Борис Тимофеевич Грибанов

Женщины лорда Байрона

Пролог

Борис Тимофеевич Грибанов

* * *

Британия в трауре

14 мая 1824 года словно удар невиданной силы обрушился на Британию – пришло известие, что великий английский поэт лорд Байрон в расцвете лет (ему исполнилось всего 36 лет) умер в Греции в местечке Миссолонги.

Смерть его скорбным эхом отозвалась во всей Европе, да и во всем цивилизованном мире. Слава его была безмерна. Ее можно было сравнить разве что со славой императора Франции и владыки почти всей Европы Наполеона Бонапарта. Разница в том, что Наполеон был властителем стран, земель, а Байрон – властителем дум. Недаром на другом конце Европы, в заснеженной России, другой поэтический гений, Пушкин, откликнулся на смерть Байрона, поставив его рядом с Наполеоном и называя властителем дум:

Другой от нас умчался гений,

Другой властитель наших дум.

Исчез, оплаканный свободой,

Оставя миру свой венец.

Шуми, волнуйся непогодой,

Он был, о море, твой певец.

Твой образ был на нем означен,

Он духом создан был твоим:

Как ты, могуч, глубок и мрачен,

Как ты, ничем не укротим.

Дань преклонения перед гением Байрона отдали крупнейшие поэты и писатели Европы XIX века. Великий Гёте говорил о нем, как об «удивительной личности, никогда ранее не встречавшейся и вряд ли могущей встретиться в будущем». Гёте высочайшим образом оценил поэтический дар Байрона. «Ни у кого, – говорил Гёте, – поэтическая сила не проявлялась так мощно».

Великий французский писатель Стендаль, знавший Байрона лично, отозвался о нем следующим образом: «Лорд Байрон, английский Руссо, был поочередно денди, безумцем и великим поэтом».

Лорд Байрон на смертном одре. Художник Ж.Д. Одеваре

Не будет преувеличением сказать, что Джордж Гордон Байрон огненной кометой пронесся по европейскому небосводу первой четверти девятнадцатого века. И как за каждой кометой, за ним тянулся сверкающий шлейф – женщины, которых он любил и которые любили его.

Женщины играли в жизни Байрона огромную роль. И он это прекрасно понимал. В 1813 году он писал леди Мельбурн: «Я не могу существовать без какого-то предмета обожания».

Именно о женщинах и пойдет речь в предлагаемом читателю документальном романе «Женщины лорда Байрона».

Автор уверен, что ни в чем так полно и ярко не раскрывается великий человек, как в его отношениях с женщинами.

Глава первая

Детские годы Джорджа Гордона Байрона. Первый сексуальный опыт – отметина на всю жизнь. Первые влюбленности

Мальчик, которому суждено было стать шестым лордом Байроном, потомком древнего рода и великим поэтом, славой Британии, родился 22 января 1788 года. Нарекли его Джорджем Гордоном.

С первых же лет его жизни стало ясно, что этот мальчик отмечен перстом судьбы. Но на нем лежала еще и печать Рока. Он был очень красив – безупречной формы черты лица, поражающие своей глубиной и выразительностью глаза, рыжеватые вьющиеся волосы. При такой незаурядной внешности природа одарила этого мальчика и незаурядным умом – окружающие отмечали его не по годам зрелые суждения и наблюдательность.

Словно для того, чтобы уравновесить все эти достоинства, природа наградила его и серьезным физическим недостатком – когда леди Кэтрин Байрон рожала сына, ему повредили сухожилие на лодыжке, и он всю жизнь страдал от того, что у него подворачивается нога.

Впрочем, это было не самым главным клеймом Рока. Главное, наверное, заключалось в зловещей наследственности, полученной Джорджем Гордоном Байроном от его предков, как по отцовской, так и по материнской линиям.

Род Байронов был в Британии одним из старинных – Байроны или Бироны, как они себя называли на французский лад, пришли в Англию с Вильгельмом Завоевателем и с тех пор верно служили своим королям, за что бывали щедро вознаграждены. Когда Генрих VIII надумал развестись со своей первой женой, Екатериной Арагонской, чтобы жениться на Анне Болейн, он попросил у папы римского разрешение на развод и получил отказ. Тогда он порвал с католической церковью, не без огромной материальной выгоды для себя: он конфисковал земли и имущество монастырей и потом продавал эти имения за большие деньги своим придворным. В числе реквизированных оказалось и Ньюстедское аббатство в Шервудских лесах, неподалеку от Ноттингема. Это имение досталось Байронам, они перестроили аббатство под жилье и обосновались в нем.

Байроны славились своим бешеным нравом и сумасбродством. Двоюродный дед Джорджа Гордона, хозяин Ньюстеда, заслужил у соседей прозвище Злого Лорда. Он был известен тем, что, повздорив со своим соседом по имению графом Чавортом на дружеской пирушке, дрался с ним на дуэли и убил его. Злой Лорд слыл сумасшедшим, он умышленно вырубал вековые дубравы и продавал их за бесценок, чтобы поменьше досталось наследникам, развлекался как ребенок, устраивая потешные бои между игрушечной крепостью и игрушечными военными кораблями.

Его племянник Джон Байрон, отец поэта, капитан драгунского полка, красавец, мот, покоритель женских сердец, получил прозвище Бешеный Джек. Вернувшись в Лондон после войны в американских колониях Великобритании, он завлек молодую и красивую маркизу Кармартэн, жену лорда Кармартэна, настолько, что она сбежала от мужа и жила со своим беспутным любовником во Франции. Там она родила дочь, ее светлость Августу Байрон, которая потом сыграет весьма важную роль в жизни своего сводного брата, великого поэта Джорджа Гордона Байрона.

Вскоре после рождения Августы леди Конэйер умерла, а Джон Байрон, бросив свою маленькую дочь на руки бабушки леди Холдернесс, вернулся в Англию, чтобы найти себе в жены какую-нибудь богатую наследницу. Ему это удалось без труда – на модном водном курорте Бата он влюбил в себя сироту-шотландку Кэтрин Гордон Гэйт. Она происходила из древнего и богатого рода, но внешность и характер ее никак не выдавали аристократического происхождения – это была толстая, некрасивая, крикливая девица с повадками рыночной торговки. Кэтрин Гэйт без памяти влюбилась в красавца Джона Байрона и без колебаний отдала ему свою руку и свои капиталы, которые капитан Байрон быстро пустил по ветру. Но она все прощала ему, родила сына, будущего поэта, и даже когда муж фактически бросил ее и появлялся временами только для того, чтобы

Надо добавить, что Кэтрин Байрон отличалась бешеным нравом, была подвержена бурным вспышкам ярости и имела склонность к громким скандалам. В ней текла кровь не знавших удержу своим страстям шотландских лордов Гэйтов, на совести которых были и убийства, а кое-кто из них был даже повешен за свои преступления. Недаром о них ходила мрачная шутка, что Гэйты были повешены на всех ветвях своего генеалогического дерева. Кэтрин Байрон безмерно гордилась своими предками и внушала эту гордость и своему сыну Джорджу Гордону.

Кэтрин Гордон. Художник Т. Стюардсон

Вот с такой наследственностью вошел в жизнь Джордж Гордон Байрон. Отец наградил его красотой, а мать вспыльчивым и своенравным горделивым характером. Детство Джорджа Гордона было омрачено громкими ссорами между отцом и матерью, перераставшими в скандалы. Все это не могло не сказаться на формировании характера мальчика.

В отношениях с сыном миссис Байрон, как все истерички, бросалась из одной крайности в другую – то она душила его в объятиях, то обзывала последними словами, из которых «калека!» было самым благозвучным.

– Ты меня таким родила! – парировал Джордж Гордон.

Мальчик презирал свою мать за ее вульгарность, крикливость, неуравновешенность. «И я должен называть эту женщину матерью», – говорил он, уже повзрослев.

Одно из самых ранних воспоминаний Байрона относится к 1791 году. Когда Джорджу Гордону было всего три года, его мать получила известие о том, что ее муж, отец Джорджа Гордона, Бешеный Джек, капитан Байрон, фактически бросивший ее и уехавший во Францию, умер в Валансьене в возрасте тридцати пяти лет. Мальчик был искренне удивлен зрелищем рыдающей матери, которая еще недавно проклинала своего беспутного мужа. Это был первый урок, полученный Байроном, насчет того, насколько неисповедимо поведение женщин.

Мать отдала его в школу в Абердине и поручила попечительству гувернантки Мэри Грэй, молодой шотландке, принадлежавшей к суровой пресвитерианской церкви. Мэри ежедневно читала десятилетнему Джорджу Гордону Ветхий Завет, поражавший воображение мальчика жестокими сценами. При этом она регулярно избивала его. Но этого было мало – она каждую ночь залезала к нему в постель и занималась с ним сексуальными играми.

Эти любовные забавы рано пробудили в мальчике чувственность, научили получать наслаждение от женского тела, эта чувственность осталась в нем на всю его жизнь. Уже будучи взрослым человеком, Байрон писал: «Мои страсти пробудились очень рано – столь рано, что мало кто мне поверит, если я расскажу о том, когда это началось и какие факты сопутствовали этому пробуждению».

Не менее существенной оказалась отметина в его сознании – он рано пришел к убеждению, что любовь и секс вещи совершенно различные, никак не связанные друг с другом. Потребовалась колоссальная душевная и физическая встряска, вызванная любовью к его сводной сестре Августе, чтобы Байрон изменил свой взгляд на любовь и секс.

А пока что в десятилетнем мальчике уживались чувственные наслаждения от молодого, но зрелого тела Мэри Грэй и влюбленностями в своих сверстниц.

Его первой избранницей оказалась дочь фермера в шотландской горной деревушке, куда Джорджа Гордона увезли поправляться после скарлатины. Девочку звали Мэри, и у нее были длинные золотые кудри. В ее присутствии Байрон испытывал непонятное ему самому волнение.

Эта первая детская влюбленность – ему было тогда восемь лет – оставила свой след в душе Байрона. В возрасте двадцати пяти лет он записал в дневнике: «Недавно много думал о Мэри Дафф. Как это странно, что я был так всецело и преданно влюблен в эту девочку в том возрасте, когда я не мог испытывать страсть и даже не понимал значения этого слова… Черт его знает, как это могло случиться так рано?.. У меня, конечно, не было никаких сексуальных идей и многие годы спустя, и тем не менее мои страдания, моя любовь к той девочке была настолько сильной, что иногда меня одолевают сомнения, был ли к кому-либо с той поры действительно так привязан».

В своем дневнике Байрон вспоминал, как он лежал без сна, как просил няньку писать этой девочке любовные письма от его имени, как они сидели рядом и он испытывал неземное наслаждение. Вспоминал он и о том потрясении, которое испытал при известии о замужестве Мэри Дафф: «Моя мать, – писал он, – постоянно высмеивала эту мою детскую влюбленность и наконец много лет спустя, когда мне исполнилось уже шестнадцать лет, она однажды сказала мне: „Да, Байрон, я получила письмо из Эдинбурга от мисс Аберкромби – твоя давняя возлюбленная Мэри Дафф вышла замуж“. Каков был мой ответ на эти слова? Я не могу описать, что я почувствовал в этот момент, но ее слова вызвали у меня почти судороги… Что же это было? Я ни разу не видел ее с тех пор… С тех пор я бывал влюблен раз пятьдесят. Но я помню все, что мы говорили друг другу, все наши ласки, ее черты, мою тревогу, бессонницу… Помню наши прогулки, помню, каким счастьем было для меня сидеть рядом с Мэри в детской их абердинского дома, неподалеку от Плейн Стейна, помню, как ее младшая сестренка Элен играла с куклой, а мы сидели серьезные и на свой лад предавались любви».

Влюбленность в Мэри Дафф сменилась у Байрона внезапно вспыхнувшим чувством к его кузине Маргарет Паркер. С нею было связано первое обращение Байрона к стихотворчеству. Впоследствии он вспоминал: «Мое первое обращение к поэзии произошло в 1800 году. Это был взрыв страсти к моей кузине Маргарет Паркер, одной из самых прелестных созданий. Я забыл эти стихи, но было трудно забыть ее темные глаза, длинные ресницы, совершенные античные черты лица и фигуру! Мне тогда было около двенадцати – она чуточку старше меня, может, на год. Она умерла через год или два от последствий падения, когда она повредила спину и у нее развился туберкулез… Моя сестра рассказала мне потом, что навещала Маргарет незадолго до ее смерти и случайно в разговоре упомянула мое имя. Лицо Маргарет зарделось сквозь смертельную бледность… Я ничего не знал о ее болезни, будучи в Харроу и в деревне, пока не услышал о ее смерти. Спустя несколько лет я попробовал сочинить элегию – очень скучную».

Байрон описывал Маргарет как «прекрасную девочку, которая выглядела так, словно была соткана из радуги», и заканчивал свои воспоминания о ней следующими словами: «Моя влюбленность оказала на меня обычное воздействие – я не мог есть, не мог спать, не находил себе покоя, и хотя были основания полагать, что

К этому времени в социальном статусе Байрона происходит радикальное изменение. В 1798 году умер Злой Лорд Байрон, и Джордж Гордон Байрон стал шестым лордом Байроном, унаследовав место в палате лордов и поместье Ньюстед. Миссис Байрон отдала его в довольно привилегированную школу в Харроу.

В школе не все складывалось гладко. Гордый мальчик остро переживал, когда некоторые его соученики, как он писал матери в письме, «постоянно напоминают мне о моих стесненных обстоятельствах».

В этом письме есть строчки, которые довольно ярко отражают умонастроения ученика школы в Харроу Джорджа Гордона Байрона, его самолюбивую натуру, честолюбивые помыслы:

«У меня не меньше денег, чем у других, я не хуже других одет и вообще выгляжу не хуже, а, пожалуй, лучше большинства моих школьных товарищей; если у меня нет состояния, это мое несчастье, а не вина. К тому же путь к богатству и славе передо мной открыт. Я могу пробить себе дорогу в мире, и я это сделаю или погибну. Многие начинали жизнь ни с чем, а кончали великими людьми. Неужели я, обладая достаточным, пусть и небольшим состоянием, стану бездействовать? Нет, я пробью себе дорогу к Вершинам Славы».

Примерно к этому же году, 1804-му, относится заочное знакомство шестнадцатилетнего юноши Джорджа Гордона Байрона с его сводной сестрой Августой, которая была на четыре года старше и которая сыграла в его жизни столь значительную, можно сказать, даже роковую роль.

Между ними завязалась переписка. 22 марта 1804 года Байрон пишет Августе: «Хотя я до сих пор неаккуратно отвечал на твои любящие и ласковые письма, дорогая Августа, я надеюсь, что ты не припишешь это недостатку чувств, а скорее свойственной мне застенчивости. Сейчас я постараюсь, как только сумею, отплатить тебе за твою доброту и надеюсь, что отныне ты будешь считать меня не только братом, но самым преданным и любящим твоим другом, а если это когда-либо понадобится – защитником. Помни, милая сестра, что ты у меня самый близкий человек на свете, как по крови, так и по привязанности. Если я чем-нибудь могу тебе служить, скажи только слово. Верь своему брату и знай, что он никогда не обманет твоего доверия».

Джордж Байрон в 1804 г. Неизвестный художник

В целом эти годы в Харроу были счастливой порой в жизни Байрона. Он завел там друзей – это были мальчики, как правило младше его, он наслаждался нежной дружбой с ними, покровительствовал им, защищал от обид старшеклассников. Сохранились некоторые его письма к школьным друзьям и их письма к нему, нежные и трогательные.

Глава вторая

Первая большая любовь – Мэри Чаворт

Когда осенью 1798 года миссис Байрон с сыном, десятилетним Джорджем Гордоном Байроном, шестым лордом Байроном, наследником всего состояния только что скончавшегося Злого Лорда, приехали осматривать поместье Ньюстед, где жил все последние годы этот взбалмошный и жестокий старик, маленький Байрон был очарован красотой этих мест.

Действительно, графство Ноттингемшир с Шервудским лесом, где, согласно легенде, обитал благородный разбойник Робин Гуд со своими вольными стрелками, одно из самых красивых местностей Англии. Ньюстедское аббатство, как по старинке называли поместье Байронов, находилось в самой глубине этой заповедной зоны. Столетние красавцы дубы обступали старинное здание бывшего аббатства, которое предстало перед юным хозяином в страшном запустении. Дом надо было приводить в порядок, а для этого требовались деньги, которых у миссис Байрон не было. Пришлось сдать поместье Ньюстед в аренду некоему лорду Грэю. Грэй предложил Байрону приезжать гостить в Ньюстед, чем Джордж Гордон с радостью пользовался.

Впрочем, истины ради надо отметить, что помимо красот природы и обаяния старины самого аббатства, для юного Байрона в Ньюстеде была еще одна притягательная деталь. К Ньюстедскому аббатству примыкало имение Аннесли – особняк располагался всего в четырех милях от Ньюстеда. Там обитала очаровательная семнадцатилетняя Мэри Чаворт, в которую Джордж Гордон Байрон влюбился со всем пылом своих пятнадцати лет. Разница в возрасте не смущала Байрона, его грела мысль об аллее, соединяющей два поместья, – эту аллею называли Брачной аллеей в память о том, как один из Байронов увез из Аннесли Холла в Ньюстед молодую новобрачную из семьи Чавортов. Была, правда, в истории двух семей и мрачная страница. Мэри Чаворт была внучатой племянницей того самого Уильяма Чаворта, которого Злой Лорд убил на дуэли, происходившей в пустой комнате на втором этаже таверны на Пэлл-Мэлл. Но теперь Злой Лорд ушел из этого бренного мира, и его потомок никакой ответственности за давнишнее убийство не нес. Да и мать Мэри вышла замуж вторично, носила уже фамилию не Чаворт, и история старинной семейной вражды ее отнюдь не волновала. Юный Джордж Гордон Байрон ей был симпатичен, она охотно приглашала его в гости в Аннесли Холл, оставляла там ночевать. А вот в романтическом мозгу юного Байрона этот давний эпизод занял прочное место – в своих мечтах он представлял себе, как они с Мэри поженятся и покончат таким образом с родовой враждой.

Что касается разницы в возрасте, то тут Байрон сильно заблуждался – девушка в семнадцать лет уже женщина, владеющая всем набором женских хитростей и уловок, а мальчик в пятнадцать лет все еще мальчик. Кроме того, Мэри Чаворт была обручена с местным помещиком Джоном Мастерсом, типичным представителем этого сословия. Он был красив, обладал громким и грубым голосом, был большим любителем верховой езды, охоты на лисиц и выпивки. У мечтательного, к тому же хромого школьника из Харроу не было никаких шансов соперничать с этим атлетом.

Но надежда в душе Байрона не умирала. И способствовала этому сама Мэри Чаворт. Ей нравилось обожание этого красивого мальчика, и она поощряла его. Они всегда катались верхом, Байрон на террасе стрелял из пистолета, демонстрируя свою меткость. Однажды они вместе с другими гостями отправились на экскурсию в Мэтлок и Хастетон. Сохранилась запись Байрона об этой поездке, сделанная много позже, которая воспроизводит тогдашние его переживания:

«Это случилось в пещере в Дербишире. Нам предстояло переправиться в лодке через речной поток. В лодке могли уместиться только два человека, которые должны были лежать на дне лодки, тесно прижавшись друг к другу, так как скала, под которой они проплывали, нависала совсем низко над водой. Перевозчик отталкивался руками

Заигрывания Мэри Чаворт с Байроном зашли так далеко, что она подарила ему кольцо, и это в конечном счете привело к тому, что их флирт оборвался.

Случилось так, что однажды Байрон и Джон Мастерс купались вместе на реке Трент, и Мастерс увидел среди одежды Джорджа Гордона заветное кольцо и сунул его себе в карман. Байрон потребовал от Мастерса вернуть ему кольцо. Мастерс отказался, а потом, как писала графиня Гвиччиоли, произошла перебранка. Вернувшись в дом, Мастерс оседлал коня и поскакал требовать объяснений у Мэри Чаворт. Она вынуждена была признать, что лорд Байрон носит это кольцо с ее разрешения, и ей пришлось пообещать Мастерсу немедленно объявить об их помолвке.

Но окончательная точка в отношениях Байрона и Мэри Чаворт была поставлена, когда Джордж Гордон случайно услышал, как Мэри Чаворт в ответ на насмешливые намеки горничной по поводу ее отношений с Байроном бросила такие жестокие слова:

– Неужели ты думаешь, что я могу испытывать какие-то чувства к этому хромому мальчику!

Байрон выбежал из дома и, не совсем понимая, куда он бежит, очнулся только когда оказался в Ньюстеде.

Теперь он, который упорно отказывался, вопреки настояниям матери, возвращаться в школу в Харроу, чтобы не разлучаться с Мэри, согласился уехать из Ньюстеда.

Ньюстедское аббатство. Старинная гравюра

В августе 1805 года Мэри Чаворт вышла замуж за Джона Мастерса. Миссис Байрон, узнав об этом событии, не преминула уколоть своего сына.

– Байрон, – заявила она, – у меня для тебя есть кое-какие новости.

– Что еще за новости? – спросил Джордж Гордон.

– Сначала достань носовой платок, он тебе понадобится.

– Что за чепуха! – нетерпеливо сказал Байрон.

– А я тебе говорю, достань носовой платок.

Чтобы успокоить мать, Джордж Гордон достал из кармана носовой платок.

– Мисс Чаворт вышла замуж!

Выражение его лица при этих словах, рассказывал очевидец этой сцены, описать невозможно, он побледнел еще больше, сунул платок в карман брюк и холодно сказал:

– И это все?

– А я думала, что ты будешь горевать, – заметила мать. Байрон не сказал ни слова и заговорил о чем-то совершенно постороннем.

А спустя некоторое время он сочинил «Отрывок, написанный вскоре после замужества мисс Чаворт»:

Бесплодные места, где был я сердцем молод,

Анслейские холмы!

Бушуя, нас одел косматой тенью холод

Бушующей зимы.

Нет прежних светлых мест, где сердце так любило

Часами отдыхать,

Вам небом для меня в улыбке Мэри милой

Уже не заблистать[1].

Пер. А. Блока

Казалось бы, в истории этой юношеской любви Байрона к Мэри Чаворт поставлена точка. Однако судьба распорядилась иначе. Годы и обстоятельства не смогли вытравить из сердца поэта этой любви – она осталась жить в его сознании до конца дней. Им суждено было встретиться. В 1808 году Мэри Чаворт-Мастерс пригласила лорда Байрона на обед, и он принял приглашение. Однако оказался не готов скрыть, что «юное пламя», пылавшее в нем, все еще пылает, с той только разницей, что теперь у него не осталось никаких надежд. Когда в комнату привели двухлетнюю дочку Мэри Чаворт и Джона Мастерса, Байрон замолчал и до конца обеда не проронил ни слова.

Его переживания от этой встречи вылились в стихотворение «Ты счастлива»:

Ты счастлива – и я бы должен счастье

При этой мысли в сердце ощутить;

К судьбе твоей горячего участья

Во мне ничто не в силах истребить.

…………………………………………

Прощай! Пока ты счастлива, ни слова

Судьбе в укор не посылаю я.

Но жить, где ты… Нет, Мэри, нет! Иль снова

Проснется страсть мятежная моя.

Глупец! Я думал, юных увлечений

Пыл истребят и гордость и года.

И что ж: теперь надежды нет и тени —

А сердце так же бьется, как тогда.

Мы свиделись. Ты знаешь, без волненья

Встречать не мог я взоров дорогих:

Но в этот миг ни слово, ни движенье

Не выдали сокрытых мук моих.

Ты пристально в лицо мне посмотрела;

Но каменным казалося оно.

Быть может, лишь прочесть ты в нем успела

Спокойствие отчаянья одно.

Воспоминанья прочь! Скорей рассейся

Рай светлых снов, снов юности моей!

Где ж Лета? Пусть они погибнут в ней!

О сердце, замолчи или разбейся!

Пер. А. Плещеева

Это стихотворение убедительно свидетельствует, что Байрон серьезно думал о путешествии, опасаясь, что если он будет близко от Мэри, то былая страсть может вспыхнуть с новой силой. Байрон верил в то, что если бы Мэри тогда, в юности, не отвергла бы его, он не испытывал бы таких душевных мук. Если бы Мэри вышла за него замуж, думал он, то вся его жизнь сложилась бы иначе.

Спустя пять лет после их последней встречи Байрон написал Мэри Чаворт письмо, которое может служить ключом к истории их отношений:

«Моя единственная, – писал Байрон, – мы могли быть не правы, но я не сожалею ни о чем, кроме как об этом проклятом браке и о том, что ты отказалась и дальше любить меня так, как любила. Я не могу ни забыть, ни простить тебя за ту перемену в твоих чувствах. Но я никогда не смогу быть иным, чем таким, каким я был, и если я когда-нибудь любил что-либо, то это только потому, что оно в какой-то мере напоминало тебя».

Любовь к этой девушке продолжала жить в сердце поэта. Прошло ни много ни мало десять лет, когда он описал свою дружбу и любовь к Мэри в стихотворении «Сон».

Он вспоминал прогулки с Мэри по холмам и лесам:

Я видел – двое юных и цветущих

Стояли рядом на холме зеленом.

………………………………………

Их было двое, девушка смотрела

На вид, такой же, как она, прелестный,

А юноша смотрел лишь на нее.

И оба были юны, но моложе

И, словно восходящая луна,

К расцвету женственности приближалась.

Был юноша моложе, но душой

Взрослее лет своих, и в целом мире

Одно лицо любимое ему

Сияло в этот миг…

………………………………………

Он только ею и дышал и жил

…………………………………………

От легкого ее прикосновенья

Бледнел он и краснел – и сердце вдруг

Мучительно и сладко так сжималось.

Но чувств его она не разделяла

И не о нем вздыхала…

Пер. М. Зенкевича

Таким поэтическим аккордом запечатлел Байрон свою первую большую любовь.

Друг и биограф Байрона Томас Мур писал, что «шести коротких недель юношеской любви оказалось достаточно для того, чтобы заложить основание для переживаний всей жизни».

Вопреки утверждениям Байрона – «Ты счастлива» – жизнь Мэри Чаворт-Мастерс сложилась отнюдь не счастливо. Ее муж, как и следовало предполагать, оказался грубияном, обращался с ней жестоко и дело дошло до разрыва. И тут она вспомнила о Байроне. В 1822 году были опубликованы письма Мэри к Байрону, датируемые декабрем 1813-го и январем 1814 года. Во втором письме она называет себя одним из «его ранних и самых верных друзей», высказывает желание увидеться с ним и описывает бедственные обстоятельства своей жизни. «Вы вряд ли найдете во мне то счастливое создание, которое вы когда-то видели во мне. Я так похудела, стала бледной и мрачной».

8 января 1814 года Байрон сообщал леди Мельбурн, своей постоянной поверенной во всех сердечных делах, о письмах Мэри, называя ее «самой давней любовью из всех его любовей» и отзываясь о ее муже, как о грубияне, «который путается с самыми вульгарными любовницами и вообще ведет себя отвратительно». Байрон писал леди Мельбурн, что он думает встретиться с Мэри, хотя это будет «весьма грустная встреча». Через день Байрон снова писал своей доверительнице, что его беспокоит настойчивость Мэри, признавался, что «сейчас его чувства к ней ограничиваются уважением и дружбой». При этом он туманно ссылался на другую всепоглощающую страсть, которая владеет им. Он не был уверен, что эта встреча не всколыхнет былую страсть. Он держался крайне осторожно и тогда, когда его сводная сестра Августа, о которой речь впереди, пыталась убедить его встретиться с Мэри. Когда Мэри колебалась, возвращаться ли ей к мужу, Байрон уклонился от того, чтобы давать советы, а 12 февраля 1814 года писал мисс Милбэнк, своей будущей жене, что он решил не встречаться с Мэри из опасения, что былая любовь может вновь вспыхнуть.

Летом 1814 года Мэри поехала вслед за Байроном в Гастингс в надежде повидать его там, но он уклонился от встречи. Быть может, это стало причиной ее нервного срыва. В октябре 1814 года Байрон писал мисс Милбэнк о своей «самой давней подруге, которая находится между жизнью и смертью». Потом она выздоровела и вернулась к мужу.

Так закончилась первая большая любовь лорда Байрона.

Глава третья

Сексуальные забавы студенческих лет

В октябре 1805 года Байрон покидает школу в Харроу и уезжает в Кембридж, где поступает в Тринити-колледж. Начинается веселая студенческая жизнь с буйными вечеринками, где рекой льется кларет и где девицы не самого строгого поведения проводят ночи с молодыми людьми из аристократических семей. Здесь ни прибавить ни убавить – таковы были традиции привилегированных английских университетов.

Байрон легко вписался в это бесшабашное времяпровождение. Свой первый учебный семестр в Тринити-колледже он начал с того, что заказал четыре дюжины бутылок вина. А спустя месяц с начала занятий он писал, что его голова «помутилась от состояния похмелья, которое я ненавижу, но избежать его не могу».

Пьяные вечеринки шли беспрерывной чередой, одна за другой. Первое такое гулянье состоялось после традиционных гребных гонок между студенческими командами Итона и Харроу. Как признался Байрон, «один Бог знает, как я добрался до дома, поскольку голова моя была совершенно затуманена жарой, гонками и вином, которое я выпил. Утром я никак не мог припомнить, как я нашел свою постель». Несколько позднее в письме Элизабет Пиго он характеризовал свою жизнь как «сплошную череду похмелья», писал, что «в голове у меня только бутылки кларета» и в конце письма откровенничал: «Горько признаваться, но я пьян каждый день, да и сейчас не совсем трезв».

Впрочем, Байрон увлекался не только кларетом, но и другими традиционными для молодых английских аристократов развлечениями – воздавал дань Эроту, играл на скачках, держал свою ложу в театре. Все это требовало денег, положенного ему денежного содержания хватить не могло, и он начал занимать деньги у ростовщиков. Эта зависимость от заимодавцев тянулась с тех пор всю его жизнь.

Но главным занятием молодого Байрона были женщины. Он словно мстил Мэри Чаворт, которая отвергла его любовь, стремился доказать ей, каким успехом он пользуется у женщин. Он действительно перекочевывал из постели одной доступной женщины в постель другой, не брезгуя и услугами француженки-сводницы, которая помогала молодым джентльменам весело проводить время. Заводил романы и с местными деревенскими девицами, не переставая удивляться их доступности и цинизму их родителей. Он рассказывал своему другу Хобхаузу, как родители из корыстных соображений закрывают глаза на вольности, которые позволяют себе их дочери по отношению к нему, рассчитывая, что он будет вынужден жениться.

Сплошь и рядом Байрон знаменовал свои любовные победы стихотворными строчками. Примером может служить стихотворение, озаглавленное «Даме, которая подарила автору прядь своих волос, сплетенную с его волосами, назначая ему встречу в саду в декабре». Он предлагал девушке переменить место встречи на ее спальню, где «мы сможем часами любить друг друга». Если его предложение будет принято и его способности не смогут ее удовлетворить, он согласен мерзнуть следующую ночь в саду.

Другое маленькое стихотворение было обращено к некоей Мэри, он напоминал ей, как часто они занимались делом, которое «ханжи объявляют грешным». В поэме «Эгоизм» Байрон высмеивал «некоторых премудрых мамочек», которые считают его «молодым грешником», а их дочери говорят: «Ты не должен останавливаться, раз уж начал».

Своему другу в Саутвелле, преподобному Джону Бехеру, Байрон весело сообщил, что лечится от истощения в результате того, что «слишком много занимается любовью», а сейчас он спит с шестнадцатилетней голубоглазой девушкой, которая, как и он, «измучена их любовной связью». На следующий день он пишет Хобхаузу, признаваясь, что часто бывает у проституток и в результате этих изматывающих визитов его лечит врач от истощения. Прошлой ночью, сообщает Байрон, он и его друг посетили

На модный морской курорт Брайтон Байрон привез молодую девушку, переодетую в мужской костюм, и представлял ее как своего брата. Имя ее неизвестно, но это могла быть мисс Камерон, которую он купил за сотню гиней у содержательницы борделя мадам Д.

Об одной из своих женщин Байрон писал Хобхаузу, что у нее только два недостатка, которые он считает непростительными, – она умеет читать и писать. Байрон терпеть не мог интеллектуальных женщин. Это особенно важно подчеркнуть, имея в виду его будущую женитьбу. Да и роман с Каролиной Лэм никак не укладывается в эту схему. Тем не менее в молодости Байрон утверждал, что «женский ум опаснейшая вещь». Как-то, когда речь зашла об известной женщине-романистке, он стал утверждать, что под своими панталонами, там, где место совсем другим инструментам, она держит карандаш, так как ни один мужчина никогда не затаскивал ее в постель.

Он все более утверждался в своей решимости уехать путешествовать, считая, что отъезд избавит его от «тенет искушения», ибо оставаться рядом с Мэри Чаворт-Мастерс было равносильно видению рая, который для него навсегда закрыт.

Лорд Байрон и его паж Раштон. Художник Дж. Сандерс

Тем временем он спал с горничной Люси и с юным красавцем Раштоном. Люси отчаянно ревновала его к этому мальчику, совсем потеряв голову. Она в своих мечтах видела, как лорд Байрон женится на ней и она станет леди Байрон, что свидетельствует только о том, как плохо она знала своего хозяина. Из письма Байрона Хобхаузу известно, что Люси от него забеременела, а Раштона он заразил коровьей оспой.

Вскоре Байрон внес некоторые поправки в свое завещание, оставив Люси сумму в 50 фунтов стерлингов ежегодно и еще 50 будущему ребенку. Люси впоследствии вышла замуж и открыла в Уорвике публичный дом.

Глава четвертая

Паломничество лорда Байрона на Восток

26 июля 1809 года из английского порта Фалмус отчалило судно «Принцесса Элизабет», взявшее курс на Лиссабон. На его борту плыл лорд Байрон, его друг Хобхауз и его камердинер Флетчер.

О том настроении, в котором пребывал Байрон, покидая британские берега, свидетельствует его письмо матери: «Передо мной весь мир. Я покидаю Англию без сожаления и без малейшего желания увидеть вновь все, что в ней есть». На самом же деле он бежал от близости Мэри Чаворт, которая теперь стала миссис Мастерс.

Но перед тем как отправиться в дальнее путешествие, Байрон решил отметить свой отъезд хорошим праздником-маскарадом в Ньюстеде в кругу друзей, среди которых были Хобхауз, Чарльз Мэттьюс и Веддербари Вэбстер. Подвал Ньюстедского аббатства был хорошо заполнен. «Нас была компания семь или восемь человек, не считая соседей, которые заглядывали к нам. Мы засиживались допоздна, одетые в монашеские сутаны, пили бургундское, кларет, шампанское и чего мы только не пили, кубками нам служили черепа, найденные садовником Ньюстеда. Мэттьюс вплоть до его смерти так и именовал меня Аббатом».

Хобхауз впоследствии вспоминал, как однажды ночью он шел со свечой по длинному подвальному коридору, где стоял каменный саркофаг, и услышал стоны, доносившиеся из одного из гробов. Подойдя поближе, он увидел фигуру человека, поднявшегося во весь рост, который задул его свечу. Это был, конечно, Мэттьюс, известный шутник и любитель розыгрышей.

Мэттьюс в свою очередь оставил мемуарные записи об этих днях в Ньюстеде. «Там надо было, – писал он, – держаться начеку. Стоило вам совершить неверный шаг, если вы шли направо по ступенькам холла, как вы оказывались в обществе медведя, если же вы двигались налево, вас ожидало нечто еще более страшное – вы наталкивались на волчонка! И даже если вам удавалось добраться до двери, вы отнюдь не миновали все опасности – на другом конце зала вы видели компанию веселых монахов, которые развлекались стрельбой из пистолетов… Определенного часа для завтрака не существовало – если же находился кто-нибудь, желающий позавтракать пораньше, ему должно было сильно повезти, чтобы найти кого-нибудь из слуг. Обычно мы вставали примерно в час дня… Обедали мы часов в семь или восемь, а ужин затягивался до часу, двух, а то и до трех часов ночи».

Наконец настал день отплытия. И Байрон написал из Фолмута одному из своих друзей Френсису Ходжсону: «Я покидаю Англию без сожаления – вернусь сюда без радости. Я, как Адам, первый осужденный, приговоренный к изгнанию, но у меня нет Евы и я не надкусывал яблоко, кроме как горькое, дикое».

Что он оставлял позади? В поэме «Паломничество Чайльд Гарольда» через пару лет появятся такие строки:

Наследство, дом, поместья родовые,

Прелестных дам, чей смех он так любил,

Чей синий взор, чьи локоны златые

В нем часто юный пробуждали пыл, —

Здесь даже и святой бы согрешил, —

Вином бесценным полные стаканы —

Все то, чем роскошь радует кутил,

Он променял на ветры и туманы,

На рокот южных волн и варварские страны.

Пер. В. Левика

Впрочем, в этих оценках самого себя Байрон был не совсем прав. В Англии он оставлял не только прелестных дам и шумные дружеские пирушки, но и два сборника стихов – «Часы досуга» (1807) и «Английские барды и шотландские обозреватели» (1809). Если первый сборник выглядел довольно слабым и несамостоятельным, то вторая книга, по мнению критиков, обнаруживала явные черты таланта. Конечно, эти два стихотворных сборника не принесли Байрону славу, и берега Британии он покидал никому не известным поэтом. Но никто, и он в том числе, не мог предвидеть, что через два года, вернувшись из своего странствия, он окажется на вершине славы. Но об этом речь впереди.

Из Лиссабона Байрон писал своему другу Френсису Ходжсону: «Мне здесь очень нравится – я люблю апельсины и беседую с монахами на плохой латыни, которую они понимают, потому что сами говорят так же – появляюсь в обществе (имея при себе пистолеты), одним махом переплываю Тахо, сижу на ослике или на муле, ругаюсь по-португальски, получил расстройство желудка и искусан комарами. Ну что ж из того? Если путешествуешь ради удовольствия, нечего ждать удобств».

Следующей остановкой на его пути была Севилья. Байрон писал матери: «Севилья – прекрасный город: улицы там узки, но чисты. Мы остановились в доме двух незамужних

Далее Байрон описывал свое пребывание в Кадиксе и из этого описания видно, насколько продолжали волновать его женщины: «Кадикс, милый Кадикс – лучший город из всех, какие я видел… населенный красивейшими женщинами Испании; красавицы Кадикса славятся у себя в стране, как у нас ланкаширские ведьмы. Едва я был представлен тамошней знати и мне это начало нравиться, как пришлось уехать оттуда в это проклятое место (письмо отправлено из Гибралтара), но перед отъездом в Англию я снова там побываю. Вечером накануне отъезда я был в опере в ложе с адмиралом Кордова и его семьей; это он потерпел в 1797 году поражение от лорда Сент-Висенте; у него пожилая жена и прелестная дочь, сеньорита Кордова. Она очень хороша собой, в испанском стиле, в котором, по-моему, ничуть не меньше прелести, чем в английском, и несравненно больше притягательной силы. Длинные черные волосы, темные глаза, гладкая смуглая кожа и такая грация в движениях, какую трудно вообразить англичанину, привыкшему к сонному безразличию наших соотечественниц, прибавьте к этому одежду – одновременно скромную и к лицу; все это делает испанскую красавицу неотразимой.

Вид на Севилью. Старинная гравюра

Должен заметить, что любовные интриги составляют здесь главное занятие жизни; выйдя замуж, женщины отбрасывают всякое стеснение, но до брака они, видимо, достаточно целомудренны. Если вы здесь делаете предложение, за которое в Англии самая кроткая девица дает пощечину, испанка благодарит вас за оказанную честь и отвечает: „Подождите моего замужества, и я с превеликим удовольствием“. Говорю вам истинную правду».

В мемуарах Байрона, которые по его волеизъявлению были сожжены после смерти и которые его друг поэт-романтик Томас Мур частично опубликовал, есть такая запись: «В течение некоторого времени я успешно выступал в качестве лингвиста и любовника, пока, в конце концов, дама не вообразила, что я должен подарить ей кольцо, которое носил, в доказательство моей искренности. Однако этого не могло быть – я готов был подарить ей все, что угодно, но только не это кольцо. Я объяснил ей, что дал клятву никогда не расставаться с ним». Дама разозлилась, Байрон тоже, и на этом их роман кончился.

В конце августа Байрон оказался на Мальте, где его ожидало новое любовное приключение, на этот раз – впервые – роман с замужней женщиной. Флоренс Спенсер Смит была женщиной незаурядной, она приходилась дочерью австрийскому послу и женой британскому полномочному посланнику, была молода, хороша собой. Герцогиня д'Абрантес, придворная дама Наполеона, сказала о Флоренс Спенсер Смит, что она «похожа на видение, которое является нам в самых счастливых снах», – умна, образованна (говорила на семи языках), одевалась подчеркнуто скромно, что еще больше способствовало ее очарованию.

Приключений, выпавших на ее долю, вполне хватило бы на сюжет авантюрного романа Александра Дюма-отца. Она приехала в Венецию повидать свою сестру, но Венеция была занята наполеоновскими войсками и ее арестовали. По одним слухам, она была замешана в заговоре против Наполеона, по другим – потерпевший в свое время тяжелое поражение при Акре от английского генерала Смита, за братом которого была замужем Флоренс, Наполеон поклялся отомстить первому же члену семейства Смитов, который попадет в его руки. Таким первым членом семьи Смитов оказалась Флоренс. Она была арестована, и ее повезли под конвоем в Милан, где ей предстояло стать узницей страшной крепости Валансьен.

На ее счастье, у нее нашелся поклонник, двадцатилетний сицилиец маркиз де Сальво, отважный любитель приключений, который, как верный рыцарь, задумал спасти Флоренс.

По дороге маркиз де Сальво собственными руками сплел веревочную лестницу, сумел передать ее Флоренс, а она ночью вылезла из окна и спустилась по этой лестнице. С невероятными приключениями она добралась до австрийской границы и далее с немалыми трудностями приплыла в Англию.

Такова была эта женщина, с которой Байрон познакомился уже через неделю после того, как он приехал на Мальту. Она произвела на него неотразимое впечатление. Не следует забывать, что до сих пор он спал с девушками и женщинами только из низших слоев – горничными, крестьянками, актрисами, проститутками. Даже Мэри Чаворт была всего лишь буржуазкой. А здесь он встретил подлинную аристократку как по происхождению, так и по положению в обществе.

Миссис Спенсер Смит явно приглянулся молодой и красивый англичанин, и она дала ему понять это. Почти все время они проводили вместе. В письме к матери Байрон писал, что «у меня почти не было других компаньонов».

Она попросила Байрона подарить ей кольцо, с которым он не расставался и которое отказался подарить испанке. Он не выдержал и подарил. В одном из писем, упоминая Мальту, Байрон писал, что там «потерял и сердце и кольцо».

Байрон посвятил Флоренс Спенсер Смит несколько стихотворений, одно из которых заслуживает того, чтобы быть процитированным:

Как одинокая гробница

Вниманье путника зовет,

Так эта бледная страница

Пусть милый взор твой привлечет.

И если после многих лет

Прочтешь ты, как мечтал поэт,

И вспомнишь, как тебя любил он,

То думай, что его уж нет,

Что сердце здесь похоронил он.

Пер. М. Лермонтова

Это стихотворение примечательно и тем, что в нем прослушивается нотка предстоящего прощания. И действительно, если любовь к Флоренс Спенсер Смит еще несколько месяцев грела сердце Байрона, то уже в январе следующего года в Афинах им овладевает новое увлечение. Он отзывается о Флоренс как о женщине сомнительной репутации и высказывает уверенность, что «безделушки», которые он дарил ей, со временем стали украшать пальцы мужской половины Венгрии и всей Богемии.

Покинув Мальту, Байрон и Хобхауз отправились в путешествие по берегам Средиземного

Лорд Байрон отдыхает после плавания через пролив Дарданеллы в 1810 году. Художник У. Аллан

Байрон был сражен их красотой. Вскоре он признавался в письме: «Я умираю от любви к этим божественным созданиям». Более остальных двух сестер Байрона заинтересовала младшая, Тереза. Ей он посвятил ставшее знаменитым стихотворение «Афинской девушке».

Следуя традициям любовных игр Востока, Байрон порезал себе грудь кинжалом как символ того, что он покорен красотой Терезы. А она спокойно наблюдала за этим спектаклем, принимая его как должное, как преклонение перед ее красотой, но отнюдь не считая, что она обязана его отблагодарить.

Впрочем, влюбленность в Терезу не помешала Байрону увлечься в Афинах другой девушкой. Историю этого увлечения Байрона подробно описал Медвин в своей книге «Разговоры лорда Байрона». Девушка была турчанкой, про которую Байрон сказал Медвину, что он «влюблен в нее как мало в кого из женщин». Эта любовь оборвалась с наступлением праздника Рамазан, так как религиозные установления запрещали женщинам выходить из дома.

Байрон и турчанка пытались обойти этот закон, но турчанку выследили – наказанием должна была стать смерть. Байрон ничего не знал о суде над ней, пока случайно не натолкнулся на карательную процессию. «Только чистая случайность, – писал он, – позволила мне предотвратить исполнение приговора. Я, как обычно, совершал прогулку верхом вдоль берега моря, когда увидел толпу людей, двигавшуюся к морю, и солдат в этой толпе. Мое любопытство взыграло, и я послал одного из моих сопровождающих узнать, в чем там дело. Каков же был мой ужас, когда я услышал, что они несут несчастную девушку, завязанную в мешок, чтобы бросить ее в море! Я не раздумывал над тем, что следует делать. Я знал, что могу рассчитывать на моих верных албанцев, и поскакал к офицеру, командовавшему процессией, и стал угрожать ему, что если он не отпустит осужденную, то я найду способ заставить его сделать это. Ему явно не нравилось порученное дело и решительный вид моих телохранителей, и он согласился вернуться вместе со мной в город с девушкой, которая, как я обнаружил, была моей турецкой фавориткой. Достаточно сказать, что мое вмешательство и крупная взятка чиновнику магистрата спасли ее, но только на том условии, что я прерву всякую связь с ней, а она немедленно покинет Афины и ее увезут к ее друзьям в Тебес. Там она умерла через несколько дней после своего приезда, наверное, от любви».

Иллюстрация Э. Делакруа к одной из восточных поэм Байрона

А влюбленность в Терезу кончилась банально. Когда Байрон вернулся в Афины из поездки в Константинополь, ему пришлось столкнуться с агрессивностью миссис Макри. Она вбила себе в голову, что лорд Байрон должен жениться на Терезе, а если он категорически отказывается от брака, то пусть выкупает ее за приличные деньги – таков обычай! – и делает ее своей наложницей.

Байрон отреагировал на притязания миссис Макри весьма резко. Эта женщина, писал он Хобхаузу, совсем помешалась, если она воображает, что он собирается жениться на ее дочери, несмотря на всю разницу в их положении в обществе. Кроме того, добавлял он, у него в настоящее время новое увлечение.

Действительно, уже по дороге домой имела место еще одна любовная история. На Мальте он познакомился с прелестной и легкомысленной миссис Педли. Ее вызывающее поведение было, наверное, реакцией на скуку гарнизонной жизни. Муж выгнал ее из дома, она пришла к дому Байрона и уселась на ступеньках у двери, отказываясь уйти. Байрон умолял ее вернуться домой, и когда она категорически отвергла его предложение, Байрон послал мистеру Педли записку, спрашивая его, что ему делать с этой женщиной. Мистер Педли в ответ упаковал платья своей жены и все вещи, принадлежавшие ей, и отправил все это на квартиру Байрона, сопроводив запиской, в которой желал ему насладиться таким приключением.

Кончилось все тем, что Байрон вынужден был взять миссис Педли с собой в Англию, где он по прибытии туда немедленно с ней расстался и больше с этой дамой не общался.

Вернувшись в Афины, Байрон предпочел не останавливаться в доме мадам Макри и снял квартиру в монастыре капуцинов у самых стен Акрополя. Там жил настоятель и шестеро его учеников. Сильфы, как прозвал Байрон мальчиков, немедленно пришли в восторг от нового жильца.

Самым дорогим другом Байрона среди послушников монастыря стал девятнадцатилетний Николо Жиро. Француз по происхождению, Николо начал учить Байрона итальянскому языку и стал его амиго, заверяя лорда, что готов сопровождать его, куда бы тот ни поехал, жить с ним и умереть вместе с ним.

О степени привязанности Байрона к Николо Жиро можно судить хотя бы по тому, что, вернувшись в Англию, он внес некоторые поправки в свое завещание, отписав Николо семь тысяч фунтов стерлингов, которые должны быть вручены юноше, когда ему исполнится двадцать один год. Это были очень большие деньги и самая большая сумма из завещанных Байроном. Для сравнения можно отметить, что Раштону Байрон завещал пятьдесят фунтов стерлингов в год пожизненно и тысячу фунтов, когда ему исполнится двадцать пять.

В середине сентября Байрон в сопровождении Николо отправился в Пелопоннесс, по дороге он подхватил лихорадку и слег в постель. Николо выступал в роли сиделки, несколько дней и ночей не отходил от его постели, потом сам заболел, и теперь уже Байрон стал сиделкой. Как ни был он слаб, тем не менее продолжал играть роль Казановы – в письме Хобхаузу он поручал ему сказать Мэттьюсу, что Байрон в Греции имел более двух сотен сексуальных отношений, так что теперь он устал от них.

22 апреля 1811 года Байрон, которому только недавно исполнилось двадцать три года, отплыл вместе с Николо из Пирея на Мальту. Прошло более полугода с того дня, когда он расстался здесь с миссис Смит. Теперь в нескольких трудных для него разговорах Байрон дал ей понять, что она для него уже не является желанной женщиной.

Своего любимого Николо Жиро Байрон привез на Мальту, чтобы определить в школу. Их

14 июля корабль «Волгейт» бросил якорь у берегов Англии. Паломничество лорда Байрона на Восток завершилось.

Глава пятая

Неистовая Каро

Летом 1811 года Байрон вернулся в Англию. Его странствование по Востоку заняло два года. Он объездил значительную часть побережья Средиземного моря, посетил Португалию, Испанию, Мальту, Албанию, Турцию, Грецию.

Из своего путешествия он привез четыре человеческих черепа, склянку с ядом, несколько живых черепах и первые две песни «Паломничества Чайльд-Гарольда». Он не очень высоко ценил эту поэму и отдал первые две песни в полное распоряжение своего друга писателя Роберта Далласа, тот пришел от этого произведения в восторг и познакомил с рукописью издателя Джона Меррея, который разделил восхищение Далласа и немедленно приступил к печатанию поэмы. Опытный издатель, Меррей знал, что даже самому талантливому произведению нужна реклама, и он стал давать своим светским знакомым читать отрывки из «Чайльд-Гарольда», рассказывать об авторе, разжигая интерес будущих читателей.

«Паломничество Чайльд-Гарольда». Художник У. Тёрнер

Популярности Байрона способствовала и его первая речь в палате лордов, в которой он защищал права бедняков.

А жизнь шла своим чередом. Байрон много времени проводил в Ньюстеде, отшлифовывая первые две песни «Паломничества Чайльд Гарольда». А в остальном все шло как и раньше – его дом был полон друзей, по вечерам устраивались пирушки.

В дополнение к своим старым фаворитам – Люси, Раштону и нескольким слугам – Байрон нанял девушку из Уэльса Сьюзан Воган. Когда после Рождества он поехал в Лондон, она писала ему письма, вспоминая его поцелуй на прощание, который она до сих пор ощущает на своих губах, уверяла, что он первый ее любовник, вновь переживала, как Байрон, несмотря на присутствие маленького сына Флетчера, к которому она была приставлена нянькой, приходил в ее комнату, целовал ее.

Во время его отсутствия в Ньюстеде ревнующие Люси и Раштон изо всех сил травили Сьюзан, и она докладывала хозяину, что они распространяют слухи о близости Байрона с ней, а сами, намекала она, спят в одной постели, а вот она хранит верность своему хозяину. Раштон в ответных письмах Байрону клялся в верности и утверждал, что Сьюзан дарит свою благосклонность направо и налево. Байрон ответил Раштону нежным письмом.

Примерно к этому же времени относится один анекдотический эпизод, характеризующий отношение женщин к Байрону. Еще до своего отъезда на Восток Байрон подружился с капитаном Чарльзом Кэри, девятым лордом Фолклендом, который за пьянство был уволен из королевского флота. В результате пьяной ссоры с одним джентльменом состоялась дуэль, и Фолкленд был убит. Его жена родила уже после смерти мужа, и Байрон стал крестным отцом ребенка.

Потом Байрон уехал на Восток, а когда вернулся, то обрел огромную славу. И вот тут дала о себе знать леди Фолкленд. Она написала Байрону письмо, в котором сообщала, что прочитала первые две песни «Чайльд Гарольда» и другие его стихотворения и убедилась в том, что в них говорится о любви Байрона к ней. Если он считает, что будет с ней счастлив, пусть приедет и она будет принадлежать ему. Но он должен будет порвать все связи с другими женщинами и с недостойными друзьями. Байрон на это письмо не ответил.

У него в это время завязалась нежная дружба с известной светской красавицей леди Джерси, женщиной, славившейся своим вкусом и умом.

Байрон всегда был ей благодарен за то, что она оказалась одной из двух женщин (второй была мадам де Сталь), «которые, – как писал Байрон, – не отвернулись от него, когда весь Лондон был против него по поводу его разрыва с женой, а они вели себя мужественно и оставались ему добрыми и верными друзьями».

В конце февраля 1812 года были напечатаны две первые песни «Чайльд-Гарольда». Как вспоминал впоследствии Байрон, «однажды утром я проснулся знаменитостью». Слава обрушилась на него мощным водопадом! Известные люди искали знакомства с ним, его наперебой приглашали на светские вечера, на балы, девицы буквально вешались ему на шею. Герцогиня Девонширская писала: «Предмет разговоров, любопытства, энтузиазма в последнее время – это не Испания, не Португалия, а лорд Байрон. Поэма его у всех на столе, и всюду, где он ни появляется, за ним ухаживают, расточают ему похвалы и превозносят его. Он бледен и у него болезненный вид, сложен плохо, но лицо прекрасно, одним словом, он – единственная тема разговоров. Мужчины ревнуют к нему, а женщины ревнуют друг к другу».

Байрон вскоре понял, что оказался заложником своего героя Чайльд Гарольда. Почитатели хотели видеть в нем циничного, разочарованного человека, каким он изобразил Чайльд Гарольда. И Байрон решил не обманывать их ожиданий, не разрушать их иллюзий. Он надел на себя маску Чайльд Гарольда и стал выступать в этой роли.

В тот год Байрон стал любимцем лондонского высшего света. Его соперницей оказалась знаменитая французская писательница мадам де Сталь. Между ними возникла интеллектуальная дружба, окрашенная известной долей ревности к литературному успеху.

Байрона в ту пору можно было увидеть во всех светских домах – у леди Мельбурн, у леди Холланд, леди Джерси. Он стал постоянным посетителем оперы, показываясь в разных ложах, не говоря уже о его собственной ложе. Его можно было увидеть на мужских обедах, таких, например, как у Шеридана и Роджерса, он играл на скачках, выпивал по несколько бутылок кларета в день, ложился спать на рассвете и просыпался с ужасной головной болью. Как говорил, по свидетельству Медвина, сам Байрон, «в то время я был просто искателем успеха на Бонд-стрит, известным человеком в гостиных, кафе и игорных домах: мои дни были посвящены визитам, завтракам, боксу – не говоря уже о выпивках».

Но Байрон тут же добавлял: «Не думайте тем не менее, что я получал хоть какое-то удовольствие от этих излишеств». Многие очевидцы отмечали, что в разгар этой охоты за развлечениями Байрон часто хмурился, погружаясь в свои мысли.

Среди поклонников Байрона был и литератор Сэмуэль Роджерс, человек известный, вхожий во многие аристократические дома Лондона. Он усиленно рекламировал новую поэтическую звезду, давая знакомым читать первые песни «Чайльд Гарольда».

Сэмуэль Роджерс. Художник Т. Филлипс

В числе знакомых Роджерса была и леди Каролина Лэм, дама, хорошо известная в светских кругах Лондона. «Чайльд Гарольд» произвел на леди Лэм ошеломляющее впечатление, и она выразила желание познакомиться с его автором.

Роджерс, несколько раздосадованный ее восторгом, постарался охладить ее пыл, сказав:

– Он хромой

– Даже если он уродлив, как Эзоп, я должна увидеть его, – отозвалась Каролина Лэм.

Они встретились на балу у леди Уэстморленд. Леди Каролина внимательно разглядывала его прекрасное лицо. Байрон стоял в центре зала в изысканной позе, слушая с подчеркнутой вежливостью комплименты в свой адрес, но с выражением скуки на лице.

Каролина Лэм (Лэмб) сразу же оценила всю невыгодность своего положения – ее божество было окружено женщинами, которые жадно ловили каждое его слово, ей к нему было не пробиться.

Байрон тут же заметил новую даму. Впрочем, не заметить ее было невозможно, настолько это была яркая и привлекательная личность – ее нельзя было назвать красавицей, но невозможно было оторвать от нее глаз – живое, выразительное лицо, большие газельи глаза, которые смотрели на окружающих вопросительно, придавая ее лицу детское выражение, кудрявые волосы цвета соломы. Ее рот вызывал воспоминание о лепестках розы, а когда она смеялась – а смеялась она часто – сверкали ослепительно белые зубы. Тонкие аристократические руки, которые никогда не оставались в покое. Фигура ее напоминала мальчишескую, отличаясь редкой подвижностью.

Таким же был и ее ум: живой, словно каждую минуту готовый к новым приключениям. Ее движения отличались стремительностью и грацией. Голос у нее был мягкий, с детскими интонациями. Она говорила отрывочными фразами, которые сплошь и рядом не заканчивала. Выглядела Каролина Лэм такой хрупкой и одинокой, что у всех мужчин возникало желание защитить ее. А она жила в мире мечтаний и, как всякий ребенок, верила, что наступит день, когда все ее мечты сбудутся.

Это была одна Каролина Лэм. Но рядом с этой Каролиной уживалась еще одна Каролина. Эта другая Каролина была испорченной, себялюбивой неврастеничкой. Ее изящный ротик мог извергать злобные проклятия, розовые губки могли надуваться и презрительно фыркать. Газельи глаза могли сверкать от гнева.

Ее настроение менялось со дня на день и с часу на час. Контролировать себя она не умела. Если с ней не соглашались, она визжала, стучала кулачками и царапалась. В припадке ярости могла бить посуду, выламывать ценные витражи из окон и кататься по полу.

Она могла обрушивать свой гнев на кого угодно – как на тех, кто мог противостоять ей, так и на тех, кто, будучи слугами, должны были беспрекословно подчиняться ей. Она могла проявить себя и щедрой, и злопамятной. Она восставала против всякой дисциплины. Когда ей что-то запрещали, обязательно делала это. Она была одержима желанием всегда быть в центре внимания, готова была на любые экстравагантные выходки, лишь бы привлечь к себе взгляды окружающих.

Эта другая Каролина не была ни хрупкой, ни беспомощной. Ее упрямство и решимость делать все по-своему заставляли тех, кто общался с ней, стремиться ущемить ее гордость.

Она не любила женщин, и они отвечали ей тем же.

У Каролины Лэм не было никаких этических ограничений и принципов. Она была отчаянной лгуньей.

Такой представала та, вторая, Каролина Лэм. Подлинная Каролина умещалась где-то между этими двумя крайностями. Она была личностью трагической и самым злейшим врагом самой себе. Она всегда оставалась ребенком и так никогда и не выросла.

Такова была женщина, которую увидел лорд Байрон на балу у леди Уэстморленд. Вообще-то Каролина Лэм вовсе не принадлежала к тому типу женщин, которые нравились Байрону.

Каролина Лэм (Лэмб). Художник Т. Лоуренс

Он не любил худых женщин, а Каролину можно было назвать просто тощей. Ему не нравились женщины-собственницы, стремящиеся подчинить себе мужчину, его не привлекали женщины, которые жаждали всегда быть в центре внимания – он сам любил, чтобы все взгляды были устремлены только на него. Его отталкивали женщины, сексуально озабоченные. Его вообще не тянуло к женщинам молодым, он предпочитал женщин старше него, но которые льстили ему и не предъявляли слишком много претензий.

Однако леди Каролина была очень привлекательна. Не было такого мужчины, который не проводил бы ее взглядом и не прикидывал бы про себя, как было бы хорошо затащить ее в постель. Кроме того, она была настоящей аристократкой и принадлежала к высшему свету, куда Байрон еще только рвался.

Его самолюбие было ущемлено тем, что она при первой их встрече не пожелала, чтобы его ей представили. А Каролина, вернувшись домой, записала в своем дневнике: «Злой сумасшедший, с которым опасно иметь дело».

Тем не менее через два дня они встретились в Холланд Хаузе – лондонском дворце, который в те времена был местом встреч политиков и писателей, сторонников партии вигов. И на этот раз его представили ей, и он спросил, почему она в прошлую встречу не захотела знакомиться с ним.

Леди Каролина почувствовала, что покорена. Вернувшись домой, она записала в дневнике: «Это прекрасное бледное лицо будет моей судьбой».

Здесь уместно сказать несколько слов о прошлом леди Каролины Лэм.

Каролина – в детстве в семейном кругу ее называли Каро – была единственной дочерью Фредерика Понсон-би, графа Бессбороу. Ее родители были типичными представителями партии аристократов-вигов, которые правили Англией весь восемнадцатый век. Отец был политиком, мать – светской красавицей, склонной заводить любовные интрижки. Но при этом мать была натурой артистичной, любила литературу, ее дом был полон картинами, скульптурами, она владела несколькими европейскими языками.

Каролина росла в этой атмосфере и с детства проявила себя весьма одаренной девочкой. Она свободно владела латынью и древнегреческим, прекрасно говорила по-французски и итальянски.

Когда Каролину начали вывозить в свет, она стала пользоваться успехом – желающих вступить с ней в брак оказалось немало. Она выбрала Уильяма Лэма, спокойного, уравновешенного молодого человека, начавшего делать успешную политическую карьеру.

Он был любимым сыном леди Мельбурн, женщины блистательной, которая придерживалась весьма свободных взглядов на любовь и секс. Его настоящим отцом был вовсе не сэр Мельбурн, а граф Эгремон, а ее четвертый сын, по слухам, был от принца Уэльского.

Уильям Лэм воспринял уроки матери и руководствовался в жизни ее циничными взглядами. Эти взгляды он привил и своей молоденькой жене. Каролина говорила о своем муже: «Его совершенно не волновали мои моральные устои. Я могла флиртовать и встречаться с кем хотела». Впоследствии леди Каролина обвинит своего мужа в равнодушии и безразличии к ней.

Семейная жизнь Уильяма Лэма и Каролины текла по накатанному руслу. Это привычное течение было взорвано появлением на их семейном горизонте лорда Байрона.

Впоследствии, когда ее роман с Байроном уже оборвался, Каролина Лэм писала другу Байрона Медвину: «Это случилось после того, как вышли в свет первые песни „Чайльд Гарольда“, а

Слова Каролины о любви к мужу можно считать большим преувеличением. О свободе ее нравов ходили разные слухи. Ее горничная-француженка рассказывала, в частности, о том, как заболел маленький сын Каролины и она пригласила к нему «молодого врача, крепкого мужчину». Он зачастую оставался ночевать в их доме, и леди Каролина не раз по ночам посылала за ним. А однажды горничная, стелившая его постель, обнаружила в ней женский чулок, очень похожий на чулки леди Каролины.

Менее чем через пять лет после замужества леди Каролины ее свекровь леди Мельбурн послала ей следующее предупреждение:

«Я пишу вам несколько строк для того, чтобы предотвратить ваше появление у меня с ворохом лжи и лести… Я вижу, что у вас нет стыда или раскаяния по поводу вашего недавнего поведения… Вы вели себя прошлым вечером бесстыдно и так отвратительно, что я не могу этого забыть».

Речь в этой записке идет об интересе, который леди Каролина проявила к сэру Годфри Уэбстеру. Каролина вежливо ответила на эту записку, ссылаясь на то, что она была невинной и неосведомленной до тех пор, пока Уильям Лэм не научил ее многим штучкам, о которых она ничего и не знала.

Теперь она потеряла голову от лорда Байрона. Она написала ему анонимное письмо, в котором сообщала, что и она, и все окружающие ее считают его поэму замечательной. Он должен быть счастлив, не должен сожалеть о прошлом и скрывать свой талант в мраке. Она добавляла, что не заслуживает его внимания. Он с ней не знаком и ему не следует тратить свое время на попытки установить ее имя, лучше сжечь это письмо. Далее следовала чисто женская хитрость – конечно, если он захочет, он легко может открыть, кто она.

За этим письмом последовало второе, в котором она восхваляла его ум. Он не должен думать, что она влюблена в него, она любит другого, имя которого она не может назвать.

Это письмо заинтриговало Байрона, и он не мог успокоиться, пока не узнал, кто эта женщина, написавшая ему такие письма.

Он был наслышан о Каролине Лэм, о ее эксцентризме, и это пробуждало в нем интерес к ее особе.

Их встреча – Каролины Лэм и лорда Байрона – должна была произойти.

Каролина впоследствии вспоминала о том, как произошло их знакомство:

«Я сидела с лордом и леди Холланд, когда доложили о его приезде. Леди Холланд сказала: „Я должна представить вам лорда Байрона“. Лорд Байрон при этом сказал: „Это предложение было сделано вам раньше, могу ли я спросить, почему вы тогда отказались?“ Он попросил разрешения навестить меня и приехал ко мне с визитом на следующий день. У меня сидели Роджерс и Мур, я только что вернулась с прогулки верхом и была грязная и потная. Когда доложили, что приехал лорд Байрон, я выбежала из комнаты, чтобы умыться. Когда я вернулась, Роджерс сказал: „Лорд Байрон, вы счастливый мужчина. Леди Каролина сидела здесь с нами в столь неприглядном виде, но когда доложили о вашем приезде, она убежала, чтобы привести свою красоту в порядок“. Лорд Байрон высказал желание приехать ко мне с визитом в восемь часов, когда я буду одна. Я сказала, что он может приехать».

Он приехал и «с этого момента более девяти месяцев он почти жил в Мельбурн Хаузе».

Во всем, что произошло потом, леди Каролина винила своего мужа Уильяма Лэма: «Он совершенно не заботился о моей нравственности. Я могла флиртовать с любым мужчиной, с каким хотела. Он закрывал глаза на мои отношения с лордом Байроном и посмеивался над ними. Лень заставляла его быть равнодушным ко всему. Когда я скакала верхом, играла и развлекала его, он любил меня. Когда я болела и страдала, он оставлял меня».

Трудно придумать более несправедливую оценку Уильяма Лэма как мужа. Но жены всегда готовы свалить вину за свою блудливость на невнимание мужей.

Леди Каролина с первой же встречи так без оглядки влюбилась в Байрона, что не остерегалась писать ему письма, довольно компрометирующие ее как замужнюю даму. В первом письме Байрону она, по словам Роджерса, «заверяла его, что если у него будет потребность в деньгах, все ее драгоценности в его распоряжении». В другом письме, отправленном в тот же день, она писала: «Роза, которую лорд Байрон преподнес леди Каролине, завяла, несмотря на все усилия сохранить ее свежесть; вероятно, это от сожаления за упущенные возможности».

Каро быстро поняла, что Байрона раздражают ее поклонники-мужчины, и она быстренько закрыла перед ними двери своего особняка. Теперь они с Байроном проводили долгие часы, беседуя наедине. Он обнаружил в ней превосходную слушательницу – она умела слушать его рассказы внимательно, а это поощряло его к новым и новым воспоминаниям.

Он с увлечением рассказывал ей мрачные истории о своих предках Байронах и шотландских Гэйтах, об их преступлениях и карах, которые они несли. Он давал ей понять, что проклятие рода висит и над ним, что он человек, обреченный на трагическую судьбу. На впечатлительную Каролину эти рассказы действовали гипнотически.

А Байрон все полнее раскрывался перед ней, не скрывая и темных сторон своего детства и юности. Он не постеснялся рассказать Каролине о своем раннем сексуальном опыте с Мэри Грэй, поведал ей о своих влюбленностях и о том влиянии, которое они на него оказывали.

Он с гордостью поведал Каролине о своих любовных победах над женщинами, и она с удивлением для себя обнаружила, что его отношение к женщинам весьма противоречиво. В нем было сильно пуританское начало, и в то же время он не скрывал от Каролины, что, получая наслаждение от сексуального акта с женщинами, он с отвращением думает о том, что ему надлежит провести с этой женщиной всю ночь. Он даже признавался Каролине, что

Каролина открыла в Байроне нежного романтика, который мог порой говорить о женщинах с восторгом, поднимая их на пьедестал. А в следующую минуту оборачивался циником, оскорблял и унижал их. В женщинах он хотел видеть здоровое сладострастие. Поэтому ему нравились женщины Востока с их чувственными телами, округлыми формами. Он к тому же требовал от женщин, чтобы у них были маленькие и изящные ножки.

У Байрона сохранилась такая запись: «Любовью надо заниматься механически, как плаваешь. Когда-то я очень любил оба эти занятия, но теперь, когда я больше не плаваю, после того как упал в воду, я не занимаюсь любовью, если в этом нет необходимости».

Он любил сравнивать себя с Наполеоном и писал:

«Подобно Наполеону я презираю женщин. У меня сложилось такое мнение о них не впопыхах, а на основании моего собственного фатального опыта. В своих произведениях я превозношу любовь, но я только рисую женщин, как это делает художник или скульптор, такими, какими они должны быть. Они обитают в неестественном мире. Турки и вообще восточные народы лучше решают эти проблемы, чем мы. Они запирают женщин, и те более счастливы. Дайте женщине зеркало и несколько сахарных пампушек и больше ей ничего не надо».

Из писем Каролины к жене Байрона и из записей Аннабеллы явствует, что Байрон отнюдь не скрывал от Каро свои былые любовные связи. Надо иметь в виду, что у Каролины была мальчишеская фигуpa, она любила одеваться в костюм пажа.

Вообще отношение Байрона к леди Каролине Лэм было весьма противоречивым.

С одной стороны, он пишет ей такое, например, письмо: «Я еще не встречал женщины, одаренной большими или более приятными талантами вообще, как положено женщине, – всего понемногу и ничего в особенности. Но все это, к несчастью, сочетается с полным пренебрежением к обычным правилам поведения.

Твое сердце, бедная моя Каро (что за вулкан!), наполняет твои жилы горячей лавой; но мне не хотелось бы, чтобы оно остыло даже немного, иначе оно превратится в каменную глыбу, в затвердевшую после извержения лаву Везувия, из которой (чтобы разъяснить тебе мою глупую метафору) делают вазы, столы и т. д. Пора, однако, оставить неудачные тропы и фигуры; ты знаешь, что я всегда считал тебя самым умным, обаятельным, сумасбродным, милым, непонятным, опасным и неотразимым созданием. О красоте я говорить не стану, я не судья. Но рядом с тобой наши красавицы перестают казаться такими; значит, у тебя есть красота или нечто лучшее».

И в то же время Байрон сообщает Каролине, что с физической точки зрения она не принадлежит к его типу женщин. Он писал ей, что худенькие женщины смахивают на бабочек или на пауков и он находит их отвратительными. Ее фигура, утверждал Байрон, достаточно пропорциональная, но ей, к сожалению, не хватает «той округлости, которую не может заменить элегантность».

На людях эти любовники вели себя нарочито вызывающе, всячески демонстрировали близость – Каролина прижималась к Байрону, заглядывала ему в глаза влюбленным взглядом.

Вскоре об их романе заговорил весь высший свет Лондона. Графиня Девонширская писала своей приятельнице: «Ваша маленькая подружка Каро, как всегда, ведет себя безрассудно с лордом Байроном. Я слышала, что дамы испортили его, а мужчины ревнуют к нему. Он собирается вернуться в Наксос, и тогда мужья могут спать спокойно. Я не удивлюсь, если Каро уедет вместе с ним, настолько она сумасбродна».

Довольно живописную картину нарисовал Роджерс в своих «Застольных разговорах»: «Когда она встречала Байрона в чьем-либо доме, она всегда, если это было возможно, возвращалась домой в его экипаже и в сопровождении его. Я, в частности, вспоминаю, как они вместе возвращались из Холланд Хауза. Она вела себя по отношению к Байрону как безумная: если ее не приглашали на вечер, где он должен был быть, она поджидала его на улице! Однажды после большого бала в Девоншир Хаузе, на который леди Каролина не была приглашена, я увидел ее – да, увидел ее, – как она разговаривала с Байроном, по пояс просунувшись в окно экипажа».

Однако, как это ни парадоксально звучит, в глубине души леди Каролина была женщиной застенчивой и добродетельной. И это при том, что ее мать и тетка подавали ей пример распущенности и разврата, а сама она уже несколько лет была замужем за человеком, который, судя по всему, не был склонен к активной половой жизни. И тем не менее бывали случаи, когда она реагировала на объятия Байрона как скромная девочка. И это была отнюдь не поза. Она стыдилась своей застенчивости, но не могла скрыть это от своего любовника.

«Разве я была холодной, когда ты впервые овладел мною? – жалобно вопрошала она в одном из ранних писем к Байрону. – Когда ты впервые в экипаже сказал мне, чтобы я поцеловала твой рот, а я отказалась – а потом подумала, что это такое преступление, – ты притянул меня к себе как магнит и я не могла противостоять тебе – разве я тогда была холодна?» Это письмо очень трогательно. Оно свидетельствует о том, насколько она была ранимым существом и насколько она была не способна понять мужчину, который так сильно возбуждал ее чувственность.

Она писала ему: «Никогда в моей жизни, пока бьется мое сердце, я не забуду тебя или то мгновение, когда ты в первый раз сказал, что любишь меня, – когда мое сердце не соединилось с твоим, но распласталось перед ним – наши сердца намерены были оставаться невинными при этом грехе».

Каролина очень страдала от ревности, и явное отсутствие у нее уважения к условностям сердило Байрона. Она не обращала никакого внимания на то, как плохо она себя ведет на публике или на глазах у прислуги. Если она приезжала на танцы, где он присутствовал, то не отрывала от него взгляда, а если он посещал танцы, на которые она не была приглашена, поджидала его снаружи в толпе факельщиков и кучеров, не понимая, что это раздражает его и выставляет в дурном свете в глазах хозяев дома.

Иногда, когда его карета отъезжала, она прыгала на подножку и просовывалась в окно кареты, ведя с ним беседы на самые интимные темы.

Между ними случались и ссоры, перераставшие в громкие скандалы. Сэмуэль Роджерс, который жил рядом, не раз заставал их в своем саду совершенно изможденных после целого дня ссор. Байрон любил такие драматические сцены, но не слишком шумные

Во время одной из первых ссор Байрон сказал Каролине, что ее ум перегрелся от чтения романов, и предупреждал, что она в его глазах принадлежит к той утомительной категории женщин, которые кричат в тот момент, когда следует говорить шепотом.

Здесь следует сказать несколько слов о сэре Уильяме Лэме, супруге леди Каролины. Он, со своей стороны, не относился к лорду Байрону достаточно серьезно. Ему казалось смешным тщеславие Байрона, он не мог поверить в то, что его жена может серьезно увлечься этим, как он называл Байрона, павлином. Он считал страстную влюбленность, которую Каролина старательно и вызывающе демонстрировала, не чем иным, как очередной взбалмошной выходкой, которая пройдет и сменится каким-нибудь другим увлечением.

Для Каролины и Байрона лето 1812 года оказалось серьезным испытанием их любви. Каролина все глубже увязала в трясине любви к Байрону. Она становилась все более нервной, возбужденной, непредсказуемой. Ее любовь приобретала характер навязчивой, болезненной мании. Она, например, написала Байрону такое экзальтированное письмо: «Какой ты бледный, как статуя белого мрамора, никаких красок и как контраст эти черные брови. Каждый раз, когда я вижу тебя, мне хочется плакать. Если бы какой-нибудь художник мог нарисовать для меня это лицо таким, какое оно есть, я отдала бы все, что имею, – никто еще не мог передать выражение этого лица и его фактуру».

Лорд Байрон. Художник Р. Уэстолл

Однако она обнаружила, что ее трагический герой может быть эгоистичным, надменным и отнюдь не романтичным. Она с ужасом поняла, что у нее есть множество соперниц – вокруг было немало красивых женщин, желающих стать его любовницами, и не меньшее число девиц, стремящихся стать ему женой.

Каролина осознавала, что Байрон может в скором времени жениться, и старалась смириться с этим. Она писала ему: «Не женись пока, а если ты надумаешь жениться, дай мне знать первой. Я не буду страдать, если твоя избранница будет достойна тебя, но она никогда не будет любить тебя так, как я».

Она подозревала Байрона в неверности и выслеживала его. «Она шпионила за мной, – писал Байрон, – выследила даму в моем доме и примчалась туда как собака-ищейка, переодевшись кучером. Мой слуга не разглядел этот маскарад и впустил ее в дом, где она, к отчаянию Флетчера, оттолкнула его и набросилась на ту женщину. Эта сцена была достойна непристойных фабльо».

Следует иметь в виду, что роман Байрона и леди Каролины вспыхнул в конце марта, в апреле они стали любовниками, а в конце мая – есть некоторые основания предполагать – Байрон несколько устал от этих напряженных отношений и решил сбежать в Ньюстед, где он мог среди древних дубов обрести относительный покой. Он по-прежнему грелся в лучах славы – первые песни «Чайльд Гарольда» сделали его знаменитым, а речь в палате лордов создала ему определенный престиж. Теперь его выслушивали там более внимательно и более серьезно относились к его идеям. Но его интерес к политике стал увядать – у него теперь появилось много других проблем.

Ньюстед предлагал ему отдых от назойливых женщин. Он не совсем искренне подумывал о том, чтобы порвать с Каролиной. Он сказал ей, что они должны предпринять совместные усилия и вернуть их отношениям былую чистоту. «Тот сон, это помешательство последних двух месяцев должны уйти», – предлагал он Каролине.

Однако Каролину не так легко было заставить смириться. Она послала одного из своих пажей в Ньюстед с письмом, полным ласки и выражений любви.

Еще не так давно Байрон и Каролина всерьез обсуждали возможность побега из Англии вдвоем, и хотя Байрон теперь уже понимал всю бессмысленность такого поступка, Каролина не хотела отказываться от этой мечты, и ему доставляло удовольствие упоминать об этом плане.

Байрон, познавший сладость суеты лондонского высшего света, привыкший к поклонению и обожанию женщин, не мог долго оставаться в одиночестве Ньюстеда и уже в середине июня вернулся в Лондон в свой дом № 8 по Сент-Джеймс-стрит и возобновил свой образ жизни самого популярного холостяка в аристократическом районе Мейфейр.

Теперь он прибавил к своей избранной коллекции и пожилых женщин, которые льстили ему и поощряли его экстравагантность, не удручая своим поклонением. Главной поверенной его секретов была леди Мельбурн, о которой следует сказать отдельно. А сейчас он нашел более соблазнительную поклонницу в лице леди Оксфорд.

Леди Оксфорд была ближайшей подругой Каролины Лэм, она взяла ее под свое крыло, когда та вступила в большой свет. Яркая и довольно безрассудная дама пользовалась весьма дурной репутацией, и когда возникла дружба между ней и Каролиной, Уильям Лэм, муж Каролины, предупреждал свою жену о столь нежелательной близости.

Леди Оксфорд в прошлом была прославленной красавицей и в свои сорок лет оставалась очень привлекательной женщиной. Она побывала в постелях множества именитых мужчин, в том числе и в постели принца-регента, и Байрону льстило, что его пригласили в столь избранный клуб.

Каролина, которой вообще свойственно было ошибаться в людях, особенно когда дело касалось Байрона, решила, что леди Оксфорд испытывает к поэту чисто дружеские чувства, и продолжала дружить с ней. Каролина знала, что Байрон сноб, и была уверена, что его отношения с леди Оксфорд основываются на его страстном желании быть представленным принцу-регенту.

Вскоре Байрон обнаружил, что главные преимущества его интимных отношений с леди Оксфорд выражаются в том, что она приглашала его в свой загородный дом Айвуд в Хертсвордшире, славившийся своим гостеприимством. В Айвуде Байрон мог наслаждаться отличной едой, аристократическим обществом и любовными наслаждениями в полной мере.

Джейн Элизабет Скотт, леди Оксфорд. Художник Дж. Хоппнер

Однажды, в конце июля, Байрона навестил его друг Хобхауз, и их беседа была прервана шумом, доносившимся с улицы. Кто-то стучал в дверь, и около дома собралась небольшая толпа любопытных, интересующихся, что же последует дальше.

Байрон и Хобхауз открыли дверь и обнаружили за ней молодого человека, закутанного в верхнюю одежду. При ближайшем рассмотрении выяснилось, что это переодевшаяся леди Каролина. Ее ввели в дом, сняли с нее верхнюю одежду и увидели, что она одета в костюм пажа. Байрон постарался урезонить ее и в конце концов убедил пройти в его спальню и переодеться в платье одной из его служанок. Но покинуть спальню она категорически отказалась.

Верный друг Хобхауз приказал Каролине немедленно покинуть дом Байрона. Тогда она выскочила из

Хобхауз был потрясен этим эпизодом и понял, что пришло время им окончательно расстаться. Он боялся, что Каролина может все-таки убедить Байрона бежать вместе с ней из Англии. А Байрон, хотя и ненавидел подобные сцены, словно получал от них какое-то удовольствие. Его тщеславие мешало ему порвать окончательно с Каролиной. Он говорил ей, что они не должны больше никогда встречаться, а спустя короткое время согласился встретиться с ней.

Через две недели после вторжения Каролины в его дом она послала ему в качестве сувенира пучок волос, отрезанный с самого сокровенного места. Это был типичный для Каролины жест, который должен был стать символом ее страсти и в то же время указанием на ее отказ прийти к соглашению.

Столь эксцентричный сувенир сопровождался письмом: «Я просила тебя, чтобы не слал мне свою кровь, и тем не менее делаю это – ибо она означает любовь, которой я хочу обладать. Я отрезала волосы слишком коротко, и крови оказалось больше, чем тебе нужно, – не делай того же самого и молю, чтобы ножницы не задели самого дорогого – лучше всего возьми волосы с руки – умоляю тебя быть осторожным». Письмо было подписано «Твоя дикая антилопа».

Неизвестно, ответил ли Байрон на это письмо, послал ли собственный сувенир. Письмо Каролины должно было понравиться поэту, оно своей мелодраматичностью вполне отвечало его вкусам. Однако тон ее письма, особенно после ее вторжения в его дом, должен был убедить Байрона в том, что Каролина немного сумасшедшая, и никогда нельзя знать, что она выкинет в следующую минуту. Она уже пыталась поранить себя ножом, потом ножницами. Неизвестно, через какое время она станет угрожать ему холодным оружием. Великий любовник не всегда оказывается великим героем, когда его жизни угрожает отвергнутая любовница, а Байрон не собирался проливать свою кровь ради таких обстоятельств.

Никаким усилием воображения он не мог себе представить, чтобы леди Оксфорд, к примеру, вела себя подобным образом. Вот уже три месяца он пребывал в роли литературного льва в светских салонах Лондона и начал уставать от экстравагантных выходок своих поклонниц. Он начинал понимать, что у него не будет покоя, пока он и Каролина остаются в Лондоне. Он должен уехать сам и убедить Каролину тоже уехать – и чем дальше от него она будет, тем лучше будет для них обоих.

Проблема решилась благодаря самой Каролине. Она выкинула такой номер, какого еще не устраивала за всю свою семейную жизнь.

Все, что произошло, известно из писем матери Каролины Генриетты ее давнему любовнику лорду Гранвиллю – она сообщала ему о случившемся и просила совета.

Первый сигнал о катастрофе содержался в записке, которую лорд Гранвилль получил от нее утром 12 августа:

«О, Джон! Каролина уехала! Это ужасно! Она не с Байроном, но где она, один Бог знает».

В следующем письме, отправленном днем, Генриетта подробно описывала, что же произошло. Генриетта рано утром выехала из своего дома на Кавендиш-сквер и поехала в Мельбурн Хауз в Уайтхолле, где жила Каролина. Генриетта намеревалась уговорить свою дочь уехать из Лондона. Ее план сводился к тому, чтобы они с Каролиной поначалу отправились на виллу Бессбороу в Рочамптоне, где к ним вскоре присоединится Уильям Лэм, а потом они все вместе уедут в поместье Бессбороу в Ирландии, где проведут остаток лета.

Каролина пребывала в весьма дурном настроении и встретила свою мать с плотно сжатыми губами и нахмуренным лицом. Мать и дочь тут же начали ссориться, в разгар ссоры в комнату вошел лорд Мельбурн и стал упрекать свою невестку в несерьезном поведении. Тут Каролина окончательно вышла из себя и ответила ему так грубо, что Генриетта побежала искать леди Мельбурн, а лорд Мельбурн мог только с негодованием взирать на Каролину.

Генриетта и леди Мельбурн торопливо поднимались по лестнице, когда навстречу им промчалась Каролина, а лорд Мельбурн, стоя на верху лестницы, кричал слугам, чтобы они не дали Каролине выйти из дома.

Однако Каролина оказалась проворнее и выбежала на Уайтхолл прежде, чем ее успели остановить, и скрылась из вида.

Когда лорд Мельбурн кое-как успокоился, он сумел рассказать, что же произошло между ним и Каролиной. Каролина обрушила на него поток брани и посоветовала заниматься собственными делами. Она предупредила его, что уходит из этого дома и уезжает к Байрону. Лорд Мельбурн запретил ей выходить, добавив с сарказмом, что ее угрозы ничего не стоят, так как Байрон никогда не примет ее. Эти слова доконали Каролину, она завизжала, выскочила из комнаты и побежала вниз по лестнице.

Генриетта приказала подать карету и отправилась по Пиккадили-стрит в надежде увидеть свою дочь. Но обнаружить Каролину не удалось, она растворилась в многолюдном Лондоне. Им оставалось только рыдать и искать ее тело в Темзе.

Наконец здравый смысл взял верх, и Генриетта с леди Мельбурн поехали к Байрону, чтобы проверить, не скрывается ли Каролина у него, и просить Байрона о помощи. Их рассказ, полный драматизма, весьма встревожил Байрона, и он обещал дамам предпринять все от него зависящее.

Никаких новостей не поступало вплоть до вечера. Генриетта обедала с верным поклонником Каролины Хартом, когда посыльный привез конверт от Байрона. В конверте было письмо от Каролины матери, в котором Каролина извещала мать, что навсегда оставляет Байрона и что никто из них никогда ее не увидит.

Конверт этот был вручен Байрону кучером наемного экипажа, которого Каролина наняла для своего бегства. Байрон, проявивший в этой драматической ситуации больше здравого смысла, чем все остальные, задержал посланца и с помощью угроз и денег заставил назвать дом, куда он отвез Каролину.

Это оказался дом хирурга в Кенсингтоне, где Каролина попросила убежища, рассказав жалостливую историю о том, как ее отвергли все, кто ее любил, и заставили навсегда покинуть их дом.

Байрон приехал в дом хирурга, сказал, что он брат Каролины, и почти силой усадил ее в свой экипаж. Потом он отвез ее в дом Бессбороу на Кавендиш-сквер. Каролина не проявляла никаких признаков раскаяния, и Генриетте только с огромным трудом удалось уговорить ее вернуться в Мельбурн Хауз.

Каролина упорно отказывалась раскаяться. Она не хотела даже слышать об отъезде из Лондона и заявила, что если Байрон уедет из Лондона, то она

Привыкшая с детства к самой беспардонной лжи, она и на этот раз выдумала причину, чтобы не уезжать из Лондона с матерью, объявив, что беременна, и добилась того, что отъезд отложили на десять дней.

Байрон со своей стороны заверил леди Мельбурн в одну из интимных встреч, что он будет счастлив порвать всякие отношения с Каролиной и вообще не хочет ее больше видеть.

Тем не менее, когда Каролина, вопреки своим клятвам не видеться больше с Байроном, стала засыпать его любовными письмами, он охотно отвечал ей и заверял в своей любви.

Причина такого двоедушия крылась в том, что Байрон не мог решиться на окончательный разрыв с Каролиной. Слухи о ее бегстве из дома поползли по Лондону, и ни для кого не было секретом, что замешан в этом не кто иной, как лорд Байрон. Эти сплетни льстили ему, тешили его тщеславие.

А пока что Байрона одолевали другие заботы – его долги росли с катастрофической быстротой. Он полушутя-полусерьезно говорил, что ему остается два выхода – либо жениться на богатой наследнице, либо покончить жизнь самоубийством. «Я полагаю, – говорил он, – что все это кончится тем, что я женюсь на какой-нибудь золотой кукле или вышибу себе мозги».

Стояло жаркое лето, и высший лондонский свет выехал на водный курорт Челтнем. Байрон решил тоже отправиться туда, тем более что там уже находилась леди Оксфорд. Кроме того, ему хотелось оказаться подальше от Лондона, подальше от Каролины.

А Каролина пребывала в счастливом неведении. У нее не возникало и тени подозрения в отношении леди Оксфорд и Байрона – ей и в голову не могло прийти, что ему может нравиться какая-то женщина, когда он имеет такую любовницу, как Каролина Лэм.

К матримониальным планам Байрона она тоже не относилась серьезно.

Когда в семье вновь возникли разговоры о поездке в Ирландию, Каролина дала свое согласие. В середине сентября она приехала туда в превосходном настроении. Можно было подумать, что Байрон не существует на белом свете и не было ее попытки бежать в Портсмут.

Однако в Ирландии, куда она приехала отдыхать и поправлять здоровье, у Каролины снова появились симптомы истерии. Внешне она не выглядела женщиной с разбитым сердцем, угнетенной. Напротив, она активно включилась в светскую жизнь местного общества, стала центральной фигурой любой вечеринки. Если уж там устраивались танцы, то она танцевала ирландскую джигу так легко, как никто, и бросала зазывные взгляды на всех мужчин.

Но эти взрывы веселья сменялись припадками раздражения или приступами тяжелой депрессии. Она могла вдруг броситься на пол, а в следующую минуту забиться в угол и плакать. Она то горевала о своем разбитом сердце и тосковала по отсутствующему любовнику, то жалела мужа, которого предала, или мать, чье здоровье она разрушила.

А виновник этой неуравновешенности, этой неврастении отдыхал на курорте и радовался жизни. И вновь Байрон демонстрировал свое двоедушие: с одной стороны, он рассказывал друзьям, особенно женщинам, которые увивались вокруг него, как он счастлив, что избавился от Каролины, а с другой – писал ей длинные письма, объясняя, как ему не хватает ее. И самое поразительное, что в обеих ипостасях он был искренен. Об этом свидетельствует письмо, датированное августом 1812 года и отправленное Каролине в Ирландию:

«Милая Каролина!

Если мои слезы, которые ты видела и которые, ты знаешь, я проливаю так редко – мое смятение при расставании с тобой, как ты видела на протяжении всей этой мучительной истории, началось лишь с приближением разлуки – если все, что я говорил и делал и сейчас еще слишком не готов говорить и делать, недостаточно доказывает, каковы сейчас и каковы будут всегда мои истинные чувства к тебе, и когда я покину тебя, вернее ты – меня, из чувства долга перед твоим мужем и матерью, ты убедишься в том, в чем я клянусь тебе вновь: что никто, пока я жив, ни на словах, ни на деле не займет в моем сердце место, навеки принадлежащее тебе».

И многозначительная приписка к этому письму: «Я был и есть всецело и по собственной воле твой, готовый повиноваться, чтить, любить – и бежать с тобой, когда, куда и как – это могла бы решить ты».

Такое письмо не могло быть неискренним. А Байрон тем временем вовсю занимался сексуальными играми с леди Оксфорд и в глубине души строил планы относительно женитьбы на Аннабелле Милбэнк. Этой девушке, которой суждено было стать женой лорда Байрона, будет посвящена отдельная глава. Аннабелла это заслужила.

Возвращаясь к Каролине, необходимо отметить, что решение Байрона порвать с ней окончательно оставалось неизменным. Он писал леди Мельбурн, свекрови Каролины и его поверенной в сердечных делах: «Вы не будете сожалеть, услышав, что я решил положить конец этим отношениям и они не будут возобновлены с моей стороны. Я не люблю другую женщину, любовь вообще не по моей части: я устал вести себя как дурак».

А пока что в Челтнеме он завел роман с итальянской певицей, у которой были черные глаза, смуглая кожа и отдельные недостатки. Байрон писал леди Мельбурн: «Я хотел бы, чтобы она не так обильно ужинала. Женщина не должна позволять, чтобы видели, как она ест и пьет, если только это не омары и шампанское».

Челтнем. Современный вид

А в голове у него зрели планы сведения счетов с Каролиной и ее матерью Генриеттой. Он всегда недолюбливал Генриетту, которая заявила в свое время, что у него нет никаких шансов завоевать Каролину, потому что она любит другого, и тем самым только усилила его интерес к своей дочери. Теперь Генриетта и Каролина должны были быть наказаны. Они должны быть выставлены в смешном свете, когда до них дойдет новость о том, что он собирается жениться.

Байрон не намерен был сам сообщать эту новость Каролине. Он предпочитал, чтобы это сделал кто-то третий,

На самом же деле он регулярно писал Каролине. А она, как всегда, вела себя крайне непоследовательно – в одних письмах сообщала ему, что безмерно веселится в Ирландии, а в других жаловалась, что умирает от разбитого сердца.

Когда слух о том, что Байрон крутит роман с леди Оксфорд, достиг ушей Каролины, она отреагировала бурно, в полном соответствии со своим темпераментом. Она никогда не предавала своих друзей и для нее было настоящим потрясением узнать, что ее подруга леди Оксфорд предает ее.

Каролину съедала ревность, и она написала Байрону и леди Оксфорд по письму, обвиняя их и одновременно делая вид, что их роман ее совершенно не трогает, так как у нее куча любовников.

Отношения между Байроном и Каролиной накалились до предела. Он писал леди Мельбурн: «Я не знаю, кого я могу полюбить, но до последнего часа моей жизни я буду ненавидеть эту женщину. Теперь вы знаете мои чувства, они не изменятся до смертного одра… Я молю Бога, чтобы не встречаться с ней, пока мы не будем прикованы оба в дантовом аду».

А Каролина вела себя так неразумно, что вызывала чувство жалости у своих друзей. Она была охвачена жаждой мести и предлагала себя в качестве награды любому сильному мужчине, который вызовет Байрона на дуэль.

А Байрон, похоже, мстил в лице Каролины Лэм всем женщинам, которые отвергли его любовь еще в юности. К тому же Байрон оказался способен на жестокие шутки: когда Каролина попросила его в письме прислать прядь волос, он послал ей прядь волос леди Оксфорд, да еще в конверте с ее гербом.

9 ноября леди Оксфорд получила письмо от Каролины, в котором та требовала прояснить ситуацию с Байроном. Байрон решил ответить сам. «Леди Каролина, – написал он. – Мы не можем повелевать нашими чувствами – мои чувства определились. Я люблю другую женщину… Мое мнение о тебе совершенно изменилось, и если бы я нуждался в подтверждении моего отношения к тебе, то твое легкомыслие, твои капризы и грубые выходки за последнее время и письма, которые ты мне писала, окончательно открыли мне глаза. Я более не твой любовник».

Он хотел этим письмом побольнее ранить ее, и он своего добился – когда Каролина получила и прочитала это письмо, она схватила бритву и пыталась перерезать себе горло. Генриетте с трудом удалось отнять у нее бритву.

Конечно, можно было расценить эту сцену как мелодраматическую, но заявление Каролины о ее разбитом сердце и о том, что у нее нет больше желания жить, подтверждалось состоянием ее здоровья – она напоминала ходячий скелет. По возвращении в Англию она на две недели слегла в постель.

Однако несмотря на всю ее слабость, ею владела одна неотвязная идея – она считала, что должна встретиться с Байроном. Она верила, что сумеет вернуть его себе. Но он уклонился от этой встречи. Остается добавить, что еще в Дублине Каролина получила от Байрона жестокое письмо, которое упоминалось выше. К этому письму следует вернуться потому, что леди Каролина Лэм спустя пять лет опубликовала это письмо в своем романе «Гленорван», в котором она предложила миру свою версию их отношений с лордом Байроном. Речь об этом романе будет еще впереди.

«Это было то жестокое письмо, – говорила она леди Морган, – которое я опубликовала в „Гленорване“». Она привела следующий текст:

«Я не являюсь более вашим любовником и, поскольку вы обязали меня быть честным с вами, знайте, что я привязан к другой женщине, имя которой, конечно, будет нечестно называть. Я всегда буду вспоминать с благодарностью множество случаев, когда я получал свидетельства вашего расположения ко мне. Я всегда останусь вашим другом, если ваше сиятельство разрешит мне оставаться вашим другом. И как первое доказательство моего уважения к вам, я хочу дать вам совет: обращайте ваши абсурдные капризы другим, а меня оставьте в покое».

В разговоре с Медвином Байрон признал, что часть этого письма подлинная, а все остальное является плодом ее творческого воображения. Очевидно одно – письмо было написано и послано для того, чтобы причинить леди Каролине боль, вызвать у нее нервное потрясение. Этой цели письмо достигло. Каролина признавалась: «Я утратила разум, я харкала кровью, мне ставили пьявки, целый месяц я провела на грязном постоялом дворе „Дельфин“ в Роке. После возвращения я была в прострации, как в физическом смысле, так и в душевном».

За этим последовали новые выходки Каролины. Байрон рассказывал Медвину:

«Чтобы разоблачить мои интрижки, она выследила меня и обнаружила некую леди в моей квартире. Она явилась как собака-ищейка, под личиной кучера». Об этой сцене писалось выше.

А между тем над Каролиной нависла новая угроза – ее муж Уильям Лэм, который все годы их совместной жизни терпел ее выходки, все эскапады и продолжал любить ее, почувствовал, что его терпению приходит конец, и стал подумывать о разводе, тем более что семья Лэмов всегда была против его брака с Каролиной и настаивала на расставании.

Тем не менее Уильям Лэм решил сделать еще одну попытку – он увез Каролину в тихую деревню Брокет в надежде, что жизнь на природе поможет ей выздороветь.

Каролина там действительно окрепла – она сломя голову скакала по полям и лесам. Что же касается душевного покоя, то ее не оставляла жажда отомстить Байрону. Она писала ему: «Ты рассказывал мне, как мстят женщины в других странах. Я покажу тебе, как могут мстить англичанки».

Пока что ее месть вылилась в совершенно детскую затею. В Брокете был любительский оркестр, который играл по праздникам на площади, где местные девушки танцевали и пели. Так вот, Каролина задумала поставить любительский спектакль, который должен был воплотить ее представление о мести лорду Байрону. Она выступала как автор, композитор и хореограф. Апофеозом спектакля был большой костер, в который бросали сувениры, полученные ею когда-то от Байрона. Это действо должно было символизировать конец ее любви к Байрону.

«Военные» действия, предпринимаемые Каролиной против Байрона, принимали порой анекдотический характер. Она, например, приказала выгравировать на пуговицах ее пажей лозунг «Не верь Байрону!», перевертывая таким образом родовой лозунг

В конце ноября Байрон вернулся в Лондон, где его ожидали весьма неприятные новости – его долги росли, кредиторы наседали, продать Ньюстед никак не удавалось. Байрон задержался в Лондоне совсем ненадолго и на Рождество опять уехал в Айвуд.

Не тогда ли он записал: «Если есть на свете человек, которого я ненавижу и к которому я испытываю отвращение, так это она, женщина, утратившая всякий стыд, у которой нет никаких достоинств». Она была «ведьмой» на его пути, он предпочел бы «умереть в Чистилище, чем быть с ней».

Он почувствовал, что настроение светского общества по отношению к нему меняется. Культ Байрона начал меркнуть.

«Все те, кто ненавидит леди Оксфорд, – писал он леди Мельбурн, – а это добрая половина общества – и те, кто презирают меня – а это вторая половина общества – готовы разорвать мою бедную репутацию на клочки».

Ему нравилось, что о нем говорят как о человеке жестоком, но совсем не нравилось оказаться непопулярным, и его раздражение против Каролины усиливалось. И все-таки даже на этом последнем этапе их отношений он не мог избавиться от воспоминаний о ней. Он все еще в какой-то мере любил ее.

Беспокоил Байрона и некоторый холодок, который, как он ощущал, начал сквозить в отношении леди Оксфорд к нему, но он при своем самомнении не мог допустить и мысли, что она устала от него. Его самолюбию был нанесен весьма болезненный удар, когда леди Оксфорд с мужем уехала за границу, даже не попрощавшись с ним.

А Каролина продолжала настаивать на встрече с Байроном. В конце концов он согласился. Эта встреча состоялась 5 июля 1813 года на балу в доме леди Хиткот, где было представлено самое изысканное лондонское общество.

Байрон приехал туда позже других гостей. Он хромал больше обычного и был бледен как никогда. При его появлении в зале воцарилась тишина, гости расступились и бывшие любовники оказались лицом к лицу.

В эту минуту оркестр заиграл вальс, и хозяйка дома, чтобы разрядить напряжение, предложила Каролине открыть бал. Вальсируя мимо Байрона, Каролина прошептала ему:

– Я полагаю, что теперь я могу танцевать вальс.

Она намекала на их давнюю договоренность, что она не будет вальсировать в его присутствии. Он ответил:

– Со всеми по очереди. Вы всегда танцевали лучше всех. Я буду иметь удовольствие смотреть на вас.

Каролина закрутилась в вальсе, но вскоре почувствовала себя нехорошо и попросила, чтобы ее проводили на второй этаж в комнату, где был сервирован ужин и где она могла бы отдохнуть. Вскоре туда поднялся и Байрон в сопровождении леди Ранклиф.

– Я восхищен вашим проворством, – саркастически заметил он.

Каролина схватила со стола нож, демонстративно собираясь пустить его в ход со словами:

– Я намерена сделать это.

На что Байрон ответил:

– Делайте, моя дорогая, но если вы собираетесь разыгрывать из себя римлянку, то вонзайте его себе в сердце, не в мое. Мое сердце вы пронзили давно.

Лорд Байрон в 1813 г. Художник Т. Филлипс

Каролину увезли в Мельбурн Хауз, где муж уложил ее в постель и постарался успокоить. Весь следующий день она лежала в полном изнеможении. Леди Мельбурн написала Байрону, сообщая ему, что больная несколько успокоилась.

Леди Мельбурн была убеждена, что Каролина поехала на бал с единственной целью устроить там драматическую сцену и что она вальсировала у Байрона под носом, чтобы досадить ему. «Она сейчас как бочка с порохом, – писала леди Мельбурн, – и может взорваться от любой искры».

Подумать только, что в это время творилось в Европе: Наполеон разбил союзные войска под Люценом, после битвы под Бауценом заставил их отступить в Силезию. У него на Эльбе стояли под ружьем 400 тысяч солдат. Союзники готовили против него три армии, насчитывавшие полмиллиона человек. Европейский кризис близился к развязке. А в лондонском высшем свете судачили совсем о другом – о сцене, которую устроила леди Каролина Лэм Байрону на балу у леди Хиткот.

А Каролина не собиралась раскаиваться. Она пробралась в дом Байрона в Олбани, когда его не было дома, воспользовалась тем, что всегда имела влияние на его камердинера Флетчера, и устроила там форменный обыск. Найдя его сборник стихов, только что отпечатанный и присланный ему издателем, она написала на титульном листе: «Помни меня». Когда Байрон вернулся домой и обнаружил эту надпись, он пришел в бешенство и тут же сочинил гневное стихотворение:

Забыть тебя! Забыть тебя!

Пусть в огненном потоке лет

Позор преследует тебя,

Томит раскаяния бред!

И мне и мужу твоему

Ты будешь памятна вдвойне:

Была ты неверна ему

И демоном была ты мне.

Как раз к этому времени относится недолгий роман Байрона с леди Фрэнсис Вэбстер.

Ее муж Джеймс Ведерборн воплощал собой все то, что раздражало Байрона в представителях высших классов английского общества. Вэбстер одновременно хвалился добродетелью своей жены и собственной распущенностью. Дама, похоже, ожидала, что Байрон обратит на нее внимание, но он не был внутренне готов к этому и писал: «Я никогда не думал о ней и ни о ком-нибудь другом».

Ее муж продолжал раздражать Байрона своей сексуальной самовлюбленностью. «Нет нужды говорить, – писал Байрон, – что глупость Вэбстера способствовала нашему роману. Если мужчина не удовлетворен своей хорошенькой женой и не только волочится за каждой деревенской девкой, какая ему попадается на пути, но и хвастается этим, он не должен удивляться тому, что другие оценят то, что он не ценит. Кроме того, он буквально провоцировал и подгонял меня… он считает, что каждая женщина является его законным призом. Кто этот монополист?»

Кончилось это тем, что леди Фрэнсис влюбилась и целиком подчинилась воле Байрона, хотя и понимала, что эта любовь принесет ей потом страдания. Возможности – они гостили в это время в Ньюстеде – были весьма подходящими. Байрон впоследствии писал: «Разве я поступал неправильно? Я пожалел ее». Она вела себя «весьма своеобразно», и его решимость «пожертвовать собой» дала свои плоды, время было два часа ночи и «дьявол нашептывал, что возбуждение дамы является чистым кокетством».

Что же касается леди Каролины, то после скандала на балу у Хиткотов она поняла, что перегнула палку и лондонский высший свет шокирован ее поведением, что нужно несколько присмиреть.

Это касалось и отношений в семействе Лэмов. Невозмутимость сэра Уильяма Лэма, которой он славился, оказалась поколебленной в результате последних выходок его жены. Много лет Уильям

Начались сложные переговоры адвокатов. Наконец с большим трудом был согласован текст Акта о разводе, все документы подготовлены, и адвокаты привезли их в дом Лэмов, где их надлежало подписать обеим сторонам, запечатать в конверт и передать на хранение. Все собрались в холле на первом этаже, все, кроме Каролины, которая оставалась в своей комнате на втором этаже. Ее долго ждали, а она все не появлялась. Наконец терпение Уильяма Лэма лопнуло, и он отправился наверх, чтобы выяснить, что там происходит.

Он ушел и пропал. В конце концов один из адвокатов решил подняться туда. Каково же было его удивление, когда он вошел в комнату и увидел, что сэр Уильям сидит в кресле, а Каролина расположилась у него на коленях и играет его волосами. Она одержала победу – развод был отложен на двенадцать лет.

Уильям Лэм. Художник Дж. Партридж

Тем временем Каролина продолжала добиваться встречи с Байроном, уверенная, что ей удастся вновь завоевать его и возродить былую любовь. А он продолжал упорно уклоняться от встреч. «Этот скелет охотится за мной», – писал он леди Мельбурн. Свекровь Каролины тревожило настойчивое желание ее невестки встретиться с Байроном, и она предупреждала его, чтобы он любой ценой старался избежать такого свидания. Байрон, отвечая леди Мельбурн, заверил ее, что «все запоры, все перегородки и мое молчание, все, что может удержать ее вдали от меня, действуют денно и нощно».

Через некоторое время их встреча все-таки состоялась. Произошла она в Вебани. Спустя годы Каролина Лэм так описывала их последнюю встречу в письме своему другу Медвину:

«Он прижал свои губы к моим и сказал: „Бедная Каро, меня все ненавидят, ты одна, я вижу, никогда не изменялась“, а я ему ответила: „Да, я изменилась и больше не буду рядом с тобой“. После этого он показал мне некоторые письма и рассказал мне такие вещи, которые я не могу повторять, и вся моя привязанность к нему исчезла».

Что же такое ужасное мог рассказать Байрон своей бывшей любовнице, осталось неизвестным. Очевидно одно: зная страсть Каролины к сплетничанью и скандалам, он мог не сомневаться – то, что он ей скажет, станет достоянием всех. Он знал лучше, чем кто-либо другой, что Каролине нельзя доверять. Впоследствии Байрон заявил, что ненавидит ее за то, что она предала его и обманула его доверие. Но он никогда не обвинял самого себя в неосмотрительности. Можно подумать, что он хотел, чтобы его рассказы распространялись и его постыдные поступки стали известны обществу. При этом не переставал поносить Каролину.

«Она затравила меня – это во власти любой сумасшедшей или дурной женщины в отношении любого мужчины… она может терзать меня; как я могу защитить себя от нее? Я пленник, у нее нет стыда, нет чувств, нет ни одного достойного качества. Я готов лишиться своей души, нежели быть связанным с К.».

Здесь необходимо сказать о той мрачной роли, которую сыграла леди Каролина Лэм в постыдном остракизме, которому подвергло Байрона светское лондонское общество, что привело к его эмиграции в Европу, то есть по существу к изгнанию великого поэта из родной страны.

Истории неудачного брака Байрона с мисс Аннабеллой Милбэнк и ее ухода из дома на Пиккадили вместе с недавно родившейся дочерью Адой будет посвящена отдельная глава. А пока что следует отметить, что разрыв Аннабеллы с Байроном вызвал в Лондоне волну слухов и сплетен. И главенствующую роль в этой грязной травле играла Каролина Лэм.

В конце января Августа писала леди Байрон, что сплетни распространяются из Мельбурн Хауза – дома, где жила Каролина.

Каролина, узнав о разрыве Аннабеллы с Байроном, немедленно написала ему, предлагая свою помощь и заверяя его в своей поддержке. Его ответ был коротким и вежливым, но твердым. Тогда она незамедлительно обратилась к Аннабелле, предлагая ей свою поддержку и обещая сообщить ей такие сведения о Байроне, которые исключают всякую попытку с его стороны предъявить какие-то претензии на дочь Аду. Каролина обвиняла Байрона в преступной сексуальной связи с его сестрой Августой и в гомосексуализме. Когда леди Байрон приехала в Лондон, для того чтобы посоветоваться с адвокатом Лашингтоном, ее поверенным в делах, Каролина представила им неопровержимые доказательства инцеста, но предупредила, чтобы Аннабелла не сообщала все эти подробности Августе, так как та постарается опровергнуть все обвинения.

Сплетни о Байроне все множились, они стали еще ядовитее после того, как стало известно, что Лашингтон считает, что тайные обвинения против Байрона не могут явиться предметом переговоров. Что бы ни сказал и ни написал Байрон, все истолковывалось против него. Августа писала в середине февраля леди Байрон: «Распространяются самые ужасные слухи, которые даже невозможно повторить».

Люди, окружавшие Байрона, и он сам не сомневались, откуда исходит этот поток грязи.

В этот поток обвинений включилась и леди Ноэль, мать Аннабеллы. Она приготовила для передачи стряпчему Лашингтону бумагу, содержащую, помимо всего прочего, обвинение Байрона в содомии. В этом документе леди Ноэль утверждала, что «лорд Байрон рассказывал своей жене, что в 1813 году у него была абсолютно преступная связь с пожилой леди, а также с ее невесткой». Не приходится сомневаться, что речь в документе шла о леди Мельбурн и ее невестке Каролине Лэм.

Пока что наше повествование должно отвлечься на описание бытия Каролины Лэм после того, как она окончательно рассталась с лордом Байроном.

Она ринулась в пучину развлечений, появлялась на каждом приеме, на каждом балу и старалась привлечь к себе всеобщее внимание своим экстравагантным поведением, размашистыми жестами и нервной веселостью. Ее смех звучал на грани истерики, она безостановочно говорила, а одевалась так вызывающе, что все действительно глазели на нее. Казалось, ее единственная цель – развлечения, наслаждения.

Она напропалую флиртовала с молодыми мужчинами – впрочем, и пожилых джентльменов не оставляла своим вниманием – провоцируя и завлекая их. О ее поведении можно судить по воспоминаниям некоей Фанни Барни, которая оказалась вместе с мужем в Брюсселе и была приглашена на роскошный бал, устроенный мадам де ла Тур дю Песи: «Знаменитая леди К.Л., которая посетила этот обед и которую я увидела, когда она пересекала Королевскую площадь, направляясь на прием в Гранд Отеле, одетая, или вернее раздетая, так, чтобы возбудить всеобщий интерес, начиная с генерала и кончая последним солдатом в

Самым популярным человеком в те месяцы в Европе был герцог Веллингтон, разбивший Наполеона в битве при Ватерлоо, что ознаменовало начало краха наполеоновской империи. Его чествовали, устраивали обеды и балы в его честь. Каролина Лэм, естественно, не могла обойти своим вниманием этого героя.

В Париж примчался один из самых ярых поклонников Веллингтона, знаменитый английский писатель Вальтер Скотт. Он устроил в честь герцога обед для узкого круга, на котором присутствовали только две дамы, одна из них была леди Каролина Лэм. Обед прошел с успехом, если не считать того, что время от времени Каролина издавала пронзительные вопли. Веллингтон так отозвался о леди Каролине Лэм: «Она безумная как мартовская кошка».

Герцог Веллингтон в 1814 г. Художник Т. Лоуренс

Интерес Каролины к литературе, который сыграл не последнюю роль в ее увлечении Байроном, не ослабевал никогда. В Хертфордшире, куда Каролина время от времени уезжала отдохнуть в сельской тишине, чтобы совершать верховые прогулки, у нее обнаружился сосед – молодой человек, студент Кембриджского университета, увлекавшийся писанием романов и стихов, Эдуард Бульвер-Литтон, впоследствии ставший известным английским писателем. Он увидел леди Каролину на местных конных состязаниях, был поражен ее внешностью, а еще больше ее славой «любовницы великого поэта лорда Байрона», и написал ей льстивое письмо в самых высокопарных выражениях. Она ответила ему милостивым письмом, и он стал посылать ей свои стихотворения, которые она возвращала с редакторскими пометками на полях, обнаруживавшими ее незаурядный литературный вкус.

Они, конечно, стали любовниками, хотя она была вдвое старше.

Бульвер-Литтон был тогда очаровательным, красивым молодым человеком. Он просил ее писать ему в Кембридж, и она посылала ему весьма интимные письма в своей обычной как бы задыхающейся манере. Он совсем потерял от нее голову. В письме, которое он отправил своей матери уже после того, как роман с Каролиной кончился, Эдуард Бульвер-Литтон писал: «Когда я впервые приехал в Брокет, к леди Каролине, то после двух или трех дней непрерывных разговоров – не только об общих вещах, но и о более сентиментальных, которые связывают людей за несколько часов более тесно, чем целый век обычных разговоров, – я был под таким впечатлением, какое трудно себе представить. Но я не проявлял к ней любви, пока не увидел, что она будет встречена благожелательно. Короче говоря, она демонстрировала свою любовь ко мне гораздо активнее, чем я.

…Когда я оставлял ее в Лондоне, чтобы вернуться в Кембридж, она горько плакала, а в Кембридже не было дня, чтобы я не получал от нее писем, исполненных страстью и чувствами. Это очень льстило мне, как вы можете легко догадаться. Я думаю, что моя любовь к ней имела своей первопричиной удовлетворение тщеславия».

Портрет Э. Бульвер-Литтона. Художник Г.У. Пикерсгилл

Их роман, конечно, не мог тянуться долго, но он завершился взаимными упреками. И как всегда Каролина выступила в роли злейшего врага самой себе.

В конце лета Каролина заболела и решила, что она умирает. «Когда она решила, что умирает, – писал впоследствии Бульвер-Литтон, – она послала за мной и в ее поведении не было ничего театрального, доктора подтвердили мне, что она действительно больна. Я часами сидел у ее постели. Когда я должен был уехать, она написала мне несколько слов, хотя врачи запретили ей это».

Каролина вскоре выздоровела и снова окунулась в бурную светскую жизнь. На Рождество они должны были ехать в Брокет в одно из близлежащих поместий, и Бульвер-Литтон ожидал, что Каролина пригласит его в свой экипаж, однако она пригласила молодого Джона Расселла. Бульвер был весьма расстроен этим, но его ревность еще больше взыграла, когда на балу он заметил на пальце у Расселла знаменитое кольцо, подаренное Каролине Байроном. Бульвер сам носил не раз это кольцо, и Каролина даже предлагала подарить его ему, но он отказался, справедливо полагая, что Каролина не должна расставаться с этим подарком Байрона.

В эту ночь, когда они вернулись в Брокет, Бульвер сказал Каролине, что рано утром он уезжает. Она тут же принялась каяться и умолять его остаться.

Однако на следующий вечер к Каролине вернулось ее прежнее настроение – она вновь стала выказывать знаки внимания Расселлу и высмеивать Бульвера.

Это стало концом романа между Каролиной Лэм и Эдуардом Бульвер-Литтоном.

К ее и так уже изрядно попорченной репутации прибавился еще один штрих – хронический алкоголизм. Ее французская горничная Тереза вскоре после того, как она ушла из дома Лэмов, стала распускать по Лондону сплетни о пьянстве Каролины. Тереза рассказывала, что ее хозяйка в течение дня то и дело уходит в свою спальню и выпивает там стакан коньяка. По ночам, по словам Терезы, Каролина в пьяном виде ломится в спальню своего мужа Уильяма и требует, чтобы он пустил ее в свою постель. Тереза слышала, как Каролина ночью скреблась в дверь его спальни, а Уильям кричал: «Оставь меня в покое, ты, пьяная маленькая сучка!»

Сэр Уильям Лэм в то время стал делать политическую карьеру, и сплетни вокруг жены отнюдь не способствовали его продвижению на арене большой политики. Он начал склоняться на уговоры своей семьи, настаивавшей, что Уильям должен развестись с Каролиной.

В этой предгрозовой атмосфере семейного скандала Каролина приняла дерзкое решение – она начала писать роман. Трудно сказать с уверенностью, что толкнуло ее на этот шаг – желание ли свести счеты с Байроном, который собирался в добровольное изгнание, стремление ли доказать своему мужу, что она тоже кое-что значит в обществе, или она просто искала выход клокотавшей в ней энергии. Так или иначе, но в начале 1816 года Каролина начала писать роман, который назвала «Гленорван». Писала она его по ночам, когда страдала от бессонницы. На написание этого произведения у нее ушел месяц.

Один издатель, которому Каролина предложила рукопись своего романа, отверг его, сочтя слишком скандальным, но другой, Генри Колберн, специализировавшийся на издании легкого чтива, сразу же понял, что ему в руки попал роман, который будет иметь большой читательский успех и будет хорошо продаваться.

«Гленорван» вышел в свет 9 мая 1816 года, ровно через две недели после того, как Байрон отплыл из Дувра в Европу. Роман Каролины Лэм выдержал несколько

Книга была подписана псевдонимом, но читатели не сомневались, что автором является человек, близко знающий высший свет, а поскольку местом действия романа были Девоншир Хауз и Холланд Хауз, а в главном герое романа Гленорване безошибочно угадывался лорд Байрон, то все понимали, что автором романа является леди Каролина Лэм.

Человек, которому больше всего досталось на страницах «Гленорвана», – Байрон никак не отреагировал на выход его в свет, для него этот роман как бы и не существовал.

Гораздо острее отнеслись к «Гленорвану» друзья Байрона. Хобхауз, например, просто пришел в ярость, он записал: «Герой романа чудовище. Имеется в виду Байрон». Первым импульсом Хобхауза было поехать в Мельбурн Хауз и высказать Каролине все, что он думает о ней. «Я отправился к этой суке, – рассказывал он, – а она меня спросила, кому принесла хоть какой-то вред ее книга… она показала мне почти непристойные портреты ее и Байрона».

Каролина не собиралась отступать. Она воспроизвела в романе одно из писем, а когда Хобхауз высказал ей по этому поводу свое возмущение и пригрозил опубликовать кое-какие из ее писем, она ответила, что тогда она опубликует все письма Байрона, а также дневники, которые она вела на всем протяжении их романа.

Хобхауз уехал, разбитый наголову. Каролина, будучи в боевом настроении, оказалась не тем человеком, с которым стоило спорить.

Образ Байрона, выведенный Каролиной в «Гленорване», был мрачным, но она вовсе не изображала его чудовищем. Он выступал на страницах романа как любовник героини и был окутан ореолом доблести. Многие черты Байрона, изображенные Каролиной, вполне соответствовали действительности, и когда она преувеличивала его красивую внешность и характер, то только для того, чтобы изобразить своего героя еще более великолепным мужчиной, перед которым невозможно устоять, каким действительно был Байрон в жизни, хотя она характеризовала его гораздо более жестоким, чем он был на самом деле.

Роман «Гленорван» доказывал одно – Каролина до сих пор сходит с ума по Байрону. Она ненавидела его и все-таки обожала.

Байрон путешествовал по Европе, когда мадам де Сталь переслала ему «Гленорвана». Он нашел роман скучным, а успех «Гленорвана» оставил его совершенно равнодушным. Хотя можно предположить, что в глубине души Байрон был польщен таким интересом к его особе. При этом он понимал, что ему необходимо как-то отреагировать на роман – этого ждали в Англии. И он написал Муру: «Мне кажется, что если бы писательница написала правду – и ничего, кроме правды, полную правду – роман не был бы более романтичным, но более занимательным. Что касается сходства, портрет не может быть удачным – я слишком мало ей позировал».

После шумного – по существу, скандального – успеха «Гленорвана» в жизни Каролины Лэм наступил спад. Светское общество отторгло ее. Она заперлась в Брокете, неделями не вставала с постели, пила фужерами коньяк, глотала успокоительные таблетки. Периоды тяжелой депрессии сменялись вспышками истерического веселья, она приказывала седлать коня и скакала сломя голову по полям и лесам.

Ее неуемная энергия искала выход, ей необходимо было быть в центре внимания, жить в атмосфере скандала. Она решили повторить успех «Гленорвана» – в 1821 году написала второй роман, «Грэм Гамильтон». Роман не оправдал ее ожиданий. Он не был, как «Гленорван», согрет огнем страсти, ненависти и любви и был встречен весьма прохладно и продавался плохо. Каролина на этом не успокоилась – в 1823 году она выпустила свой третий роман – «Ада Рейс», который тоже не имел успеха.

Настроение Каролины в тот период нашло отражение в письме ее новому другу писателю Уильяму Годвину. Она писала:

«Если бы вы жили здесь, вы бы не стали говорить, что природа не сделала лучшее для нас. Здесь все выглядит замечательно, все цветет. У меня нет никакой возможности в настоящее время поехать в Лондон, но если я доживу до июня, то навещу Лондон. Не думайте, что я живу здесь ради здоровья, что я много гуляю и выгляжу замечательно. Я напоминаю разбитую лодку, ибо я никогда не возвышусь и не буду великолепной – я только маленькая веселая лодка, выброшенная на берег где-нибудь в Воксхолле или около лондонского моста, или возможно раненая, но не до смерти, как бабочка, коснувшаяся пламени свечи. В моей карьере не было ничего чувствительного или интересного. Все, что я знаю о себе, это то, что я была счастлива, хороша, богата и окружена друзьями. Теперь у меня остался один верный друг Уильям Лэм и еще двое в лице моего отца и брата, но здоровье, душа и все остальное ушло – как это случилось? Конечно, не по велению Бога, я медленно, постепенно угасаю по моей собственной вине».

Впрочем, в этом письме, как и во многих других, Каролина не вполне искренна. Временами она оживала, к ней возвращалась бодрость. Она по-прежнему жаждала внимания и поклонения со стороны молодых мужчин, с которыми сталкивалась. Однако одних отталкивало полное отсутствие у нее сдерживающих начал, другим же льстило ее внимание, аристократическое происхождение и то, что она знаменита. Она была любовницей великого лорда Байрона, одного из самых мужественных и красивых любовников века, и вот она тут – приглашает молодого человека занять его место в ее постели.

Портрет Уильяма Годвина. Художник Дж. Норткот

Однако когда молодым людям предстояло показать себя, они зачастую обнаруживали, что она совсем не такой уж замечательный партнер в занятии сексом. Она обычно заливалась слезами и не могла удовлетворить ни себя, ни их.

Всякая переписка с Байроном оборвалась после выхода в свет романа «Гленорван». До Каролины доходили только смутные слухи о том, как он живет там, в Европе. Она была уверена, что никогда в жизни больше его не увидит. Но судьба распорядилась иначе.

Новость обрушилась на нее неожиданно. В момент нечастого приступа веселья в Брокете ей принесли короткую записку от мужа: «Каролина, держись, я знаю, это будет для тебя ударом – лорд Байрон умер».

Она упала в обморок, и ее отнесли в постель. Это был шок, от которого она потом так и не оправилась. Но судьбе этого показалось недостаточно, и Каролину ожидало еще одно страшное испытание.

Она пролежала в постели два месяца, безразличная ко всему, но к середине июля стала поправляться, и сэр Уильям вывез ее на небольшую прогулку в открытом

На перекрестке дорог он увидел похоронную процессию и, подъехав поближе, спросил, кого это хоронят. Ему сказали, что в гробу лежат останки лорда Байрона, которые доставлены из Греции – их везут в Ноттингем и дальше в фамильный склеп в церкви Хакнелл Торкард около Ньюстеда.

Процессия проследовала дальше, а Уильям вернулся к экипажу, в котором сидела леди Каролина, и ничего ей не сказал. Однако Каролина почувствовала что-то неладное. Долго скрывать от нее правду не удалось – она в конце концов узнала, что встретила на дороге прах своего бывшего любовника, и опять свалилась в постель.

Впереди ее ждали новые треволнения. Как и многие другие женщины, у которых были любовные связи с лордом Байроном, она очень волновалась за судьбу своих писем к нему, опасалась, как бы они не стали достоянием читателей. Хобхауз, в распоряжении которого оказались письма женщин к Байрону, отказался расстаться с ними, если Каролина в ответ не отдаст письма Байрона к ней. Он боялся, что она может написать новый роман вроде «Гленорвана». Она отказалась передать письма Байрона к ней и, естественно, не получила своих писем к нему.

Каролину одолевало страстное желание узнать, каковы были последние слова Байрона перед смертью и упоминал ли он ее имя на смертном одре. Она писала Меррею, допытываясь, не знает ли он чего-либо, и каялась: «Я очень сожалею, если когда-нибудь сказала о Байроне хоть одно недоброе слово».

Она допрашивала Флетчера, камердинера Байрона, но он ничего толкового сказать ей не мог. Его допытывала и Августа, и его любовница, о которой речь впереди, и Аннабелла, его жена. Каждая из них надеялась услышать, что именно ее вспоминал Байрон в свои последние предсмертные часы.

Истины ради надо сказать, что Байрон на смертном одре действительно вспоминал Августу, свою жену Аннабеллу и свою дочь Аду.

Каролину Байрон не упомянул ни разу.

Она умерла в 1828 году в возрасте 42-х лет.

Глава шестая

Августа – самая большая любовь Байрона

Августа Ли – сводная сестра Джорджа Гордона Байрона – была дитя любви и судьбой ей было предназначено стать жрицей любви, ее воплощением в жизни лорда Байрона.

Она появилась на свет в результате романтической любовной истории. Капитан Джон Байрон, красавец и мот, которого прозвали Бешеный Джек за его бешеный темперамент, влюбился и влюбил в себя маркизу Кармартэн, светскую красавицу, мать троих детей, которая ради него бросила мужа, детей и уехала с любимым сначала в свое поместье, а потом во Францию. Получив от мужа развод, она вышла замуж за капитана Байрона, родила ему дочь Августу и вскоре после родов умерла.

Бешеный Джек вернулся в Англию, чтобы подыскать себе новую богатую жену. В поисках невесты он отправился на модный морской курорт Бете, куда обычно вывозили девиц на выданье – эдакая ярмарка невест. Там капитан Байрон очень быстро вскружил голову шотландке Кэтрин Гордон Гэйт. Она была совсем не хороша собой – толстенькая, с грубыми чертами лица, громким и резким голосом, с манерами рыночной торговки, хотя и происходила из старинного аристократического рода. Но у нее было одно бесспорное достоинство – она была богатой наследницей.

Бешеный Джек женился на Кэтрин Гэйт и недолгое время – до четырех лет – Августа воспитывалась мачехой. Но Бешеный Джек вскоре бросил свою жену Кэтрин Байрон, уехал во Францию и там умер. Таким образом Августа в восемь лет осталась сиротой. Ее забрала к себе бабушка по материнской линии графиня Холдернесс, и Августа стала жить в родовом поместье Дербишир. Здесь Августа научилась аристократическим манерам, иностранным языкам, она оказалась вполне подготовленной к выходу в большой свет. Ее сводная сестра леди Осборн, дочь маркизы Кармартэн от первого брака, которая была старше ее на пять лет, отозвалась об Августе, когда той исполнилось шестнадцать лет, как о девушке благородной внешности с аристократическими манерами, писала, что «ее прекрасное лицо сразу же привлекает внимание и вызывает интерес, у нее превосходная фигура, нежная кожа, хотя и с веснушками».

Когда Августе исполнилось семнадцать лет, умерла ее бабушка леди Холдернесс и девушка оказалась в весьма невыгодном положении бедной родственницы, у которой нет собственного дома и нет никаких доходов. Самым ее близким родственником, проявлявшим к ней живой интерес, оказался сводный брат Джордж Гордон Байрон, который был на несколько лет моложе ее и с которым Августу сближало сходное нелегкое детство, отсутствие обеспеченного будущего. Они рано начали испытывать симпатию друг к другу, чувство полного доверия. Эта нежная дружба видна в письмах, которыми они регулярно обменивались.

«Ты, Августа, – писал Джордж Гордон, – единственная моя родственница, относящаяся ко мне как к другу». Августа вязала для него кошелек, он исповедовался в письмах к ней. Встречались они крайне редко, их общение выражалось в письмах.

Байрон писал Августе из Харроу: «Мое единственное наслаждение – это книги и письма к тебе. Где бы я ни был, ты всегда являешься для меня самым большим источником радости».

В другом письме к Августе Байрон писал: «Хотя я до сих пор неаккуратно отвечал на твои любящие и ласковые письма, дорогая Августа, я надеюсь, что ты не приписываешь это недостатку чувств, а скорее свойственной мне застенчивости. Сейчас я постараюсь, как только сумею, отплатить тебе за твою доброту и надеюсь, что отныне ты будешь считать меня не только братом, но самым преданным и любящим твоим другом, и, если это когда-нибудь понадобится, – защитником. Помни, милая сестра, что ты у меня самый близкий человек на свете, как по крови, так и по привязанности. Если я чем-нибудь могу тебе служить, скажи только слово. Верь своему брату и знай, что он никогда не обманет тебя».

Августа Ли. Художник Дж. Холмс

Будущее Августы было только в замужестве, но при всем аристократизме ее происхождения и прелестной внешности у нее был один крупный недостаток – отсутствие приданого. Поэтому она, надо полагать, была счастлива, когда ее наконец обручили с ее кузеном полковником десятого драгунского полка Джорджем Ли, мать которого была из рода Байронов. Этому обручению очень способствовала ее родственница графиня Мельбурн, но не одобряла миссис Байрон.

Нет никаких сведений о том, что полковник Ли ухаживал за Августой, добивался ее руки. Возможно, финансовые дела Джорджа Ли не позволяли ему в то время жениться, а может быть, он рассматривал женитьбу как помеху его военной карьере. И вообще, зачем жениться, когда вокруг столько молодых

Августе исполнился уже двадцать один год, а беспутный полковник не торопился под венец. Джордж Гордон Байрон писал в связи с этим своей сводной сестре: «То, что ты несчастлива, моя дорогая сестра, делает и меня несчастным. Неужели ты не можешь выбросить этого кузена из своей прелестной маленькой головки?»

Ушло целых три года, пока полковника Ли уговорили предстать пред алтарем. Бракосочетание состоялось 17 августа 1807 года. Августе исполнилось тогда уже двадцать четыре года – по тогдашним английским представлениям она явно засиделась в девушках.

Молодая семья поселилась в деревушке Сикс Майл Боттом, неподалеку от Ньюмаркета, где находился конный завод принца Уэльского. Семейству Ли принадлежало два маленьких дома с низкими потолками. Августа, которая выросла в больших домах с высокими потолками, чувствовала себя, надо полагать, неуютно. Но тем не менее она принялась вить семейное гнездышко, родила одного за другим двух детей. Семья фактически жила на небольшое наследство, оставленное Августе ее бабушкой.

Полковника Ли эти семейные проблемы мало волновали, он принадлежал к тому легкомысленному племени англичан, которые с легкостью проигрывали свои состояния на скачках и проводили все свое время в покоях принца Уэльского. Благодаря семейным связям Августы полковник Ли был зачислен в придворные. В своем семейном доме он появлялся редко.

Конечно, Августу весьма тяготила эта жизнь, ограниченная детьми и домашним хозяйством. Она писала Байрону: «О, если бы я могла сейчас же поехать в Ньюстед… Я не могу высказать тебе и половину того, как я была бы счастлива увидеть Ньюстед и тебя, но, дорогой мой, это такое долгое путешествие… а тебе ведь нетрудно приехать сюда. Подумай только, как давно я не видела тебя». А далее шли жалобы на денежные затруднения. «Наверное, ты слышал о серьезных изменениях в нашем положении… С финансовой точки зрения дела наши ухудшились».

Дело заключалось в том, что в 1811 году полковник Ли вызвал неудовольствие принца Уэльского своим не совсем чистоплотным поведением при продаже одной лошади и потерял свое место при дворе. Августа изнемогала под бременем финансовых неурядиц. Чтобы облегчить положение Августы, Байрон предложил ей переехать в Ньюстед, но она оказалась беременна третьим ребенком и не могла бросить семью. В результате в тот год Байрон и Августа не увиделись.

В 1813 году семейство полковника Ли переживало новый финансовый кризис, и Августа решила взять дела семьи в свои руки. Она считала, что единственное место, где она может найти помощь, это Лондон. Она поселилась у своей приятельницы Терезы Вилье. Байрон жил неподалеку, на Беннет-стрит. Приезд Августы оказался очень не вовремя, Байрон писал леди Мельбурн с оттенком недовольства, что визит Августы помешал отъезду леди Оксфорд.

Возможно, что поездка Августы в Лондон была связана с ее намерением уйти от мужа. Она все еще была молода, а те шесть лет, в течение которых она страдала от бедности и унижений, от родов и кормления детей, изолированности в деревне от людей, с которыми она общалась в молодости, тяжелым бременем легли на ее сознание.

Во всяком случае, можно с уверенностью утверждать: она рассчитывала, что Байрон, собиравшийся продавать Ньюстед, поможет ей деньгами.

Вспоминая впоследствии об этом визите Августы в Лондон, леди Байрон отмечала «исключительное обаяние Августы и ее остроумие». Она действительно была на редкость живой женщиной, умевшей владеть разговором и умевшей пошутить. Ее письма раскрывают Августу как очаровательную и весьма эмоциональную женщину.

О том, как выглядела в эту пору Августа, свидетельствует ирландский поэт Томас Мур: «Очень привлекательная… ласковая… в ней было много детского… она была готова смеяться по любому поводу».

Байрон в тот лондонский сезон выступал в роли светского льва, и Августа была его постоянной спутницей. Одевалась она довольно скромно, но умела вести себя достойно в самом высшем обществе, к тому же она умело вела своего сводного брата по светским лабиринтам. Она точно знала, кто есть кто, с кем надо знаться и – что еще важнее – с кем не следует общаться.

В июле Байрон писал леди Мельбурн: «Моя сестра здесь, в городе, и это для меня большая радость, потому что мы никогда не были подолгу вместе и естественно, что мы очень привязались друг к другу».

Именно в этот период их отношения брата и сестры стали перерастать в серьезную привязанность, даже в любовь.

Когда родственники влюбляются друг в друга, это обычно результат эмоционально обедненного детства. Литературный и светский успех Байрона придал ему уверенности в себе, но в глубине души он оставался несчастливым маленьким мальчиком, каким его знала Августа, в то время как она превратилась в самую желанную женщину для необремененного семьей холостяка, прелестной молодой женой и матерью. Брат и сестра не виделись несколько лет и теперь обнаружили в себе много общего.

Они стали неразлучны и провели июль и август вместе, иногда в Лондоне, иногда в Сикс Майл Боттоме, где в маленьком коттедже они находили убежище от лондонской скованной условностями жизни. Байрон подолгу сиживал в саду под ракитовым деревом и писал. В их сердцах росло убеждение, что они не могут расстаться и жить друг без друга, и они решили уехать вместе за границу. И хотя этот план родился в голове Августы, ее раздирали противоречия между любовью к нему и привязанностью к своим детям, но она не могла бросить его. Байрон в письмах леди Мельбурн признавался, что хочет увезти Августу в Сицилию, но мудрая леди отсоветовала: «Это преступление и жестокий поступок… лишать женщину, имеющую хорошую репутацию, покоя и счастья».

Августа вернулась к своей сельской жизни, к своим детям и к мужу, который предпочитал свои развлечения обществу женщины, ждавшей его три долгих года, чтобы стать его женой.

Байрон часто навещал ее. Августа послала ему прядь своих волос, завернутых в бумагу, на которой она написала: «Разделять все твои чувства, видеть все только твоими глазами, действовать только следуя твоим советам, жить только для тебя – вот все мои желания, мои планы, все мое предназначение, которое может сделать меня счастливой». Байрон добавил к этим словам: «Волосы женщины, которую я любил больше всех». Ему тогда было двадцать четыре года, Августе двадцать девять.

Когда в январе Байрон был в Ньюстеде, Августа была беременна, но он послал за ней, чтобы она присоединилась к нему и попрощалась с Ньюстедским аббатством, которое он собирается продать, чтобы расплатиться с долгами. Они намеревались прекратить свои отношения, чреватые опасностью, но Августа была не в силах отказать Байрону и отправилась в

Однако способность Байрона драматизировать в своей поэзии собственную судьбу породила в обществе множество слухов. Его поэма «Абидосская невеста», опубликованная в декабре 1813 года, в которой описывалась любовь юноши к девушке, которая уверена, что они брат и сестра, вызвала много толков и подозрений.

Байрон в это время был замешан в романах с разными женщинами, как непосредственно, так и в письмах, но Августа всегда жила в его сердце. «Ее не следует обвинять, – защищал Байрон Августу в письме к леди Мельбурн. – Она не думала об опасности, которой подвергается, пока не было уже поздно».

За неделю до того, как Августа должна была родить, он вновь был с ней, а когда она родила, немедленно поехал навестить ее. Он заверял леди Мельбурн в письме: «И она, и я определенно будем вести себя хорошо», имея в виду, по всей очевидности, свое намерение порвать их любовные отношения.

В августе Байрон провел десять дней в Гастингсе, там же была и Августа. Именно там Байрон принял твердое решение жениться. Только брак, считал он, даст ему эмоциональную и финансовую стабильность, в которой он так нуждался. Августа предложила ему в качестве жены свою приятельницу Шарлотту Левсон-Гоуэр. Письмо с предложением руки и сердца от имени Байрона написала Августа, но предложение было отвергнуто. И потом они опять были вместе в ее доме в Сикс Майл Боттоме. С ними были и ее дети. Медора была четвертым ребенком Августы, прелестная черноволосая девочка, очень похожая на Байрона… В семье Медору называли ее первым именем Элизабет или сокращенно Либби.

Во время этого визита к Августе Байрон написал новое письмо Аннабелле Милбэнк, молодой богатой наследнице, которой он однажды уже делал предложение, и она его отвергла. Что касается Аннабеллы Милбэнк, впоследствии леди Байрон, то ей будет посвящена отдельная глава.

Черновик письма Аннабелле Байрон показал Августе, которая нашла его очаровательным. Но Байрон сомневался, следует ли его отправлять. «Мне будет очень жаль, если оно не будет отправлено, – сказала Августа. – Я никогда не читала ничего более прекрасного». «Тогда его нужно отправить», – отозвался Байрон, и письмо ушло.

На этой стадии они оба – и Байрон, и Августа – понимали, что женитьба стала необходимостью, что только она может обеспечить будущее поэта, освободит его от бремени долгов. Впоследствии Байрон заявлял, что готов отказаться от всего ради Августы, а то, что она обожала своего сводного брата, не подлежит сомнению.

Байрон считал, что устоять перед детской непосредственностью Августы невозможно, она всегда была расположена к шутке, у нее не было никаких эмоциональных комплексов, она никогда не устраивала сцен, ни с кем не спорила. Их привязанность друг к другу переросла в прочную любовь – это было неизбежно, учитывая их характеры и обстоятельства, в которых они находились. В сентябре Августа вновь была в Ньюстеде и писала оттуда: «О планах на будущее я ничего не могу сказать, они в прекрасном состоянии неизвестности».

В это время Байрон продолжал переписку с мисс Милбэнк, она ждала встречи с ним, а он провел несколько дней в Сикс Майл Боттоме с Августой и ее детьми. Из ее дома он писал леди Мельбурн: «Я не уверен, что поеду сейчас туда».

Когда он в конце концов поехал к мисс Милбэнк, то все время вспоминал об Августе. Он говорил Аннабелле, что «ни к кому не испытывал такой любви, как к Августе».

Спустя две недели, завоевав Аннабеллу, он вернулся к своей сестре. Эти две женщины начали обмениваться письмами – так началась беспримерная переписка между двумя углами этого любовного треугольника.

Августа писала преподобному Френсису Ходжсону, своему близкому другу: «Тысячу раз благодарю вас за ваши добрые поздравления по поводу предстоящей женитьбы, которая, я надеюсь, принесет счастье моему дорогому Байрону».

Из писем, которыми обменивались Августа и Аннабелла, видно их взаимное расположение. Аннабелла при этом совершенно искренна, Августа не совсем. Аннабелле нечего было скрывать. Августе многое нужно было утаивать. Аннабелла хотела походить на Августу, зная, как высоко ценит Байрон свою сестру, она жаждет встреч с ней. Августа уклоняется от этого свидания, оставаясь в Сикс Майл Боттоме. В декабре Аннабелла пишет Байрону, что она разочарована тем, что Августа не будет сопровождать Байрона в его предстоящем визите к ней. Августа не хочет ехать с ним по нескольким причинам, главная из которых нежелание вступать в контакт с девушкой, которая выходит замуж за Байрона. Была и еще одна причина – богатая, умная, но провинциальная мисс Милбэнк была и всегда останется в социальном положении намного ниже Августы, и ее поэтому следует держать на расстоянии.

На пути к своей невесте Байрон вновь остановился в Сикс Майл Боттоме и провел там с Августой Рождество, в то время как его нареченная тщетно ждала своего жениха. Августа выглядела прелестно и была очень весела, она ощущала себя счастливой тем, что Байрон с ней.

А Байрон в эти дни вновь заколебался, правильно ли он делает, собираясь жениться. Он даже написал Аннабелле письмо, расторгающее их помолвку, но Августа уговорила его уничтожить это послание. Подталкивая Байрона к браку, Августа начала понимать, что ей не так-то просто смирить свои чувства. Она написала Байрону письмо, которое он получил утром после первой брачной ночи. Письмо начиналось словами «Дорогой, единственный, лучший из всех людей». Изливая свои чувства по поводу его брака, она признавалась, что взволнована, как море во время землетрясения. Байрон с гордостью прочитал это письмо своей молодой жене.

В течение всего медового месяца Байрон постоянно восхвалял Августу. «Я хочу одного, – говорил он Аннабелле, – чтобы женщина смеялась. Я мог вызвать у Августы смех по любому поводу. Никто не делал меня таким счастливым, как Августа».

Аннабелла мужественно решила пригласить Августу навестить их во время своего медового месяца. Байрону эта идея понравилась, но Августа отклонила это предложение.

Байрон вел себя с молодой женой все хуже, и Аннабелла в отчаянии писала Августе: «Вы будете моим единственным другом». Байрон успел рассказать своей жене, что он и его сестра были любовниками.

Реакция Августы была уклончивой и неискренней. «Даже я не знаю его так хорошо, как вы», – писала она Аннабелле. Но уже в следующем письме не удержалась, чтобы не уколоть соперницу, зная к тому же, что Байрон прочтет ее письмо. «Я так рада, –

Спустя несколько недель Байрон и Аннабелла покинули родительский кров новобрачной и поехали в Сикс Майл Боттом, где Аннабелла в первый раз стала гостьей в доме Августы. Та не хотела, чтобы они приезжали, и придумывала разные предлоги, чтобы избежать этого визита, но настал день, когда дальше откладывать стало невозможно. Однако Августа их не встретила. Она скрылась на втором этаже – не могла заставить себя обнять Аннабеллу.

В первый же вечер Байрон принялся высмеивать обеих женщин. «Теперь я имею ее, – говорил он своей жене. – Я могу обойтись без тебя – во всех делах». В течение всех трех недель, пока продолжался этот визит, Байрон вел себя ужасно, требуя, чтобы Августа выражала восхищение стоицизмом Аннабеллы. «Я никогда не видела, не слышала и не читала о более совершенном человеческом характере, чем у нее», – писала Августа преподобному Френсису Ходжсону. В тесной интимности дома в Сикс Майл Боттоме Августа, писала Аннабелла, «похоже, боялась каждого слова, которое он мог проронить…».

Августу спасала только самодисциплина. Молодая, привлекательная, сексуально неудовлетворенная – муж пренебрегал ею – Августа, обожаемая Байроном, на любовь которого она пылко отвечала, оказалась в мучительной ситуации. Находиться в одном доме с Байроном ей было непросто.

Через два или три дня посыльный привез из Лондона от столичного ювелира две брошки, сделанные по заказу Байрона: в одной была прядь волос Августы, в другой – Байрона. На каждой брошке были выгравированы три креста. «Ты помнишь наши памятные знаки в Ньюстеде?» – спросил Байрон свою сестру, и они оба немедленно прикололи броши.

Защитой Аннабелле служило ее благородство, воспринятое и Августой, что помогало ей сдерживать свои чувства. «Вы так добры ко мне, – сказала она Аннабелле, – потому, что не знаете меня». Августу мучили угрызения совести. «Он никогда не мог уважать меня», – сказала она, а когда Байрон назвал ее своим лучшим другом, она расплакалась: «Боюсь, что я была твоим худшим другом», – имея в виду, что, поскольку она старше его, то должна нести ответственность за их отношения.

Аннабелла заметила, что к концу их визита Байрон как будто утратил интерес к Августе и стал больше уделять внимания ей. Вероятно, именно в этот период был зачат их ребенок, дочка Ада.

Обе женщины испытали облегчение, когда семейство Байронов уехало, но спустя неделю Августа присоединилась к ним в их роскошном доме на Пиккадили Террас. В том году Августа была назначена фрейлиной престарелой королевы Шарлотты, и отныне она должна была какие-то периоды времени проводить в Сент-Джеймсском дворце. Этим назначением она была обязана своему аристократическому происхождению по линии матери, герцогини Кармартэн. Теперь жизнь Августы распределялась между одиночеством сельской жизни в Сикс Майл Боттоме и скукой придворной жизни, весьма далеко от веселого двора принца-регента. Королева Шарлотта, которой был уже семьдесят один год, мучилась со своим мужем королем Георгом III, окончательно потерявшим рассудок в 1811 году. Будучи иностранкой – она происходила из рода Мекленбург-Штрелиц, – Шарлотта окружила себя немецкими дамами, которым было глубоко чуждо все английское. Дворцовый этикет был весьма строг – фрейлинам, к примеру, не разрешалось кашлять и сморкаться в присутствии Ее Величества.

Королева Шарлотта. Художник П.Э. Стролли

Августа оказалась отрезанной от своих друзей и родственников, она должна была проводить бесконечно долгие часы в покоях королевы. Но зато эта должность давала ей несколько сот фунтов стерлингов в год и дом в Лондоне.

– Ты дура, что позволила ей приехать, – сказал Байрон жене, но Аннабелла видела себя в роли исправительницы нравов, она признавалась, что считала жестоким разлучать их. Августа впоследствии писала своей невестке: «Я никогда не должна была переступать порог твоего дома. Наверное, я поступила неправильно… Дорогая Аннабелла, в помыслах своих я никогда не хотела причинить тебе зла».

Необходимость скрывать их семейные обстоятельства от посторонних создала своеобразную связь между ними. Августа позднее писала: что «обязанность скрывать стала нашим долгом», а Аннабелла признавалась: «Я совершала ошибку, поощряя тебя».

Байрона раздражали ограничения, связанные с беременностью жены, и Аннабелла была рада, когда возникла необходимость уехать к своему умирающему дяде.

В июне атмосфера на Пиккадили Террас стала совсем непереносимой, и Августа уехала к себе в Сикс Майл Боттом. Однако Байрон тут же последовал за ней, счастливый, что может сбежать из семейного дома, где все было подчинено предстоящим родам Аннабеллы. Байрон не скрывал своей радости от того, что вновь живет рядом с Августой. В семье Августы он отдыхал душой как нигде. Если бы не одно обстоятельство: Августа, испытывая угрызения совести, упорно отказывалась спать с ним. Байрон уехал, обиженный на нее.

Как раз в это время Байрона назначили в Комитет управляющих Королевским театром Друри Лейн, здание которого незадолго до этого сгорело. Комитет состоял из именитых людей, которым предстояло собрать довольно значительную сумму денег на строительство нового здания. Байрону было приятно находиться в обществе этих людей. Актрисы были красивы, и Байрон широко пользовался их расположением, как он писал своей жене, «чтобы проучить Августу, как и тебя».

Тем не менее в июле этого года Байрон написал завещание, делая Августу и ее семью единственными наследниками всего состояния. Он становился все более трудным в повседневном общении, но Аннабелла писала Августе, что, кажется, начинает понимать Байрона: «Его несчастье в постоянной страсти и возбуждении… Он любит или ненавидит нас обеих».

Из сердца Аннабеллы вырывается крик отчаяния, который она может адресовать единственной женщине, понимающей ее необычное положение: «О, Августа, неужели ничего не изменится для меня?»

Финансовые дела Байрона были в ужасном состоянии, и судебные приставы ночевали у него в доме. Аннабелла попросила Августу приехать: «Я думаю, что твой приезд послужит во благо», – писала она Августе, и та в ноябре вернулась на Пиккадили Террас. Аннабелла должна была рожать в следующем месяце, однако Байрон безжалостно оскорблял чувства обеих женщин, откровенно демонстрируя свою страсть к Августе. Близость с Байроном, должно быть, угнетала Августу. Она говорила Аннабелле: «Ты даже не знаешь, какой дурой я была по отношению к

У Байрона в тот период были серьезные политические и финансовые осложнения. Возможно, что эти обстоятельства стимулировали его отношение к жене, которое стало настолько оскорбительным, что у Августы, у миссис Клермон, горничной Аннабеллы, и у Флетчера, камердинера Байрона, возникли трудности – им стало сложно обеспечивать безопасность Аннабеллы. Августа вызвала на помощь Джорджа Байрона. И все равно Августа просиживала каждую ночь у постели Байрона. Это делалось, вспоминала впоследствии Аннабелла, «чтобы обеспечить мою безопасность», но никак не способствовало ослаблению их взаимной привязанности.

Дочь Байрона и Аннабеллы родилась в декабре 1815 года и была наречена Августой-Адой. Какое-то время ее называли Августой-младшей. Ее тетка Августа Ли была приглашена стать крестной матерью. Однако поведение Байрона становилось таким, что доктор Бейли, с которым советовались о состоянии рассудка лорда Байрона, посоветовал Аннабелле взять дочь и уехать из дома. Хотя доктор Бейли предупреждал Августу, что ей опасно оставаться наедине с братом, она предпочла остаться с Байроном, опасаясь, как бы он не причинил себе вреда.

Сразу же после того как Аннабелла с дочкой уехала с Пиккадили Террас, между Аннабеллой и Августой завязалась оживленная переписка. Аннабелла писала Августе: «Меня очень утешает, что ты находишься на Пиккадили». Августа регулярно сообщала Аннабелле обо всем, что делает Байрон и каково его самочувствие. Иногда новости бывали ободряющими: «Вчера вечером Байрон оставался дома – никакого бренди, принимал лекарства». Однако сплошь и рядом Байрон «начинал капризничать», бросаться на всех. Порой Августа уязвляла уехавшую жену: «Он говорит о тебе с величайшей холодностью».

Августа оказалась в весьма затруднительном положении – Лондон был полон слухами о Байроне, его жене и его сестре. Если бы Августа бросила своего брата на произвол судьбы, это было бы равносильно признанию ею своей вины. С другой стороны, оставаясь с ним, она ставила под угрозу свою репутацию. Она мужественно решила разделить с Байроном судьбу людей, отвергнутых обществом. Ей удалось, как это ни странно, сохранить свое положение в обществе и вернуться в свои апартаменты в Сент-Джеймсском дворце. Здесь в пасхальное воскресенье 1816 года состоялась прощальная встреча Байрона и Августы, на которой он горько плакал.

«Куда бы я ни поехал, – писал Байрон своей жене, – а я собираюсь уехать далеко, – будь добра к ней и к ее детям… ей очень горько, что теперь моря будут отделять ее от брата». Они расстались в слезах, чтобы никогда больше не встретиться, хотя подруга Августы миссис Вилье писала Аннабелле: «Он может предложить ей поехать вместе с ним за границу, а полковник Ли вполне способен с этим смириться». Полковник был уверен, что его жена станет наследницей Байрона.

Байрон и Августа продолжали переписываться. Хотя он теперь оказался в изгнании, Байрон продолжал писать автобиографические стихи, которые шокировали читающую публику. Каролина Лэм умоляла Байрона не публиковать «Стансы к Августе», и Байрон заплатил неустойку, дав издателю указание воздержаться в настоящее время от публикации «Стансов» (они были опубликованы через шесть лет после его смерти).

В 1816 году Августа писала преподобному Френсису Ходжсону: «Я ужасно боюсь этих стихотворений – боюсь, что они возродят неприятные воспоминания в общественном сознании и возродят горечь по отношению к той, которая так много страдала».

Нельзя без содрогания сердца читать эти исполненные любовью строки:

Когда время мое миновало

И звезда закатилась моя,

Недочетов лишь ты не искала

И ошибкам моим не судья.

Не пугают тебя передряги,

И любовью, которой черты

Столько раз доверял я бумаге,

Остаешься мне в жизни лишь ты.

Пер. Б. Пастернака

И другие строки из «Послания Августе»:

Сестра! В тебе нашел я свой оплот,

Как ты во мне. Мы были, есть и будем

Во всем едины. То, что в нас живет,

Не умертвить ни Времени, ни людям.

И вместе, врозь – в чаду любых забот

Не предадим друг друга, не забудем.

Союз, который первым был для нас,

Последним разорвется в смертный час.

Пер. В. Левика

Летом 1816 года Августа оказалась беременной пятым ребенком. Несмотря на ущерб, который мог быть нанесен репутации Августы, Аннабелла именно в это время решила порвать отношения с ней. Вскоре после того, как Августа разрешилась сыном Патриком, Аннабелла написала ей. «До твоих родов я не хотела рисковать и волновать тебя, – писала она. – Однако есть причины, основанные на твоем поведении… которые неминуемо возлагают на меня обязанность ограничить мои отношения с тобой». Аннабелла обнаружила, что, несмотря на все махинации, направленные против Байрона, общественное мнение было на его стороне, люди перешептывались: «Сердце не может ошибаться». Бедная Августа, которая никогда не придавала значения ничьему мнению, кроме мнения Байрона, сидела у себя в Сикс Майл Боттоме, кормила грудью своего младенца. Она ответила Аннабелле коротко и беспощадно: «Не могу сказать, что я так уж удивлена». Несмотря на треволнения в ее эмоциональной жизни, трудности с детьми, глупым мужем и финансовые неурядицы, в результате которых скромный дом в Сикс Майл Боттоме был объявлен для продажи, она все же нашла в себе силы написать Аннабелле: «Вероятно, мы обречены преувеличивать наши испытания». Она с достоинством продолжала: «Общественное мнение так обращено против моего брата, что последнее проявление холодности с твоей стороны сильно повредит мне, и я вынуждена согласиться с твоим намерением ограничить отношения со мной, так как это единственное, чем ты можешь меня одарить».

Душевное состояние Августы было ужасным. Она находилась в состоянии стресса. Этому способствовало разрушающее чувство вины. А ей, как фрейлине королевы, приказали присутствовать на празднике у принца-регента. Ей, задавленной долгами, в расстроенных чувствах, тем не менее нужно было соответствовать стилю двора. Тереза Вилье, которая помогала Августе подобрать туалет, вспоминала: «Я никогда не видела такого подавленного настроения… ей было безразлично, как она будет выглядеть в обществе».

Очень характерны слова, вырвавшиеся у Августы примерно в это время: «Я уверена, что не готова к переходу в мир иной, так что я надеюсь, что этот мир продлится».

Августа не была глубоко религиозным человеком, но ее терзала уверенность, что она наказана за то, что слишком любила своего брата. Ее жизнь протекала в рамках английского общества, она мало читала и никогда не путешествовала. Она не знала, что ее ситуация отнюдь не является противоестественной и такое

Миссис Вилье не была лояльным другом Августы, она стала доверенным лицом леди Байрон, ей нравилось принимать участие в драме, разыгрывающейся между двумя женщинами. Так, например, она взволнованно сообщала Аннабелле, что видела на столе у Августы «запечатанное письмо ему». А Августу она уверяла, что «Аннабелла является вашим ангелом-хранителем», и Августа слабо соглашалась.

Байрон находился в это время в Италии и забрасывал Августу страстными письмами. «Я никогда не перестану, – писал он, – и не могу перестать ощущать, даже на одно мгновение, совершенную и беспредельную привязанность, которая приковывает меня к тебе… она делает меня неспособным на подлинную любовь к кому бы то ни было – ибо что они могут значить для меня после тебя». На следующий день он пишет ей новое письмо, которое, по его мнению, должно развлечь ее. Он описывает свое любовное приключение, во время которого он упал в Большой Канал и дальше следовал совершенно мокрый.

Бедняжка Августа каждый день получала такие письма, столь резко контрастирующие с ее убогим существованием, окруженную детьми, невнимательным мужем и растущими долгами.

Слабая месть Августы выражалась в том, что по настоянию Аннабеллы она пересылала ей любовные письма Байрона. Однако эти письма имели несколько неожиданный эффект – Аннабелла утверждалась в своей решимости добиться от Августы признания. Она сказала, что решила встретиться с Августой с целью «обращения» Августы.

Встреча состоялась в снятых для этой цели комнатах около Найтсборо. Августа вся трепетала от страха и чувства вины. Аннабелла вырвала у нее признание, что Байрон, с той поры как ему исполнилось 16 лет, добивался ее своими сексуальными притязаниями. После этой встречи было организовано еще одно свидание – Аннабелла требовала признания, что любовные отношения Байрона и Августы продолжались и после его женитьбы на Аннабелле. Но здесь коса нашла на камень – Августа категорически отказалась сделать такое признание.

Байрон из Европы слал Августе подарки для ее детей. «Я хотел купить кое-какие игрушки из красивого гранита для детей». Он надеется, что она сможет приехать в Италию месяца на два. Зная, что ее муж постоянно нуждается в деньгах, Байрон предлагает оплатить все ее расходы. «Самое большое препятствие – это то, что на тебе лежит весь дом». Байрон не может отказать себе в удовольствии предвкушать, как все это может произойти. «Мы сможем жить одни и быть так счастливы… Я никогда не найду никого, подобного тебе, – а ты не найдешь такого, как я. Мы созданы для того, чтобы жить вместе… Мы… во всяком случае, я оторван от единственного существа, которое когда-либо любило меня и к которому я был бы так безоговорочно привязан… Мой голос и мое сердце принадлежат тебе… Мы последние люди на земле, которые должны и могут любить друг друга… Я всегда любил тебя больше, чем жизнь, и всегда буду так любить, пока не сойду с ума». Когда Августа переслала это письмо Аннабелле, та в ярости написала миссис Вилье: «Это абсолютно любовные письма».

Августа вернулась в Сикс Майл Боттом после ряда встреч, у нее вымогали признание, давили на нее финансовыми соображениями. Почта продолжала приносить любовные письма Байрона, и Августа попросила у Аннабеллы совета. «Она хочет понять, как остановить этот поток», – писала разгневанная Аннабелла, которая верила, что ей и миссис Вилье удалось «очистить душу» Августы.

Августа снова забеременела и родила седьмого ребенка. За несколько недель до родов она была потрясена известием о том, что Байрон возвращается в Англию. Она в панике писала Аннабелле: «К счастью, я не умерла, но думаю, что этот удар доконает меня».

Аннабелла ответила ей письмом, пронизанным ревностью: «Вряд ли приходится сомневаться, что это ты главная его цель в Англии», и предупреждала Августу, чтобы та ни в коем случае не принимала у себя Байрона, но этот приказ Августа отвергла: «Какие я могу выставить причины, чтобы не видеть его?» Байрону Августа написала, что не встретится с ним наедине, и Байрон ответил: «Прекрасно… тогда ты никогда больше не увидишь меня».

Спустя полтора года Байрон снова встревожил своих близких в Англии сообщением о том, что намерен вернуться. Своей сестре он писал: «Возможно, нам удастся встретиться весной». Но из этого ничего не вышло – в пасхальный понедельник Байрон умер в Греции.

Когда в июне 1824 года корабль с останками Байрона пришвартовался в порту Тильсбери, Августа провела целый день на борту судна и отдала все распоряжения насчет похорон. Она долго смотрела на набальзамированный труп Байрона. Впоследствии она написала Френсису Ходжсону: «Невозможно выразить словами печальный покой, охвативший меня… Было так страшно смотреть на то, с чем я расставалась… Это тело было таким холодным и безжизненным, оно так изменилось… ничего общего с тем, каким он был».

Относительно спокойно она сочинила надпись на могильной плите в Хакнелле, где Байрона захоронили в фамильном склепе.

После смерти Байрона Августе предстояло еще одно переживание. Речь шла о судьбе «Мемуаров» Байрона. Законной их наследницей являлась Августа. Между тем проблема публикации оказалась весьма острой – читавшие эту рукопись рассказывали о той степени откровенности, с какой Байрон писал о близких ему людях и о своих отношениях с ними, особенно с женщинами. Ряд таких людей и, в частности, леди Аннабелла, Байрон высказывались за то, чтобы «Мемуары» были уничтожены.

Августа в силу своего характера не проявила никакого интереса к рукописи «Мемуаров» – она не стала читать их, так как не боялась никаких разоблачений, которые могли содержаться в рукописи. Но на нее оказывали сильное давление, доказывая, что «Мемуары» ни в коем случае нельзя публиковать, их надо уничтожить.

Августа записала: «Один Бог знает, что произойдет завтра в двенадцать – должно случиться нечто таинственное – я вся дрожу».

Судьба «Мемуаров» решалась в конторе Джона Меррея, присутствовали: Меррей, поверенный в делах Байрона, и еще несколько человек. Августа среди них была единственной женщиной. Полковник Дойл, один из советчиков Аннабеллы, торжественно произнес: «От имени миссис Ли я предаю их огню».

Спустя несколько месяцев после смерти Байрона Августа снова оказалась жертвой своей сексуальности. На этот раз объектом ее привязанности стал Генри Треваньон, ее молодой родственник из Корнуолла. Августа не видела его с тех пор, как он был мальчиком, теперь он вырос в красивого мужчину.

Августе исполнился сорок один год, она была матерью семерых детей, из которых младшему было четыре года, но она сохранила свою красоту и привлекательность, а в сорок лет, как известно, женщины испытывают сильнейший

Генри Треваньон обрел над Августой немалую власть – он отнюдь не был человеком благородным. Ее терзал страх, боязнь скандала, и она нашла выход в собственном доме.

Выяснилось, что красавец Генри Треваньон приглянулся и семнадцатилетней скромной дочери Августы Джорджине, которая к тому же, вероятно, была уже беременна.

Августа написала Аннабелле: «Вы, наверное, весьма удивлены, услышав, что Джорджи получила предложение выйти замуж!.. Я знала их семью до моего замужества… Мы возобновили наше знакомство около двух лет назад… Его представили мне в прошлом июле и с тех пор я часто видела его и могла убедиться, насколько он выше обычных представителей толпы».

Аннабелла могла удивляться скоропалительности этого брака. Обычно браки подготавливались неторопливо и тщательно, взвешивалось общественное положение, состояние. Генри Треваньон, студент, изучавший право, не обладал ни деньгами, ни положением. Правда же заключалась в том, что Августа, движимая боязнью скандала и необходимостью порвать с молодым человеком, решила выдать за него свою дочь.

Когда Августе было уже сорок шесть лет, она вновь посетила Ньюстедское аббатство и писала Френсису Ходжсону: «Я была так рада увидеть дорогое моему сердцу любимое аббатство, там сам воздух, вода, вся природа лучше, чем где бы то ни было».

Это было прощание с прошлым. В 1831 году Августа Ли, самая большая любовь лорда Байрона, скончалась.

Глава седьмая

Леди Мельбурн – поверенная в сердечных делах и отчасти любовница

В лондонском высшем свете леди Мельбурн была фигурой первой величины, весьма примечательной. Она отличалась красотой, знатностью, богатством, умом и обладала очень большим влиянием. А в жизни лорда Байрона сыграла примечательную, хотя и своеобразную роль. Для того чтобы по достоинству оценить эту роль, следует как можно более полно охарактеризовать эту даму и ее место в обществе и в жизни лорда Байрона.

Элизабет Мельбурн, урожденная Милбэнк, происходила из родовой семьи, свившей свое фамильное гнездо на севере Англии, где эта семья пользовалась серьезным политическим весом, и мужчины из семьи Милбэнк на протяжении трех поколений были депутатами британского парламента.

Элизабет была девушкой не только всесторонне одаренной, но и в высшей степени честолюбивой. Ее сердце рвалось из провинциальной глуши в столицу, в Лондон, где, как она была уверена, сумеет занять подобающее ей место в обществе, будет играть выдающуюся роль, оказывать влияние на политиков, государственных деятелей, быть приближенной к королевскому двору.

Путь к этим вершинам для провинциальной девушки, хоть и из аристократической семьи, был один – замужество, причем замужество с точным прицелом. Такой мишенью для Элизабет оказался молодой баронет Пенистон Лэм (Лэмб), она стала леди Мельбурн и обосновалась в роскошном особняке Мельбурн Хауз на Пиккадили в центре Лондона.

Ее мужу было всего двадцать лет, когда он женился. Баронет был склонен увлекаться женщинами. Уже через несколько месяцев он стал любовником звезды лондонской театральной сцены, актрисы театра Друри Лейн Софии Бадли. Она была превосходной актрисой, прославившейся исполнением роли Корделии в шекспировском «Короле Лире», красивой женщиной и в совершенстве владела профессией дамы полусвета. Она быстро обзавелась свитой из аристократичных и богатых мужчин, список которых возглавлял сам принц Уэльский. Самым верным и самым щедрым среди ее поклонников оказался муж Элизабет лорд Мельбурн.

Пенистон Лэмб. Художник Дж. Смарт Младший

Близкая подруга мисс Бадли миссис Стил писала о лорде Мельбурне: «Этому джентльмену исполнился 21 год и он всего десять месяцев назад женился на очень доброжелательной женщине… Мисс Бадли обладала особым талантом по части траты денег, по-хозяйски распоряжаясь кошельком лорда… Лорд Мельбурн был сыном и наследником сэра Мэттью Лэма (Лэмба), который приумножал свое богатство, одалживая деньги нуждающимся в них… Если бы лорд Мельбурн умел считать деньги так же хорошо, как его отец, а не проматывал их так, как он это делал, он был бы гораздо богаче… Лорд Мельбурн рассказывал мне, что заплатил две тысячи фунтов стерлингов за роспись потолка в одной из комнат в Брокет Холле, имении в Хертфордшире, где на месте старинного особняка был построен новый роскошный дом».

Известная всему Лондону связь лорда Мельбурна с актрисой театра Друри Лейн предоставляла леди Мельбурн полную свободу – она могла найти себе любовника более интеллигентного, чем ее не очень умный муж. Но самое главное – она начала утверждаться в светском обществе Лондона.

Восемнадцатилетняя Элизабет Мельбурн сумела подружиться с герцогиней Девонширской, которая была моложе, и стала ее наставницей. Она одалживала юной герцогине Девонширской свою горничную, рекомендовала ей модного парикмахера, приучила получать удовольствие за карточным столом. Она наставляла свою юную подругу в искусстве вести любовные дела. В обмен на мелкие услуги леди Мельбурн использовала дружбу с этой высокопоставленной аристократкой для своей карьеры в светском обществе Лондона.

Любовников леди Мельбурн выбирала с умом и с дальним прицелом – тех, кто мог оказаться полезным в ее карабканье к вершинам светского успеха. Такой вершиной можно было считать любовную связь с принцем Уэльским, впоследствии принцем-регентом, фактическим правителем Англии. Дело дошло до того, что он подарил ей свой портрет.

Другим ее незаурядным любовником стал лорд Эгремон, по слухам, отец ее сына Уильяма, впоследствии мужа Каролины Лэм, любовницы лорда Байрона. Лорд Эгремон был умнейшим человеком, изощренным политиком, он привил Элизабет Мельбурн интерес к политике. Она стала частенько посещать заседания обеих палат парламента, аплодировать ораторам, которые таяли от похвал этой красивой и умной женщины и с удовольствием пользовались ее гостеприимством, тем более что ее дом находился поблизости от Вестминстерского дворца.

Жизненные пути леди Мельбурн и лорда Байрона пересеклись в том достопамятном 1812 году, когда Байрон после своего возвращения с Востока опубликовал первые песни «Паломничества Чайльд Гарольда», стал знаменитостью. Между лордом Байроном и леди Мельбурн завязалась настоящая дружба. Судьба так сложилась, что леди Мельбурн стала его доверенным лицом, хранительницей его тайн. В одном из писем Байрону она весьма любопытно охарактеризовала себя: «Я ни в чем не превосхожу других, но мне повезло и я одарена добротой, веселостью, легким

Лорд Байрон в албанской одежде. Художник Т. Филлипс

Леди Мельбурн имела в виду бурный роман Байрона с Каролиной Лэм (Лэмб), женой любимого сына леди Мельбурн Уильяма. Проблемы морали, супружеской верности совершенно не волновали леди Мельбурн, но Каролина в своей страсти к Байрону перешагнула все допустимые рамки, ее экстравагантные выходки шокировали высший свет. Вот эта сторона и волновала леди Мельбурн, которая очень тщательно выстраивала карьеры своих сыновей. Особенно она пеклась о репутации Уильяма, которому предназначала политическую карьеру. И надо сказать, что ее старания не остались втуне – со временем сэр Уильям Лэм стал премьер-министром Великобритании.

Леди Мельбурн посчитала, что скандальное поведение ее невестки может повредить репутации ее сына, и решила вмешаться. Она написала Байрону письмо. Известен его ответ: «Вы не должны бояться меня, – писал он. – Я не гонюсь за наслаждениями, как другие мужчины; я работаю, несмотря на невыносимую болезнь сердца. Поверьте мне, со мной она в полной безопасности».

С этого обмена письмами началась переписка между лордом Байроном и леди Мельбурн, продолжавшаяся до самой его смерти, и дружба между ними, дружба двух умных людей, уважавших мнение собеседника.

Байрон писал о леди Мельбурн, что она «самая лучшая, самая добрая, самая способная женщина из всех, кого я когда-либо знал, старых или молодых». Другой своей приятельнице, леди Блессингтон, он признавался, что хотя леди Мельбурн могла бы быть его матерью, она «возбуждает мои чувства, которые мало кто из молодых женщин способны разбудить. Она очаровательная личность – этакая современная Астазия, соединяющая энергию мужского ума с утонченностью и мягкостью ума женского. Она очаровательно писала и говорила, потому что замечательно чувствовала. Зависть, злоба, ненависть, недоброжелательность не имели места в ее сознании. Я часто думал, что будь она чуточку помоложе, леди М. могла бы свести меня с ума, во всяком случае, она очень часто успокаивала мое сердце, смягчая его, когда демоны страсти терзали меня».

Конечно, их отношения не ограничились интеллектуальной дружбой. При этом не следует забывать, что к этому времени леди Мельбурн было уже шестьдесят два года и возраст давал о себе знать – она несколько располнела и не было уже того блеска красоты, который увлекал мужчин.

Во всяком случае, Байрон не остался равнодушен перед обаянием этой дамы. Ему принадлежат такие слова: «Если бы она была на несколько лет моложе, какого бы она сделала из меня дурака». Она действительно по возрасту годилась ему в матери, но эта разница в возрасте, судя по всему, не помешала им улечься в постель и заняться любовью.

Однако в их отношениях всегда присутствовал весьма существенный оттенок – леди Мельбурн взяла на себя функции наставницы, а лорд Байрон охотно согласился быть опекаемым. Видимо, у него была потребность, чтобы рядом был кто-то, кто берет на себя решения. «Я ничуть не стыжусь, что меня кто-то направляет, – писал он леди Мельбурн. – Я всегда буду только счастлив найти кого-то, кто контролировал бы мои поступки… Возьмете ли вы надо мной опеку?»

Она взяла на себя эту миссию. Ей льстило внимание молодого красавца, к тому же популярного поэта, ставшего знаменитостью, светским львом. Пожилой женщине – а она была уже такой – больше всего льстило его откровенное преклонение перед ее женским обаянием.

Они не только обменивались письмами, но и встречались. Байрон писал леди Мельбурн: «Я бесконечно благодарен моему ангелу-хранителю за то, что у меня по-прежнему хорошие глаза, чтобы восхищаться вами, и голова (не разбитая), имеющая огромное преимущество наслаждаться всем, что исходит от вас… Я всегда и везде помню о вас… Я совершенно очарован, и ваша власть очарования навсегда сохранит свою силу».

В какой-то момент их отношений лорд Байрон и леди Мельбурн обменялись кольцами, которые означали собой гораздо более близкие отношения, нежели только дружбу между молодым человеком и стареющей женщиной. Байрон писал леди Мельбурн: «Вы уже давно забыли некое кольцо, и я надеюсь, что вы не откажетесь принять единственный предмет, который я могу преподнести вам, не нарушая условий, на которых я принял ваши условия».

Чувства стареющей леди оказались возбужденными больше, чем представлял себе Байрон. Они не раз проводили время вместе в Миддлтоне и Айвуде, и озадаченный Байрон писал леди Мельбурн: «Я вас не понимаю», когда она признавалась ему: «То, чего мне не хватало в Миддлтоне, я хочу получить в Айвуде», на что Байрон отвечал ей: «Ваша светлость для меня загадка – вы настоящий сфинкс, а я не Эдип – вы не говорите, будете ли опекать меня и далее».

Надо отдать должное Байрону – порой в его письмах сквозили сомнения – всегда ли и до конца ли леди Мельбурн откровенна с ним. «Когда я гляжу на ваше лицо, – писал Байрон, – я не знаю, увижу ли я в нем искренность или правду».

А у леди Мельбурн действительно были свои планы на будущее лорда Байрона, они касались ее племянницы Аннабеллы Милбэнк, о которой еще предстоит подробный разговор в отдельной главе. Байрон обратил на эту серьезную девушку внимание и даже сделал ей предложение выйти за него замуж, которое она отвергла. Тем не менее леди Мельбурн плела свою интригу, намереваясь все-таки женить Байрона на Аннабелле. Она рассчитывала таким образом одним выстрелом убить двух зайцев – учитывая твердый характер Аннабеллы, она могла рассчитывать, что через племянницу будет держать Байрона под своим влиянием и далее, а во-вторых, она надеялась, что брак Байрона с мисс Милбэнк положит конец скандальному роману ее невестки Каролины Лэм с Байроном. Этот роман, как уже говорилось выше, угрожал репутации ее любимого сына Уильяма Лэма.

Леди Мельбурн всячески поощряла Байрона вести и дальше атаку непорочной крепости, какой представлялась Аннабелла Милбэнк. Она писала Байрону, что уверена, что «невинные глаза ее племянницы будут выглядеть совершенно иначе, если она влюбится в вас. Глаза требуют такого стимулирования», но при этом предупреждала Байрона: «Вы думаете, что можете управиться одновременно и с ней и с Каролиной? Это невозможно!»

Байрон отвечал ей, сдабривая свое письмо изысканными комплиментами: «Я был бы согласен на все ради счастья называть вас моей тетушкой! Когда я вижу женщину, которая превосходит не только других представительниц своего пола,

Элизабет Лэм (Лэмб) в молодости. Художник Дж. Ромни

Роман в письмах (и не только в письмах) между Байроном и леди Мельбурн продолжался. В феврале 1813 года Байрон писал ей: «Сегодня мне исполнилось двадцать пять лет, и я принадлежу вам, моя дорогая леди М.».

В марте Байрон в ответ на просьбу леди Мельбурн прислать локон его волос, писал ей: «Посылаю вам в добавление к предыдущему, хотя я подарил вам, по-моему, достаточно, чтобы набить ими подушку».

В мае леди Мельбурн убедила своего мужа пригласить лорда Байрона на обед.

«Ваше приглашение, – ответил ей Байрон, – соблазнительно в нескольких отношениях: во-первых, я никогда не обедал в Мельбурн Хаузе – в этом есть некоторая новизна; во-вторых, я никогда не ожидал, что лорд Мельбурн в любом случае будет приглашать меня – в этом есть неожиданность; в-третьих, удовольствие увидеть вас… значительнее двух предыдущих обстоятельств».

Леди Мельбурн жаловалась Байрону на поведение Каролины, и он ей ответил в письме: «Я не удивляюсь, что вы не любите К. Я думаю, что вы уже сделали по крайней мере в десять раз больше, чем кто-либо другой на земле». Были предприняты поистине героические усилия, чтобы убедить Уильяма Лэма развестись с женой, главным инициатором всех этих усилий была его мать. Леди Мельбурн, взбешенная властью, которой Каролина обладала над своим мужем, жаловалась Байрону, что окружена дураками, что она утратила контроль над ситуацией и более не является доверенным лицом Байрона. Он резко ответил ей: «Я ничего вам не рассказывал!.. Все вокруг критикуют меня за доверительные отношения с вами». Августа писала Байрону и предостерегала: «Это не должно попасть в руки леди М.».

Августа была уверена в способности леди Мельбурн манипулировать людьми, она сама в свое время оказалась жертвой такого манипулирования. Байрон писал леди Мельбурн: «Моя сестра… я был бы рад, если бы она не была замужем… Бедняжка!.. Она еще благодарит вас за то, что вы подталкивали ее на этот брак!»

По просьбе Аннабеллы ее тетка не должна была знать о возобновившейся переписке между ее племянницей и Байроном, и он подчинился ее желанию. Надо полагать, что для леди Мельбурн было большой неожиданностью, когда она получила от лорда Байрона коротенькую записку: «Мисс Милбэнк приняла мое предложение… Могу ли я надеяться и на ваше согласие? Без него я не буду счастлив».

Леди Мельбурн с чисто женской хитростью похвалила Аннабеллу в письме Байрону, отметив, что глаза Аннабеллы похожи на ее глаза.

«Значит „ее глаза похожи на ваши“, – ответил он, – надеюсь, что они несколько менее озорные, хотя я верю, что вы видите и помимо них, во всяком случае, вы видите то, что ускользает от взоров других людей».

В ноябре Байрон снял для своей молодой жены дом в Хемпшире. «Думаю, – писал он леди Мельбурн, – что этот дом ее устроит», но эта идея совсем не устраивала леди Мельбурн – Хемпшир был далеко, и по ее предложению Байрон выбрал большой и дорогой дом на Пиккадили Террас, принадлежавший герцогине Девонширской, что привело к значительному увеличению финансовых трудностей Байрона.

«Моя дорогая тетушка, – писал он леди Мельбурн 3 января, – мы поженились вчера, так что это дело завершено, чтобы начались многие другие». Через несколько дней он напоминает своей новой тетушке: «Не забудьте, что мы должны скрывать наши секреты и нашу переписку, как и раньше». В конце месяца он с иронией писал: «Я не могу не восхищаться вашим осторожным стилем, но я люблю вас, моя дорогая тетушка… ваши сомнения (предполагаемые, но не высказанные), они будут продолжаться вплоть до последней царапины, которая на меня обрушится, и тогда мы возобновим нашу конфиденциальную переписку… Я вижу в вас моего доброго гения».

В феврале леди Мельбурн, которая еще не ведала, что Байрон не стал примерным мужем, пишет ему в ответ на его письмо, в котором не было и намека, что его молодая жена может быть им недовольна: «Будущее зависит только от вас», добавляя с известной долей интимности: «Когда я пишу вам, я как будто разговариваю с вами чистосердечно, как когда вы сиживали на диванчике напротив меня – и мы смеялись часами».

Она напоминает ему: «Вы дали мне внутреннюю свободу», и не представляя себе будущей катастрофы, приписывает в постскриптуме: «Вы кажетесь в полном порядке, что меня очень радует».

Все осложняющиеся личные проблемы Байрона привели к тому, что его тесные отношения с леди Мельбурн довольно резко оборвались. Возможно, Байрон осознал – слишком поздно – как вредила ему его богиня, что в действительности она была злым демоном, «черным вороном». Он оказался весь в долгах и в ужасных отношениях с Аннабеллой.

В апреле Байрон написал леди Мельбурн странное, напыщенное письмо. Оно резко контрастировало с откровенностью его прошлых писем. Он сообщал ей о беременности Аннабеллы.

В начале следующего года Аннабелла с дочкой Адой уехала из дома на Пиккадили, и недоумевающая, больная леди Мельбурн писала Байрону: «О вас ходят разные слухи… Думаю, что вы должны быть проинформированы о них. Говорят, что вы с Аннабеллой расстались… Я полагаю, вы должны потребовать от нее, чтобы она вернулась в город, или самому поехать к ней». Сама леди Мельбурн чувствовала себя плохо и писала Байрону: «Я все еще прикована к дому… Я хотела бы увидеть вас… и рассказать вам о некоторых делах, о которых не хочу писать».

Байрон навестил леди Мельбурн, и хотя она пыталась выступить посредницей между Байроном и Аннабеллой, его обаяние и искренность убедили ее, что виновник разрыва Аннабелла. Ему не составило большого труда убедить ее в этом, леди Мельбурн всегда недолюбливала свою жеманную племянницу, которая всех не одобряла.

Леди Мельбурн, чье сердце казалось на протяжении почти пятидесяти лет неприступным, совершила одну крупную ошибку в своей жизни – она связала себя с проигрывающей стороной… с Байроном.

Дни леди Мельбурн приближались к концу. Больная, разочарованная, она писала своему брату: «Я совершенно несчастлива, когда думаю, как должна была страдать Аннабелла, прежде чем она приняла решение вот таким образом обратиться к обществу… Лорд Байрон посетил меня за день до появления этого документа и в течение

Определенные силы в правящих кругах Англии были заинтересованы в том, чтобы поэт с его опасными политическими идеями уехал из страны, где он явно представлял опасность, привлекая к себе оппозиционно настроенных людей.

Лорда Байрона посетил августейший посланник и предложил ему изменить свои политические воззрения. Байрон отказался.

Что же касается леди Мельбурн, то Байрон был слишком преданным ее поклонником, чтобы критиковать ее. Вскоре он оказался в изгнании, а леди Мельбурн умирала.

Глава восьмая

Аннабелла – проклятый брак

Это определение Байрона – «проклятый брак» – взято из письма Байрона к Мэри Чаворт, написанного через пять лет после того, как он окончательно расстался со своей первой серьезной любовью. В этих двух словах сфокусирована трагедия, определившая судьбу поэта.

А началось все с достопамятного бала у леди Мельбурн 25 марта 1812 года. Именно этот утренний бал, посвященный вальсу, стал началом бурного романа лорда Байрона с леди Каролиной Лэм. Именно тогда Каро начала «военные» действия с целью завоевать лорда Байрона.

Но этот бал оказался примечателен и другим событием. Среди знатных гостей, таких, как леди Джерси, лорд и леди Киннерт, мисс Маргарет Элпинсон, рыжая красавица, готовая флиртовать со всяким заслуживающим внимания мужчиной, многообещающий лорд Пальмерстон, где-то на заднем плане Байрон, как говорится, боковым зрением заприметил не совсем обычную для подобного рода балов фигуру. Девушка укрывалась в дальнем углу зала, с явным неодобрением рассматривая нарядную толпу и его в том числе.

Байрон не привык к такому пренебрежению со стороны женщин. Он метнул в ее сторону многократно испытанный и всегда действовавший безотказно взгляд исподлобья и с удивлением обнаружил, что выстрел не возымел никакого действия. Он обернулся к своему другу Муру, сопровождавшему его, и спросил, что это за холодная особа, наверное, компаньонка.

– Вовсе нет, – ответил Мур. – Она богатая наследница. Ты должен жениться на ней и восстановить Ньюстед.

Байрон повнимательнее присмотрелся к этой богатой невесте. Фигура у нее была безусловно хороша, округлая и завлекательная, волосы темные, глаза тоже, щеки румяные, носик чуть вздернутый. Выражение лица пренебрежительное и чопорное. Весь ее вид говорил о том, что перед вами молодая женщина, отличающаяся умом и сильным характером.

Аннабелла Милбэнк действительно была девушкой незаурядной. Она родилась в семье джентри, сельских дворян, владевших землей в деревне около Стоктон-на-Ти в графстве Дарем. Ей было всего два года, когда ее отец получил звание сэра.

Семья жила, как все окрестные джентри – мужчины увлекались охотой и политикой, их жены занимались домашним хозяйством, угощали друг друга блюдами собственного приготовления.

Аннабелла в детстве. Художник Дж. Хопнер

Аннабелла была единственным ребенком в семье, к тому же поздним – родители ее были уже весьма немолоды, когда она появилась на свет. Нужно ли говорить, что семья в девочке души не чаяла.

Впрочем, девочка этого заслуживала. Она была всесторонне одаренным ребенком – умным, с твердым характером, увлекалась математикой и не без успеха, серьезно интересовалась богословскими вопросами, намеревалась стать писательницей, переводила на английский язык Горация.

Теперь она была девицей на выданье, ее второй сезон вывозили в Лондон на ярмарку невест, она послушно выезжала на балы и приемы, но удовольствия от этого Аннабелла Милбэнк не получала. Она считала – и не без основания – себя в интеллектуальном отношении намного выше окружающих ее девушек и дам, ее не интересовали туалеты, сплетни. В то же время она реалистически оценивала привлекательность своей внешности и еще более – своего приданого. В адрес одного из соискателей ее руки Аннабелла Милбэнк бросила такую характерную реплику: «Одна из моих улыбок поощрит его, но я скупа на свои взгляды».

Пройдет шесть лет, позади останется брак Байрона с Аннабеллой Милбэнк, их разрыв, вынужденная эмиграция Байрона за границу, и в 1818 году в Венеции поэт напишет первую песнь своей знаменитой поэмы «Дон Жуан». В ней под именем Инесы выведен образ мисс Аннабеллы Милбэнк:

Она имела ум математический,

Держалась величаво до жеманности,

Шутила редко, но всегда аттически,

Была высокопарна до туманности.

………………………………………

В ее речах царила полумгла,

Ее сужденья на любые темы

Являли теоремы и проблемы…

……………………………………

Она была живое поученье,

Мораль и притча с головы до ног.

……………………………………

Она была моральна и жеманна.

Едва ли в ней черту предосудительную

Нашла бы даже зависть. Как ни странно,

Она была вот тем-то и страшна,

Что всех пороков женских лишена.

Пер. Т. Гнедича

Под именем Хосе в «Дон Жуане» Байрон безусловно изобразил самого себя и свое положение в свете в тот момент:

Хосе, беспечный смертный, не любил

Речей мудреных и людей ученых,

Куда хотел и с кем хотел ходил,

Не замечая взоров возмущенных;

Но за его поступками следил

Синклит ханжей, клеймить пороки склонных,

И двух его любовниц называл,

Хотя одна – и то уже скандал!

Пер. Т. Гнедича

Несмотря на успех, который Аннабелла имела в обществе, она критически отнеслась к своим новым аристократическим знакомым. О Каролине Лэм, жене ее кузена Уильяма Лэма, она отозвалась в письме, написанном после приема в Мельбурн Хаузе, где Каролина выступала в роли тщеславной хозяйки, с сарказмом: «Леди Каролина чирикала, пока меня не начало тошнить от нее». Она ощущала себя в умственном плане на несколько голов выше всех этих светских красавиц и в глубине души презирала их, хотя как женщина умная скрывала свое истинное отношение к ним.

Могла ли она предположить, что ее высокомерию и самоуверенности предстоит жестокое испытание, которое наложит мрачный отпечаток на всю ее последующую жизнь.

Тот светский сезон 1812 года проходил в лондонских салонах под знаком лорда Байрона. Он оказался общепризнанным литературным львом, его общества искали, добивались, дамы щебетали вокруг него, стремясь обратить на себя его внимание. Все цитировали строчки из «Чайльд Гарольда», шумно восторгались ими, повторяли остроты Байрона, восхищались мраморной красотой его лица.

А он купался в этом море

Аннабелла Милбэнк всем своим видом хотела дать понять окружающим, что лорд Байрон не произвел на нее такого ошеломляющего впечатления. Она выждала неделю, потом внимательно прочитала «Чайльд Гарольда» и вынесла свой вердикт, найдя поэму несколько манерной. Такая оценка говорила о самостоятельности ее литературных вкусов и суждений.

Однако его внешность завораживала. После первой встречи с лордом Байроном Аннабелла Милбэнк записала в своем дневнике: «Его рот постоянно выдает желчность его духовной сущности. Мне он представляется человеком искренним и независимым. Мне кажется, что он старается контролировать свой врожденный сарказм и страстность насколько это возможно, чтобы не обижать окружающих, но временами его губы сжимаются от презрения, а глаза нетерпеливо рыскают из стороны в сторону».

Позднее она добавила новую запись: «Мое любопытство было вознаграждено тем, что я увидела лорда Байрона, который в настоящее время является объектом всеобщего внимания. Говорят, что он безбожник, и я думаю, что это вполне возможно благодаря общему характеру его мышления. Его поэма убедительно доказывает, что он может чувствовать себя благородно, но он отталкивает хорошие черты своей натуры».

В этих словах уже достаточно четко вырисовывается духовный стержень Аннабеллы Милбэнк, этой незаурядной женщины, – она видит себя в роли спасительницы человеческой души, она уже представляет, как исправляет Байрона, пробуждает и укрепляет все доброе и хорошее в его душе. Последняя фраза свидетельствует о неизбежности финала: «Я не собираюсь приносить себя в жертву храма Чайльд Гарольда, но я не откажусь от этого знакомства, если оно будет происходить так, как я этого хочу».

Аннабелла Милбэнк, холодная девица, которая в глубине души гордилась своей независимостью, своей рассудительностью, тем, что разум у нее довлеет над эмоциями, сопротивлялась как могла магнетической привлекательности этого красавца, овеянного поэтической славой и к тому же с репутацией беспощадного покорителя женских сердец. Байрон как раз в это время был в вихре пылкого романа с леди Каролиной Лэм, и об этой связи судачил весь Лондон. Мужчина, который может разбудить в женщине такую страсть, всегда возбуждает нездоровый интерес у женской половины человечества.

Она не понимала всей опасности, угрожавшей ей. «Он человек не опасный для меня, – успокаивала она своих родителей и добавляла с убежденностью невинной души, – христианский долг обязывает меня не отказывать ему в знакомстве со мной».

К середине апреля она совсем запуталась. «Лорд Байрон, – писала она в своем дневнике о появлении Байрона на балу, – овеянный своей привычной славой». Спустя некоторое время она отмечает в дневнике: «Лорд Байрон и я имели весьма приятную беседу», и добавляет: «Он очень красив!». Ее интерес к Байрону усиливается благодаря его мизантропическим репликам, например: «Во всем мире у меня нет настоящего друга». Она начинает испытывать к нему сочувствие и решает, что станет ему другом, в котором он так нуждается.

Аннабелла послала Байрону свои стихотворения, и он с удивлением записал в своем дневнике: «Она безусловно необыкновенная девушка… в ней чувствуется такая сила… под личиной спокойствия». Но при этом в его суждении проскальзывала настороженная нотка: «Она нравилась бы мне еще больше, если бы была не так совершенна».

Аннабелла Байрон в 1812 г. Художник Ч. Хейтер

Разговоры о том, что лорду Байрону нужно жениться на девушке с хорошим приданым, чтобы поправить свое финансовое положение, то затухали, то разгорались с новой силой. Появление на сцене мисс Аннабеллы Милбэнк способствовало новой волне предположений и догадок. Августа, которая всегда беспокоилась о благополучии своего брата и любовника, писала ему: «Я рада, что ты настолько преодолел свое предубеждение, что готов жениться, но я желала бы, чтобы моя будущая золовка обладала и другими достоинствами, кроме капиталов, хотя это, конечно, тоже совершенно необходимо».

Ответ Байрона поражает своим цинизмом. «Что до леди Байрон, – писал он Августе, – когда я найду такую, которая будет достаточно богата, чтобы мне подойти, и достаточно глупа, чтобы меня пожелать, я предоставлю ей возможность сделать меня несчастным, если она сумеет. Магнит, притягивающий меня, это деньги, что до женщин, одна стоит другой, чем старше, тем лучше, так как у нас по крайней мере будет надежда узреть скорее ее вознесение на небеса».

Леди Мельбурн он писал, что для брака любовь совершенно необязательна, «ее хватает на одну неделю после свадьбы», кроме того, утверждал Байрон, браки гораздо лучше зиждятся на расчете и доверии. Тому Муру он писал полусерьезно, полушутливо: «Мои обстоятельства улучшаются, и если ничто не ухудшится, я найду себе жену… В конце концов мы должны завершать свою жизнь женитьбой; я не обрету ничего более приятного, чем жить в поместье, читать местные газеты и тому подобное и целовать одну из горничных жены». Осенью он высказал мнение, что «ничего хорошего не получится, если жениться на молоденькой, но любовница тоже служит причиной массы осложнений».

В январе 1814 года он писал леди Мельбурн, что если он женится, его жена будет вольна вести себя, как она захочет. Что касается его, то он потребует для себя свободы действий. Он достаточно много видел любовных историй; единственное, что он хочет, так это чтобы его жена умела контролировать свой темперамент.

В это время Байрон носился с идеей жениться на Кэтрин Ансли, младшей сестре леди Фрэнсис Ансли. «Жена будет для меня спасением, – записал он в своем дневнике. – Я уверен, что жены моих знакомых приносили мне мало хорошего. Кэтрин красива, но она очень молода и, я думаю, глупа… Весьма вероятно, что она не будет любить меня, как и я не буду любить ее. Но в соответствии с моими правилами… это не имеет значения. Сделка… будет заключена между ее отцом и мной. Она будет жить по-своему. Я добр по отношению к женщинам и покорен, и если я не влюблюсь в нее, чего я постараюсь избежать, мы будем вполне устраивающей друг друга парой». Если же он полюбит ее, он станет ревновать и боится, что его темперамент подтолкнет его на восточные штучки с местью или в любом случае на обращение в суд. Поэтому лучше не жениться, «хотя я был бы рад иметь кого-то рядом, с кем можно позевать».

Решение несколько неожиданно. В сентябре Байрон обсуждал с леди Мельбурн ее племянницу. Они говорили о том, что хорошо бы выдать ее замуж. Байрон сказал, что единственная женщина, на которой он хотел

Спустя пять дней, 18 сентября, он высказывает свое восхищение ее благожелательностью, умом, благородством происхождения – «это та женщина, на которой я хотел бы жениться». Леди Каролина Лэм говорила ему, как и некоторые другие, что мисс Милбэнк обручена с церковью. Однако Байрон ответил, что если она не обещала себя никакому другому мужчине, то он хотел бы жениться именно на ней. Если же это невозможно, «первая же женщина, которая будет выглядеть так, словно она плюет мне в лицо», станет той, которой он сделает предложение.

Пораженная леди Мельбурн, более всего на свете желавшая оставаться другом и доверенным лицом человека, наставлявшего рога ее любимому сыну, и которая ни в чем его не винила, а винила только свою невестку, решила, что лучший способ направить Байрона на стезю респектабельности (что, с ее точки зрения, отнюдь не совпадало с моральным поведением) – женить его на своей племяннице. Это оставалось ее главной целью на протяжении следующих двух лет, пока она не добилась успеха, в течение которых он делился с ней подробностями своих любовных интрижек с леди Оксфорд и многими другими дамами.

Что толкнуло лорда Байрона на этот опрометчивый шаг – сделать предложение мисс Аннабелле Милбэнк? Вряд ли им двигали корыстные цели – к этому времени состояние Аннабеллы Милбэнк сильно поубавилось, а перспективы получить наследство были весьма туманны. Аннабелла располагала состоянием всего лишь в 10 тысяч фунтов стерлингов. Если учесть, что Ньюстед, когда имение было поставлено на аукцион, оценивался в 90 тысяч фунтов стерлингов, то приданое в 10 тысяч вряд ли могло быть столь уж привлекательным для лорда Байрона. Если бы он был охотником за приданым, он мог бы найти других кандидаток на роль жены.

Столь же необоснованным представляется предположение, что Байрон был влюблен в Аннабеллу Милбэнк. Свидетельством тому может служить тот факт, что к тому времени, когда он через леди Мельбурн сделал предложение Аннабелле, он не видел ее десять месяцев и не делал никаких попыток встретиться. И хотя в течение этих десяти месяцев он регулярно переписывался с ней, Байрон не отказывал себе в романтических приключениях и связях с женщинами.

Остается предположить одно – Байрон искал тихой пристани, спасения в домашней спокойной жизни, искал убежища от штормов, которые грозили кораблекрушением. Он устал от борьбы, а здесь виднелась тихая гавань, перспектива покоя.

Немногим более трех месяцев до того, как он сделал предложение Аннабелле, он думал о женитьбе на леди Аделаиде Форбс – как он писал Муру – «с таким же безразличием, какое замораживает „Черное море“ всех моих страстей». Спустя две недели он снова писал Муру: «Я могу сейчас быть очень сентиментальным, но я не буду. Правда заключается в том, что всю свою жизнь я старался закалить мое сердце и до сих пор не совсем преуспел в этом – хотя есть и большие надежды – и ты не знаешь, как все это утонуло с твоим отъездом».

Совершенно очевидно, что Байрон не был влюблен в Аннабеллу Милбэнк, когда он писал эти слова, и он ни мог влюбиться в нее в течение последующих трех месяцев, поскольку за это время вообще не видел ее. Тем не менее он принял решение просить ее руки – это была альтернатива долгой поездке за границу.

Причины, по которым лорд Байрон сделал предложение Аннабелле Милбэнк, а она отказала ему, остались неясными. Аннабелла, конечно, ему нравилась, он устал от настойчивости леди Каролины Лэм.

Что касается мисс Милбэнк, то весьма сомнительно, чтобы она оказывала предпочтение какому-нибудь другому претенденту на ее руку или была возмущена попытками леди Мельбурн использовать ее в своих целях.

Отказ мисс Милбэнк Байрон воспринял с философским спокойствием. Как отмечал Хобхауз, «этот отказ не затронул сердце Байрона и не повлиял на его настроение. Байрон не изображал, что отказ мисс Милбэнк серьезно огорчил его». Хобхауз приводил такой смешной эпизод: один общий знакомый поведал им, что мисс Милбэнк отвергла его предложение руки и сердца, и расплакался.

«Всего-то? – пожал плечами Байрон. – Тогда ему будет некоторым утешением узнать, что я тоже получил отказ от мисс Милбэнк».

Джон Хобхауз, 1-й барон Бротон. Старинная гравюра

Можно подумать, что Аннабелла предвидела свою судьбу с Байроном. Она провидчески записала: «Байрон не сделает меня счастливой в семейной жизни». Она совершенно справедливо предсказывает: «Его теоретическая идея о моем совершенстве… приведет к его разочарованию». Но выбросить Байрона из своих мыслей она не может: «Он произвел очень серьезное влияние на мои чувства, я нахожусь в состоянии крайнего возбуждения».

Примерно в это время Аннабелла Милбэнк описывает в своем дневнике «характер лорда Байрона». Она отмечает, что он человек, чьи страсти, берущие верх над разумом, не укрощены верой в бессмертие. Он абсолютно не себялюбец, его идеи любви и дружбы носят рыцарский характер. Тем не менее он скрывает свои лучшие качества. Но когда им овладевает возмущение, он становится озлобленным. Поэтому он вечно разрывается между добром и злом. Он преклоняется перед моральными качествами тех, кого он уважает, – можно не сомневаться, что мисс Милбэнк имела в виду прежде всего себя.

Байрон ни в коей мере не винил Аннабеллу, что она отклонила его предложение о замужестве. «Такая женщина, – записал он, – вряд ли захочет иметь его своим мужем». Он благодарил леди Мельбурн за «ее усилия с моей принцессой Параллелограмм» (так он шутливо называл Аннабеллу за ее любовь к математике). «Мы похожи на две параллельные линии, обреченные идти в бесконечность бок о бок, никогда не пересекаясь». Но он все равно восхищается ею, и леди Мельбурн должна передать ей, что он больше гордится ее отказом, чем если кто-нибудь когда-нибудь примет его предложение.

Аннабелла выразила надежду, что они могут быть друзьями. Байрон ответил через ее тетку, что это возможно. Во всяком случае, подчеркнул Байрон – и это характерно для его уязвленного самолюбия, – что даже если она изменит свое решение, они никогда не смогут быть больше, чем друзьями, потому что он никогда не был влюблен в нее.

Спустя месяц после того, как Аннабелла отвергла его

Тем временем леди Мельбурн устроила выговор своей племяннице. Аннабелла никогда не сможет найти себе мужа, заслуживающего ее, если будет оставаться «на ходулях, на которые взобралась». Почему Аннабелла полагает, что хочет выйти замуж не по любви, а из расчета? Аннабелла ответила, что она не стоит на ходулях, а всего лишь «на цыпочках».

Прошли месяцы, и в феврале 1813 года Байрон заверил леди Мельбурн, что он будет счастлив встретиться с Аннабеллой, чтобы убедить ее в том, что он не таит на нее обиду, но встретились они только в мае 1813 года на светском рауте. Никто из них не пытался выглядеть дружелюбно. К этому времени его связь с леди Оксфорд близилась к концу. Он сказал леди Мельбурн, что очень рад, что ее племянница избежала брака с ним.

В то лето Аннабелла впервые увидела Байрона вместе с Августой и была очень тронута, убедившись, с какой нежностью он вел себя по отношению к своей сестре, это утвердило Аннабеллу, что он способен быть внимательным.

Не сумев завоевать дружбу лорда Байрона, Аннабелла Милбэнк в конце августа сама написала ему. Она откровенно признавалась, что ищет более близкого с ним знакомства. Она хочет, чтобы он знал, что она с самого начала была на его стороне, понимая, что ему одновременно и льстят и преследуют его, и поэтому он чувствует себя несчастным. С обычным для нее ощущением морального превосходства она признавалась, что интересуется его положением, понимая его финансовые затруднения. Она воздавала должное его моральной устойчивости, которая осталась в чистоте даже при том, что «испытывалась грехом». Она хотела бы попытаться разбудить его собственные добродетели и поднять их на уровень действенной добродетели. Он обещал ее тетке, что постарается вести себя так, как одобрила бы Аннабелла. Сейчас она напоминает ему об этом обещании. Он не должен позволять себе уставать делать добро или «быть рабом момента… Делайте добро… Будьте доброжелательным, и это вас вдохновит».

С присущим ей отсутствием скромности она признавалась, что испытывает счастье, пробуждая добродетель в других людях, которой она обладает благодаря привычному направлению своих мыслей. Аннабелла высказывала надежду, что Байрон не будет упоминать об этом письме ее тетке, которая, хотя и добра, но никогда не поймет мотивов своей племянницы.

Байрон, естественно, был раздражен ее моральными поучениями, что нашло свое выражение в его ответе через несколько дней, 25 августа 1813 года. Он писал, что она единственная женщина, с которой он может обрести счастье. Он поделился этими надеждами с ее теткой, более всего он надеется, что, узнавая ее поближе, станет испытывать к ней более теплые чувства. Однако леди Мельбурн зашла слишком далеко, заверяя Аннабеллу, что Байрон жаждет жениться на Аннабелле. Это правда, что он предпочитает Аннабеллу всем остальным, но он отнюдь не был разочарован ее отказом выйти за него замуж, ибо «невозможно переполнить одной каплей чашу, уже полную до краев горечью». (Перо Байрона, хотя он этого и не замечал, вновь рисовало образ байронического героя.) Все, что она слышала о его поведении, по всей вероятности, соответствует действительности, хотя, наверное, и несколько преувеличено. Что касается возможности стать ее другом, он может со всей искренностью сказать: «Это чувство, обращенное к вам, при котором я не могу доверять сам себе».

Смущенная тоном его письма, Аннабелла ответила ему кратко, что не будет более его беспокоить. Этого оказалось достаточно, чтобы получить от Байрона письмо, в котором он выражал свою готовность подчиниться ей и разрешить ставить условия в их будущих взаимоотношениях. Три дня спустя она милостиво ответила ему – если она может полагаться на его покорность, это весьма устраивает ее. Если же он хочет найти кого-то, кто будет служить ему, он должен искать их вне того круга, к которому она принадлежит.

Байрон отверг намек на его смирение: «Я рассматриваю себя как очень веселого человека… Никто не смеется так часто, как я… Ваш категорический приговор в отношении круга, к которому мы принадлежим, очень рассмешил меня, когда я стал вспоминать кое о ком, кто составляет этот круг. В конце концов, как бы они ни были плохи, они получают свое удовольствие. Самой главной целью в жизни является ощущение, что мы существуем, даже если это дается с болью». Он будет рад получить от нее весточку, «но не позволяйте мне посягать, хотя бы на один момент, на большие развлечения».

Будучи в эти дни бесконечно влюблен в свою сестру Августу, с которой они вдоволь хохотали, Байрон не был особенно заинтересован в том, чтобы поощрять Аннабеллу чаще писать ему. Если бы Аннабелла меньше думала о себе, она могла бы заметить, что его письмо является не чем иным, как джентльменским приемом убедить ее отказаться от дальнейшей переписки.

Тем не менее 16 сентября Аннабелла пишет Байрону: «Вы можете быть веселым, но вы не убедите меня, что вы удовлетворены жизнью… Могу ли я думать, какие чувства вы испытываете к религии?»

Следующее письмо Байрона Аннабелле носит отчасти налет байронического героя, отчасти частное, написанное после его визита к Вэбстерам: «Я рад, что вы представляете себе все хорошо, что есть во мне… Вам не нравятся мои „беспокойные“ правила… Если я должен уплыть, то пусть это будет океан, неважно насколько бурный, – все, что угодно, только не скучное существование на берегу пруда». Это было справедливо замечено, что он веселый, но неудовлетворенный. Он допускал, что с детства им владеет гордыня. Что же касается его религиозных взглядов, то он вырос в среде кальвинистов и ненавидит все их догматы. С тех пор он побывал в странах, где процветают фанатизм и легковерие. Он верил в Бога и хотел бы верить больше. Он не доверял мужчинам и женщинам, которые сомневались в его религиозных убеждениях.

Аннабелла ответила ему 1 октября письмом, содержавшим целую лекцию по поводу религии и объяснявшим Байрону, что христианство является единственной религией, в которой моральные заповеди объединены в единую систему.

Байрон в то время был поглощен своими отношениями с леди Фрэнсис и непрестанными мыслями об Августе, и его ответ Аннабелле задержался на недели, более того, он сообщал леди Мельбурн, что в настоящее время его переписка с ее племянницей прервана.

Аннабелла выжидала целый месяц и в конце концов написала ему, что культивирование разума и благородных чувств должно привести к вере в

10 ноября Байрон написал Аннабелле письмо, в котором просил извинить его за то, что он вступил в диспут с ней, столь искушенной в философии. В следующих письмах, которыми они обменялись, Аннабелла и Байрон выражали надежду на встречу весной в Лондоне. В ее письмах зазвучали нотки, свидетельствующие о том, что ее интерес к нему вызван чем-то более значительным, чем желание помочь его моральному совершенствованию.

Во всяком случае, 29 ноября он написал ей впервые с ощущением свободы и доверия: «Это правда, что я не могу существовать, не имея какого-то объекта привязанности».

Он писал Аннабелле, что в своих поисках идеальной женщины нашел всего двух таких женщин. «Первую я встретил, когда был слишком молодым, чтобы добиться успеха». Нет сомнений в том, что он вспоминал Мэри Чаворт. «Вторая, – писал он, явно имея в виду Аннабеллу, – единственная женщина, которую я серьезно представлял себе в качестве жены, уже распорядилась своим сердцем, и я думаю, что слишком поздно искать третью».

Он пообещал преподнести ей «Абидосскую невесту» с надписью. В этой поэме она найдет кое-какие мусульманские выражения, которые будут его местью за ее «превосходство в математике и в других областях», и выражал надежду, что они встретятся в Лондоне.

Байрон снова писал Аннабелле, что отнюдь не страдает из-за ее отказа выйти за него замуж. Во всем мире у него есть два друга – женщины, она и ее тетка.

После такого письма Аннабелла могла в глубине души предполагать, что последует новое предложение руки и сердца. Она писала своей подруге леди Госфольд, что именно она, Аннабелла, может спасти бессмертную душу. Что бы она сказала, если бы знала, что сестра Байрона Августа Ли уже носит под сердцем его ребенка?

В феврале 1814 года Аннабелла сообщила Байрону, что она заболела и их встреча в Лондоне должна быть отложена, так как ее родители настаивают, чтобы она ради здоровья пожила в деревне. В письме она намекнула, что была с ним не совсем искренна. Он попросил разъяснения. Ее ответ был довольно двусмысленным – она писала ему о мужчине, с которым, она думала, будет счастлива, но эта мечта не осуществилась. Она предполагала, Байрон поймет, что она имеет в виду именно его, но Байрон отказался понимать.

Отношения между ними оставались на мертвой точке, и Аннабелле не оставалось ничего другого, как заполнять свои письма рассуждениями о религии. Байрон откровенно писал ей, что религия никогда не приносила ему никакого утешения. Однако, получив от Аннабеллы очередное письмо, Байрон записал в своем дневнике 15 марта 1814 года: «Письмо от Беллы, на которое я ответил. Если я не остерегусь, я вновь влюблюсь в нее». Он хотел повидать ее и написал ей об этом.

Поскольку родители Аннабеллы и слышать не хотели о том, чтобы их дочь поехала в Лондон, хотя здоровье ее вполне восстановилось, оставался только один вариант: Байрону посетить их поместье в Сихэме. Леди Мельбурн не будет возражать против того, чтобы он был приглашен. На переговоры ушло четыре недели и в конце концов 13 апреля, перед тем как Августа родила Медору, Аннабелла решилась написать, что для них всех будет большой радостью, если Байрон выразит желание нанести им визит.

18 апреля Байрон написал леди Мельбурн, спрашивая ее, как она теперь относится к брачному союзу, возможность которого она в свое время поощряла, – при условии, что Аннабелла на этот раз отнесется к его предложению благожелательно. Он писал, что не сделает ни шага без одобрения леди Мельбурн. А пока что он принял приглашение Аннабеллы приехать в Сихэм. Если она уверена, писал он, что она и ее родители не сочтут его приезд нежелательным, он будет рад навестить их.

Но на самом деле все было не так просто. 29 апреля Байрон писал леди Мельбурн: «Я не знаю, что говорить и как поступать в отношении поездки». Временами он был полон решимости ехать, а порой сама эта идея казалась ему абсурдной. Он не был влюблен в Аннабеллу, но и не мог поклясться, что это не произойдет. Он восхищался ею как всесторонне одаренной женщиной, хотя и «несколько отягощенной своими добродетелями». Если бы он был уверен в себе, то поехал бы не раздумывая, но уверенности отнюдь не испытывал.

На следующий день он снова писал леди Мельбурн, объясняя ей, что не знает, как ему действовать по отношению к Аннабелле. Зная, что леди Мельбурн в курсе его отношений с Августой, он вложил в свое письмо письма к нему Августы и Аннабеллы, чтобы леди Мельбурн могла сравнить их. Он хотел, чтобы она признала, что его сестра талантлива (никто никогда не говорил такое – это свидетельствует только о том, насколько он был влюблен в Августу).

К концу месяца леди Мельбурн наконец приняла решение. Она написала Аннабелле, что рада, что они пригласили Байрона и смогут убедиться, что он обладает теми превосходными качествами, о которых она всегда говорила.

19 июня Аннабелла, будучи не в силах сдержать свое нетерпение, просила Байрона написать ей, ибо ее настораживает его молчание. 23 июня она писала, что рада его решению навестить Сихэм, она будет счастлива открыть ему свою душу, чтобы он увидел, что она в действительности чувствует.

А Байрон вместо того, чтобы спешить к Аннабелле, уехал в июле в Гастингс вместе с Августой, чтобы избежать встречи в Лондоне с Мэри Чаворт-Мастерс. Перед тем как он уехал из Лондона, Аннабелла написала довольно откровенное для нее письмо, в котором признавалась, что все, что она чувствует к нему, можно определить как нежное отношение. Если что-то в ее прежнем поведении показалось ему загадочным, она готова объясниться. Его ответ из Гастингса был уклончив, а постскриптум смахивал на разрыв отношений – Байрон напоминал Аннабелле, что она писала ему о своей привязанности к другому мужчине. 6 августа Аннабелла призналась Байрону, что такого мужчины не существует, – тот, на кого она намекала, не более чем друг. Его ответ Аннабелле представляет любопытную смесь сентиментальности и твердого отказа быть исключенным из числа ее поклонников. «Я любил, – писал он, – люблю и всегда буду любить вас». Судя по тому, что он видел и слышал, он всегда считал, что она может сделать любого мужчину счастливым, он знает, что она привязана к другому мужчине, возможно, даже обручена, а он слишком горд, чтобы сражаться за нее. Кроме того, он в совершенном неведении, почему его предложение руки и сердца было отвергнуто.

Ответ Аннабеллы на это письмо Байрона не

Ее религиозные настроения наскучили Байрону. 16 августа он раздраженно написал ей: «Очень хорошо – теперь мы можем поговорить о чем-нибудь другом». Заканчивая свое письмо, он подчеркивал, что, рассматривая все обстоятельства, будет лучше, если они перестанут переписываться. Решение он оставлял за ней.

Аннабелла ответила ему 21 августа, что согласится отказаться от удовольствия переписываться с ним только в том случае, если он считает, что не должен писать ей. Пока что она задавала ему несколько вопросов, о которых он может спокойно говорить. Что он собирается делать? Чем он занят в настоящее время? Может ли он порекомендовать книги по истории, которые ей следует прочитать?

Байрону, конечно, и в голову не приходило сообщать Аннабелле, чем он занят в настоящее время – ее письмо нашло его в Ньюстеде, где с ним была Августа. Он послал Аннабелле рекомендательный список, но в конце письма сообщал, что в этом году не сможет приехать в Сихэм.

Аннабелла ответила, что ее семья весьма огорчена тем, что он не приедет, и просила его не прерывать их переписку.

А Байрон тем временем принял неожиданное решение – он решил сделать Аннабелле еще одно предложение выйти за него замуж.

Вопрос о его женитьбе они с Августой обсуждали уже давно. Августа, несмотря на всю свою любовь к Байрону, считала его брак с какой-нибудь богатой невестой единственным выходом – во-первых, ее брат и возлюбленный таким образом поправит свое финансовое положение, а во-вторых, они будут ограждены от злой молвы. Они не раз обсуждали возможные кандидатуры, но неизменно отвергали их. Теперь в Ньюстеде они всерьез обсуждали вариант с Аннабеллой Милбэнк. Байрон считал ее кандидатуру самой подходящей, Августа соглашалась, но умоляла его быть осмотрительным. Он показал Августе черновик письма к Аннабелле, в котором во второй раз просил ее руки. Августе текст понравился, но она умоляла брата еще раз серьезно подумать, прежде чем отсылать это письмо. Байрон выждал несколько часов, а потом запечатал роковое письмо и отправил его. Это произошло 10 сентября 1818 года.

Наступили тревожные дни ожидания ответа, хотя трудно сказать, чего он ждал с большей надеждой – принятия его предложения или нового отказа. Августе он говорил, что скорее всего Аннабелла снова откажет ему, но если она примет его предложение, придется немедленно выехать в Сихэм.

Ответ Аннабеллы не заставил себя долго ждать. Она писала ему: «Я всегда и давно уже клянусь себе, что моя главная цель в жизни – сделать вас счастливым. Единственное, чего я сейчас боюсь, так это не оправдать ваших ожиданий».

Байрон написал ей 18 сентября: «Ваше письмо дало мне новую жизнь». Он исповедовался ей, что всегда считал ее лучшим человеческим существом на свете, которого невозможно не любить. В ее власти сделать его счастливым. По правде говоря, она уже сделала это.

В тот же день он написал еще два письма, сообщая новость и получая удовольствие от атмосферы тайны, окутывавшей его сватовство. Он спрашивал леди Мельбурн, снимает ли она свои возражения. Без этого он не будет счастлив. Он собирается измениться, стать хорошим и честным во всех отношениях и сделает Аннабеллу счастливой. Конечно, эта новость должна оставаться секретом.

Другое письмо он отправил Хансону, в котором тоже просил хранить это в тайне.

Спустя пару дней Байрон написал Тому Муру, который считал Аннабеллу «слишком пуританкой» для его друга. «Говорят, – писал Байрон, – что она богатая наследница, но об этом я ничего не знаю наверняка и не собираюсь выяснять. Однако я знаю, что она обладает талантами и исключительными качествами, и вы не будете отрицать трезвость ее суждений после того, как она отказала нескольким претендентам и выбрала меня. А теперь, если у вас есть что-то против, умоляю высказать. Мое решение принято, оно твердое, и поэтому я готов выслушать все, ибо теперь это не может ничему повредить. Может, конечно, случиться всякое, но я надеюсь, что ничего не произойдет».

Байрон просил Мура держать все в секрете. Можно было подумать, что Байрон в глубине души надеется, что Мур может выставить аргументы; которые отвратят жениха от обручения.

Томас Мур. Художник Т. Лоуренс

Спустя несколько дней Байрон вновь написал леди Мельбурн, высказывая предположение, что, может быть, лучше будет сообщить леди Каролине о его помолвке. Это не может долго оставаться тайной. Он предвидел, что Каро предпримет все возможное, чтобы разрушить намечающийся брак, но не думал, что Аннабелла поддастся на происки своей кузины. Он не был очень озабочен тем, есть ли у его невесты состояние – если у нее нет ничего, он постарается продать Ньюстед, чтобы обеспечить ей достойное существование. Он писал леди Мельбурн, что приходит в ужас, вспоминая все свои безнравственные поступки за последние два года. Их можно было бы избежать, если бы Аннабелла приняла его первое предложение. Он не может винить ее за это, у него есть еще время изменить свою жизнь.

Когда леди Каролина узнала о предстоящей женитьбе Байрона, она, как всегда, повела себя совершенно непредсказуемо. Она не угрожала, что покончит жизнь самоубийством, не приобрела пистолет, о котором не раз говорила. Вместо этого она послала Байрону свое благословение и самые добрые пожелания. Меррею она высказала надежду на то, что Байрон будет счастлив, упоминала достоинства Аннабеллы, но не могла удержаться, чтобы не высказаться по поводу того, что у ее кузины слишком тяжелая нижняя часть лица.

1 октября Байрон все еще говорил о поездке в Сихэм, объясняя задержку с выездом своей застенчивостью и нежеланием встречаться с незнакомыми ему людьми. В тот же день Августа написала Аннабелле, выражая надежду стать ближе к той, кто вскоре станет ее сестрой, которую она уже полюбила. Она уверена, писала она, что ее брат обретет в этом браке свое счастье. Неумышленно – а может быть, нарочно – Августа допустила в своем письме некоторую двусмысленность, уверяя Аннабеллу, что у нее не хватает слов, чтобы выразить насколько дорог ей брат.

Байрону понравилось то, что написала Августа, и

Августа снова написала Аннабелле, которая после этого пригласила ее приехать в Сихэм вместе с Байроном. Августа поблагодарила ее, но отказалась, сославшись на свою занятость домашними делами – Медора была еще грудным младенцем.

В конце концов 29 октября Байрон выехал из Лондона, но по дороге в Сихэм не упустил возможности задержаться на два дня у Августы в Сикс Майл Боттоме. В Сихэм он приехал 1 ноября. С того дня, как Аннабелла пригласила его, прошло более полутора лет.

Семейство Милбэнк издергалось, в течение двух дней ожидая приезда Байрона. Все, кроме Аннабеллы, которая оставалась абсолютно спокойной. Когда она услыхала стук колес подъехавшего экипажа, не спеша отложила книжку, которую читала, погасила свечи и спустилась вниз. По дороге она сказала родителям, что хочет встретить его одна, без них.

Байрон ожидал ее в гостиной, он шагнул навстречу Аннабелле и поцеловал ей руку. Она остановилась у горящего камина, и они некоторое время молчали, потом он отметил, сколько времени прошло с их последней встречи. Сорок лет спустя Аннабелла вспоминала, как ей бросилось в глаза, что черты его лица «погрубели».

На следующее утро Аннабелла встала рано, надеясь, что жених, томимый нетерпением, тоже не будет долго спать, и они смогут поговорить наедине. Но ее надежды оказались тщетными – Байрон продолжал спать. В полдень Аннабелла отправилась погулять, чтобы избавиться от головной боли.

Лорд Байрон. Гравюра XIX в.

Позднее в тот день она спросила Байрона, правда ли, как она слыхала, что он порвал на три года все отношения с Августой из-за какого-то банального недоразумения. Он признался, что они ссорились, и сказал, что пытался с тех пор порвать со своей сестрой, и таинственно добавил, что Аннабелла могла услышать о нем сплетни и похуже. Байрон также поведал Аннабелле, что если бы она два года назад приняла его предложение, то спасла бы его от одного поступка, который он никогда не сможет простить себе. Подразумевал он, безусловно, сожительство с сестрой.

После двух дней пребывания в Сихэме Байрон написал леди Мельбурн, что ему нравится ее брат, отец Аннабеллы, его будущий тесть, настоящий джентльмен. Единственный его недостаток в том, что истории, которые он любит рассказывать, слишком длинные. Леди Милбэнк, которая управляет всем домашним курятником, он переносит с трудом. Аннабелла оказалась более эмоциональной, чем можно было предполагать, и самой молчаливой женщиной, какую он встречал. Он предпочел бы, чтобы она больше говорила, ибо разговоры заставляют женщин меньше думать. Если она будет слишком много раздумывать, то результат может оказаться неблагоприятным для него.

Байрон писал, что не очень преуспел в изучении ее характера. «Однако, – заканчивал он, – игра стоит свеч, но одна из сторон не может отступить, адвокаты уже здесь… Я стану лордом Аннабеллой».

Он ничего не может предсказать насчет их будущего счастья и сомневается в ее способности управлять им. Если же она окажется неспособной к этому, их брак обернется неудачей.

Однако спустя два дня он уже утверждал, что они с невестой отлично ладят друг с другом, и высказывался более подчеркнуто о чувствах Аннабеллы – она вынянчивает «чувства более сильные, чем мы могли предполагать».

Тем не менее через неделю Байрон высказывал беспокойство, что свадьба может не состояться, – Аннабелла страдает от перемежающейся лихорадки.

Эта болезнь преследовала ее всю жизнь. Все близкие предсказывали ей скорую смерть. Однако она пережила своих родителей, леди Мельбурн, Байрона, собственную дочь, Августу, Медору, леди Каролину и большинство знакомых своего поколения. У нее был, как заметил Байрон, хороший аппетит, и, когда она не болела, у нее всегда было хорошее настроение.

Однажды вечером между ней и Байроном произошла сцена, по его словам, напоминающая те, что так любила устраивать леди Каролина. Сцена была слишком длительной и повод был слишком мелкий, чтобы не произвести впечатление на его восприимчивую натуру. Будучи с Байроном наедине, Аннабелла попросила откровенно сказать, не было ли у него каких-то причин откладывать женитьбу на ней. Она не хочет знать эту причину, просто интересуется, была ли такая причина. Если была, то она, как его друг, готова порвать их помолвку. Байрон побагровел и откинулся на спинку софы. Несколько минут он не мог произнести ни слова, а потом разразился гневными упреками. Он обвинял ее в том, что она причинила ему боль. Аннабелла опустилась на колени у его ног и умоляла о прощении, но Байрон словно окаменел. С этого момента он стал относиться к ней менее доверительно. Теперь, когда он разговаривал с ней о своем прошлом, то окутывал это прошлое завесой тайны. Аннабелла решила никогда более не затрагивать эту тему.

Не вдаваясь в подробности этого эпизода, он описал его в письме леди Мельбурн в общих чертах, подчеркнув свое отвращение к подобным эмоциональным всплескам. Аннабелла неожиданно обрела речь и пользовалась ею весьма активно. Когда он, чтобы избежать скуки, начинал болтать, она обязательно вставляла какое-нибудь «важное соображение». Это стало у нее просто манией и вызывало у него постоянное раздражение. Поскольку их разговор часто оказывался столь неудачным, Байрон все чаще прибегал к приему, который он определил в письме к ее тетке как «процесс успокоения», возбуждая ее чувственность – искусство, которым он отлично владел. Он обнаружил, что этот прием действовал безотказно.

Пробуждение в этой чопорной девице чувственности становилось для нее пыткой – она ведь считала, что «отвечать на страсть порочно и глупо». Для нее высшей степенью отношений было взаимное уважение.

Хотя Аннабелла была уверена, что Байрон любит ее, она вскоре столкнулась с бурными вторжениями в их отношения, которые стали неотъемлемой частью дальнейшей супружеской жизни. В один из этих дней в Сихэме Байрон неожиданно обернулся к ней и со злобой сказал: «Я еще буду в тебе». Эта угроза, произнесенная сразу после того, как он ласкал ее, прочно застряла в ее памяти. Аннабелла так никогда и не узнала, было ли это следствием ее первого отказа ему или это его отчаяние от ощущения, что он попался.

Спустя две недели Аннабелла предложила,

По дороге в Лондон Байрон задержался у Августы в Сикс Майл Боттоме.

После отъезда из Сихэма Байрон переписывался с Аннабеллой, хотя надо отметить, что она писала ему чаще, чем он ей, и с гораздо большей теплотой и любовью. Ее письма трогательны, она называет Байрона своим дорогим муженьком и шутливо угрожает ворваться в его дом Олбани хаус на Пикадилли в Лондоне, если он не приедет в скором времени в Сихэм, не подозревая, что некая Элиза регулярно проделывает именно это.

Его письма более деловиты, они по большей части связаны с проблемами продажи Ньюстеда. Леди Мельбурн учит в письмах свою племянницу, как держать Байрона на расстоянии вплоть до свадьбы. Леди Мельбурн беспокоят прежде всего сплетни, распространяющиеся в Лондоне по поводу отсрочки свадьбы.

Прошло немного времени, и Аннабелла предложила устроить свадьбу немедленно, не ожидая, когда будут улажены все финансовые вопросы. Она хотела, чтобы Байрон вернулся в Сихэм. 23 декабря Байрон писал Аннабелле: «Если мы увидимся, так пусть уже это будет бракосочетание». Он добавлял, что опыт показал им обоим, что находиться под одной крышей, не будучи обвенчанными, по меньшей мере неразумно.

24 декабря Байрон выехал из Лондона, направляясь в Сихэм, но по дороге остановился в Сикс Майл Боттоме. Августа получила приглашение на свадьбу, но, сославшись на домашние дела, отказалась приехать.

Хобхауз, сопровождавший Байрона, записал, как все происходило при приезде в Сихэм: «Молодая выглядела небрежно одетой… хотя у нее отличные ноги… нижняя часть ее лица некрасива, верхняя часть лица выразительна, но некрасива… тем не менее она выглядит прелестно». При этом Хобхауз не преминул отметить, что по мере приближения к цели их путешествия Байрон все больше мрачнел.

Сын сэра Ральфа Милбэнка Стюарт находился в это время в Сихэме и воспроизвел царившую там напряженную атмосферу. «Большая часть времени, – вспоминал Стюарт, – Байрон проводил на плантации, стреляя из пистолета, довольно странное занятие для обрученного». К этому свидетель добавлял, что в утро бракосочетания, когда все было готово к проведению церемонии, «Байрона пришлось искать по всему имению, он прогуливался в своем обычном мрачном настроении».

На следующий день – это было уже накануне бракосочетания – обед оказался совсем невеселым, а Байрон заметил Хобхаузу: «Ну что ж, это наш последний вечер – завтра я буду принадлежать Аннабелле».

2 января 1815 года состоялось бракосочетание.

Хобхауз отметил, что Аннабелла «на протяжении всей церемонии неотрывно смотрела на Байрона – она произносила все слова обряда отчетливо и ясно». Байрон запинался, произнося первые слова, а когда дошел до слов «со всем мирским добром, которым я владею», он посмотрел на Хобхауза с потаенной улыбкой.

Шестая песнь автобиографической поэмы «Сон» свидетельствует, что, стоя пред алтарем, Байрон думал вовсе не об Аннабелле, а о своей первой любви Мэри Чаворт, хотя он к тому времени разочаровался в своей бывшей возлюбленной и даже уклонился от встречи с ней. В поэме он писал:

И он спокойно клятву произнес,

Как подобало, но ее не слышал.

Все закружилось, он не замечал

Того, что совершалось, что свершится,

Но старый дом, старинный зал знакомый,

И комнаты, и место, и тот день,

И час, и солнце яркое, и тени —

Все, что ее когда-то окружало,

Ее – его судьбу, – назад вернулось

И встало между ним и алтарем

Как в час такой могли они явиться?

Пер. М. Зенкевича

Церемония бракосочетания была омрачена и тем, что обручальное кольцо, принадлежавшее матери Байрона, оказалось велико для Аннабеллы. Ее мать увидела в этом предвестие зла. Впоследствии она издевательски утверждала – не хватило приличия подарить своей новобрачной обычный подарок – обручальное кольцо с бриллиантом.

Свой медовый месяц они должны были провести в Холнаби. Аннабелла впоследствии вспоминала, что когда они сели в экипаж, чтобы отправиться туда, лицо Байрона изменилось, стало мрачным и враждебным. У него была такая привычка – когда злился, он начинал громко распевать.

Аннабелла впоследствии рассказывала своей приятельнице леди Анне Барнар, что как только экипаж отъехал от дверей особняка, ее муж обернулся к ней со «злобным фырканьем» и стал упрекать, что она лелеет «идиотскую идею» переделать его. При этом он сказал: «Много слез придется вам пролить, прежде чем вы реализуете ваш план. Мне достаточно того, что вы моя жена, чтобы ненавидеть вас».

Сын Стюарта рассказывал, что «эти оскорбительные слова были произнесены до того, как они выехали из парка, после чего Байрон впал в мрачное молчание, читая книгу». Он не произнес ни одного слова, пока они не доехали до Дархэма. Там он пробормотал, что Аннабелла должна была выйти замуж за кого-то другого. Он сообщил ей, что одной из главных побудительных причин, по которым женился на ней, было желание обойти других ее поклонников. Он вновь стал вспоминать ее отказ выйти за него замуж и злобно пообещал, что еще заставит ее пожалеть об этом. Байрон говорил о том, как он ненавидит ее мать. Это была одна из самых мрачных поездок, когда-либо предпринимаемых новобрачными после бракосочетания.

Но все это оказалось только прелюдией. Как выяснил Мур из мемуаров Байрона, до того как они были сожжены, и рассказал Хобхаузу, что Байрон прибегнул к приему, который он считал наилучшим для успокоения женщин, – он «употребил леди Б. на софе перед обедом в день их свадьбы».

После обеда он сказал Аннабелле таинственным тоном: «Теперь вы в моей власти, и я могу заставить вас почувствовать это». А вечером спросил у нее, собирается ли она спать с ним в одной постели, это в ее власти, но он хочет, чтобы она знала, что он не любит спать в одной постели с какой бы то ни было женщиной.

На следующее утро он проснулся поздно со словами: «Сейчас уже поздно, дело сделано… Вскоре вам придется подумать об этом». Она почувствовала, что сердце ее окаменело, однако сказала Байрону, что ни о чем не жалеет.

Весь этот день Байрон мучил свою молодую жену, издевался над ней. Он без конца рассказывал ей о том, какие преступления он совершал в своей жизни. «Я злодей, – говорил он. – Я могу убедить вас в этом тремя словами».

Итак – я не могу не пожалеть —

Супруги жили плохо и уныло,

Мечтая каждый рано овдоветь,

Со стороны, однако, трудно было

Их внутреннюю распрю разглядеть:

Она держалась вежливо и мило,

Но вот огонь прорвался, запылал —

И явно обнаружился скандал.

Инеса к медицине обратилась,

Стремясь безумье мужа доказать,

Потом она с отчаянья пустилась

Его вдурных инстинктахупрекать,

Но все-таки ни разу не решилась

Прямые доказательства назвать:

Она считала (так она твердила),

Что честно перед Богом поступила.

Пер. Т. Гнедича

Пришло письмо от Августы, и Байрон прочитал его Аннабелле, особенно подчеркивая обращение к нему: «мой самый дорогой, первый и самый лучший из всех людей» и требуя от своей молодой жены, чтобы она прокомментировала эти слова. Он то и дело выражал сожаление по поводу отсутствия своей сестры и вновь и вновь повторял, что никто не любил его так, как любит Августа, что никто, кроме нее, не знает, как сделать его счастливым.

Лорд Байрон в образе Дон Жуана. Художник А.М. Колен

Чтобы сделать Байрону приятное, Аннабелла на следующий день написала Августе и пригласила ее присоединиться к ним, но та проявила достаточную мудрость и отказалась стать участницей их медового месяца.

Через несколько дней Аннабелла позволила себе мимолетное замечание относительно брата и сестры, которые, несмотря на родственные узы, связывающие их, предаются инцесту – состоят в любовной связи. Байрон пришел в ярость и стал требовать от жены, чтобы та сказала, от кого она это услышала. Аннабелла спокойно объяснила, что она имела в виду Дрейдена «Дон Себастьян», который она сейчас читает. Байрон схватил со стола нож, выбежал и заперся в своей комнате. Аннабелла подумала, что он пришел в такое неистовство потому, что мог переспать, не зная того, с какой-нибудь незаконной дочерью своего отца. Репутация капитана Байрона вполне допускала такое объяснение.

Однажды ночью в постели Байрон сказал Аннабелле, что он с радостью освободился бы от того, что гнетет его рассудок, если бы это не было связано с другим человеком, чью тайну он обязан хранить. Аннабелла спросила, знает ли об этом Августа. Он в ужасе воскликнул: «Ради Бога, не спрашивай у нее!»

Байрон в эти недели медового месяца в Холнаби часто гулял один и частенько выходил из комнаты, когда там появлялась Аннабелла. Иногда он бросал ей: «Я не хочу тебя!» У него появилась привычка каждую ночь вставать с постели и бродить взад и вперед по длинному коридору в состоянии явного возбуждения, так что она со страхом вспоминала его частые угрозы покончить жизнь самоубийством. На самом же деле причина заключалась в том, что его одолевала скука. Аннабелла оказалась утомительным партнером для совместной жизни, она была начисто лишена чувства юмора и находилась постоянно в состоянии нервного возбуждения.

Аннабелла часто писала Августе, которая отвечала ей: «Дорогая сестра». В одном из писем Аннабелла перечисляла все утверждения своего мужа, что он никого не может любить так, как он любит свою сестру. Августа ответила ей: «Я хотела бы заслуживать половину той доброты, которую он питает ко мне и высказывает» и радовалась тому, что у брата жена, которую не оскорбляют такие излияния в ее адрес. В первую неделю их жизни в Холнаби Аннабелла однажды застала Байрона у горящего камина перебирающим старые письма. Он вытащил одно из ее писем, в котором Аннабелла писала, что надеется примирить его с его сознанием. Байрон сердито потребовал, чтобы она объяснила, что она имела в виду под этими словами, и обрушился на нее, напоминая, как она отказывала ему в течение двух лет. Он был в таком состоянии, что Аннабелла испугалась, как бы он не избил ее. Чтобы успокоить его, Аннабелла опустилась на колени около него, обняла его за шею, напоминая, что теперь-то они женаты. Постепенно он успокоился.

Потом он прочел ей отрывки из писем леди Мельбурн. Аннабеллу поразил один пассаж, где ее тетка пыталась отвратить Байрона от страшного греха, которому нет прощения ни на этом свете, ни на другом. Из этого отрывка было ясно, что Байрон собирался бежать с некой А. в Сицилию и эта А. соглашалась уехать с ним. Байрон пошел дальше и рассказал своей молодой жене, что он принял частично совет ее тетки, но жалеет, что не последовал всему, что она ему советовала. При этом лицо его исказилось от горя. Он стал бормотать, что леди Мельбурн поощряла его роман с леди Фрэнсис Вэбстер, чтобы уберечь его от чего-то худшего.

В Холнаби они провели три недели. Отец Аннабеллы, сэр Ральф, уговаривал их вернуться в Сихэм, однако Байрон не испытывал никакого желания вновь увидеть свою тещу. Но в конце концов он сдался, и 27 января они выехали из Холнаби. 22 января Байрону исполнилось 27 лет.

Любопытные гримасы строит иногда судьба. Если медовый месяц обернулся для Байрона и Аннабеллы полным провалом, то их недолгое пребывание в Сихэме оказалось неожиданно мирным. Аннабелла всячески старалась оградить мужа от бесконечно длинных повествований отца и наставлений матери. Они с Байроном коротали время, играя в буриме.

Надежды Аннабеллы на счастливый брак крепли. Байрон старался вести себя прилично. «Я испробовал не все, – говорил он, – теперь попробую добродетель». В такие моменты Аннабелла была его добрым Пиппом – лучшей женой во всем мире.

Однако вскоре Байрон ощутил, что пресытился этой семейной идиллией. Он писал: «Будь он проклят этот чай, я хотел бы вместо него бутылочку бренди».

В начале марта Байрон почувствовал, что с него довольно Сихэма, и решил навестить Августу в ее имении Сикс Майл Боттом. Он хотел поехать туда один, ссылаясь на то, что в доме Августы и так тесно, и предложил Аннабелле отправиться сразу в Лондон. Однако она настояла на том, чтобы сопровождать его.

Однако, когда они оказались в Сикс Майл Боттоме, Аннабелла сразу же ощутила себя лишней. Байрон и Августа явно предпочитали оставаться наедине. Байрон в девять часов вечера отсылал жену в постель, сопровождая иногда это распоряжение словами о том, что он и Августа прекрасно знают, как развлекать друг друга без нее. В первую ночь, когда он присоединился к Аннабелле в их комнате, Байрон был в полубезумном состоянии, всячески подчеркивая,

Ситуация осложнялась постоянным присутствием Медоры, которой исполнился год. Девочка была на удивление похожа на Байрона. Он проявлял к Медоре необычайную нежность, играл с ней, гулял. Аннабелла была так тронута этими проявлениями любви к ребенку, что высказала пожелание заказать портрет Байрона с Медорой. Байрон только пожал плечами: «Ты же знаешь, что это мой ребенок».

Медора Ли. Неизвестный художник

Пребывание в доме Августы превратилось для Аннабеллы в один непрекращающийся кошмар. Байрон напивался бренди и начинал оскорблять молодую жену, пока не доводил ее до слез. Однажды он, пользуясь тем, что Медора была его крестницей, громогласно объявил, что она его ребенок. Он заказал две брошки, на одной было выгравировано «Б», на другой «А», в эти броши были вложены его волосы и Августы. С тех пор брат и сестра с этими брошами не расставались. Байрон, например, рассказывал жене, какие панталоны носит Августа. Он свободно говорил о своих любовных связях за те два года, что они переписывались с Аннабеллой, заставлял Августу приносить письма, в которых он писал о своих сексуальных похождениях, а потом, обращаясь к жене, напоминал, что все это время она воображала, что он погибает от любви к ней. Аннабелла чувствовала, что Августа во всем подчиняется ему и не может выйти из-под его влияния, а потому чувствует себя не в меньшей степени несчастной.

Байрон развлекался тем, что лежал на софе и требовал, чтобы сестра и жена поочередно целовали его, а потом объявлял, что поцелуи Августы гораздо слаще. Во время его пребывания в Сикс Майл Боттоме он имел сексуальные отношения с женой только тогда, когда у Августы были месячные.

Спустя две недели Байроны покинули Сикс Майл Боттом – он с неохотой, хотя Августа была рада их отъезду. В экипаже он спросил Аннабеллу, что она думает о его сестре. Она ответила, что Августа гораздо умнее, чем изображал ее Байрон. К этому времени Аннабелла была уже беременна.

Последующие десять дней Байрон был добр к Аннабелле как никогда раньше. А потом Августа приехала в Лондон. Она была назначена фрейлиной королевы Шарлотты, и это требовало ее присутствия в Лондоне, и Байрон с согласия Аннабеллы предложил Августе поселиться в их новом доме. Впоследствии Аннабелла защищала свое решение тем, что если бы она отказала Августе в гостеприимстве, то должна была бы привести какие-то аргументы, факты, в отношении которых она не была полностью уверена, и которые, если о них сказать вслух, будут сокрушительны для Августы и ее детей.

28 марта 1815 года Байроны уехали из Сикс Майл Боттома и поселились в Лондоне в доме № 13 на Пиккадили Террас, который сняла для них и обставила леди Мельбурн. Дом показался ей удобным, несмотря на то, что он был дорог, а финансовые дела Байрона были весьма плохи.

Их первым гостем в новом доме оказался Хобхауз. Байрон хвастался перед ним, что у него лучшая в мире жена, но тем не менее не советовал жениться.

Спустя два дня после отъезда Байронов из Сикс Майл Боттома Августа написала письмо «своей дорогой сестре». Из этого письма явствует, что Аннабелла уговаривала Августу остановиться в Лондоне в их доме. В этом проглядывал свойственный ей мазохизм и тайное желание отомстить Августе за те унижения, которые претерпела Аннабелла в ее доме. Августа написала, что ее не надо уговаривать поселиться в их доме. Она прожила в доме на Пиккадили Террас несколько месяцев. Байрон нежно приветствовал свою сестру и сразу же дал понять жене, какую глупость она совершила, приютив Августу под своей крышей. Аннабелла очень скоро могла в этом убедиться – Байрон изо всех сил демонстрировал свою любовь к Августе и жестокость по отношению к Аннабелле.

Ситуация в семействе трагически осложнилась из-за беременности Аннабеллы. Она тяжело переносила беременность, а Байрона ее болезненное состояние только раздражало. Аннабелла была близка к истерике – когда Байрон держался с ней сурово, она боялась его, когда же она слышала, как они с Августой весело смеются – Августа была единственным человеком, который знал, как заставить Байрона смеяться, – Аннабеллой овладевали подозрения.

Однажды ночью, когда Байрон и Августа засиделись дольше обычного, Аннабелла настолько издергалась, что вылезла из постели и открыла дверь комнаты. Байрон услышал этот звук и послал Августу посмотреть, что там происходит. Августа застала Аннабеллу рыдающей. Впоследствии в своих записках Аннабелла признавалась, что думала тогда о кинжале, лежавшем в соседней комнате, и о том, что хотела бы вонзить его в сердце Августы.

Аннабелла в своих записках впоследствии не отрицала, что во время своего визита в дом Байронов Августа была очень добра и внимательна к ней. Аннабелла вспоминала, как Августа заявила брату, что не может больше оставаться в его доме и видеть, как грубо он обращается со своей женой. На этот раз Аннабелла продемонстрировала разумный подход – она решила, что раз ее золовка, неважно по какой причине, способствует худшим проявлениям характера Байрона, то будет лучше, если она уедет.

Характерно, что Августа не испытывала недобрых чувств к Аннабелле, она осознавала свою вину перед невесткой и не ставила под сомнение ее право прекратить пребывание сестры в их доме.

В конце августа Байрон снова поехал в Сикс Майл Боттом, на этот раз, чтобы помочь полковнику Ли, мужу Августы, выкарабкаться из финансовых трудностей. Пока он был там, Аннабелла написала ему очень трогательное письмо. Она обращалась к нему «дорогой селезень» – прозвище, порожденное кличкой «гусенок», которую Байрон дал Августе, – рассказывала о домашних делах. Из письма видно, как она поглощена Байроном, думает только о его счастье.

Его ответное письмо жене на этот раз полно ласки. Он называет ее «дорогая Пипп», с юмором рассказывает, как Августа установила в его комнате мышеловку, что стоило ему туфли.

Впрочем, доброе настроение Байрона было, как всегда, недолгим. А Аннабелла была не из тех женщин, которые умеют поддерживать у мужчины хорошее настроение. Она не нашла ничего лучше, чем начать высмеивать его деятельность в театре Друри Лейн в качестве члена Совета управляющих. А Байрон, надо сказать, относился к своим обязанностям весьма серьезно. Своему отцу Аннабелла описывала функции Байрона в театре

В театре Друри Лейн. Гравюра XIX в.

Для дурного настроения Байрона была еще одна причина – судебный пристав уже две недели ночевал в их доме. Байрона это бесило, и он выплескивал свое раздражение на двух женщин – Аннабеллу и Августу. Кроме того, он в эти недели гасил свое раздражение при помощи бренди.

Надо признать, что опасения Аннабеллы в отношении деятельности Байрона в театре Друри Лейн были не лишены оснований. Появление в Совете управляющих знаменитого поэта, аристократа и богача, да к тому же еще и красавца, не могло не взволновать женскую часть труппы. Актрисы изо всех сил старались обратить на себя его внимание. Однако Байрон проявил стойкость. За одним исключением.

Сьюзан Бойс была занята в театре на самых второстепенных ролях и тем не менее оставалась объектом зависти своих товарок по сцене. Связь Байрона со Сьюзан Бойс возникла, надо полагать, в последние месяцы беременности Аннабеллы.

Как только лорд Байрон стал появляться за кулисами театра Друри Лейн, Сьюзан Бойс повела наступление. Хотя нельзя не сказать, что и Байрон обратил на нее внимание, что было немедленно отмечено актрисами театра. Сьюзан послала Байрону письмо, в котором утверждала, что ей от него нужны только «доверие и уважение». «Если я буду иметь и то и другое, с тем большей радостью я встречусь с вами, когда вы только захотите». Она выражала надежду, что он сможет быть ей другом. Если это состоится, она готова отдаться ему с открытым сердцем и посвятит «все свое время и преданность» ему и только ему одному.

Байрон это предложение принял.

Сьюзан жила у своей сестры, но для удобства Байрона она сняла комнату на Нью Ормондс-стрит. Вскоре Байрон сделал ей дорогой подарок, который она назвала «подлинно благородным подарком», хотя осталась недовольна тем, что записка, сопровождавшая подарок, не содержала «ни одного слова, отвечающего ее чувствам». Сьюзан понимала, что Байрон в действительности не осознает, «какая она личность, и она молится день и ночь, чтобы он это понял». Однако она не забывала реплику, брошенную им однажды, что слишком влюбленная женщина становится надоедливой, и старалась не надоедать ему.

А далее развивалась тривиальная история. Сьюзан становилась все более требовательной, а он, как всегда, остывал. Сьюзан написала Байрону слезливое письмо, умоляя его не проявлять к ней пренебрежение. Она не знала, как объяснить его растущую холодность к ней, разве что тем, что он «самый необычный человек», а она «несколько странная личность». Она высказывала предположение, что их взаимное тяготение, возможно, «является естественным следствием встречи двух необычных личностей». Он всегда был искренним с ней, и она хочет быть искренней с ним. Она выражала надежду, что в их отношениях еще не настал конец, однако она находится в смятении насчет его нынешних чувств. Она предлагала Байрону встретиться хотя бы на минутку в зеленой комнате театра и уберечь ее от позора. Сьюзан надеялась, что ее преданность заставит его забыть прежние разочарования, и задавала вопрос: неужели он отбросит такое доступное счастье.

А Байрон становился все более невнимательным к ней. Она настаивала на встрече и на том, чтобы он ответил на ее письмо. Боялась, что он болен (он действительно болел). В их последнюю встречу он выглядел плохо. Не являлась ли болезнь причиной того, что он нарушил свое обещание «приехать к ней прошлой ночью». Ее обстоятельства не изменились – она одна с четырех часов вечера до двенадцати.

Следующее письмо носит следы слез. Его поведение прошлой ночью необъяснимо. Он не сказал ей ни слова, хотя она приехала в театр только по его просьбе. Он уехал, не попрощавшись с ней, и вынудил ее бежать за ним. Если это его способ избегать всеобщего внимания, то этот прием не удался – все заметили, как он игнорирует ее и уделяет внимание мисс Смит. Такая ситуация унижает ее перед другими актрисами и дает им возможность топтать ее ногами. Если на свою беду она обнаружит, что беременна, она сотворит с собой что-нибудь отчаянное.

В другом письме Сьюзан напоминала ему, как он поначалу выделял ее, это было время, когда «все ее любили и уважали». А теперь она стала объектом сплетен, «над ней в театре все смеются». И тем не менее она заканчивала свое письмо уверениями, что будет любить его, если он позволит ей это.

Ее настойчивость сильно надоедала Байрону. 3 апреля Сьюзан написала ему свое последнее письмо. Накануне вечером он довольно грубо ответил ей на ее вопрос о том, как он себя чувствует, и она теперь знает, что ее любовь только раздражает его. Он больно ранил ее, и поскольку он хотел именно этого, она больше не будет досаждать ему своей привязанностью.

Именно такого исхода хотел Байрон. Так кончился этот непродолжительный роман.

Впрочем, тот год, когда Аннабелла носила под сердцем его ребенка, был, наверное, самым смутным годом в жизни поэта. Читаешь письма, стихи, воспоминания очевидцев и поражаешься – как они все противоречат друг другу. Словно перед нами предстают два Байрона: один – внимательный и заботливый муж, писавший Аннабелле нежные письма, называвший ее ласково Пиппин, а рядом – грубиян, пьяница, стремившийся на каждом шагу унизить жену, сделать ей больно.

Есть такие глубоко скрытые черты человеческого характера, которые труднодоступны или вообще не доступны постороннему глазу, даже самому проницательному.

Первый Байрон обращался к ней в письмах: «Моя самая дорогая», утверждал, что она лучшая жена на свете. Гости их дома отмечали, насколько Байрон внимателен к своей жене.

А второй Байрон бывал очень груб с Аннабеллой, всячески унижал и оскорблял ее. Этот второй Байрон открыто пренебрегал обществом своей жены, предпочитая бражничать с друзьями-собутыльниками.

В это время благодаря своим связям с театром Друри Лейн Байрон сблизился с управляющим театром Джорджем Кольманом и драматургом Шериданом. В лице Кольмана Байрон нашел, как он говорил, идеального компаньона по выпивке, «весьма приятного и прекрасного собеседника».

Портрет Ричарда Бринсли Шеридана. Художник Дж. Хопнер

Сравнивая Кольмана с Шериданом, Байрон отмечал, что хотя у Кольмана остроумие мрачноватое, он никогда не смеется, «а Шеридан смеется». Байрон, как известно, очень ценил в людях способность смеяться. «Вчера я с ними обоими, – записывал он в своем дневнике, – сильно напился, но если бы мне пришлось выбирать из них двоих и я бы не мог сидеть с ними за

Во время этих выпивок Байрон становился разговорчив и посвящал Кольмана в самые интимные подробности своей семейной жизни с Аннабеллой. Благодаря этим излияниям Байрона мы обязаны Кольману многими подробностями сексуальной жизни Байрона с Аннабеллой. Когда после смерти Байрона его дневники были сожжены и таким образом восторжествовала версия Аннабеллы о причинах ее ухода от мужа, Кольман решил, что его обязанность перед памятью о Байроне поведать обществу правду. Он сочинил остроумную и скабрезную поэму «Дон Леон».

В этой поэме Кольман высмеивал выдвинутую Аннабеллой версию о причинах ее разрыва с Байроном. Об этой причине не было сказано в открытую, но Аннабелла на нее весьма прозрачно намекала, давая тем самым пищу для сплетен.

Так протекали дни и ночи в семействе Байронов накануне родов. Но по мере их приближения поведение Байрона становилось все более необъяснимым, неуправляемым. Он с трепетом ожидал, когда Аннабелла будет рожать, волновался, не находил себе места, беспокоился о здоровье жены. И при этом он бывал груб с ней, оскорблял ее. Шло беспрерывное пьянство. Как сообщала Аннабелла своим родителям, «он пьянствует в компании Киннерта до половины пятого утра».

Аннабелла видела его только урывками, но при этом он обычно не разговаривал с ней, хотя она изо всех сил старалась угодить ему. Она была на грани нервного срыва. «Я могу умереть, – говорила она, – и тогда меня пожалеют».

Решение уйти из дома Байрона уже зрело в ее голове. «Я ждала до последнего, – писала она, – в надежде, что что-то изменится».

У Аннабеллы возникали сомнения в отношении рассудка Байрона, и она обращалась с этим вопросом к врачам-психиатрам. Она боялась за рассудок Байрона, и за себя, и за ребенка, который должен был родиться. Ее бывшая гувернантка миссис Клермон, приехавшая на это время в дом Байронов, ночевала в соседней с Аннабеллой спальне, опасаясь, что Байрон может причинить вред ее хозяйке.

Дело шло к развязке.

За день до родов Аннабелла советовалась с сержантом Хейвидом, давним другом семьи Милбэнков, не лучше ли ей уехать из дома Байрона. Впрочем, надо признать, что Байрон дал ей повод для таких раздумий. Он спрашивал Аннабеллу, собирается ли она жить с ним и дальше. Она пыталась перевести этот разговор в шутку, но Байрон не отставал от нее.

Но нельзя не учитывать и того, что об этом разговоре известно только со слов Аннабеллы. Не исключено, что она придумала эту сцену для того, чтобы иметь еще один аргумент в пользу своего ухода.

Глава девятая

Уход Аннабеллы

Дочь лорда Байрона и Аннабеллы Байрон родилась 10 декабря 1815 года и была наречена Августой Адой. Впрочем, впоследствии ее называли просто Адой. Байрон утверждал, что девочка похожа на его сестру Августу, которую он пригласил быть девочке крестной матерью.

Реакция Байрона на рождение дочери была двойственной, как и все в его жизни. С одной стороны, он был бесконечно счастлив. Миссис Клермон, которую никак нельзя было упрекнуть в симпатии к Байрону, говорила Хобхаузу, что никогда не видела отца, который бы так гордился своим потомством. «Леди Байрон, – рассказывала миссис Клермон, – не раз говорила, что лорд Байрон больше обожает ребенка, чем она, мать».

Дочь Байрона Ада. Неизвестный художник

С другой стороны, Байрона раздражал детский крик и вообще суматоха в доме, вызванная появлением в нем этого маленького существа.

Нервная взвинченность Байрона усугублялась и финансовыми трудностями. Судебные приставы дневали и ночевали в его доме. Еще в конце ноября Байрон поговаривал о том, что, после того как Аннабелла разродится, ему придется отказаться от дома № 13 на Пиккадили Террас. Он признавался Хобхаузу, что «его финансовые затруднения таковы, что могут свести его с ума». Байрон говорил, что «относился бы к ним гораздо легче, если бы не был женат». Не раз он бросал реплики, что хотел бы уехать за границу. Иногда говорил, что был бы рад переехать жить в деревню. Байрон упорно повторял, что «никто не знает, через что он прошел, что ни один мужчина не должен жениться – это удваивает его беды и сводит на нет все радости жизни». Но при этом он всегда повторял: «Моя жена – совершенство, лучшее создание на земле».

Из-за своего пьянства Байрон не отдавал себе отчета в грубости своего поведения дома. Обсуждая с Джоном Камом свои денежные неприятности, Байрон мог припомнить только один-единственный случай, когда он был груб со своей женой: «Однажды в разгар моих неприятностей я вошел в комнату и направился к камину, жена стояла у огня и спросила меня: „Я не даю тебе пройти?“ Я ответил с нажимом: „Да, не даешь“. Она заплакала и убежала. Я поспешил за ней вверх по лестнице так быстро, как мог, и стал смиренно просить у нее прощения. Это был единственный случай, когда я грубо разговаривал с ней».

Однако Аннабелла могла вспомнить случаи, когда Байрон бывал еще более взвинчен. Однажды он пришел домой ночью после очередной пьянки, застал Аннабеллу в состоянии крайнего негодования и, охваченный угрызениями совести, назвал себя чудовищем. Несмотря на присутствие Августы, бросился «в судорогах» к ногам жены. Похоже, он был уверен, что потерял ее навсегда. Аннабелла, сраженная этим приступом добродетели, начала плакать и говорить: «Байрон, все забыто, никогда, никогда больше вы не услышите об этом!» Он вскочил на ноги, скрестил руки на груди и разразился смехом. Озадаченная такой реакцией, Аннабелла стала спрашивать, что все это значит. Это просто философский эксперимент, объяснил Байрон, чтобы проверить твердость ее решений. Чего Аннабелла не могла понять, так это того, что раскаяние Байрона было искренним, а ее прощение вызвало у него смех и сардоническую реакцию.

А Аннабелла со своей стороны искала доказательств того, что Байрон находится на грани помешательства. Она тайком, но с согласия Августы, советовалась с доктором Бейли о психическом состоянии Байрона, но Бейли, не имея возможности провести медицинское обследование Байрона, отказался высказывать свое суждение. Однако Аннабелла не остановилась перед тем, чтобы в отсутствие мужа устроить обыск его личных вещей в поисках доказательств его помешательства. Как констатировал с горечью Хобхауз, «леди

9 января Аннабелла настояла, чтобы ее адвокат Хансон приехал к ней. Когда Хансон оказался в их доме, он встревожился, обнаружив, что в намерения Аннабеллы входит объявить мужа опасным сумасшедшим. Хансон предостерег ее от столь опасного шага, который может привести к катастрофе, и спросил леди Байрон, не боится ли она за свою жизнь. Ответ Аннабеллы очень характерен для ее самоощущения: «О нет, ни в малейшей степени. Когда я смотрю ему прямо в лицо, он опускает глаза!» При этом она добавила, что опасается другого: как бы лорд Байрон не покусился на собственную жизнь.

Финансовые дела Байрона настолько зашли в тупик, что он подумывал о том, чтобы отказаться от дома на Пиккадили Террас. В связи с этим Байрон написал жене записку, в которой поручал ей рассчитать всех слуг и писал, чтобы Аннабелла назначила день, когда она с дочерью уедет к своим родителям. Он беспокоился и о том, в каком экипаже они поедут.

Однако Аннабелла сочла более удобным для себя расценить эту вполне деловую записку как предуведомление о разводе. Она ответила многозначительной запиской: «Я буду подчиняться вашим желаниям».

Накануне ее отъезда Байрон и Аннабелла встретились накоротке, у Аннабеллы на руках была дочь. Они расстались, чтобы никогда больше не увидеться. На следующее утро Аннабелла с дочерью покинула Лондон. Проходя мимо дома Байрона, Аннабелла остановилась, посмотрела на собаку Байрона, лежавшую на пороге, и испытала желание лечь вот так около своего мужа, которого она так любила. «Я прошла мимо», – вспоминала она потом. Экипаж, в котором Аннабелла не так давно ехала в свадебное путешествие, увез ее к родителям.

Аннабелла была исполнена решимости, чтобы Августа не оставалась в их доме после ее отъезда. Она информировала тетку Августы Софию Байрон о том, что Байрон признавался, будто у него есть преступные намерения по отношению к сестре, и оставила на совести Софии, чтобы Августа не осталась беззащитной перед лицом этой опасности.

Аннабелла столь настойчиво распространяла версию о помешательстве своего мужа потому, что только этим она могла оправдать свой уход из дома.

Тем не менее спустя два месяца после ухода из дома Аннабелла сочла возможным, хотя бы косвенно, прибегая к эвфемизмам, раскрыть тайну некоторых сторон своей сексуальной жизни с Байроном. «В своих попытках растлить мое сознание он мог заставить меня улыбаться этому пороку и со ссылками осуществлять свою систему постепенного растления, говоря: „Нет ничего, к чему женщина не может привыкнуть путем повторения или привычки“. Не было такого порока, с которым он не познакомил меня, ссылаясь на обычаи других стран и высмеивая мои принципы».

Аннабелла с ребенком и горничной уехала из Лондона 15 января. Она направилась в Киркби Мэлори, куда переехали ее родители. Ее отец, сэр Роберт, получил титул лорда и взял фамилию Ноэль. Фамилия Милбэнк была отброшена и забыта.

Хотя выше и говорилось, что Аннабелла загодя готовила для общественного мнения доводы, которые должны были объяснить и оправдать ее уход из дома Байрона, есть и другие свидетельства, говорящие о том, что у нее и в мыслях не было уезжать от мужа навсегда. Об этом красноречиво говорят ее письма Байрону в первые дни после отъезда. Сохранился отрывок из первого письма, отправленного с дороги из Вобурга:

«Мы приехали сюда благополучно, девочка просто идеальная путешественница. А ты оставь это отвратительное занятие писать стихи и пить бренди».

Второе письмо Аннабелла отправила сразу же после приезда в родительский дом в Киркби 16 января 1816 года:

«Дорогой Селезень,

Мы прекрасно доехали сюда вчера вечером и были препровождены на кухню вместо гостиной по ошибке, вполне уместной для голодных людей. Об этом случае, как и о других, папа собирается написать тебе шутливое письмо. И он, и мама с нетерпением ждут, когда вся семья соберется. Если бы я не ждала постоянно Б., я бы чувствовала себя гораздо лучше на деревенском воздухе. Мисс Ада питается очень усердно и в результате толстеет. Хорошо, что она не понимает всех комплиментов, которые адресуются ей. Ее называют „маленький ангел“. Моя любовь доброму Селезню, все тоже шлют тебе свою любовь».

Одновременно с этим письмом Аннабелла написала Августе, которую она оставила ухаживать за своим мужем. Она настаивала, чтобы Байрон как можно скорее приехал к ней. Семья Ноэлей с нетерпением ждала приезда Байрона.

Это были последние письма, исполненные любви. Вскоре и Аннабелла и ее родители заняли по отношению к Байрону бесповоротно враждебную позицию. Мать Аннабеллы, леди Ноэль, даже заявила: «Такие люди не должны жить на земле».

Что же произошло за эти считаные дни? Что заставило Аннабеллу так резко изменить свое отношение к мужу? Влияние родителей? Но ведь они только на днях высказывали желание поскорее увидеть своего зятя. Злобные наветы миссис Клермон, которая с детства была гувернанткой Аннабеллы? После отъезда леди Байрон миссис Клермон осталась на Пиккадили Террас, чтобы шпионить за Байроном и доносить Аннабелле обо всем, что он делает. Ее донесения преследовали цель возбудить подозрительность и раздражение леди Байрон. Так, например, миссис Клермон писала: «Мне кажется, что он не выказывает никакого желания, чтобы вы вернулись… Он постоянно повторяет, как ему не нравится быть женатым мужчиной». Она копалась в их прошлом: «Он добивался вас потому, что вы не обратили на него внимания… гордость заставляла его продолжать осаду». Чего стоило такое, например, ядовитое донесение: «Его подлинное желание – чтобы вы с ним разъехались, но в то же время он хотел бы, чтобы вы оставались привязаны к нему». Миссис Клермон всячески подталкивала Аннабеллу на разрыв с Байроном: «Бог одарил вас большой силой и будет преступлением позволить этой силе пропасть, а если вы останетесь, это неминуемо произойдет».

20 января леди Ноэль выехала в Лондон, чтобы обсудить ситуацию с миссис Клермон. Леди Ноэль везла с собой в Лондон бумагу, сочиненную Аннабеллой, и хотела получить юридический совет адвоката Стефана Лашингтона.

2 февраля сэр Ральф Ноэль, приехавший в Лондон, отправил Байрону письмо, в котором сообщал, что «совсем недавно» ему стали известны факты, убедившие его в том, что в свете взглядов Байрона их развод с Аннабеллой совершенно необходим. Он ссылается на то, что Байрон отправил от себя

Байрон ответил своему тестю в тот же день письмом, в котором утверждал, что он и его жена расстались в полном согласии. Он заверял лорда Ноэля, что у него нет никакой обиды на жену:

«Ни на словах, ни действием, ни в мыслях я не могу припомнить какую-нибудь вину с ее стороны или даже какую-нибудь ошибку. Она всегда представлялась мне самой дружелюбной из всех людей, самой близкой к совершенству».

Он написал Аннабелле, но ответа не получил. 5 февраля он опять пишет жене:

«Дорогая Белл,

До сих пор не получил ответа, но, возможно, это к лучшему. Ты только вспомни, что поставлено на карту – наше настоящее, будущее и даже прошлое. Мои ошибки – или если ты сочтешь нужным назвать их резче – ты знаешь, но я люблю тебя и не расстанусь с тобой, если ты откажешься вернуться или примешь меня. Одно только слово, что я все еще в твоем сердце, и я не променяю тебя на миллион других женщин.

Всегда твой Б.».

Однако Аннабелла оставалась непреклонной. 3 февраля она написала Августе, которая оставалась в Лондоне, чтобы присматривать за Байроном и сообщать Аннабелле о его состоянии, поручая ей напоминать Байрону, как он всегда критиковал институт брака.

7 февраля Аннабелла ответила письмом Хобхаузу, который дважды писал ей, пытаясь успокоить: «Если бы моя решимость не была основана на таком убеждении, которое делает его непоколебимым, ее можно было бы считать непростительной».

В тот же день она ответила на письмо Байрона, упоминая «несчастья», которые она испытывала «почти беспрерывно с первого дня своего замужества». Она заключала письмо утверждением: «Всякое выражение чувств в данном случае будет неуместным». Она не отрицала, что в течение довольно длительного времени была привязана к мужу, но считает своим долгом побороть все эти эмоции, которые она выражала в своих первых после отъезда письмах.

Похоже, что ее раздирают противоречивые чувства. 28 января Аннабелла просит в письме к Августе, чтобы та не писала ей о переживаниях Байрона, и утверждает: «Я сейчас ничего не чувствую», а 14 февраля, вспоминая о своей любви к нему, она сдерживает свои чувства: «Я не должна вспоминать об этих эмоциях».

Друзья Байрона обеспокоены его душевным состоянием, а Августа пишет Аннабелле, что если та не вернется к мужу, Августа не ручается за жизнь Байрона – они боялись, что он покончит жизнь самоубийством. На что Аннабелла ответила, что «ничем не может помочь» и должна «исполнять свой долг».

Байрон никак не мог понять, что происходит. 8 февраля он писал жене: «Значит, ты никогда не была счастлива со мной? Разве ты никогда не раскрывалась в этом качестве? Разве не было доказательств нежной любви между нами? Был ли такой день, чтобы один из нас или мы оба не проявляли любовь друг к другу? Ты не ошибаешься во мне – я не отрицаю состояния моего рассудка, – но тебе известны причины этого – и разве за этими отклонениями от нормы не следовало раскаяние? Разве то, что происходило между нами в последние дни, не доказывало, что мы любим друг друга, что мы должны встретиться вновь? Разве наши письма не исполнены доброты? Разве я не признавался во всех моих ошибках и безрассудствах – и не заверял тебя, что некоторые из них могут повториться? Я не претендую на то, что ты ответишь мне на все эти вопросы, но ответишь своему сердцу… Ты очень изменилась за последние двадцать дней, ты никогда не стала бы отравлять свои собственные чувства – и растаптывать мои».

Аннабелла ответила ему 11 февраля короткой запиской, в которой сообщала, что «язык чувств» в данном случае неуместен. Теперь для нее это предмет холодного объективного долга. Хобхауз полагал, что письмо Байрона растревожило ее, показав, что она ведет себя неправильно и не оставляет себе никакого оправдания ни в настоящее время, ни до конца своей жизни.

13 февраля Аннабелла вновь написала Байрону, утверждая, в явном противоречии с репликой отца, что она «отстраняется» и что ее отъезд вытекает из «медицинских» соображений, чтобы избежать раздражения, ее ласковое письмо ставило своей целью заманить его к себе домой для должного ухода, хотя она была готова ухаживать за ним, если бы он был на самом деле болен. Так как заключение о его умственном заболевании все меняет, она напоминала Байрону о своих увещеваниях в прошлом и о его «решимости быть жестоким». Она объясняла его душевное состояние «полным отказом от принципов, которые он на протяжении их брака признавал и восхвалял». Аннабелла напоминала, что Байрона обвиняют в аморальных принципах и поведении. Отрывки из этого письма Аннабелла воспроизвела в своих «Замечаниях на биографию Байрона, написанную Муром», опубликованных ею в 1830 году.

7 февраля 1816 года Байрон писал сэру Ральфу Ноэлю: «Леди Байрон уехала из Лондона, ничем не намекая на подобные настроения или намерения – они не проявились ни в ее письмах с дороги, ни после ее приезда в Киркби. В этих письмах леди Байрон обращалась ко мне с ласковым доверием и привязанностью, которые являлись очевидными доказательствами ее любви, более серьезными, чем любые заверения. Она писала своему мужу о его ребенке как жена и мать. В результате я вынужден с грустью думать, что она женщина с двойным дном, что никак не совпадает с моим представлением о ее характере, или она подпала под влияние, которое никак не совпадает с ее клятвами, данными у алтаря».

15 февраля Байрон писал жене:

«Испытание было недолгим – один год, уверяю тебя, год страданий, душевного расстройства и несчастья, но все это обрушилось главным образом на меня, и тем горше, что я вспоминаю о том, что я чувствовал».

Он жаловался, что его не поставили в известность в отношении обвинений, выдвинутых против него.

Байрон настаивал: «Я люблю тебя, плохой я или хороший, сумасшедший или в здравом уме, несчастный или довольный всем, я люблю тебя и буду любить до конца моих дней».

Не следует рассматривать такие откровения Байрона как преувеличения, свойственные поэту. Он, безусловно, был искренним и пронес сожаление о разрыве с Аннабеллой до конца своей жизни.

В отличие от Байрона Аннабелла твердо оставалась на избранной ею позиции, ссылаясь на пережитые ею в семейной жизни «несчастья» и жестокость мужа. Позиция Аннабеллы ясно видна из ее письма другу Байрона Френсису Ходжсону,

«Я вышла замуж за лорда Байрона исполненная решимости сделать все, что в моих силах, для того чтобы помочь его благосостоянию. Я оставалась с ним в самых тяжелых испытаниях. Уходя от него, что я, однако, вряд ли могу назвать добровольным решением, я вероятно спасла его от самых горьких угрызений совести. Я могу дать вам общее представление о том, что я пережила, если скажу, что он женился на мне, испытывая глубочайшее желание отомстить, высказанное им в день нашей свадьбы, с того дня он систематически осуществлял свою месть со все возрастающей жестокостью, которую не могла смягчить никакая любовь. Моя безопасность зависела от полного отказа от всех моральных и религиозных принципов, против которых (я думаю, что он никогда их не исповедовал) всегда была направлена его ненависть и все его старания. Обстоятельства, являющиеся слишком убедительными, не станут всеобщим достоянием, пока лорд Б. позволяет мне охранять себя. Это не отсутствие доброты, которую всегда может заменить привязанность».

Утверждения, содержащиеся в этом письме, совершенно противоречат заявлениям, высказанным ею в предыдущих письмах. После же приезда ее в Киркби Мэлори Аннабелла с легким сердцем писала о мрачном настроении Байрона, а на следующий день, 17 января, сообщала капитану Байрону, что ее отъезд был хорошим поводом для ее мужа, поскольку она считала, что перемена полезна ему и что ее отъезд подтолкнет Байрона поскорее покинуть Лондон. Она была уверена, что Байрон захочет последовать за ней. Это письмо никак не совпадает с более поздними утверждениями Аннабеллы, что ее брак был сплошной чередой несчастий и издевательств.

Некоторые из более ранних писем леди Байрон помогают понять перемены в ее настроении. В сентябре Аннабелла писала своей матери, что они не могут уехать из Лондона из опасения посеять панику среди их кредиторов. Дом, заполненный судебными приставами, был, конечно, не лучшим местом для леди Байрон с ребенком. Она отмечала заботу Байрона о ней: «Он волнуется за меня и хочет, чтобы я уехала, а я не хочу».

Любопытно отметить, какие грехи признавал за собой сам Байрон. Конечно, Аннабелла порой раздражала его, хотя он и не часто показывал это. Он признавал, что его очень сердило, когда он поднимал голову и видел, что жена смотрит на него с жалостью и беспокойством. Леди Байрон в своих позднейших воспоминаниях подчеркивала, что Байрон обычно говорил ей, что если есть женщина, которая может сделать для него женитьбу терпимой, то это она, но он боится, что это его судьба – разрушать все, к чему он прикасается.

Повседневные привычки Байрона действительно были довольно эксцентричными. Даже Тереза Гвиччиоли, последняя любовница Байрона, о которой речь будет впереди, признавала, что Аннабелле Байрон приходилось нелегко. Байрон ел очень мало, его завтрак состоял из сбитого яйца, которое он проглатывал стоя, и чашки зеленого чая без сахара. Для него было тяжелым испытанием видеть, как едят женщины. В постель он ложился на рассвете. Он не разделял, – писала Тереза Гвиччиоли, – ни одной привычки своей молодой жены. Супружеская жизнь находилась в резком контрасте с его излюбленным одиночеством, когда он посвящал часы своим занятиям и отдыху. Байрон в 1821 году говорил Медвину, что жена не уважает его предрассудка в отношении кушающих женщин и того, что он терпеть не может, когда его прерывают во время работы.

Аннабеллу весьма смущала бутылочка лауданума, которая всегда была с ним, и пара заряженных пистолетов, постоянно лежавших у его изголовья. Байрон признавал, что был трудным мужем. «Я не делал секрета, – говорил он, – из моей ненависти к женитьбе». Он допускал, что бывал ужасным, грубым и мрачным, но его грубость никогда не была обращена против жены. «Даже те ошибки, – говорил он, – которые были особенно оскорбительными для нее, выражавшиеся в словах или действиях, с откровенностью ошибочно воспринимаемые как оскорбление, на самом деле не были таковыми». Уверенность в ее правдивости, – говорил он, – заставляла его думать, что у нее есть некоторые основания для обвинений. «Я временами был склонен верить, что в отдельные периоды моей семейной жизни я бывал безрассуден, но я категорически отвергаю подозрения в умопомешательстве, которое могло заставить леди Байрон покинуть меня так внезапно и так грубо».

Немалый интерес представляют «показания» миссис Флетчер, жены камердинера Байрона, которая служила горничной у леди Байрон и уехала вместе со своей хозяйкой в Киркби Мэлори. Она утверждала, что ни тогда, ни после их приезда в дом родителей Аннабеллы не имела никаких оснований подозревать о неладах между лордом Байроном и ее хозяйкой. Леди Байрон, по словам миссис Флетчер, иногда впадала в депрессивное состояние и бывала чрезвычайно взволнована, когда думала о письме ее отца сэра Ральфа, и даже бывала совершенно не в себе, высказывая желание ехать в Лондон, но при этом говорила, что ей это запретили и что она вообще «не может действовать по своему усмотрению». Миссис Флетчер свидетельствовала: леди Ноэль неоднократно подчеркивала, что жизнь леди Байрон подвергалась опасности. Когда же миссис Флетчер заметила ей, что слышала это только от миссис Клермон, которую она называла «демоном», мать Аннабеллы пришла в ярость, выкрикнула: «Ты знаешь, что это именно так было!» Миссис Флетчер, напротив, свидетельствовала, что никогда не видела и не слышала, чтобы между хозяином и хозяйкой возникали какие-нибудь ссоры.

Более того, миссис Флетчер утверждала, что «неоднократно слышала, как леди Байрон говорила с большой любовью о лорде Байроне, а однажды миссис Флетчер услышала слова леди Байрон, что если они с мужем расстанутся, ее жизнь будет разбита и она никогда уже не будет счастлива». Миссис Флетчер также слышала, как леди Байрон говорила, что ее отец и мать настаивают на разводе, и она дала им слово, что будет настаивать на разрыве с мужем, но потребовала от родителей, чтобы они не слишком торопились.

Когда миссис Флетчер спросила у леди Байрон, почему она не прекратит это дело, та ответила, что это невозможно.

«Показания» миссис Флетчер совпадают с ее письмом мужу, в котором она описывала, что видела, как ее хозяйка «каталась по полу в припадке отчаяния», вызванного тем, что она обещала развестись с мужем. Байрон говорил Медвину, что слышал от миссис Флетчер, что леди Байрон пыталась вернуть с почты ее письмо мужу.

Противоречивость поведения Аннабеллы Байрон требует объяснений. Возможны различные версии. Согласно одной из них, леди Байрон оказалась, как писал Хобхауз, «жертвой недобросовестного влияния» или «представления о долге, заставлявшего считать ее слово, данное родителям, незыблемым, бесспорным обязательством».

Существует и другая версия, будто родители Аннабеллы открыли

Во всяком случае, на ее сознание давили со всех сторон – миссис Клермон, мать и отец, брат ее подруги полковник Дойль, адвокат Аннабеллы Лашингтон.

Сложность ситуации для них заключалась в том, что они угрожали Байрону публичным разглашением его извращений, но в то же время понимали, что не могут опубликовать эти сведения. Адвокат Лашингтон в своем документе «Мнение доктора Лашингтона по вопросу о разврате» писал: «Леди Байрон никогда больше не сможет вступать в половые отношения со своим благородным мужем. Он дал основания для того, чтобы она возбудила дело о разводе, которые никогда не могут быть преданы огласке, но женская честь исключает какое-либо сожительство с мужем навсегда».

Охота на лис верхом с гончими псами издавна была излюбленным спортом английской аристократии. Действительно, это зрелище красочное и увлекательное. Но одно дело, когда гон идет за маленьким пушистым зверьком, которого тоже жалко, и совсем другое, когда травят человека, к тому же великого поэта. А на Байрона была устроена охота с травлей.

Главным загонщиком выступала леди Каролина Лэм. Месть отвергнутой любовницы всегда носит изощренный и беспощадный характер. Леди Каролина жаждала отомстить Байрону, подвергнуть его публичному осуждению. Кроме того, она хотела разрушить семейную жизнь Аннабеллы, которая заняла ее место в постели Байрона. Место, которое, по ее убеждению, по праву принадлежало ей и за которое она все еще готова была сражаться.

Леди Байрон. Гравюра XIX в.

Надо сказать, что у этой кампании, направленной против лорда Байрона, была и политическая подоплека. Правящая элита Великобритании с неудовольствием наблюдала за ростом популярности поэта и члена палаты лордов Джорджа Гордона Байрона. Им не нравилась его свободолюбивая позиция, настораживали два его выступления в палате лордов. Первая его речь была посвящена защите рабочих в Ноттингеме, которые ломали машины, лишавшие их работы. Вторая касалась равноправия католиков. Кроме того, властителям Великобритании были известны симпатии лорда Байрона к Наполеону Бонапарту, главному врагу Англии.

В аристократических салонах Лондона лорд Байрон был в ту пору самым знаменитым литературным львом, но кое-кто подумывал и о том, как бы избавиться от вольнолюбивого поэта, вынудить его уехать из Англии. Обвинение его в разврате, в сексуальных извращениях казались самыми подходящими.

Мужчины семейного клана Милбэнков, ополчившегося на Байрона, принадлежали к политической элите Великобритании, они по традиции были членами палаты общин, влиятельными политиками, формировавшими общественное мнение. Байрону было трудно отбиваться от них.

Он оказался в весьма затруднительном, двойственном положении. По Лондону ползли слухи о его чудовищных злодеяниях, издевательствах над женой. В этих слухах фигурировал инцест и называлось имя Августы. Леди Байрон запугивала Августу, говоря, что «она будет одной из свидетельниц против своего брата».

Байрону было очевидно, что лучшим выходом из затруднительной ситуации действительно является развод, но он не мог допустить, чтобы ядовитая молва утверждала, что он согласен на развод из страха перед разоблачением. Такой исход могли счесть признанием Байроном своей виновности. Нет, он готов был сражаться и заявил, что если леди Байрон не возбудит против него судебного дела, то это сделает он, требуя восстановления прав мужа.

Противная сторона вела свою игру. Они говорили о том, как жестоко тащить леди Байрон на публичное судебное разбирательство. Они послали миссис Клермон к капитану Байрону с тем, чтобы упросить его воздействовать на лорда Байрона. Они угрожали, что если Байрон не перестанет сопротивляться, его затаскают по судам и он будет похоронен под ворохом исков. Сэр Ральф Ноэль написал Хансону, спрашивая его, не пришел ли лорд Байрон к решению по поводу предлагаемого развода. Ответ был краток: «Лорд Байрон не согласен».

В конце февраля или начале марта Байрон и его друзья согласились начать переговоры. Байрон еще раз – который по счету? – предложил Аннабелле встретиться, однако она ответила: «Я очень сожалею, что вынуждена при нынешних обстоятельствах отказаться от встреч». Вмешалась леди Мельбурн, пытавшаяся уговорить свою племянницу вернуться к мужу, но получила довольно грубую отповедь.

Тем не менее леди Байрон встречалась в эти дни с Августой и капитаном Байроном. Этим посредникам она заявила, что «обнаружилось нечто, о чем она до сих пор не говорила никому, и только крайняя необходимость защищать себя в суде может заставить ее огласить эти обстоятельства».

На это Байрон ответил, что это «абсолютная ложь, что он якобы виноват в каких-то преступлениях, никто не сможет доказать что-либо против него и он готов отвечать на любые обвинения, которые будут предъявлены ему в суде».

Он прекрасно знал, сколько грязи вылито на него без предъявления каких-либо доказательств, и требовал, чтобы леди Байрон признала ложными все обвинения, выдвинутые против него.

Аннабелла пыталась занять уклончивую позицию. Она сказала, что согласна сделать заявление, что слухи не исходили ни от нее, ни от ее семьи.

Байрон и его друзья сочли это недостаточным и потребовали, чтобы леди Байрон заявила, что «не только слухи не исходили от нее или ее семьи, но что обвинения, содержащиеся в этих слухах, не имеют отношения к ее претензиям к лорду Байрону». Ей предложили подписать такое заявление, и она подписала. Но впредь стала делать вид, что ничего не подписывала.

В конце концов Байрон согласился подписать Акт о разводе, и тут на него обрушился новый шквал оскорблений.

«Нет необходимости говорить, – писал он, – о позоре и оскорблениях, вылитых на мою голову, когда сообщение о нашем разводе было опубликовано. Я как-то выписал из газет тех дней всех злодеев, с которыми меня сравнивали. Некоторых из них я помню: Нерон, Эпикур, Калигула, Гелиогибал, Генрих VIII и другие. Все мои бывшие друзья, даже мой кузен Джордж Байрон, который вырос вместе со мной и которого я любил как брата, все встали на сторону моей жены. Он оказался увлечен потоком, когда этот поток был в наибольшей силе направлен против меня и когда он ничего не ожидал от меня: он никогда не притронулся бы даже к моему шестипенсовику. Меня изображали как худшего из мужей, как самого жестокого человека, а мою жену как страдающего ангела, воплощение всех добродетелей. Меня обвиняли в газетах, обсуждали в частных домах, шептались за моей спиной в палате лордов, оскорбляли на улицах, я боялся появляться в театрах. Единственной газетой, вставшей на мою защиту, был „Экзаминер“, а леди Джерси – единственным человеком в светском обществе,

Журналисты обливали его помоями, церковные круги обрадовались возможности наказать Байрона за «безнравственный тон его сочинений», галерка театра Друри Лейн видела в нем мелодраматического злодея, осмелившегося дотронуться рукой до женщины, которая его боготворила.

В одном из писем Байрон жаловался:

«Меня обвиняло общественное мнение и личная злоба во всех чудовищных пороках, мое имя, которое считалось рыцарским и благородным с тех пор, как мои предки помогали Вильгельму Нормандскому завоевать королевство, было запачкано грязью. Я чувствовал, что если все, о чем шепчутся, является правдой, то я не подхожу для Англии, а если это ложь, то Англия не подходит для меня».

Похоже было, что ситуация складывается так, что лучшим выходом для него было уехать за границу путешествовать и таким образом дать замолкнуть враждебным слухам, вместо того чтобы разжигать их опровержениями.

Он так и поступил. 21 апреля 1816 года Байрон подписал Акт о разводе, а 25 апреля сел на корабль, увозивший его из Англии – навсегда.

А Аннабелла, леди Байрон, обрекла себя до конца своих дней доказывать, что она не была виновата в том, что ее брак с лордом Байроном оказался несчастливым.

Глава десятая

Клер Клермон – нелюбимая любовница

В тот труднейший для Байрона период, когда от него ушла Аннабелла, в его жизнь вошла другая женщина – Клер Клермон, которой было суждено сыграть в биографии поэта немаловажную роль.

Началось все с того, что из груды писем, которую ежедневно приносили в театр Друри Лейн, одно письмо привлекло внимание Байрона. Чем именно оно задело его любопытство, сказать трудно, но, вероятно, было в этом письме что-то не банальное. Впрочем, вот это письмо:

«Совершенно неизвестная вам незнакомка берет на себя смелость обратиться к вам. Для меня очень важно, чтобы вы на одно мгновение простили мне мое вторжение и, отодвинув в сторону все соображения насчет того, кто вы, выслушали меня с дружеским расположением. Моменты страсти или чувство гордости зачастую разрушают наше счастье и счастье других. Если в данном случае ваш отказ никак не повлияет на вас, все равно вы не можете быть уверены, в какой степени он ранит другого человека. Я прошу не благотворительности, поскольку в ней не нуждаюсь. Я прошу… если я выгляжу дерзкой, вы должны извинить меня и терпеливо выждать пока вы не позволите мне раскрыться перед вами.

Я дрожу от страха за судьбу этого письма… Бывают случаи, когда добродетель может остановить поток глупости, это дело проницательного взора гения, чтобы обнаружить всю ее неприглядность… Мое дело очень деликатное, я стою на краю обрыва… Это может выглядеть странным преувеличением, но я отдаю мое счастье в ваши руки. Я хочу зародить в вас подозрительность без того, чтобы раскрыть себя, ибо это будет жестоким дополнением к тому, что в ином случае вызовет у вас презрение и будет выглядеть смешным в глазах других. Если вы не хотите читать дальше, остановитесь: моя глупость может быть и велика, но Создатель не должен губить свое создание… Если женщина, чья репутация до сих пор незапятнанна, если не имея опекуна или мужа, чтобы контролировать ее, она полагается на вашу пощаду, если с трепещущим сердцем она должна признаться в любви к вам, которую она носит в своем сердце уже много лет, если она вручает вам все самое сокровенное, свою безопасность, если она отплатит за вашу доброту безграничной привязанностью, неужели вы предадите ее или останетесь молчаливым, как могила?.. Захотите вы или нет. Не принимайте решение поспешно, и тем не менее я буду ждать вашего ответа безотлагательно».

Девушка, писавшая это письмо, подписала его вымышленным именем Е. Трефаск, но свой адрес указала правильно.

В действительности девушку звали Клара Мэри Джейн Клермон, ей тогда не исполнилось еще и восемнадцати лет. Ее мать, вдова, жила в Швейцарии и Испании, потом она с двумя детьми – Джейн и Чарльзом – перебралась в Лондон. Их соседом оказался философ и социальный реформатор Уильям Годвин. Его первая жена Мэри Уолстон Крафт, автор книги «В защиту прав женщин», умерла при родах. Их дочка Мэри росла в доме отца. Миссис Клермон, видимо, была женщиной привлекательной, она приглянулась Уильяму Годвину, они поженились, и обе семьи стали жить под одной крышей. Девочки Джейн и Мэри были почти ровесницами, они вместе росли и были в тесной дружбе.

Джейн Клермон, которая потом стала именовать себя Клер, не была ни красива, ни особенно умна. Имела желтоватую кожу и жидкие черные волосы. Ее главной задачей в жизни было желание сравняться хоть как-то со своей сводной сестрой Мэри, девушкой блестящего ума, литературно одаренной. И хотя рассчитывать на успех в этом соревновании Джейн не приходилось, она все равно увлекалась литературой, театром, отвергая все попытки своей матери направить ее на более практическую стезю, которая обеспечит ей средства к существованию. Она была поглощена романтической поэзией, ее любимой поэмой стал «Корсар» лорда Байрона.

Частым гостем в доме Годвина был поэт-романтик Перси Биши Шелли. Он был несчастлив в браке и, как Уильям Годвин, выступал за свободную любовь и равенство мужчин и женщин в сексуальной сфере. Он впервые появился в доме Годвина, когда Мэри была в Шотландии, и Шелли обратил внимание на Клер, которой тогда исполнилось шестнадцать лет. Шелли относился к Клер как к своей младшей сестре, повсюду возил ее с собой. На эмоциональную девушку блестящий поэт произвел сильное впечатление, и вскоре они стали любовниками.

Но вот вернулась из Шотландии Мэри и покорила Шелли своим незаурядным интеллектом, между ними возникли любовные отношения, и Клер оказалась оттесненной на второй план. Но на прогулки они всегда отправлялись втроем, Клер обычно шла чуть позади, поскольку на этом настаивала ревнивая Мэри, подчеркивавшая, что она и Шелли беседуют на философские темы, а Клер в этих материях ничего не смыслит. Клер покорно подчинялась своей сводной сестре, но продолжала сопровождать их на прогулках.

Портрет Мэри Шелли. Художник А. Карран

Спустя некоторое время Мэри рассказала Клер, что Шелли, который женат и имеет двух детей, уговаривает ее бежать с ним, угрожая покончить жизнь самоубийством, если Мэри откажется.

В 1814 году Мэри и Шелли решили уехать в Европу. Клер было тогда уже шестнадцать лет, и ее совершенно не удовлетворяла перспектива скучной и монотонной жизни в книжной лавке, которой владела ее мать. Шелли же

Отправляясь в поездку, Клер вооружилась старым блокнотом Шелли, чтобы вести дневник их путешествия. Для Клер этот блокнот, в котором Шелли записывал некоторые свои стихотворения, был самым драгоценным подарком. Она воспринимала поэта Шелли как личность почти божественную. «Все его существо, – писала она, – необыкновенно… его мысли полны мощи… он распространяет вокруг себя покой и исцеление, подобно крыльям ангела… За этой веселостью можно разглядеть следы меланхолии и подавленности, словно подсознательно он ждет более светлого дома, чем Земля… Спокойное величие его высоких мыслей заставляли меня воспринимать его бессмертным… В его присутствии я была как зачарованная, мне открывался новый мир благородства и мудрости».

При этом Клер признавала, что физически Шелли не производит сильного впечатления. Поэт сутулился, голос у него был странно высоким.

Миссис Годвин проводила троицу путешественников до Лувра, где они переночевали, прежде чем пересечь Канал. Миссис Годвин пыталась уговорить Клер не уезжать, но упрямая девушка была непреклонна. Она уверилась, что ее будущее неразрывно связано с Мэри и Шелли.

Троица добралась до Парижа, где Шелли купил ослика, и они отправились пешком в Швейцарию.

Перед восхищенным взором Клер, которая в своей жизни не видела ничего, кроме убогих стен книжной лавки своей матери, открылись чарующие картины природы – леса и реки Франции, горные вершины Швейцарии, увенчанные блистающими под лучами солнца ледниками.

Трудности путешествия ее не угнетали. Они устраивались на ночлег, где и когда им заблагорассудится. Стояло лето, и хотя им приходилось останавливаться не в самых благоустроенных и чистых домах, Клер все казалось романтической сказкой.

Они провели в Невшателе два дня, потом вернулись на суденышке вверх по Роне. Шелли не любил мясо, и они всю дорогу питались овощами. В середине сентября они вернулись в Лондон без единого пенни в кармане, голодные и веселые.

Клер задумала написать книгу, но даже при том, что ей помогал Шелли, найти издателя, который заинтересовался бы ее замыслом, им не удалось.

Между тем отношения внутри «треугольника» несколько осложнились. Мэри была беременна, она не могла спать с Шелли и временами ревновала его к Клер, подозревая свою сводную сестру в сексуальной интрижке с поэтом.

А Клер терзалась своей неприспособленностью. В день, когда ей исполнилось семнадцать лет, она записала в дневнике: «Мне уже семнадцать. Когда же со мной что-нибудь произойдет? У Мэри есть Шелли, а у меня нет никого». Она решила начать новую жизнь, сменила свое имя Клара Мэри Джейн на Клер и сочинила письмо Байрону, надеясь обратить на себя его внимание.

Байрон на это письмо не откликнулся, но Клер была настойчива и написала ему второе письмо. На этот раз Байрон отозвался и пригласил ее к себе. Она рассказала ему, что сочинила пьесу, мечтает стать актрисой и надеется, что он в качестве одного из управляющих театром Друри Лейн поможет ей.

Результат известен – они вскоре стали любовниками. Байрон писал одному своему другу: «Мужчина есть мужчина, и когда девушка восемнадцати лет прибегает к тебе в любое время суток, должно случиться только одно». Надо полагать, что Байрон не раз проклинал эту свою слабость, которая привела к трагической запутанности для них обоих.

Клер беззастенчиво льстила ему, говорила, что ее единственное желание – сидеть у его ног. «Время покажет, – писала она Байрону, – что я люблю нежно и преданно, что я не способна на месть».

Уже будучи в весьма преклонном возрасте, она изложила свою версию происшедшего мистеру Уильяму Грэму, который приехал в Венецию специально, чтобы поговорить с ней, и который после ее смерти опубликовал запись своего разговора с Клер Клермон в журнале «Девятнадцатый век».

Портрет Клер Клермонт. Художни А. Карран

«Когда я была еще совсем юной девушкой, – говорила Клер Клермон, – Байрон бушевал». Она вспоминает об «ужасном влиянии», которое он оказывал на английскую молодежь, как на девушек, так и на юношей, и утверждала, что девушки «просто изображали из себя идиоток в обожании его».

И далее Клер рассказывала о себе:

«В то время когда Байрон был управляющим театром Друри Лейн, я надумала, что должна стать актрисой. Наша семья очень нуждалась, и мне было необходимо чем-то заняться, а театральная сцена представлялась мне самым подходящим местом, во всяком случае, это было единственное занятие, отвечающее моему девичьему стремлению блистать… Я обратилась к лорду Байрону, и он обещал мне сделать все, что в его силах, чтобы я попала на сцену. Результат вам известен. Я слишком старалась, чтобы изображать раскаяние. Я была молода, тщеславна и бедна. Он был знаменит. Его красота привлекала не меньше, чем его слава, и он был всемогущ в той сфере, куда влекло меня мое тщеславие. Мне кажется бесполезным говорить, что внимание такого человека, у ног которого лежал весь Лондон, весьма быстро вскружило голову девушке в моем положении, а если вы вспомните, что я выросла в среде, где брак считался не только бесполезным, но и абсолютно греховным обычаем, а имеет значение только слепая привязанность, то вы вряд ли будете удивляться известным всем результатам».

Короче говоря, Клер Клермон, придя к Байрону, совершенно не заводила разговор о театре, она не скрывала, что влюблена не в театр, а в Байрона. Она писала ему, что понимает, что недостойна его любви, но умоляла его, «если он не может любить ее, то пусть хотя бы разрешит себе быть любимым».

Впрочем, эта романтическая девушка проявила себя как прекрасный и предусмотрительный организатор. Она очень четко спланировала поездку с Байроном. «Есть ли у вас возражения против такого плана? – писала она ему. – В четверг вечером мы уедем из города почтовым дилижансом за десять или двенадцать миль. Там мы будем свободны, нас никто не узнает, мы можем вернуться на следующий день. Здесь я все подготовила, чтобы не возникло ни малейших подозрений. Умоляю вас поступать так же с вашими людьми».

Однако Байрон не откликнулся на этот призыв. Тогда Клер отправила ему новое письмо: «Не откладывайте нашу встречу после субботы – я не вынесу такого промедления». Тем не менее вскоре за этим последовала капитуляция. Подробности мы находим в признаниях Клер Клермон мистеру Грэму:

«Байрон отдавал последние распоряжения насчет своего отъезда из Англии, когда я рассказала ему

Клер Клермон праздновала свой триумф – она бросилась обнимать своих друзей, восклицая: «Перси! Мэри! Подумайте только! Великий поэт Байрон любит меня!»

На самом же деле Байрон вовсе не любил Клер Клермон, в его сердце по-прежнему жила любовь к Мэри Чаворт. Но обстоятельства его жизни сложились так: он утратил свой дом, дочь отняли у него, о нем ходили грязные сплетни, светское общество, кумиром которого он был, отвернулось от него. В этой обстановке любовь семнадцатилетней девушки, конечно, согревала его душу, помогала выжить. За эту любовь надо было платить, хотя бы благодарностью.

Сложность положения Байрона усугублялась тем, что светское общество в Швейцарии встретило его весьма холодно. Как свидетельствовала леди Вестморленд, «лорд Байрон был принят здесь очень холодно, как швейцарцами, так и англичанами. Никто не наносил ему визитов, хотя он и вызывал немалое любопытство. Правда, он дважды был в Коппете».

Коппет был загородным домом мадам де Сталь, которая во время своего приезда в Лондон завязала дружбу с Байроном. Однако все ее старания помочь Байрону не увенчались успехом.

Портрет Анны-Луизы-Жермены де Сталь. Художник В.Л. Боровиковский

А вот на недостаток нездорового любопытства Байрон, Шелли и их дамы пожаловаться не могли. Постояльцы отеля «Англетер», где они остановились, следили за каждым их шагом, провожали на берег озера, где они катались на лодке, заглядывали беззастенчиво внутрь экипажа, в котором они ездили.

Эта назойливость стала тяготить и Байрона, и Шелли, и они переехали на виллу на другом берегу Роны, но обнаружили, что их новое жилье прекрасно просматривается с веранды отеля «Англетер». Более того, предприимчивый хозяин отеля приобрел большой телескоп и установил его на веранде, чтобы желающие могли разглядывать жизнь двух поэтов и их подруг. Пришлось и оттуда уехать.

О том, как складывались в этот период отношения Байрона и Клер Клермон, свидетельствует письмо поэта к сестре Августе:

«Что касается всех этих „любовниц“, да поможет мне Бог, я ограничиваюсь одной. Не ворчи, пожалуйста, но что я могу поделать? Глупая девчонка, несмотря на все, что я говорю или делаю, преследует меня, или, правильнее сказать, забегает вперед меня – ибо я обнаружил ее здесь, я использовал все возможное, чтобы убедить ее вернуться, и наконец она уехала. Дорогая моя, должен честно тебе сказать, что ничего не могу поделать и что я делал все, чтобы предотвратить случившееся и в конце концов добился своего. Я не влюблен, во мне не осталось любви ни к кому, но я не могу изображать из себя стоика с женщиной, которая преодолела восемьсот миль, чтобы разгадать меня».

Так и тянулась эта безрадостная, безлюбовная связь. Клер Клермон на старости лет стала почему-то утверждать, в частности в разговорах с мистером Грэмом, что она на самом-то деле вовсе не была влюблена в Байрона, а только ослеплена им, а в действительности ее сердце было отдано Перси Биши Шелли. Тем временем в январе 1817 года она родила Байрону дочку, которую назвали Аллегрой. Девочка родилась брюнеткой с синими глазами, с ямочкой на подбородке – отличительной чертой рода Байронов.

Байрон полюбил девочку, гордился ее красотой, говорил, что когда он постареет, Аллегра будет его опорой, но своего отношения к ее матери – пренебрежительного, временами даже враждебного – не изменил.

Байрон уехал в Италию, обосновался в Венеции и выразил пожелание, чтобы Аллегру прислали ему. С чисто мужским легкомыслием Байрон выразил уверенность, что девочку пришлют ему вместе с зубным порошком и последними вышедшими романами. Первоначально решили, что девочку будет воспитывать отец, при условии, что он не должен будет иметь никаких отношений с ее матерью. Но в итоге договорились, что Аллегра часть времени будет проводить у матери, а часть у отца.

Аллегра Байрон. Неизвестный художник

Клер Клермон надеялась, что общий ребенок смягчит сердце Байрона и ее бывший любовник вернется к ней, но этого не произошло.

Оторванная от своей дочери и брошенная Байроном, Клер Клермон тяжело переживала свое одиночество. Она не раз писала Байрону жалостливые письма, но он на них не отвечал. А потом на нее обрушился страшный удар – утонул ее бывший любовник и близкий друг Перси Биши Шелли.

Она уехала из Италии, где прожила пять лет и потеряла все, что было ей дорого. Некоторое время Клер прожила в Вене у своего брата Чарльза. Потом уехала в Россию, где зарабатывала на жизнь служа гувернанткой. Она была еще молодой и достаточно привлекательной женщиной, и мужчины не обходили ее своим вниманием. Но она оставалась верна своим двум гениальным любовникам – Байрону и Шелли.

Умерла она во Флоренции в возрасте девяноста лет. На ее памятнике высечена эпитафия, сочиненная ею самой: «В несчастье провела она свою жизнь, искупив не только свои грехи, но и свои достоинства».

Глава одиннадцатая

Любовницы-простолюдинки

До сих пор Байрон завязывал любовные отношения в основном с женщинами своего круга. Жизнь в Италии и знакомства с итальянками внесли некоторые изменения относительно его привязанностей. Эти перемены были связаны с его переездом из Вероны в Венецию.

В Вероне Байрон пережил некоторый духовный кризис, упадок нравственных сил. Это заметно по его письму Муру, которое заканчивалось минорной нотой:

«Я не пишу тебе о своих делах не потому, что скрываю от тебя что-то, а чтобы не огорчать тебя, да и себя тоже. Моя жизнь кончается, я сам укоротил ее».

В тот же день Байрон пишет письмо Августе:

«Я становлюсь седым, меня пошатывает и я не могу думать о том, что моя голова слабеет. Хочу сохранить память или хотя бы воспоминания».

Тем не менее уже через неделю после приезда в Венецию Байрон пишет Муру:

«Кроме того, я влюбился, это почти то же, как броситься в Канал

Вид Венеции. Художник А.Н. Мордвинов

Легко предположить, что эта характеристика, выданная человеком более объективным, чем влюбленный Байрон, ближе к истине, чем написанная Байроном. Впрочем, истины ради надо отметить, что восторги Байрона высказывались им в отношении ее физических достоинств, а не моральных качеств. Вряд ли у него были какие-то иллюзии в отношении последних.

В письме Муру Байрон сообщает:

«Наше маленькое соглашение заключено: были произнесены обычные клятвы и все произведено в соответствии с принятыми в таких связях отношениями». Из этих слов совершенно очевидно, что жена мануфактурщика становится любовницей поэта с ведома ее мужа, который использовал любовную связь своей жены с лордом Байроном для собственной финансовой выгоды.

Впрочем, надо признать, что со стороны Байрона в этих отношениях с красавицей Марианной не было никаких чувств, кроме чисто плотского желания. Да и верность Марианне Байрон не очень-то соблюдал. Об этом, в частности, говорит эпизод, рассказанный Байроном в письме Муру: Марианна неожиданно ворвалась в комнату Байрона и застала там свою невестку, она вцепилась той в волосы и принялась отвешивать ей увесистые пощечины.

«Нет нужды описывать визг, – писал Байрон, – который сопровождал эту схватку. Неудачливая посетительница бежала. Я схватил Марианну, которая после нескольких тщетных попыток догнать соперницу упала в обмороке мне на руки и долго не могла прийти в себя, несмотря на все утешения, растирание висков одеколоном, уксусом, полпинтой воды и Бог знает какими еще средствами. Все это продолжалось далеко за полночь».

Потом на сцене появился сам сеньор Сегати, «ее муж, и обнаружил меня со своей женой, лежащей без чувств на софе в полном беспорядке – растрепанные волосы, валяющиеся шляпки, носовые платки, пузырьки с нюхательной солью. Хозяйка дома, бледная как мел, лежала без чувств».

Сеньору Сегати было предложено более или менее подходящее объяснение, которое тот принял. «Ее невестка, весьма расстроенная таким обращением с ней и не испытывая никакого чувства стыда, рассказала об этом эпизоде половине Венеции, а слуги, сбежавшиеся на шум сражения и вопли, рассказали второй половине».

Байрону, по-видимому, импонировала вульгарность Марианны, он испытывал некое удовлетворение, даже удовольствие, окунаясь в низины итальянского общества и противопоставляя их изысканным и напыщенным итальянским аристократам.

Он постарался, чтобы известие о его связи с Марианной дошло до ушей леди Байрон. Ему хотелось уязвить ее, показать превосходство над ней жены венецианского мануфактурщика. Он давал понять леди Байрон, что Марианна может быть очень ревнива и груба, что она не лелеет в себе чувство морального превосходства, не ведет себя как педантичная школьная учительница, не читает ему нотаций и не демонстрирует бессердечие человека, уверенного, что он всегда прав.

В письме Августе Байрон пишет, что он душевно выздоравливает, туманно намекая на связь с Марианной, которая способствовала улучшению его духовного здоровья. «В настоящее время, – писал он, – я чувствую себя гораздо лучше по причине, упомянутой в моем предыдущем письме, и так как я никогда не претендовал на то, чтобы казаться не тем, кем я являюсь на самом деле, ты можешь рассказать ей (леди Байрон), если захочешь, что я выздоравливаю, и, если тебе это нравится, укажи на причину этого».

Байрон неизменно с большой теплотой отзывался в письмах о Марианне. Меррею он писал: «Мне очень хорошо с Марианной, она меня совершенно не угнетает. Она очень красива и услужлива, разговаривает на венецианском диалекте, что меня очень развлекает, кроме того, предельно наивна. А самое главное – я могу видеть ее и заниматься с ней любовью в любое время суток, что весьма подходит для моего темперамента».

Бюст лорда Байрона. Скульптор Б. Торвальдсен

В мае 1817 года Байрон уехал от Марианны и в течение шести недель жил в Риме, где обедал с лордом Лансдауном, позировал скульптору Торвальдсену, который ваял его бюст, и собирал материал для четвертой песни «Чайльд Гарольда». Ради Марианны он отказался от поездки вместе с Хобхаузом в Неаполь. Он торопился к Марианне, но не разрешил ей встречать его на полпути. Потом он повез ее, но без мужа, на виллу Ла Мир в пяти милях от Венеции.

Местное светское общество, хотя и не такое настырное, как англичане, поторопилось нанести Байрону визиты. Из Неаполя приехал Хобхауз, который засел в библиотеке дожей, разыскивая материалы для своих комментариев к «Чайльд Гарольду».

Любопытно, что в этот период из писем Байрона исчезли восхваления Марианны. Можно заключить из его заметки о смерти мадам де Сталь, что если раньше Марианна делала его счастливым, то теперь это осталось позади.

Создавалось впечатление, что Байрону надоела его самоизоляция и отсутствие каких-либо событий в его жизни. Он жил в Венеции в значительной мере потому, что там не было английского светского общества, но теперь он почувствовал, что ему не хватает этого общества.

К тому же он начал уставать от Марианны Сегати. Попросту говоря, она стала надоедать ему. Первый признак охлаждения – Байрон уехал из дома мануфактурщика Сегати и поселился во дворце Мажениго. Это совпало с новым романом, с новой влюбленностью. На этот раз объектом новой любви Байрона оказалась Маргарита Конье, жена венецианского пекаря.

Маргарита Конье. Художник М. Вудс

Меррею Байрон писал:

«Раз вы хотите узнать историю Маргариты Конье, я расскажу ее, хотя она может оказаться длинной.

Лицо Маргариты напоминает прекрасных венецианок старых времен, а фигура, быть может чересчур высокая, не менее прекрасна – особенно в национальном костюме.

Летом 1817 года мы с Хобхаузом ехали однажды вечером по берегу Бренты и среди группы крестьян заметили двух чрезвычайно красивых женщин. Народ в то время очень

Затем мы снова повстречали под вечер тех же двух женщин, и они обратились к нам уже всерьез, уверяя, что говорят правду. Они приходятся друг другу двоюродными сестрами. Маргарита замужем, вторая одинока. Так как я все еще сомневался, то взялся за дело по-другому и назначил им встречу на следующий вечер. Хобхаузу понравилась незамужняя, она была ниже ростом, но тоже очень миловидна. Они пришли с третьей женщиной, которая чертовски мешала; прелестница Хобхауза испугалась (не его, а того, что была не замужем – потому что здешние женщины соглашаются только на адюльтер) и убежала, а моя заупрямилась и сказала, что она обдумает мое предложение. Я сказал ей: „Если ты действительно нуждаешься, я помогу тебе без всяких условий: можешь любить меня или нет – как тебе угодно. Это ничего не изменит, но если ты не совсем нищая, тогда считай, что это свидание, и ты это, конечно, понимала, когда согласилась прийти“. Она сказала, что не возражает против любовных отношений, поскольку она замужем, а все замужние женщины этим занимаются, но что ее муж (пекарь) отличается свирепым нравом и может с ней расправиться. Словом, через несколько дней мы с ней поладили, и в течение двух лет, когда я имел больше женщин, чем могу сосчитать или пересчитать, она одна имела надо мной власть, которую часто оспаривали, но не могли пошатнуть. Как сама она публично заявляла: „Ничего, у него их будет пятьсот, он все равно ко мне вернется“.

Причинами для этого были ее красота, она была очень смуглая, высокая, с типичным венецианским лицом и прекрасными черными глазами, и некоторые другие качества, о которых говорить излишне. Ей было двадцать два года, она не рожала и сохранила фигуру и прочее, так как в жарком климате женщины вскоре после родов расползаются как тесто. Затем, она истинная венецианка – по речи, мыслям, выражениям, со всей свойственной им наивностью и клоунским юмором. Кроме того, она неграмотна и не может докучать мне письмами – и только дважды уплатила шесть пенсов уличному писцу на площади, чтобы он написал за нее письмо, когда я был болен и не мог с ней видеться. Но она была несколько свирепа и властна. Она входила ко мне, когда ей вздумается, не считаясь со временем, местом или посетителями, а когда заставала у меня женщин, то сбивала их с ног.

Когда я сошелся с ней, у меня была связь с сеньорой Сегати, которая однажды вечером в Доло в присутствии нескольких подруг имела глупость пригрозить ей, сплетницы уже обнаружили по ржанию моей лошади однажды вечером, что я езжу поздно по ночам и встречаюсь с моей подругой. Маргарита откинула свое покрывало и ответила на очень ясном венецианском диалекте: „Я ему не жена и ты ему не жена, ты его донна и я его донна, твой муж рогач и мой тоже. Какое же тебе право корить меня? Я ли виновата, что ему больше нравится мой товар, чем твой. Хочешь его удержать, привяжи его к своей юбке, только не жди, чтобы я от тебя стерпела обиду, потому что ты богаче меня“. После этой красноречивой тирады (которую я привожу со слов очевидца) она пошла своей дорогой, предоставив госпоже Сегати и многочисленным слушателям размышлять на досуге над этим диалогом.

Когда я приехал на зиму в Венецию, Маргарита последовала за мной. Я не имел с ней постоянной связи, но когда она приходила, я всегда предпочитал ее другим, и она, оказавшись любовницей, стала являться ко мне очень часто. Но была крайне эгоцентрична и не терпела других женщин, кроме Сегати, которую признавала за мою законную подругу, а так как я в ту пору вел довольно беспорядочный образ жизни, то это вызывало смятение, сдирание с голов косынок и сокрушение головных уборов, а мои слуги, стараясь умерить бой между ней и другими женщинами, получали за свое миротворчество больше тумаков, чем благодарности. Во время карнавала, в последний его день, куда приходит весь свет, она сорвала маску с госпожи Контарини, дамы знатного рода и приличного поведения, по той лишь причине, что та шла со мной под руку. Можете себе представить, какого это наделало шума, и это лишь одна из ее выходок.

Наконец, она поссорилась с мужем и однажды вечером прибежала ко мне. Я сказал ей, что эдак не годится, а она заявила, что будет ночевать на улице, но к мужу не вернется, что он ее бьет (эту кроткую тигрицу), тратит ее деньги и перестал выпекать хлеб. Была уже полночь, и я оставил ее ночевать, а на следующий день ее уже нельзя было выжить. Пришел муж, с воплями и рыданиями умоляя ее вернуться, – но не тут-то было! Он обратился в полицию, а полицейские обратились ко мне; я сказал полиции и мужу, чтобы ее забирали, потому что мне она не нужна, но раз она пришла, не мог же я вышвырнуть ее из окна; а они могут вынести ее через дверь или окно, как им будет угодно. Маргариту отвели к полицейскому комиссару, и она была вынуждена вернуться к „чахоточному рогачу“, как она презрительно называла беднягу, который действительно болел чахоткой. Через несколько дней она опять убежала из супружеского дома. Учинив основательный разгром у меня в доме, она обосновалась там без моего согласия, даю вам слово, но благодаря моей слабости и неумению выдерживать характер; если я приходил в бешенство, дело кончалось тем, что она смешила меня каким-нибудь венецианским шутовством. Негодница это знала, как знала и другие свои возможности и пользовалась ими с обычным тактом и успехом всех существ женского пола – в этом они все одинаковы, знатные и простые.

Госпожа Бенцони взяла Маргариту под свою защиту, и это вскружило ей голову. Она постоянно впадала в крайности – или плакала, или смеялась, а

Потом ей понадобились платья с хвостами или спа (так зовутся на венецианском диалекте ла кода – хвост или шлейф); ее произношение этого слова насмешило меня, это положило конец спорам, и она стала повсюду таскать за собой этот чертов хвост.

Тем временем Маргарита била всех женщин и перехватывала мои письма. Однажды я застал ее над каким-то письмом в глубоком раздумье: она пыталась угадать по его виду, не было ли оно от женщины; она сокрушалась по поводу своего невежества и даже выучила азбуку специально для того (как она заявила), чтобы вскрывать все получаемые мной письма и читать их.

Я принужден отдать должное ее хозяйственным талантам: после того как она водворилась у меня в качестве домоправительницы, расходы сократились более чем вдвое и все стали лучше выполнять свои обязанности – она содержала в порядке комнаты и вообще всех, кроме себя самой.

Думаю все же, что она любила меня на свой необузданный манер. Приведу хотя бы один случай. Однажды осенью, направляясь со своими гондольерами на Лидо, я был застигнут сильным шквалом и гондоле грозила опасность – у нас улетели шляпы, оторвало весло, лодка стала наполняться водой, волны усиливались, гремел гром, лил проливной дождь, а тут еще стемнело и ветер все крепчал. Когда мы с большим трудом добрались до дома, она стояла на открытой лестнице под дождем и бурей – ветер развевал волосы и одежды на ее высокой стройной фигуре, вокруг сверкали молнии, у ног бурлили волны, делая ее похожей на Медею, сошедшую со своей колесницы, или Сивиллу, бушующую среди грозы, – единственное живое существо, которое было в тот момент видно на горизонте. Увидя меня невредимым, она не приветствовал меня, как можно было ожидать, а крикнула: „Ах ты, пес Мадонны, нашел время плыть на Лидо!“ и вбежала в дом, чтобы сорвать злость на лодочниках, зачем они не предвидели грозу. Слуги рассказали мне, что она только потому не могла помчаться искать меня, что ни один гондольер на Канале не согласился выйти в море в такую погоду; тогда она уселась на ступеньках, не обращая внимания на бурю и не давая им ни увести себя, ни утешать. В ее радости при виде меня было нечто свирепое, напоминавшее мне тигрицу, которой вернули детеныша.

Но царствованию ее наступил конец. Спустя несколько месяцев с ней не стало никакого сладу: на нее сыпались жалобы, частью справедливые, частью ложные, ибо „у фаворитки нет друзей“, и я решил с ней расстаться. Я спокойно сказал ей, что она должна вернуться домой (она достаточно накопила на службе у меня для себя и матери), но она отказалась уйти. Я проявил твердость, и она ушла, грозя кинжалом и отмщением. Я сказал ей, что мне не впервые иметь дело с кинжалами и что она может начать, когда ей угодно, – нож и вилка, вот они на столе, к ее услугам, и ей меня не запугать. На другой день, когда я сидел за обедом, она ворвалась, для начала разбив внизу стеклянную дверь, и, подойдя к столу, вырвала у меня нож, сильно поранив мне при этом палец. Хотела ли она пустить его в ход против меня или себя самой – не знаю, вероятно, ни то ни другое, но Флетчер схватил ее за руки и обезоружил. Тут я кликнул своих лодочников и велел приготовить гондолу, чтобы отвезти ее домой, следя по пути, как бы она чего-нибудь над собой не сделала. Она казалась спокойной и спустилась вниз. Я снова принялся за обед.

Вдруг мы услышали страшный шум: я выглянул и увидел, что ее вносят по лестнице – оказалось, что она бросилась в Канал. Я не верю, чтобы она хотела утопиться, но если подумать, как глубокая и даже мелкая вода страшна тем, кто не умеет плавать (особенно венецианцам, хотя они и живут на воде), и как было там темно и холодно, то надо признать за ней чертовскую отвагу. Ее вытащили без особого труда или повреждения, не считая того, что она наглоталась соленой воды и вся вымокла.

Я предвидел ее намерения вновь водвориться в доме и послал за доктором, спросить, сколько часов ей понадобится, чтобы оправиться от пережитых волнений, он назвал мне время. Тогда я сказал: „Даю вам это время и больше, если потребуется, но по истечении срока, если она не уберется из дома, это сделаю я“.

Слуги были в отчаянии – они всегда ее боялись, а теперь совершенно оцепенели; они просили меня обратиться в полицию, нанять себе охрану и т. п. – эдакие трусливые дураки! Ничего этого я не стал делать – не все ли равно, в сущности, где я найду свой конец; к тому же я привычен к неистовым женщинам и знаю их повадки.

После ее выздоровления я спокойно отправил ее домой и с тех пор больше не видел, только дважды в опере, на расстоянии. Она делала много попыток вернуться, но без всяких бесчинств. Вот вам история Маргариты Конье в той части, которая касается меня.

Я забыл упомянуть, что она весьма набожна и крестилась при звуке церковного колокола – даже когда занималась при этом не совсем подходящим делом.

Она была очень находчива: так, однажды, когда она кого-то поколотила и очень рассердила меня этим, я обозвал ее коровой (в итальянском языке корова – слово бранное и соответствует суке в английском языке). Итак, я назвал ее коровой. Она повернулась ко мне, поклонилась и ответила: „Твоя корова, ваше сиятельство“. Словом, она была, как я уже говорил, великолепное животное, полное жизни и красоты, со многими хорошими и некоторыми забавными качествами, но злая, как ведьма, и свирепая, как демон. Она любила публично

Такова история Маргариты Конье, рассказанная самим Байроном.

Впрочем, истины ради надо сказать, что Марианна Сегати и Маргарита Конье не были единственными простолюдинками, с которыми сожительствовал Байрон в период своей жизни в Италии. Это явствует из письма Томасу Лов Пикаку Перси Биши Шелли, который в то время был занят комментированием некоторых отрывков «Чайльд-Гарольда»:

«Ничто не может быть менее величественным, нежели подлинные источники этого выражения презрения и безрассудства. Правда заключается в том, что, во-первых, итальянские женщины, с которыми он сожительствовал, являются, наверное, самыми отвратительными, самыми фанатичными, от графинь так сильно разит чесноком, что рядовой англичанин не может подойти к ним близко. Так вот, лорд Байрон спал с представительницами низов общества, с такими, которые вообще потеряли человеческий облик и не стеснялись заниматься профессией, которую не только не принято называть в Англии, но и вообще редко встретишь. Он утверждал, что не одобряет их, на самом же деле он их терпел. Он испытывал глубокую неудовлетворенность самим собой и, разглядывая в искажающем зеркале собственных мыслей натуру и привычки людей, что он мог испытывать кроме презрения и отчаяния».

Портрет Перси Биши Шелли. Художник А. Карран

В таком вот состоянии духа подходил Байрон к черте, отделявшей его от нового периода жизни, от новой влюбленности, заполнившей последние годы его жизни. Но следует отметить, что эту психологическую тьму прорезал лучик надежды, лучик уверенности Байрона в лучшее будущее.

«Если я проживу еще десять лет, – писал он Томасу Муру, – вы увидите, что я еще покажу себя – не в литературе, это пустяк, и, как ни странно, мне кажется, что не в ней мое призвание. Вы увидите, что я свершу нечто такое, что „как космогония, или, иначе говоря, сотворение мира, поставит философов в тупик“. Не уверен только, что здоровье мое выдержит до тех пор. Ведь я иной раз изгонял его, точно злого духа».

Быть может, ему виделась война за независимость Греции от турецкого ига и то место, которое он займет в этой войне.

Глава двенадцатая

Графиня Гвиччиоли – последняя любовь

Как ни стряхивал лорд Байрон прах светской жизни со своих ног, все-таки ее атмосфера обладала известной притягательной силой.

Весной 1819 года в Венеции главенствующее положение занимали два салона – графини Изабеллы Альбрицци и графини Марины Бенцони.

Графиня Альбрицци мнила себя венецианской мадам де Сталь, была дамой с большими претензиями – черта, которую Байрон ненавидел в людях. Тем не менее он пытался подружиться с итальянскими литераторами, которые собирались в салоне графини Альбрицци, но из этого ничего не вышло. «Ваши литераторы, – писал Байрон графине, – и я никогда не будем чувствовать себя хорошо вместе… За исключением Джиордане и… и… и… (я никак не могу назвать хотя бы еще одного) я не припомню среди них ни одного, кого я хотел бы увидеть еще раз». Его даже не привлекал бюст Елены Прекрасной, изваянный великим скульптором Кановой, который Байрон считал самым прекрасным в мире.

Елена Троянская. Скультор А. Канова

Совсем иначе обстояло дело с салоном графини Марины Бенцони. Ей к тому времени уже было под шестьдесят, но ее веселый характер, жизнелюбие и страстность неизменно привлекали к ней мужчин. Когда в Венеции власть находилась в руках французской армии Наполеона, выступавшей освободительницей Италии от владычества австрийцев, графиня Бенцони танцевала с писателем и революционером Уго Фосколо на площади Святого Марка вокруг Дерева Свободы, одетая только в греческую тунику, открывавшую ее красивые ноги и бедра. Правда, Тереза Гвиччиоли отзывалась о ней как о женщине недоброй, лишенной обаяния, но здесь скорее всего говорила ревность – в Венеции ходили слухи, что графиня Бенцони не обошла своими милостями и лорда Байрона.

Именно в салоне графини Бенцони произошла роковая встреча лорда Байрона с юной графиней Терезой Гвиччиоли, встреча, определившая последние пять лет его жизни. Вероятно, они познакомились на вечере в салоне графини Альбрицци, но знакомство было столь мимолетным, что Байрон даже не разглядел лица молодой женщины, которой его представили, а Тереза не обратила никакого внимания на прихрамывающего англичанина.

Впрочем, через несколько дней произошла их новая встреча, на этот раз в салоне графини Бенцони. Следует заметить, что именно в эти дни Байрон окончательно рассорился с графиней Альбрицци, которая хотела закрепить его в своей литературной конюшне. Байрон заявил, что с него хватит венецианского светского общества. Что же касается его популярности в Венеции, то он прекрасно знал цену этой популярности.

А вот Венеция ему не надоела. «Все недостатки этого города, – писал он, – с лихвой компенсируются видом одной-единственной гондолы». Он плавал на Лидо, подолгу беседовал с монахами в армянском монастыре, занимался любовью с подвернувшимися женщинами, но при этом чувствовал себя бесконечно одиноким. Он ощущал жгучую потребность в прочной связи, ему было необходимо испытывать привязанность к кому-то. Этим «кем-то» и оказалась девятнадцатилетняя красавица графиня Тереза Гвиччиоли, вышедшая замуж за графа Алессандро Гвиччиоли, которому было уже шестьдесят.

Здесь уместно рассказать более подробно об этой супружеской паре.

Графиня Тереза Гвиччиоли была одной из четырнадцати детей графа Руджиеро Гамба, потомка старинного и весьма уважаемого рода, обосновавшегося в итальянской провинции Романья. Семья жила в постепенно разрушающемся дворце в Равенне, летом они в повозках, запряженных волами, перебирались в деревенский дом в Филетто.

Отец Терезы придерживался довольно прогрессивных взглядов на женское образование, и Тереза была отправлена учиться в не совсем обычную школу при монастыре Сан Чиара в Фаэнце. Эта школа давала девочкам относительно всестороннее образование. Потом эту школу закрыли церковные власти, которые сочли, что девочкам вся эта наука ни к чему.

Между прочим, следует заметить, что соученицы по школе не любили Терезу Гамба, считали ее высокомерной.

После того как Тереза покинула монастырскую школу, ее образованием занимался профессор Паоло Коста, наставник ее брата Пьетро. Под его руководством Тереза изучала теологию, философию, литературу, иностранные языки. Французским она владела безупречно. Благодаря знанию языка она познакомилась с произведениями великих мыслителей. Ее кумиром

К восемнадцати годам Тереза, несмотря на свое изолированное существование и весьма ограниченное представление о жизни, была высокообразованной девушкой. В сексуальном плане она оставалась девушкой неразбуженной, но красивой и весьма привлекательной. Ее голова была забита романтической литературой и всевозможными легендами. Равенна находится в провинции Романья, чья летопись полна историями легендарных любовников, где всюду высятся старинные дворцы и роскошные соборы с цветными витражами на окнах.

Тереза была совсем еще юной девушкой, почти ребенком, когда ее заприметил граф Алессандро Гвиччиоли, который как раз присматривал себе новую жену. Первые две его жены умерли при несколько странных обстоятельствах.

Первая графиня Гвиччиоли была гораздо старше своего мужа и обладала весьма непривлекательной внешностью. Но у нее было другое достоинство – богатое приданое. А граф Гвиччиоли был мужчиной видным, с рыжей шевелюрой и рыжими бакенбардами, обходительным, умелым соблазнителем женщин. Он заселил свой дворец молодыми и привлекательными горничными и служанками, наслаждаясь с ними, пока они не надоедали ему. Тогда он их увольнял и нанимал новых. Впрочем, среди них оказалась одна – Анжелика Галлиани, которая удержалась около графа и родила ему четырех незаконнорожденных детей. Графине Пласидии эти развлечения мужа не нравились, и она запротестовала, после чего он отправил ее в деревню, где и поселил в совершенно изолированном доме под строгим надзором преданных ему служанок. Там графиня Пласидия подписала завещание, по которому все ее состояние переходило мужу. После чего она заболела и умерла.

Граф горевал недолго, теперь он был человеком богатым и женился на той самой служанке, которая к тому времени успела родить ему четырех детей. Впрочем, и она вскоре умерла. В ночь, когда она скончалась, граф, как обычно, был в театре.

К этому времени он с помощью разных интриг значительно приумножил свое состояние. Особенно привлекало графа приобретение земель – он покупал все новые и новые земли, замки, дома. Внешне он выглядел образцом респектабельности, регулярно посещал церковь. На самом же деле был заядлым игроком, охотно залезал в долги. Однажды из-за этого попал на некоторое время в римскую тюрьму. Когда он оттуда вышел, человека, которого считали виновником его ареста, нашли убитым. Убийцу так и не нашли.

Несмотря на сомнительную репутацию графа Гвиччиоли, он считался завидным женихом, и когда граф Гвиччиоли сделал предложение юной Терезе Гамба, оно было охотно принято. Никого не смущало то обстоятельство, что графу шестьдесят лет, а Терезе восемнадцать. Важно было другое – ее замужество за богатым и знатным графом обеспечивало младшим сестрам выгодных женихов.

Тереза Гвиччиоли. Неизвестный художник

Еще когда Тереза училась в монастырской школе, одна из ее соучениц заметила, что главное достояние Терезы ее фигура, и, надо полагать, что пожилой сластолюбец оценил по достоинству ее тело. Впрочем, следует отметить, что некоторые его наклонности вызывали у Терезы естественное отвращение и она жаловалась на «его странные привычки».

Обретя такой бриллиант, как восемнадцатилетняя Тереза, граф Гвиччиоли счел необходимым дать этому бриллианту приличествующее обрамление. Он поселил Терезу в палаццо дельи Оси в Равенне, она разъезжала по городу в элегантном экипаже бело-голубого цвета, запряженном шестеркой гарцующих вороных лошадей. Ее обслуживал паж-негр, облаченный в нарядную ливрею.

Однако к ведению хозяйства граф свою молодую жену не допускал, денег на мелкие расходы практически не давал.

В апреле 1819 года граф Гвиччиоли с женой приехали в Венецию. Тереза очень устала от путешествия – прошло всего три дня, как она появилась в городе, – кроме того, она носила траур по недавно умершей матери и одной из сестер, так что ей было не до светских развлечений. Тем не менее граф настоял на том, чтобы Тереза сопровождала его в театр. Она не решилась ему противоречить. Но когда после спектакля граф объявил, что они едут на прием в салон графини Бенцони, Тереза запротестовала, и в гондоле произошла ссора. В конце концов Тереза со слезами на глазах уступила мужу при условии, что они пробудут там несколько минут.

Но когда они вошли в залу, взгляд Терезы сразу же остановился на мужчине, сидевшем как раз напротив двери. Как она впоследствии признавалась, Тереза восприняла этого человека как «небесное явление».

Хозяйка салона графиня Бенцони попросила у Байрона разрешения представить его новой гостье, но Байрон отказался. «Вы знаете, – сказал он, – почему я не хочу знакомиться с новыми дамами – потому что если одни из них некрасивы, потому что некрасивы, то другие красивы, потому что красивы».

Но в конце концов Байрона уговорили, провели через залу и представили как «английского лорда и известного поэта». Как вспоминала впоследствии Тереза, «эта рекомендация вызвала на губах у Байрона одну из его чарующих улыбок, которыми так восхищался Колридж, называя их „Вратами Рая“».

Байрон сел рядом с Терезой, и они разговорились. Они беседовали о Венеции и Равенне, а также, как с гордостью подчеркивала Тереза, говорили «с воодушевлением о Данте и Петрарке».

Байрон с удивлением обнаружил в этой молодой красавице незаурядный ум, тонкое понимание поэзии, чувствительную душу. Когда в зале появился граф Гвиччиоли и заявил супруге, что им пора ехать домой, Тереза, как она потом вспоминала, встала «как во сне и, переступая порог дворца, осознала, что уже не ощущает себя такой невозмутимой, какой была, когда входила сюда. Это мистическое влечение было слишком чувствительным и „заставляло душу испытывать страх“».

С этого вечера жизнь Терезы Гвиччиоли изменилась. Описывая первую встречу, графиня Гвиччиоли писала: «Я почувствовала, что непреодолимая сила тянет меня к нему. Он это понял и попросил меня встретиться с ним наедине на следующий день. Я была настолько неосмотрительна, что согласилась, при условии, что он будет уважать меня и не оскорбит мою честь. Он обещал, и мы договорились о часе встречи после обеда, когда граф Гвиччиоли отдыхает. В назначенное время пришел старый лодочник с неизвестной мне гондолы с запиской, отвел меня к гондоле милорда, и мы отправились в его дом. Я была достаточно сильной и сопротивлялась его атакам, но на следующий день сила моего сопротивления ослабла – поскольку Б. был не тот человек, который поддается сантиментам. Первый шаг был сделан, и не оставалось никаких препятствий для нового шага на следующий день».

Свое долгое отсутствие на собственной гондоле, Тереза Гвиччиоли объяснила прогулкой с компаньонкой компаньонки, которая всегда сопровождала графиню, когда та выезжала из дома. Компаньонка давно жила в доме семьи

По словам Терезы, Байрон в эти дни иногда впадал в меланхолическое настроение, бывал чем-то озабочен, она относила это за счет его чувства долга и «его понимания человеческого сердца». Что касается ее самой, то она признавалась, что была счастлива. Тереза писала о себе в третьем лице: «Она слишком мало знала о жизни, чтобы поддаваться рефлексии, – она просто шла туда, куда влекло ее сердце». Эта Венеция, без цветов, без деревьев, без запахов, без птиц, которые так услаждали ее слух раньше… Венеция с ее черными гондолами вместо экипажей, запряженных лошадьми. Тереза выросла в сельской местности, в густых сосновых лесах, окаймляющих берег Адриатического моря, в волнах которого она любила купаться, любила скакать верхом.

Она не полюбила Венецию, но теперь Венеция казалась ей вместилищем света жизни, земным раем.

Любопытно, что Байрон, привыкший к легким победам, слегка растерялся перед легкостью, с которой Тереза отдалась ему.

«Она прелестна, – писал он Хобхаузу 6 апреля, – но не обладает тактом, отвечает громко, когда нужно говорить шепотом, заговаривает о старости с дамами, которые хотят казаться молодыми, а в тот благословенный вечер привела в ужас изысканное общество в салоне Бенцони, обратившись ко мне „мой Байрон“ среди гробового молчания других гостей, которые уставились на нее и перешептывались».

О ней говорили повсюду, и Терезе это нравилось. Она слишком гордилась тем, что завоевала самого знаменитого человека в Венеции, чтобы хранить это в секрете. Знакомый Байрона по Венеции писал: «Приезд благородной молодой дамы придал новое направление ухаживаниям милорда. Прекрасная нимфа была польщена его вниманием и пренебрегала всячески соблюдением приличий, превратив себя, благодаря отсутствию сдерживающих центров, в предмет всеобщих разговоров. Милорд предупреждал ее, но сам рассказывал всем о ее нежной благосклонности».

Лорд Байрон. Скульптор Б. Торвальдсен

Воспитанная на романтической французской литературе, Тереза ощущала себя героиней романтических романов, легенд и песен, она видела себя современной Беатриче. Ее пренебрежение общественным мнением вызывало опасения у ее подруги Фанни Сильверстини. Та писала Терезе: «Я прошу вас, дорогой друг, быть осмотрительной и осторожной, иначе сила вашей любви предаст вас… Если по речам мужчины можно судить о его сердце, вы можете быть уверены в его любви и нежности… Он дал клятву… вы произвели на него такое впечатление, какое он никогда не испытывал».

Тереза изобретала сумасшедшие планы тайных свиданий. Она понимала, что Венеция полна соблазнов для Байрона и ломала себе голову, как завлечь своего возлюбленного в Равенну. Фанни старалась успокоить ее: «Он любит вас со всей страстью и пылкостью… он приедет к вам, чего бы это ему ни стоило, он приедет…» – заверяла Фанни Терезу.

Тайные встречи Байрона с его новой возлюбленной были совсем не частыми. «В нашем распоряжении было всего десять дней, – писал Байрон Киннерту, – чтобы заняться нашими маленькими проблемами», а в следующем письме добавлял: «Главная часть всех наших занятий продолжалась всего четыре дня».

«Земной рай, – с грустью писала Тереза, – не может длиться долго». Неожиданно ее супруг граф Гвиччиоли сообщил ей, что через два дня они должны уехать из Венеции в свое поместье на реке По. Тереза была так напугана, что тут же отправилась в сопровождении старого друга семьи в театр в надежде встретить там Байрона и сообщить ему печальную новость. Она действительно встретила Байрона в фойе театра, не раздумывая пошла с ним в его ложу и рассказала о своих неприятностях. «В этой ложе, – добавляла Тереза, – сиживали только мужчины, она всегда была объектом острейшего любопытства жителей Венеции и можно было представить, как этот интерес возрастет, когда узнают, что в ложе побывала молодая дама».

Шла опера Россини «Отелло», ее страстные мелодии помогли ей понять, что они могут потерять.

Однако когда граф Гвиччиоли присоединился в театре к своей жене, он не выказал никаких проявлений ревности и, более того, пригласил лорда Байрона навестить их в Равенне. Когда на следующий день семья Гвиччиоли уезжала из Венеции, Байрон провожал их, Тереза опиралась на его руку, спускаясь в гондолу. Байрон обещал ей приехать в Равенну, как только сможет.

«Это обещание, – говорила Тереза, – звучало вдвойне торжественно в ночной тишине при свете звезд и придавало нашим сердцам мужество, в котором мы так нуждались». Ее гондола поплыла через лагуну, ничто не нарушало ночного безмолвия, кроме шлепанья весел гондольера. Она чувствовала, что ее сердце осталось в Венеции.

Поместье, где граф Гвиччиоли поселил свою жену, располагалось в устье реки По на пустынном болоте, протянувшемся до самой лагуны и заросшем травой. Панорама большой долины, часто затапливаемой, когда начинался разлив реки, разнообразилась редкими кустами и деревьями. Единственные звуки, раздававшиеся здесь, – свист ветра и крики чаек, изредка пейзаж оживляла лодка рыбака, выбиравшего свои сети в устье реки.

В этой унылой обстановке – в одиночестве, без музыки, почти без книг, в ожидании, когда граф Гвиччиоли вернется из очередной деловой поездки, – Тереза проводила свои дни, вспоминая радости Венеции и сочиняя длинные грустные письма своему любовнику. Она отвозила эти письма на почту в ближайшую деревню и отправляла их на имя преданной Фанни Сильверстини.

Обратным адресом в Равенне для писем Байрона к Терезе служил священник дон Гаспаро Перелли. Байрон писал Хоппнеру в июне: «С помощью священника, горничной, мальчика-негра и одной дружески настроенной женщины мы имеем возможность доносить друг другу нашу незаконную любовь».

22 апреля 1819 года Байрон писал Терезе из Венеции:

«Моя самая дорогая, твое драгоценное письмо прибыло сегодня и в первый же момент одарило меня ощущением счастья, впервые после твоего отъезда. Мои чувства совершенно такие же, как твои, выраженные в твоем письме, но мне будет очень трудно ответить на твой язык, на твои сладкие слова, требующие ответа действиями, а не словами. Однако я льщу себе, полагая, что твое сердце сумеет подсказать тебе, что именно и как много хочет высказать тебе мое сердце. Наверное, если бы я любил тебя меньше, мне не было бы так трудно выразить мои мысли, но теперь я должен преодолевать непереносимое страдание, высказываясь на чужом мне языке. Прости мне мои ошибки, мой варварский стиль. Ты моя единственная и последняя любовь, услада моей жизни, ты – моя единственная надежда, ты,

Когда любовь не является господином сердца, когда все не уступает места любви, когда не все приносится в жертву любви, тогда это не любовь, а дружба, но не любовь.

Ты клялась быть правдивой со мной, а я не буду приносить тебе клятвы; посмотрим, кто из нас окажется более верным. Помни об этом, когда придет время и ты не будешь чувствовать что-либо ко мне, тебе не придется сталкиваться с моими настояниями – я буду страдать, это правда, но молча.

Я слишком хорошо знаю, что представляет собой сердце мужчины, но отчасти и сердце женщины. Я знаю, что чувства не поддаются нашему контролю, но они являются самыми прекрасными и самыми хрупкими в нашей жизни. Поэтому, когда ты почувствуешь к другому те чувства, которые испытываешь ко мне, скажи мне честно – я не буду надоедать тебе – я больше не увижу тебя – я буду завидовать счастью моего соперника, но не буду тебя больше беспокоить. Это я тебе обещаю. Ты иногда говорила мне, что я твоя первая настоящая любовь, – а я заверяю тебя, что ты будешь моей последней страстью. Я могу надеяться, что не влюблюсь больше, теперь, когда мне все стало безразлично. До того как я узнал тебя – я испытывал интерес ко многим женщинам, но никогда только к одной. Теперь я люблю тебя и во всем мире нет для меня другой женщины.

Ты говоришь о слезах и о нашем несчастье, мое горе скрыто в глубине меня, я не плачу. Ты сжимаешь в своих руках нечто похожее, что не имеет столь высокой цены, но я держу тебя в моем сердце, ты стала частью моей жизни, моей души, и если есть другая жизнь после этой, ты и там будешь принадлежать мне – если не будет тебя, зачем нужен Рай? Не больше, чем небеса без тебя. Я предпочитаю Ад, каким изобразил его Великий Человек, похороненный в твоем городе, лишь бы ты была со мной, как Франческа была со своим возлюбленным.

Мое сладкое сокровище – я весь дрожу, когда пишу эти слова, как трепещу, видя тебя, – со сладким сердцебиением. У меня тысячи слов, которые я хочу сказать тебе, но я не знаю, как их выразить, тысячи поцелуев, чтобы послать их тебе – и увы, так много вздохов! Люби меня – не так, как я люблю тебя, – ибо это сделает тебя несчастной, люби меня не так, как я того заслуживаю, потому что это будет слишком мало, – а так, как диктует тебе твое сердце. Не сомневайся во мне – я всегда буду твоим самым нежным возлюбленным.

Байрон.

Венеция, 22 апреля 1819 года.

P. S. Насколько это письмо счастливее меня – пройдет несколько дней, и оно будет в твоих руках, а может быть, ты даже прижмешь его к своим губам. С этой надеждой я целую его перед тем, как отправить. До свиданья, душа моя».

«Апрель 23, 4 часа.

Только что пришло два письма от тебя! Нерегулярность почты приносит большие волнения нам обоим. Моя любовь, не теряй веры в меня. Когда ты не будешь получать известий от меня, знай, что я скорее умер, чем оказался неверным или неблагодарным. Я скоро отвечу на твое драгоценное письмо. Почта сейчас уходит, целую тебя десять тысяч раз».

На письме приписка рукой Байрона:

«28 апреля 1820 года.

Перечитал это письмо в Равенне через год исключительных событий».

Уже через два дня, 25 апреля, в Равенну уходит новое письмо.

«Моя любовь, я надеюсь, ты получила мое письмо от 22-го, отправленное по адресу в Равенне, который ты дала мне, покидая Венецию. Ты бранишь меня за то, что я не пишу тебе в сельскую местность, но как я мог? Мое сладкое сокровище, ты не дала мне никакого другого адреса, кроме адреса в Равенне. Если бы ты знала, сколь велика моя любовь к тебе, ты не поверила бы ни на одну секунду, что я могу забыть тебя. Ты должна была бы лучше узнать меня – возможно, однажды ты поймешь, что хотя я не заслуживаю тебя – я действительно люблю тебя.

Ты хочешь знать, с кем я встречаюсь с удовольствием с тех пор, как ты уехала, кто заставляет меня трепетать, что не ты одна способна вызывать у меня подобные чувства. Я скажу тебе – это старый привратник, которого наняла Фанни, чтобы он приносил твои письма, когда ты была еще в Венеции, который и теперь доставляет их мне, такие мне дорогие, как когда они несли надежду увидеть тебя в обычное время. Моя Тереза, где ты? Здесь все напоминает мне о тебе – все то же, но тебя здесь нет, а я все еще здесь. При разлуке тот, кто уезжает, страдает меньше, чем тот, кто остается. Разнообразие путешествия, возможно, даже расставание отвлекают мысли и облегчают сердце. А тот, кто остался, окружен все той же обстановкой – завтра все то же, что было вчера. Это заставляет его забыть, что настанет завтра… В салонах я вижу те же лица, слышу те же голоса, но я не смотрю на софу, где не увижу тебя, а вместо тебя буду лицезреть какую-нибудь старуху. Я слышу без всяких эмоций, как открывается дверь, в которую ты входила. Я не буду говорить о более дорогих местах, где мы бывали вместе, особенно самые священные для нашей любви.

Мое сокровище, моя жизнь стала монотонной и скучной – ни книг, ни музыки, ни лошадей (они редкость в Венеции, но ты знаешь, что мои лошади в Лидо), ни собак, никаких развлечений, общество женщин не привлекает меня, я уже не говорю об обществе мужчин, потому что я их всегда презирал. В течение ряда лет я систематически старался избегать сильных страстей, поскольку слишком много страдал от тирании любви. Никогда не

Ты не должна будить мое сердце – ибо (во всяком случае в моей стране) моя любовь была фатальной для тех, кого я любил. Но эти воспоминания приходят слишком поздно. Ты была и вечно будешь моей – и что бы ни случилось, я есть и буду целиком твоим. Я целую тысячу и тысячу раз, но…

Какая польза для тебя, мое сердце, быть любимой?

Что хорошего для меня иметь такую драгоценную возлюбленную?

Почему жестокая судьба разлучила тех, кого любовь соединила?

Люби меня – как всегда, твой нежный и верный Б.».

Тем временем Тереза после недолгого пребывания еще в одном поместье, приобретенном ее мужем около Помпозы, приехала в Равенну. Однако, как она говорила, сильные переживания последних нескольких недель, депрессия, вызванная разлукой и тяготами путешествия, настолько подействовали на нее, что за время пути с ней несколько раз случались обмороки, а приехав домой, она немедленно слегла в постель и, к ужасу друзей и родственников, заболела какой-то таинственной, неизвестной болезнью – кашляла. Когда к ней вернулось сознание, она говорила о «мелодичных звуках, неизвестных сладких запахах».

Более прозаическое объяснение заключалось в том, что у нее произошел выкидыш, о чем она сообщила Фанни и Байрону. Это становится ясным из письма Байрона Киннерту от 15 мая: «Я намеревался завтра уехать из Венеции в Равенну, но у мадам был выкидыш и ее выздоровление затягивается на более длительное время, чем предполагалось».

В следующем письме Байрон добавлял: «Я не могу утверждать, что не был невольным виновником ее беременности, но совершенно ясно, что я не являюсь отцом ребенка, потому что ему было три месяца, то есть до начала нашей связи, а является ли граф отцом ребенка, я сказать не могу, вероятно, мог им быть».

3 мая Байрон пишет Фанни Сильверстини:

«…Умоляю, напишите и заверьте, что я не отказался от моего обещания, ни от своего долга, что я люблю ее больше, гораздо больше, чем свою жизнь. Наверное, ваше письмо будет более счастливым – я вкладываю в конверт третье письмо, которое вы можете послать по тому же адресу. Окажите мне огромную услугу и зайдите ко мне в четыре часа на минутку. Я не знаю, что говорить – или думать, – письмо Терезы было от 16-го.

Простите меня за все беспокойства, которые я создаю Вам. Всегда ваш».

Одновременно Байрон пишет Терезе:

«Ты одна нужна мне. Если бы я только мог видеть тебя несколько минут каждый день, я мог бы проводить остальную часть дня с твоим образом; если бы была хоть одна минута, когда я не думал бы о тебе, я бы считал себя неверным. Наша любовь и мои мысли будут моими единственными компаньонами, книги и лошади моими единственными развлечениями, не считая короткой поездки в Римини, чтобы выполнить обещание, данное три года назад в Англии одному другу, что если я увижу этот город, я пошлю ему описание мест, связанных с историей Франчески (если таковые сохранились), помимо того что можно найти у Данте. Эта история трагической любви, которая всегда интересовала меня, теперь интересует вдвойне, поскольку затрагивает мое сердце.

Я жажду обнять тебя и предоставить все остальное судьбе, которая не может быть жестокой, поскольку она оставляет мне твою любовь. Я целую тебя от всей души – тысячу и тысячу раз – остаюсь твоим вечным возлюбленным».

В то же время Байрон начинал испытывать некоторое беспокойство. Он писал Киннерту: «Она самая странная женщина из всех, что я встречал». Иногда Байрону мнилось, что он получил новую Каролину Лэм. «Тереза, – писал он, – гораздо красивее и не такая неистовая. Но у нее такая же горячая голова, такое же аристократическое пренебрежение к общественному мнению».

Друзья Байрона умоляли его быть осторожнее. Дамы Венеции, говорила Тереза, с ума сходят от зависти и рассказывают британскому генеральному консулу Хоппнеру, другу Байрона, мрачные байки о ней и о ее супруге, упирая на его ревнивый характер и склонность к насилию.

Байрон и сам понимал, что, собираясь в Равенну с намерением продолжить любовную связь с женой графа Гвиччиоли, он идет на большой риск. Граф Гвиччиоли пользовался весьма дурной репутацией, о нем говорили, что он человек безжалостный, по его приказу были убиты два человека. Между прочим, Равенна славилась не только ревнивыми мужьями, но и ревнивыми женами, которые не останавливались перед убийством неверного любовника.

Тем не менее Байрон решил ехать в Равенну. Предлогом для его посещения Равенны было желание посетить памятные места, связанные с Данте и Боккаччо, и полюбоваться знаменитыми византийскими витражами. Более того, Байрон допускал, что продолжение и развитие романа с Терезой может поставить его перед необходимостью принимать весьма жесткое решение. Он писал Терезе: «Если возникнут неприятности, будет только один выход – уехать вместе. Для этого нужна большая любовь и некоторое мужество. Хватит ли у тебя и того и другого?»

Дворец Теодориха. Мозаика из собора Сан Аполлинаре Нуово в Равенне

У Терезы на этот счет были другие планы. Она хотела определить Байрона на роль кавалера-сервенте – молодого человека, открыто сопровождающего повсюду молодую замужнюю женщину с согласия ее мужа, – таков старинный итальянский обычай. Тереза боялась, что если она сбежит с Байроном, то он недолго останется при ней.

Самое любопытное, что в ожидании поездки в Равенну к Терезе Байрон успел завести мимолетный роман с восемнадцатилетней венецианской аристократкой Анжеликой. Отправляясь к ней ночью на свидание, Байрон свалился в Большой Канал. В письме Меррею он рассказывал: «Отправляясь полтора часа назад на свидание с девушкой-венецианкой, я свалился в Большой Канал… моя нога поскользнулась, когда я хотел шагнуть в гондолу (благодаря проклятым скользким ступеням их дворцов), и я оказался в воде, как карп, с меня текла вода, когда я добрался до моей морской нимфы».

Через два дня после этого инцидента, 20 мая, Байрон писал Терезе:

«Я жду от тебя инструкций, должен я ехать или нет. Я помню,

Твои инструкции, моя Тереза, несколько путаные: наша первая встреча не должна происходить в театре или при „хозяйке постоялого двора“, о которой ты пишешь так много хорошего! Послушай, любовь моя, если она такая, как ты о ней пишешь, мне придется заниматься с ней любовью. Да или нет? Если я это сделаю, она будет иметь право шпионить за нами, а если нет, она будет шпионить из злости, ибо женщины такого сорта никогда не прощают, когда ими пренебрегают».

Наконец Байрон выехал из Венеции и утром 10 июня прибыл в Равенну. Его большой экипаж, в котором помещались коллекция оружия, кровать, запас книг, многочисленный фарфор, белье и многочисленные мелочи, застучал колесами по предместью Равенны Порта Сиси. Случилось так, что день оказался неподходящим – это был день церковного праздника Корпус Домини, и узкие улицы, затененные большими полотнами, которые придавали им облик крытых галерей, были закрыты для проезда, поскольку готовились к процессии на соборную площадь. Тротуары были усыпаны цветами, украшены зеркалами в золоченых рамах, картинами на библейские сюжеты и портретами предков, так что весь город выглядел огромной гостиной.

Экипаж Байрона оказался среди шумной, веселящейся толпы, его взгляд упал на очень красивую девушку, и он спросил ее, как проехать к постоялому двору. Она показала, а так как Равенна маленький город и все друг друга знают, девушка оказалась подругой Терезы и тут же побежала в Палаццо Гвиччиоли рассказать Терезе о приезжем незнакомце. «Никогда, – восклицала она, – я не встречала мужчину такой красоты!» Графиня Тереза сказала ей, что это может быть только лорд Байрон.

Байрон привез с собой в Равенну рекомендательные письма к графу Джузеппе Альборгетти, генеральному секретарю провинции, который весьма приветливо встретил его и пригласил в театр в свою ложу. При этом он спросил Байрона, если ли у него знакомые в Равенне.

Джузеппе Альборгетти. Гравюра XIX в.

«Да, – ответил Байрон, – я очень дружен с графом и графиней Гвиччиоли.

– Увы, – отозвался Альборгетти, – вы не сможете увидеть молодую даму, ибо, как говорят, она на пороге смерти».

Услышав эту страшную новость, свалившуюся на него столь неожиданно, Байрон совсем потерял голову и контроль над собой и сказал, что если леди умрет, он надеется, что не переживет ее.

Впечатление, которое произвели эти слова, можно с трудом представить. «Граф Альборгетти, – вспоминала впоследствии Тереза Гвиччиоли, – который до этой минуты был уверен, что лорда Байрона привлекли в Равенну литературные интересы – могила Данте, византийская мозаика, памятные места, связанные с Боккаччо, при этом заявлении широко раскрыл глаза». На счастье Байрона, продолжала Тереза, граф Гвиччиоли, который как всегда был в театре, увидел Байрона в ложе графа Альборгетти и зашел туда. Он успокоил Байрона, заверив его, что Терезе лучше. Более того, не подозревая о любовной связи Байрона со своей женой, пригласил Байрона в свое поместье погостить.

Байрону не оставалось ничего другого, как ожидать выздоровления Терезы. Он коротал свои дни в маленьком и совсем не комфортабельном постоялом дворе на Виа ди Порта Сиси, лучшего постоялого двора, какой могла предоставить ему Равенна.

К Терезе Байрон попал только на второй день после своего приезда. За ним любезно заехал граф Гвиччиоли, привез в свой дворец и сам проводил поэта в спальню Терезы. Она лежала бледная, с лихорадочным румянцем на щеках. Поговорить любовникам, конечно, не удалось – Тереза была окружена плотным кольцом родственников. «Он вернулся домой, – вспоминала впоследствии Тереза, – в страшно подавленном состоянии».

Начиная со следующего дня Байрон навещал Терезу не менее двух раз в день. Все эти свидания происходили в присутствии ее родственников. По ночам Байрон, обливаясь слезами, писал ей длинные письма, полные тревоги за их неясное будущее, жалости к самому себе, недовольства жизнью. Так он писал Терезе: «Я иностранец в Италии и еще более иностранец в Равенне. Я так боюсь скомпрометировать тебя».

Байрона донельзя смущало и поведение графа Гвиччиоли. Муж Терезы был подчеркнуто вежлив с ним, и Байрон не мог понять, что скрывается за его полуиронической вежливостью. «Я не могу понять, – писал Байрон Хоппнеру, – он часто навещает меня и вывозит на прогулки в своем экипаже, запряженном шестеркой лошадей. Похоже, что им полностью командует его жена. Как и мной». Заканчивалось письмо словами: «Мой приезд-отъезд – все на свете зависит от нее».

Разволновала Байрона и история с аббатом Перелли, который помогал любовникам пересылать друг другу письма. Дядя Терезы неожиданно уехал в деревню и взял с собой священника.

О тревоге, охватившей Байрона, свидетельствует его письмо Терезе от 14 июня:

«Возможно, моя любовь, я ошибаюсь, но эта неожиданная поездка в деревню твоего дяди и Перелли заставила меня бояться, что нас предали и что Перелли увезли в деревню, чтобы прервать нашу переписку. Страсть заставляет меня бояться всего и всех. Если я потеряю тебя, что станется со мной? Была ли эта поездка запланирована до моего приезда или нет? Если нет, то возникают сильные подозрения. В любом случае, как мы будем пересылать наши письма? Как я смогу переправить тебе это письмо без риска разоблачения, что грозит неприятностями тебе, а для меня будет роковым. Если ты потеряешь меня, ты мало что потеряешь – а я не переживу разлуки с тобой».

Наконец 6 июня под вечер Тереза, опираясь на руку Байрона, спустилась по парадной лестнице дворца Гвиччиоли, они сели в закрытый экипаж. Впервые с апреля месяца они могли поговорить по душам. Идиллия возродилась, Байрону даже стала нравиться Равенна, теперь когда уже не было необходимости притворяться, что его интересуют памятники старины.

Их любимым времяпровождением были прогулки верхом. Байрон полюбил леса вокруг Равенны, где можно было скакать как тебе угодно. Тереза тоже увлекалась верховой ездой и скакала сломя голову, наслаждаясь встречным ветром, не жалея свою шляпу с высокой тульей и небесно-голубого цвета

Тереза вспоминала об этих прогулках во время отдыха «в глубокой тени леса… под пахнущими смолой соснами… вдыхая запах чабреца».

Они самозабвенно предавались занятиям любовью, где только это было возможно.

Тереза любила романтические одежды, тем самым способствуя представлению о себе как о женщине таинственной, загадочной. Этим она отчасти и держала Байрона.

Как раз тогда некая Гертруда обратила на себя внимание Байрона. Тереза устроила так, что соперница вынуждена была уехать. А Тереза принялась флиртовать с мужчинами, разжигая ревность Байрона.

Следует сказать, что Тереза была единственной женщиной, которая заставила Байрона ревновать. В это лето ее свежесть, жизнелюбие и обаяние очень сильно возбуждали сексуальные желания Байрона. Она была достаточна умна, чтобы демонстрировать свою власть над ним. Так, она поощряла одного рьяного поклонника, который не выходил из ее ложи в театре. Байрон в конце концов возмутился и потребовал объяснений. Он был в таком возбужденном состоянии, что не воспринимал музыку. Тереза довела Байрона до того, что он послал ей гневную записку: «У меня нет сил переносить каждый день новую пытку… прощай навсегда», добавив жалобные слова: «Середина ночи. Мое время для сна, до того как я узнал тебя».

Эта трагикомедия, разыгрываемая в итальянских мизансценах, в сосновых лесах и старинных дворцах, обладала очарованием моцартовских опер, с которыми у нее было много общего. Трудно было представить себе более подходящую героиню, чем Тереза, с ее густыми кольцами рыжих волос, спадающих на великолепно вылепленные плечи. У нее были темно-синие глаза и совершенные зубы. Байрон поддразнивал Терезу насчет ее коротких крестьянских ног, но этот недостаток скрывался длинными до пола платьями.

Романтический транс, в котором пребывали Тереза и Байрон, отделил их от всего остального мира, и это не могло длиться долго. Они оба забывали об осторожности, хотя Тереза записала: «В театре или в салоне… ничто не имело значения, пока они дышали одним и тем же воздухом». Свидетель всего происходившего писал, словно предчувствуя: «Любовь милорда становилась все более острой и все более заметной в маленьком городке. Время, выбираемое для его визитов… совпадало с отъездами графа по делам или с его сиестой, когда его жена нежилась, отдыхая». Граф Гвиччиоли получил анонимное письмо о своей жене, а посыльные мальчишки распевали вульгарную песенку о ставших знаменитыми любовниках.

Брат Терезы Пьетро, живший в Риме и не встречавшийся с Байроном, в тревоге писал сестре, что человек, которого она описывает «как ангела», пользуется самой дурной репутацией и вероятно был пиратом. Тереза вызывающе отвечала: «Почему я не могу любить такого друга?» – и продолжала с непоколебимой верой в законы, диктуемые сердцем: «Любя Байрона так, как я люблю его, я не думаю, что нарушаю священные законы Господа Бога». Тереза вопрошала, почему она должна бросить Байрона: «Неужели только потому, что скажет свет? Но этот свет… я знаю, чего он стоит; я познала его тщеславие, несправедливость и неспособность заполнить сердце и душу».

Был вечер, вспоминала Тереза, они возвращались домой через лес, пролегавший между Равенной и морем, любовались отражением заходящего солнца на тихой воде прудов под соснами. Она спросила Байрона, почему он написал стихотворение о Торквато Тассо и не писал о величайшем поэте Италии Данте.

«Твои пожелания закон для меня», – ответил Байрон и на следующий день начал сочинять знаменитое «Пророчество Данте».

Данте Алигьери. Художник С. Ботичелли

В своих письмах к Терезе Байрон продолжал писать о своей любви, приоткрывая сокровенные струны своего сердца. Так, 16 июня он писал: «Все зависит от тебя – моя жизнь, моя честь, моя любовь. Люби меня – мои чувства к тебе заслуживают ответа – я так много страдал от любви, что в последние три года старался избегать сильных страстей, – но тщетно, как ты теперь видишь. Любовь к тебе для меня – это переход через Рубикон, который окончательно решил мою судьбу».

Меланхолические нотки все больше начинают чувствоваться в письмах Байрона. Такая огромная любовь, как любовь Байрона к Терезе, оказывается неразрывно связанной с трагическим предощущением жизненной катастрофы. В сохранившемся отрывке одного письма есть такие слова: «Но я люблю тебя – и после того, как я был человеком, известным своей независимостью и остротой ума… к несчастью, я утратил свои крылья».

Байрон ощущал, как под натиском уходящих лет тают его физические силы. Он пишет Вэбстеру: «В тридцать лет я уже не вижу ничего впереди… Мои волосы наполовину поседели, а нога, которая подвертывается, делает это все чаще. Волосы еще не все выпали, продолжают выпадать. Зубы сохранились просто из вежливости».

В июле у Терезы началось обострение ее болезни, кашель и лихорадка усилились. Его письма к английским друзьям полны тревоги. Меррею он пишет: «Я вижу мою донну каждый день в определенные (и неопределенные) часы, но я очень озабочен состоянием ее здоровья, весьма неустойчивым. Если я потеряю ее, я потеряю существо, которое так рискует ради меня и которое я так люблю, – но я не должен думать, что это может случиться. Я не представляю себе, что я буду делать, если она умрет, я вышибу себе мозги, вот что я сделаю».

Байрон был убежден, что врачи Равенны не могут помочь Терезе, и он уговаривал графа Гвиччиоли позволить ему вызвать его собственного врача из Венеции, профессора Агленетти.

Александру Скотту Байрон писал: «Я снова послал в Венецию за доктором Агленетти – графиня Гвиччиоли серьезно больна, ее состояние грозит перерасти в чахотку – мне трудно выразить насколько это тревожит меня… Если вы можете убедить Агленетти приехать сюда, прошу вас сделать это – я написал графу Гвиччиоли и вложил в письмо длинное медицинское заключение о ее состоянии.

Хотя не может быть никаких сомнений на этот счет, все-таки вы можете сказать Агленетти, что я беру на себя расходы за трату его времени, беспокойство и все прочее. Для меня его приезд будет большим личным одолжением. Больше мне сказать нечего».

Профессор Агленетти откликнулся на просьбу Байрона и, получив разрешение губернатора Венеции, тут же выехал в Равенну. Он был знаменитым врачом и очень приятным человеком; не только врачом, но и поэтом, и ученым, человеком, который открыто заявлял, что не верит в медицину. Карманы его одежды всегда были оттопырены – набиты книгами, которые он в огромных количествах покупал в книжных магазинах Венеции. Рассказывали, что когда он должен был приехать к больному, в доме прятали все книги и снимали со стен гравюры, потому что доктор

Перед отъездом доктора Агленетти из Равенны они с Байроном устроили трогательную церемонию – одевшись в свои лучшие костюмы, они в экипаже Байрона проехали к монументу Данте, к подножию которого Байрон возложил томик своих стихов.

Довольно скоро, благодаря ли лечению, прописанному доктором Агленетти, или каждодневным встречам со своим возлюбленным, Терезе стало лучше, и они с Байроном стали по вечерам выезжать в его экипаже в сосновую рощу.

Байрон писал Августе:

«Я пишу тебе из Равенны – я приехал сюда ради графини Гвиччиоли, женщины двадцати лет, которая около года назад вышла замуж за очень богатого старика шестидесяти лет. Прошедшую зиму я находился в связи с ней в соответствии с добрым старым итальянским обычаем, в мае у нее был выкидыш – она вызвала меня сюда – и я нахожусь здесь уже два месяца. Она прелестна – большая кокетка – очень тщеславна – обожает притворяться – достаточно умна – абсолютно беспринципна – обладает богатым воображением и страстна. Она задалась целью вытащить меня из Венеции и добилась в этом успеха, сделав себя предметом всеобщих разговоров, что серьезно способствовало ее выздоровлению».

Близкие Терезы продолжали волноваться. Ее брат Пьетро Гамба писал ей из Рима:

«Значит, это правда, дорогая сестра, что молодой английский лорд и поэт по имени Байрон пробрался в твой дом. То, что я слышал о нем в аристократических и литературных кругах Рима, в которых я бываю довольно часто, заставляет меня волноваться за последствия, которые эти отношения могут иметь для тебя. Ты так молода, твое знание жизни столь ограничено, а его привлекательность, как все говорят, настолько велика, она гораздо сильнее, чем у большинства мужчин, что я волнуюсь за твой покой. Твое сердце такое чистое, душа полна благородства, а при твоем интеллектуальном образовании с поэтическими идеалами ты вполне можешь видеть в нем Петрарку, а себя в роли Лауры.

Я чувствую себя так, словно заглядываю в твое сердце, моя дорогая маленькая сестра, но как твой брат я хочу быть твоим защитником, хочу показать тебе подводные рифы, окружающие твой очаровательный дворец. Ты должна знать, что этот человек, которого ты описываешь в последнем письме как ангела на Земле, является мужем молодой женщины, невинной и привлекательной как и ты. Не удовлетворяясь тем, что он бросил ее, чтобы вести беспорядочную жизнь, он запер ее в замке, о котором ходит множество темных и таинственных историй. Говорят даже, что, невзирая на высокое звание, он во время путешествия на Восток был пиратом.

Мне кажется, моя дорогая сестра, что прежде чем устанавливать интимную связь со столь странным человеком с такой сомнительной репутацией, ты должна хорошо подумать – вот об этом я прошу тебя, это необходимо, учитывая твое общественное положение и твою красоту».

Тереза впоследствии вспоминала, как огорчило ее письмо брата. Она не могла себе представить, что есть в мире кто-то, а тем более ее брат, у кого такие мысли о ее благородном друге.

«Ей было нетрудно, – замечала она, – спросить Байрона, что здесь правда, но она чувствовала, что это будет оскорбительно».

Она скрыла от всех письмо брата и написала ему ответ. Она напоминала Пьетро, что обязана своим выздоровлением после Господа Бога Байрону, который приехал в Равенну, когда она умирала, «как ангел, посланный с неба, чтобы спасти меня». И далее она раскрывала свою душу, живописала свои чувства и переживания.

«Почему я должна, – писала она, – не любить такого друга? Чувства, которые я испытываю к нему, сильнее всех доводов и, любя лорда Байрона так, как я люблю его, я не думаю, что я нарушаю законы Бога. Ты требуешь от меня, чтобы я порвала эту дружбу, но почему? Из-за графа? Но ведь это по его желанию Байрон находится здесь. Или потому, что ты боишься, что скажут в свете? Но этот свет, с которым я едва познакомилась, я уже оповестила. Или это страх, что свет найдет возможность осуществить свои угрозы? Но мне кажется, судя по тому немногому, что я видела, ему не нужно для этого никакого повода. А что свет даст мне взамен, чем возместит жертву, которую я должна принести: руку друга, защищающую меня, его высокий интеллект, его великую душу, которая будет освещать мою жизнь, показывая мне правильный путь? Ты просишь меня ради моего покоя, моего счастья? Но где я обрету счастье без него? Мне кажется, что если я никогда больше не увижу его, на небе для меня не будет больше солнца».

В начале августа граф Гвиччиоли увез свою жену в Болонью. До сих пор он вел себя как покорный муж, неизменно вежливый, но явно выжидающий.

Байрон писал Терезе, напоминая ей о сладостных минутах недавнего прошлого: «Подумай, любовь моя, о тех моментах – прекрасных, опасных, но счастливых – не только в наслаждении… Зал! Эти комнаты! Открытые двери! Сколько препятствий!.. Это был подлинный триумф любви!»

Граф Гвиччиоли усердно ухаживал за Байроном. Англия была тогда самой богатой страной в Европе, а Байрон воплощал собой богатство, положение и политическое влияние. Граф Гвиччиоли был опытен в извивах итальянской политики и хотел использовать явную страсть, которую Байрон испытывал к его жене, чтобы просить его помочь в назначении его вице-консулом в Равенне, обеспечивая себе таким образом защиту в случае беспорядков. Но хотя Байрон написал Меррею насчет этого назначения, оно так и не состоялось.

Тереза вообще-то оправилась от своей болезни со времени выкидыша, но ежедневная скачка через леса и эмоциональная напряженность любовной связи усилили ее тенденцию к чахотке, которая уже унесла нескольких членов ее семьи. Вдобавок у нее наблюдались некоторые тревожные симптомы по части гинекологии, которые вместе с постоянным кашлем дали любовникам повод для поездки в Венецию для консультаций, по совету Байрона и с согласия ее мужа, с доктором Агленетти. Надо полагать, не было совпадением, что перед тем, как Байрон и Тереза с разрешения графа Гвиччиоли отправились в Венецию, граф одолжил у Байрона несколько тысяч франков.

Это путешествие стало апофеозом их любви. Тереза растянула поездку на несколько недель. По дороге они заехали поклониться могиле Петрарки. Все это происходило под небом позднего лета, которое Тереза назвала «состоящим из сапфира и опала».

Байрон и Тереза уже оказались мишенями для сплетен в Венеции, где их ожидал граф Гвиччиоли, чтобы устроить им жилье. Но в Венеции

Вилла Фоскари в Ла Мира. Современный вид

Из благословенного очарования палаццо Фоскари в Ла Мира Тереза снова написала своему мужу, неосмотрительно упомянув о своем здоровье мимоходом, одной фразой, а все письмо было полно безграничным и восторженным восхищением Байроном. Она заверяла графа, что ей совсем не скучно, поскольку Байрон снабдил ее множеством книг, кроме того, здесь есть пианино, на котором она играет, а самое главное – «она имеет его общество, которое для нее более драгоценно, чем все остальное».

Этих выражений безудержного счастья оказалось слишком много для графа Гвиччиоли. Он не столько ревновал Байрона, как его тревожила восторженность жены. Байрона несколько беспокоила сдержанность графа в ответ на его вежливые обращения. «В твоем последнем письме, – упрекала мужа Тереза, – нет ни одного доброго слова в адрес Байрона».

Отец Терезы граф Руджиеро Гамба, встревоженный тем, что его дочь откровенно живет с Байроном под одной крышей без всякого женского сопровождения, инструктировал своего зятя, который, кстати сказать, был всего на несколько лет моложе тестя, немедленно забрать жену, так как сложившаяся ситуация ее компрометирует. Граф оказался в затруднительном положении – с одной стороны, он просил Байрона выхлопотать для него должность британского вице-консула в Равенне и брал у него взаймы немалые суммы денег, с другой стороны – требование тестя. Он ограничился тем, что написал Терезе недовольное письмо. Тереза ответила ему далеко не смиренно: «Что я должна делать? Мне нужен человек, друг, такой, как Байрон, который развлекал бы меня», и она теряет контроль над тем, что пишет: «Я теперь сравниваю всех людей с ним – единственным мужчиной, с которым я могу жить».

Но при Байроне она всегда старалась казаться непостижимой, романтической женщиной, она это поняла из его рассказов. «Это необходимо женщине, – писала она впоследствии, – выступать как некое неземное существо», это необходимо такому мужчине, как Байрон. Она старалась не есть в его присутствии, поскольку знала, как раздражал Байрона неумеренный аппетит Аннабеллы, не надоедала ему своим присутствием.

Не желая осквернить их идеальную любовь, Тереза упорно отказывалась принимать от Байрона какие-либо подарки. В Ла Мира он предложил ей брошь, и она, мастерица романтических жестов, вернула ее Байрону, вложив в нее прядь своих волос, а он повесил эту брошь на цепочке себе на шею.

В то время она почти не знала английского языка, они с Байроном объяснялись на итальянском, тем не менее их любовь была такова, что они могли смеяться вместе, когда Тереза напоминала ему Августу, а он применял в письмах к ней систему крестиков, которую употребляли они с Августой. «Существует несколько крестиков, более священных для нее, чем эти», – писал он. Это был самый большой комплимент, который он мог адресовать женщине, и это помогало укреплять их отношения.

Верная Фанни Сильверстини предупреждала Терезу, что муж следит за ней и что их любовная идиллия вскоре оборвется.

Именно в Ла Мира под влиянием Терезы Байрон написал «Пророчество Данте», которое она собственноручно переписала.

К ним приехала погостить маленькая Аллегра, дочь Клер Клермон. Тереза сразу же привязалась к девочке и уделяла ей много внимания. Но никто и ничто не могло заменить ей общения с Байроном, с которым она могла сидеть и разговаривать часами. Во время этих бесед Терезе удалось вытянуть из Байрона его версию женитьбы на Аннабелле, историю его любви к Августе, суть его неприятия английского правопорядка.

Тереза отнюдь не считала любовь Байрона к Августе чем-то противоестественным и трогательно хранила письма Августы к Байрону, перевязанные шелковой лентой.

Испытывая давление со стороны отца, Тереза обдумывала свое возвращение в Равенну к мужу. Граф Гвиччиоли, по всей видимости, не очень торопился заполучить жену обратно под свой кров и предложил, чтобы Тереза одолжила у Байрона еще раз большую сумму денег. Байрон же говорил своим друзьям, что он не только оставит себе эти деньги, но и удержит Терезу. Но в конце концов граф прислал приказание жене вернуться к нему «со всем своим бельем». Тереза и Байрон вновь готовились к разлуке.

Граф Гвиччиоли изложил на бумаге свои условия возвращения Терезы под мужнин кров. Этими условиями он надеялся усмирить бунтующую жену. Даже по меркам того времени, когда жена считалась имуществом мужа, условия графа были крайне жестокими. Тереза должна была отказаться от всех женских развлечений, таких, как покупки платьев, например, и посвятить себя исключительно домашним делам. Ей отводилось строго определенное время на беседы и музыку, она могла принимать строго ограниченное число посетителей и ей категорически запрещались какие-либо путешествия. Последнее условие было вызвано тем, что кашель у Терезы все не проходил, и она настаивала на поездке на итальянские озера в сопровождении Байрона.

Разъяренная Тереза отказалась подписывать такой документ и послала графу свой вариант соглашения. Она настаивала на своем праве иметь собственных лошадей, принимать тех посетителей, каких она хочет, и с издевкой требовала «права дергать осла за хвост». Правда, она соглашалась ежедневно читать вслух своему мужу и выезжать с ним в свет.

Граф Гвиччиоли, пришедший в отчаяние от своего бессилия справиться с женой, неожиданно попросил вмешаться не кого-нибудь, а Байрона. Ему было трудно уговорить Терезу, ибо она была готова бежать с Байроном. Главным аргументом графа была судьба ее пяти незамужних сестер, для которых ее бегство означало бы изгнание из светского общества и утрату всяких шансов на замужество. Тереза приготовилась вернуться во дворец графа в Равенне и порвать отношения с Байроном. Ее переживания усугублялись тем, что Байрон подхватил лихорадку и она трогательно ухаживала за ним.

Тереза ежедневно писала ему, но Байрон неожиданно принял решение вернуться в Англию. Он намеревался взять с собой Аллегру, и Фанни предложила сопровождать девочку до Кале. Получив прощальное послание, Тереза разыграла великолепную драматическую сцену, сопровождаемую потоком слез, и в конце концов залегла в постель, харкая кровью. Тут уж граф признал свое поражение и предложил Байрону вернуться в Равенну.

Байрон тут же отказался от планов возвращения в Англию. Одному из друзей он написал: «Лучше быть с женщиной, которую любишь, даже под угрозой убийства, чем возвращаться в страну, которую я не

Послушный жене, граф Гвиччиоли предложил Байрону второй этаж своего палаццо, и Байрон со всем своим зверинцем, где были барсук, журавль, собаки и ослы, поселился там. Аллегрина, как называла девочку Тереза, тоже стала жить в этом дворце и каждый день выезжала кататься в экипаже вместе с Терезой, которую она называла «Маммина».

Портрет лорда Байрона. Неизвестный художник

Все казалось прекрасным, однако это мирное счастье подмывали опасные подземные течения. Игнасио Гвиччиоли, старший сын графа, писал впоследствии, что его отец в то время усиленно шпионил за любовниками. За их счастье должно было быть заплачено.

К этому времени граф уже вытянул из Байрона изрядную сумму денег и вскоре запросил еще. Будучи председателем Комитета директоров театра Равенны, граф пожелал пригласить в Равенну весьма дорогую певицу Джудитту Паста, и Байрон дал на это 200 фунтов стерлингов, но обнаружил, что граф хочет выглядеть единоличным покровителем знаменитой дивы.

В апреле граф Гвиччиоли предпринял «военные» действия. Байрону сообщили, что «его визиты, которые раньше были разрешены, теперь вызывают неудовольствие». Терезе граф стал угрожать разводом.

На счастье Терезы, ее бабушка была хорошо знакома с папой римским и обратилась к нему с просьбой разрешить легальный развод и умоляла главу римской католической церкви приказать графу Гвиччиоли предоставить Терезе содержание, соответствующее ее положению. Отец Терезы разъярился на своего зятя и, будучи уверен в его жестокости, стал убеждать кардинала-легата Рускони, что граф «пытался ради финансовой выгоды заставить его дочь стать проституткой, торговал ею и позорил». Потом он хотел вызвать своего зятя на дуэль.

В середине лета Байрон писал: «За последние триста лет в Болонье не было такого скандала». Действительно, вся Романья переживала по поводу слухов о драматическом треугольнике, образовавшемся в палаццо Гвиччиоли. Женщины вздыхали, умирали от зависти и восхваляли отважных любовников.

В середине июля папа римский удовлетворил просьбу о разводе, и Тереза с помощью своего отца и брата втайне упаковала свои вещи и уехала в загородный дом отца в Филетто, в то время как граф предавался сиесте. Проснувшись и обнаружив, что жена сбежала, граф тоже уехал, и Байрон остался в одиночестве, если не считать слуг и его зверинца.

Филетто находится неподалеку от Равенны, однако Байрон не мог видеться с Терезой наедине, ибо ее содержание от мужа 100 скудо в месяц зависело от ее поведения – граф Гамба и его сын Пьетро неусыпно наблюдали за Терезой.

В этот период Байрон стал как бы членом семьи Гамба и полюбил это семейство. Он опекал и развлекал младших сестер Терезы, самой младшей было два года, частенько называл графа Гамба папой. Юный Пьетро со своими идеями свободы и революции – то, что Байрон называл «могучей политикой», – был особенно привлекателен и в свою очередь обожал Байрона и преклонялся перед ним.

Байрон развлекался вместе с семейством Гамба, устраивались веселые пикники – однажды они все вместе наблюдали затмение солнца, – игры в шары, рыбная ловля под вечер на берегу реки. Тереза нашла для Байрона удобную виллу поблизости от их дома.

Тереза была как будто удовлетворена таким положением дел, но Байрон расстроил ее, послав ей сугубо реалистический французский роман, изображающий «несчастья, которые приносит неосвященная любовная связь». Это вызвало со стороны Терезы поток упреков, так как в романе явно просматривалась угрожающая похожесть с их любовной связью. Тереза написала Байрону длинное сердитое письмо, и Байрон каялся. «Твои огненно-рыжие волосы и голова под ними, – говорил он ей, – горячая лава». Тереза с удовольствием читала французские переводы произведений Байрона, которые он посылал ей. Она говорила, что эти стихи позволяют ей глубже заглянуть в его характер, чем его разговоры.

В конце октября граф Гвиччиоли, жаждавший вернуть деньги, которые он по распоряжению папы римского выплачивал на содержание Терезы, начал интриговать и угрожать Терезе заточить ее в монастырь. Когда настала зима, Тереза приехала в Равенну, где вернулась к роли личного секретаря Байрона и вдохновительницы его поэзии. Она прямо заявила ему, когда он работал над эпической трагедией, что без любовной линии поэма будет невыносимо скучной. И опять ее неутомимое стремление к романтическим ситуациям взяло верх над тяготением Байрона к сатире, и он начал писать поэму «Сарданапал». «В этот вечер, – писала Тереза, – возвышенная любовь Мирры победила».

Италия уже в течение некоторого времени находилась в состоянии политического бурления. На сцену вышли новые политические силы, ставящие своей целью свержение итальянской монархии и австрийского господства. Вдохновляемые образом святого одиннадцатого века, который отказался от богатства и положения в обществе ради жизни угольщика в лесу, они называли себя «Обществом угольщиков (карбонариев)». До властей дошли слухи, что Байрон только для вида интересуется графиней Гвиччиоли, а на самом деле его цель – политическая агитация в Романье, где граф Гамба и его сын Пьетро являются видными лидерами революционного движения. В течение некоторого времени Байрон подвергался усиленной слежке, отец и брат Терезы тоже находились под постоянным наблюдением. У Байрона даже брелки на цепочке часов были на подозрении.

Вокруг бушевала революционная лихорадка, а Байрон по-прежнему писал стихи, и они с Терезой любили друг друга, хотя их жизнь в Романье регулярно тревожили заговоры, внезапные аресты, убийства и слежка. Тереза вдохновляла Байрона на романтические стихи, а он втайне выражал свои политические взгляды в дневнике. «Должна быть создана всеобщая республика», – писал он. А пока что заговор выродился в трагический фарс противостояния австрийским войскам, вдвое превышавшим численностью силы революционеров. 18 июля Пьетро Гамба и его отец были высланы из Равенны. Тереза и ее младшие сестры остались без всякой защиты.

Как только Тереза оказалась беззащитной, граф Гвиччиоли стал требовать, чтобы она вернулась к нему или отправилась в монастырь. А Терезу мучили страхи – она боялась, что если она расстанется сейчас с Байроном, то не увидит его уже никогда. Байрон с трудом уговорил ее уехать. Из Фаэнцы она написала Байрону взволнованное письмо о своем путешествии и послала ему символическую надушенную розу. Ему также удалось уговорить ее отказаться от дикой идеи заехать на день в Равенну, и Тереза отправилась к своему отцу и брату во Флоренцию. «Тереза написала мне так, как будто сошла с ума», – заметил Байрон.

Они не виделись до осени, когда Шелли и его

Постоянные жалобы Терезы раздражали Байрона, но он признавался в письме к Августе, что его чувства к Терезе переросли в супружескую привязанность.

Мэри Шелли совершила ошибку, какую часто совершают женщины-интеллектуалки в отношении женщин романтических. Она определила для себя Терезу как «хорошенькую девушку», а Тереза слегка побаивалась этой дамы, которая уже опубликовала несколько странных, совершенно не женских романов, самым известным из которых стал «Франкенштейн». Тереза всерьез задумывалась, будет ли Байрон любить ее еще больше, если она станет соревноваться с Мэри и станет ученой дамой. Но в конце концов она разумно решила, что это не ее стезя, и ограничилась тем, что продиктовала своему любовнику указания, которых он должен придерживаться, работая над «Дон Жуаном», хотя ранее она настаивала, чтобы он прекратил писать эту поэму, поскольку ей не нравился его цинизм. Она вновь настаивала на том, чтобы здесь было больше о любви, и Байрон последовал ее совету.

В течение зимы в Пизе вокруг Байрона и Шелли все расширялся круг английских литераторов. Тереза держалась от них вдали, оставаясь, как правило, в своих апартаментах и выезжая только вместе с Мэри Шелли.

Наступающий год оказался тяжелым. Тереза жила с Байроном в Лагорне, и слух об этом дошел до графа Гвиччиоли. Ее денежное содержание снова оказалось в опасности, потеря его грозила Терезе утратой ее независимости. А ведь на всем протяжении ее отношений с Байроном она отказывалась получать от него деньги или подарки. Ее семья была слишком бедной и было слишком много других членов семьи, которых нужно было поддерживать, чтобы помогать Терезе.

В конце сырой зимы пришло известие из монастыря, куда Тереза определила дочь Байрона Аллегру, что девочка тяжело больна. Сообщения о ее состоянии ожидали каждый день, но Байрон и Тереза, парализованные влажной жарой в Лагорне, так и не выбрались навестить Аллегру. Однако когда пришло горестное известие о смерти Аллегры, Тереза словно пробудилась ото сна и со всей своей энергией взялась за организацию похорон, а Байрон замкнулся в трагическом молчании.

Несмотря на явную симпатию папы римского к Терезе, он не мог игнорировать очевидные факты и в июле издал распоряжение, согласно которому «в целях убеждения непокорной молодой женщины» она была лишена денежного содержания от графа Гвиччиоли.

Над их домом в Пизе нависла тень трагедии. 13 июля взволнованная Мэри Шелли ночью прибежала к Байрону и Терезе – Шелли не вернулся домой. Через пять дней его тело выловили в морских волнах.

Политическая неразбериха, царившая в Италии, привела к тому, что графу Гамба и его сыну Пьетро было приказано покинуть Пизу. Тереза снова оказалась полностью на попечении Байрона. Большая группа политэмигрантов, высланных из Пизы, нашла убежище в Леричи, где граф Гамба и Пьетро ожидали Терезу. Настроение у них было подавленное. Тереза сопереживала несчастью Мэри Шелли, а вскоре ее постигло собственное горе – умерла ее сестра Каролина. Граф Гамба пытался убедить Терезу вернуться в Равенну, чтобы опекать младших сестер, оставшихся совершенно беззащитными. Кроме того, граф рассчитывал, что возвращение Терезы в Равенну может привести к тому, что граф Гвиччиоли вернет ей ее содержание, но Тереза категорически отказалась бросить Байрона.

Лорд Байрон – защитник свободы Греции. Гравюра XIX в.

А Байрон в это время планировал поездку в Грецию, где он хотел если не возглавить, то, во всяком случае, помочь освободительному движению греков, стремившихся сбросить ненавистное турецкое иго. При этом у Байрона не хватило мужества самому сообщить о своем решении Терезе, и он поручил эту миссию ее брату Пьетро, который собирался ехать в Грецию вместе с Байроном.

Услышав эту новость, Тереза пророчески воскликнула: «Я знаю, что мы никогда больше не увидим друг друга!», на что Байрон, подхватив ее драматический настрой, сказал ей, что она должна описать его жизнь в Италии. «Нельзя описывать жизнь живого человека!» – откликнулась Тереза.

Байрон покинул Терезу, уезжая в Грецию, в июле 1823 года, последние два часа он провел наедине с ней.

На следующий день Тереза и ее отец выехали из Пизы, надеясь пробраться в Романью. Терезе тогда был двадцать один год, и она знала, что одна ее жизнь кончилась. «Я чувствую себя так, словно я умираю», – записала она во время своего путешествия с отцом. На границе провинции их остановили, и графа Гамба выслали в Феррару. Тереза оказалась одна, без всяких средств к существованию, но не без друзей. Она отправилась к своему старому профессору Паоло Коста, который в юности учил ее философии и другим наукам. Ему самому пришлось уехать в изгнание из-за его либеральных взглядов. Поскольку ему запретили преподавать в университете Болоньи, он скромно зарабатывал себе на жизнь частными уроками. Среди его учеников, между прочим, был и Игнасио, старший сын графа Гвиччиоли, который был всего на четыре года моложе Терезы. Он унаследовал от отца страсть к театру и мечтал стать драматургом. Когда позднее он опубликовал историческую драму в стихах, то посвятил ее своей прелестной мачехе.

Прибытие лорда Байрона в Месолонгионе. Художник Т. Вризакис

Из Греции Байрон писал Терезе редко, ограничиваясь короткими приписками к письмам Пьетро. А Пьетро в своих письмах заверял сестру, что Байрон верен ей, но Тереза все равно ревновала своего любовника – гениального поэта и необыкновенного мужчину.

19 апреля 1824 года в греческом городке Миссолонгионе Джордж Гордон лорд Байрон скончался от лихорадки.

Брат Терезы Пьетро нашел в себе душевные силы сообщить скорбную весть друзьям Байрона, но написать сестре у него не поднималась рука, и он попросил британского консула в Анконе написать профессору Коста. Старый учитель побоялся за рассудок Терезы и сообщил о смерти Байрона графу Гвиччиоли с просьбой прислать к Терезе ее отца. Но граф послал к Терезе своего старшего сына Игнасио. Тереза приняла страшную весть с неожиданным спокойствием. Она уже раньше попрощалась с Байроном и знала, что он никогда уже больше к ней не вернется…

Лорд Байрон на смертном одре. Старинная гравюра

В следующем году Тереза по настоянию своей семьи согласилась вернуться к своему раскаявшемуся супругу. Но на самом деле хитроумный план графа Гвиччиоли заключался в том,

Сын графа Игнасио подтверждал, что ярость отца была вызвана не утратой жены, а необходимостью выплачивать ей содержание. Сам Игнасио уже пытался сбежать от тирана-отца. Он писал Терезе: «Теперь я понимаю, почему он погубил жизнь трех жен, почему у него нет ни одного друга, почему все его ненавидят». Тереза не испытывала ненависти к мужу, несмотря на его грубость. Она всегда писала ему письма, исполненные сочувствия к его одиночеству, желая ему, что для человека его склада характера было невозможно, смирения.

Когда у графа на глазах появилась катаракта, Тереза консультировалась с лучшими специалистами и вообще со всеми, кто мог бы ему помочь.

После смерти Байрона Тереза стала личностью интересной для любопытствующей публики. Она осознавала свою роль как женщины, которую Байрон любил столь продолжительное время, и гордилась этим.

Она была еще молода, и ее последующая жизнь в течение многих лет стала чередой романов с мужчинами, которые либо внешне, либо в духовном плане походили на поэта, ставшего для этой Франчески ее Паоло или Данте для Беатриче. Был один молодой человек, затронувший ее сердце, – Генри Эдвард Фокс, которого Байрон знал еще мальчиком. Он был мужчиной красивым, болезненно чувствительным, к тому же прихрамывал, но в нем не было бунтарского начала, как в Байроне.

После Фокса у Терезы было еще несколько любовников, но в них она всегда искала и не находила Байрона.

В 1832 году она совершила свое первое паломничество в Англию, посетила Ньюстедское аббатство, провела целый час у могилы Байрона в церкви Хакнелл Торкард. В Лондоне Тереза нанесла визит Августе Ли в Сент-Джеймсском дворце, и они проговорили несколько часов. Августа всегда интересовала Терезу, и в свое время Байрон с трудом уговорил ее не писать Августе проникновенные письма. Тереза ожидала увидеть «роковую женщину», а встретила малоприметную женщину, хотя Августа сохранила свое яркое очарование.

В 1847 году, когда Терезе было уже сорок пять лет, она вышла замуж за бездетного вдовца, одного из самых богатых людей Франции, известного политика маркиза де Буасси. Граф Гвиччиоли умер за семь лет до этого, отец Терезы умер год назад, но Тереза упорно отвергала брачные предложения этого поклонника. В конце концов она капитулировала и стала женой де Буасси. Он умер в 1866 году.

Тереза умерла в 1873 году в местечке Сетимелла, окруженная любовью своих соседей.

В историю она вошла как последняя любовь великого поэта лорда Байрона.

Примечания

Все стихи печатаются по: Джордж Гордон Байрон. Сочинения в трех томах. М.: Худож. лит., 1974.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге