Алексей Ракитин

Забытые страницы криминальной истории России. Книга 1

Забытые страницы криминальной истории России

Книга 1

Алексей Ракитин

ISBN 978-5-0070-1020-7 (т. 1)

ISBN 978-5-0070-1021-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

1844 год. Апокалипсис в Самаре

Окидывая взглядом историю еретических христианских учений и нетрадиционных религиозных культов, нельзя отделаться от мысли, что все они стараются привить своим адептам ощущение скорой и неотвратимой глобальной катастрофы. Их концепции в более или менее явной форме базируются на проповеди скорого конца света и призыва встречать неизбежный Апокалипсис разного рода организованными акциями. Уже на пороге XXI столетия подобные акции массового неповиновения устраивало украинское «Белое братство», а несколько ранее свой Апокалипсис газовой атакой в токийском метро отметила японская «Аум Сенрикё» [организация запрещена в России решением Верховного суда и решением Росфинмониторинга внесена в реестр террористов и экстремистов]. Можно сказать, что каждая современная тоталитарная секта имеет «свой Апокалипсис».

Между тем подобное изобилие «концов света» есть отнюдь не изобретение нашего суетного века. Разного рода страшные прогнозы и предсказания делались сектантами во все времена. Кому-то напророченный «конец света» давал богатую пищу страшным фантазиям и приводил к нервным срывам, другим же он предоставлял прекрасную возможность обогатиться. Надо сказать, что и в прежние столетия немало находилось проходимцев, умевших обернуть человеческое легковерие и наивность к собственной материальной выгоде.

В начале 1844 года многочисленная староверческая община города Самары пришла в заметное волнение. И было отчего! К великому удивлению сектантов их община неожиданно пополнилась новым священником, который много лет в тайне от остального мира проживал в секретных покоях купца Царицына. Священник именовал себя отцом Иеронимом. Он утверждал, что прежде был монахом в святых для староверов Иргизских скитах. После того, как в 1830 году скиты были уничтожены правительственными войсками, Иероним сумел скрыться от «государевой расправы» и на многие годы затворился в доме Царицына. Последний никому не рассказывал о том, что дал приют «святому человеку», так что члены общины даже не подозревали о существовании отца Иеронима. Почти четырнадцать лет «священник» просидел в комнате с замаскированным входом, пока, наконец, не надумал «выйти из затвора».

В этом месте необходимо сделать небольшое отступление, дабы стало понятно, почему некоторые слова и выражения в предыдущем абзаце взяты в кавычки. Самарские старообрядцы, о которых идёт речь, принадлежали к довольно многочисленному отряду так называемых «беглопоповцев». Своё название это течение получило за то, что принимало в свои ряды священников, покинувших традиционную Православную Церковь (то есть Церковь, принявшую никоновские реформы). Такие «беглые попы» являлись в старообрядческие приходы, предъявляли грамоты о рукоположении в сан и допускались к ведению служб и отправлению треб. Момент этот очень важен, поскольку подобная доверчивость позволяла разного рода проходимцам легко дурачить сектантов. Известно немало случаев, когда крестьяне, беглые каторжники, профессиональные мошенники предъявляли сектантам поддельные грамоты о рукоположении в сан и на протяжении многих лет «духовно окормляли» общину. Староверы традиционно были очень зажиточны, поэтому хитрый аферист мог на таком мошенничестве сколотить неплохой капитал.

Конечно, беглопоповцы принимали разного рода предосторожности к тому, чтобы оградить себя от обмана: проверяли епископальную грамоту, посылали гонцов, дабы проверить детали «легенды» нового священника, устраивали ему экзамен на знание канонических текстов и тому подобное. Но, в принципе, если мошенник был достаточно умён, осторожен и хорошо подготовлен к своей миссии, разоблачить его было почти невозможно.

Если бы отец Иероним явился в Самару со стороны, его, конечно, стали бы должным образом проверять. Может быть, такая проверка и дала бы некий положительный результат и избавила сектантов от последующих ошибок, но в данном случае её не последовало: купец Царицын принадлежал к влиятельнейшим членам общины, и его покровительство новому священнику избавило отца Иеронима от опасного любопытства паствы.

Благообразный 60-летний старичок оказался не простым священником, а наделённым «особыми дарами Духа Святаго». С некоторых пор он открыл в себе «дар прозорливости» и с этого момента стал вовсю пророчествовать. Главным элементом его дивных рассказов был скорый и неминуемый конец света и связанные с ним события. Отец Иероним назубок знал «Апокалипсис» Иоанна Богослова и цитировал священный текст с любого места. Наделённый даром яркого образного слова, «священник» лихо живописал прихожанам и о трубящих всадниках, и о жутких знамениях, и о Страшном суде… По воскресеньям в подпольной церкви в доме Царицына отец Иероним произносил перед прихожанами свои страстные проповеди, повергая их ужасом описываемых картин в шок. «Святой человек» убеждал, будто все знамения, все признаки указывают на то, что конец света грядёт очень скоро. Публика трепетала, искренне каялась и продолжала трепетать далее.

Помимо регулярного озвучивания жутких апокалиптических прогнозов, отец Иероним изощрялся и более буднично: когда к нему обращались за каким-либо советом, он мог сразить человека в высшей степени неожиданным «откровением». То обещал матери скорое возвращение сына, только что отданного в рекрутчину, то вещал бесплодной женщине о предстоящем зачатии и прочее. В общем, отец Иероним умел поразить воображение людей, обращавшихся к нему по мелким житейским вопросам. Правда, когда через три месяца в подвигах «святого отца» начала разбираться самарская полиция, быстро выяснилось, что никаких сбывшихся пророчеств сектантский священник так и не огласил: бесплодные так и остались бесплодными, а нищие — нищими. Тем не менее слава о дивном прозорливце пошла по поволжским городам, точно круги по воде: живет, дескать, в Самаре такой святой человек, пророчествует — как в воду глядит, всё сбывается!

Очень быстро вокруг отца Иеронима сложился кружок доверенных прихожан. Нетрудно догадаться, что в этот почётный орган управления общиной попали самые зажиточные самарские сектанты — купцы Кузнецов, Шепелев, Хворостянский. С привлечением этих людей на свою сторону отец Иероним фактически узурпировал управление общиной: теперь никакая оппозиция ему уже не угрожала.

В конце февраля 1844 года на одной из своих проповедей отец Иероним озвучил неслыханное доселе пророчество. Он заявил, что «конец мира» грядёт с началом Пасхи, которая в том году приходилась на 26 марта (датировка здесь и далее приводится по старому стилю). В качестве доказательства своего пророчества «святой человек» приводил нумерологическую расшифровку 1844 года, которая, по его мнению, соответствовала «числу зверя» и указывал на то, что праздник Благовещения в том году в первый и последний раз «в истории мира» пришёлся на субботу. Последний нонсенс, как он считал, свидетельствовал о «безмерных винах погрязшего в блуде человечества» и являлся для всех истинных православных тайным знаком к тому, чтобы начинать готовиться к Апокалипсису.

В великой скорби разошлись после той проповеди прихожане, но одними только душевными муками дело не ограничилось. Ввиду скорой гибели и предстоящего Страшного суда каждому члену общины пришлось задуматься о том, с каким багажом он предстанет пред Богом. Староверы были зажиточны, а некоторых из них можно прямо считать богачами, так как же им было не вспомнить слова о «верблюде и игольном ушке»! К «святому человеку» обратились самые богатые прихожане и попросили объяснить: что же им делать со своими капиталами? Не моргнув глазом отец Иероним объяснил, что не будет спасения тому, кто «не обрядится в рубище нищего». Это означало, что имущество надлежало раздарить, а деньги — раздать, и сделать это следовало тайно, ибо милость, совершаемая напоказ — суть гордыня.

И началось неслыханное: в течение четырёх недель самарские купцы денно и нощно опорожняли собственные склады, хлева и амбары, продавая за бесценок (или раздавая бесплатно) все свои материальные ценности и продукты. Отец и сын Кузнецовы — крупнейшие торговцы кожами и текстилем — умудрились раздать товаров более чем на 120 тысяч рублей золотом, зерноторговец Хворостянский открыл свои склады и бесплатно выдал самарским обывателям 650 тонн муки! Староверы победнее занимались тем же самым, хотя, разумеется, в меньших объёмах; скота в каждом дворе осталось лишь

Важно отметить, что если товары и продукты можно было раздать разным людям, не привлекая к себе особого внимания властей, то вот с наличными деньгами всё было не так просто. Купец, немотивированно раздающий большие суммы денег, явно поразил бы воображение всякого непосвящённого в его тайну человека. Поэтому отец Иероним мудро предложил все наличные деньги передавать ему, дабы он мог употребить их на разного рода «благочестивые и богоугодные дела». Прихожане были рады возможности избавиться от такой тяжёлой обузы, как значительные суммы наличных денег, а потому в карман отца Иеронима полился в буквальном смысле золотой поток.

«Святой человек» сделал распоряжения относительно того, как именно надлежит встречать Судный день. В пасхальную ночь всем «истинным православным» надлежало запереться в своих домах и, обрядившись в белые одежды, лечь в приготовленные для этого гробы. Апокалипсис, по версии «пророка», начнётся в тот момент, когда в церквах будет пропето «Христос воскресе!»; после этого ничего нельзя будет есть (ибо изменится суть вещей, и пища перестанет быть пищей), но можно будет пить воду.

За неделю до Пасхи отец Иероним несколько изменил это распоряжение. Он заявил, что вся молодёжь должна будет в пятницу покинуть дома и выйти к так называемому Коптеву оврагу, месту, расположенному примерно в 25 км от Самары. Там, оставаясь всё время под открытым небом, им надлежало распевать псалмы и ожидать прихода конца света. В староверческих домах могли оставаться только родители и самые младшие дети. Смысл этого странного на первый взгляд распоряжения станет ясен чуть позже.

Все пророчества «святого человека» сохранялись прихожанами в глубокой тайне. Самарская полиция ничего не знала о странных приготовлениях староверов. Более того, об этом ничего не знали и московские староверы, которые традиционно считались самыми истинными старообрядцами. За Рогожской заставой в Москве находились известные всей России Николаевский и Покрова Пресвятой Богородицы храмы, священники которых поддерживали связи со староверческими общинами всей страны. Тем не менее никто в Москве не знал ни о «святом человеке» отце Иерониме, ни о его удивительных пророчествах.

В пятницу вечером 24 марта 1844 года молодёжь из староверческих семей, числом более 40 человек, покинула свои дома и направилась к Коптеву оврагу. Там они остановились подле двух огромных камней, которые, почти смыкаясь над головой, образовывали своеобразный навес (интересно, сохранилось ли это место и поныне?). Никакого другого укрытия от непогоды эти люди не имели; фактически им предстояло дневать и ночевать под открытым небом.

Пасха, всегда отмечаемая православными с большим воодушевлением, в 1844 году в Самаре прошла как-то странно: многие жители отметили, что староверческий квартал был погружён во тьму и странно тих. Хотя в те годы Самара активно росла (через несколько лет она получила статус губернского города), конфессиональная принадлежность жителей не была большим секретом, и сами горожане прекрасно знали, кто из них старовер, кто иудей, а кто, к примеру, придерживается армянского христианства. Тот факт, что никто из известных всему городу старообрядцев не вышел после полуночи «похристосоваться» с соседями, был отмечен многими и вызвал, конечно же, удивление. Удивление ещё более усилилось, когда никто из староверов не появился в городе поутру. К вечеру из-за закрытых наглухо ворот со староверческих дворов стал доноситься рёв и крик домашнего скота. Это могло означать только одно: животные стояли не кормлены.

В понедельник 27 марта 1844 года городские власти получили первую информацию о том, что в староверческом квартале происходит нечто странное. Это не вызвало поначалу никакой реакции (в силу понятной причины: власти, скорее, склонны реагировать на происшествия, нежели на их отсутствие). Квартальный надзиратель обошёл улицу, постучал в ворота, но поскольку ему никто не открыл, никаких попыток проникнуть внутрь не предпринял. После повторного обхода вечером 27 марта он отправился с докладом к полицмейстеру (начальнику городской полиции) Рудковскому. Тот весьма скептически отнёсся к полученному докладу и, руководствуясь тем мудрым житейским принципом, что утро вечера мудренее, решил ничего не предпринимать до следующего утра.

На следующий день полицмейстер лично отправился к староверам. Уже на подходе к их кварталу скепсис г-на Рудковского испарился: крик и рёв не кормленной и не поенной живности стоял неописуемый. Один из околоточных перелез через трёхметровый забор и отворил калитку перед начальником, так что полицмейстер был первым, ступившим на опустелый двор дома, принадлежавшего семье староверов Кузьминых.

К сожалению, начальник самарской полиции не оставил мемуаров, способных описать чувства, с которыми он вошёл в этот дом. Думается, Рудковский пережил не самые приятные ощущения, когда, поднявшись по крыльцу и миновав сени, очутился в тихой гостиной, посреди которой на сдвинутых столах стояли… два открытых гроба с человеческими телами. И полицмейстер, думается, совсем уж оторопел, когда лежащие в гробах люди зашевелились.

Оказалось, что супруги Кузьмины вовсе не мертвы. Они лежали в гробах, читая молитвы и ожидая прихода конца света, который по их расчётам уже вторые сутки двигался по России. Полицмейстер приказал лежащим в гробах встать; они отказались ему повиноваться и остались лежать на своих местах. На вопросы, обращённые к ним, Кузьмины не отвечали. Рудковский, преодолевая оторопь, вышел из дома, так и не добившись исполнения своего приказа; староверы лежали в чёрных гробах, шептали молитвы и игнорировали все распоряжения местной власти.

Полицмейстер кинулся в соседние дома — везде он видел одинаковую картину: ставни закрыты, шторы задёрнуты, гробы, обитые чёрным крепом и бархатом, открыты, а в гробах лежат живые люди. Картина шекспировская! Честное слово, если бы какой-либо режиссёр взялся реконструировать эти события, у зрителей зашевелились бы волосы от ужаса.

Никакого рационального объяснения происходящее не имело. Напомним, никто в Самаре не знал о существовании отца Иеронима, никто понятия не имел о сути сделанных им пророчеств. Происходящее с сектантами казалось немотивированным и совершенно непонятным, тем более что они сами никак не объясняли случившееся и ни с кем не шли на контакт. Рудковский обошёл остальные староверческие дома и везде увидел примерно одну и ту же картину; после сделанного обхода он помчался с докладом к градоначальнику.

О происходящем в Самаре немедленно были проинформированы губернские власти в Симбирске, а также епархиальное руководство. Вместе с тем было ясно, что местной администрации не приходится рассчитывать на помощь извне: возникшую проблему требовалось разрешить на месте. Ситуация осложнялась тем, что лежащие в гробах люди отказывались разговаривать с полицмейстером, а потому невозможно было понять, чего же они хотели добиться своим поведением. Очевидно было только то, что не менее полусотни взрослых и прежде разумных людей готовились к смерти.

Рудковский распорядился взять под прочный полицейский караул места проживания староверов; сделано это было в целях пресечения возможных актов мародёрства. Кроме того, он начал розыски родственников потенциальных самоубийц, дабы с их помощью вступить с последними в переговоры. Быстро выяснилось, что из староверческих домов исчезла вся молодёжь, и это показалось очень подозрительным.

Впрочем, вопрос о том, куда исчезли молодые староверы, довольно быстро удалось прояснить. Крестьянин села Большой Колок по фамилии Коровин, проезжая по симбирскому тракту, видел странное скопление людей в Коптевом овраге. Он рассказал об этом в Самаре, и уже вечером 27 марта 1844 года полицмейстер обнаружил исчезнувших людей. Поскольку никто из них не хотел добровольно возвращаться в город, Рудковскому пришлось пригрозить применением силы и арестом; лишь присутствие значительного воинского караула побудило молодых староверов отправиться в Самару.

Общение полицмейстера с молодёжью дало властям, наконец, первую информацию о сути происходившего: стало известно о «святом человеке» Иерониме и его фантастических пророчествах. Разумеется, этого человека следовало допросить, да только оказалось, что никто не знал, куда он подевался. Дом купца Царицына, служивший пристанищем отцу Иерониму, подвергся обыску, который (как нетрудно догадаться) результатов не дал. Староверческий «святой» исчез.

Первую половину дня 28 марта полицмейстер потратил

Произошедшее послужило серьёзной встряской для всех членов общины. Ведь они до того строго выдержали Великий пост, а по его окончании голодали трое суток! К счастью, никто от этих испытаний не умер. Когда постники, наконец, поняли, что мир, с которым они уже попрощались, не погиб, это вызвало у них неописуемый восторг: одни плакали, другие — шумно ликовали.

Помимо жестокого испытания здоровья и крепости душевных сил, случившееся явилось ощутимым ударом по благосостоянию членов староверческой общины. Все они фактически оказались на грани разорения, некоторые семьи не имели еды даже на самое ближайшее время.

Староверы дали точный словесный портрет отца Иеронима, благодаря чему уже через день он был схвачен. Скрывшийся из Самары мошенник продвигался в сторону Симбирска, его опознал один из конных патрулей, которые были выставлены на всех окрестных дорогах.

Доставленный на допрос «святой человек» не моргнув глазом заявил, что о грядущем Апокалипсисе ему сообщил ангел в конце февраля 1844 года. Сам отец Иероним якобы искренне поверил в скорый конец света, а потому умышленно вовсе никого не обманывал. Примечательно, что искренняя вера в скорую гибель мира отнюдь не помешала ему набить золотом собственные карманы: при обыске у «святого человека» оказались найдены почти пять тысяч рублей.

Личность свою этот человек так и не открыл. С определённостью можно утверждать, что он вовсе не был ни священником, ни монахом. Приглашённый на его допрос настоятель местного собора обнаружил вопиющую некомпетентность «святого человека» во многих вопросах, связанных с православной обрядностью. При всём том арестованный обладал живой памятью, отлично знал текст Священного Писания и имел благообразную внешность — именно благодаря этим качествам он произвёл прекрасное впечатление на самарских старообрядцев. Хотя применение телесных наказаний в качестве пытки было запрещено, можно с большой долей уверенности предполагать, что «отца Иеронима» в самарском застенке пороли; тем не менее он так и не назвал своего имени. Последовавшая проверка синодальных списков позволила в точности установить, что в Российской Империи не существовало рукоположённого в сан священника с именем Иероним, который в период с 1825 по 1844 год оставил бы своё служение и перешёл бы к староверам.

Известно, что в дальнейшем его перевели в Симбирск, тогдашний губернский центр, и следствие по делу «о ложных пророчествах Апокалипсиса в Самаре» было продолжено там. Губернский суд признал «отца Иеронима» виновным в мошенничестве и осудил на 50 ударов кнутом и бессрочную ссылку в Сибирь. При исполнении телесного наказания присутствовала почти вся самарская община староверов; они рыдали и скорбели о преступнике, как об «истинном христовом мученике». Эти люди, однажды уже разорённые мошенником, вновь собрали для него немалые деньги — на этот раз в дорогу, в Сибирь.

Осуждённый едва не скончался во время порки. Он потерял сознание и был опущен с эшафота на руках. О дальнейшей судьбе этого человека ничего не известно; скорее всего, он скончался либо в Сибири, либо по дороге туда.

Никто из староверов слова худого не сказал о нём. Всепрощение пострадавших — самая поразительная часть этой криминальной истории.

Другая необыкновенная черта произошедшего — это доходящие до глупости простодушие и наивность староверческой паствы. Ведь именно доверчивость привела богатейших самарских купцов к разорению и позору. Послушать бредовые «пророчества» проходимца и своими руками раздать накопления всей жизни — это было неслыханно даже для тех лет! А ведь так поступил не один, не два человека — десятки… Немудрено, что сектанты на многие годы вперёд сделались посмешищем горожан, в среде которых само слово «старовер» сделалось синонимом слова «дурак».

1850 год. Дело об убиении французской подданной Луизы Симон-Дюманш

В девятом часу утра 8 ноября 1850 года Александр Васильевич Сухово-Кобылин, крупный помещик и известный представитель московского дворянства, приехал в Москву, в доходный дом графа Гудовича, имея намерение встретиться с квартировавшей там француженкой Луизой Дюманш (другие возможные написания фамилии — Диманш и Деманш). Однако встретившая его горничная ответила, что хозяйка ушла из дома накануне около 22:00 часов и до сих пор не вернулась.

Сухово-Кобылин, бывший любовником Дюманш на протяжении почти девяти лет, удивился её незапланированному отсутствию. Он послал нарочного в подмосковное село Хорошево, где жила близкая подруга Дюманш по фамилии Кибер. Оказалось, что Луиза вечером 7 ноября в Хорошево не появлялась. В течение дня 8 ноября Сухово-Кобылин несколько раз присылал своих людей в дом графа Гудовича, дабы осведомиться, не появилась ли Луиза. К вечеру, испытывая нарастающую тревогу за судьбу исчезнувшей женщины, он отправился в полицию. В Тверской части ему показали перечень происшествий в Москве за несколько последних суток с описанием пострадавших. К списку прилагался перечень неопознанных трупов в больничных моргах. Полицейские описания не соответствовали приметам исчезнувшей женщины, но это не успокоило Сухово-Кобылина. Поздно вечером 8 ноября он приехал в дом московского обер-полицмейстера Ивана Дмитриевича Лужина. Сухово-Кобылин имел намерение сделать заявление об исчезновении Луизы Дюманш и просить обер-полицмейстера должным образом организовать её розыск, но Лужина в тот момент дома не оказалось. Сухово-Кобылин отправился в Английский клуб, где имел обыкновение ужинать обер-полицмейстер, но и там последнего не нашёл. Оказалось, что начальник московской полиции в это время находился в Купеческом собрании. Сухово-Кобылин поехал туда.

Во всех этих разъездах его сопровождал зять Петрово-Соловово (он был женат на младшей сестре Александра Васильевича — Евдокии). Благодаря этому разговор Сухово-Кобылина с обер-полицмейстером происходил при свидетеле. Последнее, надо полагать, Сухово-Кобылин подстроил преднамеренно. Хотя, с одной стороны, его обращение к Лужину имело характер приватный, неофициальный, он все же явно хотел оставить объективные свидетельства подобного обращения. Обер-полицмейстер сразу почувствовал эту двойственность, что сказалось на характере беседы. Лужин держался подчёркнуто сухо и официально. Он заявил, что не видит оснований для беспокойства и предложил Сухово-Кобылину подать заявление о розыске пропавшего лица официальным образом и в рабочее время. Хотя оба они принадлежали к высшему московскому свету и были знакомы друг с другом, обер-полицмейстер недвусмысленно дал понять Сухово-Кобылину, что это в данном случае не имеет ни малейшего значения.

Уже после полуночи Сухово-Кобылин и Петрово-Соловово покинули Купеческое собрание. Александр Васильевич отвёз зятя домой, а сам отправился на квартиру Луизы, где и провёл ночь на 9 ноября 1850 года.

В половине шестого утра к нему приехал Петрово-Соловово, и мужчины опять поехали в дом обер-полицмейстера. Лужин, надо полагать, немало был обескуражен визитом вчерашних собеседников. Но на этот раз он разговаривал дружелюбнее, поскольку тревога Сухово-Кобылина выглядела теперь более обоснованно: Дюманш не ночевала дома уже две ночи, что действительно выглядело подозрительно. Лужин пообещал организовать розыск и пригласил к себе в кабинет квартального поручика Максимова. В присутствии обоих визитёров он отдал ему распоряжение организовать розыски Луизы Симон-Дюманш, а Сухово-Кобылин продиктовал полицейскому словесный портрет пропавшей женщины.

Так в общих чертах выглядит завязка одной из самых загадочных и драматичных историй дореволюционного сыска. Этот детективный сюжет по праву можно поставить в один ряд с такими известными и неоднозначными по своим результатам расследованиями, как следствия по делам Сары Беккер или Максименко. За миновавшие с той поры полтора столетия о деле Симон-Дюманш написаны книги, снят телефильм в нескольких сериях, но и поныне полной ясности о случившемся в ноябре 1850 года в Москве не имеет никто. В этом смысле «дело Симон-Дюманш», как никакое другое, заслуживает эпитета «загадочное».

Прошло всего несколько часов с того момента, когда ранние визитёры покинули квартиру обер-полицмейстера Лужина, и объявленный розыск принёс плоды. В 11:30 казак из состава 5-го Оренбургского полка по фамилии Петряков, совершавший объезд Ходынского поля, обнаружил возле самой дороги тело женщины. Насильственный характер её смерти практически не вызывал сомнений: на шее был виден разрез, а на снегу — следы крови. На место обнаружения тела прибыли пристав Пресненской полицейской части Н. А. Ильинский и квартальный надзиратель Овчаренко. В составленном

В этом весьма примечательном документе, подписанном тремя лицами, содержалось важное для следствия указание на незначительное кровотечение из раны покойной: «[…] [cнег в том месте] где она [покойная] лежала, подтаял, и под самым горлом на снегу [обнаружена] в небольшом количестве кровь […].» Учитывая, что ножевая рана нанесена в область шеи, подобное свидетельство следовало толковать однозначно — Ходынское поле не было местом совершения преступления, раны были нанесены в другом месте. Следы на снегу полностью подтверждали это предположение: прекрасно было видно, что одноконный возок, ехавший от Москвы, свернул с дороги, развернулся рядом с телом и поехал в обратную сторону. Следов человеческих ног рядом с телом не было. Скорее всего, тело мертвой либо агонизировавшей женщины было вывезено из Москвы и сброшено в поле. Преступники были уверены в том, что женщина не выживет, и их не особенно заботило сокрытие трупа (поэтому они и бросили тело рядом с дорогой). Заслуживал внимания тот факт, что на теле покойной были обнаружены драгоценности: «[…] в ушах золотые бриллиантовые серьги, на безымянном пальце левой руки два золотых супира [тонких перстня, обычно носимых на мизинце — прим. Алексея Ракитина] […] один с бриллиантом, а другой с таковым же камнем, осыпанным розами, на безыменном же пальце правой руки золотое кольцо […]». Объяснения этому были не такими очевидными, как могло бы показаться на первый взгляд.

То, что преступник оставил на теле жертвы драгоценности, могло быть истолковано как отсутствие корыстной подоплёки убийства. В этом случае мотивом убийства могли быть ненависть, ревность и тому подобное. Но состоятельные женщины XIX столетия носили порой на себе целые состояния, так что умный грабитель мог снять самые ценные вещи (но оставить менее ценные), дабы замаскировать факт ограбления и тем самым дезориентировать следствие. Поэтому грабёж как мотив убийства не следовало полностью отвергать на том только основании, что на теле погибшей остались драгоценные украшения. Погибшая была без «тёплого верхнего платья», но в трёх юбках и головном уборе. Этот момент тоже требовал объяснения. В ноябре 1850 года в центральной полосе России установилась настоящая зимняя погода; выпавший ещё в октябре снег лежал толстым слоем и не таял. Отсутствие при такой погоде зимнего жакета могло быть объяснено тем, что убийство было совершено в помещении. Конечно, можно было предположить, что преступник позарился на верхнюю одежду из-за её дороговизны (если, скажем, жакет или салоп был изготовлен из меха соболя), но ранения, причинённые женщине, скорее всего, сделали бы подобное приобретение бесполезным, поскольку верхнее платье непременно оказалось бы залитым кровью.

На месте обнаружения тело было осмотрено врачом Пресненской частной больницы Тихомировым. В качестве очевидной причины смерти тот отметил глубокий разрез горла, помимо этого погибшая получила при жизни и иные телесные повреждения: багровое пятно на лбу и обширная гематома (размером с ладонь) вокруг левого глаза указывали на перенесённые побои.

Для более детального осмотра тело было доставлено в морг Пресненской больницы. Там 10 ноября 1850 года состоялось его официальное опознание. Александр Васильевич Сухово-Кобылин и его дворовые люди — Галактион Кузьмин и Игнат Макаров — заявили, что найденное на Ходынском поле женское тело принадлежит Луизе Симон-Дюманш.

Обер-полицмейстер И. Д. Лужин поручил расследование убийства Симон-Дюманш приставу Хотинскому.

Одной из перспективных версий явилось предположение о причастности к убийству Дюманш извозчика. В те далёкие времена извозчики играли роль весьма схожую с той, какую в настоящем исполняют таксисты; по роду своей деятельности эти люди постоянно сталкивались с маргинальными элементами и зачастую сами оказывались выходцами из их среды. Поскольку извозчики почитались людьми достаточно денежными, они нередко подвергались нападениям грабителей. Но при этом и сами они не брезговали разного рода противоправными деяниями: обобрать подвыпившего пассажира или ограбить иногороднего было для многих из них вполне обычным делом. История отечественного сыска того времени знает немало случаев, когда пассажиры оказывались жертвами своих возниц. Одинокая богато одетая женщина в поздний час вполне могла сделаться жертвой преступного посягательства лихого извозчика.

Поэтому одной из первых мер Хотинского явилось распоряжение об опросе московских извозчиков; в ходе этого опроса надлежало выяснить, кто из них мог после 22.00 часов 7 ноября находиться в районе Ходынки.

Помимо этого, следователь провёл официальный — в присутствии понятых — осмотр квартиры погибшей. В ходе него полицейскими были осмотрены не только жилые комнаты, занимаемые Симон-Дюманш, но и подсобные помещения, в которые она могла иметь доступ: погреб, каретный сарай и конюшня во дворе дома графа Гудовича. Полицейские пытались установить, не могло ли одно из этих помещений оказаться местом убийства женщины. Ничего подозрительного обнаружено не было. Тщательный осмотр личных вещей покойной показал, что отсутствует меховой салоп, который она носила в зимнее время. Наличных денег на квартире Дюманш не оказалось, но зато были найдены два векселя, выписанные Сухово-Кобылиным. Письма, книги, деловые бумаги и личная переписка покойной были изъяты и вывезены в полицейскую часть для изучения. Бриллиантовые и серебряные украшения были надлежащим образом описаны и опечатаны.

Во время этого обыска были опрошены слуги Дюманш (всего в услужении у француженки находились две женщины — Аграфена Кашкина и Пелагея Алексеева — и один мужчина, кучер Галактион Кузьмин; все они были крепостными Сухово-Кобылина). Показания прислуги, в целом согласные между собой, сводились к следующему: хозяйка в последний день своей жизни ушла из дома утром около 09:00. Весь день она пробыла в гостях у своей подруги француженки Эрнестины. В течение всего дня Симон-Дюманш возил кучер Галактион Кузьмин. Хозяйка вернулась домой около 21:00 и через час ушла, предупредив, что скоро вернётся. Боявшаяся пожара Дюманш, в частности, распорядилась не гасить в комнатах и в печи огонь, а подобное распоряжение она никогда бы не отдала, если бы планировала ночевать вне дома. По заверениям прислуги, хозяйка более домой не возвращалась. Галактион Кузьмин остался дома, поскольку ко времени ухода Дюманш возок уже был распряжён, и кучер был хозяйке более не нужен.

На тот момент показания прислуги не были запротоколированы; чтобы должным образом составить протоколы, дворовые люди были вызваны в полицейскую часть на следующий день.

Анатомическое исследование тела было произведено 11 ноября 1850 года штаб-лекарем Гульковским и доктором Тихомировым в морге Пресненской больницы. Были констатированы следующие телесные повреждения: перелом 7-го, 8-го и 10-го рёбер по левой стороне; раздробление 9-го ребра по левой стороне; по всему левому боку сплошная ярко-красная гематома; глубокий разрез шеи; вокруг левого глаза — опухоль размером с ладонь; багровое пятно на лбу без повреждения кости; на левой руке от локтя до плеча — обширная гематома; две ссадины на левом бедре, окружённые кровоподтёком величиной с ладонь; три ссадины на пояснице. Причина смерти определялась следующим образом: «Чрезмерное насилие, следствием чего явились помянутые повреждения». Выражаясь обыденным языком, погибшая была не просто зарезана — она была зверски избита, причём с использованием орудия наподобие кистеня (на это указывало раздробление 9-го ребра и перелом соседних рёбер). Следов сексуального насилия патологоанатомическое исследование не обнаружило. Покойная не была беременна.

Здесь необходимо сказать несколько слов о том, в каком состоянии находилось платье Дюманш. Был составлен отдельный акт, который описывал состояние одежды погибшей, но впоследствии он из дела исчез. О своеобразных коллизиях и метаморфозах, связанных с «делом Дюманш», будет сказано ещё немало, сейчас же следует заметить, что упомянутый документ сделался в определённый момент времени кому-то неудобен, и потому его устранили из дела. Однако можно с уверенностью утверждать, что подобный акт существовал, и о его содержании можно судить довольно определённо. Платье и юбки убитой были залиты кровью. По распределению этих пятен, заливших одежду спереди на всю

Официальные допросы домашней прислуги покойной были проведены 11 ноября. Существенная часть сделанных слугами заявлений сводилась к следующему: кучер Галактион Кузьмин не являлся постоянным слугой Луизы Дюманш, а был прикреплён к ней лишь на время болезни пожилого Игната Макарова (Сухово-Кобылин несколько раз повторял на разные лады, что если бы Игнат оказался 7 ноября рядом с госпожой, то беды не произошло бы). Кузьмин подтвердил прежде сделанное заявление о том, как г-жа Дюманш провела последний день своей жизни: до 21:00 каталась по Москве со своей подругой Эрнестиной, после чего возвратилась домой. Более Кузьмин хозяйку не видел, поскольку остаток вечера занималcя лошадьми и возком на конюшне, а когда вернулся в дом, хозяйка уже ушла.

Аграфена Кашкина заявила на допросе, что Луиза Дюманш неожиданно ушла из дома около 22:00 и приказала «свечей не гасить». Подобное распоряжение могло означать только то, что в самое ближайшее время она намеревалась возвратиться. По мнению Кашкиной, хозяйка могла пойти только в дом Сухово-Кобылина; до него было чуть более километра, и это расстояние можно было легко преодолеть за четверть часа. По словам Аграфены Кашкиной, утром следующего дня (то есть 8 ноября) появился незнакомый мужчина («высокого роста, с небольшими усами»), который пожелал видеть хозяйку. Услыхав, что Симон-Дюманш нет дома, он заволновался и воскликнул: «Ах, дело плохо!» Кашкина считала, что явившийся мужчина был от Эрнестины Ландерт, подруги Симон-Дюманш, но наверняка этого не знала.

Пелагея Алексеева, ещё одна служанка погибшей, в целом подтвердила рассказ Кашкиной, кроме той его части, где описывался визит незнакомца. Алексеева не присутствовала при этом разговоре и не видела загадочного визитёра.

Помимо упомянутых лиц, был допрошен и некий Ефим Егоров, формально не служивший у Симон-Дюманш, но ежедневно с нею встречавшийся. Егоров, несмотря на свою молодость (ему шёл 21-й год), был хорошим поваром и обслуживал как семью Сухово-Кобылина (с его матерью и сёстрами), так и Луизу Дюманш. Можно сказать, что это был «слуга двух господ». Жил Егоров в доме Сухово-Кобылина, но каждый вечер являлся к француженке и получал от неё распоряжения относительно меню на следующий день. Вечером 7 ноября он дожидался возвращения Дюманш с прогулки. По словам Егорова, француженка вручила ему записку для передачи Александру Васильевичу, которую, однако, повар не смог передать адресату по причине отсутствия Сухово-Кобылина дома.

Последнее сообщение позволило следователю Хотинскому предположить, что Луиза Дюманш, не дождавшись ответа любовника на своё послание, ушла из дома потому, что направилась к нему. Эта версия была самой достоверной из всех прочих. Разумеется, она нуждалась в проверке.

Завершая рассказ о первых допросах в рамках расследования Хотинского, следует обратить внимание на весьма немаловажную деталь: допросы прислуги, датированные 11 ноября 1850 года, не были подписаны допрошенными. Это очень странно, поскольку все они, кроме 50-летней Аграфены Кашкиной, были грамотны. Кроме того, в документах не содержалось указаний на то, что Ефим Егоров и Галактион Кузьмин были несовершеннолетними (то есть не достигшими 21 года), а это было уже серьёзное процессуальное нарушение.

Уже первоначальный сбор информации привлёк внимание полиции к персоне любовника погибшей, этого незаурядного во всех отношениях мужчины. Александр Васильевич Сухово-Кобылин родился 17 сентября 1817 года в семье, известной своими древними дворянскими корнями. Родственные узы связывали род Кобылиных с такими знатными фамилиями, как Шереметевы, Колычевы, царствующим домом Романовых.

Отец Александра Васильевича был полковником гвардейской конной артиллерии и за участие в битве под Лейпцигом был награждён орденом Святого Георгия 4-й степени. В составе авангарда русской армии он вступил в покорённый Париж 19 марта 1814 года. Мать Александра Васильевича была по национальности татарка. Возможно, именно это предопределило ту особую спесь, о которой не раз вспоминали люди, сталкивавшиеся с Сухово-Кобылиным. Вот как охарактеризовал эту черту характера барина в своих воспоминаниях его кучер П. Пименов: «К крестьянам относился жестоко. Шапку не снимет кто — изругает. За любую провинность — под суд. Русских особенно не любил» Сухово-Кобылин, несмотря на знатность рода, не чурался рукоприкладства в отношении бесправных мужиков — об этом тоже хорошо известно из воспоминаний современников.

Александр Васильевич являлся ярким представителем высшей российской знати: столбовым дворянином, крупным и небезуспешным предпринимателем, литератором. Сухово-Кобылин остался в истории отечественной культуры как автор довольно известных комедий «Смерть Тарелкина», «Свадьба Кречинского», «Дело». Он имел брата и трёх сестер, одна из которых впоследствии сделалась известной художницей. Даровитый юноша с золотой медалью окончил в 1838 году Московский университет и в тот же год отправился учиться в Гейдельберг, в Германию. Вплоть до 1843 года Сухово-Кобылин изучал философию в Гейдельбергском университете, перемежая лекции с поездками по Европе. В 1841 году в Париже он познакомился с симпатичной модисткой Луизой Симон-Дюманш, которая вскоре стала его любовницей. Француженка до такой степени увлекла Сухово-Кобылина, что тот решил вызвать её в Россию. Он прямо объяснил любовнице, что в силу сословных ограничений никогда не сможет на ней жениться, но пообещал Дюманш, что при любом исходе их отношений она сумеет заработать в России состояние.

В октябре 1842 года Луиза приехала в Россию; в начале 1843 года вернулся на Родину и Сухово-Кобылин, окончивший к тому моменту Гейдельберг. Молодой дворянин устроился в канцелярию московского губернатора, но казённая служба его привлекала мало, и вскоре он попросил отпуск, который впоследствии неоднократно продлевал. Формально Сухово-Кобылин со службы не увольнялся, но фактически работой манкировал. Деятельный и предприимчивый молодой человек во второй половине 40-х годов XIX столетия активно занялся коммерцией: он основал винокуренный, свёклосахарный, спиртоочистительный заводы, а также первый в России завод шампанских вин.

Для розничной торговли своей продукцией Сухово-Кобылин открыл в Москве магазин, который возглавила Симон-Дюманш. Последняя официально зарегистрировалась как «московская купчиха», но от французского подданства не отказалась. Хотя Сухово-Кобылин не пил и не курил всю жизнь (в этом тоже проявилось влияние матери), он был завзятым картёжником; играл очень рассудочно, холодно, крупно выигрывал (например, у графини Антоновской выиграл дорогую подмосковную деревню Захлебовку).

Следователь Хотинский прекрасно понимал, что отношения Сухово-Кобылина с Симон-Дюманш, длившиеся с 1841 года, к осени 1850 года уже потеряли для партнёров свою пленительную новизну. 33-летний светский лев, богатый, образованный, родовитый был известным «ходоком» по женской части. Весь московский свет знал о французской любовнице Сухово-Кобылина, но это ничуть не мешало последнему вовсю блудить и пользоваться большим спросом как у семейных дам, так и незамужних девиц. Осенью 1850 года московское общество внимательно следило за тем, как развивался роман холостяка Сухово-Кобылина и жены крупного дворянина А. Г. Нарышкина — Надежды Ивановны (в девичестве Кнорринг). Молодая — 1825 года рождения — красивая светская львица отдавала Сухово-Кобылину явное предпочтение, и неудовольствие мужа не могло воспрепятствовать стремительному развитию любовной интриги. Зная всё это, можно было предположить, что Симон-Дюманш со своей стороны пыталась помешать светским игрищам своего любовника, а это уже могло спровоцировать обострение отношений. В любом случае, учитывая существование интимных отношений между погибшей и Сухово-Кобылиным, последний должен был быть проверен на возможную причастность к смерти Дюманш.

Поэтому 12 ноября 1850 года следователь Хотинский в сопровождении понятых прибыл для осмотра квартиры Сухово-Кобылина. Надо сказать, что семья Сухово-Кобылиных владела в Первом квартале Сретенской части Москвы большим домом с многочисленными надворными постройками. Александр Васильевич квартировал, однако, не в самом доме, а во флигеле, состоявшем из пяти небольших комнат. В этот флигель он переехал буквально за неделю до описываемых событий — 4 ноября.

Осмотр флигеля дал результат, на который, скорее всего, не рассчитывал и сам следователь: на стенах в сенях и в большой комнате были обнаружены многочисленные тёмные капли и крупные потёки, похожие на кровавые. Протокол осмотра,

Следы в сенях были описаны такими словами: «В сенях около двери кладовой видно на грязном полу около плинтуса кровавое пятно полукруглое величиною в четверть аршина [18 см], и к оному потоки и брызги кровавые, частию уже смытые, на ступенях заднего крыльца также видны разной величины пятна крови и частию стёртые или смытые […]». Обнаружение пятен застало хозяина квартиры явно врасплох. Когда Сухово-Кобылина попросили объяснить их происхождение, он смог лишь заявить, будто пятна в сенях оставлены поваром, имевшим обыкновение резать там птицу. О том, как пятна могли появиться в комнате, Сухово-Кобылин ничего вразумительного сказать не смог. Он был до того растерян от всего происходившего, что даже не смог сказать, кто и когда мыл полы в занимаемых им помещениях.

В конце концов он, правда, немного оправился от испуга и принялся уверять полицейских, что уборкой в его покоях занимается дворовая девка, дескать, она-то и вымыла недавно полы. Когда же полицейские вызвали её и попросили подтвердить рассказ хозяина, выяснилось, что всё сказанное Сухово-Кобылиным не соответствовало действительности: дворовая девка не убирала в его комнатах с 7 ноября. Между тем полы и штукатурка над плинтусами выглядели хорошо, и притом недавно, помытыми.

Всё это казалось в высшей степени настораживающим. Надо сказать, что подозрительных бурых пятен на стенах в сенях и в большой комнате было гораздо больше, чем это отражено в протоколе от 12 ноября. Когда через четыре дня — 16 ноября 1850 года — подозрительные фрагменты штукатурки и плинтусов были вырублены и доставлены для сохранения в полицейскую часть, оказалось, что их было ни много ни мало как 33! Причем, в остальных комнатах флигеля ничего подобного бурым пятнам обнаружено не было.

Надо ли удивляться, что следователь Хотинский после доклада по инстанции получил разрешение на официальный допрос Сухово-Кобылина и обыск его жилища (напомним, что 12 ноября состоялся только осмотр квартиры, в ходе которого полиция могла только визуально изучить обстановку, но не имела права изымать подозрительные предметы). И 16 ноября 1850 года приставы Хотинский и Редкин вновь появились во флигеле Александра Васильевича. В присутствии понятых подозрительные пятна были вырублены из плинтусов и штукатурки, а личная переписка Сухово-Кобылина опечатана и изъята для последующего ознакомления следователей. Всего были изъяты три стопы писем, написанных большей частью по-французски. По характеру почерков можно было предположить, что письма эти были написаны женщинами.

Фрагменты штукатурки, половиц и плинтусов с предположительно кровавыми следами были направлены в Медицинскую контору при городском правлении для исследования. Полицейских интересовала как природа пятен, так и их возраст.

Надо сразу сказать, что медицина ничем не смогла помочь следствию: в середине XIX столетия наука еще не могла различить кровь человека и животного[1].

Сухово-Кобылин был задержан по подозрению в убийстве Симон-Дюманш, доставлен в Городской частный дом (тогдашний аналог ГУВД) и там официально допрошен. На этом допросе Сухово-Кобылин не признал существования интимной связи между ним и погибшей, заявив, что их симпатия носила сугубо платонический характер. Тем не менее, ему сделать оговорку в том смысле, что «отношение его к ней были полны, как и прежде [то есть в Париже], любви и сердечной привязанности. […] В любовной связи [он её] ни с кем не замечал и ни к кому не ревновал; она же весьма часто ревновала его».

Насчёт словосочетания «сердечная привязанность» у современного читателя не должно сложиться превратного впечатления: в контексте тогдашней лексики оно означало дружбу, но никак не любовные отношения. На протяжении всего расследования Сухово-Кобылин так и не признал того факта, что погибшая являлась его многолетней содержанкой. Даже когда ему прямо на это указывали полицейские чины, он уходил в глухое (и довольно тупое) запирательство, не признавая того, что было давно известно всей Москве.

Подозреваемый заявил, что последний раз встречался с погибшей 6 ноября, то есть накануне её убийства. Встреча эта имела место на её квартире и прошла без свидетелей.

Сухово-Кобылин признал факт получения от погибшей записки вечером 7 ноября 1850 года («[…] возвратясь домой, нашёл у себя на туалетном столике полученную от неё весьма малую записочку, в которой она сообщала, что для расхода у неё осталось весьма мало денег […]»). Из его объяснений следовало, будто записка эта была посвящена сугубо хозяйственным заботам, а потому оказалась малоценной. Между тем это противоречило рассказу повара Егорова, который утверждал, что хозяйка ждала немедленного ответа. Проверить правдивость показаний Сухово-Кобылина оказалось невозможным, поскольку упомянутая записка к моменту допроса была им уничтожена.

Как на весьма важный момент в допросе от 16 ноября следует указать на признание Сухово-Кобылиным материальных затруднений, которые он испытывал на протяжении последнего года. Торговля спиртными напитками в Москве оказалась убыточна, и в 1849 году он закрыл магазин, который возглавляла госпожа Симон. С этого времени она фактически находилась на полном содержании Сухово-Кобылина, не зарабатывая ни копейки, хотя этого подозреваемый тоже признать не захотел.

Разумеется, следствие чрезвычайно интересовало то, сколь богата была Симон-Дюманш. Сухово-Кобылин заявил следователю, что «полагает, что денежного состояния никакого не осталось, [поскольку] он же сам, по мере нужды, выдавал ей деньги […]. Денежных обязательств им, Кобылиным, Симон-Дюманш ни в Париже, ни здесь никогда выдаваемо не было, да и быть не могло, ибо она сама всегда состояла, да и ныне состоит его должницей […]». Заявление это чрезвычайно важно, и на него следует обратить особое внимание. Пройдет совсем немного времени, и Сухово-Кобылин начнет говорить нечто совсем иное…

И уж никак нельзя обойти вниманием то, как Сухово-Кобылин объяснил появление в его квартире подозрительных бурых пятен. Прямо скажем, объяснения его оказались весьма неуклюжи. Подозреваемый заявил, что тайная советница Жукова, прежде проживавшая в этих комнатах, ставила своим дочерям пиявки. Кроме того, его — Сухово-Кобылина — камердинер «подвержен кровотечению из носу, и потому немудрено, что живя в этой комнате и обёртываясь к стене, он и сам мог запачкать оную». Сознавая, очевидно, явную натянутость подобных объяснений, Сухово-Кобылин в конце концов признал, что «совершенно не может определить причины, по которой оные капли на стене оказались».

В целом показания Сухово-Кобылина следует признать маловразумительными и порой прямо нелогичными. В самом деле стоит задуматься над тем, в каких условиях жил этот весьма богатый человек: в прихожей его квартиры — лохань с помоями, там же повар периодически режет птицу; в его комнатах — старые обои и давно не штукатуренные потолки и стены. Финансовые потери Сухово-Кобылина от винной торговли не должны вводить читателя в заблуждение: в 1850 году он был очень богат. Только в подмосковных вотчинах Сухово-Кобылина работали более шести тысяч крепостных (в середине XIX столетия годовой оброк каждого из них был около 50 рублей серебром, так что можно представить себе размер получаемой ренты!). Помимо оброка, взимаемого с крепостных крестьян, Сухово-Кобылин получал доход от различных торговых предприятий: лесопилен, пасек и прочих. На Александра Васильевича были оформлены доверенности по управлению имуществом отца и дяди по материнской линии (Николая Ивановича Шепелева), а это были миллионные состояния. Александр Васильевич в то время изучал вопрос о вложении значительной суммы свободных денег и с этой целью, например, приискивал для покупки заводы на Урале. И этот богатый молодой человек, светский лев с миллионным состоянием почему-то занимает не отдельный особняк, не этаж в собственном доме, а жалкий флигель во дворе! Причём, во флигель он переезжает 4 ноября, а уже 7 погибает его любовница. И во флигеле при обыске обнаруживаются многочисленные пятна, подозрительно напоминающие кровавые! Очень странно, не правда ли?

Именно так рассуждал пристав Хотинский, подписывая ордер на арест

Арест дворянина, да притом такого известного, как Сухово-Кобылин, наделал в Москве много шума. Но ещё более скандальным оказалось другое решение следователя — он обязал Надежду Ивановну Нарышкину (Кнорринг), любовницу Сухово-Кобылина, не покидать Москву и взял с неё подписку о невыезде. Замужняя женщина открыто подозревалась полицией в соучастии в убийстве — это ли не повод для светских сплетен! Нарышкина ещё в октябре подавала официальный запрос о выдаче ей паспорта для выезда за границу, и пристав Хотинский не без оснований заподозрил, что светская львица теперь просто-напросто скроется от правосудия.

То, что полиция заинтересовалась представителями высшей московской знати, вызвало повышенное внимание властей к расследованию. Военный генерал-губернатор граф А. Закревский 18 ноября 1850 года предписал учредить особую Следственную комиссию, которой надлежало взять расследование убийства Симон-Дюманш в свои руки.

В этом месте нельзя не упомянуть о том, что граф Арсений Андреевич Закревский в 1828—31 годах являлся министром внутренних дел Российской империи и свою наклонность к полицейской работе сохранил на всю жизнь. Будучи московским военным генерал-губернатором (в период с 1848 по 1858 год), он по своему общественному статусу стоял много выше обер-полицмейстера Лужина, но тем не менее регулярно вмешивался в повседневную деятельность московский полиции. Закревский живо интересовался ходом расследования убийства Симон-Дюманш, и его фамилия ещё неоднократно будет упомянута в настоящем очерке.

Возглавил учреждённую графом комиссию управляющий секретным отделением при московском военном губернаторе коллежский советник Василий Шлыков. Высокий ранг этого чиновника отражал то внимание, которое отныне придавалось расследованию. Прежние полицейские следователи — Хотинский и Редкин — были включены в состав комиссии Шлыкова на правах рядовых её членов.

Первое распоряжение комиссии выглядело как-то несуразно. Вместо дотошного допроса Александра Васильевича Сухово-Кобылина, который логично было бы ожидать именно в эти дни, 19 ноября последовало довольно странное распоряжение о заточении повара Ефима Егорова в секретную комнату Серпуховского частного дома. «Частный дом» — это аналог современного СИЗО, в котором содержались лица, находившиеся под следствием. «Секретная комната» — это одиночная камера. Почему Егорова вдруг было решено заточить в одиночку, из материалов дела совершенно непонятно; формальной причиной послужила «сбивчивость его ответов и смущение его», вот только где, когда и кому Егоров отвечал» сбивчиво и смущаясь», из следственных материалов узнать нельзя. Конечно, в дальнейшем причина этой странной строгости получит своё объяснение, пока же просто обратим внимание читателей на это странное решение Шлыкова, тем более что за ним последовали воистину ещё более странные события.

Около полудня 20 ноября 1850 года Ефим Егоров заявил частному приставу Серпуховской полицейской части майору Ивану Фёдоровичу Стерлигову, что готов дать признательные показания об убийстве «французской купчихи Симон». Стерлигов, разумеется, показания Егорова запротоколировал, причём не забыл дать протокол на подпись самому Егорову. После этого пристав известил о «важных показаниях» московского обер-полицмейстера Лужина, который не мешкая приехал в Серпуховскую часть. Егоров повторил свои признательные показания в присутствии генерала, который о том сделал приписку под протоколом, а сам документ забрал с собою.

И лишь на следующий день — 21 сентября — генерал-майор Лужин передал протокол в особую Следственную комиссию Шлыкову. Очень интересная цепочка, особенно в контексте того, что ни Стерлигов, ни Лужин не имели прямого отношения к Следственной комиссии и не должны были готовить для неё документы.

К чему же сводилось заявление, сделанное Ефимом Егоровым после суточного пребывания в одиночном заключении?

Он утверждал, что совершил убийство Луизы Симон-Дюманш, будучи в сговоре с её домашней прислугой. Непосредственно в убийстве ему помогал Галактион Кузьмин, а обе женщины — Пелагея Алексеева и Аграфена Иванова — оказали активное содействие в сокрытии следов преступления.

Убийство Дюманш произошло после двух часов ночи в её квартире в доме графа Гудовича на Тверской улице. Егоров же ночевал в доме Сухово-Кобылина и с вечера лёг спать вместе с остальными дворовыми людьми. После часа ночи он поднялся, тихонько оделся и никем не замеченный покинул барский дом. Пройдя пешком по ночной Москве 1,3 км, он около 02:00 ночи явился в дом Гудовича. В квартире Симон-Дюманш его ждали и дверь не запирали, поскольку об убийстве Егоров договорился с Кузьминым накануне.

Сам акт убийства описан Егоровым в таких выражениях: «[…] мы пошли в спальню Луизы Ивановны, она спала, лёжа на кровати навзничь, на столе по обыкновению горела в широком подсвечнике свеча, я прямо подошёл к кровати, держа в руках подушку Галактиона, которой, прямо накрыв ей лицо, прижал рот, она проснулась и стала вырываться, тогда я схватил её за горло и начал душить, ударив один раз кулаком по левому глазу, а Галактион между тем бил её по бокам утюгом, таким образом, когда мы увидели, что совсем убили Луизу Ивановну, то девки Пелагея и Аграфена одели её в платье и надели шляпку, а Галактион пошёл запрягать лошадь […]».

А далее в протоколе последовал очень интересный пассаж, который также имеет смысл процитировать дословно: «[…] мы, никем не замеченные, выехали за Пресненскую заставу, за Ваганьковское кладбище, где в овраг свалили убитую, и, опасаясь, чтоб она не ожила на погибель нашу, я перерезал ей бывшим у Галактиона складным ножом горло, который тоже где-то недалеко бросили, окончив это дело, возвратились на квартиру Симон-Дюманш, где девки всё уже убрали, как надобно, чтоб отвлечь подозрение, мы сожгли в печке салоп Луизы Ивановны […]».

В качестве мотива убийства Егоров назвал ненависть крепостных людей к француженке, перед которой трепетала вся прислуга; ненависть эта особенно усилилась в последнее время, поскольку «[…] перед смертью она сделалась ещё злее и капризнее […]».

Признание Ефима Егорова выглядело на первый взгляд весьма добротным и достоверным. В целом обвиняемый довольно внятно изложил побудительный мотив убийства, надо сказать, весьма банальный для того времени, а также чётко объяснил происхождение основных повреждений на трупе: гематомы под глазом, разреза шеи, переломанных рёбер. То есть с точки зрения формального полицейского расследования документ получился весьма обстоятельный и пригодный для последующей «раскрутки». Вот только ряд существенных моментов заставляет серьёзно усомниться в том, что автор этого «признания» вообще представлял себе те обстоятельства, в которых признавался.

Во-первых, в этом первом — а потому самом точном (теоретически) — протоколе допроса Егорова ничего не говорится о домашней собачке Симон-Дюманш, которая имела обыкновение ночевать в её спальне. Невозможно было войти в спальню, а тем более убить хозяйку, не вызвав истошного визга комнатного мопса по кличке Дуду. Особенностью квартиры Симон-Дюманш было то, что стены жилых комнат были совсем тонкими и не обеспечивали должной звукоизоляции. Соседнюю квартиру занимали польский студент князь Вильгельм Радзивилл и его слуги. Они официально были допрошены полицией и подтвердили прекрасную звукопроницаемость стен, при этом все они единогласно заявили, что ни 6 ноября, ни 7-го никаких подозрительных звуков из квартиры Симон-Дюманш не доносилось. Легко понять, что лай комнатной собачки около двух часов ночи, а также звуки последовавшей борьбы не могли остаться незамеченными соседями.

Во-вторых, совершенно непонятно, каким образом весьма молодой Егоров (ему тогда шел 21-й год) сумел добиться полного подчинения себе двух женщин, которые были гораздо старше. Напомним, Ивановой было 27 лет, а Алексеевой — 50. Между Егоровым и этими

В-третьих, в этом признании Егоров утверждает, будто тело зарезанной француженки было брошено в овраг. Между тем подобное заявление никак не соответствовало действительности: тело Симон-Дюманш было оставлено преступником буквально возле самой дороги, причём возок преступника объехал вокруг него, что и засвидетельствовал протокол осмотра места обнаружения тела, процитированный уже в этом очерке. Понятно, что если бы тело погибшей действительно было сброшено в овраг, рядом с ним возок никак не смог бы проехать. Происхождение этого «ляпа» имеет лишь одно объяснение: ни сам Егоров, ни пристав Стерлигов на месте обнаружения трупа Симон-Дюманш никогда не были, и составленный ими документ вымышлен от начала до конца. О причине этого вымысла придётся говорить в этом повествовании ещё не раз.

В-четвертых, в заявлении Ефима Егорова содержится ещё один весьма подозрительный и труднообъяснимый момент. Хотя до поры он кажется несущественным, тем не менее на него стоит обратить внимание именно сейчас, поскольку в дальнейшем он окажется весьма важен: Егоров утверждал, будто бы салоп убитой француженки был сожжён в печке при содействии служанок уже после того, как Егоров и Кузьмин избавились от тела и вернулись в дом. Процитированный фрагмент признательных показаний не оставляет никаких сомнений именно в такой последовательности событий.

Уже на следующий день Ефим Егоров был доставлен на допрос в Следственную комиссию. Там заседали люди, прекрасно осведомлённые обо всех нюансах расследования, и их интересовало уже не признание «вообще», а конкретные детали. Прежде всего, судьба пропавших вещей покойной. Речь шла о портмоне, часиках, брошке и деньгах Симон-Дюманш в сумме около 50 рублей серебром. То, что преступник позарился на личные вещи убитой, представлялось вполне логичным — они стоили неплохих денег. Теперь важно было узнать, куда убийца их подевал. Если бы Егоров знал судьбу исчезнувших с места преступления вещей, то это лучше всего подтвердило бы его виновность в убийстве и доказало искренность сделанного им признания.

Но Егоров ничего не смог сказать о пропавших вещах. «Деньги им прогуляны», — записано в показаниях Егорова от 21 сентября 1850 года, — «кроме трёх рублей серебром, [которые] он дал Галактиону [Кузьмину]; портмоне, часы и брошку он, Егоров, кинул за Пресненскою заставою, в поле, неподалёку от заставы […]». Что-либо бессмысленнее придумать трудно! В самом деле, для чего брать вещи убитой, а затем выбрасывать их в поле? Имитировать ограбление? Но почему тогда на покойной оставались драгоценности, в которых её и нашли? Очевидная бессмыслица…

Тем не менее Следственная комиссия удовлетворилась полученным ответом. В тот день членов комиссии гораздо больше интересовали допросы остальных членов преступной группы. Все они предстали перед следователями и довольно подробно рассказали о том, как помогали Егорову убивать француженку Луизу Симон-Дюманш.

Галактион Кузьмин дал показания, в целом согласные с заявлением Егорова. Но в протоколе его допроса есть некоторые любопытные нюансы, которые следует подчеркнуть. Решение убить француженку, по словам Галактиона, оформилось спонтанно: «[…] 7-го числа ноября повар Ефим Егоров, придя к нему в конюшню, когда он откладывал лошадь, на которой каталась того числа Дюманш, сказал, что придёт к нему, то есть к Козьмину, ночью для убийства Дюманш. На что он сказал Егорову: «Приходи». Вот так, дескать, приду убить… ну что ж, приходи!

Кузьмин признал, что ворота на улицу были заперты на ночь и ему пришлось их открывать, чтобы вывезти возок с телом убитой из двора. Мелочь, казалось бы, но какая существенная! Дома и дворы того времени запирались на ночь дворниками, крупные улицы и въезды и город перекрывались шлагбаумами полицейских застав. Так что по ночной Москве того времени свободно было не проехать. Чтобы отвезти тело убитой француженки к тому месту, где оно было впоследствии обнаружено, Егорову и Кузьмину надлежало миновать две полицейские заставы. На каждой из них дежурили по полувзвода солдат из городской «инвалидной команды». («Инвалидные команды» того времени были аналогом нынешних внутренних войск, эти военизированные формирования комплектовались отслужившими солдатами и исполняли полицейские функции. Не следует думать, будто это были инвалиды в буквальном современном значении этого слова). Полицейские заставы выставлялись для поддержания общественного порядка, пресечения грабежей, а также для досмотра перевозимых в ночное время грузов. Это очень важный момент, на него следует обратить внимание. Впоследствии нам ещё придется вспомнить и о запертых на ночь воротах, и об упомянутых полицейских заставах.

Помимо этого, Галактион Кузьмин рассказал и о сожжении мехового салопа Луизы Дюманш: «Меховой же салоп её, Дюманш, сожгли они [убийцы — прим. автора] в голландской печке ещё до отвоза ими тела». Внимательное прочтение этого фрагмента протокола вскрывает его явное противоречие заявлению Ефима Егорова, который утверждал, что салоп был сожжён уже после возвращения в квартиру убитой. Этот интересный момент заслуживает того, чтобы на него сейчас обратить внимание.

Пелагея Алексеева, фигурировавшая в признаниях Егорова и Кузьмина как соучастница убийства, на допросе в Следственной комиссии 21 ноября 1850 года согласилась с возведённым на неё обвинением. Картина преступления, нарисованная Алексеевой, выглядела весьма похожей на ту, которая явствовала из признаний её подельников. О зарождении заговора она рассказала такими словами: «[…] он [Ефим Егоров] взошёл в их кухню и сказал ей и Аграфене Ивановой, что в эту ночь он непременно хочет привести в исполнение своё желание убить Дюманш, о чем прежде им весьма часто рассказывал». Что и говорить, такое объяснение выглядело довольно формальным, но сыщиков оно, видимо, в тот момент вполне устроило.

А вот далее в показаниях Алексеевой возникла гораздо более серьёзная несуразность. И она оказалась связана с упоминавшимся уже меховым салопом: «[…] меховой салоп, принадлежавший Дюманш, по совету повара Ефима в то же время сожгли в печке. Спустя всего час Ефим с Галактионом приехали на той же лошади в квартиру Дюманш, но без тела её […]». Таким образом, слова Пелагеи Алексеевой вступили в прямое противоречие с тем, как рассказывал о сожжении салопа Галактион Кузьмин!

Интересно, не правда ли?

Но ещё более интересным оказывается четвёртый по счету протокол от 21 ноября — допроса Аграфены Ивановой. Из этого протокола можно заключить, что убийство Симон-Дюманш протекало не совсем так, как об этом рассказывали трое других подельников. Прежде всего, Аграфена Иванова оказалась единственным человеком, который вспомнил о том комнатном мопсе, который имел обыкновение ночевать в спальне хозяйки. Рассказ Ивановой о событиях той ночи дословно записан в протоколе так:

«[…] повар Ефим Егоров с рабочим Галактионом, войдя в комнаты, где жила Дюманш, и разбудивши её, Иванову, спросили, есть ли собака в комнате, где спала Дюманш. Она сказала, что только одна, и они велели её оттуда взять [у Егорова и Кузьмина об этом ни слова! — прим. автора]. И когда она вошла в спальню за собакою, то Дюманш проснулась и спросила: „Ты чего тут ходишь?“ На что она отвечала ей, что взять пришла собачку […]. В это самое время повар Ефим с Галактионом вошли в комнату Дюманш — Ефим с подушкою в руках, а Галактион с утюгом — и начали бить Дюманш, которая два раза громко визгнула, и во время бития ими Дюманш они требовали у неё, Ивановой, платок, а когда она им таковой подала, то оный вбили в рот и продолжали бить и душить. Вскоре после сего Дюманш умерла».

Упоминание платка, который убийцы якобы затолкали в рот жертве, можно найти только в протоколе допроса Ивановой: сами убийцы ни о чём подобном не говорили. Но всего интереснее в показаниях Ивановой — это

Почему такое внимание мы уделяем судьбе салопа? Да потому что такие расхождения, какие допущены в рассказах обвиняемых, возможны только в одном случае: когда никто из них салопа не сжигал. В самом деле, если Ефимов и Кузьмин действительно убили Симон-Дюманш, то почему они не надели на труп меховой салоп? Ведь были же надеты на труп три юбки, две рубашки, кольца, шляпка, даже серьги в ушах были застегнуты… Что мешало убийцам надеть на Симон-Дюманш и салоп? Для чего они его сжигали в печи?

Кстати, в те времена печи на ночь гасили, дабы часом не угореть. Потому дым, поваливший посреди ночи из печной трубы, мог привлечь чьё-то внимание. Сжигать ночью салоп было неразумно. Куда проще было вывезти его из дома вместе с трупом.

Рационального объяснения всей этой истории с сожжением мехового салопа в том виде, как её излагали на допросах четверо обвиняемых, не существует.

Но между тем меховой салоп является своего рода ключом к тайне убийства Симон-Дюманш. Напомним, ноябрь 1850 года был уже вполне зимним месяцем, и Симон-Дюманш не могла выйти из дома без тёплой одежды. Одежда — нательные рубашки и юбки — были залиты кровью, которая обильно текла из раны на шее. В том случае, если в момент убийства Симон-Дюманш была в салопе, он непременно оказался бы залит кровью. И тогда бы для убийцы эта вещь оказалась никчёмной: ясно, что продать его будет невозможно, а хранить — опасно. В этом случае салоп был бы найден либо на трупе, либо поблизости от него. Но салоп не был найден. Значит, убийца похитил дорогостоящую вещь в целях поживы. Модный соболиный салоп, отделанный бисером и стразами, стоил целое состояние. А поскольку убийца на него позарился, значит, следов крови на салопе не было, и потому можно с уверенностью утверждать, что убийство было осуществлено в помещении.

Но совсем не так, как об этом рассказывали обвиняемые. Во-первых, доктора ничего не сказали о попытке душения погибшей; не подлежит сомнению, что если бы такая попытка действительно была бы предпринята, её следы не остались бы незамеченными.

К середине XIX века судебная медицина могла распознавать симптомы душения без особых затруднений. Во-вторых, ранение шеи было прижизненным, очень кровавым, и нанесено оно было в тот момент, когда Симон-Дюманш находилась в вертикальном положении — об этом с очевидностью свидетельствовали обширные потёки крови на одежде — юбках и рубашках — погибшей женщины. Если бы рана на шее действительно была нанесена так, как это утверждал Ефим Егоров, никогда бы столь обширных следов крови на одежде не осталось бы.

Но в тот момент никто из следователей не захотел размышлять в этом направлении. Убийцы были названы, дело представлялось ясным, а стало быть, ломать голову было уже не над чем. Уже 22 ноября 1850 года — на следующий день после допросов обвиняемых в Следственной комиссии — Сухово-Кобылин был освобождён из-под стражи под подписку о невыезде. Мнение московского высшего общества моментально переменилось — Сухово-Кобылина везде встречали как человека незаслуженно пострадавшего от полицейского произвола. В каждом салоне он велеречиво рассказывал о нравах полицейских, клянчивших взятки, и живописал о страданиях в застенках, которые мужественно претерпевал шесть дней (с 16 по 22 ноября). Тут можно процитировать любопытный фрагмент из донесения жандармского генерал-лейтенанта С. В. Перфильева, который 24 ноября 1850 года такими словами сообщал в столицу шефу жандармов графу А. Ф. Орлову циркулирующие в московском обществе сплетни: «[…] говорят: следователь, частный пристав Хотинский, […] едва ли смог соблюсти ту деликатную осторожность, как в разговорах, так и в самих действиях, которыми бы не оскорблялся не только невинный, но и самый виновный, принадлежащий по рождению, состоянию и воспитанию к высшему классу. Всё это относится к тому, что им задержан был Кобылин и привлечена к делу Нарышкина […]».

Далее расследование покатилось по накатанной колее: в последние дни ноября 1850 года все обвиняемые побывали на передопросах, в ходе которых отвечали на уточняющие вопросы следователей относительно мотивов убийства Симон-Дюманш. Самым кратким в ответах оказался Галактион Кузьмин, заявивший членам Следственной комиссии, что «Дюманш его очень часто бивала и большей частью безвинно». Наиболее развёрнутые показания дал Ефим Егоров, поимённо назвавший четырёх крепостных девушек, пострадавших за последние годы по вине француженки.

Члены комиссии чрезвычайно заинтересовались этим обстоятельством и 5 декабря вызвали на допрос Сухово-Кобылина. Его попросили ответить на ряд вопросов, связанных с условиями жизни слуг Дюманш. Напомним, все они были крепостными Сухово-Кобылина, и хозяин по закону нёс ответственность за их жизнь и здоровье.

Надо сказать, что о фактах избиения Луизой своих слуг московские власти были прекрасно осведомлены: ещё 11 января 1850 года (то есть за 10 месяцев до убийства француженки) 24-летняя Настасья Никифорова, служанка Симон-Дюманш, принесла официальную жалобу московскому военному губернатору графу Закревскому на постоянные побои со стороны хозяйки. Проведённое расследование подтвердило обоснованность жалобы. Причём о постоянных избиениях Луизой слуг властям сообщили не только сами слуги, но и соседи (что лишний раз подтверждает прекрасную звукопроницаемость стен, о чём уже упоминалось выше). Симон-Дюманш признала себя виновной, заплатила Никифоровой 10 рублей серебром и дала московским властям официальную подписку в том, что «от ссор будет воздерживаться».

Именно поэтому в ходе допроса 5 декабря 1850 года Сухово-Кобылину было невозможно утверждать, будто прислуга Симон-Дюманш возвела на неё «напраслину». Он довольно неопределённо высказался в том духе, что ему, дескать, дворня никогда на Симон-Дюманш не жаловалась. И стремясь убедить следователей в своём добром отношении к прислуге, Сухово-Кобылин высокопарно заявил, что «с тех пор, как он управляет домом своим, никто ни из людей его, ни из живших у Дюманш слуг наказан не был». Трудно сказать, поверили ли этому допрашивавшие, но из дневника старшей сестры Сухово-Кобылина — Елизаветы — мы знаем, как в действительности вёл себя в домашней обстановке этот человек: «Он стал ещё более требовательным, ещё большим формалистом и, главное, большим деспотом. Теперь раздаётся кричащий голос не маменьки уже, а его; вне себя от возмущения он даёт пощёчины [прислуге — прим. автора] и бьёт тарелки». Такой вот милый потомственный дворянин, окончивший два университета и никогда не наказывавший слуг! Впрочем, можно допустить, что бить крепостных девок по щекам и швырять им в головы тарелки в понимании Александра Васильевича вовсе не было наказанием!

Но даже не этим допрос 5 декабря важен для понимания фабулы расследования. Дело в том, что именно на этом допросе следствие впервые заинтересовалось письмами, найденными в бумагах Сухово-Кобылина. Первое из двух писем на французском языке содержало упрёки в адрес Симон-Дюманш и выглядело закамуфлированной угрозой в её адрес. Текст второго, также адресованного, без всяких сомнений, Луизе Симон-Дюманш, был таков: «Милая маменька, мне придётся на несколько дней остаться в Москве. Зная, что Вы остались на даче лишь для разыгрывания своих фарсов и чтобы внимать голосу страсти, который, увы, называет Вам не моё имя, но имя другого! — я предпочитаю призвать Вас к себе, чтобы иметь неблагодарную и вероломную женщину в поле моего зрения и на расстоянии моего кастильского кинжала. Возвращайтесь и тррррр… пещите».

Сухово-Кобылин дал довольно неуклюжие объяснения содержанию писем. О первом он высказался так: «Не могу определить, в какое время и по какому поводу оно писано». О содержании второго Александр Васильевич высказался более пространно: «[…] письмо шутливое, что оказывается и из выражений оного…» Далее в протоколе допроса указано: «[…] впрочем, подобные шутки он довольно часто употреблял с нею, как словесно, так и письменно, а к следствию сия шуточная угроза нисколько не может относиться к совершённому над ней убийству.» Вот так!

Впрочем, никаких видимых последствий этот допрос не имел. Сухово-Кобылин остался под подпиской о невыезде, а все обвиняемые — под стражей.

Так миновал декабрь, начался новый — 1851 год. Дело готовилось к передаче в суд, причём мотивом убийства по-прежнему называлась жестокость француженки в отношении слуг. Сухово-Кобылин почувствовал, что оглашение подобного мотива уничтожит его репутацию точно так же, как в своё время убийство любовницы графа Аракчеева — Настасьи Шумской — его крепостными безвозвратно скомпрометировало всесильного временщика. В самом деле, если в суде официально будет заявлено, что Сухово-Кобылин собственноручно избивал слуг, а любовница его безнаказанно хлестала их по щекам, била половой щёткой, швыряла в них тарелки и прочее, то на репутации благовоспитанного денди можно было «ставить крест». И пусть во многих московских домах хозяева били своих слуг, но не во всех слуги резали хозяев!

Руководствуясь именно этими соображениями, Сухово-Кобылин 18 марта 1851 года неожиданно представил Следственной комиссии весьма пространный документ, названный им «объяснение». По сути своей это было заявление, в котором Сухово-Кобылин обосновывал наличие у обвиняемых иного мотива убийства — корыстного — не имевшего к мести никакого отношения. Автор утверждал, что Ефим Егоров, инициатор убийства, задолго до преступления стал нуждаться в деньгах; он брал взаймы крупные суммы и при этом упоминал, что вскоре «получит большой куш», из которого и вернёт все долги. После убийства Симон-Дюманш Ефим Егоров якобы ходил по знакомым и предлагал в заклад либо на продажу золотые часы (как известно из описи вещей погибшей, её золотые часы пропали). Кроме того, после убийства француженки Егоров появлялся у разных людей и просил их разменять 50-рублёвую ассигнацию. Фактически Сухово-Кобылин написал донос на обвиняемого, посредством которого предполагал направить следствие в новое русло.

Примечательно, что даже в этом документе — без сомнения, весьма важном для его автора! — Сухово-Кобылин не удержался от циничного вранья. В своём «объяснении» он в который уже раз постарался убедить следователей в своих сугубо платонических чувствах к Симон-Дюманш и не без притворной горечи упомянул о «близких и дружественных отношениях её к нему в течение восьми с лишком лет, которым людская молва дала неприличное для женщины толкование […]»!

Дабы придать своему сочинению побольше убедительности, Сухово-Кобылин постарался доказать факт хищения денег у Симон-Дюманш. Сделать это было непросто, поскольку оба осмотра квартиры погибшей и её вещей в ноябре 1850 года проводились под запись в протоколах, и притом в присутствии свидетелей, среди которых были как сам Александр Васильевич, так и его зять Петрово-Соловово. Поэтому Сухово-Кобылин начал, как говорится, «заводить рака за камень» издалека; дескать, он «ясно припоминает, что собственное [его] заёмное письмо […] видел [он] на полке в углу развёрнутым и как бы брошенным, а бельё [на полке шифоньера] всё перебитым. [Ему же самому] достоверно известно, что порядок именно в шифоньерке Дюманш превосходил всякое воображение […]». Дальше больше. Сухово-Кобылин решил указать следователям на отсутствие наличных денег в квартире убитой, а затем привёл весьма обстоятельный список вещей, которые, по его мнению, похитили убийцы. В этом списке под пунктом «Ж)» упомянуто […] «бельё, кружева и платья, которых […] замечен значительный недостаток». Заявитель не поленился оценить стоимость похищенного, которая составила «по самой умеренной цене 1000 рублей серебром».

Примечательно, что сам Сухово-Кобылин ничуть не чувствовал курьёзности сделанного им заявления. В ноябре 1850 года его вовсе не смущало отсутствие денег в доме, а в марте следующего года это вдруг показалось ему подозрительным. Во время обыска он не видел следов вторжения в шифоньер Симон-Дюманш, а через пять месяцев вдруг «ясно припоминает», что «всё бельё» там почему-то было «перебито». Он упорно не признаёт существования интимных отношений с француженкой, но при этом почему-то прекрасно осведомлён о количестве и качестве её белья…

Следственная комиссия, в целом весьма благожелательно настроенная в отношении Сухово-Кобылина, изучила его «объяснение» от 18 марта 1851 года с плохо скрываемым раздражением. В специальном постановлении, датированном 20 марта, комиссия не без сарказма напомнила автору, что он прежде не упоминал о беспорядке в шифоньере, хотя и подписывал протокол обыска. Поданное им «объяснение» комиссия постановила «оставить без исследования», другими словами, автору корректно указали на то, что ему не верят.

Но вскоре после этого в «деле Симон-Дюманш» произошёл в высшей степени малопонятный поворот, о подлинной сути которого спустя полтора столетия весьма непросто составить верное представление. 28 марта 1851 года члены Следственной комиссии были приглашены в дом Александра Васильевича Сухово-Кобылина, где на чердаке деревянного флигеля были обнаружены принадлежавшие Симон-Дюманш вещи: часы на золотой цепи, две золотые булавки, брошка и портмоне. Это был тайник, якобы заложенный Ефимом Егоровым в ночь убийства француженки.

Из материалов дела невозможно понять, откуда стало известно о существовании тайника. Сам Егоров никаких заявлений на этот счёт не делал. Более того, в ноябре предыдущего года он утверждал, что взятые у Симон-Дюманш вещи «кинул за Пресненскою заставою в поле […]». Если информация о существовании тайника стала известна сыщикам от самого Егорова, то непонятно, что заставило его признаться в этом в марте, а не в ноябре. Признание в ноябре было бы для него гораздо предпочтительнее, поскольку выглядело бы как доказательство раскаяния и чистосердечности признательных показаний.

Видимо, у членов Следственной комиссии тоже возникли вопросы о происхождении тайника, потому что на следующий день они назначили очные ставки Сухово-Кобылина со всеми обвиняемыми. Александр Васильевич приехал на заседание комиссии и подал очередное своё письменное «объяснение», в котором потребовал этих очных ставок не проводить. «Чувствуя здоровье своё […] потрясённым до самого основания […], от очных ставок с людьми [меня — прим. А. Ракитина] уволить», — написал Сухово-Кобылин в этом любопытном документе.

Самое любопытное в этой истории заключается в том, что Следственная комиссия безропотно приняла к исполнению пожелание Сухово-Кобылина и более не тревожила его очными ставками. Интересно, не правда ли? Проведение очных ставок в этом расследовании почему-то напрямую зависело от желания свидетеля…

Прошло менее месяца, и уже 20 апреля 1851 года Следственная комиссия представила московскому военному генерал-губернатору графу Арсению Андреевичу Закревскому рапорт, в котором сообщала об окончании розыска и изобличении виновных. Сухово-Кобылин и Нарышкина (Кнорринг) были освобождены от подписок о невыезде. И первый тут же выехал из Москвы.

Он прибыл в Санкт-Петербург, где 10 июня 1851 года подал прошение на имя Императора Николая Первого. Прошение это было дополнено пространной запиской о ходе расследования, написанной собственной рукой Сухово-Кобылина. Цель этого весьма неординарного шага была выражена в следующих словах прошения: «У меня одна цель, одна необходимость: от священного лица Вашего желаю слышать, что я невинен, и тогда спокоен, благословляя Милость и Правосудие Ваше, возвращусь в дом мой». Другими словами, Сухово-Кобылин вознамерился получить от Императора своего рода индульгенцию от возможных новых обвинений в связи с «делом Симон-Дюманш». Очень странный шаг, особенно принимая во внимание, что в это самое время сознавшиеся убийцы уже семь месяцев сидели в тюрьмах и готовились к суду. Видимо, на сердце Александра Васильевича было очень тревожно, раз он решился побеспокоить Монарха…

Государь, не склонный к необдуманным поступкам и легковесным суждениям, пожелал ознакомиться с обстоятельствами расследования и попросил графа Орлова, главноуправляющего Третьим отделением и шефа жандармов, подготовить доклад по «делу француженки Симон». Это пожелание вызвало переписку между графом Александром Фёдоровичем Орловым и московским военным генерал-губернатором. Примечательно, что в этой переписке московский генерал-губернатор Закревский назвал вещи своими именами: он прямо написал о любовной связи Сухово-Кобылина и Симон-Дюманш и отверг предположения о меркантильной подоплёке убийства, заявив, что прислуга убила свою хозяйку «за жестокое с ними обращение». То есть можно с уверенностью утверждать, что попытки Сухово-Кобылина ввести следствие в заблуждение ни к чему не привели, и официальные документы это прекрасно подтверждают.

В августе 1851 года первого из обвиняемых — Ефима Егорова — направили в Московский надворный суд Первого департамента. Там Егоров заявил, что Сухово-Кобылин имел намерение оставить Симон-Дюманш, поскольку с середины 1850 года увлёкся Надеждой Нарышкиной (Кнорринг). Это было известно француженке, которая чрезвычайно негодовала и свою

Данное заявление требовало проверки, и суд направил повестку по московскому адресу проживания Сухово-Кобылина. Однако быстро выяснилось, что Александра Васильевича в Москве нет, и это вызвало немалый переполох в полиции. В розыски Сухово-Кобылина пришлось вмешаться даже московскому военному генерал-губернатору, который официальным отношением на имя санкт-петербургского военного генерал-губернатора просил последнего выслать разыскиваемого в Москву. Однако оказалось, что Сухово-Кобылин покинул северную столицу еще 20 августа. Куда он направился, никому не было известно.

Лишь 10 сентября 1851 года Сухово-Кобылин приехал в Москву и уже через три дня явился в надворный суд, где умудрился дать насквозь лживые показания. Присяга не смутила потомственного дворянина и не сподвигла на откровенность. Сухово-Кобылин не моргнув глазом заявил, что «с Нарышкиной он никогда никакой связи не имел, и сии показания повара его суть клевета […]», что «он никогда от Дюманш не удалялся […]. Любовной связи с нею он никогда не имел. […]. Его отношения к умершей, при всей их короткости, никогда не переходили за пределы нравственного приличия. […], близость эта дала повод людской молве перетолковать отношения их в обидную для женщины сторону.» Особый цинизм этой лжи состоит в том, что Надежда Нарышкина в том же самом 1851 году уже родила от любовной связи с Сухово-Кобылиным ребёнка. Девочку назвали Луизой, в 1883 году Сухово-Кобылин официально её удочерил. Она прожила долгую жизнь, вышла замуж за графа Фальтана и умерла в 1940 году.

Сухово-Кобылин мог лгать в суде, но нам с высоты полутора столетий хорошо видна его ложь. И с большой уверенностью можно утверждать, что поскольку Сухово-Кобылин лгал, значит, оппонент его — Ефим Егоров — говорил правду. И неслучайно очной ставки с Егоровым так боялся Александр Васильевич — он знал, что его утончённая дворянская душа может не вынести напряжения прямого психологического конфликта.

В тот же день — 13 сентября 1851 года — в суд были вызваны все обвиняемые, которые под присягой подтвердили, что в ходе следствия они не подвергались «допросам с пристрастием» и свои показания давали добровольно. Суд на этом и закончился: дело по причине сознания обвиняемых представлялось простым, и потому Первый департамент Московского надворного суда в тот же день вынес приговор. Обвиняемые осуждались: Ефим Егоров — к лишению прав состояния, 90 ударам плетью, клеймению и ссылке в каторжные работы на 20 лет; Галактион Кузьмин — к лишению прав состояния, 80 ударам плетью, клеймению, ссылке в каторжные работы на 15 лет; Прасковья Иванова — к лишению прав состояния, 80 ударам плетью, ссылке на работы на заводах сроком 22 года и 6 месяцев; Пелагея Алексеева — к лишению прав состояния, 60 ударам плетью и ссылке в каторжные работы на 15 лет.

Примечательно, что суд особо оговорил неисполнение вынесенного приговора.Дословно это прозвучало так: «Но, не приводя мнения сего в исполнение, прежде оное вместе с делом […] представить на ревизию в Московскую палату уголовного суда […].» То есть суд на всякий случай решил переложить ответственность за окончательное решение на вышестоящую инстанцию. Что и говорить, довольно любопытный казус, отражающий цинизм и трусость судей. Момент этот, видимо, требует более развёрнутого объяснения. Император Николай Первый — как бы ни хулил его Александр Герцен — был сторонником смягчения уголовного судопроизводства и отмены крепостного права. Особенно это стало заметно в период после 1840 года, когда власть Монарха особенно упрочилась. В этот период отечественное дворянство, напуганное разговорами о возможном смягчении наказаний и отмене крепостничества, направляло к Николаю Первому делегации, умоляя его не допустить смягчения внутренней политики, угрожая в противном случае крахом государственности.

Статистика применения телесных наказаний в армии и на флоте свидетельствует об абсолютном уменьшении числа наказаний и относительном смягчении их тяжести в указанный период. Известно, что Император приказал штрафовать судей, приговаривавших осуждённых к 200 и более ударам плетью. Негодование Императора вызывали случаи смерти осуждённых в результате порки. Такова историческая правда — именно сопротивление дворянства не позволило отменить крепостничество Александру Первому и Николаю Первому! Очевидно, московские судьи знали о том, что Монарх проинформирован о сущности «дела Симон-Дюманш», а потому боялись слишком суровым приговором вызвать его возмущение. Именно поэтому они и направили приговор на ревизию в суд высшей инстанции.

Московская Уголовная Палата рассматривала «дело об убиении Симон-Дюманш» в двух заседаниях — 30 ноября и 10 декабря 1851 года. В целом решения первого суда были оставлены без изменений, лишь несколько смягчены оказались наказания женщин: Аграфена Иванова приговаривалась к работам на заводах сроком на 20 лет и 3 месяца (вместо 22 лет и 6 месяцев согласно первому приговору), а Пелагея Алексеева — к 55 ударам плетью (вместо 60) и ссылке в каторжные работы на 13 с половиной лет (вместо 15 лет первоначально). Приговор Уголовной Палаты примечателен тем, что в нём прямо говорится об изобличении Сухово-Кобылина в лжесвидетельстве при попытке скрыть от следствия наличие интимных отношений с погибшей. За сожительство с женщиной вне брака Палата обязала Сухово-Кобылин подвергнуться церковному покаянию.

Казалось бы, дело кончено. Виновные сознались, суд приговорил их к наказанию.

Но так только казалось…

Уже 15 декабря 1851 года самый молодой из осуждённых — Галактион Кузьмин — написал в Правительствующий Сенат ходатайство о пересмотре дела. А через несколько дней аналогичные прошения написали Аграфена Иванова и Ефим Егоров. Содержание направленных по инстанциям бумаг вызвало у московской администрации состояние, близкое к шоковому. И было отчего затрепетать судейским чиновникам!

В собственноручно написанном заявлении (если быть совсем точным, то этот документ в те времена назывался «рукоприкладство», то есть приложение руки автора) Кузьмин разнёс в пух и прах как порядок проведения следствия по «делу Дюманш», так и его результат. Прежде всего он указал на то, что по записям 8-й (проведённой в 1833 году) переписи крепостного населения России он показан рождённым в 1830 году. То есть на момент расследования и суда ему было 19 и 20 лет соответственно. Совершеннолетие по законам Российской Империи наступало в возрасте 21 года, а это значило, что Галактион Кузьмин не подлежал суду Московской Уголовной Палаты. Другими словами, московские законники, не потрудившись проверить метрику обвиняемого, допустили серьёзнейшую юридическую ошибку. Уже одно это делало приговор суда ничтожным!

А далее Галактион Кузьмин по пунктам разобрал проведённое Следственной комиссией Шлыкова расследование. Он напомнил о многочисленных бурых пятнах во флигеле, занятом Сухово-Кобылиным. Происхождение этих пятен следствие так и не выяснило. Кто и когда замывал эти пятна, кто очищал штукатурку (да так и не очистил до конца), следствие, опять-таки, выяснить не пожелало! Кузьмин справедливо указал в своём заявлении, что никто из полицейских чинов не предпринимал проверок показаний Сухово-Кобылина, которые раз от раза существенно видоизменялись. В своих первых показаниях Сухово-Кобылин ничего не говорил о последней записке Симон-Дюманш к нему; кроме того, он фактически не имел alibi на ночь убийства (так как находился в гостях у Нарышкиной до 2-х часов ночи, но во сколько именно он ушел оттуда, никто из гостей не видел, а карету в тот вечер он не велел закладывать и ходил по ночной Москве пешком). Дальше — больше! Галактион Кузьмин указал на то, что имущество Симон-Дюманш (якобы украденное Егоровым) на самом деле забрал крестьянин Савин Карпов, которого 9 ноября 1850 года Сухово-Кобылин направил на квартиру Симон-Дюманш именно с этой целью. Карпов, работавший плотником, имел при себе стамеску, молоток и клещи для того, чтобы взломать мебельные замки, если это потребуется. Таким образом, ещё до опознания тела убитой (оно состоялось, напомним, 10 ноября 1850 года) Сухово-Кобылин послал своего человека в её квартиру забрать ценное имущество… А затем написал заявление об исчезновении ценностей!

Но даже не это было самым шокирующим в заявлении Кузьмина. Он первым из осуждённых по «делу Дюманш» написал о том, как же именно следствие получило признательные показания подозреваемых. Имеет смысл процитировать дословно эту часть заявления Кузьмина; оно очень красноречиво (необходимо пояснить, что Кузьмин пишет о самом себе в третьем лице, то есть «он», «его»): «Был он обольщён господином частным приставом Хотинским 1850 года ноября 15-го, который показывал собственноручное письмо господина его, Сухово-Кобылина; в оном письме он [Cухово-Кобылин] писал, чтобы он, Галактион, принял на себя участие в убийстве Дюманш, за что обещал, и писано было то в письме, и что оное письмо он сам читал

Еще более интересным следует признать заявление Ефима Егорова. Последний очень педантично разобрал улики, собранные против него, и методично опровергнул их. Уже в самом начале своего заявления Егоров указал на существование у него надежного alibi: девять (!) человек дворовых людей могли подтвердить, что он с 21:00 часа 7 ноября по 8.00 часов 8 ноября 1850 года находился с ними в одной комнате. Ефим Егоров назвал поимённо всех тех людей, с которыми ночевал тогда в одной комнате. Из-под такого присмотра незаметно не выскочишь на улицу! Напомним, что дом Сухово-Кобылина, в котором спал Егоров, был отделён от квартиры Симон-Дюманш довольно большим расстоянием; Егорову просто-напросто не хватило бы времени на все те перемещения, которые ему пришлось бы совершать согласно официальной версии (пройти от дома Сухово-Кобылина до дома графа Гудовича, совершить там убийство, одеть тело и вывезти его за пределы города, вернуться назад, выпить вина с женщинами-подельницами, сходить в трактир с Кузьминым и выпить там и, наконец, вернуться из трактира в дом Гудовича, а оттуда — в дом Сухово-Кобылина, где в шесть часов утра он якобы опять улёгся спать).

Осуждённый прямо назвал причину, побудившую его к самооговору: «бесчеловечные истязания частного пристава Стерлигова».

Процитируем, о каких именно истязаниях шла речь: «1-е) крутили ему самой тоненькой бечёвкой руки столь крепко назад, что локти заходили один за другой, таким образом он оставался связанным от двух часов пополудни и до первого часа пополуночи [то есть более 10 часов — прим. автора]; 2-е) связанного таким образом вешали на вбитый в стене крюк так, что он оставался на весу по несколько часов, не давали ему пить целые сутки, кормя его одной селёдкой и вдобавок, когда он находился связанным, в висячем положении, господин Стерлигов собственноручно наносил чубуком сильные удары по ногам, по рукам и голове. Сознавая свою невинность, он, сколько в силах был, переносил [побои] с терпением; но когда совершенно ослабел, то решился принять на себя то ужасное преступление, дабы избавиться от бесчеловечных испытаний […]».

Ефим Егоров в своём заявлении в Сенат обоснованно обратил внимание на ряд серьёзных моментов, которые следствие совершенно упустило из виду, но которые на корню подрывали официальную версию преступления. Прежде всего, в квартире Симон-Дюманш была отнюдь не одна комнатная собачка по кличке Дуду — нет, таких собачек было аж даже четыре! При всём желании Аграфена Иванова не могла вынести всех их из комнаты сразу! А наличие в спальне убитой комнатных собачек делало невозможным убийство без шума, то есть так, как его описывало следствие… Помимо этого, Ефим Егоров напомнил о существовании на московских улицах полицейских застав и справедливо заметил, что «нельзя было провезти мёртвое тело ни в Пресненскую, ни в Тверскую заставы, [что] подтверждается показаниями 16-ти человек солдат, которые занимали караул на тех заставах».

Помимо Кузьмина и Егорова, заявление в Сенат о непризнании себя виновной написала и Аграфена Иванова.

Надо сказать, что Ефим Егоров обратился не только в Правительствующий Сенат, но и к Императору Николаю Первому. Его прошение на Высочайшее Имя датировано январём 1852 года. В каком-то смысле Ефим Егоров повторил путь своего обидчика — Сухово-Кобылина — который, напомним, также обращался непосредственно к Императору в поисках защиты от полицейского произвола. Поступок Ефима Егорова следует признать тонким и хорошо продуманным шагом: теперь он мог быть уверен, что раз расследование попадёт под Монарший контроль, то козни и взятки его оппонентов не позволят «похоронить» дело. В своём прошении Егоров указал, что с первого дня ареста и вплоть до момента подачи «Прошения» он содержался в одиночной камере, что сильно повредило его здоровью. Он просил Монаршего вмешательства для того, чтобы покончить с этой закамуфлированной пыткой и обеспечить его перевод в общую камеру. Вместе с тем можно предположить, что не только желание переехать в другую камеру двигало Егоровым. Подачей подобного прошения он рассчитывал напомнить как о себе, так и самом расследовании Императору, который, возможно, пожелал бы узнать, на каком этапе находится «дело». Его интерес мог подстегнуть сенаторов к оперативному рассмотрению ходатайств осуждённых, поданных двумя неделями ранее.

Из Собственной Его Императорского Величества канцелярии прошение Ефима Егорова было спущено в Правительствующий Сенат, где рассматривалось 12 июня 1852 года. Постановлением Сената решение этого вопроса было поручено московскому военному генерал-губернатору, в ведении которого находились тюрьмы. Граф Закревский думал над прошением Егорова недолго. Уже 25 июня 1852 года он приказал объявить заключённому, что его прошение на Высочайшее Имя не может быть удовлетворено вплоть до окончания дела. Никаких объяснений этому отказу Егоров не получил.

Разумеется, Сенат не мог пройти мимо заявления Кузьмина о неправильном определении его возраста, поскольку подобное нарушение юридической нормы делало его неподсудным и грозило разрушить всё «дело». Сенат предписал провести сверку данных 8-й и 9-й ревизских переписей, в которых должна была быть зафиксирована метрическая информация о Галактионе Кузьмине. Выяснилось, что между этими данными существует противоречие: 9-я перепись показала Кузьмина и Егорова старше, чем 8-я. Чтобы окончательно прояснить этот вопрос, Сенат постановил провести медицинское освидетельствование всех осуждённых по «делу Симон-Дюманш». Эта процедура должна будет установить их возраст согласно медицинским и антропометрическим признакам.

Освидетельствование было проведено 29 сентября 1852 года. Надо думать, оно было достаточно формальным; в нём участвовали девять человек — члены московской Уголовной палаты, полицмейстер и один врач, служивший в полиции (по фамилии Тепловский). В результате осмотра официальные лица признали всех осуждённых вполне развитыми, и на этом основании было решено верить записям 9-й ревизской переписи, согласно которым Галактион Кузьмин (самый молодой из осуждённых) родился 26 октября 1829 года. Таким образом, на момент совершения преступления он был совершеннолетним (ему уже исполнился 21 год), а стало быть, никаких оснований для пересмотра приговора по делу не существовало. Что ж, решение вполне предсказуемое, если даже не сказать — очевидное!

Надо заметить, что Сенат был таким юридическим органом, рассмотрение вопросов в котором растягивалось порой на многие годы. Работу Сената хулители царизма порой объявляли образцом тупости и нерациональности. Между тем в размеренном, подчинённом строгой очерёдности порядке рассмотрения спорных вопросов была своя жизненная правда. Большое видится издалека, а Сенат создавался именно для больших дел. Многие сенаторы были людьми пожилыми и даже дряхлыми, но возраст этих почтенных старцев давал им тот жизненный опыт, которого никогда не будет иметь горячая юность. Поэтому Правительствующий Сенат, сыгравший огромную роль в становлении отечественной традиции правоприменения, отнюдь не заслуживает тех уничижительных эпитетов, которыми так любили клеймить царскую бюрократию «соловьи революции» Кропоткин и Герцен (эти «соколы» напророчили нам гораздо более гадкую бюрократию). Также следует заметить, что отделения Сената (так называемые московские департаменты) находились и в Москве, поэтому основная переписка по «делу Симон-Дюманш» была сосредоточена именно в этом городе.

Вероятно, для того чтобы ускорить рассмотрение дела, московский обер-прокурор П. И. Рогович в апреле 1853 года обратился к членам Сената с предложением о желательном подтверждении приговора Уголовной палаты. Может быть, все осуждённые и получили бы назначенные судом наказания, но один из сенаторов — Иван Николаевич Хотяинцев — не согласился ни с результатами расследования, ни с объективностью судей. Он прямо указал на все те нелепости, которые лежали на поверхности и, как говорится, лезли в глаза любому непредвзятому юристу. В своей записке,

Таким образом дело, описав большой круг, в начале лета 1853 года вернулось назад — в суд низшей инстанции.

И тут чрезвычайно заволновался Сухово-Кобылин. Оно и понятно: почти два года юридической волокиты не только не разъяснили обстоятельств убийства, но напротив, затемнили их. Как же скверно всё это, должно быть, отражалось на репутации великого серцееда и дамского угодника! Кто же захочет иметь дело с человеком, замаранным отвратительным подозрением в причастности к убийству любовницы?!. Репутация Сухово-Кобылина была бы спасена, если бы удалось загнать на каторгу собственных крепостных, но поскольку сенаторы не поверили в их виновность, то и вопрос о порядочности Сухово-Кобылина оставался неопределённым.

Поэтому летом 1853 года Александр Васильевич с горячностью, мало соответствовавшей его европейскому воспитанию, поехал в Санкт-Петербург, где в середине августа добился приёма у министра юстиции Виктора Никитича Панина (если быть совсем точным, Сухово-Кобылин встречался с Паниным дважды — 18 и 19 августа 1853 года). Александр Васильевич вручил министру весьма пространную «записку», в которой изложил своё понимание «дела Симон-Дюманш». Записка эта была дополнена прошением на имя министра и приложением, названным «разъяснение возбуждаемых сомнений», в котором Сухово-Кобылин постранично разбирал всё следственное производство и доказывал вину своих крепостных. Этот труд не может не вызвать удивления стороннего человека, поскольку именно доследование должно было найти разъяснение тем неясным моментам, которые вызвали сомнения сенаторов. Вручением министру своей «записки» Сухово-Кобылин поставил себя в положение весьма двусмысленное: фактически он самозванно присвоил себе роль следователя, явился к министру и предложил безо всякого доследования поверить ему на слово, что крепостные виновны во всём. Очень странный поступок, особенно принимая во внимание, что сам Сухово-Кобылин был некогда подозреваемым по этому делу, а теперь являлся свидетелем; в любом случае он был лицом, заинтересованным во вполне определённом исходе следствия и суда.

Министр юстиции, разумеется, всё это прекрасно понимал. Панин не имел никаких оснований оспаривать предложенную Сенатом процедуру доследования, а потому он принял Сухово-Кобылина весьма прохладно. Принятые от последнего «записку» и «прошение» Панин передал в свою канцелярию, и уже 20 августа эти бумаги были формально приобщены к делу.

Вместе с тем министр юстиции, занимавший свою должность с 1839 года, был прекрасно осведомлён о том, что Сухово-Кобылин двумя годами ранее обращался к Императору с просьбой оградить его от полицейского произвола. И нельзя было исключать, что к подобному приёму он не прибегнет ещё раз. Поэтому министр юстиции попросил обер-прокурора Сената Кастора Никифоровича Лебедева ознакомиться со следственными материалами и высказать своё мнение о том, сколь компетентно провела свою работу комиссия Шлыкова.

Обер-прокурор представил доклад, в котором подробно разобрал основные моменты «дела Симон-Дюманш». Он, несомненно, старался быть объективным, и это желание предопределило ту двойственность, которую содержали выводы Лебедева. С одной стороны, обер-прокурор выразил сомнение в том, что осуждённые слуги в самом деле подвергались притеснениям со стороны полиции. В силу этого Кастор Никифорович Лебедев был не склонен верить в искренность их жалоб в Сенат. С другой стороны, обер-прокурор совершенно справедливо указал на явные недочёты расследования, которые сами следователи почему-то предпочитали не замечать. К этим недочётам следовало отнести неопределённость аутопсии, так и не разъяснившей однозначно, отчего же именно последовала смерть Дюманш (от удушения или удара ножом в горло), а также странное невнимание комиссии Шлыкова к переписке Сухово-Кобылина, способной многое объяснить в отношениях последнего с женщинами вообще и с погибшей француженкой в частности. Лебедев совершенно справедливо указал на лживость многих заявлений Сухово-Кобылина, так и не признавшего существование интимных отношений с Симон-Дюманш. Более того, обер-прокурор даже предположил, что сожительство Сухово-Кобылина с Симон-Дюманш к моменту убийства последней уже прекратилось ввиду нежелания первого. Обер-прокурор так выразился о Сухово-Кобылине: «Он всегда мог разорвать эту связь и, по-видимому, разрыв последовал незадолго до рассматриваемых событий». Никто до Лебедева подобных предположений не делал. Легко понять, что такого рода догадки были весьма опасны для Сухово-Кобылина, поскольку объясняли существование серьёзного мотива убийства, совершенно не изученного следователями.

Особо Лебедев рассмотрел жалобы Сухово-Кобылина на действия полиции и якобы причинённые ему оскорбления и неудобства. Обер-прокурор совершенно справедливо указал в своём докладе на полную необоснованность высказанных претензий. В целом же Кастор Никифорович Лебедев склонялся к тому, что убийство Симон-Дюманш совершили её слуги, уже осуждённые решением Уголовной Палаты, а потому доследование не имеет смысла, поскольку» […] новое дополнение не приведёт к более положительному дознанию истины».

Надо сказать, что Александр Васильевич Сухово-Кобылин был чрезвычайно раздосадован появлением доклада Лебедева. Хотя в целом обер-прокурор не высказал никаких подозрений в его адрес, Сухово-Кобылин на всю жизнь затаил обиду на Лебедева и даже спустя многие годы с крайним раздражением вспоминал этого человека. Из воспоминаний современников Сухово-Кобылина известно, что Александр Васильевич любил сетовать на продажность российских юристов и сенаторов, которые в его саркастических рассказах всегда оказывались не иначе как циниками и взяточниками, стремившимися оклеветать безвинно страдавшего Сухово-Кобылина; так вот обер-прокурор Сената в этих воспоминаниях оказывался едва ли не самым отвратительным из сонма упомянутых проходимцев. Однако подобный взгляд на сенаторов вообще и обер-прокурора в частности едва ли справедлив. Доклад Лебедева — это следует подчеркнуть ещё раз! — отнюдь не был направлен против Сухово-Кобылина и ни в чём его не обвинял, вскрывая же ошибки московских следователей, обер-прокурор поступал как честный чиновник.

Однако по иронии судьбы в те самые дни, когда Сухово-Кобылин и Кастор Лебедев готовили свои записки для министра юстиции, за сотни вёрст от столицы Империи, в городе Ярославле, разворачивались неординарные события, определённым образом повлиявшие на дальнейший ход «дела Симон-Дюманш». В августе 1853 года там была арестована группа мошенников, пытавшихся оформить в заклад не принадлежавшую им недвижимость. На первый взгляд случившееся не имело ни малейшего отношения к произошедшему почти тремя годами прежде убийству Луизы Симон: фамилии арестованных не фигурировали в материалах Следственной комиссии Шлыкова, никто из них не был лично знаком с погибшей француженкой… И тем удивительнее для чинов ярославской полиции прозвучали слова одного из арестованных — отставного поручика Григория Скорнякова — о том, что он располагает существенной информацией о случившемся в ноябре 1850 года в Москве убийстве француженки и просит допросить его об этом.

На допросе 28 августа 1853 года Скорняков сообщил, что руководитель преступной группы, членом которой он состоял, некто Алексей Петрович Сергеев, рассказывал ему об обстоятельствах убийства московской купчихи, которое было осуществлено самим же Сергеевым осенью 1850 года. Алексей Сергеев был личностью совершенно опустившейся и уже давно ставшей на преступный путь; рождённый дворянином, Сергеев был лишён дворянского звания за убийство и, сосланный в каторжные работы, бежал из Сибири. Появившись в Москве, этот преступник некоторое время перебивался разного рода незаконными промыслами: мелким шантажом, подлогом векселей, карточным шулерством, отчасти был сутенёром.

Узнав о том, что крупный московский повеса Сухово-Кобылин тяготится многолетней связью с опостылевшей ему француженкой, Алексей Сергеев нашёл повод познакомиться с ним. Преступник сделал предложение, от которого Сухово-Кобылин был не в силах отказаться: всего за 1000 рублей ассигнациями Сергеев пообещал убить француженку. Скорняков утверждал (опять-таки со ссылкой на Сергеева), что Сухово-Кобылин сначала не отнёсся к сделанному предложению всерьёз, потом долго колебался, но в конце концов принял его. Согласно выработанному плану, француженку (Скорняков на допросе называл её «Симон Демьяновна») надлежало заманить в дом Сухово-Кобылина; хозяину следовало обеспечить убийце беспрепятственное проникновение в свои покои и возможность совершить преступление без свидетелей; тело надлежало вывезти за пределы городской черты, причём его транспортировку брал на себя Сергеев; драгоценности, обнаруженные на теле, убийца мог оставить себе. Для осуществления преступного замысла Сухово-Кобылин

Дабы обеспечить себе alibi, Сухово-Кобылин покинул вечером своё жилище и отправился в гости (из материалов дела известно, что вечером 7 ноября 1850 года он действительно был в доме Нарышкиных). Убийца — Сергеев — спрятался в одной из комнат и там дожидался появления жертвы. Женщина была им убита, едва только вошла в комнату; Сергеев с ней не заговаривал. Ударом ножа он рассёк Симон-Дюманш горло, подхватил тело и оттащил его в сени, где заблаговременно из пола была вытащена доска. Тело агонизировавшей женщины Сергеев уложен таким образом, что кровь из раны стекала под пол. По словам Скорнякова, убийца неплохо поживился: с тела убитой им женщины Алексей Сергеев снял бриллиантов более чем на 32 тысячи рублей ассигнациями. Важным в показаниях Скорнякова было то, что он дал неплохое описание драгоценностей, похищенных убийцей. Такие детали легко проверяются, а потому если бы Скорняков выдумывал свой рассказ, он не стал бы их упоминать.

Убийца вывез тело за Пресненскую заставу и оставил его под открытым небом. В целом Скорняков довольно точно воспроизвёл последовательность событий после исчезновения Симон-Дюманш. Он даже рассказал о том, что полицейский «полковник Стерлинков» добился признательных показаний прислуги пыткой.

Даже если считать, что Скорняков был мистификатором, пожелавшим ввести следствие в заблуждение, нельзя было не признать, что этот человек очень хорошо был осведомлён об обстоятельствах «дела Симон-Дюманш».

Протокол его августовского допроса в Ярославле проделал немалый путь по канцеляриям Министерства внутренних дел, пока, наконец, не попал в Московское Присутствие Правительствующего Сената, где и был приобщён к делу 18 апреля 1854 года. Самого же Григория Скорнякова тогда же отправили под конвоем в Москву, дабы он мог лично рассказать сенаторам о сути сделанного им заявления.

Осенью же 1853 года члены Московских департаментов Сената готовились к общему собранию, на котором надлежало обсудить расследование «дела Симон-Дюманш». Такое собрание состоялось 2 октября 1853 года. В ходе него от имени Министерства юстиции было оглашено подготовленное статским советником Павлом Минычем Розовым «Предложение господина Управляющего […]». Этот серьёзно проработанный документ, представленный вдумчивым и компетентным юристом, пожалуй, впервые подверг объективному анализу весь наработанный правоохранительными органами материал по «делу».

Прежде всего, в «Предложении» разбирались условия, при которых были получены признательные показания осуждённых, и констатировалось, что они «не удовлетворяют требованию закона […]». Документ совершенно справедливо указывал на то, что комиссией Шлыкова побудительной причины жестокого преступления так и не обнаружено. Разбором следственных материалов убедительно доказывалось, что ни жёсткость француженки, ни корысть её слуг не могут служить действительным обоснованием столь сложно совершённого убийства. Автор совершенно справедливо указал на очевидное, в общем-то, соображение, которое до него не привлекало к себе внимания -» […] не было цели резать шею мёртвой женщине. По осмотру тела оказалось, что горло около перереза завёрнуто волосами распущенной косы, что могло служить лишь для одного удержания стремительного течения крови.» Понятно, что у трупа подобного кровотечения быть не могло; это значило, что убийца резал горло ещё живой женщине. Тем самым статский советник Розов фактически подтвердил достоверность заявления Григория Скорнякова, о котором в октябре 1853 года он ещё ничего не мог знать.

Жёстко, не церемонясь, статский советник указал на непрофессионализм московских следователей: «Следователи не обнаружили истинной причины кровавых пятен [в квартире Сухово-Кобылина], оставя столь важное свидетельство без всякого дальнейшего обследования. Они не опросили никого из прежде живших в квартире […], не обратили внимание на разноречие [Сухово-Кобылина] с камердинером о времени перехода в квартиру и даже не сделали подробного описания расположению дома.»

Предложения Павла Миныча Розова (напомним, официально они делались от имени Министра юстиции Российской Империи Панина) были бескомпромиссны и весьма неприятны для московских законников. Он предлагал вернуть дело на доследование («к строгому переследованию»), после которого направить его в суд первой инстанции «для рассмотрения вновь» и, наконец, «расследовать упущения и противозаконные действия следователей». Не заявив прямо о подкупе следователей Сухово-Кобылиным, консультант министра тем не менее недвусмысленно дал понять, что в «деле Симон-Дюманш» не обошлось без взяток.

Разумеется, эти предложения оказались чрезвычайно неудобны для московских чиновников. Шлыков, возглавлявший Следственную комиссию, был своеобразным порученцем московского генерал-губернатора Закревского, лицом, близким ему лично. Бросая тень на Шлыкова, петербургский консультант Министра юстиции попадал в Закревского! Клановые интересы высших московских чиновников в этом никак не совпадали с интересами петербургских должностных лиц. Если допустить вольную аллегорию, то можно сказать, что «дело Симон-Дюманш» застряло, подобно камню, между шестерёнок зубчатой передачи и заклинило её. Мнения сенаторов на заседании 2 октября 1853 года разделились. Сложившаяся патовая ситуация, в которой ни одна из сторон не могла провести своё решение, фактически привела к провалу всех предложений Министра юстиции В. Н. Панина.

Министр мог бы отступить и не будоражить более московских сенаторов. Но он не отступил. Нашла, как говорится, коса на камень!

В ноябре Панин обратился к государственному секретарю В. П. Буткову, управляющему делами Кабинета министров, с предложением вынести обсуждение вопроса о ходе расследования «дела Дюманш» на заседание Государственного Совета. Последний по степени своей влиятельности можно сравнить с нынешним Советом Федерации (это, конечно, сравнение нестрогое и даже грубое; оно лишь даёт представление о высоком политическом статусе членов этого законотворческого органа). Уголовное дело, таким образом, попало на «высший этаж» российской политики.

Как ни сопротивлялись московские чиновники, а авторитет Панина «перевесил» всё. Даже авторитет Закревского. Государственный Совет на своём общем собрании 17 декабря 1853 года принял решение, полностью совпавшее с предложениями Министра юстиции. Государственный Совет постановил учредить новую следственную комиссию из «благонадёжных и опытных» чиновников министерств юстиции и внутренних дел; в состав комиссии надлежало ввести жандармского штаб-офицера. Персональный подбор членов комиссии был возложен на министров внутренних дел и юстиции, а также шефа жандармов. Московского генерал-губернатора к формированию комиссии не допустили (понятно почему). Куратором комиссии становился Министр юстиции, которому надлежало вести «особое наблюдение за правильным и безостановочным производством […]» следствия. Кроме того, Государственный Совет постановил всех виновных в фальсификации первого расследования «подвергнуть строжайшему взысканию по законам».

После утверждения 6 января 1854 года Императором решения Государственного Совета довольно быстро были произведены назначения в её состав. От Министерства юстиции вошёл обер-прокурор Сената статский советник Попов, от Министерства внутренних дел — действительный статский советник Васильчиков, от Корпуса жандармов — генерал-майор Ливенцов.

Все они, закончив текущие дела в Петербурге, выехали в Москву в марте 1854 года. И уже 6 апреля новая следственная комиссия провела повальный обыск дома Сухово-Кобылина.

С момента убийства Симон-Дюманш минуло уже более трёх лет, в доме Сухово-Кобылина был проведён большой ремонт с перепланировкой некоторых помещений, и поэтому совершенно непонятно, какие именно следы члены комиссии надеялись обнаружить.

Нельзя отделаться от ощущения, что проведённый обыск был просто демонстрацией активности. Решительно ничего, кроме возобновления сплетен в московском обществе, этот обыск не дал (хотя, конечно, перепланировка помещений, произведённая Сухово-Кобылиным, вызвала раздражение членов новой комиссии. Генерал-майор Ливенцов, например, в рапорте шефу жандармов графу Орлову так описал увиденную картину: «Флигель […] подвергся значительным изменениям без испрошения на это установленного разрешения. […] Бывшее прежде парадное крыльцо уничтожено и совершенно изменено положение заднего крыльца и чёрных сеней. Цель таких изменений, по моему мнению, могла быть только одна: преграждение всякой возможности к определению впоследствии местности [то есть взаимного расположения — прим. автора] и кровавых следов […].»

В течение апреля 1854 года члены комиссии были озабочены проверкой различных следственных материалов и связанной с этим перепиской. В частности, комиссия заинтересовалась происхождением утюга, которым якобы слуги избивали лежавшую в кровати хозяйку. Егоров, Кузьмин и Иванова утверждали, что того чугунного утюга со смятой ручкой,

Были опрошены в качестве свидетелей все дворники дома графа Гудовича. Их было четверо: трое работали на Гудовича, один — на статскую советницу Рюмину, занимавшую этаж в этом доме. Как дворники, так и управляющий домом Дорошенко под присягой утверждали, что организация работы дворников полностью исключала возможность незаметного для них открытия ворот на улицу в ночное время. Кроме того, каретный сарай, из которого Галактиону Кузьмину согласно официальной версии надлежало вывезти запряжённый возок, находился прямо напротив окон кухни князя Радзивилла, в которой спали двое его слуг. Комиссия пришла к выводу, что вывезти тело убитой Симон-Дюманш из дома Гудовича в ночное время, не привлекая к себе внимания, было невозможно. А это заключение означало, что тело было либо оставлено в квартире до утра (а утром там появился Сухово-Кобылин), либо убийство было осуществлено в другом месте.

Опасаясь, что Сухово-Кобылин, оставаясь на свободе, сможет воспрепятствовать работе комиссии, статский советник Н. А. Попов предложил заключить его под арест. По этому поводу между членами комиссии возникли разногласия, но в конечном итоге точка зрения Николая Алексеевича возобладала, и 6 мая 1854 года Сухово-Кобылин вновь оказался под караулом. На этот раз, правда, его поместили не в полицейскую часть, а на гарнизонную гауптвахту.

Арестован был и Иван Фёдорович Стерлигов, тот самый майор, который в своё время так ловко получил признательные показания от Ефима Егорова. Разумеется, бывший пристав отрицал все обвинения в добывании показаний незаконными методами, но 11 мая 1854 года в присутствии членов комиссии была проведена очная ставка между Стерлиговым и Егоровым. Каждый из её участников стоял на своих прежних показаниях, однако Егоров был всё же более убедителен.

Кроме того, существенную помощь расследованию принесло то, что в составе комиссии был представитель Корпуса жандармов. Генерал-майор Ливенцов сумел получить весьма важную информацию, проливавшую свет на манеру Ивана Стерлигова проводить допросы. Оказалось, что во время расследования ограбления и убийства полковника Майделя на Патриарших прудах Иван Стерлигов в кратчайший срок сумел получить признательные показания от двух подозреваемых — Ульяна Шепелева и Алексея Степанова, причём у последнего после допроса руки оказались сломанными. Однако через некоторое время были пойманы настоящие убийцы полковника — грабители из банды Никанора Бухвостова. После этой истории Стерлигову пришлось уволиться из полиции, хотя карьера его отнюдь не была разрушена. В 1854 году он работал в Комиссариатском штате (это было учреждение, занимавшееся вещевым снабжением войск московского гарнизона) и отнюдь не бедствовал.

Забегая вперед, можно сказать, что на майора-«беспредельщика» управа всё же была найдена. Уже в 1854 году он был уволен со службы, лишён званий и наград и осуждён на ссылку в Сибирь.

При всесторонней проверке следственных материалов, полученных предшественниками, комиссия, разумеется, заинтересовалась обстоятельствами обнаружения вещей Симон-Дюманш на чердаке дома Сухово-Кобылина. Напомним, что по версии комиссии Шлыкова, вещи эти, закопанные в шлак межпотолочного перекрытия, указал лично Ефим Егоров; сам же Егоров утверждал, что обнаружение вещей состоялось безо всякого его участия и его даже близко не подпустили к месту раскопок на чердаке. Когда члены комиссии стали опрашивать всех участников этих раскопок, то очень быстро выяснилось, что официальный документ комиссии Шлыкова фактически был фальсифицирован, ибо не соответствовал тому, как действительно происходило упомянутое событие.

Прежде всего, Сухово-Кобылин и управляющий его имуществом Фирсов признались, что не присутствовали при обнаружении вещей Симон-Дюманш (хотя под официальным документом они подписались как понятые, то есть непосредственные свидетели происходившего). Найденные вещи действительно были завёрнуты в письмо, написанное мужской рукой и адресованное некоей Лукерье Васильевне Трубиной. Следователи из комиссии Шлыкова утверждали, что письмо принадлежит Ефиму Егорову, сам же Егоров заявлял, что Трубина была любовницей Макара Лукьянова, камердинера Сухово-Кобылина. Новой следственной комиссии удалось разыскать Лукерью Трубину, хотя она и проживала вне Москвы («на Выксунском заводе» в Нижегородской губернии). На допросе женщина подтвердила факт существования интимных отношений с Макаром Лукьяновым и опознала его почерк. Таким образом, заявление Ефима Егорова получило полное подтверждение при проверке.

Поэтому 9 июня 1854 года камердинер Сухово-Кобылина был арестован. Лукьянову ставили в вину многочисленные «разноречивые показания» и «упорное запирательство» по многим вопросам: ему припомнили и кровавые пятна во флигеле, и его протирания полов, и письмо любовнице, в которое почему-то оказались завёрнуты драгоценности убитой француженки.

Новая комиссия занималась проверкой и иных материалов, оставленных комиссией Шлыкова без внимания. В частности, прежние следователи почему-то не задумались над тем, сколь недостоверно объяснение происхождения кровавых пятен в сенях флигеля, которое дал Сухово-Кобылин. Напомним, он утверждал, будто многочисленные и крупные по размеру кровавые пятна на полу, плинтусах и стенах прихожей образовались из-за того, что повара резали там птицу. Объяснение это выглядело достаточно странным: любой разумный человек отправился бы резать живность на крыльцо или во двор. Поэтому новая комиссия допросила под присягой поваров Сухово-Кобылина — Ефима Егорова и Тимофея Коровина. Оба они заявили, что никогда не забивали птицу в сенях.

Помимо этого, была сделана попытка проверки alibi Сухово-Кобылина (хотя, конечно, нельзя не признать, что летом 1854 года подобная проверка выглядела весьма запоздалой). Комиссия Шлыкова почему-то не захотела изучать этот вопрос, хотя он представлялся очень важным. Сухово-Кобылин утверждал, что вечером 7 ноября 1850 года (то есть во время убийства Симон-Дюманш) был в доме Нарышкиных и даже называл свидетелей, которые якобы могли это подтвердить. Оттуда он ушёл будто бы в два часа ночи. Между тем люди, на которых он ссылался как на свидетелей, не смогли подтвердить его заявление, а слуги Нарышкиных дали показания, прямо противоречившие словам Сухово-Кобылина. Фактически, его alibi подтверждала только Надежда Нарышкина, которая являлась его любовницей и выступала в этом деле явно заинтересованным лицом.

Чем внимательнее новые следователи проверяли слова Сухово-Кобылина, тем больше несуразностей и даже прямой лжи находили. Еще в 1850 году его официально спрашивали о том, имеет ли он в своем распоряжении вещи, принадлежавшие Симон-Дюманш. Сухово-Кобылин не моргнув глазом заявил, что на память о француженке он сохранил только подушку и двух комнатных собачек. То есть никаких бумаг и ценных предметов, принадлежавших ей, в его распоряжении нет. Между тем через некоторое время стало известно, что в 1851 году он подарил своей знакомой иностранке (по фамилии Кибер) «перстень с изумрудом, обделанный розами […]». Кибер узнала в нём вещь, принадлежавшую Симон-Дюманш. В 1854 году следователи заинтересовались этой историей и задали арестованному Сухово-Кобылину вопрос о происхождении перстня с изумрудом. Вопрос был нарочито сформулирован таким образом, чтобы арестованный не понял, что речь идет о его подарке Кибер. Сухово-Кобылин несколько смутился, но тем не менее бодро ответил, что Симон-Дюманш подарила ему свой перстень, который хорошо гармонирует с карманными часами, и он «носит его несколько уже лет при часах». Тогда его попросили объяснить происхождение перстня, подаренного Кибер. Тут Сухово-Кобылин заволновался по-настоящему и пустился в довольно путанные объяснения, которые сводились к тому, что на самом деле Симон-Дюманш дарила ему два перстня, «или лучше сказать кольцо, а перстень […] есть другой совсем, который сохранил он у себя […]». Все эти уточнения, всплывавшие по мере того, как арестованного загоняли в угол и ловили на лжи, выглядели в устах почти что 40-летнего мужчины крайне недостоверно и подозрительно.

Разумеется, самое пристальное внимание новой следственной комиссии привлекли показания Григория Скорнякова. После того, как этот человек был доставлен в Москву, он подтвердил перед членами комиссии своё заявление, сделанное в Ярославле. Помимо этого, Скорняков добавил, что в московской тюрьме он встретил того самого Алексея Сергеева, который и был убийцей Симон-Дюманш. Упомянутый им Сергеев в полицейских списках числился

Расследование принимало всё более угрожающий для Сухово-Кобылина оборот. Разоблачением подлога вещей убитой француженки из дела фактически устранялась последняя серьёзная улика против слуг Симон-Дюманш. К середине июня всем прикосновенным к расследованию стало очевидно, что Егоров, Кузьмин и Иванова не убивали француженку. И тогда логичным представлялись следующие вопросы: кто инспирировал обвинения против этих людей? кто закладывал фальшивый «тайник» на чердаке дома Сухово-Кобылина? Ответ на самом деле очень прост, он лежит на поверхности — этим мог заниматься только настоящий убийца…

Отдавая себе в этом отчёт, мать арестованного Сухово-Кобылина — Мария Ивановна — в июле 1854 года обратилась к Императору Николаю Первому с просьбой освободить «больного сына» из-под стражи на поруки.

Это обращение вызвало большую переписку между высшими чиновниками Империи и в конечном итоге было удовлетворено. Александр Васильевич Сухово-Кобылин и его камердинер Макар Лукьянов были выпущены «на поручительство» матери подозреваемого 2 ноября 1854 года.

Работа следственной комиссии закончилась в середине октября 1854 года. Все следственные материалы, подшитые в семь томов, а также конверт и коробки с приложениями (там находились приобщённые к делу письма, планы) были направлены в Правительствующий Сенат. Там 23 октября 1854 года было принято решение провести новое слушание дела в суде вне очереди.

Суд, заседавший два дня — 19 и 24 февраля 1855 года — был смешанным по своему составу. В нём были представители надворного (судившего дворян) и уездного московских судов (уездные суды судили представителей прочих сословий). Мнение по делу Общее присутствие (а именно так именовался этот суд) вынести не смогло — голоса судей-заседателей разделились поровну. Поэтому в состав Общего присутствия был командирован ещё один судья из состава надворного суда.

Может показаться удивительным, но московские судьи полностью проигнорировали материалы, собранные второй следственной комиссией. Если прочитать вынесенный вердикт, то можно подумать, что он относится к 1851 году, поскольку во всём повторяет заключения первого суда. Сухово-Кобылин по всем статьям оказался оправдан, его же слуги признавались виновными в «убийстве Симон-Дюманш с заранее обдуманным намерением». Назначенные им наказания своей тяжестью даже превзошли те, что полагались осуждённым по приговору Московской Уголовной палаты, вынесенном в декабре 1851 года: Ефим Егоров приговаривался к 100 ударов плетью, клеймение, бессрочной ссылке в каторжные работы на рудниках; Галактион Кузьмин — к 90 ударов плетью, клеймение и ссылке в каторжные работы на рудниках сроком 20 лет; Аграфена Иванова — к 80 ударов плетью, клеймение и ссылке в каторжные работы на заводах сроком 22 года и 6 месяцев.

Приговор, вынесенный Общим присутствием, поступил в Московскую палату уголовного суда, где был несколько смягчён: количество ударов плетью уменьшили на 10 для каждого из осуждённых и бессрочную каторгу для Ефима Егорова ограничили 20 годами. Московский военный генерал-губернатор согласился с решением Уголовной палаты, назвав его «правильным и согласным с приведёнными ею узаконениями […]». Нельзя отделаться от мысли, что все три инстанции (Общее присутствие надворного и уездного судов, Уголовная палата и Генерал-губернатор) демонстративно бросили вызов «петербургским законникам». Дескать, не надо нам присылать из столицы следователей, здесь, у себя мы как-нибудь сами разберёмся… Возможно, граф Закревский не желал поступиться правом решать все дела в Москве по собственному разумению и потому принципиально решил в «деле Симон-Дюманш» не уступать столичному Сенату. В конце концов, Арсений Андреевич Закревский был неплохо знаком с полицейской работой, поскольку в течение почти трёх лет (в 1828—1831 годах) возглавлял Министерство внутренних дел Российской Империи. Из воспоминаний об этом человеке известно, что он был нрава весьма крутого, как сейчас бы сказали — склонен к авторитарному стилю руководства.

Однако «дело Симон-Дюманш» не закончилось и теперь. Правительствующий Сенат, разумеется, желал знать, как результаты работы второй следственной комиссии учтены при рассмотрении дела в новом суде. И 21 февраля 1856 года, изучив приговор Уголовной палаты и все семь томов предварительного следственного производства, вынес «Определение». В этом документе буквально с первых же слов сенаторы обрушились на решения московских судей, констатируя как непреложные те факты, которые в Москве постарались не заметить. Имеет смысл процитировать некоторые из заключений сенаторов (уж больно красноречивы их формулировки!): «1) Убийство Симон-Дюманш совершено не в её квартире и не на месте, где её тело найдено; 2) Сознательные показания [перечислены осуждённые — прим. автора] об убийстве ими Дюманш столь неправдоподобны, что не могут служить основанием к осуждению их как убийц […]; 3) […] многие обстоятельства, по мнению Правительствующего Сената, навлекают на Сухово-Кобылина подозрение если не в самом убийстве Дюманш, то в принятии в оном более или менее непосредственного участия […]». Вот уж воистину, не в бровь, а в глаз!

Разумеется, Сенат никак не мог согласиться с теми тяжёлыми наказаниями, которые вынесли судебные заседатели в Москве. Сенаторы как члены высшего судебного учреждения Империи имели право изменять любые приговоры (кроме утверждённых Императором, Его наместниками в регионах, а также военными трибуналами, но подобная практика обычно касалась лишь политических дел и была достаточно редка), и неудивительно, что в данном случае они своим правом воспользовались. Их приговор существенно отличался от того, что был вынесен годом ранее Общим присутствием московских судов. Александр Васильевич Сухово-Кобылин «за противузаконное сожитие с Дюманш» был обязан принести церковное покаяние «по распоряжению местного епархиального начальства». Кроме того, Правительствующий Сенат постановил «по предмету принятия участия в убийстве Дюманш» «оставить [Сухово-Кобылина] в подозрении» (фактически этот приговор аналогичен современному освобождению «за недостаточностью улик»). Ефим Егоров и Галактион Кузьмин приговаривались к ссылке «в отдалённые места Сибири», поскольку признавались виновными «в неправильном направлении хода сего дела». Телесные наказания с них были сняты, как и каторжные работы. Наконец, Аграфена Иванова освобождалась от всякой ответственности по делу и возвращалась Сухово-Кобылину.

Осенью 1857 года материалы «дела Симон-Дюманш» были изучены на нескольких общих собраниях департаментов гражданских и духовных дел и законов. Собрания эти проходили под председательством министра юстиции Виктора Никитича Панина. Последний готовился вносить «дело» в Государственный Совет и поэтому хотел обезопасить себя от возможных неприятных открытий. По рассмотрении существа представленных материалов члены собраний разделили точку зрения сенаторов и даже пошли ещё дальше в направлении смягчения наказания Егорова и Кузьмина; они предложили их «от всякой ответственности по предмету убийства Симон-Дюманш оставить свободными».

Сенатское производство (то есть материалы дела) и 65 специально отпечатанных брошюр, содержавших выдержки из важнейших следственных документов, были направлены в Государственный Совет. Там 11 ноября 1857 года состоялось Общее собрание, в котором приняли участие 38 членов Совета, на котором были рассмотрены представленные министерством юстиции материалы. Примечательно, что один из членов Государственного Совета (князь Павел Петрович Гагарин) отказался от обсуждения данного вопроса, поскольку состоял в родственной связи с Сухово-Кобылиным. Большинством голосов (28 против 9) члены Государственного Совета постановили полностью освободить Ефима Егорова и Галактиона Кузьмина от всякой ответственности по «делу об убиении Симон-Дюманш»; в отношении же Сухово-Кобылина постановления Сената были оставлены без изменений.

И уже 9 декабря 1857 года решение Общего собрания Государственного Совета было утверждено Императором Александром Вторым. Фактически, этот день можно считать датой официального окончания «дела Симон-Дюманш».

Итак, каков же итог многолетнего расследования и многочисленных судов, вызванных этим делом? Из четырёх слуг француженки (Егоров, Кузьмин, Алексеева и Иванова), арестованных и первоначально осуждённых за её убийство, одна умерла в тюрьме (Алексеева), а трое других в конечном итоге были признаны полностью невиновными. Официально было признано, что их самооговор явился результатом пыток, которые применялись полицейскими следователями. Полицейские чины, виновные в использовании незаконных методов расследования (Хотинский и Стерлигов), понесли за свои преступления уголовные наказания. Любовник погибшей француженки — писатель и коммерсант Сухово-Кобылин — навлёк на себя сильные подозрения в организации убийства Луизы Симон-Дюманш, от которых оправдаться так и не смог до конца жизни.

На всю оставшуюся жизнь Сухово-Кобылин сохранил ненависть к «судебной бюрократии». Имеются многочисленные воспоминания о том, как Сухово-Кобылин в кругу близких рассказывал о вымогательствах у него «многотысячных взяток» чинами полиции и судебными заседателями. Свою ненависть к чиновникам Сухово-Кобылин ярко выразил в написанных пьесах. Что ж, может это и правда, и Александр Васильевич действительно был жертвой многочисленных и циничных поборов со стороны представителей Закона. Но правда и то, что в «деле Симон-Дюманш» он показал себя закоренелым и беспринципным лгуном, который несмотря на очевидное и неоднократное разоблачение его вранья, так и не признал факта существования известных всей Москве любовных отношений как с Симон-Дюманш, так и Нарышкиной. (Любопытное сравнение, хотя, конечно же, нестрогое: в моём очерке «Ребёнок Линдберга»[2], описана в чём-то сходная ситуация. Женатый дворецкий состоял в интимной связи с женщиной, которая своим поведением навлекла на себя подозрения полиции. Женщина покончила с собой, и уже после её гибели дворецкий признал факт адюльтера. Сделал он это в силу нескольких причин, в том числе и для того, чтобы смерть женщины не запутывала дальнейшее расследование. От благородного и высокообразованного Сухово-Кобылина подобной честности ждать было бы по меньшей мере наивно). Под присягой этот «высокородный дворянин» уверял, что не имел с Нарышкиной связи, а в 1883 году удочерил рождённого от этой связи ребенка! Причём ребёнок, рождённый от него Надеждой Ивановной Нарышкиной, получил имя убитой француженки — Луиза. В простое совпадение почему-то слабо верится!

Сухово-Кобылин, и до того слывший «западником», после закрытия «дела Симон-Дюманш» вообще превратился в русофоба. Оно и понятно, Родина так его обидела! Подозрение-то с него ни Государственный Совет, ни Император так и не сняли! А потому с репутацией благородного денди Сухово-Кобылину пришлось распрощаться навек. В течение своей последующей жизни (а умер он 11 марта 1903 года) Александр Васильевич не раз надолго уезжал за границу. Он приобрёл поместье во Франции, в местечке Болье, где и скончался.

Дважды Сухово-Кобылин женился. Сначала 31 августа 1859 года он бракосочетался с французской баронессой Мари де Буглон, которая умерла 26 октября 1860 года от чахотки. А весной 1867 года неунывающий драматург (этакий 50-летний бодрячок!) женился на англичанке Эмили Смит (в некоторых изданиях её ошибочно именуют Стюарт, но настоящая фамилия этой женщины именно Смит). Этот брак тоже оказался весьма недолог: крепкая, пышущая здоровьем англичанка неожиданно подхватила пневмонию и скоропостижно скончалась 27 января 1868 года. Нельзя отделаться от довольно странного ощущения, что своим возлюбленным Сухово-Кобылин приносил одни фатальные несчастья. Кстати сказать, из истории криминалистики хорошо известно, что хроническое отравление минеральными ядами (сурьмой, мышьяком и тому подобными) медиками тех лет зачастую диагностировалось именно как чахотка (туберкулёз). Но это не более чем умозрительное замечание, поскольку никто никогда всерьёз не исследовал гипотезу о возможном отравлении Сухово-Кобылиным своих жён. Французские власти никогда ни в чём не обвиняли русского сатирика, а в «постылую» Россию (власти которой беспокоили его неприятными вопросами и подозрениями) он благоразумно возвращаться не спешил.

Завершая разговор о мрачной истории убийства Луизы Симон-Дюманш, остаётся сообщить, что вокруг этого преступления сложилась своего рода мифология. В 1927 году в Ленинграде вышло довольно любопытное (хотя и с нескрываемой классовой тенденциозностью) исследование Леонида Гроссмана «Преступление Сухово-Кобылина», доказывающее виновность писателя в убийстве. А в 1936 году в Москве Виктор Гроссман издал книгу «Дело Сухово-Кобылина», в которой отстаивал прямо противоположную точку зрения. Для нашей страны, в которой жанр «криминального исследования» до сих пор не сложился, подобное столкновение взглядов — явление исключительное. В этой связи нельзя не упомянуть и о весьма информативной книге «Дело Сухово-Кобылина» (сборник документов под редакцией М. К. Евсеева), напечатанной крохотным тиражом в 2003 году издательством «Новое литературное обозрение».

В развитых странах (и в особенности в США) документальные исследования реальных преступлений образовали целый класс литературы. О «Джеке-Потрошителе», Бостонском душителе или Зодиаке написаны сотни более или менее подробных книг, реконструирующих и анализирующих ход расследований. Причём поток подобных публикаций не иссякает, пополняя ежегодно библиографию по этим темам 10—15 новыми книгами. В современной России литературный рынок насаждает в среде читателей редкостное дурновкусие, вбрасывая убогие и наивные поделки под «криминальное чтиво», которые выходят валом из-под перьев таких «специалистов-криминологов», как Маринина или Донцова. Но не подлежит сомнению, что отечественный издательский бизнес повторит путь западного и в конце концов откажется от книжек-однодневок в пользу настоящих серьёзных исследований невыдуманных преступлений. Ведь жизнь богаче любой женской фантазии! Когда это произойдет, без всяких сомнений, мы увидим новые содержательные книги об убийстве Симон-Дюманш. Ведь преступление это по праву может быть поставлено в ряд интереснейших криминальных загадок отечественной истории.

1866 год. Дело студента Данилова

Утром 14 января 1866 года в помещениях московской ссудной кассы, принадлежавшей господину Попову, были обнаружены тела хозяина и его кухарки Марии Нордман. Погибшие имели множественные ножевые поранения, не оставлявшие никаких сомнений в причине смерти; комнаты были залиты кровью жертв. Касса и жилые комнаты подверглись методичному обыску: шкафы были раскрыты, ящики тумбочек — вытащены, их содержимое — высыпано на пол.

Прибывшим на место трагедии чинам полиции достался обширный фронт работ. Ссудная касса занимала целый флигель во дворе; крутая лестница вела в помещения первого этажа, служившие для приёма клиентов, этажом выше располагались личные комнаты хозяина и кухарки, проживавшей здесь же.

Отставной капитан только разворачивал свою деятельность в Москве. Как установила паспортная проверка, Попов прописался в доме Шелягина за три месяца до гибели — 5 октября 1865 года. Он приехал из Финляндии, где за 23 тысячи рублей продал принадлежавшее ему имение. Вырученные деньги, очевидно, послужили своего рода уставным капиталом открытой кассы. Номера банковских билетов были Поповым предусмотрительно переписаны, список этот полицейским удалось обнаружить. Кроме того, идентичный список был получен из Петербурга, от родственников погибшего. Учитывая, что, помимо средств от продажи имения, Попов имел ещё некоторые сбережения и ценности, общий капитал, которым он располагал к январю 1866 года, составлял (по оценке родных) приблизительно 29 тысяч рублей.

Тщательный осмотр места преступления и анализ собранных улик потребовал от чинов полиции нескольких дней. Но в конечном итоге именно дотошность полицейских на этом, самом первом, этапе следствия послужила залогом их уверенных действий в дальнейшем. Возглавили эту работу приставы Миланов и Врубель.

Прежде всего они обратили внимание на то, что в маленькой комнатке первого этажа, позади кассы, был сервирован стол на двоих. На столе стояла водка и закуска, что подразумевало некое доверительное общение. Тут же были обнаружены и первые капли крови, что наводило на мысль о внезапном нападении на хозяина прямо за столом. Далее следы крови вели в помещение собственно кассы. Там, видимо, последовала ожесточённая борьба — крови было очень много и на полу, и на мебели, даже на стенах. Тут же обнаружили и труп хозяина.

Тело кухарки находилось в небольшой прихожей, у самой входной двери. Женщина получила несколько глубоких ножевых ранений; кровопотеря была очень большой. Но следы крови виднелись не только рядом с телами погибших, а также и на двойной входной двери, на её ручке, щеколде, и даже за дверью. Следы крови вели по лестнице вниз, причём по потёкам можно было предположить, что человек, оставивший эти следы, дважды останавливался, прежде чем вышел на улицу. Этот человек оставил на левой стене несколько неясных отпечатков руки.

Кроме того, кровь была обнаружена и наверху — в комнатке кухарки. Там преступник, очевидно, вымыл руки и вытер их о наволочку и пододеяльник.

Пытаясь реконструировать картину преступления, полицейские предположили, что убийца в ходе борьбы получил ранение и, скорее всего, в левую руку. На это косвенно указывали следы крови по левую сторону лестницы (если идти из кассы на улицу), рассыпанное по полу содержимое ящиков (преступнику было неудобно действовать

Важнейшим заключением медицинской экспертизы явилось указание на то, что орудием убийства и Попова, и Нордман служил один и тот же нож. Это могло означать только то, что нападал один человек.

Привлекли внимание полицейских и часы, остановившиеся в 6 часов 43 минуты. Приглашённый часовой мастер сообщил, что механизм часов вполне работоспособен, но имеет скрытый дефект, приводящий к остановке часов при резком толчке. Простая демонстрация убедила в правильности этого заключения.

Благодаря такому редкому стечению обстоятельств следствие установило час и минуту того толчка, после которого хозяин уже не смог завести свои часы. Оставалось выяснить день.

Календарь в помещении кассы показывал 12 января. В этот же день Мария Нордман последний раз взяла воду у водовоза. Наконец, 12 января, около семи часов вечера её видели в аптеке Кронгельма. Таким образом, в момент нападения на хозяина кассы (то есть в 18:43 12 января 1866 года) кухарка находилась в другом месте и была убита позже; этот вывод укрепил уверенность полицейских в том, что убийца действовал в одиночку.

Рабочая версия полицейских свелась к следующему: убийцей был человек, знакомый Попову, видимо, его клиент (так как близких друзей в Москве убитый завести не успел), который совершил убийство из корыстных побуждений; в ходе борьбы с жертвой преступник был ранен, предположительно в левую руку.

Был внимательно изучен архив отставного капитана: письма, деловые записи, журналы учёта залоговых ценностей и прочее. Из переписки Попова с родными стало ясно, что человеком он был домовитым и рачительным, имел интересы весьма разносторонние — по переезду в Москву немедленно записался в библиотеку, посещал театры, покупал свежие газеты, то есть старался пользоваться всеми теми благами, которые предоставляла жизнь в крупном городе.

Ценные бумаги и наличные деньги отставного капитана пропали, но вещи, заложенные в его кассе, были убийцей не тронуты. Это характеризовало преступника как человека, несомненно, умного и расчётливого, который хорошо понимал, что попытка реализации чужих вещей многократно увеличит вероятность его разоблачения.

Следует напомнить, что это преступление произошло в то время, когда не существовало дактилоскопии; когда даже не было понятия о группах человеческой крови и тем более методов идентификации людей по их крови; когда система паспортного режима и полицейского учёта населения только формировалась, и паспорт содержал словесный портрет своего хозяина самого общего содержания. Главным оружием сыщика того времени были его опыт и смекалка.

Московская полиция объявила через газеты об обратном выкупе клиентами Попова своих вещей. Сделано это было не только в интересах наследников и из соображений справедливости, а ещё и потому, что здравый смысл подсказывал полицейским — убийцы среди пришедших за своими вещами не будет. В самом деле, убийца, если только он и в самом деле являлся клиентом Попова, должен был забрать свой залог прямо с места преступления. Заявлением о возможности обратного выкупа полицейские рассчитывали резко сократить объём и время проверки клиентов кассы Попова.

В течение самого короткого времени все обнаруженные в кассе вещи вернулись к явившимся за ними хозяевам, чьи паспорта и адреса проживания были негласно проверены.

Из клиентов ссудной кассы остались не установлены два лица — некто зарегистрировавшийся под странной фамилией Старый-Леонтьев, и некий Григорьев. Первый из них сдавал вещи в залог и к 12 января 1866 года выкупил их, закончив таким образом деловые отношения с погибшим ростовщиком. Проверка через паспортный стол показала, что человека с двойной фамилией Старый-Леонтьев среди жителей города не было и нет. Можно было предположить, что этот человек либо проживает в другом месте и появляется в Москве наездами, либо каким-то образом уклоняется от регистрации.

Надо пояснить, что паспортная служба работала при самодержавии несколько иначе, чем современная нам. Человек, сменивший место жительства (переехавший из района в район, поселившийся в гостинице и прочее), сдавал свой паспорт дворнику. Тот в течение суток должен был снести его в околоток, где паспортные данные переписывались, а сам паспорт — возвращался. Из низовых полицейских подразделений данные шли наверх — в городской стол, который, собственно, и занимался регистрацией и учётом жителей.

Вторым клиентом, никак не заявившем о себе, был человек по фамилии Григорьев. Из бумаг Попова полицейские знали, что этот человек заложил за 750 рублей кольцо, осыпанное бриллиантами, облигацию государственного внутреннего выигрышного займа №098289 и золотые серьги. И если последние были выкуплены, то кольцо и облигация — нет. Однако они не были обнаружены полицией при исследовании места преступления.

Таким образом, с высокой долей вероятности можно было предположить, что убийцей Попова мог быть не явившийся в полицию Григорьев.

По записям адресов, которые вёл Попов, полиция проверила адрес, названный закладчику Григорьевым: на Покровке, в приходе Воскресения в Барашах, в доме Лукина. По указанному адресу Григорьев не проживал. Более того, Григорьевых указанного года рождения и сословной принадлежности в Москве не было вообще.

Среди множества бумаг, найденных на месте преступления, пристав Врубель обратил внимание на две карандашные записки, подписанные всё той же фамилией «Григорьев». Они указывали на деловые и одновременно доверительные отношения писавшего их с Поповым; в частности, в одной из записок Григорьев рассказывал о своей поездке в Тулу.

Полицейские занялись сплошной проверкой бумаг погибшего. Поскольку круг общения Попова был довольно узок, внимание сыщиков привлёк ювелир Феллер, которому Попов написал письмо, да так и не успел отправить. Ювелир был хорошо известен в Москве, он содержал ювелирный магазин и иногда выступал как оценщик драгоценностей при залоговых операциях; репутацию имел самую хорошую.

Когда с Феллером заговорили о ростовщике Попове, он тут же вспомнил, как в середине декабря 1865 года к нему обратился молодой человек, просивший произвести «удобную» (то есть подороже) оценку перстня в присутствии ростовщика, в залог которому этот перстень должен был пойти. Перстень был хорош, и Феллер не покривил душой, когда 17 декабря 1865 года в присутствии Попова определил его закладную цену в 750 рублей. Ювелир не смог сразу назвать фамилию молодого человека, приведшего к нему в магазин держателя ссудной кассы Попова, но на третий день всё-таки вспомнил её: Всеволожский. А один из приказчиков Феллера — Шохин — даже вызвался опознать его. Подозрения в отношении предприимчивого молодого человека, называвшего себя то Григорьевым, то Всеволожским, крепли. Надо сказать, что в монархической России «именование себя не принадлежащими фамилиями» уже образовывало состав преступления. Этим сословное общество защищало себя от появления бесчисленного количества однофамильцев именитых граждан.

Следствие отдавало себе отчёт в том, что разыскиваемый Григорьев-Всеволожский мог скрыться из Москвы. Ориентировки, составленные по описаниям служащих магазина Феллера, разошлись по всем железнодорожным станциям вплоть до Варшавы. Задержанию подлежали все лица, подходящие под словесный портрет и имеющие свежее поранение левой руки. Фотографии подозреваемых десятками хлынули в Москву. Все они предъявлялись для опознания приказчикам ювелирного магазина. Наконец, в изображённом на одной из фотографий молодом человеке приказчики Шохин, Ильин и сам Феллер опознали человека, приводившего в магазин погибшего Попова.

Опознанный имел фамилию Кошин, рану левой руки объяснял случайным порезом в трактире. О задержании Врубелем было доложено обер-полицмейстеру Москвы. Расследование кровавого убийства, казалось, шло к эффектному разоблачению и не менее эффектному этапированию обвиняемого в Москву.

Но, как быстро выяснилось, эйфория оказалась преждевременна. Кошин имел полное алиби. Подозреваемый был выпущен на свободу с извинениями.

Заканчивался март 1866 года. С момента совершения преступления минуло более двух месяцев: ни один из украденных с места преступления банковских билетов не был предъявлен за это время, никаких видимых подвижек в деле не происходило. Становилась очевидна тщета всех усилий полиции. Требовалось некое неординарное решение.

Такое решение подсказал опыт московских сыскарей. Последний день марта был Светлым

И 31 марта 1866 года все московские полицейские были на улицах. Вместе с ними на самые людные площади и перекрёстки вышли приказчики из магазина Феллера. Один из них — упоминавшийся уже Шохин — опознал неизвестного молодого человека, скрывавшегося под вымышленными фамилиями «Григорьев» и «Всеволожский».

За ним проследили, и каково же было удивление сыщиков, когда неизвестный привёл филёров по адресу из конторской книги убитого Попова: Покровка, приход Воскресения, дом Лукина. Полицейские уже здесь бывали, только искали они тогда «Григорьева».

Немедленно установили личность молодого человека. Им оказался Алексей Михайлович Данилов, сын коллежского асессора, студент второго курса юридического факультета Московского университета. Его арестовали 1 апреля 1866 года.

Данилов заявил о полной своей невиновности; он твердил, что никогда не знал ни Феллера, ни Попова. Но присутствовавший при аресте и обыске квартиры приказчик Шохин даже опознал пальто, в котором студент Данилов являлся в ювелирный магазин.

Когда Врубель вывернул пальто наизнанку, на подкладке левого рукава оказались хорошо различимые следы крови. Данилова попросили показать левую руку. Он показал: предплечье и ладонь имели следы глубоких, но уже подживших ран. На вопросы о происхождении этих ран и времени их получения студент не моргнув глазом ответил, что ладонь поранил, падая с лошади, а предплечье прижёг утюгом. Стало ясно, что на добровольное признание рассчитывать не приходится.

На следующий день проводится очная ставка Данилова с ювелиром Феллером. Данилов, разумеется, узнан; отрицать знакомство и далее становится уже не бессмысленно, а просто глупо. Поэтому Данилов резко меняет тактику: он замолкает.

И молчит: день, два, три…

Впрочем, с людьми, приходящими к нему в тюрьму на свидания, у него начинаются самые напряжённые переговоры. А приходят к нему родители, сестра, товарищи по университету. Свидания происходят в присутствии чинов полиции; обвиняемый предупреждён, что под угрозой запрета свиданий он не должен говорить об обстоятельствах расследования. Впрочем, следователь Врубель прекрасно понимает, что этот хитрый и самодовольный человек постарается непременно полицейский запрет обойти. Поэтому надзиратели, контролирующие свидания, получили указание запоминать все имена, клички, названия объектов, в каком бы контексте они не звучали.

И в который уже раз следует признать, что следователь Врубель «просчитал» действия своего оппонента наперёд. После первого же свидания обвиняемого с матерью надзиратель сообщил, что в подслушанном разговоре упоминалось слово «рамих», значение которого он, правда, не смог понять.

Но что значило это слово, прекрасно понял Врубель. «Рамих» — это была фамилия крупного московского ростовщика. Следствие обратилось к этому человеку за информацией. Оказалось, что Рамих не знает ни Григорьева, ни Всеволожского, ни студента Данилова. Зато он прекрасно знает господина Новосильцева, своего старого, аж с 1864 года, клиента. В декабре 1865 года этот молодой симпатичный человек приносил на оценку перстень, осыпанный бриллиантами, и тогда же заложил в ссудной кассе господина Рамиха билет облигационного внутреннего займа №098289. 8 января 1866 года господин Новосильцев выкупил этот билет.

Дальнейшую судьбу облигационного билета следствие уже знало. Через три дня — 11 января 1866 года — он был заложен в кассе Попова. И на следующий день исчез при ограблении последнего.

Сейчас любой может поставить себя на место следователя и подумать над вопросом: что следовало предпринять дальше?

Врубель знал, что при обыске квартиры Данилова облигационный билет найден не был. Поэтому следует простая, но сокрушительная по своему конечному результату команда: проверить все ссудные кассы города Москвы с целью отыскать билет указанного номера.

Его находят в ссудной кассе господина Юнкера. Облигационный билет был заложен 15 января 1866 года Даниловым под собственной фамилией.

Параллельно с этими в высшей степени любопытными событиями происходят и другие, весьма немаловажные для дальнейшей судьбы арестанта.

После свидания с Алексеем Даниловым к следователю обратился некто Должиков, товарищ обвиняемого по Университету. Он предъявил записку, полученную тайно от Данилова, в которой тот просил организовать ему алиби на 12 января 1866 года. Для этого он предлагал переговорить с неким Малышевым и студенткой Шваллингер и убедить их подтвердить факт присутствия Данилова дома всю вторую половину дня 12 января. Как честный человек Должиков не счёл для себя возможным участвовать в обмане правосудия.

Следствие протоколирует показания Малышева и Шваллингер, не подтверждающих алиби Алексея Данилова. После их приобщения к делу следует процедура официального опознания обвиняемого держателем ссудной кассы Юнкером.

И лишь затем начинается новый обстоятельный допрос, из которого Данилов понимает, что путь облигации №098289 следствием полностью установлен, знакомство его с убитым Поповым не вызывает никаких сомнений и может быть с очевидностью доказано в суде, а алиби на 12 января он — Алексей Данилов — создать себе уже не сумеет.

После минутных раздумий обвиняемый начинает говорить. То, что он наговорил, фигурировало на суде под условным названием «признания от 6 апреля 1866 года».

В изложении Алексея Данилова события выглядели так: мать девушки, за которой он ухаживал — некая госпожа Соковнина — попросила его в начале декабря 1865 года заложить в ломбарде перстень с бриллиантами и облигационный билет №098289. Даме самой не следовало по этическим соображениям входить в меркантильные расчёты с ростовщиками, а вот доверенный молодой человек мог найти наилучшие условия заклада в целой Москве. В целях поддержания реноме госпожи Соковниной, а также в силу предубеждённого отношения к ней родителей обвиняемого он никому не говорил о её поручении и действовал с наивозможной предусмотрительностью.

Сначала Данилов обратился к ростовщику Рамиху. В оценке перстня они не сошлись, а вот облигацию Данилов заложил. Госпожа Соковнина была готова расстаться с перстнем за 550 рублей и не намеревалась выкупать его, потому Данилов искал наиболее выгодные условия заклада, понимая, что чем выше будет закладная цена, тем выше окажется его собственный доход.

Он обратился к ювелиру Феллеру с просьбой организовать выгодную оценку за комиссионный процент. Ювелир, по словам Данилова, на просьбу эту откликнулся с готовностью. В середине декабря 1865 года Феллер знакомит его с владельцем ссудной кассы Поповым, делает хорошую оценку перстню и 17 декабря 1865 года Попов принимает перстень в заклад за 750 рублей. Данилову ювелир отечески советует назваться ростовщику вымышленной фамилией, мотивируя это тем, что правдивая информация в определённый момент может привести к зависимости клиента. Алексей Данилов назвался «Григорьевым», сам же Феллер прекрасно знал его настоящую фамилию и место проживания.

Феллер 8 января 1866 года встретил Данилова в Немецком клубе и предложил заложить Попову ещё что-либо. По случаю у студента оказывается при себе всё тот же билет №098289, который он по поручению госпожи Соковниной как раз выкупил у Рамиха. Ювелир забирает этот билет у Данилова и уговаривается с ним о новой встрече. 11 января они опять встречаются в Немецком клубе, и Феллер передает Данилову 100 рублей за заложенный билет. Феллер говорит, что Данилову следует зайти вечером 12 января к Попову и обсудить условия перевода в его кассу всех своих закладов; мол-де, Попов в целях привлечения клиентуры и «раскрутки» нового дела принимает ценности под очень льготный процент.

Данилов, по его уверению, ухватился за это предложение и вечером 12 января 1866 года отправился в ссудную кассу Попова. Входную дверь флигеля он нашёл полуотворённой, несмотря на зимнее время, и, поднявшись по лестнице, увидел в первой комнате что-то тёмное, похожее на тело женщины, служившей у Попова и отворявшей прежде ему дверь. Данилов вошёл в прихожую, и тут из боковой двери ему навстречу шагнул незнакомый мужчина и со словами: " А-а, это Вы!» — набросился на него. Неизвестный был вооружён кинжалом, которым и нанёс рану Данилову в ладонь левой руки. Данилов бросился бежать, но на лестнице неизвестный догнал его и нанёс вторую рану.

Данилов выскочил на улицу, пробежал какое-то расстояние, потом поймал извозчика и поехал домой. О случившемся никому не заявлял.

На второй или третий день он получил анонимное письмо, в котором неизвестные ему лица, по его собственным словам, «просили хранить всё виденное

По словам студента юрфака, было ещё и третье письмо. В нем жестокосердные убийцы господина Попова извещали Данилова о том, что отныне он находится в безопасности, и в качестве платы за причинённые ему ранения предлагали купить шкаф Попова, в котором непременно должны быть спрятаны сбережения последнего.

Все три удивительных письма студент Алексей Данилов якобы уничтожил.

История не донесла до нас реакции следователей, выслушавших и запротоколировавших это необыкновенное эпическое повествование. Мы знаем лишь, что в дальнейшем всякое упоминание о признании «от 6 апреля» делалось ими с нескрываемым сарказмом.

И впрямь, невозможно представить, чтобы мастеров своего дела, каковыми показали себя московские сыщики, можно было обмануть россказнями в стиле Буссенара и Дюма-отца о коварных убийцах, рассылающих анонимные письма, раздающих облигационные билеты и продающих шкафы с деньгами.

Показания Данилова от 6 апреля примечательны отнюдь не потому, что выглядят откровенно нелепыми. Прежде всего, они ярко демонстрируют редкостный цинизм двадцатилетнего негодяя. Своими пространными речами он недвусмысленно дал понять, что готов нести любую околесицу и чушь, но не принесёт повинную.

Началась методичная, кропотливая работа по разоблачению тех небылиц, что наговорил 6 апреля 1866 года студент Алексей Данилов.

Госпожа Соковнина подтвердила факт обращения к нему в декабре 1865 года с просьбой помочь заложить на выгодных условиях перстень с бриллиантами и билет облигационного займа №098289. Алексей Михайлович очень ей помог, перстень он заложил аж за 580 рублей, в то время как сама хозяйка рассчитывала получить за него 550 рублей. Правда, госпоже Соковниной Данилов вручил на 10 рублей меньше, объяснив это тем, что при размене крупных купюр его обсчитали. О том, что из вырученных за перстень 750 рублей она получила лишь 570 рублей, госпожа Соковнина узнала только от следователя. Налицо было явное мошенничество. Впрочем, иска госпожа Соковнина подавать не стала — пожалела, видимо, бывшего жениха дочери. Но и помочь ему не захотела. Рассказ Данилова о том, что именно по её просьбе он выкупил облигацию №098289 у Рамиха и переложил её в ссудную кассу Попова, госпожа Соковнина опровергла полностью.

Никто не захотел играть по правилам хитроумного студента — друзья семьи не захотели обеспечить ему алиби, однокашник — отдал тайное письмо полицейским, и даже мать невесты не захотела покрыть его ложь! Наверное, эти солнечные апрельские дни показались Данилову чёрными, было отчего почувствовать себя всеми преданным и глубоко одиноким.

Но неприятности преследовали обвиняемого не только со стороны госпожи Соковниной. 15 апреля 1866 года был проведён следственный эксперимент с выездом на место преступления, в ходе которого реконструировались обстоятельства убийства Попова.

Тут-то и вскрылась масса мелких, но важных деталей, выявить которые иначе не представлялось возможным.

Прежде всего, поднимающийся по лестнице человек должен был хорошо видеть через полуоткрытую дверь лежавшее на полу в передней окровавленное тело Марии Нордман. Чтобы убедиться в том, что за дверью лежит человеческое тело, вовсе не требовалось заходить в кассу. И любой нормальный человек, оказавшийся на месте Данилова, поднявшись на шестую ступеньку (а это было меньше половины лестничного пролёта) и увидав картину чудовищного преступления, сразу же бросился бы назад, на улицу, звать в помощь людей.

Не выдерживало критики и описание Даниловым своих последующих действий и перемещений. Как только он попадал в переднюю комнату, то сразу же терял возможность отступить на лестницу; преступник, если только он действительно выходил из боковой двери, оказывался у него за спиной и отсекал путь отхода.

Следует напомнить, что следствие обнаружило кровь на ручке входной двери. Версия Данилова никак не объясняла происхождение этих следов крови, поскольку дверь в его рассказе всё время была открыта. А вот по версии следователя Врубеля, дверь во время убийства Попова и последующего обыска кассы преступником оставалась закрытой. И открыл её убийца лишь тогда, когда из аптеки возвратилась Мария Нордман. К этому времени убийца уже получил ранение левой руки и оттого кровью своей испачкал дверную ручку.

Данилова попросили приложить руку — кровавое пятно на ручке оказалось точно под шрамом на ладони.

Попытка повторить путь отступления Данилова, согласно предложенной им же версии, с очевидностью продемонстрировала, что преследователь, нападая на лестнице, должен был ранить его вторично куда угодно — в плечи, спину, шею — но никак не в левую руку. По той простой причине, что ею Данилов придерживался за стену. Да и здравый смысл подсказывал, что прикрывался бы он, скорее всего, здоровой рукой, а не повреждённой. Венцом следственного эксперимента явился любопытный момент, зафиксированный протоколом. Когда Данилову указали на потёки крови на ступенях, свидетельствовавшие о том, что он дважды останавливался, и попросили объяснить, как это согласуется с его рассказом о поспешном бегстве, то «обвиняемый этот пункт пожелал оставить без объяснений».

Была проведена и графологическая экспертиза записок Попову, подписанных «Григорьевым». С высокой долей вероятности было констатировано то, что почерк автора соответствует почерку Данилова. Это был ещё один удар по выбранной им линии защиты.

Обвиняемый так и не стал сотрудничать со следствием. Следует заметить, что юридическая наука и практика в Российской Империи очень благожелательно рассматривали принесение преступником повинной. Раскаяние, зачастую даже показное и неискреннее, всегда существенно снижало тяжесть приговора. Поэтому не стоит удивляться тому, что даже самые прожжённые рецидивисты запирались лишь до определённой поры и под тяжестью серьёзных улик всегда спешили сделать признание. Чтобы отпираться от всех улик обвинения, следовало иметь очень убедительные доводы в свою защиту, в противном же случае подобное поведение могло свидетельствовать лишь об отсутствии здравомыслия обвиняемого. Поведение Алексея Данилова как раз и демонстрирует последний тезис.

Дело стало готовиться к передаче в суд. Поддерживать обвинение на процессе должен был товарищ окружного прокурора М. Ф. Громницкий, в адвокаты обвиняемый выбрал Соловьёва, своего хорошего знакомого на протяжении ряда лет, чуть ли не друга семьи. Соловьёв был утверждён официальным защитником на предстоящем процессе 14 декабря 1866 года и в течение почти шести недель готовился к суду.

Однако в конце января 1867 года адвокат представил председателю Московского окружного суда заявление с просьбой освободить его от защиты А. М. Данилова по причине «множества занятий и по недостижению соглашения с обвиняемым».

Обтекаемость формулировки не позволяла судить о подлинных мотивах Соловьёва, но можно не сомневаться в том, что его заявление косвенно сильно ударило по положению подзащитного: всем сразу стало ясно, что Данилов выходит на процесс с такой позицией, которая не устраивает его собственного адвоката. Уход Соловьёва выглядел бегством от неминуемого поражения, которое было способно подорвать деловую репутацию адвоката. Можно предположить, что Соловьёв, понимая пагубность безусловного запирательства подзащитного, уговаривал Данилова принести повинную или как-то переработать заявление от 6 апреля 1866 года. И только убедившись в невозможности добиться этого, написал своё заявление.

Как бы там ни было, А. М. Данилов встретился с назначенным ему новым адвокатом — М. И. Доброхотовым — и ввёл его в курс дела. Трудно сказать, как сложились их отношения, но только 3 февраля 1867 года крупнейшая губернская газета «Москва», а вслед за нею и издания помельче распространили сообщение о самоубийстве студента А. М. Данилова.

Сейчас не совсем понятно, что именно произошло тогда в Таганской тюрьме, важно лишь то, что обвиняемый остался жив. Попытка самоубийства накануне слушания дела в суде могла произвести самое неблагоприятное впечатление на присяжных, так как служила своего рода указанием на отчаяние, овладевшее обвиняемым ввиду безвыходности его положения. Чтобы как-то сгладить негативный эффект газетных публикаций, М. И. Доброхотов 4 февраля 1867 года напечатал в газете «Москва» опровержение. Помимо самого Доброхотова, это опровержение подписал и Соловьёв. Таким образом, адвокат, неделю назад отказавшийся было от защиты А. М. Данилова, предпринял попытку вернуться. Но окружной суд, созванный председателем суда Е. Е. Люминарским, постановил отвергнуть прошение обвиняемого о совокупной работе в его интересах двух адвокатов.

Судебный процесс открылся 14 февраля 1867 года в Москве. Присяжным заседателям предстояло вынести вердикты по пяти пунктам обвинения: убийство

В ходе процесса Алексей Михайлович Данилов сделал отчаянную попытку вывернуться из тех сетей, в которые сам же себя загнал. Показания от 6 апреля 1866 года, на правдивости которых он формально продолжал настаивать, были им весьма трансформированы.

Желая свести к нулю красноречивые разоблачения следственного эксперимента от 15 апреля 1866 года, Данилов заявил, что в кассу в вечер убийства не заходил вовсе. Нападение, по его словам, началось прямо на лестнице. Эпизод с тремя анонимными письмами, полученными якобы от убийц Попова, обвиняемый опустил вовсе. Когда обвинитель М. Ф. Громницкий напомнил А. М. Данилову о письмах, тот прямо заявил, что никаких писем не получал.

Своим «чёрным ангелом» обвиняемый всячески выставлял ювелира Феллера. Данилов заявил о своём твёрдом убеждении, что ювелир вообще не закладывал облигацию №098289 Попову, а использовал историю с её залогом единственно для того, чтобы заманить на расправу его — Данилова. С маниакальной твёрдостью, достойной — право же! — лучшего применения, обвиняемый раз за разом твердил, что Феллер знал его настоящую фамилию и место проживания и не сообщал об этом полиции, дабы затянуть розыски.

В целом рассказ Данилова не сильно выиграл в сравнении с прежней редакцией. Искусственность повествования была столь очевидна, что даже странным представляется, почему сам обвиняемый её не чувствовал.

Обвинитель М. Ф. Громницкий очень едко и точно оценил сущность услышанного: «Все эти изменения в каждой из подробностей [показаний] сами по себе уже составляют сильную улику против подсудимого».

Обвинение предъявило гостевую книгу Немецкого клуба, в котором якобы Данилов и Феллер встречались 8 и 11 января 1866 года. Гостевая книга удостоверяла, что в эти дни указанные лица клуб не посещали.

Обвинение предъявило пальто, которое, по рассказу обвиняемого, должно было иметь как minimum один порез рукава кинжалом нападавшего убийцы. Ещё на предварительном следствии А. М. Данилов вызывался этот порез показать. При рассмотрении пальто в зале суда никаких порезов левого рукава обнаружено не было. Это, кстати, прекрасно укладывалось в полицейскую версию обстоятельств убийства и означало лишь то, что ранения левой руки Данилов получил, будучи в сюртуке.

Вообще, вопрос о следах крови на одежде весьма сильно увлёк суд. Свидетели защиты Жуковский и Трусов уверенно показали, что синий сюртук, который Данилов уничтожил после января 1866 года, следов крови не имел. Трусов к тому же обратил внимание суда на то, что обвиняемый довольно долго ходил в пальто, пола которого была залита кровью. Кровь эта была зачищена только к концу зимы; по мнению адвоката, это могло означать лишь то, что Данилов, зная свою невиновность, не опасался подобной улики. Обвинение в ответ на это справедливо предположило, что залитое кровью пальто свидетельствует скорее не о невиновности, а о самонадеянности его владельца.

Адвокат М. И. Доброхотов не пожалел сарказма в адрес графологической экспертизы, исследовавшей карандашные записки, написанные «Григорьевым». Заключение экспертизы было прокомментировано им в таких выражениях: «Один [из экспертов] высказался, что он потому, между прочим, находит сходство, что у учителя чистописания 4-й московской гимназии, где учился подсудимый, именно такая метода. При таких обстоятельствах признавать записку за написанную Даниловым я считаю неосновательным».

Приглашённый в суд отец обвиняемого ничем особенным помочь сыну не смог. Он несколько раз подчёркивал тот факт, что сын получал на карманные расходы 70 рублей в месяц, а потому вовсе не был стеснён в тратах. Рассказанная отцом версия о том, что ранения руки сын получил на Хитровке, оказавшись невольным свидетелем некоего преступления, удивила, видимо, даже самого обвиняемого. Тот и думать не думал о подобном происхождении своих ран. Вообще, показания отца столь мало препятствовали обвинению, что М. Ф. Громницкий даже отказался от его допроса. Надо отметить, что и в последующих прениях сторон ни обвинение, ни защита к ним не апеллировали.

Адвокат пытался посеять сомнения в отношении качества работы следователей, рассказав историю с опознанием фотографий Кашина. Также он не преминул поставить в вину следствию и тот факт, что человек с двойной фамилией Старый-Леонтьев так и не был обнаружен.

Но по большому счёту это всё были булавочные уколы.

Присутствовавшим в зале суда было ясно, что выпады адвоката делались, скорее, от отчаяния, нежели от искреннего недовольства работой следствия.

После уничижительной речи обвинителя, очень полно рассказавшего о следствии и живо передавшего впечатления от затейливой игры ума обвиняемого, выступление адвоката делалось, точно «с набитым ртом». Обвинительный вердикт присяжных не вызывал сомнений.

В своём напутствии присяжным заседателям, произнесённом 15 февраля 1867 года, председатель суда Е. Е. Люминарский сжато напомнил узловые моменты судебного следствия и охарактеризовал задачи присяжных. Речь обер-прокурора явилась замечательным образчиком юридического красноречия. Он подвёл итог пикировке и словоблудию и сделал это хотя и лаконично, но очень выразительно. «В оправдание своё подсудимый ссылался на свидетелей», — сказал, в частности, Е. Е. Люминарский, — «Вы слышали, господа присяжные, их показания и можете сами судить, насколько они служат к оправданию подсудимого. Отец его засвидетельствовал, что знал сына человеком хорошим, сам наблюдал за его воспитанием. Заявление же [госпожи Соковниной], что она на подсудимого претензии не имеет, ещё не освобождает его от законной ответственности за мошенничество».

Из пяти пунктов обвинения присяжные признали А. М. Данилова виновным в умышленном убийстве с корыстной целью, но заслуживающим снисхождения, а также в именовании себя чужими фамилиями. На основании вердикта присяжных заседателей суд приговорил обвиняемого к лишению всех прав состояния, ссылке на каторжные работы сроком на девять лет и последующему поселению в Сибири навсегда.

На этот приговор А. М. Данилов принёс кассационную жалобу. Основными моментами заявленной жалобы были запрет на пользование услугами двух адвокатов при рассмотрении дела в Московском окружном суде и получивший огласку факт нахождения под судом одного из 12 присяжных заседателей — купца Чибисова. За пять лет до описываемых событий последний попадал под суд, но был отпущен за недоказанностью вины. Закон же допускал в члены присяжного присутствия суда только лиц несудимых либо оправданных по суду. Таким образом в назначении Чибисова присяжным заседателем действительно усматривалось формальное нарушение закона.

В заседании уголовного кассационного департамента Сената жалобу А. М. Данилова поддерживал адвокат А. В. Лохвицкий, заключение на решение Московского окружного суда приносил обер-прокурор М. Е. Ковалевский. Дело рассматривалось 5 мая 1867 года. Несмотря на всю энергию адвоката, оснований для кассации приговора от 15 февраля 1867 года не было найдено, и приговор остался в силе.

Таким образом, «дело студента А. М. Данилова» завершилось его изобличением как убийцы Попова и Марии Нордман.

Хронологически, да и общей своей фабулой «дело Данилова» совпадает с событиями, описанными в «Преступлении и наказании» Ф. М. Достоевского. Но совпадение это абсолютно случайно: к моменту рассмотрения дела в суде роман уже был написан, но не был опубликован. Просто сюжет произведения, хотя и выдуман, но взят от самой жизни.

Судебные процессы над скопцами (фрагменты истории изуверской секты)

История ритуальных преступлений, то есть преступлений, совершённых на почве религиозного фанатизма с соблюдением ритуальной обрядности и преследующих сакральные цели, относится к сравнительно малоизвестному разделу истории сыска. Исторически сложилось так, что преступления серийных убийц и политических террористов подарили литературе и кинематографу массу сюжетов; эти преступления традиционно вызывали всеобщий интерес и обычно становились широко известны. Но всегда находилось множество более или менее обоснованных причин, которые препятствовали распространению информации о преступлениях на почве религиозных убеждений. Между тем обстоятельства расследований ритуальных преступлений очень часто оказываются весьма интересны и необычны.

Раскол Русской Православной Церкви, произошедший при патриархе Никоне, пагубно сказался на национальном самосознании русского народа. Пути прежней православной церкви («старого обряда») и реформированной (так называемой «никонианской») с течением времени расходились всё более, уничтожая всякую надежду на примирение в будущем. Значительная часть глубоко верующих православных людей не приняла никонианскую реформу и осталась на позициях старообрядческой церкви; стойкость убеждений этих людей предопределила их бескомпромиссность.

Старообрядчество пережило длинную цепь трансформаций, обусловленных как объективными, так и субъективными предпосылками. Главной бедой староверов явилось отсутствие в их среде высших церковных иерархов — епископов — способных рукополагать священников. Только епископы могли осуществлять таинство священства и пополнять

Дефицит священников в среде старообрядцев привёл к образованию первой серьёзной ереси. От них отделилась довольно многочисленная группа так называемых «беспоповцев». Это была ересь, которая допускала отправление христианских таинств не священниками. «Беспоповцы» пренебрегали разрушением мистической связи с первыми апостолами, которую сумели сохранить все мировые христианские церкви. Подобную связь они полагали передающейся не через таинство священства, а через крещение. Это первое отклонение в трактовании догматов привело в конечном итоге к их полному переиначиванию и созданию учения, только внешне напоминавшего Православие.

Следует подчеркнуть, что отнюдь не все староверческие общины пошли по пути «беспоповцев». Их антагонистами (с течением времени — всё более яростными) стали так называемые «беглопоповцы». Это были старообрядцы, переманивавшие к себе священников, рукоположенных в сан официальной церковью (как Русской Православной, так и не только ею). Генезис беглопоповского учения хотя и интересен сам по себе, но к теме очерка отношения не имеет и потому не может быть рассмотрен в его рамках.

«Беспоповцы» позволили себе пересмотреть христианскую догматику и приспособили её к своим нуждам. Тем самым они создали опасный прецедент; теперь любой сколь-нибудь авторитетный духовный учитель мог по своему усмотрению трактовать Священное Писание, фактически конструируя новую религию на образной базе Православия. Еретики оставляли лишь оболочку христианства, его образы и символы, понятные большинству русского народа, но наполняли их собственным содержанием, зачастую не имевшим ничего общего с изначальным. В течение сравнительно короткого времени — менее чем за сто лет — от «беспоповцев» отпочковались три крупные сектантские ветви, настроенные резко враждебно по отношению к Русской Православной Церкви и самодержавной власти в России. Это были секты «бегунов», «хлыстов» и «скопцов». Существовало и ещё одно крайне непримиримое и изуверское по отношению к своим адептам течение — так называемых «самосожженцев» — которое предписывало последователям кончать свою жизнь в огне, но «самосожженцев» было сравнительно немного.

Скопческое течение в ряду прочих сектантских уклонов стоит совершеннейшим особняком. Эту особенность необходимо подчеркнуть, поскольку она напрямую связана с характером совершённых скопцами преступлений. Идеология скопчества восходит к Евангелию от Матфея, в котором сказано о «скопцах для Царства небесного» (гл.19, стих 12). Скопцы осуществляли кастрацию членов своих общин как мужского, так и женского пола с целью сделать людей неспособными к продолжению рода и подавить половое влечение. Понятно, что кастрация делала невозможным увеличение численности общин за счёт притока молодёжи из семей прихожан (дети эти просто не рождались).

Если «бегуны» или «хлысты» были склонны действовать с максимально возможной конспирацией и, опасаясь провалов, чрезвычайно осторожно привлекали в свои ряды новых членов, то скопцы в силу понятных причин оказывались вынуждены постоянно искать и привлекать в свои ряды новых адептов. Без массового притока людей со стороны секта скопцов физически вымерла бы за 25—30 лет, то есть за время жизни одного поколения. Благодаря неустанной работе по вербовке новых сторонников, а также в силу специфического характера их преступлений деятельность секты «скопцов» получила в конце концов гораздо большую известность, нежели «хлыстов» или «бегунов».

Первое расследование деятельности скопческой секты (расследование 1772 года)

Впервые государственная власть столкнулась со скопцами в 1772 году. Произошло это по причине довольно нетривиальной: жена некоего Трифона Емельянова сообщила священнику деревни Маслово Орловской губернии о том, что мужа её забрали в рекруты незаконно, потому лишь, что он узнал тайну еретиков, «скопивших себя сами». Еретики, отправив Емельянова служить в армию, избавились таким образом от опасного свидетеля. Сказанное звучало странно, но поскольку женщина называла священнику фамилии трёх оскопившихся односельчан, тот написал рапорт в Святейший Синод, в котором передал услышанное.

Из Петербурга в губернское правление пришло распоряжение проверить полученную информацию. По-видимому, в столице поначалу не придали значения сообщению из провинции, решив, что речь идёт о секте «квакеров», действовавшей уже к тому моменту в центральных районах России.

Но когда врач осмотрел поименованных в полученном распоряжении крестьян — Михаила Петрова (32 года), его отца Петра Петрова (50 лет) и Кондратия Порфёнова (37 лет) — то сразу стало ясно, что мужчины действительно кастрированы. А стало быть, ни о каких «квакерах» здесь и речи быть не могло: последователи английской ереси никогда ничем подобным не занимались.

Когда выяснилось, что донесение священника соответствует истине и отнюдь не содержит преувеличений, следствие проявило необыкновенную дотошность в деле установления истины. Буквально в течение месяца была вскрыта широкая сеть еретических общин, распространившихся чуть ли не по половине Орловской губернии. Удалось установить, что «скопческие семьи» (зачастую это были действительно семьи) проживали в 24 деревнях и помещичьих имениях. Численность секты нового толка составляла 43 человека (39 мужчин и 4 женщины); ещё около 30 человек клонились к тому, чтобы принять новое учение, но не успели это сделать.

Руководил сектой некий бродяга Андрей Иванович Блохин, 30 лет. Он был арестован 28 мая 1772 года. Именно этот человек поведал под угрозой кнута о том пути религиозных исканий, что привёл к рождению странной и чудовищной ереси.

На формирование Блохина как религиозного фанатика огромное влияние оказал некий Михаил Никулин, член секты хлыстов. Именно от Никулина родоначальник нового вероучения позаимствовал запрет на употребление мяса и вина, на сквернословие, а также полный отказ от половой жизни. Но если хлысты призывали к банальному сексуальному воздержанию, то Блохин пошёл дальше: он решил сделать себя неспособным «к блуду» в принципе. Самокастрацию он провёл предельно просто: стянул шнурком мошонку и кочергой прижёг её. На допросе он сказал об этом такими словами: «Сам себе скопил, раскалённым железом те тайные уды себе отжёг сам».

Нетрудно догадаться, что эта операция (да притом столь кустарно осуществлённая!) была чрезвычайно опасна. Даже если человек не теряет сознание от болевого шока, то всё равно быстро слабеет и не успевает оказать самому себе необходимую помощь. Поэтому такого рода манипуляции всегда осуществлялись в присутствии другого человека, способного прийти на помощь. Блохин тоже действовал не один — ему ассистировал некий Кондратий Трифонов (другая фамилия — Никифоров), давний его товарищ, такой же бродяга, как и он сам. Когда Блохин немного оправился от операции, он осуществил кастрацию Трифонова.

Никулин — тот самый «духовный отец» Блохина из хлыстов — оскопляться отказался и, вообще, фанатичного порыва своего адепта не разделил. Однако до поры эта группа бродяг держалась вместе. Все они почитали некую Акулину Иванову, женщину, наделённую даром всеведения и прорицания. Скопческие и хлыстовские предания приписывали ей многочисленные пророчества и чудотворения. Помимо Акулины Ивановой, вся эта братия почитала и некоего Павла Петрова, крепостного крестьянина графа Шереметьева, который тоже творил разнообразные чудеса.

Расследование, назначенное губернатором, успешно вскрыло все эти связи и проследило, когда и как происходило вовлечение в секту новых адептов. Все они были довольно быстро найдены и допрошены. Отличительной чертой расследования 1772 года следует признать то, что властям практически не пришлось пытать подследственных, поскольку они давали показания, не особенно запираясь.

Конспиративная традиция скопцов на тот момент ещё не успела оформиться, и сектанты охотно рассказывали о себе и своей вере, надеясь пострадать за неё. В этой позиции не было ничего нового — еретики всех мастей с упорством, достойным лучшего применения, стремились в ту эпоху претерпеть гонения власти. Явление это стало столь распространённым, что ещё в 1722 году Священный Синод исследовал этот вопрос с теологической стороны и 16 июля 1722 года принял специальное постановление (так называемый синодальный указ N 4053), в котором констатировал «недействительность [для спасения души — прим. автора] самовольного страдания, навлекаемого законопреступными деяниями».

С арестованными в 1772 году сектантами работали православные священники, которые объясняли сущность продемонстрированных ими заблуждений. Всем арестантам были объяснены синодальные указы, касавшиеся еретиков и колдунов (помимо упоминавшегося указа от 16 июля 1722 года, в этом же ряду стоит и синодальный указ от 9 декабря 1756 года).

Расследование

Когда материалы расследования были доложены императрице Екатерине Второй, она такими словами сформулировала задачу государственной власти в отношении нового вероучения: «Упушение в самом начале подобных безрассудных глупостей». Императрица посчитала, что рядовых сектантов наказывать не следует («они и так пострадали немало, наказав себя сами»), но вот закапёрщиков следует изолировать.

Поэтому Андрея Блохина выпороли кнутом на глазах жителей его родной деревни Брасово, после чего сослали на вечные работы в городок Нерчинск, на серебряные рудники. Михаила Никулина высекли батогами на рыночной площади в городе Орле и также отправили «в каторжные работы». Был наказан батогами и ещё один сектант — Алексей Сидоров — который, видимо, был неплохим агитатором и сумел завербовать в секту многих адептов. После порки Сидоров тоже был отправлен на каторгу. Все остальные сектанты были отпущены на свободу без телесных наказаний и каких-либо поражений в правах.

Собственно, наказанием этим расследование 1772 года и завершилось. Кондратия Трифонова (Никифорова) выследить тогда так и не удалось, а многие догматы новой ереси остались неопределёнными, и государственная власть так и не поняла, с какой же серьёзной бедой ей довелось впервые столкнуться.

Кондратий Селиванов и его учение

Из всех примечательных фигур новой секты недосягаемым для правосудия остался только Кондратий Никифоров. Он был объявлен в розыск в 1772 году и на протяжении нескольких лет следов этого человека обнаружить не удавалось. Информация о нём, однако, постепенно накапливалась.

Так удалось установить, что этот человек был родом из деревни Столбище Севского уезда Орловской губернии. Разным людям он был известен под разными фамилиями: Трифонов, Трофимов, Никифоров. Менял он и имена — был Фомой, Андрияном, Андреем, Иваном. Прирождённый конспиратор! Это человек из породы тех людей, о которых ничего определённого сказать было нельзя; никто не знал его возраста, родни и прочих подробностей. Никаких зацепок!

Весной 1775 года священник одного из орловских храмов Иван Емельянов сообщил полицмейстеру, что ему стало известно о случае оскопления двух мальчиков. Негодующая родня пострадавших была готова помочь властям в розысках и опознании того, кто совершил это надругательство.

Поиски по горячим следам привели к задержанию негодяя. Он назвался Кондратием Селивановым, но следствие установило, что это и есть тот самый Кондратий Трифонов, избежавший поимки тремя годами ранее. Фамилия «Селиванов», которой он назвался при задержании, так и закрепилась за ним, хотя на самом деле это не была исконная его фамилия.

Селиванов был порот плетьми и в том же 1775 году отправлен в каторжные работы в Сибирь.

У этого человека были все шансы сгинуть там в полной безвестности точно так же, как сгинули в рудниках его сотоварищи — Андрей Блохин, Михаил Никулин и Алексей Сидоров. И тогда бы, возможно, скопческая ересь закончила бы своё существование в самом зародыше. Но судьба распорядилась иначе — Кондратий Селиванов не погиб в Сибири, а вернулся оттуда через двадцать лет, восстав, точно птица Феникс, из пепла.

Все материалы, проливающие свет на жизнь этого человека вплоть до конца XVIII столетия, утрачены ещё в XIX веке. Селиванов был прирождённым конспиратором, человеком, который умудрялся никогда не привлекать к себе внимание, поэтому не сохранилось сколь-нибудь достоверных воспоминаний о нём. То же, что о Селиванове было написано при его жизни, до такой степени мифологизировано, что верить этим источникам нельзя.

Существуют неясные указания на то, что будто Кондратий Селиванов бежал с каторги и добрался до Санкт-Петербурга, был там пойман и оставлен жить в Смольном монастыре. Эту маловероятную историю дореволюционный исследователь скопчества П. И. Мельников относил к 1797 году. Но, думается, что если бы побег Селиванова действительно имел место, то пойманного преступника непременно вернули бы в Сибирь и ни под каким видом не оставили бы в столице. Скорее всего, его как ересиарха направили на перевоспитание в православный монастырь (об этой практике, весьма распространённой в России, можно прочесть в моём очерке «Монастырские тюрьмы», находящемся в открытом доступе на сайте автора «Загадочные преступления прошлого»), а его последователи спустя несколько десятилетий придумали историю о побеге из Сибири и последующей поимке. Как бы там ни было, в конце XVIII столетия Селиванов оказался в Смольном монастыре.

Оттуда его выпустил император Павел Первый. Этот самодержец миловал тех, кого карала его матушка, так что освобождение старичка-кастрата было по-своему даже логичным. Так на пороге нового столетия Кондратий Селиванов обрёл свободу и остался жить в столице империи.

Задолго до Гитлера и Хаббарда простой орловский крестьянин Кондратий Селиванов вывел великую формулу жизненного успеха: хочешь добиться настоящего величия — выдумай религию! Селиванов придумал скопчество, именно придумал от начала до конца, ибо то, что он рассказал своим последователям о зарождении вероучения, столь же мало соответствовало действительности, сколь приключения капитана Немо являются страницей истории подводного флота.

Из рассказа Кондратия Селиванова исчезли почти все реальные участники событий 1772 года. Там не нашлось места ни для Блохина — первого настоящего скопца! — ни для Никулина, ни для чудотворца Павла Петрова. Осталась, правда, Акулина Иванова, но её роль автором сектантской истории была заметно изменена: чудотворящая Акулина сделалась почитательницей самого Селиванова, которого она якобы именовала не иначе как «Отец-искупитель» и «Государь-батюшка». Скопческое творчество было в основном изустным, но уже к концу XVIII столетия самые существенные предания новой секты были записаны и получили название «Страды Кондратия Селиванова».

Это была, как нетрудно понять из заглавия, книга о жизни и чудотворениях самого Селиванова; своего рода священный текст тоталитарной секты. В этом странном повествовании нет ни слова правды. Сие писание было призвано убедить читателя, что Селиванов якобы встречался с Емельяном Пугачёвым, который на самом деле был царём Петром Третьим. Кроме него Селиванов общался и с царём Павлом Первым, а в более поздних редакциях список монархов пополнил и Александр Первый. Последний, если следовать логике скопческих идеологов, победил Наполеона только потому, что слушал советы Кондратия Селиванова.

Скопцы считали, что Иисус Христос непрерывно пребывает в России, перевоплощаясь из одного тела в другое. Одним из его воплощений был император Пётр Третий (вообще чрезвычайно почитавшийся среди разного рода сектантов), который затем сделался Емельяном Пугачёвым.

После гибели последнего в январе 1775 году воплощением Христа стал Кондратий Селиванов, после него — Александр Шилов и последующие ересиархи. В качестве «истинной непорочной Богоматери» скопцы почитали императрицу Елизавету; тот факт, что она вообще не была матерью Петра Третьего, их нисколько не смущал. По скопческой версии отечественной истории Екатерина Вторая решила уничтожить своего супруга — императора Петра Третьего — когда узнала, что он скопец. Император от супруги своей скрылся, а вместо него клевретами императрицы был убит и похоронен гвардеец-гренадер, похожий на Петра (гренадер тоже был скопцом!). Помимо упомянутых выше лиц, скопцы почитали и «матушку-основательницу» Акулину, а также разного рода «малых пророков» из своей среды. Первый серьёзный исследователь скопческой ереси Н. Надеждин вполне обоснованно назвал это учение «невообразимо-чудовищным баснословием».

«Страды…» написаны от имени Селиванова, но сам он не являлся их автором. На этом сходились все историки скопческого движения. Когда ересиарх появился в столице,

здесь уже были распространены копии этой писанины. Слава сектантского вождя бежала впереди него. Поэтому, освободившись из Смольного монастыря, он нашёл приют у своих сторонников. Промежуток времени с начала XIX столетия и вплоть до 1820 года сами скопцы называли «золотым веком». В это время произошёл стремительный рост численности секты, её благосостояния, окончательно оформилось скопческое учение (правильнее, видимо, называть это мифологией).

Вторая половина правления императора Александра Первого оказалась консервативнее первой. В 1816 году

Имеет смысл сказать несколько слов о сути еретического учения.

Согласно постулатам скопческой ереси, Христос был скопцом, оскоплённым Иоанном Предтечей, который и сам был скопцом. Второе пришествие Христа уже состоялось, и земным воплощением Бога явился, как уже упоминалось, император Пётр Третий.

Слепая вера в этот догмат предопределила особое почитание Петра Третьего скопцами, которые собирали и почитали все его печатные изображения, а также монеты с его вензелем и профилем. По мысли теоретиков скопчества, в конце веков грядёт Страшный суд, когда Иисус Христос сядет на трон в Санкт-Петербурге и в этом «новом Иерусалиме» возьмётся воздавать всем попиравшим скопческую религию. Страшный суд воздаст всем виноватым в гонениях на сектантов по заслугам, но спасёт всех «скопцов», которых к тому моменту будет 140 тысяч человек. Сами себя еретики называли «светом Христовым» и объявляли «Божией свитою». Помимо воплощений самого Иисуса Христа, сектанты верили и в неоднократные перевоплощения Богоматери. Несмотря на внешнее почитание Христа, Девы Марии, ветхозаветной истории скопцы менее всего были христианами. Правила секты требовали от адептов при принятии в ряды организации страшных клятв и проклятий: новообращённый плевал на православный крест и символически бросал его через плечо, отвергая тем самым христианскую религию, проклинал отца и мать, зачавших его в грехе, проклинал землю, воду, небо и месяц…

«Скопцы» селились крупными общинами, которые они сами называли «кораблями». Глава общины величался «кормчим». Каждый «кормчий» имел женскую свиту, все члены которой также были кастрированы. Организация «корабля» была в максимальной степени приспособлена к вовлечению в секту новых членов. Скопцы держали трактиры и постоялые дворы, куда пристраивали молодых и симпатичных девушек для того, чтобы привлекать мужчин. Будучи очень зажиточными, сектанты вовсю использовали элемент материального стимулирования новообращённых: ссужали деньгами, помогали с заведением своего дела и тому подобное. Многочисленные исторические свидетельства отмечают поразительную способность скопческих проповедников воздействовать на людей словом. Дар убеждения, проявленный рядовым членом секты, способствовал его росту во внутриобщинной иерархии. Вообще, культура речи и слова, видимо, стояла у «скопцов» на чрезвычайно высоком уровне. Предания повествуют об их удивительно красивых «распевах», явившихся развитием традиционного для Православия церковного пения. «Распевы» сильно отличались по своей технике от традиционного пения и служили, очевидно, важным элементом самогипноза, способствовавшим погружению человека в экстатический транс. Об этом можно говорить сейчас только в сослагательном наклонении, поскольку эта психотехника ныне полностью утрачена, и восстановить её не представляется возможным.

Абсолютно достоверно то, что скопцы широко использовали в своей практике химические препараты одурманивающего действия. В этом смысле они намного опередили нынешних сектантов. Опаивание людей растворами экстрактов болиголова, волчьей ягоды и прочих весьма ядовитых растений широко использовалось скопцами для того, чтобы вызывать галлюцинации, обездвиживание либо анестезию. В зависимости от решаемых задач общинные знахари использовали различные средства. Моменты, связанные с применением химических препаратов, получили довольно точное освещение в ходе расследований, проведённых властями, и к этому вопросу ещё придётся возвратиться в другом месте.

Свой в высшей степени мрачный и человеконенавистнический облик скопцы продолжительное время умудрялись скрывать. Конец XVIII и начало XIX столетия они прожили в центральных российских губерниях, практически не привлекая к себе внимания властей. Многочисленные «корабли» скопцов находились отнюдь не за Уралом и не в Сибири, а в Курской, Новгородской губерниях, в Рязани, в обеих столицах. Здесь они численно росли, активно вербуя в свои ряды недовольных петровскими реформами людей, и богатели, богатели, богатели… Дух стяжания, накопительства, лицемерного скопидомства пронзал собою идеологию секты, внешне проповедовавшей нищету и простоту быта.

Профессор богословия Тимофей Буткевич, изучавший скопцов в конце XIX столетия, подчёркивал их «крайнюю враждебность к кровным родным, не исключая ни родителей, ни детей». А бытописатель А. Бычков примерно в то же время дал сектантам такую уничижительную характеристику: «Скопцов никто не любит; а сами они друг друга ненавидят, страшно лицемеря друг перед другом, называя друг друга „братцем“ и [при этом] готовы перегрызть друг другу горло из-за ломаного гроша».

Скопцы всегда держали дистанцию с окружавшими их людьми. Нескопец практически не мог попасть в дом сектанта. Жилища скопцов всегда имели вход со двора, который непременно сторожили злобные собаки. Окна в своих домах эти люди традиционно держали с закрытыми ставнями. Скопцы одевались таким образом, чтобы всегда быть в белой рубашке; если в силу каких-то причин белую рубашку нельзя было надеть (скажем, во время похорон), сектанты держали в руках чистые белые платки (допускались иногда не чисто белые, а в горошек). Белая рубашка или белый платок символизировали духовную чистоту сектанта, точно так же, как кастрация символизировала чистоту телесную. Помимо белой рубашки, отличительной в облике скопца являлась специфическая желтизна лица и его одутловатость. Среди кастратов практически не было сморщенных стариков: в силу нарушений гормонального баланса их щёки были обвислыми и гладкими. Сектанты, оскоплённые в детстве, были лишены усов и бороды; странность их облика подчёркивалась писклявыми голосами. Напротив, многие женщины-скопчихи говорили басом и демонстрировали в поведении мужские черты (следует подчеркнуть, что сказанное было отнюдь не абсолютным правилом и некоторая часть скопцов внешне выглядела совершенно нормально). Выражение «жить, как скопец», вошедшее в русский разговорный язык во второй половине XIX столетия, употреблялось в тех случаях, когда надо было подчеркнуть нелюдимость человека, его скупость и скрытность.

Кастрации мужчин, осуществлявшиеся в скопческих общинах, были двух видов — они назывались «малая печать» и «большая печать».

«Малая печать» заключалась в кастрации, а «большая» — в иссечении пениса. Операции эти, проводимые кустарно, без должной анестезии и обеззараживания ран, были чрезвычайно тяжелы и опасны. Сохранились воспоминания некоторых скопцов о пережитых ощущениях: «… [как будто] какой-то зверь хватил меня зубами и сразу вырвал полживота. Я, лёжа в корыте, подплывал горячей кровью. Несколько раз появлялась сильная тошнота. В глубине раны разыгрывалось какое-то возбуждение, отчего рана вдруг начинала делаться выпуклою, так что чувствовалось сильное давление на повязку. Потом, как-то странно дрогнув, выпуклость опадала, и при этом кровь, ударяясь в повязку (слышалось даже журчание), лилась из-под неё тёплыми струями. Чувствуя приближение такого симптома и стараясь не допустить такого мучительного вздрагивания, я каждый раз изгибался в клубок, но бесполезно: явление всё повторялось и повторялось. В продолжение целой недели меня каждое утро подымали из лужи крови; застывшие куски её, пристав к рубашке, тряслись на мне, как студень». (Г. Е. Прудковский. «Голос из могилы живых мертвецов». )

Осуществлялась и кастрация женщин. Она заключалась в том, что у женщины иссекались (иногда выжигались раскалённым инструментом) соски, малые половые губы и клитор.

В строгом медицинском значении эти операции не являлись кастрацией, то есть они не приводили к стерилизации женщин, но тот факт, что скопцы всё же осуществляли их на протяжении многих десятилетий, свидетельствует именно о мистическом, ритуальном характере подобного членовредительства. Отрезанные части тела скопцы традиционно сжигали в печах. Нередко проводились операции по групповому оскоплению. Например, достоверно известен случай, когда за один раз подверглись кастрации трое взрослых мужчин и один мальчик.

Долгое

Необходимо подчеркнуть, что успеху скопческой пропаганды в определённой степени способствовали объективные факторы, прежде всего то, что правящая элита России, принявшая в свои ряды огромное число немцев, относилась к традиционному Православию довольно прохладно. (Этот тезис заслуживает пояснения: достоверно известно, что на протяжении всего XVIII столетия российские монархи рассматривали различные варианты развития церковной реформы Петра Первого, которые в той или иной степени предусматривали ущемление интересов и прав православной религии. Гонения на Церковь той поры по масштабам и жестокости можно сравнить лишь с «красным террором» сатанистов-большевиков.

Среди жертв государственного террора той поры можно назвать таких крупных иерархов Православной Церкви, как Митрополит Псковский Варлаам, тверской архиерей Феофилакт (Лопатинский), архимандрит Чудовский Ефимий, архиереи: Черниговский — Илларион, Новгородский — Досифей, митрополит Ростовский Арсений. Последнего, кстати, допрашивала лично Екатерина Вторая, которая повелела официально именовать его «Андреем Вралём». Резко уменьшилась численность священников и монашества; так, в 1725 году в Российской Империи было 14 593 монаха, в 1740 году — 7 829.

Императрица Екатерина Вторая распорядилась готовить из этнических русских католических пасторов, её внук — император Александр Первый в 1818 году устроил церковную службу совместно с… английскими квакерами. Такого рода примеров можно привести очень много. Нельзя отказаться от мысли, что подобная политика пренебрежения государственной религией преследовала цель заменить в конце концов Православие какой-либо европейской ветвью христианства: католицизмом или лютеранством. Фактически только Отечественная война 1812 года, которая способствовала резкому подъёму национального самосознания как русского народа в целом, так и русского дворянства в частности, похоронила планы подобной эволюции Православия в иную веру. Понятно, что подобное отношение властей к господствовавшей религии сильно облегчало деятельность сектантов.

Высочайшее повеление 1810 года о петербургском обществе скопцов

В 1809 году петербургский купец Второй гильдии Сидор Ненастьев принёс в столичную уголовную палату заявление, в котором обвинял своего приказчика Кункина в хищении денег. Расследование подтвердило справедливость обвинения, и Кункин попал в тюрьму. Над ним явственно нависла угроза уголовного наказания и порки кнутом. Стремясь отвести от себя опасность, приказчик сделал официальное заявление о том, что Ненастьев является членом многочисленной нелегальной общины скопцов и активно участвует в вербовке новых адептов сектантского учения.

Уголовная палата приняла заявление к рассмотрению, и в течение скорого времени выяснилось, что Ненастьев действительно оскоплён. Были скопцами и иные лица, названные поимённо Кункиным. Хотя все они не признавали себя виновными в насильственной кастрации людей, веры подобным оправданиям было немного.

Почувствовав, что уголовная палата явно склоняется на сторону доносчика, купец Ненастьев решился на шаг неожиданный и смелый. Он принёс на имя императора Александра Первого жалобу на действия уголовной палаты, в которой признавал собственное исповедание скопческого закона и указывал на стремление чиновников получить от него взятку для закрытия дела.

Император — человек по-настоящему милосердный и внимательный к людям — принял неожиданное участие в судьбе столичных скопцов. В 1810 году появилось его повеление министру юстиции Ивану Ивановичу Дмитриеву, которое фактически предписывало оставить сектантов в покое. «Поелику оное [общество] состоит из людей трудолюбивых, тихих и спокойных, то и есть монаршее соизволение, дабы никакого стеснения и преследования делаемо оному не было», — так дословно звучало устное распоряжение Государя.

Дабы обеспечить неукоснительное соблюдение воли императора, министр повелел составить список членов столичной скопческой общины. Можно не сомневаться, что документ этот был достаточно полон: скопцы, прекрасно понимая, что монаршее распоряжение явится для них своеобразной «индульгенцией», поспешили сами заявить о себе. Благодаря этому ныне можно с большой точностью судить о том, из кого же состояло скопческое движение начала XIX столетия.

«Скопческий корабль» Санкт-Петербурга имел численность 110 человек, из них купцами Второй гильдии были три человека, Третьей гильдии — 17 человек, мещан и иногородних — 35 человек, однодворцев — три человека, крестьян государственных и господских — 36 человек, вольноотпущенных — четыре человека, разночинцев — 12 человек. Из 110 человек 75 утверждали, что были кастрированы ещё в XIX столетии, 35 — в период с 1801 по 1806 год. Самому младшему из скопцов Андрею Иванову было 14 лет, он утверждал, что был изувечен в малолетстве в результате несчастного случая.

Кункину не удалось избежать наказания. Он был порот кнутом и выслан из столицы. Скопцы торжествовали. Фактически секта получила от Государя императора карт-бланш на довольно продолжительный промежуток времени. При любых попытках призвать петербургских скопцов к ответу за их злодеяния они поднимали неистовый вой, дескать, полиция вымогает у них взятки и нарушает повеление императора Александра Первого. Сладу со скопцами не было больше трёх десятилетий — официальные лица в столице просто боялись их трогать. Самое печальное состояло в том, что император совершенно не озаботился идеологической стороной проблемы и не захотел узнать мнение Святейшего Синода о секте, которую взялся защищать. Император захотел оградить купца от оговора мошенника Кункина, но защита эта оказалась столь широкой, что сделала безнаказанной массу преступников.

Но постепенно чудовищный характер действий скопцов всё же обратил внимание властей на дела сектантов.

Дело братьев Ефремовых

В августе 1812 года, в пору активного наступления Наполеона на Москву, пятеро родных братьев Ефремовых, крестьян-однодворцев из Моршанского уезда Тамбовской губернии, подали заявление в земский суд, в котором объявляли о принятии «скопческого закона», самокастрации и насильном оскоплении своих детей. Обстоятельства дела оказались совершенно необыкновенны для тихой умиротворённой провинции, что и обусловило доклад об инциденте самому императору.

Фабула происшедшего сводилась к следующему: братья Фатей, Прокофий, Сазон, Илья и Савостьян Ефремовы решили без объяснения причин «выйти из православного закона» и принять «истинную веру отца нашего Кондратия Селиванова». С этой целью они обычным ножом осуществили кастрацию друг друга, после чего, для «спасения душ детей» решили кастрировать мальчиков — Савостьяна (сына Прокофия Ефремова) и Павла (сына Фатея). Отроки, которым уже было 14 и 11 лет, оказали сопротивление взрослым мужчинам, причём столь активное, что братья не решились реализовать свои намерения. Они склонились к тому, что детей следует усыпить, для чего Прокофий привёз из Моршанска одурманивающий напиток, настоенный на водке. Опоенные дурманом дети лишились сознания и были кастрированы прямо в поле.

Ефремовым не удалось удержать в тайне случившееся. Отказ от православия вызвал негативную реакцию абсолютного большинства их соседей и родни. Братья к своему немалому удивлению очень скоро оказались в обстановке всеобщего отчуждения и неприязни. Приходской священник был проинформирован о случившемся, а сельский староста потребовал, чтобы новообращённые скопцы заявили о себе властям. В противном случае он пригрозил сам выдать их. Всё это побудило Ефремовых написать донос на самих себя.

Тамбовские власти отнеслись к религиозным фанатикам с чрезвычайной строгостью: братья были закованы в кандалы, которые прибивались к стене любого помещения, куда их приводили. Кстати сказать, именно так содержался в кандалах Емельян Пугачёв. Подобная мера обыкновенно применялась в отношении преступников, имевших на свободе сообщников и склонных к побегу. Вряд ли к последней категории можно отнести Ефремовых, которые могли бежать ещё до того, как попали в тюрьму, но власти, очевидно, рассчитывали подобной строгостью побудить преступников к раскаянию и выдаче сообщников.

Ожидания полицейских не оправдались. Кто был тем проповедником, который сумел уговорить взрослых мужчин кастрировать самих себя, от кого они получили «водку с дурманом», где находился их молельный дом — ничего этого от обвиняемых узнать так и не удалось. Их глухое запирательство, смехотворные отговорки и нераскаяние в содеянном предопределили жёсткий приговор по их делу — поселение в Сибири без семей.

Дело моршанских купцов

Братья Ефремовы ещё находились под стражей в тамбовской тюрьме, когда губерния опять оказалась в центре скандала, связанного со скопцами. Завязка расследования была воистину детективной и по праву могла бы украсить хороший триллер.

Тамбовский губернатор Нилов получил в конце августа 1812 года письмо Екатерины Загородней, супруги крупного торговца рожью, проживавшего в уездном центре Морше (Моршанске), в котором сообщалось о принятии скопческой ереси самыми богатыми горожанами. В числе таковых были названы купцы Платицын, Попов, Кудинов и Загородний и их семьи. Екатерина Загородняя принять скопчество отказалась и на этой почве сильно поругалась с мужем. Женщина просила губернатора вмешаться в происходящее, искоренить распространяющуюся по краю ересь и взять её — Екатерину Загороднюю — под своё покровительство. Автор письма, по вполне понятной причине опасаясь расправы единоверцев мужа, просила сохранить её обращение в тайне.

Специфика ситуации заставила губернатора действовать окольными путями. Он не мог признать факт существования доноса (о нём было сообщено впервые более чем через 50 лет в связи с «расследованием 1867 года»; об этом — ниже), а потому губернатору следовало сконструировать такую ситуацию, которая послужила бы поводом для официального возбуждения расследования. Задача эта затруднялась тем, что представители четырёх упомянутых в доносе фамилий занимали выборные должности в администрации уезда. Подозреваемые имели хорошие связи с губернским руководством, чем фактически лишали его действия скрытности.

Впрочем, военные действия отчасти и помогли губернатору в возбуждении расследования. В тамбовской губернии в августе-сентябре 1812 года имели место события, важные с точки зрения сохранения общественного порядка и поддержания государственной безопасности. Сначала произошло возмущение 2,5 тысяч ополченцев, собранных в лагеря и не приведённых своевременно к присяге, а затем был задержан французский шпион, польский дворянин по происхождению, который имел на руках большую сумму поддельных ассигнационных билетов. Помимо этого, у некоторой части местных дворян были отмечены профранцузские симпатии, о чём губернатор официально доложил в столицу. Всё это привлекло повышенное внимание министерства внутренних дел к положению в губернии. Было принято решение обратить внимание на содержание почтовой переписки в губернии и производить выборочный её контроль. Именно ссылаясь на якобы перехваченную корреспонденцию скопцов, Нилов санкционировал расследование в отношении лиц, поименованных в доносе Екатерины Загородней.

Медицинское освидетельствование показало, что купцы и их жёны действительно были кастрированы. Подозреваемые дали этому объяснения самые разные: кто-то ссылался на детские травмы, кто-то — на несчастные случаи и тому подобное. Все они в устах взрослых и серьёзных людей, имевших жён и детей, представлялись очень странными и не вызывали к себе доверия. Следует пояснить, что женская кастрация у скопцов не всегда подразумевала полное лишение способности к деторождению; зачастую эту операцию следовало бы назвать просто уродующей, поскольку при её выполнении иссекался клитор; нередко это сопровождалось и отрезанием грудей либо сосков. Мужчинам обычно разрезали мошонку и удаляли яички, но особенно ретивые фанатики отрезали и пенис. Понятно, что, например, заявления купца Кудинова о его случайном оскоплении в детстве очень плохо объясняли тот факт, что он умудрился в зрелом возрасте стать отцом двух сыновей, а его жена оказалась обезображена в интимных местах ужасными шрамами.

В то самое время, пока тамбовская полиция занималась розысками в Моршанске скопческих молельных домов и собирала по рынкам всяческие сплетни и пересуды, приключилась новая скандальная история.

В ноябре 1812 года заключённый моршанской тюрьмы Михаил Иванов был доставлен в тюремный лазарет истекающим кровью.

Своевременное вмешательство опытного доктора, зашившего бедолаге мошонку, спасло Иванова от бесславной гибели от потери крови. Губернское начальство, и без того взбудораженное слухами о непобедимых и неуловимых скопцах, нарядило новый розыск. Было над чем поломать голову! Михаил Иванов был колодником, то есть заключённым, приговорённым к содержанию в колодках, сама конструкция которых исключала возможность владеть руками. Другими словами, он не мог оскопить сам себя. Кроме того, Иванов находился в тюрьме и по определению не мог иметь в своём распоряжении ножа или бритвы.

Казалось бы, следователям выпал замечательный шанс раскрутить на полную катушку весь этот скопческий клубок и отыскать как всепроникающих проповедников, так и их законспирированную общину. На самом деле не так уж сложно было выяснить, кто и с какой целью посещал маленькую провинциальную тюрьму. Но не тут-то было!

Колодник твердил, что никто его не уговаривал совершать над собой ужасную экзекуцию. До мысли о кастрации он дошёл якобы своим умом в ходе двухмесячных размышлений о необходимости спасения души. Ножик он нашёл в тюремном дворе и воспользовался оным, дабы «отрезать ключи ада». «Ключи» -то он отрезал, да вот только кровь остановить не смог…

Ни угрозами, ни разного рода посулами от Михаила Иванова так и не удалось добиться сколь-нибудь внятных показаний. Вообще, для последователей этой секты были характерны чрезвычайные упорство и бескомпромиссность в отстаивании однажды высказанного утверждения. Скопцы практически не меняли показаний, какими бы вздорными те не казались, и не выдавали властям единоверцев; на свои тюремные страдания они смотрели как на испытание их стойкости в вере. В конце концов Михаила Иванова отправили на поселение в Сибирь. Он не назвал ни одной фамилии единоверцев.

Расследование в отношении моршанских купцов между тем стало постепенно рассыпаться. Точно из-под земли начали появляться разного рода свидетели с удивительной крепостью памяти, которые были осведомлены об интимных сторонах жизни подозреваемых и знали, когда и как все они подверглись кастрации. Ветхие старушки твёрдо помнили события давно минувших лет и без труда подкрепляли заявления купцов о несчастных случаях в детстве. Разумеется, добросовестные следователи сумели бы развенчать сонм удивительных (и подозрительных) свидетелей, но к концу 1812 года таковых следователей в Тамбове уже не осталось. Не подлежит сомнению, что купцы-«миллионщики» нашли узду на провинциальную полицию, сумели дать необходимые взятки, и дело потихоньку прикрыли. Полиция никаких сектантов найти не сумела, а все разговоры в простом народе о засилье скопческой ереси в крае были объявлены не более чем досужими сплетнями.

На четверть с лишком века опустилась над русской провинцией сонная тишина. Ничего как будто бы не происходило ни в Морше, ни в Тамбове. Тишь да гладь…

Тамбовский губернатор Корнилов в своём докладе на имя императора Николая Первого весной 1838 года демонстрировал похвальную осведомлённость в делах раскольничьих и буквально по головам считал еретиков. Скопцов он насчитывал всего-то 36 человек на губернию (из них в Тамбове проживали — пять человек, в городе Моршанске — 28 человек, в городе Усмани — три человека). Общее число сектантов в губернии было определено в докладе 8 694 человека, так что скопцы терялись в их массе. Беспокоиться, казалось бы, было не о чем.

Между тем Святейший Синод получал с мест совершенно иную информацию. Приходские священники, работавшие в гуще народа и прекрасно осведомлённые об истинном положении дел, с каждым годом сообщали в столицу всё более тревожные вести. В 20-30-е годы XIX столетия произошло необыкновенное усиление скопческого движения на тамбовщине и новгородчине. Фактически вся торговля на местах оказалась сконцентрирована в руках людей, которых подозревали в причастности к скопческим «кораблям». Скопцы оказались прекрасными конспираторами и проявляли буквально чудеса мимикрии. Если посмотреть списки местной администрации, крупнейших жертвователей на православные храмы и лиц, подозреваемых в связях со скопцами, то во всех можно было бы увидеть одни и те же фамилии.

Дело Егора Платицына

Это так называемое «расследование 1838 года» началось с сообщения о насильственной кастрации трёх молодых девушек, попавших в услужение к Егору Ивановичу Платицыну, одному из «героев» «дела моршанских купцов 1812 года». Сами девушки были настолько психологически подавлены сектантами, что ни о каком осознанном протесте с их стороны не могло быть и речи, но родители пострадавших не побоялись обратиться с жалобой к губернатору. В отличие от расследования 1812 года, в котором Егор Платицын уже был подозреваем в скопческой ереси и в конце концов оказался благополучно оправдан, новое следствие опиралось на более существенные свидетельства, нежели анонимка непонятного происхождения. Губернатор Корнилов, незадолго до того рапортовавший в столицу о полнейшем спокойствии в губернии, попал в глупейшее положение, и дабы умалить приключившийся с ним конфуз, проявил заметное рвение в поддержке следствия.

Егор Платицын с самого

Кунавин был скопцом, как и Платицын. Но чин его в сектантской иерархии был гораздо ниже. Платицын был «кормчим» одной из самых многочисленных скопческих общин России — моршанской. По неофициальной информации следствия Егор Иванович был крупнейшим банкиром секты. Понятно, что сам по себе Кунавин никогда бы не осмелился пойти на вовлечение в секту новых членов, да ещё к тому же работавших на Платицына, не получив на то предварительного согласия своего «кормчего».

Согласно сектантским правилам конспирации, Кунавин должен был во всём поддержать возведённый на него оговор. Но что-то у скопцов не сработало, возможно, бедолага просто испугался кандалов и каторги, во всяком случае, Кунавин вместо тупого запирательства принялся убеждать следователей, что к судьбе своих постояльцев отношения вовсе никакого не имел, а всем распоряжался Егор Иванович.

Проведённый у Платицына обыск дал материал в высшей степени интересный. Прежде всего, из изучения приходно-расходных книг скопческого банкира удалось узнать фамилию его главного покровителя в губернском правлении. На протяжении многих лет Платицын исправно перечислял деньги чиновнику Борисову. Тысячные платежи эти проводились совершенно открыто, в бухгалтерских книгах даже не было и намёка на попытки каким-то образом их замаскировать. Платицын, очевидно, даже мысли не допускал, что когда-либо его финансовая отчётность попадёт на глаза постороннему человеку! Была арестована и переписка Платицына с Борисовым, надо сказать, весьма трогательная. Особенно примечательно было последнее письмо чиновника, написанное в 1838 году уже после возбуждения следствия; в нём Борисов извещал своего благодетеля, что в нынешней обстановке не может принять от него деньги, и возвращал Платицыну тысячу рублей.

Отпали всяческие сомнения относительно того, какими именно средствами скопцы «свернули» расследование в 1812 году. Переписка Платицына полностью изобличала скопческих купцов как взяткодателей и клятвопреступников. Влияние платицынских миллионов простиралось далеко за пределы моршанского уезда. Ходатаем за интересы сектантов в столице оказался в то время некто Шеметов. Пользуясь прекрасными личными связями в канцелярии министра юстиции, он годом раньше спас от каторги скопца Аристова. Сектанты стали смотреть на него как на человека, способного за деньги лоббировать чьи угодно интересы.

После того, как Шеметова представили Платицыну, первый сделался официальным представителем его интересов в Петербурге. Через Шеметова осуществлялась передача денег высшим чинам министерства. При этом и сам делец обогатился. К сожалению, через четверть с лишком века привлечь его к ответственности не представлялось возможным: Шеметов скончался.

Постепенно оправились от тяжёлого психоэмоционального стресса и пострадавшие девушки, которые смогли дать весьма обстоятельные показания о методах действия скопцов при вовлечении в ряды секты новых адептов. Даже с точки зрения современных знаний о способах работы тоталитарных сект следует признать, что скопцы действовали в высшей степени изощрённо и коварно. Прежде всего, они никогда не называли себя «скопцами» и вообще избегали этого слова, предпочитая именоваться «голубями» (голубь — птица Божия в хлыстовской трактовке). В своей работе они ориентировались на людей перехожих, то есть занятых на сезонных работах, бессемейных, непременно непьющих. Вовлечение нового члена в ряды секты напоминало вербовку шпиона и начиналось обыкновенно с «зондажного» собеседования. На постоялых дворах, в трактирах, в дороге особые члены секты вступали с незнакомыми людьми в разговоры о православной вере, Боге, смысле жизни и прочем.

Скопцы искали людей с сильным религиозным чувством, их мало интересовали те, кто был одержим культом мирского благополучия. Никогда не высказывая на первых порах прямого порицания Православию, скопческие агитаторы стремились поколебать традиционное христианское мировоззрение потенциального адепта, и если это им удавалось сделать, то такой человек получал адрес и условный пароль, используя которые он мог найти в ближайшем крупном городе кров и работу. На работу он попадал, разумеется, к скопцу, но какое-то время оставался относительно этого в неведении. Если вербовщики обязательно были людьми некастрированными, то теперь потенциального адепта окружала настоящая коммуна кастратов. Психологическое воздействие на кандидата постепенно нарастало: с одной стороны, на него позитивно воздействовало доброжелательное отношение работодателя, хорошо кормившего и щедро платившего, а с другой — обаяние тайного культа с красивым ритуалом и необыкновенной мифологией.

Важным элементом привлечения новых членов в секту служила концепция наследования: скопец завещал своё имущество отнюдь не лицам, состоявшим с ним в кровном родстве, а своим «духовным детям». Богатства не уходили из секты никогда; она превратилась в своего рода швейцарский банк, из поколения в поколение накапливая в своих, неведомых миру, хранилищах несметные капиталы. Значительная часть скопцов — более половины — детей не имела, а потому доктрина наследования была исключительно важна для выживания секты. Ясно, что для обычного человека, попавшего в секту, как говорится, «с улицы», возможность в одночасье решить все материальные проблемы и зажить сытой жизнью была немаловажным фактором, способствовавшим укреплению его решимости влиться в её ряды. На определённом этапе, когда заинтересованность потенциального кандидата уже становилась очевидной, ему открытым текстом объясняли, какого рода жертв от него ждёт «голубиное братство»: отречение от Православия, проклятие отца и матери, наконец — «усекновение ключей ада». Эффективность сектантского «промывания мозгов» была столь велика, что на этом этапе у скопческих идеологов проблем практически не возникало — кандидаты на вступление в секту соглашались на все условия.

Но дальше начиналось самое интересное: новообращённый адепт исчезал для мира. Экономический механизм секты был чрезвычайно эффективен, но эффективность его обуславливалась не мистическим проведением, а вполне мирской эксплуатацией. Значительная масса скопцов оказывалась на положении нелегальных рабов. Эти люди жили без паспортов, их сознательно отсылали в районы далёкие от места вербовки и проживания до вступления в секту. Теперь член секты работал там и столько, где и сколько ему приказывал вкалывать «кормчий». В большинстве случаев о выплате денег за труд и речи быть не могло; за деньги секта могла бы нанять обычных артельных мужиков. Так что новообращённому полагалась еда да кров. И то, и другое, кстати, было обыкновенно весьма убогим: потребности плоти следовало усмирять! Именно бесплатный труд рядовых сектантов давал скопческим купцам ту фантастическую прибавочную стоимость, благодаря которой их торговля оставалась вне конкуренции.

Скопцы умудрялись действовать под самым носом царской администрации и при этом долгие годы оставались ей совершенно неизвестны. Значительное число членов общин были неучтены, их миграция не поддавалась оценке и контролю (тем более контролю!). И вся эта конспиративная сеть умудрялась десятилетиями действовать в стране, жившей по суровым законам крепостничества!

В отношении девушек, кастрация которых спровоцировала «дело Егора Платицына», сектанты допустили несколько серьёзных ошибок, которые они обычно стремились упреждать.

Пострадавшие не потеряли связей с родными, которые знали, где их можно отыскать, и которые в конце концов вмешались в происходящее. Скорее всего, этого бы не произошло, если бы скопцы остались верны своей традиционной методике и быстро увезли новообращённых в другое место. Но уверенность Платицына в собственной неуязвимости оказалась столь велика, что подобную предосторожность он посчитал излишней. К счастью для полицейских следователей психологическое порабощение девушек не было доведено до той стадии, на которой оно приобретало уже необратимый характер. Вверенные попечению православных монахинь пострадавшие смогли восстановить адекватность мировосприятия и активно помогали расследованию.

В частности, девушки подробно

Разумеется, эта информация привлекла к упомянутым подвалам большой интерес. Подвалы были практически пусты — их не использовали как погреба или склады. Не существовало никакого рационального объяснения тому, зачем они вообще были построены в своём нынешнем виде. Весьма примечательны были двери на входах в эти подвалы — они были оборудованы таким образом, что обеспечивали абсолютную звукоизоляцию. Для подтверждения этого вывода был даже проведён специальный эксперимент, который подтвердил, что из-за дверей человеческий крик не доносится, а пистолетный выстрел едва слышен.

А что же сам Егор Иванович Платицын? Как действовал он, почувствовав, что откупиться от Закона на этот раз уже, видимо, не получится?

Та спесь, что демонстрировал Егор Иванович в начале расследования, соскочила с него довольно быстро. Как только стало известно, что девушки дали показания о том, что все членовредительские манипуляции проводились над ними в подвале дома Платицына, скопческий «кормчий» резко сдал. Ещё бы! Перед ним на старости лет замаячила каторга. До тех пор, пока потерпевшие молчали, можно было все грехи валить на Кунавина, но как только завеса умолчания была прорвана, правду стало невозможно утаить. Будь на месте Платицына человек помоложе — его бы точно отправили в тюрьму, но поскольку подозреваемому шёл восьмой десяток, то его до поры не трогали. Наконец, в 1841 году «кормчий» скончался. Случилось это в тот момент, когда на свет родилось предписание губернатора о его аресте. То есть смерть скопческого банкира оказалась до такой степени своевременна, что послужила источником для разного рода скандальных предположений. Впрочем, версии о самоубийстве и убийстве официального подтверждения не получили. Смерть Егора Ивановича Платицына лишила «расследование 1838 года» всякой судебной перспективы. Пострадавшие не могли дать никаких существенных показаний на других лиц: все поименованные девушками люди либо оказывались мертвы, либо их просто-напросто не удавалось обнаружить (вот он, механизм скопческого подполья в действии!).

Дело в конце концов было закрыто. Хотя никто из администрации края не сомневался в том, что умерший Платицын был главой местной скопческой общины, власти не сумели на основании этого добиться отписания в казну недвижимости умершего. Понятно, что если бы сектанты лишились имущества своего богатейшего члена, это оказалось бы серьёзнейшим ударом для их движения. Но история не знает сослагательного наклонения, а потому огромное состояние Егора Ивановича Платицына, овеществлённое в деньгах, разнообразном имуществе, постройках и жилье, унаследовал племянник скопческого «кормчего» — Максим Кузьмич Платицын.

Впрочем, он унаследовал не только богатства дяди, но и его титул. В 1841 году 36-летний Максим Платицын возглавил моршанский скопческий «корабль» и повёл его дальше, во всём полагаясь на заветы своего мрачного предшественника. Антигуманный характер секты не мог смягчаться, напротив, ужесточение норм внутриобщинной жизни и приёмов конспирации являлось залогом её выживания в мире, который идеологи скопчества считали тотально враждебным. А раз так, то и столкновения подпольной секты с законом становились неизбежны.

В 1841 году по приказу министра внутренних дел Российской Империи Л. А. Перовского сотрудник этого ведомства Н. И. Надеждин подготовил весьма обстоятельный исторический обзор развития секты скопцов. Доклад Надеждина был представлен министром внутренних дел Государю императору для ознакомления и по повелению Николая Первого в 1842 году издан отдельной книгой под названием «Исследование скопческой ереси». Тираж издания составил 25 экземпляров, которые были распространены по утверждённому Николаем Первым списку высших сановников Империи. Можно констатировать, что только с этой поры государственная власть стала проникаться сознанием той угрозы обществу, которую несло в себе скопческое сектантство. Книга Николая Ивановича Надеждина, бескомпромиссно разоблачавшая изуверство «Божьих голубей», производила огромное впечатление на всех читавших её. Потрясение от прочтения книги было тем большим, чем меньше об этой теме человек знал прежде. Осип Антонович Пржецлавский, член Совета министра внутренних дел по делам книгопечатания, в своих мемуарах такими словами охарактеризовал впечатление, произведённое книгой Надеждина: «Кому учение и исповедание веры скопцов неизвестны, тот никогда не составит себе понятия, до какой степени […] способность мышления может уклониться от прямого пути и в какую бездну нелепостей заведёт его [мышления] путь, вышедший с ложной точки отправления».

Дело Максима Платицына

Это «расследование 1868 года» имело довольно длинную и запутанную предысторию. Фактически оно началось еще в 1862 году, когда чиновник губернской канцелярии Боголюбов написал свой первый донос на Максима Кузьмича Платицына. Чиновник, выехавший в моршанский уезд для исполнения реформы, начатой Манифестом от 17 февраля 1861 года [об отмене крепостной зависимости], столкнулся с противодействием местной администрации, возглавляемой Максимом Платицыным. Боголюбов довольно быстро разобрался в сути поставленных ему препон и — следует отдать ему должное! — не спасовал перед лицом могущественного противника. В течение ряда лет он написал последовательно несколько доносов как в полицию, так и в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, в которых доказывал, что Максим Платицын фактически саботирует исполнение Манифеста об освобождении крестьян и, являясь главой мощной скопческой общины, фактически превратился в местного царька. Смелого чиновника без преувеличения можно сравнить с ветхозаветным Давидом, вышедшим на бой с огромным Голиафом. Силы оказались явно неравны. Сначала Николай Боголюбов был переведён в другое подразделение, затем — вовсе отставлен от должности; на него неизвестными лицами было совершено нападение, едва не стоившее ему жизни. В конце концов весной 1867 года несчастного чиновника по обвинению в клевете на «наследственного Почётного гражданина Максима Кузьмича Платицына» посадили в тюрьму. Общественное мнение к этому моменту было уже настроено таким образом, что практически все смотрели на Боголюбова как на полусумасшедшего, одержимого бредовой идеей «разоблачения скопцов».

И совсем бы уж трагичной оказалась бы будущность этого честного и достойного человека, если бы в его судьбу не вмешалось Провидение. В начале 1868 года в Морше были насильно оскоплены два человека — мещане Котельников и Холопов. Им удалось покинуть враждебный уезд и добраться до Тамбова, где их принял гражданский губернатор Николай Михайлович Гартинг — человек новый в губернии, появившийся тут уже после реформы 1861 года в рамках политики императора Александра Второго, обновлявшего высший административный аппарат государства. Он был потрясён до глубины души рассказом двух взрослых и сильных мужчин, оказавшихся совершенно беззащитными перед мощью преступной секты, фактически узурпировавшей власть в уезде. Перед скопческой агрессией (иной термин и подобрать трудно!) оказывались беззащитны как местные жители, так и люди, проезжавшие через уезд. Местная полиция игнорировала все жалобы как на скопческую пропаганду, так и на прямые нападения с целью кастрации людей, а потому население уезда чувствовало себя совершенно беззащитным.

Губернатор вспомнил о том, что ещё не так давно о ненормальной ситуации в моршанском уезде ему уже докладывали. Гартинг затребовал все докладные записки по этому поводу; так некоторые из донесений Боголюбова попали на стол нового губернатора. Гартинг осведомился о судьбе их автора. Он был поражён, узнав, что уже 11 месяцев Боголюбов томится в застенке. Губернатор получил ещё одно подтверждение огромного влияния сектантов.

Гартинг распорядился немедленно освободить Боголюбова из местной тюрьмы, благо власть губернатора позволяла сделать это без особых проволочек.

Желая покончить с засильем скопцов в губернии и не полагаясь на честность чиновников своей администрации, губернатор обратился за помощью в столицу. Он попросил предоставить в его распоряжение надёжного человека, способного возглавить расследование злоупотреблений в моршанском уезде и никак не связанного с губернским обществом. В глубокой

С предписанием губернатора на руках офицер прибыл в уездный городишко вечером 24 декабря 1868 года. За несколько часов до его приезда губернатор официальной телеграммой известил моршанского судебного следователя о том, что последнему надлежит принять участие в обыске по адресу, который будет сообщён жандармским офицером по прибытии. Не тут-то было! Явившемуся Шкоту судебный следователь объявил, что болен и потому ни в каком обыске участвовать не будет, и дом не покинет. Можно себе представить, сколь поражён был Шкот, столкнувшийся уже с первого шага со столь неприкрытым саботажем местного чиновничества.

Жандарм отправился к моршанскому полицмейстеру Тришатному и предъявил ему предписание губернатора об оказании всяческого содействия. Полицмейстер, застигнутый врасплох, не догадался сослаться на болезнь, и ему пришлось собираться в дорогу. Около 20.00 Шкот и Тришатный прибыли на соборную площадь Морши, на которую выходили постройки Максима Платицина. Пять больших домов были обнесены общей кирпичной оградой, делавшей их похожими на небольшую крепость. Все окна платицынских домов были заложены кирпичом, что делало их вид ещё более мрачным. В течение двух с лишком часов представители власти добивались, чтобы им открыли ворота. Купеческая челядь отказывалась это делать без распоряжения хозяина и грозила спустить с цепей сторожевых псов.

Максим Кузьмич Платицын в это самое время якобы почивал в своём флигеле, расположенном на этом же дворе позади крупных домов, и никто из прислуги якобы не осмеливался его будить. О правдоподобности такого объяснения предоставим читателям судить самим. В конце концов под угрозой сожжения зданий Шкот добился того, что Платицын лично вышел его встречать к воротам.

Начался обыск. Он продлился… три недели.

Результаты его оказались и обнадёживающими, и обескураживающими одновременно. Прежде всего, не удалось найти «платицынские миллионы» и даже их след. Наличных денег у «скопческого банкира» оказалось всего… 400 тысяч рублей. Сумма смехотворная! Не было ни малейших сомнений в том, что на самом деле Максим Платицын оперировал деньгами раз в десять-пятнадцать большими — это становилось ясно из изучения его торговых операций. Но куда именно исчезли деньги, проследить не представлялось возможным. Племянник не повторил ошибок дяди и своевременно уничтожил бухгалтерские книги. Шкот не сомневался в том, что Максима Платицына успели предупредить за несколько часов до обыска. Это мог сделать либо работник телеграфа, принявший телеграмму губернатора, либо судебный следователь, которому эта телеграмма предназначалась. Забегая вперёд, можно сказать, что оба чиновника в дальнейшем были отставлены от своих должностей.

В качестве вещественных доказательств причастности Максима Платицына к скопческому движению были описаны портреты императора Петра Третьего, Кондратия Селиванова и Александра Шилова (идеологов «скопчества»), а также Анны Сафоновны — скопческой «Богородицы». В тайнике в спальне был найден календарь 1840 года с надписью на полях, представлявшей собой подозрительное пророчество. Из двух писем, адресованных Максиму Платицыну неизвестными лицами, можно было заключить, что моршанский «корабль» находится в тесной связи с единоверцами из Смоленска и Санкт-Петербурга.

Весьма любопытной можно считать и находку мешочка с монетами эпохи Петра Третьего.

Выше уже было упомянуто, что скопцы с чрезвычайным трепетом относились ко всему, что имело отношение к персоне этого монарха и несло на себе его изображения, вензеля и тому подобное. Монеты были объектом поклонения наподобие священных предметов. Золотые рубли более чем столетней давности Максим Кузьмич Платицын хранил в особом тайнике, и было совершенно очевидно, что эти деньги являлись отнюдь не средством платежа.

Наконец, в ещё одном потайном месте — за плинтусом в спальне — были обнаружены пять бумажных свёртков, каждый из которых содержал прядь человеческих волос. Из визуального осмотра волос стало ясно, что все они принадлежали разным людям. Никаких пояснений о происхождении свёртков Платицын не сделал, но Шкот считал, что найденные волосы являлись ещё одной скопческой реликвией и принадлежали различным сектантским «святым».

Следует отдать должное жандарму — в «деле Платицына» он проявил завидное упорство и похвальную принципиальность. Попытки жаловаться на него, денежные посулы и тому подобные рычаги закулисного воздействия к успеху не привели — Шкот методично ломал скопческое подполье. Еще во время обыска платицынских хором он объявил об аресте всех домочадцев, приживалок и домашней прислуги «кормчего». За ними в скором времени последовали торговые партнёры и друзья Максима Платицына. Буквально в течение недели по прямому указанию Шкота были арестованы 48 человек — сплошь известные в Моршанске и уезде люди. Приезжий жандарм продемонстрировал всем, что готов действовать без оглядки на чины, богатство и влияние местных.

Все арестованные по приказанию Шкота лица подвергались медицинскому освидетельствованию. Благодаря этому удалось установить поразительный факт: Максим Кузьмич Платицын кастрирован не был. Это казалось невероятным и на первый взгляд подобное открытие грозило рассыпать всё следствие. Дабы объяснить это открытие, потребовалась определённая работа, благодаря которой стали известны поразительные факты из истории скопческого движения.

Идеологи секты, встревоженные растущим преследованием властей, ещё в 40-х годах XIX столетия стали склоняться к мысли о необходимости отказа от кастрации отдельных категорий своих последователей, поскольку подобная операция была слишком уж демаскирующей. Дабы спасти самих себя от подозрений полиции, главари сектантских организаций посчитали необязательным отрезать самим себе «ключи ада». Трудно охарактеризовать тот цинизма, каковым дышит подобное решение: вожди требуют кастрации своих последователей, зачастую проводят такие операции насильственно, но самих себя милосердно щадят! Скопческие идеологи учили, что увечащая операция необходима для спасения души, но потом оказалось, что душу можно спасать и без неё. Вот только не каждую душу, а именно высокого начальника. Причём рядовым адептам ничего о подобных теологических изысках не сообщалось по вполне понятным причинам. Когда в Моршанске стало известно, что Максим Платицын самый что ни на есть «мужчина в силе», многие рядовые скопцы отказывались в это верить, полагая, что слух этот нарочно распущен полицией для дискредитации «великого кормчего».

Но все остальные лица, арестованные по этому «делу», оказались скопцами самыми настоящими.

В ходе следствия выяснилось, что Максим Платицын сообразно своему высокому положению в скопческой иерархии имел свиту из девяти женщин. Среди них была его тётка — мрачная и нелюдимая 70-летняя Татьяна Платицына, фактически возглавлявшая этот своеобразный женский монастырь. Все женщины из «свиты» Максима Кузьмича жили в его доме, столовались вместе с ним, отправляли сектантские обряды. Протоколы медицинского освидетельствования зафиксировали следы тяжёлых увечий женской плоти: все пострадавшие были лишены грудей, их половые органы были изуродованы коллоидными рубцами, образовавшимися на месте прижиганий. Скопческие знахари, видимо, пускали в ход и раскалённые инструменты.

Самое гнусное в этом расследовании заключалось в том, что Максим Платицын демонстрировал истовую ревность в отношении Православия. С видом оскорблённой невинности он кричал на допросах о том, будто является искренним верующим и образцовым прихожанином. Платицын требовал допроса своего духовного отца, и допрос такой состоялся. Из него стало известно, что Максим Кузьмич много жертвовал как в кассу общины, так и вообще на благотворительность. Впрочем, в данном случае хитроумие скопческого банкира уже никого обмануть не могло: Платицын-старший в 1838 году наглядно продемонстрировал, как далеко может зайти подобное показное благочестие. Племянник оказался достойным воспреемником дядиного опыта.

Следствие по «делу Максима Платицына» вёл следователь окружного суда Дураков. Несмотря на смехотворность фамилии, чиновник этот отработал свою задачу на редкость добросовестно. Он с самого начала ставил перед собой цель не ограничивать расследование одной лишь фигурой Платицына, а напротив, широким бреднем охватить как можно более обширный круг сектантов. Идея была сформулирована правильно, поскольку противоречивые интересы разных лиц на определённом этапе непременно должны будут заставить их разоблачать других, выгораживая себя. Такие разоблачительные показания были получены практически в отношении всех арестованных; большинство из этих показаний звучали столь

Полицией были предприняты обширные раскопки в подвалах под домами Платицына. Несмотря на большой объём проделанной работы, человеческих останков там так и не нашли. Дураков склонялся к мысли, что все они были перезахоронены, возможно, ещё во времена Платицына-старшего, когда эти подвалы уже привлекли к себе внимание властей.

Суд, проходивший осенью 1869 года, был отмечен чрезвычайным упорством обвиняемых. Запирательство, ложь, разного рода симуляции скопцов превращали порой судебные заседания то в драмкружок, то в «клуб весёлых и находчивых». Максим Кузьмич Платицын защищался не только предельно нагло, но и бестолково. Он отрицал всё, причём буквально такими словами: «Откуда все улики явились — не знаю […], женщин держал при себе для домашней прислуги, а что оне оскоплены — не знал я […], ни того не помню, ни этого […], портреты скопцов Селиванова и Шилова и иные подобные вещи как очутились у меня — тоже не помню и не знаю». И всё в том же духе…

На судебных заседаниях Платицын присутствовал в мундире с шитыми золотом обшлагами, с орденом на груди; по несколько раз на дню он переходил от демонстрации высокомерного пренебрежения в отношении членов судебного присутствия к фамильярному панибратству. Он так и не признал себя скопцом, говорил о себе как о ревностном православном верующем и ни единым добрым словом не отозвался о своих подельниках. Напомним, что с большинством этих людей он не только прожил в одном городке много десятилетий, но даже вёл крупные торговые дела и делил кров.

По высочайшей конфирмации от 16 октября 1869 года Максим Платицын признавался виновным в насаждении скопческой ереси и лишался всех отличий и прав. Он был отправлен в Восточную Сибирь на вечное поселение. В Сибирь также ссылались Татьяна Платицына и вся женская «свита» «кормчего». К высылке в Сибирь приговаривались также и иные обвиняемые: Ефим Кунавин, 69 лет (один из подозреваемых во время «расследования 1838 года»); Василиса Жданова, 84 лет; Иов Зыкин, 79 лет. Остальные обвиняемые хотя и были признаны виновными в исповедании «скопческого закона», получили сравнительно мягкие приговоры и остались жить в Морше.

Палачи — страдатели

У человека, впервые прикоснувшегося к истории скопческой ереси, может сложиться совершенно превратное представление как о сектантах, так и о людях, им противостоявших. Человеку неискушённому будет непонятна та специфическая сложность расследований ритуальных преступлений, которая не раз заводила следствия в тупик.

В самом деле, почему бы просто не опереться на показания пострадавших от насильственного оскопления и по составленным словесным портретам не арестовать тех, кто этим описаниям соответствует? Но в том и состояла сложность подобных расследований, что такая методика почти никогда не срабатывала.

Скопцы выработали совершенно уникальную преступную технологию. Насильственная кастрация разбивалась на несколько взаимосвязанных операций, осуществление которых требовало привлечения нескольких человек.

Обыкновенно у сектантов существовал наводчик, который выбирал потенциальную жертву. Выше уже отмечалось, что скопцы чрезвычайно любили держать гостиницы и постоялые дворы, то есть такие места, через которые проходило множество людей. Выбрав в массе путешествующих мужчин человека, отвечавшего скопческим критериям, наводчик информировал об этом другого сектанта, которому предстояло сыграть роль палача. Палач и жертва никогда до нападения не встречались. Наводчик, выведав у потенциальной жертвы предполагаемый маршрут, стремился задержать человека, насколько это возможно, и оповещал палача. Тот выдвигался по предполагаемому маршруту следования и располагался в таком месте, которое представлялось удобным для нападения. Само посягательство происходило либо в сумерках, либо в ночное время и напоминало банальный грабёж: в ход шла дубина, потом — нож. Когда жертва приходила в себя, то обнаруживала, что кошелёк не тронут, а «ключи ада» не отягощают более штанов.

Помимо этого варианта, существовал и другой. Он тоже подразумевал разделение обязанностей, но само нападение было организовано несколько иначе: скопец-палач набивался в компанию к путешественнику и при первом же удобном случае опаивал его крепким дурманом. То есть грубое физическое посягательство камуфлировалось наркотическим опьянением.

Описанные выше варианты могли в зависимости от конкретных обстоятельств модифицироваться, но во всех случаях нападений явственно просматривалось разделение обязанностей преступников. Скопцы старались не дать никаких улик для подозрений в адрес своих наводчиков. Но понятно, что с течением времени такие подозрения всё же возникали. Тот факт, что однотипные преступления совершались вокруг одних и тех же постоялых дворов, неизбежно заставлял полицию интересоваться этими местами и их хозяевами.

Чтобы отвести подозрения от весьма важных в скопческой иерархии лиц (а наводчики были именно таковы), сектанты создали совершенно уникальный в истории криминалистики феномен — палачей-страдателей. Это были люди, призванные по замыслам руководителей «кораблей» принимать на себя уголовную ответственность за все случаи насильственной кастрации, по которым полиция начинала расследования. Причём на самом деле «страдатели» к этим преступлениям порой даже и отношения не имели. Скопец-страдатель, по замыслам его хозяев, должен был принимать на себя все обвинения, которые власти смогли бы выдвинуть против секты, и пойти на каторгу ради спасения от преследований других скопцов.

Масштабы этого явления современному человеку даже представить невозможно. Палачи-страдатели принимали на себя обвинения по сотням преступных эпизодов, чем чрезвычайно затрудняли розыскные мероприятия. Так, мещанин Чернов, бывший под следствием в 1870-х годах, признался в общей сложности в 106 случаях оскопления мужчин! Отставной солдат Маслов взял на себя вину за 114 подобных же случаев! Причём — и это необходимо повторить! — абсолютное большинство преступлений, в которых эти люди признавались, на самом деле были совершены другими лицами.

Понятно, что согласие на подобный самооговор, гарантированно обеспечивавший многолетнюю каторгу, требовало от скопцов чрезвычайного фанатизма. Вместе с тем само возникновение этой проблемы во второй половине XIX столетия явно демонстрировало нарастание общего кризиса секты. Традиционная скопческая пропаганда всё явственнее начинала давать сбои, всё меньше находилось людей, готовых ради мифического спасения души согласиться на изуверскую операцию. Именно поэтому число насильственных случаев оскопления стало лавинообразно нарастать, и уже с 70-х годов XIX века подобная практика сделалась общеупотребительной. Сектантская борьба за спасение человеческих душ скатилась к обыкновенной уголовщине. Что ж, совсем неслучайная эволюция, которую впоследствии в той или иной форме повторяли все иные тоталитарные секты!

Вместе с тем подобная практика делала скопцов всё более опасными для окружающего общества. Религиозные фанатики полагали, что, уродуя людей, спасают их и собственную души от геенны огненной, и никакими рассудочными доводами их уже было не остановить. Очень часто оскоплённые люди умирали — либо от кровопотери, либо от сепсиса — но убийство не рассматривалось изуверами как преступление. Только жёсткость и непримиримость властей могли побороть фанатичное зло, столь зримо воплощённое в движении скопцов.

Во второй половине XIX столетия общественное мнение стало всё более отрицательно относиться к скопцам, вокруг них возникла атмосфера крайнего неприятия. Это заставило идеологов движения требовать от адептов всё большей конспирации и безусловного подчинения и в конечном итоге только ожесточило сектантов.

Чрезвычайно любопытным источником информации о скопческом движении оказались дневники купца-миллионера Николая Назаровича Солодовникова, ставшие известными после смерти этого человека. История происхождения 5-миллионного состояния купца весьма любопытна: его старший брат Михаил вступил в секту скопцов и сделался «духовным сыном» одного из «кормчих». Дабы продемонстрировать «духовному батюшке» ревностное служение новой вере, старший брат принял решение оскопить младшего. Для этого 13-летний Коля Солодовников был взят из коммерческого училища Святого Петра и в течение месяца подвергался интенсивной психологической обработке, призванной сподвигнуть его на отказ от Православия. Этого не случилось, младший брат, несмотря на свою полную зависимость от старшего, твёрдо отказался принять «скопческий закон». Всем, кто прочитал настоящий очерк, дальнейшее не покажется удивительным: Коля Солодовников был опоен одной из специальных настоек и в полубессознательном состоянии подвергнут кастрации. Всё случившееся с ним мальчик воспринял как предательство старшего брата. В его дневниках остались поразительные по своей эмоциональной глубине размышления, вызванные произошедшим. Коля заявил брату, что как только достигнет совершеннолетия, непременно подаст на него в суд и будет добиваться отправки его на каторгу. Как ни пытались скопческие проповедники смягчить Колю

Из-за скоротечности болезни он не успел изменить завещания, согласно которому всё его имущество переходило к «духовному сыну». Наследником же второй очереди «кормчий» объявлял Николая Солодовникова. Надеялся, видимо, на обращение подростка в скопческое исповедание. Поскольку старший брат был к моменту оглашения завещания мёртв, то 5-миллионное состояние перешло прямо в руки молодого Николая. Фактически это был единственный случай в истории секты, когда деньги целого «корабля» ушли, что называется, на сторону. Все попытки сектантов вовлечь Николая Назаровича в секту и тем самым вернуть деньги успехом не увенчались. Солодовников остался истинно православным человеком, кстати, крупнейшим жертвователем Валаамскому монастырю за всю историю этой обители (более одного миллиона рублей).

Так сложилось, что после своей смерти Николай Назарович Солодовников был обворован, и расследование этого преступления побудило следователей внимательно ознакомиться с его дневником. Благодаря этому многие любопытные события из жизни Солодовникова, в том числе его описания скопческого быта и нравов, стали достаточно широко известны.

Настоящий очерк, разумеется, не охватывает всей совокупности ритуальных преступлений отечественных сектантов — эта мрачная тема слишком обширна. Следует отметить, что подозрения в тяжёлых преступлениях неоднократно ложились и на упоминавшихся в начале очерка «бегунов»; Святейший Синод считал, что эта организация повинна в похищениях детей по всей России. Но тема эта слишком обширна, она требует отдельного обстоятельного разбора и потому не может быть рассмотрена здесь.

Остается добавить, что скопческое движение уже после 1917 года было под корень сведено «красным террором». За несколько десятилетий оно сделалось таким анахронизмом, что даже большевистские агитаторы, призванные вести атеистическую пропаганду, не могли толком объяснить нюансы вероучения этой секты. Даже специальная литература, изданная в 70-90-х годах прошлого столетия пестрит разнообразными ляпами и неточностями, едва только затрагивает вопросы истории скопчества.

Ходом истории мы избавлены от одного из отвратительнейших и опаснейших сектантских культов наших предков. И пусть не покажется удивительным — это как раз тот случай, когда непримиримости чекистов и комиссаров следует сказать: «Спасибо!»

1870 год. Дело Станислава и Эмиля Янсен и Герминии Акар

Финансы Российской Империи после Крымской войны 1853—1856 годов оказались в весьма плачевном состоянии. Ушло в прошлое то время, когда свободное обращение полновесной монеты из драгоценных металлов служило лучшим свидетельством здоровья государственных финансов и благополучия населения. Золотые и платиновые монеты благословенной эпохи Императора Николая Первого вспоминались в 60-х годах позапрошлого столетия как сон, как чудо, которому не суждено будет повториться.

После 1856 года покупательная способность рубля неудержимо снижалась. Золото и серебро уходили с рынка; очутившись на руках населения, монеты откладывались на «чёрный день» и в обращение больше не поступали. Так население страховалось от бедствий инфляции (знакомо, не правда ли, уважаемые современники?). Высокопробные российские монеты, особенно серебряные, в огромных количествах вывозились в Европу, где использовались как материал для изготовления ювелирных изделий. Для борьбы с этим явлением Министерство финансов в 1860 году предложило Императору Александру Второму проект реформы денежного обращения, предусматривавший снижение номинала серебряных монет и пробы сплава без уменьшения содержания в них чистого серебра. Государь счёл эту меру недостаточно радикальной и повелел впервые с 1764 года уменьшить содержание чистого серебра в серебряном рубле с 18 граммов до 15,3 граммов. Уже одно это красноречиво характеризует степень напряжения государственных финансов на тот момент времени, ведь даже затяжные войны с Наполеоном не могли заставить Российскую Империю девальвировать свой рубль!

Однако этой меры оказалось недостаточно, и в 1867 году последовало второе крупное обесценивание рубля, в результате чего содержание серебра в нём упало до 9 граммов. Пропорционально изменилась стоимость всех составляющих денежной шкалы; стопа медной монеты (то есть денежный номинал, штампуемый из единицы массы металла) выросла с 32 рублей из пуда меди до 50 рублей.

Понятно, что в таких условиях золото постоянно уходило из обращения, поэтому для поддержания денежного обращения Министерство финансов было вынуждено восполнять потери бумажными деньгами.

В августе 1868 года стали поступать сигналы об обнаружении поддельных 10-рублёвых (образца 1864 года) и 50-рублёвых (образца 1865 года) банкнот. Особое отделение Канцелярии Министерства финансов (специальное подразделение, ответственное за вскрытие операций фальшивомонетчиков и очистку денежного рынка от подделок) констатировало появление в России очень качественно изготовленных фальшивых денег.

Первые поддельные ассигнации были обнаружены в Варшаве и Санкт-Петербурге. Через некоторое время аналогичные купюры были изъяты как на Западе (в Лодзи), так и на Востоке (в Пскове, Новгороде, Ярославле). Выглядело это так, словно вброс денег производился из двух очагов — из Варшавы и Петербурга. Совпадение времени появления фальшивок косвенно указывало на то, что оптовые сбытчики из этих городов если и не были связаны напрямую друг с другом, то, наверняка, замыкались на одного и того же производителя подделок. Тот факт, что Петербург был крупнейшим портом, а Варшава — транзитным узлом на пути из России в Европу, мог расцениваться как свидетельство иностранного происхождения фальшивок.

Качество поддельных денег было очень высоким. Бумага фальшивок очень близко повторяла состав настоящей денежной бумаги и качество её выработки, что делало весьма затруднительным органолептическое обнаружение подделок. Высокое качество печати делало огрехи гравёра незаметными без специальной оптики. На банкнотах менялись номера, причём изготовитель ни разу не ошибся и не запустил в оборот ассигнации невыпущенных Министерством финансов серий и номеров, что ещё более затрудняло работу по выявлению подделок на местах.

Обыкновенно фальшивые деньги привлекали к себе внимание лишь своей хорошей сохранностью, да ещё тем, пожалуй, что некоторые из них были несколько более светлого тона, нежели настоящие. То есть на некоторых образцах производителю не удавалось добиться абсолютно верной цветопередачи. В целом же качество подделок характеризовалось экспертами как «очень высокое»; им не удалось выявить ни одного достоверного и повторяющегося признака, который бы позволил неспециалисту быстро и безусловно верно распознавать фальшивки.

Десятирублёвые ассигнации были отнесены к подделкам 17-го разряда (или рода), то есть они принадлежали 17-му по счёту изготовителю копий банкнот этого типа, о существовании которого стало известно. Пятидесятирублёвые были отнесены к подделкам 19-го разряда. Номера разрядов служили для классификации фальшивок по их принадлежности тому или другому производителю. Долгое время не существовало никаких указаний на то, что фабрикацией десятирублёвок 17-го разряда и пятидесятирублёвок 19-го занимается один и тот же источник; косвенным свидетельством тому служило лишь высокое качество подделок обоих типов да одновременность их появления.

На протяжении второй половины 1868 года подделки, описанные выше, появлялись в различных городах Европейской части России: Ярославле, Вологде, Москве, Ревеле, Харькове, Таганроге и так далее. Не осталось западнее Вологды практически ни одного сколь-нибудь крупного города, где за эти полгода не изымались фальшивки.

Ассигнации всегда появлялись по одной штуке. Часто ими расплачивались в железнодорожных кассах, буфетах или в поездах. В тех случаях, когда удавалось установить лицо, предъявившее банкноту в уплату или попросившее о размене, допрос снимал все подозрения в его адрес: всякий раз это были люди с абсолютно безупречной репутацией. Ни разу фамилия одного и того же человека не прозвучала в связи с выяснением обстоятельств хотя бы двух случаев обнаружения фальшивок.

Для чиновников Особого отделения было очевидно, что распространение денег идет вдоль железных дорог, расходясь во все стороны вместе с людскими потоками подобно тому, как расплывается чернильное пятно на листе промокательной бумаги. Было ясно и то, что сбытчик (или сбытчики?) за всё это время так и не попал в поле зрения правоохранительных органов. О размахе фальшивомонетничества оставалось только догадываться. Не вызывало сомнений, что всплывают только считанные единицы вброшенных в оборот подделок. Однако к февралю 1869 года их было обнаружено на сумму 32 350 рублей (это более тысячи 50- и 10-рублёвых ассигнаций!). Ущерб от деятельности преступников исчислялся, очевидно, миллионами рублей.

В Путивле полиция сработала быстро и удачно. Выяснилось, что новенькие 10-рублёвые ассигнации расходились по городу из одного места — кассы цеха по производству железнодорожных шпал. Цех этот принадлежал французскому подданному Августу Жюэ. В начале сентября он рассчитался с артелью рабочих за большой аккордный наряд.

В ночь на 12 октября 1868 года полиция нагрянула с обыском одновременно и в цеховую контору, и на квартиру французского предпринимателя. Успех превзошёл все ожидания: в запертом бюро в кабинете Жюэ были найдены 92 десятирублёвые ассигнации с номерами, близкими номерам тех банкнот, относительно которых экспертиза уже дала своё заключение, признав их фальшивыми. Относительно обнаруженных кредитных билетов эксперты также были категоричны: это были подделки 17-го рода, которые Министерство финансов вылавливало по всей Европейской России.

Кроме того, во время обысков в руки полиции попала переписка Августа Жюэ, из которой внимание привлекли два письма Станислава Янсена, владельца магазина, торгового дома и большого аптекарского склада в городе Санкт-Петербурге. В этих письмах Янсен извещал Августа Жюэ о том, что он высылает ему «жидкость для спринцевания», и делился своими планами относительно поездки в Париж для осуществления «выгодного предприятия».

Самого Жюэ арестовать не удалось. Он исчез из города и, по-видимому, перейдя на нелегальное положение, из России тоже. Француз, видимо, был готов к подобному исходу; он не сделал попытки забрать деньги, ценности и документы. Выйдя из дома за два часа до появления полиции, он исчез, точно растворившись, чтобы никогда более не возникнуть в криминальной хронике России. Дальнейшая судьба этого человека неизвестна.

Судебный следователь сумского окружного суда Путивльского уезда 14 октября 1868 года шифрованной телеграммой на имя петербургского обер-полицмейстера проинформировал об обстоятельствах расследования деятельности Жюэ. В столице по достоинству оценили важность полученной информации. Письма Станислава Янсена были затребованы в столицу; там они попали на стол начальника петербургской сыскной полиции Ивана Дмитриевича Путилина. Это был очень одарённый сыщик, прославившийся своим парадоксальным образом мышления и многими удивительными по своим успехам расследованиями.

Эзопов язык аптечного торговца не мог обмануть опытного детектива; было совершенно очевидно, что «жидкость для спринцевания» не тот товар, который находящийся в здравом уме человек станет пересылать из Петербурга в Путивль (аж за 900 вёрст!). Путивль хотя и был далеко не столичным центром, однако и там без всяких затруднений можно было приобрести такой товар.

Было не совсем понятно, какие общие деловые интересы могли связывать торговца парфюмерией и изготовителя шпал. Видимо, такие общие интересы всё же существовали, но лежали они вне пределов легального делового сотрудничества.

Была и ещё одна причина, по которой Путилин захотел лично прочитать письма Станислава Янсена, написанные Августу Жюэ. Аптечный торговец был хорошо знаком начальнику сыскной полиции, хотя сам до поры об этом и не догадывался.

Станислав Янсен впервые привлёк к своей персоне самое пристальное внимание Путилина ещё за два года до описываемых событий. Произошло это при следующих обстоятельствах.

Летом 1866 года санкт-петербургский мещанин Людвиг Герман Гарди подал последовательно три заявления — в Канцелярию Министерства финансов, на имя обер-полицмейстера Санкт-Петербурга и в Третье отделение Его Императорского Величества Канцелярии — в которых рассказал о весьма любопытных событиях, участником которых ему довелось быть. Гарди написал, что годом ранее он стал компаньоном некоего купца Эмиля Янсена, француза по происхождению, в парфюмерной и аптечной торговле последнего. Людвиг Гарди отвечал за «фабричную» часть их компании, то есть цех по производству пудры и румян, а Эмиль Янсен заведовал складом, вёл бухгалтерию и занимался сбытом. Цех, которым руководил Гарди, располагался в том же здании, что и склад, парфюмерный магазин и квартира Янсена. Однажды в субботу, когда магазин был закрыт и Эмиль Янсен находился в отъезде, с большим заказом (на 245 рублей) прибыла невеста польского князя. Чтобы не упускать крупного покупателя, Гарди сам прошёл на склад и принялся отбирать товары по списку. Переставляя флаконы и баночки с места на место, он неожиданно для себя обнаружил 50-рублёвую купюру образца 1856 года, которая была плотно обёрнута вокруг баночки с румянами.

В тот же день, исследуя уже другую полку, Гарди сделал ещё одну столь же неожиданную находку. Когда же он поинтересовался у компаньона происхождением этих денег, тот ответил, что прячет их таким образом от своей супруги.

Через два или три дня, как утверждал Гарди, он наткнулся в конторке на пачку 50-рублёвых банкнот, завернутых в синюю бумагу. Увидевший это Янсен с видимым беспокойством на лице подошёл к Гарди и забрал эти деньги. А еще через несколько месяцев Гарди опять обнаружил 50-рублёвую купюру, обернутую вокруг баночки с румянами. На этот раз баночка находилась не на складе, а в шкафу, стоявшем в помещении парфюмерного магазина.

О последней находке Гарди ничего Янсену говорить не стал, но найденную ассигнацию оставил у себя. Через какое то время Янсен обратился к приказчику их компании, некоему Александру Бадеру, хорошему знакомому Гарди, с просьбой разменять фальшивую 50-рублёвую купюру, полученную им якобы от одного из покупателей. Бадер обратился за советом к Гарди, и последний рекомендовал фальшивку не менять, а оставить до поры у себя.

Негласная проверка заявлений Гарди, предпринятая сыскной полицией Петербурга, дала противоречивые результаты. Оказалось, что Александр Бадер уже не состоял приказчиком у Эмиля Янсена, а оставил место и переехал на жительство в Ревель. Будучи разысканным там, он подтвердил заявление Гарди в части, имеющей отношение к нему, и выдал полицейским 50-рублёвую купюру образца 1856 года, полученную якобы от Янсена для размена. Экспедиция по заготовлению ценных бумаг установила, что банкнота является поддельной. Поддельной оказалась и ассигнация, найденная якобы Людвигом Гарди в шкафу в последний раз.

Но дальше начинались вопросы, ответы на которые вовсе не представлялись полицейским столь очевидными, как их преподносил в своих заявлениях Гарди. Выяснилось, что 20 лет назад этот человек уже привлекался к ответственности за выдачу необоснованных векселей. Репутация этого француза в питерских купеческих кругах была самая отвратительная: о его проделках помнили многие, и многие не хотели иметь с ним дела. Кроме того, было точно установлено, что незадолго до написания первого заявления Гарди крупно повздорил с Янсеном, и раздор компаньонов привёл к распаду их коммерческое предприятие. Таким образом, действия Гарди получали серьёзный и весьма неблаговидный мотив: месть недавнему компаньону, а возможно, и неудачный шантаж последнего.

Несмотря на соблазн арестовать Янсена и провести обыск в квартире и конторе последнего, полицейские делать этого не стали. Во-первых, сильным было недоверие к заявлениям Гарди, а во-вторых, не было ни малейшей уверенности, что удастся взять Янсена с поличным. Последний — если он действительно замешан в аферах с фальшивыми деньгами — мог вполне ожидать от прежнего компаньона доноса и загодя подготовиться к возможному визиту полиции. Поэтому заявления Людвига Гарди остались без видимого движения на долгие месяцы, и Янсен узнал о подозрениях в свой адрес нескоро.

Осенью 1868 года сыскная полиция приступила к негласной проверке Янсена и его торгового предприятия. Проводилась она опросом соседей француза, проверкой его платёжных операций, таможенных деклараций на ввозимые товары, собиралась информация о его контрагентах и мнения деловых партнёров. В ходе этой кропотливой и малозаметной работы удалось выяснить много весьма любопытного.

Эмиль Янсен, 1839 года рождения, французский подданный, приехал в Россию в 1858 году вместе со своим отцом, Станиславом Янсеном. Именно этот человек, Станислав Янсен, и его деятельность в России вызвали у Путилина наибольший интерес.

Станислав Янсен родился в 1812 году в России, по национальности — поляк. В 1831 году он эмигрировал во Францию, где окончил университет и получил звание доктора

По приезду в Петербург Станислав Янсен выступил учредителем бесчисленного количества акционерных обществ и товариществ на паях, по большей части экспортно-импортного профиля. Как можно было заключить из документации этих предприятий, все они оказывались весьма недолговечны, однако барыш своему хозяину неизменно приносили. С 1860 года Янсен стал выплачивать свои парижские долги и в течение нескольких лет полностью восстановил собственное реноме. В Петербурге француз также сделал себе имя; его почитали за человека состоятельного, предприимчивого, солидного.

В 1860 году и 1868 году он выезжал во Францию; в первый раз — на два месяца, во второй — на шесть недель. В Петербурге Станислав Янсен постоянно проживал по адресу: Екатерининский канал, дом 14 (это самый центр города, его престижная часть!). С ним постоянно проживала супруга — Мелина Янсен.

Самым подозрительным в полученной Иваном Путилиным информации было то, что доходы Янсена не соответствовали оборотам его предприятий. Француз действительно владел довольно значительными суммами, которые ссужал членам французской колонии в Петербурге, но при этом был неясен источник этих денег. Торговая деятельность Станислава Янсена явно не приносила тех доходов, которые позволили бы свободно оперировать десятками тысяч рублей. Это соображение вкупе с тем, что фамилия француза уже вторично упоминалась в связи с подозрениями в фальшивомонетничестве, заставляло испытывать некоторые сомнения в его добропорядочности.

В январе 1869 года стало известно, что в Санкт-Петербург из Парижа приезжает Эмиль Янсен. В качестве причины своего появления в России младший Янсен указал болезнь матери, но по наведённым полицией справкам оказалось, что Мелина Янсен отнюдь не больна.

Эмиль Янсен появился в российской столице 21 января 1869 года. Он возобновил свои прежние светские знакомства, нанёс необходимые визиты, получил приглашение на охоту и благополучно съездил на неё в Псковскую губернию. За ним и отцом сыскная полиция вела скрытое наблюдение, стараясь не вспугнуть подозреваемых раньше времени. Трудно сказать, сколь эффективным могло бы быть такое наблюдение и как долго его следовало бы продолжать, но непредвиденный случай ускорил развитие событий.

На приём к столичному обер-полицмейстеру 1 марта 1869 года явился дипкурьер (в то время их называли «кабинет-курьеры») французского посольства в Российской империи некто Евгений-Людвиг Обри. Он сделал заявление столь важное, что его попросили повторить сказанное в присутствии Ивана Дмитриевича Путилина, за которым немедленно послали.

Рассказ француза сводился к следующему: за восемь дней до его отъезда в Петербург с почтой Министерства иностранных дел Франции к нему обратился некий Риу, попросивший передать Эмилю Янсену за вознаграждение небольшую коробочку. В ней находились якобы образцы модных парижских товаров общей стоимостью едва ли 30 франков. Деревянная коробочка была обшита клеёнкой (поскольку содержимое боялось влаги), на которую была приклеена карточка с указанием адреса Эмиля Янсена в Петербурге. Курьер поначалу отказался выполнить просьбу, но после того, как Риу обратился к начальнику Обри и последний разрешил коробочку взять, он согласился. Обри бросил коробку в холщовый мешок, который был опечатан печатью МИДа Франции, и без досмотра и оплаты груза на таможне привёз её в Россию. Вскрыв мешок 28 февраля 1869 года при передаче государственной корреспонденции в посольстве, Обри обнаружил, что клеёнка на коробке разорвалась. Он снял её совсем, и ему показался крайне подозрительным тщательно упакованный деревянный ящичек. Курьер решил поинтересоваться его содержимым. По вскрытии ящика Обри обнаружил в нём два свёртка — белой бумаги и розовой — каждый из которых был опечатан по пять раз печатью с тремя лилиями, повторявшей своим видом герб дома Бурбонов. В одном из свёртков находился мешочек из коленкора, в другом — мешочек из холстины. Содержимое мешочков не прощупывалось; когда Обри их развязал, оказалось, что они заполнены мелко нарезанной бумагой. А вот в бумаге находились пачки российских 50-рублёвых ассигнаций, свернутые трубочкой и перетянутые суровой ниткой. В холстяном мешочке было 245 банкнот, в коленкоровом — 115; таким образом, общее число банкнот составило 360.

Обри, посоветовавшись со своим товарищем, также дипкурьером, Газе, решил проинформировать российские власти о странной посылке.

Немедленно была проведена экспертиза доставленных французом ассигнаций. Все они оказались 19-го рода подделки.

Дальнейшее представить совсем нетрудно. Начальник сыскной полиции приказал готовить такой сценарий развития событий, который сегодня назвали бы «контролируемой поставкой». Номера фальшивых ассигнаций были переписаны (при этом следует обратить внимание на то, что очень часто номера банкнот следовали через «единицу», то есть 23545 и 23547, затем 23552 и 23554. Этот момент получил в дальнейшем весьма любопытное и неожиданное объяснение). Деньги и упаковка были сфотографированы, составлен акт проведения экспертизы проверки подлинности, запротоколировано заявление Людвига Обри. Фальшивки были помещены обратно в мешочки, а те — зашиты и спрятаны в коробку; коробку обшили клеёнкой, наклеили поверх карточку с адресом Эмиля Янсена и вернули её Обри. Дипкурьер получил нужные инструкции, к выполнению которых немедленно и приступил.

Вечером 1 марта 1869 года Евгений Обри послал Эмилю Янсену записку, в которой проинформировал его о своём прибытии в Петербург и намерении встретиться для передачи посылки.

2 марта на квартиру дипкурьера, располагавшуюся на территории посольства, прибыла Мелина Янсен. Обри, действуя согласно полученным инструкциям, сказал ей, что посылка вместе с доставленной им дипломатической почтой находится на обработке в секретной части посольства. Именно сейчас получить её не представляется никакой возможности, поэтому за посылкой надлежит подойти попозже. Тут Мелина Янсен попыталась вручить Обри 100 франков, но дипкурьер денег не взял и добавил, что посылку вручит только лицу, поименованному на визитке, прикреплённой к коробке, поэтому он ждёт к себе непременно господина Эмиля Янсена. Он попросил не тянуть с получением посылки, поскольку, если она будет без присмотра оставаться в секретной части долгое время, её — чего доброго! — сочтут бесхозной и вскроют.

При последних словах Мелина Янсен как будто бы смешалась и вдруг заговорила о том, что лицо, «которому следует эта посылка, не поскупится на благодарность и заплатит 20, 25 или даже 100 рублей». Разброс названных сумм красноречиво свидетельствовал о том, что женщина взволнована услышанным. Не приходилось сомневаться, что сентенция дипкурьера о возможности вскрытия посылки посторонними лицами достигла цели, вызвав смятение.

Свидетелем разговора Мелины Янсен и Людвига Обри с начала до конца был Георг Газе, также кабинет-курьер дипломатической службы. Присутствие свидетеля составляло неотъемлемую часть плана Путилина: показания Газе, надлежащим образом задокументированные, должны будут подкрепить обвинение на суде.

На следующий день — 3 марта 1869 года — уже в 9.30 утра отец и сын Янсены были на квартире Обри. Тут же находился и Газе. Людвиг Обри, вручая посылку Станиславу Янсену, попросил последнего написать расписку в её получении. Отец делать этого не захотел и попросил сына написать таковую расписку. Эмиль Янсен это немедленно сделал. О величине оплаты вышел спор: Обри назвал сумму в 20 рублей, Янсен-отец счёл её чрезмерной и стал спорить. Конец неприязненному разговору положил Янсен-сын, заявивший: «Ничего, ничего, мы заплатим!». Отец тут же согласился и вытащил из кошелька 20 рублей. Всё это выглядело как заранее отрепетированная сцена.

Этот момент требует некоторого пояснения. Несмотря на многолетнюю девальвацию российского рубля, сумма в 20 рублей была очень большой. Оплата доставки, оценённая в такую сумму, была просто абсурдной (как, впрочем, и в 100 франков, которые Мелина Янсен предложила накануне). Пересылка бандероли из Парижа в Петербург обычной почтой стоила

Французское посольство, в стенах которого квартировал Обри, в описываемое время находилось в доме №5 по Эртелеву переулку (ныне это улица Чехова в Центральном районе города Санкт-Петербурга). Покинув квартиру Обри, Станислав и Эмиль Янсены направились к Литейному проспекту, до которого им надлежало пройти чуть менее 400 метров.

За ними следовали сотрудники столичной сыскной полиции в штатском, допускавшие возможность передачи на ходу полученного груза неизвестному подельнику и намеревавшиеся проследить за таковым, если он действительно объявится. Но непредвиденный случай едва не смазал готовившееся задержание с поличным.

По Литейному проспекту шёл строй солдат и Эмиль Янсен, с зажатой под мышкой коробкой, успел перейти на противоположный тротуар; стена из солдатских тел отрезала его от отца. Станислав Янсен остался стоять на противоположном троуаре. К нему немедленно подошли трое полицейских в штатском и заявили о его задержании.

Полицейские пропустили Эмиля Янсена, когда увидели, что его руки свободны. При этом коробки под мышкой они не разглядели и рассудили, что бандероль с деньгами у отца. Как бы там ни было, Эмиль Янсен получил просто феноменальную возможность избавиться от опасного груза: он мог бросить бандероль прямо на улице, а мог, быстро пройдя дворами, выйти к Фонтанке (расстояние до реки составляло около 150 метров) и забросить её в многометровые снежные кучи, которые образовались при сбрасывании дворниками снега с набережных на лёд. Даже если бы коробку потом и нашли, то в суде присяжных прокуратуре было бы исключительно трудно доказать, что это именно та коробка, которую Эмиль Янсен держал в руках, выходя из Французского посольства. Напомним, что дактилоскопической экспертизы в то время не существовало, а заявления Обри и Газе могли бы рассматриваться лишь как косвенные доказательства. Будь Эмиль Янсен находчивее, внимательнее и осторожнее — глядишь! — и совсем другим оказалось бы окончание этого дела. Но, увы! в этих качествах ему следует отказать. Впрочем, дело тут, может, совсем не в отсутствии находчивости, а в банальной жадности?

В одном можно не сомневаться — всю свою оставшуюся жизнь молодой Янсен раскаивался в том, что совершил дальше.

Увидев, что его отца остановили какие-то люди в штатском, он спокойно дождался, пока пройдёт солдатский строй, после чего возвратился назад. И всё так же безмятежно он продолжал держать под мышкой коробку с 18 000 фальшивых рублей.

Отец и сын Янсены были доставлены на допрос к Путилину. Суть сделанных ими заявлений сводилась к следующему:

Станислав Янсен утверждал, что ничего не знает о содержимом посылки и её принадлежности. Сын якобы говорил, что посылка будет передана некоему третьему лицу, которое заплатит за хлопоты 50 или даже 100 рублей. Именно в расчёте на получение этих денег он — Станислав Янсен — и решил составить компанию сыну при его посещении Обри и заплатил 20 рублей.

Эмиль Янсен утверждал, что приехал в Петербург, узнав от отца о болезни матери. В день отъезда из Парижа к нему якобы обратился некий Леон Вернике, литейщик по бронзе, просивший перевезти в Россию небольшую посылку. В Петербурге её должен будет забрать некий господин Куликов, который при получении и оплатит её доставку. Поскольку на момент разговора Эмиля Янсена с Леоном Вернике посылка ещё не была готова, первый сообщил адрес своего дяди, преподавателя Парижской горной школы Леона Риу, который мог бы организовать доставку посылки. Эмиль Янсен уехал в Петербург и жил на квартире отца; примерно 18 февраля явился тот самый господин Куликов и поинтересовался судьбой посылки из Парижа. Узнав, что она ещё не прибыла, Куликов пришёл в ярость и принялся браниться. В конце концов они расстались полюбовно, Куликов пообещал хорошо оплатить хлопоты по доставке бандероли, и это-то заверение дало Янсенам основание смело заплатить 20 рублей Людвигу Обри.

В то время, пока Станислав и Эмиль Янсены давали свои показания начальнику столичной сыскной полиции, к ним на квартиру прибыли судебный следователь, полиция и жандармский представитель, откомандированный Третьим отделением Его Императорского Величества Собственной Канцелярии, для организации взаимодействия со следственными властями. По ордеру, ещё накануне подписанному Прокурором окружного суда А. Ф. Кони, в половине первого пополудни начался обыск.

Буквально через полтора часа в комнате Эмиля Янсена нашли… ту самую печать с тремя лилиями, оттиски которой красовались на бумажных свёртках с фальшивыми деньгами. А ещё через какое-то время в комоде, стоящем в спальне Станислава Янсена, была обнаружена 50-рублёвая купюра образца 1865 года. На эти деньги полицейские уже смотрели с большим недоверием. Было решено немедленно направить ассигнацию на экспертизу в Петропавловскую крепость (там располагались столичный Монетный двор и Экспедиция по заготовлению ценных бумаг). Номер банкноты — 91 701 — чиновнику, заполнявшему бланк о направлении на экспертизу, показался странно знаком. Он сличил его со списком номеров тех 360 фальшивок, что привёз в Россию Обри. Оказалось, что в этом списке присутствуют соседние номера: 91 700 и 91 702. Поэтому даже без экспертизы с большой вероятностью можно было предположить, что и ассигнация N 91 701 из той же самой партии. Конечно, такое умозаключение отнюдь не отменяло проверку подлинности (и она была проведена), но заключение экспертов полностью подтвердило догадку сыщиков: ассигнация из комода Станислава Янсена действительно вышла из-под того же самого пресса, что и 360 подделок, привезённых Обри.

Это маленькое открытие приводило к весьма любопытному выводу: в то самое время, как в Париже некие люди собирали большую партию поддельных денег для отправки в Россию, одна из банкнот этой партии уже совершила путешествие через границу и осела в комоде Станислава Янсена. Почему это случилось? Ответ напрашивался сам собой: потому, что это был сигнальный образец, который направили в Россию на «испытания»: устроит ли качество изготовления заказчика? Янсен потому и не избавлялся от этой ассигнации, не разменивал её — она была ему нужна для демонстрации качества изготовления ожидаемой партии подделок разным заинтересованным лицам.

Примчавшийся с обыска курьер доложил Путилину о полученных результатах. Начальник столичного сыска тут же поинтересовался у задержанных происхождением найденной ассигнации и печати с лилиями.

Станислав Янсен заявил, что купюра принадлежит ему; она якобы была получена его супругой при расчёте в магазине от неизвестного клиента. Поскольку этот кредитный билет вызвал сомнения в своей подлинности, Станислав Янсен хранил его отдельно от остальных денег и намеревался в ближайшие день-два снести в банк для проверки. Иван Дмитриевич Путилин простодушно поинтересовался: почему, собственно, Янсен усомнился в подлинности кредитного билета под N 91 701, если ещё не носил его в банк для проверки? Почувствовав, что сказанул лишку, француз довольно бессвязно пробормотал: «Такие деньги вообще плохо принимают», — и замолк. На вопрос, как могло оказаться, что ассигнации с соседними номерами — и тоже поддельные! — прибыли из Франции и очутились опять же у него на руках, Станислав Янсен вообще ничего не ответил. Но это было очень красноречивое молчание!

Что касается печати с тремя бурбонскими лилиями, то тут тоже у Янсенов вышел конфуз. Эмиль, демонстрируя живое участие в работе полиции и желание сотрудничать, с готовностью признал, что печать принадлежит ему. Он рассказал, что получил её во время своего единственного разговора с Леоном Вернике для передачи якобы господину Куликову. Прямо скажем, более неудачного объяснения придумать нельзя было и нарочно; это как раз тот случай, когда жевать действительно лучше, чем говорить. В самом деле, если Вернике отдал печать с тремя лилиями Эмилю Янсену, то он никак не смог бы уже после этого опечатать ею свою посылку (напомним, Эмиль Янсен утверждал, что на момент разговора с Вернике посылка ещё не была готова!). Кроме того, в действиях анонимных отправителей бандероли отсутствовала даже элементарная логика; что может быть глупее, чем вручение печати и пакетов, которые ею опечатаны, одному лицу?

Из бездарного объяснения Эмиля Янсена напрашивался единственный вывод: не существовало никакого Леона Вернике, мастера по бронзовому литью, просившего передать бандероль в Россию. Сам Эмиль Янсен опечатал свёртки своей печатью, поручил дяде их переслать в Петербург, после чего

Как можно легко догадаться, отец и сын Янсены 3 марта 1869 года не вернулись ночевать к себе домой. Постановлением прокурора в этот день они превратились из задержанных в арестованных.

На следующий день столичный обер-полицмейстер специальными посланиями известил о задержании французов Начальника тайной полиции округа Париж и префекта так называемой «общей полиции» и попросил их провести в Париже проверку заявления Эмиля Янсена.

Довольно быстро были получены ответы французских коллег. Следует заметить, что в те годы иностранные полицейские службы весьма неохотно шли на сотрудничество с российскими правоохранительными органами, но «дело Янсен» явилось счастливым исключением из этого правила.

Комиссар «общей полиции» Дюшейлар допросил Леона Риу, того самого дядюшку Эмиля Янсена, который через Обри передавал в Петербург посылку. Сначала Риу дал совершенно ложные показания, но вскоре в этом добровольно сознался и официально попросил произвести передопрос. Стенограмма этого второго допроса была приложена к письму Дюшейлара. Кроме того, комиссар приложил к своему посланию развёрнутую справку адресного бюро округа Париж, которая удостоверяла, что по состоянию на 1 марта 1869 года в столице Франции и отнесённых к ней пригородов не проживает ни одного Леона Вернике. До ноября 1868 года парижскую прописку имел некий Вернике, являвшийся португальским подданным, но имя и возраст этого человека не соответствовали данным, указанным в запросе российской полиции. В ноябре минувшего года этот человек выехал из Парижа. Содержание собственно письма Дюшейлара сводилось к следующему: в день отъезда Эмиль Янсен вручил Риу пакет с просьбой возвратить его при отъезде. На вопрос: «Что в пакете?» — племянник ответил: «Парижские товары, их цена 30 франков; они боятся сырости». При прощании Риу совершенно забыл о просьбе племянника и не вернул тому пакет. Эмиль Янсен по прибытии в Петербург послал дяде телеграмму и письмо, в которых подробно инструктировал о последующих действиях. Согласно указаниям племянника, Риу упаковал пакет в деревянный ящик, обшил его клеёнкой (поскольку товары боялись сырости) и навёл справки о курьерах Министерства Иностранных дел, направляющихся в ближайшее время в Петербург. Узнав, что ожидается отъезд кабинет-курьера Гилью, дядя немедленно проинформировал об этом племянника. От Эмиля Янсена из Петербурга пришло письмо, в котором говорилось, что Риу обманули; на самом деле в Россию поедет Людвиг Обри, приводился парижский адрес последнего и содержалось предложение встретиться с ним накоротке у него дома. Риу так и поступил: он вышел на Обри и добился, чтобы тот взял с собою в Петербург посылку.

В этом сообщении Дюшейлара наиболее интересным представляется то, что Эмиль Янсен, человек без определённого рода занятий и положения в обществе, кроме того, находящийся в Петербурге, оказывается великолепно осведомлён о работе курьерской службы французского МИДа. Он знает не только то, кто именно из курьеров и когда поедет в Россию, но и располагает их адресами и, очевидно, имеет выходы на руководителей этой службы (напомним, что, по заявлению Обри, тот поначалу отказался иметь дело с Риу, и тогда последний обратился прямо к начальнику Обри, который санкционировал провоз в Россию частной посылки).

Начальник тайной полиции округа Париж полковник Клод в послании, переданном в середине марта петербургскому обер-полицмейстеру, дал подробную характеристику как самому Станиславу Янсену, так и его предпринимательской деятельности в России. Клод прямо указал, что Янсен занимается распространением фальшивых российских ассигнаций, которые получает, предположительно, через дипломатическую курьерскую службу посольства Великобритании в Петербурге. Английский курьер, фамилия которого не приводилась, имел, по мнению французского контрразведчика, прямой выход на автора фабрикации. Полученные от неназванного дипкурьера подделки Янсен прятал в тайнике под паркетом; полковник Клод весьма обстоятельно описал устройство этого тайника. Надо сказать, что при обыске 3 марта 1869 года тайник этот был обнаружен сыщиками Путилина — он был пуст. Из описания тайника можно заключить, что Клод был великолепно осведомлён о планировке квартиры Янсена. В письме Клода содержалось указание на то, что Станислав Янсен вёл бухгалтерию салона мод на Михайловской улице в Петербурге, который принадлежал Герминии Акар, французской подданной. Салон этот являлся идеальным местом для выпуска в оборот фальшивых денег, поскольку Акар, лично знакомая со многими представителями высшего света и членами Правящего Дома Романовых, была всегда гарантирована от всяких подозрений полиции в свой адрес. Письмо полковника Клода завершалось упоминанием Людвига Гарди, бывшего компаньона Янсена, как лица, «могущего сообщить драгоценные по этому делу сведения и способствовать открытию всего».

Безусловно, информация, полученная от французских полицейских, была весьма ценна, особенно в той своей части, где давалась оценка деятельности Герминии Акар. За её салоном (по сути это был весьма крупный пошивочный цех, в котором изготавливалась как верхняя одежда, так и нижнее бельё, бижутерия, шляпки и перчатки) усилили полицейское наблюдение, установленное ещё в декабре 1868 года.

В это время произошло событие, несколько отвлёкшее внимание петербургских сыщиков от отца и сына Янсенов. 20 марта 1869 года в Варшаве был арестован еврей Яков (или Якуб) Шенвиц; при обыске гостиницы, принадлежавшей его отцу, было обнаружено поддельных 50-рублёвых ассигнаций образца 1865 года на колоссальную сумму — 100 тысяч рублей. Все эти фальшивки оказались изготовлены на том же самом оборудовании, что и привезённые из Франции Людвигом Обри. Ещё более любопытным оказалось то, что номера изъятых у Шенвица подделок идеально дополняли список номеров подделок, изъятых у Янсенов, образуя с ними законченную последовательность. Так, 50-рублёвая фальшивка 19-го рода за №23 544 была изъята в Варшаве у Шенвица; №23 545 — в Петербурге у Янсена; №23 546 — в Варшаве у Шенвица; №23 547 — в Петербурге у Янсена.

Это могло означать лишь одно: изготовитель фальшивых денег механически — через одну — разделил ассигнации на две больших стопки, каждую из которых направил сбытчику-оптовику. У Шенвица полиция захватила всю партию — 100 тысяч рублей. Янсен, очевидно, решил свои 100 тысяч разбить на партии поменьше; но с первыми же 18 тысячами поддельных рублей он и был арестован.

Получив информацию из Варшавы, туда немедленно отправился Путилин. Его интересовало прежде всего получение данных о производителе фальшивок и вскрытие связи Якова Шенвица и Станислава Янсена. Забегая несколько вперёд, следует сказать, что таковую связь установить не удалось: Шенвиц и Янсен действовали совершенно независимо друг от друга и никогда их жизненные пути не пересекались. Эти люди не подозревали о существовании друг друга, потому-то расследования в Варшаве и Петербурге не были объединены общим производством. «Дело Шенвица» при всей своей любопытности выходит, однако, за рамки повествования настоящего очерка.

Пока Путилин работал в Варшаве, расследование в столице продолжалось своим ходом.

Весьма любопытную информацию содержала переписка Станислава Янсена, которая после предварительного разбора переводчиками МИДа была переведена на русский язык и нотариально заверена. Так, в письме некоего француза Эйна (или Эйно), датированном 26 февраля 1869 года, содержался следующий весьма необычный пассаж: «Два часа накануне я чистил вашу turne; она блестит как су с чеканного двора. (…) Я уже наполнил сорок две пачки. (…) Я начал несносную, хотя и доходную работу, состоящую в копировании списка, о котором Эмиль знает.» Термин «turne», оставленный специально без дословного перевода и ключевой в понимании смысла всей фразы, мог быть переведён как «поворотная пластина» или «инструмент».

Кроме того, из текста двух писем без подписи, адресованных Эмилю Янсену, стало понятно, что посылку Обри с нетерпением ждали ещё какие-то люди. Очевидно, они рассчитывали получить фальшивые ассигнации через младшего Янсена и, находясь в раздражённом состоянии духа, довольно оскорбительно требовали от него соблюдения данного слова.

В письме Леона Риу, адресованном племяннику, был обнаружен весьма интересный абзац, в котором дядя писал о том, что ему для некоего издания требуются старинные гравюры. Он указывал на то, что в Париже есть мастер по копированию гравюр, а также «руководство по исследованию гравюр, но ни названия его, ни имени издателя мне не сказали». Когда на допросе у Эмиля

Наконец, очень важное открытие было сделано 10 апреля 1869 года. В этот день в арестованных бумагах Станислава Янсена был найден весьма любопытный документ. Чтобы объяснить всю важность сделанной находки потребуется сделать небольшое отступление.

В 1859 году немецкий гравёр и оптик Дове разработал оригинальный способ проверки подлинности бумажной ассигнации путём сличения отдельных её фрагментов с эталонными через стереоскопические линзы. Свёрнутые определённым образом ассигнации — проверяемая и эталонная — укладывались под стереоскоп; эксперт рассматривал их через линзы двумя глазами одновременно и видел либо чёткий, крупный фрагмент узора банкноты (в случае подлинности проверяемой банкноты), либо расплывающийся, нечёткий и крайне неприятный для глаз рисунок (в случае рассмотрения подделки). В том случае, если обе рассматриваемые купюры вышли из-под одной печатной пластины, изображения, поступавшие от каждого из глаз, в мозгу наблюдателя в точности совмещались, как если бы он рассматривал одну-единственную купюру. В том же случае, когда ассигнации печатались с разных пластин, неизбежно возникало несовпадение узоров, а это сразу сказывалось на визуальном восприятии результирующего изображения: оно делалось нечётким и крайне раздражающим для глаз рассматривающего. В основе «способа Дове» лежала простая, в общем-то, идея: фальшивомонетчику никогда не удастся с математической точностью воспроизвести оригинал во всех его частях. А значит, сличение через стереоскоп позволит очень быстро выявить несовпадение узоров проверяемого образца и банкноты-эталона.

По сути, Дове предвосхитил появление сравнительного микроскопа, на использовании которого базируется ныне огромная часть криминалистической науки и практики.

Экспедиция по заготовлению ценных бумаг разработала 20 вариантов проверки подлинности 50-рублёвых ассигнаций по «методу Дове», тем самым предоставив экспертам универсальную, точную и эффективную методику быстрой проверки подлинности банкнот. Понятно, что все варианты подобной проверки были совершенно секретны и никогда не разглашались. Так вот, картонная карточка, обнаруженная 10 апреля 1869 года при разборе бумаг Станислава Янсена, являлась иллюстрацией одного из этих 20-ти способов проверки при помощи стереоскопа. На этой карточке было показано, как надлежит изгибать эталонную и проверяемую купюры, размещать их под линзами стереоскопа и какой именно узор рассматривать. На найденной картонке карандашом рукой Станислава Янсена было написано «фиг. 17-я».

Что и говорить — находка была убийственна! Станислав Янсен никак не смог объяснить появление в своих бумагах подобной карточки. Её одной было бы достаточно, чтобы возбудить полицейское расследование даже в отношении лица, незапятнанного прежде подозрением…

Доклад о сделанном открытии ушёл на самый верх: были проинформированы и Министр юстиции К. И. Пален, и Управляющий Третьим отделением Его Императорского Величества Канцелярии граф П. А. Шувалов, и сам Государь.

Тем временем было установлено, что Герминия Акар свернула свою торговлю, распродаёт в спешке остатки товара, договорилась о сдаче помещений, которые находились в её распоряжении, и забронировала места на железной дороге в берлинском экспрессе. Стало ясно, что m-le Акар имеет намерение покинуть столь негостеприимную для французов северную столицу.

И Кони, и Путилин ясно понимали, что прямых улик против этой женщины, скорее всего, найти не удастся — если они и существовали, то были уничтожены сразу по аресту Янсена. Поэтому крайне важными становились улики косвенные, в добывании которых очень большую роль призваны были сыграть полицейские методы сбора информации. К апрелю Путилин уже имел довольно полное и верное представление о манере действий Акар. Взвесив все «за» и «против», оценив качество собранной полицейскими информации, А. Ф. Кони принял решение произвести арест французской модистки. Опасаясь, что в случае доклада по инстанции её успеют предупредить великосветские друзья-доброжелатели, Кони проинформировал Министра юстиции Палена о принятом решении уже после ареста Акар.

В целом ожидания следователей подтвердились — ничего достойного внимания среди вещей Герминии Акар обнаружено не было. Однако неудача обыска не поколебала уверенности всех причастных к расследованию лиц в том, что француженка была полностью в курсе тех махинаций, которыми занимался её бухгалтер. В этом убеждали многочисленные свидетельства самых разных лиц — соседей Акар, её работниц, клиентов — в один голос твердивших о постоянных проблемах с разменом денег, получаемых из рук владелицы модного салона. Именно на таких свидетельствах и решили строить обвинение следственные власти.

Весна и лето 1869 года прошли в напряжённых следственных действиях: допросах, очных ставках, изучении самой разнообразной документации, имеющей отношение к делу. Были допрошены дипломатические курьеры французского посольства; чтобы получить разрешение на это, потребовалось запрашивать Министерство Иностранных дел Французской республики. От этих лиц была получена довольно важная информация, которая впоследствии вошла в обвинительное заключение и послужила предметом ряда полемических столкновений в зале суда.

Было допрошено большое количество соседей Герминии Акар и, вообще, лиц, могущих сообщить ценную информацию о её деятельности в Петербурге. Далеко не все из допрошенных соглашались на роль свидетелей в суде, но в целом за несколько месяцев прокуратуре удалось собрать довольно представительную когорту лиц, способных дать весьма сильные показания против модистки. Что было особенно важно, среди этих лиц были и члены французской колонии в Петербурге; таким образом, никто не смог бы упрекнуть русский суд в преследовании по мотивам национальной нетерпимости.

Для Эмиля Янсена, почти не говорившего по-русски, был сделан официальный перевод материалов следственного дела. Это, вообще, очень серьёзный и тонкий момент во всех делах, связанных с преступлениями иностранцев. Мало просто обратиться к хорошему переводчику и попросить его перевести текст — а это, минуточка, 10—15 томов стенограмм. Документы проходят процедуру тщательного согласования, подобную той, какая осуществляется в отношении межгосударственных договоров перед их подписанием. Для этого нотариус должен заверить аутентичность разноязычных документов. Понятно, что когда речь идёт о сотнях бумаг весьма большого текстового объёма, требуется целая группа переводчиков, переписчиков и юристов, каждый из которых должен быть компетентен как в филологии, так и в различных областях права.

Безусловно, за быстрой подготовкой судебного процесса по «делу Янсен и Акар» стоит огромная организационная работа самых разных ведомств: Министерства юстиции, Министерства иностранных дел, Министерства внутренних дел.

Кроме Эмиля Янсена с переводом дела пожелала ознакомиться и Герминия Акар.

Обвинительное заключение, подписанное прокурором Петербургского окружного суда А. Ф. Кони, считало доказанным, что отец и сын Янсены организовали по предварительному уговору между собой ввоз в Петербург 360 фальшивых кредитных билетов 50-рублёвого достоинства заграничной механической подделки, то есть виновны в преступлении, предусмотренном статьёй 573 «Уложения о наказаниях…". Герминия Акар считалась виновной в том, что выпускала в обращение фальшивые государственные билеты 10-рублёвого достоинства, зная лиц, занимающихся их переводом из-за границы; эти действия подпадали под статью 576 «Уложения о наказаниях…". Обвинительное заключение подчеркивало, что никто из обвиняемых виновным себя так и не признал, а значит, и не раскаялся в содеянном. Следствие на всём протяжении сталкивалось с упорным запирательством обвиняемых и их нежеланием открыть правду и тем уменьшить тяжесть грозящей кары. Обвинительное заключение было составлено из весьма суровых и бескомпромиссных оценок и изобиловало большим количеством вменяемых в вину моментов; последнее особенно касалось Герминии Акар. Вместе с тем эпизоды, связанные с расследованиями в Путивле (в отношении Августа Жюэ) и Варшаве (в отношении Якова Шенвица), упоминались весьма кратко, буквально в один абзац. Понятно, почему это было сделано: прокуратура решила не ослаблять текст заключения введением косвенных данных, а сосредоточиться на фрагментах, наиболее сильно обличающих обвиняемых.

Председательствовать на судебном процессе с участием присяжных заседателей был назначен товарищ председателя Петербургского окружного суда Сабуров. Обвинение поддерживал Кони. Станислава Янсена защищал присяжный поверенный Буймистров, Эмиля Янсена — Спасович, Герминию Акар — Языков. Адвокаты были очень сильны и, принимая во внимание, что наверняка они пойдут по пути размежевания защит, можно было ожидать в высшей степени острой борьбы не только между обвинением и защитой, но и внутри защиты.

После почти четырёхмесячного ознакомления обвиняемых с материалами следствия была назначена дата начала судебного процесса —

При открытии слушаний по делу никто из обвиняемых виновным себя не признал.

Первым важным пунктом обвинения являлось доказательство того, что Янсен неоднократно сносился с Францией через дипкурьеров посольства, то есть минуя должный таможенный и пограничный контроль. Для доказательства этого в суд были вызваны работники курьерской службы. Так кабинет-курьер Гани показал, что ещё в 1862 году он перевозил для Станислава Янсена пакет из Франции. После этого с подобной же просьбой последний обращался ещё пять или шесть раз; перевозимые пакеты имели небольшой размер («немногим более 10-рублёвого билета», — сказал Гани), и потому за их доставку курьер ничего не брал. Другой курьер — по фамилии Жилу — рассказал о том, что к нему с просьбой доставить пакет из Парижа в Петербург обратилась Мелина Янсен. Женщина уверяла, что в пакете будут находиться ничего не значащие бухгалтерские счета. Жилу согласился выполнить просьбу, но с условием: он желал увидеть содержимое пакета до запечатывания. На следующий день Мелина Янсен принесла курьеру заклеенный и опечатанный конверт; Жилу возмутился нахальством и коварством женщины и отказался иметь с нею дело.

После этого настала очередь показаний Обри. Их очень веско подтвердил Георг Газе, бывший свидетелем переговоров Обри сначала с Мелиной Янсен, а потом и с её супругом и сыном. Газе добавил и весьма любопытную деталь: он заявил, что был свидетелем того, как в декабре 1868 года у Станислава Янсена в Гостином Дворе не приняли 10-рублёвую ассигнацию, сочтя её поддельной. Когда прокурор поинтересовался у Янсена, отнёс ли он подозрительный билет на проверку в банк, тот мрачно буркнул, что ничего подобного не помнит.

Следующим важным шагом обвинения было доказательство того, что отец и сын Янсены были прекрасно осведомлены о содержимом посылки, доставленной Людвигом Обри. Кони по пальцам перечислил телеграммы и письма, летавшие из Петербурга в Париж и обратно на протяжении почти всего февраля 1869 года. Если Риу и Янсен и впрямь переправляли посылку некоего Вернике — да притом стоимостью всего 30 франков! — то отчего столько суеты и трат? Стоимость срочной международной телеграммы была почти равна плате за посылку бандероли; нужна была очень веская причина, очень сильное беспокойство, чтобы выбрасывать деньги на дорогостоящую международную почту. Весьма иронично прошёлся Кони и по поводу предусмотрительности Эмиля Янсена, опечатавшего бумажные пакеты печатью с тремя лилиями. «Если посылка Вернике не была готова к отъезду Эмиля, то как же она оказалась опечатанной той печатью, которую привёз [Эмиль Янсен]?», — спросил Кони.

Обвиняемые пытались возражать, но получался сущий вздор. Так Эмиль Янсен вздумал обидеться на то, что его назвали «повесой». Он заявил, что готовил себя к профессии коммерсанта, для этого в совершенстве овладел приёмами стенографии. Ему тут же предложили пройти простейший тест: прочесть фразу, стенографически записанную по-французски. Эмиль смутился и сказал, что забыл стенографию через два месяца после окончания курсов. Вот уж выступил! Уж лучше бы жевал, чем говорил…

Довольно подробно остановился Кони на разборе показаний обвиняемых в той части, где они рассказывали о некоем Куликове, якобы ожидавшем посылку Людвига Обри. Прокурор доказал, что Куликова не существовало в природе — этот персонаж выдуман Янсенами на случай возможного ареста и допроса в полиции. Доказательство Анатолия Фёдоровича Кони было простым и веским: он очень точно воспроизвёл последовательность действий обвиняемых во времени. Этот хронометраж показал абсурдность поступков, приписываемых Вернике и Куликову — 16 февраля первый якобы договаривается в Париже о пересылке пакетов, а 18 февраля последний в Петербурге уже является на квартиру Янсена их получать и устраивает там скандал. Либо Вернике и Куликов — полные кретины, что всё же сомнительно для людей, занятых таким тонким промыслом, как фальшивомонетничество, либо этих персонажей просто не существует. Кроме того, Кони сослался на справки паспортных служб Парижа и Петербурга и розыски означенных полицейскими службами в обеих столицах.

Вообще, первый день судебного заседания прошёл при очень мощной атаке прокурора. Защита трещала по всем швам, по многим вопросам адвокаты даже не ввязывались в полемику, поскольку это грозило ещё более неприятными выводами для подзащитных. «Дело Янсен» — пример мощного обвинения в суде, опирающегося на великолепно проведённое предварительное следствие.

В конце вечернего заседания 25 апреля 1870 года дошла очередь и до Герминии Акар. По совету адвоката она выбрала оптимальнейшую в её положении защиту: отнюдь не оспаривая факта злоупотреблений Станислава Янсена, Акар утверждала, что ничего об этом не знала, поскольку была далека от фактического ведения дел. Её, дескать, стезя — фасоны, выкройки, великосветские клиенты; а растаможивание грузов, платежи — это удел Станислава Янсена, кому и чем он платил, надо спрашивать у него.

Несмотря на очевидную вздорность заявлений в таком духе, опровергнуть их представлялось совсем не так просто, как могло бы показаться на первый взгляд. Кони начал с приглашения для дачи показаний соседей Акар. Леопольд Дезиметьер, швейцарский подданный, владелец булочной в доме Клея на Михайловской улице (в том же доме помещался и салон Герминии Акар), показал, что к нему постоянно обращались девушки из магазина Акар за разменом 10-рублёвых билетов. Дезиметьер охотно менял ассигнации, поскольку получал от покупателей в основном мелкие деньги. Но вот с дальнейшим разменом 10-рублёвок не раз возникали проблемы; если Дезиметьеру не удавалось в конце концов избавиться от подозрительной банкноты, он возвращал её обратно в кассу m-le Акар. Там эти деньги принимали спокойно и не удивлялись возврату своих же денег. В подтверждение своих слов Дезиметьер сослался на свою сестру Жозефину, которая лично носила Герминии Акар назад 10-рублёвые ассигнации.

Дезиметьера сменил на свидетельском месте артельщик Кондратий Филиппов. Он дал показания очень похожие на те, которые прозвучали из уст булочника. Филиппов сказал, что случаев получения сомнительных 10-рублёвых билетов из салона Акар было много; такое случалось и в 1867 году, и в 1868.

Акар твердила, что касса целиком была на Станиславе Янсене, какие ассигнации оттуда извлекались и какие вкладывались — она не знает. Она как хозяйка салона следила за балансом, а баланс Янсен сводил безупречно и никогда не пытался утаивать выручку.

Было ясно, что на этом и будет стоять Акар.

Следующий день — 26 апреля 1870 года — начался с заслушивания новых свидетелей обвинения. Маргарита Наво, продавщица салона Герминии Акар в период с ноября 1867 года по март 1868 года, показала, что получила от самой хозяйки 10-рублёвую ассигнацию с просьбой разменять её где-либо. Краски на банкноте были очень бледные, её нигде не хотели принимать и, в конце концов, Наво возвратила купюру хозяйке.

Акар осталась равнодушной, спорить с Маргаритой Наво не стала, заявив, что по давности просто не помнит этого случая. Но даже если всё так и было, сам по себе этот случай ничего не доказывает, поскольку торговля шла большая, обороты наличности были немаленькие, и можно допустить, что попадались и сомнительные банкноты.

Другая сотрудница Акар — Элодия Шевильяр — дважды работавшая в салоне, показала, что очень многие русские купцы возвращали банкноты, утверждая, что они фальшивые и получены именно в салоне Акар. Хозяйка лично обменивала эти ассигнации и по большей части беспрекословно. Примечательно то, что дворяне никогда не предъявляли подобных претензий Акар: то ли потому, что были слишком хорошо воспитаны для таких скандалов, то ли потому, что не получали таких денег на сдачу.

Показания Элодии Шевильяр не сокрушили самоуверенности Герминии Акар. Она невозмутимо продолжала твердить, что вела себя, как хозяйка солидного заведения, которая никогда не вступает в пререкания с клиентами и во всем идёт им навстречу.

Казалось, француженку ничем не удастся пронять.

Перелом произошёл внезапно, когда никто этого не ждал и уже казалось, что силы обвинения исчерпаны.

Кони пригласил для дачи показаний Иоанну-Луизу Дозье. Эта молодая красивая женщина работала у Акар белошвейкой с августа 1867 года по апрель 1868 года и была уволена со страшным скандалом. Акар при расчёте вручила Дозье 13 рублей, из которых 10 были поддельными, и Дозье ничего не могла с ними сделать, кроме как оставить на долгую память. Прошло два года — и как всё изменилась! Молодая красивая Дозье появилась

Кони оставил об этом кульминационном моменте суда очень интересные воспоминания, имеет смысл их процитировать: «Она [Акар] упорно отрицала свою вину и защищалась очень искусно, с большим достоинством и спокойствием, так что могла произвести впечатление несчастной жертвы случайных обстоятельств. Но это продолжалось лишь до того времени, когда в залу заседания была введена бывшая у ней мастерицей Маргарита Дозье [ошибка Кони, Дозье звали Иоанна-Луиза]. Последняя пробыла у Акар три месяца и вследствие ссоры с нею была ею рассчитана, причём молодой красивой иностранке, выброшенной на улицу большого, чужого и полного соблазнов города, её бывшая хозяйка всучила в следуемые по расчёту 13 рублей фальшивую десятирублёвку. Через два года после этого Дозье явилась в залу суда свидетельствовать против Акар, блистая красотою, в изящном дорогом наряде и с большими бриллиантами в ушах и на пальцах. Её вид почему-то, быть может, по каким-нибудь воспоминаниям о распрях интимного свойства до того раздражал подсудимую, что она потеряла всё свое спокойствие, стала усиленно жестикулировать, постоянно перебивать Дозье и, задыхаясь от гнева, предлагать той вопросы оскорбительного характера. Дозье отвечала ей с благодушной улыбкой и очень мягко, очевидно, давно простив ей эти 10 рублей и, быть может, даже считая их первым толчком к своему настоящему благополучию. Но Акар просто выходила из себя и в своих длинных и ненужных объяснениях указывала на такие условия и обстановку в хозяйстве и „делопроизводстве“ своей мастерской, которые составляли сами по себе улику против неё самой.»

Адвокат Языков пытался остановить свою подзащитную, но она не захотела его слушать. За полчаса оскорблений в адрес Иоанны Дозье Акар в глазах присяжных уничтожила саму себя. Пелена спала, Акар показала себя таковой, каковой и была на самом деле: злобной, циничной, изолгавшейся.

Пытаясь сгладить впечатление от показаний свидетелей обвинения, Языков заявил о вызове в суд своих свидетелей. Сущность сделанных ими заявлений можно выразить одной фразой: а вот нам Акар фальшивых денег не давала! По большому счёту такая манера ведения защиты ничем обвиняемой помочь не могла.

Прокурор не без сарказма прокомментировал появление в суде свидетелей Языкова: «Защита выставила ряд свидетелей, которые говорят, что им никогда фальшивых денег не давали. Но преступление всегда совершается относительно определённых лиц, а не всех приходящих в соприкосновение с виновным. На одного обокраденного, побитого, обманутого приходится всегда несколько человек, которых обвиняемый не затронул… Они благодаря случаю, обстановке или личным видам обвиняемого избегли возможности быть его жертвами». Дескать, Акар вас не обманула, так и будьте счастливы!

Суд закончил свою работу 26 апреля 1870 года. После полуторачасового совещания присяжные заседатели вынесли вердикт: все обвиняемые признавались виновными в предъявленных им обвинениях. Решением суда они приговаривались к тюремному заключению с зачётом срока содержания под стражей в период следствия и возмещению причинённого государству ущерба, оценённого в 32 560 рублей.

Дело Станислава и Эмиля Янсен и Герминии Акар является, безусловно, замечательным образчиком профессиональной работы правоохранительных органов самодержавной России. Можно предположить, что канва расследования отнюдь не столь проста и очевидна, как это может показаться на первый взгляд.

Прежде всего, представляется не очень убедительной мотивация действий Людвига Обри, пошедшего на контакт с полицейской службой другого государства. Дипкурьеры, как и разведчики — люди, пользующиеся особым доверием и работающие в исключительно тяжёлых условиях. История дипломатии XVIII — XIX веков пестрит случаями нападений на них, подкупа, похищений секретной почты. Понятно, что в когорту этих лиц попадали люди доверенные и многократно проверенные. И очень странно видеть, что они, работающие в условиях постоянных провокаций и проверок, берутся за доставку частной корреспонденции совершенно посторонних лиц, даже не дипломатов. Скорее всего, Обри и Гани, сознавшиеся в доставке посылок Станиславу Янсену, возили их вовсе не за деньги и не от большого желания, а потому, что на то давалась команда руководства. И Обри вскользь упомянул об этом. Если это так, то почему Янсен мог пользоваться — и пользовался — услугами дипломатических курьеров?

Он появился в России в 1858 году. После Крымской войны прошло всего три года; позиции французской разведки оставались в то время сильно ослабленными, деятельность дипломатической миссии заморожена, агентурные связи — ослаблены и кое-где, в силу антифранцузских настроений в обществе, разорваны. У Станислава Янсена замечательная легенда: он может быть коммерсантом, но если не пойдет коммерция, может быть доктором, может читать лекции или пойти в преподаватели Университета (напомним, он доктор медицины). У Янсена долги в Париже, а значит — он управляем и открыт для давления. Он родился и вырос в России… Да это же просто идеальная кандидатура для нелегальной работы в интересах французской разведки.

Чем он занимался в России? Контролировал французскую колонию и, видимо, с самого своего появления занимался сбытом фальшивых денег. Напомним, Гарди подавал заявления о поддельных 50-рублёвых ассигнациях образца 1856 года, которые он видел у Янсена. Деньги эти тот получал… от своего руководства во Франции, которое засылало подделки дипломатической почтой. Система была отлажена и работала великолепно; за Станиславом Янсеном стояла мощь мировой сверхдержавы. Он потихоньку расплатился с парижскими долгами, стал заметным деятелем французской колонии в Петербурге, снял роскошную квартиру в самом центре российской столицы.

В этом месте вполне уместным представляется вопрос: для чего французская разведка могла заниматься вбросом в Россию поддельных денег? Для того же самого, для чего это делала разведка Наполеона в 1810—1811 годах, когда по России пошли гулять фальшивые ассигнации на сумму 70 миллионов рублей. И для того же, для чего в те же самые годы русская разведка чеканила голландские деньги и вываливала их в глубоком европейском тылу. У всех этих акций цель была одна — экономическое ослабление потенциального противника, подрыв доверия населения к деньгам и разрушение платёжной системы. Продолжение политики другими средствами. Ведь не обязательно это должны быть пушки…

Что изменилось к февралю 1869 года? Франция оказалась на пороге большой войны с быстро развивающейся Пруссией, разгромившей в 1866 году Австрийскую империю. В этих условиях резко возрастало значение дружественного альянса с Россией. Вброс фальшивых русских денег не только перестаёт быть важен для французов, но напротив, прямо не в их интересах. Многолетнюю операцию можно сворачивать…

Можно это сделать по-разному: уйти тихо, незаметно, а можно провалить агента и в качестве жеста доброй воли даже помочь его изобличить.

В сентябре 1868 года провалился Жюэ, хозяин цеха по изготовлению шпал. В его документах русская полиция нашла письма Янсена. Что ж, тем хуже для Янсена! Скорее всего, к тому моменту его руководители были прекрасно осведомлены и о доносах Гарди (письмо начальника тайной полиции Клода тому подтверждение). То есть французы понимали, что Янсен уже попал под негласный контроль русской полиции. Падающего подтолкни!

Идет время — месяц, другой, ничего как будто бы не происходит… Русские не спешат арестовывать Янсена — хотят взять с поличным. И в Россию отправляется Обри с задачей организовать «поличное».

Вдумайтесь сами, уважаемые читатели, как могла разорваться зашитая на деревянной коробке клеёнка, если коробка эта лежала в специальном опечатанном мешке, который в свою очередь лежал в специальном опечатанном кожаном бауле? Этот баул не кидали и не роняли — его аккуратно положили на полку в поезде в Париже, взяли оттуда через четыре дня в Петербурге и, держа всё время в руках, довезли от Варшавского вокзала до набережной Мойки, 15.

У Обри не было никаких оснований вскрывать зашитую в клеёнку коробку, кроме одного — прямое указание руководства «провалить» Станислава Янсена. И Обри пошёл к обер-полицмейстеру и рассказал там, что у него в мешке разорвалась клеёнка на коробке, а в коробке оказались деньги.

Думается, Эмиль Янсен и не побежал по Миллионной улице с коробкой под мышкой потому как раз, что никак не ожидал подобного вероломства со стороны руководителей отца.

Готовность французских коллег помочь в изобличении преступников, скорее всего, никого в Петербурге не обманула. Про

Французы разрешили своим дипкурьерам свидетельствовать в суде — это, вообще-то, неслыханное событие. По договорённостям, достигнутым на Венском конгрессе, кабинет-курьеры были приравнены к дипломатам, они были неприкосновенны, плюс к тому, могли оставаться на территории другого государства вооружёнными. Пригласить дипкурьера в суд — примерно то же самое, что вызвать повесткой самого посла. Однако французы на это пошли. Почему? Они делали хорошую мину, демонстрировали дружеские чувства, смотрите, дескать, мы ваши друзья! А российские власти сделали вид, что поверили: ах, если друзья, то приходите, и давайте показания! На самом деле всё это выглядело довольно унизительно для французов и, без сомнения, за всем этим стоит большой политический расчёт.

Остаётся последний вопрос: почему Станислав Янсен не рассказал о своей особой миссии в Третьем отделении или сыскной полиции? Или в суде, наконец? Ответов может быть несколько: он предполагал отбить все нападки обвинения и выйти на свободу. Или, например, имея во Франции недвижимость, рассчитывал вернуться туда после отсидки в русской тюрьме. Понятно, что если бы он взялся разоблачать французскую разведку, шансов на это у него не осталось бы. Может существовать и третий вариант ответа: Янсен взялся было делать соответствующие признания, но его остановили сами жандармы. Политические интересы Российской Империи на том этапе требовали установления хороших отношений с Францией. Публичный скандал был не нужен. Поэтому Станислава Янсена могли выслушать и попросить никогда больше никому этого не говорить.

Вообще, дело Янсен и Акар заслуживает большой и серьёзной книги; некоторые его нюансы обозначены в этом очерке лишь конспективно, в полслова. Это, безусловна, была большая победа российской правоохранительной системы.

И наконец, самое последнее замечание: практика «государственного» фальшивомонетничества являлась одним из излюбленных приёмов тайной дипломатии наших предков. Печатали не только бумажные ассигнации, чеканили и монеты. Откройте-ка каталоги и посмотрите, сколько и каких иностранных денег изготавливалось на отечественных монетных дворах и сколько наших денег подделывалось иностранцами! И в годы войн, и в мирное время. Впрочем, мирного времени в этой войне как раз и не бывало…

1888 год. Дело Максименко

Между 4 и 5 часами утра 19 октября 1888 г. в г. Ростов-на-Дону скончался Николай Федорович Максименко. В конце сентября он, находясь в городе Калаче, заболел брюшным тифом; жена перевезла его в Ростов, где больного лечил доктор Португалов. Болезнь Николая Максименко протекала вполне удовлетворительно; через две — три недели он стал заметно поправляться и в последние дни перед смертью даже начал ходить по комнате. 18 октября 1888 г. доктор Португалов посетил больного утром и нашёл его практически здоровым. Получив расчёт за проведённое лечение и дав последние наставления выздоравливающему, врач уехал.

Около восьми часов вечера у Николая Максименко появилась сильная рвота. Прибывший около половины девятого доктор Португалов нашел его сильно страдающим. Не видя никакой связи происходящего с практически вылеченным тифом, доктор предположил, что причиной тошноты является недоброкачественная пища. Он прописал слабительное и средство для уменьшения боли в желудке, предполагая перейти к более решительным мерам при выяснении характера заболевания.

Перед рассветом, в пятом часу утра, все тот же доктор Португалов был еще раз приглашён к больному. Но живым Николая Максименко он уже не застал. Бывшие в доме члены семьи покойного обратились к доктору с просьбой засвидетельствовать смерть от брюшного тифа и выдать записку с указанием именно таковой причины. Подобная записка лечащего врача была необходима для захоронения тела.

Португалов отказался выдать просимую записку, заявив, что причина смерти ему непонятна, и посоветовал родным умершего потребовать через полицию анатомирования тела.

В тот же день 19 октября 1888 г. Александра Егоровна Максименко обращается в полицию с жалобой на вымогательство со стороны доктора Португалова, потребовавшего за выдачу разрешения на похороны 300 рублей. Доктора подвергают формальному допросу; в своих ответах он полностью отрицает возводимый навет. В принципе, такое противостояние ничем и не могло закончиться, по сути, слово вдовы получалось против слова доктора. Но в силу случившегося обострения отношений анатомирование тела Николая Максименко делалось просто неизбежным.

Таковое состоялось 21 октября 1888 г. Производил вскрытие врач тюремной больницы Красса в присутствии помощника пристава Англиченкова, доктора Португалова, приглашённых женой покойного врачей Моргулиса и Лешкевича и понятых.

Вскрытие показало, что причиной смерти Николая Максименко явилось излияние кровянисто — серозной жидкости в грудную и сердечную полости; обнаруженные в желудке тифозные повреждения могли вызвать ослабление деятельности сердца, что привело к параличу последнего. Доктор Португалов не согласился с подобным заключением и потребовал подвергнуть внутренности умершего химическому исследованию. Сначала это требование было оставлено доктором Крассой без внимания, но после того, как к нему присоединился Англиченков, фрагменты органов всё-таки были изъяты и направлены для анализа в Новочеркасскую областную аптеку.

Химической экспертизой, проведённой провизором Роллером 31 октября 1888 г., во всех представленных образцах был обнаружен сильнейший минеральный яд — мышьяк; его удельное содержание в тканях примерно в десять раз превышало безусловно смертельную для человека величину.

Так началось «дело Максименко».

Следственные власти даже не допускали мысли о самоубийстве покойного или случайном отравлении. Николай Максименко являл собой при жизни воплощённый образчик успеха и ловкости. Работая мелким приказчиком в крупном пароходстве Дубровина, занимавшемся перевозками по южным рекам России, он сумел свести короткое знакомство с дочерью хозяина — Александрой Егоровной, перспективной наследницей немалого состояния. После смерти отца она получила в своё распоряжение пай, выделенный ей по завещанию, недвижимость, средства в деньгах и ценных бумагах. Её мать Варвара искала для дочери состоятельного жениха и в Николае Максименко видела не просто досадную помеху, а личного врага. Лишь то, что в её отсутствие дочь вступила с ним в интимные отношения, заставило мать согласиться на брак дочери. Свадьба состоялась в апреле 1885 г. Некоторое время спустя Александра Егоровна Максименко переписала на мужа дом в Ростове-на-Дону и свой пай в пароходстве. Так Николай Максименко стал в одночасье очень богат. Предположить, что такой человек мог решиться на самоубийство, значило бы пойти против здравого смысла.

Поэтому следствие, которое повёл пристав Пушкарёв, первым делом обратило самое пристальное внимание на последние часы жизни Николая Фёдоровича Максименко. Подробным опросом всех присутствовавших в доме и сличением их показаний удалось установить, что в семь часов вечера Александра Егоровна Максименко подавала супругу чай; он отпил половину и больше пить не стал. Чай был заварен некоей Дмитриевой; семья Дмитриевых жила подле Максименко, и между соседями существовали добрые отношения. На рассвете, после смерти Николая Фёдоровича, супруга его в сердцах бросила упрёк соседям в том, что заваренный Дмитриевой чай оказался слишком крепок, и именно это послужило причиной смерти.

В высшей степени любопытными показались следователю и распущенные Александрой Максименко слухи о том, что доктор Португалов не выдал разрешение на захоронение Николая Максименко единственно потому, что добивался от нее взятки в 300 рублей.

Разговоры об этом показались еще и потому недостоверными, что именно благодаря добросовестности и настойчивости этого врача были проведены все те анатомические исследования, которые и привели к возбуждению уголовного дела. Допрошенный доктор Португалов показал, что в начале 1888 г. он лечил от триппера Аристарха Резникова, 1870 г. рождения, жившего в доме Дубровиных на положении управляющего. Несколько позже по приглашению этого молодого человека доктор в отсутствие Николая Максименко лечил от триппера и Александру Егоровну.

Португалов сообщил, что его весьма удивлял особый статус этого молодого приживала в доме Максименко, и недвусмысленно дал понять, что считает Аристарха Резникова и Александру Максименко любовниками. Кроме того, он заявил, что его очень

Далее Португалов показал, что на следующий день, уже после смерти Н. Максименко, ни вдова, ни А. Резников не высказывали никакого сожаления, ни малейшего горя, а были озабочены единственно получением удостоверения для погребения.

Александра Егоровна Максименко в своих показаниях полностью отрицала существование интимных отношений с кем бы то ни было, кроме мужа, уверяла, что любила его и выбрала среди 40 женихов. Она заявила, что Николай Фёдорович не пил вовсе из принесённого ему в 7 часов вечера стакана чаю, и, стало быть, никак не мог отравиться в это время. Она лично отнесла ему стакан и вернулась с ним обратно на кухню; стакан был неполон потому, что она же сама из него и отпила.

Мария Гребенькова, прислуга в доме Максименко, на допросе у следователя показала, что вторично была послана за доктором Португаловым в пятом часу утра 19 октября, когда Николай Максименко уже скончался. Кроме того, Гребенькова удостоверила, что Александра Максименко накануне вечером налила стакан чаю отдельно для себя, а другой — для мужа, и последний стакан принесла назад недопитым. В этой части показания Гребеньковой вступали в прямое противоречие с показаниями Александры Егоровны Максименко, зато они были полностью согласны с показаниями Евдокии Бураковой, еще одной служанки в доме Максименко.

В ноябре 1888 г. к следователю для дачи показаний добровольно явился некто Левитский, муж сестры Николая Фёдоровича Максименко — Елизаветы. Он заявил, что уже через год после свадьбы Александра Егоровна Максименко завела себе любовника — полицейского чиновника Панфилова. Это послужило причиной ссоры супругов и драки между ними. Мать Александры — Варвара Дубровина — открыто порицала брак дочери и наущала ее подыскать любовника. Сама Александра Егоровна, по словам Левитского, не раз выражала сожаление по поводу того, что переписала на мужа свой дом и пай в товариществе «Пароходство Дубровиных».

Эта информация побудила следствие внимательнее изучить всё окружение дома Максименко. Рядом с ними жил, помимо Дмитриевых, и некто Замахаев, работавший в конторе пароходства (вообще, это, видимо, было в традициях купеческих компаний — предоставлять жильё своим работникам). На допросе Замахаев подтвердил, что Аристарх Резников оставался ночевать в квартире Максименко.

Сам Аристарх Данилович Резников был принят на работу в пароходную компанию и введён в дом её хозяев по прямой протекции Николая Фёдоровича Максименко. Приехавший в 1878 г. в Ростов без денег, без серьёзных планов на будущее Николай одно время жил в доме Резниковых, близко сошёлся с родителями Аристарха, и когда встал вопрос о трудоустройстве последнего, пришёл на помощь. Со временем отношения между Резниковыми и Дубровиными только упрочнялись; Александра Егоровна подружилась со старшей сестрой Аристарха — Софьей, своей сверстницей. Аристарху Резникову всё чаще стали давать поручения, не связанные с работой в конторе, и в 1888 г. он уже фактически превратился в управляющего домашним хозяйством семьи Максименко.

Сестра умершего — Елизавета — сообщила следователю о том, что видела, как Александра Егоровна в день похорон Николая и на следующий день целовалась с Аристархом Резниковым.

Наконец, брат Николая Фёдоровича Максименко — Антонин — показал на допросе, что примерно в двадцатых числах ноября 1888 г. Аристарх Резников сообщил ему о своём намерении жениться на Александре Егоровне.

Следствие сочло, что собранная информация достаточно красноречиво указывает на лиц, заинтересованных в устранении Николая Максименко, и объясняет их мотивы. Поэтому последовал арест вдовы и Аристарха Резникова по обвинению их в умышленном убийстве.

В высшей степени подозрительными показались следствию действия Аристарха Резникова, посланного в ночь на 19 октября за врачом Португаловым. Приехав к доктору, Резников почему-то отпустил извозчика; пока удалось поймать другого и приехать к больному — прошло более часа! — тот уже скончался. Это дало повод Португалову открыто заявить, что Резников тянул время и вёз его к трупу.

Очутившись под арестом, изменила своё заявление о вымогательстве Португаловым 300 рублей Александра Максименко. Она сочла нужным пояснить, что доктор ничего не требовал от неё лично; разговор о том, что за справку о причине смерти следует заплатить, происходил между Португаловым и её дядей и тетей — Е. и Л. Дубровиными. Обращение Александры Максименко в полицию днем 19 октября с заявлением о вымогательстве всецело основывалось на этом разговоре, т.е. делалось с чужих слов. Такого рода объяснениями эта женщина пыталась отбить подозрения в клевете.

По сути предъявленного обвинения Александра Максименко показывала, что в интимной связи с Аристархом Резниковым не состояла и не состоит, с мужем своим отношения имела самые хорошие; лекарства, прописанные доктором, он не пил, потому как не хотел. Впрочем, одну ложку микстуры он всё-таки принял, и в этой части показания Александры Егоровны совпали с показаниями Марии Гребеньковой.

Чтобы стало понятнее, почему следствие неоднократно возвращалось в разной форме к этому вопросу, следует заметить, что доктор Португалов прописал Николаю Максименко касторку и миндальную эмульсию; средства эти ни в коей мере не могли реально помочь отравленному мышьяком. Вопрос о лекарствах занимал следствие не потому, что он характеризовал способность жены помочь мужу (этими лекарствами она помочь и не могла!), а потому, что демонстрировал её желание помогать (точнее — нежелание).

Предварительное следствие столкнулось с неожиданным препятствием в виде неправильно оформленного акта химического исследования внутренних органов Николая Максименко, выполненного провизором Роллером 31 октября 1888 г. Особое «Наставление для судебно — химического исследования ядов», разработанное профессором Траппом, являлось руководством для всех подобного рода экспертиз на территории Российской Империи.

Этот документ предписывал экспертам в своих заключениях описывать выбранный способ исследования, подробно указывать употребленные приборы и реактивы, регистрировать характер и продолжительность протекания реакций. Акт провизора Роллера грешил очевидными нарушениями этих требований. Главный его недостаток состоял даже не в том, что документ этот не содержал описания положенных в основу экспертизы химических законов, а то, что его автор не потрудился указать, из каких именно органов и в каком количестве был извлечён мышьяк. Итоговая фраза акта Роллера — «при химическом исследовании внутренностей Максименко открыт в значительном количестве сильнодействующий минеральный яд — мышьяк» — была недопустимо неконкретной. Подобные огрехи заключения, призванного быть на суде одним из сильнейших козырей обвинения, превращали его в малоценный и не имеющий серьёзного значения в судебном заседании документ.

Надо отметить, что в это же время — в декабре 1888 г. — Антонин Максименко стал хлопотать о своём вступлении в права наследования умершему брату. По закону при отсутствии завещания всё имущество покойного делилось на две неравные части: 25% получала вдова (т.н. «вдовья» или «указная» четверть), 75% — наследники, состоящие с ним в родстве.

В настоящем случае выходило, что Александра Егоровна Максименко, передавшая некогда мужу всё свое имущество, могла получить назад лишь его четверть. Разумеется, это вызвало резкое несогласие всего клана Дубровиных.

Поэтому, когда в декабре 1888 г. Антонин Максименко обратился в Правление пароходства с просьбой переоформить на своё имя три четверти пая брата, он получил резкий отказ. Тогда он потребовал предоставить ему справку о доходах компании и её финансовом балансе. Как можно догадаться, ему и в этом было отказано.

Антонин Максименко потребовал предъявить нотариально заверенный продажный акт от 16 июля 1886 г., по которому Александра Максименко передавала дом в Ростове и пай в имуществе пароходства его брату Николаю. В Правлении «Товарищества Дубровиных» Антонину Максименко заявили, что такового документа не существует, а по свойству сделки с утратой документа теряется и самое право, из этой сделки вытекающее.

Столь грубое попрание закона выражало как недальновидность членов семьи Дубровиных, так и крайнюю растерянность, владевшую ими. История эта имела своё продолжение, но в конце 1888 г. перипетии разгоравшейся склоки лишь утвердили следователей по «делу Максименко» в их уверенности, что Дубровины — люди, способные ради денег на многое.

Следствие по делу было официально закрыто 31 декабря 1888 г. Но едва отгремели Новогодние гулянья, как

По возвращении дела к доследованию Александра Максименко настояла на проведении повторного анатомического исследования тела Николая и проверочной химической экспертизы. Родственники и приглашённые ими врачи и юристы отговаривали обвиняемую от её намерения. Они боялись новых сюрпризов, которые могли обнаружиться при вскрытии. Кроме того, юристы не без оснований считали, что огрехи оформления акта экспертизы от 31 октября 1888 г. на суде субъективно сыграют в пользу Александры Егоровны Максименко, ибо подорвут доверие к содержанию опасного для неё документа.

Обвиняемая к советам, впрочем, не прислушалась, и ходатайство о назначении новых экспертиз было оформлено и подано ею в установленном законом порядке.

27 февраля 1889 г. Елизавета Фёдоровна Максименко, сестра Николая Максименко, делает на допросе весьма важное заявление о появлении в доме брата мышьяка. По её словам, яд был куплен летом 1888 г. в городе Калаче домашним слугой Фёдором Дьяковым по приказанию Александры Максименко для потравы крыс. Вызванный на допрос Дьяков заявил, что о крысах и покупке мышьяка впервые услышал от следователя. Слова его, впрочем, не показались тому убедительными, и в дальнейшем Дьяков выступал в суде свидетелем обвинения. Можно предположить, что следователь прокуратуры Англиченков надеялся добиться от Дьякова правдивых показаний под судебной присягой и угрозой преследования за лжесвидетельство.

Надо отметить, что, вообще, работники «Товарищества Дубровиных» и домашняя прислуга семьи выступали очень согласно и практически не допускали двусмысленных или неосторожных ответов. Следствие считало (не без оснований, видимо), что на всех лиц, так или иначе зависимых от семьи Дубровиных, оказывалось мощное психологическое давление.

В марте 1889 г. были проведены повторные медицинская и химическая экспертизы. Тело Николая Фёдоровича Максименко было эксгумировано; органы, части которых использовались для химического исследования, со времён первой экспертизы находились опечатанными в городской аптеке г. Ростова-на-Дону. Анатомирование проводили назначенные прокурором окружного суда профессор Патенко и хирург Беллин. Химическая экспертиза была поручена провизору Роллеру, выполнявшему и первое исследование.

Результаты оказались весьма любопытными. Заключение о вскрытии, подписанное профессором Патенко 21 марта 1889 г., в качестве причины смерти Николая Максименко указывало «паралич сердца в самом начале выздоровления от брюшного тифа». По мнению профессора, никаких признаков отравления обнаружено не было, и найденный во внутренних органах мышьяк попал туда уже после смерти Максименко. Доктор Беллин был более осторожен в своих суждениях. Его особое мнение было сформулировано весьма уклончиво: «Абсолютных, вполне точных данных для признания по ним отравления… не получено». При этом доктор упомянул о такой форме отравления мышьяком, при которой не остается никаких патологоанатомических изменений.

Разошлись врачи и в трактовке природы язвы, обнаруженной в желудке Николая Максименко. Профессор Патенко, как и делавший первое вскрытие доктор Красса, посчитал, что язва эта — тифозного происхождения. Именно её кровоточивостью он объяснил рвоту Максименко в день смерти. Беллин посчитал эту язву самостоятельным заболеванием желудка, причём застарелым. В таком случае рвота Максименко могла быть объяснена отравлением.

Химическая экспертиза вновь показала большое количество мышьяка во внутренних органах. Были исследованы 6,75 фунтов фрагментов желудка, тонких и толстых кишок, легкого, сердца, печени, почки и селезёнки. Из них было извлечено 4,8 грана мышьяка.

Повторное химическое исследование было выполнено — и, главное, оформлено! — качественнее первого. Но его слабым местом, ставшим очевидным еще на стадии дорасследования, было то, что поручено оно было вновь провизору Роллеру. Получалось, что этот человек проверял качество работы самого себя и, разумеется, никаких оснований для претензий к себе не нашёл. Между тем, Александра Максименко в своем ходатайстве ссылалась на статью 334 Устава уголовного судопроизводства, которая давала ей право требовать поручения повторной экспертизы другому специалисту.

В течение 1889 г. развивалась интрига, связанная со вступлением Антонина Максименко в права наследования. Столкнувшись с попранием закона кланом Дубровиных, он силой же закона стал бороться за свои права.

Вообще, реакция старших родственников обвиняемой — дяди, тётки и матери — на действия Антонина Максименко выпукло демонстрирует их ограниченность и несдержанность. Вместо хладнокровного оспаривания в суде юридической силы продажного акта, Дубровины встали на путь физического противодействия наследнику. В долгосрочной перспективе подобное попрание закона было совершенно бесперспективно. Антонин Максименко обратился к нотариусу Фоллендорфу, который 16 июля 1886 г. зарегистрировал продажный акт. Тогда же сделка эта была внесена в реестр с указанием всех её существенных деталей. Антонин Максименко взял выписку из нотариального реестра, на её основании составил иск, с которым обратился в Таганрогский коммерческий суд, дабы добиться признания себя наследником по решению суда.

Рассмотрение дела о праве наследования Антонина Максименко не только подрывало деловую репутацию пароходства Дубровиных, но могло даже привести к передаче дела в уголовный суд, вздумай Дубровины упорствовать и дальше. Испугавшись, что события выйдут из-под контроля, они, наконец — таки, прислушались к настоятельным советам адвокатов.

Продажный акт от 16 июля 1886 г., само существование которого в разговорах с Антонином Максименко отрицалось Дубровиными, был предъявлен в суде представителем «Товарищества…". Владельцы компании не без некоторого конфуза пытались доказать, что отнюдь не чинили препятствий наследнику. Впрочем, тут же была сделана оговорка, что ими ставится под сомнение сила сделки между Александрой Максименко (Дубровиной) и Николаем Максименко, но оспаривать её они будут исключительно в установленном законом порядке.

Правление Товарищества «пароходство Дубровиных» действительно обратилось в Сенат с иском о непризнании правомочности перевода пая жены на мужа, не имевшего доли в уставном капитале компании. Но прежнее в высшей степени неразумное поведение уже сильно их дискредитировало.

Разумеется, все эти перипетии были хорошо известны в Ростове-на-Дону, да и не только там. Обстоятельства «дела Максименко» к тому времени уже нашли место на страницах газет. В целом пресса писала благожелательно об интеллигентных разночинцах Максименко, ставших жертвами самодовольного купеческого семейства.

В такой обстановке проходила подготовка дела к передаче в суд. Весна, лето и осень 1889 г. прошли для следователей в напряжённой работе со «свидетельской базой»: были опрошены многие люди в разных городах юга России, знавшие Максименко и Дубровиных, деловые партнеры, родственники. Никаких принципиальных подвижек в это время не происходило, и в подготовленном осенью обвинительном заключении обстоятельства дела выглядели следующим образом.

Тяготящаяся узами брака Александра Егоровна Максименко (Дубровина) в начале 1888 г. выбирает себе в любовники 17-летнего юношу Аристарха Резникова. Энергичный, хваткий молодой человек идет во всём навстречу властной хозяйке. Пылкий любовник так покоряет сердце госпожи, что даже венерическое заболевание, которым он заражает её, не способно разрушить возникший роман. Первая половина 1888 г. проходит для любовников под знаком упрочнения их связи. Николай Фёдорович Максименко ничего этого не видит — лето он проводит в г. Калаче; его же супруга остаётся с Резниковым в Ростове якобы для контроля за ходом ремонта дома. В сентябре Александра Егоровна приезжает к мужу; к этому моменту любовники уже наметили план по уничтожению досадной помехи в лице Николая Максименко. Еще в начале лета домашним слугой по приказанию хозяйки приобретается содержащая мышьяк паста. Покупка осуществляется в Калаче, применение яда планируется в Ростове — это должно помешать полиции проследить путь отравы. Но удача, кажется, улыбается заговорщикам — Николай Максименко сильно простывает на охоте и в конце месяца ослабленный организм оказывается подкошен тифом. Жена перевозит мужа в Ростов-на-Дону; любовники начинают строить планы на будущее, ибо Николай Максименко очень плох.

Но проходит три недели — и тиф отступает. Николай Максименко возвращается к жизни буквально

К семи часам вечера Николай Фёдорович Максименко возвращается от соседей Дмитриевых, к которым ходил в гости; он бодр и прекрасно себя чувствует, просит подать чаю. Завариваются две чашки — из одной Александра Максименко пьёт сама, вторую несёт через четыре неосвещённые комнаты мужу. В одной из этих комнат в чай добавляется купленный летом мышьяк. Николай Максименко отпивает половину, жена возвращается с чаем на кухню.

Около восьми часов вечера у Николая Максименко начинается рвота. К половине девятого появляется приглашённый доктор Португалов, который не может объяснить происходящее и не в силах чем — либо помочь больному. По настоянию последнего он, однако, назначает ему два лекарства, призванные ослабить мучения; на следующий день, впрочем, эти лекарства Португалов обнаружил нетронутыми. После ухода доктора Николай Максименко впадает в полубессознательное состояние и как будто успокаивается. Александра Егоровна Максименко чувствует себя столь уверенно, что в эту ночь даже отправляется спать. После полуночи начинается агония. Дабы пассивность заговорщиков не выглядела слишком подозрительной, они решают вновь пригласить Португалова, но сделать это так, чтобы доктор не увидел выраженных симптомов отравления. Поэтому к доктору отправляется не служанка, а сам Аристарх Резников; его задача — демонстрируя озабоченность всем происходящим, тянуть сколь возможно время. Приехав к Португалову домой, Резников отпускает извозчика, а потом начинает метаться по тёмным глухим улицам в поисках другого (это в четвертом — то часу ночи!). Почти час Резников и Португалов пытались отправиться в путь, пока к ним не прибыла служанка Мария Гребенькова, посланная вдогонку за Резниковым.

Доктор приезжает в пятом часу утра. Николай Максименко уже скончался. Португалов насторожен; он не находит объяснений произошедшему. После того, как он настоятельно предлагает произвести вскрытие тела и отказывается без этого дать разрешение на захоронение, заговорщики наносят упреждающий удар: следует официальное заявление Александры Максименко в полицию о вымогательстве доктором 300 рублей. Отсюда, мол — де, вся его подозрительность и принципиальность!

После смерти мужа Александра Максименко несколько ночей провела в доме Аристарха Резникова. Через пять недель она позволила себе появиться с ним в театре. Едва минул месяц со дня смерти Николая, как его брату Антонину Резников заявил о намерении жениться на вдове, спровоцировав тем самым энергичное объяснение.

Таковым вкратце было содержание обвинительного заключения.

Надо заметить, что в то же время шла активная подготовка к процессу со стороны семьи Дубровиных. Ими был приглашён член Московской судебной палаты адвокат Фёдор Никифорович Плевако. Это был широко известный юрист. Начав в 1865 г. карьеру в должности чиновника канцелярии Председателя Московского окружного суда Е. Люминарского с окладом всего 30 руб. в месяц, Ф. Плевако стал оказывать адвокатские услуги уже со следующего 1866 года. Первый процесс он проиграл, допустив грубую юридическую ошибку с выбором подсудности дела, однако, в дальнейшем действовал безукоризненно. Уже второй процесс принёс ему гонорар в 200 руб, третий — в 3600 руб. В 1880 г. Фёдор Никифорович, достигший к тому времени благодаря прессе уже немалой славы, не без юмора сказал о самом себе: «Я — такая же московская достопримечательность, как Царь-колокол и Царь-пушка!»

Не будет ошибкой сказать, что к своим 47 годам этот адвокат уже получил всероссийскую известность.

Практически по каждому пункту и эпизоду обвинительного заключения защита предполагала выставить своих свидетелей, призванных доказать несостоятельность возводимого навета.

Процесс открылся 15 февраля 1890 г. в г. Ростове — на — Дону, находившемся тогда в юрисдикции Таганрогского судебного округа. На первом же заседании прокурор подчеркнул, что не указывает на распределение ролей в преступлении, ибо в данном деле неважно, кто именно давал яд, а кто активно этому пособничал. Этим весьма существенным заявлением он пытался упредить возможные выпады защиты, которая непременно обратила бы внимание на спорность такого объединения общим обвинением двух лиц.

Опрос свидетелей обвинения повлёк за собой цепь весьма неприятных для прокуратуры открытий. Дмитриев, тот самый сосед, к которому Николай Максименко ходил в гости в последний день своей жизни, дал развёрнутые показания против обвиняемых. Слова его звучали очень убедительно, он ссылался на людей, могущих подтвердить его заявления по каждому пункту. И те, на кого он ссылался, были вызваны в суд! Получился полный конфуз. Некие Маловаткина и Кривенкова не подтвердили рассказ Дмитриева о ссоре, в которой Николай Максименко упрекал жену в том, что она «променяла мужа на мальчишку». Дворник Клим Жиров также не подтвердил показания Дмитриева о том, что наблюдал сцену очень нежного прощания Александры Максименко с Аристархом Резниковым на крыльце дома.

Другой свидетель обвинения — муж сестры покойного Левитский — много рассказывал о порочной связи Александры Максименко с полицейским Панфиловым. Пространные излияния свидетеля вышли даже за рамки показаний, данных на предварительном следствии и записанных им тогда же собственноручно. Когда адвокат Ф.Н.Плевако обратил внимание свидетеля на такой странный парадокс улучшения памяти, Левитский в объяснение этого не придумал ничего умнее, как заявить следующее: «Видите ли, мои прежние показания оттого и неверны, что записаны собственноручно»! Левитский утверждал, что Николай Максименко, борясь с неверностью жены, избивал ее. Следует заметить, что это не упоминалось ни в обвинительном заключении, ни далее на процессе; очевидно, сам прокурор почувствовал некую чрезмерность подобных страстей. Левитский в своих показаниях о побоях ссылался на Антонина Максименко, но вставший на свидетельское место брат покойного очень умно и холодно разделался с фантасмагорическими бреднями свояка.

Вообще, все слова и действия этого человека — Антонина Максименко — носят печать обдуманности и взвешенности, можно сказать, что это едва ли не единственный персонаж в «деле Максименко», не допустивший ошибок. Антонин Максименко показал суду, что «не допускает рукоприкладства брата в отношении супруги» и дезавуировал все показания Левитского, сделанные со ссылкою на него. Далее он сказал, что «никогда не слыхал от брата жалоб на неверность жены». Касаясь истории с Панфиловым, он показал, что Николай Максименко жаловался на этого человека единственно потому, что тот много пил и был способен испортить любую компанию.

Из всех свидетелей обвинения действительно выигрышно смотрелся лишь доктор Португалов. Он выглядел человеком оклеветанным, пострадавшим за правду и свою принципиальность, тем единственным, кто встал на пути коварных убийц и интриганов. Доверие к его словам в зале суда было полное, но следует признать, что одного Португалова было явно недостаточно для того, чтобы отправить в каторгу Александру Максименко и Аристарха Резникова.

Поэтому, когда для дачи показаний в суд стали вызываться свидетели защиты, всем стало ясно — процесс разваливается.

Адвокат Ф. Н. Плевако произнёс свою речь 19 февраля 1890 г. Речь поистине блестящую, в которой он обошёл стороной все сомнительные и опасные для его подзащитной моменты и очень выпукло показал всё, идущее ей на пользу. Плевако не стал далеко углубляться в отношения Александры Максименко и Аристарха Резникова — тема эта продолжала таить в себе опасную недосказанность. Тезисы обвинения он парировал остроумно и лаконично, примерно так: «Знаменитое объяснение Резникова с Антонином Максименко о намерении его вступить в брак с вдовой — факт много говорящий, но не по адресу подсудимой».

Напрасным обвинениям в адрес Португалова адвокат уделил всего одну фразу; «Мы знаем, что эта выдумка не её сочинительства». Зато многословно и затейливо Ф.Н.Плевако обыграл нестыковки и противоречия в показаниях свидетелей обвинения. Впрочем, заговорив о ключевом вопросе всего процесса — виновности подсудимых, он сделался необыкновенно осторожным, показав тем самым всю цену своей словесной эквилибристики: «Если вы спросите меня, убежден ли я в её невиновности, я не скажу: да, убежден. я лгать не хочу.

Но главный тезис речи Ф.Н.Плевако заключался даже не в этом. Фёдор Никифорович никогда не стал бы звездой российской адвокатуры, допускай он в уголовном процессе неоднозначную трактовку происходящему. Плевако великолепно воспользовался в своих интересах объединением Александры Максименко и Аристарха Резникова общим обвинением.

Адвокат выстроил блестящую логическую цепочку примерно по такой схеме: только наличием серьёзных улик можно обосновать привлечение к суду группы обвиняемых — отравление, тем более такое, как в случае с Николаем Максименко, не требует групповых действий — и поэтому нет причин полагать, что обвиняемые действительно действовали вдвоём, отравить мог самостоятельно любой из них — а если отравитель один, то второй — невинная жертва юридической ошибки — а если это так, то нельзя принимать обвинение в формулировке, предлагаемой прокурором. Плевако справедливо указал: «К чему сюда позвали Резникова? Надо обвинять мою клиентку, а для Резникова искать иной формы — пособничества! Если яда дать подсудимая не могла, то нет места и содействию».

Логика Ф. Н. Плевако была безупречна, он точно теорему доказал присяжным. Суд еще не закончился, но уже всем стало ясно, каким должен быть его справедливый приговор.

И действительно, 20 февраля 1890 г. присяжные заседатели вынесли оправдательный вердикт.

Посрамление полицейских властей было колоссальным. Действительно, при первом взгляде на «дело Максименко» казалось, что оно просто и очевидно; улики против обвиняемых выглядели красноречивыми и убедительными. Но процесс в Ростове показал наглядно, как много может сделать грамотная защита против плохо поставленного обвинения. Шестнадцать месяцев возни прокурорского обвинения оказались практически безрезультатными. Т.о. преступление в доме Максименко, выражаясь юридическим языком, было наличным (т.е. действительно совершённым), но преступник так и остался не назван.

Прокурор Таганрогского окружного суда принес протест и потребовал пересмотра дела. Правительствующий Сенат кассировал дело и постановил пересмотреть его на новом процессе. Обвиняемые не вышли на свободу, оправдательный приговор был отменен, и дело было направлено в Харьковский окружной суд.

Тем самым «дело Максименко» перешло в новую фазу.

Понимая, что весьма уязвимым местом обвинения является то, что химическую экспертизу дважды выполнял один и тот же специалист, прокуратура поручила провести новое — третье по счету! — судебно — химическое исследование внутренних органов покойного профессору Лагермарку.

Дубровины для защиты Александры Егоровны Максименко приглашают присяжного поверенного Санкт- Петербургской судебной палаты Николая Иосифовича Холева. «Дело Максименко», как и «дело Мироновича», очень интересно именно тем, что в нём приняли участие известнейшие отечественные юристы той эпохи. Как и Ф.Н.Плевако, Н.И.Холев принадлежал к плеяде прославленных адвокатов конца 19-го столетия. В высшей степени любопытно проследить, как на почти во всём идентичной фактологической базе, нисколько не копируя друг друга, выстраивают защиту разные адвокаты.

Экспертиза профессора Лагермарка подтвердила факт прижизненного попадания яда в организм Николая Максименко. Мышьяк был обнаружен в тех органах, куда он мог попасть только с током крови (сердце и легкие). С этой стороны никаких неприятных сюрпризов для прокуратуры не было.

Чтобы избежать чрезвычайно неприятных «проколов», подобных тому, что произошел с Левитским на первом суде, обвинение решило не вызывать своих свидетелей в суд, а ограничиться зачитыванием их письменных показаний в ходе заседаний. Это лишало защиту мощного средства противодействия — непосредственного допроса в зале суда — и позволяло сгладить многие шероховатости показаний. Прежде всего, эта мера касалась Левитского, на примере которого можно убедиться в правильности народной мудрости, гласящей: «Услужливый дурак опаснее врага».

Вердикт, который предстояло вынести присяжным, предполагал ответы на два вопроса: 1) доказан ли факт преступления? и 2) доказано ли совершение этого преступления наличными подсудимыми?

Если на первом процессе адвокат Ф.Н.Плевако очень осторожно касался научных аспектов экспертиз, понимая опасность вторжения в область, лежащую вне его компетенции, то сейчас Н.И.Холев дал бой решительно по всем пунктам обвинения.

«Профессор Лагермарк, обсуждая химические анализы, признал поступление мышьяка в тело прижизненным. Помня, что Лагермарк — профессор химии, приглашённый только для экспертизы судебно — химической, я считаю себя вправе совершенно игнорировать его заключения, выходящие за пределы и его специальности, и его роли в этом процессе», — заявил не моргнув глазом адвокат.

В затяжную дискуссию о характере венерических заболеваний подсудимых вступил адвокат с доктором Португаловым. На первом процессе защита посчитала за благо уклониться от разбирательств по этому пункту. Тогда Аристарх Резников лишь заявил, что никогда не лечился у Португалова. Защита возбудила ходатайство об истребовании всех рецептурных книг местных аптек, но тема эта сразу же потеряла свою актуальность, поскольку врач заявил, что лечил Резникова негласно, выписывая рецепты на другое имя.

Теперь же Н.И Холев предложил рассмотреть «те основания, которые дали право ему (т. е. Португалову) заявлять об однородных и зависимых болезнях подсудимых». Он довольно глубоко уклонился в область гинекологии и венерологии и даже к профессору Патенко обращался прямо в ходе заседания за некоторыми разъяснениями (хотя, следуя логике самого же Холева, паталогоанатом не мог выступать консультантом в вопросах гинекологии). Версия адвоката сводилась к тому, что Аристарх Резников никогда не болел триппером, а бели Александры Максименко не заразные, а хронические, причина которых кроется в имевшем место в 1886 г. выкидыше. На эту же тему опрашивались адвокатом и врач Ростовской тюрьмы Красса, и известный в городе врач Лешкевич, лечивший семью Дубровиных. В конечном итоге, поскольку Португалов не производил микроскопического исследования, адвокат Александры Максименко прямо указал ему, что тот не имеет права утверждать, будто бели обвиняемой имели трипперную природу.

Следующим, безусловно, очень важным шагом Н.И.Холева явилась спровоцированная им полемика о природе обнаруженного во внутренностях покойного мышьяка. Тут надо пояснить, что в аппарате Марша, использованном при проведении экспертиз, появление серебристого налёта соответствует не только мышьяку, но и сурьме, и ртути. Ртуть в теле должна была появиться, ибо для обеззараживания рук и инструментов доктор Красса использовал сулему (дихлорид ртути),в которой их и вымыл прямо над разрезанным телом. Холев восстановил в деталях всю процедуру первого анатомирования: когда именно были вымыты руки и инструмент, сколько было использовано сулемы, когда изымались фрагменты органов, когда было зашито тело, переворачивалось ли оно при одевании, вытекало ли что-либо через шов и т. д. и т. п. После долгого опроса свидетелей, в т.ч. и полицейских, стало ясно, что в кишечной полости должно было остаться до полулитра раствора сулемы, который мог воздействовать на внутренние органы в течение двух с половиной часов до того момента, как они были изъяты и помещены на хранение в Новочеркасскую окружную аптеку. Ртуть из этого раствора должна была быть обнаружена при судебно-химическом исследовании в виде чёрного осадка на фильтре. Этого, однако, не произошло или не нашло отражения в актах трёх экспертиз. И Роллер, и Лагермарк, и даже Патенко немало потрудились, пытаясь найти объяснение тому, почему же ртуть не была обнаружена.

Сам Н. И. Холев предложил решение этой загадки в высшей степени оригинальное. Он высказал предположение, что аптекарь, выдавая препарат, просто-напросто перепутал склянки и выдал вместо сулемы — мышьяк. Именно так этот яд и попал в тело Николая Максименко! «Это фальсификация преступления!» — патетически воскликнул адвокат. Момент этот можно было бы назвать кульминацией всего процесса, если бы, конечно, не явное попрание здравого смысла такого рода вольным допущением. Действительно, мышьяксодержащие препараты и сулема всегда хранятся вместе (в сейфе или опечатанном шкафу), поскольку это сильные яды. И аптекарь мог, наверное, вместо одной банки вытащить другую; но ему требовалось помимо этого ещё и приготовить раствор. Трудно предположить, что он не прочитал надпись на ярлыке и не удостоверился, с каким именно веществом работает.

В принципе, при всей своей оригинальности теория адвоката о случайной замене сулемы мышьяком не вызвала сколь-нибудь горячего энтузиазма в зале. Сами по себе медицинские ошибки далеко нередки. И совсем неслучайно через несколько десятилетий в медицинской практике утвердился обычай подкрашивать раствор сулемы, благодаря чему он приобретал нежно — розовый цвет. Проблема заключалась в другом, а именно в том, что предположение Холева не объясняло попадания мышьяка в органы, расположенные в грудной клетке. Даже если допустить на миг,

Николай Холев постарался объяснить и эту нестыковку. Он упомянул о явлении имбибиции (просачивание жидкости через стенки сосудов и пропитывание тканей), на котором основаны бальзамирование и приготовление консервов. Но очень трудно было поверить в то, что за два с половиной часа благодаря имбибиции мышьяк из кишечной полости смог достичь сердца; человеческое тело всё-таки не промокательная бумага! Именно поэтому бальзамирование и растягивается на многие месяцы…

Адвокат и сам понимал зыбкость этих построений. Поэтому он совсем неслучайно помимо оспаривания самого факта отравления в своей заключительной речи заговорил о мотивации преступника. И тут, безусловно, он очень глубоко раскрыл подоплёку «дела Максименко».

Казалось бы, ничего необыкновенно оригинального он не сказал. Все эти аргументы и подозрения на самом деле витали в воздухе многие месяцы; но Холев собрал их воедино и сказал во всеуслышание обо всех тех любопытных нюансах, что могли радикально изменить оценку роли обвиняемых.

В самом деле, зачем Александре Егоровне Максименко убивать мужа, если с его смертью она превращалась почти в нищенку? А если всё-таки и убивать, то почему бы не озаботиться перед тем завещанием в свою пользу? Зачем оставлять нетронутыми лекарства, прописанные Португаловым? Настоящий убийца сорвал бы этикетки, вылил бы капли и микстуру в окно и сказал бы, что больной всё выпил. Если бы Александра Максименко действительно отравила своего мужа, никогда бы она не заявила в полицию о вымогательстве лечащим врачом денег; напротив, она бы дала ему денег и твердила бы на всех углах о глубокой честности и порядочности доктора Португалова. Если Александра Максименко и Аристарх Резников действительно любовники, отравившие мужа, то не пошла бы она жить в его семью на несколько дней сразу после смерти Николая. Зачем действовать столь неосторожно и раздражать общественное мнение провинциального городка?

Александру Максименко, выражаясь современным нам языком, подставили. Кто-то умный и хладнокровный оценил ситуацию и воспользовался ею к своей выгоде, предусмотрительно рассудив, что жена покойного и Аристарх Резников привлекут к себе всеобщее внимание и уберегут тем самым настоящего убийцу от разоблачения. Кто мог быть этим умным и хладнокровным убийцей?

Адвокат взялся назвать его. Конечно, Н.И.Холев нарушал традиционное разделение ролей, не его это была задача, а прокурора, но обстоятельства дела требовали от него ясности и завершённости формулировок; замолчать на полуслове, коснувшись этой темы, он не мог.

«Кто же другой мог иметь интерес в смерти Н. Максименко?» — спросил адвокат, — «Есть два лица, для которых смерть Максименко могла представлять известный интерес. Одно из этих лиц — родной брат умершего, Антонин, который знал о приобретении Николаем всего состояния, Антонин, который так поспешно утвердился в правах наследства к этому стотысячному состоянию и предъявил даже иск к товариществу Дубровиных об отчёте и дивиденде. Другое лицо — Варвара Дубровина — тёща, одна из типичнейших и несноснейших в мире тёщ! Мне возразят: да ведь ни Антонина Максименко, ни Варвары Дубровиной 18 октября в доме не было! Но, господа, кроме виновников физических закону известны виновники интеллектуальные — подговорщики, подстрекатели. Разве немыслимо предположение, что руки истинного убийцы могли быть удлинены другими, преданными, руками?»

Думается, что именно где-то в этой зыбкой области неопределённых предположений и лежит правда о виновнике гибели Николая Максименко. Также посчитали и присяжные. На вопрос о факте преступления они ответили положительно, но виновными в нем Резникова и Александру Максименко не признали. Подсудимые были оправданы.

Считается, что идеальные преступления невозможны, и всё тайное рано или поздно становится явным. «Дело Максименко» — хороший пример спорности (как minimum!) этого утверждения. Преступник, безусловно, существовал, но так и остался не назван.

Чем больше думаешь об обстоятельствах гибели Николая Максименко и последовавших событиях, тем более подозрений навлекает на себя фигура его брата. Ведь это именно Антонин участливо предложил Александре Егоровне несколько дней до похорон провести в доме Резниковых. И это ему якобы заявил Аристарх Резников о намерении жениться на вдове. И именно Антонин Максименко отсудил у Дубровиных немалый пай их пароходства.

Остаётся добавить, что в 2006 г. петербургское издательство «Крылов» выпустило роман Ольги и Алексея Ракитиных «Царская экспертиза», в основу сюжетной фабулы которого были положены обстоятельства данного уголовного дела. Название этой книги мне было навязано и никогда мне не нравилось в том числе ввиду своей полнейшей бессмысленности. Впоследствии — уже в 2017 году — с использованием возможностей книгоиздательского сервиса «ридеро» мной был выпущен переработанный вариант этого романа, который получил своё изначальное название «Лекарство от долгой жизни».

1892 год. Мултанское жертвоприношение

Начало 90-х годов XIX столетия для жителей Вятской губернии выдалось непростым. Подряд два неурожайных года сильно ударили по достатку крестьянских хозяйств, а двинувшаяся летом 1891 года по Волге и Каме эпидемия тифа грозила выкосить всё трудоспособное население. Чтобы помочь жителям края, государство стало выдавать всем нуждающимся беспроцентные «хлебные ссуды». Полученное зерно можно было потратить на посев или на пропитание; государство никак не ограничивало крестьян в этом вопросе, что, конечно же, явилось немалым подспорьем для нуждающихся людей.

Жители Старотрыкской волости Малмыжского уезда страдали от недорода и эпидемии тифа в той же степени, что и их соседи по губернии. Однако в самой волости не все деревни оказались в одинаковом положении; некоторым деревням везло — на их полях в достатке колосилась пшеница, а тиф обходил стороной. Село Старый Мултан, заселённое преимущественно вотяками (дореволюционное название удмуртов), оказалось как раз таким островком благополучия: из 95 дворов только 13 попросили в 1891 году о выделении им «хлебной ссуды», тифа же ни в том году, ни в последующем в Старом Мултане не было вообще.

Деревни Старый Мултан и Новый Мултан, разделённые всего двумя километрами лесной дороги, были населены в основном представителями вотской народности, принадлежавшей к уральской семье народов. Их ближайшие соседи — деревни Анык и Чулья — напротив, были по составу населения в основном русскими.

Именно в этих местах весной 1892 года развернулись события, вошедшие в историю отечественного судопроизводства под названием «дело о Мултанском жертвоприношении».

Во второй половине дня 5 мая 1892 года 16-летняя девушка по фамилии Головизнина, проживавшая в деревне Анык, отправилась к своей бабке в соседнюю деревню Чулья. Собственно, между этими населёнными пунктами существовали две дороги: одна — широкая, в обход леса, по которой можно было проехать и всаднику, и повозке, вторая — узкая тропа по заболоченной низине через лес. Девушка отправилась прямиком.

Буквально в четырёхстах метрах от края деревни Атык она обнаружила человеческое тело, лежавшее ничком поперек тропы. Лежавший был одет в мужскую одежду: коричневый «азям» (род двубортного кафтана без пуговиц, подвязываемый кушаком или верёвкой), из-под которого выглядывала рубашка в синюю полоску, тёмно-коричневые штаны, на ногах — лапти, за плечами — котомка. Судя по одежде, это был мужчина, но лица лежавшего Головизнина не видела, поскольку на его голову была наброшена пола кафтана. Лежавший словно укрывался «азямом». Место, где находилось тело, было топким, болотистым; для того чтобы грунт не проваливался под ногами, местные жители накидали здесь небольшие брёвнышки. Человек лежал прямо на этих брёвнышках, причём его ноги и плечи свешивались, едва касаясь луж справа и слева от тропы.

Писатель и журналист В. Г. Короленко, заинтересовавшийся «мултанским делом», через два с половиной года побывал на этом месте и в одной из своих 12 статей, связанных с ним и опубликованных в альманахе «Русское богатство», так описал увиденное: «Трудно представить место более угрюмое и мрачное. Кругом ржавая болотина, чахлый и унылый лесок. Узкая тропа, шириной менее человеческого роста, вьётся по заросли и болоту. С половины её настлан короткий бревенник вроде гати, между брёвнами нога сразу уходит в топь по колено; кой-где между ними проступают лужи, чёрные, как дёготь, местами ржавые, как кровь. Несколько досок, остатки валежника и козлы из жердей обозначают место, где нашли труп Матюнина и где его

Головизнина, увидав лежавшее поперёк тропы тело, даже не подумала, что видит труп. В самом деле, мужик в подпитии мог уснуть в самом неожиданном месте, эка невидаль! Проспится — пойдёт дальше.

Девушка обошла тело и отправилась своей дорогой дальше, совершенно позабыв об увиденном.

На следующий день — 6 мая 1892 года — Головизнина отправилась обратно — из Чульи в Анык. На том же самом месте она опять увидела ничком лежавшее тело. Только теперь пола «азяма» была откинута, и ясно было видно, что… тело лишено головы. Там, где должна была быть шея, чернела страшная кровавая рана.

Девушка бегом бросилась к дому. Полицию вызвал её отец.

Первый полицейский появился возле трупа около полудня 8 мая. Это был урядник Соковников. При помощи сотского деревни Анык он организовал охрану места. Хотя, конечно, об охране места происшествия в данном случае нужно говорить весьма условно: всё-таки трое суток тело пролежало на тропе вне всякого присмотра, и если бы кто-то хотел обыскать или перенести труп, то ничто ему в этом помешать не могло.

Через двое суток — 10 мая 1892 года — возле тела появился пристав Тимофеев. Именно этот человек составил документ, послуживший основанием для возбуждения уголовного дела: акт осмотра места обнаружения трупа. Этот документ зафиксировал следующие существенные для понимания дела обстоятельства:

— края раны красные, кровавые, сгусток крови полностью заполнил трахею (наподобие пробки), что могло произойти только в том случае, если при отделении головы сохранялось сердцебиение. Это означало, что отрезание головы было прижизненным;

— под правым плечом трупа обнаружена ровно остриженная прядь светло-русых волос;

— голова погибшего, несмотря на проведённое прочёсывание окрестностей, так и не обнаружена;

— лапти погибшего были чисты, хотя и мокры; это свидетельствовало о том, что погибший не пришёл сюда самостоятельно — его принесли;

— кафтан и исподняя рубашка погибшего имели обширные кровавые потёки, что вполне соответствовало характеру причинённого ранения, однако на предметах, окружавших труп, следов крови обнаружено не было; это наблюдение подкрепляло предположение о посмертной переноске тела;

— хотя руки погибшего были заправлены в рукава «азяма», его воротник едва подходил под лямки заплечной котомки; кроме того, отсутствовал кушак, которым надлежало подпоясывать «азям»; это могло свидетельствовать о том, что кафтан надевали уже на труп (отметим, что в тот момент никто подобного вывода не сделал, и «акт» пристава Тимофеева не содержит этого заключения);

— рядом с трупом отмечена обширная вытоптанная ногами площадка. По словам свидетельницы Головизниной, 5 мая её не было. Это указывало на то, что значительное число людей подходило к трупу в период с 5 по 10 мая 1892 года, но никто из них не захотел сообщать органам власти об обнаружении тела и в последующем так и не сознался в том, что был на этом месте;

— при осмотре заплечной котомки погибшего была обнаружена справка уездной больницы, удостоверяющая полное здоровье Конона Дмитриевича Матюнина. Из справки следовало, что этот человек был родом из деревни при Ныртовском заводе Казанской губернии. Пристав предположил, что погибший является именно Матюниным. В последующем предположение это нашло подтверждение.

Под актом, составленным приставом Тимофеевым, в ряду подписей понятых при осмотре стоит и подпись некоего Сосипатра Кобылина. Этот крестьянин из деревни Анык оказался в числе тех добровольных помощников полиции, чьё участие весьма сильно повлияло на весь ход расследования. Именно Сосипатр рассказал приставу о том, что вотяки приносят людей в жертву своим богам; у них это называется «замолить человека». Присутствовавшие при составлении акта русские крестьяне из деревни Анык дружно восклицали, что «содеянное — дело рук вотяков!» Хотя присутствие этой массовки не нашло отражения в акте осмотра места, само по себе оно не прошло бесследно. Пристав Тимофеев, закончив работу, постановил, что труп надо везти в Старый Мултан.

Это было очень странное решение: тело Матюнина было обнаружено на земле, приписанной к общине деревни Анык. Именно эта община должна была принять труп на сохранение до его передачи в волость, именно ей надлежало снарядить транспорт для перевозки трупа и тому подобное. Вместо этого пристав постановил «везти тело к вотякам», и это внешне выглядело не только незаконным, но даже немотивированным. Но на самом деле мотив был, просто он поначалу не попал в следственные документы.

В то самое время, когда пристав Тимофеев осматривал труп и окружающую обстановку, к нему несколько раз обращались вотяки, в числе прочих крестьян стоявшие поодаль и наблюдавшие за его действиями. Они пытались указать полицейскому на следы крови, видневшиеся на набросанных в топком месте брёвнах, чем вызвали раздражение пристава. Когда некоторые из вотяков приблизились к Тимофееву и протянули ему окровавленные щепы, поднятые перед тем с земли, пристав окончательно разъярился — со словами «да нету здесь никакой крови!» он забросил щепки в болото и спросил у мужиков, кто они такие. Вотяки признались, что все они являются жителями Старого Мултана. Их желание помочь следствию пристав воспринял с недоверием, а если вспомнить, что русские крестьяне в один голос твердили о «вотяцких жертвованиях», то нетрудно понять, сколь недружелюбно к вотякам оказался в конце концов настроен Тимофеев.

На предоставленной крестьянами телеге полицейские перевезли труп к окраине Старого Мултана. Там по их приказу вотяки вырыли яму глубиной около аршина и натаскали в неё льда и снега из своих погребов; в этот самодельный ледник опустили труп Конона Матюнина, обёрнутый рогожей, и присыпали его землёй. Сделано это было для того, чтобы по возможности лучше сохранить тело для патологоанатомического исследования. Аутопсию должен был провести уездный врач, который в тот момент был очень занят ввиду активно развивавшейся эпидемии тифа. У временного захоронения был выставлен караул из местных жителей, кроме того, в селе был оставлен один из помощников пристава. Ему надлежало следить, чтобы до приезда доктора никто не смел вскрывать могилу Матюнина.

На этом, можно сказать, исчерпывается первая часть «дела об убиении крестьянина Конона Матюнина». В тот момент никто из должностных лиц, прикосновенных к расследованиям уголовных преступлений в губернии, даже предположить не мог, каковой же окажется будущность этого рядового, на первый взгляд, расследования.

В течение всего мая труп Матюнина лежал в охраняемой караулом яме, но даже там он не обрёл покоя. В середине месяца караулившие временное захоронение мужики стали жаловаться на запах разложения, досаждавший им. Пристав приказал выкопать тело и «подкинуть в яму снега». Во время исполнения этого приказа кому-то пришло в голову не просто опять закопать тело, а устроить над ним настил из досок. Идея была хороша, благодаря этому можно было не бояться повредить тело при последующем выкапывании. Пристав Тимофеев одобрил предложение, и труп Матюнина при повторном захоронении положили под доски.

Однако неприятности этим не были исчерпаны. Лёд во временном захоронении постепенно подтаивал, и через десять дней под досками образовалась пустота. Во время сильного ливня одна из досок треснула, и грязь затопила могилу. Пристав приказал снова извлечь тело на поверхность, «привезти поболее снега и льда» и опять захоронить убитого.

Помимо этих перипетий с трупом Матюнина, следственные силы, представленные в тот момент приставом Тимофеевым и волостным старшиной Попугаевым, занимались в Старом Мултане и другими важными делами: явившись в дом к 90-летнему старцу-знахарю Григорьеву, полицейские вполне корректно провели его допрос. У него расспрашивали про верования вотяков, про то, каким образом он лечит людей, и прочем. Григорьев спокойно отвечал на задаваемые вопросы, в частности, объяснил, что уже несколько лет тому назад «обезножил» (то есть не владеет ногами) и из дома практически не выходит. Он не признал того, что занимается или занимался в прошлом отправлением каких-либо вотяцких религиозных ритуалов, и утверждал, что никогда не почитался среди вотяков шаманом. Также выяснилось, что дети Андрея Григорьева уже умерли и фактически он одинок.

Для полицейских не являлось секретом то обстоятельство, что в Старом Мултане многие вотяки сохраняли верность традиционным

Внимание помощника прокурора привлёк «родовой шалаш», построенный в саду возле дома вотяка Моисея Дмитриева. Дмитриев был зажиточным крестьянином, он владел домом, расположенным практически в самом центре деревни по соседству со зданием, где находилась деревенская управа и так называемая «становая квартира» (помещение, в котором останавливались проезжавшие через населённый пункт должностные лица). Раевский произвёл осмотр «родового шалаша» 17 мая 1892 года. Оказалось, что это весьма незатейливое строение, образованное двумя рядами жердей, внаклонку приставленных к горизонтально расположенному бревну, закреплённому на высоте 1,6 метра. Внутри шалаша были найдены следы костра. Любопытной находкой можно считать икону Святого Николая Чудотворца, которая была закреплена наверху, под самым коньком крыши. Следует отметить, что и во втором «родовом шалаше» также был найден образ того же самого христианского святого.

В обоих «родовых шалашах» была найдена посуда, связанная с жертвоприношениями. Это были миски и тазики, запачканные застарелой почерневшей кровью, с налипшими перьями птицы и шерстью животных. Может показаться странным, но никто не удосужился изъять эту посуду во время первого осмотра. По утверждению Дмитриева, он не пользовался жертвенной посудой с самой Пасхи, то есть более полутора месяцев.

В начале лета в Старый Мултан наконец-таки приехал уездный врач по фамилии Минкевич, который 4 июня и провёл вскрытие тела Матюнина. Результат этой процедуры оказался совершенно неожиданным: выяснилось, что, помимо отрезания головы, над телом были осуществлены и иные весьма непростые манипуляции. На трупе был обнаружен обширный и глубокий разрез, начинавшийся в верхней части тела и достигавший на спине пятого ребра. При нанесении этого разреза были разрублены ключица и пять рёбер в самой толстой их части, рядом с позвоночником. Помимо этого, полностью были разделены довольно толстые в этом месте мышцы спины. Разрез этот был причинён не единичным ударом топора или кавалерийской шашки, а явился следствием нескольких последовательных ударов.

Упомянутое повреждение не было обнаружено ранее по той причине, что его полностью скрывала нательная рубаха погибшего.

При вскрытии грудной полости выяснилось, что сердце и оба лёгких отсутствуют. Другими словами, эти органы были извлечены через разрез в верхней части тела. В акте вскрытия доктор Минкевич особо подчеркнул, что внешний осмотр не позволял установить факт извлечения органов. Другими словами, труп отнюдь не разваливался на части; разрез в верней части был сравнительно небольшим, около 20 см длиной.

Доктор зафиксировал отсутствие ран на животе. На ногах погибшего Минкевич обнаружил следы сдавления. Впоследствии это место акта вскрытия дало повод к различным толкованиям природы найденных синяков, но сам доктор прямо заявлял, что упомянутые сдавления были оставлены не верёвкой.

На основании вышеизложенного Минкевич заключил, что причиной смерти Матюнина послужило отсечение головы. По времени нанесения это было первое ранение. Рассечение торса и извлечение органов из грудной полости было осуществлено позже, но примерно в то же время, что и отделение головы. Свою точку зрения Минкевич обосновал следующим логическим заключением: чтобы извлечь органы из грудной клетки, края раны в верхней части туловища надлежало широко раздвинуть. Это можно было сделать без особых затруднений до тех только пор, пока подвижность её краёв не ограничило трупное окоченение. В принципе, приложив известное усилие, края раны можно было раздвинуть и потом, когда труп уже находился в состоянии окоченения, но в этом случае разрез обратно не сомкнулся бы, а так бы и остался в раскрытом виде. Нательная рубаха в этом случае не смогла бы скрыть сильной деформации тела, и на это, вне всякого сомнения, обратили бы внимание полицейские, появившиеся возле тела Матюнина 8 мая. Поскольку тело не выглядело деформированным, значит, края раны после извлечения органов вернулись в исходное положение, а это было возможно только в том случае, если труп не находился в состоянии окоченения. Между убийством Матюнина и извлечением его органов прошло не более 12 часов — таково было заключение врача.

Если до патологоанатомического исследования трупа Матюнина версия о ритуальности убийства воспринималась многими должностными лицами с известной долей скепсиса, то теперь необычный характер преступления стал очевиден всем. Не составляло секрета то обстоятельство, что вотяки приносили в жертву своим богам разнообразную живность — барашков, куриц, уток — причём они не просто убивали жертвенных животных, а извлекали и сжигали их внутренние органы. То, что из тела Матюнина оказались извлечены сердце и лёгкие, которые не удалось обнаружить рядом с телом, получило однозначное толкование: внутренние органы были принесены в жертву.

После осмотра шалаша полицейские вместе с помощником прокурора явились в дом Моисея Дмитриева и потребовали от него добровольно выдать жертвенные инструменты. Поскольку Дмитриев повинную не принёс и упорно отрицал сам факт какого-либо жертвоприношения после Пасхи 1892 года, его дом подвергся тщательному обыску. Никаких особых инструментов, указывавших на причастность Дмитриева к кровавому ритуалу, найдено не было, зато удалось найти полотняный пестерь (вид заплечной котомки), покрытый липкими потёками красной жидкости. Хотя хозяин пестеря пытался убедить полицейских, что красные следы на котомке — это всего лишь ягодный сок, его никто не хотел слушать. Пестерь был приобщён к делу в качестве улики, а Дмитриев немедленно был взят под арест. Кроме того, в качестве улики был приобщён и кафтан Моисея, весь в пятнах весьма подозрительного цвета. В те дни ни сам Моисей, ни его соседи даже представить не могли, что арест этот затянется на многие месяцы!

Дело о «мултанском жертвоприношении» интересно в первую очередь тем, что в его фабуле очень заметно влияние полицейского фактора (сейчас бы его назвали «оперативной работой»). Следствие развивалось не сообразно своей внутренней логике (то есть показаниям свидетелей или анализу улик), а благодаря вбрасыванию неизвестно откуда появлявшейся информации. То есть на самом-то деле источник этой информации был очевиден — сплетни обывателей — но прямо об этом нигде не говорилось. Для сбора информации в Старый Мултан и близлежащие деревни были командированы полицейские в младших чинах, которые сообразно своему развитию и представлению о мире коллекционировали и сообщали руководству разнообразные слухи. Полицейские регулярно ротировались, но сие обстоятельство не приводило к улучшению их работы. Этот самый «полицейский фактор», с одной стороны, очень сильно помог делу (без него следствие само собой очень быстро сошло бы на нет), а с другой — явно загубил расследование, придав ему черты кафкианского безрассудства.

Чтобы нагляднее проиллюстрировать этот тезис, можно рассказать об активной работе урядника Рагозина, деятельно воплотившего в жизнь требование полицмейстера об установлении иных случаев человеческих жертвоприношений вотяками. Должно быть, урядник сам по себе был человеком неплохим, во всяком случае, дотошным и исполнительным, однако при исполнении команды начальства его рвение никак не коррелировалось со здравым смыслом. Узнав, что двадцать лет назад в одном из соседних с Мултанами сёл утонул мальчик, Рагозин заподозрил, что на самом-то деле утопление маскировало жертвоприношение! Трудно сказать, что питало такую неожиданную догадку, но урядник, несмотря на давность лет, сумел установить фамилию утонувшего ребёнка и отыскал его мать. Мать отрицала факт насилия над

Впрочем, история с «рагозинским расследованием» произошла несколько позже описываемых событий. В конце мая и в июне 1892 года полиция деятельно занималась розысками в Старом Мултане. Первыми жертвами активности деревенских детективов стали… два местных дурачка: Михаил Титов и Константин Моисеев. Понятие «деревенские дурачки» надлежит понимать буквально — это были молодые люди с врождёнными дефектами личности, в любом сколь-нибудь крупном человеческом сообществе можно видеть таких людей. Они абсолютно безопасны (опасные для окружающих просто не выживают в деревенском коллективе), способны выполнять монотонную крестьянскую работу, и деревенская община обычно относится к дурачкам вполне терпимо. Во всяком случае, обидеть такого жалкого человека считается большим грехом, и даже крестьянские дети воспитаны таким образом, что никогда не смеются над убогими. И вот именно с задержания двух местных дурачков взыскательная полицейская власть начала розыск убийц, помогавших Моисею Дмитриеву в заклании бедного Конона Матюнина.

Михаил Титов был племянником самого пожилого жителя Старого Мултана — Андрея Григорьева. Григорьев по слухам, собранным полицейскими, был самым известным местным шаманом. Так что арест Титова в каком-то смысле можно считать неслучайным. Но вот чем уряднику Соковникову не понравился Константин Моисеев, сказать трудно. Ясно было с самого начала, что ни Титов, ни Моисеев не могли принимать участия в убийстве Матюнина именно в силу присущих им умственных болезней. Тем не менее, повторим, именно с них начался розыск. Надо сказать, что Соковникову деятельно помогал волостной старшина Попугаев.

Обоих молодых людей бросили в «холодную», в погреб. Запугиваниями и бранью заставили отвечать на вопросы (Михаила Титова, кстати сказать, ещё и побили). Константин Моисеев вроде бы вспомнил, что как-то под вечер в начале мая в Старый Мултан привёл какого-то нищего Семён Красный. Последний был сотским, главой крестьянской общины, и отвечал в деревне за всё: назначал селян в наряды, следил за отправлением повинностей и прочим. Семён Красный (другая его фамилия — Иванов) отвёл нищего бродягу к суточному дежурному, в обязанности которого входило размещение в своём доме проезжающих через деревню. Все путешественники «по казённым надобностям» останавливались на ночлег в «казённой квартире», а те, кто путешествовал частным образом, должны были ночевать у суточного дежурного. Таковым в ночь на 5 мая в селе Старый Мултан был Василий Кондратьев. Таким образом, полицейские допросом Моисеева добились свидетельства сразу против двух человек — сотского Семёна Красного (Иванова) и суточного дежурного Кондратьева, каковых и арестовали.

Побитый после отсидки в «холодной» Титов признал, что «дедушка Акмар» (то есть шаман Андрей Григорьев) занимается надомным лечением и к нему приходят за разными травами и снадобьями люди из других деревень. От племянника допрашивавшие узнали фамилии двух пациентов сельского лекаря. После этого полицейские явились в дом Андрея Григорьева (Акмара) и арестовали 90-летнего деда. За что именно? Во-первых, за то, что тот был колдуном, а во-вторых, за то, что обманывал полицию, утверждая прежде, будто никого не лечит.

После этого Титов и Моисеев были выпущены на свободу.

Собирая и сортируя различные сведения о задержанных (термин «анализируя» здесь явно не годится, ибо никакого анализа сыщик не проводил), Соковников узнал о том, чем занимался Моисей Дмитриев, хозяин родового шалаша, в начале мая 1892 года. Занятия эти оказались, по мнению урядника, весьма подозрительны: 5 мая Дмитриев повёз вместе с женой муку на мельницу, причём его дорога пролегала неподалёку от той лесной тропинки, на которой был найден обезглавленный труп Матюнина (если быть совсем точным, тропинка вела через болото и отходила от дороги, которая шла вокруг леса). А уже 7 мая Дмитриев отправился в лес по ягоды со своим окровавленным пестерем. Соковников глубокомысленно предположил, что 5 мая Моисей Дмитриев вывез в лес труп Матюнина, а через день — во время похода за ягодами — уничтожил голову убиенного.

Во время похода в лес 7 мая Моисея Дмитриева сопровождал некий Кузьма Самсонов, личность весьма примечательная и не последняя в деревенской иерархии. Это был неофициальный забойщик скота, человек, которого селяне приглашали забить свинью или корову. Убить крупное животное, пусть даже домашнее — это своего рода искусство, подразумевающее обладание специфическими знаниями и практическими навыками; далеко не каждый здоровый мужик сможет убить свинью одним ударом ножа в сердце. Самсонов крови не боялся, глаз имел точный, руку — твёрдую. Ход размышлений урядника Соковникова, думается, особо расшифровывать не надо: Кузьма Самсонов оказался назначен в вотяцкие палачи. Именно он, согласно полицейскому сценарию, убивал Матюнина в родовом шалаше Дмитриева.

Так Кузьма Самсонов пополнил список арестованных. Достойно упоминания то, что жена Моисея Дмитриева, якобы вывозившая вместе с мужем труп Матюнина в лес, арестована не была. Хотя, казалось бы, с полицейской точки зрения эту женщину можно было смело обвинять как в соучастии, так и в недонесении. Тем не менее жена Дмитриева, вместе с ним ездившая на мельницу 5 мая, осталась на свободе, а Кузьма Самсонов, ходивший с ним в лес 7 мая, попал под арест.

Таким образом, к июлю 1892 года в Старом Мултане сидели под арестом уже пять вотяков: Моисей Дмитриев, Андрей Григорьев (Акмар), Семён Красный (Иванов), Василий Кондратьев и Кузьма Самсонов. И светлые полицейские умы не придумали ничего лучше, как время от времени подсаживать к ним местную вотяцкую молодёжь для того, чтобы «подсадные» пересказывали арестантские беседы. Во всём мире для этого, правда, используются специальные люди, незнакомые арестантам и не имеющие с ними ничего общего, но мултанским «следопытам» чужой опыт был не нужен — им своего было не занимать. «Подсадные» полицейским так ничего интересного и не рассказали, но даже несмотря на это, никто из расследователей так и не понял, что использованный приём получения сведений в данном деле был изначально негоден.

Между тем проведённые медицинской палатой исследования пестеря и кафтана Моисея Дмитриева показали, что крови на них нет. Бурые следы, принятые за кровавые, на самом деле принадлежали ягодному соку. Данное заключение лишало всякого смысла заключение Дмитриева под стражу, поскольку все обвинения в его адрес представлялись не только косвенными, но и голословными.

Дабы изыскать новые улики, было решено провести ещё один обыск как в доме Моисея Дмитриева, так и в принадлежавшем ему «родовом шалаше». Этот обыск был проведён 16 августа 1892 года. К делу в качестве вещдоков были приобщены деревянные миски, корыто, металлический таз — те ёмкости, в которые вотяки спускали кровь жертвенных животных; помимо побуревших следов застарелой крови, на этой посуде были найдены налипшие перья птицы и шерсть животных. Шерсть, напоминавшая видом человеческие волосы, была отдана на медицинскую экспертизу, которая подтвердила её животное происхождение.

По большому счёту августовский обыск ничего следствию не дал, поскольку запачканная кровью посуда ни в чём не изобличала Моисея Дмитриева (в 1892 году судебная медицина не умела ещё отличать кровь животных от человеческой). В принципе, такого рода посуду модно было отыскать в любом крестьянском хозяйстве. Тем не менее изъятые предметы остались приобщены к делу и впоследствии фигурировали в суде.

Разумеется, у всякого разумного читателя в этом месте должен возникнуть вопрос: на каком основании к делу приобщаются вещественные следы, не являющиеся существенными для понимания обстоятельств происшествия (а именно так дореволюционная криминалистика трактовала значение слова

Обвинитель, некто Кронид Васильевич Львовский [кстати, дворянин с высшим образованием и в 1892 году — уездный землемер] объяснил, что существует такой народный способ проверить принадлежность крови: надо дать лизнуть кровавый след собаке. Если собака лизнёт — значит, кровь принадлежит животному, а если лизать откажется — значит, кровь человеческая. Посуду, найденную в «родовом шалаше» Моисея Дмитриева, дали собаке, и та отказалась лизать застарелую кровь. На основании этого наблюдения следствие глубокомысленно заключило, что посуда испачкана именно человеческой кровью. То очевидное соображение, что животное просто-напросто могло отказаться от протухшей крови, пролитой почти полгода назад (а с Пасхи 1892 года, когда приносились последние жертвоприношения в шалаше Дмитриева, минуло более пяти месяцев), никому в голову почему-то не пришло. Следует отметить, что и полицейский врач, и местные ветеринары отмежевались от народного способа проверки принадлежности крови, заявив, что наука ничего не знает о брезгливости собак к человеческой крови, однако следствие во главе с Раевским поспешило уверовать в справедливость удивительных советов Кронида Львовского. Надо сказать, что уездный землемер, подкинувший столь «удачный» совет следствию, проявлял большой интерес к «мултанскому делу», в силу чего его фамилия ещё не раз будет здесь упомянута.

После того как командировка урядника Соковникова в Старый Мултан закончилась, ему на смену прибыл урядник Жуков. Арестованные были отправлены в Вятку, в губернскую тюрьму. Новый урядник поначалу повёл себя как бы отстранённо от розысков, создавая видимость, будто перед ним не ставится задача поиска новых обвиняемых. Жуков интересовался жизнью селян, знакомился с ними; у местного кулака Василия Кузнецова урядник попросил 10 рублей «на мундир». Кузнецов полицейскому деньги дал. Через два месяца Жуков попросил у него еще 15 рублей. Кузнецов не понял скрытого подтекста происходящего и простодушно ответил полицейскому, что тот всё ещё не вернул данный ему прежде червонец. Жукову не понравился ответ Василия Кузнецова, и он тут же вспомнил то, что именно этот крестьянин состоял в деревенском карауле в ночь с 4 на 5 мая 1892 года. (Ночной караул — одна из обязанностей крестьянина в интересах общины, которая исполнялась по очереди всеми её членами. Караульный не спал по ночам, а обходил улицы деревни со специальной деревянной колотушкой, которая при потряхивании гремела. В обязанности караульного входило предотвращение краж скота, поджогов и даже помощь подвыпившим односельчанам. В принципе, богатые крестьяне брезговали подобным бесцельным времяпровождением и нанимали вместо себя в ночной караул сельских бедняков. Помимо караула, были и другие общественные обязанности: принятие на постой идущих через деревню богомольцев и путешественников, предоставление подвод по требованию уездного начальства и тому подобное.).

Жуков сообщил приставу Тимофееву, своему непосредственному начальнику, о «подозрительном поведении» Василия Кузнецова. Пристав распорядился немедленно арестовать последнего. Так в деле о «мултанском жертвоприношении» появился ещё один подозреваемый (не понятно, правда, в чём). Особый комизм происшедшего заключался в том, что Кузнецов, во-первых, был по национальности русским, а во-вторых, истинным христианином. Василий являлся старостой местной православной общины, которая объединяла жителей не только Старого Мултана, но и некоторых окрестных деревень. В момент ареста Кузнецова полицейские, видимо, этого не знали; когда же они сообразили, что сотворили изрядную глупость, ситуацию отыграть назад уже не представлялось возможным.

К уряднику явился местный православный батюшка и принялся корить Жукова за его «безрассудства». Священник (к сожалению, его имя и фамилию не удалось установить) напомнил полицейскому, что православный храм стоит в Старом Мултане уже 40 лет и многие вотяки искренне приняли христианскую веру; если бы в среде вотяков действительно совершались человеческие жертвоприношения, это не удалось бы скрыть от русских. Между тем по уверениям священника, он никогда не слышал о том, чтобы такие «человекоубийственные» обряды действительно осуществлялись местными жителями. Жуков прогнал батюшку. Примечательно, что священника даже не допросили официально, хотя следственные власти при рассмотрении вопросов, связанных с преступлениями на почве религиозных верований, почти всегда интересовались суждениями местных священников. В данном случае мнение приходского священника до такой степени не совпадало с общей линией расследования, что было решено его просто проигнорировать.

К слову сказать, нежелание местного священника пойти на поводу следствия имело для него весьма неприятные последствия: в скором времени в Старый Мултан был направлен новый священник по фамилии Ергин, показания которого оказались приобщёнными к делу. Молодой священник вскоре после своего назначения стал свидетелем отправления вотского религиозного обряда, во время которого большая группа удмуртов всех возрастов плясала на опушке леса. Ергин подошёл к вотякам, вступил с ними в беседу, которая проходила в самом миролюбивом тоне. Никаких жертвоприношений во время церемонии не приносилось и, в общем-то, весь этот инцидент имел самый безобидный характер. Показания Ергина показались интересны следователю Раевскому на том основании, что священник сообщил, что видел в числе присутствовавших на опушке леса мать Василия Кузнецова, упомянутого выше старосты православной общины Старого Мултана. Следователь из этого факта сделал далеко идущий вывод: Кузнецов некрепок в православной вере, раз его мать молится вместе с вотяками. Разумеется, данное умозаключение ни в чём Василия Кузнецова не уличало, но бросало на него тень.

В своём стремлении очернить обвиняемых следствие переходило всякие границы юридической корректности и здравого смысла. Даже средневековая инквизиция считала безрассудством обвинять детей в грехах родителей (и, соответственно, наоборот). В «мултанском» же «деле» на исходе XIX столетия помощник прокурора пытался представить религиозное инакомыслие матери обвиняемого как улику против него.

По версии обвинения события 4 мая 1892 года в Старом Мултане разворачивались следующим образом: Василий Кузнецов поздним вечером того дня задержал на окраине Старого Мултана Конона Матюнина и доставил его к сотскому Семёну Красному (Иванову). Тот отвёл бродягу к Василию Кондратьеву, чей дом в ту ночь был назначен «казённой квартирой» (то есть предназначался для ночёвок проходящих через село путников). Далее Красный и Кондратьев, действуя по предварительному сговору, оповестили Моисея Дмитриева о том, что есть подходящий для жертвы человек, и Дмитриев занялся необходимыми для ритуального убийства приготовлениями. Василий Кузнецов якобы всё это знал, но в происходящее не вмешивался, то есть фактически являлся соучастником преступления.

Неспешные труды урядника Жукова привели его к обнаружению замечательного источника информации, который остался неизвестен его предшественнику Соковникову. О Сосипатре Кобылине, жителе села Анык, подписавшему в качестве понятого протокол осмотра места обнаружения трупа Матюнина, упоминалось выше (именно Сосипатр подкинул приставу Тимофееву мысль о ритуальном убийстве). В Старом Мултане проживал его младший брат — Михаил Савостьянович — тоже, кстати, оказавшийся знатоком религиозных верований вотяков. Михаил Кобылин, установив с Жуковым неплохие личные отношения, рассказал уряднику немало любопытного о ритуальных убийствах, совершаемых его земляками. Согласно рассказу Кобылина, вотяки приносят своему «злому богу Курбону» ежегодную жертву в виде жеребёнка, а каждые 40 лет отдаётся на заклание «великая жертва», которой является живой человек-иноверец. Жертвоприношение заключается в том, что человеку отрезают голову и вынимают сердце и печень, которые «тиун» (колдун) затем сжигает в пламени костра. Если следовать этнографическим откровениям Михаила Кобылина, то получалось, что в пантеоне вотяков существуют как злые божества, требующие человеческого жертвоприношения, так и добрые, которые жертвоприношений не требуют. Вотяки, согласно рассказу Михаила Кобылина, приносят в жертву только инородцев и иноверцев (то есть своих соплеменников не трогают). Последнее обстоятельство весьма примечательно, к нему впоследствии нам ещё предстоит вернуться.

Жуков был потрясён откровениями своего нового приятеля и не замедлил сообщить о полученных сведениях в губернию. Михаил Кобылин был вызван в прокуратуру, там под запись в протокол повторил свои этнографические открытия, которые впоследствии попали как в обвинительный акт, так и протоколы судебных заседаний, на которые Кобылин вызывался в качестве свидетеля обвинения.

В показаниях Михаила Кобылина есть два примечательных момента:

Примечательно, что дореволюционное отечественное право весьма скептически относилось к такого рода заявлениям. Для них существовало особое юридическое определение — «утверждение, сделанное с чужих слов». Такого рода утверждения не принимались в качестве доказательств. И тем абсурднее, ненормальнее выглядит то обстоятельство, что в данном случае заявления Кобылина были приняты на веру полностью и безоговорочно; они фигурировали в обвинительном заключении, словно были сделаны непосредственным свидетелем вотяцких жертвоприношений.

Но помимо того, что заявление Михаила Кобылина делалось с чужих слов, существовал ещё один важный момент, фактически лишавший это заявление ценности с юридической точки зрения. Дело было в том, что Кобылин имел причину говорить о вотяках плохо: предыдущей осенью он был уличён в обмане своих односельчан при разделе зерна из так называемого «хлебного магазина». Последний был создан властями для поддержания сельхозпроизводителей в условиях двухлетнего хлебного недорода. Поскольку в Старом Мултане население было весьма зажиточно, то свою квоту сельчане в течение весны и лета 1891 года не выбрали. Остаток они решили разделить осенью.

Кобылин, будучи распорядителем «хлебного магазина», скрыл от односельчан настоящую величину остатка и раздал не весь хлеб. Ту часть хлеба, что ему удалось скрыть, он со спокойной совестью положил себе в карман; другими словами, Михаил Кобылин банально проворовался. Довольно быстро его незатейливая афера выплыла наружу, и соседи-вотяки потребовали вернуть украденное. Кобылин отказался это сделать и насмерть переругался с вотяками; они написали на него жалобу в губернию, и проверка подтвердила правоту вотяков. Опасаясь уголовного преследования, Кобылин тут же возвратил украденный хлеб в магазин и поспешил объяснить случившееся тривиальной ошибкой.

Хотя в конечном итоге дело это было замято, можно не сомневаться, что случившееся не прошло для Михаила Кобылина бесследно. Его отношения с мултанскими вотяками оказались испорчены безвозвратно. Понятно, что такой человек был для обвинения очень плохим свидетелем прежде всего в силу проявленной им моральной нечистоплотности, а также из-за существования такого вполне очевидного мотива, как сведение счётов с обидчиками. Сам Кобылин это прекрасно понимал, потому до поры не сообщал следствию о некрасивой истории с хищением зерна. Всплыла она гораздо позже, уже перед самым судом, на котором обвинением отводилась Михаилу Кобылину далеко не последняя роль. К этому моменту он стал уже столь важным свидетелем, что отказаться от сотрудничества с ним следствие никак не могло. Можно сказать, что обвинение наступило на собственные грабли, в самом начале не проверив должным образом свидетеля и приняв на веру сказанное им без критического осмысления.

Объективности ради следует сказать, что розыски следствия летом 1892 года отнюдь не ограничивались Старым Мултаном. «Мелким гребнем» полиция прошлась по всему Малмыжскому уезду и отыскала людей, видевших Конона Матюнина в последние дни его жизни. Было установлено, что он покинул Ныртовский завод, где осталась его жена, 20 апреля 1892 года и, преодолев более 100 км пешком, в начале мая появился в деревне Кузнерка, по соседству со Старым и Новым Мултанами. Ночь с 3 на 4 мая 1892 года он провёл в доме Тимофея Санникова, поскольку в первую неделю мая именно этот дом был назначен «становой квартирой». Сомнений в этом быть не могло, поскольку постоялец показал паспорт на имя Матюнина и рассказал, что страдает «падучей болезнью» (эпилепсией). На следующую ночь Тимофея Санникова в деревне не было, вместо него оставался сын Николай. Согласно его рассказу, вечером 4 мая на постой попросился какой-то нищий, который рассказал о себе, что он родом «с Ныртовского завода», и притом болен «падучей болезнью». Паспорт этого человека Николай Санников не проверил и без лишней волокиты пустил переночевать.

Логично было предположить, что обе ночи в доме Санниковых провёл один и тот же человек, и был это — Конон Матюнин. В этом случае получалось, что Матюнина в Старом Мултане не было вообще, он просто не успел туда дойти, как был убит по дороге. Но в показаниях отца и сына Санниковых существовало одно противоречие, которое следствие сочло весьма существенным: Тимофей утверждал, что коричневый азям Матюнина имел приметную и весьма нелепую синюю заплату, Николай же заплаты этой на кафтане нищего, ночевавшего в ночь с 4 на 5 мая 1892 года, не припоминал. На этом основании следователь Раевский заключил, что в Кузнерке 3—4 мая и 4—5 мая останавливались разные люди. Матюнин действительно провёл там ночь с 3 на 4 мая, но потом ушёл в Старый Мултан, где намеревался провести следующую ночь.

При этом опросом жителей Старого Мултана следствие установило, что некий нищий появлялся в этом селе вечером 4 мая 1892 года. Достаточно хорошие описания этого человека дали по меньшей мере трое жителей, причём двое с ним даже разговаривали. По словам этих свидетелей, «старомултанский нищий» был хорошо пьян, с трудом ворочал языком. По словам третьего свидетеля, этот неизвестный нищий курил самокрутку. Свидетели были согласны между собою в описании внешности и одежды этого человека: двое запомнили его азям с синей заплатой, а один упомянул о синей рубахе (напомним, у Матюнина под азямом была надета рубаха в синюю полоску). На основании этих показаний следствие сочло, что этот человек и был Кононом Матюниным, появившимся в Старом Мултане вечером 4 мая.

Таким образом, было установлено, что в соседних сёлах — Кузнерка и Старый Мултан — в ночь с 4 на 5 мая 1892 года находились два разных нищих бродяги. Необходимо отметить, что и «мултанский нищий», и «кузнерский нищий» запомнились свидетелям похожими на Матюнина чертами лица: у обоих, как и у убитого, были рыжеватые бороды и светло-русые волосы. С другой стороны, в подобном слишком общем описании не было ничего странного: почти все русские крестьяне того времени были бородаты.

Вопрос о том, кто же был кем из этих двух нищих, являлся для расследования принципиальным. Если Матюнин не ночевал в Старом Мултане, то очевидно, вся «ритуальная версия» рассыпалась в прах. Чтобы точно выяснить, кто из нищих где провёл ночь, необходимо было найти и допросить второго из них. Однако в этом направлении следствие вообще не захотело работать, и никаких усилий к установлению личности неизвестного нищего и его розыску предпринято не было. Между тем Вятская губерния тем летом находилась под тифозным карантином: все въезды в города, дороги во все концы России были перекрыты военными патрулями. Всем нищим, паломникам, командировочным и простым путешественникам постоянно приходилось предъявлять не только паспорта, но и справки о последнем медицинском осмотре (была такая справка и у Матюнина). Опасаясь распространения тифа, жители губернии весьма настороженно относились ко всем «перехожим людям». Не подлежит сомнению, что неизвестному нищему также приходилось постоянно показывать свой паспорт, так что, в принципе, установление его личности отнюдь не представлялось невыполнимой задачей.

Вместо этого следствие под руководством помощника прокурора Раевского сразу поверило в то, что именно «мултанский нищий» и был Матюниным, и отказалось от рассмотрения альтернативного варианта. Следствие запуталось в двух нищих, как пьяный грибник в трёх соснах, и тем фактически предопределило плачевные результаты собственной работы.

Следствие отыскало причётника по фамилии Богоспасаев, который в начале мая 1892 года почти целый день провёл с Матюниным. Причётник, сам перебивавшийся подаянием, рассказал, что Матюнин жаловался на жадность людей, плохо подававших милостыню. Конон Дмитриевич хотя и был невысок ростом, но казался крепким

Безусловно, важнейшим «открытием» следствия второй половины 1892 года следует считать обнаружение свидетеля Дмитрия Мурина, русского крестьянина из Старого Мултана. Если быть совсем точным, он сам явился к уряднику Жукову и рассказал тому весьма интригующую историю. Сообщённая Муриным информация сводилась к следующему: некий русский мальчик, фамилия которого так и не была оглашена, дабы не подвергать его жизнь опасности, провёл пасхальную 1892 года ночь в избе, в которой вместе с ним ночевали мултанские вотяки, в частности, 38-летний Андриан Андреев, 43-летний Андриан Александров и некоторые другие. Согласно рассказу мальчика, проснувшийся поутру Андриан Андреев с ужасом сообщил товарищам, что видел кошмарный сон, и для того, чтобы этот сон не сбылся, «нужно молить двуногого». Андреев обращался к соплеменникам на вотяцком языке, но русский мальчик вполне владел этим языком, так что без труда понял смысл сказанного. Невольный свидетель этой сцены спрятался за печкой, так что вотяки, переговариваясь на своём языке, не подозревали о его присутствии.

Несколько месяцев мальчик хранил молчание об услышанном, пока в конце концов не рассказал о случившемся Дмитрию Мурину. На основании заявления последнего следователь Раевский приказал провести аресты всех вотяков, находившихся, согласно рассказу мальчика, в избе. Помимо Андриана Андреева и Андриана Александрова, в тюрьму попали 60-летний Александр Ефимов, Дмитрий Степанов 31-го года, и братья Гавриловы, 35-летний Тимофей и Максим 31-го года.

Таким образом круг обвиняемых расширился до 12 человек. Все они отрицали какую-либо причастность к убийству Конона Матюнина и уверяли, что ничего не знают о культе «бога Курбона». Полное непризнание вины мало им помогало. Хотя следствие решительно не могло разделить между обвиняемыми их роли в преступлении (а это было совершенно необходимо в случае обвинения в преступном сговоре), прокуратура была намерена довести расследование до судебного разбирательства.

Дореволюционное отечественное право большое внимание уделяло разделению ответственности виновных в групповом преступлении, исходя из того, что, скажем, убийца, его пособник и недоноситель совершают совершенно разные по своей тяжести деяния, а потому подлежали разным наказаниям. То, сколь важен этот постулат оказывался в правоприменении того времени, можно хорошо видеть на примере так называемого «дела Максименко», достаточно подробно изложенного в очерке, размещённом в этом же сборнике. В этом деле об отравлении мужа его женою и любовником один из судов (по этому запутанному делу было несколько судов), признав сам факт отравления, оправдал обвиняемых на том основании, что обвинение не разделило их роли. Было очевидно, что не оба обвиняемых одновременно давали пострадавшему яд — это сделал кто-то один, второй же из любовников даже мог и не знать о намерении первого совершить убийство. Обвинение не смогло чётко разграничить и обосновать ответственность каждого из обвиняемых, а стало быть, суд мог наказать невиновного. Поэтому оправданы оказались оба обвиняемых.

В «мултанском» же «деле» обвинение, кажется, даже и не задавалось целью обосновать оправданность привлечения к ответственности именно 12 человек. При том способе сбора обвинительного материала, что использовался помощником прокурора Раевским, можно было отправить за решётку и два десятка, и даже полсотни вотяков. Лишь некоторые из обвиняемых имели более или менее чётко описанный обвинением состав преступления: например, забойщик скота Кузьма Самсонов считался непосредственным убийцей Матюнина, а Моисей Дмитриев, предположительно, скрывал следы преступления, в частности, вывозил труп в лес. Но что именно делали, например, Андриан Александров, Тимофей и Максим Гавриловы, понять из материалов дела решительно невозможно. Если они на самом деле участвовали в групповом убийстве, то как это делали: поощряли убийц или пытались защитить жертву? просто смотрели или тайно подглядывали? не донесли о случившемся или же деятельно помогали скрывать следы расправы? Прокуратура вообще не задавалась такими вопросами, между тем каждый из этих (и им подобных) вопросов был очень важен для любого беспристрастного суда.

Разбирая «мултанское дело», об этом никак нельзя умолчать, поскольку данное обстоятельство выразительно характеризует манеру ведения следствия вятской прокуратурой. Дело об убийстве Конона Матюнина, вне всякого сомнения, представляется сложным, а само обвинение в ритуальности совершённого убийства лишь подчёркивает его необычность. Расследование подобного убийства должно было проходить с особой дотошностью, вниманием к деталям, соблюдением всех юридических норм. К сожалению, работа обвинения оказалась по своему качеству никуда не годной. И при этом все действия помощника прокурора свидетельствовали о его поразительном самомнении и самоуверенности.

В декабре 1892 года следственные материалы наконец-то обогатились… планом местности, где был найден труп Матюнина, подготовленным чиновником местного межевого комитета Кронидом Львовским. Может показаться невероятным, но это действительно факт: момент обнаружения трупа и приобщение к делу плана местности разделяет более полугода. Это обстоятельство, кстати, выразительно характеризует неаккуратность помощника прокурора в работе с документами.

Кронид Васильевич Львовский, составляя свой план, не удосужился пройти той самой тропой, на которой был найден труп Конона Матюнина (хотя в целях точного измерения расстояний на местности должен был это сделать!). Поэтому и сама тропа, и расположение трупа на ней оказались изображены весьма приблизительно. Впоследствии на суде обвиняемые утверждали, что тело Матюнина находилось гораздо дальше от окружной дороги, нежели это показано на приобщённом к делу плане местности. Тот факт, что съёмка проводилась зимой, не позволил достоверно оценить состояние окружавшего тропу леса и грунта. Все свидетели сходились в том, что место это было болотистым, но в какой степени? Была ли это непроходимая трясина, как впоследствии уверяло следствие, или же просто топкий грунт, вполне проходимый для пешего человека? Ответ на эти вопросы, как станет ясно из дальнейшего, представляется немаловажным, однако из следственных документов (протокола осмотра места обнаружения трупа и плана местности) никакого определённого мнения на этот счёт составить невозможно.

Шло время. В какой-то момент активность следствия словно бы остановилась на точке замерзания. Весь 1893 год следствие по «мултанскому делу» будто бы находилось в спячке. Прокуратурой были посланы запросы в соседние регионы с просьбой предоставить информацию о расследовании дел, связанных с жертвоприношениями идолопоклонников (то есть обвинение отделяло ритуальные преступления сектантов-христиан — хлыстов, скопцов, бегунов — от аналогичных преступлений, совершённых нехристианами). Пока не пришли ответы на эти запросы, следствие вообще ничего не предпринимало; возможно, у руководства Вятской окружной прокуратуры существовали определённые сомнения относительно судебной перспективы дела. Однако полученные ответы вселили в сердца обвинителей бодрость.

Собственно, положительных (в обвинительном смысле) ответов пришло всего два. Один — из Архангелогородской объединённой судебной палаты, другой — из Казанского окружного суда.

В первом содержалась краткая справка по делу об убийстве девочки во время моления, совершённом эвенком на острове Новая земля. Убийца, видимо, был сумасшедшим, он сделал тряпичную куклу, которой молился как идолу, впадая в экстаз. Во время одного из таких экстатических состояний он силой затащил в свой чум соседскую девочку, которую и зарезал. Соплеменники, поражённые случившимся, во главе с местным шаманом скрутили безумца, которого затем благополучно доставили на большую землю и сдали русским властям.

В Казани произошло в чём-то схожее преступление. Мужчина-мусульманин, дабы вылечить своего тяжелобольного сына, заманил в собственный дом девочку-мусульманку, которую зарезал, извлёк сердце и осуществил над ним некие магические манипуляции, известные в среде его единоверцев (впрочем, осуждаемые традиционным исламом, трактующим их как суеверия). Татары заявили о случившемся властям и всячески помогали полиции во время расследования.

В обоих случаях речь шла о реальных,

Это были не единственные отсылки в область криминально-исторических преданий, попавшие в обвинительное заключение. В числе свидетельств, призванных доказать наличие в среде вотяков человеческих жертвоприношений, был, например, рассказ некоего Иванцова, повествовавшего о событиях 1842 года (то есть отдалённых от «мултанского дела» более чем полувеком!). Иванцову на момент его допроса помощником прокурора было ни много ни мало… 103 года. Столетний дед рассказал, что в далёком 1842 году он проезжал через вотяцкие земли в компании со своей супругой, золовкой, свояченнницей и племянником; они были окружены вотяками, вознамерившимися их «замолить». После переговоров с убийцами было решено, что «замолены» будут не все, а только племянник. Затем женщины убежали, а Иванцов с племянником остались в окружении вотяков. В конце концов и им удалось благополучно вырваться из цепких рук нехристей. В общем, никто не погиб.

Вот этот удивительный рассказ столетнего старика попал на страницы обвинительного заключения! Примечательно, что в деле с нападением на Иванцова была концовка, о которой следователь Раевский предусмотрительно ничего не написал в протоколе допроса (хотя, несомненно, он её знал). В том же далёком 1842 году было возбуждено дело о нападении вотяков на Иванцова и его родственников; выяснилось, что никакого криминального подтекста в этой истории не было и в помине. Банальная бытовая склока завершилась руганью и оскорблениями, Иванцов, дабы наказать противную сторону, раздул дело чуть ли не до покушения на убийство. Мировой суд рассмотрел его жалобу, признал вотяков виновными в оскорблении Иванцова и членов его семьи и обязал первых выплатить пострадавшим штраф. То обстоятельство, что заявление Иванцова рассматривалось в мировом суде, с очевидностью доказывает отсутствие в этом деле состава уголовного преступления. То есть ещё в 1842 году власти признали, что никакого покушения на ритуальное убийство в отношении Иванцова вотяки не предпринимали, а вот в 1893 году следствие под руководством Раевского сделало прямо противоположный вывод.

Всё тайное рано или поздно становится явным, и история 100-летнего деда в конце концов вышла наружу, послужив немалым посрамлением вятских сыскарей. Причём обвинение до такой степени было уверено в твёрдости показаний Иванцова, что не побоялось даже вызвать старика в суд и поставить под перекрёстный допрос защиты! Впрочем, об этом чуть позже…

Но несмотря на это, обвинение, видимо, чувствовало шаткость своих позиций. Сознания обвиняемых не было, как не было сколь-нибудь серьёзных улик против них. Поэтому в 1894 году помощник прокурора предпринял прямо-таки титанические усилия для придания затянувшемуся следствию хоть какого-то подобия завершённости. Прежде всего это выразилось в подключении к расследованию пристава Шмелёва, слывшего за дельного и знающего толк в сыске полицейского.

И последний развернулся! Первым «прорывом», связанным с этой весьма одиозной фигурой, следует признать… обыск в шалаше Моисея Дмитриева, то есть в том самом месте, которое уже не раз осматривалось в связи с «мултанским делом». Проницательный и наблюдательный пристав обнаружил на деревянной балке шалаша окровавленный седой волос! И длиной, и цветом найденный волос, как без труда догадается проницательный читатель, полностью соответствовал волосам Конона Матюнина (напомним, что под трупом была найдена прядь светлых волос, принадлежавших, видимо, убитому, который носил волосы до плеч).

Так кстати сделанная находка, видимо, смутила даже помощника прокурора Раевского. Во всяком случае, он не выписал ордер на обыск шалаша Дмитриева даже задним числом. Хотя вполне мог это сделать. Седой волос, признанный всеми именно волосом с головы Конона Матюнина, попал в разряд важнейших улик, призванных изобличить преступников. Но при этом никакого документа, формально объясняющего появление в деле этой улики, составлено так и не было. Улика появилась сама собой, из неоткуда; шёл пристав по Старому Мултану, заглянул в сад к арестованному Дмитриеву, а там шалашик, залез в шалашик, а там волос, прилипший к перекладине!… И больше двух лет никто этого волоса заметить не мог.

Следующим этапом в работе неугомонного пристава Шмелёва была необыкновенная по своему изяществу комбинация с обнаружением свидетеля по фамилии Голова. Хотя окровавленный волос и казался сам по себе красноречивой уликой, но его было всё же маловато для гарантированного осуждения обвиняемых. Поэтому весной 1894 года елабужская полиция получила анонимное письмо, гласившее, что в сарапульском исправительном доме дожидается отправки в Сибирь некий осуждённый, знающий правду об убийстве христианина в Старом Мултане. Этим-то осуждённым и был бывший солдат Голова. Перефразируя известный слоган времён коммунистического агитпропа, можно сказать, что в данном случае анонимка оказалась «не догмой, а руководством к действию».

Шмелёв отыскал арестанта и сумел развязать тому язык. В ходе трёх допросов свидетель рассказал следующее: в ночь с 4 на 5 мая он видел, как группа вотяков, жителей Старого Мултана, убила нищего бродягу, проходившего через село. Убийство, по словам Головы, произошло в родовом шалаше Моисея Дмитриева; человек, приведённый на заклание, был раздет по пояс и подвешен вверх ногами под коньком крыши; в таком положении вотяки сначала отрезали ему голову, а затем истыкали живот ножами; стекавшую кровь они собирали в подставленный таз и мелкие плошки. Вотяки, по уверениям Головы, приносили в ту ночь жертву своему языческому богу Курбану; этот бог требует в качестве дара себе именно голову и кровь жертвы. Напуганный жутким зрелищем свидетель бежал той же ночью из деревни и, разумеется, никому своей тайны не открывал. Голова утверждал, что не разглядел толком людей, участвовавших в страшном ритуале, но не сомневался в том, что среди них был Андрей Григорьев, главный колдун Старого Мултана. Его он запомнил по седой, как лунь, голове.

Показания свидетеля были составлены очень ловко. В них полностью оказался обойдён вопрос об извлечении внутренних органов из трупа: кто это сделал, на каком этапе преступления и зачем, осталось непонятным. Голова якобы покинул своё наблюдательное место до того, как вотяки закончили обряд, и поэтому наблюдал только первую часть жертвоприношения. Собственно, он даже и жертвоприношения не видел: на его глазах свершилось только убийство. Понятно, что свидетель ничего не мог сказать и о том, какова была дальнейшая судьба отрезанной головы и извлечённых органов.

Однако, избегнув одних неразрешимых вопросов, свидетель в своих показаниях допустил ряд серьёзных оплошностей, фактически обесценивавших всё сказанное им. Во-первых, на животе Матюнина не было ножевых ранений, из которых якобы, согласно рассказу Головы, убийцы источали кровь в корыто. Во-вторых, Матюнин не подвешивался за ноги; протокол вскрытия его тела не зафиксировал следов верёвки на лодыжках (а таковые следы должны были появиться даже в том случае, если бы верёвка затягивалась поверх штанов). В-третьих, убийцы никак не могли обезглавить жертву в подвешенном состоянии, поскольку высота шалаша Моисея Дмитриева составляла 167 см, а рост обезглавленного тела 160 см (то есть с головой и шеей не менее 175 см). Нельзя отделаться от впечатления, что человек, надоумивший свидетеля рассказать об убийстве Матюнина, просто-напросто невнимательно читал протокол аутопсии либо не имел его под рукой, когда изобретал показания Головы.

Но в этой истории, шитой, как говорится, белыми нитками, возмутительно другое: то, что помощник прокурора с радостью принял подсунутого Шмелёвым свидетеля и не остановил совершенно очевидной фальсификации дела. Можно допустить, что на самом деле пристав действовал вовсе не по собственному почину, а лишь реализовывал план, навязанный ему следователем прокуратуры. Как бы там ни было, следственное производство

С этого момента «мултанское дело» вышло, что называется, на финишную прямую и стало готовиться к передаче в суд. Обвинительное заключение, утверждённое в сентябре 1894 года Сарапульским окружным прокурором, следующим образом описывало процесс подготовки и совершения ритуального убийства: мултанские вотяки, сильно волновавшиеся из-за эпидемии тифа и двух подряд неурожайных лет, поддались агитации Андриана Андреева, увидевшего в пасхальную ночь вещий сон, и в середине апреля 1892 года приняли решение принести человеческое жертвоприношение. Чтобы отвести от себя все подозрения в причастности к оному, они наметили в качестве жертвы какого-либо случайного бродягу, никак не связанного с их деревней, и решили дождаться удобного случая. Таковой представился вечером 4 мая, когда в Старый Мултан явился Конон Матюнин, бродяга «христа ради» из района, отдалённого от Малмыжского уезда почти 120 километрами. Матюнина встретил Василий Кузнецов, стоявший в ту ночь в сельском карауле. Хотя Кузнецов был русским по национальности, он сохранил верность традиционным вотякским верованиям, с которыми был знаком через свою мать, и действовал заодно с вотяками. Матюнина по распоряжению сотского Семёна Иванова, участника последовавшего жертвоприношения, разместили в доме Василия Кондратьева; там, для усыпления бдительности, его угостили табаком и налили водки. Не менее трёх не связанных друг с другом свидетелей видели в тот вечер подвыпившего Матюнина сидевшим на брёвнах перед забором дома Кондратьева. Факт, что этим человеком являлся именно Матюнин, подтверждался, с точки зрения обвинения, тем, что один из свидетелей видел на его кафтане синюю заплату, а двое других рассмотрели его синюю рубаху (труп Матюнина, напомним, был облачён в рубаху в мелкую синюю полоску, а на его тёмно-коричневый азям была нашита синяя заплата).

После полуночи группа вотяков каким-то образом заманила бродягу во двор дома Моисея Дмитриева, в родовом шалаше которого по предварительному сговору было решено осуществить жертвоприношение. Там на Матюнина напали, раздели и связали; далее он был подвешен за ноги к перекладине шалаша и обезглавлен забойщиком скота Кузьмой Самсоновым, который затем принялся втыкать в живот Матюнина нож. Руководил его действиями, согласно показаниям Головы, старомултанский шаман Андрей Григорьев. После сбора крови, отделения головы и извлечения внутренних органов тело было снято с перекладины и вместе с головой покойного спрятано в неизвестном месте рядом с домом Дмитриева (не в самом доме, поскольку полицейский обыск не нашёл следов нахождения окровавленного трупа в нём). Далее собравшиеся на жертвоприношение вотяки совершили сам акт ритуального служения, выразившийся в том, что извлечённые из груди убитого Матюнина сердце и лёгкие были зажарены в огне костра и либо съедены самими вотяками, либо перенесены в неизвестное место в лесу и оставлены там. На следующий день — 5 мая 1892 года — Дмитриев в сопровождении своей супруги отправился якобы на мельницу и под видом мешков с зерном вывез из своего огорода труп Матюнина. Труп был им подброшен на тропу, шедшую через лес и срезавшую большой крюк той самой дороги, по которой Дмитриев вёз зерно на мельницу. Через день — 7 мая 1892 года — Моисей Дмитриев вместе с Кузьмой Самсоновым, непосредственным убийцей Матюнина, избавился от головы погибшего. Сделано это было в ходе прогулки обоих мужчин в лес якобы за ягодами; голова Матюнина была вынесена из огорода в берестяном пестере.

Текст обвинительного заключения был внутренне противоречив и не содержал ответов на большое число вопросов, требовавших разъяснения. В числе последних можно назвать следующие явные несуразности:

— наличие ран на животе Матюнина, о существовании которых свидетельствовал Голова, не подтверждалось протоколом аутопсии трупа;

— согласно официальной точке зрения жертва в момент источения крови была раздета до пояса, однако тогда невозможно понять происхождение кровавого следа на её рубахе, как «будто бы кто-то обтирал руку», согласно формулировке акта осмотра места происшествия, датированного маем 1892 года;

— несоответствие роста погибшего высоте перекладины в родовом шалаше Моисея Дмитриева. Длина обезглавленного трупа составляла 162 см, высота шалаша в самой высокой его части — 167 см. Понятно, что при таком соотношении подвешивание Матюнина становилось невозможным, тем более что ему под голову для сбора крови подставляли тазик. Впоследствии для объяснения этого несоответствия Голова в своих показаниях в суде утверждал, будто вотяки подвешивали уже обезглавленное тело. Однако в этом случае терялся сам смысл подвешивания (для получения интенсивного кровотока из раны), поскольку основной поток крови при отсечении головы будет иметь место в первые секунды после декапитации, пока не остановится сердце;

— на ногах Матюнина, согласно протоколу вскрытия трупа, не было следов сдавления верёвкой, которые неизбежно должны были остаться в случае подвешивания;

— у трупа не была удалена печень, являвшаяся по вотяцким представлениям наряду с сердцем и лёгкими, важнейшим жертвенным органом;

— обвиняемые принадлежали к двум вотяцким родам и всегда приносили жертвы различным «богам» в разных «родовых шалашах». Обвинительное заключение никак не объяснило причину, по которой люди, ранее не молившиеся вместе, решили изменить своим традициям;

— обвинение считало, что забойщик скота Кузьма Самсонов был нанят религиозными фанатиками за деньги. Но по утверждениям самих вотяков, подкреплённых этнографическими данными, жертвенное убийство всегда осуществлялось особым жрецом. Вообще, вотяцкое жречество имело три степени посвящения, и только жрецы высшей степени пользовались правом осуществлять заклание жертвенной дичи. Это право нельзя было продать, купить или произвольно передать другому лицу;

— в обвинительном акте указывалось, что Матюнин за несколько часов до убийства пил водку и курил. Между тем по абсолютно достоверным сведениям, сообщённым его вдовой, он никогда не пил спиртного и не курил. Будучи эпилептиком, он прекрасно знал, что эти привычки могут иметь для его здоровья самые пагубные последствия, и был потому трезвенником не за страх, а за совесть;

— следствие предпочло не заметить очень важные для понимания сущности дела сообщения жителей села Кузнерка отца и сына Санниковых, а также их батрака Михайлова, согласно которым Конон Матюнин две ночи (с 3 на 4 мая и с 4 на 5 мая 1892 года) провёл в доме Санниковых. Если эти сообщения соответствовали истине, то получалось, что Матюнин в ночь своей предполагаемой гибели находился в 35 км от Старого Мултана и оставался жив и здоров. Убийство его, видимо, произошло совсем не там и не тогда, как это предполагало следствие;

— большим и явным недостатком работы обвинения было то, что следствию не удалось найти ни одного человека, проходившего мимо тела убитого Матюнина. Одна только Головизнина призналась в том, что 5 мая ходила по тропе, на которой лежал труп. Между тем тропа, на которой лежало тело, была местом весьма посещаемым, поскольку это был кратчайший путь к магазину Петровского в селе Анык. Положение трупа и его одежды, согласно рассказу Головизниной, менялось: сначала его голова была прикрыта подолом азяма, затем кто-то отбросил подол с верхней части туловища, а 8 мая, когда возле трупа появился первый полицейский, оказалось, что тело «одето в рукава», а азям находится под спиной трупа. Ясно было, что возле трупа Матюнина в период с 5 по 8 мая побывало большое количество людей, но полиция вовсе не озаботилась установлением их личностей. Совершенно непонятно, почему следствие не заинтересовалась этим весьма важным вопросом;

— согласно обвинительному заключению, сокрытие трупа осуществлял 60-летний Моисей Дмитриев. Тело убитого Матюнина он якобы вместе с женою вывез на своей телеге по пути на мельницу Фомы Щербакова. Там, где от дороги отделялась тропинка, он взял тело на руки и по тропинке отнёс его в лес. Обвинение считало, что Дмитриеву следовало пройти с трупом на руках не более 170 метров, сами вотяки утверждали, что труп Матюнина находился гораздо глубже в лесу, примерно метрах в 400 от дороги. Не совсем понятно, мог ли 60-летний Дмитриев в силу своих физических данных осуществить в одиночку перенос груза весом не менее четырёх пудов на такое расстояние по пересечённой местности (никто состояние его здоровья официально не обследовал, а на суде Дмитриев не присутствовал по причине смерти в тюрьме). Но главная проблема с размещением трупа заключалась даже не в этом: было совершенно непонятно, почему труп Матюнина

Суд по обвинению группы мултанских вотяков в предумышленном убийстве Конона Матюнина (статья 1454 «Уложения о наказаниях») открылся 10 декабря 1894 года в Сарапульском окружном суде. Председательствовал на процессе судья Горицкий, обвинение поддерживал помощник окружного прокурора Раевский, защиту подсудимых осуществлял присяжный поверенный Дрягин (один на всех обвиняемых).

Особенностью процесса явилось принятое судом решение о проведении его в условиях неявки значительного числа свидетелей. Показания большого числа свидетелей, прежде всего деревенских жителей, были зачитаны по протоколам допросов, что исключило их перекрёстный допрос. Судья явно позиционировал себя сторонником обвинителя и принимал решения, ущемлявшие возможности адвоката по защите интересов обвиняемых.

Так, например, Дрягину не позволили объяснить присяжным заседателям происхождение приобщённых к делу вещественных доказательств — окровавленных плошек и таза, изъятых в шалаше Моисея Дмитриева. Присяжный поверенный обратился к обвинителю с просьбой рассказать о том, каким образом в деле появился волос Конона Матюнина, якобы найденный приставом Шмелёвым в «родовом шалаше» Дмитриева (напомним, что эта в высшей степени сомнительная «находка» оказалась удивительным образом сделана в 1894 году в ходе несанкционированного и неофициального обыска, далеко не первого по счёту!). Судья признал вопрос «несущественным» и разрешил помощнику прокурора не отвечать на него.

В высшей степени характерным для этого суда оказался эпизод с допросом полицейского урядника Пивоварова. В 1894 году он был свидетелем того, как пристав Шмелёв допрашивал вотяков… угрожая им чучелом медведя. Пристав требовал у допрашиваемых клятвы перед чучелом и грозил им, что в случае лжи они будут растерзаны. Существовал определённый, установленный законом регламент допроса (определявший его время и продолжительность, форму задаваемых вопросов, правила оформления и прочее), и понятно, что приведение обвиняемого к клятве перед чучелом животного являлось настоящим глумлением над правосудием. Когда присяжный поверенный Дрягин начал задавать Пивоварову вопросы об этих допросах, его немедленно остановил председательствующий и потребовал, чтобы вопросы защиты касались только тех обстоятельств дела, для уточнения которых Пивоваров был вызван в суд.

И совсем уж возмутительна оказалась та бесцеремонность, с которой обвинитель вёл себя по отношению к защитнику. Раевский неоднократно перебивал присяжного поверенного как при допросе последним свидетелей, так и при его обращениях к присяжным. Председательствующий не останавливал обвинителя и в такие минуты самоустранялся от ведения заседания.

Примечательно оказалось то обстоятельство, что даже при подобном неравноправии сторон присяжные заседатели не нашли возможным признать виновными всех подсудимых. Из 11 обвиняемых трое (Андриан Александров, братья Тимофей и Максим Гавриловы) были оправданы. Обвинительный акт никак не детализировал участие этих людей в убийстве Матюнина, отделываясь на сей счёт только общими декларациями; присяжные сочли, что подобных голословных утверждений недостаточно для вынесения обвинительного вердикта. Остальные восемь человек признавались в полной мере виновными и осуждались к ссылке в каторжные работы различной продолжительности.

Присяжный поверенный М. Дрягин принёс протест в кассационный департамент Правительствующего Сената, справедливо указав на большое количество грубейших нарушений законодательных норм. Доклад в сенатском присутствии по протесту адвоката готовил известный юрист А. Кони, в то время один из обер-прокуроров Сената. Замечания Дрягина по организации и проведению процесса в Сарапуле Кони счёл «существенными» и рекомендовал направить дело на пересмотр. Указом Сената от 5 мая 1895 года было постановлено приговор Сарапульского окружного суда от 11 декабря 1894 года отменить, а само дело рассмотреть вновь в новом составе судебного присутствия и в другом городе (рекомендовался город Елабуга).

По поступлении дела из Правительствующего Сената в Сарапулский окружной суд, которому, собственно, и надлежало исполнить сенатское решение, присяжный поверенный Максим Дрягин в порядке подготовки нового процесса заявил ряд ходатайств. Он просил:

— вызвать в суд экспертов-этнографов, дабы прояснить вопрос о самом факте существования либо отсутствия человеческих жертвоприношений у вотяцкого народа (адвокат предлагал заслушать в качестве эксперта бывшего священника Верещагина);

— вызвать на новый судебный процесс экспертов-врачей, которые могли бы прояснить вопрос о прижизненности и самом характере некоторых повреждений трупа Матюнина. В частности, защиту интересовал вопрос о причине отсутствия на теле следов подвешивания за ноги, а также времени извлечения из грудной клетки лёгких и сердца (в качестве медицинского эксперта адвокат просил вызвать судебного медика Крылова);

— вызвать в суд новых свидетелей, способных удостоверить невиновность обвиняемых. Речь шла о жителях соседней деревни, способных подтвердить alibi некоторых из обвиняемых;

— вызвать в суд двух из трёх соподсудимых, оправданных на первом процессе.

Ходатайства защиты рассматривались в ходе распорядительного заседания (аналог современных предварительных слушаний) Сарапульского окружного суда 19 августа 1895 года. Председательствовал на этом заседании… тот самый Горицкий, что возглавлял судейскую коллегию на процессе 10—11 декабря 1894 года. Другими словами, судье Горицкому пришлось принимать решения по делу, непосредственно затрагивавшему его профессиональную репутацию. Понятно, что судья являлся заинтересованным лицом; его участие в распорядительном заседании явилось грубейшим нарушением статьи 929 Устава уголовного судопроизводства, определявшей порядок пересмотра дела в случае отмены приговора (эта статья прямо и недвусмысленно предписывала рассматривать дела, приговор по которым был отменён, в новом составе суда. То же касалось прошений и заявлений, «которые могут подлежать рассмотрению его [то есть суда] после отмены приговора». ). По первому пункту ходатайства защиты (вызов эксперта-этнографа) было решено вызвать в суд не Верещагина, а профессора истории Казанского университета Смирнова. По второму пункту (вызов врача-эксперта) было решено согласиться с кандидатурой судебного врача Крылова, предложенной защитой, но кроме него пригласить и другого полицейского медика — Аристова. Третий и четвёртый пункты заявленного Дрягиным ходатайства были отклонены в принципе. Между тем отклонение четвёртого пункта явилось прямым нарушением статьи 557 Устава уголовного судопроизводства, согласно которой в суд могли вызываться не только оправданные подсудимые, но даже осуждённые прежде.

Через месяц — 19 сентября 1895 года — по требованию защитника было собрано повторное распорядительное заседание суда. На нём Дрягин обратился с ходатайством о вызове в суд экспертов и врачей за счёт обвиняемых, но в этом ему было отказано. На втором заседании также выступал судья Горицкий, и хотя теперь он не был председателем, тем не менее самим фактом его участия в заседании окружной суд вторично грубо нарушил статью 929 Устава уголовного судопроизводства.

Второй суд по делу старомултанских вотяков открылся 29 сентября 1895 года. В отличие от первого процесса, практически не привлёкшего к себе внимания, новый суд проходил уже под пристальным вниманием прессы. В зале находились журналисты провинциальных газет О. Жирнов, А. Баранов, В. Короленко.

Обвинение, представленное всё тем же помощником окружного прокурора Раевским, несмотря на отмену приговора предыдущего суда, держалось чрезвычайно уверенно. В значительной степени эта уверенность основывалось на солидном и убедительном экспертном заключении профессора истории Казанского университета Ивана Николаевича Смирнова. Этот хорошо известный в кругах специалистов молодой профессор (на момент суда ему было 39 лет) подготовил историко-этнографическую экспертизу, как нельзя лучше отвечавшую задачам прокуратуры.

В молодости Смирнов обучался в Казанской семинарии (в 1868—1874 годах), после чего поступил в Казанский университет, где был одним из лучших учеников известного российского историка Николая Алексеевича Осокина. Сначала Смирнов специализировался на всеобщей истории, но с конца 1880-х годов заинтересовался происхождением финно-угорских народов и сделал ряд важных открытый, касавшихся их истории. Ныне его изыскания признаны во всём мире; достаточно сказать, что его труды полностью переведены на венгерский язык, где изучаются как классические (венгры — один из финно-угорских народов, и исследования Ивана Николаевича Смирнова проливали свет на особенности его формирования и движения по Европе).

Смирнов считал, что вотяки могут и поныне сохранять традицию человеческих жертвоприношений. Многие народности, родственные вотякам, имели разнообразные поверья и традиции, предписывавшие осуществление казней по самым разным случаям жизни, например, для открытия кладов, задабривания разнообразных богов из весьма многочисленного пантеона, в случае смерти родового вождя и прочим. По мнению Смирнова, в качестве жертв для заклания всегда выступали инородцы. Для

Помимо экспертизы профессора Смирнова, обвинение представило суду нового свидетеля, чьи показания также весомо укрепили версию ритуального убийства. Священник Якимов был наблюдателем от епископального руководства при проведении двух расследований, связанных с обвинениями вотяков в подготовке человеческого жертвоприношения. В обоих случаях речь шла о заявлениях в полицию; заявителем в одном случае явился вотяк, обвинивший односельчан в том, что те намереваются его «замолить», а в другом — православный священник, узнавший о подготовке ритуального убийства со слов вотяка. Во втором случае вотяк, рассказавший священнику о жертвоприношении, должен был явиться той самой жертвой, которая планировалась на заклание. В обоих случаях полицейские расследования закончились ничем. В первом случае заявитель на допросе в полиции отказался от своих слов, а оговорённые им сельчане дали крупную взятку полицейским; во втором — вотяк утверждал, будто на протяжении долгого времени находился в состоянии белой горячки и не помнит того, о чём разговаривал со священником. Другими словами, в обоих случаях даже не были возбуждены уголовные дела: всё закончилось на стадии проверок.

Тем не менее показания Якимова в суде были выдержаны в том смысле, что ритуальные убийства в среде вотяков существуют и поныне. Тот факт, что результаты официальных дознаний по обоим случаям привели к прямо противоположным выводам, священника не смущал. Причём достоин внимания тот факт, что Якимов открыто заявлял о бытовавшем в среде вотяков обычае дачи взяток полицейским, другими словами, священник обвинил власти чуть ли не в потворстве ритуальным убийцам. Такая оценка (в чём-то перекликавшаяся с мнением профессора Смирнова) лишь усиливала ощущение странности от всего происходившего в суде: защитник утверждал, будто власти умышленно раздувают процесс, а представители обвинения, напротив, выражали недовольство вялостью и продажностью власти, закрывавшей глаза на убийства.

Необходимо отметить, что в утверждениях прокуратуры и экспертов существовали многочисленные, и притом весьма существенные, противоречия, к сожалению, не отмеченные в тот момент защитой. Между тем требование объяснить эти противоречия, если бы оно прозвучало со стороны защиты, могло бы радикально изменить впечатление от всей обвинительной мотивации. Кратко эти противоречия можно свести к следующему:

— обвинение считало, что убийцы наняли палача за деньги. Эксперт Смирнов категорически утверждал, что сие невозможно в силу догматических установок вотяцкой веры;

— эксперт Смирнов верил в существование в среде вотяков ритуальных убийств людей и настаивал на том, что в жертвы выбираются только инородцы — мусульмане или христиане. Свидетель Якимов тоже верил в ритуальные убийства, но при этом утверждал, что и сами вотяки могут сделаться жертвой фанатично настроенных соплеменников. Противоречие это было куда серьёзнее, нежели могло показаться на первый взгляд, поскольку дискредитировало обе точки зрения. Если бы защита настояла на разъяснении этого противоречия, то обвинению пришлось бы либо отказаться от свидетельских показаний Якимова (и согласиться на их исключение из протокола процесса), либо дезавуировать экспертизу профессора Смирнова. И то, и другое было прокуратуре чрезвычайно невыгодно и рушило всю линию обвинения;

— эксперт Смирнов утверждал, что вотяки сохраняют строгое клановое деление и представители разных родов никогда не объединяются для отправления ритуалов в «родовых шалашах» (эти молельные шалаши потому-то и назывались «родовыми»! ). Между тем обвинительное заключение настаивало на том, что для убийства Матюнина представители разных родов объединились: пятеро обвиняемых были будлуками, а двое — учурками. Более того, один из обвиняемых вообще был русским! Это противоречие также не нашло никакого объяснения в ходе процесса;

— профессор Смирнов обстоятельно рассказал суду и присяжным о существовании в вотяцком пантеоне злых, недобрых к людям богов Акташа и Киреметя. По мнению эксперта, именно этим божествам и мог быть принесён в жертву Конон Матюнин. При этом профессор полагал, что ритуальные человеческие убийства осуществлялись вотяками не в «родовых» шалашах, а в особом необжитом месте, называемом «киреметяще». Таковыми были большие поляны в лесу или возле болота. Подобное умозаключение эксперта вступало в прямое противоречие с обвинительным заключением, утверждавшем, будто ритуальное убийство было осуществлено в «родовом» шалаше Моисея Дмитриева, находившимся в самом центре населённого пункта с большим числом жителей;

— в зачитанных на процессе показаниях Головы утверждалось, будто Матюнина «замолили» в честь бога Курбана (или Курбона). Однако профессор Смирнов заявил, что у вотяков нет такого бога, а словом «курбан» обозначается «жертва».

К сожалению, единственный адвокат обвиняемых не смог своевременно обратить внимание судебной коллегии и присяжных на существенные противоречия утверждений обвинителей и эксперта. Не в последнюю очередь это произошло в силу того, что свидетель Якимов был заявлен стороной обвинения лишь за неделю до процесса; его показания не были должным образом приобщены к делу и оставались неизвестными защите. Между тем обвинение было обязано ознакомить адвоката и обвиняемых с содержанием всех следственных материалов. Без подобного ознакомления процесс нельзя было начинать.

Адвокат, узнав о появлении у обвинения важного свидетеля, разумеется, пожелал ознакомиться с сущностью заявления, которое тот предполагал сделать на суде. С этой целью Дрягин накануне открытия процесса заявил ходатайство о его переносе. Ходатайство это было отклонено, и Якимов оказался тем джокером, которого обвинение, подобно ловкому шулеру, в нужный момент вытащило из рукава. Кроме того, адвокат, незнакомый с вотяцкой мифологией и не имевший должной этнографической подготовки, явно пасовал перед авторитетом эксперта обвинения. Можно сказать, что прокуратура добилась обвинительного приговора не силой улик, которые не стали весомее со времени первого суда, а исключительно благодаря тому сильному впечатлению, которое произвёл на присяжных 39-летний профессор Смирнов.

Выступил на суде и ещё один эксперт в области истории и этнографии — профессор Богаевский — но его участие было скорее формальной данью юридической норме, требовавшей прений сторон, нежели диктовалось объективной потребностью. Оппонировать Смирнову Богаевский не смог, а возможно, и просто не захотел. Он придерживался в своём выступлении весьма обтекаемых формулировок, считая человеческие жертвоприношения среди вотяков недоказанными, но мало мог помочь этим защите.

Новые врачи, приглашённые для экспертного заключения о повреждениях трупа на основании акта аутопсии, также заметно подкрепили обвинение утверждением, будто следы сдавления на ногах Конона Матюнина могли произойти от их обматывания верёвкой при подвешивании. Хотя Минкевич, непосредственно производивший анатомирование, возражал им и настаивал на том, что повреждения кожи нисколько не походили на странгуляционный след, характерный для сдавления верёвкой, его мнение не было услышано. Формулировка же протокола вскрытия трупа Матюнина была сочтена «неоднозначной» и допускающей двоякое толкование.

Второй суд по «делу мултанских вотяков» закончился 1 октября 1895 года дублированием обвинительного приговора, вынесенного первым судом. Предвзятость разбирательства, игнорирование судом большого числа явных нестыковок обвинения были очевидны и вызвали справедливое негодование как адвоката, так и журналистов, наблюдавших за ходом процесса.

Присяжный поверенный Дрягин заявил в Правительствующий Сенат новую кассационную жалобу, указав в качестве существенных нарушений, допущенных вторым судом, следующие моменты:

— отказ в отсрочке судебного разбирательства ввиду представления обвинением новых свидетелей;

— отказ в вызове заявленного защитой эксперта (защита настаивала на этнографе Верещагине, вместо него в суде появился Богаевский);

— отказ в вызове эксперта даже после того, как адвокат предложил оплату его услуг за счёт подсудимых.

Рассмотрение жалобы Дрягина вновь принял обер-прокурор Сената Кони, подготовивший и сделавший Сенатскому присутствию доклад по существу дела. Жалобу на отказ от вызова эксперта Кони счёл «не заслуживающей уважения», поскольку суд вправе действовать в этом вопросе по своему усмотрению. Однако нарушение, связанное с вызовом в суд нового свидетеля обвинения, обер-прокурор рекомендовал счесть Присутствию существенным. Кони в своём выступлении совершенно справедливо указал на особенный характер «мултанского дела», требовавший чрезвычайного

Рассмотрев жалобу присяжного поверенного Дрягина, Уголовный кассационный Департамент Правительствующего Сената решением от 22 декабря 1895 года постановил: 1) приговор Сарапульского окружного суда и решения присяжных заседателей отменить; для нового рассмотрения дело передать в Казанский окружной суд; 2) сделать замечание Елабужскому окружному суду за состав присутствия, участвовавшего в распорядительных заседаниях по данному делу 19 августа и 19 сентября 1895 года.

Короленко, опубликовавший в начале 1896 года цикл статей, посвящённых «мултанскому делу», сделал предстоявшему суду необыкновенную рекламу. Из достаточно заурядного провинциального уголовного процесса за несколько месяцев выросло явление общероссийского масштаба. Короленко удалось привлечь в качестве защитника вотяков Николая Карабчевского, самого высокооплачиваемого столичного адвоката того времени. Последний согласился выступать безо всякого материального вознаграждения (всё равно во всём Старом Мултане не хватило бы денег ему на гонорар!), поскольку очевидная скандальность предстоящего суда гарантировала Карабчевскому рекламу, которая была для него важнее любых денег.

Нельзя не признать, что в силу некоторых своих нравственно-этических качеств Николай Платонович Карабчевский представляется нам, своим потомкам, личностью далеко не рыцарской. Мало кто знает, что ещё в студенческие годы он убил свою любовницу, но дело это было замято, возможно, не без участия его влиятельных родственников (дед Николая Платоновича Карабчевского был обер-полицмейстером Крыма). Вечный либерал и оппортунист, неявно третировавший российские порядки, Карабчевский всегда безвозмездно защищал народовольцев и террористов (и, кстати, первым своим браком он был женат на сестре народовольца С. Никонова, осуждённого на каторжные работы), что, впрочем, ничуть не мешало ему одеваться у лучших столичных портных и ужинать в самых шикарных ресторанах. На старости лет убеждённый либерал плавно отказался от идеалов своей народовольческой молодости, женившись на миллионерше Ольге Варгуниной и поселившись в роскошном растреллиевском особняке на Знаменской улице, дом 45. Известно, что Карабчевский не брезговал разного рода некорректными ораторскими приёмами и имел склонность манипулировать присяжными. Сохранились любопытные воспоминания П. Мартьянова, повествующие о том, как Карабчевский в гостях у Льва Толстого «целый вечер хвастался тем, как он добился оправдания братьев Скитских, обвинявшихся в убийстве секретаря консистории Комарова, а когда Толстой спросил: „Но кто же, по вашему мнению, Комарова убил?“ — без зазрения совести ответил: „Несомненно, убил Степан Скитский“, — чем, естественно, шокировал собеседника». Уже после Февральской революции 1917 года Карабчевский произнёс настоящий панегирик революционным террористам, поставив себя в один ряд с такими бомбометателями, как Гершуни, Сазонов, Перовская и прочие. Сказано это было им во время публичного выступления 16 мая; речь эта в контексте событий последующих лет столь красноречива, столь саморазоблачительна, что тут даже и комментировать нечего.

Вместе с тем следует отметить, что не одна только беспринципность обеспечивала Карабчевскому феноменальный успех на процессах, в которых он участвовал. Это был адвокат высочайшей квалификации, с выдающимися аналитическими способностями и бесспорным ораторским даром. Он был дотошен в разборе деталей, стремился тщательным разбором всех обстоятельств дела постичь скрытый смысл событий. В исследовании следов и улик демонстрировал качества опытного криминалиста; был активен в период подготовки к процессу и не ограничивался материалами только предварительного следствия, благодаря чему в своей защите порой далеко выходил за рамки фактического материала, представленного обвинительным заключением.

Карабчевский при деятельной поддержке Короленко добился того, чтобы защита представила на новом процессе собственную этнографическую экспертизу. Её должен был подготовить А. Верещагин, этнограф, получивший известность благодаря своим работам «Вотяки Сосновского края» и «Вотяки Сарапульского уезда». Кроме того, Карабчевский съездил в Вятскую губернию, где ознакомился с обстановкой и повстречался с некоторыми свидетелями и родственниками обвиняемых. Встречи эти, как станет видно из дальнейшего, дали адвокату весьма важную для предстоявшей защиты информацию.

Обвинение, разумеется, не на шутку встревоженное как кассацией второго приговора, так и заметным усилением защиты, принялось, что называется, приводить в порядок расстроенные ряды. Понимая, что внимательный к мелочам Карабчевский непременно ухватится за многочисленные противоречия между экспертным заключением профессора Смирнова и свидетельскими показаниями священника Якимова, обвинение решило не вызывать последнего в суд, а зачитать стенограмму его допроса в ходе заседания. Этот приём позволял избегнуть допроса свидетеля защитой.

При этом обвинитель вызвал в суд 105-летнего Иванцова, того самого деда, что повествовал о нападении вотяков на него и его семью в 1842 году. Разумеется, сделано это было не без умысла: допрашивать такого свидетеля было крайне нелегко (в силу банальных причин — плохого слуха и замедленной реакции при ответе), выставить его в смешном свете либо лгуном значило продемонстрировать неуважение к старости, и даже если бы Карабчевскому удалось полностью дезавуировать показания Иванцова, обвинение всегда могло бы объяснить возникшее недоразумение преклонным возрастом свидетеля. Дескать, что вы хотите, ведь это ж столетний дед!

Но, разумеется, не этими и им подобными приёмами обвинение собиралось бить защиту наповал — это всё-таки была тактика процесса, помимо которой требовалось некое глобальное, стратегическое решение. И оно было найдено. Если точнее — организовано, подстроено.

Идеальным решением с точки зрения прокуратуры, гарантированно отправлявшим вотяков в каторжные работы, представлялось добровольное сознание обвиняемых. Его, однако, за все прошедшие годы получить так и не удалось. Конечно, полиция, используя тюремных осведомителей, могла бы организовать дело так, будто кто-то из «стукачей» подслушал саморазоблачительный рассказ кого-то из вотяков и поспешил донести об этом властям, но подобному доносу была грош цена — присяжные заседатели вряд ли бы ему поверили. Поэтому полиция пошла на более тонкую комбинацию.

Василий Кузнецов, единственный русский из числа обвиняемых, через некоторое время после вынесения второго обвинительного приговора был выпущен на свободу с обязательством явиться в полицию по первому требованию. Удивительная милость, что и говорить, особенно, принимая во внимание как тяжесть обвинения, так и строгость назначенного Кузнецову наказания (10 лет каторжных работ). Однако, как показали дальнейшие события, полиция так просто милостивой не бывает.

Во время одного из посещений Кузнецовым местного трактира «Медовые ключи» к нему подсел какой-то нищий, из тех, кого в дореволюционной России называли перехожими людьми, бродяга-богомолец, живущий подаянием «Христа ради». Нищий разговорился с Кузнецовым, выпил с ним стопочку водки, затем вторую. Более не пили…

А через несколько дней в Вятской окружной прокуратуре появился исключительный по своей важности документ: протокол допроса причётника Богоспасаева, в котором последний рассказывал, как своими ушами слышал от Василия Кузнецова рассказ об убийстве Конона Матюнина. Именно он, Богоспасаев, и был тем нищим, что подсел в трактире к обвиняемому. Это с ним Кузнецов выпил водки — и простодушно всё рассказал! И Богоспасаев — чистая душа! — не смог умолчать об услышанном.

Это было то звено, которого так недоставало обвинению. Теперь можно было с полным основанием утверждать, что признание по крайней мере одного из обвиняемых всё же существовало, и тому был свидетель. Нормальный, с точки зрения суда, свидетель — не уголовник, не полицейский, правда, бродяга, ну, дак что ж с того!

Ссылка на показания Богоспасаева тут же попала в очередную редакцию обвинительного заключения по делу о «мултанском жертвоприношении», а сам он был задержан до суда в Вятке. Обвинение рассматривало его как одного из важнейших своих свидетелей.

Третий судебный процесс по сильно затянувшемуся делу «старомултанских вотяков» открылся в маленьком городке Мамадыше, расположенном в 130 км от Казани, 28 мая 1896 года. Председательствовал на процессе, проходившем с участием присяжных заседателей, член Казанского окружного суда Завадский, обвинение поддерживали товарищ прокурора Казанской судебной палаты (суда 2-й инстанции) Симонов и товарищ прокурора Сарапульского окружного суда Раевский, тот самый, что стоял у самых истоков расследования. Защищали обвиняемых присяжные поверенные Дрягин и Карабчевский.

В принципе, фактический материал, которым оперировало обвинение, по сравнению с предыдущими

Карабчевский переключил внимание суда со слов свидетеля на его личность, а этого ни обвинители, ни сам Богоспасаев, видимо, никак не ожидали. Последний растерялся и пошёл на попятную, заявив, что не помнит, что же именно говорил ему Кузнецов, поскольку был сильно пьян. И на адресованный ему вопрос, зачем же он говорил то, в чём сам не уверен, Богоспасаев простодушно пожал плечами: «Так, просто балябал!» («Городил вздор», — охарактеризовал впоследствии показания Богоспасаева Карабчевский). Это «просто балябал» выбило из колеи обвинение, которое никак не ожидало конфуза одного из важнейших своих свидетелей. Обвинитель Раевский бросился объяснять, что, дескать, Богоспасаева отыскали полицейские урядники, узнав, что тот на всех углах рассказывает о «сознании вотяков об убийстве Матюнина», что в прокуратуре лишь записали его показания и прочее, прочее… Но усилия помощника прокурора вряд ли достигли цели: ощущение того, что суд стал свидетелем банальной «подставы», позорно провалившейся полицейской провокации, было слишком сильно.

Важным моментом процесса стало экспертное выступление А. Верещагина, фактически оппонировавшего профессору Смирнову в его историко-этнографической экспертизе по делу. Верещагин совершенно справедливо указал на то обстоятельство, что все рассказы о вотяцких жертвоприношениях людей всегда делались с чужих слов: никто никогда не встречался ни со свидетелем таковых действий, ни с их участником, никто никогда не слышал признательных показаний жрецов, совершающих ритуальные убийства. Наконец, никто никогда не находил останков ритуально казнённых людей. Всё это придаёт рассказам такого рода характер мифа, предания, повествующего о событиях, быть может, и реальных, но отдалённых большим числом лет. Поскольку вотяки довольно часто совершают жертвоприношения животных, то и человеческие жертвования, будь они реальными, приносились бы довольно часто; во всяком случае, за те 400 лет, что Россия владела этими землями, должно было бы накопиться очень много вполне достоверных примеров такого рода закланий. На самом же деле этого нет. На этом основании Верещагин сделал вывод о том, что вотяки покончили с практикой человеческих жертвоприношений ещё до включения их народа в состав русского государства.

Касаясь конкретных обстоятельств «мултанского дела», эксперт заметил, что «злого бога Акташа», требующего, по мнению обвинения, человеческой жертвы, сарапульские вотяки вовсе не знают; у них существует культ Киреметя. Но жертвоприношение Киреметю осуществляется в лесу или на болоте; во всяком случае не так и не там, как об этом рассказывал обвинению арестант Голова. Жертвоприношение подразумевает не только убийство, но и извлечение сердца, лёгких и печени жертвы с последующим их зажариванием и поеданием; считается, что злой бог вкушает жертвенную пищу устами своих адептов. Поэтому совершенно непонятно, почему убившие Матюнина вотяки не извлекли его печень, важнейший жертвенный орган.

Эксперт несколько вышел за рамки узкой экспертизы, посвящённой верованиям вотяков, и сказал о том, что на самом деле, по его мнению, могло случиться с Матюниным. Верещагин рассказал суду о существовании среди русских крестьян весьма древнего поверья, согласно которому, если эпилептику во время припадка отсечь голову, то любая эпидемия тут же прекратится. Эксперт напомнил, что в 1892 году по Волге и Каме шёл тиф; не в этом ли крылась истинная причина гибели Матюнина? С путником на тропе случился припадок падучей болезни, и другой человек, вспомнивший о поверье, решил отсечь ему голову, дабы избавить тем самым всю округу от тифа. А через несколько часов, возможно, и дней, другой путник здраво рассудил, что полиция начнёт мучить своими розысками всех жителей подряд, и решил направить сыск в сторону вотяков, имитировал жертвоприношение, вынув из груди сердце и лёгкие.

Выступление Верещагина произвело сильное впечатление на суд, дав толчок продолжительной дискуссии о том, какой срок мог разделять моменты отсечения головы, то есть наступления смерти, и извлечения внутренних органов. В конце концов восторжествовала точка зрения Минкевича, производившего вскрытие трупа Матюнина, считавшего, что от времени убийства до извлечения внутренних органов не могло пройти более 12 часов (поскольку при развившемся трупном окоченении раздвинутые края рассечённого торса не смогли бы вернуться в исходное положение и деформация спины и груди была бы сразу заметна).

Возникла полемика в суде также и по поводу того, были ли рядом с телом следы крови. Акт осмотра места обнаружения трупа не давал ответа на этот вопрос; собственно, потому и возникла версия о переносе трупа Матюнина из другого места. Однако Карабчевский заявил, что ему доподлинно известно о том, что кровь рядом с телом была, при составлении акта некоторые свидетели указывали на неё приставу Тимофееву и даже несли тому окровавленные ветки и щепки, которые полицейский забросил подальше и прогнал свидетелей. Примечательно, что обвинение не стало оспаривать этот момент и не потребовало вызова свидетелей, способных подтвердить слова адвоката. Данное обстоятельство указывает на то, что обвинители прекрасно знали, как обстояло дело в действительности, и сознавали правоту адвоката.

Пожалуй, кульминацией процесса можно считать перекрёстный допрос пристава Тимофеева, в ходе которого выяснилось, что в ночь с 4 на 5 мая 1892 года (то есть именно тогда, когда вотяки, по мнению обвинения, убивали Конона Матюнина) пристав находился в Старом Мултане. Он проезжал через село и остановился для ночёвки в «казённой квартире», особой избе, название которой говорит само за себя. По иронии судьбы — вот уж настоящая ирония! — это строение находилось рядом с домом Моисея Дмитриева; в саду последнего, напомним, стоял «родовой» шалаш, где якобы был замучен Матюнин. Расстояние между шалашом и «казённой избой», измеренное Карабчевским при посещении села, составило 10 метров. Ночь была тёплой, и пристав, разумеется, спал с открытыми окнами. Он не слышал ни криков убиваемого человека, ни лая собак, привлечённых запахом крови, ни запаха поджариваемых на костре внутренностей. Возможно ли это на расстоянии всего десяти метров от костра? Конечно, возможно, но только в одном случае — если не было в ту ночь в «родовом шалаше» ни Матюнина, ни сырой человеческой крови, ни зажаренных в огне костра сердца и лёгких. Неожиданно для самого себя пристав Тимофеев сделался главным свидетелем защиты…

Разумеется, случившееся не было экспромтом. О том, что пристав был проездом в Старом Мултане, Карабчевский узнал ещё до суда. Ни на первом, ни на втором процессах защита не допрашивала пристава по этому поводу, поскольку ничего не знала об этом совпадении. До него докопался Карабчевский, благодаря чему и смог буквально взорвать изнутри всё обвинение. Но помимо безусловной удачи адвоката, для нас здесь важен и нравственный аспект произошедшего: пристав четыре года молчал об обстоятельствах, фактически снимавших все подозрения с обвиняемых! Его дважды вызывали в суд, приводили к присяге, и он всякий раз якобы «забывал» упомянуть о том маленьком нюансе, что в ночь убийства ему довелось, оказывается, находиться всего в 10 метрах от предполагаемого места преступления. Что можно сказать о совести этого человека? А ведь в силу своего служебного положения он был призван защищать справедливость, ограждать невинных от произвола…

В своей заключительной речи Николай Платонович Карабчевский указал на существование ещё одного серьёзного довода в пользу версии об убийстве Матюнина именно в лесу, а не в деревне. Протокол осмотра места обнаружения трупа зафиксировал факт нахождения под его правым плечом пряди ровно срезанных светло-русых волос. Обвинение признавало эти волосы принадлежащими покойному, поскольку было известно, что Матюнин имел длинные, до плеч, прямые русые волосы. Но никто не задавался вопросом:

Совещание присяжных заседателей, на которое они удалились 4 июня 1896 года, длилось всего 50 минут. Спорить им фактически было не о чем. Все обвиняемые были оправданы и освобождены из-под стражи в зале суда.

Историческое предание гласит, что профессор Смирнов, покидая зал суда, обескураженно произнёс, что ныне он верит в совершаемые вотяками ритуальные убийства даже больше, чем перед вторым процессом. А в воспоминаниях Анатолия Фёдоровича Кони есть любопытный фрагмент о том, как приехавший в Петербург обвинитель вотяков Раевский с негодованием рассказывал сенатским чиновникам о «вакханалии прессы» и грозился «явиться к обер-прокурору, дважды кассировавшему справедливый приговор» (то есть к Кони). Кони ждал ретивого помощника прокурора, чтобы поговорить с ним и о роли прессы в общественной жизни, и об этике поведения обвинителя в уголовном процессе. К сожалению, Раевский к Кони так и не пришёл, и разговор между ними так и не состоялся. Об этом нам остаётся только посожалеть, поскольку, этим людям было что сказать друг другу.

Кто убил Конона Матюнина и с какой целью были вынуты его внутренности, мы уже никогда не узнаем. Думается, что истина лежит там, куда указал этнограф Верещагин: нищий сделался жертвой суеверия, причём вовсе не вотяцкого. С уверенностью можно сказать, что в Старом Мултане он не ночевал; в ночь с 4 на 5 мая там был другой нищий. Последнюю ночь своей жизни Конон провёл в доме Санниковых в селе Кузнерка. Оттуда он ушёл засветло и после полудня 5 мая вполне мог оказаться между деревнями Анык и Чулья. Что с ним там случилось? Кто и почему на него напал? Ныне не знает никто. Однако с уверенностью можно утверждать, что вотяки из Старого Мултана тут абсолютно ни при чём.

В ходе подготовки данного очерка автору стало известно, что и поныне в Удмуртии существуют предания о совершаемых местными жителями человеческих жертвоприношениях. Выросшие в тех местах русские рассказывают, что слухи об исчезновениях «замоленных» людей циркулировали и в 60-х, и в 80-х годах прошлого столетия, при этом никакая атеистическая пропаганда не могла побороть стойкого предубеждения русских в этом вопросе. Говорят, что практика человеческих жертвоприношений сохранилась в Удмуртии и поныне, но официальные власти всячески замалчивают подтверждающие это факты, дабы не нагнетать противостояние в обществе.

В этой связи хочется заметить, что комментировать слухи, даже повторенные вполне уважаемыми людьми — дело не только неблагодарное, но и прямо бессмысленное. Оставим ветряные мельницы Дон-Кихоту, благо у него неплохо получалось сокрушать несуществующих врагов. Данный очерк отнюдь не претендует на роль всеохватного исследования, посвящённого ритуальным убийствам в среде прикамских удмуртов. Мы лишь попытались проанализировать один вполне конкретный эпизод криминальной истории России.

Завершая разговор об обвинении старомултанских вотяков в ритуальном убийстве Конона Матюнина, следует остановиться на ещё одном немаловажном моменте. Данное дело с лёгкой руки Короленко и писак коммунистической эпохи обычно представляется как своего рода образчик косности, тупости и продажности царского правосудия. Дескать, царизм разжигал национальную рознь и инспирировал подобного рода дела.

Согласиться с подобным суждением никак нельзя. Царизм не инспирировал подобные дела и не поощрял их. Думается, отдельные чины прокуратуры и полиции действительно рассчитывали использовать «мултанское дело» в личных интересах, однако честолюбие и корысть отдельных служащих, стремящихся сделать карьеру на скандале, существовали во все времена, во всех странах и при любом строе. Это фундаментальные свойства личности, а вовсе не пороки общественной системы. «Мултанское дело» убедительно показало, что уже в первой половине XIX столетия Российская Империя имела эффективный механизм правового регулирования, пожалуй, самый совершенный для того времени.

Примерно в то же время во Франции можно видеть позорное «дело Дрейфуса», связанное с подлогом, фальсификацией экспертизы, произволом власти. В тогдашних США на рубеже XIX — XX столетий можно насчитать десятки совершенно скандальных судебных решений, в той или иной степени затрагивающих интересы организованной преступности; этими решениями невинные люди приговаривались к самым суровым наказаниям, а настоящие преступники оправдывались. В «мултанском» же деле силой закона было дважды остановлено исполнение ошибочного решения суда. Причём сделано это было в интересах достаточно бедных людей, бедных до такой степени, что они даже адвоката не могли нанять, и им приходилось воспользоваться услугами назначенного защитника. Честь и хвала присяжному поверенному Дрягину и обер-прокурору Кони — это были честные люди и компетентные юристы, но также честь и хвала российскому законодательству того времени, предоставившему в их распоряжение эффективную процедуру пересмотра ошибочных судебных решений.

1935 год. История Александра Лабуткина, охотника на грибников

Район Ржевка-Пороховые, расположенный на северо-востоке Ленинграда, в 1930-1950-х годах являлся настоящим лесом безо всяких оговорок. Внушительный лесной массив одной стороной примыкал в Ржевскому артиллерийскому полигону, а другой — упирался в барачный посёлок при Пороховых заводах, построенных на излучине Невы ещё Петром Первым (ныне эта местность вошла уже глубоко в городскую черту Санкт-Петербурга). Эти географические подробности имеют значение, поскольку они определённым образом повлияли на ход расследования этого дела.

«Сериал» этот, если верить официальной версии событий, начался 30 августа 1933 года — в этот день в лесу за Пороховыми заводами были найдены четыре трупа (двое мужчин и две женщины) и тяжелораненая женщина. Последняя через несколько дней скончалась в больнице, так и не дав следователям никаких показаний. Все пятеро погибших находились неподалёку от тропинки на сравнительно небольшом участке леса, протянувшемся на полкилометра. Внимательный осмотр местности привёл следователей и криминалистов к твёрдому заключению, что убийца действовал в одиночку. Для умерщвления жертв он воспользовался пистолетом, видимо, револьвером, поскольку стреляных гильз обнаружить не удалось. Стрельба велась с близкого расстояния и в упор.

Самое большое открытие заключалось в том, что все выпущенные пули оказались… самодельными. Это были шарики от шарикоподшипника, обтюрированные в размер канала ствола. Данное открытие означало, что и патроны убийца снаряжал сам (либо приобретал их у подпольного мастера-кустаря). В любом случае эта особенность была легко узнаваема.

Все жертвы были ограблены, но ограбление выглядело каким-то ненатуральным (например, убийца обыскал трупы супругов Костроминых, но почему-то не забрал их паспорта). Пожива преступника была явно очень и очень скромной — мелочь на дорогу, лукошки с грибами — в общем, за такую мелочёвку обычно не убивают.

Были предприняты очень энергичные меры по розыску жестокого убийцы. Расследование велось по нескольким направлениям. Особенно перспективной казалась версия, что убийца на самом деле хотел расправиться лишь с одной из пяти жертв, все остальные исполнили роли «ложных целей» и были убиты лишь для того, чтобы замаскировать главный объект посягательства. Эту гипотезу косвенно вроде бы подтверждало то, что преступник более трёх месяцев никак себя не проявлял. Можно было подумать, что он выполнил свою миссию и более не возьмётся за оружие.

Однако 2 декабря 1933 года таинственный убийца застрелил ещё двух человек в том же самом лесу за Пороховыми заводами. Его пожива состояла из одной пары валенок, небольшой кошёлки с продуктами (рыба, крупа, мука) и 85 рублей наличными. Чтобы дать представление о величине денежной суммы, можно сказать, что зарплата питерского рабочего четвёртого разряда тогда колебалась в районе 120 рублей в месяц, а пара кожаных ботинок стоила 220—250 рублей. Преступник снова пустил в ход оружие с самодельными патронами, гильз от которых не оставил.

После этого преступления убийца снова надолго пропал — почти на четыре с половиной месяца. Но 11 апреля 1934 года его жертвой стал пожилой слесарь, мастер по замкам, проходивший через лес в сторону рабочего посёлка при Пороховых заводах. Оружием убийства вновь оказался пистолет с кустарно изготовленными патронами. Добычей убийцы на этот раз

Этот эпизод привёл следствие к пониманию того, что убийца неслучайно демонстрирует свою активность именно в районе Ржевка-Пороховые. Он явно был привязан к этому месту, возможно, жил в рабочем посёлке при Пороховых заводах или периодически проведывал здесь кого-то. С весны 1934 года началась растянувшаяся на многие месяцы проверка всех лиц, проживающих в этом районе.

Убийца не демонстрировал активности более чем полгода. Можно было подумать, что он узнал об интересе уголовного розыска к рабочему посёлку и либо съехал, либо «затихарился» до поры. Взятая им пауза тянулась вплоть до 13 ноября 1934 года, когда преступник застрелил пожилого птицелова, осматривавшего силки. Убийца забрал с собою клетку с пойманными птицами.

Со второй половины ноября оперработники уголовного розыска и приданные им для усиления сотрудники других служб и подразделений приступили к скрытому патрулированию лесной зоны в районе Ржевка-Пороховые. Приходилось ловить убийцу «на живца» — ничего другого уже не оставалось, никаких реальных выходов на преступника следствие даже спустя более года с момента начала серии не имело.

11 января 1935 года обнаглевший убийца совершил ещё одно групповое убийство, которое мы сейчас классифицировали бы как «цепное». С интервалом в два часа он застрелил две семейные пары. Расстояние от мест новых преступлений до того района, где было совершено убийство 13 ноября 1934 года, не превышало один километр.

Через месяц — 17 февраля 1935 года — пистолет, стреляющий самодельными патронами, вновь заговорил всё в том же лесу на Пороховых. Теперь жертвой убийцы стал одинокий пожилой рабочий.

Надо сказать, что нападения в зимнюю пору — в ноябре, январе и феврале — дали следствию определённую информацию об убийце. Стало ясно, что тот устраивает засады, ожидая подхода жертвы за деревьями, кроме того, сыскари не без удивления обнаружили, что у преступника появился сообщник, точнее сообщница. На месте одного из преступлений чётко прослеживались женские следы, которые накладывались и взаимно пересекались со следами убийцы. Это означало, что и преступник, и неизвестная женщина появились тут одновременно и передвигались согласованно.

К этому моменту следствию уже стала известна фамилия слесаря, работавшего в системе потребкооперации, который вызывал определённые подозрения своими криминальными связями и поведением. Это был некий Николай Григорьев, дядя таинственного убийцы, родной брат его матери. Но следствие ещё не знало, что этот человек изготовил для убийцы патроны и выполнил некоторые другие заказы (в частности, никелировал его револьвер). Кроме того, он активно занимался скупкой и продажей ворованных вещей, в том числе и тех, что таинственный убийца забирал с мест совершения преступлений. Правоохранительные органы, уже близко подошедшие к негодяю, продолжали, тем не менее, бродить впотьмах, и это неведение могло продлиться ещё долго.

Однако разоблачению убийцы помог случай. Точнее, явный «прокол» самого преступника.

Тёплым солнечным днём 18 марта 1935 года он напал на влюблённую пару, бродившую по лесу, застрелил мужчину и снял золотые украшения с женщины. А после этого… попросил её записать домашний адресочек и назначил ей свидание. Примечательно, что женщина, явившаяся с прогулки, на которой убили её возлюбленного, не пошла в милицию, а отправилась с рассказами о случившемся к подруге. Лишь окольными путями, по агентурной «наводке» сотрудники уголовного розыска узнали через несколько дней о дамочке, ведущей с подругами разговоры об убийстве любовника на её глазах (труп мужчины, застреленного 18 марта, был к тому моменту уже найден, так что связать воедино подозрительные рассказы и реальное происшествие труда не составило).

В общем, женщину оперработники отыскали и допросили. Она с исчерпывающей точностью сообщила словесный портрет убийцы и назвала главную его примету — нападавший был лишён правой руки.

К тому моменту следователи уже знали однорукого жителя рабочего посёлка при Пороховых заводах — это был 30-летний сантехник Александр Лабуткин. Он начинал трудовую биографию отстрельщиком стрелкового оружия на военном заводе, где прекрасно выучился стрельбе с обеих рук, однако из-за производственной травмы стал инвалидом (ему оторвало кисть правой руки). Ему назначили пенсию, но он продолжал работать (была в советское время такая категория рабочих — «легкотрудники» — в которую входили всякого рода инвалиды, подростки, лица с профзаболеваниями и прочие категории). Жил Лабуткин в отдельном домике с приусадебным хозяйством вместе с женою и матерью.

Женщина, ограбленная 18 марта 1935 года, опознала в нём нападавшего. Обыск по месту жительства привёл к обнаружению револьвера с самодельными патронами и многих вещей, похищенных у жертв нападений в 1933—35 годах. Кстати, тот факт, что убийца не распродавал награбленные вещи, недвусмысленно указывает на отсутствие в его действиях корыстной подоплёки.

Лабуткин и его сообщники — жена, мать, а также слесарь-изготовитель патронов Григорьев и ещё один мужчина по фамилии Ковалёв, знавший о совершаемых преступлениях, но не донёсший органам охраны правопорядка — летом 1935 года были преданы суду и понесли тяжкие наказания. Сам Лабуткин был приговорён к расстрелу, его рукастый дядя осуждён на 15 лет лишения свободы, а остальные подельники получили по 10 лагерей.

Этого преступника можно без всяких натяжек назвать классическим серийным убийцей. Очень жаль, что с Лабуткиным не поработали обстоятельно специалисты по криминальной психологии и судебной психиатрии — они бы, думается, сумели дать весьма полную характеристику его личности. Но Советскую власть, как было указано выше, к середине 30-х годов уже перестали интересовать исследования девиантного поведения — власть знала, что «социализм не порождает преступности». И точка!

Между тем ряд косвенных наблюдений позволяет уверенно отнести Александра Лабуткина к категории выраженных социопатов (то есть асоциальных личностей без очевидных психических расстройств, демонстрирующих аномалии характера и девиации поведения. Он умел замечательно использовать пороки системы к собственной выгоде. Достаточно сказать, что как установило следствие, кисти правой руки он лишился вовсе не из-за несчастного случая на производстве, а при подрыве в собственном огороде (хотел выкорчевать пень) ворованной толовой шашки. Тем не менее его не только не привлекли к уголовной ответственности за кражу с завода взрывчатого вещества, но даже оформили документы для признания его ранения «производственной травмой» и на их основании назначили пенсию. Ряд обстоятельств позволяет предположить, что Лабуткин был клептоманом и, возможно, имел ещё какие-то психические отклонения (напрашивается предположение о пиромании, поскольку убийца любил жечь и взрывать, а также планировал поджёг дома лесника и убийство семьи последнего).

В его действиях прослеживалась чёткая территориальная локализация, привязка к определённому времени суток, верность однажды выбранному оружию и манере поведения во время совершения преступления. Это указывает на формализованность мышления, его шаблонность. Вообще же, Лабуткин чётко попадает в категорию организованных несоциальных серийных убийц. Крайняя и немотивированная жестокость выдаёт в нём садиста. С точки зрения криминальной психологии большой интерес представлял бы рассказ Марии, жены Лабуткина, о специфике их сексуальных отношений, поскольку садизм убийцы имел, скорее всего, сексуальную природу. Но никто жену не расспрашивал о таких деталях.

Следствие вообще, с точки зрения современных представлений, оказалось весьма неполно. На основании некоторых обстоятельств и следов с самого начала можно было предположить наличие у преступника узнаваемого физического дефекта (он для чего-то ссыпал грибы в самое большое лукошко, хотя логичнее было бы забрать с собою оба, безмотивно открывал стрельбу в самом начале нападения, всегда убивал всех свидетелей). Весьма подозрительны многомесячные перерывы между отдельными эпизодами «сериала» Лабуткина — обычно серийные преступники действуют интенсивнее. Вполне возможно, что Лабуткин совершал преступления в других районах Ленинграда или области, не прибегая к помощи пистолета, следствие этот вопрос так и не прояснило однозначно. Не особенно заморачивались следователи и с мотивом действий убийцы — его объявили грабителем, руководствуясь тем формальным признаком, что он забирал у своих жертв некоторые личные вещи и деньги. Однако жажда поживы если и влекла его, то явно была отнюдь не главенствующим мотивом поступков. Лабуткины по меркам того времени жили весьма зажиточно — держали свинью, птицу, имели кожаную обувь, приличные шевиотовые костюмы, в их доме стоял дорогой радиоприёмник (эта была вообще роскошь!). Они вовсе не жили грабежом

Лабуткин — это, безусловно, классический образчик убийцы с неочевидным мотивом. Но правоохранительные органы того времени не заинтересовались тем, что толкало его на совершение убийств. Можно сказать, что один из первых звоночков грозной напасти будущего никем тогда не был услышан.

Бремя честного человека. Персональный бунт чекиста Клеймёнова

Михаил Антонович Клеймёнов родился в 1902 году в горном Алтае, в бедной крестьянской семье и с полным правом мог петь о самом себе: «Мы сыны батрацкие, мы за новый мир»! Как и многие выходцы из беднейших слоёв населения России, он с чистым сердцем воспринял социальную демагогию большевизма, поверив, будто тот, кто был никем, действительно может стать кем-то. Стремясь вырваться из, как ему казалось, беспросветной крестьянской нужды, молодой Миша попросился в армию и был призван в пограничные войска ОГПУ (всеобщая воинская обязанность после Гражданской войны была отменена, так что призыв стал фактически добровольным). Службу проходил в 28-м Ойротском кавалерийском погранотряде, защищая границы и пределы родного социалистического Отечества.

В 1925 году Михаил вступил в ВКП (б), вернувшись в родное село, организовал трудовую коммуну. Народ за Михаилом пошёл, была, значит, в нём какая-то харизма, люди верили молодому коммунисту. Приметило Михаила и партийное начальство, его взяли на работу в райком партии. А в 1930 году Михаил Антонович как честный, инициативный и преданный делу партии коммунист был выдвинут на чекистскую работу.

Чекистское поприще Клеймёнов начинал в Бийске, оттуда в скором времени был переведён в Барнаул, столицу Алтая. В тогдашнем ОГПУ сотрудники легко меняли профиль работы, переходя с оперативной на следственную или административно-хозяйственную и обратно. Михаил Антонович поварился в этом котле, познакомился с работой изнутри, набрался кое-какого опыта.

Неверно думать, будто массовый террор покатился по Советской стране лишь во времена «Великой чистки» Ежова. На самом деле, начавшись во времена Гражданской войны, террор в отношении инакомыслящих не прекращался вплоть до смерти Сталина. Все 1920-е и первую половину 1930-х годов массовые расстрелы несогласных с коммунистической доктриной правящей партии шли равномерным, ничуть не уменьшающимся потоком. Со всеми, кого коммунисты считали «классово чуждыми», ОГПУ не церемонилось. Это с троцкистами коммунисты вели идеологические споры, а со священнослужителями или иными «лишенцами» никаких разговоров быть не могло по определению. Советский новояз в то время дарил народу каждый день новых врагов: то их называли «перекрасившиеся», то «прокравшиеся вредители», то «подкулачники», то «разложившийся элемент», то «внутренние перерожденцы»… и прочее, и прочее, и прочее… Заметьте, тут нет вовсе «троцкистов», «бухаринцев» и иной коммуняцкой шушеры — вся эта публика пойдёт под расстрел гораздо позже. В начале же 1930-х годов ОГПУ методично отстреливало самых обычных крестьян и работяг, имевших неосторожность сетовать на голод, развал экономики и безумную политику кремлёвских фантазёров, бросивших в жуткую нищету десятки миллионов честных тружеников…

Верные сыны международного коммунистического движения товарищи Сталин и Ягода истово боролись за победу социализма в одной отдельно взятой стране. И хотя результатом их потуг явилось создание невиданного для ХХ столетия рабовладельческого строя, нельзя сказать, что товарищи Сталин, Ягода и Со. трудились совсем уж напрасно. У отдельно взятых людей в отдельно взятой стране социализм таки наступил. И даже коммунизм…

Михаил Клеймёнов, увидев изнутри чекистскую кухню, был шокирован тем, как сотрудники Барнаульского оперсектора ОГПУ фабрикуют расстрельные дела на «вредителей», которые вовсе и не были вредителями. Особенно тягостное впечатление, как впоследствии рассказывал Клеймёнов, производили истории людей, арестованных во исполнение «указа семь-восемь», того самого людоедского закона «о трёх колосках», о котором так не любят вспоминать современные поклонники Сталина. Несчастных арестантов, среди которых было очень много женщин и пожилых людей, система стирала в «лагерную пыль» лишь за их попытку выжить в условиях тотального голода. А голод по всей Советской России в первой половине 1930-х годов не прекращался. От слова вообще… Ни на один день.

По всей стране тогда пыхтели циклопических масштабов стройки, трубы скоблили чёрное небо, а вокруг мегалитических заводов и фабрик возводились огромные города из бесконечных общежитий. В угоду ускоренной индустриализации в жертву приносилось «отсталое» крестьянство с якобы средневековым «укладом быта». О правильности такой политики никто не думал, в Советской стране говорили: «Сталин видит, Сталин знает»…

По-видимому, охлаждение коммуниста Клеймёнова к большевистской демагогии сказалось каким-то образом на его работе. В конце 1932 года он не попал в список сотрудников, награждённых по результатам года, а наградили тогда почти треть личного состава.

Затем произошло событие, перевернувшее сердце и всё мировоззрение молодого чекиста. В ночь на 28 апреля 1933 года Михаилу Клеймёнову пришлось участвовать в казни и последующем захоронении 327 осуждённых к высшей мере наказания по обвинениям в госизмене и преступлениях против порядка управления (то есть по делам, относящимся к компетенции ОГПУ). Во время казни Михаил встретил односельчан, тех самых, кто, поверив в его россказни о светлом будущем, вступили несколько лет назад в организованную им коммуну.

Клеймёнов знал этих людей с детства и прекрасно понимал, что расстреливать ему пришлось никаких не «японских агентов», не «кулацких подпевал» и не «перерожденцев», а самых обычных русских мужиков, тех самых простых работяг и бессловесных тружеников, которые во все времена были, есть и будут русским народом. В ту ночь Михаил перестал быть коммунистом…

Чекист Клеймёнов задумал поднять антибольшевистское восстание на территории Троицкого и Бийского районов — там у него проживали родственники, было много знакомых, имелась на связи чекистская агентура, которую можно было использовать в интересах мятежа. В качестве ориентировочной даты выступления Михаил Антонович выбрал 1 августа 1933 года.

Летом Клеймёнов повстречался с другом детства — Сергеем Суспицыным — приехавшим в Барнаул на совещание работников пожарных инспекций. Суспицын рассказал ему о положении дел в родном селе и районе, о голодающем населении, о мздоимстве управленческого аппарата на всех уровнях, о несправедливостях при распределении среди колхозников продовольственного и натурального налогов и тому подобном. Если в царское время голод означал отсутствие хлеба, то в Советское — отсутствие всякого пропитания.

Друзья обсудили разработанный Клеймёновым план восстания и выработали текст обращения к жителям Алтая. Клейменов собственноручно записал текст и спрятал лист в тайнике. Друзья условились встретиться через три дня, чтобы далее действовать сообща. Клеймёнов за это время должен был раздобыть незаполненные бланки с печатями оперсектора ОГПУ, оружие и оформить командировку в Троицкий район. Суспицын намеревался посетить некоторых знакомых и привлечь их к восстанию. Также были обговорены меры на случай провала каждого из них.

Через три дня Суспицын в Барнауле не появился, и Клеймёнов понял, что замысел провален. В принципе, профессиональное чутьё чекиста не подвело, Суспицына действительно «сдал» один из товарищей, которому тот поведал о подготовке мятежа. Таким образом, арест стал делом ближайших часов. Выполняя обещание, данное другу, Клеймёнов разыскал младшего брата Суспицына — Михаила — также посвящённого в планы мятежников, и вместе с ним выехал из города.

Клеймёнов решил покинуть СССР, выйдя на китайскую территорию, для чего следовало преодолеть более 600 км в южном направлении. Часть пути Клеймёнов и Суспицын-младший проехали на попутной машине, затем чекист раздобыл лошадей, одновременно отправив в Барнаул условную телеграмму о необходимости задержаться в районе якобы с целью проверки агентурного донесения. При этом место своего пребывания он сообщил неверно, рассчитывая тем самым затруднить собственные розыски.

На подходе к китайской границе Клеймёнов и Суспицын-младший наткнулись на группу казахов-охотников. С интернационализмом у казахов было плохо — они ненавидели русских, считая их виновными во всех тяготах своей жизни. Коллективизация казахов-скотоводов и перевод их на оседлый образ жизни проходили в конце 1920-х — начале 1930-х годов с исключительной жестокостью и произволом властей, так что основания для ненависти у казахов имелись вполне весомые и объективные. Другое дело, что скот у них отнимали вовсе не русские мужики и вовсе не для себя, но эти детали в тот момент особой роли не играли. Казахи напали на Клеймёнова и Суспицына, тем пришлось отрываться от погони, отстреливаясь из имевшихся у них револьверов. В ходе бегства спутники расстались, и дальнейшая судьба Суспицына-младшего неизвестна, по-видимому,

А вот Клеймёнов от погони благополучно оторвался. И даже остался невредим.

Но он понял, что в Китай ему не пробиться. Клеймёнов направился в Семипалатинск, оттуда — в Верный, ту самую столицу Семиреченского казачьего войска, которую превратили в 1921 году в Алма-Ату. Легализовавшись под фамилией Проскуряков, бывший чекист несколько раз переезжал с места на место, заметая следы. В конце концов он обосновался в Саратовской области.

В 1948 году Клеймёнов-Проскуряков предпринял повторную попытку покинуть пределы СССР. Теперь, правда, он планировал выйти не в Китай, где к власти рвался Мао Цзе-дун (с вполне предсказуемым результатом), а в Иран или Турцию. Но и на этот раз начинание его провалилось, а сам Михаил Антонович попал в застенки абакумовского МГБ. Там долго не могли поверить, что им попался «тот самый Клеймёнов», советская госбезопасность была уверена, что он благополучно ушёл в Китай и служит Чан-Кайши. Его долго проверяли, предполагая, что на самом деле он агент иностранной разведки и лишь недавно заброшен в страну, но Клеймёнов доказал, что пределов СССР не покидал и минувшие полтора десятилетия жил в стране под личиной другого человека.

Результат легализации, кстати, следует признать очень даже неплохим, принимая во внимание крайне ограниченные материальные возможности беглеца.

Михаил Антонович Клеймёнов был осуждён, но пройдя через жернова ГУЛАГа, остался жив и в 1958 году освободился. В 1960 году он обратился в ЦК КПСС с просьбой о реабилитации, указывая, что не совершал преступлений против народа, а покинул органы госбезопасности в 1933 году именно потому, что не считал возможным по приказу руководства фальсифицировать материалы своей работы и убивать невиновных.

Хотел быть честным чекистом…

Автор не сомневается, что проницательный читатель без малейшего затруднения догадается, каким оказался ответ на просьбу Михаила Клеймёнова о реабилитации.

Задумываясь о драматичной и полной боли истории Родины, автор не может не признать того, что чудовищные большевистские репрессии начались вовсе не с «Великой чистки» и ею отнюдь не закончились. Фактически с момента окончания Гражданской войны и вплоть до смерти Сталина страна жила в обстановке перманентного поиска и уничтожения «внутреннего врага». Враг мог называться по-разному — кулаком, японским (польским, немецким, английским или любым иным) шпионом и диверсантом, перерожденцем, классово чуждым элементом и так далее — но он должен был существовать обязательно. Невозможно представить ситуацию, чтобы Советская страна вдруг оказалась без «внутренних врагов». Чтобы такое случилось, Советская власть должна была перестать быть «советской». И чем больше Власть врагов убивала и тиранила свой народ, тем крепче и нерушимей становилась. Кто сказал, что рабовладение экономически неэффективно? Кто сказал, что нельзя запугать и поставить на колени целый народ? Сталин и большевистская власть доказали прямо обратное.

Всё то, что происходит с нашей Родиной после 1991 года — это попытка исторгнуть плоды чудовищного коммунистического эксперимента и снова стать собой. Россией!…

Бремя честного человека. Земной крест архимандрита Клавдия

Блокада Ленинграда в годы Великой Отечественной войны явилась, пожалуй, одним из самых драматичных эпизодов военного противостояния. Полутора годами ранее, во время «зимней войны» с Финляндией, Ленинград уже оказывался на положении прифронтового города, но события 1939—1940 годов радикально отличались от той ситуации, в которую город попал во второй половине 1941 года. Блокадный Ленинград жил не только в условиях жесточайшего дефицита продовольствия, тепла и электроэнергии, но он оказался к тому же наводнён немецкой агентурой.

Один из блокадников, работавший в 1941—1942 годах на танкоремонтном заводе на Лабораторном шоссе, рассказывал автору о том сильном впечатлении, которое производили пуски сигнальных ракет немецкими диверсантами во время ночных авианалётов. Погружённый в полную тьму город (светомаскировка!) казался черной равниной, мглу над которой прорезали лучи десятков прожекторов, в облаках монотонно гудели невидимые с земли бомбардировщики, оттуда же сыпались незаметные глазу бомбы. А снизу, из темноты улиц, в небо летели разноцветные сигнальные ракеты в самых разнообразных комбинациях: белая-красная-белая, красная-оранжевая-красная… Каждая комбинация цветов обозначала свою цель. Сигнальщики помогали пилотам люфтваффе ориентироваться в небе над тёмным городом и отыскивать намеченные цели. Зрелище было красивым, но и пугающим одновременно. Если понаблюдать минут десять, то несложно было понять, что сигнальные ракеты запускают не один и не два человека — в ночном Ленинграде их прятались десятки. Это была агентура немецкой военной разведки, просочившаяся в город ещё до того, как захлопнулся блокадный капкан.

Собственно блокада, то есть полная изоляция Ленинграда вместе с его населением от остальной территории страны, началась 8 сентября 1941 года, однако жители лишились возможности покинуть город ещё в конце августа, после того, как 27 числа оказалось прервано железнодорожное сообщение. Хотя часть горожан покинула Ленинград во время эвакуации заводов и учреждений в июле-августе, в город в то же самое время приехало более 300 тысяч беженцев из Прибалтики и западных районов страны. Вместе с ними в городскую среду оказались инфильтрованы многочисленные группы немецких диверсантов и агенты-одиночки, направленные противником специально для разрушения городской инфраструктуры и подрыва обороноспособности защищавших Ленинград войск.

1 сентября, то есть за неделю до формального начала блокады, в городе была запрещена торговля продовольствием (что автоматически привело к появлению «чёрного рынка»), а 15 сентября произведено первое сокращение норм питания, выдаваемого по карточкам. Эти меры не могли не отразиться самым пагубным образом на настроениях горожан. Самым негативным образом сказывалось и присутствие беженцев — эти люди, уже напуганные войной, и притом плохо устроенные в бытовом отношении, легко поддавались панике и зачастую оказывали деморализующее воздействие на горожан. Осознание того, что десятки и даже сотни агентов вражеских разведок ходят по тем же самым улицам и каждую ночь пускают в небо сигнальные ракеты, наводящие бомбардировщики на цели, лишь усиливало обстановку всеобщей нервозности и недоверия.

Неудивительно, что в этих условиях осенью 1941 года значительная часть населения оказалась в состоянии депрессии, упадка сил как физических, так и моральных и поддалась пораженческой пропаганде. Осведомительская сеть НКВД тщательно фиксировала общественные настроения, и информационные сводки, составляемые на основании агентурных сообщений, выразительно рисуют растерянность и беспокойство, овладевшие осенью 1941 года многими.

Вот небольшая выдержка из спецсообщения от 10 ноября 1941 года начальника Ленинградского управления НКВД П.Н.Кубаткина секретарю Ленинградского обкома ВКП (б) А.А.Жданову о высказываниях жителей города по случаю выступления И.В.Сталина на параде в Москве 7 ноября 1941 года:

«(…) Слесарь завода «Конструктор» Б. сказал: «Сталин выступил для того, чтобы нас успокоить. Наши потери значительно больше, чем указывает Сталин. Не немцы, а мы потеряли несколько миллионов человек. Наши руководители просчитались. Говорили много, а делали мало и довели страну до голода».

Работник радиоцентра К. сказал: «Сталин теперь открыто расписался в полном бессилии СССР в войне с Германией. Из доклада следует понимать, что теперь всё зависит от помощи Америки и Англии».

Инженер Г. сказал: «Сталин не смог сообщить ничего нового. Не мог же он сказать о том, что довёл страну до гибели. О перспективах войны ничего конкретного он сказать не мог, так как сие от него не зависит».

(Цитата по книге: Бережков В. И. «Питерские прокураторы». Издательство «Русско-Балтийский информационный центр БЛИЦ», СПб, 1993 год, стр.211—212).

В дальнейшем обстановка только ухудшалась. Зимой начался каннибализм. Сначала это были разовые инциденты, выражавшиеся в попытках добыть плоть умерших людей, однако очень скоро стало ясно, что тенденция стала массовой. Об этом сейчас не принято говорить, но случаи людоедства были очень многочисленны. Достаточно привести две цифры: в период с 1 декабря 1941 по 10 января 1942 года — то есть за 40 дней — отмечены 77 случаев употребления в пищу человеческого мяса, а всего через месяц — за первые 10 дней февраля 1942 года — уже 311. В основном объектами посягательств каннибалов являлись трупы военнослужащих, умерших от ранений в госпиталях и больницах города, но имелись случаи и целенаправленных покушений на убийства и убийств с целью последующего поедания жертвы. Это очень горькая правда о блокаде Ленинграда, но забывать её нельзя — это тоже история, выстраданная нашим народом и обществом.

Обстановка в городе в 1942 года продолжала ухудшаться. В этих условиях на органы внутренних дел и госбезопасности легла ответственная задача по поддержанию в тылу порядка и законности. Впоследствии об их работе в это непростое время коммунистический

Это один из последних фильмов известного актёра Павла Луспекаева, кинокартина очень атмосферная, с отличной драматургией, да и сюжетом занятным. Павел Борисович Луспекаев в кинофильме «Зелёные цепочки» сыграл роль контрразведчика Ивана Васильева. Сыграл, как водится, легко и достоверно. Мало кто знает, что в юности будущий актёр прошёл диверсионную подготовку и в составе специальной группы НКВД был заброшен в тыл немецко-фашистских войск, принимал участие в захватах пленных и подрывах железных дорог, был ранен разрывной пулей и едва не лишился руки. Во время одной из засад ему пришлось почти четыре часа пролежать в снегу без движения, в результате чего Луспекаев обморозил ноги, что впоследствии и спровоцировало подорвавшее его здоровье заболевание. В то время юноше едва исполнилось 16 лет. Кстати, ещё одним известным человеком, в юности привлечённым НКВД к диверсионной работе в тылу врага, являлся космонавт Константин Феоктистов (он даже был расстрелян немецким патрулём, но выжил, и история его военных злоключений может показаться невероятнее иного фантастического романа!

Фильм «Зелёные цепочки» хорош всем за исключением одного пустяка — к реалиям работы советской контрразведки в блокадном городе он имеет отношение весьма и весьма опосредованное.

Чем же занималась советская контрразведка в блокадном Ленинграде? Само собой, разоблачала пособников врага. Как это делалось не в кино, а на самом деле, хорошо иллюстрирует история раскрытия так называемого «Союза старой интеллигенции» (некоторые сетевые источники почему-то называют его «Союзом старой русской интеллигенции», хотя в официальных материалах такое название не фигурирует). В ноябре 1941 года агент НКВД Меркулов оговорил члена-корреспондента Академии наук Игнатовского как тайного сторонника победы немецко-фашистских войск.

Пожилой учёный был арестован, подвергнут интенсивным допросам и, не вынеся побоев и унижений, стал оговаривать своих коллег и знакомых. За пять месяцев следствия были арестованы 32 члена никогда не существовавшей «контрреволюционной организации научно-технических работников Ленинграда», 15 человек из их числа были расстреляны, скончались во время следствия или после вынесения приговора. Самое интересное в этой истории то, что подлец Меркулов был скомпрометирован как информатор уже в 1945 году и тогда же признал, что «создавая вымышленный „Союз старой интеллигенции“, я хотел… заинтересовать органы широко разветвлённой якобы организацией с тем, чтобы стать нужным и важным сотрудником органов и (…) получить в органах поддержку для утверждения меня в учёной степени доктора технических наук без защиты диссертации».

Разоблачение клеветника не отразилось на судьбах находившихся в заточении ученых (тех, кто ещё оставался жив). Они продолжали тянуть «лагерную лямку» вплоть до смерти Сталина, и лишь в 1954 году началась их постепенная реабилитация. (В своём рассказе об этой мифической организации ленинградских учёных автор основывается на тексте протокола №1039 заседания КПК при ЦК КПК от 14.02.1958 года, обнародованном в выпуске №6 Альманаха «Россия. ХХ век». Все желающие подробнее ознакомиться с этой воистину драматической историей могут это сделать самостоятельно; в контексте основной темы данной заметки история «Союза старой интеллигенции» всего лишь небольшая иллюстрация).

В справке начальника Управления НКВД по Ленинградской области Кубаткина, датируемой 1 октября 1942 года, сообщено, что в Ленинграде за 15 месяцев войны ликвидированы 625 контрреволюционных групп и формирований. Об одной такой группе — «Союзе старой интеллигенции» — написано выше. Но самым внимательным попечением со стороны чекистов не были обделены и религиозные организации. Казалось бы, война, фронт у порога, орудия врага, установленные возле Пулковских высот, простреливают весь город… до верующих ли в такой момент? Но факт есть факт — за 15 месяцев войны в блокадном Ленинграде были раскрыты семь «антисоветских организаций церковников».

17 июня 1942 года оперуполномоченные контрразведывательного отдела К. Мутуль и П. Елисеев явились в дом №20 по Парголовскому переулку в Коломягах, северной окраине тогдашнего Ленинграда. Сейчас это район уютных таунхаусов и коттеджей, тихий, зажиточный и уединённый, а в те годы это была настоящая деревня в черте города. Дом №20 принадлежал некоему Анатолию Чистякову, неподалёку (примерно в 2 км южнее) располагался Комендантский аэродром.

Контрразведчики предъявили владельцу дома, работавшему столяром в строительном тресте, ордер на обыск и тут же арестовали находившихся в доме мужчину и женщину, не имевших при себе документов. На самом деле чекисты и без документов хорошо знали, кто именно перед ними — это были архимандрит катакомбной Истинной Православной Церкви (ИПЦ) отец Клавдий и его духовная дочь монахиня Евдокия. На чердаке дома чекисты обнаружили тайную церковь, в которой архимандрит проводил службы. Хозяин дома, работавший, как было сказано выше, в строительном тресте, получил два тяжёлых ранения в ходе «зимней войны» с Финляндией, а потому его не призвали в армию с началом войны с фашистской Германией. Он был временно задержан до выяснения обстоятельств дела и первоначально допрашивался как свидетель.

Тут надо особо подчеркнуть, что ИПЦ не была сектантской организацией и в каноническом отношении являлась полной воспреемницей дореволюционной РПЦ. Но поскольку ИПЦ расценивала коммунистическую власть как богоборческую и бездуховную, то курс митрополита Сергия (Страгородского) на сотрудничество с политическим режимом в Кремле, провозглашённый в 1927 году, привёл к расколу внутри православного духовенства, оставшегося в России и СССР. ИПЦ часто называют «катакомбной церковью», потому что организация оказалась вынуждена существовать в условиях жестоких гонений фактически на нелегальном положении. Сами «катакомбники» с конца 1930-х годов часто называли себя «иосифлянами», подчёркивая тем самым духовную связь со своим лидером, митрополитом Петроградским Иосифом (Петровых), расстрелянным чекистами в 1937 году.

Родившийся в мае 1882 года будущий архимандрит Клавдий (в миру — Константин Сафонович Савинский-Моргун) с августа 1904 года находился на послушании в Киево-Печерской лавре, в апреле 1920 года рукоположен в монахи, с декабря 1923 года — иеромонах. С 1925 года отец Клавдий — игумен церкви подворья Киево-Печерской Лавры в Ленинграде, в 1928 году перешёл в оппозицию к митрополиту Сергию. В 1929 году рукоположён в архимандриты, некоторое время служил в соборе Воскресения Христова (знаменитый Спас-на-Крови на канале Грибоедова). По некоторым, неподтверждённым пока данным, в 1930 году отец Клавдий был хиротонисан в епископы. 12 декабря 1930 года арестован по так называемому делу «Ленинградского филиала Истинно Православной Церкви», осуждён на пять лет лагерей, срок отбывал в Мариинском лагпункте Сиблага. После освобождения вернулся в Новгород, до сентября 1938 года проживал там «лишенцем» (то есть поражённым в гражданских правах), но, почувствовав скорую расправу во время «Большого террора», перешёл на нелегальное положение. С того времени жил в Ленинграде, скрываясь на квартирах прихожан, не задерживаясь на одном месте более чем на трое-четверо суток.

Архимандрит выработал довольно искусную систему конспирации. В тёплое время года частенько выезжал за пределы городской черты и ночевал на природе, в холода отсыпался в трамваях или пригородных поездах (электричек тогда не существовало, а между Ленинградом и областью курсировали так называемые «рабочие» поезда). Очень выручала монашеская привычка мало спать, есть и вообще обходиться немногим. Архимандрит старался перемещаться по городу без видимой системы, хаотично, о приездах заранее не сообщал, о планах никому не говорил. Группы прихожан, незнакомых друг с другом, никогда не объединял и не рассказывал одним про других. Может показаться удивительным, но отец Клавдий почти четыре года уходил от мастеров советского политического сыска, всё время оставаясь фактически под носом ленинградских чекистов.

Разумеется, в этом ему очень помогала преданность прихожан. «Катакомбники» скрывали от окружающих свои религиозные взгляды, оборудовали тайные церкви, которые посещали с соблюдением максимально возможной конспирации. Поскольку сотрудники НКВД крайне подозрительно относились к любым групповым встречам, если только они не были организованы коммунистическими или комсомольскими структурами, прихожане «катакомбной» церкви стали практиковать «заочные посещения» служб, при которых исповеди, литургии и требы осуществлялись по запискам отсутствующих верующих.

Как именно ленинградские контрразведчики летом 1942 года вышли на след архимандрита отца Клавдия, неизвестно. Явно имело место агентурное осведомление, но фамилии такого рода информаторов если и становятся известны, то, скорее, в порядке исключения, нежели правила. Новосибирский историк Алексей Георгиевич Тепляков в своих работах сумел привести примеры некоторых осведомителей спецслужб того времени в среде верующих: например, Сырнев Н. В., оперативный псевдоним «Демосфен», сотрудничавший с ОГПУ-НКВД-МГБ в период 1929—1952 годов, или Костромин М. Ф.

Арестованному 17 июня 1942 года архимандриту достался столь тяжкий и жуткий крест, что устрашить он мог любого. Застенки НКВД — это такое чистилище, очутиться в котором не пожелаешь никому. Сам генерал Абакумов, главный контрразведчик страны, арестованный в 1951 году, был шокирован тем, какими способами добывают признания арестантов его бывшие подчинённые. В случае архимандрита Клавдия чекисты имели твёрдое намерение выбить из священника поимённый состав всего прихода, окормляемого пастырем. Владелец дома Анатолий Чистяков утверждал, что не знал членов общины по именам, то же самое твердила на допросах и арестованная монахиня Евдокия. Но понятно, что архимандрит не мог не знать, кто именно приходит к нему на службы и от чьего имени передаются записки. Понимая, какая расправа грозит верующим, арестант молчал.

Так продолжалось первые 12 суток после ареста. Не подлежит сомнению, что всё это время с 60-летним монахом чекисты вели интенсивную «подготовительную» работу. Приёмов для развязывания языков в их арсенале имелось множество, и это не обязательно были побои. Запрет сна или многодневное стояние в позе «ноги циркулем» способны заставить страдать не хуже самых изощрённых избиений. Архимандрит к концу июня вроде бы сдался давлению палачей и стал называть имена прихожан, но… чекисты очень скоро поняли, что арестант водит их за нос. Все поименованные им лица оказались либо мертвы, либо в эвакуации, либо их местонахождение не удавалось установить — в общем, все они оказывались вне досягаемости следствия. По-видимому, священник помнил имена всех, по ком служил заупокойную службу, и теперь стал их называть. Эта игра в «сознанку» -«несознанку» длилась четыре недели, за это время отец Клавдий назвал своим мучителям 17 человек. Сотрудники НКВД смогли арестовать только одного из них, точнее, одну — 57-летнюю Анну Абрамову. Много позже стало ясно, что в этой невидимой битве архимандрит вышел победителем и твёрдостью своего духа спас от немилосердной чекистской расправы множество ни в чём не повинных людей.

Например, отец Клавдий был осведомлён о существовании «катакомбной» общины, собиравшейся доме на улице Розенштейна в районе Балтийского вокзала. Никакой информации о ней он чекистам не сообщил. Также арестованный хорошо знал настоятеля этой общины — отца Михаила Рождественского — был осведомлён о возможности связаться с ним, но и об этом чекистам ничего не сказал, чем спас священнику жизнь (тот прожил ещё почти полвека и умер уже в 1988 году).

В конце концов подчинённым прославленного генерала Кубаткина эта возня надоела.

3 августа 1942 года Военный трибунал войск НКВД Ленинградского округа и войск охраны тыла Ленинградского фронта в закрытом судебном заседании рассмотрел дело «антисоветской иосифлянской организации» и приговорил архимандрита Клавдия, Анатолия Чистякова, монахиню Евдокию (Дешкину) к расстрелу, а Анну Абрамову — к 10 годам исправительно-трудовых лагерей (ИТЛ) с конфискацией имущества. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал.

Здесь важно отметить принципиальный нюанс — никто из осуждённых не вёл пораженческую пропаганду и не оказывал какую-либо помощь врагу. Примечательно, что чекисты их в этом даже не обвиняли, поскольку было хорошо известно, что «катакомбная» церковь настроена резко антифашистски и непримиримо осуждает любую форму коллаборационизма. Отправление же православных обрядов не являлось преступлением даже по формальным критериям лицемерного советского права, поскольку Конституция 1936 года недвусмысленно декларировала «свободу совести». Впрочем, конституция эта была написана вовсе не для чекистов…

Осуждённые написали прошения о помиловании, адресованные в Верховный Совет СССР. Наверно, в сердце каждого из них теплилась надежда на торжество здравого смысла. Ну, в самом деле, врагу никто из них не помогал, пораженческой агитации не вёл, напротив, в меру сил и возможностей укреплял в жителях города веру в победу и стойкость в перенесении лишений… Так за что же расстреливать? За проживание без прописки?! Архимандрит так прямо и написал в своём прошении, что, дескать, виновен лишь в проживании без прописки. Но ведь это вынужденное нарушение, самой же Властью и устроенное, архимандрит перешёл на нелегальное положение во время «Большого террора», осуждённого самими же кремлёвскими заправилами! В том, что священник говорил о коммунистической власти как о власти атеистической, безбожной и бездуховной (в религиозном понимании «духовности»), ничего преступного нет — большевики сами о себе говорили именно так. Анатолий Чистяков просил сохранить ему жизнь, указывая на недостаток образования и своё отцовство — его пятеро детей просто погибли бы в блокадном городе без отцовских продуктовых карточек…

Прошения эти остались в материалах следственного дела — никто даже не потрудился переправить их на «большую землю». Трое приговорённых к высшей мере наказания были казнены 12 августа 1942 года. Анна Абрамова была отправлена в ГУЛАГ, где находилась вплоть до 1949 года, когда её выпустили по причине плохого здоровья.

В 1956 году Абрамова и Чистяков были реабилитированы, первая даже получила 13 тысяч рублей компенсации за семь лагерных лет.

Катакомбная церковь причислила архимандрита отца Клавдия к сонму священномучеников (сейчас он титулуется как Катакомбный Священномученик отец Клавдий Коломягинский). Светским же уголовным законом ни он, ни монахиня Евдокия так и не были реабилитированы. Хотя, наверное, такие люди в реабилитации Советской власти и не нуждаются. Есть такая мудрость: «Господь даёт крест по силам», — и отец Клавдий со своей земной ношей справился. Мало кто смог бы на его месте, но вот он — смог…

История эта мрачная, безысходная, чудовищная в своей беспросветности. Сколько ни думаешь о ней, ощущение немыслимой бредовости коммунистического бестиария не оставляет. Для чего бойцы «невидимого фронта» убивали этих людей? кого и от чего спасали? какая польза была от содеянного ими? Не найти рационального ответа…

И такие расправы — это тоже ужасное лицо ленинградской блокады. Точнее, одно из тысяч ужасных лиц…

1946 год. История Филиппа Тюрина, охотника на рыночных торговцев

В самом конце осени и в начале зимы 1946 года с интервалом в один день в районах Смоленского и Предтеченского рынков города Ленинграда пропали пять человек: 27 ноября — 62-летняя женщина, 29 ноября — 25-летний мужчина, бывалый фронтовик, орденоносец, 1 декабря — 23-летний офицер, также в прошлом фронтовик и, наконец, 3 декабря — ещё два человека, жених с невестой. От случившегося нельзя было отмахнуться — уж больно подозрительна была цикличность происходившего и территориальная локализация. Кроме того, в памяти сотрудников ленинградского уголовного розыска ещё были свежи воспоминания о блокадной поре, когда преступления на почве каннибализма приняли массовый характер (об этом не принято говорить, но случаи людоедства были очень многочисленны. Достаточно привести две цифры: в период с 1 декабря 1941 по 10 января 1942 года отмечено 77 случаев употребления в пищу человеческого мяса, а в первую декаду февраля 1942 года — уже 311. В основном объектами посягательств каннибалов являлись трупы военнослужащих, умерших от ранений в госпиталях и больницах города, но имелись случаи и целенаправленных покушений на убийства и убийств с целью последующего поедания жертвы. Это очень горькая правда о блокаде Ленинграда, но забывать её нельзя — это тоже история, выстраданная нашим народом и обществом). В 1946 году страна переживала тяжёлый голод, и хотя продовольственное снабжение Ленинграда было куда лучше, чем в среднем по стране, нельзя было исключать того, что кто-то из горожан вернулся к своим каннибальским привычкам.

Помимо версии о появлении в городе людоеда, нельзя было отбросить и куда более прозаическое объяснение исчезновения людей — убийство с целью завладения их имуществом. Все пропавшие должны были иметь на руках либо денежные средства, либо ценные вещи, люди, пропавшие 29 ноября и 3 декабря продавали патефоны.

Обращала на себя внимание и локализация мест, где видели исчезнувших людей в последний раз. Предтеченский и Смоленский рынки относились к числу самых маленьких и потому спокойных городских рынков. Наибольшая криминальная активность наблюдалась совсем в других местах города, соответственно, и внимание правоохранительных органов также было приковано к другим, более крупным и криминогенным рынкам.

Розыскные дела сотрудники РУВД завели быстро и отработали их добросовестно. Определённым образом помогла и бдительность ленинградцев — люди, пережившие блокаду, были очень внимательны друг к другу, предупредительны, всегда откликались на обращения правоохранительных органов и сохраняли бдительность, присущую

Уже к концу первой недели декабря уголовный розыск города был ориентирован на установление судеб исчезнувших людей. Однако более месяца ни агентурная работа в уголовной среде, ни криминалистическая — по изучению находимых время от времени неопознанных трупов — никаких результатов не давали. Пятеро человек словно бы испарились…

Серьёзным толчком для розыска послужило обнаружение двух мужских трупов 19 января 1947 года. Полностью раздетые тела находились в помещении заброшенной долговременной огневой точки, входившей в линию обороны Ленинграда на правом берегу Невы за пределами городской черты. Район этот уже почти столетие именовался Уткиной Заводью в силу того, что река Нева в этом месте образовывала большой затон. Тела нашли рабочие завода «Большевик», занимавшиеся сбором металлолома. Зимние холода обеспечили сравнительно неплохую сохранность тел. Судебно-медицинское исследование показало, что смерть мужчин последовала в результате причинения обоим черепно-мозговых травм тупым предметом (молотком, гантелей). Лица были крайне обезображены, явно напрашивалась мысль об их сознательном повреждении с целью затруднения последующего опознания.

Тем не менее личности погибших удалось довольно быстро установить. Помогло то обстоятельство, что во время сбора металлолома перед 7 ноября 1946 года рабочие уже осматривали упомянутый ДЗОТ, и тогда никаких трупов там не находилось. Таким образом, время появления тел локализовалось последними двумя с половиной месяцами. Кроме того, на одном из тел имелись следы заживших пулевых ранений, а это сразу рождало предположение, что погибший при жизни был фронтовиком или военнослужащим. Оказалось, что в ДЗОТе были найдены тела тех самых молодых мужчин, что числились в розыске с 29 ноября и 1 декабря минувшего года.

Место сокрытия тел также многое рассказало об убийце.

Во-первых, ДЗОТ находился в поле, вдали от дорог, к нему невозможно было подъехать на автомобиле, следовательно, преступник транспортировал тела на себе. Понятно, что даже здоровый мужчина никак не мог тащить волоком или на руках 80-килограммовое человеческое тело многие километры и делать это открыто. Значит, убийца совершал преступление где-то неподалёку и перенос трупов осуществлял в тёмное время суток. Последнее предположение заставляло предполагать, что убийца живёт или работает где-то недалеко.

Во-вторых, ввиду того, что район Уткиной Заводи был малонаселён и изобиловал всевозможными укрытиями как естественными (оврагами, перелесками), так и искусственными (траншеями, ходами сообщений и прочими элементами оборудованной здесь линии обороны времён войны), можно было предположить, что неизвестный убийца оставил здесь ещё какие-то свидетельства собственных преступлений. Район требовалось как следует осмотреть.

Жилых построек в районе ДЗОТа не существовало — их уничтожили ещё во время строительства оборонительных сооружений. Однако в 90 метрах от ДЗОТа находился барак, в котором помещалась кухня и столовая так называемого «полевого стана» завода «Большевик». Дело в том, что значительные земельные участки в Уткиной Заводи были отданы этому заводу под огороды, которые каждый год засевались картофелем, капустой, огурцами и тому подобным. Такое сельхозпроизводство помогало решить продовольственную проблему работников завода и для того времени являлось в Советском Союзе нормой. В январе 1947 года столовая оказалась закрыта за ненадобностью, однако проверкой было установлено, что администрация завода в 1944—1946 годах разрешала проживать в бараке группе иногородних работников, привлекаемых для сельхозработ в тёплое время года.

Пока часть сотрудников уголовного розыска выясняла личности проживавших в бараке людей, другая занималась осмотром местности. Их внимание привлекли два небольших водоёма, расположенных неподалёку от барака — один на расстоянии 120 метров, второй — в 180 метрах. Сначала было решено осмотреть ближайший прудик, и буквально через десять минут зацепили багром и подняли с его дна раздетый женский труп, к ногам которого был привязан массивный обрезок железнодорожного рельса. После этой находки вызвали военных водолазов, которые в обоих водоёмах нашли три трупа: в первом — ещё одной нагой женщины, а во втором — мужчины и женщины, также раздетых. Последняя являлась той самой 62-летней Ириной Рожиной, что исчезла 27 ноября.

Довольно быстро опознали мужской труп — это был рабочий, пропавший 19 ноября 1946 года. Его исчезновение до этого момента не связывалось с пропажей других людей, хотя от соседей по рабочему общежитию, где он проживал, было известно, что в последний раз его видели отправляющимся на Предтеченский рынок. Опознание остальных потребовало большего времени, однако мало кто из оперативников сомневался в том, что эти люди также окажутся в числе пропавших прежде без вести жителей Ленинграда. Судебно-медицинское исследование найденных в обоих водоёмах трупов показало, что смерть этих людей последовала в результате причинения каждому из них открытой травмы мозга, другими словами, погибших били по головам топором, буквально раскалывая череп на части. Следы прижизненного связывания указывали на обездвиживание жертв. Все трупы были найдены с привязанными грузами, предотвращавшими их возможное всплытие. Характер причинённых ранений и специфика постмортальных манипуляций ясно указывали на то, что всё содеянное является делом рук одного и того же преступника (либо преступников). Время совершения всех убийств датировалось ноябрём-декабрём 1946 года.

Дело приняло совсем уж неожиданный оборот. Убийства в Уткиной Заводи явно были поставлены на поток, и нельзя было исключать того, что погибших могло оказаться куда больше.

Вся эта информация заставила самым тщательным образом изучить проживавших в бараке. Внимание розыскников быстро привлёк некий Филипп Петрович Тюрин, работавший при столовой извозчиком. В его распоряжении находилась бричка с лошадью, на которой он объезжал работавшие в поле бригады, доставляя им обеды. Тюрин был из рязанских крестьян, повоевал на фронте, был тяжело ранен, лечился в ленинградском госпитале и после комиссования из армии остался в городе. С апреля 1945 года Тюрин работал при столовой завода «Большевик» — это было шикарное по тем временам место! Ему выделили комнату в бараке, в которой он прожил более полутора лет, вплоть до декабря 1946 года. Филипп Петрович отлично соответствовал словесному портрету неизвестного мужчины, уводившего с Предтеченского и Смоленского рынков пропавших без вести людей.

На момент описываемых событий Тюрин в городе отсутствовал — 12 декабря он выехал на свою «малую родину», на Рязанщину. Удалось установить, что с собою труженик передвижной полевой столовой прихватил изрядный багаж — аж даже 11 чемоданов! Видать, неплохо погужевал в культурной столице…

Весьма интересный результат дал обыск заколоченного барака и устроенного рядом с ним отхожего места. В комнате, которую занимал Тюрин, нашли многочисленные следы крови — на плинтусах, стенах, оконном наличнике и письменном столе. Под полом оказался просторный погреб — внушительных размеров подземное помещение с деревянной загородкой, похожей на клетку. На улице подле туалета криминалисты научно-технического отдела ГУВД отыскали дюралевый тазик, почти на 5 см заполненный… замёрзшей кровью. Много замёрзшей крови оказалось также и в самом сортире.

Подозрительного работника столовой было решено вернуть в Ленинград, чтобы провести его опознание работниками рынков. Два сотрудника ленинградского уголовного розыска отправились в Рязань. Тюрин был задержан в родной деревеньке с невесёлым названием Сумерки и под охраной привезён в Ленинград. Были изъяты и вещи, принадлежавшие Филиппу Петровичу, среди них особое внимание оперативников привлекли восемь мужских наручных часов, три патефона — их можно было предъявить родственникам пропавших людей с целью опознания. Однако забрать с собою вещи подозреваемого сотрудники НКВД не могли физически — в опечатанном виде они поехали в Ленинград фельдпочтой и прибыли в город на Неве лишь на третьи сутки после приезда самого Тюрина.

Изучение видовой принадлежности крови, найденной в комнате Тюрина, показало, что она является кровью животного. Между тем кровь в тазике и уличном туалете была человеческой, но это ни в чём Тюрина не уличало, поскольку в бараке в ноябре-декабре 1946 года проживал не он один. Таким образом, на момент доставки Тюрина в Ленинград

Лишь после прибытия вещей Тюрина и их опознания родственниками погибших людей в начале февраля 1947 года ситуация стала постепенно меняться. Подозреваемый признал сначала свою вину в убийствах людей, пропавших в конце ноября 1946 года, а затем стал рассказывать о преступлениях более ранней поры, о которых ни следователь прокуратуры, ни сотрудники уголовного розыска не имели ни малейшего понятия.

Всего Филипп Петрович Тюрин признался в совершении на территории Ленинграда 29 убийств, датированных периодом с апреля 1945 года по декабрь 1946 года. В ходе следственных экспериментов он показал места захоронений 14 трупов: 13 из них были обнаружены, а один — нет ввиду того, что прямо над местом захоронения осенью 1945 года оказалась проложена железнодорожная колея. Ещё девять тел убитых им людей Тюрин сбросил в воды Уткиной Заводи. В марте и апреле 1947 года их деятельно искали водолазы Ленинградской военно-морской базы, но эти попытки оказались безрезультатны — дно оказалось сильно заиленным.

Дело было передано в суд 4 мая 1947 года. Обвинительное заключение трактовало действия Тюрина как «систематические убийства с целью завладения имуществом и деньгами людей». Процесс проходил в знаменитом доме №16 по набережной Фонтанки (в царское время там помещалось Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, а потом Департамент полиции) в закрытом режиме. Тюрин был приговорён к высшей мере наказания и расстрелян, что, в общем-то, совсем не представляется удивительным.

Хотя обвинительное заключение расценивало действия Филиппа Петровича Тюрина как грабёж, подобная квалификация вряд ли справедлива. Собственно, недостаточность и неточность официальной квалификации признали сами власти, сделав процесс по делу Тюрина закрытым. В СССР в «закрытом режиме» обычно слушались дела, связанные с сексуальными преступлениями (их тогда именовали «половыми»). Дела обычных убийц, грабителей, растратчиков и хулиганов не только слушались открыто, но нередко и с приглашением журналистов, которым надлежало затем по материалам процессов сочинять репортажи и фельетоны. Буквально в те же самые годы (если точнее, в 1949 году) большой процесс по «банде Слона», убившей семь человек в ходе более чем 40 нападений в Ленинграде и Ленобласти, наделал много шума и был проведён открыто, как своеобразная демонстрация успехов «борьбы за соцзаконность». Слушания же по делу Филиппа Тюрина не только проходили в закрытом режиме, но и само следственное производство засекретили, на многие десятилетия сделав его как бы несуществовавшим. Остались лишь невнятные предания о каком-то очень необычном убийце, орудовавшем в Ленинграде в 40-х годах.

Необходимо подчеркнуть, что следствие не очень интересовала сексуальная подоплёка преступлений Тюрина. Корыстные побуждения в качестве мотива убийств вполне устраивали прокуратуру; сам же обвиняемый в силу очевидных причин не имел ни малейшего желания погружаться в отвратительные детали своих деяний и просто соглашался с тем, что грабил своих знакомых. Руководствуясь лишь косвенными соображениями, мы можем сейчас прийти к заключению, что Тюрин являлся вовсе не грабителем, а именно серийным убийцей.

На следствии он утверждал, будто заманивал свои жертвы в барак якобы с целью продажи им картофеля и предлагал залезть в погреб, чтобы набрать его самостоятельно. В момент, когда жертва начинала спускаться по лестнице под пол, преступник совершал нападение — бил по голове топором, молотком или обрезком трубы. Между тем ни в погребе, ни на лестнице, ни в жилой комнате Тюрина следов человеческой крови найдено не было — убийства явно осуществлялись вне барака. Одежда погибших, найденная в вещах преступника, также не имела следов крови — это могло означать лишь то, что в момент получения жертвой смертельных ранений она уже была раздета. Эти соображения заставляют предполагать более сложную картину преступления, нежели ту, которую нарисовало следствие.

Скорее всего, Тюрин сначала принимал меры для обездвиживания жертвы и подавления её способности к сопротивлению. Трудно сказать, как именно он это делал — оглушал ударом по голове или угощал спиртным с растворённым лекарством — вариантов может быть несколько. Как бы там ни было, выведя на время жертву из строя, убийца связывал и раздевал её, возможно, помещал в погреб, который, напомним, имел загородку, похожую на клетку. Трудно сказать, как скоро после этого следовала расправа — можно допустить, что смерть пленника была отнюдь не скорой и заточение в подземной тюрьме растягивалось на несколько дней. Ничего не известно о сексуальных предпочтениях Тюрина, вполне возможно, что одиноко живущий 37-летний мужчина не без удовольствия насиловал своих пленниц и пленников. Можно допустить и прямо противоположное, что он являлся импотентом и вообще не осуществлял явных сексуальных манипуляций (как известно, серийные убийцы-дестройеры не насилуют своих жертв, что отнюдь не исключает сексуальной природы мотива, толкающего их на преступления). В любом случае картина преступлений Филиппа Тюрина совсем не так однозначна, как может показаться, если исходить лишь из официальной их трактовки. Тот факт, что суд над Тюриным проходил в закрытом режиме, сам по себе говорит о многом — там, видимо, говорилось о таких деяниях, которые невозможно было сообщить общественности.

Ещё бы! Ведь идеологический догмат вдалбливал в головы всем гражданам СССР: «Социализм не порождает преступности!» И на вопрос обывателя, откуда же берутся такие выродки, ни медицинская, ни юридическая науки ответить не могли при всём желании. Поэтому, чтобы избежать лишних вопросов, Советская власть поступила так, как неоднократно поступала и до, и после «дела Филиппа Тюрина» — она просто сделала вид, будто разоблачила банального грабителя, и поспешила забыть о странном прецеденте.

Но непонятное и опасное явление от этого не исчезло. Оно напоминало о себе вновь и вновь многими десятками новых кровавых преступлений.

При анализе расследования убийств Филиппа Тюрина обращает на себя внимание ещё одна существенная деталь, кстати, характерная для прочих уголовных дел такого профиля — низкий уровень аналитической работы в системе уголовного розыска даже на уровне городского управления (о республиканском или общесоюзном уровнях и говорить не приходится — там всё обстояло ещё хуже!).

Фактически Филипп Тюрин успешно закончил свою преступную работу в городе на Неве и благополучно уехал с вещами убитых им людей. Внимание розыскников привлекли лишь четыре последних эпизода исчезновения людей, и то потому лишь, что они произошли через день. Остальные 25 эпизодов «пролетели», как говорится, «мимо кассы». Сотрудники 6 отдела УУР показали себя молодцами, настоящими профессионалами — они в считанные дни «раскрутили» дело после обнаружения первых трупов, но до того момента, пока Тюрин не стал давать признательных показаний, никто из сыскарей и предположить не мог, сколь необычный монстр попался им. Будь Тюрин осторожнее, действуй он более расчётливо, не начни пороть горячку в последние дни своего пребывания в Ленинграде — и всё ему сошло бы с рук. Никто его не искал, никто даже не предполагал, что в городе орудует подобное чудовище! Прошёл бы год-два, истлела бы плоть на костях трупов, и никто не сумел бы идентифицировать их, а значит, никто бы и не связал случайно найденные останки с исчезновениями людей на Смоленском и Предтеченском рынках.

И Филипп Петрович Тюрин, простой возчик передвижной столовой ОРСа завода «Большевик», благополучно ушёл бы от назначенной ему расплаты. Как уходили, видимо, многие другие его собратья по преступному цеху серийных убийц.

1976 год. Чисто ленинградское убийство

Упоминание в книге «Смерть композитора»[3] истории, связанной с подделкой доказательств во время расследования серии изнасилований в Ленинграде в 1980—1981 годах, вызвало ряд писем, в которых автора попросили рассказать о таком преступлении, которое можно было бы назвать «чисто ленинградским». То есть с соответствующим колоритом и в подходящем антураже. Пожалуй, такая история найдётся — во всех отношениях неординарная, и притом со специфичным «ленинградским» оттенком.

Ленинград являлся не только «городом трёх Революций», как возвещали об этом в газетных передовицах трубадуры Агитпропа. Он к тому же являлся и является поныне городом студенческим. В советское время ВУЗов в Ленинграде было множество, и студенты самым активнейшим образом привлекались к разнообразным бесплатным или почти бесплатным работам — всевозможной шефской помощи колхозам и совхозам, спорадическим выездам на овощебазы, ну, и не надо забывать

Разумеется, в ходе такого рода вылазок периодически происходили разные ЧП — на головы одним бедолагам с высоты падали тяжёлые предметы, другие бедолаги сами падали с высоты, кто-то тонул, кто-то перерубал кабель под напряжением… Обычно по истечении первого месяца работы стройотрядов, то есть в конце июля, Всесоюзный комсомольский штаб издавал приказ, в котором перечислял несчастные случаи с участием студентов в разных концах страны и призывал всемерно повышать бдительность, соблюдать технику безопасности и укреплять трудовую дисциплину. Приказ этот командир отряда зачитывал перед строем на утреннем или вечернем построении отряда, после чего участники всей этой задорной «движухи» отнюдь не начинали пить меньше и не ложились спать раньше, но приступали к пьянке со словами: «Пить надо, конечно, меньше! и спать надо, конечно, больше!» И продолжали ночной гудёж и бдения с удвоенной энергией. Ибо молодость!

Однако помимо падений с высоты и ударов электротоком, случались происшествия и совсем иного рода.

В первой декаде августа 1976 года в районе железнодорожной станции «Горьковское» к северу от Ленинграда к активным работам приступило сразу несколько студенческих сельхозотрядов — из Института культуры, Инженерно-экономического института (ныне расформированного и частичного влитого в Университет имени Петра Великого), Финансово-экономического института, а также ряда ленинградских техникумов (техникум — это учебное заведение, промежуточное между ПТУ и ВУЗом, сейчас техникумов в России нет, подобные учебные заведения называются колледжами).Сельхозотряды являлись преимущественно девичьими по составу — это было связано с тем, что в учебные заведения, их сформировавшие, поступали обычно девушки.

11 августа, в среду, исчезла 18-летняя Юлия Конева, студентка второго курса Инженерно-экономического института им. Вознесенского, отправившаяся в посёлок Мухино, чтобы сдать в библиотеку книгу сочинений Н.В.Гоголя. Девушка состояла в агитационной бригаде, готовившей концерт студенческой самодеятельности, одним из номеров которого должна была стать сценка по мотивам «Ревизора». В ней планировалось в юмористической форме показать лихорадочные приготовления поселковой администрации к приезду студенческого сельхозотряда. Чтобы сделать сценку узнаваемой, было решено максимально полно использовать авторский текст Гоголя, для чего в библиотеке была взята книга. После того, как из неё сделали необходимые выписки, Юлия понесла книгу обратно. И назад в посёлок Горьковское не вернулась…

Когда на вечернем построении выяснилось, что отсутствует один из членов отряда — точнее, одна из… — было решено пройти весь маршрут в надежде обнаружить Юлию. Одновременно был сделан телефонный звонок в Ленинград, родителям Юлии, дабы выяснить, не вернулась ли девушка по какой-то причине в город. Оказалась, что девушка в Ленинград не возвращалась. Группа из девяти человек, в состав которой вошли командир сельхозотряда, мастер и комсорг — прошли весь маршрут от общежития до железнодорожной станции «Горьковское» и обратно. Участники импровизированной поисковой операции рассчитывали обнаружить Юлию возле дороги, предполагая, что её сбила автомашина и девушка нуждается в помощи.

Наибольшие опасения внушал участок пути от окраины садоводческого товарищества «Бойково» до железнодорожной ветки, на протяжении приблизительно 2,2 км следовавший через лес. Однако ни на дороге, ни возле неё Юлию найти не удалось. Обескураженные результатом, точнее, отсутствием всякого позитивного результата, поисковики сообщили об исчезновении члена отряда местной администрации и в отделение милиции в посёлке Рощино.

Уже на следующий день сотрудники милиции установили, что Юлия благополучно посетила библиотеку и сдала книгу. Стало быть, она исчезла где-то на обратном пути от посёлка Мухино.

Железнодорожная станция «Горьковское» находится примерно в 50 км северо-западнее северной границы Ленинграда. Места эти довольно буреломные — скалы, мрачный лес, в котором рассыпаны громадные валуны, оставшиеся от последнего ледникового периода, густой подлесок, местами труднопроходимый. Спецификой местности можно считать остатки укреплений от последней войны, ведь на Карельском перешейке велись ожесточённые боевые действия, траншеи здесь можно отыскать в самых неожиданных местах, и во второй половине 1970-х годах их было намного больше, чем теперь.

Сложно сказать, как развивались бы события далее. Тут следует иметь в виду замечательный принцип «нет тела — нет дела». Непонятно было, где именно приключилась с Юлией беда и приключилась ли вообще. Если она села в электричку и отправилась домой — а решительно отвергать такой ход событий было никак нельзя! — то расследованием происшествия в электричке должны были заниматься транспортные милиция и прокуратура. Если девушка благополучно добралась до города и уже там попала в какую-то передрягу, то такое расследование находилось в юрисдикции ленинградских «силовиков». Поскольку всё было как-то смутно, то особой прыти районная милиция не демонстрировала.

И сложно сказать, как повернулись бы события далее, но в дело вмешались родители Юлии. Надо сказать, что девушка росла в интеллигентной и не совсем обычной семье — отец её был доктором экономических наук, а мама работала в поликлинике. Но не обычной, а в поликлинике №2. Это была особая поликлиника, к которой были «прикреплены» управленцы города и области (сотрудники гор- и облисполкомов, а также и горкома, и обкома КПСС). Будучи людьми лично скромными, руководящие работники не могли присвоить «своей» поликлинике «номер первый», поэтому присвоили «номер второй». Святые люди!

В советское время мало было иметь много денег, необходимо было иметь «блат», то есть полезное знакомство, позволявшее обойти существовавшее ограничение или дефицит. У родителей пропавшей девушки имелся таковой, и они сумели обратиться напрямую к руководству области с просьбой помочь в организации розысков.

Свершилось необыкновенное: в районной газете «Выборгское знамя» 21 августа — то есть на 10-й день со времени исчезновения Юлии Коневой — появилась заметка, призывавшая возможных свидетелей происшествия связаться с органами внутренних дел.

Следует понимать, что для той поры подобные публикации были очень нетипичны. Газеты не сообщали негативные новости, дабы не будоражить народ, там всё было в основном про победы, свершения, трудовые вахты и планы на очередную пятилетку. Чтобы добиться разрешения на подобную публикацию, следовало выйти на очень высокий уровень, и родителям пропавшей девушки это сделать удалось.

Розыск моментально активизировался по всем направлениям. Было опрошено большое количество людей, которые потенциально могли видеть Юлию Коневу на обратном пути из библиотеки. Стало известно о том, что неподалёку от железнодорожного переезда отирался подозрительный местный житель, пристававший к проходившим мимо девушкам.

Была организована массированная поисковая операция, к которой привлекли кинологов с поисковыми собаками и 200 военнослужащих одной из расположенных неподалёку мотострелковых частей. По тем временам организовать такое прочёсывание — задача весьма нетривиальная. Это в США была и существует поныне традиция проводить массовые поисковые мероприятия с участием добровольцев, а в Советском Союзе такой чепухой органы власти себя не утруждали. Чтобы командование округа выделило 200 военнослужащих с транспортом для участия в прочёсывании местности, должно было произойти нечто по-настоящему чрезвычайное. Скажем, связанное с госбезопасностью… Но в данном случае солдаты и офицеры были выделены, стало быть, командование хорошо попросили.

24 августа труп пропавшей студентки был найден на удалении около 200 м от лесной дороги, по которой Юлия должна была возвращаться в расположение отряда. Тело было замаскировано ветками.

Тело было обнажено, часть одежды разорвана, часть — разрезана. Исчезли женские часики «чайка» в золочёном корпусе за №3937157, принадлежавшие Юлии, ничего более преступника не заинтересовало, даже деньги, оставшиеся в карманах стройотрядовской куртки. В траве возле трупа была найдена блёстка, украшение, используемое для отделки женской одежды, однако ни на одном предмете одежды Юлии блёсток не было.

По здравому размышлению следствие заключило, что блёстка связана с реквизитом, который студенты готовили к выступлению, и, по-видимому, случайно оказалась на одежде или в одежде потерпевшей.

На голове убитой с правой стороны лба находился участок осаднения размером 4 на 4 см с частично отслоившимся лоскутом кожи — след скользящего удара, нанесённого с большой силой каким-то тупым орудием, возможно, камнем. На торсе были обнаружены 14 колото-резаных ранений, оставленных ножом, имевшим лезвие

Потерпевшая была изнасилована, сперму преступника удалось обнаружить, но это мало что давало следствию, поскольку в то время ещё не существовало ни технологии выделения «ДНК-профиля», ни технологии установления группы крови по составу человеческих выделений (слюны, пота, спермы). Последняя стала использоваться в СССР на рубеже 1970-1980-х годов.

Следствие быстро сосредоточилось на подозрительном мужчине, замеченном возле железнодорожного переезда в то самое время, когда там предположительно проходила убитая. Человек этот был хорошо известен местным жителям под говорящей кличкой «Сексуально потрясённый». Человек имел репутацию алкоголика, также он прославился некоторыми скандальными историями с участием лиц прекрасного пола. Поскольку речь идёт о сельской местности с глубоко укоренившейся традицией устных преданий — то бишь сплетен! — то героические подвиги, связанные с походами в бани, падениями в погреба и опрокидываниями с мотоциклом в канавы быстро становились всеобщим достоянием. Таких подвигов на счету «Потрясённого» имелось во множестве, иные были откровенно комичного свойства, а иные являлись эклектичными и сочетали в себе элементы разных стилей — прежде всего комедии и драмы. Свою довольно необычную кличку «Сексуально потрясённый» получил за неудачную попытку заняться сексом с 14-летней девочкой. Попытка сия не удалась по причине половой немощи, проявленной мачо в тот самый момент, когда пришло время продемонстрировать молодецкую удаль.

В общем, какая деревня без дурака? «Сексуально потрясённый» и был таким локальным дураком в окрестностях Горьковского.

Звали этого яркого человека Михаил Соломин.

11 августа Михаил Юрьевич был пьян и приставал к женщинам, возвращавшимся с молочной фермы. Его выкрутасы наблюдало множество свидетелей — более 10 человек — доярки его не боялись и не особо церемонились, могли и «по матушке» послать, и в ухо отоварить. Худосочный Соломин при всём желании не смог бы справиться с ними! Но вот девочка-студентка другое дело… Он вполне мог отправиться вслед за нею по лесному просёлку, запугать ножом и утащить прочь от дороги.

Когда Мишу 25 августа привезли в ОВД в Рощино и стали там официально «крутить», тот полностью всё отрицал и заявил, будто находился у переезда по причине поломки мотоцикла. Он назвал двух мужчин, к которым обращался за помощью, однако те рассказ его не подтвердили. Рассказ и в самом деле звучал странновато — даже в случае поломки мотоцикла Соломин вполне мог откатить его к дому в одиночку, не настолько это была неподъёмная тяжесть.

В общем, было решено провести обыск по месту проживания Соломина. Цель была довольно очевидна — необходимо найти необычный нож, и эта находка накрепко связала бы Мишу с убитой Юлей.

Обыск был проведён 28 августа. Нож найти не удалось, но зато нашли кое-что другое. В шкафу у Миши оказался обрез ружья 20-го калибра, заботливо переделанный в оружие скрытого ношения. Вместо отпиленного приклада владелец приладил рукоять для «хвата по-пистолетному», а к цевью прикрепил деревянную ручку. Поделие хотя и получилось довольно корявым, но в обращении оказалось весьма удобным. Для скрытого ношения под пальто или ватником Соломин снабдил обрез специальным металлическим ушком, позволявшим подвешивать его к пройме.

Опс, какое нехорошее и очень опасное открытие!

Подобная переделка ружья была незаконна. Кроме того, Соломин владел оружием, не имея на то необходимого разрешения. Одной этой находки было достаточно для того, чтобы отправить подозреваемого в места не столь отдалённые.

Но интерес следствия вызвала и другая вещица, найденная в сусеках Миши. Речь идёт о… самодельной вагине, имитаторе женского полового органа, изготовленной с использованием подручных материалов, как-то: перчаток, меховой шапки из кроличьего меха и презервативов. Поделие вида ужасного вкупе с использованием ручного труда позволяло владельцу снимать излишнее напряжение, однако самим фактом существования рождало обоснованные сомнения в нормальности своего создателя. Надо понимать, что в те времена интернета не существовало, секс-шопов тоже, а потому подобное изобретение сильно отличалось от того, чему посвящали свой досуг молодые люди той поры. Можно было сделать турник (дома или во дворе), самодельные гантели, цветомузыкальную установку, можно было клеить ацетоном модель крейсера «Варяг» или даже броненосца «Потёмкин», телескоп даже можно было попытаться изготовить самостоятельно, но вагину из шапки… это был невероятный модерн!

В общем, хотя орудие убийства у Миши найти не удалось, следствие поняло, что Соломин полностью оправдывает своё погоняло. «Сексуально потрясённый» — он и есть сексуально потрясённый!

Соломина отправили в следственный изолятор, где свели с внутрикамерным агентом. Мужчина ласково, по-доброму, расспросил у Миши о деталях ареста и уликах, после чего доходчиво объяснил: будешь запираться — расстреляют как нераскаявшегося, а если продемонстрируешь раскаяние и полное содействие следствию — жить будешь однозначно, за первое убийство в Советском Союзе не казнят! Миша впечатлился, подумал и спросил на допросе: «А если я сознаюсь, что будет? «Ему объяснили, что следствие будет ходатайствовать в суде о снисхождении, указывая на его раскаяние и полное сотрудничество на этапе расследования.

Миша подумал, почесал колтун в голове, да и сознался. Всё сказал, что от него хотели, всё повторил, что от него хотели, всё показал, что от него хотели, и показал ещё раз.

Никаких проблем следствию он не доставил. Прокатился на психолого-психиатрическую экспертизу в Москву, вернулся обратно, явился в суд. На суде в январе 1977 года признательные показания повторил, виновным себя признал, прощения у родителей убитой девушки попросил, пообещал честным трудом загладить вину перед ними и обществом.

Дело выглядело совершенно ясным, простым и безо всяких интриг.

Суд подумал-подумал, да и приговорил Мишу к расстрелу. Принял во внимание отрицательные характеристики подсудимого и кое-какие мелкие проделки прошлого вроде угона мотоцикла, неудачной попытки совращения несовершеннолетней и тому подобного.

Миша горевал недолго, написал апелляцию, в которой вину свою признал, но посчитал нужным указать на то, что сексуальное убийство им совершено впервые, в нём он раскаялся, а прежние его грехи и проделки не должны были приниматься судом во внимание, поскольку не являлись преступлениями на сексуальной почве. Сложно сказать, добился бы Соломин спасения собственной жизни или нет — в принципе, у него в запасе имелась возможность подать прошение о помиловании — но случилось нечто совсем неожиданное.

В феврале 1977 года был задержан с поличным насильник Александр Шепелев. Вина его сомнений не вызывала, он фактически не успел скрыться с места преступления, и в течение нескольких дней со времени ареста он не только признался в содеянном, но и начал давать признательные показания по другим преступлениям. Выяснилось, что Шепелев совершил ряд убийств, считавшихся нераскрытыми на протяжении уже около года. Но помимо тех эпизодов, что числились в статистике ГУВД «висяками», преступник неожиданно заявил, что в августе 1976 года убил студентку возле железнодорожной платформы «Горьковское».

Шепелев совершал нападения в состоянии алкогольного опьянения, плохо себя контролировал и плохо помнил детали. Некоторые его заявления сбивали с толку своей несуразностью. Так, например, он заявил об убийстве женщины, которого вообще не было в отчётности правоохранительных органов. Потребовалась длительная проверка и целая операция по уточнению деталей, в ходе которой выяснилось, что жертва выжила и в течение нескольких недель пыталась подать заявление в различные отделения внутренних дел, но… нигде её

В общем, в отношении рассказа Шепелева об убийстве возле платформы «Горьковское» тоже поначалу возобладал определённый скепсис. Казалось, что либо он путает детали, либо опять областная милиция напортачила… но — нет! — убийца настаивал на том, что совершил преступление, и сообщал удивительно точные детали. Из его слов следовало, что жертва была студенткой Ленинградского института, она перед нападением рассказала насильнику, что была в сельхозотряде, возвращалась из библиотеки… волосы у неё были тёмные, ниже плеч, а ещё он у неё часы в золочёном корпусе забрал.

Всё сходилось на том, что именно Шепелев убил Юлию Коневу, но за это самое преступление к высшей мере наказания уже был приговорён Соломин! И не просто приговорён, во время следствия и суда он признал свою вину и, более того, даже апелляцию успел подать в Верховный суд СССР и в ней также признал свою виновность в этом преступлении!

Однако чем больше Шепелев рассказывал о преступлении, тем больше становилось ясно, что именно он является убийцей, а бедолага «Сексуально потрясённый» себя оговорил.

У Шепелева нашли часы «чайка» в золочёном корпусе, принадлежавшие Юлии.

В его вещах был обнаружен кожаный пояс с нашитыми блёстками — именно этот пояс был на убийце во время его встречи с жертвой 11 августа 1976 года.

Был найден и нож, которым орудовал преступник. Размер его лезвия хорошо соответствовал тому, который описал судмедэксперт. Шепелев работал фрезеровщиком на судостроительном заводе имени Жданова, одной из колыбелей советского военно-морского флота, и в рабочее время подхалтуривал, изготавливая ножи из хорошей стали. Продукция разлеталась, как горячие пирожки! При обыске на его рабочем месте были изъяты 32 ножа и заготовок для них.

Всякие сомнения в виновности Шепелева в убийстве Юлии Коневой в конце концов отпали. Но появился вполне обоснованный вопрос: а почему же тогда Соломин признавался в том преступлении, которого не совершал?

Тут можно уточнить, что родители Юлии присутствовали на суде, и у них не возникло ни малейших сомнений в искренности показаний «Сексуально потрясённого». Более того, когда отец убитой девушки узнал, что Генеральная прокуратура вышла в Верховный суд СССР с ходатайством об отмене приговора, то посчитал, что руководству правоохранительных органов дана взятка, и кто-то пытается «отмазать» истинного убийцу. Он написал жалобу в ЦК КПСС, для рассмотрения которой была назначена комиссия Обкома партии. В областной прокуратуре было проведено особое заседание партактива — а работники советской прокуратуры на 100% являлись членами партии, — посвящённое анализу «дела Соломина» и общего состояния работы по укреплению правопорядка. Собрание это не обошлось без казусов. Один из старейших и всеми уважаемых работников прокуратуры Владимир Никифоров заявил, что вины за судебную ошибку работники прокуратуры нести не должны, следствие было проведено исчерпывающе полно и правильно. И добавил, что если бы он выступал обвинителем на процессе, то тоже потребовал бы для Соломина смертной казни. Дескать, если обвиняемый признаёт свою вину, то почему его нельзя осудить?

Все промолчали, потупившись и сделав вид, будто не слышали сказанного почтенным прокурорским аксакалом. Конечно, в зале пахнуло «37-м годом» с его поголовным сознанием подсудимых, но сам выступающий этого, похоже, и не заметил.

Тем не менее вопрос о том, почему «Потрясённый» неоднократно сознавался в том преступлении, которого не совершал, требовал ответа и какого-то разумного объяснения.

Сразу надо пояснить, что Соломин ни в суде, ни позже никогда не говорил, будто его подвергали пыткам, запугивали, помещали в «пресс-хату», лишали еды, воды или использовали какие-то иные незаконные методы воздействия. Даже когда ему сказали, что найден настоящий убийца и всем ясно, что Миша ни в чём не виновен, он не верил услышанному и не спешил отказываться от признания. Это упорствование может до некоторой степени поразить — человек сам суёт голову в петлю, и тут же пишет прошение об отмене вынесенного ему приговора! Что у этого парня в голове?!

На самом деле всё довольно просто и понятно. Внутрикамерный агент, подсаженный оперчастью к Соломину после ареста, разъяснил бедолаге необходимость «колоться», да сделал это до такой степени доходчиво и убедительно, что Миша последовал его совету с максимальным старанием. «Потрясённому» было объяснено, что от признания отказываться нельзя, а не то суд решит, что он пытается хитрить и не поверит в его раскаяние, а раскаяние — самый надёжный способ избежать смертной казни. Фактически это было запугивание, но не пыткой и не расправой в «пресс-хате», а суровым советским судом. Будешь запираться — тебя накажут, а сознаешься и заявишь о раскаянии — обязательно помилуют.

Разумеется, эта стратегия оказалась особенно успешна благодаря определённым чертам личности обвиняемого. Это был человек не очень-то умный, с узким кругозором, сильно пьющий, внушаемый, трусоватый. Он легко поддавался манипуляциям, некритично воспринимал слова окружающих, следовал за тем, кого признавал авторитетом. По-видимому, внутрикамерный агент произвёл на Мишу сильное впечатление, показался человеком рассудительным, умным, желающим Мише добра. Он не запугал Соломина, он его уговорил, понимаете? Соломин слепо доверился нехорошему человеку, и эта доверчивость едва не стоила ему жизни.

Если кому интересно продолжение, можно добавить, что её герой после отмены смертного приговора на свободу не вышел… Ну, это следует счесть ожидаемым, поскольку изготовление и хранение обреза при любом раскладе являлось уголовно наказуемым преступлением. Миша отсидел за свой обрез два года, освободился, к нормальной жизни не вернулся и ещё дважды попадался на мелких хищениях. В 1990-е годы, в эпоху всеобщего крушения и развала пропал без вести.

Вот такая вот история с истинно ленинградским колоритом!

1993 год. Дело Николая Аверина

Ранним утром 18 апреля 1993 года на территории монастыря Оптина Пустынь были убиты иноки отец Ферапонт, отец Трофим и иеромонах отец Василий.

Убийца скрылся с места преступления, и задержать его по горячим следам не удалось.

Сообщение о случившемся поступило в Козельское районное отделение милиции в 6.25 утра. Силами милиции были перекрыты все подъездные пути к монастырю и городу Козельску; посты были ориентированы на задержание всех подозрительных лиц, но никого имеющего отношение к преступлению перехватить им не удалось.

Утром 18 апреля был задержан некто Александр Николаевич Карташов, трижды судимый, БОМЖ, работавший в монастырской кочегарке.

Убийства по месту и времени распадались как бы на два самостоятельных акта: сначала были убиты иноки отец Ферапонт и отец Трофим, звонившие в колокола на устроенной прямо на земле временной звоннице; нескольким минутами позже у Скитских ворот на выходе из монастыря был тяжело ранен отец Василий.

Нашедшими его иноками он был на руках перенёсен в храм и помещён возле раки с мощами Святого Амвросия. Несмотря на тяжесть полученного ранения — нож убийцы пронзил почку и достиг лёгкого — отец Василий оставался в сознании и не переставал молиться. Подле него собрались все насельники монастыря и паломники. Спустя примерно 40 минут после нападения прибыла машина «скорой помощи», которая повезла отца Василия в больницу. Несмотря на все старания медицинского персонала, отец Василий скончался в машине по пути в больницу.

Свидетелем нападения убийцы на отца Василия оказалась 13-летняя девочка, которая сообщила дальнейший маршрут движения преступника. Сначала тот продолжил своё движение к воротам, но убедившись, что они закрыты, повернул к зданию братских келий. Там он сбросил чёрную шинель, в которую был облачён, и оставил на ступенях окровавленный нож — орудие преступления. Далее преступник побежал в сторону огромной поленницы дров, выложенной подле крепостной стены наподобие лестницы, и по ней вскарабкался на крышу сарая, пристроенного к стене. Оттуда он перелез на монастырскую стену — на белой извёстке стены остались хорошо различимые следы кроссовок беглеца — и, спрыгнув с неё, убежал в лес.

Брошенный преступником на крыльце здания братских келий нож — по сути это был кустарно изготовленный широкий короткий меч — имел

Чудовищный характер преступления, совершённого в ночь Светлого Пасхального Воскресения, с пролитием крови людей, имевших священнический сан, наличие сатанинской символики на орудии преступления — всё это сразу придало произошедшему характер чрезвычайного, небывалого происшествия.

Преступник действовал с необыкновенным цинизмом. До 4.30 утра в монастыре нёс дежурство почти весь штат Козельского РОВД — 40 человек; после крестного хода охрана была снята, и народ стал расходиться, но тем не менее многие десятки людей всё ещё находились как в ограде монастыря, так и окрест. С одной стороны, было очевидно, что преступник выжидал удобного момента для своего нападения, с другой — он отнюдь не старался скрыть, замаскировать его. Первыми жертвами оказались иноки, звонившие в колокола, и внезапное прекращение этого звона сразу же обратило на себя внимание всех его слышавших. Нападая на звонарей, преступник сильно рисковал быть узнанным или опознанным в дальнейшем, но, видимо, это соображение его не остановило.

Опрос свидетелей — а таковых оказалось немало! — принёс поразительный результат: паломники ясно различали в утренних сумерках звонарей (благо звонницей служил помост на уровне земли, а не колокольня), видели, как упали один за другим иноки, но нападавшего не рассмотрел никто. Так, три паломницы видели, что через ограждение звонницы перепрыгнул некто, одетый в чёрную морскую шинель, и побежал прочь. Все три женщины независимо друг от друга решили, что звонарям стало плохо и побежавший человек сейчас приведёт доктора. Женщины эти подошли к звоннице и какое-то время не решались приблизиться к монахам, решив, что их недомогание вызвано строгостью пасхального поста. Лишь когда на досках помоста стала различима вытекавшая из ран иноков кровь, паломницы поняли, что оказались свидетелями преступления. Другие две женщины наблюдали сам момент нападения, но также не смогли дать сколь-нибудь удовлетворительное описание преступника; по их словам, произошедшее выглядело так, словно иноки беззвучно упали сами по себе, и нападавшего не было видно до тех самых пор, пока он не побежал от звонницы в сторону Скитских ворот. Безусловно, следствие столкнулось с неким любопытным феноменом субъективного восприятия, но следует признать, что во всём связанном с судьбою погибших монахов немало мистического, рационально необъяснимого.

Убийство отца Василия — старшего в монашеской иерархии и погибшего последним — наблюдала 13-летняя девочка. По её рассказу, отца Василия (тот направлялся в сторону Скитских ворот, дабы исповедовать прихожан и паломников в скиту) остановил неизвестный человек в чёрной шинели и о чём-то коротко с ним поговорил; они разошлись, сказав друг другу несколько фраз. Монах уже стоял спиной к неизвестному, когда тот неожиданно и быстро ударил его снизу вверх и побежал прочь. Девочка рассказывала, что убегало животное, и это моментальное преобразование человека в зверя так поразило её, что она поведала об увиденном многим людям. Она первой подбежала к упавшему отцу Василию и позвала к нему на помощь паломников, так что рассказ её не вызывает ни малейших сомнений. Погибший видел своего убийцу и, хотя еще более 3/4 часа оставался в сознании, не захотел сообщить его приметы.

Очевиден был случайный выбор жертв. В Пасхальную ночь в монастыре Оптина Пустынь колокольный звон продолжается до пяти часов утра, его ведут четыре звонаря. После этого звонить может каждый монах, выражая этим звоном наполняющий душу восторг. В то время как монашеская братия собралась в трапезной, на звонницу взошли отец Ферапонт и отец Трофим. Произошло это совершенно случайно, вместо них на звоннице мог оказаться любой другой монах.

Старшим был отец Ферапонт (в миру Пушкарёв Владимир Леонидович), 1956 года рождения. В монастыре он работал в столярной мастерской.

Это был человек очень сильный физически. Известно было, что срочную службу в армии Пушкарёв проходил в составе сил специального назначения. После окончания службы он остался в армии по контракту и прослужил в общей сложности в рядах Советской армии пять лет. Монастырские старожилы помнят весьма примечательный случай, когда на отца Ферапонта напали трое панков-наркоманов, которые в начале 90-х годов постоянно тянулись в Оптину Пустынь (одно время при монастыре даже стихийно сложилась настоящая община разного рода неформалов-хиппи-панков). Произошло это нападение на крыльце перед паломнической столовой, и свидетелями его оказались несколько десятков человек. Отец Ферапонт столь стремительно разбросал нападавших, что никто из окружающих не только не успел вмешаться, но даже осознать происходящее.

Вместе с тем это был человек столь тихий, кроткий, не привлекавший к себе внимание, что когда стало известно о его гибели, не все насельники монастыря смогли вспомнить, о ком идёт речь. Некоторые из хорошо знавших его людей сообщали о том, что инок предчувствовал скорую смерть. Так, например, будучи прекрасным плотником, отец Ферапонт перед Пасхой неожиданно раздал свой лучший инструмент другим мастерам, когда его спрашивали, для чего он это делает, отец Ферапонт либо отмалчивался, либо отвечал, что более плотничать ему не придётся.

Погибший рядом с ним отец Трофим (в миру Татарников Алексей Иванович), 1958 года рождения, до пострижения был моряком рыболовецкого флота.

В монастыре он почитался мастером на все руки, брался за все хозяйственные работы. Великолепно управлялся с трактором, который использовался для распашки монастырских огородов. Крепкий, высокий мужчина, он был с железом на «ты». Остались воспоминания о его недюжинной физической силе. Однажды он завязал узлом кочергу. Многие, знавшие его, вспоминали, что отец Трофим легко гнул пальцами гвозди; гвоздь-сороковку, например, он закручивал кольцом или винтом. Делал это он с досады, если молитва не шла. На Руси физической силой удивить непросто — здоровых мужиков во все времена было немало — но подобную силу рук следует всё же признать незаурядной даже по русским меркам.

Понятно, что такой человек мог, как и отец Ферапонт, оказать упорное сопротивление нападавшему. Сколь свирепым ни был бы убийца, таким богатырям, как отец Трофим и отец Ферапонт было по силам его остановить. И тем не менее они погибли без сопротивления. Это противоречие сначала чрезвычайно озадачило следствие, и к его объяснению ещё придётся вернуться ниже.

Иеромонах отец Василий (в миру Росляков Игорь Иванович), 1960 года рождения, в Оптиной пустыни прожил четыре года, принимал участие в миссионерской работе, не раз выезжал в лагеря для работы с заключёнными особо строгого режима содержания.

До воцерковления И.И.Росляков был членом сборной команды СССР по водному поло, а до этого — капитаном команды МГУ по этому виду спорта и чемпионом Европы. Закончив факультет журналистики МГУ, он получил возможность сделать блестящую карьеру, но пренебрёг этим и избрал свой особый путь. Игорь Росляков был в числе первых насельников возрождённой Оптиной Пустыни, тех монахов, кто поднимали из руин святую обитель.

Как и иноки на звоннице, он подвергся внезапному нападению и не защищался; умиравший отец Василий не захотел открыть тайну своего разговора с убийцей за минуту до нападения. Возможно, что не будь этого разговора, то и преступник пробежал бы мимо. Но история не знает сослагательного наклонения… С тяжёлым ранением — нож преступника проткнул почку, диафрагму и вошёл в лёгкое — инок был перенесён монахами к раке с мощами Святого Амвросия, возле которых пролежал, молясь, около 40 минут. Врачи, вызванные в монастырь после нападения, поражались тому, что человек с таким тяжёлым ранением не издал ни стона и столь долго оставался в сознании. Воистину, жизнь не хотела оставлять его…

Примчавшиеся в Оптину Пустынь милиционеры продемонстрировали необыкновенное служебное рвение. Теория сыска предписывает стараться искать преступника «по горячим следам». Увы! — живущим в России слишком хорошо известно, что означает это правило в его будничном применении доблестными работниками нашей милиции и прокуратуры. Даже в таких громких уголовных расследованиях, какими были дела Чикатило или Михасевича, поверхностные, бездарные

Не обошлось без розысков «по горячим следам» и в данном случае. При осмотре морской шинели, брошенной убийцей на крыльце паломнического общежития, милиционеры обнаружили паспорт и трудовую книжку некоего Карташова. Инвентарный номер, нашитый на подкладку, свидетельствовал, что шинель является монастырским имуществом. Дело в том, что такие морские шинели были получены монастырём от Министерства обороны РФ в виде пожертвования; в них были облачены все монахи и паломники.

Милиционеры глубокомысленно предположили, что преступником был кто-то из паломников. Нелогичность действий убийцы, отправившегося на преступление с паспортом и трудовой книжкой в кармане, их не смутила. Александр Карташов, БОМЖ, работавший в монастырской кочегарке, был немедленно арестован и после четырёхчасового допроса поспешил сознаться в убийстве.

Можно только догадываться (что, в общем-то совсем несложно), каким именно образом ретивые блюстители правопорядка добились самооговора ни в чём ни повинного (как очень скоро выяснилось!) человека. Велико, видимо, было желание бойцов невидимого фронта поскорее рапортовать о раскрытии скандального преступления «по горячим следам».

События, меж тем, развивались стремительно. К полудню 18 апреля 1993 года приступила к работе на месте преступления межведомственная (областных УВД, МБ и прокуратуры) группа, которая вскоре получила сообщение о появлении на хуторе лесничего близ деревни Орлинка неизвестного, вооружённого обрезом охотничьего ружья. Требуя еды, этот человек выстрелил в пол, после чего ушёл в лес.

Хотя Александр Карташов и дал уже свои признательные показания, его никто из профессионалов-следователей в качестве убийцы всерьёз не рассматривал. Ко второй половине дня 18 апреля стало ясно, что настоящий убийца ушёл из монастыря в лес. Поэтому к сообщению лесничего отнеслись самым серьёзным образом.

На хутор лесничего немедленно выехала следственная группа, имевшая целью попытаться зафиксировать следы пребывания неизвестного (если таковые окажутся), а главное — составить его фоторобот.

Следует отдать должное оперативности и профессионализму криминалистов. Фоторобот и словесный портрет неизвестного мужчины были составлены быстро и — главное! — точно. Сотрудниками Козельского РОВД по фотороботу был опознан некий Аверин Николай Николаевич, житель села Волконское, Козельского района Калужской области. Уже вечером 18 апреля во все РОВД Калужской и соседних областей разошлись ориентировки, содержавшие установочные данные на этого человека.

Николай Аверин, родившийся 13 июня 1961 года, попал в поле зрения правоохранительных органов летом 1990 года, когда вместе с приятелем попытался изнасиловать пожилую женщину. До суда дело тогда не дошло, всё закончилось покаянными извинениями обидчиков со ссылками «на пьяную голову». Хотя, как точно стало тогда известно милиционерам, эта попытка была далеко не первой выходкой Аверина такого рода. В апреле 1991 года, как раз в канун Пасхи, Аверин совершил новое преступление — и опять посягательство на изнасилование. Жертва была сильно им избита, и ни о каких «покаянных» слезах на этот раз и речи быть не могло. Уголовное дело с достаточно простой фабулой и очевидным, казалось бы, исходом, было закончено в месячный срок и попало в Козельский районный суд, который потребовал психиатрической экспертизы Аверина.

Постановлением от 8 августа 1991 года суд освободил Аверина от уголовного наказания как шизофреника. Суд констатировал, что попытка изнасилования была предпринята Николаем Авериным в состоянии невменяемости, и определил этого человека на принудительное лечение.

До февраля 1992 года Аверин находился в Психиатрической больнице имени Ганнушкина с обычным режимом наблюдения. Вышел он оттуда инвалидом 3-й группы.

Опрошенные родители Николая Аверина подтвердили, что сын уехал в монастырь в пасхальную ночь. Был он одет в куртку, на голове имел кепку с оторванным козырьком.

Тем временем с отправленного в Москву на исследование орудия убийства удалось снять несколько пригодных для идентификации отпечатков пальцев. Один из них однозначно соответствовал безымянному пальцу Николая Николаевича Аверина.

Наверное, многие смогут с этого момента точно предсказать концовку всей этой истории. Во всяком случае, для людей хоть немного знакомых с современными методами работы органов правопорядка это не составит большого труда.

Аверин проявил характерную для циклоидных шизофреников склонность — неосознанное стремление возвратиться в привычную спокойную обстановку. Такие люди чувствуют себя намного лучше среди знакомых предметов, рядом с родными, с ощущением строгости и упорядоченности дневного графика. Парадоксально то, что Аверин, прекрасно понимавший, что его будут искать, и постаравшийся скрыться, после успешного бегства оказался в тупике: он просто не знал, что же ему делать дальше.

Как установило несколько позже следствие, он сумел убежать очень далеко — лесами прошёл аж в Тульскую область, там совершил кражу в дачном кооперативе, после чего решил отправиться назад, в Калугу. И отправился! В Калугу он поехал автобусом дальнего следования, потом перебрался в Козельск, совсем близко к дому. В Козельске явился к тётке.

Любой нешизофреник на его месте мог бы предположить, что и дом тётки, и дом родителей к тому моменту уже находятся под негласным наблюдением. Николай Аверин ни о чём таком не думал.

Группа наружного наблюдения не имела команды задерживать преступника. Ему дали время расслабиться; он спокойно позвонил соседям родителей (каков конспиратор!), попросил им передать, чтоб они собирались и ехали к тётке в Козельск; потом покушал, отогрелся и, успокоенный ощущением безопасности, лёг спать.

И только тогда в дом вошла группа захвата, тихо забрала обрез охотничьего ружья, стоявший у кровати, и мгновенно навалилась на похрапывающего убийцу. Когда Аверин пришёл в себя, на нём уже были наручники.

Привезённый в Козельское РОВД Аверин сразу стал говорить. Он рассказал о Голосе, толкнувшем его на борьбу с Богом, об отданном свыше приказе убить иноков («если бы я не совершил это, мы проиграли бы войну с Богом»), о том, что ещё 13, а затем и 15 апреля он приходил в монастырь с намерением совершить убийство.

Наверное, можно сказать, что «дело Аверина» на этом закончено. Никогда этот шизофреник не будет судим уголовным судом.

Чем дальше время отдаляет нас от трагических событий той Пасхи, тем явственнее становится масштаб произошедшего. Убийство монахов вышло далеко за рамки банальной уголовщины. Мученическая гибель наших современников повлекла за собой такую цепь разного рода чудес и знамений, что уместно говорить о мировоззренческом перевороте, который, возможно, она знаменует. Уже на 40-й день с момента убийства монахов на их могилах произошло первое исцеление человека, признанного медициной неизлечимо больным. И с той поры уже многие тысячи людей стали свидетелями явленных миру чудес. Многие вырезанные отцом Ферапонтом кресты с течением времени стали мироточить. Ровно через год после гибели иноков обнаружилось обильное мироточение поставленных на их могилах крестов. Также время от времени стал мироточить крест отца Василия, перешедший после раздела его вещей иноку Ипатию [первый раз это чудо было отмечено на 40-й день после гибели прежнего владельца]. Начиная с 1993 года случаи мироточения упомянутого креста отмечались неоднократно и зафиксированы как заявлениями многочисленных очевидцев, так и видеосъёмкой.

Даже по православной религиозной традиции — весьма богатой примерами чудес и знамений — подобное представляется исключительным событием. Зафиксированы многочисленные чудеса, связанные с личными вещами погибших монахов.

Явленные за прошедшие годы чудеса столь многочисленны и так убедительно свидетельствуют о Божественной благодати на всём, что связано с оптинскими новомучениками, что, возможно, уже нынешнее поколение (то есть современники убиенных) сможет увидеть причисление их к лику святых.

У следователей — как и у людей невоцерковлённых вообще — в процессе расследования

Скорее всего, здесь мы имеем дело с наиболее ярким выражением христианского непротивления и упования на Волю Божию. В свое время Святой Иоанн Кронштадтский пророчествовал, что Россия не погибнет до тех пор, пока жив будет хотя бы один человек, готовый умереть за Господа Бога. В этом аспекте гибель монахов, рождённых в эпоху тотального атеизма, но нашедших Веру и готовых без трепета умереть за неё, представляется по-своему оптимистической. Не один человек в России оказался готов умереть за Христа тем пасхальным утром, а сразу три! И мученическая смерть явилась достойным венцом жизни для каждого них. Именно так объясняли следователям поведение погибших верующие люди.

Аверин на допросах также подчёркивал мистический характер содеянного. Он прямо заявлял, что убийство монахов совершено им умышленно и готовилось заблаговременно. В качестве побудительного мотива он назвал повеления внутреннего Голоса, который постоянно звучал в его голове на протяжении нескольких лет. Голос этот долгое время мучил Аверина разного рода грохотом и гулом, что вызывало страшные головные боли. Бороться с ним не было никакой возможности, и с течением времени Голос добился полного подчинения Аверина. По приказанию Голоса преступник совершал самые невообразимые поступки: поедал использованную туалетную бумагу, разрубил топором Библию, совершал нападения на женщин, безудержно ругался матом на людях и прочее. Голос ненавидел Православие и всё связанное с христианством, а потому и сам Аверин проникся к религии ненавистью. Преступник соглашался с тем, что этот внутренний голос принадлежит Сатане, и что он сам — Николай Аверин — является сознательным помощником нечистой силы.

Эти утверждения обвиняемого позволяют квалифицировать совершённое им преступление как ритуальное, то есть совершённое из побуждений религиозного фанатизма. В данном случае религией убийцы был сатанизм. Примечательно, что современное отечественное право всячески уходит от понятия «ритуального преступления», подменяя религиозную мотивацию политической или экономической. Между тем дореволюционное право России (то есть до 1917 года) было в этом отношении много мудрее. Очевидно, что правовые системы, отказывающиеся рассматривать религиозный фанатизм как мотивацию преступления, демонстрируют существенную однобокость. Строго говоря, трагические события 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке следует оценивать отнюдь не как политический терроризм, а именно как ритуальное преступление. Фанатиками «Аль-Кайды» [организация признана в России террористической и её деятельность запрещена], атаковавшими небоскрёбы, руководило именно религиозное исступление, а отнюдь не политические, патриотические, экономические или некие геостратегические соображения.

Несмотря на то, что преступник был схвачен и изобличён, ряд весьма существенных моментов так и не получил своего разъяснения в ходе следствия. Остался необъяснённым факт появления у Николая Аверина месяца за три до совершения преступления значительной суммы денег. Между тем многие знавшие его прежде как постоянно нуждавшегося в средствах человека с удивлением отмечали, что он вдруг начал с лёгкостью давать взаймы и поить пьяниц. Сам Аверин не пил, но после Нового года (в 1993 году) вдруг с лёгкостью стал давать деньги на выпивку людям, от которых возврата долга ждать не приходилось. Но это, видимо, нисколько не беспокоило будущего убийцу: ссужая деньгами местных пьяниц, давая деньги взаймы сослуживцам, он словно вырастал в собственных глазах и наслаждался заискиванием окружающих. Следствие так и не установило, из каких источников и за какие заслуги получал Аверин деньги в первые месяцы 1993 года, хотя сам по себе факт его неожиданного обогащения невольно наводит на мысль о существовании неустановленных друзей (и, возможно, единомышленников) убийцы-сатаниста.

Следствие не захотело рассмотреть по существу многочисленные свидетельства, указывавшие (пусть и косвенно!) на возможность существования организованной группы сатанистов, поставившей перед собой цель запугать монахов Оптиной Пустыни и прихожан угрозой террора. Целый ряд независимых источников свидетельствует, что в начале 90-х годов XX века такого рода угрозы были отнюдь не мифом.

Усиленно распространялись слухи о том, что «на Пасху монахов резать будут». Уже после трагических событий 18 апреля 1993 года некоторые из прихожан сообщали о том, что друзья-атеисты уговаривали их не ходить в монастырь пасхальной ночью, поскольку там будут убивать верующих. Кого-то друзья по работе просили сбрить бороду, чтобы не походить на православного верующего, ибо в ближайшие дни это могло оказаться небезопасным. О такого рода слухах и предостережениях вспоминали разные люди, и не подлежит сомнению, что подобная молва в самом деле ходила в народе.

За две недели до гибели монахов в монастырскую переплётную мастерскую, где работал отец Трофим, заглянул неизвестный мужчина, который крикнул с порога: «Монахов надо убивать, и скоро вас начнут резать!» Этот возглас слышали все находившиеся в мастерской. Оставив свою работу, отец Трофим приблизился к незнакомцу и предложил отвести его в столовую, дабы тот покушал там супа. Миролюбивое предложение инока, видимо, только раззадорило незваного гостя, и тот ответил отцу Трофиму: «Пойди-ка сам пожри рыбы!» После этого он похлопал по плечу инока и добавил: «Ты — наш, наш!»

Насельникам монастыря не привыкать к грубости бесноватых, и можно было бы не упоминать здесь эту мимолётную сцену, если бы разного рода угрозы не повторялись в адрес православных верующих на разные лады на протяжении всего Великого поста. За день до Пасхи, омрачённой страшной трагедией, произошёл другой случай, оставивший самый мрачный след в памяти свидетелей. Во время литургии в храм вбежал никому не известный человек и закричал во всё горло: «Я тоже могу сделаться монахом, если убью трёх монахов!» После чего стремительно выбежал вон. Охрана монастыря во всех подобных случаях так и не смогла установить личности горлопанов. Ясно было, что это не паломники, а люди пришлые, никому не известные.

Один из оптинских игуменов, имя которого не оглашалось из соображений безопасности, в Великий пост 1993 года с интервалом в неделю получил два идентичных анонимных письма. В каждом находилась фотография открытого пустого гроба и коротенькая записка, в которой его обещали убить золотым шомполом в темя. После трагических событий 18 апреля оба письма были переданы правоохранительным органам.

Примечательно, что сам Аверин не делал тайны из своих намерений. Буквально накануне убийства он появился в механической мастерской при аэродроме сельскохозяйственной авиации, где работал последнее время, и принялся точить свой меч. Рабочие заинтересовались диковинным оружием, и кто-то из них спросил будущего убийцу: «На кого зуб точишь?» «Монахов хочу подрезать», — ответил Аверин. Даже лукавить не стал. Затем, выйдя из мастерской во двор, он показывал наточенный клинок другим рабочим и велеречиво рассуждал о том, что они и мир, мол-де, ещё о нём услышат!

Следствие так и не смогло установить происхождение этого меча с сатанинской гравировкой. Аверин показал на допросах, будто секач этот был изготовлен мастером на механизаторском дворе колхоза «Дружба», гравировку на лезвие нанесли в мастерской в Калуге. Но ни мастера с мехдвора, ни гравёра из мастерской следствию выявить так и не удалось. Может быть, потому, что их не существовало вовсе.

Следствие фактически проигнорировало указание на то, что в момент убийства в монастыре находились пособники Аверина. Две женщины-паломницы, оказавшиеся свидетелями нападения убийцы на звонарей, сообщили, что когда они закричали от ужаса увиденного, двое незнакомых мужчин, стоявшие неподалёку, прикрикнули на них: «Ну-ка, заткнитесь, не то с вами то же будет!» Примечательно, что мужчин этих не оказалось в списке свидетелей преступления, составленном следственной группой. Другими словами, эти люди поспешили покинуть монастырь, воспользовавшись возникшей суматохой. Такое поведение тем более странно, что все бывшие в монастыре люди поспешили к звоннице, озадаченные неожиданным перерывом праздничного звона.

Объясняя происхождение паспорта и трудовой книжки Александра Карташова, найденных в кармане брошенной им шинели, Аверин твердил на допросах, будто похитил их из общежития паломников. Оттуда же

Между тем работа и проживание паломников на территории монастыря организованы таким образом, что совершить подобное хищение весьма непросто. Аверину для успешного совершения таких краж потребовалось бы появиться в монастыре не один раз. Между тем его не знали в лицо ни паломники, ни нарядчик на работу, ни монахи. Гораздо правдоподобнее предположение, что кражу документов Карташова, а также чёрной шинели совершили некие тайные пособники убийцы, замаскированные под паломников. Они передали похищенное Аверину, а сами поспешили покинуть монастырь ещё до преступления. Увы, версия эта не получила должной проработки. Следствию было проще рассматривать преступление как действия сумасшедшего убийцы-одиночки.

А убийства паломников в Оптиной Пустыни происходили на протяжении 90-х годов прошлого века ежегодно. Нередко эти преступления оказывались приурочены к празднику Пресветлого Христова воскресения. Происходили они, правда, уже не в самом монастыре, а в окрестных лесах, что позволяло местным правоохранительным органам не считать их каким-либо образом связанными с паломническими миссиями и не рассматривать материалы расследований в совокупности.

Специфический характер некоторых из этих убийств служит косвенным указанием на существование некоей сатанинской организации, не афиширующей факта своего существования (можно предположить, что это полностью совпадает с намерениями и настроениями местных властей). Скорее всего, эта организация базируется в Москве, а в окрестностях Оптиной Пустыни её адепты появляются наездами. Время этих приездов приурочено к дням Квазимодо (того самого, в честь которого масон В. Гюго назвал своего уродца в романе «Собор Парижской Богоматери»). Календарно «дни Квазимодо», являющиеся сатанинскими праздниками, в которые приносятся разного рода жертвы и оскорбляются христианские храмы и кладбища, отстоят от православных Родительских суббот на неделю.

Впрочем, тут мы вторгаемся в область весьма далёкую от криминалистики и сыска. Замечу лишь, что единственным из открытых источников, касавшимся этой темы, была газета «Православный Петербург».

Скорее всего, никто и никогда не сможет достоверно установить, являлся ли членом такой организации Аверин. И потому можно ли считать порок действительно наказанным, а правду — восторжествовавшей?

История из 1990-х: «дело Валерия Кулакова»

Автор регулярно получает письма с предложениями высказать соображения по уголовным преступлениям, которые кажутся запутанными, недостоверными или вообще остались формально нераскрытыми. Иногда предлагаются истории хорошо известные и очевидные, о которых и сказать-то особенно нечего — всё уже стократ написано и сказано до нас. Но порой подсказанные нам сюжеты действительно оказываются нетривиальными, то есть такими, над которыми можно поломать голову…

Тему этой заметки нам подсказала женщина, знавшая лично её героя (точнее, антигероя) и поделившаяся своими воспоминания об этом человеке. Диссонанс между преступлением и личностью обвинённого в его совершении показался очень интересным. Не претендуя на истину в последней инстанции, попробуем проанализировать доступную информацию и, может быть, это покажется кому-то не лишённым интереса.

29 октября 1996 года жильцы дома №13 по улице Тверитина в Екатеринбурге обнаружили следы крови и испачканной кровью обуви на площадке второго этажа между квартирами №7 и №8. На двери квартиры №7 был виден отпечаток подошвы, оставленный спортивной обувью. При внимательном рассмотрении можно было понять, что отпечатки окровавленной обуви следовали из квартиры №8 к квартире №7 и возвращались обратно. Была вызвана милиция, которая после вскрытия двери квартиры №8 обнаружила в ней тела пятерых убитых людей: хозяйки квартиры Галины Савельевой, её матери Аллы Володарской (в газете «Ведомости» её ошибочно назвали «Анной»), а также ещё трех человек, которых никто из жильцов дома не знал. Это были две женщины, по виду мать и дочь, и ребёнок трёх-четырёх лет. На телах погибших без труда определялись следы ударов ножом или схожего с ним оружия.

Евгений Иосифович Савельев, муж убитой владелицы квартиры Галины Савельевой, сообщил, что тела трёх неизвестных принадлежат родственникам жены — Евгении Бейлиной, её матери Галине и сыну Георгию (мальчику исполнилось три годика). Все трое 27 октября, то есть двумя днями ранее, приехали в Екатеринбург из Магнитогорска, где постоянно проживали до этого, чтобы затем вылететь в Израиль. У них на руках находились билеты на авиарейс 31 октября. Возвращаться они не планировали, в Израиль они отправлялись на ПМЖ (постоянное место жительства).

Необходимость разобраться в деталях преступления побудила правоохранителей обратить внимание на соседнюю квартиру — ведь кто-то же ударил её дверь ногой в окровавленной обуви! В квартире №7 оказались ещё два трупа: Валентины Мельниковой, владелицы жилья, и инвалида Ивана Рукавишникова, её сожителя. Они также были убиты. Таким образом, общее число жертв достигло семи.

Хотя отпечатки запачканной кровью обуви легко определялись на лестничной площадке, в квартире №7 их не оказалось. Ни единого! Это означало, что человек в кровавых кроссовках либо снимал обувь перед тем, как войти в квартиру Валентины Мельниковой, либо принимал какие-то меры по сокрытию отпечатков (скажем, надевал пакеты на ноги), либо… не входил вообще.

Изучив следы на лестничной площадке и в квартире №8, криминалисты пришли к заключению, что преступник не уходил через подъезд, а спрыгнул с лоджии. Это предположение подкрепляли следы, зафиксированные там — смазанные капли крови на полу и окровавленный волос, прилипший к кровавому мазку на перилах. Дом №13 по улице Тверитина представлял собою 9-этажную «брежневку», и подобный способ бегства не казался совсем уж завиральным.

Другой странностью оказалось то, что документы и ценные вещи, принадлежавшие жертвам преступления, не исчезли. В вещах Бейлиных были найдены 20 тыс.$ наличными. Это заставляло предполагать, что отнюдь не ограбление явилось мотивом нападения. Правда, сохранность ценностей и документов могла объясняться совсем иными причинами — тем, например, что убийца (-цы) покинул место преступления, не успев провести необходимый обыск, но… версия сведения счётов на почве неприязненных отношений получила подтверждение в тот же вечер.

Евгений Савельев, упоминавшийся выше муж хозяйки квартиры, сообщил, что приехавшая из Магнитогорска Евгения Бейлина рассказывала о скверных отношениях со своим сожителем, неким Валерием Кулаковым. Тот якобы планировал выехать в Израиль вместе с Евгенией, но это не входило в её планы. В Израиле проживал её муж, отец Георгия, и женщина рассчитывала восстановить с ним отношения. В общем, для Валерия Кулакова места в планах Евгении Львовны не находилось. Узнав об этом, Кулаков чрезвычайно разгневался и несколько раз крупно поскандалил с сожительницей.

Расправа с «неблагодарной» любовницей представлялась весомым мотивом убийства, и это направление расследования сразу же стало приоритетным. Уже утром следующего дня группа сотрудников екатеринбургского уголовного розыска выехала в Магнитогорск для опроса Валерия Кулакова.

Валерий родился 25 декабря 1970 года в семье военного музыканта, в 1988—1992 годах учился в Свердловском высшем военно-политическом танково-артиллерийском училище (CВВПТАУ), том самом, что пять лет с честью носило славное имя Леонида Ильича Брежнева. Только в Советском Союзе можно было получить якобы «высшее образование», обучаясь четыре года диалектическому и историческому материализму и искусству казарменной пропаганды. Политработники Советской армии — это люди, которые не только говорили взаимоисключающими лозунгами, но и думали так же. Провозглашая одно, многие из них совершенно цинично высмеивали то, что говорили. И подобное подчас нескрываемое лицемерие и откровенное валяние дурака они не считали зазорным или постыдным, наоборот, цинизм среди политработников считался признаком житейской мудрости и умения «устраиваться». Когда говорят, что Советский Союз погубило мещанство и обывательская жажда колбасы, обычно умалчивают, что этими пороками прежде всего страдали «профессиональные коммунисты-горлопаны-главари». Три поколения негативного отбора внутри КПСС сделали своё дело, коммунисты последнего призыва оказались совершенно бесхребетными, продажными и никчёмными людишками, лентяями и халявщиками по жизни. Итог в каком-то смысле закономерен: марксистско-ленинское учение непобедимо, потому что оно верно, ага — ага, как же, как же! Мы все увидели феерический крах этой болтовни в 1991 году.

Поскольку учёба Валерия пришлась на эпоху всеобщей департизации, отмены статьи 6 Конституции СССР и роспуск КПСС, окончил он училище не как политработник, а как «военный психолог». Словосочетание закавычено не зря, поскольку

Во всех открытых источниках утверждается, что к концу октября 1996 года Кулаков продолжал оставаться в штате ГНС, однако во время подготовки этой заметки поступила информация о том, что он к этому времени был переведён в Федеральную службу налоговой полиции РФ (ФСНП РФ). В отличие от ГНС, эта организация входила в блок силовых структур и была наделена правом ведения оперативно-розыскной, следственной и экспертной деятельности. Сотрудники ФСНП оснащались огнестрельным оружием и спецсредствами, одной из задач этой организации являлось раскрытие коррупционных схем в налоговой службе, органах власти, а также финансовых преступлений организованных криминальных группировок. Руководил ФСНП в тот период Сергей Николаевич Алмазов, отслуживший в КГБ более 20 лет и возглавлявший некоторое время Главное управление по борьбе с организованной преступностью Агентства федеральной безопасности России (таковое существовало с ноября 1991 года по июль 1992 года). Служба в ФСНП с точки зрения социального статуса считалась много выше работы в ГНС.

ФСНП являлась спецслужбой со всей необходимой спецслужбе атрибутикой. С точки зрения социального статуса служба в финансовой полиции ценилась куда выше, чем в налоговой службе. И уж точно выше службы в МВД.

На этом сейчас акцент сделан неслучайно. Ввиду того, что финансовая полиция ориентировалась на раскрытие коррупционных преступлений, сотрудники ФСНП обладали серьёзным иммунитетом в отношении расследований, проводимых органами внутренних дел. Понятно, чем обуславливался такой порядок — структуры МВД могли быть использованы коррупционерами для компрометации честных сотрудников ФСНП.

Что это означает на практике? Уголовный розыск (тем более из УВД соседнего региона!) не имел законного права проводить оперативно-следственные действия в отношении действующего сотрудника ФСНП без уведомления регионального руководства финансовой полиции и получения на то санкции последнего. Нельзя не сказать и о том, что задержание Кулакова, обыск его квартиры и даже простой его опрос должны были проводиться в присутствии представителей подразделения собственной безопасности ФСНП. Есть и ещё кое-какие любопытные детали, например, та, что в курсе «дела Кулакова» должен был быть городской отдел ФСБ, занимавшийся контрразведывательным обеспечением ФСНП. Там бы заинтересовались обоснованностью серьёзных обвинений в адрес сотрудника курируемого ведомства. Наконец, самое непосредственное участие в событиях должен был принять магнитогорский уголовный розыск, на «его» территории коллеги из Екатеринбурга действовать самостоятельно не могли.

Группа сотрудников екатеринбургского уголовного розыска прибыла в Магнитогорск 30 октября (а это 500 км от Екатеринбурга!), удивительно быстро провела все необходимые согласования и в тот же день отправилась на обыск в квартиру Кулакова. Тот, кстати, проживал в доме сталинской постройки на проспекте Металлургов — это объект весьма престижный и дорогостоящий, учитывая, что Магнитогорск является городом молодым и таких зданий там не очень много. Автору не удалось выяснить, когда Кулаков обзавёлся этой квартирой, но точно известно, что ещё тремя годами ранее он жил вместе с бабушкой в гораздо более скромной «хрущёвке» на проспекте Ленина в доме №50/1.

Появление представительной группы екатеринбургских и магнитогорских «силовиков» на пороге квартиры №72 дома №3 по проспекту Металлургов произвело, видимо, ошеломляющее впечатление на Валерия. Далее произошло интересное: во время проведения обыска и беседы с ним сотрудников уголовного розыска Кулаков дал первые признательные показания, сообщив об убийстве Евгении Бейлиной по причине её разрыва с ним. Ещё раз подчеркнём — признание было сделано 30 октября во время обыска, в присутствии сотрудников «родного» ведомства и ФСБ (последнее предположительно, но, уверен, что их представитель там находился, возможно, даже не один). Эти обстоятельства исключали какое-либо физическое давление или запугивание Кулакова сотрудниками уголовного розыска. Да и времени у них на это не было…

После дачи признательных показаний Кулаков был подвергнут аресту, вывезен в Екатеринбург, где и оставался в местном следственном изоляторе до суда.

Сначала он подтверждал первоначальные признательные показания, утверждая, что преступление совершил в одиночку, затем стал ссылаться на плохую память и невозможность уточнить те или иные детали. В рамках стационарной психолого-психиатрической экспертизы был направлен в Москву в Государственный научный центр социальной и судебной психиатрии имени Сербского (сейчас это учреждение называется иначе), где пытался симулировать психическое расстройство, но был признан здоровым как на время проведения экспертизы, так и совершения преступления и подлежащим ответственности за содеянное. После поездки в ГНЦ Кулаков отказался от признательных показаний, заявив, что не помнит событий 29 октября… ну, то есть психиатры «залечили» его, дескать. При этом он не заявил о наличии у него alibi, опять-таки объясняя это «забывчивостью». Прямо скажем, не очень умная тактика в ситуации, когда обвиняемому грозит высшая мера наказания.

Валерий Кулаков был предан суду и 1 июня 1998 года Свердловский областной суд вполне ожидаемо приговорил его к смертной казни — расстрелу. Кулаков оказался последним подсудимым, в отношении которого в Свердловской области был вынесен смертный приговор. Любопытно последнее слово подсудимого, весьма лаконичное. Он заявил: «Я никого не убивал», — хотя на его месте следовало говорить совсем иначе и, как минимум, более развёрнуто. Хотя бы как-то так: «Я невиновен, в преступлении не участвовал и о нём не знал». Потому что в преступлении он мог участвовать, не убивая непосредственно…

Судебный процесс и само «дело Кулакова» вызвали множество вопросов со стороны лиц, хорошо знавших как осуждённого, так и его жертв. Вопросы или, если хотите, странности этого дела не нашли объяснений и по сей день. Перечислим некоторые из них, дабы стало ясно, о чём идёт речь.

— Кулаков не знал об отъезде Евгении Бейлиной с сыном и матерью из Магнитогорска в Екатеринбург. Их вывез на собственной машине хорошо знакомый друг семьи, пенсионер, бывший сотрудник органов внутренних дел.

— Многочисленная родня Бейлиных боялась расправы. Узнав об убийстве 29 октября, в Екатеринбург приехал брат Евгении (по-видимому, двоюродный, насколько это можно понять), который, узнав о том, что все хлопоты по организации похорон жертв преступления принимает на себя администрация города, сразу же уехал обратно. Во время похорон никто из родственников Бейлиных в Екатеринбург не приехал.

— Правоохранительные органы проигнорировали тот факт, что ранения жертвам наносились двумя орудиями: широким охотничьим ножом и колющей заточкой по типу кинжала. Наличие двух орудий убийства подразумевает действие как минимум двух человек.

— Хотя по мнению следствия главным объектом посягательства явилась Евгения Бейлина, бывшая любовница Кулакова, а все остальные погибли лишь потому, что стали невольными свидетелями расправы, странным кажется то, что из общего числа 96 ранений, полученных семью жертвами, наибольшее их количество (46 ударов ножом) получила Галина Савельева, хозяйка квартиры. То есть почти половина всех ранений досталась одному человеку, и этот человек не Евгения Бейлина! Подобная избыточная ярость, направленная на совершенно постороннего человека, не находит объяснения в рамках официальной версии.

— Наименьшее число ранений — всего одно — получил 3-летний Георгий Бейлин, что также кажется подозрительным, если оставаться в рамках официальной версии преступления. Именно благодаря сыну Евгения Бейлина рассчитывала восстановить отношения с супругом в Израиле, и если убийца испытывал гнев именно из-за этого, то его ярость должна была распространяться и на ребёнка Евгении. Малый возраст мальчика не является смягчающих обстоятельством в глазах преступника, ведь тот действовал иррационально…

— Волос, обнаруженный на лоджии в кровавом мазке, не принадлежал ни Кулакову, ни одной из его жертв (соответствующее сличение проводилось). Не является ли это свидетельством того, что на месте преступления находился ещё один (как минимум!) человек?

— У Валерия Кулакова при обыске не были найдены кроссовки, отпечаток подошвы которых соответствовал бы тем отпечаткам ног, что были зафиксированы при осмотре места преступления. Между тем Кулаков утверждал, будто в кроссовки был обут именно он. Происхождение следа ноги на двери квартиры №7 он объяснил тем, что раненая Евгения Бейлина бросилась к соседям, открывшим дверь в квартиру, и он, Кулаков, захлопнул перед нею эту дверь ударом

— Но если Кулаков действительно был обут в ненайденные кроссовки, то как он совершил убийство Мельникова и Рукавишникова, не выходивших из квартиры №7? Убийце для этого надо было самому войти в квартиру… Отсюда напрашивается двоякий вывод: либо Кулаков был обут не в кроссовки, либо в квартиру №7 входил не он!

— Как вообще убийца вошёл в упомянутую квартиру, если входная дверь оказалась захлопнута ударом ноги? Неужели соседи, ставшие свидетелями расправы, сами открыли дверь убийце?

— Под лоджией, с которой согласно официальной версии спрыгнул убийца, не были найдены следы окровавленной обуви.

— Валерий Кулаков характеризовался всеми знавшими его как человек исключительных душевных качеств, эрудированный, честный и глубоко порядочный. В его виновность друзья и товарищи не могли поверить. Адвокат собрал и представил суду 30 характеристик, написанных соучениками Валерия по Свердловскому училищу, друзьями и коллегами по работе в Магнитогорске. Суд не принял эти документы во внимание, отклонив их по формальному признаку (они не имели заверений по месту проживания написавших их, и нельзя не признать абсолютную справедливость данного решения суда. В этой связи совершенно непонятно, почему адвокат не озаботился нотариальным заверением документов, представляемых в суд).

Нельзя не сказать несколько слов о семье Бейлиных. Лев Бейлин, муж убитой Галины и отец Евгении, являлся при жизни главным детским врачом Магнитогорска. Это был большой специалист в своей области, человек очень уважаемый как в профессиональной среде, так и среди горожан.

Нельзя промолчать и о том, что семья была очень зажиточна, в контексте затронутой темы это важно. Те, кто застал «советскую эпоху бесплатной медицины», прекрасно знают, что в те годы «блат» решал всё. Для того чтобы тебя нормально лечили в условиях «бесплатной» и «доступной» медицины, тебе надлежало иметь необходимые знакомства — нужен был «свой» стоматолог, «свой» гинеколог, «свой» педиатр, «свой» проктолог. Смеяться не надо, выход на «нужного» врача сам по себе ценился дорого. Люди, имевшие необходимые знакомства или статуснубю работу не лечились в больницах «вообще», то есть не отправлялись туда наобум, а ложились в конкретное лечебное учреждение к конкретному доктору. Разумеется, по соответствующему негласному согласованию… Поскольку нормальных лекарств в больницах не существовало, их заблаговременно заказывали и привозили в великой тайне, ибо ОБХСС не дремал. Добывание лекарств требовало особого «блата», не связанного непосредственно с лечением. Нормальное лечение стоило очень дорого, причём оплачивалось как деньгами, так и «борзыми щенками» [встречными услугами, дефицитными товарами и пр.] — таковы были реалии «развитого социализма». Если кто из молодых читателей усомнился в справедливости написанного, просто поговорите с мамой начистоту, пусть вам мама расскажет, что в Советском Союзе представляла из себя так называемая «женская консультация», что значило сделать аборт при Советском Союзе, как советские стоматологи принципиально лечили зубы без анестезии и тому подобное. Вы начнёте уважать медобслуживание в современной России — автор гарантирует это!

Лев Бейлин скончался 4 января 1995 года, не дожив три месяца до 54 лет, то есть будучи ещё сравнительно молодым и энергичным мужчиной.

Он оставил о себе хорошую память, и его имя вполне заслуженно было присвоено хирургическому центру при детской больнице, который он создавал.

Его сын — Яков Львович, младший брат убитой 29 октября Евгении — трагически погиб через полгода после смерти отца, 13 июня 1995 года. В тот день он, согласно материалам милицейского дознания, совершил убийство своей жены Оксаны, после чего повесился. Что послужило причиной этих в высшей степени драматических событий, совершенно непонятно. Семья была культурной, интеллигентной, Яков и Оксана являлись врачами в Центре медицинской диагностики Магнитогорского металлургического комбината. Богатый ММК, приносивший немалую валютную выручку, щедро финансировал «свою» медицину и социалку, так что семья жила в достатке, и притом дружно.

Странность этого трагического события породила множество слухов и догадок. Местными жителями, знавшими Оксану и Якова, высказывались сомнения в объективности милицейского дознания. Делались предположения об убийстве зажиточной семьи врачей и маскировке этого преступления под убийство жены мужем и последующее самоубийство последнего.

В этой связи нельзя не отметить того, что для такой семьи, как Бейлины, 20 тысяч долларов наличными — это вообще не деньги. Если люди собирались в эмиграцию, сжигали, так сказать, за собой мосты и распродавали имущество, то там могли быть миллионы долларов. Ещё раз подчеркну, что в Советское время денег на хороших врачей не жалели. Магнитогорск был городом богатым ещё с советских времён, ММК приносил стране Советов валютную выручку не меньше Самотлора и Нерюнгри (современная молодёжь вообще знает ли, что автор имеет в виду?). Поэтому вывод следствия, согласно которому убитые 29 октября Бейлины не были ограблены, представляется, мягко говоря, недоказанным. Погибшие могли иметь при себе в разы больше этих смехотворных 20 тысяч долларов. Если бы у них в чемодане оказались 500 тысяч долларов, то версию ограбления действительно можно было бы отметать на корню. А 20 тысяч долларов для такой семьи — это вообще ни о чём…

При этом понятно, что готовившиеся к отъезду люди опасались бандитов, с которыми в Магнитогорске к середине 1990-х годов всё обстояло, как и везде в России, точнее, даже хуже, чем везде. Поскольку, повторюсь, город был богат, а организованная преступность особенно активно действовала именно в богатых городах — Москве, Санкт-Петербурге, Тольятти, Владивостоке, Магнитогорске. Именно поэтому те предосторожности, с которыми Галина и Евгения Бейлины покидали Магнитогорск 27 октября, вполне объяснимы. И опасения их родственников, не приехавших на похороны, выглядят разумными.

В этой связи вовлечённость Валерия Кулакова в трагические события 29 октября 1996 года представляется довольно очевидной, хотя и немного не такой, как это озвучило следствие.

Являясь работником налоговых органов, Кулаков мог с минимальной задержкой получать информацию о распродаже Бейлиными принадлежавшего им имущества (дачи, машины, квартиры). Его роль как наводчика преступной группы, учитывая доступ к служебной информации, переоценить трудно. Да и его близость с Евгенией Бейлиной облегчала эту задачу. За Бейлиными, безусловно, велось наблюдение, хотя сам Кулаков этим не занимался — и в этом смысле он действительно мог не знать точную дату отъезда Евгении, маршрут следования и конечный адрес в Екатеринбурге. Все эти детали узнавали другие люди. Вполне возможно, что участие Кулакова в нападении вообще не планировалось и явилось для злоумышленников вынужденной мерой. Когда стало ясно, что постороннему человеку в квартиру в доме на Тверитина попасть вообще невозможно ввиду чрезвычайной осторожности хозяев и их гостей, преступники решили привлечь к реализации замысла Кулакова (уж ему-то Евгения Бейлина дверь откроет, он — друг, да тем более сотрудник правоохранительных органов!).

В пользу этого соображения работают два довода: во-первых, нападение произошло не сразу по приезду, а спустя двое суток. За это время преступники осуществили разведку объекта, выяснили число проживающих в квартире, возможно, безуспешно попытались туда проникнуть под каким-то тривиальным предлогом, скажем, назвавшись сантехниками, почтальонами и тому подобным. Во-вторых, в момент нападения в доме находились только женщины, что следует признать очень удачным для преступников стечением обстоятельств. Возможно, это действительно совпадение, но в это не очень верится. Если за квартирой велось наблюдение, то момент для подхода выбирался не так случайно.

Кулаков приехал в Екатеринбург 29 октября с чётким пониманием того, что ему придётся принять участие в массовом убийстве, то есть никто его не использовал «втёмную». Детали преступления он сообщил во время обыска у него дома на следующий день без всякого давления со стороны сотрудников уголовного розыска. Именно его признательные показания, причём добровольные и обстоятельные, убедили руководство территориальных органов ФСНП и ФСБ в несомненной виновности Кулакова. Поэтому упомянутые инстанции сразу же потеряли интерес к делу и ни во что не вмешивались, предоставив прокуратуре и уголовному розыску вести следствие обычным порядком.

Представляется довольно очевидным, что Кулаков не был до конца откровенен во время следствия и суда и всячески скрывал наличие сообщников. А таковые должны были быть, как минимум — один точно. На то имелись, видимо, свои резоны, причём они могли быть самого разного толка — как

Разговоры про то, что «Валерий Кулаков — порядочный человек и такого совершить не мог» я сразу выношу за скобки и обсуждать не могу. Я действительно не знаю, каким был Валерий Кулаков, но зато я лично знаю жестоких убийц, которые были «порядочными человеками» и «точно не могли совершать» того, что совершали. Один, например, мой хороший товарищ по Ленинградскому Военно-механическому институту стал в начале 1990-х годов крупным питерским бандитом, лично убил многих людей и ещё большее число приказал убить, в итоге сам стал жертвой заказного убийства. Попал, кстати, в книгу Константинова «Бандитский Петербург»… Другой был участником жестокой банды, покуролесившей в ближних пригородах Петербурга, убившей чуть ли не два десятка человек. Одну семью эти бравые молодцы сожгли в автомашине. Этот человек покончил с собою во время следствия в «Крестах» (это петербургская тюрьма ещё дореволюционной постройки на берегу Невы, ныне закрытая). Кстати, и этот человек тоже попал в книгу о питерской преступности, правда, другую, не Константинова, а в сборник воспоминаний наших сыскарей «Уголовный розыск. Петроград-Ленинград-Петербург». И тот, и другой — милейшие люди в повседневном общении, эрудированные, начитанные, внимательные, отличные собеседники, с прекрасным чувством юмора. Если бы вы посидели с ними за одним столом, попили пивка, потарахтели бы за жизнь, а потом я бы сказал, что ваши собеседники были убийцами и живодёрами, то вы отреагировали бы однозначно: «Ракитин совсем заврался!»

В общем, автор хочет лишь отметить, что разговор в духе «он — хороший парень и такого не сделает» — это ни о чём. Такую аргументацию воспринимать всерьёз сложно. Все мы хорошие парни, пока спим зубами к стенке, а когда просыпаемся, то неожиданно оказывается, что все мы разные…

Самый большой для меня вопрос состоит в том, что побудило Кулакова сознаться при появлении сотрудников уголовного розыска? Причины могут быть разные, но мне они неизвестны, а узнать было бы интересно. Не могу исключить того, что ввиду криминальной неопытности его просто «взяли на пушку», например, сказали, что на месте преступления остались отпечатки его пальцев в крови жертв или что-то ещё в таком же духе. А могло быть нечто совсем иное, например, сдали нервы. Идя на преступление, он мог думать, что он супермен и крепкий мужик, а когда пришлось убивать и особенно после, осознал, что кровь людская — не водица.

Вот такая невесёлая история — кровавое эхо из по-настоящему диких 1990-х годов.

Бычков Александр Владимирович: обычный людоед

Евгений Жидков пропал без вести 17 сентября 2009 года без каких-либо заметных эксцессов.

В тот день он отправился в город Белинский, районный центр в Пензенской области, чтобы получить справку о трудовом стаже в местном архиве. Мужчине исполнилось 60 лет, и он готовил пакет документов для оформления пенсии. Уехал и уехал… обратно не вернулся.

Белинский тогда и сейчас — небольшой районный центр в Пензенской области, городок с населением 9 тысяч человек. В нём нет железной дороги, уклад жизни — полудеревенский, с огородами, садами и подсобными хозяйствами. Место это тихое, можно даже сказать пасторальное.

Не сказать чтобы милиция сильно встревожилась. Если человек исчезает в дороге, всегда найдётся масса отговорок, чтобы не искать его. Самая типичная: «Почему вы думаете, что он исчез именно здесь? Ищите его в другом месте!» Именно так и было сказано встревоженным родственникам Жидкова, когда они появились в Белинском.

Поэтому поиски пропавшего человека они начинали самостоятельно. Им удалось выяснить, что Жидков до Белинского доехал благополучно, появился в архиве, ушёл, но обратно не уехал, поскольку никто из водителей междугородних автобусов его не вспомнил. За медицинской помощью не обращался, в сводки о ДТП и несчастных случаях не попадал. По всему получалось, что мужчина остался где-то в Белинском — далее этого вывода розыск, проведённый силами родственников, не пошёл.

Через полтора месяца, 4 ноября 2009 года, пропал без вести Владимир Березовский. Он ушёл из дома в сопровождении молодого мужчины, которого хорошо знал. Если говорить совсем точно, то они являлись свойственниками. Более того, этот мужчина — ещё никто не знал, что он убийца! — в тот же день странным образом причинил себе сильный порез правой руки, сильный до такой степени, что не смог самостоятельно остановить кровотечение и был вынужден обратиться за помощью в местную больницу. Разрез был классическим примером саморанения ножом — между большим и указательным пальцами правой руки, такие порезы возникают при соскальзывании руки на лезвие при прямом хвате ножа.

В милиции о подозрительной ране, разумеется, узнали, поскольку получили соответствующую телефонограмму, и дознаватель, расследовавший исчезновение Березовского, поинтересовался у убийцы, что же приключилось с его правой рукой. Убийца лучезарно улыбнулся и ответил, что упал на осколок стекла в парке. Сказанное всех удовлетворило.

Жаль, конечно! Прояви белинские милиционеры немного больше смекалки и недоверчивости — и события могли бы получить совсем иное развитие.

Белинский — городок маленький, в 2009 году там проживали девять тысяч человек, имелись два небольших промышленных производства, два отделения связи, две средние школы — то есть местечко было не то чтобы совсем уж депрессивное, но с работой там было тогда неблагополучно. Люди уезжали, и зачастую их отъезды выглядели подозрительно. Кроме того, кто-то, будучи в отъезде, попадал в больницу или даже умирал — и тогда мнимое исчезновение становилось реальным. По официальным данным Белинского районного ОВД в 2009-м, 2010-м и 2011-м годах из города исчезли 24 человека. За тот же период пропали без вести ещё шесть человек из числа жителей района.

Посему исчезновение Жидкова и Березовского не явилось чем-то совсем уж неслыханным для тех мест и того времени. По фактам исчезновения были заведены розыскные дела, опрошены возможные свидетели, разосланы запросы, да и… собственно, всё на этом.

А через полгода в 3 км от Белинского, на границе леса, был найден череп. Как выяснилось, череп принадлежал Владимиру Березовскому. Самого трупа рядом не оказалось. Череп был отделён с использованием ножа, то есть останки были повреждены не разрушителями трупов (волками, лисами, крупными птицами и кем-то подобным), а целенаправленными действиями человека. Это означало, что убийца явно обеспокоился расчленением тела…

Это открытие, строго говоря, ничего не изменило. Родившийся в мае 1971 года Владимир Березовский был известен своим конфликтным характером и тягой к алкоголю, если выражаться наукообразно, то его следовало считать «жертвой высокой степени виктимности». А если говорить по-простому, то это был человек, который мог нарываться на проблемы на ровном месте.

Обнаружение черепа не наделало в Белинском особого переполоха, но 8 мая 2010 года исчезли сразу два человека — Андреев Лев Петрович и Кутузов Алексей Иванович. Мужчины были довольно молоды, первому шёл 47-й год, а второй был на 10 лет моложе. Единственное рациональное объяснение их исчезновения — участие в какой-то разовой подработке, проще говоря, «халтуре» — казалось маловероятным. Ну, какая может быть подработка накануне Дня Победы? Впрочем, минул праздник, потом прошла неделя, месяц, и стало ясно, что с Андреевым и Кутузовым случилось что-то очень нехорошее. Но что именно? И почему? Это были самые заурядные мужчины — ни денег у них не было, ни ценного имущества или собственности… Что можно было поиметь с таких? Стали свидетелями преступления? Но какого? Не происходило в Белинском ничего экстраординарного 8 мая.

Минули 2,5 месяца, и 19 июля 2010 года исчез 54-летний Евгений Фёдорович Марширов. И опять появилась версия об отъезде на заработки, в которую не верил никто из близких и друзей пропавшего мужчины.

Затем исчез Аркадий Аракелян, человек, в отношении которого предположение об отъезде даже высказывать было неловко. Его жена умерла от инсульта, а одна из дочерей родила ребёнка с ДЦП. Аркадий был очень привязан к дочерям и внукам, не могло быть и речи о том, чтобы он уехал куда-то, не сообщив близким. По мнению близких Аркадия, единственное здравое объяснение его отсутствию заключалось в том, что он либо скоропостижно скончался, либо находится в беспомощном состоянии

Но в моргах и больницах Пензенской и прилегающих областей не было неопознанных трупов или тяжёлых больных с приметами, отвечающими описанию внешности исчезнувшего мужчины.

Сложно сказать, как развивались бы события далее, но в первой половине сентября 2010 года с интервалом в три дня были найдены сначала останки Андреева и Кутузова, а потом — Марширова. Расчленённые останки оказались в местах довольно посещаемых — за городской баней и позади мясного павильона на местном рынке — и потому представлялось довольно очевидным, что изначально они находились в другом месте, а здесь появились незадолго до обнаружения. Торс Марширова, например, лежал на земле у стопы палет, а его руки и ноги были сложены на самой верхней из них. Убийца словно выставил напоказ останки жертв. Что важно — головы всех троих отсутствовали.

Обыск прилегающей территории не привёл к их обнаружению, куда — а главное, почему — они исчезли, никто из работников следствия предположить не мог. Останки, представлявшие собой кости с фрагментами плоти, расчленялись ножом, преступник действовал довольно грубо, по-видимому, никакого специального образования или навыков он не имел.

Останки Марширова располагались довольно компактно, а Андреева и Кутузова были хаотично разбросаны на площади около 100 квадратных метров.

Последнее обстоятельство наводило на мысль о действиях человека, плохо себя контролирующего. Версия сумасшедшего убийцы представлялась одной из самых перспективных, а потому неудивительно, что местные правоохранители и прибывшие им на помощь сотрудники областного УВД сосредоточились на проверке лиц, имеющих отклонения психиатрического профиля. Понятно, что таких в Белинском и окрестных населённых пунктах не могло быть много.

Внимание правоохранительных органов быстро привлёк к себе некий Александр Константинович Жуплов. Мужчина являлся инвалидом детства II группы по расстройству психики, отличался большой физической силой, при этом был очень общителен и легко шёл на контакт. Жуплов, обычно одетый в камуфляжную форму, целыми днями болтался в районе рынка в поисках всевозможных подработок, вплоть до того, чтобы донести сумки с покупками до дома. Он любил вступать в разговоры с незнакомыми людьми, рассказывая о себе всякие небылицы, в которых представал то суперменом-спецназовцем, то суперменом-десантником, то суперменом-пожарным… Но суперменом обязательно! Имелась информация, что 8 мая Кутузова видели в обществе Жуплова, первоначально она не вызвала особого интереса, но в сентябре на это совпадение посмотрели иначе.

Было решено Жуплова доставить в отделении милиции и допросить. Александр Константинович в милицию ехать отказался, а когда его попытались привести силой, оказал сопротивление. Чтобы нацепить на него наручники, с ним пришлось бороться шестерым милиционерам! Жуплов оказался очень сильным, но самое главное — в ходе борьбы из его кармана выпал перочинный нож…

Далее события развивались стремительно. По словам адвоката Жуплова, задержанного вывезли в лес, а когда привезли обратно, тот якобы добровольно сознался в убийствах Андреева, Кутузова и Марширова. Признательные показания были даны в отсутствие адвоката. В тот же день Жуплов был подвергнут аресту.

Впоследствии произошедшее с Жупловым преподносилось журналистами так, что, дескать, имело место давление на подозреваемого со стороны сотрудников правоохранительных органов, в том числе начальника уголовного розыска Белинского РОВД Ивана Свечникова. Последний стал основным выгодоприобретателем от «разоблачения», сделавшись в скором времени начальником районного ОВД. Но положа руку на сердце, следует признать, что подобные упрёки вряд ли обоснованны. То, что во время следствия с подозреваемым разговаривают строго, вполне объяснимо, ибо обвинения серьёзны и манную кашу по тарелке размазывать никто на допросах не станет. И на допросе действительно может стать страшно, да! Ибо и место такое, и ответственность нешуточная… Отсутствие адвоката на допросе — это вообще не довод для того, чтобы допрос не проводить. И если допрашиваемый даёт признательные показания, так что же, не фиксировать их? Надо сказать: «Подождите, давайте пригласим вашего адвоката»? Конечно же, так никто нигде и никогда поступать не станет.

Особо подчеркнём, что позже — уже в 2012 году — Следственный комитет проводил проверку того, как велось следствие в отношении Жуплова. Проверка эта не выявила процессуальных нарушений — подозреваемый на видеозаписях спокойно и без всякого понуждения рассказывал о своих действиях, свободно двигался во время следственных экспериментов, ориентировался в обстановке, давал необходимые пояснения. Он встречался с адвокатом, сестрой и матерью, повторял свои признания, раскаивался. Не имелось никаких свидетельств целенаправленного запугивания или физического воздействия на подозреваемого. Ещё раз подчеркнём, что речь идёт о проверке не МВД, а СК РФ, то есть другого ведомства, и если бы нарушения были выявлены, то никто бы покрывать злоупотребления сотрудников уголовного розыска не стал. Произошедшее с Александром Жупловым, скорее, связано не с произволом сотрудников милиции, а с весьма специфическим типом его личности, можно сказать, что это человек, который хочет на всякой свадьбе быть невестой, а на всех похоронах — покойником.

Чтобы было ясно, что имеется в виду, можно привести характерный пример. На День ВДВ 2009 года Александр Жуплов притачал к своей камуфляжной куртке погоны старшего командного состава с лейтенантским звёздочками (!) и в эдаком обличье вышел к местным десантникам. Его слова «ребята, а ведь я тоже полковник ВДВ» вызвали взрыв эмоций энергичных мужчин в тельняшках. «Полковника» с лейтенантскими звёздочками стали бить — и бить всерьёз! — всё это дело могло закончиться для Жуплова очень плохо, но на его счастье вмешались водители нескольких автомашин, знавшие, что Александр — неадекватен и не вполне понимает смысл своих поступков. Они кое-как оттащили «полковника» от обладателей полосатых маек и отвезли домой.

В общем, Александр Константинович Жуплов действительно имел серьёзные проблемы в когнитивной сфере и с самооценкой и потому мог нагородить про себя совершеннейшие небылицы. Тем более, что и совпадения имелись подозрительные, и физические кондиции вполне позволяли ему убивать взрослых мужчин, разрезать их на части и переносить фрагменты тел с места на место…

Поэтому повторюсь ещё раз — в этой истории нельзя всё валить на пензенскую милицию и отдельно взятых её сотрудников. В осуждении Жуплова имел место системный сбой, в конце концов, следствие вела сначала прокуратура, а затем — Следственный комитет, а приговор выносил суд. И всех самооговор Жуплова устроил.

Остаётся добавить, что решением суда, вынесенным в декабре 2011 года, Александр Жуплов был направлен на принудительное лечение.

Настоящий преступник, всё время остававшийся на свободе, имел возможность наблюдать описанные выше перипетии и определённым образом скорректировал своё поведение. Это была главная проблема — убийца оставался жив, активен и не собирался останавливаться.

Впрочем, он взял некоторую паузу, дабы сотрудники правоохранительных органов поверили в то, что арестовали настоящего убийцу (то есть Жуплова). Пауза эта подзатянулась на восемь месяцев, но в 2011 году преступник вернулся к своему промыслу.

Исчезновение ранее судимого Владимира Турусова особого внимания к себе не привлекло, поскольку человек этот вёл образ жизни, называемый обычно антиобщественным, и водил опасные знакомства. Но когда с интервалом в месяц при очень схожих обстоятельствах пропали 37-летний Сергей Лисянин и 34-летний Сергей Сухарев, по Белинскому вновь поползли мрачные слухи.

Сергей Лисянин вышел из своего дома около 16 часов 11 июня 2011 года в магазин за сигаретами. Это был жаркий летний день, мужчина был одет в футболку и шорты, на босых ногах — шлёпанцы-«сланцы». Пройти Сергею надо было около 50 метров в одну сторону, покупка сигарет не требовала более трёх-пяти минут. Домой, однако, он так и не вернулся.

Сергей ранее работал дворником, но за два месяца до исчезновения уволился. Крепко выпивал, брак его распался, и он жил с матерью. Несмотря на проблемы с алкоголем, все знавшие Сергея отмечали его добрый нрав и уравновешенность. Как говорится, пить — пил, но разум не пропивал. Он никогда не демонстрировал агрессии и, выпив спиртного, просто ложился спать. Возможность случайного неконтролируемого конфликта отметали все его друзья и близкие. И даже если бы Сергей был убит в случайной пьяной драке, то куда же пропало тело? Осмотр территории по маршруту предполагаемого движения Лисянина и опросы возможных свидетелей ничего не дали. Человек вышел за ворота и словно растворился в воздухе. На ум невольно приходили исчезновения людей, имевшие место в Белинском годом ранее…

Исчезновение Сергея Сухарева напоминало случившееся с Лисяниным до мельчайших деталей. Жарким летним днём 19 июля, то есть через пять недель после исчезновения Лисянина, тот вышел из дома в магазин, поставив перед

Это была какая-то мистика.

Никаких эксцессов на улице, никакого шума или конфликтов. Куда мог исчезнуть человек? Сел в автомашину? Зачем, если у него чайник на плите закипает?! Насильно его усадили… здорового мужика, в прошлом десантника? Без шума, без сопротивления?

Думай, что хочешь!

Это были не единственные случаи исчезновения в том году в Белинском, но случившееся с Лисяниным и Сухаревым следовало признать дичайшими. Тут впору задуматься о мистике, о происках инопланетян, похищающих людей средь бела дня или о потусторонних сущностях из параллельных миров, но, к счастью, в Белинском не было «уфологов» и «охотников на привидения», поэтому обошлось без заведомых бредней. Ясно было, что пропажи мужчин имеют некую криминальную подоплёку, но что именно с ними произошло, никто сказать не мог.

Развязку эта история получила неожиданную и по-настоящему скандальную. В ночь на 21 января 2012 года местный магазин хозтоваров был обворован, но обворован как-то странно. Проникший через разбитое окно злоумышленник оказался на удивление аккуратен и скромен в своих потребностях. Он похитил два больших разделочных ножа с длиной лезвия 30 см, набор свёрл и 9074 рубля из кассы. Явившаяся на работу продавщица поначалу даже решила, что хищения не было вообще, а стекло разбито просто из хулиганских побуждений. Лишь после детального осмотра торгового зала женщина поняла, что преступник всё-таки кое-что забрал. В принципе, в магазине было чем поживиться, что называется, «для дома, для семьи» можно было прихватить, например, электрические лампочки, мотки провода, разнообразный электроинструмент — в общем, что-то такое, что легко можно было обменять на водку или продать за полцены… Скромность запросов вора удивляла. И вызывал нехорошие подозрения его интерес к большим ножам.

Сотрудники уголовного розыска попытались собрать информацию о людях, интересующихся ножами, владевших необычными ножами или имевших привычку носить их с собою. Довольно быстро их внимание привлёк Александр Бычков, 23-летний молодой человек, постоянно носивший с собою складной нож. Это был худощавый и даже субтильный мужичонка, весил он тогда всего-то 56 кг. И человек, обворовавший магазин, тоже должен был иметь небольшой вес и рост — это следовало из особенностей проникновения вора в помещение. Кроме того, утром 21 января Бычкова видели пьющим водку в небольшой распивочной неподалёку от магазина.

В общем, как-то всё очень интересно сошлось вокруг Бычкова, и его было решено задержать. Казалось, что затея эта пустая, Александр всё отрицал и выглядел довольно спокойным, но когда его спросили: «Найдём ли мы в твоём доме при обыске украденные ножи?» — он неожиданно сознался в краже.

Ножи изъяли, хищение раскрыли неожиданно просто и быстро. И уже после этого, на третий день пребывания под стражей, Бычков неожиданно заявил, что желает сознаться в совершении девяти убийств. Ему не поверили, ибо из уст 23-летнего субтильного молодого человека сказанное звучало дико и недостоверно… И тогда Бычков сообщил, где спрятана тетрадь, содержавшая его записи с подробным изложением содеянного.

Это очень важный момент: никто Бычкова не «колол» на «сознанку» в убийствах, он всё рассказал добровольно и добровольно же выдал свой так называемый «дневник». Тетрадь эта, спрятанная в тайнике вне дома, не была найдена при первом обыске и, в принципе, могла бы остаться неизвестной правоохранительным органам.

Родился Александр Владимирович Бычков 1 апреля 1988 года, был старшим из двух братьев. Отец был хорошим плотником, «рукастым мужиком», но под воздействием жены и безрадостного сельского окружения в 1990-х годах стал пить горькую. Мать его, бабушка Саши, стремясь спасти брак сына, купила половину дома в райцентре, то есть в Белинском. В этом-то доме №50 по улице Лермонтовской и были совершены некоторые из убийств.

В 2000 году отец будущего убийцы ушёл из семьи. К этому времени мужчина уже был тяжёлым алкоголиком, а потому неудивительно, что в 2002 году в состоянии делирия он покончил с собою в петле. Владимиру Бычкову было тогда всего лишь 40 лет.

Алкоголичкой стала и мама Саши. Сначала она жила тем, что торговала на рынке зеленью, выращенной в собственном огороде, и маленькие Саша и Серёжа всё своё детство толкали туда и обратно тележку с зеленью. Но после развода Ирина Бычкова забросила возню в огороде и приказала детям добывать деньги самостоятельно. Cпособы добычи денег мамашу не волновали, поэтому детям приходилось воровать, собирать металлолом, стеклотару, отнимать мелочь у тех, кто помладше и слабее. Саша и Серёжа обязаны были приносить матери каждый день не менее 100 рублей, если норму эту не выполняли, то получали «физическое замечание» в размере 50 ударов… нет, не ладонью по голой попе и даже не ремнём (!), а электрическим кипятильником. После такого «замечания» по бёдрам и ягодицам сидеть было невозможно неделю. Когда Ирина наказывала детей, крик стоял на всю улицу.

Никто в воспитательный процесс мамаши-алкоголички не вмешивался, всем было наплевать!

Объективности ради следует отметить, что куражу пьяной мамаши Саша Бычков в конце концов положил конец. В 14 лет он начал бить её сам, да так, что та была вынуждена от него убегать и по несколько дней не показываться дома. Избивал Саша и младшего Серёжу, причём бил ногами даже после того, как тот падал на землю. В общем, юный Саша удержу в насилии не знал и знать не хотел. Рос он настоящим волчонком…

При этом на вид был настоящим задохликом. Как было сказано выше, в 2012 году его вес равнялся 56 кг — это точная величина, поскольку Бычкова во время психолого-психиатрической экспертизы взвешивали. Понятно, что в дни юности он весил намного меньше. При всей своей кажущейся субтильности он был крепок физически — это была сила, накаченная не в спортзале, а ежедневной борьбой за выживание. Плюс к этому выручала, по-видимому, крестьянская генетика.

Пожалуй, единственным человеком, к которому Бычков испытывал искренние добрые чувства, была его бабушка, мать отца, проживавшая с невесткой и внуками под одной крышей. Но женщина тяжело заболела, и её забрала к себе дочь, так что ко времени совершения убийств бабушка в Белинском уже не проживала.

С 14 лет Александр Бычков официально работал, в этом помогли органы социальной опеки. Одним из мест работы явился местный пищекомбинат, куда юноша был устроен грузчиком. Саша работал наравне со взрослыми, тягал бидоны с кислотой по 44 кг. От такой ежедневной тренировки волей-неволей наберёшь силу в мышцах. Поэтому неправильно думать, будто Бычков был слаб, труслив и безволен — нет, это был настоящий уличный ребёнок с соответствующим темпераментом и нравом.

Бычков поменял множество мест работы, одно время трудился вахтёром в здании районной администрации, на момент ареста числился рабочим на автомойке. Всё время воровал — и в одиночку, и в составе группы — но ни разу не задерживался. И друзья его не «сдавали», так что в поле зрения правоохранительных органов будущий убийца никогда не попадал. Вплоть до того момента, когда в ноябре 2009 года его опросили по факту исчезновения Владимира Березовского… Впрочем, тут мы немного забежали вперёд.

В возрасте 19 лет Бычков окончил колледж, получив специальность «слесарь по ремонту сельскохозяйственных машин», но работать по данному профилю не стал, а сразу же поступил в педагогическое училище на отделение информатики. Александр Владимирович не собирался становиться учителем, да и учиться вовсе не хотел, им двигал интерес другого рода — учёба в училище давала отсрочку от призыва в армию.

К этому времени Александр уже фактически жил один. Мать родила от заезжего таджика третьего сына, которого назвала Русланом, и на полученный материнский капитал купила комнату в общежитии. Туда и уехала с улицы Лермонтовской. К 2009 году Александр остался в доме №50 по улице Лермонтовской вместе с братом Сергеем.

С последним в том году приключилось несчастье: его сильно избили и на ходу выбросили из автомашины, рассчитывая, что он угодит под колёса какого-либо автомобиля. Сергей выжил, но стал инвалидом. Александр сильно переживал за брата, ухаживал за ним и… попросил в педучилище предоставить ему академический отпуск по уходу за больным. Отпуск ему предоставили, год минул, и Александр попросил продлить его ещё на год. Это было против всех правил, две «академки» подряд в России — это нонсенс. Однако администрация училища, наведя необходимые справки

Надо сказать, что в училище относились к Александру довольно хорошо, знали о его тяжёлом материальном положении и регулярно выписывали материальную помощь. Понятно, что суммы были небольшие, но сейчас нас интересует само отношение к человеку — как видим, относились к Бычкову вполне нормально. Впрочем, не в коня оказался корм. После окончания второй «академки» Александр к занятиям так и не приступил, а потому был отчислен из училища в январе 2011 года.

К этому времени он пил уже очень много. У него развился алкоголизм 2-й степени, то есть водку он пил ежедневно, демонстрируя высокую толерантность (переносимость) спиртного. По его собственным признаниям, выпивал стакан водки, как воду, в течение дня мог «принять на грудь» и бутылку, и более в зависимости от наличия закуски.

Важен момент, который необходимо в этом месте подчеркнуть. Бычков не особенно интересовался представителями женского пола, за время своей жизни пытался ухаживать за девушкой всего лишь однажды, но отношения быстро зашли в тупик и никакого особенного разочарования в душе Александра не вызвали. Средствами массовой информации были преданы огласке отдельные «фрагменты» якобы «дневника» Бычкова, в которых упоминается некая Света, из-за неё будто бы молодой человек стал совершать преступления. Сложно сказать, какой придурок и во имя чего выдумал эту ересь — никакой Светы в жизни Бычкова никогда не существовало, и ни единой строчки, ей посвящённой, в «дневнике» убийцы нет. Да и сам «дневник» не является дневником в обычном понимании, чуть ниже об этом ещё будет сказано…

Пока же отметим, что разрыв Бычкова с девушкой, за которой он пытался ухаживать, имел место задолго до начала убийств и не являлся фактором, спровоцировавшим агрессию. Тем не менее такой фактор существовал. Точнее, ряд факторов. В сентябре 2009 года Бычков переживал жесточайшую фрустрацию, обусловленную целым рядом не связанных между собой причин: инвалидностью брата, хроническим безденежьем, неизбежным призывом на действительную военную службу, чего он очень не желал. Александр не видел приемлемого выхода из того глобального тупика, в котором оказался на 22-ом году жизни. Все возможные выходы казались ему плохими. И именно тогда ему повстречался Евгений Жидков. Убив этого человека, Бычков испытал удивительный восторг, который не только позволил преодолеть фрустрацию, но и открыл новый, неведомый прежде, смысл жизни.

В своих воспоминаниях — именно так правильно называть пресловутый «дневник» убийцы — Бычков описал случайную встречу со своей первой жертвой в следующих выражениях: «Помню свой первый раз, когда я испытал это чувство. Словами это не выразить, сложнее всего было решиться, но, как ни странно, всё вышло само собой. Всё произошло семнадцатого сентября две тысячи девятого года. На тот момент я очень запутался в жизни. В тот день я сидел в парке один, наедине со своими мыслями. Вроде как бы невзначай мимо прошёл какой-то тип. Я сразу заметил, что он кружится неспроста, достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что он любит выпить. Сначала прошёл в одну сторону, потом обратно, видимо, решался подойти, спустя некоторое время всё же подошёл. Спросил пять рублей, якобы не хватает, после ушёл, но через десять минут вернулся, присел рядом».

Выпив с Жидковым на лавочке и узнав за разговором, что тот приезжий, Бычков пригласил его к себе, предложив переночевать. Молодой человек предполагал обворовать пьяного, но никаких планов, связанных с убийством, в тот момент не вынашивал. По дороге Александр прикупил ещё водки, так что вечеринка удалась. В процессе общения Бычков несколько раз извлекал из кармана складной нож, которым то открывал бутылку, то нарезал хлеб и даже передавал его Жидкову, демонстрируя полное расположение и доверие. Ближе к ночи разговор двух крепко выпивших мужчин получил неожиданное обострение, что, строго говоря, бывает почти всегда при такого рода посиделках. Бычков, поднявшись, ударил сидевшего Жидкова ножом под нижнюю челюсть и убил его практически моментально.

Убийство и связанный с ним выброс адреналина в кровь вызвали у Бычкова неожиданный и потому вдвойне яркий восторг. Преступник был потрясён новым необыкновенным опытом. Осмыслив пережитое, он понял, что желает его повторить.

К следующему убийству он подошёл уже осмысленно: выбрал цель, разработал план и попытался его реализовать. В качестве мишени он выбрал Владимира Березовского, сожителя матери. Тот крепко пил, в состоянии алкогольного опьянения распускал руки, бил в основном Ирину Бычкову, но мог наподдать и её детям. В общем, гражданин был неприятным и, по мнению Александра, заслуживал смерти. 4 ноября убийца зашёл к Владимиру домой, под надуманным предлогом заманил к себе и после обильных возлияний пустил в ход нож, спрятанный в рукаве…

Расправа должна была быть быстрой и энергичной, как в кино. Вышло, однако, не очень хорошо. Лезвие плохонького складного ножа сломалось при ударе о ребро, и Александр был вынужден орудовать обломком. Он сильно порезал руку, кровотечение остановить не смог и, кое-как замотав кисть тряпкой, помчался в больницу. В общем, никакого удовольствия убийца не получил. В довершение всего ему пришлось общаться с милицией, отвечать на всякие каверзные вопросы, доказывать собственное alibi, рассказывать об отношениях матери с убитым сожителем. Да и о своих собственных тоже. В общем, прошёл он тогда по краю, и это Бычкову сильно не понравилось.

Бычков понял, что убивать надо таких людей, с которыми его ничто не связывает. Хотя у него имелся план по сведению личных счётов с лицами, так или иначе его задевшими, преступник решил повременить с его реализацией.

Выждав большой промежуток времени — целых шесть месяцев! — Александр совершил двойное убийство (Андреева и Кутузова). Бычков действовал продуманно и методично, сначала хорошенько подпоив намеченных в жертву мужчин. Преступление было совершено тёплым майским днём в городском парке буквально в десятке метров от дорожки, по которой ходили люди. Андреева преступник убил моментально одним ударом ножа в горло, а вот с Кутузовым пришлось повозиться. Мужчина оказал ожесточённое сопротивление. Нож снова сломался при ударе в кость, и убийце опять пришлось орудовать обломком… На примере Бычкова можно хорошо видеть, что именно качество стали является важнейшим критерием эффективности холодного оружия, а вовсе не форма лезвия, наличие кровоспуска, отделка рукояти и прочие гламурные украшательства.

Во время допросов Бычков утверждал, что его борьбу с Кутузовым видел по крайней мере один человек, который то подбегал со смехом, то уходил. Этого свидетеля правоохранительные органы отыскать так и не смогли. Преступник вообще не особенно прятался, его многие видели с людьми, которые потом исчезали. Более того, он несколько раз передвигался по городу, будучи сильно запачканным кровью. На него обращали внимание, смотрели вслед, но никто никогда не сообщал о странном молодом человеке в милицию. Либо сообщали, но информация эта не вызывала особого интереса — такое тоже, кстати, исключить полностью нельзя.

Евгения Марширова преступник решил убить немного иначе, чем других. Подпоив, Бычков сначала оглушил его ударом кирпича по затылку, а затем перерезал горло ножом. Убийство произошло в том же парке, где нашли свою смерть Андреев и Кутузов.

Бычков наблюдал за тем, как разлагаются тела, регулярно возвращаясь на места совершения преступлений и проводя там некоторое время. Тела он не закапывал, лишь затаскивал в кусты и маскировал ветками. В условиях жаркого лета плоть разлагалась быстро — уже через два месяца со времени наступления смерти обнажались кости. Тело Марширова убийца накрыл листом кровельного железа и очень удивился тому, что процесс распада сильно затормозился. Бычков не читал книг по судебной медицине и вообще был человеком довольно невежественным, поэтому не знал, что наличие циркуляции воздуха непосредственно влияет на характер посмертных изменений и разрушение трупа. Но он это выяснил опытным, так сказать, путём и более трупы ничем не накрывал.

Другим интересным наблюдением, удивившим преступника, явилось то, что трупы игнорировали животные и птицы. Собаки и кошки к ним не подходили, птицы — не клевали. Впрочем, трупы игнорировали и люди.

Рассчитывая сбить следствие со следа, преступник в августе 2010 года отделил головы от останков Андреева, Кутузова и Марширова и вывез их за город, где и выбросил в лесном массиве. С тремя человеческими головами в полиэтиленовом пакете Бычков погулял по Белинскому, зашёл в рюмочную, выпил там водки, потом сел в автобус. Никто не обратил внимания на пьяного молодого человека со смердящим грузом в пакете…

Совершенно тарантиновская сцена!

Раздосадованный тем, что на протяжении долгого времени лежащие открыто останки не привлекают внимания, Бычков в сентябре перенёс их в более людные места, одновременно осуществив их расчленение на более мелкие фрагменты. После этого убийца некоторое время наслаждался возникшей в городе паникой, но продолжалось это недолго. Дело заключалось в том, что преступник неожиданно для себя сделал неприятное открытие: оказалось, что есть люди, которые знают, что Бычков — убийца.

Аркадий Аракелян, встретив Александра, предложил ему выпить и в ходе совместной пьянки сообщил, что ему известно о том, кто именно убил Андреева, Кутузова и Марширова. Бычков простодушно поинтересовался: " Кто это сделал? " — и Аракелян указал на него пальцем: «Ты!» За своё молчание Аркадий потребовал от убийцы 15 тысяч рублей. Аракелян явно недооценил опасность того, с кого надумал получить деньги. Попытка шантажа вызвала у Бычкова приступ ярости — он не только убил Аракеляна, но и вырезал у того сердце. Придя с ним в заброшенное здание, убийца съел добытый трофей. Стремясь максимально унизить жертву, Бычков отрезал голову мужчине, дабы изготовить из черепа пепельницу, однако, подумав хорошенько, понял, что человеческий череп в доме держать слишком опасно, и от замысла отказался.

В своих мемуарах убийца описал содеянное так: «Ещё одного я убил осенью. Перерезал ему горло и, когда он скончался, затащил его в кусты. Вспорол ему живот и грудную клетку, а затем вырезал его сердце. Труп я, конечно, спрятал, а вот сердце забрал с собой. Далее я его отмочил и сварил, потом разрезал, зажарил и съел с острым кетчупом и хлебом. Еда оказалась прикольной […].»

К осени 2010 года убийца достиг уже определённой опытности в своём смертельном ремесле и уверенности в собственных силах. Он был готов и далее действовать на выбранном поприще, но события осени того года побудили его скорректировать планы. Бычков посчитал целесообразным «залечь на дно», дабы правоохранительные органы поверили в то, что арестованный Жуплов является настоящим преступником. Объяснению этого решения в записках Бычкова посвящён следующий пассаж: «Потребуется некий промежуток времени, чтоб у меня снова появилась свобода действий. А пока эта шумиха длилась, находили новые трупы. Под подозрение в совершении всех этих убийств попал один всем известный местный дурак. Его арестовали, и во время допроса в отделении милиции он намеренно взял вину на себя. Видимо, решив прославиться, придурок признавался в шести намеренно совершённых убийствах с особой жестокостью. Ну, и пусть теперь ответит за свою дурость. В древнем Египте был такой обычай: в древнем Египте был такой обычай, если человек утверждал, что он говорит правду, он должен был поклясться, что если он солжёт, чтоб его отправили в каменоломню. Так и этот придурок чёртов, решив прославиться, подписал себе пожизненное заключение за то, что сам на себя наплёл. А я тем самым временем немного передохну, устрою, так сказать, выходной, а дальше будет видно, продолжать свою работу или приостановиться на достигнутом. Пожалуй, подведём итоги моей тренировки. Результат счёта: шесть жмуров.»

После перерыва, растянувшегося на восемь месяцев, Бычков совершил три убийства в 2011 году. Теперь он действовал куда предусмотрительнее, чем годом ранее, преступления совершал у себя дома, тела выбрасывал в поросшую кустарником лощину, находившуюся позади участка. Кулинарные изыскания убийца не прекратил — у Сергея Лисянина он вырезал и съел сердце, а у Сухарева — бицепс.

В январе 2012 года, буквально за две недели до разоблачения, Бычков начал писать II часть своих мемуаров. Всё то, что он совершил ранее, преступник назвал «тренировкой» и провозгласил: «Тренировка окончена!» Эту запись можно истолковать таким образом, что на новый 2012 год убийца имел большие планы. Именно для их реализации он, по-видимому, и похитил из хозяйственного магазина в ночь на 21 января ножи. Преступник планировал больше убийств, больше расчленений, больше свежей плоти…

В апреле 2012 года в Белинский возвратился Александр Жуплов, отправленный на принудительное лечение за преступления, которых не совершал. Некоторое время в отношении него проводилась проверка, призванная выявить наличие связи с Бычковым (существовало предположение, что в 2010 году он мог совершить некоторые преступления вместе с последним). В конечном итоге все подозрения в отношении Жуплова были сняты.

Сам Бычков проверялся на возможную причастность к 17 случаям исчезновений и убийств. В Белинском имелись случаи нераскрытых убийств, в которых можно было заподозрить его руку, однако Александр безапелляционно настаивал на том, что им убиты именно девять человек.

Психолого-психиатрическая экспертиза констатировала у Александра Бычкова смешанное расстройство личности и синдром зависимости от алкоголя 2-й стадии. Обвиняемый был признан вменяемым, ответственным за свои поступки и подсудным. Пензенский областной суд 22 марта 2013 года приговорил Александра Владимировича Бычкова к пожизненному заключению в исправительной колонии особого режима, так что можно не сомневаться, что свой 25-й день рождения Саша Бычков встречал с мрачной думой на челе. Приговор этот был подтверждён Верховным судом РФ 20 июня 2013 года. Бычков 13 сентября 2013 года прибыл в легендарную ИК-5 УФСИН России, самую первую отечественную колонию для пожизненно осуждённых, находящуюся на острове Огненный в Вологодской области. Там он пребывает и поныне.

Среди отечественных серийных убийц Бычков по праву может занять место в ряду самых опасных. При этом, в отличие от Ретунского, Шипилова, Чикатило, Головкина, он молод и был изобличён фактически в начале своего криминального пути. Но его потенциал был очень высок, не подлежит сомнению, что если бы в распоряжении Бычкова имелись лет 10 активной «смертельной охоты», то список его жертв оказался бы вполне сопоставим с мартирологом Чикатило. Причём за небольшой срок своей активности Бычков натворил очень много всякого, чего только стоит отрезание и перевозка голов убитых за город! Напрочь лишённый совести и брезгливости, этот преступник мог бы натворить очень и очень многое…

Бычков в становлении своего криминального «почерка» прошёл все этапы, характерные для серийных убийц и не раз описанные в очерках, размещённых на сайте автора (имеется в виду авторский сайт Алексея Ракитина «Загадочные преступления прошлого»). Может быть, самому себе он и казался очень необычным и даже уникальным во всех отношениях человеком, но на самом деле «Белинский Монстр» оказался тривиальным и предсказуемым. Тяжёлое, полное лишений и физических унижений детство сформировало ущербного, крайне ожесточённого юношу. Систематическое пьянство и отсутствие перед глазами положительного примера убило даже то зачаточное нравственное чувство, что даётся всякому разумному человеку по факту рождения. Ленивый ум не подталкивал к учёбе и не побуждал быть лучше. До 20 лет Бычков плыл по течению, не особенно задумываясь о смысле жизни, а когда такие мысли пришли в его голову, он испытал жесточайшее разочарование.

Фрустрацию он снял, совершив спонтанно первое убийство и повторив тем самым путь тысяч других серийных убийц. Никакой особой криминальной ловкости или изобретательности Бычков никогда не демонстрировал. Он не уничтожал толком опасные улики, достаточно сказать, например, что на дверце его холодильника почти год оставалась кровь убитого человека… Он ходил по улицам города в одежде и обуви, запачканными человеческой кровью, и носил отрезанные человеческие головы в полиэтиленовом пакете… Он собственноручно написал воспоминания о совершённых преступлениях, чего не сделал бы ни один осторожный преступник. И этот перечень можно продолжать долго. То, что Бычкова не разоблачили ранее, вовсе не его заслуга — это недоработка правоохранительных органов.

Преступник активно экспериментировал

Потребность экспериментировать проявилась и в постмортальных манипуляциях с телами жертв, стремлении преступника вернуться к телам и побыть рядом с ними. Любой психиатр сразу скажет, что такая модель поведения предполагает некрофилию, причём некрофильские наклонности Бычкова неуклонно возрастали. Расчленение тел, перенос с места на место их фрагментов, наконец, вырезание и поедание органов — это в чистом виде некрофилия. Во время следствия и экспертиз преступника постоянно спрашивали, голодал ли он, хватало ли ему пищи, ел ли он мясо и тому подобное. Бычков искренне удивлялся таким вопросам и всегда отвечал без колебаний, что никогда не голодал, а органы убитых поедал вовсе не из-за недостатка питания…

Можно не сомневаться в том, что эволюция некрофильских тенденций в поведении Бычкова привела бы к росту жестокости в отношении жертвы. Даже не хочется думать о том, до чего бы мог дойти каннибал, если бы его не остановили в январе 2012 года.

История Александра Бычкова получила определённое освещение в отечественных средствах массовой информации, хотя работа последних оставила некоторое недоумение. Про выдуманную «Светку», о которой в записях убийцы нет ни слова, упоминалось выше. Совершенно непонятно, кто и с какой целью сфабриковал безграмотный текст и приписал его Бычкову. Последний натворил столько и такого, что на его счёт не надо ничего выдумывать, надо просто рассказать, как было — и этого окажется достаточно…

Помимо цитирования никогда не существовавших записей, отечественные журналисты отличились и иным, мягко говоря, неординарным образом. В число жертв Бычкова был записан человек, которого тот на самом деле не убивал! То есть человек был действительно убит, но не Бычковым. И ладно бы, если бы дело касалось только путаницы в фамилиях — так нет же! — в одном из репортажей журналисты умудрились взять интервью у родственницы не убитого Бычковым человека и выпустить этот материал в телеэфир.

Сложно это комментировать.

Заканчивая сей подзатянувшийся опус, хочется выразить надежду на то, что никогда больше нога Александра Бычкова не ступит на улицы Белинского, как, впрочем, и любого другого города планеты.

Берегите себя! Помните о таких, как Бычков! Они могут быть рядом…

Примечания

Проблема идентификации человеческой крови являлась одной из важнейших для судебной медицины на протяжении многих десятилетий. Лишь в самом конце XIX столетия молодой немецкий химик Пауль Уленгут разработал методику, позволявшую с высокой точностью отличать кровь человека от крови животного и органических красителей. Примечательно, что почти сразу же Уленгута привлекли в качестве эксперта к расследованию весьма запутанного «дела Тесснова» — маньяка, на протяжении ряда лет терроризировавшего население острова Рюген. Сложность этого расследования состояла в том, что Тесснов утверждал, будто найденная на его одежде и в доме кровь принадлежит овцам, которых он периодически резал. Несмотря на сильные подозрения, следствие никак не могло изобличить подозреваемого. Благодаря сенсационной экспертизе Уленгута, исследовавшего 29 следов крови на одежде и камнях, удалось доказать вину Тесснова. Вне всякого сомнения, открытие Пауля Уленгута, будь оно сделано полувеком ранее, очень помогло бы следствию по «делу Симон-Дюманш».

Имеется в виду очерк «1932 год. Ребёнок Линдберга», опубликованный в сборнике: Ракитин А. И. «Пропавшие без вести. Хроники подлинных уголовных расследований. Книга 2». Сборник издан в октябре 2025 года с использованием книгоиздательской платформы «ридеро» и ныне доступен во всех магазинах электронной книжной торговли.

Книга А. Ракитина «Смерть композитора», посвящённая расследованию обстоятельств смерти популярного советского композитора Владимира Ивасюка, издана в 2020 году с использованием сервиса «ридеро» и ныне находится в продаже во всех магазинах электронной книжной торговли

Спасибо за чтение

Вернуться к книге