забайкальской области // Былое. 1917. №5-6.

Переписка Н. А. Романова и П. А. Столыпина // Красный архив. 1924. №5.

Переписка Николая II и Марии Фёдоровны (1905-1906 гг.) // Красный архив. 1927. №3.

Петербургская группа «Рабочего знамени». Из переписки С. В. Андропова // Историко-революционный сборник. Т. 1. М.; Л., 1924.

Петерс [Я. X.].1905 год в Либаве и ее окрестностях // Пролетарская революция. 1925. № 11.

Письма Егора Созонова к родным 1895-1910 гг. М., 1925.

Письма из тюрем (К характеристике царских тюрем периода революции) / сообщил Р. М. Кантор // Каторга и ссылка. 1925. № 7.

Письма Константина Иванова к матери и родным из тюрьмы // Каторга и ссылка. 1925. № 7.

Письма Николая II к Дубасову// Красный архив. 1925. №4-5.

Письма Рогозинниковой// Знамя труда. 10.1907. №7.

Письмо Евстолии Рогозинниковой // Революционная мысль. 04.1908. №1.

Письмо с Амурской колесной дороги // Знамя труда. 10.1907. № 7.

Подробности убийства Метуса // Знамя труда. 1907. 30 сент. (№ 6).

Пожигайло П. А.Столыпинская программа преобразования России (1906-1911). М„ 2007.

Покушения на П. А. Столыпина // Новое время. 1911. 6 сент. (№ 12 746).

Политическая каторга и ссылка. Биографический справочник членов О[бщест]ва политкаторжан и ссыльнопоселенцев. М., 1934.

Политическая полиция и политический терроризм (вторая половина XIX — начало XX вв.). Сборник документов. М., 2001.

Полянский Н. Н.Царские военные суды в борьбе с революцией 19051907 гг. М„ 1958.

Полянский Н.Н.Эпопея военно-полевых судов 1906-1907 гг. М., 1934.

Попов Г. А.Сочинения. Т. З. История города Якутска: 1632-1917. Якутск, 2005.

Попов И. И.Забытые иркутские страницы. Записки редактора. Иркутск, 1989.

Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф //Женщины-террористки в России / сост., вступ. ст. и при-меч. О. В. Будницкого. Ростов-на-Дону, 1996.

Последнее письмо Рогозинниковой // Знамя труда. 10.1907. №7.

Постников Н. Д.Латышский социал-демократический союз // Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 года. Энциклопедия. Т. З. К-М. М., 2000.

Постникова Е.21-й год // Дойков 10. С. П. Постников. Материалы к биографии (1883-1965). Архангельск, 2010.

Постникова Е. В.Записки революционерки. СПб., 2018.

Прайсман Л. Г.Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. М., 2001.

Прибалтийский край в 1905 году // Красный архив. 1925. №4-5.

Прибылёв А. В.Записки народовольца. М., 1930.

Процесс шестнадцати террористов (1880 г.). СПб., 1906.

Рабинович Р. И.Опальный миллионер. Пермь, 1990.

Расстрел ташкентских саперов. Воспоминания унтер-офицера ташкентской пулеметной роты Фёдора Масокина // За народ. 1910. 15(28) июня (№29).

Раупах Р. Р. фон.Facies Hipocartica (Лик умирающего). Воспоминания члена Чрезвычайной Следственной Комиссии 1917 года. СПб., 2007.

Революционное движение в Прибалтике (ноябрь-декабрь 1905 г.) // Исторический архив. 1955. № 1.

Революционное народничество 70-х годов XIX века. Т. 2. М.; Л., 1965.

Революционные события в Прибалтике в 1905 г. // Красный архив. 1940. №5.

Революция 1905-1907 гг. в Эстонии. Сборник документов и материалов. Таллин, 1955.

Рейн Р. П.Полевой центр «Пламя». М., 1927.

Ренненкампф В. Н.Воспоминания. М., 2013.

Розанов В. В.Историческая роль Столыпина // Правда Столыпина / сост. Г. Сидоровнин. Саратов, 1999.

Ростов Н.Драма в бастионе. М., 1933.

Ростов Н.Расплата (Алгачи и убийство Бородулина) // Кара и другие тюрьмы Нерчинской каторги. М., 1927.

Ростов Н.Самоубийство М. Ф. Ветровой и студенческие беспорядки 1897 года // Каторга и ссылка. 1926. №2.

Рыбас С.Столыпин. М., 2009.

С. Г.В тисках террора. Прибалтийский край перед лицом самодержавия (1905-1907 гг.). Воспоминания и материалы. М., 1926.

С. Ф.Репрессии // Ежегодник газеты «Речь» на 1914 год. СПб., 1914.

Савинков Б. В.Воспоминания. М., 1990.

Савинкова С. А.В годы старого режима. М., 1918.

Савинкова С. А.Годы скорби (Воспоминания матери). СПб., 1906.

Савченкова Т.Дети и внуки Петра Ершова: по рассказам В. Т. Ершова и документальным свидетельствам // Сибирские огни. 2014. № 1.

Саратовский губернатор Столыпин в зеркале документов (1903-1906 гг.). Саратов, 2012.

Секретные сотрудники в автобиографиях // Былое. 1917. №2.

Семёнова М. [Юделевская М. С.].В. В. Лебединцев // Былое. 1909. №11-12.

Серебренников И.«Красные» дни в Иркутске (посвящается М. Е. Амосовой) // Земля Иркутская. 2010. № 1.

Серебренников И.П.Политический террор и экспроприаторская деятельность революционных партий и организаций в Восточной Сибири в 1900 — феврале 1917 гг. Дисс. ... канд. ист. наук. Иркутск, 2000.

Сидоровнин Г. П.П. А. Столыпин. Жизнь за отечество. Жизнеописание (1862-1911). М.,2007.

Синегуб С.Записки чайковца. М.; Л., 1929.

Скаллер А. 3.Дом на Медведниковской.

Смирнов Н. Е.Черты из жизни Лахтинской типографии // Народовольцы 80-х и 90-х годов. М., 1929.

Спиридович А. И. Партия социалистов-революционеров и ее предшественники. 1886–1916. Гл., 1918.

Спиридонова М. Из воспоминаний о Нерчинской каторге // Женщины-террористки в России / сост., вступ. ст. и примеч. О. В. Будницкого. Ростов-на-Дону, 1996.

Статьи и заметки, посвященные памяти А. М. Максимовского // Тюремный вестник. 1907. №9.

Степанов С. А. Столыпин — история убийства. Жизнь и смерть ради России. М., 2006.

Столыпин П. А. Нам нужна Великая Россия! Полное собрание речей П. А. Столыпина в Государственной Думе и Государственном Совете. 1906–1911 гг. М., 2011.

Стричевская С. И. Участие бестужевок в революционном движении // Санкт-Петербургские высшие женские (Бестужевские) курсы. 1878–1918. Сборник статей. Л., 1973.

Струве П. Б. Дневник политика (1925–1935). М., 2004.

Струве П. Б. Преступление и жертва // П. А. Столыпин: pro et contra. Антология. СПб., 2014.

Струков Д. Б. Столыпин. М., 2012.

Судебные уставы 20 ноября 1864 года, с изложением рассуждений, на коих они основаны. Ч. 2. СПб., 1866.

Судебный процесс над социалистами-революционерами (июнь–август 1922 г.): Подготовка. Проведение. Итоги. Сборник документов / сост. С. А. Красильников, К. Н. Морозов, И. В. Чубыкин. М., 2002.

«Сын волыного штурмана» и тринадцатый «смертник» процесса с.-р. 1922 г. Документы и материалы из личного архива В. Н. Рихтера. М., 2005.

Табачник Д. В., Воронин В. Н. Пётр Столыпин: крестный путь реформатора. М., 2012.

Таганцев Н. С. Смертная казнь. СПб., 1913.

Титов Ф. П. Г. Лебединцев. Киев, 1897.

Тихомиров Л. Чего нам ждать от революции? // Вестник «Народной воли». 1884. №2. 1-я паг.

Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 47. М., 1937.

Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т.72. М.; Л., 1933.

Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т.80. М., 1955.

Троицкий Н. А. Первые из блестящей плеяды (так называемые «чайковцы»). Саратов, 1991.

Тютчев Н. С. В ссылке и другие воспоминания. М., 1925.

Убийство полковника Иванова и Бородулина // Знамя труда. 30.08.1907. № 4.

Ушерович С. Памяти дорогих мертвецов // Каторга и ссылка. Киев, 1924.

Ф. В. Дубасов о декабрьском вооруженном восстании в Москве // Власть и общество в Первой российской революции 1905–1907 гг.: документальные свидетельства. М., 2017.

Фабианская В. Редкая фотография // Знамя коммунизма. 1968. 1 марта (№ 43).

Фалеев Н. И. Шесть месяцев военно-полевой юстиции // Былое. 1907. № 2.

Федякова А. А. Персоналии к биографии Тернавцева, от А до М // http://ternavcev.ucoz.ru/publ/13_personalii_ot_a_do_m/1–1–0–13.

Федякова А. А. Родословная // http://ternavcev.ucoz.ru/publ/1_rodoslovnaja/1–1–0–1.

Фёдоров Б. Г. Пётр Столыпин: «Я верю в Россию». Биография П. А. Столыпина. Т. 1–2. СПб., 2002.

Фигнер В. Запечатленный труд. Ч. 1 // Фигнер В. Полн. собр. соч. Т. 1. М., 1932.

Фигнер В. После Шлиссельбурга // Фигнер В. Полн. собр. соч. Т. З. М., 1932.

Филиппов Р. В. Из истории народнического движения на первом этапе «хождения в народ» (1863–1874). Петрозаводск, 1967.

Фонд имени А. М. Максимовского // Тюремный вестник. 1907. № 9.

Фрейфельд Л. Памяти П. Я. Иванова // Каторга и ссылка. 1928. № 11.

Фридберг А. Е. Рогознинкова // Каторга и ссылка. 1929. № 1.

Фролов Г. Террористический акт над самарским губернатором // Каторга и ссылка. 1924. № 1.

Хирьяков А. Зинаида Коноплянникова // Голос минувшего. 1918. № 10–12.

Царизм в борьбе с революцией 1905–1907 гг. // сборник документов под ред. А. К. Дрезена. М., 1936.

Цитович К. Побег из Севастопольской тюрьмы в 1907 г. // Каторга и ссылка. 1927. № 4.

Цытерович Г. За полярным кругом. Десять лет ссылки в Колымске. Л., 1925.

Чарушин Н. А. О далеком прошлом. М., 1931.

Чарушин Н. А. О далеком прошлом. Из воспоминаний о революционном движении 70-х годов XIX века. М., 1973.

Чернов В. М. В партии социалистов-революционеров: Воспоминания о восьми лидерах. СПб., 2007.

Чернов В. М. Перед бурей. М., 1993.

Чернов В. Савинков в рядах ПСР // Воля России. 1924. № 14–15.

Чернова-Андреева О. В. Холодная весна (Главы из книги) // Звезда. 2001. № 8.

Чернохвостова-Левенсон Е.Иркутские купцы Левенсоны и их потомки. Raleigh, 2015.

Шаповалов А.На пути к марксизму. Записки рабочего-революционера. Л., 1926.

Шаповалов А.Письмо в редакцию // Пролетарская революция. 1925. №9.

Шасколъский П.А. Венедиктова и А. Мамаева // Студенчество. 1906. №3.

Шенмайер Н. Г.Эсеры-каторжане Восточной Сибири (1907-1917 гг.). Иркутск, 1999.

Шилов Д. Н.Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений. 1802-1917. Биобиблиографический справочник. СПб., 2001.

Шипов Д. Н.Воспоминания и думы о пережитом. М., 2007.

Шишкина Л. И.Творчество Леонида Андреева в контексте культуры XX века. СПб., 2009.

Школьник М. М.Жизнь бывшей террористки // Женщины-террористки в России / сост., вступит, ст. и примеч. О. В. Будницкого. Ростов-на-Дону, 1996.

Шубинский В. И.Азеф. М., 2016.

Шубинский Н. П.Памяти П. А. Столыпина // П. А. Столыпин: рго еt Contra. Антология. СПб., 2014.

Шулепов Н. П., Пономарёв В. Ф.Лариса Чемоданова. Киров, 1989.

Э-в И. [Эверстов И.].Революционное движение учащейся молодежи в период 1905-1909 гг. (Из воспоминаний) // По заветам Ильича (Якутск). 1925. № 10-11.

[Юделевская М. С., Юделевский Я. Л.].Памяти Всеволода Владимировича Лебединцева// Революционная мысль. 06.1908. №2.

Юрьев Б. И. [Иванов Б. Ю.].Группа народовольцев // Отечественная история. История России с древнейших времен до 1917 года. Энциклопедия. Т. 1. А-Д. М., 1994.

[Яковлев В., Шорр Я.].1905 год в Москве. Историко-революционный очерк. Ход событий и памятные места. М., 1955.

Яковлев Н. Н.1905 год в Иркутске // Труды Московского государственного историко-архивного института. Т. 6. М., 1954.

Якушин Н. С.С. Синегуб в Сибири (По новым материалам) // Сибирские огни. 1969. № 10.

Якушин Н.С. С. Синегуб в Сибири и Амурском крае (По новым материалам) // Сибирские огни. 1977. №2.

Янсон П.Карательные экспедиции в Прибалтийском крае в 19051907 гг. (по материалам II Государственной Думы). Л., 1926.

Янсон-Браун И.Революция в Прибалтике. М., 1924.

Adami St. L'ombra del padre. Il caso Calvino // California Italian Studies. 2010. Vol. 1. № 1 (2). <http://escholarship.org/uc/item/8qm3b0q3>.

Akuraters J. Diemu atspidumi. Revolūcijas atminas

Akuraters J. The Death // The best continental short stories of 1923–1924. Boston, 1924.

Kalashnikoff N. They that take the sword. New York; London, 1939.

Konovalec Z. Georgs Senbergs (1915–1989). Riga, 2018.

N. [Калашников Н. С.] Памяти Николая Егорова // Былое. 1908. № 8.

Petrucciani A. Guglielmo Passigli, bibliotecario romano e cultore della Russia ai primi del Novecento // Roma e il mondo. Рим и мир: Scritti in onore di Rita Giuliani. Roma: Lithos Editrice, 2009.

Pumpuriņš T. Terora lieimeistars – Alberts Traubergs no Cesim // Starptautiska konference Informācija, Revolūcija, Reakcija: 1905–2005. Riga, 2005.

Sacerdoti M. Le familie ebree di Portoferraio // Lo Scoglio. 2016. № 108.

Schmitz-Esser R. Arnold von Brescia im Spiegel von acht Jahrhunderten Rezeption: ein Beispiel für Europas Umgang mit der mittelalterlichen Geschichte vom Humanismus bis heute. Münster, 2007.

Spiridontch A. Last Years of the Court at Tsarskoe Selo. Pickering, 2010.

Zucchelli M. A. 'Vskol'z' iz Rima. La Formazione di Vladimir Ze'ev Jabotinsky tra Russia e Italia / Università degli studi di Milano. Tesi di dottorato di ricerca. 2009/10.

Список иллюстраций

между с. 32 и 33

1- З. В. Коноплянникова. 1900-е гг. ГАРФ. Ф. 533. Оп. 6. Д. 2076.

между с. 112 и 113

2. А. Д. Трауберг. 1900-е гг. ГЦМСИР. ТК-476. Вс 6458 3376.

между с. 432 и 433

3. Е. П. Рогозинникова. 1900-е гг. ГЦМСИР. ТК-476. Вс 6391 387-4.

между с. 536 и 537

В. В. Лебединцев. Середина 1900-х гг. ГАРФ. Ф-1742. Оп. 1. Д. 19971.

между с. 568 и 569

5. А. М. Распутина с дочерьми Натальей и Екатериной. Конец декабря 1907 г. Частное собрание (Москва).

между с. 656 и 657

6-8. А. Д. Трауберг. Конец ноября 1907 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1.

Д. 36419. Л. 3.

9-10. А. Я. Шенберг. Конец ноября 1907 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1.

Д. 41200. Л. 1.

И-12. Ю. М. Зубелевич. 18 декабря 1906 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 24905. Л. 12.

13. Н. Егоров. 1906 г. ГАРФ. Ф. 533. Оп. 6. Д. 1253. Л. 5.

14. А. К. Венедиктова. Середина 1900-х гг. ГАРФ. Ф- 533. Оп. 6. Д. 460.

15. А. М. Мамаева. Середина 1900-х гг. ГАРФ. Ф. 533. Оп. 6. Д. 2761. Л. 2.

16- 17, 20. М. С. Фельдман. Сентябрь 1907 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 37632. Л. 3.

18- 19, 21. А. И. Карташёва. 4 июля 1909 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1.

Д. 14995. Л. 7.

22-23. Н. С. Калашников. 5 октября 1910 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1.

Д. 14340. Л. 1.

24. Н. С. Калашников. 1907 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 14340. Л. 1.

25-26. Э.-М. Я. Резовская. 2 июля 1907 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1.

Д. 30161. Л. 1.

27-28. Б. С. Синявский. 1 апреля 1907 г. ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. Д. 1537. Т. 3. Ч. 1. Л. 275.

29-31. Л. С. Синегуб. 7 февраля 1908 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 33069. Л. 1.

32-34. Л. А. Стуре. 7 февраля 1908 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 35114. Л. 1.

35-36. З. В. Клапина. 1908 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 37257. Л. 10.

37. В. Г. Гельме. 1900-е гг. ГАРФ. Ф. 533. Оп. 6. Д. 693. Л. 4.

38. Е. Н. Лебедева. Февраль 1907 г. ГАРФ. Ф. 533. Оп. 6. Д. 2044. Л. 1.

39-40. Е. Н. Лебедева. 8 февраля 1908 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 45255. Л. 1.

41-43. С. И. Файнберг. 19 июля 1907 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 35446. Л. 1.

44-46. А. Ф. Смирнов. 7 февраля 1908 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 33546. Л. 1.

47-49. А. М. Распутина. 7 февраля 1908 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 30023. Л. 1.

50. Письмо А. М. Распутиной к дочерям, февраль 1908 г. ЦГА Москвы. Ф. Л-168. Оп. 1.Д. 147. Л. 1

51-53. С. Г. Баранов. 7 февраля 1908 г. ГАРФ. Ф. 1742 Оп 1 Д 2284. Л. 1.

54-55. К. Ф. Русаков. 20 июля 1907 г. ГАРФ. Ф. 533. Оп. 6. Д. 3718. Л. 1.

56-57. Ф. С. Масокин. 18 октября 1907 г. ГАРФ. Ф. 1742 Оп 1 Д 24424. Л. 1.

58-60. В. В. Лебединцев. 7 февраля 1908 г. ГАРФ. Ф 1742 Оп. 1. Д. 14474. Л. 1.

61-63. П. К. Константинов. 7 февраля 1908 г. ГАРФ Ф 1742 Оп. 1. Д. 17109. Л. 3.

64. Н. А. Макаров. Май 1906 г. ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 21780. Л. 3.

65. Е. Н. Лебедева, Е. П. Рогозинникова, Леонид, Л. С. Синегуб, Ф. С. Масокин. Начало октября 1907 г. ГАРФ Ф 1742 Оп. 1. Д. 30432. Л. 1.

Григорий Семёнович Кан

ГРОЗЯ БЕДОЙ ПРЕСТУПНОЙ СИЛЕ... Летучий боевой отряд Северной области (1906-1908)

Том I Идеология. События. Люди

РедакторМ. В. РейзинХудожникМ. Ю. ЗаборовскаяВёрсткаЛ. Е. ГолодаКорректорЮ. В. Маркова.

Честь и слава людям труда созидательного (от оцифровщика)

1

Андреев Л. Н.Рассказ о семи повешенных. С. 153-240.

2

Герасимов А. В.На лезвии с террористами. С. 268.

3

См.:Жаботинский В. (3.)Всева. С. 565-574;Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 413-429.

4

Спиридович А. И.Партия социалистов-революционеров и ее предшественники. С. 387.

5

Герасимов А. В.На лезвии с террористами. С. 263-264.

6

Хиръяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 307.

7

Герасимов А. В.На лезвии

8

Зинаида Васильевна Коноплянникова. С. 11

9

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 177.

10

Например:Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 297-307;Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 154-177; вышеуказанные мемуары Жаботинского и Осоргина о Лебединцеве.

11

Наиболее значительные из них:Герасимов А. В.На лезвии с террористами;Раупах Р. Р. фон.Facies Hippocratica (Лик умирающего). Воспоминания члена Чрезвычайной Следственной Комиссии 1917 года.

12

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 118-153. Мемуары Фельдмана носят название «Северный боевой летучий отряд», но не совсем понятно, авторское ли это или редакторское название (в архиве находится не рукописный, а машинописный экземпляр этих записок, частично подготовленных к публикации).

13

Там же. Л. 123.

14

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 58-62.

15

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906. Д. 115. Т. 19. Л. 104об.

16

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 61.

17

Там же. С. 62; курсив наш.

18

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 105-108об.

19

Собственно членами отряда считались потенциальные исполнители террористических актов. Такне пользовавшиеся абсолютным доверием Трауберга фигуры, как его брат Эдуард, Зубелевич, Я. Акуратер, принимали непосредственное участие в жизни отряда, могли быть в курсе его деятельности, но боевиками не были.

20

Единственный на данный момент объемный биографический очерк, посвященный Зубелевич, принадлежит А. Е. Исковскому(Исковский А. Е.Одна жизнь и два времени Юлии Зубелевич. С. 258279). Опираясь в основном на статью Псковского, мы будем давать сноски лишь в тех случаях, когда уточняем его данные или привлекаем дополнительные источники.

21

У Исковского этот уезд ошибочно назван Малиныжским (Там же. С. 259).

22

Исковский пишет о медицинском факультете Петербургского университета (Там же), но это явная ошибка, поскольку: 1) такого факультета в дореволюционное время не было; 2) женщин в университеты до 1906 г. не принимали.

23

«Дорогая Екатерина Павловна...». Письма женщин и детей. Письма в их защиту. 1920-1936. С. 77 (справка историка Л. А. Должанской о Зубелевич).

24

Иванов С. В.В Кронштадте, в Архангельске, в Либаве. С. 319. Иванов — убежденный большевик, и именно поэтому, как свидетельство политического противника Зубелевич, его утверждения о ее большой роли в Кронштадте заслуживают полного доверия.

25

26

1 Событиям в Кронштадте посвящены мемуары Зубелевич:Зубелевич Ю.Кронштадт. Воспоминания революционерки. 1906 год.

27

1-3.

2 ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 1-8 (воспоминания Зубелевич).

3 ГАРФ. Ф. 102. Оп.314. Д. 514. Л.38-38об„ 42-42об.;Исковский А. Е.Даша Кронштадтская. Побег из Оренбурга. С. 291-293.

4 ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 8, 10-13, 17-20, 23-29, 32-41, 43-50,53-59; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 105-108об. (воспоминания Зубелевич).

28

5 «Дорогая Екатерина Павловна...». С. 77; ГАРФ. Ф. 102. Оп. 314. Д. 514. Л. 168-169;Аккаттоли А.Зубелевич Юлия Михайловна. С. 278. Сведения Аккаттоли о том, что Зубелевич нелегально возвратилась в Россию в 1916 г., так же как и ее утверждения о последующем участии Зубелевич в Кронштадтском антибольшевистском восстании 1921 г. и браке с его лидером С. М. Петриченко (Там же), не соответствуют действительности.

29

6 «Дорогая Екатерина Павловна...». С. 77.

30

Переписка с В. М. Черновым. С. 609.

31

Akuraters J. Dienu atspidumi. Revolucijas atminas gramata (1905-1908). Lp. 286-303; Akuraters J. The Death.Р. 242-245. Второе из указанных сочинений является беллетристическим рассказом, но повествование о Рогозинниковой там строго документально. Отрывки из мемуаров Акуратера переведены Е. Л. Назаровой, а из рассказа — М. В. Рейзиным.

32

Kalashnikoff N.They that take the sword. New York; London, 1939. Роман был написан на русском языке, но Калашникову не удалось найти издателя. Он послал отрывки в Париж в руководимый эсерами журнал «Современные записки». Ему отказали, поскольку редакция не хотела печатать в журнале авторов без крупного литературного имени и, кроме того, опасалась обвинений в излишнем покровительстве людям своего политического лагеря (см.:Вишняк М.Годы эмиграции 1919-1969. С. 240-241). На русском языке опубликован лишь один небольшой фрагмент из романа(Калашников Н.Не мир, но меч. С. 94-106). Рукопись романа нам, к сожалению, найти не удалось, поэтому цитаты из него приводятся в обратном переводе с английского. Все выдержки из книги Калашникова переведены М. В. Рейзиным.

33

Второй из них был опубликован: N. [Калашников Н. С.].Памяти Николая Егорова. С. 78-81. Судьба записок о Коноплянниковой нам неизвестна.

34

Kalashnikoff N. They that take the sword. S. 429-430.

35

Ibid. P. 436.

36

Ibid. P. 710-711.

37

Калашников Н.Моисей Аронович Кроль. С. 33, 35.

38

«Упоминать художественное произведение в обзоре научной литературы, разумеется, не принято, это едва ли не дурной тон» (Будницкий О. В. Терроризм в российском освободительном движении’ идеология, этика, психология. С. 332).

39

Каlashikoff N. They that take the sword. P. VII-IX

40

Аргус [Айзенштадт-Железнов М. К.]. Одруге, которого больше нет. С. 2.

41

См.: Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т. 1. С. 247-249.

42

Там же. С. 276.

43

Там же. С. 276-278.

44

Там же. С. 277-278.

45

Там же. С. 277.

46

Там же. С. 80.

47

Там же. С. 83.

48

См.: ГАРФ. Ф. 1699. Он. 1. Д. 133. Л. 148 (показания Савинкова в Судебно-следственной комиссии ПСР по делу Азефа от 12 ноября 1910 г.); Ф. 102. 7-е д-во. 1910. Д. 1409. Л. 38об. (показания полицейского агента в петербургской организации ПСР В. П. Кулагина от 18 20 мая 1910 г.);Кalashnikoff N. They that take the sword.Р. 375, 382, 395 396; Частное собрание (Москва) (автобиография эсера К. А. Лигского, начало 1920-х гг.). Н. С. Калашников, входивший в ЛБО со второго месяца его существования, утверждает, что уже па этапе подготовки убийства Мина, т.е. — судя по контексту его мемуаров — с июля 1906 г., отряд возглавлял приехавший из Прибалтийского края А. Д. Трауберг(Кalashnikoff N. They that take the sword). Однако это явная ошибка памяти, опровергаемая всеми остальными источниками.

49

Кalashnikoff N. They that take the sword.Р. 395 396.

50

См.: ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 7934. Л. 3.

51

См.:Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 297

52

См.: ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 7934. Л. Зоб.

53

См.:Тыркова-Вильямс А.На путях к свободе. С. 141; Хирькяков А.

Зинаида Коноплянникова. С. 297.

54

См.: ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 7934. Л. Зоб.

55

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1903. Д. 1613. Ч.5. Л. 1об.

56

Тыркова-Вильямс А.На путях к свободе. С. 141.

57

См.:Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 297; ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1906. Д. 7934. Л. 4.

58

2Тыркова-ВильямсЛ. На путях к свободе. С. 141.

59

Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 297.

60

ГАРФ.Ф. 102. 7-е д-во. 1903.Д. 1613. 4.5. Л. 2; Ф. 102.7-0 .1 во. 1906. Д. 7934. Л. Зоб.

61

Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 305.

62

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 899. Л. З-Зоб.

63

Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 305.

64

Зинаида Васильевна Коноплянникова. С. 7-8 (речь на суде по делу Мина 26 августа 1906 г.).

65

Там же. С. 8.

66

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1903. Д. 1613. Л. 28 (показания крестьянина М. И. Ширина от 15 сентября 1903 г.), 37 (показания крестьянина Э. Э. Каппеля от 2 октября 1903 г.).

67

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1903. Д. 1613. Л. 37-37об.

2 Там же. Л. 28-28об.

3 Там же. Л. 28об., 29об., 34, 37об.; Зинаида Васильевна Коноплянникова. С. 14.

68

Зинаида Васильевна Коноплянникова. С. 9.

69

ГАРФ.Ф. 102.00. 1906. Д. 211. Л. 1-1об.,5.

70

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1903. Д. 1613. Л. 45об. (показания Каппеля от 5 ноября 1903 г.).

71

Тырковч-Вилммс А.Па путях к свободе. С. 141. О том, что она эсерка, Коноплянникова говорила Тырковой-Вильямс в тюрьме в конце 1903 г. Наиболее вероятно, что Зинаида вступила в ПСР в период между декабрем 1902 г. (когда она оставила Гостилицы) и арестом в Петербурге 27 апреля 1903 г.

72

Хирьхков А.Зинаида Коноплянникова. С. 300.

73

ГАРФ. Ф. 102.7-ед-во. 1903. Д. 1613. Л. 24 (показания от 16 сентября 1903 г.).

74

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906. Д. 211. Л. 8, 10. О том, что автор данных писем — Коноплянникова, говорится в этом же деле на л. 15.

75

ГАРФ.Ф. 102.7-ед-во. 1903. Д. 1613. Ч. 5. Л. 3,37,38.

76

ГАРФ. ф. 102.3-е д-во. 1902. Д. 2539. Л. Юоб.

77

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 13. Д. 766. Л. 1 1об„ 7-8. О Мержеевской см.:Лаврёнова А. М.Психиатр И. П. Мержеевский и дочь его Юлия, несостоявшаяся цареубийца. С. 121-137.

78

Там же. Л. 11.

79

Ивановская П. С.В боевой организации. С. 147-148.

80

Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 300.

81

Зинаида Васильевна Коноплянникова. С. 9-10 (речь на суде по делу Мина).

82

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 899. Л. 5-5об.

83

Зинаида Васильевна Коноплянникова. С. 10.

84

Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 300.

85

ГАРФ. Ф. 63. 1905. Д. 834. Л. 1, 9-9об„ 44.

86

Там же. Л. 9.

87

3 Текст письма приведен:Савинков Б. В.Воспоминания. С. 340-341; Заключение Судебно-следственной комиссии по делу Азефа. С. 55. Обвинения в адрес Азефа, содержащиеся в письме Меньшикова, были в тот момент проигнорированы ЦК ПСР.

88

Там же. Л. 58,62.

89

0 Там же. Л. 63,64.

90

ГАРФ. Ф. 102. 7-ед-во. 1905. Д. 5497. Л. 24об. 25, Л. 31 31об.

91

Там же. Л. 24об.-25.

92

ГАРФ. Ф. 63. 1905. Д. 834. Л. 99об.

93

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1905. Д. 5497. Л. 25.

94

Там же. Л. 44.

95

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 198, 203.

96

Чернов В. М.Перед бурей. С. 245, 252.

97

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 203.

98

HILA. М. М. Шнееров. 1 (воспоминания Шнеерова).

99

Каймаков К).Георгий-Победоносец. Генерал Г. Л. Мин (1855 1906). С. 292.

100

2 Высший подъем революции. Ч. 1. С. 718.

101

Адмирал Ф. В. Дубасов: палач или человек чести? С. 462-463.

102

Ф. В. Дубасов о декабрьском вооруженном восстании в Москве. С. 56.

103

Там же. С. 51.

104

Об этом: Москва в декабре 1905 г. С. 127-128, 201-202, 204-205, 243-253; Москва на баррикадах (впечатления очевидца). С. 34;Вишняк М.Дань прошлому. С. 116, 118-119;Гарви П.А.Воспоминания социал-демократа. С. 675-676;Деев-Хомяковский Г.Пекаря на баррикадах. С. 133;Зензинов В.Пережитое. С. 250, 260; Записки графини Е. Л. Камаровской. С. 89-90, 93;Климков В.Расправы и расстрелы. С. 16, 34, 36-37, 40-41, 48-54, 58, 80 81;Кольцов И. К.Памяти павших. Жертвы из среды московского студенчества в октябрьские и декабрьские дни. С. 4-5, 38-50, 59-77;Костицын В. Л.Декабрьское восстание 1905 г. С. 198, 203, 209-210. Мы уже опирались на многие из этих материалов, повествуя о Декабрьском восстании в нашей книге о Н. С. Климовой (см.:Кан Г. С.Наталья Климова: Жизнь и борьба. С. 30-33), в связи с чем С. В. Куликов заявил, что все наши данные взяты из агитационных документов, партийных изданий и заказных советских воспоминаний, обращение с которыми должно быть осторожным и критическим (Диалог о кише. С. 174). Конечно, мы прежде всего (хотя и не только) используем

105

Москва в декабре 1905 г. С. 71-72, 75;Московский обыватель.Декабрьские дни в Москве. С. 6 7.

106

Декабрьское вооруженное восстание 1905 г. глазами сотрудников московской полиции. С. 188.

107

Антошкин ДЛ.Фабрика на баррикадах. Трехгорная мануфактура в 1905 г. С. 71;/Яковлев В., Шорр Я./.1905 год в Москве. С. 215 216; Москва в декабре 1905 г. С. 244, 251.

108

Москва в декабре 1905 г. С. 251;[Яковлев В., Шорр Я.]1905 год в Москве. С. 215.

109

Москва в декабре 1905 г. С. 250.

110

Костицын В. А.Декабрьское восстание 1905 г. С. 203, 210.

111

Москва в декабре 1905 г. С. 253.

112

Там же. С. 248;Сторожев В.Ф. В. Дубасов и Г. А. Мин на Пресне в 1905 году. С. 133.

113

Москва в декабре 1905 г. С. 243-246. Об убийстве двадцати сту-дентов, большая часть которых не имела прямого отношения к повстанцам и погибла не во время боевых действий, подробно, с использованием показаний свидетелей, рассказывается в уже упомянутой книге Кольцова(Кольцов Н. К.Памяти павших. С. 4-5, 38-50, 59-69, 75-77). Кольцов, в 1906 г. приват-доцент Московского университета, в будущем стал выдающимся биологом, основателем российской школы экспериментальной биологии.

114

7Кольцов Н. К.Памяти павших. С. 59-69;Белоусов И.Из воспоминаний о 1905 годе. С. 12-14.

115

Москва в декабре 1905 г. С. 251;Зензинов В.Пережитое. С. 255.

116

Деев-Хомяковский Г.Пекаря на баррикадах. С. 133.

117

Московский обыватель.Декабрьские дни в Москве. С. 21;Клим-ков В.Расправы и расстрелы. С. 76-77.

118

4 Белоусов И.Из воспоминаний о 1905 годе. С. 15; Москва в декабре 1905 г. С. 201;Салтыкова Е.Работницы в боевой дружине. С. 96.

119

Карательная экспедиция полк. Римана. С. 407 409; Из истории московского вооруженного восстания. С. 95 97.

120

Из истории московского вооруженного восстания. С. 86 105; Карательная экспедиция полк. Римана. С. 400-407, 412-419.

121

122

Из истории московского вооруженного восстания. С. 216 222.

123

Там же. С. 222-227; Карательная экспедиция полк. Римана. С. 410-420.

124

Джуиковский В. Ф.Воспоминания. Т. 1. С. 128.

125

Книга русской скорби. Т. 1. Изд. 3-е. С. 48.

126

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 2. С. 402.

127

3 Астров Н. И.Воспоминания. С. 139.

128

О ВКС времен первой русской революции см.:Колесниченко Д. А.Всероссийский крестьянский союз в 1905-1907 гг.;Курёны-шевА. А.Всероссийский крестьянский союз. 1905-1930 гг. С. 20 243;Кураев А. Н.Всероссийский крестьянский союз. С. 137-140.

129

Чернов В. М.Перед бурей. С. 245.

130

Колесниченко Д. А.Всероссийский крестьянский союз в 1905 1907 гг. С. 209-214;Курёнышев А. А.Всероссийский крестьянский союз. С. 181.

131

Колесниченко Д. А.Всероссийский крестьянский союз в 1905-1907 гг. С.214.

132

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567.

133

Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 300.

134

РГАСПИ.Ф.673.Оп. 1.Д.567.

135

Меньщиков Л.Письмо в редакцию. С. 289.

136

ГАРФ.Ф. Ш.Оп. 1.Д. 1291. Л. 62.

137

Там же. Л. 1.

138

Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 303.

139

Менщиков Л.Письмо в редакцию. С. 289.

140

РГАСПИ. ф. 673. Оп. 1. Д. 567.

141

3 Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 300.

142

5 Из истории партии с[оциалистов]-р[еволюционеров]. Показания В. М. Чернова по делу Азефа в Следственной комиссии партии с[оциалистов]-р[еволюционеров]

143

6 «Мы, русские, - другие созданы для испытаний». С. 149 (письмо Чернова к Николаевскому от 7 октября 1931 г.).

144

Хирьяков Л.Зинаида Коноплянникова. С. 303.

145

ГАРФ. Ф. 5802. Он. 2. Д. 899. Л. 4об. 5.

146

«Мы, русские, — другие, мы созданы для испытаний». С. 149 (письмо Чернова к Николаевскому от 7 октября 1931 г.).

147

ХиръяковА.Зинаида Коноплянникова. С. 303-304.

148

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567 (автобиография Страхова).

149

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 7934. Л. 16,59, 82.

150

Дело Зинаиды Коноплянниковой. С. 267 (показания Е. М. Мо-золайнен от 16 августа 1906 г.); К делу 3. Коноплянниковой. С. 171 (показания П. М. Мозолайнена от 16 августа 1906 г.).

151

Дело Зинаиды Коноплянниковой. С. 268 (показания Е. М. Мозолайнен).

152

Там же. С. 269 270 (показания жены дьякона Е. А. Передоль-ской); ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 7934. Л. 34об. 35 (показания охранника Мина Т. Д. Малофеева).

153

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 7934. Л. 34об. (показания Малофеева).

154

5 Книга русской скорби. Т. 1. Изд. 3-е. С. 54.

155

РГАСПИ. Ф. 673. Он. 1. Д. 567 (автобиография Страхова).

156

Дело Зинаиды Коноплянниковой. С. 268 (показания Е. М. Мо-золайнен).

157

«Хорошо умереть на заре».

158

1Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 304.

159

2 Зинаида Васильевна Коноплянникова. С. 22.

3 Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 304-30о.

160

РГАСПИ, Ф. 673. Оп. 1. Д. 567 (автобиография Страхова).

161

3 Дело Зинаиды Коноплянниковой. С. 268 269 (показания Е. М. Мозолайнен).

162

Тамже. С. 269 270 (показания Передел некой).

163

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 396-397

164

Ibid. Р. 397.

165

Ibid. Р. 398-399.

166

Ibid. Р. 399.

167

Об этом покушении см.:Кан Г. С.Наталья Климова. С 46-51

168

1Ibid Р. 401- 402; курсив наш. Калашников при этом пишет (Ibid. Р. 400-401), что после взрыва на Аптекарском острове решено было во избежание случайных жертв не везти для Коноплянниковой гранату, а ограничиться браунингом. Однако это очевидная ошибка памяти: согласно всем остальным источникам (включая и официальные следственные документы), 13 августа Коноплянникова шла на дело не только с револьвером, но и с бомбой.

169

РГАСПИ. Ф. 673. Он. 1. Д. 567 (автобиография Страхова).

170

Хирьяков А.Зинаида Коноплянникова. С. 305.

171

ГАРФ. Ф. 102. 7-е

172

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567.

173

В изложении дальнейших событий мы опираемся на следующие источники: 1) судебно-следственные материалы (Дело Зинаиды Коноплянниковой. С. 258-266 (обвинительный акт, показания Г. Ф. Кюммеля, А. А. Петрова, Т. И. Свиридова и других свидетелей убийства Мина); РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10123. Л. 81-84, 89-90, 92-93, 96-98, 99-100, 104-105об. (документы следствия, показания свидетелей); ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д.7934. Л. 32-36об., 40-40об. (пересказ показаний свидетелей, включая Малофеева и вдову генерала Е.С. Мин); Ф. 102. ОО. 1906. Он. 235. Д. 312. Л. 8-9; Ф. 124. Оп.44. Д. 3786. Л. 1 2); 2) воспоминания очевидцев, в том числе и тех, кого не было на месте происшествия (Книга русской скорби. Т. 1. Изд. 3-е. С. 5455; Spiridovitch. A. Last years of the court at Tsarskoe selo. Р.91;ХирьяковЛ.Зинаида Коноплянникова. С. 305 306); 3) публикации в газе гах разного направления консервативного (Новое время. 15.08.1906. №10927. С. 2; Петербургский листок. 14.08.1906. №221. С. 2; Россия. 15.08.1906, №209. С. 2), либерального (Биржевые ведомости. 14.08.1906. №9441. С.2; 15.08.1906. №9442. С. 2; Око. 15.08.1906. №8. ( .3; Речь. 15.08.1906. №138. С. 2 3; Русские ведомости. 15.08.1906. №203. С. 3; 17.08.1906. №204. С. 3; Русское слово. 14.08.1906. Приложение к №202. С. 1; 15.08.1906. №203. С. 2) и политически нейтрального (Петербургская газета. 14.08.1906. №220. С. 2 3; 15.08.1906. №221. С. 3).

174

Петербургский листок. 14.08.1906. №221. С. 2.

175

Дело Зинаиды Коноплянниковой. С. 265-266.

176

3 ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906. Оп. 235. Д. 312. Л. 15.

177

Kalashnikoff N. They that take the sword. P. 402. Из записок Калашникова создается впечатление, что убийство Мина произошло почти сразу же после того, как мемуарист передал Коноплянниковой браунинг. В действительности между их встречей и террористическим актом должно было пройти не меньше нескольких часов, в течение которых Коноплянникова едва не убила генерала гранатой возле его дома. Вероятнее всего, это несоответствие, как и в случае с бомбой, объясняется ошибкой памяти мемуариста, но не исключена и другая причина — беллетризованность повествования, требующая максимального динамизма в изложении событий.

178

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567 (автобиография Страхова).

179

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 300.

180

Дневники императора Николая II. Т. 2. Ч. 1. С. 148; Правительственный вестник. 17.08.1906. № 184. С. 2.

181

Правительственный вестник. 17.08.1906. № 184. С. 2; Петербургская газета. 16.08.1906. №222. С. 3.

182

Переписка Николая П и Марии Фёдоровны (1905-1906 и.). С. 197.

183

Дело Зинаиды Коноплянниковой. С. 271-272.

184

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1906. Д. 7934. Л. 54.

185

Там же. Л. 54об.

186

Там же. Л. 54.

187

Дело Зинаиды Коноплянниковой. С. 274; Петербургский листок. 27.08.1906. №234. С. 3; Петербургская газета. 27.08.1906. №233. С.З.

188

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 7934. Л. 65.

189

Гам же. Л. 72.

190

Кубов А.Альберт Давидович Трауберг. С. 17.

191

Там же;Аргунов А. А.Азеф — социалист-революционер. С. 73.

192

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1904. Д. 19. Ч. 5. Л. 1 1об. Даты жизни сестры и братьев Трауберга сообщены Г. Пумпуриньшем.

193

Там же. С. 80.

194

Рейн Р. П.Полевой центр «Пламя». С. 8.

195

Прибалтийский край в 1905 году. С. 266.

196

Заявление Альберта Трауберга... С. 18.

197

1 Там же.

198

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 569; Заявление Альберта Трауберга... С. 18.

199

Заявление Альберта Трауберга... С. 18.

1 РГАСПИ. Ф. 673. Он. 1.Д.569.

200

О Карповиче см. справку в нашей книге:Кап Г. С.Наталья Климова. С. 333-334.

201

Заявление Альберта Трауберга... С. 18.

202

Там же.

203

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1904. Д. 19. Ч. 5. Л. 2об.; Ф. 102. 7-е д-во. 1904. Д. 19. Л. 5об., 8об.-9; Ф. 124. Он. 4 3. Д. 536. Л. 3.

204

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 569.

205

Прибалтийский край в 1905 году. С. 268.

206

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 569.

207

Прибалтийский край в 1905 году. С. 268.

208

Революционные события в Прибалтике в 1905 г. №5. С. 122.

209

Гивен Ю. П.Январские события в Риге. С. 28-29.

210

Заявление Альберта Трауберга... С. 19.

211

3 ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во.

212

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 305, 353, 355, 358, 360 361;Рейн Р. П.Полевой центр «Пламя». С. 31-34, 89 91.

213

Революционное движение в Прибалтике. С. 206; Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 305, 312, 348; Революционные события в Прибалтике в 1905 г. С. 145. Прибалтийский край в 1905 году. С. 279-280. По данным историка Я. П. Крастыня, от поджогов и разгромов в 1905-1906 гг. пострадали 459 баронских имений в Лифляндии и Курляндии(Крастынь Я. П.Революция 1905-1907 годов в Латвии. С. 153).

214

Заявление Альберта Трауберга... С. 19; Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 2. Стб. 706 708, 714 (речь Я. П. Озола на заседании 17 мая 1907 г.).

215

Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 114.

216

Прибалтийский край в 1905 году. С. 286; Революция

1907 гг. в Латвии. С. 370.

217

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты 1907 г. Сессия 2. Т. 2. Стб. 696 (речь товарища министра внутренних дел А. А. Макарова на заседании 17 мая 1907 г.).

218

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 443;Крастынъ Я.П.Революция 1905-1907 годов в Латвии. С. 132-133.

219

Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 125.

220

Там же. С. 135.

221

Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 134;Янсон П.Карательные экспедиции в Прибалтийском крае в 1905-1907 гг. (по материалам II Государственной Думы). С. 39 (заявление 42 депутатов Государственной Думы (социал-демократической фракции и некоторых трудовиков, эсеров и кадетов) о карательных экспедициях в Прибалтийском крае от 13 апреля 1907 г.).

222

9 Революционное движение в Прибалтике. С. 213 (рапорт курляндского генерал-губернатора В. А. Бекмана Николаю 11 от 14 декабря 1905 г.); Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 326 (рапорт Тукумского полицейского надзирателя начальнику Тукумского района от 9 декабря 1905 г.);Мальмгрен А. Э.Гу ку мекая революция (по рассказу очевидца). С. 937-938.

223

Прибалтийский край в 1905 году. С. 283; Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 331 (заключение судебного следователя о вооруженном восстании в Тукуме).

224

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 327-328 (корреспонденция из петербургской социал-демократической газеты «Петербургас латвиетис» от 7 декабря 1905 г.);Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 129;Букас А. И.Тукумское восстание. С. 109-110.

225

Мальмгрен А. Э.Тукумская революция. С. 945; Прибалтийский край в 1905 году. С. 283.

226

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 2. Стб. 709.

227

Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 142-143.

228

Революционное движение в Прибалтике. С. 216-217 (рапорт Бекмана); Прибалтийский край в 1905 году. С. 283-284; Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 329-330 (корреспонденция из «Петербургас латвиетис»);Мальмгрен А. Э.Тукумская революция. С. 946-947, 949;Букас А. И.Тукумское восстание. С. 113-114;Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 131-132.

229

Резолюция Николая II о Тукуме гласила: «Надо было разгромить город» (Революционное движение в Прибалтике. С. 217).

230

Революционное движение в Прибалтике. С. 218 (рапорт Бекмана).

231

Мальмгрен А. Э.Тукумская революция. С. 949-950.

232

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 329-330 (корреспонденция из «Петербургас латвиетис»);Берзин (Лацис) К. П.Тукумское восстание. Из воспоминаний участника. С. 37;Букас А. И.Тукумское восстание. С. 114;Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 131-132.

233

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 330 (корреспонденция из «Петербургас латвиетис»);Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 132.

234

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 450;Букас А. И.Тукумское восстание. С. 114-115.

235

Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 155.

236

Революционные события в Прибалтике в 1905 г. С. 155-156; Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 371.

237

Дневник Г. О. Рауха. С. 94.

238

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 390-391.

239

Там же. С. 391-392.

240

Революционное движение в Прибалтике. С. 208.

241

Рейн Р. П.Полевой центр «Пламя». С. 59, 64.

242

Там же. С. 65.

243

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 2. С. 350,422,366.

244

Дневник отряда графа Граббе. С. 111-131.

245

Фамилии расстрелянных здесь и ниже уточнены Т. Пумпуриньшем.

246

Дневник отряда графа Граббе. С. 115-116.

247

Там же. С. 117, 122.

248

Там же. С. 123.

249

Там же. С. 125.

250

Там же. С. 126.

251

Там же. С. 127.

252

Там же. С. 128.

253

Там же. С. 129.

254

Из записной книжки архивиста. Морские карательные батальоны в Прибалтийском крае. С. 167; курсив наш.

255

Там же. С. 166-167.

256

Там же. С. 168; курсив наш.

257

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 2. С. 296.

258

Из резолюций Николая II. С. 147.

259

Революция 1905-1907 гг. в Эстонии. Сборник документов и материалов. С. 450-451, 456-457, 459.

260

Там же. С. 450 (из рапорта феллинского уездного начальника Звегинцеву от 15 января 1906 г.).

261

Янсон П.Карательные экспедиции в Прибалтийском крае... С. 56. Сам Максимов в своих показаниях в апреле 1907 г. говорит о расстреле только троих человек, из которых один случайно выжил (Революция 1905-1907 гг. в Эстонии. С. 445).

262

Ганелин Р. Ш.Рассказы Н. Л. Максимова о карательной экспедиции в Прибалтике в 1905-1906 гг. (в записях и с добавлениями А. А. Спасского-Одынца). С. 342-354.

263

Там же. С. 346.

264

Там же. С. 346-347.

265

Янсон П.Карательные экспедиции в Прибалтийском крае... С. 25-68;Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 143-149;Беренштам В. В.1905 год в Прибалтике. С. 3-5, 26;С. Г.В тисках террора. Прибалтийский край перед лицом самодержавия (1905-1907 гг.). Воспоминания и материалы. С. 7-16.

266

Янсон П.Карательные экспедиции в Прибалтийском крае... С. 25.

267

Помимо уже цитированных документов, это рапорты начальников воинских подразделений, помещенные в сборнике: Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 405, 407-409, 419-420.

268

Янсон П.Карательные экспедиции в Прибалтийском крае... С. 61.

269

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 419.

270

Там же. С. 419-420; курсив наш.

271

Там же. С. 420.

272

Янсон П.Карательные экспедиции в Прибалтийском крае С. 62.

273

Революционное движение в Прибалтике. С. 226.

274

Там же. С. 227.

275

Янсон П.Карательные экспедиции в Прибалтийском крае С. 32-35, 38, 44, 46, 48-50, 52, 59-62, 64-68.

276

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 409, 419-420.

277

Революционные события в Прибалтике в 1905 г. С. 156.

278

Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 147.

279

Янсон П.Карательные экспедиции в Прибалтийском крае... С. 57.

280

Там же. С. 58. Ландер пишет, что этот способ убийства очень широко практиковался усмирителями(Ландер К.Из истории революции 1905 г. в Латвии. С. 146).

281

1 О роли Кошко см.:Владимиров В.Очерки современных казней. С. 170.

282

Лутер-Бобис Я.Страницы жизни революционера-подпольщика. С. 105, 107-108, 111-115, 122-123.

283

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 1. Стб. 1890.

284

Там же. Стб. 1889-1890.

285

Из прошлого рижского застенка. С. 139.

286

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 2. Стб. 705 (из выступления Я. П. Озола от 17 мая 1907 г.); Из прошлого рижского застенка. С. 140.

287

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 2. Стб. 692-700.

288

Заявление Альберта Трауберга... С. 19.

289

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 569.

290

М. С. Фельдман вспоминал, что в начале декабря 1907 г. (уже после ареста Трауберга) в Петропавловской крепости некий прокурор объявил ему, Фельдману: судьба главы ЛБО предрешена, ибо он в свое время был заочно приговорен к смертной казни Рижским военным судом за то, что руководил повстанческим формированием, убившим 150 баронов. Фельдман поверил этому сообщению (ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 120об.-121, 147об.). Однако это либо сознательная дезинформация, либо, что вероятнее, ошибка памяти мемуариста. Никто не приговаривал Трауберга заочно к смерти — это было невозможно по уголовно-процессуальному законодательству Российской империи. Прокурор, очевидно, говорил о процессе над членами ЛСДС, который готовился тогда в Риге. Однако на этом процессе, состоявшемся в июне 1908 г., когда Трауберга уже не было не в живых, ни о чем

291

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 905. Л. 6-7; РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 569.

292

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 3 (воспоминания Зу-белевич).

293

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 569.

294

Заявление Альберта Трауберга... С. 19.

295

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 569; ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 12 (воспоминания Зубелевич).

296

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 435; ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 8892. Л. 96.

297

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 569.

298

Революция 1905-1907 гг. в Латвии. С. 435; ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 8892. Л. 95об., 97, 98об., 99, ЮОоб.

299

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 569.

300

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1904. Д. 19. Ч. 5. Л. 10; Ф. 102. 7-е д-во.

1906. Д. 8892. Л. 155.

301

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 12.

302

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7167. Л. 59, 478.

303

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 173 (показания Шенберг от 7 марта 1908 г.).

304

Наружность Трауберга и его манеры охарактеризованы по следующим источникам: ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 1-4 (воспоминания Зубелевич);Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 59; HILA. Шнееров. 1 (воспоминания Шнеерова).

305

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 6.

306

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 59.

307

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 4 (воспоминания Зубелевич).

308

HILA. Шнееров. 1.

309

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 4-5.

310

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 59.

311

Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 392.

312

Ibid. Р. 395;Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 60.

313

Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 392.

314

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 60.

315

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 11а.

316

Там же. Л. 6-7.

317

Там же. Л. 7.

318

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 60.

319

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 11а.

320

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 60.

321

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 905. Л. 4-5 (воспоминания неизвестного автора под псевдонимом Латыш).

322

Akurāters J. Dienu atspidumi. Lp. 295.

323

Turpat. Lp. 295-296.

324

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 60-61.

325

Там же. С. 61.

326

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 5, 7.

327

Там же. Л. 7-8, 10.

328

Akurāters J. Dienu atspidumi. Lp. 287.

329

Turpat. Lp. 294.

330

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 62.

331

Раупах Р. Р. фон.Facies Hippocratica (Лик умирающего). С. 76.

332

Там же. С. 77.

333

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 5.

334

LRA. MS. 1500 (из письма Калашникова к эсеру В. В. Рудневу от 22 июля 1935 г.). Материал предоставлен нам немецким литературоведом М. Шрубой.

335

Akurāters J. Dienu atspidumi. Lp. 296.

336

Turpat. Lp. 289.

337

Turpat. Lp. 296.

338

Заявление Альберта Трауберга... С. 18.

339

Там же. С. 19-20.

340

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 125-125об. (воспоминания Фельдмана).

341

Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 430; курсив наш.

342

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 58.

343

Kalashnikoff N.

344

Ibid. Р. 408-409.

345

Процесс шестнадцати террористов (1880 г.). С. 32.

346

Akurāters J. Dienu atspidumi. Lp. 296.

347

Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 423-424. У Калашникова Левенсон выведен под именем Александра Левина.

348

Чернохвостова-Левенсон Е.Иркутские купцы Левенсоны и их потомки. С. 12-13, 67-68;Осокина Е.А.Золото для индустриализации: «Торгсин». С. 182. Точную дату рождения Левенсона приводит А. Аккаттоли(Аккаттоли А.Левенсон Михаил Абрамович. С. 402).

349

Серебренников И. П.Политический террор и экспроприаторская деятельность революционных партий и организаций в Восточной Сибири в 1900 — феврале 1917 гг. С. 100, 102.

350

Там же. С. 104; 20 лет назад. С. 213 (донесение начальника Иркутского ГЖУ командиру Отдельного корпуса жандармов от 16 октября 1906 г.). Побег сопровождался убийствами и проявлениями насилия со стороны как беглецов, так и (в еще большей степени) тюремщиков: погибли на месте или умерли в течение нескольких дней от ран 11 арестантов, смотритель и помощник смотрителя тюрьмы. А затем — 16 октября — пять схваченных участников побега были повешены по приговору военно-полевого суда. В этом побеге участвовал и еще один будущий член ЛБО - Е. Измайлов (20 лет назад. С. 212-214).

351

Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 422-423. Все обстоятельства убийства Литвинова подробно рассказаны в книге Э. Р. Кадикова(Кадиков Э. Р.Эсеры в Сибири в начале XX века. С. 306-308).

352

Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 424-425. Свидетельство Калашникова подтверждает и Иркутское ГЖУ, которое еще в сентябре 1906 г. в своем отчете на основании агентурных данных называло Левенсона «инициатором предполагавшихся грабежей на революционные цели» (цит. по:Серебренников И.П.Политический террор и экспроприаторская деятельность революционных партий и организаций в Восточной Сибири... С. 102).

353

Партия социалистов-революционеров. Т. 1. С. 607.

354

Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 424-425.

355

Ibid. Р. 425; курсив наш. Любопытно, что в 1910 г. Бенито Муссолини бросил схожие обвинения в неизжитых христианских предрассудках своим товарищам по Итальянской социалистической партии, когда они осудили террористический акт в театре «Колон» в Буэнос-Айресе, унесший множество жизней оркестрантов. «У Тьера никогда не было жалости к сторонникам коммуны, и всё же жертвы <...> привели социалистов в волнение. Эта односторонняя чувствительность социалистов показывает, до какой степени христианство еще живо в их душах. Именно христианство дало нам эту болезненную, истерическую жалость» (цит. по:Балабанова А.Моя жизнь — борьба. С. 98).

356

HILA. Шнееров. 1; курсив наш.

357

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 149-150.

358

Там же. Л. 147,148об.

359

Там же. Л. 147об., 148об. Калашников называет людей с периферии ЛБО стажерами и сообщает, что «они должны были исполнять разного рода поручения, действовать как разведчики»(Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 395). При этом он перечисляет гораздо больше боевиков, якобы входивших в отряд с самого начала (Ibid. Р. 392-395), однако многие из названных им были приняты в ЛБО несколько позже — в первой половине 1907 г. А один из упомянутых им — брат главы отряда Эдуард Трауберг — вообще не входил в ЛБО (РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 550 (сообщение В. В. Леоновича во время расследования по поводу его обвинения в провокации в 1909 г.)), хотя и был, ввиду близости с Альбертом Траубергом, в курсе многих планов и замыслов организации. Ничего не пишут о членстве Эдуарда Трауберга в ЛБО и остальные ключевые мемуаристы — Фельдман, Клапина и Зубелевич.

360

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 148об.

361

К. Ж.Воспоминания о Борисе Синявском. С. 26; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 140 (воспоминания Фельдмана). Фельдман пишет, что Синявский перешел в ЦБО в январе или феврале 1907 г., но мы думаем, что правильную дату указывает источник более раннего происхождения.

362

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 150-152об. (воспоминания Фельдмана). Фельдман не знал настоящей фамилии «Березина». О том, что его звали Н. Лиходедов, сообщил некий Владимир Мальцев в письме к Бурцеву от 15 июня 1909 г. (ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 1. Д. 427. Л. 11об.).

363

«Организация боевых сил вполне самостоятельна...». Уставные нормы боевых подразделений партии эсеров. 1906-1908 гг. С. 188-189.

364

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 148об.

365

Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 411.

366

Ibid.Р.412.

367

Ibid. Р. 413.

368

Аргунов А. А.Азеф — социалист-революционер. С. 73.

369

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 130. Л. 36-37 (показания Чернова от 10 июля 1910 г.). Приблизительно то же самое в 1924 г. Чернов писал в своей статье о Савинкове(Чернов В.Савинков в рядах ПСР. С. 157) и в апреле 1931 г. в письме к Б. И. Николаевскому («Мы, русские, — другие, мы созданы для испытаний». С. 129-130).

370

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 133. Л. 148 (показания Савинкова от

371

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 148об. (воспоминания Фельдмана).

372

Об этом см.:Городницкий Р.А.Боевая организация партии социалистов-революционеров в 1901-1911 гг. С. 109-110, 133;

373

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 333,335.

374

Аргунов А. А.Азеф — социалист-революционер. С. 73.

375

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 123. Л. 38 (показания Натансона перед Судебно-следственной комиссией ПСР по делу Азефа от 19 января 1910 г.). '

376

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 148-148об.

377

Аргунов А. А.Азеф — социалист-революционер. С. 73.

378

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 123. Л. 38 (показания Натансона перед Судебно-следственной комиссией ПСР по делу Азефа от 19 января 1910 г.).

379

Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 406.

380

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 148 (воспоминания Фельдмана).

381

Там же. Л. 152. Фельдман в описании этого эпизода допускает две неточности. Во-первых, он дает неверную фамилию пристава — Шереметьев, во-вторых, называет его организатором погрома не в Белостоке, а в Седлеце.

382

В. Ф. Г. [Гончаров В. Ф.].За Невской заставой. С. 114.

383

Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 5 (обвинительный акт о 36 участниках погрома);Владимиров В.Очерки современных казней. С. 119-120 (правительственное сообщение о Белостокском погроме), 127-128 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме).

384

Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 6 (обвинительный акт о 36 участниках погрома).

385

Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1585, 1595 (выступление члена комиссии о Белостокском погроме М. П. Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.), 1626 (речь члена комиссии о погроме Е. Н. Щепкина на заседании 23 июня 1906 г.);Владимиров В.Очерки современных казней. С. 154 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 67 (выступление адвоката Р. Л. Вейсмана).

386

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 127 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 18 (материалы судебного следствия), 111 (речь адвоката А. И. Гиллерсона).

387

Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 6.

388

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 59 (вывод самого Попова), 127 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 66-67,110-111.

389

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 131 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1585 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.).

390

Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1585 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.).

391

Там же. С. 1626 (речь члена комиссии о погроме Е. Н. Щепкина на заседании 23 июня 1906 г.).

392

Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 20-21 (материалы судебного следствия);Владимиров В.Очерки современных казней. С. 131 (доклад комиссии I Государственной Думы о Бело-стокском погроме); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1586 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.).

393

Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1595 (речь Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.).

394

Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 21 (материалы судебного следствия);Владимиров В.Очерки современных казней. С. 131-132 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1586 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.).

395

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 122-124 (правительственное сообщение); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 8-12 (обвинительный акт о 36 участниках погрома).

396

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 118; Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 12.

397

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 42-47, 126.

398

Там же. С. 30-38 (данные, собранные Поповым), 127-128,153-154, 156 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме).

399

Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 28-30 (материалы судебного следствия), 93-94 (речь адвоката Г. Д. Скарятина); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1.

400

Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 22, 30-32 (материалы судебного следствия).

401

Там же. С. 32-33.

402

Там же. С. 33 (материалы судебного следствия), 94-96 (речь Скарятина).

403

Там же. С. 39-41, 45-50 (материалы судебного следствия); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2.

404

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 152 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1594-1595 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.).

405

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 70 (свидетельства, собранные Поповым); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 39 (материалы судебного следствия), 70 (речь Вейсмана).

406

Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 38-40 (материалы судебного следствия), 70-71 (выступление Вейсмана); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1592 (речь Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.);Владимиров В.Очерки современных казней. С. 43, 70 (свидетельства, собранные Поповым), 143 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме).

407

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 43 (свидетельства, собранные Поповым); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 97 (выступление Скарятина), 40 (материалы судебного следствия).

408

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 43 (свидетельства, собранные Поповым); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 40 (материалы судебного следствия).

409

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 43 (свидетельства, собранные Поповым); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 39 (материалы судебного следствия), 97 (речь Скарятина).

410

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 137-141 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1591 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.).

411

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 42-43, 46, 63 (свидетельства, собранные Поповым), 147-148 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1593 (речь Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.).

412

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 63-64, 67 (свидетельства, собранные Поповым), 148-149 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1593-1594 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.), 1639 (речь Якубсона на заседании 23 июня 1906 г.).

413

Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 51 (показания Бакеева во время судебного следствия);Владимиров В.Очерки современных казней. С. 108-111 (письмо Озоля в редакцию газеты «Двадцатый век» от 3 июля 1906 г.).

414

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 149 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме); Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1594 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.), 1639 (речь Якубсона на заседании 23 июня 1906 г.); Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 52 (материалы судебного следствия).

415

Владимиров В.Очерки современных казней. С. 43 (свидетельства, собранные Поповым), 152 (доклад комиссии I Государственной Думы о Белостокском погроме).

416

Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1595 (выступление Араканцева на заседании 22 июня 1906 г.), 1636 (речь Якубсона на заседании 23 июня 1906 г.).

417

Афанасьева Т. Ю., Горячева Р. Ф., Швед В. В.Гродненские губернаторы (1801-1917 гг.). С. 125, 127.

418

Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 1641 (выступление Якубсона на заседании 23 июня 1906 г.).

419

Дело о погроме в Белостоке 1-3 июня 1906 года. С. 118.

420

Петербургский листок. 23.11.1906. №322. С. 5; Петербургская газета. 23.11.1906. №321. С. 5; Новое время. 23.11.1906. № 11027. С. 3; Биржевые ведомости. 22.11.1906. №9608. С. 3; 23.11.1906. №9609. С. 1;Речь. 23.11.1906. №224. С. 3.

421

В. Ф. Г.За Невской заставой. С. 114.

422

Отметим, что дворник в царской России был не просто уборщиком. Он выполнял многочисленные функции по поддержанию правопорядка, в частности, дворники имели свистки, которыми оповещали городовых о нарушителях общественного порядка.

423

Петербургский листок. 23.11.1906. №322. С. 5; 24.11.1906. №323. С. 4; 25.11.1906. №324. С. 3; 28.11.1906. №327. С. 4; Биржевые ведомости. 22.11.1906. №9608. С.З; 23.11.1906. №9609. С. 1; Петербургская газета. 25.11.1906. №323. С. 4; 26.11.1906. №324. С. 9.

424

Новое время. 23.11.1906. №11027. С.З; Биржевые ведомости. 24.11.1906. №9612. С. 2; Речь. 23.11.1906. №224. С. 3.

425

Петербургский листок. 28.11.1906. №327. С. 4; Петербургская газета. 25.11.1906. №323. С. 4.

426

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 152об. (воспоминания Фельдмана).

427

Басов-Верхоянцев С.Из давних встреч. Азеф. С. 142.

428

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 234-236.

429

430

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12683. Л. 23об.-24 (показания Яковлева от 16 января 1907 г.).

431

Там же. Л. 16 (показания Патсюка от 13 января 1907 г.); РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12685. Л. 32об.-33 (показания Яковлева от 3 января 1907 г.).

432

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12685. Л. 24об. (показания Яковлева от 2 января 1907 г.), 18 (показания Патсюка от 1 января 1907 г.).

433

Kalashnikoff N. They that take the sword.Р. 408-409.

434

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 152об.

435

Там же.

436

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12683. Л. 15об. (показания Патсюка от 15 января 1907 г.).

437

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 8. Ч. 73. Т. 13. Л. 2 (записка Герасимова от 2 декабря 1906 г.).

438

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906. Оп. 235. Д. 20. Ч. 53. Л. 26об. (показания эсера А.-Б. Шах-Тахтинского от 16 октября 1906 г.); Ф. 102. 7-е д-во. 1910. Д. 1409. Л. Збоб. (показания полицейского агента в петербургской организации ПСР В. П. Кулагина от 18-20 мая 1910 г.).

439

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906. Оп. 235. Д. 20. Ч. 53. Л. 19 (показания эсера И. А. Хименко от 12 октября 1906 г.).

440

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906. Оп. 235. Д. 20. Ч. 53. Л. 25,26об. (показания Шах-Тахтинского от 16 октября 1906 г.); Ф. 102.7-е д-во. 1906. Д. 10586. Л. 52об. (записка Герасимова прокурору Петербургской судебной палаты от 18 октября 1906 г.); Ф. 102. 7-е д-во. 1910. Д. 1409. Л. 36,38об. (показания Кулагина от 18-20 мая 1910 г.).

441

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1910. Д. 1409. Л. 39об. (показания Кулагина от 18-20 мая 1910 г.); Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 10586. Л. 52, 53-54 (записка Герасимова прокурору Петербургской судебной палаты от 18 октября 1906 г.).

442

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906. Оп. 235. Д. 20. Ч. 53. Л. 19об. (показания Хименко от 12 октября 1906 г.), 31об. (показания эсера И. П. Кашина от 12 октября 1906 г.); Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 10586. Л. 54 (записка Герасимова прокурору Петербургской судебной палаты от 18 октября 1906 г.).

443

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 10586. Л. 54, 181.

444

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1910. Д. 1409. Л. 39об. (показания Кулагина от 18-20 мая 1910 г.).

445

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 152об.

446

При описании покушения на Дубасова использованы: 1) судебно-следственные материалы (РГВИА. Ф. 1343. Оп. 10. Д. 8694. Л. З-Зоб. (доклад Герасимова от 2 декабря 1906 г.), 5-6об., 10-14 (показания свидетелей — городовых, агентов охранного отделения, сторожа сада и одного постороннего лица — от 2 декабря 1906 г.), 7-8 (показания Дубасова от 2 декабря 1906 г.), 19-20 (показания свидетелей на заседании военно-полевого суда 3 декабря 1906 г.)); 2) газеты (Петербургский листок. 03.12.1906. №332. С. 3; Петербургская газета. 03.12.1906. №331. С. 3-4; Новое время. 03.12.1906. № 11037. С. 2; Биржевые ведомости. 22.11.1906. №9627. С. 2; Русь. 03.12.1906. №66. С. 3; Речь. 03.12.1906. №233. С. 4; Товарищ. 03.12.1906. №130. С. 4); 3) мемуары Фельдмана (ГАРФ. Ф. 533. Оп.5.Д. 102. Л. 152об.-153).

447

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 153.

448

Петербургский листок. 03.12.1906. №332. С. 3; РГВИА. Ф. 1343. Оп. 10. Д. 8694. Л. 12об. (показания сторожа Р. Г. Аитропкина от 2 декабря 1906 г.).

449

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1906. Д. 8. Ч. 73. Т. 13. Л. 3.

450

Там же. Л. 2 (записка Герасимова от 2 декабря 1906 г.); Ф. 102. ОО. 1906. Оп. 235. Д. 46. Л. 106,123.

451

РГВИА. Ф. 1343. Оп. 10. Д. 8694. Л. 19-20об.

452

Там же. Л. 22-22об.

453

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 2. С. 403. Похожую аргументацию своей просьбы Дубасов приводил и при встрече с В. Ф. Джунковским:Джунковский В. Ф.Воспоминания. Т. 1. С. 190.

454

Столыпин П. А.Переписка. С. 19-20.

455

Письма Николая II к Дубасову. С. 441.

456

Там же. С. 442.

457

Там же. Л. 23; ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 24. Д. 16. Л. 14.

458

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 24. Д. 16. Л. 14.

459

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1906. Д. 8. Ч. 73. Т. 13. Л. 8, 26.

460

Там же. Л. 8а.

461

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 173об.

462

Редигер А.История моей жизни. Т. 1. С.

463

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Кн. 2. С. 767 1040-1041.

464

Там же. С. 767-768.

465

Редигер А.История моей жизни. Т. 1. С. 450.

466

Там же. Т. 2. С. 53.

467

Там же. С. 93.

468

Товарищ. 28.12.1906. № 150. С. 4.

469

Редигер А.История моей жизни. Т. 2. С. 127.

470

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 150об.

471

Полянский Н. Н.Царские военные суды в борьбе с революцией 1905-1907 гг. С. 179-181.

472

Беренштам В.В боях политических защит. С. 72-75.

473

Там же. С. 75-76, 78.

474

Государственная Дума. Стенографические отчеты. 1906 г. Сессия 1. Т. 2. С. 901.

475

Астров Н. И.Воспоминания. С. 165; Государственная Дума.

2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 1. Стб. 493 (выступление эсера В. Г. Архангельского на заседании 13 марта 1907 г.);Редигер А.История моей жизни. Т. 2. С. 53.

476

Петербургский листок. 28.12.1906. №356. С. 3; Петербургская газета. 28.12.1906. №355. С. 4.

477

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 148-149 (воспоминания Фельдмана).

478

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 407.

479

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 133. Л. 148 (показания Савинкова в Судебно-следственной комиссии ПСР по делу Азефа от 12 ноября 1910 г.).

480

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 149-150 (воспоминания Фельдмана).

481

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 407-408. Мемуарист пишет, что, устанавливая знакомство с Бобровым и ведя с ним беседы, он был не один, а с Л. С. Синегубом, но у нас нет других подтверждений, что Синегуб входил тогда в ЛБО.

482

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 150-150об. (воспоминания Фельдмана).

483

ГАРФ.Ф. 102.7-е д-во. 1907. Д. 5417. Л. 186-187 (донесение начальника Петербургского ГЖУ М. Я. Клыкова в Департамент полиции от 7 ноября 1907 г.).

484

Там же. Л. 192-193об.

485

Там же. Л. 187об.-188, 190 (донесение Клыкова от 7 ноября 1907 г.); ГАРФ. Ф. 533. Оп. 3. Д. 2574а. Л. 50 (обвинительный акт о военно-писарском союзе от 2 марта 1909 г.), 66-67 (показания писаря К. М. Рымши-Бересневича).

486

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 3. Д. 2574а. Л. 50-51 (обвинительный акт о военно-писарском союзе), 71 (показания Рымши-Бересневича); Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5417. Л. 93 (устав Союза военных писарей).

487

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 150об.

488

Петербургский листок. 28.12.1906. №356. С. 3; Петербургская газета. 28.12.1906. №355. С. 4.

489

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 150об.-151 (воспоминания Фельдмана).

490

Там же. Л. 151.

491

Там же.

492

Там же; Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 421.

493

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 429.

494

N.Памяти Николая Егорова. С. 79-80.

495

Жарновецкий К. С.Кронштадтские восстания в 1905-1906 гг. С. 67, 70;Егоров Н.Кронштадтское восстание. Рассказ участника. С. 90;Иванов С. В.В Кронштадте, в Архангельске, в Либаве. С. 319.

496

Иванов С. В.В Кронштадте, в Архангельске, в Либаве. С. 323.

497

N.Памяти Николая Егорова. С. 80; Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 430;Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 2. С. 34.

498

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 566.

499

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 2. С. 34-35.

500

Там же. С. 112.

501

Ольшанский Н.Кронштадтское восстание 1906 года. С. 186, 189-191;Оттосон-Николаев [И. И.].Из воспоминаний о Кронштадте и Свеаборге 1905 года. С. 103-104;Андреев Л. И.Революционное движение в войсках северо-западных округов. С. 55-56;Зубелевич Ю.

502

Егоров Н.Кронштадтское восстание. С. 93.

503

Там же. С. 93-94.

504

Там же. С. 96.

505

Там же. С. 94.

506

Там же. С. 96-97.

507

Там же. С. 97-99;Андреев Л. И.Революционное движение в войсках северо-западных округов. С. 58-59; Военные восстания в Балтике в 1905-[19]06 гг. С. 61-63 (отчет комиссии под председательством генерала А. К. Водара); Второй период революции. 1906-1907 гг. Ч. 2. Май-сентябрь

508

Андреев Л. И.Революционное движение в войсках северо-западных округов. С. 59-61; Военные восстания в Балтике... С. 63-64 (отчет комиссии под председательством Водара); Второй период революции. С. 136-141 (обвинительный акт о солдатах минной и саперной рот, участвовавших в восстании);Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 3. С. 76-89;Митрофанов В. М.В память жизни. Воспоминания минера — участника Кронштадтского восстания в июле 1906 года. С. 66-75.

509

Кронштадтское восстание 1906 г. С. 100 (показания штабс-капитана Армфельдта от 20 июля 1906 г.); Второй период революции. С. 144 (обвинительный акт по делу солдат и матросов, участвовавших в восстании);Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 3. С. 109-110.

510

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 3. С. 110.

511

Там же. С. 109.

512

Книга русской скорби. Т. 3. С. 99-100.

513

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 3. С. 110.

514

Егоров Н.Кронштадтское восстание. С. 97.

515

Второй период революции. С. 151 (обвинительный акт по делу солдат и матросов, участвовавших в восстании); В Кронштадте в ночь на 20 июля 1906 года (По архивным данным). С. 124.

516

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 3. С. 101.

517

В Кронштадте в ночь на 20 июля 1906 года. С. 124.

518

Глебов (Ленцнер) Л. А.Кронштадт в 1905-1906 гг. С. 107. В книге Ленцнера вообще много неточностей, вызванных не столько ошибками памяти, сколько большевистской ангажированностью.

519

В Кронштадте в ночь на 20 июля 1906 года. С. 124;Егоров Н.Кронштадтское восстание. С. 97; Второй период революции. С. 145, 151 (обвинительный акт по делу солдат и матросов, участвовавших в восстании).

520

В Кронштадте в ночь на 20 июля 1906 года. С. 123.

521

Второй период революции. С. 136, 138-139 (обвинительный акт о солдатах минной и саперной рот);Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 3. С. 76-77, 84-85;Митрофанов В. М.В память жизни. С. 64, 66-67, 71.

522

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 3. С. 77.

523

Там же. С. 81; Второй период революции. С. 136 (обвинительный акт о солдатах минной и саперной рот).

524

Митрофанов В. М.В память жизни. С. 67; Второй период революции. С. 130 (рапорт коменданта Кронштадтской крепости А. А. Ад-лерберга Николаю II от 22 июля 1906 г.).

525

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 3. С. 84-85.

526

Митрофанов В. М.В память жизни. С. 66.

527

Книга русской скорби. Т. 6. С. 132.

528

Митрофанов В. М.В память жизни. С. 70.

529

Книга русской скорби. Т. 6. С. 133.

530

Митрофанов В. М.В память жизни. С. 71.

531

Книга русской скорби. Т. 6. С. 133.

532

Митрофанов В. М.В память жизни. С. 71.

533

Там же. С. 70.

534

Книга русской скорби. Т. 6. С. 133.

535

Там же. С. 133-136.

536

Второй период революции. С. 132.

537

Там же. С. 133.

538

Митрофанов В. М.В память жизни. С. 76.

539

Второй период революции. С. 133.

540

<http://fortoved.ru/forum/index.php?t=msg&goto=18411&rid=0> (публикация приговора Временного военного суда в Кронштадте от 5 августа 1906 г., осуществленная по: РГАВМФ. Ф. 1360. Оп. 1. Д. 123);Ольшанский Н.Кронштадтское восстание 1906 года. С. 196-197.

541

Второй период революции. С. 141 (донесение начальника Кронштадтского жандармского управления Л. И. Котляра командиру Отдельного корпуса жандармов В. А. Дедюлину от 7 августа 1906 г.).

542

Там же. С. 140-141.

543

<http://fortoved.ru/forum/index.php?t=msg&goto=18411&rid=0>.

544

Второй период революции. С. 141 (донесение Котляра Дедюлину).

545

Письма Константина Иванова к матери и родным из тюрьмы. С. 269.

546

Митрофанов В. М.В память жизни. С. 82.

547

Там же. С. 80-82.

548

Там же. С. 265 (предисловие Жуковского-Жука).

549

Там же;Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 81.

550

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 81.

551

Письма Константина Иванова к матери и родным из тюрьмы. С. 268-269.

552

Там же. С. 269-270.

553

Второй период революции. С. 155, 597.

554

Там же. С. 149.

555

Там же. С. 148,152.

556

Там же. С. 148.

557

Там же. С. 150.

558

Там же. С. 152.

559

Казнь участников Кронштадтского восстания 1906 г. С. 167.

560

Егоров Н.Кронштадтское восстание. С. 99.

561

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 3. С. 147-148.

562

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 149об.

563

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 9.

564

N. Памяти Николая Егорова. С. 80.

565

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 170-170об. (показания Ивановой от 7 марта 1908 г.).

566

Там же. Л. 44.

567

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 151.

568

Там же. Л. 151-152; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 3. Д. 2574а. Л. 6 (автобиография Русакова 1924 г.); Ф. А-539. Оп. 4. Д. 5870. Л. 14 (автобиография Русакова 1936 г.).

569

Заявление Альберта Трауберга... С. 20.

570

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 151об.

571

N. Памяти Николая Егорова. С. 80.

572

Там же. С. 81.

573

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 151об. (воспоминания Фельдмана).

574

Об убийстве Павлова сообщают следующие источники: 1) следственные материалы (РГВИА. Ф. 1343. Оп. 10. Д. 8698. Л. 3-5 (показания свидетелей от 27 декабря 1906 г.); ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 12309. Л. 4-4об. (донесение Клыкова в Департамент полиции от 27 декабря 1906 г.)); 2) газеты (Петербургский листок. 28.12.1906. №356. С. 3; Петербургская газета. 28.12.1906. №355. С. 4; Новое время. 28.12.1906. №11061. С. 2-3; Биржевые ведомости. 28.12.1906. №9666. С. 2; Русь. 28.12.1906. №88. С. 3-4; Речь. 28.12.1906. №253. С. 4; Товарищ. 28.12.1906. № 150. С. 4, 29.12.1906. № 151. С. 4; Россия. 28.12.1906. №332. С. 3); 3) мемуары Фельдмана (ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 151об-152).

575

Петербургская газета. 28.12.1906. №355. С. 4. Согласно другому пересказу допроса, Егоров заявил, что «лично ничего против полиции не имеет и очень сожалеет, что ему из чувства личного самосохранения пришлось ранить городового» (Товарищ. 28.12.1906. № 150. С. 4).

576

Товарищ. 28.12.1906. № 150. С. 4.

577

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 12309. Л. 3.

578

Петербургская газета. 28.12.1906. №355. С. 4; Речь. 28.12.1906. №253. С. 4; Товарищ. 28.12.1906. № 150. С. 4.

579

Новое время. 28.12.1906. № 11061. С. 2; 29.12.1906. № 11062. С. 2.

580

Новое время. 29.12.1906. № 11062. С. 2.

581

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 421-422.

582

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 152 (воспоминания Фельдмана).

583

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 9-10 (воспоминания Зубелевич).

584

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 421-422.

585

РГВИА. Ф. 1343. Оп. 10. Д. 8698. Л. 15; Новое время. 29.12.1906. № 11062. С. 2; Товарищ. 29.12.1906. № 151. С. 4.

586

РГВИА. Ф. 1343. Оп. 10. Д. 8698. Л. 14; Новое время. 29.12.1906. № 11062. С. 2; Товарищ. 29.12.1906. № 151. С. 4.

587

Венедиктов [Безюк] Д.Лисий Нос — лобное место российской революции. С. 53 (протокол о казни); РГВИА. Ф. 1343. Оп. 10. Д. 8698. Л. 17; ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 12309. Л. 8.

588

Венедиктов Д.Лисий Нос — лобное место российской революции. С. 53; Биржевые ведомости. 01.01.1907. №9674. С. 4.

589

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 137.

590

Там же. Л. 153.

591

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 392, 423-424. Мемуарист пишет об осени 1906 г. как времени приема Измайлова в ЛБО, но эта дата не находит подтверждений в других источниках.

592

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 140.

593

Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 214.

594

Никонов С. А.Борис Николаевич Никитенко. С. 226-227.

595

Там же. С. 227-228.

596

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 392.

597

Серебренников И.П.Политический террор и экспроприаторская деятельность революционных

598

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 270, 280, 417,433.

599

Никонов С. А.Борис Николаевич Никитенко. С. 227.

600

Akurāters J. Dienu atspidumi. Lp. 291–292.

601

HILA. Коллекция Николаевского. 287-18.

602

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 2. Д. 2098. Л. 3 (автобиография Фельдмана (1929 г.)).

603

Там же. Л. Зоб.

604

Гольдберг И.То, что вспомнилось. С. 202, 214; ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1905. Д. 5754. Л. 10об. Об организации ПСР в Иркутске и ее руководстве в 1904-1905 гг. подробно рассказывается в исследовании Э. Р. Кадикова (Эсеры в Сибири в начале XX века. С. 63-69).

605

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1905. Д. 5754. Л. 3,7,10.

606

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 2. Д. 2098. Л. Зоб. (автобиография Фельдмана).

607

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 2. Ч. 17. Л. 116об„ 159.

608

Там же. Л. 75об.

609

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 186.

610

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1905. Д. 1141. Ч. 10. Л. 1; РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 180об„ 182об., 186, 187.

611

ГАРФ.Ф. 102. 7-е д-во. 1905. Д. 1141. Ч. 10. Л. 2.

612

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1907. Д. 9. Ч. 66. л. Б. Л. 74.

613

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 181об. (показания матери Карташёвой от 16 ноября 1907 г.); ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1905. Д. 1141.4. 10. Л. 1об.

614

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1905. Д. 1141. Л. 12-12об.

615

Там же. Л. 6, 8, 13; Ф. 102. 7-е д-во. 1905. Д. 1141. Ч. 10. Л. 2об.

616

Постникова Е. В.Записки революционерки. С. 75.

617

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 8об., 187-187об.

618

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1905. Д. 5754. Л. 3, 8об.-9об.; Ф. 102. 7-е д-во. 1905. Д. 5754. Ч. 1. Л. 1об„ Л. 2об.

619

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 270.

620

Ibid.

621

Попов И. И.Забытые иркутские страницы. С. 275-277;Гольдберг И.То, что вспомнилось. С. 208-211, 222;Серебренников И.«Красные» дни в Иркутске. С. 78-79, 81.

622

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 278-280.

623

Попов И. И.Забытые иркутские страницы. С. 275, 286;Гольдберг И.То, что вспомнилось. С. 214; Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 287; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 2. Д. 2098. Л. 14 (автобиографическое заявление Фельдмана, начало 1930-х гг.).

624

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 149 (воспоминания Фельдмана); Ф. 533. Оп. 2. Д. 2098.Л.Зоб., 14 (автобиографические документы Фельдмана); Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 286-287.

625

Об этих террористических актах см.; Карательные экспедиции в Сибири в 1905-1906 гг. Документы и материалы. С. 58-60; Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты за 1897-1907 гг. С. 82;Серебренников И. П.Политический террор и экспроприаторская деятельность революционных партий и организаций в Восточной Сибири... С. 89,209;Кадиков Э. Р.Эсеры в Сибири в начале XX века. С. 295-296.

626

Обзор революционного движения в округе Иркутской судебной палаты за 1897-1907 гг. С. 110;Серебренников И.П.Политический террор и экспроприаторская деятельность революционных партий и организаций в Восточной Сибири... С. 98-99; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 2. Д. 2098. Л. 14 (автобиографическое заявление Фельдмана);

627

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 286, 296.

628

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 152; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 2. Д. 2098. Л. Зоб., 14 (автобиографические документы Фельдмана).

629

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1907. Д. 9. Ч. 66. л. Б. Л. 75 (донесение Иркутского охранного отделения в Департамент полиции).

630

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 2. Д. 2098. Л. Зоб. (автобиография Фельдмана).

631

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 2. Ч. 17. Л. 117об„ 159; Ф. 102. ОО. 1907. Д. 9. Ч. 66. л. Б. Л. 74об.

632

Фамилия адресата выявляется по: ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1905. Д. 5754. Л. боб.

633

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 189об.

634

Там же. Л. 189об.-190.

635

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1907. Д. 9. Ч. 66. л. Б. Л. 74об.-75 (донесение Иркутского охранного отделения в Департамент

636

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 334, 338. Фельдман фигурирует у Калашникова под именем Дмитрия Федина.

637

Ibid. Р. 384.

638

Никитина Е.Наш побег. С. 573.

639

Каховская И. К.Из воспоминаний о женской каторге. С. 57, 61, 63.

640

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 147об.

641

ГАРФ. Ф. 93. Оп. 1. Д. 59. Л. 14 (показания Калашникова от 12 ноября 1910 г.). В автобиографических и биографических заметках о Калашникове, опубликованных в период его жизни в США, как дата его рождения указывается 17 мая, но это неверный — по правилам XX века — перевод в григорианский стиль, правильно было бы писать: 16 мая.

642

Там же. Л. 14-14об.

643

Там же. Л. 38-39об., 40об. (показания жителей с. Никольское от 13 января 1911 г.); Ф. 102. ОО. 1911. Д. 9. Ч. 57. Л. 86-87об., 88об., 89а (показания жителей с. Никольского от 18-19 июля 1911 г.).

644

ГАРФ. Ф. 93. Оп. 1. Д. 59. Л. 14об. (показания Калашникова).

645

Калашников Н.Не мир, но меч. С. 96.

646

Там же. С. 101.

647

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 311.

648

Васильев С.Памяти Н. С. Калашникова. С. 3.

649

Там же;Аргус.О друге, которого больше нет. С. 2.

650

ГАРФ. Ф. 93. Оп. 1. Д. 59. Л. 14об.-15 (показания Калашникова от 12 ноября 1910 г.); 38-39, 40-40об. (показания жителей с. Никольское от 13 января 1911 г.); Ф. 102. ОО. 1911. Д. 9. Ч. 57. Л. 86-89а об. (показания жителей с. Никольского от 18-19 июля 1911 г.). Некоторые родственники Миловановой, в том числе ее отец (ГАРФ. ф. 102. ОО. 1911. Д. 9. Ч. 57. Л. 86-87об., 88об.-89а об.), утверждают, что у нее было двое детей от Калашникова.

651

Вегман В.Областнические иллюзии, возрожденные колчаковщиной. С. 145;Болдырев В. Г.Директория. Колчак. Интервенты. С. 551 (примечания Вегмана).

652

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 109, 112-116, 121-124,138-140,143-158,164-170,172-178, 252-253.

653

Ibid. Р. 171.

654

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 121, 165, 168-170, 181-182, 190, 214, 216, 218-222, 232;Калашников Н.Моисей Аронович Кроль. С. 33.

655

Калашников Н.Моисей Аронович Кроль. С. 33.

656

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 197.

657

Ibid. 218, 221-223, 353.

658

Ibid. Р. 220. Впоследствии Татаров стал платным агентом Департамента полиции и сыграл ключевую роль в аресте большинства членов БО в Петербурге 16-17 марта 1905 г. Справедливо заподозренный эсерами в измене, он был убит в Варшаве 22 марта 1906 г. членом БО Ф. А. Назаровым по решению ЦК ПСР(Савинков Б. В.Воспоминания. С. 151-152, 174-189, 242-251;Тютчев Н. С.В ссылке и другие воспоминания. С. 95-96; Петербургская группа «Рабочего знамени». Из переписки С. В. Андропова. С. 150, примечания С. Н. Валка).

659

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 222-223.

660

Ibid. Р. 221, 237-238.

661

Ibid. Р. 238.

662

Ibid. Р. 268.

663

Ibid. Р. 394.

664

Ibid. Р. 183-185.

665

Ibid.Р. 167, 195,423.

666

Ibid. Р. 212, 229, 232-240, 250.

667

Ibid. Р. 268-269.

668

Ibid. Р. 278-280.

669

Яковлев Н. Н.1905 год в Иркутске. С. 99-100, 107;Серебренников И.«Красные» дни в Иркутске. С. 78-79.

670

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 2. Ч. 17. Л. 116об„ 159.

671

Там же. Л. И боб.

672

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 286, 288-289, 296-297.

673

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 1. Д. 1352. Л. 94-95 (справка о Михалевиче).

674

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 297.

675

Ibid. Р. 325-328, 330, 400.

676

Ibid. Р. 296, 303.

677

Ibid. Р. 326-327, 322.

678

Ibid. Р. 330-335, 338-343, 350, 372-373.

679

Ibid. Р. 342.

680

Ibid. Р. 305.

681

Ibid. Р. 376-377.

682

Ibid. Р. 343.

683

684

Ibid.. Р. 382.

685

Ibid. Р. 383,391.

686

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7167. Л. 54, 223об., 478об. В метрической книге евангелическо-лютеранского прихода, по сообщению Т. Пумпуриньша, Резовская записана как Мильда-Эмма, но во всех русских документах порядок имен другой: Эмма-Мильда.

687

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 3. Д. 199. Л. 69.

688

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 391-392; курсив наш.

689

Ibid. Р. 395; курсив наш. Ни Калашникову, ни Резовской не пришлось умирать на эшафоте. Но он действительно умер первым, в 1961 г., прожив77 лет.А она умерла в 1985 г., не дожив полгодадо 97 лет.Однако мужем и женой они так и не стали и вообще жили в разных государствах: он — в США, а она — в СССР.

690

Ibid. Р. 392; курсив наш.

691

Ibid. Р. 394.

692

Ibid Р. 407.

693

Год рождения Льва Синегуба устанавливается по письму его отца С. С. Синегуба к старому другу эсеру Л. Э. Шишко (1905 г.) (HILA. Ф. В. Волховский. 4-9).

694

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 5. Д. 704. Л. 72об. (показания Льва Синегуба от 9 февраля 1908 г.).

695

Сведения о «чайковцах» взяты из книги:Троицкий Н. А.Первые из блестящей плеяды (так называемые «чайковцы»). О «хождении в народ» рассказывается в следующих работах:Пелевин Ю. А.«Хождение в народ»;Итенберг Б. С.Движение революционного народничества. С. 266-360;Филиппов Р. В.Из истории народнического движения на первом этапе «хождения в народ» (1863-1874). С. 220-306;Гинёв В. Н.Народническое движение в Среднем Поволжье. 70-е годы XIX века. С. 64-99.

696

Обо всех вышеизложенных событиях подробно, ярко и красочно рассказывает в своих мемуарах сам Сергей Синегуб:Синегуб С.Записки чайковца.

697

Чарушин Н. А.О далеком прошлом. М., 1973. С. 99.

698

Там же. С. 134.

699

Чарушин Н. А.О далеком прошлом. М., 1931. С. 125.

700

О Сергее Синегубе как поэте и литераторе см.:Котикова П. Б.Синегуб Сергей Силыч. С. 614-615.

701

Прибылёв А. В.Записки народовольца. С. 262-263.

702

Лосев А. В.С. Синегуб на Амуре. С.268-284, Якушин Н.С. С. Синегуб в Сибири и Амурском крае. С. 176-181;Он же.С. С. Синегуб в Сибири. С. 156-160;Шулепов Н.П., Пономарёв В. Ф.Лариса Чемоданова. С. 86-90; HILA. Волховский. 4-9 (письмо С. С. Синегуба к Шишко, 1905 г.).

703

Прибылёв А. В.Записки народовольца. С. 263-264;Лосев А. В.С. Синегуб на Амуре. С. 273;Шулепов Н. П., Пономарёв В. Ф.Лариса Чемоданова. С. 92;Котикова П. Б.Синегуб Сергей Силыч. С.614-615.

704

HILA. Волховский. 4-9.

705

Дейч Л. Г. 16лет в Сибири. С. 301.

706

Савченкова Т.Дети и внуки Петра Ершова: по рассказам В. Т. Ершова и документальным свидетельствам. С. 180.

707

Шулепов Н. П., Пономарёв В. Ф.Лариса Чемоданова. С. 92.

708

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 392.

709

Заявление Альберта Трауберга... С. 20.

710

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 142об.

711

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 392.

712

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 173об.

713

Там же. Л. 170 (показания Ивановой от 7 марта 1908 г.); Заявление Альберта Трауберга... С. 20.

714

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 170 (показания Ивановой).

715

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 142об.

716

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 170об.

717

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 33.

718

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 393.

719

Ibid. Р. 393-394.

720

Ibid. Р. 394.

721

Ляшенко Н.Некролог (Н. И. Гудима). С. 66.

722

Партийные известия. 15.02.1907. №5. С. 1.

723

Биржевые ведомости. 18.01.1907. №9701. С. 4.

724

Ляшенко Н.Некролог (Н. И. Гудима). С. 66-67.

725

Партийные известия. 15.02.1907. №5. С. 1.

726

Петербургский листок. 18.01.1907. № 17. С. 3.

727

Товарищ. 29.12.1906. №151. С. 4.

728

ГАРФ. Ф. 533.

729

Следственное дело об убийстве Гудимы не сохранилось, поэтому обстоятельства его гибели восстанавливаются исключительно по газетным публикациям: Петербургский листок. 18.01.1907. №17. С.3-4; Петербургская газета. 18.01.1907. №17. С.З; Новое время. 18.01.1907. № 11082. С. 1-2; Биржевые ведомости. 18.01.1907. №9701. С. 4; Русь. 18.01.1907. №18. С.З; Речь. 18.01.1907. №14. С. 4; Товарищ. 18.01.1907. №168. С. 5.

730

Диалог между Амосовым и убийцей Гудимы приводится по газете: Петербургский листок. 18.01.1907. № 17. С. 3.

731

Партийные известия. 15.02.1907. №5. С. 1.

732

Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 234-236.

733

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 137 (воспоминания Фельдмана).

734

Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 206.

735

Герасимов А. В.На лезвии с террористами. С. 227-228.

736

Николаевский Б. И.История одного предателя. С. 175.

737

Шипов Д. Н.Воспоминания и думы о пережитом. С. 463.

738

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 298.

739

Герасимов А. В. Налезвии с террористами. С. 220-221.

740

Шипов Д. Н.Воспоминания и думы о пережитом. С. 449-450, 461-463.

741

Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 197.

742

Там же. С. 197, 200;Савинков Б. В.Воспоминания. С. 298-301.

743

Герасимов А. В.На лезвии с террористами. С. 228-230.

744

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906. Оп. 235. Д. 20. Ч. 12. Л. 24.

745

Розанов В. В.Историческая роль Столыпина. С. 11.

746

Там же. С. 12.

747

Там же. С. 14.

748

Шубинский Н. П.Памяти П. А. Столыпина. С. 167.

749

Там же. С. 172-174, 178-179.

750

Зырянов П. Н.Пётр Столыпин: политический портрет. С. 3.

751

См.:Степанов С. А.Столыпин — история убийства. Жизнь и смерть ради России. С. 45-49.

752

См.:Рыбас С.Столыпин.

753

Кабытов П. С.П. А. Столыпин. С. 128-129,175.

754

Фёдоров Б. Г.Пётр Столыпин. Т. 1. С. 600.

755

Там же. С. 598.

756

Там же. С. 600.

757

Фёдоров Б. Г.Пётр Столыпин. Т. 2. С. 158-159.

758

Там же. С. 161.

759

Бородин А. П.Столыпин. С. 67-68.

760

Там же. С. 255.

761

Пожигайло П.А.Столыпинская программа преобразования России (1906-1911). С. 17-18,114-115, 118.

762

Там же. С. 228.

763

Там же. С. 233.

764

Сидоровнин Г. П.П. А. Столыпин. С. 5.

765

Там же. С. 195-196.

766

Струков Д. Б.Столыпин. С. 6.

767

Там же. С. 9.

768

Там же. С. 149.

769

Там же. С. 9.

770

Там же. С. 192.

771

Там же. С. 184.

772

Там же. С. 175.

773

Там же. С. 10, 175.

774

Табачник Д. В., Воронин В. Н.Пётр Столыпин. С. 5.

775

Там же. С. 14.

776

Там же.С. 11, 114-116, 128-131.

777

Там же. С. 128.

778

Там же. С. 122.

779

Там же. С. 304-305.

780

Там же.

781

Там же. С. 245, 335 (примечания Воронежцева и Пиреева).

782

Высший подъем революции. Ч. 2. С. 760 (отчет генерал-адъютанта В. В. Сахарова Николаю II от 22 ноября 1905 г. о крестьянском движении в Саратовской и Пензенской губерниях в октябре-ноябре 1905 г.), 771 (отчет генерал-адъютанта К. К. Максимовича Николаю II от конца января 1906 г. о крестьянском движении в Саратовской и Пензенской губерниях в ноябре 1905 г.).

783

Саратовский губернатор Столыпин в зеркале документов. С. 370-371.

784

Там же. С. 151-152 (из донесения Столыпина министру внутренних дел от 13 июля 1905 г.).

785

Столыпин П.А.Переписка. С. 598, 601 (из писем Столыпина к жене О. Б. Столыпиной от 29 октября и 31 октября 1905 г.).

786

Там же. С. 600 (из письма Столыпина к жене от 30 октября 1905 г.).

787

Высший подъем революции. Ч. 2. С. 771 (отчет Максимовича Николаю II от конца января 1906 г.).

788

Саратовский губернатор Столыпин в зеркале документов. С. 217-218.

789

Там же. С. 150 (из донесения министру внутренних дел от 13 июля 1905 г.). Такая же трактовка событий содержится в письмах к жене от 30 июня и 12 июля 1905 г.(Столыпин П. А.Переписка. С. 577, 586).

790

Саратовский губернатор Столыпин в зеркале документов. С. 218.

791

Там же. С. 274.

792

Там же. С. 114, 144, 163, 165-167, 273-274, 311-312, 339-341.

793

Там же. С. 132, 331, 341.

794

Там же. С. 328-330,340.

795

Там же. С. 111-113, 144, 184, 188, 190-197, 200-207, 211, 339-342, 358-359. О присылке казаков в мятежные деревни Столыпин несколько раз пишет своей жене в июне-июле 1905 г.(Столыпин П. А.Переписка. С. 577, 581, 586).

796

Саратовский губернатор Столыпин в зеркале документов. С. 358-359.

797

Столыпин П. А.Переписка. С. 591.

798

Там же. С. 311-312;Аргунов П.Из воспоминаний о первой русской революции. С. 147.

799

Саратовский губернатор Столыпин в зеркале документов. С. 185.

800

Там же. С. 187, 191, 193, 195-197, 200, 205.

801

Там же. С. 367.

802

Там же. С. 367-368.

803

Столыпин П. А.Переписка. С. 600-601 (письма от 30 и 31 октября 1905 г.).

804

Высший подъем революции. Ч. 2. С. 759-762, 769-774.

805

Куликов С. В.Карательные экспедиции. С. 382-384.

806

Диалог о книге. С. 175.

807

Саратовский губернатор Столыпин в зеркале документов. С. 225.

808

Фёдоров Б. Г.Пётр Столыпин. Т. 1. С. 588.

809

Струков Д. Б.Столыпин. С. 182.

810

1905. Восстания в Балтийском флоте... С. 69;Андреев Л. И.Революционное движение в войсках северо-западных округов. С. 45, 48, 87, 95; Военные восстания в Балтике... С. 228; Второй период революции. С. 97.

811

Военные восстания в Балтике... С. 238-239; 1905.Андреев Л. И.Революционное движение в войсках северо-западных округов. С. 70-72; Второй период революции. С. 592-594.

812

1905. Восстания в Балтийском флоте... С. 149-150; Второй период революции. С. 195-200 (заключение Главного военно-морского суда от 13 сентября 1906 г.); Военные восстания в Балтике... С. 259-260, 262-264, 266, 280, 327.

813

Второй период революции. С. 201-202; Военные восстания в Балтике... С. 277 (показания мичмана Н. Н. Крыжановского).

814

Второй период революции. С. 205-207 (заключение Главного военно-морского суда от 13 сентября 1906 г.).

815

Военные восстания в Балтике... С. 299, 304-305, 307 (приговор суда Особой комиссии о восстании на крейсере «Память Азова»).

816

Второй период революции. С. 182 (донесение эстляндского временного генерал-губернатора П. В. Ползикова великому князю Николаю Николаевичу от 9 августа 1906 г.).

817

Крыжановский Н. Н.Бунт на «Памяти Азова». С. 104.

818

Военные восстания в Балтике... С. 300-303 (приговор суда Особой комиссии о восстании на крейсере «Память Азова»).

819

Там же. С. 302.

820

Из архива С. Ю. Витте. Воспоминания. Т. 1. Кн. 2. С. 767, 1040-1041.

821

Там же. С. 62-63.

822

Переписка Н. А. Романова и П. А. Столыпина. С. 103-104.

823

Гурко В. И.Черты и силуэты прошлого. С. 587.

824

Столыпин П. А.Переписка. С. 203.

825

Герасимов А. В.

826

Там же. С. 221.

827

Редигер А.История моей жизни. Т. 2. С. 80-81.

828

Онгирский С. С.«Обаяние личности». С. 63.

829

Полянский Н. Н.Эпопея военно-полевых судов 1906-1907 гг. С. 36.

830

П. А. Столыпин. Программа реформ. Документы и материалы. Т. 1. С. 28.

831

Там же. С. 29; курсив наш.

832

Там же. С. 30.

833

Там же. С. 31.

834

Царизм в борьбе с революцией 1905-1907 гг. С. 80.

835

Там же. С. 80-86.

836

Там же. С. 85-86.

837

Там же. С. 80, 82.

838

Там же. С. 82.

839

Полянский Н.Н.Эпопея военно-полевых судов 1906-1907 гг. С. 70.

840

Царизм в борьбе с революцией 1905-1907 гг. С. 82.

841

П. А. Столыпин. Грани таланта политика. С. 95-96.

842

Там же. С. 96.

843

Там же. С. 103.

844

Там же. С. 103-104.

845

Фалеев Н. И.Шесть месяцев военно-полевой юстиции. С. 50.

846

П. А. Столыпин и смертная казнь в 1908 г. С. 219 (рапорт Газенкампфа великому князю Николаю Николаевичу от 4 февраля 1908 г.).

847

Там же. С. 218;Фалеев Н.И.Шесть месяцев военно-полевой юстиции. С. 75-76.

848

Полянский Н.Н.Эпопея военно-полевых судов 1906-1907 гг. С. 98.

849

Там же. С. 107.

850

В годы реакции. С. 242;Мякотин В.Наброски современности. 2-я паг. С. 80;Таганцев Н. С.Смертная казнь. С. 91.

851

Фалеев Н. И.Шесть месяцев военно-полевой юстиции. С. 71-80.

852

Ольшанский Н.Юстиция крови. С. 143.

853

Полянский Н. Н.Эпопея военно-полевых судов 1906-1907 гг. С. 74;Он же.Царские военные суды в борьбе с революцией 19051907 гг. С. 215.

854

Исхакова О. А.Военно-полевые суды. С. 85.

855

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 1. Стб. 389.

856

Там же. Стб. 406.

857

Там же. Стб. 410.

858

Фалеев Н. И.Шесть месяцев военно-полевой юстиции. С. 71 -80.

859

Там же. С. 54, 72.

860

Там же. С. 55, 75.

861

Там же. С. 55.

862

Там же. С. 64, 78.

863

Там же. С. 64.

864

П. А. Столыпин. Грани таланта политика. С. 495.

865

Столыпин П.А.Нам нужна Великая Россия! Полное собрание речей П. А. Столыпина в Государственной Думе и Государственном Совете. С. 79-80; курсив наш.

866

Там же. С. 80.

867

Там же. С. 82; курсив наш.

868

Маклаков В. А.Вторая Государственная Дума. С. 34.

869

Ольшанский Н.Кронштадтское восстание 1906 года. С. 203-204;Жарновецкий К. С.Кронштадтские восстания в 1905-1906 гг. С. 89-90;Ив. Ив. [Немчинов И. И.].Покушение на взрыв военного суда. Личные воспоминания. Стб. 1503-1505.

870

Жарновецкий К. С.Кронштадтские восстания в 1905-1906 гг. С. 90;Ив. Ив.Покушение на взрыв военного суда. Стб. 1505; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 27 (материалы о Венедиктовой и Мамаевой).

871

Ольшанский Н.Кронштадтское восстание 1906 года. С. 203; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 27.

872

Ольшанский Н.Кронштадтское восстание 1906 года. С. 204205;Жарновецкий К. С.Кронштадтские восстания в 1905-1906 гг. С. 90;Ив. Ив.Покушение на взрыв военного суда. Стб. 1505-1506; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 27об.-28об.

873

Ольшанский Н.Кронштадтское восстание 1906 года. С. 209-210.

874

Ив. Ив.Покушение на взрыв военного суда. Стб. 1506-1507.

875

ГАРФ. Ф. А-539. Оп. 3. Д. 1557. Л. 16 (автобиографическое заявление А. Ф. Венедиктовой от 9 сентября 1924 г.).

876

<http://borvrn.narod.ru/arx1/html/list312.htm>.

877

Моргун А. М.Страничка из воспоминаний о Бестужевских курсах (1906-1912). С.295.

878

Там же. С. 295.

879

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 28.

880

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 71-72.

881

Там же. С. 72; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 28, Збоб.

882

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. Збоб.

883

Беренштам В.В боях политических защит. С. 63.

884

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 28.

885

Там же. Л. 30.

886

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 10593. Л. 79; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1.Д. 37. Л. 30об.

887

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 17об„ 30об., 36.

888

Казнь Мамаевой и Венедиктовой. С. 3; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 29об., 36.

889

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 17об.

890

Там же. Л. 18.

891

Там же. Л. 17об.; Казнь Мамаевой и Венедиктовой. С. 3.

892

ГАРФ. Ф. А-539. Оп. 3. Д. 1557. Л. 17.

893

Цит. по:Шаскольский П.А. Венедиктова и А. Мамаева. Стб. 4.

894

Ольшанский Н.Кронштадтское восстание 1906 года. С. 209; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 19.

895

6 Казнь Мамаевой и Венедиктовой. С. 3.

896

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 16,31, ЗЗоб.

897

Там же. Л. 16, 17, 21, 22, 31об., ЗЗоб.;Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1.С.71.

898

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 72-73; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 21об., 34-34об.

899

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 71, 73, 131; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 21об., 23, 25об.-26, 32, 34.

900

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 71, 72, 86; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 21об.-22об., 31об., ЗЗоб., 35.

901

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 76, 88, 131-132; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 21, 22-22об., 24-25об., 32, 35, 36об. (свидетельства Зубелевич и одной из курсисток, общавшейся с Мамаевой).

902

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 71.

903

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 33.

904

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 72-73.

905

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. ЗЗоб.

906

Там же. Л. 36об.

907

Там же. Л. 16об., 22об., 32, ЗЗоб.

908

Там же. Л. 16об.

909

Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 72.

910

Там же. С. 75-88, 127-132; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 23об.-26об.

911

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 27об.;Зубелевич Ю.Кронштадт. Ч. 1. С. 81-84, 88.

912

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 26об.-27.

913

Там же. Л. 28об.

914

Ольшанский Н.Кронштадтское восстание 1906 года. С. 209; ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 10593. Л. 83 (письмо матери Мамаевой в Департамент полиции от 16 октября 1906 г.).

915

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 10593. Л. 83.

916

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 16об.

917

Там же. Л. 16-16об.

918

Там же. Л. 36.

919

Казнь Мамаевой и Венедиктовой. С. 3; ГАРФ. Ф. А-539. Оп. 3. Д. 1557. Л. 17 (письмо Венедиктовой к матери от 14 октября 1906 г.).

920

Там же. С. 4.

921

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 30об.

922

Казнь Мамаевой и Венедиктовой. С. 4.

923

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 30об., З6об.

924

Там же. Л. З6-З6об.

925

Казнь Мамаевой и Венедиктовой. С. 4.

926

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. З0об., З6об.

927

Казнь Мамаевой и Венедиктовой. С. 4.

928

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. З6об.

929

Казнь Мамаевой и Венедиктовой. С. 4.

930

931

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 10593. Л. 82.

932

Там же. Л. 83.

933

Там же. Л. 80, 82-83.

934

Ольшанский Н.Кронштадтское восстание 1906 года. С. 209 (письмо отца Мамаевой).

935

ГАРФ. Ф. А-539. Оп. 3. Д. 1557. Л. 16 (вышеуказанные сведения взяты из этого документа, носящего характер очень краткой автобиографии).

936

Там же. Л. 1в-1воб.

937

Там же. Л. 3.

938

Беренштам В.В боях политических защит. С. 65, 67;Жарновецкий К. С.Кронштадтские восстания в 1905-1906 гг. С. 89.

939

Венедиктов [Безюк] Д. Г.Палач Иван Фролов и его жертвы;Он же.По казематам Шлиссельбургской крепости;Он же.Лисий Нос — лобное место российской революции;Он же.Петропавловская крепость и Сергей Дегаев. С. 180-219;Он же.«Сухая гильотина». С. 97-159 (статья посвящена истории Трубецкого бастиона Петропавловской крепости).

940

Сообщение Т. С. Гальцевой-Безюк (вдовы внука Безюка) от 18 января 2018 г.

941

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 23, 28;Жуковский-Жук И.Памяти Лидии Петровны Стуре. С. 254.

942

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 137 (воспоминания Фельдмана).

943

Таганцев Н. С.Смертная казнь. С. 91;Мякотин В.Наброски современности. 2-я паг. С. 80.

944

В годы реакции. С. 242.

945

Таганцев Н. С.Смертная казнь. С. 91.

946

С. Ф.Репрессии. С. 41.

947

Гернет М. Н.Смертная казнь. С. 99 (подсчеты газеты «Право»),

948

Таганцев Н. С.Смертная казнь. С. 92 (подсчеты юриста и публициста М. М. Могилянского). В книге Таганцева дается другая цифра — 537 человек, но если суммировать данные за каждую четверть 1909 г., приводимые в тексте, то становится ясно, что это опечатка и речь идет о 547 казненных.

949

Там же (сведения Боровитинова);Гернет М. Н.Смертная казнь. С. 99 (материалы доклада комиссии по судебным реформам Государственной Думы, получившей сведения от правительства).

950

Таганцев Н. С.Смертная казнь. С. 92;С. Ф.Репрессии. С. 41;Гернет М. Н.Смертная казнь. С. 99.

951

Таганцев Н. С.Смертная казнь. С. 92;С. Ф.Репрессии. С. 41.

952

Гернет М. Н.Смертная казнь. С. 99.

953

Там же. С. 99, 101.

954

Таганцев Н. С.Смертная казнь. С. 92; В годы реакции. С. 242.

955

Таганцев Н. С.Смертная казнь. С. 92.

956

В. Н. Кузнецов приводит многочисленные факты ничем не мотивированных террористических актов и экспроприаций (в том числе и частных лиц) со стороны эсеров Поволжья в 1906-1908 гг. См.:Кузнецов В. Н.Революционный террор и акты экспроприации в Поволжье в начале XX века. С. 25-26, 28-32.

957

Царизм в борьбе с революцией 1905-1907 гг. С. 89-90.

958

Там же. С. 90; курсив наш.

959

Редигер А.История моей жизни. Т. 2. С. 146.

960

Беренштам В.За кулисами «суда» (Из воспоминаний политического защитника военно-полевых (здесь явная опечатка в названии: нужно — военно-окружных. —Г. К.)судов). С. 154.

961

Там же. С. 154-162.

962

См.:Кан Г. С.Наталья Климова. С. 72-73.

963

П. А. Столыпин и смертная казнь в 1908 г. С. 218.

964

Там же. С. 219.

965

Там же. С. 218.

966

Герасимов А. В.На лезвии с террористами. С. 254.

967

Столыпин П. А.Переписка. С. 193.

968

Там же. С. 193-194.

969

П. А. Столыпин и смертная казнь в 1908 г. С. 218.

970

Столыпин П. А.Переписка. С. 201.

971

Там же. С. 202.

972

Там же. С. 201.

973

Там же. С. 202.

974

Струве П. Б.Преступление и жертва. С. 394.

975

Струве П. Б.Дневник политика (1925-1935). С. 116.

976

Короленко В. Г.Бытовое явление. С. 260-314.

977

Изгоев А. С.П. А. Столыпин. Очерк жизни и деятельности. С. 380.

978

Маклаков В. А.Вторая Государственная Дума. С. 28.

979

Столыпин П. А.Нам нужна Великая Россия! С. 53, 55-56, 59-60.

980

Изгоев А. С.П. А. Столыпин. С. 375-379.

981

Толстой Л. Н.Полн. собр. соч. Т. 80. С. 80.

982

Толстой Л. Н.Полн. собр. соч. Т. 47. С. 118.

983

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 137 (воспоминания Фельдмана).

984

Там же. Л. 137об.

985

Там же. Л. 138.

986

Там же. Л. 138об.

987

Там же. Л. 138об.-139.

988

Там же. Л. 139.

989

Там же.

990

Там же. Л. 139-139об.

991

Там же. Л. 139об.

992

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 1537. Т. 1. Ч. 1. Л. 75об. (из доклада Герасимова Столыпину от 3 апреля 1907 г.).

993

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 140 (воспоминания Фельдмана).

994

Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 214-215.

995

Там же. С. 210-211.

996

Там же. С. 215-216.

997

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 1537. Т. 1. Ч. 1. Л. 75об. (из доклада Герасимова Столыпину от 3 апреля 1907 г.).

998

Там же. Л. 78, 79-80об.

999

Карательные экспедиции в Сибири в 1905-1906 гг. С. 396;Гедеоновский А.Памяти Николая Васильевича Коршуна. С. 264.

1000

Дата установлена при сравнительном анализе источников. Калашников пишет о ноябре 1906 г. как о дате ожидавшегося приезда Ренненкампфа в Петербург и намечавшегося покушения(Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 413), что невозможно,

1001

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 413-414.

1002

Ibid. P. 415-416.

1003

Ibid Р. 417.

1004

Ibid. Р. 416.

1005

Ibid. Р. 417. Калашников при этом не называет фамилию «техника» — возможно, он и не знал ее.

1006

Ibid. 418-419.

1007

Ibid.Р. 419-420.

1008

Ibid. Р. 420.

1009

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 141.

1010

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 420, 427.

1011

Ренненкампф В. Н. фон.Воспоминания. С. 36 (император был недоволен тем, что Ренненкампф казнил слишком мало революционеров). Впрочем, и мемуаристка ошибается в хронологии, говоря, что он выехал из Иркутска 5 февраля 1907 г. (Там же).

1012

Там же. С. 265-266 (послужной список Ренненкампфа).

1013

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 141-141об. (воспоминания Фельдмана). Мемуарист ошибочно называет Адлерберга Штакель-бергом.

1014

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 173об. (показания Шенберг от 7 марта 1908 г.).

1015

HILA. Коллекция Николаевского. 287-18.

1016

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 142об.

1017

Заявление Альберта Трауберга... С. 20.

1018

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 423.

1019

Ibid. Р. 424, 440.

1020

Ibid. Р. 426.

1021

Ibid.

1022

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7167. Л. 53.

1023

Там же. Л. 164 (показания Ивановой от 7 марта 1908 г.). Не совсем понятно, кого Иванова имеет в виду, говоря об отце. Она была незаконнорожденной дочерью известного ветеринара, профессора Казанского университета Г. П. Кириллова. Позднее ее мать — М. П. Иванова — некоторое время состояла в браке с неким М. П. Громовым (Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 874), а затем находилась в гражданском союзе с А. Б. Евангуловым. Скорее всего, речь идет о Евангулове, поскольку: 1) в Тифлисе жил именно он (ГАРФ. Ф. 111. Оп. 5. Д. 170. Л. 326, 327-328; Записные книжки полковника Г. А. Иванишина. С. 507, 510); 2) Иванова носит его отчество — видимо, Евангулов официально удочерил ее.

1024

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 164об.

1025

Там же. Л. 164об.-165.

1026

Там же. Л. 165.

1027

Там же. Л. 165об.-166; РГВИА Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7167. Л. 53.

1028

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 165об. (показания Ивановой от 7 марта 1908 г.).

1029

Доклад директора Департамента полиции Лопухина министру внутренних дел о событиях 9-го января. С. 336.

1030

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 166об. (показания Ивановой от 7 марта 1908 г.).

1031

Там же. Л. 166об.-167.

1032

Там же. Л. 167.

1033

Там же. Л. 167-167об.

1034

Там же. Л. 168об.

1035

Там же. Л. 167об.

1036

Там же. Л. 168-168об.

1037

Там же. Л. 168об.

1038

Там же. Л. 169.

1039

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 18.

1040

Заявление Альберта Трауберга... С. 20; курсив наш.

1041

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 314. Д. 514. Л. 38-38об.

1042

Там же. Л. 38об.

1043

Там же. Л. 38об., 42;Исковский А. Е.Даша Кронштадтская. С.292.

1044

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 314. Д. 514. Л. 38об„ 42-42об.

1045

РГАЛИ. Ф. 1185. Оп. 1. Д. 171. Л. 2.

1046

Исковский А. Е.Даша Кронштадтская. С. 291, 293;Он же.Одна жизнь и два времени Юлии Зубелевич. С. 266.

1047

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 141об.-142 (воспоминания Фельдмана). Фельдман при этом пишет, что Левенсон сразу после этого уехал за границу, но это явная ошибка памяти.

1048

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 427-428.

1049

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 142.

1050

Перечисляются только те, кто назван в мемуарах Фельдмана (ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 142об.) и Клапиной(Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 60).

1051

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 123. Л. 38 (показания Натансона перед Судебно-следственной комиссией по делу Азефа от 19 января 1910 г.).

1052

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 142об. (воспоминания Фельдмана).

1053

Заявление Альберта Трауберга... С. 19; РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 169 (показания Ивановой от 7 марта 1908 г.).

1054

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 142об.

1055

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 432.

1056

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 142об-143.

1057

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 121об. (показания члена ЛБО Ф. С. Масокина от 27 февраля — 2 марта 1908 г.).

1058

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 550 (материалы расследования по поводу обвинения эсера В. В. Леоновича в провокации); HILA. Коллекция Николаевского. 287-18 (письмо Эдуарда Трауберга в следственную комиссию по делу Леоновича от 26 января 1910 г.).

1059

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 143.

1060

Шилов Д. Н.Государственные деятели Российской империи. Главы высших и центральных учреждений. С. 302.

1061

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 143 (воспоминания Фельдмана).

1062

Там же. Л. 145.

1063

Эта дата устанавливается после сличения записи в домовой книге и показаний квартирной хозяйки Резовской В. Д. Шмидт и ее служанки Е. А. Зильбер о встречах Белоцерковца с их квартиранткой (РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7168. Л. 50, 63об., 66об.). Свидания эти — как становится ясно из документов — имели место в первой декаде июня 1907 г. Следовательно, предшествовавшие им события происходили незадолго до этого.

1064

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 143об. (воспоминания Фельдмана).

1065

ГАРФ. Ф.533. Оп.З. Д. 235. Л. 1, 7; РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7168. Л. 41.

1066

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7168. Л. 2 (в деле ошибочно говорится о Петербургско-Варшавской железной дороге, но она с 1 января 1907 г. была ликвидирована, став частью Северо-Западных железных дорог).

1067

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 143об. (воспоминания Фельдмана).

1068

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7168. Л. 63об. (показания Шмидт от 10 ноября 1907 г.); 66об. (показания Зильбер от 15 ноября 1907 г.).

1069

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 435.

1070

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 148об. (воспоминания Фельдмана). Калашников пишет, что к лету 1907 г. у ЛБО была — из-за недостатка средств — только одна явочная квартира, на которой впоследствии и арестовали Резовскую(Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 435-436). Однако из мемуаров Фельдмана следует, что квартира на Удельной летом 1907 г. продолжала функционировать (ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л.

1071

Там же. Л. 64 (показания Шмидт), 66-67 (показания Зильбер).

1072

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 143об. (воспоминания Фельдмана).

1073

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 435.

1074

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7168. Л. 64, 67-67об„ 70об.-71.

1075

Там же. Л. 2, 9-10об., 37, 64, 67об.-68об., 71.

1076

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 1. Л. 3.

1077

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 143об. (воспоминания Фельдмана).

1078

Там же. Л. 144.

1079

Там же.

1080

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7168. Л. 68об. (показания старшего помощника пристава 4-го участка Спасской части Д. П. Войко от 22 ноября 1907 г.).

1081

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 144 (воспоминания Фельдмана).

1082

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7168. Л. 68об. (показания Войко).

1083

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 144 (воспоминания Фельдмана).

1084

Там же. Л. 144об.

1085

главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа. С. 101.

436.

1086

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 143об.-144 (воспоминания Фельдмана).

1087

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7168. Л. 2-2об„ 32об.-33.

1088

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге, Елене Ивановой, Альвине Шенберг, Фёдоре Масокине и других, преданных Петербургскому военно-окружному суду помощником главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа. С. 101.

1089

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7168. Л. 65об. (показания околоточного надзирателя В. А. Корабельникова от 12 ноября 1907 г.), 69 (показания Войко).

1090

Там же. Л. 34об.-35 (показания Тыртова от 30 июля 1907 г.).

1091

Попова В.Динамитные мастерские 1906—1907 гг. и провокатор Азеф. С. 223-224; ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1907. Д. 9. Ч. 51. Т. 2. Л. 31 —31об.

1092

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7168. Л. 34об.-35 (показания Тыртова).

1093

Там же. Л. 42-42об.

1094

Там же. Л. 44-44об.

1095

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 149об.-150.

1096

Там же. Л. 178-181об.

1097

Там же. Л. 182-183.

1098

Там же. Л. 183об.-184об.

1099

Там же. Л. 182, 184об.

1100

Там же. Л. 185об.-186; Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 105.

1101

РГВИА. Ф. 801. Оп. 3. Д. 690. Л. 5-5об.

1102

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 3. Д. 235. Л. 26об.

1103

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 187об.-189.

1104

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 302об.

1105

Там же. Л. 143.

1106

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 45. Д. 512. Л. 23об. (показания Рымши от 22 июля 1907 г.); Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 5006. Л. 179 (письмо Герасимова к Столыпину от 18 марта 1909 г.).

1107

Редигер А.История моей жизни. Т. 2. С. 162.

1108

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 5006. Л. 179.

1109

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 45. Д. 512. Л. 23об.-24 (показания Рымши от 22 июля 1907 г.).

1110

Там же. Л. 24.

1111

Там же. Л. 24-24об.

1112

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7165. Л. 67об.

1113

Там же. Л. 68.

1114

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 143 (воспоминания Фельдмана); Ф. 124. Оп. 45. Д. 512. Л. 24об. (показания Рымши от 22 июля 1907 г.); РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 572 (обвинительный акт по делу о покушении на Редигера).

1115

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 45. Д. 512. Л. 25 (показания от 22 июля 1907 г.).

1116

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 3. Д. 2574а. Л. 6.

1117

Там же. Л. 5-6 (сведения в автобиографии о его боевых делах и арестах в 1905-1906 гг.). Абсолютно чистый послужной список Русакова за эти годы (РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7165. Л. 89-90) ставит под большие сомнения все его утверждения об активном участии в революции до подготовки убийства Павлова.

1118

ГАРФ. Ф. 124.

1119

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 3. Д. 768а. Л. 5.

1120

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 3. Д. 3138. Л. 5.

1121

Редигер А.История моей жизни. Т. 2. С. 162-163.

1122

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 45. Д. 512. Л. 24об. (показания Рымши от 22 июля 1907 г.).

1123

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 5006. Л. 179об.

1124

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7165. Л. 48об.-50об. (показания заведующего наружным наблюдением Петербургского охранного отделения И. К. Корнилова от 3-4 августа 1907 г.).

1125

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 125-125об. (письмо Петербургского охранного отделения следователю по важнейшим делам Ц. И. Обух-Вощатынскому от 20 октября 1907 г.).

1126

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5417. Л. 71, 105; РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1.Д.7165. Л. 44.

1127

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7165. Л. 2-2об„ 24об„ 44, 49, 50.

1128

Она подробно изложена в нашей предыдущей работе:Кан Г. С.Наталья Климова. С. 89-92, 94-95, 136-140, 310.

1129

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 2. Д. 881. Л. 1,3 (анкеты Клапиной 1920-х гг.); Политическая каторга и ссылка. С. 282.

1130

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 314. Д. 506. Л. 155; РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567 (автобиография Клапиной (июль 1907 г.)); Политическая каторга и ссылка. С. 282.

1131

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 5. Д. 171. Л. 53, 54, 68.

1132

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567 (автобиография Клапиной).

1133

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 58.

1134

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567 (автобиография Клапиной).

1135

ГАРФ. Ф. 102. Оп. 314. Д. 506. Л. 155об.

1136

Курсив наш.

1137

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567 (автобиография Клапиной); курсив наш.

1138

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 6359. Ч. 2. Л. 1.

1139

Все вышеприведенные сведения взяты из посвященной И. М. Файнбергу книги:Скаллер А. 3.Дом на Медведниковской.

1140

ГАРФ. Ф. 102. 1906. Оп. 235. Д. 558. Л. 3, 4, 16об.

1141

Там же. Л. 5.

1142

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1906. Д. 6359. Ч. 2. Л. 2.

1143

Е. Т. [Тимофеев Е. М.].Памяти С. И. Файнберга. С. 197. Тимофеев дружил с Файнбергом еще с гимназии, а позднее, в 1910-1917 гг., отбывал с ним каторгу в Александровском централе.

1144

ГАРФ. Ф. 102.1906. Оп. 235. Д. 558. Л. 14об.-16об.

1145

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 6359. Ч. 2. Л. 1об.

1146

Гольдберг И.То, что вспомнилось. С. 207.

1147

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 2. Ч. 17. Л. 118, 159.

1148

ГАРФ. Ф. 102. 1906. Оп.235. Д. 558. Л.21-21об. (донесение начальника отделения М. Л. Гаврилова в Департамент полиции от 30 мая 1906 г.).

1149

ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1914. Д. 9. Ч. 27. л. А. Л. 7 (письмо начальника Иркутского ГЖУ в Департамент полиции от 24 июня 1914 г.).

1150

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 6359. Л. Зоб., 6об.;Е. Т.Памяти С. И. Файнберга. С. 197.

1151

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 6359. Л. Зоб., 5, 6об.

1152

Там же. Л. 9об.-10.

1153

Е. Т.Памяти С. И. Файнберга. С. 197; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 142об. (воспоминания Фельдмана).

1154

Серебренников И. П.Политический террор и экспроприаторская деятельность революционных партий и организаций в Восточной Сибири... С. 100-102, 104; 20 лет назад. С. 213 (донесение начальника Иркутского ГЖУ командиру Отдельного корпуса жандармов от 16 октября 1906 г.);Скаллер А. 3.Дом на Медведниковской. С. 34-35. День смерти Павла Файнберга указан у Скаллер. Мотивы, по которым он принял участие в этом побеге, наиболее ярко высказаны в его письме от 30 сентября 1906 г. к некоей приятельнице: «Гадко и мерзко сидеть теперь, когда мы нужны там — на воле: где нужна сила, энергия и самоотверженность» (Два предсмертных письма. С. 69).

1155

Скаллер А. 3.Дом на Медведниковской С. 33. Впоследствии, к началу 1920-х гг., Соловьёва стала женой другого эсера — М. А. Лихача(Морозов К. Н.Судебный процесс социалистов-революционеров и тюремное противостояние (1922-1926): этика и тактика противоборства. С. 357).

1156

1157

Е. Т.Памяти С. И. Файнберга. С. 198-199.

1158

Там же. С. 198-199.

1159

Там же. С. 199.

1160

Там же. С. 198.

1161

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 394.

1162

Е. Т.Памяти С. И. Файнберга. С. 198-200;Ушерович С.Памяти дорогих мертвецов. С. ИЗ; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 142об. (воспоминания Фельдмана).

1163

Е. Т.Памяти С. И. Файнберга. С. 198.

1164

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 45. Д. 512. Л. 24об.-25 (показания Рымши от 22 июля 1907 г.); РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7165. Л. 32-32об. (показания горничной А. В. Степановой от 23 июля 1907 г.), 49 (показания Корнилова).

1165

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7165. Л. 49 (показания Корнилова), 69об. (показания филера П. И. Гурьева от 23 августа 1907 г.), 74об. (показания филера Я. И. Шараха от 30 августа 1907 г.).

1166

Там же. Л. 2.

1167

Там же. Л. 20-20об. (показания Шараха от 19 июля 1907 г.), 49-49об. (показания Корнилова), 69об.-70 (показания Гурьева), 74об.-75 (показания Шараха от 30 августа 1907 г.).

1168

Редигер А.История моей жизни. Т. 2. С. 163.

1169

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7165. Л. 75 (показания Шараха от 30 августа 1907 г.).

1170

Там же. Л. 20об.-21 (показания Шараха от 19 июля 1907 г.), 49об.-50 (показания Корнилова), 75 (показания Шараха от 30 августа 1907 г.).

1171

Там же. Л. 41.

1172

Ф. 102.7-е д-во. 1907. Д. 5417. Л. 6, 26об„ 52об„ 71об.

1173

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7165. Л. 35-37 (допрос Русакова от 26 июля 1907 г.), 38-39 (допрос Гуменского от 26 июля 1907 г.), 40-41 (допрос Клапиной от 26 июля 1907 г.), 42-43 (допрос Файнберга

1174

Там же. Л. 40, 42, 77.

1175

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1906. Д. 5006. Л. 190-190об.

1176

Там же. Л. 190об.

1177

Там же. Л. 190.

1178

Там же. Л. 152. Приблизительное время, когда была установлена личность Клапиной, выясняется по документам следующего дела: ГАРФ. Ф. 111. Оп. 5.Д. 171. Л. 68, 137, 139-139об.

1179

ГАРФ. Ф. Ш.Оп.5. Д. 171.Л.6-6об.

1180

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 61.

1181

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 97-98.

1182

Там же. С. 98.

1183

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 5. Д. 171. Л. 45 (черновик совместного письма Герасимова и Драчевского к Столыпину от 24 января 1908 г.).

1184

Там же.Л.45об.

1185

Там же. Л. 46, 51, 68, 70, 76.

1186

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5417. Л. 53об.

1187

Секретные сотрудники в автобиографиях. С. 248 (письмо Рымши директору Департамента полиции (1910 г.)).

1188

Там же. Л. 186, 187; РГВИА. Ф. 801. Оп. 2. Д. 1103. Л. 8.

1189

РГВИА. Ф. 801. Оп. 2. Д. 1103. Л. 9-9об.

1190

Секретные сотрудники в автобиографиях. С. 248-249.

1191

Там же. С. 250.

1192

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 145об.

1193

Там же. Л. 145-145об.

1194

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 181.

1195

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 118 (воспоминания Фельдмана).

1196

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 117 (допрос Фельдмана от 15 октября 1907 г.), 157 (показания пристава В. Т. Ильичёва от 12 ноября 1907 г.), 158 (показания Е. Д. Сиренко, хорошо знавшей семью Карташёвых, от 12 ноября 1907 г.), Л. 165об.-166 (показания С. Н. Савицкой — прислуги Карташёвых — от 13 ноября 1907 г.), Л. 167об. (показания Д. П. Польной — квартирной хозяйки Фельдмана — от 13 ноября 1907 г.), 178-178об. (показания жены Н. И. Карташёва Ларисы Николаевны от 16 ноября 1907 г.), 181об. (показания матери Карташёвой от 16 ноября 1907 г.), 183 (показания Н. И. Карташёва от 16 ноября 1907 г.).

1197

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 118.

1198

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 167 (показания Савицкой), 182об. (показания Н. И. Карташёва).

1199

Там же. Л. 121об., 123об.

1200

Там же. Л.

1201

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 120-121.

1202

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 121об„ 123об.-124 (показания филеров Е. Т. Тихонова, И. А. Шубина и Г. Е. Цветкова от 19 октября 1907 г.).

1203

Там же. Л. 121об.-122, 123об.-124об. (показания Тихонова, Шубина и Цветкова).

1204

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 118.

1205

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 122 (показания Тихонова).

1206

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 118.

1207

Там же. Л. 118об.

1208

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 169 (показания околоточного надзирателя В. Л. Дроздовского от 13 ноября 1907 г.).

1209

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 118об. (воспоминания Фельдмана).

1210

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 112 (показания от 14 октября 1907 г.), 121 (показания от 19 октября 1907 г.).

1211

Там же. Л. 10об.-11об. (обвинительный акт о Карташёвой и Фельдмане от 23 января 1908 г.).

1212

Там же. Л. 60-61об. (протокол судебного заседания).

1213

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 121об. (воспоминания Фельдмана).

1214

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 60об.-61.

1215

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 121об.-122.

1216

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 11393. Л. 66-66об.

1217

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 434, 436. Мемуарист связывает всё происшедшее с арестом Резовской и возможностью того, что за ней следили во время поездки в Териоки (Ibid. Р. 436). Однако Резовская была задержана гораздо раньше провала дела Редигера. Сам Калашников утверждает, что именно из-за последнего события Трауберг хотел распустить часть отряда (Ibid. Р. 434). Так что, если судить по датам, причина решения Карла по иркутским боевикам становится очевидной.

1218

Ibid. Р. 435.

1219

Ibid. Р. 436.

1220

Ibid. Р. 437, 439, 445.

1221

Ibid. Р. 446-448.

1222

Ibid. Р. 449.

1223

Ibid. Р. 446.

1224

Ibid Р.449,451.

1225

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 550 (материалы расследования по поводу обвинения Леоновича в провокации); ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 144об. (воспоминания Фельдмана).

1226

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 144об.

1227

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 60.

1228

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 550 (материалы по делу Леоновича); HILA. Коллекция Николаевского. 287-16 (материалы по делу Леоновича).

1229

Книга русской скорби. Т. 3. С. 166-168, 178;А. К.А. А. Иванов. С. 561-562.

1230

Книга русской скорби. Т. 3. С. 166, 171-174, 178-179;А. К.А. А. Иванов. С. 562-564.

1231

Книга русской скорби. Т. 3. С. 173.

1232

Там же. С. 173-174.

1233

Там же. С. 175.

1234

А. К.А. А. Иванов. С. 562.

1235

Там же. С. 185-186.

1236

Там же. С. 186.

1237

Воробьёв В. К. Явспоминаю... С. 10, 12.

1238

Там же. С. 12.

1239

Там же. С. 12-13.

1240

Там же. С. 13-14,20.

1241

Васильев-Северянин [Васильев] П.Не подходи! Стрелять буду!.. (Бунт в «Крестах» в 1907 г. Воспоминания заключенного). Стб. 141-143.

1242

Там же. Стб. 143-144.

1243

Там же. Стб. 144-145.

1244

Там же. Стб. 145-146.

1245

Судебный процесс над социалистами-революционерами. С. 351 (листовка московского бюро ПСР от 14 августа 1922 г.);Войтинский В.Суд над социалистами-революционерами в Москве. С. 19.

1246

РГВИА. Ф. 801. Оп. 5. Д. 594. Л. 390 (обвинительный акт о Н. А. Макарове и др.).

1247

Никонов С. А.Мои воспоминания. Т. 2. С. 149-150, 459.

1248

Там же. С. 150.

1249

Там же. С. 151.

1250

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 277.

1251

РГВИА. Ф. 801. Оп. 5. Д. 594. Л.

1252

РГВИА. Ф. 801. Оп. 5. Д. 594. Л. 387 (обвинительный акт о Макарове и др.).

1253

Никонов С. А.Мои воспоминания. Т. 2. С. 152.

1254

П. А. Столыпин. Программа реформ. Т. 1. С. 28.

1255

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 277.

1256

Там же. С. 278-279.

1257

РГВИА. Ф. 801. Оп. 5. Д. 594. Л. 404.

1258

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 295.

1259

Цитович К.Побег из Севастопольской тюрьмы в 1907 г. С. 130-132.

1260

Там же. С. 137-140;Никонов С. А.Мои воспоминания. Т. 2. С. 168,337-341.

1261

РГАЛИ. Ф. 1337. Оп. 1. Д. 161. Л. 125.

1262

Об убийстве Иванова имеются следующие источники: 1) следственные материалы (РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 9312. Л. 2-2об. (обвинительный акт), 20-22об., 30-31, 36-39 (показания свидетелей), 27-29об. (документы следствия)); 2) газетные публикации (Петербургский листок. 14.08.1907. №221. С. 2; Петербургская газета. 14.08.1907. №221. С. 2; Новое время. 14.08.1907. № 11286. С. 1; Биржевые ведомости. 14.08.1907. №10047. С. 2; Русь. 14.08.1907. №213. С.З; Речь. 14.08.1907. №190. С. 3; Россия. 14.08.1907. №527. С. 3), 3) статьи, посвященные памяти начальника «Крестов» (Книга русской скорби. Т. 3. С. 176-177; А.К.А. А. Иванов. С. 561-562).

1263

Русь. 14.08.1907.№213. С.З.

1264

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 9312. Л. 25.

1265

Там же. Л. 32об., 38-38об.

1266

Там же. Л. 11-12.

1267

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 1698. Л. 16,17.

1268

В.С. А. Бородулин. С. 565.

1269

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567 (заметка неизвестного автора о Бородулине и его убийстве).

1270

В. С.А. Бородулин. С. 565.

1271

Убийство полковника Иванова и Бородулина. С. 13; ГАРФ. Ф. 5831. Оп. 1. Д. 532. Л. 4об. (письмо эсера Е. С. Созонова к его невесте М. А. Прокофьевой (январь 1908 г.)). Созонов пишет об участии Бородулина в пытках со слов заключенного-латыша, который сам подвергся истязаниям с его стороны.

1272

ГАРФ. Ф. 5831. Оп. 1. Д. 532. Л. 6 (письмо Созонова к Прокофьевой (январь 1908 г.));В.С. А. Бородулин. С. 565.

1273

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 2. Стб. 267-268.

1274

Там же. Стб. 254 (речь Щегловитова на заседании 7 мая 1907 г.);Жуков Н. Н.«Режим клуба или возмутительное издевательство над законом». С. 120. Отметим, что об Акатуйской тюрьме не так давно защищена диссертация Д. А. Мясникова, где говорится и о порядках в 1906 — начале 1907 г.(Мясников Д. А.История Акатуйской тюрьмы Нерчинской каторги (1883-1917 гг.). С. 118-123, 148-153, 165-166).

1275

Измайлович А.Из прошлого. С. 422.

1276

Письма Егора Созонова к родным 1895-1910 гг. С. 104-105 (письмо к родителям от 14 октября 1906 г.).

1277

Там же. С. 105.

1278

Там же. С. 104-107 (письма к родителям от 13 и 14 октября 1906 г.);Гершуни Г.Из недавнего прошлого. С. 175-192.

1279

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 2. Стб. 263 (выступление Щегловитова на заседании 7 мая 1907 г.).

1280

Козьмин Б.Е. С. Созонов и его письма к родным. С. 17-18.

1281

Письма Егора Созонова к родным 1895-1910 гг. С. 109.

1282

Там же. С. 115-116.

1283

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 2. Стб. 254-255 (речь Щегловитова на заседании 7 мая 1907 г.).

1284

Н. Г.Ю. И. Метус. С. 441.

1285

Жуков Н. Н.«Режим клуба или возмутительное издевательство над законом». С. 121-122.

1286

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 2. Стб. 254.

1287

О ней см. справку в нашей книге:Кан Г. С.Наталья Климова. С. 337-339.

1288

Жуков Н. Н.«Режим клуба или возмутительное издевательство над законом». С. 122;Козьмин Б.Е. С. Созонов и его письма к родным. С. 18.

1289

Школьник М. М.Жизнь бывшей террористки. С. 306-307;Спиридонова М.Из воспоминаний о Нерчинской каторге. С. 471.

1290

Жуков Н. Н.«Режим клуба или

1291

Жуков Н. Н.«Режим клуба или возмутительное издевательство над законом». С. 122.

1292

Письма Егора Созонова к родным 1895-1910 гг. С. 122 (письмо к матери от 19 февраля 1907 г.);Школьник М. М.Жизнь бывшей террористки. С. 307;Спиридонова М.Из воспоминаний о Нерчинской каторге. С. 471.

1293

Письма Егора Созонова к родным 1895-1910 гг. С. 122 (письмо к матери от 19 февраля 1907 г.).

1294

Там же;Школьник М. М.Жизнь бывшей террористки. С. 308-309;Спиридонова М.Из воспоминаний о Нерчинской каторге. С.471-472.

1295

Письма Егора Созонова к родпым 1895-1910 гг. С. 122.

1296

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 566 (письмо Созонова к Прокофьевой от 28 февраля — 1 марта 1907 г.).

1297

События в Алгачах в марте 1907 г. мы освещаем по следующим материалам: 1) послание Созонова к эсеру и литератору П. Ф. Якубовичу (середина марта 1907 г.) (Ростов Н.Расплата (Алгачи и убийство Бородулина). С. 163-164); 2) письмо Созонова к матери от 23 марта 1907 г. (Письма Егора Созонова к родным 1895-1910 гг. С. 126-129); 3) послание Созонова к политическим каторжанкам Мальцевской тюрьмы (июнь 1907 г.) (РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 566); 4) коллективные письма и заявления каторжан Алгачинской тюрьмы (конец марта — первая декада апреля 1907 г.) (YIVO. Коллекция Бунда. 14-151; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 1. Д. 1093. Л. 91-93, 95); 5) показания одного из избитых арестантов — анархиста В. К. Латина (8 или 9 апреля 1907 г.) (YIVO. Коллекция Бунда. 14-151; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 1. Д. 1093. Л. 94); 6) исследование Н. Г. Степановой (Шенмайер)(Шенмайер Н.Г.Эсеры-каторжане Восточной Сибири (1907-1917 гг.). С. 34,110).

1298

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 1. Стб. 1667-1668, 1670-1673.

1299

Там же. Стб. 1667, 1680.

1300

ГАРФ. Ф. 5831. Оп. 1. Д. 532. Л. 4об. (письмо Созонова к Прокофьевой (январь 1908 г.)).

1301

YIVO. Коллекция Бунда. 14-151; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 1. Д. 1093. Л. 91-94.

1302

Созонов Е.Из Нерчинской каторги. С. 18-19.

1303

Там же. С. 19.

1304

ГАРФ. Ф. 5831. Оп. 1. Д. 532. Л. 4об.-5 (письмо Созонова к Прокофьевой (январь 1908 г.)).

1305

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 566.

1306

ГАРФ. Ф. 5831. Оп. 1. Д. 532. Л. 6об. (письмо Созонова к Прокофьевой (январь 1908 г.)).

1307

Государственная Дума. 2 созыв. Стенографические отчеты. 1907 г. Сессия 2. Т. 2. Стб. 255-263.

1308

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 566.

1309

Убийство полковника Иванова и Бородулина. С. 13.

1310

Подробности убийства Метуса. С. 14-15; ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 4299. Л. 1-2об., 6-7;Орестова Л.П.Акатуйская вольная команда. С. 212. Орестова знала убийцу Метуса под фамилией Щукина. Подлинная ее фамилия названа историком Н. М. Ростовым(Ростов Н.Расплата. С. 165).

1311

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 4. Д. 1. Л. З-Зоб. (показания Бородулина от 1 июня 1907 г.).

1312

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 566.

1313

ГАРФ. Ф. 5831. Оп. 1. Д. 547. Л. 8 (письмо Созонова к Спиридоновой (середина июля 1907 г.)).

1314

Ростов Н.Расплата. С. 166.

1315

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567 (заметка неизвестного автора о Бородулине и его убийстве); Псковский голос. 31.08.1907. №69. С.З.

1316

Ростов Н.Расплата. С. 166.

1317

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 132 (воспоминания Фельдмана).

1318

Ростов Н.Расплата. С. 166. Ростов пишет о приезде в Псков в начале августа сразу троих членов ЛБО, но следственные материалы указывают на то, что он ошибается.

1319

Ростов Н.Расплата. С. 166; РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 118-118об. (показания члена ЛБО Ф. С. Масокина от 27 февраля — 2 марта 1908 г.). Подлинные фамилия, имя и отчество «Ивана Ивановича» указаны в материалах эсеровской комиссии, проводившей в 1909 г. расследование в связи с подозрениями о его связях с охранкой. Эти подозрения не нашли подтверждения (подробнее см. ниже).

1320

HILA. Коллекция Николаевского. 287-33 (сведения Леоновича).

1321

Ростов Н.Расплата. С. 166; РГАЛИ. Ф. 1185. Оп. 1. Д. 171. Л. 2 (воспоминания Фигнер). При этом Фигнер называет Зерентуй вместо Алгачей, но это явная ошибка.

1322

НILA. Коллекция Николаевского. 287-33 (сведения Леоновича);Ростов Н.Расплата. С. 166.

1323

HILA. Коллекция Николаевского. 287-33.

1324

HILA. Коллекция Николаевского. 287-37.

1325

Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 305.

1326

Там же. С. 242.

1327

Дата приезда Масокина устанавливается благодаря сличению его показаний от 27 февраля — 2 марта 1908 г. (РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 118об.-119) и протокола допроса его квартирной хозяйки Е. Т. Румянцевой от 29 августа 1907 г. (РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1.Д. 10142. Л. 78).

1328

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10142. Л. 78об.-79об. (показания Румянцевой); Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 119-119об. (показания Масокина).

1329

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 117об.-119.

1330

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 132-132об.

1331

Заявление Альберта Трауберга... С. 20.

1332

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 119 (показания Масокина).

1333

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 567 (заметка неизвестного автора о Бородулине и его убийстве).

1334

Ростов Н.Расплата. С. 166.

1335

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1.Д.7164.Л. 119об.

1336

Там же. Л. 119об.-120.

1337

Там же. Л. 120.

1338

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 132об. (воспоминания Фельдмана).

1339

Ростов Н.Расплата. С. 167. Судя по всему, Ростов писал свою статью не только по архивным материалам, но и по устным воспоминаниям кого-то из псковских эсеров, ибо многие приведенные им факты отсутствуют в документах следствия. Это придает особую ценность его работе. Но вместе с тем именно из-за ошибок памяти информаторов Ростова в его статью вкрались некоторые неточности, о которых частично уже говорилось выше.

1340

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10142. Л. 84 (показания Петра Иванова от 4 сентября 1907 г.); ГАРФ. Ф. А-539. Оп. 6. Д. 1052. Л. 7.

1341

Там же. Л. 22 (из автобиографии Агнии Ивановой от 28 декабря 1933 г.).

1342

РГАЛИ. Ф. 234. Оп. 5. Д. 65. Л. 18 (сведения эсерки Т. А. Смирновой, знавшей Агнию и Петра Ивановых с конца 1880-х гг.).

1343

ГАРФ. Ф. А-539. Оп. 6. Д. 1052. Л. 22 (из автобиографии Агнии Ивановой).

1344

РГАЛИ. Ф. 234. Оп. 5. Д. 65. Л. 18.

1345

Там же. Л. 18об.

1346

Там же. Л. 13-13об. (сведения эсерки П. С. Ивановской), 18об. (воспоминания Смирновой).

1347

Там же. Л. 13об. (сведения Ивановской);Фрейфельд Л.Памяти П. Я. Иванова. С. 140 (примечание народоволки и эсерки А. В. Якимовой).

1348

Фрейфелъд Л.Памяти П. Я. Иванова. С. 141.

1349

Там же. С. 142.

1350

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 164.

1351

Там же. С. 164,217,251.

1352

Фрейфельд Л.Памяти П. Я. Иванова. С. 143.

1353

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 253.

1354

Там же. С. 253-254.

1355

Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 182-183;Фрейфельд Л.Памяти П. Я. Иванова. С. 142; РГАЛИ. Ф. 234. Оп. 5. Д. 65. Л. 18об. (воспоминания Смирновой). Попова не называет фамилии потерявшегося боевика, но Фрейфельд и Смирнова говорят именно о Петре Иванове.

1356

РГАЛИ. Ф. 234. Оп. 5. Д. 65. Л. 18об. (воспоминания Смирновой). Фрейфельд(Фрейфелъд Л.Памяти П. Я. Иванова. С. 142) пишет, что Иванов встретил Волошенко, но сведения Смирновой, чей муж В. А. Смирнов был членом БО, представляются более точными.

1357

Савинков Б. В.Воспоминания. С. 304—305;Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 201.

1358

Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 215.

1359

Фрейфельд Л.Памяти П. Я. Иванова. С. 143.

1360

Попова В.Динамитные мастерские 1906-1907 гг. и провокатор Азеф. С. 234-235.

1361

Фрейфельд Л.Памяти П. Я. Иванова. С. 143.

1362

Ростов Н.Расплата. С. 167.

1363

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10142. Л. 68об. (показания Иванова от 28 августа 1907 г.), 73об. (показания извозчика Д. И. Чернецова от 28 августа 1907 г.).

1364

Там же. Л. 84.

1365

Там же. Л. 1об., 38-39об.

1366

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5907. Л. 24.

1367

Арн В. [Арендт В. В.].«Рассказ о семи повешенных» (По документам архива военно-исторического музея). С. 20.

1368

РГВИА. Ф. 801. Оп. 2. Д. 1045. Л. 3.

1369

HILA. Коллекция Николаевского. 287-36 (письмо Панова в следственную комиссию ПСР по его делу (весна или лето 1909 г.)).

1370

1371

Там же. Л. 121об.-122об. (показания Масокина), 176 (показания Трауберга от 7-10 марта 1908 г.).

1372

Там же. Л. 176 (показания Трауберга).

1373

Длуголенский Я. Н.Военно-гражданская и полицейская власть Санкт-Петербурга-Петрограда. Генерал-губернаторы, гражданские губернаторы, генерал-полицмейстеры (обер-полицмейстеры), градоначальники. С. 337.

1374

Там же. С. 338.

1375

Воробьёв В. К.Я вспоминаю... С. 12.

1376

В. Ф. Г.За Невской заставой. С. 140-142.

1377

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 3. Д. 199. Л. 25 (воспоминания Климушкина «Десять лет каторги» (1920-е гг.)).

1378

Там же. Л. 30.

1379

HILA. Коллекция Николаевского. 287-18 (из письма Шенберг к Эдуарду Траубергу в конце 1909 или январе 1910 г.).

1380

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 132.

1381

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7167. Л. 1 Моб.

1382

1 ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 287.

1383

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 4-4об. (письмо Петербургского охранного отделения следователю по особо важным делам М. С. Тлустовскому от 6 января 1908 г.), 10 (протокол о задержании Ветлугина), 26 (показания Ветлугина от 10 января 1908 г.).

1384

Там же. Л. 6-7 (показания Ветлугина от 28 декабря 1907 г.).

1385

Там же. Л. 27об.-28об. (показания Ветлугина от 10 января 1908 г.).

1386

Там же. Л. 127-127об. (письмо Петербургского охранного отделения следователю по особо важным делам Тлустовскому от 2 марта 1908 г.).

1387

Единственным источником об этом деле являются показания Масокина. В той части, где описывается попытка покушения на градоначальника, они не подвергались критике никем из членов ЛБО. Поэтому нет оснований сомневаться в их достоверности.

1388

Там же. Л. 121об.-122об. (показания Масокина).

1389

Там же. Л. 123об.-124 (показания Масокина).

1390

Свидетельства о Максимовском оставили, во-первых, монархически настроенные авторы его некрологов (Александр Михайлович Максимовский. С. 661-677;Мельников К.А. М. Максимовский и его деятельность по управлению тюремным ведомством. С. 678-695; Статьи и заметки, посвященные памяти А. М. Максимовского. С. 699-702; Книга русской скорби. Т. 1. Изд. 3-е. С. 204-213;Б. [Боровитинов М. М.].Памяти А. М. Максимовского (Письмо в редакцию). С. 3); во-вторых, близкие к либерализму религиозные деятели баптистского направления И. С. Проханов(И. С. П. [Проханов И. С.].На ниве Божией в России. Александр Михайлович Максимовский. С. 43-45) и княжна С. П. Ливен(Ливен С. П.Духовное пробуждение в России. С. 117-118); в-третьих, сочувствующая эсерам С. А. Савинкова(Савинкова С. А.В годы старого режима. С. 90-131).

1391

Александр Михайлович Максимовский. С. 661.

1392

Там же. С. 661-662.

1393

Там же. С. 662, 664. В данной биографии не говорится, кто был тот гимназический друг, который привлек Максимовского к протестантизму. Но из воспоминаний княжны Ливен(Ливен С. П.Духовное пробуждение в России. С. 116-117) становится очевидно, что речь идет о Николаи.

1394

Александр Михайлович Максимовский. С. 662.

1395

Статьи и заметки, посвященные памяти А. М. Максимовского. С. 702 (заметка В. Иванова).

1396

Там же. С. 701.

1397

Александр Михайлович Максимовский. С. 662-664; Книга русской скорби. Т. 1. Изд. 3-е. С. 207-208.

1398

Александр Михайлович Максимовский. С. 664.

1399

Там же. С. 664-665.

1400

Там же. С. 665-666;И. С. П.На ниве Божией в России. С. 45 (свидетельство выдающегося протестанта и видного деятеля обеих организаций Ф. К. Пистолькорса).

1401

Петербургская газета. 16.10.1907. №284. С. 4; Биржевые ведомости. 16.10.1907. № 10151. С. 2.

1402

Книга русской скорби. Т. 1. Изд. 3-е. С. 208-209; Александр Михайлович Максимовский. С. 665-666 (сведения Пистолькорса);И. С. П.На ниве Божией в России. С. 45 (сообщение Пистолькорса).

1403

Ливен С. П.Духовное пробуждение в России. С. 118.

1404

Б.Памяти А. М. Максимовского. С. 3.

1405

Ливен С.П.Духовное пробуждение в России. С. 118;Савинкова С. А.В годы старого режима. С. 90.

1406

Александр Михайлович Максимовский. С. 666, 668-669.

1407

Там же. С. 670-671;Б.Памяти А. М. Максимовского. С. 3.

1408

Александр Михайлович Максимовский. С. 671; Книга русской скорби. Т. 3. С. 177-178.

1409

Александр Михайлович Максимовский. С. 670;Б.Памяти А. М. Максимовского. С. 3.

1410

Статьи и заметки, посвященные памяти А. М. Максимовского. С. 700.

1411

Б.Памяти А. М. Максимовского. С. 3.

1412

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10143. Л. 39 (показания инспектора ГТУ Д. Ф. Огнева от 15 октября 1907 г.).

1413

Статьи и заметки, посвященные памяти А. М. Максимовского. С. 699.

1414

Александр Михайлович Максимовский. С. 676;И. С. П.На ниве Божией в России. С. 45 (свидетельство Пистолькорса);Беренштам В.В боях политических защит. С. 174. Беренштам сообщает, что Максимовский сделал данное распоряжение на смертном одре, но это явная ошибка памяти мемуариста, ибо после выстрела Рогозинниковой начальник ГТУ вплоть до смерти находился без сознания (Александр Михайлович Максимовский. С. 674; Петербургский листок.

1415

Александр Михайлович Максимовский. С. 671-672.

1416

Савинкова С. А.В годы старого режима. С. 90-91.

1417

Савинкова С. А.Годы скорби (Воспоминания матери).

1418

Савинкова С. А.В годы старого режима. С. 91.

1419

Там же. С. 92.

1420

Там же. С. 92-95.

1421

Там же. С. 95-96.

1422

Там же. С. 96.

1423

Там же. С. 96-98.

1424

Там же. С. 98.

1425

Там же. С. 98-99.

1426

Там же. С. 99.

1427

Там же. С. 99-102,104-112.

1428

Там же. С. 111-112.

1429

Там же. С. 112, 114.

1430

Там же. С. 112.

1431

Там же. С. 121.

1432

Там же. С. ИЗ.

1433

Там же. С. 113-114.

1434

Там же. С. 120-121.

1435

Там же. С. 114-115.

1436

Там же. С. 129.

1437

Там же. С. 128.

1438

Там же. С. 128-129.

1439

Савинкова С. А.В годы старого режима. С. 130-131.

1440

Там же. С. 132-142.

1441

Там же. С. 123,125,132.

1442

Генкин И.По тюрьмам и этапам. С. 53.

1443

Смерть Максимовского. С. 7.

1444

Письмо с Амурской колесной дороги. С. 10-12. Подробнее см. во 2-м томе наст. изд.

1445

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 3. Д. 2523. Л. 4 (точную дату рождения Рого-зинниковой указывает ее мать Елизавета Степановна в своей анкете,

1446

Там же. Л. 1; ЦГИА СПб. Ф. 361. Оп. 2. Д. 5766. Л. 1, 3.

1447

Запись беседы автора с Ю. Н. Тунгусовым (внучатым племянником Рогозинниковой) от 8 января 2013 г.

1448

Воспоминания Сигова о Рогозинниковых (в извлечениях) публикуются в двух источниках:Алексейчик Л.Матвей Мизеров. С. 102-106;Шамардина Е. А.Очерк о Е. П. Рогозинниковой. Частное собрание (Москва). Шамардина — двоюродная внучатая племянница Рогозинниковой. Алексейчик и Шамардина приводят разные, взаимодополняющие отрывки из мемуаров Сигова.

1449

Алексейчик Л.Матвей Мизеров. С. 102-103.

1450

Шамардина Е. А.Очерк о Е. П. Рогозинниковой.

1451

Запись беседы автора с Тунгусовым.

1452

ГАРФ. Ф. А-539. Оп. 3. Д. 3511. Л. 1, 3.

1453

Алексейчик Л.Матвей Мизеров. С. 103.

1454

Запись беседы автора с Тунгусовым.

1455

Шамардина Е. А.Очерк о Е. П. Рогозинниковой.

1456

Алексейчик Л.Матвей Мизеров. С. 104-105.

1457

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 55об. (воспоминания Ю. М. Зубелевич).

1458

Запись беседы автора с Тунгусовым.

1459

Елена Т. [Гумповская Е. М.].Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 6; ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 55 (воспоминания Зубелевич).

1460

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 45, 55 (воспоминания Зубелевич).

1461

ЦГИА СПб. Ф. 361. Оп. 2. Д. 5766. Л. 1об.

1462

Шамардина Е. А.Очерк о Е. П. Рогозинниковой.

1463

Запись беседы автора с Тунгусовым.

1464

Алексейчик Л.Матвей Мизеров. С. 105.

1465

Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 4.

1466

1467

Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 5-6.

1468

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 26, 53-54, 56об.

1469

Письма Рогозинниковой. С. 9.

1470

Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 12.

1471

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 27.

1472

Там же. Л. 27-28.

1473

Там же. Л. 28.

1474

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 177.

1475

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 50.

1476

М. И. Мизерову посвящена уже упомянутая книга Л. Е. Алексейчик. О М. М. Мизерове в ней говорится на с. 90-91.

1477

Шамардина Е. А.Очерк о Е. П. Рогозинниковой.

1478

ЦГИА СПб. Ф. 361. Оп. 2. Д. 5766. Л. 1-4.

1479

Шамардина Е. А.Очерк о Е. П. Рогозинниковой.

1480

Запись беседы автора с Тунгусовым.

1481

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 23 (воспоминания Зубелевич).

1482

Шамардина Е. А.Очерк о Е. П. Рогозинниковой.

1483

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 55-55об. (воспоминания Зубелевич).

1484

Там же. Л. 55об.

1485

Там же. Л. 55об.-56.

1486

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 54 (воспоминания Зубелевич).

1487

Алексейчик Л.Матвей Мизеров. С. 105 (воспоминания Сигова).

1488

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 154.

1489

ЦГИА СПб. Ф. 361. Оп. 2. Д. 5766. Л. 5-5об.

1490

Там же. Л. 8.

1491

Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 6;Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 155.

1492

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 23.

1493

Алексейчик Л.Матвей Мизеров. С. 105;Шамардина Е.А.Очерк о Е. П. Рогозинниковой.

1494

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 23 (воспоминания Зубелевич).

1495

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 566 (воспоминания о Рогозинниковой рабочего, не указавшего своего имени).

1496

ГАРФ. Ф. 5881. Оп. 3. Д. 199. Л. 35 (воспоминания Климушкина «Десять лет каторги»).

1497

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 23 (воспоминания Зубелевич).

1498

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12683. Л. 15-16 (показания Патсюка от 13 января 1907 г.), Л. 23об.-24, 25-26об. (показания Яковлева от 16-17 января 1907 г.), 123об.-124 (показания Патсюка от 3 апреля 1907 г.); Д. 12685. Л. 5об.-6об. (показания Яковлева от 30 декабря 1906 г.), 16-18, 19об.-21 (показания Патсюка от 1-2 января 1906 г.), 23-24, 31-33 (показания Яковлева от 2-3 января 1907 г.).

1499

Kalashnikoff N. They that take the sword. Р. 408-409. Мы, однако, не исключаем, что Калашников мог по прошествии трех десятков лет невольно спутать двух охранников — Яковлева и Ветлугина.

1500

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12683. Л. 25-26 (показания Яковлева от 17 января 1907 г.), 124 (показания Патсюка от 3 апреля 1907 г.); Д. 12685. Л. 7 (показания Яковлева от 30 декабря 1906 г.), 17 (показания Патсюка от 1 января 1907 г.), 24 (показания Яковлева от 2 января 1907 г.).

1501

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12683. Л. 12-12об„ 14, 16об.-19, 2021 (показания Патсюка от 13-15 января 1907 г.); Д. 12685. Л. 8 (показания Яковлева от 30 декабря 1906 г.), 10об.-11об. (показания Патсюка от 31 декабря 1906 г.), 80-82 (письмо Герасимова чиновнику особых поручений при министре внутренних дел А. С. Губонину от 13 января 1907 г.).

1502

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12683. Л. 150; Д. 12685. Л. 181-182.

1503

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12685. Л. 199-199об.

1504

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12683. Л. 163-163об.

1505

Там же. Л. 166.

1506

Там же. Л. 32.

1507

Там же. Л. 162.

1508

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 24.

1509

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 12678. Л. 13-13об.

1510

Алексейчик Л.Матвей Мизеров. С. 106.

1511

Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 4-5;Фридберг

1512

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 158.

1513

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 24.

1514

Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 5.

1515

Там же. С. 4.

1516

Там же. С. 5.

1517

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 158, 160; ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 24 (воспоминания Зубелевич).

1518

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 57.

1519

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 58.

1520

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 57об.-58.

1521

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 9926. Л. 223, 224-224об.

1522

Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 6.

1523

Там же. С. 7;Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 158.

1524

Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 6;Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 155. Примерная дата начала симуляции определена нами исходя из того, что, по свидетельству обеих мемуаристок, Рогозинникову увезли в больницу через четыре дня. И этим днем, согласно заявлению главного врача, явилось И августа(Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 169).

1525

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 155.

1526

Там же. С. 159.

1527

Там же. С. 155;Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 7-8.

1528

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 156.

1529

Там же. С. 156;Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 7-8.

1530

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 24.

1531

Там же. Л. 24-25.

1532

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 156.

1533

Там же. С. 156-157.

1534

Там же. С. 157;Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 7.

1535

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 158,169;Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 8.

1536

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 160, 162-163.

1537

Там же. С. 159-161.

1538

Там же. С. 159.

1539

Там же. С. 160.

1540

Там же. С. 161.

1541

Там же. С. 162-163.

1542

Там же. С. 159, 163-164, 166.

1543

Там же. С. 164.

1544

Там же. С. 165.

1545

Там же. С. 166.

1546

Там же.

1547

Там же. С. 166-167.

1548

Там же. С. 167.

1549

Там же. С. 167-170.

1550

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 25-26.

1551

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 170.

1552

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 26.

1553

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 154,170.

1554

Там же. Л. 28-29.

1555

Там же. Л. 29.

1556

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 170.

1557

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 37-37об„ 39-40, 47 (воспоминания Зубелевич).

1558

Семёнова М. [Юделевская М. С.].В. В. Лебединцев. С. 10;Делевский 10. [Юделевский Я. Л.].Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 135.

1559

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 170об. (показания Ивановой от 7 марта 1908 г.).

1560

Akurāters J. Dienu atspidumi. Lp. 289.

1561

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 32.

1562

Клапина 3.Памяти А. Трауберга. С. 60.

1563

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 35-36 (воспоминания Зубелевич).

1564

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 10; ср.:Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 135.

1565

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 170об.

1566

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 36.

1567

Там же. Л. 35.

1568

Там же. Л. 53об.

1569

Там же. Л. 44.

1570

Там же. Л. 45-46; курсив наш.

1571

Там же. Л. 46.

1572

Akurāters J. Dienu atspidumi. Lр. 297.

1573

Akurāters J. Тhe Death Р. 243.

1574

Ibid. P. 244.

1575

Ibid. Р. 244-245.

1576

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 37.

1577

Там же. Л. 5, 37.

1578

Там же. Л. 37.

1579

Там же. Л. 37об.

1580

Там же. Л. 40-41.

1581

Там же. Л. 37об.

1582

Там же. Л. 39-40.

1583

Там же. Л. 40; курсив наш.

1584

1 Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 171; ГАРФ. Ф. 533. Оп. 2. Д. 1409. Л. 2об„ 12.

2 РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 124.

1585

Там же. Л. 124-124об.; ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 48.

1586

Записные книжки полковника Г. А. Иванишина. С. 504-505; РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 124об.

1587

Фридберг А.Е .Рогозинникова. С. 171, 173-174; ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 46.

1588

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 176.

1589

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7167. Л. 107-107об.

1590

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 270об.-271, ЗОЗоб.

1591

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 174об.

1592

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7167. Л. 114-115.

1593

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 271, 303.

1594

РГАЛИ. Ф. 1185. Оп. 1. Д. 138. Л. 234об. (неопубликованная часть мемуаров Фигнер «После Шлиссельбурга»).

1595

Там же. Л. 234об.-235.

1596

Смерть Рогозинниковой. С. 9.

1597

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 43-44.

1598

Там же. Л. 44.

1599

Там же. Л. 44-45.

1600

Там же. Л. 45.

1601

Там же. Л. 46.

1602

Письма Рогозинниковой. С. 9-10; курсив автора. Все неточности в газетной публикации исправлены по дореволюционной рукописной копии документа: ГАРФ. Ф. 1463. Оп. 3. Д. 2104. Л. 6об.-7об.

1603

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 566.

1604

Там же; курсив автора. С некоторыми неточностями и пропусками послание опубликовано: Письма Рогозинниковой. С. 10.

1605

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 566; курсив автора.

1606

Свидетельства о том, как вела себя Рогозинникова перед террористическим актом, оставила Распутина, причем в двух взаимодополняющих вариантах — собственном наброске, опубликованном почти сразу же в «Знамени труда» (Смерть Рогозинниковой. С. 9; о том, что опубликованный в газете текст принадлежит Распутиной, сообщается в его дореволюционной рукописной копии: ГАРФ. Ф. 1463. Оп. 3. Д. 2106. Л. 3), и в рассказе, записанном Зубелевич (ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 46-47).

1607

Там же. Л. 47.

1608

Там же.

1609

Там же.

1610

Смерть Рогозинниковой. С. 9.

1611

Там же.

1612

Фонд имени А. М. Максимовского. С. 712.

1613

Смерть Рогозинниковой. С. 9.

1614

Информация об убийстве Максимовского содержится в следующих источниках: 1) следственные материалы (РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10143. Л. 2 (обвинительный акт), 35-37, 38-41, 46-47 (показания свидетелей), 44,48-49, 51-51об. (прочие документы)); 2) газетные публикации (Петербургский листок. 16.10.1907. №284. С. 5; Петербургская газета. 16.10.1907. №284. С. 3-4; 17.10.1907. №285. С. 5; Новое время. 16.10.1907. №11349. С. 2; 17.10.1907. №11350. С. 2; Биржевые ведомости. 16.10.1907. № 10151. С. 2; Русь. 16.10.1907. №276. С. 3-4; Речь. 16.10.1907. №244. С. 3); 3) статьи памяти Максимовского (Александр Михайлович Максимовский. С. 673-675; Книга русской скорби. Т. 1. Изд. 3-е. С. 212-213); 4) мемуары генерала П. Г. Курлова(Курлов [П. Г.].Гибель императорской России. С. ЮЗ-110); 5) воспоминания видного полицейского чиновника А. Т. Васильева, приезжавшего на место происшествия(Васильев А. Т.Охрана: русская секретная полиция. С. 378-379); 6) статья Эскиной-Фрид-берг, спустя много лет опрашивавшей очевидцев происшедшего(Фридберг А.

1615

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10143. Л. 39 (показания Огнева от 15 октября 1907 г.).

1616

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 172.

1617

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10143. Л. 40об. (показания делопроизводителя ГТУ Н. В. Былинкина от 15 октября 1907 г.).

1618

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 172.

1619

Александр Михайлович Максимовский. С. 674;Курлов.Гибель императорской России. С. 108; Новое время. 16.10.1907. №11349. С. 2; Русь. 16.10.1907. №276. С. 3.

1620

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 124об. (показания Масокина); ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 48 (воспоминания Зубелевич).

1621

Курлов.Гибель императорской России. С. 109.

1622

Петербургская газета. 16.10.1907. №284. С. 3.

1623

Петербургский листок. 16.10.1907. №284. С. 5; Петербургская газета. 16.10.1907. №284. С. 4; Новое время. 16.10.1907. № 11349. С. 2; Русь. 16.10.1907. №276.С.З.

1624

Петербургская газета. 16.10.1907. №284. С. 3.

1625

Петербургская газета. 17.10.1907. №285. С. 5.

1626

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 173.

1627

Курлов.Гибель императорской России. С. 110.

1628

Прайсман Л. Г.Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. С. 261. Заметим, кстати, что в книге Прайсмана Евстолия Рогозинникова фигурирует под именем Евлампии Рогозниковой. Евлампию Рогозникову можно встретить сегодня и во множестве других печатных и электронных текстов, ясно выдающих тем самым свой претекст.

1629

Последнее письмо Рогозинниковой. С. 16.

1630

Курлов.Гибель императорской России. С. 109.

1631

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 173.

1632

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10143. Л. 46об.-47.

1633

Там же. Л. 43.

1634

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 175.

1635

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10143. Л. 52.

1636

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 48-49.

1637

Там же. Л. 49.

1638

Там же. Л. 50.

1639

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 175-176. Мемуаристка приводит протокол судебного заседания в извлечениях. Полный его текст: РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10143. Л. 7-9об.

1640

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 176.

1641

Биржевые ведомости. 17.10.1907 (вечерний выпуск). №10154. С. 2; Новое время. 17.10.1907. № 11350. С. 2.

1642

Беренштам В.В боях политических защит. С. 175.

1643

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 129. Л. 80 (показания Бурцева в Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 25 мая 1910 г.); Ф. 124. Оп. 46. Д. 1339. Л. 7об.

1644

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 50.

1645

ГАРФ. Ф. 124. Оп. 46. Д. 1339. Л. 7об.

1646

РГВИА. Ф. 801. Оп. 2. Д. 1113. Л. 2.

1647

ЦГИА СПб. Ф. 569. Оп. 17. Д. 1701. Л. 3.

1648

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 7183. Л. 7.

1649

Беренштам В.В боях политических защит. С. 172.

1650

Там же. С. 173.

1651

Там же. С. 174.

1652

Фридберг А.Е. Рогозинникова. С. 176.

1653

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 7183. Л. 4.

1654

Савинкова С. А.В годы старого режима. С. 131.

1655

Елена Т.Воспоминания о Толе Рогозинниковой. С. 12.

1656

Письмо Евстолии Рогозинниковой. С. 8. Отдельные неточности в газетной публикации исправлены при сверке с автографом: ГАРФ. Ф. 6204. Оп. 1. Д. 9. Л. 3-4об.

1657

РГАЛИ. Ф. 1185. Оп. 1. Д. 171. Л. 2об. Краткие (без подробностей) упоминания об этом замысле содержатся также в материалах расследования по поводу обвинения Леоновича в провокации: РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 550.

1658

Бок М. П.Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине. С. 160-161, 163, 182-183.

1659

Покушения на П. А. Столыпина. С. 5.

1660

Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 155, 157;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 130-131.

1661

Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 243;Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 159.

1662

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 9;Делевский Ю.Дело Азефа

1663

Из истории партии с.-р. Показания В. М. Чернова по делу Азефа... С. 183;Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 243;Городницкий Р. А.Боевая организация партии социалистов-революционеров в 1901-1911 гг. С. 135;Николаевский Б. И.История одного предателя. С. 228.

1664

Липин А. [Юделевский Я. Л.].Суд над азефщиною. С. 32;Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 243;Бурцев В. Л.Борьба за свободную Россию. С. 161.

1665

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 98.

1666

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1.Д. 127. Л. 126 (показания эсера Я. Л. Юделевского в Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 8 апреля 1910 г.);Жаботинский В. (3.).Всева. С. 573.

1667

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 127. Л. 105-106, 115 (показания Юделевского от 8 апреля 1910 г.);Липин А.Суд над азефщиною. С. 33;Де-левский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 133-134.

1668

Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 243; Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 98.

1669

ГАРФ. Ф. 6204. Оп. 1. Д. 1. Л. 22.

1670

Там же. Л. 21. В письме указана дата 4 октября, но это явная описка.

1671

Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 243.

1672

Николаевский Б. И.История одного предателя. С. 235.

1673

Из истории партии с.-р. Показания В. М. Чернова по делу Азефа... С. 196.

1674

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 573-574. Фамилию журналиста указывает Юделевский:Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 131.

1675

Герасимов А. В.На лезвии с террористами. С. 264.

1676

Там же;Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 13;Липин А.Суд над азефщиною. С. 32-33;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 137;Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 159-160.

1677

ГАРФ. Ф. 6204. Оп. 1. Д. 1. Л. 24 (письмо Лебединцева к Юде-левским от 7 декабря 1907 г.); ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 130. Л. 35 (показания Чернова в Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 10 июня 1910 г.);Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 159.

1678

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 550.

1679

Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 160.

1680

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 130. Л. 175 (показания Чернова в Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 15 июня 1910 г.).

1681

Прайсман Л. Г.Террористы и революционеры, охранники и провокаторы. С. 261, 285.

1682

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 125об. (показания Масокина от 27 февраля — 2 марта 1908 г.).

1683

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 550.

1684

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 1. Л. 57об.-58об.

1685

ГАРФ. Ф. 124, Оп. 46. Д. 1339. Л. боб.

1686

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 92.

1687

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 125об.

1688

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 359.

1689

Там же. Л. 302об.

1690

События, разыгравшиеся на Волховом кладбище утром 18 октября, освещаются по следующим источникам: 1) показания участвовавших в аресте Масокина околоточного надзирателя М. И. Янчев-ского и городовых И. Н. Мигунова и И. Р. Кузина от 15 января 1908 г. (РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 44-46об.); 2) столичные газеты (Петербургский листок. 19.10.1907. № 287. С. 3; Петербургская газета. 19.10.1907. №287. С. 4; Новое время. 19.10.1907. №11352. С. 4; Биржевые ведомости. 18.10.1907. № 10156. С. 2).

1691

Раупах Р. Р. фон.Facies Hippocratica (Лик умирающего). С. 61.

1692

Л. 105-108об.).

1693

Записные книжки полковника Г. А. Иванишина. С. 505. В своем заявлении на следствии 4-6 марта 1908 г. Трауберг, оспаривая неко

1694

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 1. Л. 54-54об. (показания Масокина от 29 октября 1907 г.).

1695

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 105об.

1696

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 1. Л. 54 (показания Масокина от 29 октября 1907 г.).

1697

Расстрел ташкентских саперов. Воспоминания унтер-офицера ташкентской пулеметной роты Фёдора Масокина. С. 5-7; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. 105-105об. (воспоминания Зубелевич).

1698

Расстрел ташкентских саперов. С. 8.

1699

Масокин Ф.Похищение пулеметов. С. 4-5.

1700

Там же. С. 5.

1701

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907.

1702

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 89 (изложение показаний от 26-28 ноября 1907 г.); ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 358 (показания на суде 7 мая 1908 г.).

1703

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 117об.-120 (показания от 27 февраля — 2 марта 1908 г.); Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 89-90.

1704

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 358об.

1705

Там же. Л. 359.

1706

Заявление Альберта Трауберга... С. 20.

1707

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 132.

1708

Там же. Л. 121об.

1709

РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 37. Л. Юбоб.

1710

Там же. Л. 107-107об.

1711

Заявление Альберта Трауберга... С. 20.

1712

ГАРФ. Ф. 1742. Оп. 1. Д. 30432. Л. 1.

1713

Фролов Г.Террористический акт над самарским губернатором. С. 115-116, 119-120;Кузнецов В.Н.Революционный террор и акты экспроприации в Поволжье в начале XX века. С. 25-26;Он же.Рго еГ соЩга: жандармы и революционеры в Поволжье в 1906-1917 гг. С. 41-43;Он же.Поволжский областной комитет партии социалистов-революционеров и его крах. С. 55, 58, 61; ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1906. Оп. 235. Д. 322. Л. 1, 9-10, 12об.-13, 31, 37; Ф. 124. Оп. 44. Д. 544. Л. 5-5об., 7-7об., 41-41об., 45-46. Причиной столь мягкого приговора по отношению к Слепухину стало то обстоятельство, что оба лица, давшие показания о его роли в подготовке убийства Блока (одним из них был сам Фролов), на суде от них отказались, а других улик против подсудимого у следствия не было (РГВИА. Ф. 801. Оп. 5. Д. 598. Л. 209,213-213об.).

1714

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1906. Д. 8. Ч. 51. Т. 2. Л. 38об.

1715

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7167. Л. 421.

1716

РГАЛИ. Ф. 1185. Оп. 1. Д. 139. Л. 42.

1717

Там же.

1718

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 122об.-123 (показания Масокина от 27 февраля — 2 марта 1908 г.).

1719

Там же. Л. 170 (показания Ивановой от 7 марта 1908 г.).

1720

Там же. Л. 176об. (показания Трауберга от 7-10 марта 1908 г.).

1721

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 550 (сообщения Леоновича); ГАРФ. ф. 1699. Оп. 1. Д. 130. Л. 165 (показания Чернова в Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 15 июня 1910 г.).

1722

Герасимов А. В.На лезвии с террористами. С. 263-264.

1723

Николаевский Б. И.История одного предателя. С. 236.

1724

Герасимов А. В.На лезвии с террористами. С. 263;Николаевский Б. И.История одного предателя. С. 236.

1725

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 129. Л. 79-80 (показания Бурцева в Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 25 мая 1910 г.).

1726

Там же. Л. 79;Бурцев В. Л.Борьба за свободную Россию. С. 161.

1727

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 130. Л. 165-166 (показания Чернова в Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 15 июня 1910 г.).

1728

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 129. Л. 79 (показания Бурцева от 25 мая 1910 г.);Бурцев В. Л.Борьба за свободную Россию. С. 161.

1729

Бурцев В. Л.Борьба за свободную Россию. С. 161.

1730

Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 283, 289-290.

1731

Текст письма см.:Савинков Б. В.Воспоминания. С. 341-343; Заключение Судебно-следственной комиссии по делу Азефа. С. 61-63.

1732

Заключение Судебно-следственной комиссии по делу Азефа. С. 63-69;Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 283, 289-290.

1733

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 129. Л. 79 (показания Бурцева от 25 мая 1910 г.).

1734

Там же. Л. 80.

1735

Заключение Судебно-следственной комиссии по делу Азефа. С. 63-64.

1736

Там же. С. 68-69;Чернов В. М.В партии социалистов-революционеров. С. 347;Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 285.

1737

Аргунов А. А.Азеф — социалист-революционер. С. 84-85. Фамилию Елисеева мемуарист не называет, она взята нами из полицейского дела: ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 2. Л. 357об.

1738

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 130. Л. 166 (показания Чернова в Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 15 июня 1910 г.); Ф. 1699. Оп. 1. Д. 129. Л. 81-82 (показания Бурцева в той же комиссии от 25 мая 1910 г.).

1739

ЦГА СПб. Ф. 506. Оп. 2. Д. 625. Л. 13.

1740

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 1. Л. 74 (доклад Герасимова от 22 ноября 1907 г.); Ф. 111. Оп. 5. Д. 170. Л. 25 (письмо Петербургского охранного отделения начальнику Петербургского ГЖУ М. Я. Клыкову от 22 ноября 1907 г.), 174 (письмо Петербургского охранного отделения следователю по особо важным делам М. С. Тлу-стовскому от 5 декабря 1907 г.).

1741

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 92,94.

1742

Там же. С. 93-94; ГАРФ. Ф. 111. Оп. 5. Д. 170. Л. 174 (письмо Петербургского охранного отделения Тлустовскому от 5 декабря 1907 г.).

1743

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 7164. Л. 125 (показания от 27 февраля — 2 марта 1908 г.).

1744

Герасимов А. В.На лезвии с террористами. С. 264.

1745

Николаевский Б. И.История одного предателя. С. 237; НША. Коллекция Николаевского. 475-8 (письмо Николаевского к Бурцеву от 8 сентября 1931 г.).

1746

Николаевский Б. И.История одного предателя. С. 237.

1747

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 94-99; ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 1. Л. 74-74об„ 76, 88; Ф. 111. Оп. 5. Д. 170. Л. 25,150об„ 174-174об.; Ф. 124. Оп. 46. Д. 1339. Л. 6-7об.

1748

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 95; ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 1. Л. 74, 75, 76-76об.; Ф. 111. Оп. 5. Д. 170. Л. 25; Ф. 124. Оп. 46. Д. 1339. Л. 6.

1749

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 5. Д. 170. Л. 150об.

1750

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 95; ГАРФ. Ф. 124. Оп. 46. Д. 1339. Л. 7об.

1751

Николаевский Б. И.История одного предателя. С. 237.

1752

ГАРФ. Ф. 102.7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 1. Л. 129,151.

1753

Обвинительный акт по делу об Альберте Трауберге... С. 94.

1754

НILА. Коллекция Николаевского. 287-18.

1755

ГАРФ. Ф. Ю2. 7-е д-во. 1907. Д. 5260. Т. 1. Л. 93, 98.

1756

Аргунов А. А.Азеф — социалист-революционер. С. 85; Из истории партии с.-р. Показания В. М. Чернова по делу Азефа... С. 187; ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 13 (воспоминания Зубелевич).

1757

Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 144; ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 127. Л. 140-142 (показания Юделевско-го в Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 13 апреля 1910 г.).

1758

ОР РГБ. Ф. 135. Разд. III. К. 48. Ед. 13. Л. 12.

1759

ГАРФ. Ф. 533. Оп. 5. Д. 102. Л. 120об.

1760

Там же. Л. 121.

1761

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 550.

1762

ГАРФ. Ф. 6204. Оп. 1. Д. 1. Л. 24.

1763

Там же. Л. 36.

1764

Там же. Л. 37-38.

1765

Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 247;Чернов В. М.В партии социалистов-революционеров. С. 348.

1766

ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 130. Л. 161-163 (показания Чернова от 15 июня 1910 г.).

1767

Бурцев В. Л.Борьба за свободную Россию. С. 166;Фигнер В.После Шлиссельбурга. С. 244;Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 12;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 139;Зильбер-штейн Я.В. В. Лебединцев. С. 159;Николаевский Б. И.История одного предателя. С. 238;Спиридович А. И.Партия социалистов-революционеров и ее предшественники. С. 388, 424.

1768

Важнейшим источником о жизни Лебединцева, особенно до вступления в ЛБО, является биографический очерк, написанный эсером Зильберштейном(Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 146-165). Сам Зильберштейн, по всей видимости, не был знаком с Лебе-динцевым, но в 1920-е гг. общался с его родными и использовал их ценнейшие воспоминания.

1769

Там же. С. 147; ДАОО. Ф. 45. Оп. 5. Д. 7486. Л. 3 (свидетельство о рождении Лебединцева из метрической книги кафедрального собора в Одессе). Эти и все последующие материалы из ДАОО предоставлены нам литературоведом Е. В. Ивановой.

1770

Федякова А. А. Персоналии к биографии Тернавцева, от А до М //

http://ternavcev.ucoz.ru/publ/13_personalii_ot_a_do_m/1-1-0-13.

1771

Федякова А. А.Персоналии к биографии Тернавцева, от А до М.

1772

Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 147.

1773

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 377. Л. 8об.

1774

ГМИ СПб. РДФ. КП-47594.

1775

ДАОО. Ф. 45. Оп. 5. Д. 7486. Л. 1а, 6.

1776

Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 148.

1777

Жаботинский В. (3.).Пятеро. С. 415;Он же.Повесть моих дней. С. 33,44.

1778

Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 127.

1779

Осоргин М. «Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 416-417; Семёнова М. В. В. Лебединцев. С. 3, 5-6; ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 4 (очерк Осоргина); Adami St. L'ombra del padre. P. 26. Указанная работа итальянского литературоведа Стефано Адами содержит публикацию документов из Центрального государственного архива Рима (l'Archivio Centrale dello Stato di Roma, ACS) и Библиотеки Палаты депутатов (la Biblioteca della Camera dei Deputati, BCD), касающихся Лебединцева и «дела Марио Кальвино». Помощь в работе над этими текстами мне оказал Ф. В. Каузов.

1780

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 4,6;Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 154; ГМИ СПб. РДФ. КП-47599 (письмо Лебединцева к отцу от 27 июня 1907 г.).

1781

[Юделевская М. С., Юделевский Я. Л.].Памяти Всеволода Владимировича Лебединцева. С. 7. Авторство некролога определено нами по следующим основаниям: 1) в нем цитируются письма, адресованные именно Юделевским; 2) некролог не подписан, но там несколько раз употребляется слово «мы» в значении «твои друзья и товарищи», а таковыми были оба супруга.

1782

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 148.

1783

Там же;Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 6.

1784

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 565. Об увлечении женщинами см.:Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 157;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 127.

1785

ДАОО. Ф. 45. Оп. 5. Д. 7486. Л. 6.

1786

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 148-149.

1787

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 567.

1788

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 149. О Рихтере см.: «Сын вольного штурмана» и тринадцатый «смертник» процесса с.-р. 1922 г.

1789

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 377. Л. 8об. (из письма Н. А. Лебедин-цевой к Бурцеву от 29 апреля 1917 г.).

1790

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 565.

1791

Там же. С. 566.

1792

ДАОО. Ф. 45. Оп. 5. Д. 7486. Л. 1а.

1793

ГМИ СПб. РДФ. КП-323931.

1794

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 150.

1795

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 567.

1796

ГМИ СПб. РДФ. КП-323932.

1797

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 567.

1798

Жаботинский В. (3.).Повесть моих дней. С. 24-26.

1799

Adami St. L’ombra del padre. Il caso Calvino. P. 25. В Институте Жаботинского в Тель-Авиве хранятся пять писем Жаботинского к Риццини на итальянском языке с 1901 по 1910 г. (№ 83, 85, 86, 105, 51; их сканы см.: <en.jabotinsky.org/archive/catalog-of-files>). Три из них опубликованы в диссертации: Zucchelli M. A. Vskol’z’ iz Rima. La Formazione di Vladimir Ze’ev Jabotinsky tra Russia e Italia. P. 120–128. Письмо от 17 октября 1905 г., в котором речь идет о Лебединцеве, будет полностью приведено ниже.

1800

Schmitz-Esser R. Arnold von Brescia im Spiegel von acht Jahrhunderten Rezeption. S. 427–428.

1801

См.:Ариас-Вихилъ М. А.Идеи и драмы Максима Горького в Италии в 1905 году.

1802

Adami St. L’ombra del padre. P. 25.

1803

Cм.: Sacerdoti M. Le famiglie ebree di Portoferraio.

1804

Adami St. L’ombra del padre. P. 25–26, 31. Впоследствии судьба вновь приведет Пардо в Россию: он приедет сюда с гуманитарной миссией как представитель Международной организации труда и в 1922 г. умрет здесь от брюшного тифа.

1805

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 150.

1806

Жаботинский В. (3.).Повесть моих дней. С. 33-34.

1807

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 568.

1808

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 150-151.

1809

ГАРФ. Ф. 102. 3-е д-во. 1904. Д. 3280. Л. З-Зоб.

1810

ГАРФ. Ф. 102. 7-е д-во. 1908. Д. 931. Л. 125об.

1811

ГМИ СПб. РДФ. КП-323935.

1812

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С.6-7; Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 128.

1813

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 3.

1814

Там же. С. 4;Жаботинский В. (3.).Всева. С. 567.

1815

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 568.

1816

Там же. С. 569.

1817

Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 151.

1818

ГАРФ. Ф. 102. 3-е д-во. 1904. Д. 3280. Л. Зоб.-4.

1819

Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 151-152.

1820

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10012. Л. 345.

1821

Васильева Л. М.К истории создания «Рассказа о семи повешенных» Леонида Андреева. С. 257-258.

1822

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 152.

1823

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10012. Л. 345.

1824

Васильева Л. М.К истории создания «Рассказа о семи повешенных» Леонида Андреева. С. 258. Место, где было запланировано наблюдение, указано: Отчет за 1905-1906 год, представленный Комитету Николаевской главной астрономической обсерватории ее директором. С. 28.

1825

Васильева Л. М.К истории создания «Рассказа о семи повешенных» Леонида Андреева. С. 265-266.

1826

Отчет за 1905-1906 год... С. 28.

1827

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 152.

1828

ГМИ СПб. РДФ. КП-47596.

1829

Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 155.

1830

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 426.

1831

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 571-572. Жаботинский немного неточно цитирует стихотворение А. С. Хомякова «Звезды»..

1832

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 152.

1833

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 420-422;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 128;Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 5; ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 1-2 (очерк Осоргина о Лебединцеве 1908 г.).

1834

Васильева Л. М.К истории создания «Рассказа о семи повешенных» Леонида Андреева. С. 268.

1835

АЗатт 51.Ь’ошЬга бе1 рабге. Р. 26.

1836

Васильева Л. М.К истории создания «Рассказа о семи повешенных» Леонида Андреева. С. 259-260.

1837

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10012. Л. 345.

1838

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 155.

1839

ГМИ СПб. РДФ. КП-47598.

1840

ГМИ СПб. РДФ. КП-47597.

1841

Adami St. L’ombra del padre. P. 26. О том, что в Париже Лебединцев встречался со своей бывшей возлюбленной, сообщают также Юделевские (Семёнова М. В. В. Лебединцев. С. 7; Делевский Ю. Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 127–128) и вслед за ними Зильберштейн (Зильберштейн Я. В. В. Лебединцев. С. 155), правда, относя этот эпизод к более позднему времени. Отметим, что Арманда Дельи Аббати к 1905 г. была уже замужем. Будет уместно обозначить здесь несколько вех ее последующей жизни, в том числе связанных с Россией. После замужества она оставила сцену и стала вокальным педагогом. В 1920-е гг. была членом Русского кружка в Риме. В 1926 г. один из ее учеников Каарель Отс пригласил ее работать в Таллин. Здесь она открыла свою вокальную школу и воспитала целое поколение эстонских оперных певцов. 27 апреля 1941 г. она была арестована как гражданка фашистской Италии и в июле того же года отправлена в концлагерь в Караганду, где и умерла, вероятно в 1946 г.

1842

Adami St. L’ombra del padre. P. 26. Согласно Зильберштейну, попытка самоубийства Лебединцева имела место ранним утром: «На заре, когда ни один человеческий звук еще не мог оскорбить прекрасной тишины наступающего утра, Лебединцев отправился на свой любимый холм на берегу Тибра и там долго созерцал величественный восход солнца и пробуждение природы...»(Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 156). Однако основывается он, кажется (помимо собственных романтических мечтаний), исключительно на письме Лебединцева к родителям, при этом ошибочно полагая, что оно было написано в 5 часовутра.

1843

Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 156.

1844

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 418.

1845

Adami St. L’ombra del padre. P. 26.

1846

Ibid.

1847

Это явствует из рукописной пометы на первой странице письма.

1848

Zucchelli M. A. Vskol’z’ iz Rima. P. 125; перевод М. В. Рейзина.

1849

Adami St. L’ombra del padre. P. 26.

1850

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 153.

1851

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 419, 427.

1852

[Юделевская М. С., Юделевский Я. Л.].Памяти Всеволода Владимировича Лебединцева. С. 8.

1853

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 569.

1854

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 153.

1855

Там же;Жаботинский В. (3.).Всева. С. 569.

1856

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 153.

1857

Там же. С. 156-157.

1858

Там же. С. 157.

1859

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 419.

1860

Там же.

1861

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 570.

1862

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 5;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 130.

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 5.

1864

Там же;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 130.

1865

Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 127, 130.

1866

Морозов К. Н.Партия социалистов-революционеров в 1907-1914 гг. С. 509-511,514,516-518.

1867

Партия социалистов-революционеров. Т. 2. С. 162-168 (речь Юделевского на первой общепартийной конференции ПСР в Лондоне 9 августа 1908 г.), 365-372 (статья Юделевского «Вопросы революции» из № 1 «Революционной мысли» (апрель 1908 г.));Волин А. [Юделевский Я. Л.].Политический переворот и инициативное меньшинство. С. 4-7;Он же.О децентрализации. С. 1-5;Он же.Завоевание демократии и экономическая программа. С. 4-9.

1868

Морозов К.Н.Партия социалистов-революционеров в 1907-1914 гг. С. 511-515, 517-518, 522-523; Партия социалистов-революционеров. Т. 2. С. И (предисловие Н. Д. Ерофеева);Ерофеев Н.Д.Социалисты-революционеры (середина 90-х гг. XIX в. — октябрь 1917 года). С. 196-197.

1869

Партия социалистов-революционеров. Т. 2. С. И (предисловие Н. Д. Ерофеева); Партия левых социалистов-революционеров. Документы и материалы. С. 6-7 (предисловие Я. В. Леонтьева);Леонтьев Я. В.«Скифы» русской революции. Партия левых эсеров и ее литературные попутчики. С. 141-142;Бурцев В. Л.Борьба за свободную Россию. С. 174;Морозов К. Н.Партия социалистов-революционеров в 1907-1914 гг. С. 523.

1870

[Юделевская М. С., Юделевский Я. Л.].Памяти Всеволода Владимировича Лебединцева. С. 8.

1871

ГАРФ. Ф. 6204. Оп. 1. Д. 1. Л. 17об.-18 (перевод с французского В. И. Хазана).

1872

Там же. Л. 19об.-20.

1873

Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 131-132.

1874

Там же. С. 130.

1875

Там же;Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 5.

1876

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 5.

1877

ГАРФ. Ф. 6204. Оп. 1. Д. 1. Л. 17 (перевод с французского В. И. Хазана).

1878

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 569.

1879

Там же. С. 570.

1880

Там же. С. 569.

1881

Там же. С. 571.

1882

Там же. С. 569.

1883

Там же. С. 570.

1884

Шубинский В. И.Азеф. С. 242.

1885

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 5. Д. 704. Л. 55об. (показания филера И. А. Крутикова от 8 февраля 1908 г.).

1886

Там же. Л. 91-91об. (протокол от 10 февраля 1908 г.).

1887

Герасимов А. В.На лезвии с террористами. С. 267-268.

1888

ГАРФ. Ф. 111. Оп. 5. Д. 704. Л. 48об. (показания филера П. А. Приходько от 8 февраля 1908 г.).

1889

Там же. Л. 56; курсив наш.

1890

Там же. Л. 79; курсив наш.

1891

Жаботинский В. (3.).Всева. С. 570.

1892

Там же. С. 571.

1893

РГВИА. Ф. 1351. Оп. 1. Д. 10012. Л. 345об.

1894

Зилъберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 153.

1895

Adami St. L’ombra del padre. P. 26-27.

1896

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 4;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 128.

1897

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 4.

1898

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 416-417.

1899

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 152.

1900

Фабианская В.Редкая фотография. С. 4.

1901

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 5;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 128; ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 1 (очерк Осоргина о Лебединцеве 1908 г.).

1902

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 1.

1903

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 415-416.

1904

Там же. С. 416.

1905

Там же. С. 416, 429;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных».С.128.

1906

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 417-418.

1907

Там же.

1908

Там же. С. 419.

1909

Там же.

1910

РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 235 (письмо эсера М. Л. Когана-Бернштейна неустановленному лицу от 28 марта 1908 г.). О выступлениях Лебединцева на митингах итальянских анархистов сообщает и Осоргин: ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 1;Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 420.

1911

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 1;Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 420-421.

1912

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 420; ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 2.

1913

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 420.

1914

Там же. С. 420-421.

1915

Там же. С. 421.

1916

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 2.

1917

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 421.

1918

Там же; ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 2.

1919

Adami St. L’ombra del padre. P. 27.

1920

Ibid; РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 235.

1921

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 420; ГАРФ Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 2.

1922

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 420.

1923

Там же. С. 422-423; ГАРФ. Ф. 1699. Оп. 1. Д. 127. Л. 102-103 (показания Юделевского в Судебно-следственной комиссии по делу Азефа от 8 апреля 1910г.).

1924

Осоргин М.«Неизвестный по прозвищу Вернер». С. 422. Эсер М. Л. Коган-Бернштейн указывает, что Лебединцев покинул Италию в конце апреля 1907 г. (РГАСПИ. Ф. 673. Оп. 1. Д. 235). Однако по данным полицейского комиссара Ринальди он скрылся от полицейского надзора в июне(Adami St. L’ombra del padre. P. 27). Полиция предполагала, что после этого он обосновался в Ницце.

1925

ГАРФ. Ф. 5802. Оп. 2. Д. 927. Л. 3.

1926

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 3;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С. 129.

1927

Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 3.

1928

Зильберштейн Я.В. В. Лебединцев. С. 153-154;Семёнова М.В. В. Лебединцев. С. 3-4;Делевский Ю.Дело Азефа и «семеро повешенных». С.129.

1929