Галина Евгеньевна Долматовская

В далекий край…

Памяти военных корреспондентов

Издатель и автор благодарят за помощь в издании книги Наталью Зиновьеву, Игоря Кабищева, Наталью Калантарову, Алексея Пушкина, Анну Халдей.

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках реализации государственной программы «Развитие культуры и туризма»

Фото на титуле: Первый день войны. Люди слушают речь Молотова. Фото Е. Халдея

Кадр на все временна

В мире есть два снимка 1945 года – иконы Победы во Второй мировой войне, которые всегда рифмуются: «Возведение флага над Иводзимой» американца Джо Розенталя и «Знамя Победы над Рейхстагом» военного корреспондента ТАСС Евгения Халдея. Общеизвестна история первого – пожалуй, самого растиражированного фото на свете.

Камера Джо Розенталя схватила мгновенный своеобразный ремейк подвига морских пехотинцев США в разгар жесточайших боев водрузивших звездно-полосатый флаг над японским островом 23 февраля 1945 года. Почему ремейк? Просто тот первый флаг начальству показался недостаточно «видным» и был дан приказ установить другое – большое полотнище. Этот-то момент и запечатлен на единственном снимке корреспондента. Тут было не до постановки, в которой тогда, да и теперь нет-нет да и упрекнут Розенталя. С невероятной скоростью размноженный всеми возможными средствами в звании «кадра на все времена», снимок этот принес корреспонденту в том же году (вопреки регламенту, что беспрецедентно) престижнейшую Пулитцеровскую премию, а стране в облигациях военного займа миллиардные прибыли для завершения войны. Трое выживших с фотографии были отозваны в Америку и поставлены на службу агитационной кампании той практичной идеи Рузвельта по патриотическому сбору денег. Уже в конце 40-х эти трое повторят поднятие флага (кстати сказать, подлинного), точно следуя снимку, в кадрах художественного фильма «Пески Иводзимы» Аллана Дуона. Трагическая фигура единственного индейца на снимке Айры Хейза, не пережившего испытание «медными трубами», воспета и в широко исполняемой «Балладе об Айре Хейзе» и в 1961-м была воспроизведена на экране Тони Кертисом в «Аутсайдере» Дельберта Манна.

Уже в первое послевоенное десятилетие на основе фотографии был возведен в бронзе и граните один из главнейших национальных памятников – Мемориал корпусу морской пехоты США у стен Арлингтонского кладбища.

трое выживших в боях за Иводзиму

Мемориал корпусу морской пехоты США

И в новом веке история этой фотографии не перестает интересовать кинематограф.

Вся одиссея снимка и его последствий для персонажей с документальной точностью воссоздана в 2006 году в фильме «Флаги наших отцов» – американской части дилогии о битве за Иводзиму Клинта Иствуда, поставленной им по предложению Спилберга. Спилберг сразу по выходе книги выкупил права на экранизацию бестселлера Джеймса Брэдли (в соавторстве с Роном Пауэрсом) – сына санитара с той фотографии. Горький получился фильм о судьбах «героев вчерашнего дня» – винтиках беспардонной пропагандистской машины Америки. Военный корреспондент Джо Розенталь, в исполнении Неда Эйзенберга, конечно, появляется в эпизодах.

В научно-популярном (фантастическом) сериале 2008 года «Жизнь после людей» мемориал – в ряду вечных ценностей, лишь мхом покроется.

Словом, упоминанию снимка Розенталя всегда сопутствует превосходная степень. Да и его автор дожил до 94 лет в почете и благоденствии.

Наша национальная гордость – «Знамя Победы над Рейхстагом» – тоже известна всему миру, только немногие знают имя Евгения Халдея. Военный корреспондент никогда не скрывал постановочный момент своего сложнейшего снимка. Он шел к нему все четыре года войны, уверенный, что месткомовская красная скатерть, прошедшая с ним в боях, непременно пригодится в поверженном Берлине. С этой уверенностью дошел сюда не он один. Десятки красных флагов то там, то здесь алели на руинах в тот весенний день, подтверждают все участники операции.

Снимки тех майских дней, сделанные Евгением Халдеем, стали хрестоматийными. Теперь, когда уже нет их автора, его комментарий, записанный на магнитной пленке нашим звукооператором четверть века назад, – тоже прикосновение к истории.

– Я привез в Берлин три флага, сшитых наспех в Москве из месткомовских скатертей. Я понимал, что надо с собой иметь флаги, потому что иначе потом не будет. Специально для съемки.

Когда мы пробирались туда на крышу, я растерялся. Вот передо мной был Берлин, вот Рейхстаг, вот купол. К куполу нельзя было подойти близко, потому что там внизу горел Рейхстаг и дым поднимался, и немножко огонь.

Поэтому я стал искать композицию какую-то вот здесь, близко. Первый снимок я сделал этого Ковалева, который вот просто так флаг держит. Я посмотрел: не интересно, вида никакого нет. Я говорю: "Алексей, вот там вот тумба, пойдешь туда?" Он говорит: "Пойду, только за ноги чтобы кто-то держал". Там был Хаким Исмаилов, дагестанец. У него на двух руках были часы. Я, значит, не заметил этого, для меня важна была композиция».

Для выхода фото визировал руководитель агентства ТАСС. «Нет, – говорит, – это нельзя, советский солдат не может быть мародером, выцарапайте все с негатива».

Алексей Ковалев с Евгением Халдеем

Люди на снимке тогда никого не заинтересовали, они навеки стали безымянным символом Победы. Потому в учебниках истории бойцы с фотографии Халдея – киевский пожарный Алексей Ковалев, дагестанский крестьянин Абдулхаким Исмаилов и охранявший их белорус Алексей Горычев, не значились. По законам того времени честь первенства была отдана Егорову и Кантария, русскому и грузину. Лишь полвека спустя в репортаже Би-Би-Си прозвучало имя Ковалева. Тогда же он, как кавалер трех орденов Славы, появился в телевизионной передаче Николая Сванидзе, где между прочим зашел разговор и о фотографии Халдея. Ковалев и назвал имя разведчика Исмаилова. В 1996 году на подступах к своему 80-летию Исмаилов – стараниями руководства Дагестана стал Героем России (а у него и без Рейхстага героическая биография) и в почете и уважении прожил в своем селе в Хасавюртском районе до 2000 года. Теперь там и улица, и школа носят его имя, да и в Махачкале бывшая улица Энгельса переименована в улицу Исмаилова.

Ковалев и Исмаилов – встреча через десятилетия

Оба снимка Розенталя и Халдея были увековечены на почтовых марках, на серебряных и на золотых монетах.

В отличие от своего американского коллеги у Евгения Халдея не один снимок – национальный символ, сделавший фотокорреспондента признанным классиком во всем мире.

На Нюрнбергском процессе он был не только фотографом. Его работы значились в официальном списке свидетельств обвинения. Ведь он мог предъявить фашистам и личный счет— во время оккупации Украины его отец и сестры были заживо сброшены в шурф шахты.

Хроникер официоза, он исправно служил советскому строю и его идеологии. Сделанный им портрет Сталина в газете «Труд» до сего дня можно видеть на каких-то митингах и демонстрациях. Это не помешало его увольнению из ТАСС 6 октября 1948 года «по сокращению штатов». Избалованный статусом корреспондента главного информационного агентства страны, он забыл о своей национальности – еврей. В дни войны все были равны и назывались «семьей советских народов», теперь он стал называться «безродным космополитом». Его письмо главному идеологу Суслову получило резолюцию: «Не может быть использован в работе в печати, поскольку уволен по рекомендации органов госбезопасности». В ту пору меченные грифом «секретно» эти документы в перестройку были обнародованы. Два года безработицы. Наконец, он устроился в журнал «Клуб и художественная самодеятельность», чтобы славить процветание советской глубинки.

На кремлевский паркет Халдей вернулся лишь с хрущевской «оттепелью». Но ни одной персональной выставки при его жизни не случилось.

Евгений Халдей на Нюрнбергском процессе

Именно автор советских без преувеличения легендарных снимков дал импульс созданию фильма «В далекий край…», который лег в основу этой книги. Лента о военных корреспондентах – двух писателях и фотографе, навсегда связанных фронтовым братством. Константина Симонова и Евгения Халдея я, кажется, знала всю свою жизнь. Они были друзьями моего отца – поэта Евгения Долматовского. Симонов – со студенческой скамьи Литературного института, Халдей – с дорог той войны, о которой, впрочем, дома они никогда не говорили. Может быть, просто уже сказали, что хотели – в стихах, в прозе, на фотопленке. А в быту казались искрометными, легкими на подъем, скорыми на розыгрыш, веселыми, словно бы в благодарность судьбе за подаренную жизнь, наперекор всем пройденным ими войнам. При взлетах и падениях – слагаемых творческого бытия – щитом служила самоирония, никогда их, кажется, не покидавшая.

Евгений Ананьевич позвонил мне в том сентябре 1994 года, когда не стало отца. Неожиданный был разговор, непохожий на оптимиста Халдея:

– Приезжай, отдам тебе отцовские фотографии, книги наши совместные, храни. Я теперь все раздаю. Тысячи и тысячи негативов, считай, с тридцать второго года я снимаю. Раздаю, кому что, сколько нужно. Пожалуйста, берите. Спроса на них нет.

Тогда, в середине 90-х, в разгуле нашего молодого капитализма, многие фронтовики Великой войны чувствовали себя забытыми.

Мне достались фотографии и книги, а еще разрешение «немного поснимать на вечную кинопленку» и рассказы Мастера, записанные нашим звукооператором.

И конечно, главным для меня был комментарий к тому снимку из разряда «кадров на все времена», который входит сегодня во все книги и журналы о Второй мировой. Он называется «Митинг у Бранденбургских ворот 2 мая 1945 года», то есть сделан после «Знамени Победы над Рейхстагом». Мало кто знает сегодня, что над солдатским морем на площади звучат только что набросанные стихи. Что майор на танке – поэт Евгений Долматовский.

Знаменитый снимок существует во множестве вариантов

В далекий край…

Есть какое-то таинство, ворожба, когда в проявочной кюветке на фотобумаге начинают обретать четкость мгновения съемки. Крошечная квартира Халдея вместила и картотеку архива, и лабораторию. Оказалось, всем знакомый снимок рождался не вдруг. К нему существует множество эскизов.

– Со всей России, со всех фронтов стянулись туда войска к этим Бранденбургским воротам. Ну я посмотрел: давайте сделаем композицию «Русские пришли в Берлин». Ну все согласились – давайте, давайте. Поставили танки, как мне хотелось – сделать такую композицию солдат вокруг. Я говорю: «Жень, взгромоздись на танк». Он взгромоздился. Ну, Долматовский, значит:

Идут гвардейцы по Берлину

И вспоминают Сталинград.

Последняя съемка Евгения Халдея

Мы снимали без дублей, и его неожиданную сентиментальность – дрогнувший голос сохранила магнитная пленка.

В тот же день, 2 мая, появился нечаянный, несрежиссированный снимок, которому с годами тоже суждено было стать «кадром на все времена».

– Бронзовая голова Гитлера валялась близ Рейхстага в руинах каких-то – щебень, камни. Ну появился Долматовский, подхватил ее, и она была увековечена и на фото, и на кинопленке.

Тщетно я искала в старых выпусках кинохроники этот сюжет. Но самое интересное – это рыться в «остатках», ведь архив кинофотодокументов бережет не только готовые журналы и фильмы. Так, в Красногорске сохранились десятки коробок с обрезками кинопленки от монтажа фильма Юлия Райзмана и Елизаветы Свиловой «Берлин». К слову сказать, на первом Каннском фестивале в 1946 году именно им открывали этот, ныне главный смотр мирового кино. «Берлин» стал и лучшим документальным фильмом.

Художники Кукрыниксы – Крылов, Куприянов, Соколов с фотокорреспондентом Яковом Рюмкиным и Долматовским в поверженном Берлине

И вот среди обрезков отыскались два кадра, которые мастер комбинированных съемок «растянул» и голова Гитлера в руинах Рейхстага вошла в нашу картину.

5мая 1945 года.

Дорогая мама, поздравляю тебя с победой. Твоему младшему сыну сегодня исполняется З0 лет. Вполне подходящий возраст для вступления в мирную жизнь. Ты знаешь, где я. У нас уже тихо. Здесь пол но твоих знакомых – Горбатов, Симонов, Славин, Бек, Всеволод Иванов, а еще больше незнакомых моих новых товарищей, прекрасных людей, храбрых трудяг из всех газет.

Здесь очень много сейчас возникает слухов. Вдруг сказали, что освободили главную тюрьму, и там какой-то писатель. Юра Крымов? Аркадий Гайдар? Я помчался в тюрьму, но все оказалось мечтой и легендой.

До скорой и теперь уже непременной встречи.

Сын

Комментарий Халдея еще к одной дружеской фотографии, где он вместе с героическим оператором всех войн, выпавших их

– Четыре года мы знали, как жить на войне, четыре года шли к этому дню, а пришли и в общем растерялись – куда идти дальше…

Я не знал тогда, что Симонов и Долматовский однокурсники. Что позади у одного Халхин-Гол, у другого – финская война. Что они в один день ушли на фронт. Оба они отдали мне фронтовые снимки. Я их реставрировал. Теперь вся их жизнь собрана здесь, в этих ящиках.

В юности мы не склонны к сантиментам. Некогда рассматривать старые фотографии, читать отцовские письма, тем более, записные книжки. Осознание времени приходит, когда ничего уже нельзя спросить, и остается лишь печальная привилегия зрелости – самим заглянуть в давность лет, в далекий край, откуда вышло непостижимое поколение наших отцов.

Окомсомоленный метрострой рапортует – кинохроника тех лет пестрит советским «новоязом», родившимся в энтузиазме гигантских строек на земле и под землей.

Из записных книжек 1934 года:

«Леша Кара-Мурза утверждает, что самое лучшее место на стройке метро – Охотный ряд. Когда будешь шагать с работы, прохожие не смогут разобраться: то ли ты артист Большого или Малого театра, то ли важный гость, живущий в гостинице "Москва".

Если бы я знал, что катание вагонеток такое трудное занятие, я бы еще подумал, идти ли на эту стройку. Но теперь уже все пути к отступлению перекрыты, отрезаны. Ну и хорошо! Должен же я когда-нибудь почувствовать себя взрослым. В конце концов, разве я не стремился сюда, разве не знал, что земля тяжелая?

Я наивно думал, что буду здесь пописывать стихи, но они ушли куда-то далеко и мне решительно не до них.

Я вынужден меняться сменами, чтобы поспевать на занятия в вечерний Литературный университет, но чувство потери мучает, когда сижу на лекциях профессора Головенченко. Он беспрерывно ругает Тютчева и Фета, а я – себя и бригадира за то, что он дал мне поменяться сменами».(У профессора обличительный пафос креп с годами: через 15 лет в печально известной кампании по борьбе с космополитизмом он обрушит его на «безродных космополитов».)

Метро готов! – в тридцатые метро было мужского рода, как сокращенное от «метрополитен». Годы на стройке первых станций Московского метро отзовутся строками романа в стихах «Добровольцы», а роман станет уже шесть десятилетий не сходящим с экранов фильмом. Он появляется на разных каналах с завидной частотой во дни торжеств и… бед народных – будь то попытка государственного переворота – ГКЧП или гибель подводной лодки «Курс». Потому, когда нечаянно вижу вновь на экране молодых Элину Быстрицкую, Михаила Ульянова, Людмилу Крылову, Микаэлу Дроздовскую, Леонида Быкова и слышу песню Марка Фрадкина, всякий раз пугаюсь, не случилось ли чего, раз потребовалась эта героическая киносага времен ранней «оттепели», пронизанная стихами.

Поднимайся в небесную высь,

Опускайся в глубины земные.

Очень вовремя мы родились,

Где б мы ни были – с нами Россия!

Комсомольцы-добровольцы,

Мы сильны нашей верною дружбой.

Сквозь огонь мы пойдем, если нужно

Открывать молодые пути!

Комсомольцы-добровольцы,

Надо верить, любить беззаветно,

Видеть солнце порой предрассветной —

Только так можно счастье найти!

За неуемный оптимизм к молодому поэту приросло слово «долматовщина». Время довольно скоро умерило его восторженность. Он возвращался со строительства Комсомольска-на-Амуре с там написанной книгой «Дальневосточные стихи». На вокзале его встречали литинститутский друг Костя Симонов и юная жена с известием, что 28 марта 1938 года арестован его отец – известный адвокат.

Из записных книжек 1938 года:

Как рано обретем сиротство мы,

Как беспощадно потеряем близких

Придет нам из Лефортовской тюрьмы

Одна конспиративная записка.

После ареста отца памятью о нем стало молчание.

А книга «Дальневосточные стихи» вышла, когда его отца уже не было. 20 февраля 1939 года он был расстрелян как немецкий шпион (ведь он был выпускником Гейдельбергского университета) и организатор контрреволюционного заговора. О его смерти – со стандартным диагнозом НКВД цирроз печени – семье сообщили лишь через два года…

На пору ранней молодости приходится большая часть лирических стихов. Некоторые зазвучали песнями.

с орденом «Знак Почета». 1938 г.

Я теперь угрюм и независим,

Как большое горе одинок.

Я уже забыл походку писем,

Почты продолжительный звонок.

Дождь пошел. Наверно, на полгода,

Где любовь? Была иль не была?

Отчего испортилась погода?

Ты, наверно, бровью повела. —

Гоголевский бульвар, 29 – последний адрес отца-адвоката

Первым песням досталась долгая жизнь.

В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят.

Любимый город в синей дымке тает,

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд.

Летчик Анатолий Серов

За словами «в далекий край» стояла охваченная гражданской войной Испания, где в интернациональных бригадах сражались наши летчики. И среди них Анатолий Серов, чей облик сказочного богатыря подсказал «товарища» – героя песни.

В титрах фильма читается и адрес «Любимого города», который «может спать спокойно, и видеть сны, и зеленеть среди весны» – песня написана специально для фильма. За восемь десятилетий существования этой песни, впервые обнародованной Марком Бернесом, многие города «примеряли» ее. Но написана она Киеву в пору цветения каштанов.

«Истребители».

Производство Киевской киностудии, 1939 г., композитор Н. Богословский, текст песен – орденоносец Е. Долматовский. Сын «врага народа» и орденоносец в одно и то же время? Похоже, в действии та сила, что «вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Марк

Недавно учрежденный орден «Знак Почета» – у вчерашних студентов Литинститута – однокурсников и ровесников – Константина Симонова, Маргариты Алигер. Пока еще не военные ордена.

Симонов станет первым из корреспондентов их поколения, попавшего под пули Второй мировой. Это так называемый советско-японский конфликт на монгольско-маньчжурской границе при реке Халхин-Гол, вылившейся в книгу «Далеко на Востоке». Вскоре многие молодые писатели пройдут и через морозы финской войны 1939 года.

Писатели на войне (сверху вниз): Константин Симонов, Александр Твардовский и Николай Тихонов, Евгений Петров, Евгений Долматовский

– «На той войне незнаменитой» – Твардовский, это он сказал первый.

Два наших товарища, они у меня есть в стихах, Сергей Диковский и Борис Левин – пропали без вести там, в снегах Финляндии.

На замену этих погибших двух писателей послали знаменитого Евгения Петрова и меня. Я даже говорил в шутку тогда, что я у Петрова работаю Ильфом. Из моих личных воспоминаний, пожалуй, Тайпалеен-йоки, один из самых страшных боев.

Восемьдесят лет прошло с той так называемой «зимней войны» – с 30 ноября 1939-го по 12 марта 1940 года, которую открывают нам историки и литераторы и о которой десятилетиями так скупо упоминали официальные источники.

На «зимней войне» с Финляндией. 1939 г.

Это интервью финскому телевидению дает человек, уже прошедший всю Великую Отечественную, повидавший напалм в сражающемся Вьетнаме в конце 60-х, но «из самых страшных» сохранивший в памяти кровавую битву у финской реки. Сегодня у нас она так и называется Бурная.

Здесь было только то, что наяву:

Сквозь гром был слышен голос одинокий —

Звал санитара раненый в потоке…

Тяжелую волну несла в века

Одна, одна Тайпалеен-йоки —

Холодная и быстрая река.

Я не знал, что на том берегу Юльхя, поэт другого народа, с которым мы вот тогда в схватке находились, написал стихи:

Тайпалеен-йоки,

Горе тоже бренно,

Ты рекой жизни

Станешь непременно.

А стихотворение называется «Река смерти». Стихи эти с двух сторон реки как-то друг к другу почти щекой прикоснулись.

Кадры этого интервью для финского телевидения мне подарил для фильма его корреспондент Рейо Никкиля, когда отца не стало.

Имя Юрьё Юльхя практически неизвестно у нас, коль столь долго обходилась молчанием и сама история войны.

Финский переводчик Шекспира и французской классики Юрьё Юльхя был командиром роты. Ему довелось посылать своих солдат на гибель в заведомо обреченную на поражение контратаку, он прошел через рукопашные схватки и ранения. Ужас той зимы вылился в цикл «Чистилище» из 32 стихотворений. Выход книги огромным для страны стотысячным тиражом весной 1941-го был подобен взрыву, допечатывался и переиздавался, когда поэт, признанный классиком финской литературы, оборвал выстрелом навалившуюся болезнь.

из последнего интервью 90-х

поэт Михаил Светлов

А о двух поэтах, поставленных с оружием друг против друга безумием этой войны, в Финляндии знает едва ли не каждый. Как пишет биограф финского классика Михаил Васьков, кстати сказать, тоже поэт и исследователь истории стран Балтийского региона, в финскую школьную хрестоматию по литературе входит своеобразная поэтическая перекличка бывших противников, о которой говорит отец в интервью: это «Воспоминания о реке Тайпалеен-йоки» Евгения Долматовского в переводе на финский Юрьё Юльхя и «Песнь о реке» Юрьё Юльхя в переводе на русский Евгения Долматовского.

Стихотворения переведены после их нового противостояния на полях Второй мировой.

– В этот день 22 июня я был в Ленинграде. Мы были с поэтом Светловым, и он, со свойственным ему вообще чувством юмора, сказал:

– Ну вот видишь, ясно, теперь видно, как проводить лето. Нет проблем.

И мы послали телеграмму, что считаем себя мобилизованными, и на следующий день уже поехали каждый на свой фронт, каждый навстречу своей судьбе. Разные были судьбы, и надо сказать, что легкой ни у кого не было.

Константин Симонов:

Тот самый длинный день в году

С его безоблачной погодой

Нам выдал общую беду

На всех, на все четыре года.

Она такой вдавила след

И стольких наземь положила,

Что двадцать лет и тридцать лет

Живым не верится, что живы.

В немецкой хронике – пропагандистских журналах, которые были обязательны перед каждым сеансом в кинотеатрах, – Die Deutche Wochenschau сняты события каждого дня войны. Трофейные киножурналы хранит Госфильмофонд в Белых Столбах. Украина в огне, оставленная нами после жестоких боев техника, колонны наших пленных, которым выставляют вдоль дороги хлеб и крынки с молоком украинские крестьянки.

Отец попал в окружение 7 августа в урочище Зеленая брама вместе с отчаянно сражавшимися бойцами 6-й и 12-й армий, был тяжело ранен и оказался в плену в первом наскоро организованном немцами лагере для военнопленных под Уманью. Много раз «прогоняя» с лупой на монтажном столе эти кадры немецкой кинохроники, я все искала его в горестной колонне наших бойцов, в людском месиве уманского лагеря. Его уманская эпопея сложилась в раненой голове в «стишок» на манер детской считалки – как ненаписанное, лишь в память заложенное письмо семье, эвакуированной в татарский город Чистополь на Каме:

По дорожке, по одной

Ходит-ходит смерть за мной,

Ходит-ходит, не находит,

Все проходит стороной…

…Я уж пережил расстрел,

Верь – не верь, остался цел,

Хоть стоял у белой стенки

Сам, как эта стенка, бел.

Это фото поэтов Симонова и Долматовского сделано 23 июня в день вступления в партию накануне отправки на фронт

кадры немецкой хроники, август 1941 года под Уманью, колонна первых советских пленных, следы отступления

Враг идет по Украине

Только как мне передать,

Чтобы ты, и дочь, и мать

Верили в мою победу,

В то, что смерти нас не взять,

Чтобы знали, как я жил,

Дрался до последних сил,

Что, в глаза винтовкам глядя,

Я душой не покривил…

Снова писать стихи он начал лишь в Урюпинске, где проходили проверку выходцы из плена или окружения, получив своеобразный приказ начальника политуправления Юго-Западного фронта дивизионного комиссара Галаджева: «Известно ли вам, что вы уже числитесь погибшим? Ты поэт, вот и расскажи свою историю окружения».

Такой рассказ вылился в его главную военную песню, названную просто «Песня о Днепре». Она сложилась не вдруг, ей предшествовало признание в любви «Украине моей», где он испытал и горечь поражения, и счастье спасения.

Я увидел тебя распятою

На немецком штыке

И прошел равниной покатою,

Как слеза по щеке…

…Жди теперь моего возвращения,

Бей в затылок врага.

Сила ярости, сила мщения,

Как любовь, дорога…

Оригинал стихотворения «Украине моей»

«Стихотворение "Украине моей" было пробой, поиском песни о Днепре. Так часто бывает, – стихотворение разведывает пути для песни»,– писал он позднее.

Оказывается, в Урюпинск прибыл ансамбль песни и пляски Киевского военного округа для обслуживания резервных частей, в ансамбле есть собственный молодой композитор Марк Фрадкин. С той поры и до конца жизни они написали десятки до сего дня звучащих песен…

Единственное пианино в казачьей станице нашлось в доме священника.

Шестьдесят лет спустя, в день осенней Покровской ярмарки 2002 года, над городом на берегу Хопра, столицей российской глубинки, как с юмором величают свой Урюпинск местные жители, звучала «Песня о Днепре». А еще «Любимый город», а еще «Моя любимая» и песни из «Добровольцев». В кино показывался фильм, положенный в основу этой книги, потому что в урюпинском краеведческом музее была торжественно представлена картина «Ой, Днепро, Днепро…» замечательного волгоградского художника Александра Егидиса – Долматовский и Фрадкин создают свою героическую песню. А сегодня и то самое пианино стало экспонатом музея.

Из мемуарной книги «Было»:«Мы работали два дня. – Наконец музыка получилась, подгоняем каждое слово, чтобы пелось. Ночью собирают ансамбль. Песню слушают молча. Приказано к завтрашнему дню разучить ее. Но выполнить приказание не так просто. Хоровая группа – все киевляне – плачет, петь не может.

Первое исполнение назначено все же на утро в кавалерийском манеже. Публика – это тысяча политработников, вышедших из окружения и проходящих проверку. Тимошенко и Березин (Тарапунька и Штепсель) объявляют, что сейчас будет исполнена новая песня, но ансамбль еще долго молчит, прежде чем начать.

Пропета песня, но аплодисментов нет. Люди молча, медленно встают, и в этой неловкой паузе возникает снова песня. Ансамблю пришлось исполнить ее трижды.

25 декабря 1941 года «Песню о Днепре» опубликовала газета Юго-Западного фронта «Красная Армия», и вскоре она прозвучала по радио на всю страну. С ней воины освобождали Киев в 1943 году, форсировали Днепр.

«Среди замаскированной военной техники прятался и старый раскрашенный маскировочной краской автофургон на шасси ЗИС-5 с большим фанерным четырехугольным громкоговорителем.

В первых числах октября, рано утром, под прикрытием мощной артиллерийской подготовки дивизия, получившая потом наименование "Днепровская" стала форсировать реку. Как только стихла канонада, над рекой во всю мощь полились слова:

Ой, Днепро, Днепро, ты широк, могуч,

Над тобой летят журавли…

Днепр у Киева

Слышна песня была километров за пять – восемь от Днепра» – это из воспоминаний связиста дивизии Ивана Багрянцева.

Ну а солдаты вместо слов «Будет славный час, мы пойдем вперед» пели: «Славный час настал – мы идем вперед».

На Украине «Песня о Днепре» стала народной, строки из нее выбиты не на одном монументе, в Херсоне музыкальную фразу разносят над городом старинные куранты. А в нашем фильме она стала музыкальной темой, созвучной уманской трагедии.

Враг напал на нас, мы с Днепра ушли.

Смертный бой гремел, как гроза.

Ой, Днепро, Днепро, ты течешь вдали,

И волна твоя, как слеза.

Ой, Днепро, Днепро, ты течешь вдали…

Константин Симонов – Е. Долматовскому:

Мы не увидимся с тобой,

А женщина еще не знала;

Бродя по городу со мной,

Тебя живого вспоминала.

Но чем ей горе облегчить,

Когда солдатскою судьбою

Я сам назавтра, может быть,

Сравняюсь где-нибудь с тобою?

И будет женщине другой —

Все повторяется сначала —

Вернувшийся товарищ мой,

Как я, весь вечер лгать устало.

После появления в «Комсомольской правде» стихотворения друга «Украине моей» Симонов снял посвящение. «Мы не увидимся с тобой» – публикуется в его книгах, как реквием всем солдатам, не вернувшимся с войны.

9 ноября 1941 года.

Дорогая мама, это я! Надеюсь, ты уже знаешь, что я воскрес, жив, здоров, а главное, счастлив, что ты никогда не сомневалась в моем бессмертии. Жаль только, что не в литературном. Да ты была права, когда отказывалась от соболезнований и не пошла на поминальное собрание – рассказал Твардовский. Он накопил целую пачку твоих писем. Что было со мной – длинный рассказ. Я был ранен в голову и руку, выздоравливал за колючей проволокой, бежал и испытал на себе всю верность украинских колхозников советской власти. Они меня и спасали, и лечили, и тысячи, подобных мне. Посмотри на этого дядька. Обмундировали меня всем писательским миром. Мне предстоит некоторый отдых в резерве, постараюсь, чтобы он не затянулся. Я должен пройти весь путь обратно, но уже в составе наступающей армии.

Твой неистребимый сын

Письма с фронта, согласно правилам военной цензуры, предельно лаконичны. За строками не

Автор поэмы «Василий Теркин» тоже не случайно в этом письме. После известия о гибели товарища Твардовский поддерживал нашу семью своей неистовой верой в его возвращение. Потому возил в полевой сумке письма матери, упорно писавшей пропавшему сыну.

Вернуть доброе имя своим собратьям по оружию, захоронившим боевые знамена в районе урочища Зеленая брама, должна была документальная книга, которой отец отдал десять лет и считал ее самым важным делом своей жизни.

Долгий поиск ведется с расчетом,

Чтоб под натиском фактов и дат

Дать пока безымянным высотам

Имена неизвестных солдат.

Книга трудно выходила в свет. Главное политическое управление военного министерства никак не хотело обнародовать правду о днях отступления.

Все-таки она появилась – сначала в январском номере 1983 года роман-газеты. Тираж 2 540 000 экземпляров.

«Зеленая брама».

Документальная легенда об одном из первых сражений Великой Отечественной войны в 1985 году вышла полным текстом и все дополняласьидополнялась, так как поток писем от выживших участников сражения и потомков погибших казался неиссякаемым.

Поле именi Евгенiя Долматовського.

Ой, Днепро, Днепре, ты течешь вдали,

И волна твоя, как слеза.

Память о героях того сражения не оставляла его до конца жизни:

– Вот пятидесятилетие… до него осталось, по-житейски говоря, совсем немного. Годы… только несколько лет. Надо разыскать всех неизвестных солдат, всех пропавших без вести. Еще живы, еще можно найти. А там уже будет поздно.

И отношение за эти годы у нас было выработано подлое. Подлое отношение к пропавшим без вести. Это лежало, как печать какая-то, как клеймо.

Из записных книжек 1942 года:

У меня в полевой сумке лежала драгоценная бумага. Полковник Родимцев просит отдел кадров Политуправления фронта откомандировать в его распоряжение батальонного комиссара Долматовского для дальнейшего прохождения службы.

Родимцев, с которым мы были дружны с тридцать девятого года, сказал мне: «Стихи ты все равно будешь писать, но на войне надо быть военным. Будешь комиссаром батальона та ты будешь постоянной занозой, за тобой будет следить весь "особый отдел". А у нас в бригаде – один уполномоченный. В бою ты отличишься, потому что среди наших мальчиков нельзя не отличиться, и все будет хорошо».

легендарный Родимцев в окопах Сталинграда

2 февраля 1943 года. День Победы под Сталинградом. Второй справа – Долматовский

Редактор «Красной армии» отважился в дни жестоких боев уделять целые страницы моим стихам под общим заголовком «В осаждённом городе». Где-то в заволжской типографии товарищи отпечатали эти стихи отдельной брошюрой. Это издание переправлялось в войска вместе с хлебом и патронами, думаю, что прочитывалось, и наверняка знаю, что раскуривалось.

Армейская газета, присланная им в феврале 42-го с припиской: «Софик, прочитай Галеньке эти стихи, расскажи ей, что о ней читают на всем фронте», теперь хранится в так почитаемом отцом РГАЛИ, впрочем, как и приводимые здесь письма).

Родимцев и молодые герои Сталинграда

наступление началось

Стихотворение, написанное в освобожденном Гомеле в ноябре 1943 года и напечатанное в этой газете, называлось «Улицы-дороги»

С боем взяли мы Орел,

Город весь прошли,

Улицы последней

Название прочли:

Брянская улица на запад ведет —

Значит – в Брянск дорога,

Вперед!

Дальше ничего не было сочинено, только в намеченную схему вставлялась строка: во вторую строфу – о вступлении в Брянск, в третью о Гомеле. Песня кончалась строфой про Минскую улицу, про то, что предстоит дорога на Минск.

композитор Марк Фрадкин

Леонид Утесов – «На Берлин!»

Песню дописали логика наступления и Марк Фрадкин и Леонид Утесов, исполнявший ее по радио. Уже без аккомпанемента он зычно призывал: на Берлин! С названием, возникшим без авторского участия, «Дорога на Берлин» и со всеми куплетами, отметившими путь наступления, она и поется до сегодняшнего дня.

С боем взяли город Минск, город весь прошли

И последней улицы название прочли,

А название такое, право, слово боевое:

Брестская улица по городу идет —

Значит, нам туда дорога,

Значит, нам туда дорога

Брестская улица на запад нас ведет.

С боем взяли город Брест, город весь прошли

И последней улицы название прочли,

А название такое, право, слово боевое:

Люблинская улица по городу идет —

Значит, нам туда дорога,

Значит, нам туда дорога

Люблинская улица на запад нас ведет.

С боем взяли город Люблин, город весь прошли

И последней улицы название прочли,

А название такое, право, слово боевое:

Варшавская улица по городу идет —

Значит, нам туда дорога, Значит, нам туда дорога

Варшавская улица на запад нас ведет.

С боем взяли мы Варшаву, город весь прошли…

На Берлин!

Значит, нам туда дорога,

Значит, нам туда дорога.

Симонов… Уже написано бессмертное «Жди меня»

У военных корреспондентов, кочующих по фронтам Великой войны, свой гимн, сложенный Симоновым в дороге в ритме мелодии блатной «Мурки» в том же 1943 году и подхваченный журналистами не одного поколения, – «Корреспондентская застольная».

В своих дневниках «Разные дни войны. 1941–1945» поэт пишет:

«Сочинял я ее всю дорогу до Ростова чуть ли не двое суток. "Виллис" был открытый. Было холодно и сыро. Лихорадило. Сидя

От Москвы до Бреста

Нет такого места,

Где бы ни скитались мы в пыли,

С «лейкой» и с блокнотом,

А то и с пулеметом

Сквозь огонь и стужу мы прошли.

Жив ты или помер —

Главное, чтоб в номер

Материал успел ты передать.

И чтоб, между прочим,

Был фитиль всем прочим,

А на остальное – наплевать!

Без ста грамм, товарищ,

Песню не заваришь,

Так давай по маленькой хлебнем!

Выпьем за писавших,

Выпьем за снимавших,

Выпьем за шагавших под огнем.

Есть, чтоб выпить, повод —

За военный провод,

За У-2, за «эмку», за успех…

Как пешком шагали,

Как плечом толкали,

Как мы поспевали раньше всех.

От ветров и водки

Хрипли наши глотки,

Но мы скажем тем, кто упрекнет:

– С наше покочуйте,

С наше поночуйте,

С наше повоюйте хоть бы год.

Там, где мы бывали,

Нам танков не давали,

Репортер погибнет – не беда.

На пикапе драном

И с одним наганом

Первыми въезжали в города.

Помянуть нам впору

Мертвых репортеров.

Стал могилой Киев им и Крым.

Хоть они порою

Были и герои,

Не поставят памятника им.

Так выпьем за победу,

За свою газету,

А не доживем, мой дорогой,

Кто-нибудь услышит,

Снимет и напишет,

Кто-нибудь помянет нас с тобой.

Симонов и военкоры – нам танков не давали

Суркову (справа) Симонов посвятил строки «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины…»

в редакции газеты «Красная Армия» писатели со всего СССР – в центре с сигаретой украинский поэт Савва Голованивский

автор «Молодой гвардии» Александр Фадеев (слева) и Михаил Шолохов – автор «Тихого Дона»

Поэтическая команда «Красной Армии» – первый справа Михаил Матусовский – автор знаменитых песен, из которых «Подмосковные вечера» попадут в Книгу рекордов. Гиннесса, второй слева – Твардовский, чей «Василий Теркин» стал народным эпосом

Великие летописцы Великой войны – Илья Эренбург, Василий Гроссман с фотокорреспондентом газеты «Красная Звезда» Олегом Кноррингом

уже прославленный пьесой и фильмом «Мы из Крондштадта» Всеволод Вишневский. Ему вместе с Долматовским генерал Чуйков доверит записывать предложения коменданта Берлина о перемирии

кажется, Эренбург появляется на всех фронтах

Илья Эренбург – враг № 1 Третьего рейха

«Тень вождя» Лев Мехлис – главный редактор «Правды»

Цензура прошлась по этой лихой песне: «наркомовские 100 грамм» автору пришлось заменить на всего лишь «глоток», залихватское «от ветров и водки хрипли наши глотки» стало пресноватым «от ветров и стужи петь мы стали хуже», строка «репортер погибнет – не беда» превратилась в «но мы не терялись никогда». Строфа про «мертвых репортеров» была и вовсе снята. Впервые записанная на пластинку Утесовым в феврале 1945-го «застольная» была и без припева «Жив ты или помер…». В такой редакции песня звучала до 1963 года, когда поэт настоял на авторском варианте, впрочем, «мертвые репортеры» так и не были помянуты в песне. Музыку, соблазнительную для джаза, написал Матвей Блантер, когда режиссером Николаем Горчаковым ставилась пьеса Симонова «Жди меня», где в начальной сцене звучат куплеты из «Корреспондентской застольной».

С Эренбургом перед началом форсирования Днепра

5 октября 1943 года.

Дорогая мамочка, сегодня ты приезжаешь в Москву, а я улетаю на правый берег Днепра к Киеву. Костя тебе расскажет про меня. У меня все в порядке. Скоро я прилечу в Москву. Сейчас спешу. Целую тебя.

Твой любящий сын

Солдатские треугольнички писем мечены штемпелем: «Проверено военной цензурой». Годным к фронтовой жизни оказался предвоенный шлягер «Моя любимая».

Двадцатилетней жене написана песня «Моя любимая» в 1939?м

Я уходил тогда в поход

В далекие края.

Рукой взмахнула у ворот

Моя любимая.

Второй стрелковый храбрый взвод

Теперь моя семья

Привет-поклон тебе он шлет,

Моя любимая.

Чтоб все мечты мои сбылись

В походах и боях,

Издалека мне улыбнись,

Моя любимая.

В кармане маленьком моем

Есть карточка твоя.

Так, значит, мы всегда вдвоем,

Моя любимая.

Кинохроника солдатского бытия

Кадры из фильма «Жди меня». Валентина Серова – ей посвящена самая сильная книга лирических стихов 40-х «С тобой и без тебя»

Серова и Симонов на фронтовых дорогах

Ну а воистину великим лирическим произведением на фронтах (да и войнах всех последующих поколений, которым пришлось взять в руки оружие) стало стихотворение Константина Симонова «Жди меня»

Из

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди,

Жди, когда снега метут,

Жди, когда жара,

Жди, когда других не ждут,

Позабыв вчера.

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет,

Жди, когда уж надоест

Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,

Не желай добра

Всем, кто знает наизусть,

Что забыть пора.

Пусть поверят сын и мать

В то, что нет меня,

Пусть друзья устанут ждать,

Сядут у огня,

Выпьют горькое вино

На помин души…

Жди. И с ними заодно

Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,

Всем смертям назло.

Кто не ждал меня, тот пусть

Скажет: – Повезло.

Не понять не ждавшим им,

Как среди огня

Ожиданием своим

Ты спасла меня.

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой, —

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Из книги Долматовского:«Когда в начале сорок второго он показал мне стихотворение, которое в виде письма послал Валентине Серовой, безумная идея осенила меня "А ты их отдай в "Правду"! А вдруг?.. И несмотря на сомнения, зам. редактора, попросив заменить "желтые дожди", отправил стихи в номер».С того дня 14 января 1942 года стихи переписывали от руки, строки их белели и на военных орудиях, и на военных машинах. А в 1943 году по сценарию Симонова вышел фильм Столпера и Иванова «Жди меня». В нем прозвучала одна из самых пронзительных песен военных лет композитора Николая Крюкова на стихи Симонова.

Сколько б ни было в жизни разлук,

В этот дом я привык приходить.

Я теперь слишком старый твой друг,

Чтоб привычке своей изменить.

Если я из далеких краев

Слишком долго известий не шлю,

Всё равно, значит, жив и здоров,

Просто писем писать не люблю.

Ты, крылатая песня, слетай

С ветром буйным в родные края,

Ждет ли парня, как прежде, узнай,

Дорогая подруга моя.

Коль ей грустно, ты сразу поймешь —

Приласкай, за меня обними,

Понапрасну ее не тревожь,

Только в сердце мельком загляни.

Я и сам бы с тобою слетал,

Да с рассветом мне в бой уходить.

Я и сам бы любимой сказал,

Что в разлуке невесело жить.

И поведать о том не боюсь,

Что для нас небольшая беда.

Я ведь скоро с победой вернусь —

Не на час, а навек, навсегда!

Евгений Самойлов и Валентина Серова в предвоенной лирической комедии «Сердца четырех»

Актриса Валентина Серова с этой песней для всей страны навсегда стала символом женской верности.

В кадрах кинохроники обнаружилась самодельная афиша «Здесь в дамбе на реке Одер демонстрируется фильм "Сердца четырех"». Картина была сделана перед самым началом войны, но офицер Колчин (которого играл Евгений Самойлов) в качестве персонажа комедии показался идеологическому начальству неуместным для такого момента.

Сейчас обнародован подлинник того решения:

«Отметить, что кинофильм "Сердца четырех" (авторы сценария Файко и Грансберг, режиссер Юдин) неправильно отображает советскую действительность, изображая жизнь советских людей, как праздное, легкомысленное времяпровождение. Кинофильм "Сердца четырех" к выпуску на экран запретить».

Премьера состоялась лишь 5 января 1945 года, когда победа была уже совсем близко.

Полвека спустя, прощаясь с Долматовским, перед воинским салютом вознесется нежный голос героини фильма «Теперь от любви не уйти никуда» – реквием поколению, умевшему безоглядно любить.

Актеры, певцы, композиторы были частыми гостями в войсках, Валентине Серовой было разрешено для выступлений перед воинами взять с собой копию фильма.

Все стало вокруг голубым и зеленым,

В ручьях забурлила, запела вода,

Вся жизнь потекла по весенним законам,

Теперь от любви не уйти никуда,

Не уйти никуда, никуда.

Любовь от себя никого не отпустит,

Над каждым окошком поют соловьи,

Любовь никогда не бывает без грусти,

Но это приятней, чем грусть без любви.

Хроника наступления. Переправа через Одер

«Как это ни странно, на фронте, на передовой, особенной популярностью пользовались слова: "Любовь никогда не бывает без грусти, А это приятней, чем грусть без любви". Какая там любовь без грусти и грусть без любви, когда вокруг сухой гром разрывов и черный снег, когда ценою, может быть, половины своих жизней батальон должен продвинуться сегодня на сто метров вперед»,– воистину автор не может предугадать, где окажется нужной, казалось бы, незатейливая песня.

Халдей:

– Моя дорога войны была очень длинная – от Мурманска через Черное море, через всю Европу до Берлина. Знаменитая "лейка" прошла со мною всю войну. Ею были сняты все эпизоды войны – знамя над Рейхстагом, парад Победы. Подлинная "лейка"… ее взяли в Лос-Анджелес, в музей фотографии. А мне вернули такую же новую, этой же модели.

Халдей со своей исторической «лейкой» в Берлине

Наша последняя съемка Мастера

Халдей в освобожденном Севастополе

Фотокорреспонденты Виктор Темин, Евгений Халдей и Долматовский среди солдат-победителей в Берлине. Май, 1945-го.

Берлин 2 мая 1945-го… Разворот журнала «Пари-матч», май 1995 г. Заголовок: «Перед Бранденбургскими воротами поэт-солдат читает свою героическую песнь».

Кто знал тогда, что снимок этот войдет во все энциклопедии, книги журналы, станет знаком конца Великой войны.

А годы летят, наши годы, как птицы, летят,

И некогда нам оглянуться назад.

Памяти матери: «Все думаю, бродя по свету, что Гоголевский есть бульвар и комната, где мамы нету…»

великий Всеволод Мейерхольд (слева) с «пионером Женей», как он его называл (справа).

студент Литинститута Долматовский с уже известными поэтами: слева Борис Корнилов – автор «Песни о Встречном», жертва сталинских репрессий, расстрелян в 1938-м, справа белорусский поэт Петрусь Бровка.

в дни Первого съезда писателей, 1934 г.

сотрудничество с великим Дмитрием Шостаковичем, 1950 г.

с Евгением Халдеем в съездовских кулуарах

последнее фото с Евгением Халдеем

Симонов с дочерью Сашей перед больницей

Халдей же сделает и последнее фото Симонова. Поэт прощается с младшей дочерью Сашей перед больницей, откуда он уже не вернулся.

А Долматовский свою последнюю встречу с другом в больнице описал в книге «Очевидец», которая увидела свет лишь через двадцать лет после его ухода. Процитирую с большими купюрами:«Симонов – из больницы. – Старик, не можешь ли ты меня навестить… И рассчитывай на весь день, до вечера…

Надо подбивать бабки. Приготовься к неприятному разговору.

В углу палаты громоздились тяжелые картонные папки. Оказывается, он систематизировал рукописи, письма. На каждой папке надпись черным фломастером "Все сделанное" и номер. Это хозяйство перетащили сюда, в больницу, товарищ держал их под рукой.

Не знаю, был ли я первым слушателем книги "Глазами человека моего поколения", но горжусь тем, что товарищ мне зачитал ее как исповедь. Считаю крайней важной первую фразу: "…Не предназначается мною для печати, во всяком случае, в ближайшем обозримом будущем".

Он несколько раз повторил, что книга – для внуков, не менее того. Там были такие признания, на которые не каждый решится.

…Симонов вдруг сказал, что просит меня запомнить и проконтролировать то, что будет после его смерти… Он поведал мне, что решил распорядиться своим прахом. Пусть кремируют, а потом пепел рассеют на Буйничском поле, на том поле близ Могилева, где он в 1941 году увидел будущую Победу…

Товарищ несколько смущенно вручил мне не слишком тонкую папку. Я распустил тесемки: в ней аккуратно, в две стопочки лежали распечатанные конверты, такие знакомые читательские письма.

– У меня к тебе просьба, не в службу, а в дружбу. Вот накопились за лето письма, все сроки мною нарушены. Отвечать нет силы. Боюсь отправить или отписки или нечто жалобное. Если ответишь вместо меня, всем адресатам будет понятно…

Так вот по-деловому расстались мы… Может быть, так и правильно расставаться, будто не навсегда».

Уходил тихий августовский день 1979 года. У отца была в ремонте машина, и после звонка Симонова он попросил меня поработать его шофером, мало ли что понадобится, если звонок такой серьезный. Я дожидалась у бастиона начальственной (в ту пору) больницы на Воробьевых горах. Он появился с картонной канцелярской папкой, и мы долго ездили по пустынной Москве уходящего лета.

Увы, очень скоро родилось посвященное Симонову стихотворение «Могилевское поле».

Решено! Пепел по полю, пепел по полю.

Друг уходит в простор белорусских полей.

Что ж, придется исполнить последнюю волю,

Хоть от этого станет еще тяжелей.

Вечер ветрен. В огне облака языкаты.

Вдалеке Могилев зажигает огни,

И как сеятель скорбный, на фоне заката

Сын поэта идет вдоль военной стерни.

Пепел по полю, по полю, по полю пепел.

Принимайте, седые земля и трава,

Пепел друга, который серебряно светел —

Так светилась, бывало, его голова.

Вместе через годы

На поле под Могилевом все снимки сделаны Евгением Халдеем

Это будет братание с долей солдатской.

Местожительство старое выбрал поэт —

Могилевское поле с могилою братской,

Где рубцуется танковых гусениц след.

Выступает старейшина поэтического цеха – Павел Антокольский

Крымская астрофизическая обсерватория

астроном Николай Черных

В Крымской астрофизической обсерватории я познакомилась, а потом и подружилась с астрономами Людмилой и Николаем Черных – первооткрывателями сотен малых планет Солнечной системы. Людмила занимает второе место в мире среди женщин по количеству открытых ею планет. А чешские астрономы присвоили открытому ими астероиду имя Николая Черныха – счет его малых планет перевалил за пятую сотню.

Николай Степанович Черных:

Нельзя назвать малую планету в честь какого-нибудь полководца или крупного политического деятеля, пока со смерти его не пройдет 100 лет.

Бывают и исключения – планета Жуков, планета Победа.

малая планета № 2426 Симонов

малая планета № 3661 Долматовский

Друзьям-поэтам повезло, не возведенные в ранг политических деятелей, волею астрономов Черных они стали планетами еще в советское время, Симонов после смерти, а Долматовский при жизни и даже написал стихи:

А та планета будет отраженьем

Звезды, что на пилотке я носил,

Седой мечтатель, бывший мальчик Женя,

Не разбиравшийся в судьбе светил.

Черных:С войной связано много названий малых планет, в их числе:

Почетное свидетельство о планете

Астрономы как-то признались мне, что импульсом к присвоению этих имен планетам послужили не известные всем стихи и песни, а военная проза Симонова и документальная повесть «Зеленая брама» Долматовского.

– Ведь, как мы потом узнали, судьбы Симонова и Долматовского перекликаются. Они были друзьями, воевали. И самое интересное, что орбиты этих двух малых планет оказались очень близкими, похожими. И с научной точки зрения это может быть и случайность, а в жизни – это… – Николай Степанович запнулся, усмехнувшись…

Людмила Ивановна подхватила его усмешку:

– Он не хочет говорить слово «судьба».

Это слово закономерно вернуло память к строкам большого поэта Семена Гудзенко.

Мы не от старости умрем,

От старых ран умрем.

Школьницей мне повезло не раз видеть этого очень красивого молодого человека. А отец следил за его судьбой еще с военных лет. Они с Симоновым бывали у друга в больничной палате и в конце его всего лишь тридцатилетней жизни. В 19 лет став «пехотой в поле чистом» и «армейским журналистом» после тяжелейшего ранения, он в первый послевоенный год написал эти стихи, оказавшиеся провидческими и для него, и для его друзей.

Астроном Николай Черных

От старых ран умрем…

Среди первых войн схваченное воспаление легких, не раз отзываясь на протяжении лет, привело Симонова в расцвете творческих сил к трагическому концу.

Поэт Семен Гудзенко

Можно ли было предположить, что осенним днем 1993-го у ворот их любимого Литинститута от удара машины неумелого водителя у отца зашевелится осколок, оставшийся с того ранения в Зеленой браме, приковав на месяцы к постели, с которой он не встал.

Провожали поэтов с военными почестями.

Как-то по дороге к отцу в больницу в подземном переходе метро «Тверская» я увидела маленький оркестр. Играли «Случайный вальс».

Музыканты появлялись там довольно часто, мы стали добрыми знакомыми. Они оказались из оркестра кинематографии – кому и как только не приходилось подрабатывать в опрокинувшей нас нищете 90-х.

Их «Случайный вальс» и стал финальным аккордом нашего фильма, который начинался и закончился в комнате Евгения Халдея, как казалось тогда ему, не нужного хранителя зримой памяти советской эпохи.

«Случайный вальс» в подземном переходе метро «Тверская»

Вся зримая история советского времени в ящиках у Евгения Халдея

Продолжение следует

Мы успели закончить фильм «В далекий край…» к 50-летию Победы.

Наверное, счастливая судьба его героев передалась нашей скромной получасовой ленте с первой минуты ее возникновения и на протяжении четверти века. Благодарственный перечень имен людей, причастных к ее появлению, грозился перейти в бесконечность. Кажется, никогда ни одной моей картине не досталось столько людской заботы, будь то высокое руководство отечественной киноотрасли или вахтерша НИИ киноискусства, приносившая нам горячую кашу в 6 часов утра, когда мы с монтажером Нелей Ждановой сутки не выходили из монтажной.

А ведь начиналось самодеятельно. Глуша боль тех дней прощания с отцом, мне хотелось сохранить на вечной пленке дорогие ему места родного города, перешедшие в стихи. Пленку выменяла на даренные каким-то фестивалем дефицитные тогда БЕТАКАМЫ. Друг-оператор Игорь Мордмиллович со своим «конвасом» отправился со мной по осеннему Гоголевскому бульвару, где юные строители 30-х соревновались в воспевании будущих станций своего метрополитена:

Я стою и жду ответа,

Может быть, она придет

К станции «Дворец Советов»

У Кропоткинских ворот…

Лучше места не найдете,

Эта арка так легка.

Нашей мраморной работе.

На земле стоять века.

С бульвара открывается наш красавец-дом номер 29. Ныне он носит название «Русский модерн», а в пору детства отца назывался Иерусалимское подворье по уютнейшей многовековой церкви в его дворе, не закрывавшейся и в советское время. Двор с его тополями пусть тоже останется на пленке, ведь «куда б ни шел, все норовлю пройти у дома двадцать девять» и дальше по Гоголевскому бульвару, где…

Девочки играют в салки,

Мальчики – в солдат.

И следит за ними строго,

С бронзовой спиной,

Николай Васильич Гоголь,

Грустный и больной.

Воспоминание о Москве в канун войны написано в окопах Сталинграда 1942-го.

От «грустного и больного» шедевра скульптора Андреева, в 50-х переселенного на Никитский бульвар, идем к дому Герцена на Тверском – Литературному институту – колыбели и отца, и Симонова с момента своего основания в начале 30-х.

Эти съемки стали превращаться в фильм, как уже говорилось, лишь после встречи с Евгением Ананьевичем Халдеем. Идея экранного рассказа о троих друзьях – военных корреспондентах была сразу поддержана всеми, от кого зависело ее претворение.

Зал кинотеатра «Москва» на премьере был полон цветов и… слез. Наверное, так вылилась признательность поколению наших отцов в дни 50-летия их Победы.

Мерилом состоятельности картины почему-то считается успех на чужих подмостках. Правда, я подозреваю, что каждый автор мечтает о полных зрительных залах у себя в стране, особенно после рухнувшего проката отечественных лент в 90-х. Нам отчаянно повезло. Кому-то из прокатчиков пришло в голову выставить тридцатиминутную картину на кинорынок, и 60 регионов купили «В далекий край…», а министерство (в ту пору Государственный комитет по кинематографии РФ) взяло на себя изготовление этих шестидесяти копий. И они не пылились на складах. Да и отечественные фестивали в разных городах одаривали наших героев полными залами и призами в Орле или Белгороде, Нижнем Новгороде или Старом Осколе, Урюпинске или измученном непредвиденной войной Тирасполе.

На следующий день после показа в Тирасполе у входа в гостиницу меня остановила женщина средних лет и протянула мне довольно

На один из московских показов приехал со своей едва дышащей Крымской астрофизической обсерватории Николай Степанович Черных и на сцене вручил почетное свидетельство о малой планете «Кобзон» носителю имени, одному из главных исполнителей «Случайного вальса», да и, пожалуй, всех песен на стихи Долматовского. Кинопоказ перешел в большой концерт неутомимого певца.

В годовщину памяти отца фильм в лучшее воскресное время показал шестой московский канал – благодаря его создателю Эдуарду Сагалаеву. И безо всякого ведома института-продюсера лента пошла гулять по разным каналам, не однажды предваряя трансляцию парада Победы. Понятие авторского права в «лихие девяностые» было напрочь забыто, и потому фрагменты фильма, как съемочные – «Случайный вальс» в подземном переходе на Тверской, или особенно часто кадры трофейной хроники, использованные нами впервые, стали тиражироваться в разных передачах.

И если поначалу мы вступали в газетную перепалку с экранным плагиатом, отстаивая свое авторство, то потом я вдруг вняла насмешливой реплике владелицы РЕН-ТВ на мои претензии: «Да ты радуйся, что кто-то смотрит это твое документальное кино». А ведь она права: пусть смотрят, пусть хоть в чужом повествовании повторяется история дорогих мне людей, пусть старшие зрители вспоминают, а молодые узнают стихи, песни и флаги времени наших отцов.

Халдея же стало невозможно застать дома. Немцы повезли его по следам знаменитых фотографий. Этим же фотографиям с рассказом о Халдее и Долматовском были посвящены страницы праздничного номера «Пари-Матч».

Французы на фестивале в Перпиньяне чествовали нашего Мастера вместе с Джо Розенталем, автором снимка «Возведение флага на острове Иводзима». Это была их первая и единственная встреча, ради которой специально и пересек океан восьмидесятишестилетний тогда Розенталь.

Франция возвела обоих фотокорреспондентов в ранг «Рыцаря ордена искусства и литературы».

Халдей успел слетать в Бельгию на премьеру посвященного ему фильма.

Американцы выпустили книгу «Свидетель истории. Фотографии

Евгения Халдея».

Столько волнений и радости не смогло вместить его усталое сердце.

Первая персональная выставка «Неизвестный Халдей» откроется лишь в девяносто восьмом в годовщину смерти Мастера усилиями его детей – Леонида и Анны. Любознательная заграница пробудила интерес к его наследию и в нашем отечестве.

Мы увидели собственную историю глазами человека, давно признанного классиком фотографии.

Триумфальное шествие его снимков в России началось уже без их автора в новом веке. Под его «Знамя Победы» по праздникам встают и политические партии, и банки, заполняя банерами и рекламными щитами города страны. Где только ни обнаруживаются его военные фотографии – на коробках конфет и спичек, на бутылках шампанского.

Крымское Игристое

Знаменитая «Регулировщица» Евгения Халдея – тоже из «кадров на все времена»

Десять лет в моем домашнем холодильнике хранилась не вошедшая в короткий фильм пленка со съемками у Халдея. На студии ее проверили – она не потеряла в качестве. Можно было начинать фильм, чтобы сохранить именно на пленке открывшиеся неизвестные фотографии Халдея. Ведь до сего времени у нас в стране не вышло ни одного полноценного альбома его фотографий. Фильм нужно было сделать своеобразным фотоальбомом, с собственными комментариями автора. И мы начали свои «Примечания к прошлому», наконец первый и единственный отечественный фильм, целиком посвященный классику. Мы снимали утренний трамвай в Строгино с его фотографиями на борту под песню Эшпая на слова отца, напетую Сергеем Шнуровым.

Мы снимали в Московском монетном дворе чеканку золотой монеты со снимком поверженных немецких штандартов на Параде Победы в Москве. Монета из чистейшего золота достоинством в 10 тысяч рублей, стоимостью в миллион двести тысяч сразу стала раритетом. Золотая пятидолларовая новозеландская монета с «Флагом над Иводзимой» Розенталя весом в 3,4 грамма была изготовлена чешским монетным двором в 2015-м.

Мы застали, наконец, выставки Халдея в Москве и Париже. V французов они шли все лето – одна в музее иудаизма, другая в большом книжном магазине на Монпарнасе, сопровождая книгу Марка Гроссе «Евгений Халдей. Фоторепортер Советского Союза». Именно летописцем советского времени он оказался интересен миру.

Книга Гроссе хорошо продавалась.

С витрин книжных магазинов улыбался прохожим майор советской армии, мой отец. Никто здесь не знал ни его имени, ни его стихов, ни его песен. Но с первого взгляда было ясно – он из поколения победителей.

Автор монографии о Халдее – Марк Гроссе на презентации своей книги

Неизвестный Халдей, или не только война

Первый Каннский кинофестиваль 1946 года. Больше никогда Канны не увидят у себя советское кино в столь мощном составе: Герасимов, Птушко, Ладынина Юткевич, Калатозов, Водяницкая, Эрмлер, Чирков. Студеные ветры «холодной войны» до Лазурного берега не долетают, и потому советское кино собирает

букет призов общим числом девять! Лучшим документальным признан «Берлин» Райзмана, призы «Зое», «Великому перелому», «Каменному цветку» за сценарии, за цвет, а еще за лучший хроникальный, за научный…

Чествуют ли кино или страну-победительницу – так или иначе, советские в фаворе.

Эскизы к картине советского времени, свидетелем и летописцем которого был Халдей. На раздолье одной шестой земного шара – на ее полях, стройках, заводах, стадионах и здравницах. Мастер славит процветание советской глубинки, а его Москва 50-х сегодня – предмет вожделения коллекционеров.

Спорт был нашей гордостью

А это из его коллекции любимцев страны.

начинающий Ростропович дома и великий Шостакович тоже дома

на открытии Московского кинофестиваля 1959 года: Ирина Скобцева, Георгий Чухрай, Сергей Бондарчук, за ними Михаил Калатозов

Нонна Мордюкова

Мария Миронова и Александр Менакер с будущим актером Андреем Мироновым на выборах

мастера комедии Тамара Носова и Леонид Гайдай

Государственный комитет Российской Федерации по кинематографии НИИ киноискусства

При участии Российского государственного архива кинофотодокументов

Военный корреспондент Евгений Халдей, астрономы Людмила и Николай Черных

в фильме

«В далекий край…»

Автор и режиссер Галина Долматовская

Монтаж Нелли Жданова

Оператор Игорь Мордмиллович

Звукооператор Валентина Георгиевская

Комбинированные съемки Виктор Ксенофонтов

Директор фильма Игорь Хаис

В фильме использованы материалы Госфильмофонда России, Российского государственного архива кинофотодокументов, Гостелерадиофонда России, Рейо Никкиля, архивы Евгения Халдея и других военных корреспондентов.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге