Сталин. Шаг вправо

Глава первая

Жуков Юрий Николаевич

СТАЛИН. Шаг вправо

Предисловие

Горе вам, прибавляющим дом к дому, присоединяющим поле к полю, так что другим не остаётся места, как будто вы одни поселены на земле.

Ветхий Завет. Исаия, 5,8

Всякий мало-мальски серьёзный внутрипартийный кризис вызывается серьёзными хозяйственными затруднениями.

А.И.Микоян. К вопросам хлебной кампании, Большевик, 1926, № 19–20

В марте 1921 года, на четвёртом году революции, Ленину пришлось признать полную несостоятельность вызванной Гражданской войной и иностранной интервенцией организации народного хозяйства, получившей название «военный коммунизм». Признать невозможным продолжать его. Отказаться от него. Настоять на переходе к новой экономической политике (НЭПу), означавшей, по общему признанию, отступление от завоеваний Октября. Возвращение, пусть и в ограниченных пределах, под контролем государства, капиталистических отношений.

НЭП основывался на свёртывании продразвёрстки — принудительного и неограниченного изъятия у крестьян продукции их труда, на введении строго фиксированных налогов, поначалу не в денежной, а товарной форме. На восстановлении взамен существовавшего в городах распределения продуктов питания, одежды, всего прочего частной торговли, которая всего два года спустя сосредоточила в своих руках 90%товарооборота. На допуске к хозяйственной деятельности частников-нэпманов, которым разрешили владеть денационализированными предприятиями, брать их в аренду, а иностранным гражданам — получать их в концессию.

По-настоящему торговля окрепла лишь после завершения в 1924 году денежной реформы. С заменой ничего не стоивших расчётных знаков на червонец (1 рубль выпуска 1924 года оказался равен 50 миллиардам рублей 1921 года), приравненный к ценности довоенной десятирублёвой монеты, содержавшей 7,7 г чистого золота.

Ленин и сам был уверен, и сумел уверить большую часть партии, что НЭП — всего лишь временное отступление, позволяющее выйти из экономического кризиса и продержаться до победы мировой пролетарской революции, которой и предстояло решить все хозяйственные проблемы. Спасти советские республики от неминуемого в противном случае краха — и экономического, и политического.

Однако всего два года спустя НЭП начал обнаруживать серьёзнейшие недостатки. Он так и не смог вывести страну из состояния разрухи.

Около трети из 13697 национализированных в начале революции заводов и фабрик, шахт и рудников, как и всё последнее время, бездействовали. Работали ещё около трети предприятий — мелких, оказавшихся в собственности или в аренде нэпманов, а также 4212 оставшихся в собственности государства (к концу 1923 года их число сократилось до 3471). Но и они из-за нехватки сырья, денег на зарплату рабочим и инженерам так и не смогли насытить рынок, в стране сохранялся товарный голод.

Если в 1913 году в стране добывали 2,1 миллиарда пудов угля и 532 миллиона пудов железной руды, то в 1923-м — 659 миллионов и 26 тысяч пудов соответственно. Только поэтому и выплавка чугуна составила 18,3 млн пудов, а стали — 36 миллионов пудов против 232 и 243 миллионов пудов в 1913 году соответственно.

Более других страдала от такого положения деревня. Ведь по отношению к 1913 году производство плугов составило 30 %, борон — 21 %, молотилок — 23 %, сеялок — 8 %, жаток — 10 %. Но в самом критическом положении оказались железные дороги. Заменить до предела изношенные паровозы и товарные вагоны просто было нечем: выпуск паровозов сократился по сравнению с 1913 годом более чем в шесть раз, а вагонов — в 20 раз!

Для того чтобы не обанкротиться, заводы и фабрики вынуждены были искусственно взвинчивать цены на свою продукции. Так, лишь затри месяца, с 1 октября 1922 по 1 января 1923, стоимость тканей возросла в четыре раза, металлоизделий (кос, серпов, кровельного железа, гвоздей, проволоки) — в три раза, а хлеба — всего в два раза. Происходящее на рынке тут же назвали «ножницами», чьи «лезвия» — цены на промышленные и сельскохозяйственные товары — расходились с каждым месяцем всё дальше и дальше.

Несмотря на подобные меры как на самих предприятиях, так и в связанных с ними многочисленных управленческих трестах начались увольнения. В середине 1922 года только биржи труда зарегистрировали по всей стране 318,7 тысячи безработных, а в ноябре следующего — уже 709,2 тысячи. Логическим результатом стало резкое уменьшение численности пролетариата. В 1913 году квалифицированных рабочих насчитывалось 2,5 миллиона, в 1921-м — 1,4 миллиона, в 1922-м — 1,2 миллиона.

Но положение даже тех, кто сохранил свои рабочие места, нельзя было назвать удовлетворительным. Их заработная плата уменьшилась до 40–60 % от довоенной, да ещё и выплачивалась с многомесячными задержками. Рабочим не оставалось ничего иного, как прибегнуть к не забытому ещё средству борьбы за свои права. В 1923 году профсоюзы зарегистрировали 2596 забастовок с 665 тысячами стачечников, а в 1924 — первой половине 1925 года — 7252 забастовки, охватившие 1,9 млн человек.

Таковым на деле оказался НЭП для промышленности, для пролетариата, объявленного гегемоном, то есть руководителем переустройства общества, основой РКП, вставшей у власти. Зато деревня благодаря тому же НЭПу начала быстро возрождаться.

В 1924 году почти полностью удалось восстановить довоенные посевные площади. Уже благодаря только тому валовый сбор хлеба начал резко возрастать. Если в 1913 году он составлял 5,4 миллиарда пудов, в 1922-м, после длительной засухи, когда было потеряно посевное зерно, — 1,9 миллиарда, то в 1923-м — 3,1 миллиарда, в 1924-м, несмотря на крайне неблагоприятные погодные условия, — 3,1 миллиарда. Подобного роста удалось достичь даже при том, что количество лошадей — единственной в деревне тягловой силы — сократилось по сравнению с 1913 годом в три раза, а урожайность из-за незнания элементарной агротехники оставалась крайне низкой: в Германии в 1913 году с гектара собирали 24,1 центнера пшеницы, в России — 8,3; в 1923 году в Германии — 19,7 центнера, в СССР — только 6.

Медленнее, что было вполне естественным, возрождалось животноводство. В 1913 году в стране насчитывалось 98 миллионов коров, 81 миллион овец, 19 миллионов свиней; 10 лет спустя — 40 миллионов коров, 56 миллионов овец, 9 миллионов свиней.

Вместе с благосостоянием росло в деревне и расслоение крестьян на бедняков, середняков, кулаков — на те традиционные для России группы сельского населения, которые появились ещё в конце XIX века, но точные характеристики которых советские экономисты-аграрники никак не могли дать. Действительно, как же их определять? Только ли по величине собираемого урожая, по наличию в хозяйстве лошадей, их числа или по величине надела — действительного, а не скрываемого для уменьшения налога?

Помимо ответов

Большинство экономистов при определении расслоения деревни учитывали главным образом объём товарного хлеба, то есть идущего на продажу, на рынок. Такой подход давал следующую градацию: 41 % крестьянских дворов или 37 % деревенского населения обрабатывали до 2 десятин и давая всего 15 % валового сбора зерна, вынуждены были сами покупать хлеб; 12 % крестьянских дворов или 14 % жителей деревни, обладавших наделами от 10 десятин и более, производили 60 % всего товарного хлеба. Наконец, треть последних хозяйств — 4 % от общего их числа — обеспечивала половину тех самых 60 %, что и шли на рынок.

Первую категорию крестьян, в основном безлошадных, относили к беднякам, вторую — к зажиточным, третью — к кулакам. Остальные же 47 % крестьянских хозяйств, или половина жителей деревни, дававшая 39 % товарного хлеба, считалась середняками.

Иные экономисты, исходя из другого критерия — величины наделов, — приходили к тем же выводам. По их подсчётам, избытком хлеба, и идущим на рынок, располагали крестьяне, обрабатывавшие наделы в 5 и более десятин, — 29 % жителей деревни. А имевшие наделы в 9 и более десятин, то есть 14 % крестьян, давали 60 % всего товарного хлеба. Ну, а как назвать эту группу — зажиточными или кулаками, — пока никого особенно не волновало.

Так со всей очевидностью обнаружилось, что благоденствует далеко не всё крестьянство. Лишь десятая его часть. А половина же, середняки, едва сводят концы с концами. Выяснилось и иное. Обогащение верхушки деревни основывается не столько на обработке официально показывавшейся налоговым органам величины надела. Основной доход давала незаконная аренда земли у бедняков, доводившая площадь отдельных хозяйств до 100 десятин, а также использование фактически утративших землю бедняков как наёмную рабочую силу — батраков. Воцарившаяся повсеместно чудовищная эксплуатация бедняков своими же односельчанами, во имя уничтожения которой и была совершена Октябрьская революция, принимала вопиющие формы.

Ежемесячные сводки ОГПУ, направляемые членам высшего руководства страны, бесстрастно сообщали: «Распространение батрачества, эксплуатируемого кулачеством на самых кабальных условиях, наблюдается во всех районах Союза… В Киргизском крае (ныне Казахстан. —Ю.Ж.)она (эксплуатация. —Ю.Ж.)носит прямо рабовладельческий характер, и батраки работают здесь за одно только питание… В Иваново-Вознесенской губернии батраки-женщины работают целое лето за 5-10 пудов хлеба и ситцевый платок. В Царицынской, Саратовской, Кустанайской губерниях, в Кубано-Черноморской области батраки часто работают за один хлеб».

Казалось бы, советская власть должна была немедленно вмешаться, навести революционный порядок. Начать борьбу с новыми эксплуататорами — врагами трудящихся. Однако на деле власть встала на сторону кулаков. В начале апреля 1925 года правительство СССР узаконило батрачество, утвердив «Правила об условиях применения наёмного труда в крестьянском хозяйстве», предусматривавшие всего лишь запрет найма подростков моложе 14 лет, оплату труда не ниже установленного государством минимума, предоставление выходного один раз в неделю и обязательность уведомления об увольнении за две недели.

Одновременно было опубликовано и постановление, узаконившее прежде запрещённую аренду земли.

Так НЭП добрался и до деревни, до крестьянской массы.

Подобный неожиданный поворот во внутренней политике глава правительства СССР А.И.Рыков объяснил следующим образом: «Совершенно очевидно, что превратить 40 процентов безлошадных крестьян в лошадных, снабдив их при этом мёртвым инвентарём (плугами, боронами, жнейками и т. п. —Ю.Ж.)и так далее, мы не сможем даже на протяжении большого количества времени». И добавил: «Развёртывая капитализм в сельском хозяйстве, мы смогли бы в большей мере, чем до сих пор, повернуться лицом к бедняку и середняку». Заявил это не в узком кругу единомышленников, а на 14-й партконференции в апреле 1925 года, почему сказанное вскоре и стало официальным лозунгом — «Лицом к деревне».

Рыков с такими идеями оказался не одинок. Ещё один из власть предержащих, Н.И. Бухарин, возомнивший себя после смерти Ленина главным теоретиком большевизма, высказал такие же, более чем странные для марксиста, для коммуниста мысли. В статье, опубликованной в июньском номере органа РКП, журнале «Большевик», утверждал: «Зажиточная верхушка крестьянства и середняк, который стремится стать зажиточным, боятся сейчас накоплять… Излишняя боязнь наёмного труда, боязнь накопления, боязнь прослойки капиталистического крестьянства и т. п. может привести нас к неправильной экономической стратегии в деревне. В общем и целом, всему крестьянству, всем его слоям нужно сказать: обогащайтесь, накапливайте, развивайте своё хозяйство».

В деревне Рыкова и Бухарина услышали. Сводки ОГПУ сразу же уведомили руководство страны об изменениях в настроениях крестьян — кулаков, заговоривших о том, что «советская власть поправела, так как обращает внимание на нас», «коммунисты сдаются без боя, и власть снова переходит к зажиточным», и бедняков, уже не скрывавших своих оценок происходящего: «Наш злейший враг — это НЭП, который нам не нужен, ибо при нём нас эксплуатируют».

Кулаки не только говорили. Они двинулись к цели, указанной им Рыковым и Бухариным. «Отмечается, — информировало верха ОГПУ, — громадное количество кабальных сделок, случаев продажи и сдачи в аренду (бедняками.— Ю.Ж.)значительных наделов земли за бесценок, нередко за два пуда муки десятина».

Не имея возможности обрабатывать свои наделы, но и не желая идти в батраки, бедняки в поисках заработка уходили в города, где оказывались… безработными. Разумеется, не получавшими пособия. «В Москве, — отмечало ОГПУ, — они ночуют на улицах и бульварах, занимаются попрошайничеством, а женщины — проституцией».

В стране нарастало социальное напряжение. Казалось, оно вот-вот разразится катастрофой. Однако в начале августа 1925 года забрезжила надежда, что всё обойдётся.

Центральное статистическое управление (ЦСУ) сообщило, что, по его прогнозам, урожай хлеба будет огромным, намного выше среднего — примерно 4,2 миллиарда пудов, — означающий товарные излишки в миллиард пудов, из которых 600 миллионов без малейшего ущерба для населения страны можно продать за рубеж. И Наркомат внешней торговли поспешил воспользоваться весьма благоприятной конъюнктурой. Высокими ценами на биржах из-за отсутствия сведений об урожае в Канаде и Аргентине — основных мировых экспортёров зерна.

Более чем возможный большой доход позволял получить такое положительное сальдо, которое и предотвратит хозяйственный крах, позволит помочь беднякам ссудами, ослаблением налогового гнёта, а также повысить зарплату рабочим и служащим. Профинансировать промышленность, обеспечив её рост примерно на 60 %. Вот тогда-то и сбудутся поддерживаемые Сталиным давние планы Ф.Э. Дзержинского, главы Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), руководившего всей государственной промышленностью.

Сначала поднять добычу угля, железной руды, цветных металлов, производство чугуна и стали до довоенного уровня, а затем и превысить его, благодаря чему

В свою очередь они дадут коллективизированной деревне без бедняков и кулаков десятки тысяч тракторов, тысячи грузовиков, столько сельскохозяйственной техники, сколько ей требуется. Одновременно начнётся производство удобрений для повышения урожайности. И только тогда Советский Союз превратится из страны не просто аграрной, но ещё и отсталой, в промышленно развитую державу, встающую в один ряд с США и Германией, Великобританией и Францией.

…Ещё в апреле 1923 года, на XII съезде РКП, заговорили о необходимости для СССР индустриализации. На ней, сменившей бы исчерпавший себя НЭП, настаивал Троцкий в докладе «О промышленности». Но тогда его предложение отклонили по трём причинам.

Во-первых, из-за того, что тот счёл непременным условием для столь кардинальной экономической реформы обязательное подчинение Госплану всех наркоматов, отвечающих за народное хозяйство: внешней торговли, продовольствия (вскоре переименованного в Наркомат внутренней торговли), земледелия, путей сообщения, ВСНХ, финансов.

Троцкого заподозрили в бонапартизме. В желании наркома по военным и морским делам подчинить сёбе реорганизованный Госплан и тем самым фактически сосредоточить в своих руках всю власть, загодя заняв место умиравшего Ленина.

Во-вторых, имелась ещё одна, объективная причина признать индустриализацию несвоевременной. На проведение её у страны просто не было денег. Единственный по общему признанию источник финансирования столь грандиозных планов — экспорт — пока не только не превышал импорта, но и был намного меньше его. В 1920/21 году отрицательное сальдо внешней торговли составило 191 миллионов золотых рублей, в 1921/22-м — 206,9 миллиона в 1922/23-м — 14,6 миллиона. Потому на XII партсъезде, не отвергая индустриализации, решили для её осуществления дождаться появления необходимых средств. Тех, которые удастся накопить благодаря постепенному наращиванию объёмов продажи за рубежом нефти и нефтепродуктов, лесоматериалов, хлеба, льна, пушнины, марганца. А пока большую часть расходных статей бюджета направлять на подъём сельского хозяйства, на поддержу разорённого крестьянства.

В-третьих, побуждала пока не торопиться с индустриализацией и твёрдая убеждённость в непременной и скорой победе мировой пролетарской революции. Сначала, разумеется, в Германии с её мощной промышленностью, которая и позволит решить все отечественные проблемы. Для того Москва, используя Коминтерн, пыталась сделать всё возможное и даже невозможное, лишь бы избежать ошибок прежних лет — 1920 и 1921 годов, обернувшихся тяжёлыми поражениями немецкого рабочего класса.

И вот всего два года спустя отпали все былые возражения. Отпали сами собой.

Троцкий лишился открытой поддержи даже своих верных сторонников после издания в конце 1924 года ставшей скандальной одиозной книги «Уроки Октября», в которой изобразил вождём революции 1917 года не Ленина, а себя. Оскорбил тем всех без исключения членов партии. Окончательно растаяла надежда на успех немецкого пролетариата прийти к власти. Зато экспорт 1923/24 года превзошёл все ожидания: впервые дал положительное сальдо во внешней торговле — 132 миллиона золотых рублей. И пусть они ещё не покрыли всей накопившейся задолженности Западу, всё же подтвердили правильность избранной стратегии.

Вот теперь, посчитало руководство страны в августе 1925 года, и можно начинать переориентацию экономики с сельского хозяйства на промышленность. Для начала утвердило заказ в Великобритании на 150 миллионов рублей для ВСНХ. Обязало Наркомат труда подготовить плановое повышение зарплаты рабочих до довоенного уровня. И опасаясь, что из-за высокого урожая цены на хлеб внутри страны упадут слишком низко, нанеся крестьянам ощутимый ущерб, обязало заготовительные органы платить за пуд не меньше рубля.

Таким положение было к началу августа. В конце месяца всё стало резко меняться к худшему. Мировые цены на зерно пошли вниз, достигнув уровня в полтора рубля. Между тем отечественные производители, главным образом земледельцы Украины и Северного Кавказа, стали отказываться продавать свой хлеб дешевле двух рублей. Решили последовать совету Рыкова и Бухарина «обогащаться», ничем при этом не рискуя: не продадут в текущем году, сбудут в следующем, когда, может быть, урожай окажется небольшим.

Руководству страны пришлось поспешно заняться корректировкой. Предложить закупить 780 миллионов пудов хлеба вместо миллиарда, а на экспорт направить всего 325 миллионов, чуть ли не вдвое меньше запланированного, — тот минимум, за который уже была получена валюта. А чтобы заинтересовать крестьян в массовой продаже зерна, последовало решение о восстановлении государственной монополии на производство 40-градусной водки, об отмене тем самым сухого закона, введённого царским правительством ещё осенью 1914 года, чтобы хоть чем-то восполнить товарный голод, — иного варианта руководство не нашло.

Но цены, несмотря на все предпринимаемые меры, продолжали расти. На хлеб, мясо, молоко, масло… Повысить же зарплату так и не удалось. И потому на крупнейших заводах СССР в Ленинграде, Москве, Сормове, Мариуполе, Днепропетровске, Харькове, Николаеве, других вновь начались забастовки. В августе их было 30, в сентябре уже 55. Продолжительных — по месяцу и дольше, многочисленных — до двух, двух с половиной тысяч стачечников.

Но вместо того, чтобы прежде всего попытаться исправить положение, для чего понять первопричину кризиса, руководство начало сводить счёты друг с другом. И не случайно. Признать, что взвинтили цены на хлеб, сорвав экспортно-импортный план, крестьяне зажиточные и кулаки, означало и признать ошибочность экономической стратегии, выраженной лозунгом «обогащайтесь». Открыто отказаться от неё, дезавуировав Бухарина и Рыкова. Даже, может быть, поставить вопрос о выводе их из руководства — из Политбюро.

Не без основания опасаясь именно такого развития событий, Рыков и Бухарин ополчились на тех, кто и являлся их постоянными оппонентами, категорическими противниками опоры на зажиточных и кулаков. На Г.Е. Зиновьева — главу Коминтерна и председателя исполкома Ленинградского совета. На Л.Б. Каменева — главу Совета труда и обороны, одного из двух высших государственных органов СССР, согласовывавшего хозяйственные и финансовые планы, контролировавшего их исполнение, и, кроме того, председателя Московского совета. На Г.Я. Сокольникова — наркома финансов. На Н.К. Крупскую — вдову Ленина, попытавшуюся первой, однако безрезультатно, критиковать теоретические новации Бухарина.

Скорее всего, атака Рыкова и Бухарина сразу же захлебнулась бы, если бы не неожиданная поддержка Сталина, не отказавшегося от своей твёрдой позиции противника кулаков и рьяного защитника индустриализации. Тогда же, в октябре 1925 года, говорившего: «Индустриализация является основным средством сохранения самостоятельности нашей страны… Без индустриализации наша страна рискует превратиться в придаток мировой капиталистической системы». Однако он ещё в начале года окончательно разошёлся с Зиновьевым и Каменевым. Отказался поддерживать их стремление изгнать Троцкого из Политбюро и помнил, что именно они два года назад собирались отправить его в отставку.

И вот теперь всё выглядело так, будто Сталин не столько перешёл

Как бы то ни было, как генсек Сталин стал потворствовать именно тем, кого три года спустя сам же и объявит лидерами правого уклона. Организовал снятие И.А. Зеленского — секретаря Московской парторганизации и верного соратника Каменева, заменив его Н.А.Углановым — креатурой Бухарина. Снял и секретаря Ленинградской парторганизации П.А.Залуцкого, всегда и во всём поддерживавшего Зиновьева. На его место провёл своего старого друга С.М.Кирова.

Вдобавок ко всему Сталин оказался одним из тех, кто в самый последний момент снял доклад Каменева «О хозяйственном положении» с повестки дня XIV съезда, открывшегося 18 декабря 1825 года только для того, чтобы делегаты не обсуждали причины срыва всех планов развития страны. Вынудил Каменева, а также Зиновьева, Сокольникова и Крупскую обратиться к съезду весьма своеобразным способом — посредством выпуска брошюры «Некоторые материалы по спорным вопросам», имевшей гриф «Совершенно секретно». Но они ничего так и не добились.

XIV партсъезд не ограничился только тем, что всеми правдами и неправдами избежал обсуждения вопросов экономики. Именно на нём отношения между членами ПБ перешли допустимые рамки. Дискуссия, ранее являвшаяся чуть ли не непременной при поиске кардинальных решений, стала формой сведения старых счётов, предъявления новых.

Превратилась в политическую склоку. Только в такой атмосфере и смогло появиться облыжное обвинение Каменева в «ликвидаторстве», «пораженчестве» — в том, что тогда приравнивалось чуть ли не к меньшевизму, извечно враждебному большевизму.

Более того, «большинство» — трое из семерых членов ПБ: Бухарин, Рыков и Томский, — возникшее летом 1924 года, после смерти Ленина, сумело, опять же воспользовавшись поддержкой Сталина при необъяснимом нейтралитете Троцкого провести в одной из резолюций требование: «Дискуссия по решениям съезда не может и не должна быть допущенной». Как очень скоро выяснилось, запрет относился только к «меньшинству» — к Зиновьеву Каменеву, но никак не к «большинству».

Хотя XIV партсъезду и удалось уклониться от обсуждения вопросов народного хозяйства, переживавшего острый кризис, ему всё же пришлось принять резолюцию по отчёту ЦК (по докладам Сталина и Молотова), определявшую генеральную линию развития страны, гласившую: «Вести экономическое строительство под таким углом зрения, чтобы СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, превратился в страну, производящую машины и оборудование, чтобы таким образом СССР в обстановке капиталистического окружения отнюдь не мог превратиться в экономический придаток капиталистического мирового хозяйства».

Правда, резолюция имела вместе с тем и серьёзнейшую оговорку: «Развивать нашу социалистическую промышленность на основе повышения технического уровня, однако в строгом соответствии как с ёмкостью рынка, так и финансовыми возможностями государства».

Такая явная двусмысленность и привела к новым дискуссиям, к новым столкновениям в ПБ.

Хозяйственные затруднения

1

В первые месяцы 1926 года руководству Советского Союза пришлось срочно решать несколько разнородных, но вместе с тем и тесно взаимосвязанных, не терпящих отлагательства задач, которые наложились друг на друга, запутав и без того сложнейшую политическую ситуацию. Она напоминала клубок ниток, из которой торчит не один, а несколько кончиков.

Для начала только что избранному Центральному комитету (ЦК) РКП, переименованной в последний день работы XIV партсъезда, 31 декабря 1925 года, в ВКП(б), следовало исполнить традиционный ритуал. Избрать постоянно действующие между съездами, в отличие от пленумов, собиравшихся четыре-пять раз в году, и конференций, созывавшихся только раз в году, органы: Политбюро (ПБ), Оргбюро (ОБ) и Секретариат. Те самые, которые согласно уставу партии руководили работой всех партийных организаций, а также готовили проекты резолюций и постановлений для съездов, конференций и пленумов.

Но не только. Ещё утверждали в должностях тех, кто возглавлял как партийные, так и государственные органы. Обкомы, крайкомы, ЦК компартий союзных республик. Президиум Центрального исполнительного комитета (ЦИК) СССР — верховный законодательный орган власти страны — и ЦИКи союзных республик; Совет труда и обороны (СТО) СССР — орган, согласовывавший хозяйственные и финансовые планы, осуществлявший контроль за их исполнением; Совет народных комиссаров (СНК) СССР и союзных республик — правительства; Революционный военный совет (РВС) СССР — высший военно-политический орган вооружённых сил; наркоматы (министерства). Вырабатывали и проводили в жизнь внешнюю политику Союза, при необходимости используя контролируемый ими исполком Коминтерна (ИККИ) — этой своеобразной всемирной коммунистической партии.

Словом, ПБ, ОБ и секретариат определяли всю повседневную жизнь страны.

Именно им, а также и ближайшим пленумам ЦК предстояло разобраться с оставшимся в наследство от XIV партсъезда наиважнейшим вопросом: о путях дальнейшего экономического развития Советского Союза. Ведь в последнюю минуту доклад о хозяйственных задачах страны, подготовленный членом ПБ и председателей СТО Л.Б.Каменевым, сняли с повестки дня съезда. А между тем страна всё ещё не высвободилась из кредитного капкана, задолжав огромные суммы зарубежным банкам и фирмам. Так и не определилась с источниками финансирования индустриализации, от которой невозможно было отказаться: её требовали резолюции 14-й партконференции и XIV партсъезда.

Наиболее простым выглядело избрание ПБ, ОБ и секретариата. С того и начали на первом пленуме ЦК нового состава, состоявшемся 1 января 1926 года.

В.Я.Чубарь, председатель СНК Украины, предложил расширить ПБ. Сформировать его не из семи, как прежде, а из девять человек. Избрать шестерых, кто уже ранее входил в него: главного редактора газеты «Правда» и журнала «Большевик» Н.И. Бухарина, председателя президиума ИККИ Г.Е. Зиновьева, председателя СНК СССР А.И.Рыкова, генерального секретаря ЦК ВКП И.В.Сталина, председателя Всесоюзного центрального совета профессиональных союзов (ВЦСПС) М.П.Томского, члена президиума Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ) Л.Д.Троцкого. Помимо их, ещё и новых: председателя РВС СССР, наркома по военным и морским делам К.Е. Ворошилова, одного из шести сопредседателей (от каждой союзной республики) президиума ЦИК СССР М.И. Калинина, секретаря ЦК ВКП В.М. Молотова.

Предлагая кандидатов в члены ПБ, Чубарь назвал наркома путей сообщений Я.Э.Рудзутака, председателя Объединённого Государственного политического управления (ОШУ) и председателя президиума ВСНХ Ф.Э. Дзержинского, председателя ЦИК Украины и сопредседателя президиума ЦИК СССР Г.И. Петровского, секретаря ЦК ВКП и Московского комитета партии Н. А.Угланова, председателя СТО Каменева.

Разумеется, участники пленума сразу же заметили особенность списка, а также ничем не мотивированное предложение понизить бессменного члена ПБ с момента создания этого органа партии марте 1919 года Каменева и исключение из кандидатов в члены ПБ наркома финансов Г.Я. Сокольникова, только что блестяще проявившего себя при проведении

Столь неожиданная корректировка состава высшего органа партии сразу же вызвала острую, хотя и непродолжительную полемику, начатую Троцким, который поспешил — нет, не поддержать товарищей, а только лишь сделать вид, что готов отклонить оказанную ему высокую честь, и разразился при этом очередной филиппикой в адрес ПБ и ЦК.

«На съезде, — заявил Троцкий, бывший при Ленине вторым человеком в партии, а начиная с 1924 года ставший её анфан террибль, — я слышал в речах десятки раз: Политбюро решило, пленум решил. Между тем эти решения мне абсолютно неизвестны. То есть, очевидно, решал орган, который хотя и называется в речах «Политбюро», но в который я не вхожу. Решал, очевидно, какой-то другой пленум, в который я не вхожу. Нужен ли я в пленуме и в Политбюро, это вам виднее».

Троцкий не стал уточнять, что слишком часто не посещал заседаний ПБ: то находился в очередном или внеочередном отпуске, то просто плохо чувствовал себя. Но всё же на открытый разрыв не пошёл. Не заявил о самоотводе и, назвав существующий ПБ «параллельным», то есть ещё одним, иным по составу, пафосно заявил: «Я, разумеется, не могу повторять, что всякому назначению подчиняюсь. Но должен указать на величайшие трудности, которые есть, которые были и если они не будут устранены в дальнейшем, то, разумеется, для работы положение создастся совершенно невыносимое»[1].

Иначе поступил Зиновьев. Не стал рассуждать о работе ПБ. Просто проявил товарищескую солидарность: заступился за Каменева, с которым его связывала не только многолетняя дружба, но и позиция, занятая на XIV съезде.

«Исключение товарища Каменева из членов Политбюро, — заявил глава Коминтерна, — перевод его в кандидаты может быть объяснён только такими соображениями, что политическая линия товарища Каменева неправильна. Так как я эту линию разделяю целиком и полностью, то должен заметить, что считаю совершенно невозможным для себя в таком положении, когда во всей стране продолжается агитация, что я „ликвидатор” и „пораженец”, принять такой выборный пост, который мне предлагают.

Само собой понятно, что я буду работать по поручению ЦК нашей партии, каждую обязанность исполнять, но если дело идёт о том, что наличие определённой политической линии считается несовместимой с работой в Политбюро товарища Каменеве, то это целиком относится и ко мне» [2].

После таких слов Чубарю не оставалось ничего иного, как попытаться обосновать своё предложение. Вернее, можно сказать с уверенностью, не своё, а подготовленное тем самым «параллельным» ПБ, о котором обмолвился Троцкий.

«Я думаю, — давал весьма невразумительное объяснение не искушённым в полемических боях Чубарь, — что заявления отдельных товарищей — членов Центрального комитета — пленум принимает к сведению. Постановка, которую даёт товарищ Зиновьев, связывая с его кандидатурой кандидатуру товарища Каменева, мне кажется неправильной, потому что если так начать рассуждать, то тогда товарищ Зиновьев и ряд других товарищей могут также поставить вопрос и по отношению вхождения в состав ЦК, в составе Оргбюро, Секретариата и так далее, и тому подобное. Тогда мы построить наши органы не сможем, ибо будем говорить не о создании органов, а будем вести торг о том, кто с кем будет работать в каком органе».

Уйдя таким образом от сути выступления Зиновьева, Чубарь продолжил: «Я предлагаю принять к сведению это заявление и голосовать персонально. Тот состав, который мною предложен, в большей мере сохранит сплочённость, единство и твёрдость руководства, чем старый состав Политбюро»[3].

Но так просто прекратить внезапно возникший спор, к которому он был не готов, Чубарю не удалось. Не удалось, так как в него вступил Каменев.

«Я хотел бы, — ехидно заметил он, — спросить товарища Чубаря, автора предложения: чем он мотивирует то, что я, пробыв в Политбюро в течение ряда лет, ещё когда товарищ Ленин не считал возможным вводить в Политбюро товарищей Рыкова, Томского и Бухарина, должен быть подвергнут этой каре. Или я не заслуживаю того доверия, которого заслуживал две недели тому назад (т. е. до открытия XIV партсъезда. —Ю.Ж.)? Это для меня неясно. Я хотел бы знать, ибо для меня это является известным политическим актом… Я думаю, что для политических выборов должны быть политические мотивы. Я хотел бы узнать эти мотивы»[4].

На столь прямой вопрос последовал ответ, оказавшийся на редкость уклончивым.

«Чубарь:На вопрос, каковы политические мотивы у меня, автора списка, отвечаю. Я думаю, что они должны быть понятны каждому. Восемь или девять лет назад не было такого положения, какое создалось на этом съезде. Члены съезда и вся партия всё-таки выступление ваше будут расценивать политически, пленум не может пройти мимо всего этого.

Каменев:То есть мимо чего «этого»?

Чубарь:Мимо вашего выступления. Не только речи, но и всего поведения, которое было до съезда и на съезде, декларации (так Чубарь назвал сборник статей Каменева, Крупской, Зиновьева и Сокольникова «Некоторые материалы по спорным вопросам», изданный под грифом «Совершенно секретно. Только для членов XIV съезда РКП». —Ю.Ж.)и так далее. Может ли Политбюро, если сохранить его в прежнем составе, пользоваться тем доверием, которое было? Нет, не может…»

Видя полную беспомощность Чубаря, к нему на помощь, чтобы объяснить и оправдать его предложение, поспешил Томский, член ЦК с 1919 года и ПБ — с 1922-го. Не считаясь со своей репутацией, он пошёл на заведомую ложь и сказал: «В первом составе Политбюро были Ленин, Троцкий, Сталин, Зиновьев, Каменев, Бухарин. Во втором — Ленин, Зиновьев, Троцкий, Сталин и Крестинский. Товарищ Каменев стал кандидатом, товарищ Бухарин — тоже».

Томский обманывал сознательно, преднамеренно. И он сам не мог не знать, да и слишком многие участники пленума хорошо помнили иное, слишком близкое по времени: что в первый, как и во второй состав ПБ, образованные соответственно 25 марта 1919 года и 6 апреля 1920, входили Каменев, Крестинский, Ленин, Сталин и Троцкий. В обоих случаях Бухарина избирали лишь кандидатом в члены ПБ.

Вбросив как бы мимоходом оправдывающую предложение Чубаря дезинформацию, Томский постарался смягчить дискуссию, принимавшую опасный накал. Добавил: «Формально говоря, мы ещё никого не выбирали. Заявления были бы уместны, если бы выборы были проведены. Предложение товарища Чубаря должно обсуждаться»[5]. Однако тем ничего не добился. Дискуссия продолжилась.

«Зиновьев:Политически мы с Каменевым представляем одно и то же. На съезде мы защищали и до съезда защищали одну и ту же линию. Вот почему мы вправе предполагать, что тут дело идёт не о политической линии Каменева, не о

Каменев:Я задал вопрос. Я не делал ещё никакого заявления, но если тут разъясняют такие азбучные истины, то позвольте мне сказать. Мы на съезде устами Зиновьева и Каменева заявляли, что мы, конечно, ни в коем случае не можем думать, что наша партия может стать на ту точку зрения, что люди, обвинённые перед страной, перед международным пролетариатом, перед нашей партией «ликвидаторами», «пораженцами», могут войти в штаб партии. Это наша старая точка зрения, которую мы отстаивали по другому поводу год назад…

Основа — не в политической линии, как говорят Чубарь и Томский, ибо если я объявлен «ликвидатором», то мне не место ни в Политбюро, ни в кандидатах Политбюро. Поэтому я спрашиваю: раз вы исключаете или не вводите в Политбюро по политическим соображениям, то я и прошу сказать: какие у вас соображения?»[6]

То, что ни Чубарь, ни Томский, ни поддержавшие их Дзержинский и нарком земледелия РСФСР А. П. Смирнов так и не ответили на отнюдь не риторический вопрос Каменева, понятно. Ну не могли они объяснить, что требуется найти виновника срыва хлебозаготовок, вызвавшего острый экономический кризис, включая провал экспортно-импортного плана, да ещё и новую отсрочку начала индустриализации. На роль же ритуальной жертвы более всего подходил именно Каменев — как глава СТО и отвечавший не только за планирование, но и выполнение планов.

Никто из тех, кто защищал предложенный Чубарём состав ПБ, не мог о том сказать прямо, ибо в таком случае давал бы Каменеву или Зиновьеву право заговорить о Бухарине. О его пресловутом лозунге «обогащайтесь!», обращённом к зажиточным крестьянам, к кулакам. К тем, кто и отказался минувшей осенью при небывало высоком урожае продавать государству хлеб, уже проданный за рубежом, по слишком низким, по их представлению, ценам. Сорвал тем самым хлебозаготовки, на которых и основывались народнохозяйственные планы.

По той же самой причине ни Каменев, ни Зиновьев, так и не услышав честного ответа на свои вопросы, не могли первыми назвать чёрное чёрным, а белое белым. Ведь тогда именно они стали бы инициаторами возобновления той дискуссии, которая была прекращена по решению съезда. Потому и остальные члены ЦК, присутствовавшие на пленуме, не стали выступать в прениях. Сохраняли безучастное равнодушие к происходящему.

Результатом своеобразной игры в молчанку стали вполне предсказуемые результаты выборов. Единогласно прошли в ПБ Зиновьев, Калинин, Молотов и Сталин; при одном воздержавшемся — Бухарин, Рыков и Томский; при двух воздержавшихся — Троцкий; при одном против — Ворошилов (скорее всего, голосе Троцкого, давно его не терпевшего). Кроме того, внесённый по настоянию Зиновьева в список для голосования Каменев получил всего пять голосов за.

Никаких сюрпризов не принесло избрание и кандидатов в члены ПБ, членов ОБ, секретариата. Прошли только те, кого и предложил Чубарь изначально[7].

Итоги голосования поставили точку в спорах. Теперь ни Каменев, ни Зиновьев, ни Сокольников больше не могли возражать, протестовать. Ведь всё было проведено согласно уставу РКП, по нормам внутрипартийной демократии. Правда, сами выборы проходили открыто. Поднятием руки. Но уж такова была общая практика. И партийная, и советская.

2

Первоянварская реорганизация высших партийных органов сама по себе не решала, да и не могла решить более важной, неотложной задачи — экономической. Точнее, корректировки первоначального экспортно-импортного плана и, следовательно, устранения угрозы инфляции, неизбежно приведшей бы к снижению реальной заработной платы рабочих и служащих — задачи, безрезультатно обсуждавшейся в ПБ уже дважды, 26 октября и 2 ноября 1925 года и приблизившейся к решению только 12 декабря, когда, наконец, последовало чёткое постановление.

«Утвердить представленный СТО план хлебозаготовок на 1925-26 год в общей сумме 645 млн пудов с установлением минимума в 600 млн пудов, из которых 190 млн пудов предполагается для экспорта…

Поручить СТО утвердить экспортно-импортный план с активным сальдо по реальным платежам в 100 млн рублей в виде минимальной цифры. Эти 100 млн рублей активного сальдо должны получиться в результате выплаты всех платежей, в том числе кратковременных кредитов…

ВСНХ пересмотреть разработанный им план нового строительства и капитальных затрат в их валютной части»[8].

С таким решением после продолжительного обсуждения согласились все участники заседания — Каменев, Рыков, Сталин, Троцкий, Дзержинский, Рудзутак и Сокольников. Они же с присоединившимися Зиновьевым и Углановым всего месяц спустя, 11 января, сочли необходимым проверить исполнение постановления от 12 декабря. Как тут же выяснилось, весьма странно уточнённого: получить от экспорта 810 млн рублей, минимум 802 млн при платежах в 625 млн рублей[9].

Открылось заседание докладом Сокольникова как наркома финансов, представившего довольно безрадостную картину.

«Вывоз хлеба, — отметил он, — осуществлён в гораздо меньших размерах, чем предполагалось. Что касается вывоза по другим статьям (льну, лесу. —Ю.Ж.),там точно такое же положение. Экспорт наш по целому ряду статей составил в действительности только половину того, что намечалось по квартальному (октябрь — декабрь. —Ю.Ж.)плану… Это создало ухудшение поступлений валютных резервов… Во втором квартале экспортный план не будет выполнен полностью». Пояснил: «Во втором квартале у нас будет отрицательный баланс. Если резко сжать наши импортные операции и предположить удачное развитие экспорта, то всё же будет отрицательный баланс в 14 млн рублей… Это при условии, если мы ничего не будем платить ни по каким заказам».

То же самое, по словам Сокольникова, должно произойти с годовым планом экспорта. Он даст не намеченные 810 млн рублей, а всего 600 млн а может, и того меньше. Потому и следует немедленно «сократить валютную роспись (уже запланированных в бюджете расходов. — Ю.Ж.)… по электрификации, Наркомвоену, НКПС и целому ряду других» ведомств.

Всё же Сокольников не стал чрезмерно сгущать краски. Вселил некую надежду. «Если мы, — продолжил он, — благополучно вылезем из финансирования импорта, то импортные операции будут сделаны в такой срок, который позволит скорее пустить в ход (купленные за рубежом. —Ю.Ж.)сырьё и машины для того, чтобы в третьем и четвёртом кварталах двигать внутреннее хозяйственное развитие».

Затем нарком финансов перешёл ко второй части вопроса по определению источников валютных резервов, не связанных с экспортом и должных послужить для советской экономики своеобразным спасательным кругом. Объяснил, «по какой линии шло затыкание дыр». Во-первых, за счёт «новой добычи золота», передаваемого Госбанку, только благодаря этому имевшему на 1 октября 1925 года 285 млн рублей, а на 1 января 1926 года сумевшему сохранить 265 млн. И настойчиво предложил поступающее золото за рубежом не продавать, а отдавать в залог, с тем

Во-вторых, такого же рода источником валюты Сокольников назвал «неторговые переводы» гражданам СССР от родственников, проживающих за границей, что могло принести 30–35 млн рублей. В-третьих, продажу небольшой части Алмазного фонда через некую голландскую фирму, с которой уже велись переговоры, на сумму 20 млн рублей.

Но в любом случае, подчеркнул Сокольников, пассивный баланс за первое полугодие составит 50 млн рублей[10].

Участники заседания ПБ, выступившие в дебатах, по-разному отнеслись к содержанию доклада. Слишком часто обходили главное — контрольные цифры, утверждённые постановлением 12 декабря. Уходили в детали, значимые, но от того не перестававшие оставаться частностями. Например, Рудзутак начал с признания, что так и не понял, о чём трижды шла речь в ПБ.

«Месяца три тому назад, — поведал он о своём неведении, — ничто не предвещало таких страхов. Никто не говорил, что вот в январе 1926 года мы будем находиться накануне банкротства, будем не в состоянии платить по векселям за товары, а если уплатим, то должны будем иметь внутреннюю инфляцию».

И тут же дал совет. «У нас, — успокоил он всех, — имеются большие запасы неликвидированных, готовых для вывоза за границу товаров. Нужно было бы реализовать их, хотя бы с некоторой невыгодой для нас». Перечислил их: семена кормовых трав, «100 тысяч ящиков фруктов», махорка, папиросы[11].

Следующее выступление — председателя правления Госбанка СССР Н.Г. Туманова — оказалось на редкость уклончивым, противоречивым, проникнутым безысходностью, да ещё и сопровождавшимся постоянными оговорками. «Мы должны будем, — вроде бы твёрдо пообещал он, — всё-таки в конечном результате иметь накопления на этот год, если наша экспортно-импортная программа будет осуществлена в тех пределах, которые намечены планом». Однако назвал цифру накоплений в 185 млн рублей — почти вдвое большую, нежели определённую постановлением ПБ. И тут же сам поспешил усомниться в ней. «В этот расчёт, — добавил он, — как мне кажется, нужно внести решительные коррективы».

Но даже и в таком обещании Туманов сделал оговорку. «Экспортный план, — сказал он, — составленный в размере 810 млн рублей, едва ли будет осуществлён… В худшем случае никакого накопления не будет в течение года, в лучшем случае это накопление может достичь 50 млн рублей», то есть половины запланированного. Отвечая же на прямой вопрос Рыкова о размере возможного пассивного сальдо в первом полугодии, Туманов назвал сумму гораздо большую, нежели прозвучавшую в докладе, — 125 млн рублей[12].

Весьма пессимистичной оказалась речь заместителя наркома торговли, а до декабря минувшего года — наркома внутренней торговли А.Л.Шейнмана, честно признавшегося, что пока за рубеж «продали миллион пудов хлеба» при плане 190 миллионов пудов. Ну, а все неурядицы, ошибки, недоработки объяснил весьма просто — невыполнением постановления ПБ. Однако растолковал свою оценку весьма странно. «У нас получилось, — уточнил Шейнман, — что в то время как по экспорту в части осуществления годового плана мы имели 817 ми-лионов рублей, по импорту — 802 миллиона, по платежам — 710 миллионов рублей». Иными словами, долги с лихвой покрывали всю возможную прибыль.

«Сократить импортный план, — резюмировал Шейнман, — безусловно, придётся»[13].

Слушая столь странные, беспомощные объяснения, да ещё с общим предложением непременно уменьшить импорт, Сталин не сумел сдержаться. Вступил в обсуждение.

«Мы постановили в Политбюро, — решительно обрушился он на участников заседания, — а оно что-нибудь, да значит. Может быть, нужно принять меры партийного взыскания в отношении партийных товарищей и уголовного взыскания в отношении беспартийных товарищей, чтобы обеспечить проведение решений высших учреждений?»

Напомнил о содержании постановления ПБ от 12 декабря и сравнил его с последним вариантом экспортно-импортного плана. «Наше решение, — взывал Сталин к оппонентам, — прямо говорит, что чистое сальдо получается в результате операций по всем платежам, считая и краткосрочные кредиты. А у вас получается 175 миллионов рублей долга на 1926-27 год. Мы не этого хотим. Для того чтобы не сокращать импортного плана, никого не обидеть, для того чтобы не руководить, а плавать, как это делалось до сих пор, и понадобились махинации, обход решений партии.

Хотят надуть партию. Вот эту штуку я хотел отметить. Может быть, я ошибаюсь, может быть, слишком резко выразился, но нельзя же терпеть, если два месяца (Сталин оговорился: с принятия постановления ПБ прошёл только месяц. — Ю.Ж.) имеется решение Политбюро, а решение это обходится…

В чём причина затруднений? Дело сводится к тому, что мы расплачиваемся за просчёты, которые произошли при заготовках (хлеба. — Ю.Ж.) и по пассивному сальдо за истекший год. 144 млн пассивного сальдо получили за истекший год, экспорт застопорился… И за всё это мы теперь расплачиваемся. Эти просчёты надо ликвидировать… Я за то, чтобы добиться того, чтобы был остаток, чтобы свести бюджет без дефицита, с остатком, чтобы резервы какие-нибудь были. Это надо сделать»[14].

Сталин вроде бы не искал виновных. Но и не пытался разобраться в причинах срыва постановления ПБ. Просто констатировал происшедшее, требовал одного — любой ценой спасти импорт и тем самым намеченные темпы развития всех отраслей экономики. Его жёсткие слова в равной степени относились ко всем участникам заседания, но прежде всего к Каменеву, отвечавшему как председатель СТО за согласование хозяйственных и финансовых планов, за их исполнение. Поэтому именно Каменеву пришлось отвечать Сталину, но в иной — назидательной, учительской манере.

«Постановление Политбюро говорит, — растолковывал он суть кризиса, — активное сальдо должно быть сведено к 100 миллионам рублей. Очень многие путались по поводу того, что есть активное сальдо, и было принято, как я предложил: это есть разница платежей в этом году… Мы должны вывезти, то есть получить денег в этом году 810 миллионов по этому плану. Мы должны уплатить 625 миллионов. Кроме того, за прошлые наши покупки по платежам, наступающим в этом году, мы должны заплатить 85 миллионов. Мы должны заплатить и те прямые платежи, по краткосрочным контрактам, которым наступает срок в этом году…

Если вы хотите включить в платежи этого года все остальные платежи за прошлые годы и получить 100 млн то это будет новое толкование активного сальдо».

Затем подчеркнул, что не собирается нести ответственность в одиночку: «Надеюсь, что тов. Кржижановский (председатель Госплана. —Ю.Ж.)получит слово и расскажет, как он ошибся, разрабатывая в Госплане проект экспортно-импортного плана и нарушил постановление Политбюро об активном сальдо в 100 млн…

Товарищ Шейнман очень странно рассуждает. Почему-то, сидя в СТО, он не счёл нужным указать, что товарищи делают ошибку, а потом приходит в Политбюро и докладывает об этих ошибках… Товарищ Рудзу-так, который присутствовал при рассмотрении плана, не говорил ничего о том, что мы не исполнили постановления, а здесь об этом

Так бывает тогда, когда к деловым вопросам припутывают политически прокурорские задачи».

Не забыл Каменев и о необходимости самооправдания. «Я считаю себя, — твёрдо заявил он, — совершенно чистым перед партией и государством. Впервые, как я только ознакомился с этими предложениями (Госплана. — Ю.Ж.), в первом же своём открытом докладе я указал на громадную трудность при выполнении плана. Затем на пленуме ЦК (октябрь 1925 года. — Ю.Ж.) в своём докладе я указывал на эти же трудности и говорил, что лозунгом ближайших месяцев должен стать «реже шаг»… Об этих трудностях… я собирался доложить на съезде, но доклад изволили снять».

Завершил же Каменев своё выступление предложением двух вариантов выхода из кризиса. По первому следовало бы «рискнуть червонцем и рискнуть активным торговым балансом… таким образом заткнуть дыру товарного голода, действуя на цены, и через этот риск выскочить. Но этот путь, — продолжил он, — по-моему, рискованный, и принять его мы не можем ни в коем случае». Назвал Каменев и второй вариант, сводившийся к тому, чтобы «выяснить себе действительные и точные размеры этого экспорта и взять его в минимальной форме. Или действительно обратиться к тому, что предлагает Рудзутак, — махорка и прочее. Но я сильно сомневаюсь в том, что это принесёт пользу. Сильно сомневаюсь. Во всяком случае, махоркой нельзя будет покрыть те 200 миллионов, которые представляют разницу между нашим июньским планом и тем, что мы имеем в действительности»[15].

Сталин сразу же сообразил: при таком повороте обсуждения отвечать за кризис придётся тем, кто и утвердил экспортно-импортный план, то есть членам ПБ в полном составе, что грозило непредсказуемыми последствиями вплоть до коллективной отставки. И, конечно, потребовало бы вернуться к решению главной задачи — об отношении партии к крестьянству в новых условиях. К пересмотру НЭПа, и, вполне возможно, к отказу от него. Потому-то генсек и поторопился объявить виновным лишь Каменева. Такое предложение, содержавшее долю истины, могло удовлетворить всех участников заседания.

«СТО руководит и утверждает, — напомнил Сталин хорошо известное всем, — а Госплан приготовляет материалы. Вы же руководитель СТО, товарищ Каменев. Зачем же было принимать эти цифры? Госплан подчинён СТО, а не наоборот».

Но пришлось Сталину вспомнить и о первопричине событий. «У нас в Политбюро, — признал он, — 2 ноября поднимался вопрос о том, что по части заготовок дело пошло плохо, что мы не учли того, выступили на хлебный рынок без специального административного нажима, без налогового пресса, что мужик вёл борьбу на рынке с нами, что по этой части мы маленько побить. И затем у нас было пассивное сальдо во внешней торговле за 1924-25 год — 144 миллиона. С этим надо считаться. Кто же обязывал СТО принять этот план — 144 миллиона пассивного сальдо? Политбюро постановило, но потому, что СТО об этом докладывал.

Мы старались исправить. Разве с согласия СТО это делалось? Нет, в борьбе со СТО мы эти исправления внесли ввиду решения Политбюро, которое не выполняется»[16].

Не смог смолчать и Дзержинский, чей ВСНХ пострадал более других ведомств.

«Тот план, — заявил он, — который разработан и представлен здесь СТО, по части импорта является для нашей государственной промышленности не только стесняющим её, но близким к катастрофе для неё. Для удержания промышленности в том положении, в каком она находится сейчас, такой план совершенно не годится. Уже сейчас мы идём ниже программы по промышленности процентов на 12. При плане же ввоза за год на 6 млн мы не сможем удержаться даже на этом уровне при нашем катастрофически изношенном оборудовании».

Отсюда неизбежной стала критика Дзержинским внешней торговли вообще. «У нас, — обрушился он и на старого наркома, Красина, и на нового, Цюрупу, — нет сейчас ни одной экспортной статьи, которая не была бы убыточной для нас или держателя товара. Лес — основная статья — безусловно убыточен. Масло сибирское уже приближается к убыточности. Лён убыточен. То же самое относительно хлеба для крестьянина, и так далее. Необходимо ввести в бюджет статью по усилению экспорта».

Досталось от Дзержинского и наркомфину. «Сокольников был ещё несколько месяцев назад не прав, когда оспаривал мои опасения, что все признаки инфляции налицо имеются. Он не прав и сейчас, когда замазывает это… При нынешнем положении, безусловно, должны быть сняты кредиты, но не для промышленности, что вы, товарищ Сокольников, ставите в своих тезисах. Промышленность и её развёртывание является единственной сейчас базой для оздоровления всего народного хозяйства и финансов», — заявил глава ВСНХ[17].

Не преминул бросить свой камень в главу СТО и Рыков. «26 октября, — стал выгораживать себя глава правительства, — товарищ Каменев кризиса не видел. Вот основное содержание дискуссии по вопросу о кризисе в октябре месяце. Мне кажется, что кризис теперь уже доказан… 1 января 1925 года в НКФине было наличными иностранной валюты 8267 тысяч рублей. Через год, то есть 1 января 1926 года, — 333 тысячи вместо 8267 тысяч рублей. Золота было в НКФине на 1 января 1925 года 32213 тысяч рублей, на 1 января 1926 года — 3500 тысяч рублей. В Госбанке наличие золота увеличилось: 1 января 1925 года — 14195 тысяч рублей, а 1 января 1926 года — 18239 тысяч рублей; по валюте уменьшилось: 1 января 1925 года — 15 664 тысячи рублей, а 1 января 1926 года — 4916 тысяч рублей.

Теперь мы получаем ежедневно сообщения об угрозе банкротства наших торгпредств и хозорганов в Берлине и ряде других стран. По линии внешней торговли кризис обозначился полностью. Выйти из него, конечно, можно тем, что мы выведем за границу новые 30 миллионов золотом. Но надежды на то, что вывезенное золото является и дальше будет являться обеспечением червонца, не доказаны».

Приведённые цифры Рыков посчитал достаточно весомым доказательством того, что «мы имеем кризис». Но сразу же перешёл от пессимизма к оптимизму. Предложил наиболее простой, по его мнению, выход из создавшегося положения. Правда, изложил его весьма иносказательно: с кризисом «справиться можно и нужно, но при условии принятия решительных мер в смысле упорядочения заданий и расходов, которые связаны с планами дальнейшего развёртывания хозяйственной жизни».

Внося же конкретные предложения, Рыков изложил их более просто: «Вывезти за границу золота в размере 30 млн рублей для обеспечения платежей второго квартала… Ограничить переходящие платежи по всем операциям на следующий год в размере активной части нашего баланса»[18]. Тем самым он не стал, как говорится, дразнить гусей, открыто настаивая на свёртывании промышленного строительства. Просто подразумевал то.

Вполне возможно, заседание на том бы и завершилось, если бы слово не

1. «Строящийся социализм — это и есть прежде всего промышленность, затем транспорт, банковский аппарат и прочее. Если мы, например, говорим „лицом к деревне”, то это значит прежде всего промышленностью к деревне, а не спиной к промышленности, лицом к деревне».

2. «Промышленность ужасающе отставала от развития народного хозяйства. Нам говорили: «реже шаг», «не забегайте вперёд», «не отрывайтесь от деревни». А под этим именно лозунгом промышленность отрывалась от деревни, от развития народного хозяйства в целом. Не потому, что обгоняла, а потому что чудовищно отставала».

3. «Если промышленность есть стержень строящегося социализма, то планы отдельных отраслей промышленности и общепромышленный план представляют собой стержень планового начала в хозяйстве».

4. «У нас недостаточный экспорт. Почему? В первую голову потому, что мы мужику не можем дать необходимых ему промышленных товаров. Какой же вывод должен быть сделан отсюда? Напрячь все усилия, чтобы провести передвижку средств в сторону государственной промышленности и дать возможность сперва выровняться по фронту народного хозяйства, а затем и повести его за собой».

5. «Сейчас настал момент, когда нужно сказать: бюджет строить и перекраивать под углом зрения индустриализации, а никак не повторять «реже шаг».

6. «Нужно пересмотреть и налоговую, и бюджетную, и экспортно-импортную политику, и политику цен, чтобы достигнуть более правильного, более социалистического распределения сил и средств между государственной промышленностью и всеми остальными отраслями народного хозяйства.

В этом и состоит директивная задача этого и ближайших хозяйственных годов»[19].

Троцкий добился того, чего, судя по всему, и хотел. Его речь привела к возобновлению утихшей было дискуссии. Но только теперь по тому вопросу, который он, начиная с 1923 года, считал наиважнейшим для страны, её будущего, — о необходимости немедленной индустриализации.

Первым пошёл на второй круг прений Каменев. Ещё раз, чтобы восстановить утраченные позиции, стал доказывать правильность экспортно-импортного плана СТО, заодно обвинив Рыкова в паникёрстве. Затем объяснил, что его лозунг «реже шаг» Троцким понят неверно: «Если я говорил три месяца назад „реже шаг”, то это по отношению к крестьянскому хозяйству. Я говорил после пленума ЦК (октябрь 1925 года. —Ю.Ж.): вы рассчитываете, что товарные излишки в деревне будут в миллиард пудов и 500 миллионов вывоза дадут возможность развить промышленность на 60 процентов. Вот сравнительно с этими иллюзиями, что в этом году удастся развернуть промышленность на 60 процентов, я и говорил „реже шаг“, потому что удастся развернуть только на 40 процентов. Вот какой смысл был в моих словах, сказанных осенью 1925 года…

Мы, несомненно, были бы неумны, если бы сказали: так как нам необходима индустриализация, так как нам необходима промышленность, то поэтому валяй вовсю. А хлеба нам дали на 400 миллионов рублей меньше. Вот на эту сумму и приходится сокращаться. Теперь за счёт чего сокращаться? Конечно, не за счёт промышленности… Товарищ Троцкий в 1923 году говорил: равняйся по крестьянскому бессилию, а теперь нам надо равняться по крестьянской силе, поднимая промышленность…

Вся беда заключается в том, что мы не можем дать выросшей, окрепшей деревне всех товаров, которые должны выработать. Да, конечно, я говорил на пленуме: если второй урожайный год и вторая неустойка нашей промышленности, тогда мужик рассердится больше, чем в этом году. Если он теперь бастует потому, что мы не даём промышленных товаров, я выразился на пленуме так: не дай бог второй урожайный год, и если крестьянин больше окрепнет, а мы будем опять с пустым карманом… то мы будем стоять перед кризисом, ещё более сильным…

Так как нам надо развивать промышленность, мы будем стоять перед вопросом: за чей счёт сделать это?За счёт большего нажима на крестьянство. Больше выхода у нас нет. Ни за какой другой счёт делать этого мы не можем…(выделено мной. —Ю.Ж.).

Политика индустриализации страны в данный момент не может сочетаться с политикой урезки промышленности. Должна сочетаться с некоторым нажимом на крестьянство. Если кто-нибудь найдёт другой способ, это будет великолепно. Мы все устремимся по этому пути. Я не вижу этого…

Вот политика, которой надо держаться»[20].

Теперь общее мнение собравшихся на заседании — и членов ПБ, и приглашённых — зависело от Сталина, представлявшего центристское большинство, готовое повернуть в ту сторону, на которую им укажут. И Сталину пришлось выступить, неожиданно продемонстрировав, что он отходит от старого курса безоговорочного признания приоритетности индустриализации. Пока, под влиянием экономического положения.

«Никто не предлагает, товарищ Каменев, — сказал он, — сокращения импортного плана исключительно по промышленности. Это неверно. Ведь вся полемика велась, к тому, что Рыков хочет предложить зарезать промышленность. Это неверно. Речь шла не о промышленности».

Понимая, что такими словами он никого не убедит, поспешил уточнить: «Насчёт предложения товарища Троцкого, насчёт индустриализации. Я думаю, что в том голом виде, в каком он предлагает индустриализацию, в этом году мы провести не можем. Не забудьте, товарищи, что мы говорим о плане конкретном, часть которого осуществляется.

Сейчас держать курс на индустриализацию промышленности мы не в состоянии(выделено мной. —Ю.Ж.)»[21].

До начала заседания ПБ, да и в ходе обсуждения вопроса «О состоянии и перспективах валютных резервов» — второго пункта повестки дня, Сталин, скорее всего, не определил ещё окончательно своего отношения к той проблеме, которая неожиданно вышла на первый план.

Ещё не знал, как ему следует поступать: или далее отстаивать необходимость перехода к индустриализации, или принять сторону защитников крестьянства. Иными словами, кого в ближайшем будущем станет поддерживать его «центристская» группа — Молотов, Калинин, Ворошилов, он сам. То ли левых, долгое время раздробленных — отдельно Троцкий, отдельно враждующие с ним Каменев и Зиновьев, то ли правых — Рыкова Бухарина, Томского.

Вот отсюда, более чем возможно, показавшееся спасительным слово «сейчас». Не означавшее решительного отказа от политики индустриализации, а предполагавшее всего лишь временную отсрочку, дававшее возможность для манёвра, оставлявшее свободу выбора в ближайшем будущем. Отсюда и постановление ПБ, оказавшееся, несмотря на бурные дебаты, пустым, бессодержательным, так и не давшим ожидаемой необходимой партии директивы, ограниченное уклончивым «создать для окончательного рассмотрения вопроса комиссию», да бесспорным, вполне ожидаемым, понятным и до начала обсуждения указанием «Наркомфину вывезти за границу золота на сумму 30 миллионов рублей»[22].

Лишь позже, ближе к ночи, когда члены ПБ перешли к рассмотрению 11-го пункта повестки дня — «О дальнейшей работе центральных хозяйственных органов», внесённого в первый раз четыре дня назад, но тогда снятого, ибо, как сразу стало ясно, оно не найдёт поддержки, Сталин принял

Но нельзя исключить и иного объяснения внезапного крутого политического поворота Сталина. Его вполне могло насторожить и сближение ещё год назад чуть ли не смертельных врагов — Троцкого и Каменева, за которым молча присутствовал Зиновьев. Их необычное единение, представлявшее для генсека прямую угрозу, ибо каждый из них порознь не так уж давно намеревался отправить его в отставку, во всяком случае не возражал против такой меры. А если такое им удастся, для Сталина было понятно, что они дружно бросят страну на путь финансово не обеспеченной индустриализации. Для того разорят деревню (Каменев: «За счёт нажима на крестьянство, больше выхода у нас нет»; о том же писал и Е. А. Преображенский, верный сторонник Троцкого) и добьются только новой разрухи. В лучшем случае. В худшем — ввергнут страну в хаос, из которого она вряд ли когда-либо выйдет.

Такой вполне могла быть та побудительная причина, и заставившая Сталина открыто присоединиться к правым и пятью голосами: его, Рыкова, Дзержинского, Рудзутака, Угланова — против трёх: Зиновьева, Троцкого, Каменева — утвердить наконец проект постановления о «хозяйственных органах», закреплявшего результаты выборов в высшие партийные органы на первоянварском пленуме и переводящего его в чисто административную плоскость.

Для человека, не знакомого с тем, о чём шла речь на заседании ПБ утром и днём 11 января и что вызвало принципиальные споры, это решение выглядело как несомненное проявление некой «внутрипартийной борьбы». Политической, даже личностной, ибо пострадавшими снова оказались Каменев, только что переведённый из членов кандидатом в члены ПБ, и Сокольников, вообще покинувший ряды ПБ. Как бы подтверждало такую возможную оценку отсутствие каких-либо разъяснений в печати, в докладах или выступлениях лидеров ВКП.

3

Ещё одно постановление ПБ, принятое 11 января, ликвидировало особую должность председателя СТО, «признав, что председатель СТО является вместе с тем и председателем СТО». Попросту говоря, главой Совета труда и обороны вместо Каменева назначали Рыкова. Да ещё придав ему из-за расширения полномочий, помимо уже имевшегося заместителя А.Д. Цюрупы, ещё двух: Рудзутака и В.В. Куйбышева, сохранявших должности наркома путей сообщения и председателя Центральной контрольной комиссии (ЦИК) ВКП соответственно. Каменева же понизили, утвердив всего лишь наркомом внешней и внутренней торговли. Тем же постановлением Сокольникова освободили от обязанности наркома финансов и перевели на должность заместителя председателя Госплана СССР[23].

…Подобных постановлений по кадровым вопросам ПБ за время своего существования приняло многие тысячи. Но именно данное оказалось уникальным. Единственным, которое тут же пришлось переутверждать.

На пленуме, состоявшемся 1 января, присутствовало, по словам председательствовавшего Рыкова, «около 40 человек»[24]. То есть 30 с лишним — только половина, а может, и менее половины из 63 членов ЦК, избранных XIV партсъездом. Следовательно, результаты голосования из-за отсутствия подтверждённого кворума могли быть вполне законно оспорены и заинтересованными в том Зиновьевым, Каменевым, Сокольниковым, и Троцким — ради того, чтобы лишний раз доказать продолжавшееся вопиющее нарушение внутрипартийной демократии.

Осознав положение, в котором оказалось, ПБ вынуждено было пойти на беспрецедентную меру. Буквально через день после принятия постановления о реорганизации состава СНК СССР, уже 13 января, Секретариат ЦК приступил к проведению нового пленума. На этот раз — заочного и тайного, без малейшей огласки.

Всем членам ЦК следовало срочно сообщить в Москву о своём согласии или несогласии с постановлением ПБ от 11 января Основанном, как все отлично понимали, на результатах выборов в высшие партийные органы. Требовалось изложить собственное мнение — проголосовать таким образом на разосланных им своеобразных пространных, многостраничных бюллетенях, содержавших, помимо текста постановления, ещё три документа.

Во-первых, пояснительную записку, разъясняющую «основные мотивы, которые побудили Политбюро принять это решение»: «необходимость большего единства в работе СНК и СТО», а также и то, что «создавшаяся на съезде обстановка вынуждает использовать способности и опыт в советской работе тов. Каменева и тов. Сокольникова на других постах».

Во-вторых, заявление Каменева, в частности, указавшего: «Назначение моё наркомторгом абсолютно нецелесообразно… Это назначение ни в коей степени не вытекает из событий на партсъезде… На любом государственном посту, соответствующем моим силам и опыту, я всегда проводил и всегда буду проводить не какую-либо свою личную линию, а только линию партии и ЦК. Но я должен настойчиво указать товарищам, что предложение о Наркомторге, руководить которым с успехом и пользой для партии, Союза у меня нет никакой надежды, не находится ни в каком соответствии с подлинными интересами партии и государства.

В-третьих, лапидарное предложение Зиновьева «тов. Каменева оставить замом у тов. Рыкова по СТО… Тов. Сокольникова оставить в должности наркомфина», пояснившего: «Из столкновений на съезде не вытекают такие оргвыводы, которые могут угрожать важнейшим хозяйственным органам серьёзным ослаблением»[25].

Результатом такого необычайного, но всё же вполне официального пленума «по почте», завершившегося 16 января, стало одобрение подавляющим большинством постановления ПБ от 11 января. Только трое из 55 проголосовавших членов ЦК — Зиновьев, Каменев и Сокольников — высказались против. Ещё трое — бывший нарком внешней торговли, отправленный в Лондон полпредом, Л.Б. Красин, заместитель председателя ВСНХ СССР Г.Л. Пятаков и Троцкий — воздержались. А четверо — Петровский, полпред в Париже Х.Г.Раковский, заместитель главы Госплана СССР И.Т. Смилга и А.П.Смирнов, — хотя и выразили согласие, но с очень значительными оговорками[26].

Принятое 16 января постановление носило форму поручения Рыкову и секретарю президиума ЦИК СССР А.С.Енукидзе: «В результате подсчёта голосов выяснилось, что решение Политбюро от 11 января сего года утверждено пленумом ЦК громадным большинством голосов. Просим сегодня же оформить его в советском порядке»[27].

И действительно, уже на следующий день центральные газеты страны опубликовали необходимые постановления. Президиум ЦИК СССР — об освобождении Каменева с постов председателя СТО и заместителя председателя СНК СССР, а Сокольникова — с поста наркома финансов; СНК СССР — о назначении Каменева наркомом торговли СССР и Сокольникова — заместителем председателя Госплана СССР[28].

На том устранение Каменева и Сокольникова из высших эшелонов власти завершилось.

В те же январские дни ПБ пришлось разбираться в ещё одном столь же сложном вопросе. Заниматься делом ответственного сотрудника ИККИ А.Я.Гуральского и югославского коммуниста, члена президиума ИККИ Войи Вуйовича. Делом, возникшим на основании доноса члена компартии Франции Гертруды Гесслер, работавшей в аппарате ИККИ.

«3 января, — писала она, — ко мне пришёл Гуральский и попросил меня зайти к нему в

Несколько раз я определённо ставила вопрос: от чьего имени я должна действовать, приехав в Европу, и всегда мне давали ответ, что поеду от имени оппозиции РКП и что три человека непосредственно несут ответственность — Гуральский, Вуйович и Зиновьев».

Кроме них, Гесслер назвала фамилии ещё двоих, также заинтересованных в поездке, — члена бюро секретариата ИККИ И.А.Пятницкого и Каменева[29].

Пять дней спустя Гуральский уведомил Гесслер, что отказывается от своего поручения, но, как оказалось, сделал это слишком поздно. Донос уже находился в секретариате ИККИ, срочно образовавшем следственную комиссию, включившую Пятницкого и двух секретарей ИККИ — С.А. Лозовского и Д.З.Мануильского, попавших в необычайно сложное положение. Ещё бы, ведь в принадлежности к некоей оппозиции, то есть во фракционности, в раскольнической деятельности обвиняли не рядовых коммунистов, а главу Коминтерна Зиновьева и кандидата в члены президиума ИККИ Каменева, входивших, помимо того, и в высшее руководство Советского Союза.

Скорее всего, после консультаций с членами ПБ или Секретариата ЦК дело «спустили на тормозах». Комиссия, исходя из «необходимости избежать осложнений в Коминтерне», рекомендовала ограничиться выговорами Курильскому и Вуйовичу, а Гесслер уволить, как бы забыв об остальных, помянутых в доносе: о Зиновьеве и Каменеве и даже о собственном сочлене Пятницком.

Только 11 февраля ПБ одобрило столь лёгкое, да ещё и выборочное наказание[30], но месяцем ранее, не исключив того, что курьерами, называвшими себя оппозиционерами, могли стать и иные, нежели Гесслер, остававшиеся неизвестными сотрудники ИККИ, пошло на чисто пропагандистскую акцию. Дало собственное объяснение происходившего на съезде в «Информационном письме ЦК ВКП о решениях XIV партсъезда. Ко всем секциям Коминтерна», опубликованном «Правдой» 14 января.

И здесь возникают неизбежные вопросы: почему ЦК прибег к столь необычному способу общения с руководством европейских компартий? Не проще ли было использовать обычные, нелегальные каналы Коминтерна? А раз к ним не прибегли, не означала ли публикация нечто большее, нежели просто информация?

Чтобы попытаться найти ответы на эти вопросы, обратимся к самому письму, начинавшемуся со старых, затасканных штампов: «Затяжка международной революции, относительная стабилизация капитализма, а с другой стороны, усиливающиеся классовые противоречия внутри страны породили в партии некоторые упадочные настроения. Они нашли известное идеологическое оформление в ряде положений, выдвинутых оппозицией и ставших предметом разногласий».

Итак, пока ничего нового. Ничего, что нельзя было бы написать и год, и два, и пять лет назад. Объясняя появление группы демократического централизма в 1920-21 годах, группы «рабочая оппозиция» в 1921-м, троцкистской в 1923-м. Вместе с тем сами пункты разногласий, перечисленные в этом письме, действительно носили совершенно новый характер.

1. «Возможность строительства социализма в нашей стране, несмотря на техническую отсталость».

2. «Оценка НЭПа — есть ли он только отступление или также, начиная с известного момента, и наступление на капитал».

3. «Вопрос о характере нашей государственной промышленности — социалистична ли она по своему типу, или она представляет собой государственный капитализм».

4. «Вопрос об отношении к крестьянству и его различным группам» — беднякам, середнякам, кулакам.

Легко заметить, что только последний пункт действительно являлся не просто дискуссионным, но и до предела актуальным. Остальные же, порождённые различным толкованием работ Ленина, написанных в разное время, носили чисто академический характер, должны были бы обсуждаться учёными-экономистами, но никак не делегатами съезда, в своей массе не имевшими даже среднего образования. Тем не менее письмо давало категорические разъяснения по всем пунктам, превращаясь тем в «установочный материал», предназначенный агитаторам, которые и должны были объяснять рядовым коммунистам суть не столько разногласий, возникших на партсъезде, сколько ближайшие цели и задачи ВКП.

В письме настойчиво указывалось, что: 1) «борьба за победу социалистического строительства в СССР является основной задачей нашей партии», что не было чем-то новым после победы Октябрьской революции; 2) съезд констатировал «экономическое наступление пролетариата на базе новой экономической политики», хотя в противном случае следовало либо отказаться от НЭПа, либо основательно его скорректировать; 3) съезд потребовал «рассматривать наши предприятия… предприятиями последовательно социалистического типа».

Лишь перейдя к четвёртому пункту, составители информационного письма отказались от лозунговости и обратились к действительно важным практическим задачам, бурно обсуждавшимся на партсъезде. В нём было указано, что «основной путь строительства социализма в деревне заключается в том, чтобы вовлечь… в кооперативную организацию основную массу крестьянства»; решительно осуждалась «боязнь середняка» и вместе с тем «уклон, состоящий в недооценке кулацкой опасности»; разъяснялось: «Борьба против кулачества должна идти как путём организации бедноты против кулака, так и путём укрепления союза пролетариата и бедняка с середняком».

Но как ни покажется это странным, в вопросе об отношении к крестьянству, ставшему основным для письма, так и не появилось ничего нового по сравнению с тем, что высказывалось ранее, не вызывая ни неприятия, ни критики. Ничьей, если не считать путаных заявлений и статей Бухарина, суть которых выразил его лозунг «обогащайтесь!», от которого ему всё же пришлось публично отказаться накануне съезда.

Зато почему-то не оказалось в этом документе ни слова о промышленности, об индустриализации. А ведь о них речь шла в отчётном докладе Сталина, в основной съездовской резолюции: «Обеспечить за СССР экономическую самостоятельность, оберегающую СССР от превращения в придаток капиталистического мирового хозяйства, для чего держать курс на индустриализацию страны, развитие производства средств производства»[31].

Имелась в письме и ещё одна странность. Формально оно должно было последовательно опровергнуть все положения, выдвинутые оппозицией. Между тем слово «оппозиция» в нём упоминалось всего однажды, да и то безлично, без фамилий тех, кто её образовал, кто поддерживал в ходе бурной дискуссии.

Несомненно, письмо призвано было не столько действительно опровергнуть взгляды съездовского меньшинства, сколько уточнить, подчеркнуть: главным для народного хозяйства страны остаётся сельское хозяйство, в котором ведущая роль принадлежит не зажиточному крестьянину, на чём настаивал совсем недавно Бухарин, а середняку, союз с которым следует укреплять.

И ещё одно положение информационного письма не должно было ускользнуть от внимания читателей. Положение, выраженное всего

Обе публикации — и само письмо, и правдинская передовица — обозначили серьёзнейшие перемены, происшедшие на вершине власти, поначалу нашедшие выражение в кадровых перестановках, но не ограничившиеся ими.

Стала очевидной несомненная победа Бухарина, Рыкова и Томского. Той группы в ПБ, которая сохраняла приверженность идее мировой революции, естественно, поначалу в Германии с её мощной промышленностью, а потому и не считавшей необходимым приступать к форсированной индустриализации. (О том Бухарин сказал на XIV партсъезде предельно откровенно: «Из-за нашей технической отсталости мы не погибнем. Мы можем строить социализм даже на этой технической базе. Мы будем плестись черепашьим шагом, но всё-таки мы социализм строим и мы его построим»[33]). Той группы, которая всецело полагалась на самодостаточность сельского хозяйства при опоре на некоего ни научно, ни политически всё ещё не определённого точно «середняка», не являющегося единым для всех регионов страны, легко становившегося либо бедняком, либо кулаком.

Группа в ПБ, отстаивавшая такие взгляды, оказалась во главе страны. Рыков не только добился устранения опасного давнего конкурента — Каменева, но и занял его пост, усилив своё положение. Заодно избавился и от ещё одного соперника — Сокольникова. Выиграл и Бухарин. 15 января ПБ приняло решение: «Освободить Бухарина от всей работы, кроме по Коминтерну»[34]. Тем самым его передвинули «под» Зиновьева, снятие которого с поста председателя ИККИ выглядело теперь предрешённым.

Глава вторая

Поиски выхода из кризиса

Вполне возможно, что о XIV партсъезде, завершившем работу 31 декабря 1925 года, забыли бы недели через две: настолько неактуальными даже для пропаганды оказались его решения, если бы не напоминания о нём время от времени маловразумительной рубрикой в «Правде», но лишь в январе, «За единство партии», хотя о расколе на съезде речь не возникала, да своеобразными комментариями в той же газете.

Первым послужила публикация доклада Бухарина «К итогам XIV съезда», прочитанного на собрании актива Московской организации ВКП по горячим следам, ещё 5 января. Излагая свою версию происшедшего на партийном форуме, он объяснил яростные споры всего лишь «политическими разногласиями» большинства с меньшинством, отнеся к последнему Зиновьева, Каменева да Сокольникова, обвинив их в измысленном им самим «преступлении» — высказанном якобы убеждении, что Рыков и его сторонники (а, следовательно, и он сам) «слишком потакают троцкистской оппозиции». Затем попытался свести конфликт, потрясший съезд, к расхождению всё тех же большинства и меньшинства по одному единственному вопросу: о возможности строительства социализм в одной стране. В СССР, без поддержки мировой революции[35].

Две недели спустя та же «Правда» опубликовала статью Г. Ф. Гринько, заместителя главы правительства Украины, «К итогам XIV партсъезда», давшую схожую интерпретацию бурных декабрьских дискуссий. Как и Бухарин, он объявил споры с оказавшимися в меньшинстве Зиновьевым и Каменевым чисто теоретическими, только теперь порождёнными расхождением взглядов на то, какую политику по отношению к крестьянству следует проводить партии[36].

Оба, и Бухарин, и Гринько, старательно уводили читателей от главного, затрагивавшего интересы всего населения страны, — от состоявшегося на съезде обсуждения причин провала народнохозяйственных планов, о возможных путях выхода из экономического кризиса, больно ударившего по всем. Гринько же ещё и ни словом не обмолвился о новой дискуссии по всё тому же вопросу на заседании ПБ, прошедшем 11 января, хотя вполне успевал упомянуть о том в статье, увидевшей свет восемь дней спустя.

Создавалось впечатление, что власть предержащие отказались от решения остро злободневных экономических задач. Во всяком случае, на ближайшее время. И подтверждением выглядела та информация, которую на протяжении января и февраля заполняла полосы советских газет.

О положительных событиях пресса сообщала, используя только будущее время: будет построено… будет сделано… будет получено… Зато почему-то не скупилась на материалы иного рода — живописующие отвратительные черты жизни при НЭПе, его гримасы, весьма далёкие от того, что грезилось в Октябре романтикам-революционерам.

Конечно же, публиковали материалы о голоде топливном — нехватке угля для транспорта, для фабрик и заводов. И о голоде товарном — острейшей нехватке посуды и тканей, обуви и керосина, бумаги и карандашей, без чего невозможно обойтись.

О динамике расслоения деревни — так, на Украине в 1921 году без рабочего скота (лошадей и волов) было 19,2 % крестьянских хозяйств, а в 1924-м — уже 46,4 %.

О растратчиках — тех, кто разворовывал деньги трестов акционерных обществ, кооперативов и профсоюзов, сельсоветов, общественных организаций.

О шедших по всему Союзу процессах над взяточниками — советскими чиновниками, среди которых оказывались даже работники судов, сельские милиционеры.

О безуспешных попытках установить контроль за вполне законными действиями нэпманов-спекулянтов, наживавшихся на товарном голоде и усиливавших его: покупая у государственных трестов по оптовым, относительно невысоким ценам товары широкого потребления и пользуясь их дефицитом, они тут же перепродавали их в частных магазинах по ценам розничным, завышенным.

Давала пресса материалы и об ином, не менее страшном.

О детской беспризорности, хотя и снизившейся по сравнению с 1922 годом, когда она достигла ужасающей цифры 7 миллионов, но всё же остававшейся достаточно высокой — около 30 тысяч, с которой никак не могли справиться ни Детская комиссия ВЦИК, ни общество «Друг детей», ни частные и общественные денежные пожертвования, ни патронат — взятие детей на воспитание в семьи.

О предложении Центрального совета по борьбе с проституцией при Наркомздраве РСФСР отказаться от высылки «жриц любви» из больших городов в сельскую местность и изолировать в специально создаваемых трудовых колониях…

Все эти негативные явления социального характера, о которых откровенно писали газеты, были следствием экономического кризиса. Но вот о нём как о первопричине никто не решался сказать вслух. Заговор молчания неожиданно нарушила статья избранного на XIV партсъезде членом ЦКК А.Н.Стецкого «Хозяйственные затруднения», опубликованная «Правдой» 6 февраля. Того самого Стецкого, который получил не самую положительную известность в узких журналистских кругах.

В самом конце мая 1925 года «Комсомольская правда» в двух номерах опубликовала его статью «Новый этап новой экономической политики»,

Этот опус Стецкого за допущенную столь серьёзную политическую ошибку сразу же осудил Сталин в письме, направленном только членам редколлегии газеты и тогда не опубликованном[37].

Восемь месяцев спустя Стецкий доказал, что не только осознал допущенный промах, но и не даром он, перед революцией студент петроградского Политехнического института, не закончивший курс из-за высылки в Пермь, в 1924 году окончил Институт красной профессуры, готовивший на базе высшего образования, которое должны были иметь его слушатели, марксистские кадры для научно-исследовательской работы или преподавания в вузах.

В новом материале Стецкий — первый по завершении работы XIV партсъезда — проанализировал причину кризиса, правда подменённого стыдливо эвфемизмом «хозяйственные затруднения», и даже отважился предложить свой вариант разрешения проблемы.

«В чём выражаются эти хозяйственные затруднения?» — риторически вопросил автор и дал тут же ответ: «Прежде всего в обострившемся с осени товарном голоде и повышении цен на промтовары… Повышении цен на сельскохозяйственную продукцию, и прежде всего хлеб».

Хотя далее Стецкий не упомянул прямо то, что Каменев назвал «кулацкой забастовкой», всё же сказал о ней, только завуалированно: «Текущая хлебная кампания была начата, несмотря на хороший урожай, на более высоком уровне цен, чем прошлогодняя и кампания 192324 года. И теперь, несмотря на все усилия, нам не удалось не только добиться понижения цен, но и стабилизировать их».

Так, в предельно корректной форме, не должной вызвать каких-либо острых возражений, Стецкий попытался раскрыть одну из причин кризисной ситуации. Второй же посчитал то, почему крестьяне даже при всём желании так и не смогли потратить деньги, вырученные за проданный хлеб, на крайне необходимые им промтовары.

«В области промышленности, — продолжал объяснять Стецкий, — необходимо отметить дальнейшее ухудшение той технической базы, на которой промышленность развивалась в течение последних лет. Орудия производства, здания, сооружения изношены. Подходя к пределу использования наличного основного капитала хозяйственные органы вынуждены пускать в ход и более устарелые, использованные фабрики, заводы и машины. В связи с этим рост производительности труда приостановился, а кое-где замечается и понижение против того уровня производительности, который был нами достигнут.

Промышленность вынуждена производить большие затраты на капитальный ремонт, переоборудование и расширение фабрик и заводов. Она поэтому переживает острую нужду в капиталах и такое финансовое напряжение, которое наблюдается только в самые тяжёлые моменты».

Третью причину «хозяйственных затруднений» автор отнёс на счёт промахов внешней торговли: «Ход хлебозаготовок и увеличение внутреннего потребления показали, что первоначальные предложения по экспорту хлеба выполнены быть не могут… Вместе с тем и для других статей экспорта конъюнктура оказывается неблагоприятной».

Подводя итог высказанному, Стецкий писал: «В чём причина этих болезненных явлений? На этот вопрос обычно отвечают, что причиной здесь является диспропорция между сельским хозяйством и промышленностью… увеличение платёжеспособного спроса со стороны крестьянства… В общем, это правильно».

Обратившись к злободневным проблемам экономики, Стецкий не ограничился лишь выявлением причин кризисного состояния. Предложил свой вариант выхода из него. Прежде всего, посчитал он, следует решительно пересмотреть оказавшуюся порочной политику хлебозаготовок — и цены, и темпы. Вместе с тем, добавил, нужно срочно заняться оздоровлением денежного обращения, укрепив червонец самым простым способом — добиваться снижения всех без исключения цен на внутреннем рынке[38].

Статья эта не стала, как вполне могло бы случиться, гласом вопиющего в пустыне. Тут же нашла отклик. Вернее, серьёзное развитие. И не ещё одним «человеком со стороны», каким для многих выглядел её автор как член ЦКК, должный контролировать среди прочего управление экономикой. Уже 9 февраля на пленуме ВЦСПС Дзержинский, кровно заинтересованный в спасении отечественной промышленности, чему он отдавал всего себя последние два года, выступил с докладом, не только полностью совпавшим в основных положениях с высказанным в правдинской статье, опубликованной тремя днями ранее, но и подкрепившим её сухими, бесстрастными цифрами.

(Примечательно, что докладу Дзержинского дано было название «Промышленное строительство и хозяйственные затруднения», показавшее, что эвфемизм, использованный Стецким, оказался на редкость удачным, поскольку давал возможность избегать грозного слова «кризис». Он тут же был принят и начал применяться всеми, кто обращался к вопросам экономики, даже Рыковым.)

Выступая перед руководителями отраслевых профсоюзов, Дзержинский прямо назвал причину «хозяйственных затруднений» — зашедшую слишком далеко диспропорцию в развитии сельского хозяйства и промышленности. Правда, в том не стал первооткрывателем. Лишь развил, уточнил то, что за три года перед тем Троцкий назвал «ножницами», подразумевая под ними только расхождение цен на промышленную и сельскохозяйственную продукцию и не вдаваясь особо в причины. Теперь же, по прошествии времени, глава ВСНХ смог разглядеть суть проблемы.

Дзержинский сообщил участникам пленума: с июля 1925 по январь 1926 года крестьяне заработали на продаже только хлеба 615 млн рублей, а за тот же период внесли в госбюджет налогами только 356 млн. Следовательно, у них на руках осталось как минимум 259 млн рублей, которые, будь на рынке необходимые деревне товары, были бы истрачены. Внесённые в бюджет деньги пошли, пусть и не полностью, на реконструкцию старых, изношенных заводов и фабрик, строительство новых, что, исходя из высокого урожая, и предполагалось контрольными цифрами Госплана, постановлением СТО от 14 августа 1925 года, — прирост промышленного производства на 49 % по сравнению с 1924— 25 годом при приоритете для тяжёлой промышленности.

К несчастью, продолжил Дзержинский излагать то, что должно было прозвучать в несостоявшемся докладе Каменева на XIV партсъезде, уже в ноябре возникла необходимость пересмотреть столь оптимистические планы. Из-за низких результатов хлебозаготовок, приведших к резкому сокращению экспорта и, как следствие, отсутствию валюты для покупки за рубежом необходимых промышленности машин и оборудования, не давшей в свою очередь произвести и выбросить на рынок потребное крестьянам количество и ассортимент товаров широкого потребления.

«Откуда же произошла такая заминка и такие просчёты? — задался вопросом Дзержинский. — Есть ли это результат неправильности общеэкономической политики, проводимой партией, или это явилось результатом частичных ошибок, которые мы сделали?

На этот вопрос отвечаю так. Никакой ошибки в принципиальном пути, который нами был взят, нами сделано не было, но была допущены серьёзные, существенные ошибки… Одна ошибка заключается прежде всего в том, что в хлебозаготовительных планах плохо учли наши внутренние потребности и не обратили должного внимания на внутреннее снабжение. Между тем внутреннее потребление хлеба за этот период значительно увеличилось. С одной стороны, в связи с увеличением заработной платы, а с другой — на

Тем самым Дзержинский вслед за Стецким повторил заведомо ложную причину провала хлебозаготовок: якобы вдруг обнаружившимся резким скачком потребления. Да ещё покривил душой, дополнив объяснение тем, чего не было: повышением зарплаты, о которой в те месяцы в городах лишь мечтали. Не упомянул глава ВСНХ и кандидат в члены ПБ о скачке иного рода — цен на зерно, которые зажиточные крестьяне, и являвшиеся основными продавцами в ходе хлебозаготовок, подняли выше мировых.

Почему же так поступил Дзержинский? Ответ напрашивается только один. Он обязан был поддерживать уже сформировавшееся на вершине власти объяснение провала планов, которое не бросало бы даже тень недоверия на Бухарина, не поставило бы под сомнение его теоретические взгляды, в том числе и лозунг «обогащайтесь!», пропагандировавшиеся на протяжение всего 1925 года. Обойдя столь легко неудобную проблему, Дзержинский продолжил более откровенно, повторив ещё раз уже сказанное в начале доклада о взаимосвязях хозяйственных операций предельно ясно, понимая, что слушают его чиновники и рабочие «от станка», равно ничего не понимавшие в экономике: «Следующая наша ошибка заключалась в том, что 70 % всех заказов было намечено провести до января месяца. Это было сделано в том расчёте, что в этот период хлебные цены на заграничном рынке являются самыми выгодными. Для этого заготовительным организациям было выдано много средств без достаточного обеспечения рынка промышленными изделиями. Правда, предполагалось ввезти к этому времени на 160 млн рублей предметов широкого потребления, для того чтобы те деньги, которые будут выброшены для хлебозаготовок, изъять обратно. Хлеб же пойдёт за границу, за этот хлеб мы получим валюту, и таким образом в хозяйстве будет установлено равновесие.

Однако неисправная, недостаточно гибкая работа наших торговых организаций по внешней торговле привела к тому, что закупка товаров запоздала, товары не прибыли в срок, оказались плохого качества и слишком дорогими… В итоге мы не сумели заготовить хлеб, в стране оказалось слишком много денег, которым нельзя было противопоставить достаточное количество товаров».

Вернувшись таким образом к главной теме доклада — к вопросам промышленности, Дзержинский пожаловался на нехватку у ВСНХ средств. «По самым скромным подсчётам, — разъяснил он, промышленности нужно было (в первом квартале, т. е. в октябре — декабре. — Ю.Ж.) 125 миллионов рублей. Госплан определил 105 миллионов, однако СТО должен был принять проект Госбанка, который намечает увеличение кредитования в 27 миллионов рублей за весь квартал». И предсказал печальное будущее: пересмотр производственных программ в сторону их уменьшения, а выполнение даже в сокращённом объёме из-за цен на внутреннем рынке нерентабельным.

И всё же завершил доклад Дзержинский более чем оптимистично. «Насколько я ориентируюсь в силах нашего Союза, — сказал он, — в силах рабочего класса и в тех материальных ценностях, которые у нас имеются, я уверен, что мы из этой заминки на путь индустриализации выйдем»[39]. Только не объяснил, когда и за счёт чего.

Казалось бы, даже этих двух материалов, опубликованных «Правдой» и вскоре напечатанных в провинциальной прессе, достаточно, чтобы привлечь внимание и к проблеме провала хлебозаготовок, и к вопросам финансирования промышленности. Только привлечь — для заурядной пропаганды решений последнего съезда, не более того. Тем не менее 24 февраля «Правда» опубликовала ещё один, аналогичный по содержанию и тенденции материал — статью никому неведомого А. Виноградова «К вопросу об индустриализации». На первой полосе, что свидетельствовало о её важности с точки зрения редакции, но с подзаголовком «В дискуссионном порядке», с ведущим абзацем, набранным жирным шрифтом для привлечения внимания читателей: «В сельском хозяйстве имеется перенакопление, в промышленности — нехватка средств. Надо вести политику перераспределения средств в пользу промышленности. Такое перераспределение ослабит диспропорцию».

Далее Виноградов раскрыл далеко не оригинальную мысль. «Основная причина, — писал он, — замедления темпа роста промышленности и ускоренного роста сельского хозяйства лежит в том, что вся наша экономическая политика за последние год-два обнаруживает тенденцию перераспределения национального дохода в пользу сельского хозяйства». Не ограничившись столь простой констатацией происходящего, привёл примеры, подтверждающие свой основной тезис: «Курс на понижение промышленных цен, борьба за повышение хлебных цен, уменьшение тяжести прямого обложения сельского хозяйства, перенесение налогового бремени на город, косвенное обложение, питание крестьянского хозяйства через систему хозяйственного кредита и т. д.».

Обрисовав так ситуацию в народном хозяйстве, Виноградов предложил то, что редакция и посчитала дискуссионным. «Нужно, — требовал автор статьи, — со всей определённостью поставить вопрос о том, чтобычасть накопления в сельском хозяйстве, не находящего сейчас выхода и дезорганизующего и нашу политику цен, и плановые усилия государства, пустить по руслу социалистического строительства для дальнейшего роста крупной промышленности».

Каким же образом следовало перекачать свободные деньги из деревни в город? По мнению Виноградова, исключительно изменением налоговой политики. «Можем ли мы и дальше идти по пути уменьшения тяжести прямого обложения сельского хозяйства? — задался он вопросом. — По моему мнению, ни в коем случае… При нынешнем положении крестьянского хозяйства можно безболезненно увеличить на ближайший год сумму сельхозналога на 100–150 миллионов рублей — разумеется, при условии удовлетворительного урожая, доведя его до 340 - 400 миллионов рублей».

2

Итак, всего за три недели февраля 1926 года «Правда» — центральный орган ЦК ВКП (б) — поместила на свои полосы три больших, обстоятельных и, что было самым значимым, актуальных материала, требовавших в той или иной форме отказаться от дальнейшей помощи богатой части деревни и направить её капитал принудительным порядком на финансирование промышленности. И ни одного — в поддержку противоположных предложений, выдвигавшихся Бухариным или его последователями.

Вот здесь-то и возникает неизбежный вопрос: почему главный редактор «Правды» Бухарин, как член ПБ обладавший всеми необходимыми полномочиями, допустил публикацию трёх материалов столь резко, даже вызывающе противоречащих его взглядам? Почему, наконец, ничего не противопоставил им хотя бы в дискуссионном порядке?

Ответ кроется в решении ПБ от 15 января, «освободившего Бухарина от всей работы, кроме по Коминтерну»[40], поручившему именно ему, а не Зиновьеву, подготовку 6-го расширенного пленума ИККИ (он проходил с 17 февраля по 15 марта). На нём предстояло одновременно осудить как правый уклон в компартии Франции, выразителями которого являлись уже исключённые из ФКП Борис Суварин (Лифшиц), Альфред Росмер, Пьер Монатт, так и левый уклон в компартии Германии, лидерами коего являлись Рут Фишер (Эльфрида Эйслер) и Аркадий Маслов (Исаак Чемеринский). Все они выступали против попыток Москвы образовать единый рабочий фронт. Сблизить и даже добиться слияния Профинтерна, подконтрольного ИККИ, с Амстердамским интернационалом профсоюзов, основой чего мог бы стать Англо-русский комитет единства, созданный в апреле 1925 года[41].

В отсутствие Бухарина ответственный секретарь «Правды» М.И.Ульянова (сестра Ленина), не желая

Иную линию отстаивал журнал «Большевик» — теоретический орган всё того же ЦК, остававшийся, несмотря ни на что, под полным контролем Бухарина благодаря тому, что все сотрудники редакции были его верными сподвижниками. В четырёх номерах «Большевика», вышедших после XIV съезда, в январе-феврале, было опубликовано восемь больших статей, посвящённых различным аспектам народного хозяйства СССР. Однако все они, кроме двух, трактовали вопросы исключительно сельского хозяйства, да ещё под углом положительного отношения к кулакам.

Все авторы этих статей не отрицали существования кризиса, обострившегося минувшей осенью. Но говорили о нём, недоговаривая основного. Ну а то, что не скрывали, подавали предельно смягчая.

«В 1925 году, — отмечала передовица первого номера, — мы имели наш просчёт в отношении плана хлебозаготовок, частичное нарушение экспортно-импортного плана и ряд явлений в хозяйственной жизни, связанные с этим». Ну а после столь прилизанных описаний кризиса приходила к не просто оптимистическому, а воистину шапкозакида-тельскому выводу: «Практические трудности, какими бы они ни были, партия преодолеет»[43]. Как, каким образом — не важно. Для автора передовицы такие «мелочи» не имели значения.

Вообще все статьи, публиковавшиеся в «Большевике» в те месяцы, основывались на заведомо искажённом представлении о действительности, подкреплявшемся жонглированием цитат из работ Ленина разных лет, которые ничем не могли помочь в кардинально изменившихся условиях. А потому как единственную и самую надёжную панацею авторы журнала предлагали более чем странный для срочного выхода из кризиса набор решений — реформирование советского управленческого аппарата, осуществление культурной революции (выражавшейся в ликвидации неграмотности примерно у 80 % населения страны) и повсеместное развитие кооперации[44].

Что же касалось самого насущного — ликвидации диспропорции в развитии сельского хозяйства и промышленности, то по этой наиважнейшей для тех дней проблеме «Большевик» опубликовал всего одну статью «Вопросы экономического курса» некоего Л. Шанина. Судя по сугубо академическим форме, стилю и объёму — 22 страницы убористого текста, автор пытался объять необъятное. Он, скорее всего, либо ещё учился, либо недавно окончил Институт красной профессуры, во второй половине 1920-х годов это был основной поставщик авторов для «Большевика».

Статью Шанина поместили под рубрикой «Дискуссионный отдел», хотя для того не было никаких оснований. Практически ни одно из выдвинутых в ней положений не отличалось оригинальностью, все они не раз уже высказывались на страницах советской печати и потому привлечь к себе внимание никак не могли. Так к чему же сводился якобы дискуссионный материал?

Шанин дал такую оценку ситуации: «Недостаточное сельскохозяйственное предложение привело к ослаблению экспорта; снижение экспорта неизбежно повлекло за собой ослабление импорта; недостаточность последнего ударило по развёртыванию промышленности».

Ну а последовавшие за тем рекомендации также не блистали свежестью мысли: «Исходя из того, что в наших условиях сельское хозяйство, как правило, требует меньших капиталов, чем промышленность, предпочтение следовало бы отдать прежде всего сельскому хозяйству. Развитие сельского хозяйства в полную меру того, что может поглотить мировой рынок, должно было бы стать основной директивой».

А как же быть с промышленностью? Ей Шанин уготовил печальную участь: «Очевидно, что, проводя ресурсы (денежные средства. — Ю.Ж.), предполагаемые для перекачки в промышленность, сначала через сельское хозяйство, мы даём им возможность сказаться на промышленном развитии большим подъёмом, чем если их вливать немедленно и прямо в промышленность…

Официальные промышленные перспективы открывает только этот путь развития. Именно он наиболее полно выражает тот курс на индустриализацию, который прокламировал XIV съезд партии»[45].

По Шанину получалось так: чтобы начать индустриализацию страны, все имеющиеся у государства средства следует направить в сельское хозяйство. Весьма оригинально… Но как бы то ни было, к концу февраля были высказаны и опубликованы два взаимоисключающих предложения о путях не только выхода из кризиса, но и дальнейшего развития СССР. Один прежний — делать ставку исключительно на сельское хозяйство, поддерживать крестьянство. Другой — за счёт того же крестьянства скопить средства и направить их прежде всего на индустриализацию, по возможности ускоренную.

Эту дилемму попытались разрешить на заседании ПБ, проведённом 25 февраля, восьмой пункт повестки дня которого гласил: «О необходимых хозяйственных мероприятиях на ближайший период». В силу чрезвычайной важности вопроса в обсуждении, помимо членов и кандидатов в члены ПБ, находившихся в тот день в Москве (отсутствовали трое из четырнадцати — Бухарин, Зиновьев и Петровский), приняли участие председатель ЦКК В.В.Куйбышев, руководитель Госплана Г.М.Кржижановский и нарком финансов Н.П. Брюханов — лица вроде бы вполне нейтральные; оба заместителя председателя ВСНХ Г.Л. Пятаков и Э.Й.Квиринг, явно готовые до конца отстаивать интересы промышленности; член ЦКК А.И.Стецкий, уже высказавшийся в поддержку курса на индустриализацию; замнаркома земледелия РСФСР А.И.Свидерский и редактор «Крестьянской газеты» Я. А. Яковлев — сторонники безусловной ориентации исключительно на сельское хозяйство; некоторые другие.

Многочисленностью участников заседание слишком напоминало пленум ЦК, но что оставалось делать… Промах, допущенный снятием доклада Каменева на партсъезде, не оставлял другого выхода. Времени для принятия решения уже не оставалось.

Открыл заседание Рыков. В коротком вступительном слове конкретизировал выглядевшую слишком широкой тему обсуждения: «вопросы о капитальных затратах, о бюджете, о политике цен и об эмиссионной политике». «Нам нужно, — пояснил глава СНК, — быстрейшее разрешение этих вопросов потому, что наши хозяйственные органы не знают, из какой программы следует теперь исходить в непосредственной оперативной работе».

Продолжая выступление, остановился на наиболее важном: проекте бюджета на 1925-26 год, пять месяцев которого уже прошло. «Предложение наше, — от имени комиссии ПБ, образованной 21 января, отметил Рыков, — предусматривает сокращение расходной части бюджета миллионов на 100 (резерв), с тем чтобы доходную часть оставить в прежних размерах… Сокращение происходит за счёт военного бюджета, кредитов по сельскому хозяйству и тому подобное… Оно должно произойти с большими лишениями для местного бюджета и, следовательно, для крестьянства».

Бегло затронул Рыков и политику цен. «Госплан, — сообщил он, — вошёл с предложением понизить оптовые цены в общем на 5 % в два приёма — по 2,5%.Мы отвергли это предложение, так как мы пока не являемся хозяевами наших розничных цен. Понижение оптовых цен не даст нам ничего».

«Вопрос о ценах, — продолжил премьер, — связан был с вопросом: имеется инфляция или нет? Я лично защищал ту точку зрения, что инфляция у нас

Положение в основных отраслях народного хозяйства Рыков охарактеризовал более чем кратко. Капитальные затраты в тяжёлой индустрии, счёл нужным напомнить он азбучную истину, «сразу увеличенного производственного эффекта не дают». «Деревня же, — напомнил то, что было известно и без него, — вступила в оборот, освобождённая от тяжести налогов… с хорошим урожаем и высокими ценами».

В целом, подвёл Рыков итог сказанному, «получился избыток средств как в городе, так и в деревне, и острый голод на товары промышленности»[46].

Можно ли было назвать продуманными, взвешенными вопросы, вынесенные на обсуждение? Безусловно, да. Не хватало только одного — более детальной проработки их и более конкретных рекомендаций.

Чёткого предложения направить имеющиеся средства на промышленность или сельское хозяйство так и не последовало. Поэтому-то начавшаяся дискуссия развернулась фактически вокруг основного — выбора дальнейшего пути развития страны, не только на «ближайший период», а и на все последующие годы. Показала же она довольно неожиданное: мнение выступивших разделились почти поровну на сторонников продолжения прежнего курса, выраженного в НЭПе, и его противников.

Особую позицию занял только нарком финансов, поставив под сомнение саму возможность выполнить бюджетный план, выработанный комиссией ПБ.

«Брюханов: Товарищ Рыков охарактеризовал положение как положение человека, идущего по канату. Я думаю, он охарактеризовал его слишком мягко. Я сказал бы, что это положение человека, идущего не по канату, а по очень-очень тоненькой бечёвке. Все расчёты, которые сделаны, между прочим и комиссией, проект которой сейчас обсуждается Политбюро, все расчёты сделаны с величайшим напряжением…

Бюджет — 4 миллиарда… За первый квартал мы имели по бюджету исполнение в 836 миллионов, причём последний месяц действовали все те новые доходные источники, которые были введены в последнюю смету: акциз на водку и так далее. Последний месяц, декабрь, дал 304 миллиона… Возьмите эту цифру в 300 миллионов, помножьте на девять месяцев, добавьте к полученным в первом квартале 800 миллионам, и у вас получится бюджет в 3 миллиарда 500 миллионов…

Вот те цифры, которые характеризуют величайшее напряжение всех статей дохода, которые можно будет пустить на осуществление основной задачи, стоящей перед нами, — индустриализации… Тот путь, который указан комиссией Политбюро (путь одобрения программы капитального строительства в 750 миллионов рублей), приведёт нас к тому, что мы во втором полугодии получим картину такую, что у нас не будет возможности платить вовремя заработную плату, не будет возможности выполнить текущие обязательства наши перед рабочими»[47].

В защиту интересов крестьянства, за отстаивание всяческих поблажек для сельского хозяйства выступили трое — Калинин, Свидерский и Молотов.

«Калинин:Я стою за индустриализацию, но откуда должна начаться эта индустриализация? Она должна начаться с вывоза. На чём покоится этот сельскохозяйственный вывоз? 40 % вывоза были зерновые хлеба. Основа вывоза в довоенное время были зерновые хлеба, а мы хотим сейчас их заменить другим. Для того чтобы перестроить всё хозяйство и эту огромную часть вывоза заменить другим, для этого требуется ряд лет. Огромное время для переконструирования всего сельского хозяйства. Раз мы хотим его переконструировать, то должны помочь в этом сельскому хозяйству…

Надо изменить ту тенденцию, которая проглядывает, что мы без развития экспортных культур сельского хозяйства можем развить нашу промышленность»[48].

«Свидерский:Сейчас мы имеем в Союзе зажиточных крестьян, в грубых цифрах, от 11 до 13 %. Это те хозяйства, которые в среднем имеют свыше 4 десятин посева. Они имеют 28 % посевной площади, до 15 % общей площади и зерновой продукции до 18 %. Наша основная задача заключается в том, чтобы подтянуть к более лучшему состоянию те хозяйства, которые стоят ниже зажиточных хозяйств, которые составляют до 74 % всех хозяйств.

Назовите это хотя бы оплачиванием, пусть только эти хозяйства подтянутся до того уровня в материальном отношении, на котором находятся зажиточные хозяйства и при котором мы могли бы разрешить экспортную работу. Иначе последняя не получит разрешения»[49].

«Молотов:Нужно помнить, что крестьяне при советской власти жить, как жили раньше, не могут и не должны, и мы должны с этим считаться. И если бы крестьянин чувствовал себя так, что его только эксплуатируют, что с него только тянут, — это было бы очень плохо, и положение советской власти было бы непрочно.

Имеющуюся тенденцию к диспропорции между сельским хозяйством и промышленностью некоторые товарищи преувеличивают. А это может привести к неправильным и опасным выводам, нарушающим общую политику партии в целом»[50].

Иначе защищали — более обоснованно — свою позицию сторонники индустриализации: строго по пунктам выступления Рыкова.

«Дзержинский:Для того чтобы не создалось ложное впечатление, что потребности промышленности этим планом (бюджета. — Ю.Ж.), предлагаемым комиссией Политбюро, удовлетворяются, я и взял слово. Потребности промышленности уже зарезаны в той максимальной степени, в какой это только вообще возможно.

…Нам надо было бы дополнительно купить за границей сырья и полуфабрикатов на сумму в 64 миллиона рублей. Этой цифре в 64 миллиона лицензий отвечает 50 миллионов наличных денег в заграничной валюте. Эти цифры говорят о том, что перебои в нашей промышленности, если план не будет преодолён и не будет у нас запасов, откуда мы можем кое-что черпать, перебои в производстве будут очень большими…

Я признаю огромное значение вопроса относительно снижения розничных цен. Для меня снижение розничных цен — это кампания, которая заключается, как я понимаю, в том, чтобы выбросить из товаропроводящей цепи 20–30 % дармоедов, которые там сидят. Это повлияет благоприятно на больший приток товаров в деревню. Значит, повлияет на улучшение и экспортных заготовок… С переоборудованием у нас очень неблагоприятно и тяжело… Количество несчастных случаев при загрузке наших шахт прямо неслыханным образом увеличилось… Цифры ужасно тревожные и по металлургии… На Юге, благодаря полной изношенности — в некоторых местах на 50 % — оборудования мы имеем за первый квартал 48 аварий, которые приостанавливали производство и ложились страшными расходами…

Если, повторяю, борьба с инфляцией будет направлена в сторону зажима промышленности, то ту базу, которая только и может преодолеть причины инфляции, то есть недостаток производства промизделий, вы подорвёте в корне»[51].

«Каменев:Вопреки тому, что ожидалось, вывоз продуктов, за исключением хлеба, идёт не только не с повышением, но со снижением… Дать гарантию, что 720 миллионов (по экспортному плану. —Ю.Ж.)есть цифра, которую твёрдо можно было бы поставить в основу, учитывая сверх того ещё состояние хлебного мирового рынка, опасаюсь…

Запрещение частникам возить хлеб

То же самое и в области заготовок. Ведь заготовки сырья для промышленности в целом ряде отраслей процентов на 50 находятся в частных руках.

Итак, мы должны принять во внимание, что твёрдой реальной основы для экспорта в 720 миллионов мы ещё не имеем, а меры, которые должны нам этот экспорт гарантировать, должны быть проведены с большей решительностью, чем проводились до сих пор. Мы внесли в СНК ряд предложений, направленных в эту сторону, но они до сих пор не проведены»[52].

«Троцкий:При постановке вопроса о взаимоотношениях сельского хозяйства и промышленности допущена некоторыми товарищами, как Калинин, основная ошибка. У них выходило так, что только сельское хозяйство влияет на промышленность, только сельскохозяйственный экспорт обеспечивает движение промышленности вперёд, как если бы не было другой стороны, именно того, что промышленность толкает сельское хозяйство, как если бы промышленность по самой природе своей не была в гораздо большей степени, чем сельское хозяйство, ведущим и движущим началом. Если мы двинем вперёд те отрасли промышленности, которые выделывают сельскохозяйственные машины и удобрения, если достигнем удешевления плуга, замены сохи и так далее, то мы тем самым поднимем культуру того самого сельского хозяйства, которое работает на экспорт. Можно ли игнорировать такие основные элементы вопроса?..

Если мы познакомимся с историей наших промышленных программ за последние три года (я уже об этом однажды говорил и сейчас я адресую эти соображения товарищу Рыкову, который сказал, что промышленность зарвалась и нужно её одёрнуть), то убедимся, что основные наши просчёты в прошлом шли по линии недооценки возможности и необходимости промышленного развёртывания. Только в этой цепи явлений получает правильное освещение осенний просчёт…

Ведь согласно нашему промышленному плану мы по ряду основных отраслей промышленности должны были лишь в 1930-31 году достигнуть того уровня, какой имеем сейчас. Значит, стратегическая установка была явно преуменьшенной. А тот просчёт, который мы сейчас рассматриваем, есть тактический просчёт. Просчёт в пределах одного года, выросший из того, что промышленность всё время шла под кнутом рынка…

Мы разрешаем не стратегическую задачу, а тактическую. Мы принимаем меры к тому, чтобы выровнять промышленность по тем наличным средствам, которые ей выделены в результате всей нашей хозяйственной политики, но которые абсолютно недостаточны для покрытия платёжеспособного спроса, а значит и для того, чтобы в возрастающей степени обеспечить прогрессивную линию индустриализации страны…

Просчёты же в области стратегической задачи прямо противоположные, так как оказалось, что несмотря на непрерывную ломку промышленных программ в сторону увеличения, у крестьянина — много ли он потребляет, или мало — всё же больший платёжеспособный спрос, чем мы можем покрыть. Вот где основная проблема… Поэтому правильная стратегическая линия — передвижки средств в сторону промышленности. А тактически сегодня при тех результатах, какие мы имеем, при том распределении средств, какое получилось, необходимо подтянуть промышленность к наличным средствам там, где она чересчур зарвалась вперёд. В этих рамках предложения комиссии как минимум миниморум приемлемы»[53].

После таких серьёзных, лишённых ангажированности, подкреплённых фактами выступлений казалось, что решение ПБ может быть лишь одно: ставка на индустриализацию за счёт бюджетных средств, предназначавшихся сельскому хозяйству. Вполне возможно, так бы и произошло, если бы не ещё одна речь участника дискуссии, выразившая весьма неожиданный взгляд на обсуждавшийся вопрос, по сути двойственный, прежде всего стремящийся подтвердить верность постановлению XIV партсъезда об индустриализации.

«Сталин:Сельское хозяйство пока ещё может развиваться без особых затрат и без новой техники… Наша промышленность вступила в такую фазу развития, когда дальнейший её серьёзный рост без капитальных затрат на новую технику и улучшение оборудования становится невозможным. Надо строить новые заводы, надо улучшать технику. Но для этого нужны капиталы, деньги. Мы стоим поэтому перед опасностью дальнейшего роста диспропорции. А из этого следует, что товарный голод будет нарастать, если мы вовсю не двинем индустрию…

Что нужно делать? Развивать дальше индустрию вовсю, а сельское хозяйство — в меру наших средств, считаясь с теми средствами и финансовыми возможностями, которые у нас имеются»[54].

Здесь в первой части речи Сталин ни на йоту не отступил от своей прежней позиции, высказанной ещё 9 июня 1925 года во время беседы со студентами Свердловского университета. Тогда ему задали вопрос:

«Сумеем ли мы действительно без иностранной помощи (т. е. до победы мировой революции. —Ю.Ж.)произвести переоборудование и значительное расширение основного капитала (заводов и фабрик. —Ю.Ж.)крупной промышленности?»

Ответ последовал однозначный. «Возможно ли, — переспросил Сталин, — развитие крупной советской промышленности в условиях капиталистического окружения без кредитов извне? Да! — коротко ответил, но добавил: — Дело это будет сопряжено с большими трудностями, придётся при этом пережить тяжёлые испытания, но индустриализацию нашей страны без кредитов извне мы всё же можем провести несмотря на все затруднения»[55].

То же самое сказал Сталин на XIV партсъезде. Сначала, делая политический отчёт ЦК, лапидарно сформулировал одну из задач партии на ближайший год: «В области развития народного хозяйства в целом мы должны вести работу… по линии превращения нашей страны из аграрной в индустриальную… по линии обеспечения в народном хозяйстве Советского Союза необходимой самостоятельности в обстановке капиталистического окружения».

Затем, выступая с заключительным словом, повторил эту мысль, но более развёрнуто: «Если мы застрянем на той ступени развития, на которой нам приходится ввозить оборудование и машины, а не производить их собственными силами, то мы не можем быть гарантированы от превращения нашей страны в придаток капиталистической системы. Именно поэтому мы должны держать курс на развитие у нас производства средств производства»[56]. Иными словами, держать курс на индустриализацию.

Отсюда и резолюция по докладу, принятая XIV партсъездом и, в частности, гласившая: «Обеспечить за СССР экономическую самостоятельность, оберегающую СССР от превращения его в придаток капиталистического мирового хозяйства, для чего держать курс на индустриализацию страны, развитие производства средств производства и образование резервов для экономического маневрирования»[57].

Конечно же, в таком чисто политическом решении, принятом 31 декабря 1925 года, отсутствовали чётко обозначенные этапы продвижения этим курсом, сроки и самое важное — источники финансирования. Поэтому следовало надеяться, что ПБ на заседании 25 февраля и определит

«Итог (им высказанного. —Ю.Ж.)состоит в том, чтобы утвердить предложение комиссии, ибо предложение комиссии есть минимум того, что требуется теперь. И если мы их примем, мы наверняка выйдем из затруднений. Я думаю, что мы уже выходим из нынешних затруднений. Если пойдём твёрдо и настойчиво, мы из затруднений выйдем. Если нет, то мы не выберемся»[58].

Несмотря на более чем компетентные возражения Брюханова, Дзержинского, Каменева, столь же двойственное, как и Сталина, выступление Троцкого, ни одна цифра предложения комиссии ПБ так и не была изменена.

Сохранили доходную часть бюджета — 4 млрд ассигнования на капитальное строительство, включая жилищное, — 746,8 млн прирост оборотного капитала промышленности — 650 млн рублей, и самое важное — оставили в неприкосновенности пункт предложения комиссии, гласивший: «В 1925-26 году никакое строительство новых фабрик и заводов как общесоюзного, так и республиканского и местного значения, в чьём бы ведении таковые ни находились, независимо от стоимости сооружения и оборудования, не может происходить без предварительного разрешения Совета труда и обороны — в отношении союзной промышленности…»[59]

Таким и стало постановление, принятое ПБ, отдавшее дело индустриализации в руки Рыкова — её противника, получившего возможность с полным правом, ссылаясь на якобы отсутствие необходимых бюджетных средств, отклонять предложения о строительстве столь нужных стране предприятий.

3

Что же случилось 25 февраля? Почему высшее руководстве СССР всё же не воспользовалось представившимся шансом приступить к модернизации промышленности? Нет, не к чему-либо совершенно новому, неожиданному. К тому, к чему вроде бы призывала резолюция XIV партсъезда, о чём неоднократно говорил Сталин как о самой насущной задаче партии: обеспечить, пусть ещё и не завтра, ликвидацию диспропорции, гарантировать тем и скорейший выход из экономического кризиса, и его возможное повторение в будущем.

Судя по всему, к принятию такого постановления членов и кандидатов в члены ПБ подтолкнуло понимание простой истины. За оставшиеся семь месяцев хозяйственного года изменить что-либо невозможно, зато легко можно усугубить весьма тяжёлую ситуацию. Возможно, именно к такому решению подтолкнула статистика, показавшая отсутствие резкого ухудшения экономики за декабрь — февраль, то есть за тот период, когда и обозначился тот самый «осенний кризис», который всё чаще стали называть всего лишь «затруднениями».

Не после ли таких сводок последовали и стоическое спокойствие Рыкова в ходе заседания ПБ, и уверение Сталина: «Я думаю, что мы уже выходим из нынешних затруднений», — и необычный конформизм Троцкого, согласившегося поддержать предложения комиссии лишь потому, что они выражали минимум миниморум возможного?..

Но есть и ещё один вариант объяснения происшедшего, отнюдь не исключающий первого: критическая ситуация, сложившаяся в Коминтерне. Та, на исправление которой направили Бухарина, явно посчитав сил одного Зиновьева недостаточными.

…За два года, прошедших после провала попытки начать революцию в Германии, а заодно и в Польше, Болгарии, в ИККИ не прекращали поиска виновных. Сначала ими сделали руководителей германской компартии (КПГ) тех дней Генриха Брандлера и Августа Тальгеймера, объявленных выразителями правого уклона, затем — сменивших их Рут Фишер и Аркадия Маслова, чья внутрипартийная политика также не привела к победе пролетариата, почему и их назвали уклонистами, только на этот раз левыми.

Но если Брандлер и Тальгеймер смирились со своей судьбой и переехали на работу в Советский Союз, то Фишер и Маслов, их сторонники в КПГ, а также один из создателей и руководителей компартии Италии Амадео Бордига перешли в контрнаступление: активно занялись выяснением положения в ВКП. Дискуссию, происходившую на XIV съезде РКП, порождённую расхождением взглядов по экономическим вопросам, они объявили чисто политической, вызванной проявлением оппортунизма в компартии СССР. Пришли же они к такому выводу не когда-либо, а в ходе 6-го расширенного пленума ИККИ, открывшегося 17 февраля 1926 года и продолжавшегося четыре недели. Именно в те дни, когда ПБ и обсуждало проект постановления о хозяйственном положении страны.

Самое серьёзное обвинение в адрес Москвы высказал Бордига.

Не просто поставил под сомнение её право возглавлять международное коммунистическое движение, а категорически отверг его.

«Не подлежит сомнению, — обосновывал он свой взгляд, — что исторический путь, пройденный русской партией, не может быть по всем своим особенностям тождественен с путями других партий… Весь ход исторического развития в России не способствовал созданию опыта в борьбе с капиталистическим, либеральным, современного типа государством… Интернационал должен выработать более широкое понимание, он должен добиваться решения стратегических проблем, лежащих вне пределов русской революции».

Не довольствуясь экскурсом в недавнее прошлое, Бордига продолжал: «Во время последней дискуссии русской партии (на XIV съезде. —Ю.Ж.)мы видели, что товарищи, претендовавшие одинаково на глубокое знание ленинизма, имеющие одинаковое и неоспоримое право во имя большевистских революционных традиций, спорили между собой, используя друг против друга тексты Ленина, и каждый по-своему истолковывал русский опыт».

Нанеся столь сильный удар по советским демагогам, Бордига сделал страшный для ВКП вывод: «Кто же при таком положении вещей будет последней инстанцией, которая разрешит международные проблемы? Мы уже не можем ответить: старая большевистская гвардия, потому что на практике этот вопрос допускает противоположные решения»[60].

Если бы критики руководства ВКП ограничились бы только мнением итальянского коммуниста… Ещё более неприятные для Москвы вещи содержались в резолюции, принятой месяц спустя одной из левых фракций КПГ.

Вся линия российской компартии, указывалось в ней, «начиная с 1921 года заключается в заострении всей внутренней и внешней государственной политики всё в большей и большей мере в сторону удовлетворения запросов и интересов крестьянства, в частности крестьянства имущего — середняков и кулаков… Лозунг союза с середняцким крестьянством фактически подменил с бой лозунг союза пролетариата с деревенской беднотой в пользу союза с кулаком и соответствующими городскими элементами (нэпманами. — Ю.Ж.)… НЭП идеализируется как мирный путь к социализму… гегемония пролетариата в рабоче-крестьянском государстве постепенно ослабевает».

Далее же следовал весьма неприятный вывод: «XIV съезд РКП раскрыл всему миру, что внутри нашей братской русской партии оппортунизм уже добился перевеса». Мало того, комментарий к данной резолюции не оставлял сомнения в оценке положения в ВКП коммунистами Германии как крайне отрицательной: «Совершенно ясно, что даже наилучшее рабоче-крестьянское правительство из бывших до сих пор — русское — в конечном счёте сводится к диктатуре не пролетариата, а кулака»[61].

Добавила масла в огонь и статья Ивана Каца — бывшего представителя КПГ при ИККИ и секретаря ИККИ, незадолго перед тем исключённого из партии, почему-то попытавшегося открыто внести раскол в ряды ВКП — противопоставить

«Почему, — писал бывший товарищ Кац, — допускают Зиновьев, Каменев, Сафаров (в 1921-25 годах кандидат в члены ЦК, редактор газеты «Ленинградская правда», занимавший антибухаринскую позицию. — Ю.Ж.), вдова Ленина — Крупская, Александра Коллонтай (нарком государственного призрения в первом советском правительстве, заведующая отделом работниц ЦК РКП, идеолог и один из лидеров «рабочей оппозиции» в 1920-22 годах, отправленная в почётную ссылку полпредом СССР в Норвегию в 1923 году. —Ю.Ж.)и другие применение к ним дисциплинарного воздействия? Почему они не наплюют на запрещение выступать? Почему не говорят открыто? Почему они не призывают русский пролетариат к классовой борьбе?

Разве они не знают, что Сталин объективно играет роль Носке (в 1919-20 годах военный министр Германии, обрёл известность жёстким подавлением революционного движения германского пролетариата. — Ю.Ж.)? Что благодаря политике Сталина не только приближается капиталистическая крестьянская демократия, но и царская реакция?»

А вслед за тем Кац сделал более чем странный вывод: «Германские революционные рабочие должны решить — со Сталиным или против него, с контрреволюцией или против неё»[62].

В пылу полемического задора Кац перепутал, кто же стоит во главе ИККИ: Сталин или почему-то оказавшийся близким бывшему коммунисту Зиновьев?

Тот же обличительный характер носили и выступления Рут Фишер. Только она резко критиковала не внутреннюю, а международную политику ВКП. Не допускала и мысли о начатых Москвой совместных действиях Профинтерна — Красного интернационала профсоюзов, дочерней организации ИККИ и независимой Международной федерации профсоюзов (Амстердамский интернационал), в основу чего положил образованный в сентябре 1925 года Англо-русский комитет, поставивший целью единство в борьбе с наступлением капитала, угрозой войны, консолидацию профдвижения. И теперь как о вполне возможном очередном «предательстве» Москвы Фишер говорила о намерении СССР вступить в «империалистическую» Лигу Наций[63]. (Это действительно произошло, но только при совершенно иных обстоятельствах и много позднее — 15 октября 1934 года.)

Такого рода обвинения создали атмосферу, в которой решение ПБ о немедленном переходе к индустриализации за счёт зажиточного крестьянства непременно было бы воспринято всеми левыми коммунистами как Европы, так и отечественными, полной и безоговорочной капитуляцией СССР, подконтрольного ему Коминтерна. Разумеется, подобная оценка являлась совершенно неприемлемой для Москвы.

…Верны или ошибочны такие предположения, но одно несомненно: в ПБ отлично сознавали кратковременный характер действия постановления от 25 февраля. Прямым и неоспоримым доказательством тому служит ещё одно решение, последовавшее всего два дня спустя, 27 февраля, утвердившее предложение Сталина о порядке заседания очередного пленума ЦК, ещё 18 февраля намеченного на 20 марта: 1) о хозяйственном положении и хозяйственной политике (в том числе и о сельхозналоге); 2) организация и порядок хлебозаготовок в предстоящем году; 3) доклад комиссии по транспорту[64].

Так почему уже после состоявшегося, да ещё и весьма широкого обсуждения партийное руководство пошло на повторное рассмотрение того же самого вопроса? Да потому, что заседание 25 февраля обнажило слишком серьёзную проблему — кардинальное расхождение при выборе дальнейшего экономического курса страны. Теперь следовало более осторожно подойти к выработке его, тщательнее взвесить все за и против, добиться поддержки нового, окончательного решения явным большинством членов ЦК.

Однако неясный поначалу исход пленума оказался предопределён политическим фактором. Точнее, развернувшейся борьбой на вершине власти за лидерство, пусть и не единоличное, между Зиновьевым, Каменевым — с одной стороны, и Бухариным, Рыковым — с другой.

Той борьбы, которую на XIV партсъезде не могли не заметить делегаты, которая принесла первые ощутимые результаты на пленуме, прошедшем 1 января. Именно на нём началось падение Каменева, вместе с Зиновьевым тщетно защищавшего весь конец 1925 года предложения Троцкого и Дзержинского — необходимость срочной индустриализации страны за счёт нажима на крестьянство.

В тот день Каменева перевели из членов ПБ в кандидаты в члены.

11 января его ещё и сняли с поста председателя СТО и заместителя главы правительства СССР. Назначили всего лишь наркомом внешней и внутренней торговли. Вынудили тем разбираться с катастрофическим положением в хлебозаготовках, вытягивать любой ценой экспортно-импортный план. Исправлять ошибки, допущенные наркомом внешней торговли Л.Б.Красиным и наркомом внутренней торговли А.Л.Шейнманом, которые почему-то не пострадали. Даже не услышали ни слова нарекания.

Спустя два месяца, 18 марта, начала клониться к закату карьера и Зиновьева, близкого товарища и даже соавтора Ленина, по решению ПБ освобождённого от очень значимого в общественной жизни Советского Союза должности — председателя исполкома Ленинградского городского и губернского Совета[65].

Разве всё это не явилось ярким выражением чисто политической борьбы? Ничего личного?

И всё же постепенное отстранение от власти старых вождей не помогло выходу из экономического кризиса. Деревня так и не получила больше ширпотреба, в котором остро нуждалась. Цены продолжали расти, червонец — падать… Бухарину и Рыкову оставалось лишь делать хорошую мину при плохой игре. Не самим, конечно. С помощью журнала «Большевик».

В его номере, датированным 15 марта, то есть вышедшем из печати сразу после постановления ПБ, принятого 25 февраля, в редакционной статье утверждалось весьма парадоксальное: «Мы не переживаем общего кризиса. Наше хозяйство находится в процессе подъёма, а не упадка… Кризисные явления вытекают и в значительной мере обуславливаются этими процессами роста».

А чтобы у читателя-коммуниста не оставить и тени сомнения в том, на что отныне следует ориентироваться, та же статья указывала: «Неправильно, недостаточно выставлять индустриализацию в качестве единственной меры преодоления теперешних временных затруднений». Однако взамен развития промышленности предлагала только то, что напрямую зависело от работы заводов и фабрик: «Нам нужно добиться смягчения товарного голода и снижения цен внутри страны».

Как, каким образом можно добиться того, читателю следовало догадаться самому.

Хотя и могло показаться, что победу одержал курс, предложенный Бухариным и Рыковым, — опора на сельское хозяйство, — окончательное решение о судьбе советской экономики предстояло принять предстоящему пленуму ЦК.

Глава третья

Острые разногласия в Политбюро

1

В конце зимы 1926 года у советского руководства забот хватало и помимо поиска выхода из кризиса. Первой и самой серьёзной, ибо была чревата вооружённым конфликтом, заявила о себе ситуация на Китайской восточной железной дороге (КВЖД).

КВЖД Россия построила в 1896–1903 годах. Соединила ею ещё недостроенную Транссибирскую магистраль самым коротким путём — 1481 км от станции Маньчжурия (ныне Забайкальск), что к юго-востоку от Читы, по территории Китая через города Хайлар, Цицикар и Харбин, до станции Пограничная (Гродеково) и далее до Владивостока.

После завершения Гражданской войны и воссоединения Дальневосточной республики с РСФСР 15 ноября 1922 года Москва в соответствии

Неожиданные осложнения начались 16 января 1926 года. Солдаты армии ориентировавшегося на Японию диктатора Маньчжурии маршала Чжан Цзолина потребовали для себя бесплатного проезда. Председатель правления КВЖД, находившегося в Харбине, А.Н. Иванов отказался дозволить столь вопиющее нарушение согласованных правил.

Тогда китайские солдаты стали самовольно формировать составы и направлять их по своему усмотрению. Иванову, нёсшему ответственность за соблюдение графика и безопасность движения, пришлось официально объявить о приостановке работы железной дороги.

К вечеру 21 января почти вся КВЖД оказалась во власти бесчинствующей военщины, не только командовавшей на станциях, но и арестовывающей не подчинявшихся им служащих дороги — советских граждан. Под стражу был взят и Иванов. Нота, переданная полпредом СССР в Пекине Л.М.Караханом в МВД Китая 19 января, и телеграмма Чжан Цзолину, направленная 20 января, с требованием прекратить произвол и восстановить порядок, не возымели действия.

У Москвы осталось два выхода из сложившейся ситуации. Либо поддаться давлению и отказаться от своего права собственности на дорогу, либо прибегнуть к силе. Она избрала второй вариант.

Новая нота, от 22 января, уже содержала не просьбу, а скрытый ультиматум. «Советское правительство, — указывалось ней, — просит китайское правительство разрешить собственными силами обеспечить осуществление договора и защитить обоюдные интересы Китая и СССР на КВЖД»[66]. Заявление было подкреплено демонстративными выводом частей 18-го и 19-го корпусов Красной армии к станциям Маньчжурия и Пограничная.

Объяснение такого решения дал К.Б.Радек, ректор московского Университета трудящихся Китая, а до того заведующий восточным отделом ИККИ. В статье, опубликованной «Правдой», он писал: «Отказ от КВЖД означал бы усиление Чжан Цзолина, увеличил бы средства этого реакционнейшего из китайских вельмож для эксплуатации не только Маньчжурии, но и для подготовки удара против китайского народа. Кроме того, КВЖД в руках Чжан Цзолина означала бы передвижение японских штыков из Мукдена (административный центр Маньчжурии) в Харбин, станции Маньчжурия и Пограничная. Это означало бы увеличение возможных конфликтов между СССР и японским империализмом»[67].

Ухудшавшуюся с каждым днём ситуацию осложняли ещё и слухи, пошедшие в Мукдене, Пекине и Токио, об очень скором и непременном провозглашении независимости Маньчжурии. Поэтому на заседании 28 января ПБ утвердило предложенный наркомом иностранных дел Г.В. Чичериным текст телеграммы Карахану:

«Мукденский вопрос есть теперь важнейший. Краковецкий (генеральный консул СССР в Мукдене. —Ю.Ж.)доказал, что он не может осилить дело. Нужен более опытный и влиятельный человек. Необходимо немедленно выехать Карахану для ликвидации дела, мотивируя поездку новыми вопросами, поставленными Чжан Цзолином. Карахан должен приехать в Харбин, проверить факты и потом незамедлительно выехать в Мукден для ликвидации конфликта и установления модуса на КВЖД как правовой гарантии от повторения конфликтов. Предложение о независимости Маньчжурии с вытекающими отсюда последствиями для нас неприемлемо. Желательно этот вопрос замять. Но модус на КВЖД можно и нужно установить»[68].

Видимо, по зрелом размышлении всего днём позже ПБ отменило это решение. Опять же по предложению Чичерина, пришедшего к выводу, что «состоявшаяся поездка тов. Карахана будет ставиться в связь с планом независимости Чжан Цзолина, и широкие круги будут обвинять нас в том, что мы секретно столковались с Чжан Цзолином в связи с объявлением им независимости»[69]. Решили так большинством голосов, возобладавших над нежеланием Бухарина и Сталина отказываться от прежнего мнения.

Но и без визита Карахана в Мукден недвусмысленная угроза применения Советским Союзом силы вынудила Чжан Цзолина восстановить на КВЖД прежний порядок. Ещё 25 января освободили Иванова, затем всех арестованных советских железнодорожников. Китайским же солдатам пришлось снова оплачивать свой проезд.

ПБ смогло с удовлетворением констатировать: «Признать на основании всех полученных сведений, что политика комбинированных военно-дипломатических действий в основном дала свои результаты, и в дальнейшем возможно ограничиться только дипломатическими действиями, а потому предложить Наркомвоену приступить к отводу войск от границы с Маньчжурией»[70].

Ещё одной заботой, но уже чисто бюрократической, не связанной с текущими событиями, стала необходимость навести порядок в работе с кадрами, и не только партийными. ПБ и прежде, согласно уставу РКП — ВКП, утверждало всех руководителей местных организаций, а также центральные комитеты, секретариаты компартий союзных республик, а на Украине ещё и их собственное политбюро. В автономных республиках, краях, областях и губерниях — комитеты и их секретариаты. Словом, на деле подтверждало «монолитность» партии, строгую систему вертикали, на которой нисколько не отражались выборы, проводившиеся в местных организациях регулярно.

Без каких-либо на то юридических оснований ПБ утверждало ещё и наркомов, их заместителей, коллегии союзных наркоматов, руководство общесоюзных государственных и общественных организаций. Однако делалось то по инициативе снизу — по просьбам об утверждении, да по представлению организационно-распределительного отдела ЦК (орграспред), в функции которого входили систематический учёт и подбор работников как для центральных, так и местных советских и партийных органов. Но велась такая работа зачастую случайно.

Только после XIV партсъезда в Секретариате ЦК пришли к выводу о необходимости строго регламентировать, упорядочить кадровую деятельность. Этим и занялся орграспред, возглавляемый кандидатом в члены ЦК К.В.Геем и курируемый непосредственно С.В.Косиором, до недавнего времени секретарём Сибирского бюро ЦК, избранного на XIV партсъезде членом ОБ и секретарём ЦК ВКП (б)[71].

Как ни странно покажется, но сотрудники орграспреда проделали свою работу крайне неряшливо, невнимательно, хотя делали её, по сути, прежде всего для себя, ведь именно благодаря её результату могли предельно формализовать и тем самым упростить свою деятельность. Пошедший по инстанциям документ состоял из шести отдельных списков, четыре из которых всего лишь конкретизировали первый, получивший пространное, но зато полностью исчерпывающее смысл название: «Список должностей центральных учреждений и местных органов по номенклатуре № 1, по которой назначения и снятия производятся по постановлении Политбюро ЦК ВКП(б)».

Несмотря на всю значимость, документ имел вопиющие огрехи. В первом, основном списке оказались вроде бы пропущенными восемь рубрик, что, скорее всего, стало результатом просто невнимательности при переписке. Кроме того, в нём были перемешаны две группы наркоматов: общесоюзные, единые для СССР, и объединённые, имеющие в союзных республиках подчинённые им одноимённые наркоматы.

Для общесоюзных наркоматов и приравненных к ним учреждений устанавливались следующие номенклатурные должности:

Наркоминдел — 7 членов коллегии (она включала наркома и его заместителей), 22 полпреда (в соответствии с существовавшими на тот момент дипломатическими отношениями), 15 советников, 15 военных и морских атташе, 10 первых секретарей, 43 члена постоянно действующих делегаций и

Наркомвоенмор — 15 членов РВС СССР, начальник Политического управления РККА и его заместитель, начальник Штаба РККА, 11 командующих войсками фронтов, округов и флотов;

Наркомторг (фактически соединивший наркоматы внешней и внутренней торговли) — 11 членов коллегии, 24 торгпреда, руководители «Аркоса» (Англо-русского кооперативного общества — внешнеторговой организации, действовавшей исключительно для Великобритании) и Госторга (Государственной торговой экспортно-импортной конторы), председатель правления акционерного общества «Экспортхлеб».

Наркомат путей сообщений — 10 членов коллегии;

Наркомат почт и телеграфов — 5 членов коллегии;

Наркомат юстиции — 4 члена коллегии;

ОГПУ (Объединённое государственное политическое управление) — 7 членов коллегии;

Банки — 12 членов правления Госбанка СССР, председатели правлений Промбанка и Сельхозбанка;

Органы СНК СССР — 14 членов Главного концессионного комитета, 6 членов комиссии законодательных предположений, 10 — арбитражной, 6 — административно-финансовой;

Центральное статистическое управление (ЦСУ) — начальник, являющийся и членом СНК;

Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС) — начальник;

Центральная печать — 4 члена редколлегии газеты «Правда», 3 члена редколлегии газеты «Известия», главный редактор газеты «Экономическая жизнь», 5 членов редколлегии журнала «Большевик», 5 членов редколлегии журнала «Под знаменем марксизма», директор Государственного издательства (Госиздата).

Номенклатурные должности, установленные для объединённых наркоматов СССР и РСФСР:

ВСНХ — 25 членов президиума, председатели правлений главных управлений военной промышленности, металлопромышленности, электропромышленности, председатели хлопкового комитета, текстильного и нефтяного синдикатов, председатели правлений трестов: сахарной промышленности, «Донуголь», «Югосталь»;

Госплан — 20 членов президиума;

Наркомфин — 14 членов коллегии;

Наркомат труда — 10 членов коллегии;

Наркомат рабоче-крестьянской инспекции (РКИ) — 16 членов коллегии;

Прокуратура — генеральный прокурор СССР и его заместитель;

Верховный суд СССР — 12 членов президиума.

Вместе с тем в списке перечислялись также и номенклатурные должности в наркоматах РСФСР:

Наркомат земледелия — 8 членов коллегии;

Наркомат просвещения — 12 членов коллегии;

Наркомат здравоохранения — 7 членов коллегии;

Наркомат социального обеспечения — 5 членов коллегии;

Малый СНК РСФСР (комиссия при правительстве Российской Федерации для предварительного рассмотрения вопросов, поступающих на разрешение) — председатель, заместитель и 8 членов.

Разумеется, содержал список и перечень чисто партийных должностей:

ЦК ВКП(б) — 7 заведующих отделами;

Институт Ленина — 20 сотрудников.

Местные партийные организации — ПБ и ОБ ЦК компартии Украины, члены президиумов Закавказского и Северокавказского краевых комитетов, члены бюро Сибирского, Казакского (Казахского), Дальневосточного краевых комитетов, Северозападного, Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б), секретариаты Московского и Ленинградского комитетов, всего 169 единиц.

Таким образом, список номенклатуры ПБ охватил 431 советскую (государственную) и 196 партийных должностей. Посчитав, что их «маловато» — всего 627, в орграспреде составили и приложили к списку ещё и «Дополнение № 1». Оно, в свою очередь, включило 833 номенклатурные должности для аппарата президиумов ЦИКа СССР, ВЦИКа, Совета национальностей ЦИКа СССР; 15 членов президиума ВЦСПС, 28 членов президиумов ЦК профсоюзов; председателя и заместителя председателя правления Центросоюза (Центрального союза потребительских обществ СССР), председателя Совета Центросоюза, председателя и заместителя председателя Сельскосоюза (Центрального союза сельскохозяйственной кооперации СССР), председателя Совета Сельскосоюза; 17 членов бюро ЦК РКСМ (Российского коммунистического союза молодёжи). Довели тем самым общее число номенклатурных должностей до 1526.

26 февраля документ утвердил Секретариат ЦК, 1 марта — ОБ, а 4 марта — и ПБ, на заседании которого отсутствовало только четверо — Сталин, Томский, Петровский, Рудзутак, а присутствовали Бухарин, Ворошилов, Зиновьев, Калинин, Молотов, Рыков, Троцкий, Дзержинский, Каменев и Угланов[72]. Вот они-то и утвердили список с дополнением, не сделав ни одного замечания, не внеся ни одной поправки. Тем самым негласно узурпировали права, прежде юридически принадлежавшие ЦИКу и СНК СССР.

Ведь статья 37-я Конституции гласила: «Совет народных комиссаров Союза Советских Социалистических Республик является исполнительным и распорядительным органом Центрального исполнительного комитета Союза Советских Социалистических Республик и образуется Центральным исполнительным комитетом». Статья 46-я продолжала: «Прокурор Верховного суда Союза Советских Социалистических Республик и его заместитель назначаются президиумом Центрального исполнительного комитета Союза Советских Социалистических Республик». Наконец, статья 56-я утверждала: «При каждом народном комиссаре под его председательством образуется коллегия, члены которой назначаются Советом народных комиссаров СССР».

Отныне об этих статьях Конституции всем следовало забыть. Вся власть окончательно перешла к ПБ, ибо и тогда кадры решали всё.

В феврале 1926 года высшему партийному органу пришлось неожиданно для себя заняться ещё одной, далеко не срочной проблемой, решение которой завершилось в общем-то ничем, но два десятилетия спустя всё же напомнившей о себе в искажённом до неузнаваемости виде. Страшном, кровавом.

…Согласно переписи 1926 года, в СССР проживало 2672 тысячи евреев. На Украине — 1575 тысяч, в РСФСР, где их прежде не было вообще, — 695 тысяч, в Белоруссии — 410 тысяч. Из них 82,5 %, или 2205 тысяч, обосновались в городах.

До революции евреям запрещалось селиться за пределами черты оседлости, установленной ещё в конце XVIII века и охватывающей западные и юго-западные регионы империи: Курляндию (юг Латвии), Литву, Привислинский край (Польшу), Белоруссию, Правобережную Украину, Черниговскую и Полтавскую губернии, Бессарабию (Молдавию), Крым. Кроме того, из этой зоны гигантского гетто были изъяты такие города, как Киев, Николаев, Севастополь, Ялта, некоторые иные.

Черта оседлости стала одной из основных причин страшной нищеты российских евреев. Ведь она вынуждала их жить только в небольших городах и местечках, в которых отсутствовала или была очень слабой промышленность, почему евреям приходилось либо заниматься мелкой торговлей, посредничеством, либо быть портными, сапожниками, парикмахерами.

Сначала Первая мировая, а затем и Гражданская война заставили евреев податься в тыл, на восток, благо Временное правительство первым своим актом отменило пресловутую черту оседлости. Поселиться в самых крупных, прежде закрытых для них городах — Москве, Петрограде-Ленинграде, Харькове, где им больше ничто не угрожало, особенно погромы.

Однако быстро приспособиться к новым условиям жизни евреи при всём желании не могли, ибо у них отсутствовали даже начальное образование, серьёзная профессия, да ещё и знание русского языка — таковым в 1926 году владели только 28%.И им не оставалось ничего иного, как возвратиться к прежней деятельности — торговле, посредничеству. Ну а в условиях НЭПа это означало стать нэпманами, которых и население в целом, и власть, мягко говоря, недолюбливали.

Только потому партийное руководство долгое время сочувственно относилось к существованию учреждённой в январе 1919 года Всероссийской еврейской трудовой организации (Гехолуц), готовившей евреев к переселению в Палестину, а после её запрета в марте 1924 года из-за слишком тесной связи с правыми еврейскими националистическими партиями, два года спустя сочло возможным содействовать еврейской эмиграции[73].

И всё же основной альтернативой переселению в Палестину руководство видело в привлечении евреев к земледелию и огородничеству. К этому призывал ещё в мае 1919 года председатель

О том же говорил и А.И.Криницкий, первый секретарь ЦК компартии Белоруссии, отчитываясь 4 ноября 1925 года о своей работе на заседании ОБ. «Разрешить еврейский вопрос, — выразил он своё мнение, — можно только в порядке экономических мероприятий. Первое — помощь кустарям… Далее — развитие еврейского земледелия, при котором можно извлечь избыточное население из местечек и еврейских пригородов»[74].

Криницкий отнюдь не изобретал велосипед. 29 августа 1924 года при президиуме Совета национальностей ЦИК СССР был образован КОМ-ЗЕТ — Комитет по земельному устройству трудящихся евреев, а несколько позже, 17 января 1925 года, для его всемерной поддержки учредили ОЗЕТ — Всесоюзное общество по земельному устройству трудящихся евреев. Благодаря их усилиям и материальной помощи зарубежных еврейских организаций — Еврейского колонизационного общества (ЕКО), Агро-Джойнт — удалось за несколько месяцев расселить 150 тысяч евреев в Крыму и на Украине. Тем попытались сделать из них крестьян. И всё же такая мера так и не решила проблемы. Решение нашёл (или ему это показалось?) Ю.Ларин (М.А.Лурье), председатель ОЗЕТа.

Ларин имел среднее образование, он окончил гимназию в родном Симферополе, и к Октябрю стаж его революционной борьбы составлял 16 лет. Но ничто не помогало ему сделать успешную карьеру. На протяжении Гражданской войны его постоянно назначали на ответственные, но средние по значению должности в учреждениях, которые по иронии судьбы очень скоро ликвидировали. Потому-то Ларин начиная с 1922 года занялся публицистикой. Постоянно выступал в печати — и какой! — в «Правде», «Известиях», «Большевике». И всякий раз с эпатирующими всех статьями, всегда шедшими вразрез с мнением как партийного большинства, так и оппозиции.

Став же председателем ОЗЕТа, Ларин развил кипучую деятельность, поставившую Диманштейна, переведённого после ликвидации Наркомата по делам национальностей в отдел агитации и пропаганды ЦК, заведующим подотделом национальных меньшинств.

«Товарищ Сталин! — уведомлял он генсека в первых числах февраля. — От Вашего имени тов. Ларин выступает о необходимости организации Еврейской республики в пределах СССР. Этот вопрос тов. Ларин поднял и на беспартийном собрании. Было бы необходимым знать, каково конкретно Ваше мнение по этому вопросу».

Ответ последовал незамедлительно. «Тов. Ларина, — писал Сталин, — никто не уполномочивал выступать от моего имени. Что же касается моего мнения, то я действительно за то, чтобы создать на территории Советского Союза Еврейскую советскую республику с компактным большинством из евреев, использовав для этого переселенческое движение еврейских трудовых масс»[75].

Окрылённые столь несомненной поддержкой генсека, Диманштейн, Ларин и ещё один сотрудник подотдела нацменьшинств Агитпропа А.И.Вайнштейн внесли на рассмотрение ПБ предложение создать Еврейскую республику. Но члены ПБ на заседании 11 февраля уклонились от принятия скороспелого решения. Для его «проработки» образовали комиссию в составе Калинина (председатель), Ворошилова, Молотова, Рудзутака, Петровского, Косиора, а также Диманштейна и Ларина[76].

Вполне возможно, эта комиссия, как то бывало весьма часто, долго бы не собиралась, если бы не заинтересованность инициаторов. Первое и последнее её заседание состоялось уже 23 февраля. Оно одобрило доклад Ларина, содержавший следующие положения:

«1. Держать курс на возможность организации автономной еврейской единицыпри благоприятных результатах переселения(выделено мной. — Ю.Ж.).

2. Осуществить фактически постепенное забронирование для еврейского переселения всех не занятых трудовым землепользованием земель в бывших Евпаторийском и Джанкойском уездах (Крыма. —Ю.Ж.)…

3. Предрешить отвод для еврейского переселения — приазовские плавни между Кубанью и Азовским морем, закрепив этот отвод договором с ОЗЕТом».

Помимо названных выше двух районов, для еврейской колонизации Лариным предполагалось отвести земли на Алтае и в районе города Новороссийска.

Данные предложения и составили постановление ПБ, принятое 18 марта[77]. Теперь следовало начать активную работу по переселению и КОМЗЕТу, и ОЗЕТу. Однако все их практические усилия, вся пропаганда и завлекательная реклама своих целей оказались тщетными. Вековые традиции непроизводительного труда для советских евреев оказались сильнее призывов заняться сельским хозяйством. Они так и не захотели стать ни землепашцами, ни животноводами, ни огородниками.

Вот поэтому-то на политической карте СССР в те годы не появилась Еврейская республика. Ни в Крыму, ни тем более на Алтае.

2

Какие бы проблемы ни выдвигала жизнь на первый план, всё же весь март 1926 года приходилось постоянно помнить о самом важном. Об экономике. Заниматься ею, хотя на вопрос о путях дальнейшего её развития ещё только предстояло дать ответ на предстоящем пленуме, где главным событием должен был явиться доклад «О хозяйственном положении и хозяйственной политике», так и не прозвучавший на съезде. На том самом грядущем пленуме, созыв которого первоначально наметили на 20 марта, но уже 11 марта из-за явной его неподготовленности перенесли на 5 апреля[78]. Пока же следовало решать задачи, оставшиеся бы актуальными при любом будущем выборе.

4 марта ПБ категорически отклонило уже согласованный в Глав-концесскоме и одобренный им договор с немецкой фирмой «Юнкерс» о производстве в Советском Союзе цельнометаллических монопланов конструкции Гуго Юнкерса, уже выпускавшихся на его заводе в Дессау. Вполне возможно, что на такое решение повлияла эксплуатация самолётов этой фирмы Германо-русским обществом воздушных сообщений (Дерулюфт) на линии Москва — Смоленск — Рига — Кёнигсберг — Берлин, существовавшей с 1922 года, что было сочтено вполне достаточным.

Решение ПБ потребовало «договор с „Юнкерсом" расторгнуть. Признать необходимым развивать авиапромышленность средствами Со-юза»[79]. Казалось бы, это пусть и небольшая, но всё же победа. Победа ВСНХ, Дзержинского, упорно отстаивавших необходимость скорейшего создания новых отраслей промышленности, в том числе и авиационной. Победа также Сталина, не без причин опасавшегося возможного «превращения нашей страны в придаток капиталистической системы».

Но, с другой стороны, такое решение можно истолковать и иначе. Страна могла лишиться хоть и концессионного, но всё же авиазавода. А использовав опыт его работы, можно было бы гораздо скорее создать собственную авиапромышленность, когда для этого появятся средства.

Если решение ПБ о расторжении договора с фирмой «Юнкере» повлиять на текущие задачи народного хозяйства никак не могло, то ещё одно постановление ПБ, принятое 11 марта, напрямую затрагивало положение в отечественной промышленности. Постановление, носившее красноречивое название «О подготовке квалифицированной рабочей силы и ученичестве».

Оно предусматривало организацию массовой подготовки наиболее способных рабочих, имеющих 5-й или 6-й разряд, до уровня более высоких — 7, 8, 9-го. Обучение следовало проводить «в полном соответствии потребностям предприятий или профессий». Использовать для того как базу существующую систему фабрично-заводского ученичества, различного рода краткосрочные курсы, метод бригадного и индивидуального ученичества для переквалификации безработных, курсы мастеров и старших рабочих.

Такую подготовку, объявленную постановлением «одной из важнейших задач», ВСНХ следовало учитывать в

1 апреля ПБ попыталось решить ту самую пресловутую проблему хлебозаготовок, которая, по общему мнению, и послужила причиной «осеннего кризиса». Одобрило, но всего лишь как тезисы доклада на предстоящем пленуме, предложения Каменева о максимальном сокращении аппарата заготовок.

В 1926-27 году хлебозаготовками должны были заниматься на всей территории СССР всего три организации: государственная «Хлебопродукт», кооперативные «Центросоюз» (на Украине — его аналог «Ву-коспилка»), Сельскосоюз (на Украине — «Сельгосподарь»). Прежде занимавшиеся скупкой хлеба Госторг, а на Украине Укргосторг полностью отстранялись. Вместе с тем сохранялись украинский и северокавказский мукомольные тресты, которым разрешалось покупать у крестьян хлеб через сеть своих ссыпных пунктов, мельниц и элеваторов.

Тезисы, кроме того, предлагали довести до минимума число товарных мельниц, находящихся в аренде у частных лиц[81].

Решив самые неотложные задачи, ПБ приступило к весьма своеобразной подготовке к пленуму. Подвергло опале всех тех, кто непременно выступил бы в поддержку курса на индустриализацию.

Первой жертвой такой «кадровой политики» пал Н.Н.Муралов — старый соратник Троцкого, активный участник левой оппозиции. В 1921–1924 годах он командовал войсками Московского военного округа, с мая 1924 по 1925 — Северокавказского. Затем получи должность члена президиума Госплана РСФСР, а на XIV партсъезде был избран членом ЦКК. Всерьёз опасаясь его, 11 марта ПБ перевело его в РКИ управляющим военно-морской инспекцией[82]. Поручило Мура-лову дело, в котором он ничего не понимал, но зато удалило его из Госплана, в котором он мог, даже не будучи экономистом, оказать сильное влияние на формирование взглядов относительно путей развития народного хозяйства.

Следующий удар нанесли по Зиновьеву. Не очень сильный, хотя и крайне чувствительный для его самолюбия. Он оставался и членом ПБ, и председателем ИККИ. Лишали его самой незначительной, но весьма почётной должности — председателя исполкома Ленинградского совета, которую он занимал более восьми лет — с ноября 1917 года.

18 марта Сталин на заседании ПБ так объяснил такое предложение секретариата. Ленинградский губком нового состава, возглавляемый бывшим секретарём ЦК компартии Азербайджана С.М. Кировым, попросил ЦК санкционировать выдвижение Н.П. Комарова, секретаря исполкома Ленсовета, на должность председателя исполкома, то есть занимаемую Зиновьевым. Последний в телефонном разговоре со Сталиным согласился подать заявление об отставке, но только дней через десять. Срок вышел, а заявление от Зиновьева так и не поступило.

Зиновьев возразил. Заметил, что в разговоре речь шла об ином — об отставке с поста председателя ИККИ, на чём он настаивал последние два с половиной месяца. Скорее всего, препирательство и продолжилось бы только из-за должности, с которой хотел бы уйти Зиновьев, если бы в полемику не вступил Каменев, осмелившийся сказать то, что не решился на пленуме 1 января.

«Снятие тов. Зиновьева с Ленинградского совета, — заявил он, — принимает политический характер… Удерживаете его на посту председателя Коминтерна и одновременно вы говорите каждому члену партии, что он ошибся в основном вопросе толкования ленинизма… Что же, снятие тов. Зиновьева с этого (председателя исполкома Ленсовета. — Ю.Ж.) политического поста ослабит или обострит трудное положение в партии? Несомненно, обострит ещё больше».

Тем самым Каменев перевёл обсуждение в чисто политическую плоскость, да ещё и связал его с разговорами о противостоянии в ВКП(б) фактически существовавших двух фракций: Бухарина, Рыкова — с одной стороны, и Зиновьева, Каменева — с другой. Не подумав, он дал Сталину возможность порассуждать о том, что тот считал самым важным.

«Может ли наша партия руководить, — риторически вопрошал Сталин, — имея в тылу Ленинградскую организацию, которая в лице её верхушки наносила партии удар за ударом? К чему сводится вопрос? К тому, что мы имели на деле два ЦК в партии, два центра. Один ЦК, который назывался московским, другой — в Ленинграде. Может ли партия, стоящая у власти, руководить страной, хозяйством, пролетариатом, имея два центра? Нет, не может».

А далее генсек обратился к событиям, предшествовавшим XIV съезду. Поведал о нараставшем противостоянии губкомов Москвы и Ленинграда, об обличительных, но не сказал — безосновательных, лишённых даже намёка на что-то конкретное, — выступлениях Бухарина и Угланова, перевиравших либо выдумывавших факты, лишь бы побольнее ударить по Ленинграду.

«В конечном счёте организационная основа дискуссии состояла в том, чтобы уничтожить двоецентрие в партии… Это и было сделано, в основном на XIV съезде… Вот почему снятие тов. Зиновьева наносит удар не по Ленинграду, а по пагубному двоецентрию и его сторонникам».

Итак, Сталин требовал снять Зиновьева с поста главы Ленсовета только за то, что партийная делегация Ленинграда до и в ходе съезда пыталась всего лишь оправдаться, отвергая все наветы Бухарина и Угланова в свой адрес.

Ответ председателя ИККИ прозвучал пророчески: «Насчёт двух центров и единоцентрия. Само собой понятно, что это азбука большевизма. Нужен один центр. Верно. Но говорить о том, что Ленинград был „в тылу” у партии, вы не имеете права. Вы пытаетесь создать теперь такое положение, при котором ни на одном из съездов ни один делегат не решится сказать слово „нет”. Он всегда будет говорить слово „да”».

Сталин уклонился от обсуждения опасной для всех, кроме Троцкого, темы. Вернул разговор к прежней проблеме.

«Оставить тов. Зиновьева, — разъяснил генсек, — там, во главе ленинградской организации (Сталин оговорился: он имел виду должность председателя исполкома Ленсовета, а не секретаря Ленинградского губкома. —Ю.Ж.),это значит либо расколоть ленинградскую организацию и часть её восстановить против ЦК, либо всю организацию привести в замешательство».

И добавил уже оговорённое: «Мы хотим утвердить в партии едино-центрие, эту организационную основу большевизма. Мы вместе с ленинградскими коммунарами (коммунистами? —Ю.Ж.)хотим обезопасить партию от опасности раскола. Вот как надо понимать вопрос о целесообразности снятия тов. Зиновьева и замены его тов. Комаровым».

В тех же рамках высказывались Ворошилов и Молотов, Рыков и Ру-дзутак. Да и генсек, сколько бы ни брал слово, всякий раз возвращался лишь к одному — к кадровой перестановке, которая, мол, и должна обеспечить единство партии. Более того, начал всех убеждать в необходимости оставить Зиновьева на посту председателя ИККИ. «Каменев говорил, — пояснил Сталин, — что Зиновьев не может руководить Коминтерном, не имея большинства в ЦК. Это неверно, по-моему. Он может руководить, если он будет лоялен в отношении ЦК ВКП (б)».

Сталин делал всё возможное, чтобы дискуссия не вышла за пределы обсуждаемого вопроса. И всё же застарелая обида на старших товарищей — Зиновьева, Каменева, Троцкого, считавших его слишком молодым и неопытным, относившихся к нему несколько свысока, прорвалась. Весьма своеобразно — как воспоминания о недавнем прошлом.

«С чего, — неожиданно сказал генсек, началось у нас (у большинства

Тем самым Сталин не только попытался предстать в глазах участников заседания защитником Троцкого, но и возродить стойкую неприязнь двух лидеров партии. А ещё одним экскурсом к отдалённым всего на год событиям стало отнюдь не без тщеславия противопоставление себя остальным членам ПБ.

Сталин заговорил о «Письме к съезду» («Завещании») Ленина. Напомнил, что в нём вождь мирового пролетариата писал о «небольшевизме и ошибках Троцкого… ошибках Бухарина и Пятакова, об октябрьских (1917 года. — Ю.Ж.) ошибках Зиновьева и Каменева, которые назвал тоже не случайными, и потом — о грубости Сталина». «Я там единственный, — рисуясь, подчеркнул генсек, — об ошибках которого не упоминается в „Письме" ни единым словом… А что я человек не мягкий и грубый, это все вы знаете».

Стараясь усилить произведённое впечатление, Сталин продолжил: мол, Ленин рекомендовал «при первой возможности подыскать другого секретаря, так как грубость — свойство не из хороших». И что же? «Я дважды, — уточнил Сталин, — просил пленум ЦК освободить меня от обязанностей секретаря (2 июля и 1 августа 1924 года. — Ю.Ж.). Но ЦК каждый раз отклонял просьбу. Я тут не виноват, если ЦК не находит нужным заменять меня другим».

(Наиболее характерным, откровенным стало второе заявление, о котором участники заседания должны были хорошо помнить.)

«Полуторагодовая совместная работа в Политбюро с тт. Зиновьевым и Каменевым после ухода, а потом и смерти Ленина сделала для меня совершенно ясно невозможность честной и искренней совместной политической работы с этими т-щами в рамках одной узкой коллегии. Ввиду этого прошу считать меня выбывшим из состава Политбюро.

Ввиду того, что ген. секретарь не может быть не члена Политбюро, прошу считать меня выбывшим из состава Секретариата (и Оргбюро) ЦК.

Прошу дать отпуск для лечения месяца на два.

По истечении срока прошу считать меня распределённым либо в Ту-руханский край, либо в Якутскую область, либо куда-либо за границу на какую-либо невидную работу.

Все эти вопросы просил бы пленум разрешить в моём отсутствии и без объяснений с моей стороны, ибо считаю вредным для дела давать объяснения, кроме тех замечаний, которые уже даны в первом абзаце этого письма.

Т-ща Куйбышева просил бы раздать членам ЦК копию этого письма»[83].

Особую, но характерную для него позицию занял Троцкий. Своё выступление начал с того, что припомнил Зиновьеву его «известную нелояльность» к нему во время работы 3-го конгресса Коминтерна (22 июня — 12 июля 1921 года). Тогда, когда он, Троцкий, вместе с Лениным и Каменевым блокировался против Зиновьева, Бухарина и Ра-дека. Только затем перешёл к обсуждавшемуся вопросу.

«Я думаю, — сразу же позиционировался Троцкий, — что при создавшемся в Ленинграде положении снятие тов. Зиновьеве является неизбежным выводом». Правда, тут же уточнил: «Не в смысле политики „оргвыводов", которой я не сочувствую, а просто по конкретной обстановке». Далее же перешёл к излюбленной теме: «Я принуждён ещё раз повторить, что отрицательные черты нашего партийного режима, того режима, который за последние два-три года (т. е. после смерти Ленина. —Ю.Ж.)установился, что эти черты в Ленинграде проявились резче, чем где бы то ни было… Ленинградский режим был лишь наиболее резким выражением общепартийного режима. Борьба против этого ленинградского режима, тяжкого для партийцев, повелась не потому, что масса членов ленинградской организации вслух сказала, что этого режима она не хочет, а потому, что у тов. Зиновьева объявились разногласия с большинством ЦК. Здесь гвоздь вопроса. Нельзя на это закрывать глаза…

Тов. Сталин совершенно прав был в той части речи, когда говорил, что победа над ленинградской оппозицией была обеспечена не только давлением партийного аппарата, но и благодаря стремлению ленинградских партийцев освободиться от чрезмерного зажима местного аппарата. Правильно! Но что, если окажется, что они попали из огня да в полымя? Разве нынешний режим в Москве позволяет думать, что новый режим в Ленинграде будет «мягче»? И вот, если питерские партийцы после происшедшей страшной встряски не почувствуют действительного облегчения партийного режима, то это может вызвать очень тяжёлое состояние в ленинградской партийной организации».

Испытав на себе то, что теперь претерпевал Зиновьев (в мае 1925 года его освободили от должности наркомвоенмора), Троцкий перешёл к критике позиции Сталина, занятой на заседании.

«Я совершенно не могу принять теорию „компрометации вождей", — заметил Троцкий, — которую товарищ Сталин формулирует и сейчас снова поддерживал. При Владимире Ильиче этой теории не было и нужды в ней не было… Компрометации Владимир Ильич всемерно старался избегать. А ведь тогда она была не так опасна, ибо тогда был Ленин. Он мог считать, что если он одного или другого временно от работы отстранит, то большой опасности не будет: такое право ему было дано историей. Я думаю, что ни у кого из нас, оставшихся, такого права теперь нет, и мы так думать о себе не можем. Развитие теории и особенно практики компрометации теперь, без Ленина, прямо-таки гибельно. Ведь тут дело идёт о взаимокомпрометации и самокомпрометации. Кто этого не видит, тот слеп».

«Нельзя, конечно, — поспешно добавил Троцкий, — обойтись без опровержения тех или иных ошибок руководящих товарищей, но недопустимо осложнять вопрос побочными моментами, вовлекать посторонние обстоятельства, личные инсинуации и прочее с целью компрометации. Нельзя нарушать в борьбе пропорции, преследуя задачи компрометации. Это ведёт неизбежно и к принижению, и к сужению идейной верхушки…

Я думаю, что мы из партийных потрясений этих последних лет политики компрометации должны сделать основной вывод и сказать: это неподходящий способ. Мне кажется, что и можно, и должно усилиями доброй воли восстановить в Политбюро возможность действительно добросовестной коллективной работы без вытеснения, без компрометации. Это благотворно скажется на всём режиме партии»[84].

…Обсуждение всего одного вопроса, продолжавшееся более двух часов, так и не изменило изначальных позиций участников заседания.

Против кадровой перестановки в старой столице высказались всего двое, причём один из них являлся лицом заинтересованным. А потому при голосовании предложение секретариата получило одобрение большинства.

«Не возражать, — гласило решение ПБ, — против постановления пленума Ленинградского губкома о замене тов. Зиновьева на посту председателя Ленинградского совета тов. Комаровым»[85].

Сталин не без веских оснований взывал к единоцентрию. Ведь в те самые дни девять членов ПБ уже распались на четыре хотя и не официальные фракции. Две левые — отдельно Троцкий, отдельно Зиновьев; правые — Бухарин, Рыков (усиливший своё положение

Сталин, до сих пор твёрдый сторонник форсированной индустриализации, заключил противоестественный союз с противниками максимально возможного финансирования промышленности — Бухариным и Рыковым. Поступил так лишь потому, что те составляли наиболее значимую группу в ПБ. Однако оказалось, что и этого недостаточно. Требовалось решить, с кем ещё создать блок, — с Троцким или Зиновьевым.

Проще казалось восстановить прежние отношения с Зиновьевым и Каменевым, пусть и далеко не идеальные, ибо в их основе лежало совместное противостояние Троцкому. Но за ними почти никого из видных большевиков не осталось, кроме заместителя председателя РВС СССР М.М.Лашевича, заместителей председателя Госплана СССР И.Т.Смилги и Г.Я. Сокольникова, члена коллегии Наркомпроса Н.К.Крупской да секретаря ЦК ВКП Г.Е.Евдокимова, настойчиво требовавшего освободить его от занимаемого поста (его просьбу удовлетворили очень скоро — 9 апреля).

А вот Троцкий благодаря многочисленным сторонникам представлял несомненную силу. За ним стояли Г.Л. Пятаков — заместитель председателя ВСНХ СССР и председатель Главконцесскома, Е.А.Преображенский — заместитель председателя Главконцесском, К.Б.Радек — ректор университета имени Сунь Ятсена, Х.Г.Раковский — полпред в Великобритании, В.А.Антонов-Овсеенко — полпред в Чехословакии, Н.Н.Крестинский — полпред в Германии, А.П.Смирнов — нарком земледелия РСФСР. Люди, обладавшие значительным политическим весом и помимо занимаемых постов.

Да и сам Троцкий, судя по его выступлению 18 марта, был готов к сближению. Иначе как было расценить его многозначительную фразу: «И можно, и должно усилиями доброй воли восстановить в Политбюро возможность действительно добросовестной коллективной работы». Вполне возможно, эти слова служили знаком готовности к примирению.

Скорее всего, Сталин рассуждал примерно так. Во всяком случае, он поспешил переговорить именно с Троцким. К тому же от имени не только своей центристской группы, но и правых, которых на встрече представлял Бухарин. Как можно понять по одному из писем Льва Давыдовича, во время встречи речь шла об «устранении и инсинуаций насчёт „камня за пазухой", и создании условий более дружной работы, разумеется, на основе решений XIV съезда»[87].

Вслед за тем генсек почему-то попросил о посредничестве Л.П. Серебрякова — заместителя председателя правления КВЖД, находившегося временно в Москве. Ему следовало встретиться с Пятаковым, Радеком и Троцким. Выполнив просьбу (до 27 марта), Серебряков уведомил Сталина о результатах переговоров. Объяснил, что главным препятствием на пути к сближению служит непримиримая позиция секретаря Московского комитета (МК) Угланова и, следовательно, стоящего за ним Бухарина.

«Если ЦК, — отметил Серебряков, — хочет устранить лишние и ненужные помехи к работе тех, которые принимали участие в оппозиции 23 года, то чем объяснить, что как раз за последние недели так усилилась травля против всей бывшей оппозиции 23 года, особенно в московской организации, причём все видят, что эта кампания без всяких причин и поводов ведётся сверху, из МК, и никто не может не верить, что это делается без ведома и Секретариата ЦК»[88].

Оставаясь в плену прежних страстей, левые не доверяли Сталину, видя в нём прежде всего одного из инициаторов борьбы с оппозицией осени 1923 года. Той самой оппозиции Троцкого и его сторонников, которая предупреждала о надвигающемся кризисе. Видела причину его в ошибочной экономической политике, в деградации партии, превратившейся в заурядный бюрократический аппарат.

В свою очередь Сталин так и не сумел понять смысла повторяемой и Троцким, и Пятаковым с Радеком ссылки на решения XIV партсъезда. Того, что левые готовы были к дружной работе, но лишь при одном непременном условии — начале индустриализации. Намекали, что на двух стульях усидеть нельзя. Что генсеку следует сделать окончательный выбор: с кем он пойдёт дальше — с Бухариным и Рыковым или с Троцким.

Глава четвёртая

Единственный выход — латание дыр

Пока ПБ занималось еврейским вопросом, списком номенклатурных должностей да тем, кто же займёт пост председателя исполкома Ленсовета, положение в стране, как и всю зиму, оставляло желать лучшего. О том бесстрастно свидетельствовали секретные сводки ОГПУ, предназначенные для высшего руководства.

Забастовки: в январе — 41 с 3309 участниками, в феврале — 45 с 6081 участником, в марте — 44 с 2947 участниками[89]. Причины их оставались прежними: низкая зарплата, повышение норм выработки, рост дороговизны, угроза увольнений, вызываемых перебоями в снабжении сырьём и топливом предприятий.

Те же сводки отмечали, что «наиболее острым вопросом, затрагивающим самые широкие слои рабочих, в особенности низких разрядов, является вопрос о дороговизне. Недовольство рабочих на этой почве отмечается по всем промышленным районам». И приводили наиболее характерные высказывания: «Дело не в том, чтобы повышать зарплату. Нужно, в конце концов, выровнять наш заработок в соответствии с ценами. Мы ведь ещё не забыли то время, когда получали тысячи, миллионы и миллиарды и в то же время голодали».

Содержалось в сводках и иное. «Настроение на фабриках и заводах, — уведомляли они, — где проходит сокращение, нервное. Отдельные сокращённые рабочие обвиняют партию и советскую власть в неумелом ведении хозяйства». И дополняли общие слова цитатами: «Коммунисты кроме безработицы нам ничего не дали… Советская власть не умеет рационально использовать рабочих в производстве и этим отнимает у них кусок хлеба».

Сводки и обобщали: «В выступлениях на конференциях, на заводских собраниях рабочие указывают как на причину создавшихся затруднений неумение хозяйственников вести хозяйство, экономить и разумно расходовать средства — «строят памятники, покупают автомобили в то время, как у нас масса недочётов: кризис с жильём, беспризорность и безработица».

«Рост дороговизны, — указывалось в сводках, — вызывает у различных групп рабочих… прямо противоположную оценку. У рабочих, связанных с деревней, наблюдается рост крестьянских настроений вплоть до разговоров о необходимости организовать крестьянские союзы: „При крестьянском союзе можно было бы установить твёрдые цены на сельхозпродукты и на фабрично-заводские продукты. Ведь ситец вместо 12 копеек, как он стоил до войны, продаётся по 56 (копеек), а хлеб по цене сравнялся с довоенной. Какая же это власть рабочих и крестьян, это власть только рабочих…”

У части городских рабочих появляется неприязненное отношение к крестьянству: «Крестьянин, если привозит что-нибудь, так не знает, какую цену взять с рабочего, а мы должны отдавать свои последние гроши, чтобы поддержать крестьянство. У нас не смычка с крестьянством, а стычка».

Не лучше были настроения и в деревне. Сводки сообщали: «Настроение антагонизма к городу особенно

«Однако, — также отмечалось в сводках, — наряду с экономическими требованиями местами крестьяне предъявляют требования и об уравнении их в политических правах с рабочими»[90].

После эйфории лета 1925 года в ПБ шесть месяцев не решались посмотреть неприятной правде в глаза. Ведь тогда пришлось бы признать ошибкой продолжение курса НЭПа, который они сами и определили, который настойчиво проводил Рыков. Пришлось бы признать правоту Троцкого, предупреждавшего о приближении если ещё и не кризиса, то стагнации, по меньшей мере ещё осенью 1923 года. Пришлось бы осудить поддержку кулаков зажиточных, то есть верхушки середняков, осуществлявшуюся тем же Рыковым и пропагандировавшуюся Бухариным.

Одним словом, дать ответы на сакраментальные вопросы: не исчерпал ли себя НЭП? как же относиться к далеко не однородному слою середняков? в каких масштабах надо индустриализировать страну и откуда взять для того средства?

От ответов на эти вопросы ПБ сумело трижды уклониться. На октябрьском пленуме и декабрьском съезде 1925 года, на заседании в феврале 1926 года. И на том исчерпался лимит времени: откладывать если не окончательное решение, то хотя бы открытое обсуждение положения в народном хозяйстве больше было нельзя.

1

Очередной пленум с основным вопросом: «Хозяйственное положение и хозяйственная политика», дважды переносившийся, всё же открыли 6 апреля в 19 часов в Большом Кремлёвском дворце.

Участникам загодя раздали не только проект резолюции, одобренный комиссией ПБ, в состав которой входили Рыков, Молотов, Сталин, Троцкий и Каменев[91], но и поправки к нему, сделанные Троцким и Каменевым. Благодаря этому члены ЦК могли не только ознакомиться с различными точками зрения на решение жизненно важной проблемы, но и сделать собственный выбор до открытия прений. Определиться: они за индустриализацию, к тому же форсированную, или против.

Проект резолюции, над которым сначала один Рыков, а затем и другие члены ПБ работали почти месяц, не выглядел серьёзным и взвешенным. Констатировал давно известное, очевидное.

«Опираясь, — утверждалось в документе, — на растущее сельское хозяйство… промышленность увеличила своё производство на 64 % в 1924— 25 году и увеличивает его примерно на 30–40 % в настоящем хозяйственном году… Несмотря на такой рост промышленности, страна вступила в длительный период несоответствия продукции промышленности более быстро растущему как производственному, так и потребительскому спросу, результатом чего явился обострённый товарный голод».

Вывод из такой совершенно справедливой оценки положения оказался столь же очевиден: «Развитие индустрии и вообще индустриализация страны является той решающей задачей, успешное разрешение которой определяет дальнейший рост всего хозяйства в целом на пути к победе социализма».

Далее же, наконец, и шло основное. Почти по Троцкому и Преображенскому, по Дзержинскому. Источниками финансирования индустриализации должны стать «накопления внутри страны»; «осуществление по всей стране режима бережливости, экономии», «увеличение притока свободных средств населения», под которым подразумевались, но не назывались нэпманы города и зажиточные крестьяне, ибо у рабочих и служащих не то что не было накоплений, их зарплаты не хватало просто на жизнь.

Столь же неоригинальным, лежащим на поверхности, стало ещё одно утверждение: «Развитие экспорта является также необходимым условием индустриализации страны и ускорения темпа развития промышленности». Последнее положение напрямую связывалось с необходимостью «высвобождения нашей экономики от зависимости её от капиталистических стран, особенно выпукло выразившейся в настоящем году, когда народное хозяйство подошло к концу восстановительного периода, использовав всю технику, доставшуюся от дореволюционного времени». А потому проект резолюции требовал обратить «особое внимание на развитие хлопководства, овцеводства (как сырья для лёгкой промышленности. — Ю.Ж.), на усиление добычи цветных металлов, выплавку чёрных металлов, на развитие машиностроения и т. п.».

Ещё одним непременным условием, выдвигаемым в документе, явилось «усиление планового начала и внедрение плановой дисциплины… освобождение высших планирующих органов от мелочной проверки технических расчётов низших планирующих органов, уменьшение детализации планирования».

Лишь затем в проекте резолюции были указаны причины, и породившие острейший кризис, названный в тексте «объективными (? —Ю.Ж.)хозяйственными трудностями». Объяснялось, что их «обострили неудачи в плановом руководстве хозяйством, выразившимся в преувеличении хлебозаготовительного, экспортно-импортного, валютного и кредитного планов, а в связи с этим и программ промышленного развёртывания и капитального строительства».

Тем самым, был наконец установлен виновник провала. Но если три месяца назад, на XIV партсъезде, таким виновником объявили ЦСУ, то теперь им оказался Госплан (а ещё, вторично, и Каменев, отвечавший за согласование и выполнение всех планов). Однако о том, и с непременным указанием на «забастовку» зажиточных крестьян и кулаков, следовало говорить тогда, когда положение можно было как-то исправить, хотя бы на октябрьском пленуме, но никак не позже.

Теперь же о происшедшем говорилось весьма мягко: «Резкое возрастание спроса со стороны деревни было вызвано общим ростом продукций сельского хозяйства, увеличением его товарности, уменьшением обложения крестьянского населения и значительным ростом цен на хлеб, вызванным в значительной степени ошибочным форсированием хлебозаготовок». И ни слова о том, почему же при необычайно высоком урожае цены на хлеб не упали, а, наоборот, резко возросли. Зато в документе подчёркивалось: «Разрешение затруднений настоящего хозяйственного года не исключает возникновения новых затруднений в дальнейшем, в частности, при реализации нового урожая».

А что же предлагалось в проекте резолюции для того, чтобы в будущем избежать повторения такого рода провалов?

Прежде всего, определение единого сельхозналога не в натуральной, а в денежной форме; включение в число объектов обложения ранее не учитывавшихся источников дохода крестьян; изменение шкалы обложения в сторону большей прогрессивности с полным освобождением от уплаты налога бедняков и усиление обложения кулаков, зажиточных. Во-вторых, установление соответствия денежной и товарной масс, понижение розничных цен, удержание зарплаты на достигнутом уровне.

Разумеется, содержал проект и ставший за последние годы обязательным призыв развивать кооперацию, рассматривавшуюся чуть ли не панацеей от всех бед деревни.

Проблема индустриализации в документе была затронута практически в одной на редкость общей, ничего не поясняющей фразе: «Руководствоваться постановлением Политбюро от 25 февраля сего года». Иначе говоря, требовалось сохранить бюджетные ассигнования в размере 746,8 млн рублей и подтвердились германские кредиты на 62 млн рублей. Также предлагалось поступить и с экспортно-импортным планом, для чего «руководствоваться постановлением Политбюро от 21 января 1926 г.», определившим размер экспорт на сумму 720 млн рублей[92].

Одним словом, проект резолюции фактически сформулировал хозяйственную политику страны не в целом, а лишь частично — в отношении сельского хозяйства. Именно такой

В своих «Поправках», представленных участникам пленума, Лев Давидович исходил из следующей бесспорной посылки. «XIV съезд партии, — отмечал он, — выдвинул в качестве основной директивы курс на индустриализацию. Пути, методы и темп осуществления этой директивы являются решающими не только для судьбы нашего продвижения к социализму, но и для судеб политического господства рабочего класса в Советском Союзе».

Вслед за тем повторил столь же очевидное, уже отмеченное в проекте резолюции: «Главное противоречие нашего нынешнего положения… состоит в том, что государственная промышленность отстаёт от народнохозяйственного развития… Все данные говорят за то, что наша промышленность встретит урожай 26 года без всяких товарных запасов, что может означатьвоспроизведение наших трудностей в возросшем масштабе».И сделал из изложенного вывод, обойдённый в предложенном для обсуждения документе. «Практически говоря, — писал Троцкий, — хороший урожай при отсутствии промтоваров может означать перегонку зерна в увеличенном количестве на самогон и возросшие городские «хвосты» (очереди в магазинах. —Ю.Ж.).Политически это будет означать борьбу крестьянства против монополии внешней торговли, то есть против социалистической промышленности».

Сделав такое положение фундаментальным, Лев Давидович пришёл к логическому заключению: «Преуменьшенная установка в вопросах промышленности является важнейшей причиной той исключительной остроты, какую получил сейчас товарный голод. Тяжёлое состояние, когда страна не выходит из промышленно-товарного голода, является очевидным и бесспорным свидетельством того, что распределение народнохозяйственных ресурсов и накоплений между государственной индустрией и остальным, хозяйством (здесь Троцкий явно подразумевал хозяйство сельское. —Ю.Ж.) не достигло необходимой пропорциональности».

Однако Троцкий пока ещё не отклонился от сути проекта резолюции. Существенно отличное от неё, но отнюдь не оригинальное изложил далее. Вернее, повторил то, к чему не раз призывал партию, начиная с доклада, сделанного ещё в 1923 году, на XII съезде. Писал о том, на чём вслед за ним и Преображенским настаивал год назад и Дзержинский, поддержанный тогда Сталиным.

Необходимо, указывал Троцкий, «приступить к конкретной проработке перспективного плана развития промышленности и нового промышленного строительства на ближайший хозяйственный период — 5–8 лет, в неразрывной связи с перспективой росте сельского хозяйства».

Такой пятилетний или восьмилетний план следовало базировать на выполнении десятка его предложений, из которых лишь три относились к аграрному сектору. Да и то все они повторяли содержавшееся в проекте резолюции: «1. Сельскохозяйственный налог с надлежащим обложением верхов деревни должен являться одним из важнейших рычагов в деле правильного перераспределения народнохозяйственных накоплений… 2. Не допускать повышения розничных цен… 10. Разработать и практически подготовить теперь же систему мероприятий, рассчитанных на реализацию предстоящего урожая, в первую очередь срочно проведя дополнительный импорт сырья (хлопок, шерсть, резина, кожа, металл)».

Зато все остальные пункты программы Троцкого (кроме 4-го, предлагавшего «пересмотреть вопрос о водке»), относились к задачам индустриализации: «3. Бюджет 26–27 г. должен быть построен так, чтобы достаточно значительная сумма средств была направлена в промышленность сверх тех средств, которые фактически являются перераспределением средств самой промышленности через бюджет… 5. Уже с 26–27 г. должна быть обеспечена возможность серьёзного расширения долгосрочного кредита новому промышленному строительству… 7. Экспортно-импортный план 26–27 г. должен… обеспечить увеличение производственной мощи промышленности и значительное техническое перевооружение её… 8. Обеспечить в будущем 26–27 г. возможность проведение программы капитальных работ по промышленности порядка не менее 1 миллиарда рублей. 11. Обеспечить возможно более энергичный темп выполнения плана электрификации страны»[93].

Не трудно заметить, что в основу своей программы Троцкий положил концепцию Преображенского «первоначального социалистического накопления» — проведения индустриализации за счёт средств, тем или иным образом изымавшихся у кулаков и зажиточных крестьян, у новой буржуазии — нэпманов. Собственным для Троцкого стало только прежнее требование опираться на строгий план, а также вопрос темпов индустриализации.

«Крупнейшие успехи нашего хозяйства, — объяснял он, — включающие его во всё возрастающей степени в цепь мирового хозяйства, ставят тем самым наши дальнейшие успехи и в первую голову темп нашей индустриализации под сравнительный контроль мирового капиталистического хозяйства… Дальнейшее продвижение к социализму будет обеспечено лишь при том условии, если расстояние, отделяющее нашу промышленность от передовой капиталистической… будет явно и осязаемо уменьшаться, а не возрастать»[94].

Иной характер носили поправки Каменева, имевшие основу в его подготовленном, но так и не произнесённом докладе на XIV партсъезде. Потому они и концентрировались вокруг провала хлебозаготовок.

«Уроки истекшего года, — настаивал Каменев, — должны быть учтены, между прочим, и в том смысле, что несмотря на несомненное и крупное продвижение вперёд нашей промышленности и кооперации, элементы частнохозяйственные — крестьянские хозяйства, частный капитал — оказались ещё достаточно сильны, чтобы в достаточно решающей форме противодействовать желательному темпу развития социалистических элементов, и в первую очередь темпу развития нашей промышленности. На рынке хлеба и сельскохозяйственного сырья, необходимого для промышленности, роль стихийных факторов, частного капитала и кулацкой верхушки деревни оказались сильнее, чем это предполагалось…»

Отметив так бесспорное, Каменев указал и на столь же несомненное: «Несоответствие между продукцией нашей промышленности и предъявляемым к ней денежным спросом со стороны широких масс населения, в особенности деревенского, привело к товарному голоду в стране, общему росту цен, затруднениям с экспортом и сокращённым импортом. Эта обстановка, в свою очередь, создала условия, в которых увеличивалась хозяйственная роль кулацкой верхушки крестьянства, получившей возможность придержать хлеб с целью спекуляции на ценах».

Охарактеризовав таким образом чисто экономическую ситуацию, нисколько не изменившуюся после XIV партсъезда, Каменев и внёс поправки в проект резолюции, которые, войди они в текст документа, должны были, по его мнению, если не изменить к лучшему, то хотя бы стабилизировать положение.

«Основным звеном, — отмечал он, — за которое необходимо ухватиться партии для того, чтобы преодолеть враждебные социализму тенденции, является практическое осуществление всесторонней индустриализации страны и, в частности, практическое осуществление дальнейшего разворачивания промышленности. Эта задача является тем более настоятельной, что хозяйственный период, в который мы вступаем, способен в случае хорошего урожая наряду с общим ростом хозяйства обострить обрисованные затруднения».

Для выполнения предложенного Каменев наметил следующее: «1. Максимальное увеличение промышленной продукции. 2. Обеспечение максимальной зерновой продукции и максимальной массы собственного союзного сырья (хлопок, свёкла, шерсть и т. д.). 3. Усиленный экспорт для ввоза оборудования и недостающего промышленного сырья. 4. Снижение хлебных цен и решительная борьба за понижение розничных цен. 5. Восстановление твёрдой валюты, только при наличии которой и возможно планомерное осуществление всего процесса хозяйственного развёртывания».

Каменев не только перечислил все необходимые действия, но и объяснил их необходимость: «Тщательно разработанная система межэкономической политики должна планомерно осуществить превращение аграрно-промышленной страны, какой ещё является СССР, в страну с развитой промышленностью, в страну промышленно-аграрную».

Вслед за тем уточнил: «Темп

Эта роль промышленности должна заставить партию приложить особые усилия к тому, чтобы путём перераспределения народных средств через бюджет, кредитную и налоговую систему направить возможно большую долю средств в промышленность, для чего Политбюро должно разработать директивы составления бюджета и кредитных планов»[95].

Итак, при всех значительных совпадениях проект резолюции и поправки Троцкого, Каменева отличались лишь одним, но самым важным, принципиальным. В проекте утверждалось: «Промышленность может преодолеть трудности своего дальнейшего развития привлечь необходимый для этого капитал только в том случае, если будет обеспечено и дальнейшее развитие сельского хозяйства». Поправки же настаивали на обратном — на превалировании интересов промышленности, для чего следует все ресурсы страны направить на индустриализацию.

Рыков знал наверняка: члены ЦК, пусть и не все, единицы, непременно станут сопоставлять проект резолюции с замечаниями, предложенными Троцким и Каменевым. И не только сравнят, но и обязательно выступят, защищая важность и необходимость индустриализации.

Начнут дискуссию, весьма опасную и для ПБ, и для СНК. Но не испугался предстоящего. В своём почти часовом докладе, которым и открылся пленум, не стал томить зал. Поспешил взять быка за рога, ринувшись в бой.

«Объём практических задач, — объяснял Рыков свою, да и ПБ, позицию, — подлежащих в связи с такой гигантской, сложной проблемой, как индустриализация наиболее аграрной и отсталой страны в Европе, настолько значителен, что проработка их всех на протяжении краткого времени — от последнего съезда до настоящего пленума — конечно, не представляется возможной».

А что же возможно? О чём пойдёт речь на пленуме, что именно предстоит ему рассмотреть? И глава правительства поспешил уточнить.

«Проект резолюции, предложенный вашему вниманию, пытается ответить на вопрос, который чрезвычайно волнует широкие массы партии:изменяется ли политика партии по отношению к сельскому хозяйству и крестьянству с выдвижением на первый план задач индустриализации(выделено мной. — Ю.Ж.), и если изменяется, то не находится ли это в противоречии со всей той политикой, которую партия проводила за истекшие пять лет?»

Точнее говоря, Рыков впервые прямо, открыто поставил сакраментальный вопрос: продолжить ли НЭП, введённый пять лет назад, или наступила пора отказаться от него? Вопрос, вокруг которого партия, а особенно её руководство, ходило давно, боясь задать его вслух, который лишь подразумевался во всех спорах и дискуссиях прошедшего года. Вопрос, из-за которого сняли с повестки дня XIV партсъезда доклад Каменева. И только теперь решили высказать его, ибо в ПБ уже подготовили и ответ, и его обоснование.

Рыков продолжил развивать высказанную мысль: «По вопросу относительно возможного выхода из современных затруднений можно наметить две главнейшие точки зрения.

Одна из них исходит из необходимости дальнейшего форсированного развития сельского хозяйства, а промышленность развивать лишь в той степени, в какой — в результате экспорта сельскохозяйственной продукции — у государства будут образовываться средства для вложения в промышленность. Другая, противоположная, точка зрения была предложена тов. Преображенским в статье, написанной на актуальную тему — об экономической природе товарного голода.

Тов. Преображенский в своих выводах пишет следующее: «Надо признать, что 1) намеченное расширение промышленности недостаточно;

2) ассигновка по бюджету на промышленность недостаточна и, я бы сказал, даже прямо позорно мала для социалистического государства;

3) финансовый план обновления основного капитала и, особенно, финансовый план постройки новых заводов недостаточный и отстающий от темпа развития всего народного хозяйства» («Правда», 15.12.1925).

Чётко противопоставив альтернативные пути развития страны, Рыков тем самым указал на задачу, стоящую перед руководством. Задачу, порождённую жизнью и не один год требовавшую решения, не допускавшую дальнейшего отлагательства после осеннего кризиса, «когда казалось, что мы стоим на грани банкротства», как сказал глава правительства в докладе на пленуме. Задачу, наконец-то решённую в ПБ.

Глава правительства категорически отверг путь форсированной индустриализации. Мотивировал именно такой выбор… заботой о тружениках города и деревни, о рабочих и крестьянах. «Всё-таки, — пояснял он, — люди как-то должны жить, удовлетворять свои потребности в течение длительного периода, пока восстановится тяжёлая промышленность, а за ней и все остальные отрасли хозяйства». И иронически добавил, говоря как бы от имени своих оппонентов: «Люди подождут обуваться и одеваться, подождут с разрешением жилищного вопроса до тех пор, пока не будут сначала развиты Югосталь, рудное дело, машиностроение, затем пущены фабрики и заводы лёгкой промышленности».

Всё же Рыков так и не смог полностью отвергнуть необходимость индустриализации. Признал он насущность и пятилетнего плана её осуществления. Только предложил не торопиться.

«Благодаря условиям, созданным Октябрьской революцией, объяснил он, — обеспечена возможность для накопления внутри страны, а отсюда, в меру этого накопления… и индустриализация страны». Тут же пообещал: «Уже в следующем году прирост промышленной продукции по приблизительному, крайне ориентировочному подсчёту Госплана, будет около 23 %, в 27–28 году — 13,8 %, в 28–29 году — 15,5 % и в 29-30 году — 14,7 %… Это будет означать, несмотря на снижение процента роста, очень значительную индустриализацию»[96].

…В целом доклад Рыкова оказался на редкость честным, прямым, без обычных увёрток и намёков. В нём отсутствовало только одно — прямое упоминание главных оппонентов, Троцкого и Каменева. Назвал премьер лишь Преображенского, и без того снискавшего широкую известность благодаря своей теории первоначального накопления, да С.И. Гусева (Я.Д.Драбкина), заведующего отделом печати ЦК. Скорее всего, Рыков посчитал, что основные противники сами поспешат изложить свои взгляды.

Так и произошло.

2

Рыкова на трибуне сменил Молотов и поспешил уведомить собрав — шихся о весьма серьёзном, но вполне ждущем конца пленума: Евдокимов — тот самый, которого, чтобы ослабить позиции Зиновьева в старой столице, в сентябре 1925 года освободили от поста секретаря Ленинградского губкома и в январе следующего перевели в Москву с повышением, избрав секретарём ЦК, — проболел все эти три месяца. Мало того, ему требовалось ещё месяца три отпуска для полного восстановления здоровья. Поэтому членам ЦК следует обдумать вопрос о замене Евдокимова в секретариате.

Видимо, Молотов попытался отвлечь собравшихся от главной проблемы — экономического положения страны. Однако его замысел, если он, конечно был таким, не удался. Сразу вслед за ним выступил Троцкий, постаравшийся не оставить камня на камне от проекта резолюции. Но начал он с оценки речи Рыкова. Отметил, что тот назвал время, наступившее после XIV

Далее Троцкий поведал странную, по его мнению, историю подготовки проекта резолюции. «Когда она, — рассказывал Троцкий, — была внесена первый раз в Политбюро, я сказал: я пока воздерживаюсь, надеясь, что путём поправок мы приведём её в соответствие с резолюцией XIV съезда». Он подразумевал резолюцию, принятую по отчёту ЦК, которую полагал настоящей путеводной звездой для Советского Союза: «Вести экономическое строительство под таким углом зрения, чтобы СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, превратить в страну, производящую и машины, и оборудование, чтобы таким образом СССР в обстановке капиталистического окружения отнюдь не мог превратиться в экономический придаток капиталистического мирового хозяйства»[97], иными словами, требовавшую срочного проведения индустриализации.

«Я внёспоправки,— продолжал Троцкий. —В комиссии(ПБ, готовившей проект. —Ю.Ж.)онивстретили благоприятный приём, особенно со стороны тов. Сталина, который заявил, что на девять десятых находит их приемлемыми(выделено мной. —Ю.Ж.).К сожалению, переработанная резолюция… давала мне совершенно неожиданное неудовольствие. Там не только не усвоено девяти десятых моих поправок, но нет и одной сотой, что я внёс».

Так Троцкий не только приподнял завесу, скрывавшую историю подготовки проекта, он ещё и обнаружил более чем странную перемену взглядов Сталина. Ведь вряд ли генсек кривил душой, когда одобрял поправки. Не такой он был человек. Скорее всего ему пришлось изменить позицию под чьим-то серьёзным давление. Других членов комиссии? Нет, так как в ней большинство — четверо из пяти: Троцкий, Каменев, сам Сталин и его альтер эго Молотов — составляли сторонники индустриализации, и потому один Рыков никак не смог бы настоять на своём. Надавил на Сталина кто-то со стороны, обладавший для того весьма значительным влиянием. Но кто именно?

Этот вопрос заинтересовал и Троцкого.

«Я надеюсь, — заметил он, — что тов. Сталин объяснит, почему приемлемые на девять десятых поправки не привели к соглашению на одну сотую». Добавил: «В этом виде я голосовать за резолюцию тов. Рыкова не мог. Я голосовал против вынесения этого проекта сюда».

Объяснив свою негативную позицию, Троцкий перешёл к критическому разбору проекта и речи Рыкова. Поставил под сомнение упомянутые им якобы достигнутые успехи — увеличение промышленного производства за минувший год на 64 %. «Являлись ли они, — недоумевал Троцкий, — результатом определённого плана определённой установки, или они явились суммой ломки плана под давлением рынка, двух-и трёхкратных, а в некоторых отраслях и четырёхкратных изменений годового плана в процессе его выполнения?»

На такой вопрос Троцкий поспешил ответить за Рыкова, объяснив причину ложного успеха. «Наша установка в вопросе о промышленности, — сказал он, — была преуменьшенной, минималистской или, если позволите употребить грубое слово, но в нашей партии привычное,хвостистской.Установка наша в вопросах развития промышленности была преуменьшена. Это относится и к 23–24 году, и в гораздо большей степени к 24–25 году». А если «промышленность, — продолжил Троцкий, — изъемлет из народнохозяйственных средств недостаточную часть и потому не может покрыть в возрастающей степени платёжеспособный спрос», то это и подрывает ту самую хозяйственную смычку, за которую столь горячо ратует Рыков.

Снова и снова повторял Троцкий то положение, которое считал наиважнейшим и для себя, и для партии, и для страны. «В данный периодосновнаяопасность, которая над нами тяготеет, состоит… в том, что распределение народнохозяйственных средств и накоплений идёт в значительной мере в ущерб промышленности, вследствие чего спрос всё более превышает предложение промышленных товаров и получается угроза разрыва смычкивследствие отставания промышленности от народного хозяйства».

Мало угрозы для смычки? Есть ещё одна, более страшная: «А если в военном порядке нас ударят, что тогда будет?.. Если мы… стали черепашьим шагом развивать нашу промышленность, то удар войны застиг бы нас бессильными».

Как и Рыков, обратился Троцкий и к проблеме резервов. «Суть дела в том, — повторил он расхожую мысль, — что мы до сих пор имеем самые большие резервы, то есть ёнезагруженные заводы, полученные от буржуазии, и только это позволяло нам ломать программы на ходу… Это были условия архиспецифические, непосредственно связанные с революцией. Это было и прошло, кто этого не понял, тот не понял новых задач планового начала… В дальнейшем придётся вкладывать капитал в новое строительство на три — пять лет вперёд, тут нельзя менять план на ходу изо дня в день. Тут новые большие задачи.

Мы должны вкладывать средства в новое строительство. Новые заводы будут давать продукцию через три — четыре — пять лет. Мы строим большие силовые (электро)станции. У нас обсуждается практический вопрос о Днепрострое. Это такое строительство, которое пять-шесть лет будет производиться и которое должно питать энергией заводы, которые не могут быть построены заранее и ожидать энергии семь лет, а должны с другого конца подводиться к тому же Днепрострою. Это новые сложные задачи. Нам нужно и наметить линии новых железных дорог.

Итак, новое в плановой работе определяется тем, что нам приходится приступать к конструктивным задачам большого масштаба. Заниматься не только спасением хозяйственных элементов текущего года, но и согласованием перспективы, технико-экономических задач целой эпохи».

Из всего сказанного Троцкий сделал вывод: «Если верно, что мы входим в новую эпоху — индустриализации, это значит, что мы ставим себе творческие большие конструктивные задачи, не ограничиваясь больше унаследованной техникой, а опираясь на наши достижения, сделанные на основе старой техники, ставим перед собой новые задачи, далеко большие, чем те, которые разрешались нашей буржуазией».

Рисуя грандиозные перспективы промышленного роста, не забыл Троцкий и об источниках его финансирования. Вслед за Преображенским, только в очень завуалированной форме, предложил брать средства главным образом из деревни. «Те средства, — напомнил он, — которые в конце прошлого года находились в руках государства, явились результатом не только объективных условий, но и определённой политики. Я утверждаю: крестьянину было бы выгоднее, если бы его платёжеспособный спрос был меньше. То есть если бы известное количество его ресурсов находилось бы в руках государства… Крестьянин не потерял, а выиграл бы, если бы его платёжеспособный спрос, и прежде всего спрос кулака и зажиточного, был меньше, а товаров стало бы больше, и стоили бы они дешевле.

Это — основа всего. По этой линии должна развиваться наша экономическая политика. Конечно, надо знать, до какого предела идти. Но от того предела, когда крестьянин платит колоссальные розничные накидки, а кулак перегоняет хлеб на самогон, надеясь во что бы то ни стало отойти. В резолюции Рыкова это не

Завершил же Троцкий своё выступление ещё одним выпадом против Рыкова.

«Нам необходимо, — снова воззвал он к членам ЦК, — вместо того, чтобы спорить о том, что и как было в начале НЭПа, понять со всей ответственностью из опыта хотя бы двух лет, что основная и решающая ОПАСНОСТЬ заключается не в забегании промышленности вперёд, а в её отставании. Никакие ссылки на историю диспропорции нам не помогут.

Мы окружены капиталистическими странами. Мужик сравнивает наши товары с иностранными. Рабочий сравнивает (зар)плату с иностранной. Вот в чём заключается дело. В резолюции этот факт отражения не нашёл».

И ещё раз попытался Троцкий заручиться поддержкой генсека: «Вот почему я хочу надеяться, что тов. Сталин поможет мне на этом пленуме ЦК если не девять десятых, то восемь десятых, то есть четыре пятых моих поправок в резолюцию включить. Тогда будет похоже, что мы важнейшие выводы из ошибок и просчётов действительно сделали»[98].

Троцкий не предложил пленуму что-то новое, неожиданное. Он всего лишь развил непреложное для каждого члена партии — резолюцию прошедшего всего три месяца назад съезда, не более того. Потому-то дискуссия, начавшаяся на следующий день после его выступления, поначалу шла вполне обыденно и не предвещала каких-либо серьёзных конфликтов.

С.В. Косиор — секретарь Сибирского бюро ЦК, прежде не проявлявший заметного интереса к сложным вопросам экономики, высказался за внесённый ПБ проект резолюции. А заместитель председателя Госплана И.Т.Смилга, давний защитник идеи проведения индустриализации, поддержал Троцкого.

«В этом году, — заявил Смилга, — мы никакой индустриализации не имеем, а имеем аграризацию». Пояснил, что под индустриализацией следует понимать «такую эволюцию хозяйственного развития, при которой из года в год… продукты промышленности… увеличиваются по сравнению с продукцией сельского хозяйства», чего в действительности нет. Поэтому предложил «говорить об отставании промышленности, ибо этот тезис даёт правильную директиву в смысле ведения экономической политики в дальнейшем»[99].

Затем маятник дискуссии вновь качнулся вправо. Следующий выступающий, Э.И.Квиринг, после смещения с поста руководителя компартии Украины очень боялся ошибиться, занять неверную, с точки зрения ПБ и секретариата, позицию. Хотя он теперь и занимал должность заместителя председателя ВСНХ, но пошёл против интересов своего ведомства.

«Я лично, — стал оправдываться он за несовершённые грехи, — в своей работе отстаивал всякое удержание программ в их прежнем варианте, рассчитанном на рост в 50 %. Но я должен сказать, что производственное сокращение оказалось и неизбежным, и в то же время полезным для нашего хозяйства…

Осенью у нас был слишком большой разбег в направлении непроизводительных расходов, а также в отношении заработной платы. Когда дело стало туго, нам пришлось основательно подтянуться по всем направлениям».

Дав столь своеобразное, если не сказать насквозь фальшивое толкование событий и действий руководства, Квиринг пришёл к не менее странному выводу: «Режим экономии — это и значит проведение индустриализации в пределах реальных ресурсов страны»[100].

Маятник дискуссии снова качнулся влево. С негативной оценкой и проекта резолюции, и доклада Рыкова выступил Каменев. Его фактический содоклад, ибо он продолжался более часа, оказался весьма взвешенным, конкретным — сказался почти четырёхлетний опыт работы заместителем главы правительства и руководителя СТО.

Начал Каменев решительным «Иду на вы!»: «Я, как вам известно, не удовлетворён резолюцией, которая представлена пленуму. Надеюсь, что пленум её изменит». И ещё раз (после поправок) объяснил причину своего неприятия.

«Можно сказать, — растолковывал он, — пленум вообще не должен заниматься общими вопросами. Все общие вопросы разрешены, линия дана (здесь Каменев явно подразумевал резолюцию съезда об индустриализации. —Ю.Ж.),занимайтесь конкретными вопросами». Но сам же и отверг такую возможность.

«Мне кажется, — пояснил Каменев, — мы не в таком положении по различным причинам. Во-первых, по причине хозяйственного порядка. Мы сейчас находимся на исходе известного хозяйственного периода (кризисного. —Ю.Ж.)и вступаем в месяцы, которые будут определять хозяйственную конъюнктуру ближайшего периода. Мы не знаем, какой будет урожай и так далее, но насчёт общей ориентировки будущего хозяйственного периода необходим высказаться уже сейчас».

Каменев настойчиво призывал членов ЦК поспешить далеко не случайно. «Коли, — втолковывал он, — октябрьский пленум не вынес хозяйственной резолюции, съезд обсуждение резолюции отложил по тем или иным причинам, не связанным с хозяйственной жизнью, конференция будет только в сентябре, мне кажется, пленум резолюцией должен дать основу (экономического курса. —Ю.Ж.)хотя бы в общих чертах».

А чтобы собравшиеся поняли, о какой основе он говорит, возвратился к тому, с чего начинал выступление. «К сожалению, — напомнил Каменев, — резолюция, которая была подготовлена в комиссии, и даже улучшенная, исправленная резолюция, вышедшая из комиссии, не даёт твёрдой почвы, твёрдой линии по всем вопросам». И мы, продолжил Каменев, «должны дать себе отчёт: что же, поворот в ориентировке партии по отношению к промышленности должен быть сделан или нет?» И добавил собственное мнение: «По-моему, да. Этот поворот должен быть сделан».

Не довольствуясь сказанным, повторил для убедительности: «Мы должны совершить поворот. Я говорю это именно для того, чтобы этот поворот был не только запечатлён в лозунге XIV съезда об индустриализации страны, а чтобы это сказалось на нашей практической резолюции. Чтобы резолюция т. Рыкова не была отступлением от этой директивы. Надо отдать себе отчёт в том, нужен или не нужен такой поворот». Затем он конкретизировал сущность поворота, на котором так горячо настаивал. «Речь идёт, — говорил Каменев, — чтобы вложить в промышленность такие капиталы, которые будут возвращаться к нам через десять лет, то есть восстановить основной капитал. Сколько на это нужно? Когда мы говорим: промышленность к концу года будет иметь 90–91%довоенной нормы, то обязательно нужно добавить: если мы вложим в эту промышленность сейчас же, немедленно, около миллиарда дополнительно. Точнее — 800 миллионов рублей».

Теперь Каменеву предстояло объяснить, где же взять такую огромную сумму. И он объяснил, подготовив аудиторию к своему предложению, идущему вразрез с тем, на чём настаивал Рыков. Начал, правда, издалека, вспомнив осенний кризис хлебозаготовок.

«Кто сорвал наши производственные планы?» — вопросил он и тут же услышал ответ:

Рыков:Кулак сорвал.

Голос:Мужик сорвал.

После таких неожиданных реплик Каменев смог изложить своё (а также Преображенского и Троцкого) предложение совершенно свободно, не опасаясь резкой критики.

«Я спрашиваю, — упорно гнул Каменев свою линию, — можно ли дать ответ на вопрос, кто срывал наши производственные планы, и какая социальная сила помешала нам дать тот темп промышленности, который был необходим.

Уроки истекшего года должны быть учтены, между прочим, и в том смысле, что несмотря на несомненное крупное продвижение вперёд нашей промышленности и кооперации, элементы частнохозяйственные — крестьянское хозяйство, частный капитал — оказались ещё достаточно сильны, чтобы в

На рынке хлеба и сельскохозяйственного сырья, необходимого для промышленности, роль стихийных факторов, частного капитала и кулацкой верхушки деревни оказались сильнее, чем это предполагалось».

И всё же Каменев пока ещё не решился прямо назвать подразумеваемый им источник финансирования индустриализации. Сделал тактическое отступление. Вопросил членов пленума: «Почему тов. Рыков стыдится коснуться этих вопросов? Этих больных вопросов, этих неприятных вопросов? Потому, что на все эти вопросы ответы, конечно, неприятны нам».

Не удовлетворившись столь завуалированной критикой, коснулся Каменев и весьма болезненной для членов ЦК партии, обязанной выражать и защищать интересы пролетариата, проблемы.

«Теперь, — сказал он, — я перехожу к вопросу о том, за чей счёт должна происходить индустриализация.

Я думаю, товарищи, что у нас совершенно реально намечается тенденция в направлении такого рода: есть течение, которое идёт по линии наименьшего сопротивления — провести индустриализацию прежде всего за счёт рабочих. Ведь в резолюции тов. Рыкова стояло совершенно прямо, что должна быть сохранена номинальная заработная плата.

Только после того, как два члена комиссии — Троцкий и Каменев — высказались против (следовательно, выразителями «течения» были остальные её члены — Рыков, Сталин, Молотов. —Ю.Ж.)и сказали, что сохранение номинальной заработной платы означает перенесение на рабочий бюджет всех колебаний валюты, поправка была внесена.

Сам Алексей Иванович (Рыков. —Ю.Ж.)в своём докладе в Московском комитете сказал гораздо большее, чем я и Троцкий в своих поправках, — что у нас колеблется валюта. Надо, чтобы ЦК это знал. ЦК должен это знать, и он не может ограничиться тем, что ему будут говорить, что у нас всё благополучно.

Тов. Рыков сказал это в Московском комитете. У нас — он больше сказал — у нас инфляция. А потом в резолюции пишет: «Сохранить номинальную заработную плату». Что это означает? Это значит, все расходы по исправлению нашей политики, по колебанию курса червонца вы согласны перенести на рабочего».

Каменев не ограничился указанием, на кого нельзя возлагать тяжкое бремя расходов. Предложил иной источник финансирования индустриализации, более отвечающий основополагающим принципам марксизма.

«Каменев:Я говорю перед вами как коммунистической партией.

Резервом для индустриализации промышленности является крестьянское хозяйство(выделено мной. —Ю.Ж.).

Микоян:В каком размере?

Троцкий:Хотя бы в таком, в каком требуется для крестьянского хозяйства. Хотя бы и в таком, но вы и этого не делаете.

Каменев:Это означает решительную политику по снижению хлебных цен… Если бы у тов. Рыкова была такая установка, то политика решительного снижения хлебных цен даст дешёвый хлеб и дешёвое сырьё для промышленности… Снижение хлебных цен нужно поставить перед партией как предпосылку к осуществлению на практике индустриализации…

Сюда относится и вопрос сельскохозяйственного налога. Мы не даром спорили в Политбюро, нужно ли оставить налог в старом размере, или увеличить его до 300 миллионов».

Затем Каменев обратился к старой, изрядно запутанной Бухариным и его школой, то есть учениками и последователями, проблеме. Кто же такие середняки? Монолитен ли этот слой крестьянства? Не настала ли пора разделить его, ибо он давно и сам расслаивается. Одна часть сближается с бедняками, другая, зажиточная, сближается с кулаками, и не только в хозяйственном отношении, но и политически.

«Каменев:Я удивился, услышав о том, что в 85 % крестьянства включены все бедняки и середняки.

Рыков:Я так не говорил.

Каменев:Тогда выходит так, что в 15 % входят кулаки и зажиточная часть середняков.

Рыков:Я так и сказал.

Каменев:Ну как, тов. Сталин, зажиточная часть середняков — не ленинское выражение? Нельзя так говорить?

Сталин:Я вас удовлетворю полностью, не беспокойтесь.

Каменев:Одним словом, тов. Рыков разделил таким образом. Есть 85%крестьян бедняцкого и середняцкого типа и 15 % зажиточных и кулаков… Если взять то, чему меня учили, — что к съезду (XIV. —Ю.Ж.)было 3%,а за три месяца верхушка выросла до 15%,то уже что-то!

Во всяком случае, если Рыков имел смелость сказать… что действительно большая часть запасов хлеба находится у верхушки крестьянства, даже не у 15 %, как он сказал, томы не можем идти к индустриализации иначе, как нажав на эту СТОРОНУ, что сельскохозяйственный налог должен рассматриваться с этой точки зрения, что снижение хлебных цен должно приобрести политическую кампанию, в которой мы бы бедняцкие и середняцкие слои деревни, которые хлеб будут покупать, объединили против тех, кто хлеб сохраняет(выделено мной. —Ю.Ж.)»[101].

Иными словами, Каменев так и не предложил радикально сменить курс партии по отношению к деревне. Как и Сталин, призвал членов ЦК продолжать ориентироваться на бедняков и настоящих, а не зажиточных середняков. Получить средства на индустриализацию двумя мерами: снижением цен на хлеб и повышением налогообложения кулацкой верхушки крестьянства. Не более того, что намечал проект резолюции, подготовленный Рыковым. Только подчёркивал главное: такие изменения необходимы для финансирования индустриализации, и ни для чего иного.

…Итак, три основных выступления — Рыкова, Троцкого и Каменева — прозвучали. Были изложены альтернативные пути дальнейшего развития народного хозяйства страны. Теперь решающее слово должны были сказать члены ЦК. В дискуссии определить мнение большинства и закрепить его голосованием.

3

То, что началось на второй день работы пленума, 7 апреля, сразу же после выступления Каменева, нисколько не походило на обычную дискуссию. На спокойное, деловое, аргументированное обсуждение достоинств и недостатков двух вариантов пути развития народного хозяйства страны. Выбор наилучшего, более всего отвечающего насущным нуждам Советского Союза. И принятие окончательного решения — следует ли начинать индустриализацию, или отказаться от неё. Разумеется, временно.

Практически все члены и кандидаты в члены ЦК, а также члены ЦКК, участвовавшие в заседаниях, продемонстрировали иное. Выходили на трибуну ради одного — отвергнуть все предложения авторов поправок, не вдаваясь в суть их. Избранные XIV съездом, на котором осудили и заклеймили Троцкого, Зиновьева и Каменева, они уже не могли относиться к ним иначе, нежели как к оппозиционерам. Правда, почему-то свой неправедный гнев изливали главным образом на Каменева. Именно его делали основной мишенью для своих ядовитых филиппик.

«Р.И.Эйхе,председатель Сибирского крайисполкома: Была бы совершена грубая ошибка, если бы мы думали только о нашей экономике и забывали другие стороны нашей жизни… Крестьянин был бы не меньше недоволен, если бы мы давали ему много продуктов промышленности, но совершенно не давали бы школ, совершенно не давали бы больниц. В таком случае мы также имели бы осложнения и то крестьянское недовольство, которое так пугает товарищей Каменева и Троцкого»[102].

«Рудзутак:Сокращение затрат на промышленность

Да, сворачивает. Это очень печально, но сворачивает потому, что развернули раньше её слишком широко. Потому, что несворачивание нам обойдётся слишком дорого… То, что предлагает Каменев, чрезвычайно увеличит диспропорцию между сельским хозяйством и промышленностью. Можем ли мы позволить такое разворачивание промышленности? Нет, не можем»[103].

«Я.А.Яковлев,редактор газет „Беднота“, „Крестьянская газета": Восстановительный период закончился, причём закончится на уровне более низком, чем довоенный уровень… Вопрос стоит практический: можем ли мы в этом году увеличить вложения в промышленность или нет? Я этого не увидел из предложений тов. Каменева… Тов. Каменев, по существу говоря, продолжает то основное утверждение, которое он делал на XIV съезде, говоря, что подвёл мужик, кулак. Но если говорить о том, кто подвёл неверный план, то нужно сказать, что не мужик, кулак подвёл, а неверный план подвёл сам себя»[104].

«Орджоникидзе:Тов. Каменев, я в сердцах не читаю, но если бы у вас не было политических целей, то вы текст резолюции не предложили бы. Иначе я бы сказал, что совершенно потерял рассудок тов. Каменев, потому что в жизнь проводить это нельзя. Вы обещаете больше, чем можете дать. Рассчитываете на то, что это завтра не будет проводиться»[105].

«Дзержинский:В тех речах, с которыми здесь выступали тт. Каменев и Троцкий, совершенно ясно и определённо нащупывалась почва для создания новой платформы, которая приближалась бы к замене не так давно выдвинутого лозунга «лицом к деревне» лозунгом «кулаком к деревне»…

Тов. Каменев здесь патетически восклицал относительно того, что должен быть сделан решительный поворот в сторону индустриализации. Какой же это поворот?.. Одно предложение он вносит — бери средства от мужика…

Мне кажется, что здесь у тов. Троцкого и Каменева идёт вопрос не об индустриализации страны, не о том, откуда найти средства для усиления основного капитала нашей промышленности, а о том, каким образом сколотить основной капитал для политических целей, для политических комбинаций»[106].

«Калинин:Кто же мог подумать год тому назад, что товарищи Троцкий, Зиновьев и Каменев будут стоять на одной платформе?»[107]

«Н.К. Антипов,секретарь Уральского обкома: Это попытка оппозиции не давать успокоиться партии, не давать прийти к мысли, что после дискуссии на съезде всё улеглось и имеется монолитная работа. Это попытка показать всей партии, что есть особое мнение, особая точка зрения»[108].

«А.Н. Догадов,секретарь ВЦСПС: Я бы предложил, чтобы Алексей Иванович в специальном пункте или специальном тезисе отметил бы… В стране, где имеется сто тысяч беспризорных, стране, где учителя и врачи не получают по три месяца жалование, вопрос об экономии и бережливости должен быть выдвинут на первый план… На Украине вопрос стоит не о повышении реальной заработной платы, а чтобы выплачивать эту заработную плату вовремя, потому что там уже начинаются задержки на две-три недели… Говорить о сохранении реальной заработной платы целиком и полностью — это значит каждый месяц прибавлять, увеличивать заработную плату»[109].

«С.И.Гусев,секретарь ЦКК: У т. Преображенского и послушно следующего за ним т. Троцкого — возврат к военному коммунизму имеется. Всё время, когда, здесь говорил т. Троцкий и даже т. Каменев, всё время у меня было впечатление, что дух Шляпникова (лидер в 1920—22 годах «рабочей оппозиции». —Ю.Ж.)невидимо присутствует на пленуме ЦК и носится над этими двумя ораторами. Что предлагает т. Троцкий? Он предлагает лозунг „стричь крестьянина”. Это не наш лозунг»[110].

«Молотов:По существу, во всей теперешней резолюции т. Троцкого, если выкинуть из неё попытки оправдания прошлых ошибок её автора в вопросах хозяйственного строительства, в ней нет серьёзного экономического содержания, в ней нет нужных директив для работы партии в хозяйственной области…

Одним из самых характерных моментов настоящего положения является то, что Троцкий и Каменев выступают единым фронтом против резолюции Рыкова, одобренной Политбюро…

Тов. Каменев! Если вы согласны с тем, что мы можем построить социализм в нашей стране, присоединяйтесь в этом вопросе к т. Рыкову, а заодно и к резолюции XIV съезда…

Если сравнить соответствующие места в поправках Троцкого с поправками Каменева, то у т. Троцкого, так же как и у т. Каменева, нет ответа на вопрос о том, можем ли мы строить и построить социализм в нашей стране, построить на основе развития имеющихся у нас материальных и других ресурсов»[111].

«Л.М.Каганович,генеральный секретарьЦКкомпартии Украины: Хозяйственные затруднения, которые вызвали сокращение промышленных планов, поставили перед партией основной вопрос о накоплении, и вопрос о том, откуда эти накопления взять. Вот главное.Ксожалению, положение дел у нас на пленуме в связи с выступлением тт. Каменева и Троцкого приняло характер не конкретного практического обсуждения, а приняло характер общих рассуждений.

Основное, что мы должны сейчас выдвинуть перед партией, на чём должны мобилизовать партию и рабочий класс, это лозунг: „Экономия и бережливость". Это и есть один из стержней резолюции т. Рыкова…

Партия должна сказать, что в нашей линии нет каких-либо поворотов. Индустриализация и курс на социалистическую промышленность велись партией всё время…

Мы должны сейчас прямо сказать, что линия на то, что можно с мужика взять всё, — это обман партии и самообман»[112].

«Д.Е.Сулимов,председатель Уральского облисполкома: Даже если принять точку зрения Троцкого и Каменева в перекройке бюджета — брать больше от крестьянской товарной продукции, — всё-таки на протяжении ближайших двух-трёх лет мы не смогли бы это сделать…

Мы не на последнем месте по культурности область Союза, но тем не менее у нас в целом ряде округов один врач приходится на 26 тысяч душ населения… Думать при таких условиях, чтобы мы могли за счёт этих основных статей дать в другие отрасли, совершенно не-возможно»[113].

«В.Я.Чубарь,председатель СНК УССР: Я считаю, что основная линия хозяйственной политики, установленная XIV съездом, является вполне правильной и не требует того, чтобы на этом пленуме мы её оспаривали и пытались как-нибудь поправить. Поэтому те предложения, которые изложены в поправках тт. Троцкого и Каменева, мне кажутся излишними»[114].

Столь же решительно отвергли все предложения Троцкого и Каменева ещё семеро выступивших на пленуме. Секретари: Нижегородского губкома — А.А.Жданов, Северо-Кавказского крайкома — А.И.Микоян, ЦК компартии Армении — С.С.Лукашин, Северо-Западного бюро ЦК — Н.П.Комаров,

Однако нашлись и такие, кто сумел выступить, чётко и однозначно не сказав, они за резолюцию Рыкова или против, предложив некий третий путь.

«Сокольников:Среди всех нас нет сторонников, которые хотели бы развивать промышленность за те пределы, в которых это развитие возможно… Мы должны… определить те реальные пределы, которые ставятся для развития нашей промышленности. Развитие нашей промышленности упирается в первую очередь в общие ресурсы нашего внутреннего рынка и упирается в ресурсы внешнего рынка, который мы привлекаем в порядке организации экспорта.

Стоит ли перед нами задача быстрейшего развёртывания промышленности, достижения в возможно кратчайший срок усовершенствования технического оборудования и так далее? Эта задача стоит перед нами во весь рост…

Я не разделяю ни в коей степени и считаю нужным здесь говорить это, что индустриализация нужна потому, что мы должны развивать свою промышленность до таких пределов, чтобы не зависеть от промышленности капиталистических стран. Это вообще неправильно…

Сейчас непосредственная задача, угол зрения, под которым мы должны развивать нашу промышленность, есть не задача экономического обособления СССР — неверно это, а прежде всего есть задача политического укрепления нашего Союза и в первую очередь отраслей промышленности, которые мы должны развиватьпрежде всего, которые действительно теснейшим образом связаны с нашей военной промышленностью»[115].

«Н.П. Брюханов,нарком финансов: Тов. Рыков в своём докладе говорил и констатировал весьма и весьма тяжёлое, чтобы не сказать больше, положение, к которому мы в настоящий момент пришли в области наших золотых запасов…

Мне кажется, что в проекте резолюции нет прямого ответ на вопрос о том, каковы наши задачи в области золотого запаса. Напротив, мне думается, имеется не отвечающее действительности подтверждение прежнего постановления об экспортном плане»[116].

Продолжили же открытую борьбу за курс на индустриализацию только двое.

«Г.Л. Пятаков,заместитель председателя ВСНХ: Центральным вопросом, стоящим сейчас перед партией и пленумом Центрального комитета, является вопрос о соответствии и несоответствии между различными частями нашего народного хозяйства…

Как выглядит это несоответствие в резолюции т. Рыкова и во многих речах, которые здесь произносились? Несоответствие как-то пытались отодвинуть в область истории, отмахнуться от него… При этом Алексей Иванович абсолютно неправильно изобразил это несоответствие так, что оно заключается в том, что сельское хозяйство по объёму больше промышленности, а потому, так как наша страна аграрная, то нечего доказывать, что есть несоответствие. Оно-де вытекает из самой природы нашей страны как аграрной…

Надо сравнивать не общий объём сельского хозяйства и объём промышленности, а ту часть продукции, которую даёт промышленность и которая потребляется в сельском хозяйстве, и ту часть продукции, которую производит крестьянин в сельском хозяйстве и которая идёт на промышленность, на личное потребление рабочего класса и затем на потребление самой промышленности, то есть сельскохозяйственное сырьё… Вот тут-то мы и имеем несоответствие…

Примерно можно сказать, что в этом, 25–26 году крестьянство получает в виде денег за свою продукцию на 300 миллионов рублей больше, чем оно может купить продукции промышленности… Тут возможна ошибка — может быть, на 200 миллионов, может быть, на 400–450 миллионов. Это просто наглядное выражение диспропорции…

Совершенно прав тов. Троцкий, когда формулирует в своих поправках в качестве волевой задачи, которую партия должна ставить перед нами, хозяйственниками, и перед всем советским государственным аппаратом, перед бюджетным и кредитным аппаратом, перед всем рабочим классом и крестьянством такую задачу: примерно в течение пяти лет ликвидировать эту сверхсметную диспропорцию.

Конечно, можно поставить в качестве задачи другой срок, но какой-то промежуток времени, в который это сверхсметное их соотношение ликвидировать, должен быть определён в качестве задачи…

Отделываться правильной резолюцией XIV партсъезда, вынесенной по отчёту Центрального комитета, а не по вопросам хозяйственного строительства и потому не обязанной давать конкретную расшифровку индустриализации, нельзя. Мы требуем, чтобы пленум это понятие — индустриализация — расшифровал. Это особенно необходимо сделать потому, что были тревожные признаки практической ликвидации этой хорошей резолюции. Ведь всего через каких-нибудь четыре-пять дней после XIV съезда Совнарком вынес постановление прекратить всякое промышленное строительство. Так практическую политику осуществления индустриализации не проводят»[117].

«Зиновьев:В вопросе об индустриализации наши разногласия с тов.

Троцким сняты в значительной мере… Я думаю, неправ был тов. Троцкий в 1923 году, потому что до денежной реформы, до завершения денежной реформы нельзя было ставить в такой форме вопрос об индустриализации…

С недавних пор у нас завели такой порядок, что как только заговорим о дифференциации в крестьянстве, о росте кулака, о том, что против него нужно бороться, то сейчас же кричат: ты хочешь «борьбы с крестьянством», ты «подрываешь идею смычки» и прочее… Она (смычка. — Ю.Ж.) имела в первую половину 1917 года одно выражение, а во второй его половине — другое. И ещё другое — в 1918-21 годах. С введением НЭПа в 21 году она имела одно выражение, в 22–23 годах — другое, а в 1926 году тоже другое.

Тов. Сталин говорил в Политбюро, что раз у нас крестьянских восстаний теперь нет, то это почему? Потому-де, что ведём правильную крестьянскую политику, потому что кулак не имеет армии, потому что за ним не идёт середняк. Это верно неверно. Конечно, мы освобождены от крестьянских восстаний потому, что ведём правильную крестьянскую политику. Но, я думаю, что ограничиться этим нельзя.

Нельзя теперь, в 1926 году, говорить, что у нас критерий правильной или неправильной нашей политики в деревне, критерий отношения к ней крестьянства, что этим критерием является наличие или отсутствие восстаний. Нет! Это теперь не так.

Нужно понять, что мы вошли в обыденщину экономики НЭПа, вошли в новую стадию НЭПа. И нужно понять, что то, что мы имели в этом (хозяйственном. — Ю.Ж.) году, было, конечно, не восстание, но некоторая попытка экономической борьбы тех определённых прослоек кулачества и отчасти частников против нас, которая сумела найти себе выражение без прямых вооружённых выступлений.

Голос:В чём это выражалось?

Зиновьев:Во всех тех трудностях, которые мы имели, во всей истории с заготовкой хлеба, с хлебными ценами. Вот почему нужно понять, что нынешнее обеспечение смычки с крестьянством лежит на других путях. Нужно индустриализировать саму смычку. Нужно понять, что именно для удержания смычки рабочего класса с основной многомиллионной массой крестьянства надо теперь во что бы то ни стало двинуть индустриализацию, дать крестьянству индустриальные товары по удовлетворительным ценам, дать ему сельскохозяйственные машины, дать ему кровельное железо, гвозди и прочее. И в то же

Товарищ Рыков сказал в своём докладе, что он считает крестьянскую верхушку в 15%.

Рыков:Для 15 % крестьянства повышен налог по сравнению с прошлым годом.

Зиновьев:А почему повышен? Потому, что это — деревенская верхушка. В этих 15 % имеются и кулаки, и верхушка середняков. По-моему, то, что он определил в 15 %, это — группа выросшей и вырастающей деревенской буржуазии. Если это теперь признано и вами, то, спрашивается, почему же воевали несколько месяцев после того, что мы говорили? Почему воевал Сталин, который говорил: есть середняк, бедняк, кулак, и ничего иного не дано. А мы говорим, что есть и середняцкая верхушка, которая постепенно перерастает в кулаков…

Вы теперь сами говорите, что верхушка — 15 %. Раньше у вас гуляла другая цифра — 97 % середняков и бедняков и 3 процента кулаков… Вот была ваша официальная теория… Поддерживаете вы эту теорию — 97 % и 3 %? Нет! Не поддерживаете и не можете поддерживать. И вот почему: не так легко говорить теперь, что мы забыли середняка. Ещё немного времени пройдёт, и будет ещё труднее, и даже невозможно бросаться словами, будто указать на кулака — значит, вести к разрыву союза с крестьянством… Мы вошли во вторую стадию новой экономической политики, когда мы подходим к довоенному уровню хозяйства. Теперь мы должны смотреть прежде всего на внутренний классовый разрез деревни, на дифференциацию её…

Трактор в значительной мере идёт в руки кулака… В «Правде» названа цифра — 30 % и более…

Разве не факт, что у нас на Украине есть уже аренда в 100–150 десятин? 100–150 десятин земли на Украине — мы знаем, что это такое…

Инструкция… расширяет избирательные права в пользу верхушки деревни…

Мы постановили с вами десятимиллионный фонд образовать в пользу бедноты, а при разборе на Политбюро говорилось, что мы этим можем оказать медвежью услугу бедноте, что она и так мало кредитуется от кооперации, а теперь, со ссылкой на то, что у них есть особый фонд, им совсем не дадут ни копейки…

Если возьмёте всё это вместе: вопрос о тракторах, избирательную инструкцию, вопрос об организации бедноты, вопрос о крестьянской кооперации, вопрос об аренде земли, — тогда вы, товарищи, поймёте, что нам надо искать не тех, кто будто бы забывает о середняке. Нам нужно говорить о том, чтобы выполнить свои элементарные обязанности в крестьянском вопросе и не забывать о росте кулака»[118].

4

Выступление Зиновьева завершило третий день работы пленума. И потому членам ЦК следовало бы потратить часть ночи не на сон, а на осмысление сказанного руководителем Коминтерна. Профессионально — сказался долгий опыт ораторства — сосредоточившегося на самом важном вопросе шедшей дискуссии: либо партия продолжит поощрять и защищать классово чуждую пролетариату верхушку деревни, ставшую новым эксплуататором, либо начнёт выполнять резолюцию XIV съезда и приступит к индустриализации.

Дилемма только казалась простой. Выбор любого варианта решения непременно оказывался чреватым серьёзными оргвыводами.

Если поддержать проект резолюции Рыкова, то следовало ещё и осудить левых — Троцкого и Каменева, Пятакова и Зиновьева как открыто выступивших против линии партии. Попытавшихся сколотить «платформу», то есть идеологическое обоснование для вполне возможной очередной оппозиции. Но если же признать правоту тех, кто требовал коренной переработки проекта, то тогда пришлось бы оценить взгляды правых — Бухарина и Рыкова — как ревизующие фундаментальные положения марксизма, противостоящие работам Ленина. Таким образом, любое решение о том, какой именно экономический курс должны избрать партия и страна, превращалось в политическое, чреватое, скорее всего, серьёзным расколом.

Утро 9 апреля, когда пленум возобновил свою работу, принесло облегчение. Поднявшийся на трибуну последний участник дискуссии — Сталин избавил членов ЦК от необходимости мучительного, тяжёлого выбора. Генсек сразу же заявил о себе как стороннике правых, приняв тем самым решение за большинство — всегда конформистское, оппортунистическое, готовое бездумно идти за любым, кто возьмёт на себя смелость возглавить их и повести за собой.

Речь свою Сталин привычно начал с исторического экскурса — с рассказа о том, как за шесть дней перед тем готовилась та самая резолюция, что и была предложена пленуму от имени ПБ.

«Вот какое решение, — сообщил генсек, — было принято в субботу в Политбюро: а) принять в основе тезисы т. Рыкова о хозяйственном положении и хозяйственной политике, б) для окончательного редактирования тезисов создать комиссию в составе тт. Рыкова, Молотова, Сталина, Троцкого и Каменева. Срок работы комиссии — к понедельнику, 5 апреля сего года, вечером.В случае единогласия в комиссии считать тезисы утверждёнными от имени Политбюро(выделено мной. —Ю.Ж.)».

Тем самым Сталин сказал — но только для тех, кто умел слышать, — что тезисы Рыкова так и не были формально утверждены ПБ. И пояснил: «Мы получили от Троцкого и Каменева поправки, из которых поправки Троцкого были в полтора раза больше резолюции, а поправки Каменева по объёму равнялись резолюции». Другими словами, признал, что единогласия в комиссии не было и, следовательно, считать проект предложением, принятым ПБ, лучше не стоит.

Несмотря на столь важное, хотя и косвенное признание, Сталин всё же отважился рьяно защищать резолюцию Рыкова, однако весьма своеобразно. «Тут товарищ Троцкий, — продолжал генсек, — говорил, что я в своей речи в комиссии сказал, что девять десятых поправок Троцкого считаю правильными. Это верно. Я готов подтвердить это здесь». Но почему-то не стал уточнять — что же конкретно из предложений Троцкого вполне приемлемо. Ушёл от их содержания, перейдя к иному. «Почему мы их не приняли? — задался Сталин вопросом. — Потому что всё, что есть правильного в поправках Троцкого, было уже учтено в тезисах товарища Рыкова».

Могли ли участники пленума понять что-либо из таких объяснений? Вряд ли. Скорее всего, они должны были посчитать: и Рыков, и Троцкий, и Сталин заодно, а проект резолюции полностью отвечает их взглядам.

Перейдя же к поправкам Каменева, генсек заговорил иначе — подчёркнуто грубо. Недопустимо грубо: «Установка резолюции товарища Каменева такова, что она в нос бьёт, режет слух и не совмещается с духом резолюции товарища Рыкова как по своему пессимизму, так и по тому удару по крестьянству, который рекомендуется в резолюции товарища Каменева. Понятно, что мы не могли принять ни пессимизм, ни удар по крестьянству. И мы эти поправки, то есть резолюцию товарища Каменева, также вынуждены были отвергнуть».

Лишь после такой своеобразной психологической обработки аудитории Сталин перешёл к конкретным

1. «Насчёт урожая, который при тех условиях, о которых товарищ Троцкий говорил: может будто бы дезорганизовать нашу экономику.

Я лично не могу согласиться с этим положением. Мы до сих пор строили всё дело так, что индустриализация должна базироваться на постепенном подъёме благосостояния деревни. Постепенный подъём благосостояния деревни выражается, между прочим, в хорошем урожае.

А у товарища Троцкого выходит, что хороший урожай опасен, что хороший урожай может дезорганизовать экономику».

Здесь Сталин сознательно исказил высказанные Троцким замечания, в которых всего лишь напоминалось о происшедшем минувшей осенью. О высоком, весьма высоком урожае и о том, что зажиточные крестьяне, включая кулаков, обладатели 60 процентов товарного хлеба, просто отказались его продавать государству. И сорвали тем выполнение всех планов — и экспортных, и импортных. Сделали то, в чём всё время не хотели признаваться правые, ощущая за то свою прямую вику.

2. «С чем нельзя согласиться — это… установка в деле выработки планов, которую даёт Троцкий в своих поправках. Можно ли отставать от хода развития промышленности при постройке планов (индустриализации. —Ю.Ж.)? Нет, нельзя. Можно ли забегать вперёд, не считаясь со средствами? Нет, нельзя. Нужно идти в уровень, не отрываясь от индустрии и не отрывая индустрию от сельского хозяйства.

Товарищ Троцкий не говорит прямо, что нужно забегать вперёд, но он даёт такую установку, что у него замечается опаснейшее забегание вперёд. Получается отрыв от почвы, отрыв развития индустрии от сельского хозяйства».

Отвергая данное предложение Троцкого, Сталин ничего нового не говорил. Просто повторил старые аргументы Рыкова, призывавшего не торопиться с проведением индустриализации, не обгонять по темпам развития промышленности темпы роста сельского хозяйства.

3. «Товарищ Троцкий требует пересмотра вопроса о водке (восстановления сухого закона. —Ю.Ж.).Но это легче сказать, чем сделать. Водка нам даёт резерв миллионов триста рублей, абсолютно для нас необходимых. Нам сейчас дорог каждый десяток миллионов резерва. Наше положение не таково, чтобы мы могли пренебрегать такими резервами».

Вот тут Сталин был абсолютно прав. Восстановление монополии государства на производство 40-градусной водки в 1925 году действительно оказалось весьма своевременным. Такая мера не только укрепила червонец, пусть и временно, но и восстановила наполнение бюджета. Что же касается старого утверждения Троцкого, что тем самым начинается спаивание населения, то это было заблуждением. И без продажи водки люди десять лет — с августа 1914 года — гнали и потребляли самогон в огромном количестве, с чем бороться оказалось невозможным.

4. «Отрицательное отношение к доходам от внешней торговли… Добьёмся ли мы активного баланса в 100 миллионов, мы, конечно, не знаем. Это зависит от наших экспортно-импортных операций. Но то, что мы уже переходим от пассивного баланса к активному сальдо, — это факт, чего никто не может отрицать».

И здесь Сталин встал на защиту правых, не один год рассматривавших доходы от внешней торговли основным, если не единственным источником финансирования восстановления промышленности, индустриализации. Такие расчёты не предусматривали только одного — мирового экономического кризиса, который мог вообще прекратить советский экспорт (как это и произошло в 1929 году).

Вот эти четыре поправки, предложенные Троцким, Сталин отвёл. А что же предложил взамен? И отринул ли саму идею индустриализации? Оказалось, нет. Правда, для начала ему пришлось порассуждать о «кулацкой забастовке» осенью 1925 года, прямо не называя её.

«Какова должна быть наша резолюция, — обратился Сталин к участникам пленума, — на какие вопросы она должна ответить прежде всего? Она должна ответить на те затруднения, которые наметились у нас ещё до XIV съезда (Сталин, как и все, постоянно использует этот эвфемизм, чтобы не говорить прямо: кризис, порождённый кулацкой забастовкой в ходе хлебозаготовительной кампании осенью 1925 года. —Ю.Ж.).Вы помните, конечно, что на съезде стоял у нас хозяйственный вопрос. Вы помните, что мы сняли его с повестки дня, поручив Центральному комитету разработать вопрос и наметить директиву…

Выполнил ли ЦК это задание? Да, выполнил, ибо предлагаемая резолюция есть резолюция о путях выхода из затруднений. Стало быть,центром резолюции является не план на будущий год, а намеченные пути выхода из хозяйственных затруднений(выделено мной. —ЮЛ.)».Таким образом Сталин весьма ловко изменил сущность вопроса, обсуждавшегося на пленуме. Сузил до предела время решения задачи. А вслед за тем сменил и собственную позицию. «Достоинство резолюции, — пояснил он, — именно в том и состоит, что она исходит из характеристики двух периодов НЭПа… Она ясно видит разницу между первым периодом НЭПа, когда мы напирали на поднятие сельского хозяйства, и между вторым периодом НЭПа, когдаперед нами встала задача сделать исходным пунктом развитие народного хозяйства, развитие индустрии(выделено мной. — Ю.Ж.)».

Неожиданно вернувшись в стан защитников подъёма промышленности, Сталин начал объяснять причину своих расхождений с Зиновьевым и Каменевым, горячими сторонниками индустриализации. И лишний раз доказал, что далеко не случайно его и его сторонников не первый год именуют центристами.

Зиновьев, объяснял Сталин, «не понял вопроса об индустриализации. Он смешивает практическую задачу индустриализации с задачей поддержания промышленности вообще и при всяких условиях… Курс на индустриализацию вовсе не исчерпывается задачей развития всякой промышленности. Курс на индустриализацию означает, прежде всего, развитие у нас производства средств производства. Развитие тяжёлой индустрии, развитие собственного машиностроения… Нам нужна не частичная, а полная индустриализация страны. Нам нужно развивать такие отрасли индустрии, которые обеспечивают самостоятельность экономического развития нашей страны».

Затем генсек перешёл к критике варианта резолюции, подготовленной Каменевым, но уже в связи с поисками источников финансирования индустриализации.

«Речь идёт о том, — продолжил Сталин в том же назидательном тоне, — располагает ли наша страна той суммой внутренних сил и теми внутренними источниками накопления, которые дают нам возможность при отсутствии займов извне и до победы революции на Западе обеспечить такой предельный темп развития индустрии, который необходим для того, чтобы строить и построить социализм».

В конце этой длинной фразы Сталин как бы мимоходом упомянул то, что сам же называл возможностью построения социализма в одной стране, то есть до победы пролетарской революции в Европе, и что вызывало особенную неприязнь его оппонентов, не считавших такое возможным вообще.

Вступив в спор с Троцким, Каменевым, Зиновьевым, генсек не сказал ничего нового по сравнению с тем, что уже не раз говорил и сам, и его оппоненты. Как и левые, твёрдо отстаивал курс на индустриализацию Советского Союза. Как и правые, пока не видел достаточного для того источника финансирования, решительно отвергая предложение изъять необходимые средства в деревне, у тех самых 15 % крестьянских хозяйств, которые и давали 60%товарного хлеба, — у кулаков и зажиточной верхушки

«С мужика берём и будем брать», хотя поспешил оговориться: «Надо знать и меру». Вполне возможно, Сталин всё ещё надеялся на то, что деревенские богатеи вспомнят: именно советская власть дала им землю. И официальный надел, площадь которого зависела от числа едоков в семье, и возможность получить в аренду до 100–150 десятин.

Именно такая позиция и позволяла генсеку защищать более чем расплывчатую резолюцию XIV съезда. Защищать от Троцкого, Каменева, Зиновьева. Точнее, по его же словам «перейти от обороны к наступлению». Со свойственным ему стремлением к ясности, чёткости он свёл свои разногласия с противниками к пяти пунктам.

«Первый и важнейший пункт… — отметил Сталин, — состоит в возможности победы социалистического строительства в нашей стране… Приходится признать, что товарищи Троцкий и Каменев толкуют резолюцию съезда таким образом, что от неё не остаётся камня на камне, ибо если в самом деле мы не в состоянии своими внутренними силами, в порядке внутреннего накопления обеспечить тот предельный минимальный темп развития индустриализации, какой необходим для победы социалистического строительства, то о каком тут социалистическом строительстве может быть речь».

Иными словами, формулируя первое, то есть самое важное возражение, Сталин использовал доводы оппонентов. При этом поставил знак равенства между индустриализацией, которую, несомненно, следует начинать, и социалистическим строительством, да ещё и за счёт внутренних накоплений, как предлагал Преображенский, повторяли за тем Троцкий и Каменев.

«Второй пункт… — продолжил Сталин, — вопрос о курсе на индустриализацию. Допустим, товарищ Троцкий этот пункт резолюции полностью признаёт. Я допускаю, что товарищи Каменев и Зиновьев тоже признают… Но если один из них, по сути дела, представляет индустриализацию как вещь в себе, а двое остальных не видят разницы между двумя периодами НЭПа, смешивая развитие промышленности вообще с курсом на индустриализацию, то не ясно ли из этого, что в решении съезда об индустриализации высказывают они какое-то особое содержание, не согласное с этим решением».

И снова Сталин проявил блестящее владение софистикой. Построением, только кажущимся правильным, ему удалось вроде бы показать, что не Троцкий, Каменев и Зиновьев, а именно он, Сталин, защищает курс на индустриализацию.

«Третий пункт… — настойчиво укреплял генсек свою позицию, — касается вопроса об установлении соответствия между ёмкостью рынка и финансовыми возможностями государства, с одной стороны, и между темпом развития индустрии — с другой… Взять, например, товарища Троцкого. Если он и считается в данном случае с ёмкостью нашего рынка, то он явно не хочет считаться с ресурсами нашего государства при определении темпа развития индустриализации. Чем объяснить, например, что товарищ Троцкий, форсируя вопрос о Днепрострое, забывает о ресурсах, необходимых для этого громадного предприятия?»

Теперь все те, кто воевал против предложений Рыкова под флагом выполнения резолюции XIV съезда, для участников пленума оказывались беспочвенными мечтателями, утопистами, забывшими о суровой действительности.

Четвёртый пункт, развивал Сталин наступление на противников, «касается резервов. Съезд решил, что нам нужны резервы как по внешней торговле, так и по государственному бюджету. Нельзя управлять громадным механизмом нашего хозяйства, не считаясь со всякого рода случайностями. Не считаясь с тем, что у нас могут быть ошибки и что эти ошибки придётся поправлять резервами… Однако товарищ Троцкий в своих речах проявил более чем нигилистическое отношение к резервам. Можно ли сказать, что такое отношение к резервам совместимо с решение съезда? Ясно, нельзя».

Углубившись в эту проблему, Сталин повёл беспроигрышную для себя игру. За то достаточно убедительно говорила сама критика. Признание не только уже совершённых ошибок — разумеется, минувшей осенью, в ходе хлебозаготовительной кампании. Чистосердечное предупреждение о возможности их повторения в силу более чем очевидного факта — слишком сложно народное хозяйство для управления. Да и вообще сколько ещё неожиданностей подстерегают страну на каждом шагу…

Затем Сталин обратился к пресловутому вопросу о середняках. Подчёркнуто ушёл от проблемы их расслоения, от того, какая же их часть, став зажиточной, начала сливаться с кулачеством. Использовал для того весьма нечёткое понятие «основная масса середняцкого хозяйства», что позволило ему намекнуть на то, что середняки мало чем отличаются от бедняков.

«Съезд, — снова стал генсек поучать аудиторию, — исходил из того, что индустриализацию надо строить на основе постепенного подъёма благосостояния деревни». Тем прозрачно намекнул: прежде чем брать у крестьян их прибыль, сначала следует дать им возможность заработать то, что и явится «первоначальным социалистическим накоплением».

Пояснил: «Каменев и Зиновьев молчаливо солидаризируются с известным тезисом товарища Преображенского о крестьянском хозяйстве как колонии для промышленности… По сути дела, товарищи Каменев и Зиновьев, скатываясь к позиции Преображенского, представляют серьёзную опасность для всего дела союза рабочего класса и крестьянства».

Говоря так, Сталин заставлял участников пленума вспомнить о том, что крестьянство составляет более 80 % населения страны.

Покончив с критикой письменных поправок Троцкого и Каменева и устных — их же и Зиновьева, генсек привёл собственные доводы в защиту проекта, представленного Рыковым. Такие, которые, по его мнению, и позволяли выйти из кризиса.

— Будет пересмотрен экспортно-импортный план и увеличена доля промышленности в импорте, которая в минувшем бюджетном году составляла около 65 %, а в наступившем увеличатся до 72 %; ассигнования по бюджету достигнут 155 миллионов рублей — по статье «промышленность», и 69 миллионов — «электрификация», да ещё около 80 миллионов — на рабочее жилищное строительство.

— Прекращена эмиссия, сняты кредиты по всем отраслям хозяйства, кроме промышленности, которые увеличатся по сравнению с октябрём 1925 года более чем на 100 миллионов рублей. («Понятно, — добавил Сталин, — что нам пришлось одновременно снять кредитование сельского хозяйства, против чего дрался товарищ Калинин, который потерпел поражение».)

— Фонд капитальных затрат установлен в размере 820 миллионов рублей.

— Установлена необходимость образования резерва в 100 миллионов рублей по внешней торговле, 100 миллионов — по госбюджету, поднят общий объём сельскохозяйственного налога до 300 миллионов.

— Снижаются и будут снижаться цены на хлеб.

— Начинают сокращаться все виды непроизводственных расходов, численность государственного аппарата[119].

Ничего этого не содержал проект резолюции, предложенный Рыковым. И потому всем становилось понятным: Сталин не столько защищает тезисы главы правительства, сколько предлагает собственный вариант резолюции, сохранявшей твёрдый курс на индустриализацию. Но только вариант, несколько скорректированный в соответствии с ситуацией, — всего лишь на весьма короткий период времени, о котором сказал в начале выступления, пока страна не выйдет из экономического кризиса, что важнее всего. Но даже и при этом курс на индустриализацию, судя по всему, не будет пересмотрен. Продолжится, хотя и нефорсированно.

Выступление Сталина завершило дискуссию. Генсеку явно удалось окончательно убедить в правоте своего толкования резолюции, предложенной Рыковым, практически всех участников пленума: и ратовавших

«Я считаю, — настаивал Троцкий, — принципиальным и решающим для своего голосования поправки: 1) о динамике диспропорции; 2) о темпе не самодовлеющем, а международно обусловленном; 3) о ведущей роли промышленности по отношению к сельскому хозяйству; 4) о новых задачах планового начала; 5) после толкования товарищем Рыковым пункта о зарплате я также считаю эту поправку решающей»[120].

Менее категоричным было выступление Каменева. Он заявил: «Резолюция товарища Рыкова содержит некоторые положения бесспорные, но общий тон и общее настроение упускают из виду то, что для меня в данный момент является центральной хозяйственной задачей, — вопрос об индустриализации и о повышении социалистических элементов на основе развития промышленности против растущих элементов кулачества и нэпманов, что не подчёркнуто в резолюции товарища Рыкова как должно было бы быть подчёркнуто, особенно после резолюции XIV съезда»[121].

Члены ЦК остались равнодушными к таким заявлениям. Против безликой, ни к чему не обязывающей резолюции Рыкова проголосовали всего пять человек — Троцкий, Каменев, Зиновьев, Пятаков и Смилга[122]. С небольшими, ничего не значившими поправками резолюция первоначально ПБ, а теперь уже и ЦК предложила «всем партийным организациям на ближайшее время руководствоваться при решении текущих задач следующими указаниями:

а) в области эмиссионной и кредитной политики — необходимостью на протяжении ближайших месяцев достигнуть соответствия между массой обращающихся в стране денег и товарной массой…

б) …добиться решительного понижения цен…

в) …на оставшуюся часть хозяйственного года руководствоваться необходимостью обеспечения достигнутого уровня зарплаты…

г) в области капитальных затрат в промышленности… руководствоваться постановлением Политбюро от 25 февраля с.г.

д) в области экспортно-импортного плана на 1925/26 год в образовании резерва по внешней торговле руководствоваться постановлением Политбюро от 21 января 1926 года»[123].

Проще говоря, своей резолюцией ЦК предложил стране не чёткий экономический план, а всего лишь латание дыр.

Глава пятая

Провал международной политики Политбюро

1

Что же помешало Сталину настоять на внесении в проект резолюции Рыкова всего того, о чём он сказал 9 апреля на пленуме? И говорил раньше, на заседании комиссии ПБ, когда на девять десятых согласился с предложениями Троцкого и, следовательно, отчасти и Каменева.

Первое объяснение, которое напрашивается, — генсек, придерживаясь центристской позиции, просто не захотел обострять ситуацию. Попытался сохранить хотя бы формальное единство в ЦК. Тем более что поправки Троцкого и Каменева претворить в жизнь до конца хозяйственного года было невозможно. А что произойдёт за шесть месяцев, кто знает…

Нельзя отбросить и другое, не менее возможное объяснение. В те дни Сталину приходилось решать более важную для него задачу. Ту, которой он занимался с марта 1917 года, но для которой так и не сумел найти верный ответ, — сохранения и обеспечения целостности страны.

Ведь весной положение на Украине, как и во время Гражданской войны, весьма настораживало. Заставляло задуматься: а не угрожает ли оно целостности СССР? Причиной же таких опасений не могло не стать форсирование так называемой украинизации.

В соответствии с постановлением XII партсъезда (апрель 1923 года) по национальному вопросу, принятым по докладу Сталина, следовало незамедлительно приступить к ликвидации доставшегося от дореволюционного прошлого хозяйственного и культурного неравенства народов, населявших Советский Союз. Для того требовалось прежде всего установить равенство языков всех народов, проживавших в союзных и автономных республиках в национальных областях и округах, употребление родного языка во всех государственных органах и учреждениях при обучении в начальных и средних школах.

Вместе с тем постановление строго требовало весьма жёстко пресекать любое проявление как великорусского шовинизма, так и местного национализма.

Для Украины всё это означало повсеместное использование наравне с украинским ещё и русского, еврейского, польского языков, обучение в школах на этих языках — в зависимости от преобладания в данной местности того или иного народа. Однако такой подход был забыт с приездом в Харьков Кагановича, утверждённого 7 апреля 1925 года на пленуме ЦК КП(б)У генеральным секретарём. Да, именно такую должность дала ему Москва, одновременно предложившая образовать, как и в ЦК ВКП (б), ещё ПБ, ОБ и секретариат. Сделать то, чего были лишены компартии остальных союзных республик.

Появление Кагановича в столице Украины стало далеко не случайным. В Москве стало известно, что слишком много партячеек, окружных парторганизаций поддерживают Зиновьева в его борьбе с Троцким. И чтобы снивелировать положение, добиться поддержки ЦК в целом, с чем первый секретарь ЦК КП(б)У Э.И.Квиринг явно не мог справиться, его и заменили Кагановичем, облечённым всеми необходимыми полномочиями и то ли по собственной инициативе, то ли по настойчивому совету, полученному в Москве, решившему опереться на «третью силу» — ту весьма многочисленную часть партийного аппарата Украины, которая была проникнута национальными чувствами. Не крайними, националистическими, но вполне достаточными, чтобы ощущать себя прежде всего украинцами и лишь затем большевиками.

Доказательством этого стало постановление Всеукраинского Центрального исполнительного комитета (ВуЦИК) и СНК УССР «О мерах срочного проведения полной украинизации советского аппарата», принятое 30 апреля 1925 года и развивавшее постановление ВуЦИК от 1 августа 1923 года «О мерах по обеспечению равноправия языков и о содействии развитию украинского языка».

Новое постановление исходило из того, что «работа по украинизации советского аппарата протекала, во-первых, в тяжёлых условиях неизжитого ещё наследия превалирования русской буржуазной и мелкобуржуазной культуры над украинской, являющейся до сих пор преимущественно только достоянием крестьянства, во-вторых, в условиях недостатка денежных средств и культурных сил для обучения украинскому языку сотрудников советских учреждений и, в-третьих, в условиях недостаточного обновления советского аппарата за счёт привлечения новых украинских элементов».

Учитывая основные причины указанных выше затруднений, постановление от 30 апреля, принятое всего лишь через три недели после появления Кагановича в Харькове, потребовало:

«1. Во всех государственных учреждениях и государственных торгово-промышленных предприятиях, не перешедших на украинское делопроизводство, последнее должно быть переведено на украинский язык не позднее 1 января 1926 года…

2. Все сношения государственных учреждений и государственных торгово-промышленных предприятий на территории УССР ведутся на украинском языке…

5. Все акты публично-правового характера, а равно бланки, штампы, вывески, этикетки и т. п. на территории УССР должны быть переведены постепенно, но не позже 1 января 1926 года, на украинский язык…

7. Обязать Народный комиссариат просвещения в течение установленного им срока и не позже 1 января 1926 года при посредстве Государственного издательства Украины и Главного научного комитета Украины, а равно Украинской Академии наук издать как общий академический словарь украинского языка, так и терминологические словари по

14. Подтвердить постановление о запрещении приёма на службу лиц, не владеющих украинским языком»[124].

Для осуществления столь драконовского закона, вводившего вместо равноправия четырёх языков, на которых говорили жители республики, один, принудительно становившийся государственным, была учреждена Центральная всеукраинская комиссия по руководству украинизацией. Возглавил её Каганович, а заместителем его утвердили В.П.Затонского, члена ПБ и секретаря ЦК КП(б)У[125].

Следующим шагом по пути сверхфорсированной — рассчитанной всего на восемь месяцев! — украинизации стало постановление СНКУССР от 23 июля 1925 года об образовании Комиссии для разработки правил украинского правописания[126]. Целью её явилось устранение из украинского языка всего, что внешне сближало, его с русским — искусственное внедрение чуждых даже для «мовы» лексических, морфологических и синтаксических норм немецкого и особенно польского языков.

Новые правила сразу же привели к коррекции прежде всего графики. Букву «И» начали писать, как I, «Й» — как I, «Ы» — как «И».

Одновременно терминологическая комиссия, которую представлял Институт украинского научного языка Всеукраинской Академии наук (ВуАН), приступила к изобретению тех слов, которых никогда не было и не могло быть в языке крестьян. Так, «атом» превратился в «недилко», «автозавод» — в «автомобилярню», «штепсель» в «притычку», «экран» — в «застувач», «завод» — в «выробню», «нефтяной фонтан» — в «нафтаграй»…

IX съезд компартии Украины, проходивший в декабре 1925 года, продолжил натиск на язык. «Важнейшим средством укрепления нашего влияния на крестьянство и рабочие массы, — было указано в резолюции по докладу ЦК, сделанному Кагановичем, — служит украинизация партийного и советского аппаратов. Партия должна усилить работу по овладению руководящими партийными и советскими кадрами украинским языком… Съезд целиком одобряет энергичные меры по проведению украинизации, принятые ЦК, и предлагает в дальнейшем вести ту же линию»[127].

Однако достигнутое выглядело всё ещё недостаточным, хотя к 1 января 1926 года делопроизводство на украинском языке увеличилось с 25 % до 65 %, тираж газет на украинском языке вырос с 90 тысяч экземпляров до 433 тысяч, в то время как тираж русскоязычной прессы сократился с 445 тысяч экземпляров до 363 тысяч. Столь же значительным оказался и рост количества книг на украинском языке. По названиям он составил 58 %, по тиражу — 79 %, по печатным листам — 58 %. Правда, несмотря на такие показатели, в продаже русские книги составляли до 75 %.

Схожих показателей добился и Наркомпрос. Преподавание на украинском языке велось в 77,8 % начальных школ, в 53,8 % — средних. Отставали лишь высшие учебные заведения с этим показателем всего 28,5 %.

Такое отставание от установленных ранее контрольных цифр в 100 % заставило Затонского в докладе «Предварительные итоги украинизации» настаивать: «Необходим дальнейший нажим для полного завершения украинизации учреждений, особенно украинизации отстающих квалифицированных работников, в первую очередь партийцев, тормозящих дело украинизации»[128].

В чём же крылась причина того, что компартия Украины забыла прежние распри сторонников Троцкого и Зиновьева и вся отдалась тому, что явно противоречило исходному положению, сформулированному XII партсъездом по национальному вопросу? Решающим здесь оказалось слишком уж значительная пропорция в руководящих кадрах республики бывших боротьбистов — членов отколовшейся в мае 1918 года от Украинской партии социалистов-революционеров её фракции — Украинской партии левых социалистов-революционеров, в просторечии именовавшихся боротьбистами по названию их центрального органа — газеты «Боротьба». Партия была весьма небольшой, насчитывавшей в своих рядах несколько сот человек.

Ощущая свою малозначимость, боротьбисты с весны 1919 года стали активно сотрудничать с советской властью, входили в состав Всеукраинского ревкома, ВуЦИК, СНК УССР. И всё же в апреле 1920 года на своём 4-м съезде они приняли решение о самоликвидации и объединении с компартией. Но даже став большевиками, они продолжали считать своей основной задачей защиту интересов крестьянства, а не пролетариата.

Спустя пять лет бывший боротьбист Г.Ф. Гринько стал заместителем председателя СНК УССР. Его товарищи по прежней партии также заняли достаточно значимые посты: М.Н.Полоз — наркома финансов, А.Я.Шумский — наркома просвещения, А.А.Хвыля — заведующего отделом печати ЦК КП (б)У, А.В.Озерский — председателя Главполитпросвета Наркомпроса, А.П.Любченко — председателя Киевского окрисполкома. Все они и их единомышленники весьма настойчиво продвигали украинизацию, уверенные, что тем защищают «соль земли», заботятся о сохранении и развитии традиционной культуры селян. Тех самых, которые сами считали свою «мову» языком неграмотной деревни.

По инициативе прежде всего Шумского вскоре произошло почти немыслимое. ПБ компартии Украины обратилось к Москве с просьбой утвердить президентом ВуАН М.С.Грушевского — человека, считавшегося наравне с Петлюрой олицетворением украинской контрреволюции, и далеко не случайно.

В 1894 году Грушевский сразу после защиты магистерской диссертации уехал в Австро-Венгрию. Четырнадцать лет читал курс лекций по истории Украины в университете Лемберга (ныне Львов). Возвратившись в 1908 году в Киев, вошёл в руководство партии Товарищество украинских поступовцев, близкой по взглядам к российским кадетам.

После начала Первой мировой войны стал пропагандировать пораженчество и политическую ориентацию на Центральные державы, за что был выслан в Симбирск.

Весной 1917 года Грушевский вернулся в Киев, вошёл в руководство Украинской партии социалистов-революционеров и возглавил Центральную раду. В июле стал одним из инициаторов выделения украинских частей из действующей армии, а в феврале 1918 года направил в Брест делегацию, подписавшую мирный договор с Германией и Австро-Венгрией, приведший к оккупации Украины. В январе 1919 года эмигрировал в Австрию, но спустя пять лет вернулся на родину, и сразу же был избран академиком ВуАН.

В Москве не могли не знать о политическом лице Грушевского. Знал Сталин: он много писал в 1917 и 1918 годах о положении на Украине. Знал Троцкий, столкнувшись с предательской ролью делегации Центральной рады в Бресте. Знали и другие члены ПБ, однако 15 апреля они удовлетворили просьбу Харькова[129]. Поступили так, ещё не принимая всерьёз всей опасности украинизации, инициаторы которой уже решили заняться продвижением на высокие должности людей, не скрывавших сепаратистских взглядов. Речь ведь шла «всего лишь» о президенте республиканской Академии наук. Главное — чтобы те, кто ратовал за украинизацию, не вторгались бы во внутрипартийные разногласия да в проблемы экономики. Тем более что опирались они на то же самое крестьянство, которое защищали в ПБ ЦК ВКП и Рыков, и Бухарин, и Калинин.

И всё же украинизация неумолимо вторгалась, вопреки ожиданиям Москвы, в политическую жизнь Украины. Наглядным примером тому явилась деятельность писателя Миколы Хвылевого (Николая Григорьевича Фитилёва), лидера группы ВАПЛИТЕ (Вольной академии пролетарской литературы), в которую входили ставшие вскоре ведущими поэтами и прозаиками Украины Павло Тычина, Микола Бажан, Петро Панч, Юрий Яновский, Юрий Смолич.

Хвылевой заслужил широкую известность не

Привела украинизация и к первым столкновениям, пока ещё чисто административным, на национальной почве. Весной 1926 года в Одессе началась подготовка к торжественному открытию бездействовавшего восемь лет оперного театра. Городские власти, достаточно хорошо зная, что горожане говорят в основном по-русски, решили начать сезон русской оперой, и это вызвало мгновенный и резкий протест республиканского Наркомпроса, потребовавшего, чтобы опера была украинской.

Спор пришлось разбирать в Секретариате ЦК КП(б)У. 23 марта он вынужден был признать: происходящее в Одессе «лишний раз подтверждает симптом нарастания элементов шовинизма русского и украинского… отдельные члены партии поддаются напору мелкобуржуазной среды». Но связанный партийными постановлениям вынес однобокое решение: «Политически целесообразно официально открыть театр осенью украинской оперой»[131]. Однако, проявляя величайшую осторожность, на всякий случай направил своё решение в Москву, секретарям ЦК ВКП (б) В.М. Молотову и С.В. Косиору, а также заместителю заведующего отдела агитации и пропаганды Б.П.Шеболдаеву.

Тогда же проблемами, связанными с проведением украинизации, занялся и Сталин. Скорее всего, сразу же после получения стенограммы 9 съезда КП(б)У, прошедшего в середине декабря 1925 года, в одной из резолюций которого среди прочего содержалось следующее утверждение: «Съезд констатирует известное достижение (проф)союзов в области украинизации (проф)союзных аппаратов и всей (проф)союзной работы… Необходимо в дальнейшем развивать эту работу в целях овладения рабочим классом Украины украинским языком и растущей украинской культурой»[132].

Высказать собственное мнение по поводу происходившего на Украине заставило Сталина, скорее всего, ещё и знакомство с одесской историей, идеями Хвылевого, а также беседа с Шумским, состоявшаяся несколько позже — 20 апреля.

Нарком просвещения Украины, по словам генсека, выразил недовольство весьма многим. Тем, что «украинизация идёт туго… на неё смотрят как на повинность, которую выполняют нехотя», а «партийная и профсоюзная верхушка… тормозит… украинизацию».

Чтобы выправить положение, Шумский предложил «прежде всего изменить состав партийной и советской верхушки под углом зрения украинизации… Выдвинуть на пост председателя Совнаркома Гринько (бывшего боротьбиста. — Ю.Ж.), на пост секретаря ЦК КП (б)У (то есть на место, занимаемое Кагановичем. —Ю.Ж.) Чубаря, улучшив состав Секретариата и Политбюро». Но особое недовольство нарком выразил работой Кагановича. Позволил себе заявить: «Результаты организационного начала в работе т. Кагановича, результаты метода оттирания советских учреждений и руководителей этих учреждений скажутся в ближайшем будущем, причём он не ручается, что эти результаты не получат формы серьёзного конфликта».

Иначе говоря, Шумский предъявил ультиматум. Потребовал всемерного ускорения украинизации и для того — смены партийного и советского руководства республики.

Понимая, насколько далеко зашло положение на Украине, Сталин пытался отвечать собеседнику предельно сдержанно. Согласился, «что целый ряд коммунистов на Украине не понимает смысла и значения» украинизации, почему «нужно произвести перелом в кадрах наших партийных и советских работников, всё ещё проникнутых духом иронии и скептицизма в вопросе об украинской культуре и украинской общественности».

Вместе с тем Сталин резко поправил Шумского, да и не только его, в главном: «Можно и нужно украинизировать, соблюдая при этом известный темп, наши партийный, государственный и иные аппараты, обслуживающие население. Но нельзя украинизировать сверху пролетариат. Нельзя заставлять русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком украинский. Это противоречит принципу свободного развития национальностей. Это была бы не национальная свобода, а своеобразная форма национального гнёта».

Не ограничившись этим, в общем-то частным вопросом, Сталин более решительно заявил: «При слабости коренных коммунистических кадров на Украине это движение (украинизация. —Ю.Ж.),возглавляемое сплошь да рядом некоммунистической интеллигенцией, может принять местами характер борьбы за отчуждённость украинской культуры и украинской общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы против Москвы вообще, против русских вообще, против русской культуры(выделено мной. —Ю.Ж.)».

«Я не буду доказывать, — продолжил Сталин, — что такая опасность становится всё более и более реальной на Украине. Я хотел бы только сказать, что от таких дефектов не свободны даже украинские коммунисты. Я имею в виду такой всем известный факт, как статью известного коммуниста Хвылевого в украинской печати. Требования Хвылевого о „немедленной дерусификации пролетариата” на Украине, его мнение о том, что „от русской литературы, от её стиля украинская поэзия должна убегать как можно скорее” его заявление о том, что „идея пролетариата нам известна и без московского искусства", его увлечение какой-то мессианской ролью украинской „молодой" интеллигенции, его смешная и немарксистская попытка оторвать культуру от политики, всё это и многое подобное в устах украинского коммуниста звучит теперь (не может не звучать!) более чем странно. Хвылевой не смеет сказать в пользу Москвы ничего другого, как призвать украинских деятелей бежать от Москвы „как можно скорее”. И это называется интернационализм!»

Конечно же, напрочь отверг Сталин стремление Шумского обязательно сменить на Украине партийно-советское руководство.

«Что значит, — вопросил генсек, — выдвинуть теперь Гринько на пост председателя Совнаркома? Как могут расценить это дело партия в целом и партийные кадры в особенности? Не поймут ли это так, что мы держим курс на снижение удельного веса Совнаркома? Ибо нельзя же скрыть от партии, что партийный и революционный стаж Гринько много ниже партийного и революционного стажа Чубаря»[133].

Всё это Сталин не только высказал лично Шумскому, но и повторил в письме, адресованном «тов. Кагановичу и другим членам ПБ ЦК КП(б)У», не публиковавшемуся до 1934 года. Иначе — более резко, категорично — осудить украинизацию тогда Сталин никак не мог. Ведь в противном случае ему пришлось бы дезавуировать постановление XII партсъезда по национальному вопросу, потребовать ещё и свёртывания коренизации (на Украине её форма — украинизация) в остальных союзных, в автономных республиках.

Поступить же именно так генсеку мешало очень многое. Слишком уж памятным для руководства страны оставался мятеж в Грузии в позапрошлом году, хотя и продолжавшийся всего неделю, но заставивший изрядно переволноваться в Москве. Столь же неприятными были воспоминания и о другом мятеже — уже прошлогоднем, якутском, с которым из-за отдалённости республики, её громадной территории, да ещё и весьма сурового климата справиться не удавалось много месяцев. И всё же и грузинский, и якутские мятежи показались бы детскими забавами, произойди они же на Украине. Скорее всего, тот самый «серьёзный конфликт», которым грозил Шумский, обернулся бы

Всё это сковывало Сталина по рукам и ногам. Не позволяло действовать решительно, а вынуждало ограничиваться всего лишь осторожным письмом с рекомендациями да советами, не более. Зато члены харьковского ПБ, понимая всю свою полную безнаказанность, явно не торопились выполнять пожелания генсека. Лишь месяц спустя, в конце мая, ответили Сталину. Также письмом. Личным. Внешне покаянным, но в котором ни на йоту не отступили от занятых позиций.

«Заявляем категорически, — писали они, — что мысли т. Шумского, как они излагаются в Вашем письме, отнюдь не являются его откровением, а твёрдо проводимой линией ЦК КП(б)У. Независимо от панических выводов т. Шумского ЦК КП(б)У наметил и проводит украинизацию, подводя под последнюю не только село, но и город, не только крестьянство, но и пролетариат».

Тут же поспешили оговориться, чтобы не перечить Сталину открыто:

«ПБ ЦК КП (б)У в то же время высказывается противнасильственной(выделено мной. —Ю.Ж.) украинизации русских рабочих». Но не сообщили об отмене каких-либо прежних решений и постановлений. Более того, свои расхождения с Шумским свели к тому, что он «и его единомышленники часто склонны понимать под украинскими работниками только украинцев по национальности, и то не всех, а фактически людей, имеющих стаж пребывания в национально-социалистических партиях в прошлом (т. е. боротьбистов —Ю.Ж.)»[134].

Всё то, о чём члены харьковского ПБ написали Сталину, они ранее сформулировали в своём решении от 19 мая «Предварительные итоги украинизации»[135], принятом по предложению секретаря ЦК В.П.Затонского, дважды — в 1917–1918 и 1922–1924 годах — занимавшего должность наркома просвещения УССР. Затем повторили, но уже в развёрнутом виде, как тезисы «Об итогах украинизации», 29 мая утверждённых ПБ[136], вынесенных на рассмотрение открывшегося 2 июня пленума ЦК вместо традиционного в таких случаях проекта резолюции и изложенных в докладе Затонского, вызвавшем резко отрицательные отзывы многих, принявших участие в дискуссии, продолжавшейся два дня.

«А.Иванов:Украинцы, которые входили в нашу партию, действительные украинцы, считались изменниками. Вот как стоял вопрос. Это пустило такие глубокие корни, что как только говорили по-украински, рабочие считали это петлюровщиной. Для этого у них имелись свои основания»[137].

«Березин:Рабочие — родители детей, обучающихся в одной из школ, пришли в органы власти с заявлением с большим количеством подписей и просили, подкрепляя это угрозой пожаловаться т. Петровскому (председателю Всеукраинского ЦИКа. —Ю.Ж.), чтобы дали возможность их детям учиться на русском языке… Мы подумали и уступили им»[138].

«Гулый:Предлагают сделать Грушевского президентом Академии наук. Когда же товарищи говорят, что так безоговорочно нельзя ставить вопрос, что нужно было бы сделать предварительную оговорку в печати, что Грушевский отказался от своего «хвоста» — от заграничной шовинистической буржуазии, товарищи, находящиеся в ЦК, говорят, что не нужно никаких оговорок. Грушевский к нам приблизился, надо доверять… Я не знаю, кто к кому приблизился: Грушевский к нашей партии или к Грушевскому наша партия. Я скорее убеждён в том, что вернее последнее, и для нас это очень опасно…

Недавно в Кривом Роге проводилась национальная перепись по профсоюзной линии, это как раз совпало с сокращением рабочих. Сократили рабочих, потом переписали всех и пустили провокацию, что кто не будет писать, что он украинец, тех будут сокращать. После этого появилось 60 % украинцев. Вот как проводилась перепись»[139].

Н. Поповне стал обосновывать собственную позицию. Поступил иначе. Использовал высказывания других, широко известных, к кому, как он полагал, должны были прислушаться все.

«Зиновьев:В конце концов победит через ряд лет тот язык, который имеет больше корней. Более жизненный, более культурный. Следовательно, наша политика заключается в том, чтобы искренне, не на словах, а на деле, показать украинской деревне, что советская власть ей не помеха говорить и учить своих детей на каком угодно языке.

Х.Г.Раковский,в 1919-23 годах глава СНКУССР: Господство украинского языка должно означать господство украинской мелкобуржуазной интеллигенции и украинского кулачества.

Д.З. Лебедь,в 1920-24 годах секретарь ЦК КП(б)У, в 1924-25 годах председатель ЦКК КП(б)У: Представить себе задачу активно украинизировать партию, а, следовательно, и рабочий класс… сейчас будет для интересов культурного движения мерой реакционной»[140].

Таких выступлений на пленуме прозвучало немало, но ни ПБ, ни секретариат даже не подумали внести какие-либо коррективы в свой проект. Добились полного одобрения тезисов, определивших следующие практические задачи партии:

«а) неослабное продолжение проводившейся с особой твёрдостью после апрельского пленума 1925 года (т. е. с момента утверждения на посту генсека Кагановича. —Ю.Ж.)политики украинизации…

б) упорная систематическая работа по украинизации пролетариата с учётом всех условий (? — Ю.Ж.)…

в) решительная борьба с антимарксистской и антиленинской теорией борьбы двух культур как в её русской, так и в украинской разновидностях…

д) создание большевистских кадров, способных вести не только идейную, но и созидательную борьбу на фронте украинской культуры…

Пленум поручает Политбюро практически изучить все конкретные факты нарушения конституции(СССР. —Ю.Ж.)и неправильного проведения её со стороны союзных наркоматов и других центральных учреждений, поставив об этом вопрос в ЦК ВКП (б), а также вести дальнейшую работу по объединению в составе УССР всех прилегающих к ней территорий с украинским большинством населения, входящих в Советский Союз(выделено мной. —Ю.Ж.)»[141].

Последний пункт переходил все допустимые границы, ибо обвинял союзное правительство в нарушении конституции страны да ещё и ставил вопрос об изменении границ Украины. И всё же, несмотря на столь несомненные перегибы, допущенные в тезисах, пленум сумел, хоть и отчасти, несколько выровнять дело с украинизацией. Выступившему с основным докладом Затонскому пришлось, памятуя содержание письма генсека, обрушиться с суровой, нелицеприятной критикой на творчество Хвылевого, на те идеи, которые тот высказал в своих статьях, и признать ошибочной позицию, занятую Шумским[142].

В Москве, в Секретариате ЦК, прочитав стенограмму заседаний пленума, смогли вздохнуть с облегчением: ещё не всё было потеряно.

Не только Сталину, но и всем членам ПБ в первой половине 1926 года не давал возможности сосредоточиться на экономических проблемах явный провал политики ИККИ. Провал попытки перенести центр европейского революционного движения из Берлина в Лондон. Поводом же для того послужил обычный в общем-то для капиталистической системы начавшийся в феврале 1926 года конфликт между британскими шахтёрами и владельцами угольных компаний, вознамерившихся в условиях падения спроса сохранить свои прибыли, снизив зарплату горнякам и одновременно увеличив продолжительность их рабочего дня.

Естественно, Федерация профсоюзов шахтёров Великобритании выступила против таких планов, пригрозив массовой забастовкой. Вот тогда Зиновьев и Троцкий поспешили вмешаться в назревавшие события.

4 марта ПБ

Такое весьма осторожное решение Троцкий объяснил только одним — выступлением на заседании Сталина, «наиболее авторитетного представителя большинства», по словам Льва Давидовича. А генсек, не очень веря в мировую революцию, счёл, что Зиновьев и Троцкий «хотят перескочить через нынешнюю степень английского рабочего движения», почему то, что предлагают левые, — «идеализм и романтизм»[144].

Недовольный уклончивым решением, Троцкий на следующий день, 5 марта, направил в ПБ записку с объяснением своей, иной позиции. «Англия, — писал он, — входит в целую историческую полосу величайших потрясений», поэтому «вопрос требует величайшего внимания и выработки согласованной линии». Правда, постарался быть в своих суждениях крайне осторожным: «Всё говорит за то, что в ближайший период — год, два, три — борьба разразится в Англии против воли её старых организаций и при полной неподготовленности организационных методов…

Вопрос таков: пройдёт ли левое крыло (компартии Великобритании. —Ю.Ж.)через первый революционный этап во главе революционных масс, как мы прошли через 1905 год, или же прозевают революционную ситуацию, как немецкая партия в 1923 году. Эта последняя опасность в высшей степени реальна»[145].

После долгих раздумий члены ПБ всё же согласились с мнением Троцкого. 23 апреля поручили президиуму ИККИ опубликовать воззвание, указав в нём: забастовка горняков «не может остаться стачкой экономической и сейчас же приобретёт политический характер». На следующий день потребовало от ВЦСПС «немедленно послать телеграмму Генеральному совету (Конгресса тред-юнионов Великобритании. —Ю.Ж.)с выражением солидарности советского профдвижения с борьбой английских горняков и готовности исполнить свой долг международной пролетарской солидарности»[146].

30 апреля владельцы угольных компаний передали Федерации профсоюзов шахтёров своё окончательное решение — снизить существующую надбавку к тарифу с 33,3 % до 20 % и увеличить рабочий день с 7 до 8 часов. Британские горняки, уверенные в поддержке со стороны СССР, отклонили требование. Шахтовладельцы в свою очередь объявили локаут.

1 мая Генеральный совет постановил начать всеобщую забастовку в ночь с 3 на 4 мая. Рубикон был перейдён.

4 мая ПБ приняло важное решение: «Признать необходимым ассигновать в распоряжение Генсовета 250 тысяч рублей от ВЦСПС как первый взнос с опубликованием в печати… Английская компартия в соответствующей форме должна начать переводить стачку на политические рельсы, выдвинув в подходящий момент лозунги: долой правительство консерваторов, за подлинное рабочее правительство, т. е. такое правительство, которое возьмёт на себя осуществление рабочих требований: национализация угольной промышленности, работа безработным и т. д. Необходимо подготовить обращение к английской армии и флоту от имени местных профсоюзов, комитетов действия, а по возможности и от имени Генсовета. Принять самые энергичные меры к быстрейшему созданию в Европе (Франция, Германия, Бельгия, Чехословакия, Польша, Италия) комитетов действия для помощи английской стачке, организации невывоза угля и т. д. С этой целью соответствующие компартии и профсоюзы должны немедленно обратиться к реформистским организациям (к профсоюзам, входящим в Международную федерацию профсоюзов, она же — Амстердамский интернационал. —Ю.Ж.).

Немедленно организовать в Париже комиссию в составе тт. Томского, Гумбольдта (он же Д. Петровский, настоящая фамилия Гольдфарб, представитель ИККИ при компартии Франции. —Ю.Ж.), Семара (секретарь ЦК компартии Франции, член ИККИ. —Ю.Ж.), Брауна (член ПБ ЦК компартии Великобритании, её представитель в Коминтерне. —Ю.Ж.), Мон-муссо (член исполкома Профинтерна. —Ю.Ж.)».Днём позже в эту комиссию ввели ещё и Тельмана, председателя ЦК компартии Германии[147].

Словом, в Париже формировался штаб революции. Поступая так, ПБ теряло очень многое. Мечтая о журавле в небе, пренебрегала синицей, бывшей в руках, — наладившимися экономическими связями с Великобританией, о которых Дзержинский рассказал в интервью газете «Известия».

«Из общего количества сырья, приобретаемого для нужд промышленности за границей… на долю Англии падает в 1924-25 г. 19,5%.В 1925— 26 г. это участие английского рынка в снабжении нашей промышленности достигнет приблизительно 40 %… В 1924-25 г. участие Англии в снабжении нас оборудованием достигло 22%.Из всей суммы расходов на оборудование, выданных нами в 1925-26 г., на долю Англии падает 25%.

Эти результаты достигнуты несмотря на то, что английское правительство не распространяет на СССР закон об экспортных кредитах и что английские банки… всё время сдерживают стремление промышленников расширить сбыт своей продукции на советском рынке»[148].

Да, ПБ рисковало очень многим, и всё же в очередной раз поддалось надеждам на скорую мировую революцию. Казалось, на то есть все основания. Всеобщая забастовка в Великобритании с первого же дня охватила четыре с половиной миллиона рабочих — членов профсоюзов железнодорожников, машиностроителей, моряков, докеров, строителей, шахтёров, электриков, многих иных.

Страна замерла. Бездействовали железные дороги, почта, перестали выходить газеты, прервалась связь с континентом. Чтобы хоть как-то наладить нормальную жизнь, предотвратить дальнейшее развитие стачки, правительство начало организовывать отряды штрейкбрехеров, во все промышленные города ввело войска и передало вопрос о законности забастовки в Верховный суд Великобритании.

В свою очередь ПБ развернуло в СССР широкую пропагандистскую кампанию, сходную с той, что велась осенью 1923 года, когда все ожидали со дня на день вестей о победе пролетарской революции в Германии. Начиная с 5 мая все центральные газеты страны отдавали полностью первые, вторые, а подчас и третьи полосы только под сообщения о всеобщей забастовке в Великобритании. Публиковали обращение Профинтерна к Амстердамскому интернационалу с призывом объединить силы для помощи и поддержки британского пролетариата; решение Межрабпома («Международной рабочей помощи» — одной из неофициальных организаций Коминтерна) о сборе средств во всех странах мира для поддержки забастовщиков и их семей; воззвание ВЦСПС с аналогичным пожеланием, обращённым к гражданам СССР; информацию о поступлениях денег в пользу забастовщиков; телеграмму секретаря ВЦСПС А.И. Догадова руководству Генсовета — его председателю Пью и секретарю Ситрину о переводе двух миллионов рублей, о демонстрациях и митингах в поддержку британских трудящихся, проходивших по всему миру.

5 мая «Правда» опубликовала и две установочные статьи «Великие события в Англии» Зиновьева, где, в частности, отмечалось следующее.

«Великое движение английских рабочих началось как чисто экономическое, но, по сути дела, оно с первых же своих шагов, конечно, приняло глубоко политический характер… Главная опасность, которая подстерегает начавшееся с таким изумительным единодушием и величием движение в Англии, — это опасность со стороны правых лидеров профсоюзного движения и правых лидеров рабочей (лейбористской. —Ю.Ж.) партии…

Не прав ли был тысячу раз Коммунистический интернационал, когда говорил о нынешней стабилизации как очень непрочной, частичной, уже колеблющейся».

В свою очередь статья Радека «Социальный

Словом, повторяли суть записки Троцкого от 5 марта. Ну а осторожничали сверх меры Зиновьев и Радек только потому, что, уже один раз обожглись, ошиблись с предсказаниями — в октябре 1923 года. Однако сами члены ПБ продолжали надеяться не лучшее. 7 мая на заседании президиума ИККИ, в котором приняли участие Зиновьев и Сталин, утвердили предложение, внесённое большинством ПБ, — воззвание ИККИ и исполнительного бюро Профинтерна: «Единым фронтом на помощь борющемуся пролетариату Англии». А ожидая развития событий, в комиссию ПБ по английским делам ввели и Рыкова[149].

И всё же, как ни тешили себя призрачными надеждами в Москве, что бы ни предпринимали в Париже, всеобщая забастовка, в которой в конечном итоге приняли участие шесть миллионов человек, не изменила своего первоначального характера — осталась в рамках традиционной борьбы трудящихся за свои права, за сохранение и улучшение уровня жизни. Так и не выдвинула никаких политических требований.

Тем не преминули воспользоваться британские власти. Верховный суд Великобритании вынес 11 мая решение о незаконности стачки, с чем Генсовет поспешно согласился. Лишь Федерация горняков, возглавляемая Артуром Куком, продолжила борьбу.

О происшедшем Гумбольдт, находившийся в Лондоне, немедленно уведомил Томского, который в свою очередь направил в Москву на имя Сталина 12 мая свои соображения.

«Дело кончено, — констатировали Томский и Гумбольдт. — Полагаем, работа комиссии закончена. Английской компартии рекомендуем: 1) подчиниться постановлению, срочно ознакомить (Ген)совет; 2) признать, что конец означает провал консерваторов и частичную моральную победу пролетариата… 5) ответственность за неполное использование обстановки на тех, кто предпочёл компромисс победе; 6) необходимо готовиться к предстоящей борьбе.

Ожидаем Ваших срочных директив»[150].

Но ещё не получив этой телеграммы и основываясь на ошибочной информации, поступившей от И.И. Шварца, — председателя ЦК союза горнорабочих СССР, находившегося в Берлине, 13 мая ПБ постановило «продолжить работу комиссии, поручив ей принять необходимые практические решения»[151]. Однако уже на следующий день ПБ вынуждено было вернуться к обсуждению того же вопроса. Теперь — исходя из сообщения Томского и Гумбольдта.

Зиновьев, отстаивая твёрдую революционную линию и безошибочность стратегии ИСКИ, счёл виновным в провале Томского, прежде не занимавшегося коминтерновской работой, привлечённого к ней Бухариным, потому и предложил крайне важным отметить в предложенном им проекте резолюции ПБ:

«Директива, данная тт. Томским и Гумбольдтом английской компартии (подчиниться решению Генсовета о прекращении забастовки и довести об этом до сведения Генсовета), глубоко неправильна и принципиально неверна. Капитуляция Генсовета без всяких условий и даже без гарантирования рабочим, что они смогли поступить назад на работу, есть акт небывалой ещё в истории международного рабочего движения измены. Если бы английская компартия добровольно подчинилась этому позорному решению и поспешила выразить лояльность Генсовету, она сама стала бы с участницей этой измены».

В постановляющей части резолюции Зиновьев счёл необходимым указать: «Отменить директиву тт. Томского и Гумбольдта. Поручить делегации ВКП в КИ (Коминтерне. —Ю.Ж.) предложить президиуму Коминтерна немедленно телеграммой отменить директиву тт. Томского и Гумбольдта и сообщить вышеуказанные мотивы этой отмены английской компартии»[152].

Сталин? ещё 4 марта выражавший серьёзные сомнения в политической победе всеобщей забастовки, сумел добиться смягчения тона резолюции, которая в окончательном виде гласила: «С телеграммой комиссии от 12 мая с. г. за подписью Томского и Гумбольдта Политбюро не может согласиться. Мы считаем, что не было компромисса, а было предательство. Подчиниться Генсовету нельзя, когда рабочие бастуют и хотят бастовать… Предлагаем комиссии немедля отменить свою директиву и заменить её директивой в духе нашей телеграммы. Работу комиссии после исполнения настоящего постановления считать оконченной»[153].

Свою частную оценку характера заседания ПБ 14 мая Сталин выразил в телеграмме Томскому. «Была, — писал генсек, — очень настойчивая попытка со стороны Гриши (Зиновьева.— Ю.Ж.)заострить вопрос и поднять шум против комиссии и лично против тебя. Мы это отклонили»[154].

Понятно, что генсек ещё не спешил объяснять — начался поиск виновных в провале всеобщей забастовки. Возможно, пока не предполагал, каким мощным оружием во внутрипартийной борьбе станет перекладывание всей вины с ПБ в целом на одного Зиновьева, а тем самым выведение из-под огня критики Бухарина, и формировавшего комиссию Томского, и направлявшего её в Париж.

Заставляет так предполагать выступление Сталина три недели спустя, 8 июня, на собрании рабочих Главных железнодорожных мастерских Тифлиса. Даже тогда генсек ещё не стал переходить на личности, называть чьи-либо фамилии, не рассказал о Троцком и Зиновьеве, захотевших увидеть то, чего не было в реальности, — затухание стабилизации капитализма, возникновение новой революционной ситуации, что и проявилось якобы во всеобщей забастовке, и тем более о фактическом согласии с такими воззрениями Бухарина. Ограничился иным.

Прежде всего Сталин задался вопросом: почему началась всеобщая забастовка. Объяснил её отнюдь не прекращением временной стабилизации капитализма, а обострением конкурентной борьбы шахтовладельцев Великобритании с соперниками Германии и США. Только затем перешёл к главному — почему же провалилась эта забастовка.

«Английские капиталисты и партия консерваторов… — пояснял Сталин, — оказались в общем более опытнее, организованнее и решительнее… чем английские рабочие и их руководители в лице Генерального совета и так называемой Рабочей партии…

Лидеры английского рабочего движения были застигнуты врасплох локаутом… Генеральный совет профсоюзов и его «политическая комиссия» — Рабочая партия оказались внутренне деморализованными и разложенными… Главные люди этого штаба оказались либо прямыми предателями углекопов и вообще рабочего класса Англии… либо бесхарактерными попутчиками этих предателей…

Штаб рабочего движения Англии, Генсовет… уверял всех и каждого, что общая забастовка есть средство исключительно экономического порядка, что он не хочет и не намерен перевести борьбу на рельсы политической борьбы, что он не думает ударить по генеральному штабу английского капитала — по партии консерваторов, что вопрос о власти он, Генеральный совет, не намерен ставить в порядок дня».

Сталин добавил для всех явившееся лишь намёком на Зиновьева как главы Коминтерна: «Немаловажную роль в деле провала общей забастовки сыграла слабость английской коммунистической партии… Её авторитет среди английских рабочих всё ещё слаб». И, не довольствуясь сказанным, всё же уточнил: «Забастовка в Англии показала, что решение Коммунистического интернационала о временном и непрочном характере стабилизации является совершенно неправильным… Стабилизация капитализма, временная, непрочная, но всё же стабилизация, пока ещё остаётся»[155].

В отрицании того, что мировая революция стоит на пороге, Сталин остался верен себе.

3

Не менее грубой, непростительной оказалась и оценка Зиновьевым

События в Польше назревали давно, весь 1925 год. Положение дошло до того, что представители банковско-промышленных кругов вынуждены были 17 ноября вручить президенту республики Ст. Войцехов-скому записку, в которой отмечали следующее.

«Экономическая жизнь Польского государства с каждым днём, с каждым часом замирает. Безработица в промышленности всё время возрастает и уже достигла числа 213 тысяч рабочих, то есть 30%занятых в настоящее время в производстве. Такой процент нигде не встречается в Европе. Те же, которые работают, они работают только по 5, по 4 и даже по 3 дня в неделю. Вследствие этого из каждых 6 работающих имеется 4 неработающих… Это положение с каждым днём ухудшается. Вскоре окажется, что меньшинство будет принуждено кормить большинство.

Промышленность слабеет, так как некому продавать. Мелкие земледельцы, являющиеся чрезвычайно важным фактором ёмкости рынка промышленных товаров, не имеют средств на покупку. Крупные землевладельцы, сгибающиеся под тяжестью высокого процента краткосрочных обязательств, тем более не могут играть роль в потреблении продуктов промышленности. Рабочие при настоящем положении умирающей промышленности также перестали быть потребителями. Ремесленные заведения, разделяя судьбу промышленности, также сокращаются. Торговля… никогда ещё до сих пор не была в таком тяжёлом положении, как теперь…

Господин президент! Вся производственная жизнь Польши тонет. Многие предприятия уже погибли бесповоротно. Мы не можем более терять ни одной минуты»[156].

Войцеховский внял доводам и поручил беспартийному А. Скжинь-скому сформировать новое правительство — коалиционное, так как, по общему мнению, только такое и могло спасти положение. Но и оно ничего не смогло сделать. Число безработных в мае 1926 года достигло 500 тысяч. Забастовки, демонстрации безработных не прекращались, несмотря на жестокие меры по их подавлению. Для выхода же из кризиса новое правительство смогло предложить наиболее непопулярное решение — затягивать потуже пояса. Приступило к повышению налогов, снижению зарплаты государственным служащим, пенсий, пособий инвалидам, уволило 18 тысяч железнодорожников, значительную часть офицерского корпуса.

Тогда-то в большую политическую игру вступил маршал Пилсуд-ский, оскорблённый увольнением в июне 1923 года с поста начальника Генерального штаба. Поддерживавшая его (или финансируемая им) пресса стала нагнетать обстановку. Писала о готовившемся якобы правыми партиями государственном перевороте, об угрозе, мол, уже скоординированного нападения на страну Германии и СССР ради возвращения утраченных в ходе войн 1919–1920 годов земель. Писали о коррупции среди депутатов сейма, об их полном непрофессионализме, который и породил кризис.

В марте 1926 года сторонники Пилсудского начали распространять и пропагандировать идею, согласно которой страна должна жить не по плохой конституции, а исполняя волю маршала, который только и сможет оздоровить (санировать) Польшу. Подобного рода слухи привели к расколу в армии. В пользу Пилсудского высказывались военный министр Л.Желиговский (тот самый, который 9 октября захватил Виленщину и 20 февраля 1922 года преподнёс её Польше), многие командиры полков.

Противниками маршала открыто высказались бывший военный министр В. Сикорский (в 1939 году он возглавит польское правительство в эмиграции), генералы С.Шепцыцкий, Ю. Халлер и другие герои советско-польской войны.

Тогда же поползли слухи и о том, что пилсудчики начали переговоры о создании коалиции с ППС (Польская социалистическая партия, в которой Пилсудский состоял с 1892 по 1906 год) и коммунистами, находившимися на нелегальном положении. Сведения о том быстро дошли до Дзержинского (скорее всего, по линии ОГЛУ) и не вызвали у него ни малейшего сомнения в подлинности этой важной информации. Ведь во время Краковского восстания в ноябре 1923 года коммунистов поддержали только пилсудчики, хотя и преследовавшие собственные интересы — возвращение маршала на высший руководящий пост в армии.

Дошла, судя по всему, до Москвы и причина таких переговоров. Лидер коммунистической партии Польши (КПП) А. Барский посчитал Пил-судского своеобразным повторением русского Керенского, который после Корниловского мятежа не смог удержать власть. Маршал вынужден будет пойти на соглашение с буржуазными партиями, чем и разоблачит себя в глазах трудящихся. А тогда коммунисты и смогут сдвинуть движение резко влево, переведя его в русло настоящей революции — рабоче-крестьянской.

Явно зная о том, Зиновьев, выступая 26 марта с докладом перед активом Московской парторганизации, весьма прозрачно намекнул: «Всё более революционизируется положение в Польше. В Польше в ближайшем будущем мы можем ожидать серьёзных событий»[157].

В Москве соглашались в принципе со стратегией КПП, но сомневались в правильности избранной тактики. Так, Дзержинский разослал членам ПБ своё письмо от 17 апреля, в котором следующим образом анализировал ситуацию, сложившуюся в Польше: «Как быстро он (Барский. —Ю.Ж.) умеет менять свою позицию и от недооценки переходит к другой крайности — теряет голову. Его лозунг в пользу Пилсудского, по-моему, недопустим. Я за то, чтобы… наша партия… поддержала Пилсудского, толкая его влево, разжигая крестьянскую революцию, но чтобы никогда не теряла собственной физиономии и не обманывала бы массы словами лозунга «С Пилсудским во главе»… Иначе этот лозунг будет ликвидацией КПП как партии рабочего класса, стремящегося к диктатуре, и в результате у нас будет не Керенский, а Носке (социал-демократ, военный министр Веймарской Германии, получивший известность жестоким подавлением революционного движения. —Ю.Ж.)… Ни в коем случае не следует идеализировать самого Пилсудского и делать ему рекламу»[158].

Схожую оценку высказал 23 апреля и Зиновьев. «Похоже, заявил он, — что мы недооцениваем положение в Польше. У меня складывается впечатление, что мы идём там навстречу ситуации, подобной положению в Германии в 1923 году. Положение, правда, не следует переоценивать, но и недооценивать также не годится. Теперешнее положение в Польше в кое-каком отношении благоприятнее, чем обстановка в Германии в 1923 году»[159].

Примерно ту же мысль выразил, по свидетельству Дзержинского и заместителя наркома по военным и морским делам И.С.Уншлихта, Сталин, посчитавший, что вполне «возможна поддержка Пилсудского»[160].

К столь странному, но и одновременно сверхоптимистическому выводу по меньшей мере двух членов ПБ приводили, скорее всего, неприятные воспоминания о собственном поведении во время событий в Болгарии июня 1923 года. Тогда, во время военного переворота реакционера Данкова, было свергнуто правительство Стамболийского, возглавлявшего прогрессивный Крестьянский союз, как поняли вскоре в Москве, только из-за того, что болгарская компартия по рекомендации ИККИ заняла нейтральную позицию, почему и упустила возможность активно повлиять на развитие событий.

Практически единодушные суждения членов ПБ привели к тому, что КПП продолжила поддержу государственного переворота 12 мая,

«Сегодня может начаться вооружённая борьба между Пилсудским, за которым идут демократические солдаты и офицеры, а также демократические слои рабочих и крестьян, с одной стороны, и правительством капиталистов, кулаков и фашистов — с другой.

Рабочие, вы знаете, что наши цели идут далее целей Пилсудского. Однако в этой борьбе место революционных рабочих в рядах противников правительства народных демократов, христианских демократов, «Пяста» и фашистов.

Будьте готовы к борьбе.

Наш лозунг — Долой правительство ХиЭна (христианских и народных демократов. —Ю.Ж.)и «Пяста»!

Да здравствует рабоче-крестьянское правительство!»

На следующий день, когда бои ещё продолжались, но исход противостояния уже был ясен, ЦК КПП выпустил второе воззвание — призыв начать всеобщую забастовку и приступить к созданию комитетов борьбы. Центральный же орган компартии, газета «Червоный штандар», опубликовала ещё один лозунг: «В нашей борьбе все силы революционного пролетариата должны быть брошены против правительства и фашистов. Условием победы является мобилизация рабоче-крестьянских масс»[161].

А московская «Правда» 15 мая — в день, когда переворот Пилсуд-ского уже завершился полной победой, — продолжала взывать словами передовой «Борьба за власть в Польше», подписанной К.Б.Радеком, утверждавшим, как и польские коммунисты: «Выступление Пилсудско-го является выражением тяжкого кризиса, которые переживает Польша. Оно будет иметь серьёзное значение лишь в том случае, если даст толчок народным силам и создаст лучшие условия для их борьбы для оздоровления отношений, господствующих в Польской республике».

Со столь же непоправимым опозданием — только 15 мая — ЦК КПП обратился к руководству всех левых партий страны, предлагая им «для оказания поддержки войскам Пилсудского, выступившим против фашистского правительства… и создания единого рабоче-крестьянского фронта… образовать единый Рабоче-крестьянский комитет»[162].

На призыв коммунистов никто не откликнулся.

На том участие КПП в государственном перевороте завершилось. Ни новое, оказавшееся переходным правительство пилсудчика К.Бартеля, просуществовавшее с 15 мая по 30 сентября, ни следующее, возглавленное 2 октября самим Пилсудским, даже не подумали отблагодарить коммунистов за поддержку. Не отменили закон о запрете компартии, принятый ещё в январе 1919 года.

Тем не менее Зиновьев продолжал надеяться на лучшее, уповать на благоприятный поворот в польских делах. Пусть не очень близкий, но всё же неизбежный. «Пилсудский, — заявил он 14 мая, — будет иметь в своём распоряжении пару лет»[163]. А ИККИ не стал публично осуждать и ЦК КПП, и Барского, совершивших столь серьёзную ошибку. Лишь 30 мая «Правда» опубликовала статью Э.Тельмана «О тактике польской компартии». Весьма небольшая, она завершалась добрыми пожеланиями: «Мы твёрдо уверены, что польские товарищи и наш братский ЦК польской компартии исправят самым быстрым и самым энергичным образом ошибки. Коммунистический интернационал… должен им помочь всеми средствами выправить свою линию и направить массы на ленинский путь борьбы как против фашистов, так и против пилсудчиков».

К той же проблеме, но в более резкой форме, пришлось обратиться и Сталину — в ходе выступления 8 июня в Тифлисе.

«Как могло случиться, — вопросил он, — что революционное недовольство значительной части рабочих и крестьян в Польше пошло водой на мельницу Пилсудского, а не коммунистической партии Польши?

А случилось это, между прочим, потому, что польская коммунистическая партия слаба, до последней степени слаба, что она ещё больше ослабила себя в происходящей борьбе своей неправильной позицией в отношении войск Пилсудского, ввиду чего не могла стать во главе революционно настроенных масс…

Я должен признать, что наши польские товарищи допустили в данном случае грубейшую ошибку».

Но опять же не назвал поимённо виновных в случившемся.

Посчитал Сталин возможным и упрочение власти Пилсудского, но при одном лишь условии. «Если, конечно, — сказал он, — рабочий класс Польши и революционная часть крестьянства не возьмутсяв ближайшее время(выделено мной. —Ю.Ж.)за дело революционного преобразования польского государства»[164].

Признавать собственные ошибки никто так и не захотел. Ни Зиновьев, ни Сталин, ни лучший в ПБ и ЦК ВКП (б) знаток польских дел — Дзержинский.

Глава шестая

Сталина подталкивают вправо

1

Пока в Харькове пытались найти устроивший бы всех ответ на «национальный вопрос», а в Москве обсуждали судьбу рабочего движения в Великобритании и коммунистического — в Польше, экономическое положение в СССР хотя серьёзно и не ухудшилось, но так и не улучшилось. Во всяком случае, достаточно заметно. И по вполне понятной причине. Апрельский пленум не сумел решить застарелую задачу перехода к индустриализации.

Рыков, после снятия Каменева с поста председателя СТО отвечавший за экономику страны в целом, перестал отрицать необходимость подъёма промышленности. Даже посвятил тому большую часть доклада, сделанного 13 апреля на собрании коммунистов-хозяйственников Московской парторганизации.

Начал выступление с сути проблемы, которую обсуждали чуть ли не год. Согласился со своими критиками — Троцким и Преображенским, Зиновьевым и Каменевым, что главная причина товарного голода кроется не в повышении спроса деревни, а «в недостаточном удельном весе промышленности в общей системе народного хозяйства». Признал и иное: «Хозяйственные достижения позволяют теперь практически ставить на очередь вопрос об индустриализации». Только ставить, а не отвечать на него.

Говоря о «практических путях осуществления индустриализации», отметил многие факторы, и позволяющие её начать. «Улучшение техники, уменьшение себестоимости, повышение производительности труда, удешевление производства, — отметил глава правительства, — являются теми решающими элементами, которые дают возможность одновременно и снижать цены, и ускорять накопления, а, следовательно, и развивать промышленность». Сказал и о необходимости того, на чём безрезультатно настаивал последние три года Троцкий — о режиме экономии, об усилении планового начала.

Однако обратившись к решающему вопросу — о темпах, вернулся на свои прежние позиции. Указал: «Чтобы осуществить индустриализацию, увеличивать ведущую роль промышленности во всей системе народного хозяйства, надо «обеспечивать на этой основе и развитие сельского хозяйства, и поддержку крестьянства»[165]. Подтвердил тем, что пока ещё так и не сделал окончательного выбора в пользу индустриализации и остаётся при своё прежнем твёрдом убеждении в необходимости заботиться прежде всего об интересах деревни.

Потому и не могли никому показаться необычными показатели промышленного производства в третьем квартале хозяйственного года[166].

Исходя из такой тенденции, которую трудно было признать динамичной, коллегия Главного экономического управления ВСНХ в конце мая постаралась избегать каких-либо цифр, давая прогноз промышленного производства на весь 1925/26 год. Просто констатировала:«Сокращённая производственная программа(выделено мной. —Ю.Ж.), утверждённая СТО, будет выполнена в целом, причём в тяжёлой индустрии будет некоторое недовыполнение, а в лёгкой — некоторое превышение»[167].

Несколько

Пока же такие значительные сдвиги оставались лишь обещаниями, а потому негативное состояние промышленности продолжало сказываться не только на народном хозяйстве, но и на положении рабочих.

Как и в минувшем году, росла безработица. Так, только в двух крупнейших городах страны, в Москве и Ленинграде, биржи труда зарегистрировали в мае свыше 200 тысяч человек безработных, а в июне — уже четверть миллиона[169]. Результатом тяжёлого положения рабочих, их неуверенности в завтрашнем дне стала стачечная борьба. В апреле по всей стране прошло 56 забастовок, в которых приняли участие 4,5 тысячи человек, в мае — 89 забастовок и свыше 19 тысяч участников, в июне — уже 112 и 5,5 тысячи бастующих[170].

Причины нестихающих стачек оставались прежними — низкая зарплата и постоянные, подчас многомесячные задержки с её выдачей; угроза увольнения; рост квартплаты и цен на продукты питания; повышение норм выработки при одновременном снижение расценок.

Несмотря на происходящее, рабочие положительно восприняли обращение ЦК, принятое 22 апреля ПБ по предложению Куйбышева и опубликованное за подписями Сталина и Куйбышева «О борьбе за режим экономии»[171], отправным пунктом которого явилась «задача максимального подъёма индустриализации». В обращении подчёркивалось: «Эти задачи выдвигают на первый план проблему переоборудования старых заводов и постройку новых, что в свою очередь неразрывно связано с проблемой социалистического накопления». Оно призвало «бороться с явной бесхозяйственностью, расточительством, преступным разгильдяйством, волокитой» и изживать «чудовищно раздутые штаты» и констатировало, «как неразумно нерасчётливо и неэкономно расходуются десятки и сотни миллионов рублей, которые могли бы быть обращены в резерв социалистического накопления», потребовало «максимально сократить расходы на всё то, что не абсолютно необходимо и без чего можно обойтись при наших скудных резервах, сберегая каждую копейку, и систематически накапливать средства для нужд нашей индустрии».

Призывы встретили поддержку кадровых рабочих, воспринявших их, правда, со своей точки зрения: они начали требовать прежде всего значительного сокращения зарплаты инженерам и работникам администраций, «живущим в роскоши».

В свою очередь администрация ряда предприятий проявила традиционное для русского чиновничества головотяпство. Торопясь отчитаться о выполнении поставленной задачи — принятии мер в процессе борьбы за экономию, прекращала ремонт рабочих квартир, топку бань, сокращала не свой аппарат, а рабочих либо снижала им расценки и повышала нормы выработки вопреки коллективным договорам.

Тогда же, 15 апреля, ПБ предложило при подготовке доклада о бюджете на сессии ЦИК СССР внести в него существенное дополнение: увеличить ассигнования на промышленность до 5 миллиардов рублей[172].

Подобные решения создавали впечатление, будто бы вопрос об индустриализации наконец-то решён. Вроде бы подтверждало то и частое использование как Рыковым, так и Сталиным, Куйбышевым ещё недавно критиковавшегося ими термина «социалистическое накопление», выдвинутого почти три года назад Преображенским, давно стяжавшем широкую известность своими радикальными предложениями и сформулировавшим его как закон — некое общее обязательное правило, следующим образом: «Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем больше социалистическое накоплениебудет вынуждено опираться на эксплуатацию досоциалистических форм хозяйстваи тем меньше будет удельный вес накопления на его собственной производственной базе, то есть тем меньше оно будет питаться прибавочным продуктом работников социалистической промышленности»[173].

Иначе говоря, у отсталой аграрной страны, в которой свершилась социалистическая революция, нет никакой иной возможности двигаться вперёд по пути прогресса, создавая собственную индустрию, как в случае с СССР, — изымая все доходы у зажиточных крестьян и нэпманов. Термин был раскритикован Бухариным в конце 1924 года, когда он готовился проповедовать собственную теорию обогащения крестьян. Тогда же термин, принятый на вооружение Троцким, послужил жупелом для партийного большинства, начавшего борьбу с троцкизмом. Потом оказался забыт, и вот теперь позитивно использовался членами ПБ.

Так можно было говорить о победе «индустриалистов», как называли в то время рьяных сторонников немедленного начала индустриализации, или нет? Так начался ли новый этап в народном хозяйстве страны? Как показала дискуссия, развернувшаяся весной — летом 1926 года на страницах журнала «Большевик», такое предположение оказалось преждевременным.

Новый раунд дискуссии по старым, ещё прошлогодним вопросам открыла статья Преображенского «Экономические задачи», увидевшая свет в номере от 31 марта, то есть накануне начала работы апрельского пленума. В ней автор остался верен и себе, и своим принципам.

«Нашей промышленностью, — писал он, — руководим мы сами, и если мы не обеспечиваем в плановом порядке необходимых накоплений, мы сами, мы сами поддерживаем товарный голод…

В области частной торговли, т. е. прежде всего в области розничной и оптово-розничной торговли, цены на те товары, которых не хватает, резко поднимаются, но это повышение цен не приводит стихийным путём к перераспределению производительных сил страны в интересах её индустриализации, а ведёт лишь к быстрому накоплению в сфере частного капитала».

Далее Преображенский обратился к вопросам, связанным с ситуацией, сложившейся в деревне.

«Произведя снижение единого сельхозналога, — указал он, — мы нарушили расчётный баланс между городом и деревней в пользу последней. Уже одно это снижение должно было бы иметь заметные последствия в смысле относительного увеличения денежных средств, отлагающихся в крестьянском хозяйстве.

К этому прибавилось ещё то обстоятельство, что 1925 год был, во-первых, урожайным; во-вторых, мы имели в этом году общее расширение посевных площадей; в-третьих, крестьянство продолжило расширять производство технических культур и промышленного сырья вообще; наконец, в частном хозяйстве начался рост цен.

В итоге деревня при недостаточном предложении на рынке товаров промышленного производства получила больше денег, чем могла их реализовать… При падающей валюте и даже при колеблющейся только валюте она воздерживается от денежного накопления по мотивам, которые вполне понятны».

Так сформулировав две основополагающие позиции, Преображенский перешёл к выводам, представлявшим его программу действий.

«Прежде всего, — указал он, — мы должны позаботиться о возмещении государственному хозяйству всех его потерь на падающей валюте». А для того потребуется «увеличение налогов на частное хозяйство, что, разумеется, осуществить наиболее трудно, и, во-вторых, увеличение отпускных цен трестов на те товары широкого потребления, по отношению к которым чувствуется максимальный

Затем предложил меры долгосрочного порядка. «Для будущего хозяйственного года мы должны построить наш государственный бюджет таким образом, чтобы промышленностьранее всего и прежде всегобыла обеспечена необходимыми ресурсами на ту часть нового строительства, которая не может быть обеспечена средствами самой промышленности…

Во-вторых, нам нужно вести такую политику отпускных цен трестов, которая обеспечивает социалистическое накопление с этого конца… В-третьих, нам необходимо пересмотреть систему налогового обложения в сторону его увеличения, и прежде всего увеличения обложения зажиточных элементов деревни… В-четвёртых, нам необходимо теперь же приступить к выработке такого импортного плана, который полностью и целиком обеспечивает ввоз для промышленности всего необходимого ей оборудования на данный год и всего необходимого сырья».

Преображенский подытожил: «Если мы не обеспечим всех этих необходимых мер, о настоятельности которых вопиет товарный голод, то мы не только не ликвидируем этот голод в следующем году, но в 1926 году будем подготовлять элементы товарного голода для 1930 года». Добавил: в противном случае мы добьёмся «включения СССР в систему мирового разделения труда, сохранения теперешнего уровня индустриализации Европы путём относительного усиления аграризации нашей страны»[174].

Поддержал Преображенского только один Я. Оссовский, высказавший свой взгляд на проблему в статье «О путях развития советского народного хозяйства» более резко, категоричнее.

«Выявившаяся, — утверждал он, — в последнее время острая диспропорция между сельским хозяйством и промышленностью с точки зрения общехозяйственных интересов совершенно ненормальна… Она является результатом проводимой нашими руководящими органами неправильной финансово-хозяйственной политики. Продолжающийся долгое время у нас хозяйственно-финансовый кризис имеет свои корни в упорном сопротивлении со стороны частнособственнического хозяйства (сельского хозяйства главным образом)…

Лечение кризиса, являющегося безусловно хроническим, возможно исключительно путём устранения из нашей хозяйственно-финансовой политики допущенных в последние два года принципиальных ошибок… Так как наша финансово-экономическая политика не способствовала до сих пор (главным образом в последние два года, когда произошло усиление накопления в крестьянском хозяйстве) соответствующему переливанию крестьянских накоплений в нашу советскую промышленность, то эти накопления теперь напирают на нас, расшатывая наше плановое хозяйство, стремясь выбраться за пределы страны, где они могли бы реализовать свою покупательную силу…

Мы утверждаем, что трансформация накоплений частнокапиталистического крестьянского хозяйства в социалистическое и кооперативное может иметь место лишь при такой финансово-экономической политике, которая делает возможным накопления в частнокапиталистическом хозяйстве только до определённого предела, дальше которого она автоматически прекращается и переходит к государству, а отсюда в промышленность и кооперацию…

Переживаемый нами ныне хозяйственный кризис именно потому, что он происходит в момент полного исчерпания возможного пользования прежнего основного капитала в промышленности благодаря не совсем правильной финансово-экономической политике последних лет, может нанести роковой удар перспективам нашего социалистического строительства, в частности — промышленности.

Только так стоит вопрос»[175].

Своеобразным ответом и Преображенскому, и Оссовскому стала передовая статья «Большевика», вышедшего 30 мая, с подчёркнуто оптимистическим заголовком «Через индустриализацию социализму». И со столь же оптимистическим объяснением, что «за время, прошедшее от XIV съезда партии до апрельского пленума, с ясностью определилось, прежде всего, что СССР переживает в настоящий момент общий хозяйственный подъём», дополненным иным по характеру пояснением: хотя и имеются «некоторые хозяйственные затруднения, выразившиеся в товарном голоде, заметном росте цен не только на продукты промышленности, но на продукты сельского хозяйства и незначительным, но всё же ощутимым колебанием валюты».

Определив так состояние экономики страны, автор передовой невозмутимо продолжил: «Развитие социалистической промышленности в СССР подошло к тому моменту, когда дальнейшие успехи этого развития, подготовленные и обусловленные восстановлением продовольственной и сырьевой базы промышленности, требуют непременно серьёзного обновления изношенного основного капитала, т. е. расширения производства средств производства».

Признав тем самым все имеющиеся недостатки народного хозяйства, автор передовой сделал отнюдь не вытекавшие из них выводы. Повторил центристскую позицию Сталина: «Сверхиндустриалисты намекают на то, что индустриализацию можно ускорить путём усиленного нажима на крестьянство путём энергичной „перекачки” средств, накапливающихся в массе крестьянских хозяйств. Само собой разумеется, чтоиндустриализация будет проводиться за счёт деревни(выделено мной. —Ю.Ж.), в первую очередь за счёт её буржуазных слоёв, а также в известной мере и за счёт основной середняцкой массы. Однако и здесь должны существовать известные пределы»[176].

Внесли свою лепту в дискуссию и никому не известные, а потому не имевшие хоть какого бы то ни было авторитета лица из окружения Бухарина — Э.Гольденберг, Я.Лейбман, А.Сенченко. Но они возражали лишь старому, уже не раз подвергавшемуся критике Преображенскому, и спорили с ним вяло, неубедительно. Только А.И. Стецкий, в те самые дни утверждённый решением ПБ от 27 мая заведующим отделом агитации и пропаганды Северо-Западного бюро ЦК и Ленинградского обкома[177], написал взвешенный, достаточно обоснованный ответ диссидентам.

«И т. Преображенский, и т. Оссовский, — подчеркнул Стецкий, что вступает именно с ними в полемику, — исходят из одних и тех же предпосылок. Оба они отрицательно относятся к тому хозяйственному курсу партии, который был взят против оппозиционеров 1923 года. Оба они считают, что этот курс привёл к теперешним хозяйственным затруднениям. По существу, много общего и в их предложениях относительно дальнейшей политики. Разница лишь в том, что т. Оссовский идёт до конца там, где т. Преображенский останавливается на полдороге, что он договаривает то, что у т. Преображенского скрыто за „фигурой умолчаний”.

В общем же оба автора рассматривают вопрос о преодолении хозяйственных затруднений и осуществлении индустриализации исходя из теории так называемого первоначального социалистического накопления, изобретённой т. Преображенским и вызвавшей дружный отпор со стороны большинства партии».

Рассуждая таким образом, Стецкий сделал явную подмену. Действительно, в 1923 году теория Преображенского подверглась острой критике. Но за истекшее время многое изменилось. И экономическая ситуация, и оценки партийного руководства. Теперь уже даже Рыков, Сталин, Куйбышев не отрицали теорию Преображенского. Потому-то, не признавая её, Стецкий выражал мнение не партии в целом или хотя бы её большинства, а только Бухарина. Вот для того и пришлось Стецкому свести причину всех «затруднений» к осенней «забастовке» зажиточного крестьянства, но не называя её.

Наши просчёты, объяснял Стецкий, кроются «в том, что мы составили такие хозяйственные планы, дали такой размах хозяйственному строительству, которые не отвечали имевшимся в стране ресурсам. Был составлен на основе преувеличенной оценки хлебных излишков план хлебозаготовок на 800 миллионов пудов. В соответствии с этим планом хлебозаготовок и преувеличенной оценкой товарооборота были определены эмиссионные возможности и составлен кредитный план… экспортный план… промышленные планы и определены капитальные затраты…

Таким образом, причины хозяйственных затруднений могут быть сформулированы следующим образом: наряду с основной диспропорцией между сельским хозяйством и промышленностью, которая создалась вследствие

Вслед за тем Стецкий неожиданно отметил: «Нарушение равновесия должно быть восстановлено путём усиления „планового социалистического накопления”. Против такой общей постановки задачи возразить ничего нельзя». Но тут же вновь обрушился на Преображенского и Оссовского. Мол, по их представлению «все наши затруднения происходят оттого, что крестьянское хозяйство „сопротивляется”, что оно не хочет „нести издержки по созданию крупной государственной промышленности”, что оно „напирает" на нас и „расшатывает” плановое хозяйство.Чем является эта, с позволения сказать, аграризация, как не обоснованием необходимости борьбы с крестьянством, строительства социализма путём подавления крестьянства?

Нет, такой „индустриализм" ничего общего с ленинской политикой партии, с её курсом на индустриализацию не имеет»[178].

На том непродолжительная, скромная по числу участников дискуссия практически завершилась. Вернее, попросту зашла в тупик. Сторонники форсированной индустриализации за счёт принудительного изъятия доходов у зажиточной части деревни так и не сумели завоевать на свою сторону новых видных деятелей партии. В свою очередь их оппоненты так и не доказали убедительно собственную правоту, а потому отказались от дальнейшей полемики по чисто экономическим вопросам. Перевели её в иную плоскость — политическую.

2

После апрельского пленума, несмотря на происшедшие в ходе его работы острые столкновения, в ПБ прежний расклад сил не изменился. Оставались всё те же три группы.

Две — непримиримые, открыто противоборствующие, твёрдо отстаивающие свои взгляды.

Левые — Троцкий и Зиновьев, пользующиеся наибольшим авторитетом в партии, широчайшей известностью в стране, уверенные в краткосрочном характере стабилизации капиталистической системы, её шаткости, непрочности. Почему ИККИ и следовало продолжать прежний курс, постоянно усиливая натиск где только возможно. Они настаивали на разрыве отношений с реформистскими профсоюзными объединениями, а также и на ликвидации Англо-русского комитета, не сумевшего помочь британским рабочим во время всеобщей забастовки и вместе с тем считали, что единственный выход из экономического кризиса, который постиг страну, лежит в форсированной индустриализации, которую — нравится то или нет — проводить придётся за счёт зажиточных слоёв деревни и городской буржуазии, нэпманов.

Правые — Бухарин, Калинин, Рыков, Томский. Из них только Калинин обладал и известностью, и любовью народа, назвавшего его «всесоюзным старостой». Не сомневающиеся в прочности и долговременности стабилизации капитализма, не желавшие допускать даже мысли о новых революционных авантюрах, безусловно обречённых на неминуемое поражение, пытавшиеся несмотря ни на что сохранить Англо-русский комитет и требовавшие, не отвергая индустриализации в принципе, постепенного её осуществления — лишь по мере накопления для того средств, которые должна давать внешняя торговля, они считали, что приоритетным надо делать сельское хозяйство.

Третья группа в ПБ — центристы: Сталин, выходивший на первые роли в политическом руководстве, Молотов и Ворошилов. Они были согласны с левыми в необходимости скорейшей индустриализации, использовании для того накоплений кулачества, но с соблюдением меры. Согласны центристы были и с правыми в прочности стабилизации капитализма, что исключало расчёты на подталкивание пролетарской революции, заставляло сохранять отношения, пусть и бесплодные, с Англо-русским комитетом лишь во имя сохранения добрососедских отношений с Великобританией.

В таком раскладе ничего практически не меняли позиции кандидатов в члены ПБ. Каменев давал всего один голос в поддержку левых, Угланов — правых, а Дзержинский — центристов. Ещё один кандидат в члены ПБ, Петровский, крайне редко бывал в Москве и более всего был озабочен проблемами Украины. Наконец, Рудзутак пытался сохранять некий нейтралитет, почему и был непредсказуем.

Потому-то в конечном итоге всё зависело от центристов. Встав на сторону левых, они образовывали большинство пяти против четырёх, примкнув к правым — добивались перевеса семерых над двумя. Собственно говоря, последний вариант стал всё чаще проявляться начиная с осени 1925 года, а особенно — на XIV партсъезде и последовавшем сразу за ним январском пленуме. Именно тогда блок правых и центристов стал несомненным. Превратился в отнюдь не формальное большинство.

Так что же заставило Сталина, непреклонного сторонника индустриализации, сделать столь противоестественный для него выбор — встать на сторону защитников сохранения аграрного характера экономики страны? Документальные объяснения того отсутствуют, и сегодня можно лишь строить предположения о том, какие же основания для этого стали достаточно вескими.

Вполне возможно, Сталин не захотел оставаться на вторых и даже третьих ролях при союзе с Троцким и Зиновьевым, слишком известных в стране и мире, слишком популярных в партии.

Троцкий — герой Октября, что бы он о том времени ни писал. 23 сентября 1917 года избран председателем Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, 20 октября — председателем Петроградского военно-революционного комитета, и установившего контроль болыпе-виков в столице. Во время Гражданской войны — председатель Реввоенсовета республики, народный комиссар по военным и морским делам, заслуженно или незаслуженно стяжавший славу победителя.

Зиновьев — до революции не просто соратник, но и ближайший друг Ленина, соавтор ряда его теоретических работ, вместе с Владимиром Ильичом создатель Коминтерна и бессменный председатель ИККИ. В 1920 году — участник съезда независимых социал-демократов Германии, содействовал их расколу и присоединению левого крыла уже как германской компартии к Коминтерну. Докладчик по всем основным вопросам на всех конгрессах Коминтерна, а на XII и XIII съездах РКП выступал с политическими отчётами ЦК.

Потому-то и Троцкий, и Зиновьев смотрели на Сталина, ещё недостаточно проявившего себя, как на человека, нуждавшегося в указаниях, назиданиях. В руководстве. Сталину такое отношение вряд ли нравилось, как он ни скрывал того. Как не мог и забыть, что и по их вине не осуществился его замысел сделать Советскую Россию унитарным государством, не удалось иначе изложить резолюцию по национальному вопросу, принятую XII партсъездом.

В отличие от Троцкого и Зиновьева, ни Бухарин, ни Рыков ещё не набрали достаточного политического веса, не пользовались широкой известностью, а потому соперниками Сталина никак быть не могли.

Может быть, может быть…

Но нельзя исключить и иной причины, возможно, более важной для Сталина: стремления доказать, кто же на деле является истолкователем того, что уже получило название «ленинизм» — теории и практики пролетарской революции вообще, теории и практики диктатуры пролетариата в частности.

Первым, кто поспешил после смерти Ленина взять на себя роль теоретика партии, международного рабочего движения стал Зиновьев, издавший в 1925 году свою фундаментальную работу «Ленинизм», значительную по объёму, необычайно сложную для полуграмотной партийной массы, но содержавшую изложение того, что называли учением Ленина. Вторым в негласном состязании оказался Сталин, только в январе 1926 года завершивший работу над произведением «К вопросам ленинизма», опубликованном в феврале одновременно отдельной брошюрой и в журнале «Большевик» и благодаря краткости, простоте изложения оказавшимся доступной

Ещё один кандидат на роль теоретика партии, Бухарин, пока ограничивался собственной трактовкой частных случаев учения Ленина, встречая при этом резкие возражения из-за произвольного манипулирования цитатами покойного вождя. Потому-то, устранив Зиновьева как теоретика, Сталин чуть ли не автоматически становился наиболее авторитетным истолкователем наследия Ленина, обоснователем того курса партии, который и следует безоговорочно считать единственно верным.

Может быть, может быть…

Но как бы то ни было, дискуссии на апрельском пленуме и на страницах журнала «Большевик» показали стремление определить дальнейший экономический курс страны «мирным путём». И большинство сочло возможным отказаться от явно бесплодной полемики. Решить задачу иным путём, больше не искать истину в спорах. Использовать лозунг Иисуса Христа, провозгласившего: «Кто не со мной, тот против меня».

Большинство начало исподволь готовить политическую атаку против своих оппонентов, чему в немалой степени помогла записка, написанная ещё 9 апреля секретарём партколлегии ЦКК Ем. Ярославским, попытавшимся изобразить сторонников индустриализации… «оппозиционерами».

«Я думаю, — писал он, обращаясь к секретарям ЦКК, — что нам не следует молчаливо пройти мимо того, что происходит в ЦК между его подавляющим большинством и оппозицией, на глазах партии образующей (может быть, пока только идейно) блок оппозиционных элементов. Ряд выступлений как в Политбюро, так и на происходящем пленуме ЦК вызывает опасение, что эти товарищи — Зиновьев, Каменев, Троцкий, а также Сокольников, Пятаков, Евдокимов, могут создать (выделено мной.— Ю.Ж.)серьёзные затруднения для партии своим поведением, рассчитанным, по-моему, на отголосок далеко за пределами ЦК и даже партии.

Вот почему я прошу обсудить: не считаете ли вы нужным, чтобы президиум ЦКК вмешался теперь же, не откладывая момент вмешательства до того времени, когда эти выступления станут широко известны в массах. Что они станут известны, в этом я не сомневаюсь»[179].

И сразу возникает первый вопрос: по какому принципу и кого Ем. Ярославский объединил в ещё не существующую, даже по его словам, лишь возможную оппозицию?

Во-первых, включил Зиновьева, Каменева и Сокольникова. Почти всех, чьи статьи составили брошюру «Некоторые материалы по спорным вопросам», изданную под грифом «Совершенно секретно. Только для членов XIV съезда РКП (б)» и призванную заменить собой доклад Каменева «О народном хозяйстве», стоявший на повестке дня XIV партсъезда, но снятый в последнюю минуту. Скорее всего, из-за открытой направленности против Бухарина. Но среди авторов брошюры Ем. Ярос-лавский почему-то не назвал ещё и Крупскую. Только лишь из-за уважения к вдове вождя, или по какой-то иной причине? Зато включил Г.Е. Евдокимова, бывшего в 1925 году секретарём Ленинградского губ-кома партии — следовательно, соратника Зиновьева, активно защищавшего в канун XIV партсъезда Ленинградскую парторганизацию от необоснованных нападок Угланова, ставленника Бухарина.

Во-вторых, отнёс Ем. Ярославский ко всё той же будущей оппозиции ещё и Троцкого, многолетнего противника Зиновьева — Каменева, ещё год назад добивавшихся не только снятия его с поста нарком-военмора, но и вывода из ПБ и даже из ЦК. А заодно присоединил и его верного сподвижника Пятакова.

Следовательно, членов той «оппозиции», которую создавал Ем. Ярославский, объединяли не политические взгляды, политические позиции, а иное. То, что все они (кроме Евдокимова) к весне 1926 года являлись главными и весьма активными защитниками немедленной индустриализации.

Второй вопрос, порождаемый запиской Ем. Ярославского: что именно он инкриминировал участникам сконструированной им оппозиции? Оказывается, ничего, что действительно требовало бы незамедлительного вмешательства ЦЦК — ни нарушений постановлений партии, ни антипартийного поведения. «Преступление» их заключалось всего лишь в выражении собственного мнения. И не после принятия решения, а при обсуждении вопроса, что отнюдь не являлось нарушением норм партийной жизни. Таких случаев Ем. Ярославский в своей записке насчитал три, когда рассматривались вопросы: «О выдвижении члена ЦК т. Комарова на пост предисполком Ленинградского совета р(абочих) депутатов… О выступлении т. Троцкого на заседании Политбюро 18 марта 1926 года… О задачах хозстроительства на апрельском пленуме ЦК»[180].

Первый пункт обвинения выглядел весьма странно. Данное выдвижение находилось в компетенции не ПБ, а комфракции Ленсовета, в крайнем случае — Ленинградского губкома. Поэтому участие в предварительном обсуждении возможной кандидатуры никак не могло бросить на кого-либо тень.

Понять суть второго предосудительного поведения гораздо сложнее. В тот день, 18 марта, Троцкий высказывался по трём вопросам. Двум взаимосвязанным положением в Маньчжурии: о Японии, о КВЖД. По третьему же — «Выступления членов ЦК в качестве докладчиков» — направил особую записку.

При обсуждении первых двух вопросов Троцкий подверг критике поведение советских служащих КВЖД. «Совершенно несомненно, — указывал он, — что в действиях представителей разных ведомств в отношении Китая были недопустимые великодержавные замашки, компрометирующие советскую власть и вызывавшие представление о её империализме». Но так как решение ПБ полностью вобрало замечания Троцкого[181], можно смело утверждать: не это имел в виду Ем. Ярославский.

Скорее всего, секретарь партколлегии ЦКК подразумевал то письмо, в котором Троцкий протестовал против нарушения решения XIV партсъезда, потребовавшего прекратить продолжение дискуссии. Между тем Московская парторганизация с явного одобрения Угланова допускала доклады членов ЦК о результатах прошедшего съезда, концентрировавших всё внимание именно на выявившихся разногласиях большинства с Каменевым, Зиновьевым, Троцким. Но опять же: защиту выполнения решения съезда ну никак нельзя было ставить кому-либо в вину.

Наконец, последний пункт обвинения. Ем. Ярославский понимал, несомненно, диаметральное расхождение двух точек зрения на то, какой экономический курс необходим стране. И снова приходится констатировать, что дискуссия всегда являлась формой проведения пленумов, стремившихся к поиску не просто общего мнения, а единственно возможного и в то же время правильного решения. Потому-то обвинять кого-либо в том, что они так и не согласились отказаться от своей позиции лишь потому, что их оппоненты не сумели их убедить в своей правоте, было недопустимо.

Но всё это Ем. Ярославского не смущало. Он назвал будущих участников «оппозиции». Предъявил им первые обвинения. Первые, но не последние. Дело оставалось лишь за началом публичного осуждения еретиков. Однако, пока те ещё не проявили себя сами, приходилось наносить удары не по всем сразу.

Начали с политической дискредитации Зиновьева и Каменева, и весьма своеобразной: использовали инициированную большинством весьма странную просьбу участников пленума срочно познакомить их с письмом Ленина, датированным… 19 октября 1917 года.

15 апреля ПБ приняло решение, имевшее чисто исторический характер: «Удовлетворить просьбу членов ЦК, переданную пленумом на рассмотрение ПБ, о рассылке письма тов. Ленина с 1917 года о его разногласиях с тт. Зиновьевым и Каменевым, членам ЦК ВКП(б). Обязать членов ЦК документ по прочтении вернуть в Секретариат ЦК, не снимая с него копий. Принять предложение т. Каменева о размножении документа в Институте Ленина (хранящем все

Принимая это решение, ПБ имело в виду письмо Ленина, порождённое его острой реакцией на публикацию 18 октября 1917 года в малотиражной газете «Новая жизнь» — органе крохотной партии социал-демократов — интернационалистов, редактировавшейся Горьким, маленькой, в несколько строк, информации. Она от имени Каменева сообщала о том, что лично он, а также и Зиновьев, в те дни скрывавшийся от полиции, на заседании ЦК 10 октября высказались против вооружённого восстания.

Только и всего. Однако Ленин разбушевался не на шутку. «Чем больше вдумываться, — писал он, — в выступление Зиновьева и Каменева в непартийной (т. е. небольшевистской. —Ю.Ж.)прессе, тем более бесспорным становится, что их поступок представляет из себя состав штрейкбрехерства (? —Ю.Ж.)…

Каменев и Зиновьев выдали Родзянко (с марта 1911 года председатель Государственной думы, два дня, с 27 февраля по 1 марта 1917 года — председатель Временного комитета Государственной думы, передавшего власть Временному правительству. —Ю.Ж.)и Керенскому решение ЦК своей партии о вооружённом восстании и о сокрытии от врага подготовки вооружённого восстания.

Это факт… Ответ на это может и должен быть один: немедленное решение ЦК: «Признав полный состав штрейкбрехерства в выступлении Зиновьева и Каменева в непартийной печати, ЦК исключает обоих из партии»[183].

Предложение Ленина настолько очевидно не соответствовало породившему его делу, что чины ЦК дружно отклонили то, чего добивался их вождь. Дзержинский предложил ограничиться отстранением только Каменева от политической деятельности, Свердлов отметил: ЦК лишён права исключать кого-либо из партии, а Сталин, заявив, что «исключение из партии — не рецепт», посчитал вполне возможным оставить обоих в ЦК. Всё же сам Каменев в сложившихся обстоятельствах счёл для себя непременным подать в отставку, которая была принята[184]. Правда, на том печальная история не завершилась. 2 ноября пленум ЦК, проходивший при личном присутствии Ленина, «за нарушение партийной дисциплины» всё же исключил и Зиновьева, и Каменева из состава ЦК, но спустя несколько дней это решение отменили.

Внезапно возникший у участников апрельского пленума более чем странный интерес к неизвестным им событиям почти девятилетней давности не только удовлетворили. Он стал фактическим основанием для решения ПБ, принятого 22 апреля. С Каменевым поступили также, как и 18 марта — с Зиновьевым. Без каких бы то ни было оснований его освободили от должности председателя исполкома Московского городского и губернского совета — должности, между прочим, выборной. А на освободившееся место рекомендовали председателя Электромеханического треста К.В.Уханова[185] — по представлению Угланова и, соответственно, Бухарина.

В тот же день была сделана попытка обвинить Каменева и в самом страшном грехе — попытке создания оппозиционной группы далеко от Москвы, в Баку, и опять же не сегодня и не вчера, а в начале 1924 года. Якобы Каменев получал от бывших лидеров давным-давно исчезнувшей «рабочей оппозиции» Шляпникова и Медведева некие материалы, которые в свою очередь переправлял своему зятю Радину в столицу Азербайджана. Это обвинение, выдвинутое ЦКК, ПБ рассмотрело 22 апреля[186], но, не получив никаких веских доказательств, поспешило о нём забыть.

Ещё один удар по Зиновьеву, также косвенный, был нанесён в июне, когда ЦКК рассмотрел дело Г. И. Сафарова, до января 1926 года — редактора ленинградской газеты «Петроградская правда», органа Ленинградского городского и губернского комитетов партии. Ему никак не могли простить того, что он публиковал ответы Ленинградской парторганизации на вздорные, не имевшие под собой никаких разумных оснований обвинения Бухарина и Угланова в её адрес накануне XIV съезда. Ответы, которые в Москве всячески пытались истолковать как несомненное доказательство существования «ленинградской оппозиции».

Теперь же Сафарова обвиняли в том же, что ПБ позволило себе совсем недавно поставить в вину Зиновьеву и Каменеву — воспоминания о делах давно минувших дней. Оказалось, Сафаров не имел права вспоминать и напоминать другим о том, что Рыков ещё до начала Первой мировой войны выражал солидарность с «ликвидаторами», то есть с меньшевиками, посчитавшими необходимым для российской социал-демократии отказаться от нелегальных методов работы.

Не найдя достаточных оснований для возбуждения дела, президиум ЦКК всё же счёл обязательным 23 июня предупредить Сафарова: так как ему 14 января уже вынесли строгий выговор, то в случае повторения нарушения им устава будет поставлен вопрос о его дальнейшем пребывании в партии. Странную, даже бессмысленную формулировку ПБ поддержало и отметило в своём решении: «Наряду с повторением клеветнических сплетен, распространяемых враждебными партии элементами, т. Сафаров в своём заявлении 5 июля 1926 года легкомысленно прибег к новой инсинуации по отношению к т. Рыкову, обвинив его, что он якобы „бегал к ликвидаторам”, что полностью разоблачено фактическим заявлением т. Рыкова»[187].

Тем самым ПБ, точнее — его большинство, лишний раз напомнило всем очевидную истину: то, что позволено Юпитеру, не позволено быку. И вместе с тем ограничилось простой констатацией согласия с постановлением ЦКК, ибо ещё 13 мая направило Сафарова работать подальше от Москвы и Ленинграда — первым секретарём полпредства СССР в Китае[188].

Настоящим же достижением, подлинным успехом для ЦКК стало другое дело, начатое 7 июня (несомненно, при самой активной помощи ОГПУ) и завершённое всего шесть дней спустя, — против семерых членов партии, двое из которых занимали весьма значительные должности.

Наиболее известным из них был М.М.Лашевич, заместитель председателя Реввоенсовета СССР, заместитель наркома по военным и морским делам, в период Гражданской войны (с ноября 1918 года по август 1920-го) член РВС Восточного и Южного фронтов, командующий 3-й и 7-й армиями, в 1921-23 годах — член президиума Ленинградского исполкома (ниточка, прямо связывающая его с Зиновьевым), в 1923— 25 годах — командующий войсками Сибирского военного округа.

Его, боевого командира, ЦКК обвинила в организации 6 июня 1926 года «подпольного собрания членов партии», выступлении на нём «от имени оппозиции с докладом, извращающим положение партии; (он) сообщил собранным членам ВКП (б) ложные сведения о политике партии, восстановившие слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитируя руководящий состав ВКП (б), призывая к борьбе против большинства партии фракционными подпольными способами, чем пытался внести разложение и раскол в ряды единой ВКП (б) и создать в ней особую фракционную организацию».

Вторым главным обвиняемым стал Г.Я. Беленький, прежде секретарь Краснопресненского райкома города Москвы, с апреля 1926 года заместитель заведующего агитационно-пропагандистского отдела ИККИ — ещё одна ниточка, ведущая к Зиновьеву. Как и Лашевич, Беленький «явился одним организаторов подпольного собрания» 6 июня, «причём использовал то доверие членов партии, какое ему оказывалось тогда, когда он твёрдо проводил большевистскую партийную

Кроме Лашевича и Беленького, обвинение в организации «подпольного фракционного собрания» ЦКК предъявила бывшему члену бюро Краснопресненского райкома, работавшему заместителем директора деревообделочной фабрики И. С. Чернышёву и бывшему заместителю управделами Краснопресненского райкома, незадолго перед тем переведённому в Московский горком на должность инструктора Б.Г. Шапиро.

В ту же группу обвиняемых явно для придания ей большей значимости ЦКК включила и просто участников собрания 6 июня, «считавших возможным скрыть это от руководящих партийных органов» М.В. Васильеву — технического секретаря ячейки Водоканала Краснопресненского района, Н.М. Власова — рабочего Миусского трамвайного парка, и К.А. Волгину — работницу кондитерской фабрики.

Признали своё участие в том «подпольном собрании» только трое — Лашевич, Власова и Волгина. Остальные решительно отвергли все обвинения на заседании следственной комиссии. Однако ничто не могло уже повлиять на постановление президиума ЦКК, принятое 12 июня, объявившего строгий выговор с предупреждением Лашевичу, Беленькому, Чернышёву, Шапиро и Васильевой, а также предложившего очередному пленуму ЦК и ЦКК исключить Лашевича из состава ЦК и немедленно снять его с должности заместителя председателя Реввоенсовета СССР и лишить Лашевича, Беленького, Чернышёва и Шапиро «права занимать в течение двух лет какие бы то ни было ответственные партийные и советские посты»[189].

Только теперь ПБ посчитало возможным использовать материалы ЦКК. 17 июня, принимая решение о созыве 10 июля очередного пленума, четвёртым пунктом повестки утвердило дело Лашевича, Беленького и других[190]. Ну, а задачу с его помощью выйти непосредственно на Зиновьева, дабы всем стало ясно, что же это за «фракционная организация», предстояло решить, судя по всему, двум намеченным докладчикам — Куйбышеву и его заместителю как по ЦКК, так и по наркомату рабоче-крестьянской инспекции (РКИ) Н.М.Янсону, руководившему следствием. А иначе зачем были поиски «оппозиции», предпринятые Ем. Ярославским…

И всё же, полагая вопрос совершенно ясным, а потому и предрешённым, ещё до принятия пленумом соответствующей резолюции 1 июля ПБ поспешно вывело Лашевича из Совнаркома РСФСР, в который он входил по должности как зампред Реввоенсовета СССР[191].

3

Между тем тучи сгущались не только над сподвижниками Зиновьева, но и над ним самим. И совсем не потому, что партию начала беспокоить якобы созданная им «раскольническая организация».

Вот уже дважды, 27 и 31 мая, в ПБ безрезультатно обсуждали последствия последних событий в Великобритании. В сущности, пытались найти ответ на один-единственный вопрос: как быть дальше? Следует ли продолжать дружественные отношения с британским Генеральным советом тред-юнионов, используя для того созданный год назад Англо-русский комитет солидарности, или нужно прекратить их, а из комитета выйти. Вопрос далеко не простой, ибо он должен был определить политическую линию Коминтерна на ближайшее время.

Зиновьев чётко и недвусмысленно изложил свою позицию за неделю перед тем. Ещё 21 мая, выступая в Московском университете с докладом «Всеобщая забастовка в Англии и её мировое значение». Объявил провал стачки закономерным результатом несомненного предательства Генсовета, которое для него не явилось чем-то неожиданным, а было вполне предсказуемым.

«Первым нашим словом, — говорил он, наделяя себя даром предвидения, — когда мы узнали, что стачка действительно провозглашена, было предупреждение: движению угрожает опасность со стороны правых вождей. Весь дальнейший ход событий показал, что мы были совершенно правы… Мы были совершенно правы, когда с первой же минуты забастовки предупреждали, что Генсовет становится во главе движения для того, чтобы предать его. Возглавить, чтобы обезглавить».

Ну а если Генсовет «оказался на службе у буржуазии», продемонстрировал «гнилость», то о каком дальнейшем сотрудничестве с ним, об участии в Англо-русском комитете может идти речь?

И всё же главным для Зиновьева, делавшего доклад, стал не факт измены Генсовета. Факт слишком уж очевидный. Использовал он своё выступление для иного. Для полемики со Сталиным по принципиальнейшему теоретическому вопросу, от ответа на который зависела выработка дальнейшего курса коммунистического движения.

«Мы вправе заявить, — говорил Зиновьев, — что анализ мирового положения, который дал Коминтерн, подтверждается… Теперь дан ясный ответ на вопрос о стабилизации капитализма… У нас есть все основания сказать: то, что происходит сейчас, есть что угодно, только не стабилизация…

То, что произошло в Англии, даёт возможность, повторяю, подвести итог многим спорам вокруг стабилизации. Хороша стабилизация, которая приводит в главной стране европейского капитализма, в могущественной Англии ко всеобщей забастовке, продолжавшейся десять дней… Поистине можно сказать господам буржуа: если бы ещё годочка три-четыре такой стабилизации, так от вас останутся только черепки».

И ещё раз повторил наиважнейшее для себя: «Стабилизация есть состояние устойчивости, а когда сегодня капитализм треплет направо, завтра — налево, то какая же здесь стабилизация?

Капиталистический корабль треплет не только в Германии и Польше, но и в Англии, а Англия — не Германия, не Польша, не Эстония. Англия — главенствующая страна капитализма на континенте. После Америки она самая богатая страна в мире. Кто видит вещи не только поверхностно, а пронизывает классовым анализомкостяккапиталистической экономики, тот скажет, что события последнего года опровергают наличие капиталистической стабилизации»[192].

Вторым продолжил спор Троцкий, опубликовавший в двух номерах «Правды» обширную статью «Вопросы английского рабочего движения», построенную весьма своеобразно — как собрание отрывков, написанных с 22 декабря 1925 по 13 мая 1926 года, что позволяло автору в случае явной ошибки объяснить её оценкой на прошедший период.

В отличие от Зиновьева, главной и единственной проблемой Троцкий сделал стратегию компартии Великобритании и единого фронта профдвижения, излагаемую на фоне происшедших событий, отталкиваясь от них.

«Формирование пролетарского авангарда, — объяснял Троцкий, — может отстать от развития революционной ситуации. Поставленный перед необходимостью решающих действий, пролетарий может не найти во главе себя необходимого политического руководства. Дело идёт о партии. Это вопрос вопросов. Самая зрелая революционная ситуация без революционной партии надлежащего роста, без правильного руководства то же, что нож без лезвия».

Так Троцкий, не упоминая Генсовета и его роли в ходе всеобщей забастовки, выразил своё отношение именно к нему. И к тому, что в Москве посчитали самым значащим для развития событий в Великобритании.

Но сразу же оговорился, что отнюдь не отрицает важности единого рабочего фронта, о котором Зиновьев не счёл нужным даже просто упомянуть. Он, Троцкий, считает самым важным определить, кто же должен возглавить движение пролетариата: «Борьба за единый рабочий фронт именно потому имеет такое значение в Англии, что она отвечает элементарной потребности рабочего класса

Такая оценка и заставила Троцкого прийти к твёрдому заключению: «Вся нынешняя «надстройка» британского рабочего класса (он имел в виду Лейбористскую и Независимую рабочую партии, профсоюзы и Генсовет. —Ю.Ж.), во всех без исключения оттенках и группировках являются аппаратом революционного торможения. Это предвещает на длительный период напор стихийного и полустихийного движения на рамки старых организаций и формирование на основе этого напора новых революционных организаций».

Отсюда, продолжил Троцкий, «одна из важнейших задач — помочь британской коммунистической партии понять и продумать насквозь эту перспективу. В аппарате тред-юнионов и среди их левого крыла надо несравненно более энергично и решительно, чем до сих пор, выделять элементы действия, т. е. те элементы, которые способны понять неизбежность больших массовых боёв, не бояться их, идти им навстречу»[193].

На обоих заседаниях ПБ им возражали двое. Те, кто участвовал в подписании соглашения с Генсоветом, в работе Англ о-русского комитета. С.А. Лозовский — генеральный секретарь Красного интернационала профсоюзов (Профинтерна), образованного по инициативе ИККИ и при участии ВЦСПС, и И. А. Пятницкий — секретарь ИККИ. Оба выражали точку зрения Бухарина, защищая её. Но пока ни одна из сторон не смогла заручиться поддержкой большинства.

31 мая ПБ пришлось во второй раз отложить принятие решения. До 3 июня. Пока же предложило «считать обязательным при выступлениях по вопросу об Англии придерживаться ранее принятых директив Английской комиссии (ПБ. —Ю.Ж.)и Политбюро»[194].

Располагая всего тремя днями, Бухарин вынужден был обратиться за поддержкой к Сталину. Поддержкой решающей, рассчитанной на безусловный авторитет генсека для центристской группы, без голосов которой никто не мог настоять на своём. 1 июня направил Сталину на Кавказ, где тот находился с 22 мая, получив полуторамесячный отпуск, своеобразное по содержанию и тону послание.

«28 мая, — писал Бухарин, — Молотов послал тебе подробное письмо о тезисах Зиновьева об уроках англозабастовки.Считаем крайне важным, чтобы(ты)немедленно ознакомился с тезисами и дал своё мнение сюда(выделено мной. —Ю.Ж.). Зиновьев пересматривает оценку стабилизации и тактику Коминтерна,обливая грязью поводившуюся до сих пор коминтерновскую политику с намёками при этом на ВКП и отдельных цекистов(выделено мной. —Ю.Ж.)… и берёт на себя инициативу разрыва с Генсоветом… Ждём твоего немедленного ответа».

Посчитав провокационные доводы недостаточными, добавил: «Троцкий также за демонстративный разрыв с Генсоветом. Считаем это отзовистской глупостью, с которой ЦК должен беспощадно бороться. Надо вскрыть оппортунизм, прикрываемый левой фразой.Тезисы Зиновьева необходимо отвергнуть(выделено мной. — Ю.Ж.) и противопоставить им политически чёткие тезисы ЦК»[195].

Бухарин перебарщивал. Посчитал возможным инструктировать Сталина как подчинённого. Указывать ему, да ещё в императивной форме, что тот должен сделать и к какому сроку. Подобного генсек, разумеется, принять никак не мог. Поэтому и ответную телеграмму, направленную на следующий день, адресовал Молотову.

Для начала — несомненно, из чувства оскорблённого достоинства — сделал вид, что торопят его Зиновьев и Троцкий, а не Бухарин. «Не понимаю, — писал Сталин, — как они могут торопить вас, когда вы имеете большинство. Отложите вопрос ещё на неделю и пошлите их к чёрту».

Только затем перешёл к сути послания. «Вопрос о тезисах, — пояснил Сталин, — важный вопрос, и его надо обдумать не торопясь». А потом, подтверждая верность блоку с правыми, выразил своё мнение о позиции Зиновьева и Троцкого: «Возможно, они хотят на английском вопросе отыграться и вернуть всё проигранное ранее. Надо их поставить на место»[196].

Далеко не конкретная, чисто эмоциональная телеграмма Сталина всё же сыграла нужную роль. Оказалась для членов его группы более чем достаточной. Большинство в ПБ в тот же день, 3 июня, сумело принять решение. Весьма жёсткое, гласившее: «а) Тезисы, представленные т. Зиновьевым по вопросу об уроках английской всеобщей стачки, отвергнуть; б) Принять в основе проект тезисов об уроках английской стачки, предложенный тт. Бухариным, Молотовым и Томским, передав его для выработки окончательного текста резолюции Политбюро в комиссию в следующем составе: тт. Рыков, Бухарин, Томский, Зиновьев, Лозовский, Троцкий, Молотов».

Более того, чтобы лишний раз унизить Зиновьева, последний пункт постановления ПБ запретил ему «выступать с защитой своей точки зрения в Исполкоме Коминтерна»[197].

Посылая в Москву телеграмму со словами «отложите вопрос ещё на неделю», Сталин явно намеревался выиграть время. Спокойно решить, следует ли ему вступать в спор лично, а если вступать, то на чьей стороне. Однако определился почему-то в тот же день. Счёл возможным — или необходимым? — занять ту самую позицию, что и пять месяцев назад, на XIV партсъезде, из-за чего ему пришлось услышать неприятную для себя правду.

Каменев, выступая в прениях по отчётному докладу ЦК, сделанному Сталиным, прямо обвинил генсека в подыгрывании Бухарину. Поддержку того в полном противоречии с собственными взглядами. «Центральный комитет, — сказал Каменев, — единогласно, и с нашим (то есть его самого, Зиновьева, Сокольникова и Троцкого. —Ю.Ж.)активным участием в том числе, установили две опасности: недооценка отрицательных сторон НЭПа и непонимание значения НЭПа. Мы признали совместно, что решительная борьба должна вестись с обоими этими уклонами. Товарищ Сталин — не знаю, откровенно говоря, по чьему поручению, выходит здесь, перед съездом, и говорит: нет, сосредоточенный огонь должен быть открыт против одного уклона. И какого? Против непонимания НЭПа…

Товарищ Бухарин, дополняя — теперь это ясно: товарища Сталина, — говорит нам, что главная опасность в том, что есть политика срыва НЭПа, а мы утверждаем, что опасность — в приукрашивании НЭПа…

Я товарища Сталина упрекал на ряде совещаний, я повторяю это перед съездом: ты вряд ли согласен с этой линией, но ты её поддерживаешь, и в этом твоя ошибка как руководителя партии… Я говорил товарищу Сталину: если лозунг «обогащайтесь» (выдвинутый Бухариным.— Ю.Ж.)мог гулять в течение полугода по нашей партии, то кто в этом виноват? Виноват товарищ Сталин. Я спрашиваю его: ты согласен с этим лозунгом? Нет, не согласен. Почему же ты мешаешь партии ясно и точно отвергнуть этот лозунг?

Теперь я понимаю, товарищи, что товарищСталин целиком попал в плен этой неправильной политической линии, творцом и подлинным представителем которой является товарищ Бухарин(выделено мной. —Ю.Ж.)»[198].

Тогда, в конце декабря 1925 года, спор шёл об отношении к НЭПу. Теперь — о последствиях стабилизации капитализма. Но происходило, в сущности, то же самое, с одной лишь поправкой: поддерживая позиции

Для Сталина оценка уроков английской всеобщей стачки носила доктринальный характер. И в спор, шедший пока без него, он вступил не сегодня. Ещё осенью 1923 года, когда выразил неверие в победу революции в Германии. Генсеку приходилось снова и снова доказывать не только существование стабилизации капитализма, но и неизбежность последствий того.

Раз отсутствует надежда на победу пролетариата в ближайшем будущем, объяснял Сталин, то следует исключить и ожидание помощи Запада. Рассчитывать только на собственные силы. Заняться решением насущных задач экономики Советского Союза. Начинать же с индустриализации, пусть пока и не форсированной. Заниматься тяжёлой промышленностью, а не сельским хозяйством, на чём настаивали Бухарин и Рыков.

В этом и заключался смысл идеи Сталина о возможности построения социализма в одной стране. Вот почему Сталин и растолковывал в который раз:

«Тезисы Гриши (Зиновьева. —Ю.Ж.)на деле исходят из того, что: 1) стабилизация кончается или уже кончилась; 2) мы вступаем или уже вступили в полосу революционных взрывов… В данной исторической обстановке вся эта установка, по-моему в корне неправильна… Я думаю, что: 1) стабилизация не кончилась, хотя она была и остаётся непрочной… 4) в результате мы имеем не новую полосу бурного натиска революции, а продолжение стабилизации».

Если бы Сталин в письме от 3 июня только тем и ограничился, то смог бы «сохранить лицо». Но нет, далее он не просто поддержал Бухарина, но и пошёл вместе с ним на опаснейшую подмену. Вместо выяснения, как же быть с НЭПом, с индустриализацией, что и вытекало из постановки им же вопроса о стабилизации, Сталин сделал самодовлеющими частные проблемы стратегии Коминтерна, практически не имевшие значения. Ведь ничего из происшедшего изменить уже было нельзя. А учесть полученный опыт в будущем также оказалось невозможным.

«Задача состоит в том, — продолжал указания Сталин, — чтобы продолжить политику собирания сил и единого фронта… Отсюда решительная борьба против Зиновьева и Троцкого, ведущих линию на раскол профдвижения, против единого фронта». Перейдя же к конкретным фактам, обрушился на одного Зиновьева. Причём не только прямо использовал некоторые положения, высказанные Бухариным в письме от 1 июня. Пошёл дальше, полностью встав на позиции правых.

«Тезисы Зиновьева, — потребовал генсек, — надо отвергнуть целиком как ликвидаторские, и противопоставить им свои тезисы. Отклонение тезисов Гриши может вызвать шантаж насчёт отставки, чего пугаться не следует ни в коем случае».

Далее же Сталин неожиданно расширил круг проблем международного характера, которые следовало предъявить Зиновьеву как обвинение: «Обязательно учесть важнейшие ошибки Зиновьева в вопросе об английской забастовке, о Пилсудском и Китайской революции (председатель ИККИ предложил китайской компартии выйти из Гоминьдана, националистической революционной партии, в которую она входила. —Ю.Ж.).Нет гарантий, что такие ошибки не повторятся в работе Зиновьева и его сторонников»[199].

Получив письмо Сталина, 5 июня ПБ вернулось к вопросу, который рассматривало уже трижды, и утвердило проект тезисов об уроках английской забастовки с поправками, принятыми комиссией Политбюро[200].

Ход заседания Молотов описал Сталину так: «Шестичасовую дискуссию мы, в общем, провели недурно. Особенно хороши были две речи Бухарина и вторая речь Томского… Троцкий голосовал за Зиновьева и ни единым словом на ПБ не критиковал (его)… Некоторые из твоих замечаний мы дополнительно учли в комиссии. Не вошли только тезисы о Китае и Польше. Это жаль»[201].

Недоработку наверстали, и весьма быстро, Сталин и Бухарин. В сделанных ими в один и тот же день, 8 июня, скорее всего, по взаимной договорённости, докладах: Сталина — «Об английской забастовке и событиях в Польше», в главных железнодорожных мастерских Тифлиса, Бухарина — «Вопросы международной революционной борьбы» на Московском партактиве.

К каким же выводам пришли два партийных лидера?

Анализируя наиболее значимые для мирового коммунистического движения события за рубежом, Сталин вроде бы подтвердил приверженность положению о сохранявшейся стабилизации капиталистической системы. Только на этот раз — как-то неуверенно, противоречиво, что до XIV съезда ему не было свойственно.

«Забастовка в Англии, — сказал генсек, — показала, что решение Коммунистического интернационала (принятое 15 марта 1926 года на VI расширенном пленуме ИККИ. —Ю.Ж.)о временном и непрочном характере стабилизации является совершенно правильным… Но если неправильно положение о прочности стабилизации капитализма, то столь же неправильно положение о том, что стабилизация кончилась, что она ликвидирована и что мы вступили теперь в период высшего подъёма революционных бурь».

Не растолковав до конца (а возможно, он не мог этого сделать), тем самым Сталин оказался глашатаем взглядов правых, призывавших, раз стабилизация существует, укреплять единый фронт трудящихся вне зависимости от их принадлежности к реформистским профсоюзам и социал-демократии. Всячески сохранять и укреплять их инструмент — Англо-русский комитет.

«Ход и исход забастовки (в Великобритании. —Ю.Ж.)не могут не убеждать рабочие массы Англии в негодности старых руководителей, в негодности старых вождей, выросших в школе старой английской компромиссной политики. Они не могут не понять, что старых вождей надо заменить новыми, революционными вождями».

Сталин окончательно запутал и себя, и своих слушателей, тут же осудив попытку компартии Польши создать такого рода единый фронт с Пилсудским, движение которого поначалу рассматривалось как революционное, «за крестьян против помещиков, за рабочих против капиталистов».

«Несомненно, вынужден был признать Сталин, — что рабочие и крестьяне связывают с борьбой Пилсудского чаяния о коренном улучшении своего положения… Но несомненно также и то, что чаяния некоторых слоёв трудящихся классов Польши используются в последнеевремяне для революции, а для укрепления буржуазного государства и буржуазных порядков».

Чтобы выйти из созданного им самим противоречия, Сталин поспешил задаться вопросом: «Как могло случиться, что революционное недовольство значительной части рабочих и крестьян в Польше пошло водой на мельницу Пилсудского, а не коммунистической партии Польши? А случилось это, между прочим, потому, что польская коммунистическая партия слаба, до последней степени слаба, что она ещё больше ослабила себя в происходящей борьбе своей неправильной позицией в отношении войск Пилсудского, ввиду чего не могла стать во главе революционного настроения масс… Выдвинув лозунг поддержки войск Пилсудского… наши польские товарищи допустили… грубейшую ошибку»[202].

Иными словами, по Сталину получалось следующее: слабость компартий в ряде стран вынуждает их к созданию единого фронта со всеми трудящимися. Но именно это и приводит их к неминуемому поражению только потому, что они не могут возглавить массы. Следовательно, возникал порочный круг. Безвыходный. И в таком прогнозе генсек оказывался недалеко от Троцкого.

Но, может быть, Сталин стремился продемонстрировать неизбежность, предрешённость такой цепи событий вполне сознательно? Чтобы тем дискредитировать позицию не свою, а Бухарина и Томского?

А как

Следуя рекомендации, данной Сталиным в письме от 3 июня, он прежде всего заявил: «Международная обстановка в значительной мере определяется теперь тремя крупными событиями всеобщей забастовкой в Англии… продолжающейся национально-революционной борьбой в Китае… и событиями в Польше». Однако на том сходство оценок Сталина и Бухарина положения в мировом революционном движении и ограничились.

В полуторачасовом докладе Бухарин ни словом не обмолвился о том, что для Сталина являлось основой основ — о стабилизации капиталистической системы. Правда, такое игнорирование проблемы Бухарин посчитал вполне оправданным. Мол, излишне говорить о том, что уже нашло выражение в решении расширенного пленума ИККИ, в подготовке которого участвовал и он. И всё же при анализе вопросов мировой борьбы пролетариата отсутствие хотя бы просто упоминания краеугольной проблемы выглядело более чем странно.

Стержнем доклада Бухарин сделал судьбу Англо-русского комитета как пока единственного достижения на пути создания единого рабочего фронта, выражавшего новый курс Коминтерна, порождённого в июле 1924 года на его V конгрессе поражением ноябрьской революции в Германии и призвавшего всех рабочих объединиться в борьбе за свои классовые интересы вне зависимости от принадлежности к коммунистическим или реформистским социал-демократическим партиям, принадлежности к профсоюзам, входившим в один из четырёх существовавших тогда интернационалов: большевистский Профинтерн, соглашательский Амстердамский (Международная федерация профессиональных союзов), анархо-синдикалистское Международное товарищество рабочих или Интернационал христианских профсоюзов. В ИККИ были уверены, что благодаря такой тактике коммунисты и сумеют овладеть рабочими массами.

В отличие от Сталина, в своём докладе открыто спорившего с Зиновьевым, Бухарин вступил в дискуссию с Троцким, не называя его по имени, а лишь довольно прозрачно намекая на оппонента.

«В одной из статей, напечатанных в „Правде”. — говорил Бухарин, — было высказано положение, согласно которому английское рабочее движение имеет „надстроечный организационный аппарат", который „во всех решительно своих формах”… оказался аппаратом „революционного торможения”… Мне кажется, что эта точка зрения абсолютно неверна».

Хотя Троцкий в своей статье не упоминал прямо компартию Великобритании как одну из составляющих надстроечного аппарата „революционного торможения”, Бухарин в силу своего положения в ИККИ выступил в её защиту.

«У нас в последнее время, — заявил он, — возникает тенденция охаять, не особенно отдавая себе отчёт в фактическом положении вещей, всё, что не совпадает с точкой зрения того или иного товарища по всем решающим вопросам. В попытке объявить английскую компартию элементом „революционного торможения" и сказывается прежде всего эта тенденция…

Наша компартия в Англии в общем и целом вела совершенно правильную политику… Сделала ли она крупные ошибки? Я считаю, что нет».

Чтобы придать вес своим высказываниям, Бухарин добавил, опять же выражаясь предельно завуалированно: «В связи с этим находится конкретный вопрос, по которому были известные разногласия в нашей среде. Разногласия, теперь уже разрешённые постановлением ЦК нашей партии и исполкомом Коммунистического интернационала. Этот вопрос заключается в следующем: что мы должны сделать с Англо-русским комитетом единства ввиду складывающейся теперь обстановки?

Некоторые товарищи (только намёк на Троцкого и Зиновьева. —Ю.Ж.)стояли на той точке зрения, что настоящая революционная линия состоит в том, чтобы мы взяли на себя инициативу выхода из Англо-русского комитета, то есть взрыва его. Тем самым мы покажем английскому рабочему классу, что должен быть сделан действительно настоящий поворот. Если мы этого не сделаем, вся наша критика будет только фразой.

ЦК нашей партии отверг эту точку зрения».

Введя в заблуждение слушателей несуществующим решением ЦК, Бухарин продолжил, повторяясь:

«Англо-русский комитет действительно аппарат. Он является верхушечной организацией, блоком между двумя кусками (так в тексте. —Ю.Ж.)вождей — профсоюзниками советской марки профсоюзниками тред-юнионистской марки. Почему этот блок организовался? С этой точки зрения (Троцкого.— Ю.Ж.)потому, дескать, что английские реформисты были лучше немецких, лучше французских. Но они были лучше до определённого времени, до таких-то событий, а потом они стали не лучше, а хуже. Поэтому вся игра потеряла весь свой смысл, поэтому нужно уходить из Англо-русского комитета.

Эта точка зрения нами не разделяется, эта точка зрения неправильная. Она противоречит фактам, она целиком покоится на… представлении о том, что был блок вождей русских профсоюзов с „лучшими” частями реформистов».

А коли такой взгляд неверен, сделал вывод Бухарин, то Англо-русский комитет следует непременно сохранить. И, сходясь во мнении со Сталиным, предложил: «В ответ на предательство со стороны английских членов Англо-русского комитета, (британские) коммунисты не должны выдвигать лозунг выхода из комитета для русских и не должны были бы выдвигать этот лозунг для англичан, а должны выдвигать лозунг для широких масс английского рабочего класса — разоблачать вождей Генерального совета и теперешний состав Англо-русского комитета… призвать рабочих переменить состав Генерального совета и переменить представительство Генерального совета в Англо-русском комитете».

Тот же подход Бухарин сохранил и обращаясь к перевороту Пил-судского. «В Польше, — пояснял он, — были сделаны грубейшие ошибки политики применения тактики единого фронта. В той обстановке, которая была и остаётся в Польше, необходимо иметь в виду, что поддержка Пилсудского, из которого вызревает Муссолини, лозунг этой поддержки, линия на эту поддержку есть линия, губительная для компартии. Можно выразить надежду, что наши польские товарищи эту линию начнут исправлять более решительно, чем они делали это до сих пор»[203].

О национально-революционной борьбе в Китае Бухарин, хотя и отнёс её к трём крупным событиям, почему-то умолчал. Как и Сталин.

Эти четыре материала, опубликованные в «Правде»: статья Троцкого (25 и 26 мая), речь Зиновьева (3,4,5 июня), доклад Сталина (16 июня), доклад Бухарина (26 июня) — могли бы выглядеть как самая заурядная, к тому же неформальная дискуссия, если бы их не разделил ещё один — напечатанные «Правдой» 9 июня «Тезисы об уроках английской стачки, принятые исполкомом Коминтерна на заседании 8 июня», да ещё и со ставшим подзаголовком указанием: «Приняты единогласно». То есть якобы всеми, включая Зиновьева, превратив его тем самым в ту самую унтер-офицерскую вдову, которая сама себя высекла.

Именно эти «Тезисы» только своим содержанием, не называя ничьих имён, категорически отвергли взгляды Троцкого и Зиновьева и вместе с тем признали позицию Сталина и Бухарина верной по всем пунктам. В них объявлялось: «Великая английская стачка целиком и полностью подтвердила оценку Коммунистическим интернационалом общемирового положения как периода относительной и временной стабилизации»; «Особенно вредной является линия на выход из (соглашательских) профсоюзов и их органов вместо линии на их завоевание»; «Всеобщая стачка в Англии с особой силой подчеркнула правильность взятого Коминтерном и Профинтерном курса на единство мирового профдвижения и на создание единого боевого интернационала профсоюзов»; «Следует считать совершенно нецелесообразным выход профсоюзов СССР из Англо-русского комитета».

Глава седьмая

Ритуальная жертва — «новая оппозиция»

Для Зиновьева резкая критика его позиции, изложенной 21 мая, прозвучавшая в докладе Сталина, стала сигналом о серьёзнейшей опасности, грозящей ему, скорее всего, на ближайшем пленуме ЦК. Достаточно хорошо осознавал Зиновьев и иное. При поддержке лишь Каменева, Сокольникова да Крупской ему вряд ли удастся устоять, отбить очередную атаку. И потому (то ли в конце июня, то ли в первых числах июля) он решился скрепя сердце на, казалось бы, невозможное. Стал готовить текст соглашения, да ещё и письменного, с Троцким, на исключении из партии которого он настаивал полтора года назад.

Сохранилось три варианта проекта этого соглашения — краткий и два мало отличавшихся друг от друга пространных, свидетельствовавших скорее о том, на что он готов пойти ради поддержки Троцкого и его соратников, нежели о готовности отказаться от своих принципиальных взглядов. В первом, кратком, Зиновьев фактически изложил своё видение борьбы трёх группировок в ПБ:

«1. Теперь, в 1926 г., надо считать доказанным, что уже в 1923-24 г. рядом с опасностью недооценки крестьянства в дверь стучалась и другая опасность — сползание на политику крестьянской верхушки. Эта последняя тенденция нашла себе место в сталинской группе.

2. Внутри цекистского большинства уже с 1923 г. шла внутренняя борьба между группой Зиновьева — Каменева с одной стороны и группой Сталина с другой именно по линии борьбы первой против сползания с пролетарской линии.

3. Эта борьба закончилась полным идейным разрывом „ленинградской оппозиции” (т. е. группы Зиновьева. —Ю.Ж.) сгруппой Сталина на XIV съезде.

4. Группа „ленинградской оппозиции” требовала более решительных выводов против руководителей оппозиции 1923-24 гг. (т. е. группы Троцкого. — Ю.Ж.), так как считала их тогда мелкобуржуазной группой. Чем более шла вправо группа Сталина, тем более мы опасались, что руководящая группа оппозиции 1923-24 гг. пойдёт на тесное соглашение с группой Сталина. Это не случилось. Наоборот, на апрельском пленуме 1926 года началось сближение между нами и троцкистской оппозицией 1923-го.

5. Разрыв „ленинградской группы” со Сталиным, как и отказ группы Троцкого идти на сближение со Сталиным в 1926 г., показывает, что в оценке сползания большинства нынешнего ЦК мы сходимся. Обе группы оппозиции сходятся и во всём основном, что касается задач настоящего и будущего. Вот почему, несмотря на разногласия в прошлом, обе группы обязаны сойтись для защиты линии пролетарской революции внутри партии против оппортунизма.

6. Естественно, что этот ход событий заставляет обе группы в значительной мере пересмотреть и прежние оценки прошлой борьбы.

7. Мы видим в группе (явно Троцкого. —Ю.Ж.)и их сторонников товарищей, которые хотят и будут бороться, как и мы, за пролетарскую линию против оппортунизма»[204].

Написав этот вариант, Зиновьев явно понял, что не сумел пока найти ничего, кроме общих слов о «пролетарской линии» и противостоянии «оппортунизму», что позволило бы Троцкому пойти на союз с ним, презреть прошлую вражду. И потому он переписал проект, внеся в него то, что могло привлечь его недавнего противника.

В обоих пространных вариантах Зиновьев не отказался от уже найденных названий для тех групп, которые, по его расчётам, должны были войти в образуемый блок: для своей — «Ленинградская» (возможно, чтобы лишний раз напомнить именно о своей близости к Ленину), Троцкого — «оппозиция 1923-24 гг.». Сохранил и термин «сталинская группа», на этот раз раскрыв её состав: Сталин, Молотов, Каганович, Бухарин, Рыков, Угланов.

Посчитал обязательным Зиновьев воспользоваться «Завещанием Ленина». Напомнил, правда, только один его фрагмент, да к тому же в весьма вольном пересказе: «Снимите с поста генсека Сталина и работайте вместе с Троцким несмотря на то, что ошибки у всех в прошлом были».

Главным же счёл следующие позиции, которыми и дополнил краткий вариант:

«Мы сходимся во взглядах на вопросы стабилизации капитализма и связанные с этим перспективы дальнейшего развития мировой революции (в частности, на «теорию» победы социализм в одной стране и т. д.)…

Мы одинаково оцениваем нынешнюю политику сталинского большинства как глубоко неверную, ведущую в сторону от Ленина к мещанской «ком(мунистическо-)народнической» линии.

Мы в основном одинаково смотрим на вопросы индустриализации и хозяйства вообще.

Мы в основном одинаково оцениваем кулацкую опасность и вопросы, связанные с дифференциацией деревни вообще.

Мы одинаково оцениваем проблемы НЭПа и новой буржуазии.

Мы одинаково смотрим на рабочий вопрос, как он стоит перед СССР в нынешнюю стадию революции.

Мы одинаково оцениваем проблемы, связанные с профсоюзами и их ролью в нашей стране.

Мы одинаково оцениваем положение вещей внутри партии, нынешнийсталинский внутрипартийный режим, мы в основном одинаково подходим к вопросам внутрипартийной демократии, в частности, мы одинаково оцениваем результаты XIV съезда ВКП и его поход против ленинградских рабочих — основного ядра партии и революции.

Мы одинаково оцениваем тенденцию к союзу с Амстердамом к замазыванию предательства Генсовета, к замене Коминтерна суррогатом вроде обанкротившегося Англо-русского комитета, к отдаче целых братских партий Коминтерна в руки Бела Кунов (один из руководителей Венгерской советской республики в 1919 году, член бюро секретариата ИККИ —Ю.Ж.), Найманов (Хайнц Найман, редактор газеты «Роте фане», представитель компартии Германии в ИККИ, член бюро секретариата ИККИ. —Ю.Ж.)и т. п.»[205].

Вот теперь, использовав общие оценки — свои и Троцкого, Зиновьев мог не сомневаться в создании оппозиционного блока, слухи о котором быстро достигли Ленинграда. Живший и работавший там в те дни Виктор Серж (В.Л. Кибальчич), твердокаменный троцкист, пятнадцать лет спустя так вспоминал о сложившейся ситуации.

«Оппозиция 1923 года мучилась вопросом, с кем сомкнуться. Мрачковский (видный троцкист, в 1920-25 годах командующий войсками Приуральского, затем Западно-Сибирского военных округов, потом на хозяйственной работе. —Ю.Ж), герой боёв на Урале, сказал:

— Не смыкаться ни с кем. Зиновьев в конце концов предаст нас, а Сталин надует.

Я опасался утверждения бюрократической власти Зиновьева, это было бы самым худшим. Все перемены должны работать на оздоровление. Гроссман — Рощин (И.С. Гроссман, деятель международного и российского анархизма. —Ю.Ж.), лидер синдикалистской группы «Голос труда», поделился со мной своей озабоченностью.

— Сталин жалуется на шутов и холуёв из Коминтерна и готовится лишить их хлеба, когда скинет Зиновьева. Не боитесь ли вы, что Коммунистический интернационал от этого пострадает?

Я ответил:

— Нет ничего лучшего для Интернационала, чем лишить его куска хлеба. Рвачи уйдут в сторону, искусственные партии лопнут, это оздоровит

Зиновьевцы утверждали, что могут рассчитывать (в Ленинграде. — Ю.Ж.) на 500–600 подпольно организованных человек. Эта цифра вызывала у нас сомнение, но мы решили начать кампанию привлечения людей, чтобы иметь такую же организацию на случай, если придётся сравниваться численностью. Группа Зиновьева, которой была известна наша слабость, потребовала немедленного слияния организаций»[206].

1

Предчувствия Зиновьева оправдывались.

17 июня, на следующий день после публикации в «Правде» доклада Сталина с резкими нападками на главу ИККИ, ПБ назначило открытие очередного пленума ЦК на 10 июля. С повесткой дня, включавшей три рутинных вопроса — перевыборы в советы, жилищное строительство, хлебозаготовки, а также ещё один, имевший откровенно политический характер и только косвенно связанный с Зиновьевым, — дело Лашевича.

А три недели спустя, 8 июля, за два дня до намеченного ранее начала работы пленума, ПБ скорректировало собственное решение: перенесло пленум на три дня (а 12 июля — ещё на день позже) и дополнило повестку пятым вопросом — докладом Бухарина об английской стачке, несмотря на то, что обсуждение такого рода проблем входило в компетенцию ИККИ, но никак — ЦК ВКП.

Судя по публикации в «Правде» от 26 июня, новый доклад должен был быть непременно обращён против и Троцкого, и Зиновьева. Только тогда Троцкий пошёл на открытое сближение с Зиновьевым. Не стал тратить время на обсуждение соглашения, оставшегося-таки проектом, просто подтвердил его на деле, подписав 13 июля вместе с Зиновьевым записку, адресованную ПБ, выразившую их общий протест против назначенных «в Москве собраний бюро ячеек и самих ячеек для проведения в спешном порядке резолюций по вопросам, подлежащим разрешению ЦК и ЦКК», предупреждавшей: «благодаря этим действиям секретаря Московской организации тов. Угланова ЦК будет поставлен перед фактически начатой сверху односторонней дискуссией»[207]. Тем поспешили снять с себя ответственность за все возможные последствия.

Записка не помогла. С первых же минут работа объединённого пленума ЦК и ЦКК, открывшегося 14 июля в 11 часов утра, пошла так, как и была задумана «большинством». Его представители дружно обрушились на тех, кого решено было сделать ритуальной жертвой, — на «новую оппозицию», не существовавшую ещё накануне и созданную правыми и центристами ради одного — отвлечь внимание партии, а вместе с тем и страны от задач, давно и настойчиво требовавших решения, и прежде всего экономических.

Тон задал первый докладчик, Бухарин. Хотя тема его выступления требовала дать анализ последних событий в Великобритании, Польше и Китае, оценить их с точки зрения мирового коммунистического движения, предложив дальнейшие действия для Коминтерна, а вместе с ним и ВКП, начал он говорить совершенно о другом.

«В мою задачу, — сразу же заявил Бухарин, — входит в первую очередь информировать пленум ЦК о тех разногласиях, которые были в Политбюро в связи с решением соответствующих вопросов». Ошарашив такими словами участников объединённого пленума, сознательно сбив их с толку, Бухарин продолжил в том же духе.

«Оппозиционные товарищи, — заклеймил пока ещё не названных еретиков Бухарин, — считали необходимым и нужным каждый деловой вопрос превратить в высокопринципиальный и считали допустимым и позволительным — чего никогда не было за всё существование Политбюро, — обрушиваться на большинство Политбюро на основе разногласий, которые были. Обрушиваться совершенно неслыханными обвинениями».

Таким образом Бухарин не счёл нужным сообщить, с кем, на основе чего разногласия. Просто осудил «оппозиционных товарищей» за сам факт разных мнений при обсуждении вопросов до принятия решения, а также и за сам факт несогласия с большинством, видимо, только благодаря численности и обладавшим знанием истины.

Лишь вынеся обвинение, Бухарин перешёл к собственно обвинению.

И начал с той самой проблемы, о которой не захотел говорить сам в докладе 8 июня, но которую Сталин считал наиважнейшей.

«Мне кажется, — заявил Бухарин, — что основа разногласий лежит в различном понимании вопроса о стабилизации. Политбюро в лице его большинства в кардинальном пункте оценки международного положения — в вопросе о так называемой стабилизации капитализма — имело совершенно определённое мнение… Мы считаем, что факт капиталистической стабилизации существует, что эта стабилизация имеет относительный характер и частичный характер. Из этого нужно исходить».

Повторив, но многословно, определение, данное Сталиным, докладчик тут же постарался исказить суть сказанного. «С другой стороны, — путанно проложил Бухарин, — точно также мы считаем, что последние события — в первую очередь английская стачка, а затем события в Польше, не говоря уже о революционно-национальной борьбе в Китае, что все эти события, особенно резко подчёркивают относительность капиталистической стабилизации… Это… говорит о том, чтомы здесь будем иметь возможное развитие по революционному пути(выделено мной. —Ю.Ж.), что из двух перспектив — революционной и более затяжной — революционная подчёркивается при сохранении в наличности обеих этих перспектив».

Бухарин, произнося всё это, так и не смог объяснить слушателям: есть ли стабилизация, пусть и относительная, даже частичная, исключающая сама по себе возможность борьбы революционной, или её нет, и только тогда революционное движение возможно. Мало того, докладчик начал обвинять Зиновьева именно в том, что сам только что высказал: «В одном и том же докладе, в одном и том же выступлении (21 мая. —Ю.Ж.)товарищ Зиновьев развивает два мнения, из которых каждое противоречит другому… Это и есть выражение путаницы, которая существует в голове товарища Зиновьева».

Столь вызывающе грубо охарактеризовав позицию главы ИККИ, Бухарин перешёл к оценке взглядов Троцкого. Правда, по частному случаю: «Троцкий внёс предложение об ультиматуме (Генсовету.— Ю.Ж.)о том, что мы должны открыто порвать (с Англо-русским комитетом. — Ю.Ж.), если он (ультиматум. —Ю.Ж.)Генсоветом будет отклонён… Сейчас, мне кажется, можно уже говорить, что наша линия оказалась безусловно правильной и подтверждена опытом».

Обращение к событиям в Польше и Китае потребовалось Бухарину с той же целью — дискредитировать Зиновьева и Троцкого. Доказать ошибочность их оценок.

«Товарищ Зиновьев, — продолжал Бухарин, — в конце событий (переворота Пилсудского.— Ю.Ж.)выступил как самый решительный критик польской компартии, наиболее решительный из всех нас. А в первоначальной стадии товарищ Зиновьев напирал на то, чтобы в Польше не совершать болгарской ошибки, то есть нейтралитета… Нам было сделано предложение — сначала товарищем Троцким, а потом товарищем Зиновьевым — о том, что коммунистическая партия (Китая.— Ю.Ж.)должна порвать с Гоминьданом, должна выйти из Гоминьдана, и по этому поводу существует определённое решение Политбюро, которое говорит прямо: „Признать вопрос о разрыве между Гоминьданом и компартией, имеющий первостепенное политическое значение. Считать такой разрыв совершенно недопустимым. Признать необходимым вести линию на сохранение компартии в Гоминьдане”.

«Мы в этом Гоминьдане, — продолжал Бухарин, — играем руководящую роль. Мы в этом Гоминьдане осуществляем гегемонию нашей партии

Изображая из себя проницательного политика, способного безошибочно направлять деятельность Коминтерна по пути мировой революции, Бухарин обольщался.

Не прошло девяти месяцев, как войска Чан Кайши подавили рабочее восстание в Шанхае, использованное Гоминьданом как повод для разрыва с компартией. Англо-русский комитет так и не возобновил свою работу, а в сентябре следующего года был распущен по инициативе Генсовета. Что же касается компартии Польши, то она не смогла, следуя рекомендациям ИККИ, завоевать массы и повести их за собой вплоть до… 1945 года.

Конечно, Зиновьев о том ничего ещё не мог знать. Не подозревал, что грядущие события подтвердят правоту его, а не Бухарина. А потому, поднявшись на трибуну сразу вслед за докладчиком, совершил роковую ошибку: стал оправдываться и уже только этим загодя поставил себя в положение виноватого. Да ещё и попытался растолковать участникам пленума не столько свою позицию, сколько ошибочность действий Политбюро.

«Английские события, — безуспешно втолковывал Зиновьев членам ЦК и ЦКК, — и те вопросы, которые выдвинуты ими, не были и не могли быть, конечно, предусмотрены ни партсъездом, ни решениями наших пленумов… Вот почему я считаю, что ничего удивительного нет, если по этому вопросу вышли серьёзные разногласия в Политбюро. И в этом факте, взятом самим по себе, никакой беды ещё нет.

Беда заключается в том, что разногласия, возникшие в Политбюро, товарищ Бухарин и ряд других товарищей немедленно попытались перенести в печать и на широкие собрания в форме, в высшей степени резкой и обостряющей споры, излагая позицию меньшинства в Политбюро, мягко говоря, крайне тенденциозно(выделено мной. —Ю.Ж.)».

Назвав только Бухарина, Зиновьев тут же поспешил оговориться. Политический опыт подсказывал ему: свою оценку прежде всего английской стачки Бухарин выработал совместно со Сталиным. Но не зная, естественно, об их переписке в конце мая — начале июня, посчитал истинным её автором генсека, а потому и поведал пленуму своё представление о том, как вырабатывалось решение.

«Большинство в Политбюро, — продолжал Зиновьев, — в отсутствии товарища Сталина — надо это сказать прямо — несколько блуждали ощупью. И только с приездом товарища Сталина, наиболее авторитетного представителя большинства, мы получили полностью теорию большинства… Она сводилась к следующему.

Товарищ Сталин говорил: Троцкий и Зиновьев виноваты в том, что хотят «перескочить через нынешнюю ступень английского рабочего движения. Они не понимают того, что то, что мы сейчас имеем, это есть ступенька, которая исторически дана. Они не понимают того, что вожди не сваливаются с неба. Они не понимают того, что, чтобы руководить таким массовым движением, надо приспособиться к нему».

Продолжая выступление, Зиновьев уже постоянно ставил на первое место Сталина, а Бухарина — на второе. Да ещё поспешил ехидно заметить: «Бухарин дал нам (в докладе.— Ю.Ж.)перепев того, что было сказано товарищем Сталиным в Политбюро». И всё же Зиновьев никак не мог проигнорировать того, кто и обрушил на него поток резкой, уничижительной критики.

«Я позволю себе думать, — говорил Зиновьев, — что едва ли вы были удовлетворены тем анализом, который вы слышали от товарища Бухарина. Почему этот анализ был так поразительно слаб? Понятно… Вместо того чтобы дать отпор гнилым настроениям, вместо этого ищут ультралевого противника там, где его нет».

Лишь разделавшись со своими критиками, глава ИККИ стал высказывать собственную позицию:

«Может быть, у нас будет англо-русский комитет горняков, но прежний Англо-русский комитет как организация солидарности рабочих погиб. Это ясно.

Нам заявляют, что дело идёт о работе английских коммунистов в профсоюзах, и если мы этого шага не сделаем, то это будет лозунг выхода из профсоюзов. Неужели не элементарно ясно, что такие заявления есть вопиющий оппортунизм, что вы нарушаете самую элементарную и азбучную основу большевизма! Неужели не ясно, что такая тактика толкает английское рабочее движение и Коминтерн по неправильному пути.

Сталин:Кто же запутал? Вы!

Зиновьев:Нет, вы товарищ Сталин! Вы запутали, товарищ Сталин. Вы запутали, и товарищ Бухарин запутал дело, и все те, кто продолжает настаивать на блоке, тогда как этот блок невозможен, когда он становится блоком с предателями».

Вслед за тем Зиновьев перешёл к анализу событий в Польше. «Если то, — пояснил он, — что вы делаете, есть тактика единого фронта, то я против такого единого фронта. Говорю это прямо, ибо это не есть тактика единого фронта, а полное искажение её. Но если, по-вашему, здесь есть тактика единого фронта, тогда и то, что предложил товарищ Барский, — он повёл польских коммунистов на демонстрацию в честь Пил-судского — служит идеям единого фронта».

И неожиданно перешёл от нападения к обороне. «Здесь рассказывали, — имея в виду доклад Бухарина начал оправдываться Зиновьев, — что я в апреле говорил, что в Польше дело идёт в 23 году (т. е. к той революционной ситуации, которая тогда возникла в Германии. —Ю.Ж.), а в мае говорил, что идёт фашистский переворот. Но ведь между апрелем и маем и произошёл действительно фашистский переворот».

Так и не развив мысль до конца, вернулся к полемике с правыми и центристами: «Ещё всего два месяца (назад) товарищ Сталин и другие кричали, что единственной опасностью для польской компартии являются ультралевые. А что же вышло на деле? Проходит пара месяцев, и оказывается, что польский ЦК ведёт на демонстрацию рабочих в честь Пилсудского. Он вёл рабочих на демонстрацию в честь Пилсудского „во имя“ тактики единого фронта. Он прямо покрыл позором наше знамя. И доказал, что в Польше самая большая опасность — правые»[209].

Именно тогда, когда участники пленума почувствовали, что далее Зиновьев вполне может заговорить о слишком уж очевидной близости взглядов Бухарина и Сталина в вопросах как международного рабочего движения, так и во внутренней политике с открытой защитой кулака, главе Коминтерна просто не дали продолжить выступление. Стали постоянно прерывать его грубыми, «трамвайного толка» репликами: «Вы, товарищи Зиновьев и Троцкий, крепки задним умом» (Д.З.Мануильский, член президиуму ИККИ); «Зиновьевцы стали проводниками троцкизма» (Ф.И.Голощёкин, секретарь Казанского крайкома партии); «Вы не

Зашиканному, затравленному Зиновьеву пришлось сойти с трибуны, так и не закончив выступления. Во всяком случае, не сказав ни единого слова о положении в Китае. Ему пришлось уступить место тому, с кем он не один год вроде бы дружно работал в Коминтерне — Мануильскому, поначалу сделавшему вид, что выступает он на пленуме не ЦК ВКП, а ИККИ.

«Доклад товарища Бухарина, — начал Мануильский издалека, — поставил целый ряд проблем, которые волнуют здесь сейчас присутствующих представителей партии, которые неоднократно задают нам вопрос о том, какой характер принимает сейчас стабилизация капитализма».

Но затем почувствовав себя прокурором, накинулся на предыдущего выступавшего как на обвиняемого и начал превращать пленум в откровенное судилище: «Вопрос, который был поставлен перед вами, товарищ Зиновьев, был следующий: стоите ли вы на почве ваших тезисов, которые вы перенесли в Центральный комитет и в которых вы написали, что капиталистическая стабилизация окончилась, и из чего сделали соответствующий вывод. Стоите ли вы на почве этих выводов или вы от них отказались? Так вопрос был поставлен. Мы приветствовали, что в этом вопросе вы капитулировали».

Продолжал же Мануильский, уже обращаясь к участникам пленума: «Товарищ Зиновьев выступил против товарища Сталина, говоря, что перспектива товарища Сталина неверна потому, что товарищ Сталин не понимает задачи. Не понимает того, что теперь настала очередь плыть против течения. Да, товарищ Зиновьев, бывает такая историческая ситуация, когда нам приходится плыть не только против течения, но против течения внутри рабочего класса»[210].

К старому товарищу и другу на помощь поспешил Каменев. Защищать стал Зиновьева своеобразно, неожиданно для всех. Вернулся к той самой проблеме, которая и являлась главной в докладе Бухарина, — к судьбе Англо-русского комитета, связанной с судьбой единого фронта, о котором без устали говорили все.

«Перед нами стоит вопрос, — говорил нарочито спокойно Каменев, — о том, как надо поступить дальше с известной организацией, которую мы создали и которая в этой стачке приняла определённое участие… Нашим контрагентом является Генеральный совет. Мы пошли на блок с ним… Мы пошли на этот блок потому, что предполагали, что в силу известных исторических своеобразий английских условий верхушка английских профсоюзов может выполнить некоторые задачи вместе с нами. Сделать один или два шага вперёд в деле развития международного движения вместе с нами…

Товарищ Бухарин прочёл здесь доклад от имени Политбюро, но, я думаю, что вы все здесь почувствовали что это был анализ литературных цитат, выступлений отдельных товарищей в Политбюро, игра с тем, кто, как и что сказал, по методу косвенных улик».

Продолжая, сказал то, следовало сказать не ему, а Зиновьеву: «Вы могли бы подумать, что мы хотели порвать с Генеральным советом потому, что он не позвал английских рабочих на баррикады, не использовал эту стачку для пропаганды коммунизма против английского капитализма в целом. Нет. Мы только спрашиваем: выполнили ли наши союзники долг честного стачечного комитета? И мы должны ответить: нет, эти люди обязанности честного стачечного комитета не выполнили.

Дальше мы спрашиваем: что же с людьми, которые при первом же испытании на минимальные, элементарные обязанности — не на задаче коммунизма, а на задаче стачкома — споткнулись? Показали себя не хуже, а равными с амстердамцами. Можем ли мы с ними продолжать блок, который мы заключили? — вот как я ставлю вопрос и как должен поставить вопрос каждый большевик».

Каменев не только задал сакраментальный вопрос, который задавали очень многие до пленума, но и ответил на него: «С людьми, с которыми мы надеялись проделать известный, хотя и небольшой этап мирового рабочего движения,сними мы идти не можем потому, что они оказались штрейкбрехерами».

«Я желаю понять, — заключил Каменев, — основную мысль Сталина, Бухарина и других, не останавливаясь на их полемической форме. Не получается ли у вас позиция, которая дискредитирует нас и в глазах русских рабочих, и в глазах английских рабочих?»[211]

Участникам пленума действительно следовало задуматься. Вспомнить, что и Сталин в своём докладе, прочитанном менее месяца назад, также назвал руководителей Генсовета штрейкбрехерами. Ту же оценку вождям британских профсоюзов дали и Бухарин, и Зиновьев. Так в чём же разногласия? Разве что в ином — в характеристиках стабилизации капитализма, о которой говорил Сталин, а Бухарин поначалу, в июне, почему-то не упомянул. Или в поисках виноватых за поведение польской компартии, в прогнозировании будущего единого фронта? А может, в отношении к попытке Бухарина любым способом спасти, сохранить Англо-русский комитет, это пока единственное детище тактики единого фронта?

Члены ЦК и ЦКК не услышали Каменева, ибо — как тут же выяснилось — и не собирались обсуждать доклад Бухарина. Заботило их иное — постараться всячески охаять Зиновьева, внезапно ставшего центром разгоревшейся дискуссии. И заодно, если получится, очернить за компанию с ним Троцкого. Попытаться представить их сложившейся «оппозицией», противостоящей большинству, враждебной партии. Потому, поднимаясь друг за другом на трибуну, говорили об одном и том же, превращая пленум в судилище, на котором обвиняемым оказался Зиновьев. Инициатором же того стал член ПБ, председатель ВЦСПС и член Англо-русского комитета.

«М.П.Томский:Товарищ Зиновьев, так пренебрежительно отнёсшийся к докладу товарища Бухарина, с первых слов своего доклада давал основание предполагать, что он осчастливит нас действительно серьёзным анализом уроков английской забастовки. И мы вправе были этого ожидать от него как от председателя Коминтерна… чтобы он указал точно и ясно свой взгляд по вопросу, поставленному Бухариным — о стабилизации. Как он смотрит, изменил ли свой взгляд, или нет…

Второй вопрос, который мы вправе предъявить Зиновьеву, что произошло в результате английской забастовки в Англии (и какова передвижка классовых сил, что нового даёт новое положение для тактики и методов борьбы английского рабочего класса и, в частности, какие ставит задачи, проблемы перед коммунистической партией Британии…

В-третьих, отвергая по существу методы нашей работы в Англии, какие новые установки дают Зиновьев, Троцкий и другие?

…Уж коли блок между вами состоялся, совет вам да любовь. Но ваша попытка найти здесь у большинства ЦК уклон — это попытка с негодными средствами… Вы говорите, что у вас есть новая линия — дайте её, покажите её, но не выдёргивайте и не бросайте по кускам нечто бессвязное»[212].

«Н.А. Скрыпник,нарком юстиции Украины: Я лично ожидал от товарища Зиновьева объяснений и оправдания, почему это в стенограмме Политбюро от 3 июня по вопросу об английских событиях получился подобный тон выступлений со стороны членов Политбюро нашего ЦК ВКП — тон, который до сих пор не видан был. Я

Товарищ Зиновьев говорит, что Англо-русский комитет умрёт, и все увидят, что они правы, а не большинство ЦК… Вопрос шёл и идёт у нас, спор не о том, будет жить или нет Англо-русский комитет, а о том, нам его угробить или нет»[213].

«Н.М.Янсон,секретарь ЦКК, замнаркома РКП: Выгодно или нет в данной стадии развития движения разрушение Англо-русского комитета? Вот отсюда-то и начинается ошибка, начинается „левый загиб", который в настоящее время имеется у товарища Зиновьева и поддерживается товарищем Троцким»[214].

Несомненно, слишком частое упоминание его имени и заставило Троцкого выступить. Но не для защиты «подсудимого», отнюдь нет. Для изложения своих взглядов, которые, по его твёрдому убеждению, преднамеренно искажались.

«Л.Д.Троцкий,член ПБ, член президиума ВСНХ: Товарищи, здесь было указано украинским товарищем, что в стенограмме Политбюро по вопросу об Англо-русском комитете плохой тон. Что ж, может быть. Будем общими усилиями исправлять тон. Но думаю, что гораздо хуже тон, который выражается в том, что по поводу решения, уже принятого Политбюро, ведётся потом своеобразная полудискуссия в печати, где, правда, не называются именами члены Политбюро, оставшиеся в меньшинстве, но взгляды и путём цитат, полуцитат, не всегда точно и добросовестно приводимых, так изображаются, что всякий знает, о ком идёт речь, но тот, с кем полемизируют, не имеет возможности отвечать. Я считаю это худшим тоном…

Что касается способов и манеры цитировать товарища Бухарина, то дело становится изо дня в день хуже. Там, где он совершенно ограждён и защищён со всех сторон — в «Правде», у себя, где своя рука владыка, где он имеет — увы, увы — монополию представительства партийной доктрины, монополию воззрений на рабочее движение в Великобритании и прочее, там он приписывает противникам решительно всё, что находит нужным, не опасаясь возражений, ибо противники ведь вынуждены молчать… А когда на заседании Политбюро ответишь на цепь инсинуаций более резким словом, сейчас же: «У вас тон нехороший»…

До какой степени товарищ Бухарин — я позволю себе это сказать — избаловался в деле цитирования режимом безнаказанности, это он обнаруживает и здесь… Я вынужден ходатайствовать о том, чтобы те документы, на которые здесь ссылались, были приобщены к протоколу полностью».

Излив накопившуюся горечь, Троцкий, как и все выступавшие перед ним, обратился к вопросу об Англо-русском комитете.

«Ввиду колоссального торможения, — продолжал он, — всего официального аппарата (Генсовета.— Ю.Ж.)и слабости британской компартии не было оснований думать, что стачка непосредственно разовьётся в баррикадную борьбу за власть. Я прямо говорил об этом в предисловии к немецкому изданию своей книги ещё во время стачки — вопреки тем пустякам, какие здесь мне кое-кто приписывал… Разве мои эти предположения не оправдались?

Нам говорят: «Вы качаетесь». Особенно невпопад настаивал на этом товарищ Томский. Именно товарищу Томскому следовало бы гораздо осторожнее говорить о чужих „качаниях” в оценке и профдвижения. Теперь хорошо говорить, что мы, мол, „всегда знали”, что они предатели. Нас не удивишь, мы знаем и вступили с ними в блок, что заранее знали, что эти предатели нас не проведут. Неправда… Кое-кто из вас весьма переоценивал их революционность и близость коммунистам, и этот кое-кто был Томский…

Разница между моей оценкой и вашей в том, что моя совпадает с развитием событий, а ваша противоречит ему и потому идёт навстречу банкротству в каждом крупном вопросе рабочего движения. В этом вся суть».

Троцкий, высказав своё нелестное мнение о Бухарине и Томском, перешёл к пресловутому вопросу о едином фронте, но опять же в связи с общебританской стачкой.

«Лозунг единого фронта, — говорил Троцкий, — вовсе не значит всегда бок о бок с изменниками. Нет! Единый фронт всегда снизу и никогда сверху… Единый фронт сверху лишь до того момента, когда поворот событий отбрасывает оппортунистов в лагерь классовых врагов и даёт нам возможность сомкнуться с низами против вождей, а момент для того был превосходный, ибо наша помощь углекопам давала возможность мобилизовать рабочих против Генерального совета…

Я спрашиваю: английские рабочие знают, как мы относимся к Генеральному совету? Не знают. Вся беда в том, что в критический момент, в момент крутого политического поворота тезисы в 25 вёрст длиной, да ещё без адреса, не могут заменить простого и ясного действия. А действие должно было быть такое: «Углекопы, рабочие, мы вам поможем, а с предателями рвём»…

Товарищи, в сто тысяч раз дороже для нас, чтобы эта простая мысль забралась в головы хотя бы лишь пяти тысячам английских рабочих и толкнула их ближе к коммунистам, чем поддерживать верность Англо-русскому комитету, о котором первый оратор (Бухарин. —Ю.Ж.)говорил, что это есть „путь к массам”, а последний (Скрыпник. —Ю.Ж.)признавал, что Комитет вряд ли будет жить, но пускай, мол, погибнет не от моей руки. Пускай кровь праведника сего не ложится на меня. Вот к чему свёлся вопрос».

Тут же добавил, чтобы лишний раз побольнее ударить докладчика: «Бухаринская философия целиком построена на превращении партии и (проф)союзов в две резко разграниченные области. В партии — раскол с изменниками, в профсоюзах — никогда. Но беда в том, что эта схема к Англии совершенно не подходит». И задал ехидный вопрос, вряд ли надеясь услышать что-либо в ответ: «Тем, что мы не хотим вступать в Амстердамский интернационал, не призываем ли мы коммунистов выходить из Амстердамского интернационала? Ответьте же на это. Десятый раз прошу ответить. А мне не отвечают».

И всё же ответ сразу прозвучал. Вернее — совет. Невразумительный, до некоторой степени двусмысленный. И не Бухарина, с которым и шла полемика, а Сталина: «Нужно иметь терпение». Вот тут-то Троцкий и получил предлог излить на генсека затаённую враждебность и бросился в бой.

Троцкий:Да, товарищ Сталин, я очень терпелив, и это я доказал за последние годы достаточно. Вы могли иметь время убедиться в том, что я очень терпелив. Я знаю, у вас будет заключительное или полузаключительное слово. Вы скажете всё, что вам надо, не опасаясь ответа и опровержения. Вы не постесняетесь отнять у нас много времени сверх всякого положенного срока. Вы начнёте с Адама и будете говорить по всем вопросам. Скажете о том, что я перепрыгиваю через крестьянство, непременно скажете о перманентной революции, повторив внесённую вами в этот вопрос путаницу, и всё-таки ошибку, которую

Сталин:Посмотрим.

Троцкий:Да, посмотрим. Ни вы, ни Бухарин не ответили, в частности, на вопрос: почему мы не входим в Амстердамский интернационал или почему наше невхождение не есть сигнал к выходу коммунистов.

Не потому ли, чтоАнглия идёт навстречу революции, но и Германия, и Франция. Все они идут навстречу революции. Где будет скорее революция, я не могу сказать. Очереди не установлено.

А потом снова вернулся к Англо-русскому комитету и Бухарину, к вопросу о едином фронте, напрямую связанному с вхождением или невхождением в Амстердамский интернационал.

«Кто хочет сохранить Англо-русский комитет, — продолжал Троцкий жёстко критиковать большинство ПБ, — рассматривает его как „ступеньку”, которую нельзя перескочить. Кто всерьёз хочет сохранить этот комитет, тот не может всерьёз говорить о его членах как предателях и штрейкбрехерах. Вот почему они спрятали критику, как сделали английские коммунисты с воззванием ВЦСПС, а другие делают выводы в пользу Амстердама, меняя уставы профсоюзов».

Под «другими» Троцкий подразумевал Томского и Лозовского, добившихся мало кем замеченных поправок, внесённых незадолго перед тем в уставы практически всех профсоюзов СССР — прямое указание на их принадлежность к Международному объединению профсоюзов, то есть пресловутому правому Амстердаму, взамен существовавшего прежде вхождения в Международный совет красных профсоюзов, Профинтерн.

«Это не случайные факты, — сделал вывод Троцкий, — Это линия. Товарищ Бухарин предлагал вынести твёрдую резолюцию, чтобы никому неповадно было впредь подышать вопрос об Англо-русском комитете. Конечно, товарищи, вы вынесете резолюцию, каждый из нас перед нею будет держать руки по швам. Но я уверяю, что события эту вашу резолюцию пересмотрят, и на следующем пленуме мы вам напомним»[215].

Более явно, подчёркнуто отмежеваться от большинства ПБ и ЦК Троцкий не мог.

2

Ободрённый появлением среди участников пленума пусть всего одного, но всё же союзника, Зиновьев вновь поднялся на трибуну. Решил договорить так и не сказанное во время первого выступления. А заодно и поквитаться с лидером ВЦСПС.

«Товарищ Томский, — наконец-то Зиновьев перешёл от обороны к наступлению, — спрашивает с грозным видом: а как ты относишься к решениям по вопросу о стабилизации и постановлениям Пятого конгресса и расширенного исполкома Коминтерна на этот счёт? Можно подумать на самом деле, что эти решения мне чужды.А между тем, писал их я».

На том Зиновьев не остановился, продолжил своеобразную игру в вопросы и ответы: «Как я отношусь к тактике рабочего фронта?.. Я отношусь к ней вполне положительно». Но тут же добавил ехидно: «Некоторые не по разуму усердные сторонники тактики единого фронта ведут коммунистическую партию к тому, что она теряет своё политическое лицо и начинает просто брататься с социал-демократией. Это немножко сделал товарищ Томский… Такой тактики единого фронта я не признаю».

Чисто случайно, а может, и вполне сознательно Зиновьев использовал присущую только Сталину катехизисную манеру и перешёл к главному обвинению в свой адрес. «Как я отношусь к ультралевым?» — задался он третьим вопросом. Но на этот раз ответ дал далеко не однозначный, как прежде.

«Я привык думать, — как бы рассуждал вслух Зиновьев, — что ультралевая опасность и оппортунистическая (то есть правая. —Ю.Ж.)опасность — это есть близнецы, и что надо бороться и против ультралевого, и против ультраправого уклонов». И тем просто повторил неоднократные определения генсека, однако тут же попытался использовать возникшие противоречия при оценке уклонов. «В последнее время, — пояснил Зиновьев, — с лёгкой руки товарища Сталина у нас стараются бороться только против ультралевых и забывают о существовании ультраправых. Отсюда получается искривление всей линии».

Развивая эту мысль, Зиновьев, как до него сделал Троцкий, не смог удержаться от того, чтобы лишний раз побольнее не задеть Бухарина.

«Когда накалилась борьба „налево”, — с горечью напомнил Зиновьев, — в центральном органе партии, в „Правде”, упрочились неслыханные права. Месяцами нас обливали потоками клеветы, а ответить мы не могли ни слова. Бухарин и теперь легко торжествует свои литературные победы, когда у других на уста замок». Добавил: «В святость вашу, товарищ Бухарин, все перестали верить. Против искривления ультраправых надо было бы выступить. Если бы мне позволили в „Правде” поместить статью, в которой я мог бы сказать, что неправ также товарищ Томский…»

Тщетно взывал Зиновьев к разуму членов ЦК и ЦКК. Безуспешно пытался доказать ошибочность взглядов Бухарина. Не помогло и как бы вдруг вспомнившееся: то, что Бухарин поставил в вину только ему, следовало предъявить прежде всего Кагановичу. Ведь, поведал Зиновьев малоизвестный факт, центральный орган компартии Украины газета «Коммунист» дважды — 16 и 18 мая — выступила в поддержку польской компартии, одобрившей «военные меры Пилсудского и его сподвижников против буржуазно-фашистских палачей трудящихся масс Польши». Но никто не отреагировал даже на прямое обвинение: «Товарищ Каганович… вы солидаризировались с Пилсудским!»[216]

Всё оказалось тщетным. Большинство членов ЦК и ЦКК уже посчитало неоспоримым существование в лице Зиновьева, Троцкого и Каменева оппозиции, с которой необходимо бороться, и пыталось поскорее отметиться как борцы с еретиками. Во всяком случае, именно так и поступили, поднимаясь друг за другом на трибуну, все, принявшие участие в полемике: Я.Э. Стэн — один из «учеников школы Бухарина», заведующий сектором отдела пропаганды ИККИ; А.Н. Догадов — секретарь ВЦСПС и член Англо-русского комитета; И.И. Скворцов-Степанов — главный редактор газеты «Известия»; Г.Н.Мельничанский — заведующий орготделом ВЦСПС; П.П.Постышев — секретарь харьковского окружкома; Д.З.Мануильский — член президиума ИККИ; Ф.И.Голощёкин — секретарь Казанского крайкома; В.В.Ломинадзе — секретарь исполкома Коммунистического интернационала молодёжи (КИМ).

Столь же единодушно поддержали большинство ПБ и гости пленума: член ПБ компартии Германии Герман Реммеле, генеральный секретарь компартии Италии Пальмиро Тольятти, член ЦК компартии Великобритании и член коминтерновской Интернациональной контрольной комиссии Джон Мэрфи.

И всё же их выступления не завершили дискуссию, а оказались всего лишь «артподготовкой» перед предсказанной Троцким речью Сталина, действительно пространной, но не отошедшей от схемы недавнего выступления в Тифлисе.

Начал Сталин с самого принципиального для него вопроса о стабилизации, сразу же объяснив причину своего столь значительного внимания к проблеме следующим образом:

«Если мы не имеем никакой стабилизации капитализма, абсолютно никакой, то тогда мы переживаем полосупрямого штурмана капитал за немедленный захват власти пролетариатом — тогда политика будет одна. Если же мы имеем частичную, временную, непрочную стабилизацию капитализма, но всё же стабилизацию, то тогда мы переживаем полосуподготовки штурмана капитал, полосуподготовки пролетариатак захвату власти — тогда политика будет другая.

Либо мы переживаем полосу непосредственно революционной ситуации, и тогда мы должны заново поставить вопрос

В сконструированной Сталиным альтернативе легко обнаруживалась серьёзнейшая ошибка. Он посчитал возможными лишь два варианта развития событий: либо мировая революция уже начинается, либо её следует ожидать в относительно скором времени. Третье — то, что стабилизация капитализма является отнюдь не частичной, временной, а наступила всерьёз и надолго, — Сталин почему-то учитывать отказался. И только потому сделал искусственную, им измысленную альтернативу основанием для разногласий с Зиновьевым и Троцким. Они, мол, «сбиваются на отрицание какой бы то ни было стабилизации, они сбиваются на ультралевую позицию».

С точки зрения Сталина, впрочем, как и Бухарина, и других правых, мировое рабочее движение переживало период межреволюционный. Период собирания сил и подготовки пролетариата революционным к боям за власть. А для того и требовалось сотрудничество с социал-демократическими профсоюзами — для завоевания масс трудящихся на свою сторону — и сохранение только с этой целью Англо-русского комитета.

Такая оценка стабилизации тут же вызвала реплики его оппонентов. Каменев: «Если нельзя перескочить через крестьянство (в СССР, для начала индустриализации. —Ю.Ж.), то это не значит, что нельзя перескочить через Генсовет». Троцкий: «А что вы скажете про вашу позицию в феврале — марте 1917 года и про вашу позицию по национальному вопросу?»

Ответ Сталина показал: для подтверждения только что изложенного суждения, его отстаивания у него нет серьёзных, убедительных доводов. «Зиновьев, — генсек перешёл на личности, — был ленинцем, а теперь безнадёжно увяз одной ногой в троцкизме, а другой — в шляп-никовщине, в рабочей оппозиции. Вот он барахтается между двумя этими оппозициями».

Следующий раздел своей речи Сталин посвятил событиям, только что происшедшим в Великобритании, Польше и Китае, — тем, о которых весьма подробно говорил в докладе Бухарин. Именно поэтому участники пленума вправе были ожидать от генсека более углублённого, теоретически обоснованного анализа. Однако так и не услышали ничего нового по сравнению даже со сказанным Сталиным в Тифлисе, хотя с тех пор прошло почти два месяца, давших предостаточно фактов для уточнения и даже серьёзной корректировки прежних оценок, выводов. Более того, конкретно генсек остановился лишь на отношении к Англо-русскому комитету, да и то избегая прежних характеристик, таких слов, как «предатели», «штрейкбрехеры», взятых на вооружение его противниками.

«Я думаю, — осторожно заметил Сталин, — и это мнение разделяет вся левая группа Генерального совета, что надо изменить тактику». Но далее произнёс нечто невразумительное. «Мы будем бороться на платформе единства», заверил он, хотя само существование Англо-русского комитета уже являлось выражением единения пролетариата. И тут же предложил отказаться от существующей платформы, так как она «является недостаточной», «слишком широкой». Не став ничего разъяснять, просто предложил «произвести какое-то расшнуровывание (? —Ю.Ж.)и оформление левого крыла на классовой основе».

Тем Сталин ушёл от ответа на главный вопрос: так нужно сохранять единство с правыми в Генсовете или всё же порвать с ними, как предлагали левые. Опираться отныне только на «классовую», то есть чисто большевистскую, революционную часть его состава. Вместо того, отвлекая внимание участников пленума, перешёл от рассмотрения ситуации в трёх странах к… критике действий Зиновьева.

«Я утверждаю, — с пафосом заявил генсек, — что товарищ Зиновьев допустил бы грубейшие ошибки принципиального характера по всем этим вопросам (события в Великобритании, Польше и Китае. — Ю.Ж.), если бы не вмешалось в дело Политбюро ЦК нашей партии. Если бы Политбюро не исправило своевременно ошибки товарища Зиновьева».

Какие именно?

Великобритания:

«Зиновьев пришёл в Политбюро с проектом директив для английской компартии, составленном товарищем Зиновьевым, причём в числе директив не оказалось главной директивы — директивы о переводе стачки на политические рельсы, директивы о лозунге «Долой правительство консерваторов, да здравствует рабочее правительство!»

Польша:

«В первые же дни восстания Пилсудского товарищ Зиновьев — председатель польской комиссии Политбюро, пришёл в эту комиссию с проектом директив от ИККИ польской компартии, причём в этом проекте директив говорилось о чём угодно — и о том, что нейтральность со стороны коммунистов недопустима, и о многом другом,но ничего, ровно ничего не было сказано.Даже намёком не было сказано о том, чтоподдержка Пилсудского для коммунистов недопустима».

Китай:

«Товарищ Зиновьев вошёл в Политбюро с рядом директив китайским коммунистам, требуя, чтобы мы допустиливыход китайской компартии из Гоминьдана.Ещё раньше товарищ Троцкий входил в Политбюро с этим предложением, но Политбюро отвергло его. Товарищ Зиновьев, собственно, повторил предложение товарища Троцкого. Политбюро отвергло его вторично, сказав, что политика выхода компартии из Гоминьдана при настоящей международной ситуации есть политика ликвидации китайского революционного движения, политика отдачи Гоминьдана на съедение правым гоминьдановцам».

Прав ли был Сталин, выдвигая именно такие обвинения против Зиновьева как главы Коминтерна? Рассмотрим их.

По словам генсека, в директивах Зиновьева компартии Великобритании «не оказалось основной» — о переводе экономической всеобщей забастовки «на политические рельсы» и выдвижении лозунга взятия рабочими власти в стране. Но разве иначе оценивало положение в Великобритании большинство ПБ, в том числе те же Сталин и Бухарин? Разве не они указывали, что в Великобритании отсутствует революционная ситуация?

То же следует сказать и о директивах Зиновьева компартии Польши.

Да, в них говорилось лишь о том, что коммунисты не должны оставаться нейтральными по отношению к происходившему. Но не было даже намёка на требование непременно поддержать переворот Пилсудско-го. Противоречила ли такая директива хоть сколько-нибудь линии, намеченной большинством ПБ? Конечно же нет.

Наконец, вопрос о выходе китайской компартии из Гоминьдана. Сталин, всегда отличавшийся любовью к историческим экскурсам, на этот раз почему-то не напомнил участникам пленума о многом. Что 20 марта 1926 года по приказу Чан Кайши, возглавлявшего Гоминьдан, было арестовано много коммунистов, а с руководства СССР потребовали отзыва группы советских советников во главе с Н.В.Куйбышевым. Что именно это и послужило для Троцкого и Зиновьева основанием внести в ПБ предложение об ответных мерах — выходе компартии Китая из Гоминьдана, которое было отвергнуто лишь 29 апреля. Не сказал Сталин и о том, что только к началу работы пленума отношения китайских коммунистов и Чан Кайши стабилизировались, но оставались далеко не явными, непредсказуемыми.

Удалось ли Сталину доказать наличие у Зиновьева «грубейших ошибок принципиального характера»? Нисколько. Зато он сумел лишний раз, и весьма

Больнее ударить и по ПБ, и по Зиновьеву, и по Бухарину, «освобождённому от всей работы, кроме (как) по Коминтерну», сильнее опорочить их было невозможно.

Вспомнили же об этом письме более чем двухлетней давности (оно было написано в январе 1924 года) лишь потому, что Шляпников, некогда лидер «рабочей оппозиции», и Медведев потребовали опубликовать его в «Правде» для опровержения искажений и домыслов, которым оно подверглось в редакционной статье, увидевшей свет 10 июня в том же центральном органе партии и попытавшейся всеми правдами и неправдами представить Медведева выразителем идей меньшевизма.

Решив критиковать письмо, Сталин отлично понимал: на слух аудитория вряд ли разберёт, где речь идёт о старом оппозиционере, а где — о Зиновьеве, фамилию которого он упоминал чуть ли не через фразу. Усилил же генсек создаваемое впечатление ещё и тем, что вдруг перешёл на роль прокурора.

«Почему товарищ Зиновьев, — сурово потребовал Сталин ответа, — саботировал целый год (то ли оговорка, то ли сознательное сокращение прошедшего срока. —Ю.Ж.), хотя сам согласился выступить с критикой против меньшевистского письма Медведева? Почему? Вчера он пытался объяснить это таким образом. Так как в партии наметился уклон вправо, то я, дескать, Зиновьев, решил щадить Медведева. Значит, товарищ Медведев левый. Да или нет? Левый он или правый? Вот где ваша беспринципность, Зиновьев!»

И тут же генсек пришёл к странному, алогичному выводу: «Не ясно ли, что товарищу Зиновьеву нужна фигура умолчания насчёт «рабочей оппозиции» для того, чтобы обеспечить себе наметившийся у него блок с этой самой «рабочей оппозицией».

Разумеется, Сталин ни словом не обмолвился о том, что «рабочая оппозиция» всегда считалась не просто левой, а крайне левой, в то время как меньшевизм определялся как крайне правое идеологическое течение марксизма. Не сказал Сталин и о том, что упоминаемая им «рабочая оппозиция» была давным-давно разгромлена — ещё в 1922 году — партией с помощью ОГПУ. Однако всё же добавил: «У Троцкого и Зиновьева есть блок с «рабочей оппозицией».

Подводя итоги, Сталин наконец-то обобщил характеристики всех своих противников.

«XIII съезд партии, — стал перечислять генсек, — решил, что у товарища Троцкого грешок насчёт ревизии ленинизма. XIV съезд сказал, что у товарищей Каменева и Зиновьева есть грешок насчёт неверия в победу социалистического строительства. А Центральный комитет в лице „Правды” сказал, что письмо Медведева — это меньшевизм.

Что же выходит? Выходит блок ревизиониста Троцкого и не верящих в победу социалистического строительства Каменева и Зиновьева с меньшевиком Медведевым»[217].

Бухарину, выступившему с заключительным словом, оставалось добавить немного. Вернее, по-своемуповторитьсделанные Сталиным весьма произвольные оценки, не постеснявшись использовать отнюдь не парламентские выражения. Такие, например: от тезисов Зиновьева «может немножко стошнить», «товарищ Зиновьев бросил своё „Еван-гелие“ (теоретическую работу «Ленинизм». —Ю.Ж.)в ватерклозетную дыру», «в вашем блоке Троцкий — гегемон, а вы все — мальчишки». Да ещё, конечно, попытался опровергнуть обвинения в свой адрес и повторить собственные.

Завершил же Бухарин свою площадную брань — иначе такую речь назвать нельзя — грубо и безапелляционно: «Если так руководить Коминтерном, — подразумевал он одного Зиновьева, — если так руководить нашей партией — это издевательство над всеми нами».

Не удовольствовавшись нападками только на одного противника, продолжил, не постеснявшись в который раз заняться подтасовками и передёргиванием.

«Товарищ Троцкий, — поспешил напомнить Бухарин, — закончил свою часовую речь возгласом „Мы, конечно, как солдаты партии, всякому решению партии подчинимся и скажем: „Руки по швам!“ Все вы слышали это. Потом выходит товарищ Каменев и говорит: „Мы будем подставлять свои груди, но мы пойдём против партийного режима, нарушим его. Вы не заставите нас замолчать”. То есть, иными словами, он приставил нам к виску револьвер и закричал: „Руки вверх!” (Образ весьма сильный. Но в действительности в одной из реплик Каменев сказал иначе: «Товарищи, мы гарантируем вам одно: перед наступлением товарищей по партии мы подставим свою грудь — бейте! Но мы будем отвечать».)

И Бухарин ещё более эмоционально воззвал к пленуму: «Я надеюсь, что вся партия, как один человек, всем, кто будет пытаться приставить револьвер к её виску и скажет: „Руки вверх!”, скажет им: „Руки по швам!”»

Глава восьмая

Зиновьев против Сталина

Июльский пленум сразу же обнаружил свою необычность. Нарушил все устоявшиеся, ставшие привычными, представления о продолжительности таких партийных форумов, прежде не превышавших одного — максимум двух дней. Теперь же обсуждение только одного из пяти запланированных вопросов — по докладу Бухарина, потребовало четырёх заседаний, на которые ушло два дня.

Столь же неординарно выглядела и сама работа пленума: как не прекращавшиеся нападки представителей большинства на тех, кого они объявили оппозиционерами, — на Зиновьева, Каменева, Троцкого — так и упорное сопротивление последних, решительно отстаивавших свои позиции, хотя в ходе дискуссии их никто так и не поддержал. Лишь при голосовании по проектам резолюции к ним присоединились Пятаков да Крупская. Потому-то абсолютным большинством голосов — 43 против 4 членов ЦК и 109 против 7 членов ЦКК — прошёл вариант, предложенный ПБ, в трёх пунктах из четырёх осуждавший оппозиционеров:

«1. Работу ПБ и делегации ВКП(б) в Коммунистическом интернационале одобрить.

2. По вопросу об английских событиях пленум ЦК одобряет тезисы ПБ по этому вопросу… отмечает, что оппозиция (Зиновьев, Троцкий) большинству ПБ, требовавшая взрыва Англо-русского комитета, стояла на совершенно неправильной, по существу дела отзовистской, антиленинской платформе…

3. Пленум ЦК, одобряя деятельность ПБ и делегации ВКП (б) в китайском вопросе, констатирует явно оппортунистические и отчасти прямо капитулянтские предложения оппозиции (Зиновьев, Троцкий)…

4. Вполне поддерживая суровую критику оппортунистических ошибок польского ЦК, пленум отмечает специально колебания т. Зиновьева, переходившего от защиты ошибочной линии поляков к чрезмерным оргвыводам…»[218].

С почти такими же результатами: 4 против 43

И всё же Зиновьев, Каменев и Троцкий, хоть уже и заклеймённые как оппозиционеры, решили не сдаваться. Отлично понимали, что единожды допустили роковую ошибку, так и не приняв бой на IV съезде. Теперь для них последним шансом, чтобы объясниться и с ЦК, и с партией, оставался лишь данный пленум. Последний шанс для того, чтобы привлечь внимание членов ЦК и ЦКК к самому насущному — ко всё более ухудшавшемуся социально-экономическому положению, достаточно наглядно проявлявшемуся в росте безработицы: только Московская (городская и губернская) биржа труда на 1 апреля 1926 года зарегистрировала свыше 126 тысяч человек, лишившихся работы, что составило 448,8 % по сравнению с данными на осень 1924-го, далеко не благополучного года[220]. Это ухудшение проявлялось и в возрастании числа забастовок. Если в январе 1926 года их состоялось 41 с 3309 участниками, то в июне, перед открытием пленума, — уже 139, охвативших 20168 рабочих[221].

1

Оппозиционеры на этот раз более тщательно подготовились к обсуждению следующего доклада, Молотова — «Об итогах перевыборов в советы» — вопросу в общем-то малозначительному, после выборов ничего не менявшему, но всё же позволявшему обсудить и иные, более важные проблемы.

Чтобы не оказаться, как в последние два дня, в положении просто выступающих, которых легко сбить грубыми репликами, не дав сказать самое нужное, Зиновьев, Каменев и Троцкий воспользовались пока остававшимся у них правом и распространили среди членов ЦК и ЦКК собственные тезисы. По той же самой теме, по которой предстояло выступить Молотову.

Для начала, напомнили о главной проблеме, и порождавшей, по их мнению, все остальные: «СССР проходит через многолетний этап НЭПа, связанный с частичным возрождением и ростом капитализма в городе и деревне».

Отметили и столь же бесспорное: «Крупная промышленность в СССР, хотя и быстро развивается, но по размеру своей продукции только ещё подходит к уровню времён царизма (1913 год), оставаясь в общем и целом на старой технической базе». Уже только этим пунктом рассчитывали, скорее всего, завоевать поддержку если и не большинства, то хотя бы значительной части участников пленума.

Третий вопрос посвятили тому, о чём прежде говорил только Троцкий, но теперь о нём должен был сказать и Молотов: «Государственный аппарат, много унаследовавший от старого строя, ещё насквозь заражён бюрократическим старым духом и во многих своих звеньях смыкается с новой буржуазией. Многочисленные бюрократические группы государственного аппарата дополняются многочисленными группами бюрократии, скопившимися в хозяйственных органах, в кооперации, в профсоюзах и т. д.». И сделали как бы предварительные выводы из результатов выборов: «Новая буржуазия города и деревни (нэпманы и кулаки) ведёт за собой группы „новой” буржуазии и мелкобуржуазной интеллигенции».

Не преминули авторы тезисов и напомнить о совершённой грубой политической ошибке. О принятой 13 октября 1925 года, незадолго перед выборами, сразу же ставшей скандальной инструкции (благо, вскоре отменённой. —Ю.Ж.)ВЦИК, менявшей классовую суть 65-й статьи Конституции РСФСР, установившей: «Не избирают и не могут быть избранными… а) лица, прибегающие к наёмному труду с целью извлечения прибыли; б) лица, живущие на нетрудовые доходы, как то: проценты с капитала, доходы с предприятий, поступлений с имущества и т. п.; в) частные торговцы, торговые и коммерческие посредники»[222].

В инструкции же предлагалось сократить число лишенцев (людей, лишённых избирательных прав) и допустить к участию в выборах:

«а) лиц, занимающихся сельским хозяйством и пользующиеся наёмным трудом в том случае, если применение наёмного труда происходит в соответствии с правилами об условиях применения подобного наёмного труда в сельском хозяйстве; б) владельцев и арендаторов мельниц, крупорушек, маслобоен, кузниц и т. п. предприятий и вообще кустарей и ремесленников, имеющих не более одного постоянного взрослого рабочего или двух учеников, если они лично участвуют в работах; в) лиц, получающих проценты с вкладов и облигаций государственных, коммунальных и кооперативных займов; г) лиц, выбирающих (приобретающих.— Ю.Ж.)патент 1-го разряда (торговля вразнос)»[223].

Лишь напомнив о допущенной ВЦИК и известной участникам пленума вопиющей ошибке, не вдаваясь в детали и не называя виновных (и так, мол, понятно, кто они — член ЦК А.С.Енукидзе, секретарь президиумов ВЦИК и ЦИК СССР, его непосредственный начальник — член ПБ М.И.Калинин), трое оппозиционеров писали: «Если бы на данной стадии нашего переходного периода расширили избирательные права в советы сверх нашей советской Конституции, то тем самым из рук рабочего класса было бы вышиблено крупнейшее орудие борьбы против новой и отчасти старой буржуазии. Тем самым была бы сейчас уничтожена основная особенность советов как политической организации рабочего класса и примыкающих к нему батраков, бедняков и середняков всех слоёв трудящихся, которые при правильной политике партии и советской власти будут сплачиваться вокруг рабочего классе всё теснее».

Обратившись к собственно результатам выборов, в тезисах отмечалось самое существенное: «падение представительства рабочих, повышение процента служащих и „прочих”, падение процента коммунистов» в городах, «рост экономического и политического влияния кулака в деревне». И вслед за тем выражалось единственно возможное мнение: «Известный рост новой буржуазии в городах и кулака в деревне при растущей политической активности мелкобуржуазных слоёв населения приводит к попыткам создания новых политических организаций. Агитация за Крестьянский союз, который неизбежно был бы направлен как против пролетариата, так и против основной массы бедняков и середняков, вообще попыткам создания новых политических партий или оживления старых, обанкротившихся партий меньшевиков и эсеров, которые неизбежно работали бы против диктатуры пролетариата, должен быть дан решительный отпор.

Чтобы завершить дело строительства социализма, чтобы завершить дело освобождения трудящихся, ВКП должна остаться одной-единственной партией в нашем Союзе».

Ну, а вывод из всего изложенного Зиновьевым, Каменевым и Троцким в тезисах следовал предельно простой. Далеко не новый, повторявшийся вот уже три года — со времени XII съезда, никем не оспоренный, не опровергнутый и подтверждённый на последнем, XIV съезде:необходима «подлинная индустриализация(выделено мной. —Ю.Ж.). Союз рабочего класса и беднейшего крестьянства с основной массой середняцкого крестьянства может быть теперь осуществлён только на почве роста нашей индустрии, которая

Не только трудно, просто невозможно было критиковать или опровергать, называя меньшевизмом, такие утверждения, с ними следовало только соглашаться. Однако последнее не входило в задачу Молотова. И ему пришлось, чтобы отстоять правильность линии большинства ПБ, заговорить о достоинствах прошедших выборов.

«Эта кампания, — начал он доклад, — широкая кампания перевыборов советов была такой, в которой участвовали более широко, чем это было когда бы то ни было после Гражданской войны, — все основные социальные группы избирателей. То есть рабочие, и при том различные слои рабочих, а также служащие и трудящиеся слои мелкой буржуазии в городе, а в деревне — как масса середняков, так и бедняки.

Открытой же эта кампания должна быть названа потому, что это была первая общая избирательная кампания, когда мы предварительно провели довольно длительную работу против методов командования и назначенства, которые по отношению к советам у нас практиковались в прежние годы и которые давали себя знать в предыдущих избирательных кампаниях…

Во-вторых, отличительной чертой этой кампании было то, что мы именно в период, предшествовавший ей, особенно решительно подчеркнули безусловную необходимость курса на привлечение беспар-тийных»[225].

Молотову очень повезло, что Зиновьев выступил в прениях только вечером следующего дня, когда участники пленума наверняка позабыли об этих словах докладчика. И зря, ибо руководитель Коминтерна, член ПБ и одновременно оппозиционер раскрыл подоплёку того, о чём с таким пафосом было сказано.

Зиновьев напомнил, что и «во время Гражданской войны, и сразу после неё речи не было и не могло быть о советской демократии… Тогда советы назначались нами, а не выбирались. Теперь это нельзя проводить. Каким образом мы пришли к этому, когда?

Тогда, когда мужик начал скандалить в деревне. Припомним восстание в Грузии… Когда мужик в деревне начал убивать наших селькоров, когда мужик в деревне стал убивать председателей исполкомов. Тогда мы вместе с вами решили перейти к советской демократии, выбросив лозунг оживления советов…

Что показали выборы?.. Успокоили деревню или нет? Несомненно, деревня успокоилась целиком и полностью»[226].

Молотов об этих причинах, и вынудивших партию пойти на «широкие», «открытые» выборы, не сказал. А может, и не собирался говорить. Продолжил доклад, не располагая полными, исчерпывающими данными, ещё не собранными, не обобщёнными. Приводил примеры, да и то по отдельным уездам, в лучшем случае по губерниям только РСФСР. И вынужденно подтверждал правоту тезисов оппонентов.

«Кулацкая часть, — толковал он, — проявившая в ряде мест свою активность, даже очень значительную активность, вынуждена была прибегать к разным методам прикрытия своего участия в перевыборах советов». Признал Молотов и иное. «Говорят, — заметил он, — что значительно выросла доля мелкобуржуазных элементов в городских советах. Это действительно верно».

Подтвердил Молотов и позорный случай с инструкцией ВЦИК.

«Надо отметить ошибки, — признал он, — и извращения партийной линии, допущенные как в центральных, так и в местных советских органах. Это извращение партийной линии выразилось в тех избирательных инструкциях, которые были приняты как НКВД, НКЮ, так и президиумом ВЦИК, а затем получили то или иное отражение в местных избирательных инструкциях. Там явно расширительное толкование избирательных прав в отношении лиц, применяющих наёмный труд в деревне, в отношении торговцев, пользующихся правами патента первого разряда».

Отметив недочёты, докладчик всё же позволил себе утверждать: «Основной итог перевыборной кампании заключается в том, что растущую активность деревенской, в том числе и середняцкой массы, нам в общем и целом удалось направить в русло советов».

Заодно Молотов разъяснил и то, в чём проявилась политика «оживления советов».

Во-первых, указал он, «в том, чтобы добиться более прочного завоевания на сторону пролетариата основной массы крестьянства».

Во-вторых, «в улучшении госаппарата в целом и, прежде всего, усилении столь ещё недостаточной борьбы с его бюрократизмом, борьбы с остатками чиновничье-бюрократических влияний, борьбы с теми остатками дореволюционного прошлого в госаппарате, которые остались в нём и являются следствием нашей экономической и культурной отсталости, а также недостаточного участия рабочих в его работе и недостаточного влияния партии на госаппарат»[227].

Разве не о том писали в своих тезисах Зиновьев, Каменев, Троцкий?

Однако никто из находившихся в зале заседания не захотел этого осознать. И задуматься. Как и накануне, как и в первый день работы пленума, члены ЦК и ЦКК отказывались вести разумный диалог. Заботились об ином — как бы побольнее ударить по диссидентам. Опорочить их, представляя оппозиционерами. Фракционерами, ведущими дело к расколу партии. Продолжая атаку, стремились загнать их в угол и принудить к капитуляции, публичному признанию своей неправоты. А потому свои речи основывали не на объективных данных, а на доводах, рассчитанных только на чувства.

Именно в таком духе выступили в прениях заведующий отделом печати ЦК Я.А. Яковлев, секретарь ЦК С.В. Косиор, второй секретарь компартии Украины И.Е. Клименко, председатель Ленинградского исполкома Н.П. Комаров, секретарь компартии Узбекистана А.Икрамов, секретарь компартии Белоруссии А.И.Криницкий, председатель президиума ВуЦИК и сопредседатель президиума ЦИК Союза Г.К.Петровский, секретарь Уральского обкома Д.Е. Сулимов, заведующий отделом ЦК по работе в деревне К.Я.Бауман, секретарь Северо-Кавказского крайкома А.И. Микоян, конечно же — Бухарин.

Даже Енукидзе, которому следовало покаяться в грехах, посыпая голову пеплом, решил выступить, чтобы опровергнуть свои вопиющие ошибки.

«Когда товарищ Зиновьев заявляет здесь, — Енукидзе сознательно, преднамеренно подменил докладчика Молотова главой Коминтерна, — что ЦИК в своей инструкции предоставляет избирательные права кулакам и буржуазии, не уточняя — каким кулакам, какой буржуазии, а в своих тезисах говорит, что предоставляют избирательное право сотням тысяч буржуа и полубуржуа, то всё это — болтовня. Ничего такого не было и нет»[228].

Лишь одна Крупская встала на защиту меньшинства. Весьма своеобразно — обвинив во фракционности… большинство.

«Тут много раздавалось выпадов, — стала излагать неожиданную для всех мысль вдова Ленина, — против фракционности меньшинства, но мы не замечаем того, что у нас налицо имеется фракция большинства… Есть такой софизм, такое характерное рассуждение, что никогда большинство не может быть фракцией. Но самая опасная фракция — это фракция большинства правящей партии.

Фракция — это такая организация, которая связана, кроме партийной, ещё и добавочной, фракционной дисциплиной. И вот у нас есть фракция большинства, которая связана фракционной дисциплиной, мешающей отдельному члену высказаться и голосовать так, как он считает нужным. Это факт, который мы можем не замечать, но который есть… Эта фракционная дисциплина разлагает партию».

«Раньше, — продолжила Крупская, — принципиальные вопросы выдвигались на первый план и обсуждались принципиально, по существу. Теперь как делается? Теперь вместо принципиальных споров начинают придумывать, как лучше залепить комком грязи в того или другого члена

Обратившись к происходившему на пленуме, Крупская отметила: «Можно говорить сколько угодно, что оппозиция не понимает оживления советов и всего значения этого вопроса. Можно гипнотизировать себя этим уверением, но массы рабочих и крестьян, которые слышали выступления Зиновьева, Каменева и других, этому попросту не поверят»[229].

Участники пленума то ли не смогли, то ли не пожелали опровергать сказанное Крупской. Просто проигнорировали выдвинутые ею обвинения. Сделали вид, будто их и не было вообще. И тогда на трибуну поднялся Троцкий. Не смущаясь постыдного для большевика ярлыка оппозиционера, решил поучаствовать в дискуссии.

Начал с пресловутого вопроса об инструкции ВЦИК, но быстро перешёл на более привычную для себя тему.

«Надо спросить, — задался Троцкий вопросом, — дифференциация в деревне усиливается или слабеет? Два хороших урожая — прошлогодний и нынешний — усилили её или ослабили?» Не дожидаясь, естественно, ответа, сам дал его: «Конечно, усилили».

Последовал и более важный вопрос, обращённый к самому себе: «Соотношение между промышленностью и сельским хозяйством у нас идёт по линии уменьшения или усиления диспропорции?» Ответ прозвучал категорично: «За два последние года — по линии усиления диспропорции».

Сказанное тут же связал с итогами выборов и инструкции ВЦИК. «В условиях роста противоречий НЭПа, — указал Троцкий и передвижки соотношения сил — временной, но всё же против нас, временной, но только в том случае временной, если ясно и отчётливо, не приукрашивая… фактов, скажем о них полным голосом. В этих условиях маленькое нарушение Конституции открыло дополнительную щель мелкой буржуазии.

Почему додумались до такой инструкции? Откуда это взялось? Мы объяснений не слышали. Кто был инициатором этого?»

Снова, не дожидаясь ответа, назвал инициаторов — это М.И.Калинин и нарком земледелия РСФСР А.П.Смирнов. И поведал об одном странном предложении последнего, о котором на пленуме не было ещё речи.

«Так как беднота есть беднота, — излагал Троцкий своими словами смысл идеи наркома земледелия, — так как она на основе рынка, то есть товарно-денежного хозяйства, не может на равных правах соперничать не только с кулаком, но и с середняком, так как беднота есть беднота, так как она не способна последовать бухаринскому совету „обогащаться”, так как она нуждается в помощи рабочего государства, чтобы выйти из бедственного положения, то нам предлагают это объективное положение бедноты признать «собесовским» (от термина «социальное обеспечение». —Ю.Ж.)уклоном, причём в целях борьбы с «собесовским» уклоном товарищ Смирнов рекомендует следующее — я цитирую дословно:

«В целях борьбы с „собесовским” уклоном надо изменить наше законодательство в том смысле, что при невозврате ссуд товарищество (кооператив. —Ю.Ж.)может продать имущество заёмщика, приобретённое им при содействии ссуды, хотя бы это имущество составляло необходимую принадлежность самого хозяйства».

Сообщив о таком предложении Смирнова, Троцкий сделал нелицеприятный вывод: «Это, товарищи, законченная программа… в сторону от пролетариата, в сторону от бедноты, через середняка к производственно-мощному середняку (термин, введённый Смирновым. —Ю.Ж.),то есть к кулаку… Это нельзя замазывать, этого никто не смеет замазывать на пленуме ЦК нашей партии. Но попытка осудить это в Политбюро была отвергнута, отброшена».

Троцкий не выдумывал правый уклон, не ставший ещё правой оппозицией. Он доказывал его существование конкретными фактами. Требовал осуждения его членами ЦК и ЦКК. Но отсутствие хоть какой-нибудь реакции заставило его перестать ограничиваться обсуждаемым вопросом. Перейти к обобщению всего, о чём уже шла речь на пленуме.

«Этого не может понять, — взволнованно заговорил Троцкий, — ни один рабочий, которому вы добросовестно изложите факты… Он не сможет понять, почему разрыв с предателями генеральной стачки, почему требование этого разрыва есть угрожающая опасность для советской власти и требует особого осуждения, а вычёркивание Профинтерна из уставов профсоюзов или избирательная инструкция, расширяющая щели, через которые к власти проникает мелкобуржуазный элемент, остаётся без внимания. Почему политика Наркомзема, который хочет оградить тайну кулацких операций (тайну банковских вкладов. — Ю.Ж.) и требует такого изменения законодательства, чтобы можно было у середняка продать необходимый инвентарь в случае, если он окажется недоимщиком, почему эта явная правая антипартийная политика остаётся без осуждения?»

Столь откровенно обличая правый уклон не отдельных членов партии, а всего ЦК, Троцкий, скорее всего, уже не рассчитывал на примирение с оппонентами, на возобновление взаимопонимания и дружную работу в ПБ. Во всяком случае, только так можно было понять последние фразы его выступления, в которых прозвучала и явная угроза: «Мы надеемся, что партия в большинстве своём нас услышит. Не сегодня, так завтра или послезавтра, и поправит то, что есть у Политбюро ошибочного в вопросе политики в деревне»[230].

Не удивительно, что после таких слов, содержащих не только обвинение членов ЦК, но и угрозу в скором времени суровой ответственности за поддержку кулака, на Троцкого и Зиновьева вновь обрушился шквал критики. Руководители самых крупных регионов, Каганович — генеральный секретарь ЦК компартии Украины, и Сырцов — секретарь Сибирского крайкома, попытались доказать обратное. Итоги прошедших выборов, которыми они якобы располагают, полностью подтверждают правильность политики ПБ в деревне. Её, мол, поддержали в ходе голосования не только бедняки, но и подавляющая часть середняков.

Правда, выступивший после них Орджоникидзе, секретарь Закавказского крайкома, посчитал подобные утверждения более чем преждевременными. «Я не буду, — сказал он, — останавливать ваше внимание на цифрах. Я согласен с теми, которые говорят, что в наших цифрах разобраться очень трудно, потому что статистика поставлена до сих пор так, что опереться на эти цифры, и считать, что те или иные цифры правильны, лично я не беру на себя смелость»[231].

Все участники пленума, выступавшие на пленуме в защиту большинства, несмотря ни на что продолжали обличать оппозиционеров. Сходились на том, что точнее всех выразил Каганович: «Мы должны прямо сказать, что имеем дело с фракционной платформой (под ней он подразумевал тезисы троих. — Ю.К.), которая продолжает линию, отвергнутую XIV съездом». И в этом он не ошибался. Так же, как и в той оценке, которая вскоре надолго утвердится: «Мы решительно отвергаем линию оппозиции не за то, что она критикует недостатки, а за то, что она эти недостатки сводит в общую систему, в одну фракционную платформу для обвинений против ЦК»[232].

Однако диссиденты, ставшие ещё и «фракционерами», не желали сдаваться, упорно возвращались к тому, что полагали главным вопросом разногласий.

«Я спрашиваю Центральный комитет, — говорил Каменев, — общая линия, которая заключалась в том, что удар должен быть направлен налево, на тех, кто переоценивает кулацкую опасность, — это подтверждено в перевыборах? Я утверждаю, не подтверждено… Теперь, когда рост кулака и экономически, и политически совершенно ясен, я думаю, никто не подтвердит той директивы, которая приказала

Не ограничиваясь итогами выборов, Каменев вернулся к той дискуссии, которую безуспешно пытался начать ещё на XIV съезде. «Товарищ Бухарин, — продолжал он, — не из пальца высказал свою теорию врастания — о том, как кулак будет врастать социализм, и свой лозунг „обогащайтесь!”… Если мы действительно поверим теории Бухарина, то никакие опасения не нужны. Если всё идёт по Бухарину, если врастание кулака в социалистическое государство без всяких внутренних противоречий происходит, то всё благополучно.

Но что мы имеем на самом деле? Заполнение нижнего этажа советской власти крестьянством — факт… Иначе в крестьянской стране и быть не может. Но это значит, что мы имеем двусторонний процесс — это есть обязательное основание испытывать тревогу. Мы эту тревогу будим. Может быть, мы будим её грубо резкими словами. Но ведь ЦК обязан тревожиться по этому вопросу»[233].

Пленум на все высказывания и Троцкого, и Каменева ответил единодушной поддержкой проекта резолюции ПБ, обходившей все острые углы, «замазывавшей», по терминологии тех лет, все серьёзные проблемы и подтверждавшей: ЦК и тем самым направляемая им партия в целом взяли курс не на индустриализацию, как того потребовал XIV съезд, а на сохранение аграрного характера экономики СССР. Следовательно, на поддержку кулака и «производственно-мощного» середняка.

2

Четыре слишком бурных дня сменил кратковременный штиль — доклад наркома труда СССР В.В.Шмидта «О жилищном строительстве», содержавший настолько бесспорные оценки и предложения, что не смог породить даже видимость дискуссии.

Нарком высказал давно известную и без него истину: «Жилищный вопрос приобрёл особую остроту среди рабочих… Жилищный кризис для рабочих имеет сейчас значение не меньшее, чем вопрос зарплаты». Подтвердил такое суждение цифрами. В 1914 году на одного человека в городе приходилось 8 кв. метров площади, в текущем — менее 5 кв. метров.

«За последние два хозяйственных года, — продолжил Шмидт, — нами было ассигновано на всё дело жилищного строительства свыше 340 — около 350 млн рублей… За это время мы построили жилой площади примерно на 450 тысяч человек» — по норме 5 кв. метров. Тут же объяснил причину сохранения, несмотря на проделанную работу, кризиса: «За это же время мы втянули в нашу промышленность свыше 500 тысяч человек. Таким образом, жилищная нужда, которая у нас была к началу 1924 года, фактически осталась такой же острой». И сделал вывод: «Для того чтобы смягчить жилищный кризис и дойти хотя бы до той условной нормы, которая была в 14 году, — 8 кв. метров, нам потребовалось бы в этом году свыше 600 млн рублей».

Докладчик признал: решение задачи напрямую зависит, во-первых, от значительного увеличения ассигнований, для чего следует создать особый фонд, а во-вторых — от расширения производства строительных материалов. Предложил Шмидт и избрать наиболее экономичный тип массового жилья: возводить ли семиэтажные многоквартирные дома, двухэтажные на 4–8 квартир или одноэтажные коттеджи. Сам и сделал выбор: малоэтажные «крайне дороги», почему и нецелесообразны.

Последним для обсуждения Шмидт вынес вопрос о том, кто должен осуществлять жилищное строительство. Следует ли сохранить уже сложившуюся систему, при которой им занимаются главным образом хозяйственные органы (41%— промышленные предприятия, 10 % — транспортные), а помимо них ещё исполкомы (29 %), кооперативы (15 %) и индивидуальные застройщики[234].

В ходе непродолжительных прений все одобрили предложения докладчика, внося незначительные пожелания. Тем самым предрешили принятие резолюции, внесённой ПБ. Весьма расплывчатой, потребовавшей только одной немедленной конкретной меры — создания фонда рабочего жилищного строительства.

Столь спокойный ход работы 19 июля позволил Н.А.Скрыпнику, наркому юстиции Украины, ехидно заметить: «Отличительной чертой настоящего пункта порядка дня можно признать то, что по данному вопросу, внесённому Политбюро, тезисы приняты единогласно и пленуму ЦК не представлено никаких ни контртезисов, ни антитезисов. И если в порядке прений не будет данный вопрос поставлен в плоскость оппозиционную и использован в целях расширения того расхождения, которое имеется, если этого не будет, то тем лучше. Можно будет спокойно вопрос обсуждать»[235].

Скрыпник не только верно охарактеризовал начавшиеся прения по жилищному строительству. Он ещё предугадал и ход дискуссии по следующему пункту повестки дня пленума — «О хлебозаготовительной кампании». Спокойной, деловой, даже до некоторой степени доброжелательной, оказавшейся таковой скорее всего потому, что Каменев сразу же заявил о своей лояльности: «Я должен буду отказаться при этом докладе от всех тех соображений или личных мнений, которые рисковали бы не отразить точку зрения или мнение большинства Политбюро».

Прежде всего отметил, что все организационные проблемы уже решены ещё на прошлом, апрельском пленуме. Ему же остаётся проанализировать суть предстоящих хлебофуражных заготовок. А для начала объяснил всю их важность.

«Сейчас, — сказал бывший председатель СТО, — задача перед Центральным комитетом состоит в том, чтобы обсудить общую обстановку хлебозаготовительной кампании и выработать ориентировку партии в общих вопросах, касающихся материального содержания хлебозаготовительной кампании». «Этот вопрос, — уточнил Каменев, — касается важнейшего, определяющего участка вопроса о смычке города и деревни, смычки нашей промышленности и крестьянского хозяйства. Хлебная кампания определяет в общем и целом и сырьевую кампанию и, таким образом, предопределяет почти целиком почти все вопросы, касающиеся экономического союза между пролетариатом и крестьянством».

Посчитав такое толкование недостаточным, Каменев добавил: «Если бы мы потеряли позицию, командующую над хлебом, а следовательно, как вам всем ясно, и над сырьём, то мы потеряли бы и командование над снабжением города, над заработной платой и, следовательно, были бы ослаблены в громадной степени».

Посчитал Каменев необходимым объяснить и малознакомый многим термин «хлебофуражный баланс», которым ему, да и не только ему предстояло пользоваться. Это, сказал он, «расчёт общего наличия хлеба и предположительный расчёт его распределения; баланс между городом и деревней, то есть то, что город может противопоставить крестьянскому предложению».

Чтобы полностью обезопасить себя от вполне возможной критики наподобие той, которая обрушилась на него минувшей осенью, подчеркнул: «Все цифры, на которые я буду в дальнейшем опираться, носят предварительный характер». И пояснил, что все они не результат его собственных подсчётов, а предоставлены ему Экспертным советом при ЦСУ, которое с января возглавляет В.П.Осинский, назначенный на должность ПБ.

Переходя к основной части доклада, Каменев сообщил радостную для всех новость. Новый урожай — «второй подряд хороший за девять лет советской власти». Но сразу же перешёл к разбору ошибок, допущенных и им, и многими специалистами в минувшем году, когда «урожай на самом деле был больше на 300 млн пудов (пуд — 16 кг. —Ю.Ж.), чем предполагало ЦСУ», оценившее его в 3 млрд 350 млн пудов. «Хлебофуражный баланс, — объяснил докладчик, — показывает,

Исходя из более низкой оценки урожая, мы взяли более низкую цифру для наших заготовок и для экспорта. Потом, в течение года, снижали и вопреки нашим предположениям, которые доходили в начале до 750, потом до 720, потом до 700 млн пудов, на самом деле получили возможность закупить за этот (хозяйственный. —Ю.Ж.)год 685 млн пудов. Мы, значит, не приняли в расчёт или недооценили стремление крестьянства, которое, как оказалось, не хотело нам отдавать хлеба столько, сколько мы хотели. Мы купили хлеба меньше, чем предполагали. Мы купили его дороже, чем предполагали… Мы, наконец, закупили хлеб не в те сроки, которые для нас казались наиболее хозяйственно вынужденными для вывоза за границу, чтобы использовать конъюнктуру высоких мировых цен…

Это значит, что крестьянство сочло для себя более расчётливым дать нам хлеба меньше, дать его дороже и давать его в более растянутые сроки».

Сказал Каменев и о том, к чему привела ошибка при предварительной заниженной оценке урожая. «В результате, — разъяснил он, — получилось сжатие экспорта, соответствующее сжатие импорта, недостаточная возможность выполнить наш план в подготовке промышленности к дальнейшему развёртыванию, элементы затруднений с червонцем (падение его курса. —Ю.Ж.), разрыв цен и валютные затруднения».

Вывод из сказанного мог оказаться неожиданным, но неоспоримым: «Союз с крестьянством абсолютно необходим. Но для того, чтобы вместе с союзником идти, чтобы осуществить руководящую роль в этом союзе, надо, конечно, знать этого союзника, а мы, видимо, знаем его плоховато».

Отметил Каменев и иное, но столь же существенное, важное: «Товарищи из экспертного совета считают, что в начале 25/26 хозяйственного года крестьяне имели в виде запасов минимальный минимум, затрудняющий всё хозяйственное развитие нашей страны — 125 миллионов пудов, и наши торговцы — 10 миллионов… Чем крестьяне закончили год? Они утроили свои запасы. Экспертный совет определил запасы конца этого (хозяйственного. —Ю.Ж.)года в 400 миллионов пудов. Значит, добавка накоплений за этот год была в 265 миллионов пудов».

Затем докладчик перешёл к анализу распределения в деревне полученных доходов. «Конечно, — продолжил Каменев, — крестьянство в этом году использовало урожай не только для того, чтобы накопить хлебные запасы… В прошлом, 24/25 году, общая сумма покупок крестьянами промтоваров и кустарных изделий была равна 2470 миллионам рублей… Крестьянство купило промтоваров в этом году на 3648 миллионов… Вместе с тем было и какое-то денежное накопление… Сколько? Цифра колеблется: приблизительно около уровня 300 миллионов рублей». И подытожил: «Это есть цифровое выражение того процесса, который идёт в деревне».

Хорошо понимая, что таким образом он как бы уравнивает положение на всей территории СССР, докладчик пояснил, что накапливает деревня лишь на Украине, Северном Кавказе и в Сибири. В то же время такой возможности лишены Центрально-Чернозёмная область и Поволжье, где предыдущие годы были неурожайными.

Придавая особое значение денежным накоплениям, Каменев привёл данные, взятые из статьи «Каков размер частного капитала», опубликованной газетой ВСНХ «Экономическая жизнь» всего три недели назад, 1 июля, подсчитавшей, что накопления кулаков и нэпманов составляют 1,3 миллиарда рублей, из которых 400 миллионов являются чистым доходом.

Далее Каменев перешёл, опять же опираясь на данные экспертного совета при ЦСУ, к оценке предполагаемого урожая. Он, как гласил прогноз, должен составить 4,7 миллиарда пудов — на 407 миллионов больше предыдущего. Поэтому докладчик и предложил участникам пленума, не откладывая в долгий ящик, решить: сколько купить хлеба, по каким ценам, какое количество направить на экспорт.

«Мы можем, — рассуждал Каменев, — в этом году вместо 125 миллионов пудов зерновых культур вывезти за границу 300 миллионов… скопить для себя резерв в 100 миллионов… увеличить нормы потребления, взяв на это ещё 200 миллионов пудов сверх того, что потребили в этом году».

Но для того, подчеркнул Каменев, необходимо наращивать промышленное производство. «Нам в этом году, — пояснил он, — для снабжения деревни не хватило товаров приблизительно на сумму 300 миллионов рублей… Как будет в этом году? Уменьшится эта „дыра” или увеличится, дадим мы всё или нет, от этого и зависит, сколько мы от крестьян получим».

Снова и снова приходилось докладчику заниматься подсчётами. И объяснять: при оптовых ценах на хлеб 90 копеек за пуд вместо прошлогодней — 1 рубль 4 копейки, крестьяне будут располагать покупательным фондом в 4,2 миллиарда рублей вместо имевшихся в 25/26 году 3,9 миллиарда. А между тем, напомнил Каменев, производство ширпотреба планируется увеличить всего на 11%.

Как же быть? И Каменев предложил два варианта выхода. «Один более пессимистичный, — указал он, — против покупательного фонда… который достигает 4,2 миллиарда, мы можем противопоставить продукции на 3,7 миллиарда… Второй более оптимистичный расчёт — поставить товаров больше миллионов на 150 и получить диспропорцию в 370 миллионов».

«Мы должны признать, — заключил Каменев, — что этот год мы закончим с неудовлетворением крестьянства, с „дырой” миллионов в 300… В наступающем году при повысившемся урожае мы опять окажемся с недостатком, и вместо заполнения „дыры” в 300 миллионов нам не хватит ещё минимум миллионов 370».

Докладчик указал не только на проблемы. Предложил и решения. Сказал, что необходимо запланировать закупочную цену 90 копеек за пуд, повысить продажу водки на 360 миллионов рублей, для чего увеличить производство спирта с 17 миллион вёдер (ведро — 12,2 л) до 30 миллионов. Добиться максимальной рентабельности экспорта и поддерживать червонец[236].

Прения открыл Г.Л.Пятаков, заместитель председателя президиума ВСНХ, не только безоговорочно поддержав основные тезисы доклада, но и значительно усилив их собственными категорическими оценками.

«Схоластичный несколько спор, — заявил он, — который мы на нескольких пленумах ЦК вели здесь с товарищем Рыковым и другими относительно диспропорции, а именно об „историческом” характере диспропорции — нужно ли „забегать вперёд” или не нужно и тому подобное — этот спор на нынешнем, июльском пленуме ПК получает вполне конкретные разрешения… Речь идёт о том, что промышленность не может экономически соответствовать деревне. Вот вывод, который сегодня совершенно обязательно надо сделать».

«Второй вывод, — продолжал Пятаков, — забегает ли промышленность вперёд или нет? Относительно этого вопроса говорили мы, товарищ Троцкий и другие, что из конкретной экономики сегодняшнего дня вытекает вывод, что промышленность не должна отставать. Тот лозунг или та директива, которые мы до сих пор имели и которые мы постоянно вдалбливали, лозунг и директива «промышленность, не забегай вперёд», оказался явно неверным, ложным, вводящим в заблуждение, дезорганизующим партию».

От промышленности Пятаков перешёл к сельскому хозяйству: «Теперь далее. Мы имеем богатение деревни, деревня богатеет. Это очень хорошо. Процесс дифференциации в деревне, о котором было столько разговоров и споров,

Затем Пятаков не только подтвердил наличие огромного частного капитала, но и дал несколько большую его оценку — 1–1,5 миллиарда рублей. Объяснил: «11 % государственной продукции, производимой для широкого потребления, проходили через руки нэпманов, которые и превращают их в 45%.

Объяснил он странный лишь на первый взгляд процесс так: «С 1 октября 1923 года по 1 июля 1925 года отпускные (оптовые. —Ю.Ж.) цены промышленности опустились на 37 %, а розничные цены за это же время опустились на 20 %… К маю 1926 года отпускные цены промышленности оставались на том же уровне — 63 % от цен на 1 октября 1923 года. А розничные цены подошли к уровню 1 октября 1923 года… Поэтому основная задача заключается в том, чтобы эту разницу между оптовыми и розничными ценами отчасти направить в госпромышленность, а не в карманы частного капитала»[237].

Пятаков не сказал ничего, что противоречило бы основным положениям доклада, утверждённым ПБ. Его выступление не прерывалось злыми, враждебными репликами. И всё это создавало впечатление, что обсуждение вопроса о хлебозаготовках завершится так же, как и доклад Шмидта, — спокойно, по-деловому, конструктивно. Однако члены ЦК и ЦКК, решившие принять участие в дискуссии (по странному стечению обстоятельств чуть ли не все — члены руководства ВСНХ, более других заинтересованные в принятии предложений, высказанных Каменевым и Пятаковым), поспешили доказать обратное: всё, что происходило перед тем, — всего лишь затишье перед бурей. Но отлично понимая, что доклад одобрен ПБ, применили необычную тактику. Накинулись на Пятакова, лишь заодно, как бы косвенно, критикуя и Каменева.

Так, Э.И.Квиринг, заместитель председателя ВСНХ, поставил в вину Каменеву то, что его «экономическая платформа» совпадает с «экономической платформой» Пятакова. «Выводы, — утверждал Квиринг, — во всяком случае, у товарища Каменева и товарища Пятакова получились одинаковыми». Дзержинский высказался просто грубо: «Один из них, будучи наркомторгом, а другой — заместителем председателя Высшего совета народного хозяйства, проявили полное незнание и незнакомство с теми вопросами, о которых они здесь толковали… Нар-комторг плохо работал, так как он недостаточно обуздывает частный капитал». Чубарь стал приписывать первому участнику прений старые грехи: «Трудно говорить по докладу Каменева о хлебозаготовках после того, как Пятаков сделал свой доклад и пытался повернуть обсуждение вопроса о хлебозаготовках на рельсы возобновление дискуссии 23-го года». Рыков же вообще заговорил о постороннем: «Я хотел бы, чтобы на примере обсуждения вопроса о хлебозаготовках вы уяснили себе всю ненормальность условий, которые созданы оппозицией для работы высших партийных органов»[238].

Только Осинский сделал всё возможное, чтобы вернуть разгорячившуюся дискуссию к теме доклада. Рассказал о существующей системе подсчётов, как и на основе чего делаются прогнозы урожая. Вместе с тем подтвердил, что использованные Каменевым цифры предоставлены ему ЦСУ, и каких-либо ошибок или искажений не имеют[239].

Если судить по характеру бурной полемики, выступление Каменева провалилось полностью. Так и не встретило поддержки. Однако два дня спустя пленум тихо, незаметно даже, принял резолюцию по хлебозаготовкам, подтвердившую все положения и предложения докладчика.

Резолюция пленума установила предварительную оценку нового урожая в 4,7 миллиарда пудов, из которых около 1 миллиарда должно пойти на рынок. Потребовала непременно учесть и растущую диспропорцию между продукцией сельского хозяйства и промышленности, стремление зажиточного крестьянства задержать отправку на рынок зерновых культур. Предложила создать хлебный резерв, который позволил бы свободно маневрировать на рынке.

Исходя из подтверждённого прогноза, резолюция в постановляющей части определила необходимым в ходе заготовок ориентироваться на цену 85–90 копеек за пуд. Обращаясь к проблеме внешней торговли, устанавливала: «Общая задача развития народного хозяйства, а в частности — индустриализации страны требует использования хорошего урожая 1926-27 года в целях максимального расширения экспорта сельскохозяйственной продукции как в смысле объёма, так и в смысле ценности». Наконец, признала необходимость осуществить ещё одно предложение:

«Благоприятный урожай этого года должен быть всемерно использован для образования резервного государственного фонда в размере не менее 500 миллионов пудов, не считая мобилизационного фонда»[240].

Умолчала резолюция лишь об одном — об увеличении производства водки. Не отвергая возможность сократить денежные накопления деревни именно таким образом, партийный документ не мог прямо это констатировать.

3

Казалось бы, такая по содержанию резолюция, учитывавшая ошибки прошлого, вобравшая по возможности предложения как большинства, так и меньшинства, должна была прекратить открытое противостояние двух партийных группировок и дальнейшие разговоры о возникновении оппозиции, о фракционности. Однако этого не произошло. На пленуме вновь начались бурные препирательства прежнего характера. Только теперь инициатором их стал Троцкий, явно в собственных интересах вынудивший пленум вернуться к обсуждению второго вопроса порядка пленума — «Об итогах перевыборов советов», что выглядело несомненной провокацией.

Утром 20 июля, при открытии второго заседания, он поднялся на трибуну и заявил протест в связи с тем, что председательствующий Рыков отказался принять заявление, мотивирующее голосование резолюции по докладу Молотова, в котором к нему присоединились члены ЦК Каменев, Пятаков, Зиновьев и члены ЦКК Муралов, Крупская, Ла-шевич и Петерсон.

«Недопустимо, — указывалось в заявлении восьми, — недооценивать те опасности для пролетарской революции, которые таит в себе мелкобуржуазная стихия. Отставание промышленности от развития народного хозяйства в целом, ускоряя дифференциацию деревни и питая частника, повышает экономическую роль и политическое самосознание мелкой буржуазии…

Общая политическая директива видела главную опасность в чрезмерном напоре рабочих, батраков и бедняков на кулака и мелкую буржуазию вообще, тогда как на деле опасность обнаружилась в виде напора кулака и мелкой буржуазии…

Недопустимо, чтобы руководители сельскохозяйственной кооперации брали курс на мощного середняка под предлогом того, что кооперация, особенно кредитная, не может быть сильной до тех пор, пока опирается главным образом на бедняка…

Совершенно ясно, в какой мере ложным является внесённое товарищем Кагановичем предложение осудить ту часть ЦК и ЦКК, которая своевременно предупреждала об опасных уклонах, отражающих давление мелкобуржуазной стихии, и своевременно же указывала на необходимость более энергичного курса на индустриализацию, более правильной и твёрдой политики по отношению к кулачеству…

Мы отметаем попытку нашу — идейную борьбу против определённых ошибок и уклонов за определённую линию — изобразить как групповую борьбу, продиктованную теми или иными жалкими побу-ждениями»[241].

Словом, восемь еретиков не только опровергали все прежние обвинения, выдвинутые против них, но и повторяли собственные в адрес большинства, сводившиеся к неоспоримому требованию строго следовать резолюции XIV съезда и руководствоваться следующими его директивами.

«Борьба против кулачества должна идти как путём организации бедноты против кулака, так и путём укрепления союза пролетариата и бедноты с середняком на предмет отрыва середняка от кулачества в целях изоляции кулака»[242].

Однако последняя директива на деле оказалась ловушкой: её игнорирование расслоения середняков порождало двусмысленность, неясность — о ком же конкретно идёт речь? Тем и поспешили воспользоваться обе противостоящие стороны. Большинство продолжало использовать общий, расплывчатый термин «середняк», включавший и зажиточную, и нищавшую его части. Меньшинство же рассматривало «середняка» дифференцированно. Благо, помог нарком земледелия. Дал веский козырь оппозиционерам, предложив новый термин — «производственно-мощный середняк».

И всё же пока обе группы вполне могли прийти к компромиссу и тем избежать окончательного раскола. Ведь меньшинство до некоторой степени ломилось в открытую дверь, не желало замечать, что по ряду вопросов большинство пошло им навстречу. Так, резолюция по докладу Молотова в качестве практической задачи устанавливала:

«Исправить избирательные инструкции центральных и местных органов для приведения их в строгое соответствие с советской Конституцией и общей линией партии…

Необходимо улучшить постановку учёта, в частности статистику итогов избирательной кампании, под углом зрения более правильной оценки классовых элементов и классовых тенденций, обнаружившихся в ходе и результатах перевыборов…

Перевыборы на основе оживления советов вскрыли начавшийся (выделено мной. —Ю.Ж.)отход середняка от кулака»[243].

Вполне возможно, оппозиционеры осознавали это. Не случайно же попытались смягчить тон своей записки. «В заключение, — писали они, — мы констатируем, что вскрытые выше неправильности руководства и политические ошибки, из этих неправильностей вытекающие, ни в коем случае и ни с какой стороны не умаляют той гигантской работы, которую проводит партия по просвещению и сплочению трудящихся масс города и деревни во всех областях общественной жизни в частности, и в особенности — в области советского строительства»[244].

И всё же решающую роль в отношениях большинства и меньшинства сыграла другая записка, подготовленная одновременно с мотивирующей их голосование. Подписанная Троцким и одиннадцатью его единомышленниками: членами ЦК Лашевичем, Евдокимовым, Пятаковым, Авдеевым, Зиновьевым, Каменевым и членами ЦКК Крупской, Бакаевым, Мураловым, Петерсоном, Соловьёвым, — она была представлена Рыкову, не пожелавшему этот документ оглашать самому.

Вторая записка оказалась более пространной, нежели первая (уже не 7, а 24 машинописные страницы), и содержала 12 разделов, охватывающих основные аспекты политики партии. Несомненно, она претендовала на то, чтобы стать программной (на языке тех лет — «платформой»). Тем не менее в ней всего лишь повторялось то, о чём последнее время говорили и писали Троцкий, Зиновьев, Каменев.

Индустриализация:

«Нынешний год обнаруживает со всей ясностью, что государственная промышленность отстаёт от народнохозяйственного развития в целом. Новый урожай снова застигает нас без товарных запасов. Между тем движение к социализму обеспечено только в том случае, если темп развития промышленности не отстаёт от общего движения хозяйства, а ведёт за собой его, систематически приближая страну к техническому уровню передовых капиталистических стран».

Источники финансирования:

«В руках купцов, посредников, спекулянтов скопились уже многие сотни миллионов рублей, давно переваливших за миллиарды. Необходимо путём более энергичного налогового нажима привлечь значительную часть этих средств на питание промышленности, на укрепление сельскохозяйственного кредита, на поддержку деревенских низов машинами и инвентарём на льготных условиях».

Политика в деревне:

«Если верхи деревни имели возможность продержать прошлогодний хлеб до нынешней весны, урезывая этим как экспорт, так и импорт, увеличивая безработицу, повышая розничные цены, то это значит, что налоговая и хозяйственная политика, давшая кулакам возможность вести такую линию против рабочих и крестьян, была ошибочна…

Решения прошлогоднего октябрьского пленума об организации бедноты до сих пор почти не нашли применения в работе местных организаций. Факт таков, что даже в административных верхах наблюдается стремление по возможности отодвинуть или заменить коммунистическую или бедняцкую часть кадров сельскохозяйственной кооперации „мощными” середняками. Факт таков, что под видом союза бедноты с середняком мы сплошь да рядом наблюдаем политическое подчинение бедноты середнякам и через них кулакам».

Бюрократизация партаппарата:

«Подлинная дисциплина расшатывается и заменяется подчинением влиятельным лицам аппарата. Товарищи, на которых партия может положиться в самые трудные дни, выталкиваются во всё большем числе из состава кадров, перебрасываются, высылаются, преследуются и заменяются сплошь да рядом случайными людьми, непроверенными, но зато отличающимися молчаливым послушанием…

Нужно, чтобы масса не боялась говорить, что думает. Где обсуждаются все жгучие вопросы? Не на официальных партийных собраниях, а в углах и закоулках, подспудно, всегда с опаской… Основной вывод… — нужно изменить условия».

Коминтерн:

«Надо отбросить в сторону всякие сомнительные теоретические новшества, которые изображают дело так, как будто победа социалистического строительства в нашей стране не связана неразрывно с ходом и исходом борьбы европейского и мирового пролетариата за власть…

Социализм в нашей стране победит в неразрывной связи с революцией европейского и мирового пролетариата и борьбой Востока против империалистического ярма».

Фракционность:

«В течение двух лет до XIV съезда существовала фракционная „семёрка”, куда вводили шесть членов Политбюро (все, кроме Троцкого. —Ю.Ж.)и председатель ЦКК тов. Куйбышев. Эта фракционная верхушка секретно от партии предрешала каждый вопрос, стоящий в порядке дня Политбюро и ЦК, и самостоятельно разрешала ряд вопросов, совсем не вносившихся в Политбюро…

В работе „семёрки” принимали участие, наряду с Куйбышевым, те самые руководители ЦКК, как тт. Ярославский, Янсон и другие, которые ведут беспощадную борьбу против „фракционности” и „группировок”. Подобная же фракционная верхушка существует, несомненно, и после XIV съезда…

Приукрашивание действительности, казённый оптимизм по общим вопросам хозяйства и пессимизм по вопросам заработной платы, нежелание видеть кулака и тем самым потакание кулаку, недостаточное внимание к бедноте, особенно грубый зажим в рабочих центрах, нежелание понять урок последних советских перевыборов — вот это всё и означает действительную, реальную, а не словесную подготовку почвы для меньшевистских и эсеровских влияний».

За единство:

«Мы обращаемся к пленуму ЦК с предложением: общими силами восстановить в партии режим, который позволит разрешить все спорные вопросы в полном соответствии со всеми традициями партии, с чувством и мыслями пролетарского авангарда.

Только на этой основе возможна партийная демократия. Только на основе партийной демократии возможно здоровое коллективное руководство. Других путей нет. В борьбе и в работе на этом единственно правильном пути наша безоговорочная поддержка обеспечена ЦК полностью и целиком»[245].

Рука примирения в конце концов была протянута, но, как показали последние два дня работы пленума, отвергнута. И отнюдь не из-за резких, нетерпимых по тону претензий к руководству, содержавшихся в декларации меньшинства. К ним ПБ должно было бы привыкнуть. В очередной раз

Той самой последней каплей, переполнившей чашу терпения, но не ПБ в целом, а лично Сталина, стали «Дополнительные замечания», завершавшие декларацию меньшинства и приведшее к окончательному разрыву — открытому, демонстративному.

На этот раз двенадцать авторов постскриптума избрали новую цель — Сталина. Лично его. Посчитали, что он больше не довольствуется положением лидера только своей центристской, весьма немногочисленной группы, а вознамерился добиться такого же положения уже в ПБ и ЦК. А чтобы доказать столь серьёзное обвинение, произвольно, только в собственных интересах истолковывали общеизвестные факты, перемешивая их с домыслами и слухами.

«Вопрос о так называемом деле Лашевича, — утверждалось в «Дополнительном заявлении», — поставленный, согласно решению Политбюро от 24 июня, в порядок нынешнего пленума, неожиданно, в самый последний момент президиумом ЦКК от 20 июля (действительно, накануне обсуждения, начавшегося 21 июля. —Ю.Ж.) превращён в дело тов. Зиновьева… Вопрос этот, как совершенно ясно для всех, решался не в президиуме ЦКК, а в той фракционной группе, руководителем которой является тов. СТАЛИН».

Так были сделаны первые предположения. Затем последовала и передача слухов: «Уже вскоре после XIV съезда в широких сравнительно кругах партии шли настойчивые разговоры, источником которых являлся Секретариат ЦК, о необходимости реорганизовать Политбюро в том смысле, чтобы отсечь ряд работников (т. е. членов ПБ. —Ю.Ж.),принимавших участие в руководящей работе при Ленине, и заменить их новыми элементами, которые могли бы составить надёжную опору для руководящей роли тов. СТАЛИНА».

Далее следовали бездоказательные объяснения всем очень хорошо известного: «Расширение Политбюро (1 января 1926 года в него действительно ввели Ворошилова и Молотова, и составивших центристскую группу Сталина, а также Калинина, примыкавшего тогда к правым. —Ю.Ж.)при одновременном переводе тов. Каменева из членов Политбюро в кандидаты явилось первым шагом на пути заранее намеченной реорганизации партийного руководства».

Здесь авторы «Дополнительных замечаний» сознательно отказались начинать придуманную ими «радикальную реорганизацию» ПБ с избрания в его состав 2 июня 1924 года Бухарина как крайне невыгодного для них, ибо это противоречило создаваемой ими концепции.

Следующее утверждение также совмещало правду и вымысел.

«Если до самого недавнего времени намечалось нанести первый удар тов. Троцкому, отложив вопрос о Зиновьеве до другого этапа… то „дело“ Лашевича, Беленького и других ввиду их близких связей с тов. Зиновьевым побудило руководящую группу изменить очередь и наметить нанесение ближайшего удара по тов. Зиновьеву…

Выдвинутое в последний момент предложение удалить тов. Зиновьева из Политбюро продиктовано центральной(центристской. —Ю.Ж.)сталинской группой как этап на пути замены старого ленинского руководства партии новым, сталинским(выделено мной. —Ю.Ж.)».

И снова — конгломерат действительного и придуманного. Авторы дополнительного заявления лишились памяти. Дружно забыли важную деталь недавних событий. На выводе Троцкого из ПБ, ЦК и даже на исключении его из партии в начале 1925 года настаивали Зиновьев и Каменев, а Сталин воспротивился им, что и привело вскоре к распаду их триумвирата.

Только вслед за тем следовал окончательный приговор: «Вместе с Лениным, который ясно и точно формулировал свои мысли в документе, известном под названием „Завещание”, мы на основании опыта последних лет глубочайшим образом уверены в том, чтоорганизационная политика Сталина и его группы грозит партии дальнейшим дроблением основных кадров, как и дальнейшим сдвигом с классовой линии. Вопрос идёт о руководстве партии, о судьбе партии(выделено мной — Ю.Ж.)»[246].

На что надеялись авторы, ссылаясь на „Завещание” Ленина? Разве только на то, что члены ЦК и ЦКК никогда не читали писем соавторов по «Дополнительным замечаниям» — Троцкого и Крупской — в редакцию журнала «Большевик», опубликованных в 16-м номере за 1925 год. Они твёрдо отрицали существование ленинского «Завещания», а то, что появилось на Западе под этим названием, объявляли фальшивкой, состряпанной американским журналистом Максом Истменом в грязных антибольшевистских целях.

Знакомство с «Дополнительными замечаниями» объясняло, почему Рыков столь категорически отказался оглашать их на пленуме и включать в стенограмму. Но ничуть ещё не проясняло иного: почему их авторы на этот раз полностью проигнорировали самое существенное — свои главные разногласия с большинством — о сроках и темпах индустриализации, об отношении к кулаку и середняку, о судьбах НЭПа. Почему всё это, действительно важное для партии и страны, затмилось «жалкими побуждениями», которые отрицали авторы предыдущего документа, мотивируя своё голосование по резолюции, предложенной Молотовым, — мотивировке восьми из двенадцати, подписавших «Дополнительные замечания».

Судя по всему, оппозиционеры перешли Рубикон. Все прежние разногласия для них отошли на задний план. Уступили место откровенному стремлению любой ценой удержаться у власти, которая явно ускользала от них. Ну, а сенсационное разоблачение «раскрытого» ими тайного плана Сталина захватить руководство в партии — плана, который якобы уже последовательно осуществлялся, — должно было оправдать их собственные устремления. Они, мол, оказались вынужденными, обусловленными только заботой о будущем партии, которой угрожал «сдвиг с классовой линии». То же, как они были уверены, подтвердил бы и предсказанный ими вывод из состава ПБ очередной «жертвы» сталинского заговора Зиновьева.

«Дополнительные замечания» поставили председателя ЦКК В.В.Куйбышева и его фактического заместителя, секретаря партколлегии ЦКК Н.М.Янсона, докладчика и содокладчика на пленуме по делу Лашевича, в безвыходное положение. Теперь им не оставалось ничего иного, как подтвердить предсказанное оппозиционерами и действительно сосредоточить всё внимание, всю критику только на Зиновьеве. В противном случае авторы разоблачений могли бы считать, что нашли самое эффективное средство воздействия на большинство, спасли главу Коминтерна.

И доклад Куйбышева, и содоклад Янсона показали, что решение обрушить критику только на Зиновьева было принято поспешно, в последнюю минуту, только после получения Рыковым «Дополнительных замечаний» 20 июля, а не до того. Подтверждает такое предположение полное отсутствие в их выступлениях прямых или сколько-нибудь весомых доказательств существования зиновьевской фракционной организации. Тех самых, которые, имей ЦКК хоть несколько дней, непременно нашлись бы.

Выступавшие более двух часов Куйбышев и Янсон смогли назвать всего пятнадцать человек, которых можно было бы отнести к зиновьевской оппозиции. Причём дело двоих — сотрудников аппарата ИККИ А.Я.Гуральского и В.Вуйовича — рассматривалось ещё в январе 1926 года и основывалось только на

Дело ещё семерых, главными из которых сочли М.М. Лашевича — заместителя председателя Реввоенсовета СССР и заместителя наркома по военным и морским делам, Г.Я. Беленького — сотрудника Агитпропа ИККИ, а прежде секретаря Краснопресненского райкома партии Москвы, И.С. Чернышёва — заместителя директора московского деревообделочного завода, ранее председателя Краснопресненского райисполкома Москвы, и Б.Г. Шапиро — инструктора Московского комитета партии, обвинённых в организации 6 июня 1926 года нелегального собрания под Москвой, ЦКК уже рассмотрела, приняв 12 июня соответствующее постановление.

Единственным доказательством их вины стали показания некоего рабочего, а скорее всего осведомителя ОГПУ, Васильева, утверждавшего, что Лашевич ещё и выступил «от имени оппозиции с докладом, извращавшим положение в партии, сообщил… ложные сведения о политике партии, восстанавливал слушателей против центральных руководящих учреждений партии, дискредитировал руководящий состав ВКП(б), призывал к борьбе против большинства партии фракционными подпольными методами»[247].

Обратившись письменно к участникам пленума, Лашевич не стал скрывать, что, беседуя с пришедшими на собрание, излагал позицию не свою, а действительно меньшинства — позицию по ключевым вопросам, требующим от партии ответа: «Вспомним, что было совсем недавно. Перед XIV съездом и во время его мы спорили с большинством о том, есть ли вообще кулак, сколько его, мирно ли «врастает» он в социализм. Эти споры закончились решением съезда принять политическую директиву генерального секретаря партии «сосредоточить огонь» по тем, кто якобы преувеличивает кулацкую опасность. Эта директива была выполнена… но кулацкая опасность от этого не уменьшилась, партийные массы были этим дезорганизованы…

Вопрос об индустриализации нельзя отделить от нашей общей политики в деревне. Одно из двух: либо наше пролетарское государство изыщет возможность максимально сосредоточить в своих руках материальные ресурсы страны для этой цели, либо надо отказаться от необходимого темпа в этой работе. Такая линия сопротивления, то есть сокращения темпа капитального строительства, ставит под вопрос не только индустриализацию, но и просто обновление нашего основного капитала. Без крупных затрат мы не только не можем провести индустриализацию, то есть шагнуть далеко за пределы нашей дореволюционной техники и экономики, мы даже не можем вытеснить ту изношенность в основном капитале, который нам достался по наследству от старых хозяев. Вопрос о дальнейшем развитии нашей промышленности есть решающий вопрос. И он тесно связан со сроками. От темпа многое зависит. А тот или иной темп зависит от той или иной нашей политики».

Говорил Лашевич, по его собственному признанию, и о положении в партии: «Молчать, а если хочешь говорить, то только по шпаргалке — вот лозунг, красной нитью проходящий через всю жизнь партии. Одни подчиняются этому лозунгу за совесть, думая, что это и есть высшая степень социалистической культуры Другие, более многочисленные, — за страх. Третьи просто опускают руки, замыкаясь в скорлупу тех обязанностей, которые они несут. Апатия, «голосование ногами», голосование способами «физкультуры», казёнщина, тусклость, отсутствие живой мысли — вот результат наших внутренних отношений».

Завершил же Лашевич своё выступление такими словами: «Вместо того, чтобы ясно ответить на все эти больные вопросы партийной жизни, нас пробуют запугать фразами о том, что, сближаясь с товарищами Троцким, Пятаковым, И.Н. Смирновым (нарком почт и телеграфов. —Ю.Ж.)и другими товарищами, мы якобы грозим единству партии»[248].

Прямо не отвергая все наветы, Лашевич ни слова не сказал о приписанной ему Васильевым «дискредитации партийного руководства», о каких-либо «призывах к подпольной фракционной борьбе с большинством». Даже не стал комментировать такого рода обвинения.

Беленькому, помимо организации нелегального собрания, ЦКК предъявила обвинение ещё и в поездке в Одессу. Во встрече со старой знакомой Б. Гуревич. Якобы он говорил ей, что «Сталин не может руководить партией, он ещё не дорос до этого, а товарищ Ленин давал худшую характеристику товарищу Сталину. Надо, чтобы партией управляли все старые большевики», намекал, что «выступает от имени Зиновьева и Каменева», да ещё привёз с собой стенограмму речи Зиновьева на последнем, апрельском пленуме. Об этом третий участник разговора, Орлёнок, поспешил довести до сведения ЦКК компартии Украины.

Невозможно усомниться, что только для искусственного расширения зиновьевской организации докладчики приписали к ней троих в недавнем прошлом ультралевых радикалов, уже исключавшихся из партии, но восстановленных после раскаяния и работавших в Москве инженера И.П.Шугаева — участника «рабочей оппозиции», директора завода огнетушителей М.Ф. Михайлова, входившего в «рабочую группу РКП», а также нижегородца В.К.Яцека, состоявшего в группе «Рабочая правда». Именно их, хотя в силу убеждений они всегда являлись непримиримыми идейными противниками ПБ в целом и Зиновьева в частности. Зато такой ход позволил Куйбышеву и Янсону обильно цитировать то, что те никак не могли сказать, но что им приписывали осведомители и доносчики. «Шугаев в разговорах с беспартийными призывал их к борьбе с советской властью… (говорил, что) скоро застреляют пулемёт, скоро начнётся новая революция, новая гражданская война. И эту пулемётную стрельбу он приноравливал к тому моменту, когда новой оппозиции удастся разложить партию».

«Михайлов… стал устраивать нелегальные собрания, на которых выступал Медведев (один из лидеров запрещённой «рабочей оппозиции». —Ю.Ж.)с речами против Центрального комитета, причём в этих речах товарищ Зиновьев назывался руководителем грядущего движения против Центрального комитета, вождём, который должен, в конце концов, положить существующий Центральный комитет на обе лопатки».

Подобрав таким оригинальным образом «улики» против Зиновьева, должные произвести впечатление на участников пленума, Куйбышев пошёл дальше. Рассказал ещё и о некоем шифре, которым, по его утверждению, фракционеры пользовались в переписке между собой. Поведал, что Михайлов и Шугаев, а также преподаватель политэкономии московской Сельскохозяйственной академии Гаршенин занимались тайным распространением «тенденциозно подобранных» документов ЦК, призванных «дискредитировать ЦК и отдельных его руководителей».

Куйбышев ограничился сообщением самого факта распространения. Янсон перечислил эти документы: письмо Луначарского к Троцкому (без даты), заявление Каменева и Зиновьева в ПБ от 14 апреля, заявление Троцкого в ПБ от 13 апреля, заявление Рыкова членам ЦК от 27 апреля, замечания Сталина членам ЦК от 24 апреля, речь Каменева на пленуме 7 апреля, речь Зиновьева на том же пленуме. Все материалы свежие, текущего года. Видимо, только поэтому Янсон не стал цитировать их и объяснять, в чём же их тенденциозность.

Разумеется, сообщённых «эпизодов» никак не могло хватить для доказательства того, что Куйбышев назвал «фактом организации всесоюзной фракции». Поэтому и ему, и Янсону пришлось обильно насыщать свои выступления цитированием того, что не имело ни малейшего отношения к делу, — выступлений Зиновьева и Каменева и год, и два назад с осуждением троцкистской оппозиции, откровенно антипартийных заявлений Антонова-Овсеенко

Но главным в докладе и содокладе стало просто обличение Зиновьева. За то, что тот «ни разу не отмежевался от своих единомышленников, не противопоставил себя им и, по-видимому, не дал им директив о прекращении этой гибельной для партии фракционной борьбы».

Хотя Куйбышев так и не смог привести достаточно веские неопровержимые доказательства существования нелегальной всесоюзной фракционной организации Зиновьева, всё же резюмировал: «Мы считаем, что, возлагая ответственность на товарища Зиновьева, пленум ЦК и ЦКК должен сделать соответствующие выводы… Если мы будем тверды, если мы не проявим колебаний, если мы от имени всей партии заявим о том, что партия не допустит существования фракций и групп, что партия накажет всякие раскольнические шаги, то этим мы гарантируем подчинение меньшинства большинству независимо от того, хочет или не хочет этого оппозиция»[249].

4

Цель была указана, задание дано. И всё же члены ЦК и ЦКК поначалу не сумели сразу сориентироваться. Первый же выступивший в прениях секретарь Пермского окружкома К.В.Рындин о Зиновьеве не вспомнил. Праведный гнев обрушил на фракционность. «В чём идейное содержание оппозиции? — воскликнул он. Для всех это ясно после настоящего пленума — ревизия ленинизма. Доказывать это после последнего пленума нечего». И потребовал: «Нужно Лашевича из партии гнать!» Так же расценил происходящее и секретарь Московского комитета В.А.Котов. Предложил применить столь же строгое наказание и для Беленького[250].

Всё изменилось после того, как на трибуну поднялся Троцкий и прочитал «Заявление», включая и «Дополнительные замечания» двенадцати — документ, который с этого момента стал называться всеми декларацией оппозиции. Читал его Троцкий более пятидесяти минут, потому что его непрерывно прерывали дурацкими вопросами, злыми репликами и просто выкриками из зала.

Рудзутак, поднявшийся на трибуну сразу же после Троцкого, поспешил выразить, как он полагал, общее мнение участников пленума. «Я думаю, — заявил он, — что для всякого члена Центрального комитета, для всякого члена Центральной контрольной комиссии и для всякого члена партии, до которого пойдёт этот документ, ясно, что это — платформа против нашей Всесоюзной коммунистической большевистской партии. И оглашение этого документа здесь — это первый шаг к расколу партии».

Можно смело утверждать, что в негодование Рудзутака привело далеко не всё содержание декларации. «В этой новой программе, — счёл он необходимым отметить, — понадёргано всё то положительное, что принято нашей партией. Вопрос об индустриализации, вопрос о политике в деревне повторяются до некоторой степени в этой платформе почти буквально, теми же словами, которыми это было принято в наших партийных решениях».

Но ничего не сказав о содержании «Дополнительных замечаний», почему-то заговорил о предложенном Каменеве плане хлебофуражных заготовок, накануне уже обсуждённом и поддержанном. Завершил же Рудзутак выступление весьма странно. Проигнорировав всё, им же ранее сказанное, он грозно констатировал: «Новая фракция занесла руку над единством партии»[251]. Под этой угрозой он, несомненно, и подразумевал содержание «Дополнительных замечаний».

Следующий участник прений, Угланов, поступил таким же образом. Не вдаваясь ни в суть, ни в детали декларации, заявил: «Я предлагаю эту фракционную раскольническую платформу, которую огласил товарищ Троцкий, подписанную десятью (Угланов либо оговорился, либо на слух неверно подсчитал соавторов. —Ю.Ж.), как унижающую достоинство нашей партии отвергнуть и в стенограмму пленума не включать»[252].

Председательствующий Рыков поспешил поставить на голосование предложение Угланова, получившее одобрение абсолютного большинства: против высказалось только 11 человек. И зачитал решение: «Документ, оглашённый Троцким, как не относящийся к этому пункту порядка дня пленума с дискуссии снимается»[253].

Выступил и Лашевич, разуверившийся в том, что его письменное обращение дойдёт до членов ЦК и ЦКК. Отверг все обвинения, кроме одного — доклада, сделанного им на нелегальном собрании. А завершая речь, смело сказал: «В области политической я целиком и полностью присоединяюсь к тому, что прочитал товарищ Троцкий»[254].

Следующим получил слово Зиновьев. Понимая, что теперь-то ему терять больше нечего, решил сделать то, что не мог при всём желании Троцкий. Подтвердить «Дополнительные замечания» конкретными фактами, неизвестными большинству членов ЦК и ЦКК, раскрыв партийные тайны. Он настолько заинтересовал всех разоблачениями закулисной деятельности ПБ, что выступление его прошло на редкость спокойно.

Сначала Зиновьев произнёс ритуальные слова покаяния, а затем сказал: «Я не буду останавливаться на тех мелких обвинениях, которые здесь высказывались товарищем Куйбышевым и товарищем Ян-соном. Это абсолютная ерунда — всё то, что здесь говорили». И перешёл к тому, что безуспешно пыталась доказать Крупская.

«Мы (большинство ПБ. —Ю.Ж.)образовали фракцию, вполне организованную с 1924 года… 17–19 августа 1924 года состоялось совещание членов ЦК и ЦКК, которое окончательно оформило фракционную семёрку. Это совещание состояло из следующих товарищей: Сталин, Рыков, Томский, Бухарин, Калинин, Каменев, Зиновьев, Рудзутак, Ворошилов, Угланов, Микоян, Орджоникидзе, Петровский, Куйбышев и некоторые другие товарищи. Это был фракционный пленум… На этом пленуме фракции была избрана семёрка в составе шести членов Политбюро тогдашнего состава — без товарища Троцкого — и Куйбышев. Кандидатами были намечены товарищ Молотов, покойный товарищ Фрунзе и теперь покойный товарищ Дзержинский, товарищ Угланов.

Эта фракционная семёрка была фактически Центральным комитетом нашей партии в продолжение двух лет. Она собиралась каждый вторник, иногда и чаще. Перед пленумом ЦК собирался фракционный пленум, состоявший из перечисленных, который потом расширялся за счёт некоторых других товарищей… Не участвовали во фракционном пленуме не только товарищ Троцкий и его ближайшие единомышленники, но и целый ряд других членов ЦК и ЦКК.

Эта фракционная семёрка… имела свою „конституцию”, согласно которой по требованию одного члена она созывалась немедленно, любой вопрос с порядка дня ПБ снимался. Эта фракционная семёрка составляла порядок дня ПБ и предварительно его обсуждала… Эта фракция была фактическим пленумом: она распределяла людей, она обсуждала вовсе не только вопросы, по которым мы расходились с товарищем Троцким, она обсуждала всю жизнь партии вплоть до иностранной политики… Конечно, мы были убеждены, и я в том числе, что мы действуем в интересах партии».

Перейдя от общего к частному, Зиновьев подробно, цитируя имевшиеся у него документы, рассказал об интригах, сопровождавших так называемое «дело ленинградской оппозиции» Заметив начинавшийся шум в зале, напомнил Янсону и Ярославскому что «они присутствовали на всех заседаниях семёрки». Товарищ Куйбышев был действительным членом, а они были почётными членами. Теперь они говорят о том, что они ловят фракцию и изображают дело так, будто бы всё дело началось со вчерашнего дня.

Я, конечно, не располагаю сейчас точными данными насчёт того, в каких формах продолжается фракционное существование нынешнего руководящего центра, но я не сомневаюсь ни одной минуты в том, что он существует, и вы это

Разоблачая закулисные интриги в ПБ, Зиновьев отважился сообщить и о том, при каких обстоятельствах Сталин начал поддерживать Бухарина, переметнувшись к правым.

«Когда в октябре 1925 года, — рассказывал Зиновьев, — на фракционном пленуме настроение было такое же, как сейчас, почти до рукопашной доходило, когда фракционной семёркой было запрещено напечатать две статьи Надежды Константиновны, направленные против правого уклона, мы всё ещё думали, что Сталин вместе с нами это провалит. Мы думали, что Слепкову (ученик и последователь Бухарина, в 1925 году член редколлегии журнала «Большевик», куда Крупская направила свои статьи. —Ю.Ж.)должен быть дан отпор, что будет принята резолюция против Слепкова. Но назавтра Сталин положил эту резолюцию на голенище сапога и ни слова не позволил сказать насчёт Слепкова.

Приведя ещё несколько подобных примеров, Зиновьев обобщил: «Та политическая линия, которая предложена и проведена товарищем Сталиным на XIV съезде, политически оказалась неправильной».

Завершая выступление, Зиновьев вновь начал каяться: «У меня было много ошибок за мою партийную деятельность. Первая моя ошибка, 1917 года, всем вам известна… Ошибка моя 1925 года вот в чём заключается…

Владимир Ильич сделал три предостережения против товарища Сталина. Первое предостережение в его завещании, которое всем известно и которое, надеюсь, будет здесь оглашено… «Снимите товарища Сталина с генерального секретаря»… Он говорил о том, чтобы снять не из Политбюро, а с генерального секретаря.

Второе предостережение товарищ Ленин сделал в форме письма по национальному вопросу, где… предостерегал партию против политических ошибок товарища Сталина и Серго (Орджоникидзе. —Ю.Ж.).

А третье предупреждение заключалось в том, что в начале 1923 года Владимир Ильич в личном письме товарищу Сталину рвал с ним товарищеские отношения».

Ну и где же тут ошибки самого Зиновьева? По его словам, в том, что он не прислушался к предупреждениям вождя. Голосовал за то, чтобы Сталина оставили на посту генерального секретаря, настоял на сокрытии от партии «Завещания» Ленина и его статьи по национальному вопросу «К вопросу о национальностях или об «автономизации». Но покаяние Зиновьева выглядело как возможность лишний раз обвинить Сталина, но только не самому, а словами Ленина.

Выступление Зиновьева продолжалось почти час, и всё это время он стремился, как и его соавторы по декларации, сделав ответственным за всё, с его точки зрения, негативное в жизни партии и страны только Сталина. Почему? Да прежде всего потому, что посчитал его отступником, ренегатом, предавшим интересы левых. Ведь не случайно обмолвился: «Мы все ещё думали, что Сталин вместе с нами…»

И всё же Зиновьев — видимо, взыграла совесть — не стал до конца придерживаться групповой линии. Сначала намёком, упомянув правый уклон, затем прямо, назвав по имени Слепкова, всем известного в качестве послушного исполнителя воли Бухарина, вспомнил об основных противниках. Тех, кто отвергал необходимость начинать индустриализацию, кто защищал крестьянство. Вернее, тех из них, кто прислушался к призыву Бухарина «обогащайтесь» и начал богатеть с каждым новым урожаем.

Перед тем как сойти с трибуны, Зиновьев назвал своих главных идеологических врагов: «Эволюция Бухарина, Смирнова (А.П.), Томского и ряда других товарищей вполне оправдала то, что говорил товарищ Троцкий, — и это указано в тех пунктах, которые приводятся в декларации о вашем сползании в оппортунизм», то есть в беспринципное соглашательство, что в конечном счёте выливается в ревизию марксизма.

Только затем бросил в зал суровое предупреждение: «Рабочие в нашей стране разберутся в вопросе, и правда возьмёт верх. Сколько бы вы ни кричали, мы будем бороться за ленинизм и ленинизм в нашей партии победит»[255].

На том прения не завершились. Продолжались и вечером 21 июля, и весь день 22 июля. Бурные прения, в которых приняли участие член ОБ А. А. Андреев, член Верховного суда СССР М.К. Муранов, член ПБ М.П. Томский, секретарь ЦКК Ем. Ярославский, заместитель председателя ВСНХ Э.И.Квиринг, секретарь Дальне-Восточного бюро ЦК Н.А.Кубяк, председатель ЦК Союза металлистов И.И.Лепсе, сопредседатель президиума НИК СССР Г. И. Петровский, секретарь Ленинградского губкома С.М. Киров, секретарь Закавказского крайкома Г. К. Орджоникидзе…

Они дружно поддержали все обвинения, выдвинутые Куйбышевым и Янсоном. И в силу своих творческих дарований обличали Зиновьева, Каменева, Троцкого, подхватив самые нелепые и вздорные россказни, повторяя друг за другом всё, что умаляло и чернило фракционеров. Лишь заместитель председателя Госплана СССР И.Т.Смилга да Крупская попытались примирить враждующие стороны.

«Могу ли я, — заметил Смилга, — думать о том, что можно в нашем руководящем ядре восстановить мир между Сталиным и Рыковым с одной стороны Троцким и Зиновьевым с другой? Мне кажется, что это сделать очень трудно, особенно в нынешних условиях… На какой путь мы можем стать при таком положении? Первый путь — это есть путь дальнейшего завинчивания репрессий. Я утверждаю, что этот путь без риска ведёт к расколу партии… Другой путь, идя по которому, партия может сузить существующие разногласия, — решительный поворот на режим внутрипартийной демократии»[256].

Крупская же, как всегда, ссылаясь на Ленина, пыталась тем воздействовать на разбушевавшееся большинство.

«Дело в том, — объясняла она, — что мы не так прочитали, как надо, завещание Владимира Ильича потому, что в тот момент переживали чрезвычайно тяжёлые чувства и обратили внимание только на одну сторону — на характеристики товарищей. А между тем, если вчитаться в это завещание, там есть прямые директивы о том, как должно держать себя большинство. Владимир Ильич говорил о лояльности, терпимости, о необходимости не употреблять свою громадную власть для непартийных целей…

Я считаю, что когда партийный съезд (XIV. —Ю.Ж.)выбирал известных товарищей, он думал о комбинации, которая составлялась, знал все направления, все линии и наложил известную обязанность на проведение работы в том составе, который им выбран».

И завершая выступление, пояснила: «Большинство ответственно за отчуждённость меньшинства»[257].

Предвосхищая заключительное слово Куйбышева, точнее — по сути заменив его, последним участником полемики стал Сталин. Даже после прочтения Троцким декларации, после речи Зиновьева он не чувствовал себя затравленным, загнанным в угол. Не стал обороняться, перешёл в наступление. И сразу же обезоружил своих оппонентов, начав выступление с главного обвинения, предъявляемого ему.

«Дня три назад (19 июля. —Ю.Ж.), — сообщил он, — на заседании Политбюро ЦК, устроенном во время перерыва, товарищ Каменев бросил обвинение, что мы скрываем от партии письмо Ленина, так называемое „Завещание Ленина”, и другие письма. Товарищи Зиновьев и Каменев закричали с места, что ЦК прячет письма Ленина от партии. Сегодня это повторил здесь Троцкий…

Вопрос

Потом Сталин охарактеризовал статью Ленина по национальному вопросу, отвергшую предложение генсека об унитарной форме будущего советского государства, и октябрьское 1917 года письмо вождя, содержащее характеристику поведения Зиновьева и Каменева. Завершив обзор, выразил своё однозначное отношение к дилемме: «Я стою за их публикацию, чего буду добиваться на XV съезде»[258].

Крупская тут же прервала Сталина. Воспользовавшись только что прозвучавшими словами, предложила ему немедленно прочитать «Завещание», статью и письмо, чтобы «приложить их к протоколу пленума» и тем самым опубликовать их хотя бы крошечным тиражом доступному, к тому же весьма ограниченному кругу читателей. Её поддержал Каменев, заодно поведавший историю обсуждения в ПБ судьбы «Завещания». А Рыков поспешил поставить на голосование «предложение Сталина — разрешить ему процитировать эти документы и включить их в стенограмму пленума». Разумеется, все высказались „за”»[259].

Сталин исполнил решение. Прочитал «Завещание», сделав весьма существенное пояснение.

«Непосредственно после XIII съезда, — раскрыл он ещё одну партийную тайну, — на первом же пленуме нашего ЦК я подал в отставку. Несмотря на мою просьбу об отставке, пленум решил, и мне помнится — единогласно, что я должен остаться на посту генерального секретаря». И дополнил рассказ не менее важным признанием: «Я держался умеренной линии в отношении Троцкого, я отстаивал его оставление в Политбюро, отстаивал вместе с большинством ЦК, и отстоял… Я принял все возможные меры, чтобы умерить пыл товарищей Зиновьева и Каменева, требовавших исключения товарища Троцкого из Политбюро».

Скорее всего, своими объяснениями Сталин хотел снять подозрения в личной заинтересованности сокрытия «Завещания» и попытаться посеять рознь в стане противника. Посчитав такую задачу решённой (если она была), прочитал статью и письмо Ленина. Только теперь без комментариев. И перешёл, наконец, к обсуждавшемуся вопросу — делу Лашевича. Однако посвятил ему всего несколько фраз, повторив сказанное до него. Бездоказательное: «Лашевич от вопросов общей политики перешёл к организации нелегальной общесоюзной фракции, действуя против партии, к организации дела раскола».

Опять отошёл от повестки дня и обратился к разногласиям с меньшинством, сведя их к трём вопросам.

Первый — о крестьянстве. И здесь пошёл на откровенную подтасовку. «К чему сводится политика оппозиции? — вопросил он. — К рассматриванию крестьянства как враждебного лагеря, как колонии, которую нужно грабить вовсю». Полностью исказил тем предложение левых использовать громадные накопления новой буржуазии — нэпманов и кулаков — как единственно возможный источник финансирования индустриализации, вместе с тем настаивавших на укреплении союза с бедняками. Передёрнув, как профессиональный шулер, Сталин открыто выступил на стороне Бухарина, примкнув к правым.

Вторым для генсека стал вопрос о свободе фракций. Тут он почувствовал себя свободнее, ибо мог опереться не только на Ленина, но и на резолюции X, XIII и XIV съездов, воспрещавших любые действия, ведущие к созданию групп или фракций. «Наша партия, — суммировал суть этих резолюций Сталин, против которых оппозиционеры никогда не думали выступать, — должна быть единой, монолитной». Тут же оговорился: «Что не исключает наличия различных мнений». Но не захотел объяснять, где кончается отличное от иных мнение и начинается фракция.

Более того, дальнейшие рассуждения на эту тему привели Сталина к весьма странному выводу. «Если вы, — сказал генсек, — объявите свободу фракций в нашей партии, то вы должны объявить и свободу печати. Стало быть, вы должны обязательно соскользнуть на путь объявления свободы партий в нашей стране, окружённой капиталистическими странами, на путь восстановления буржуазной демократии, на путь ликвидации диктатуры (пролетарской)».

Такого от Сталина, блестяще владевшего логикой, трудно было ожидать. Но именно такая цепочка умозаключений позволяла при желании поставить знак равенства между оппозицией и контрреволюцией.

Третьим вопросом, по мнению генсека разделившим большинство и меньшинство, стал «оппортунистический блок», придуманный Куй-бышевым и теперь подтверждаемый Сталиным, сказавшим: «Блок таких разнохарактерных с виду элементов, как меньшевистская „Рабочая оппозиция”, троцкизм и новая оппозиция (зиновьевская. —Ю.Ж.)…есть реальный источник правой опасности».

А далее генсек и продемонстрировал прекрасное владение логикой. Безупречно перешёл к главному, о чём в тот день и шла речь на пленуме.

«Не из-за этих политических разногласий, — продолжил Сталин, — ставим мы вопрос о выводе Лашевича из ЦК, а Зиновьева из Политбюро… Разногласий у ЦК партии с Троцким гораздо больше, чем с товарищами Каменевым и Зиновьевым… Однако мы не ставим вопроса о выводе товарища Троцкого из Политбюро. Стало быть, дело тут не в политических разногласиях… Новая оппозиция перешла через тот организационно-партийный барьер, который партия не может перешагнуть, не создавая опасности раскола».

Так что же это за «организационно-партийный барьер»?

С объяснениями Сталин не заставил себя ждать. Объяснил сразу: «Одно цело — разногласия с ЦК; одно дело — вести борьбу в ЦК, на съезде. Это терпимо, это, быть может, нужно, может быть, это даже полезно. Совершенно другое — переход от открытой и партийно-законной защиты своих взглядов к постройке нелегальной партии… имеющей свои группы во Владивостоке, в Питере, в Москве, в Одессе, в Нижнем, в Харькове, в Брянске (несколько минут назад Сталин утверждал иное: у новой оппозиции «нет сейчас ни одной местной организации». —Ю.Ж.)…Товарищ Троцкий таких вещей не позволял себе до сих пор».

Из таких слов Сталина оказывалось, что разница между Зиновьевым и Троцким в том, что один из них якобы создавал нелегальную оппозиционную партию, а другой не делал того. Но при этом, как уверяли и Куйбышев, и Янсон, и генсек, оба входили в один и тот же блок, который должен был бы проводить единую политику. К сожалению, никто из сидящих в зале заседания не обратил внимания на столь вопиющее противоречие.

…Как ни говорил Сталин предельно спокойно, как ни был выдержан, до некоторой степени даже корректен, всё же к концу выступления его несомненно искренняя обида прорвалась.

«Чем объяснить, — с горечью произнёс он, — что все декларации заострены на отдельных лицах из ЦК и прежде всего индивидуально на Сталине?.. Чем объяснить, что на Сталина, и именно на Сталина вешают всех собак, обвиняя его во всех смертных грехах, обвиняя его в столкновениях в Политбюро, хотя все знают, что последние два месяца меня не было в Москве, и никогда, кажется, таких столкновений в Политбюро не бывало, как за эти два месяца, — во время моего отсутствия.

Чем объяснить бешеную мощную агитацию оппозиции в районах, сопровождающуюся гнусными легендами, связанными со смертью Фрунзе?»

Даже без выступления Сталина

Предельно суровым оказалось другое решение: «Исключить т. Зиновьева из состава Политбюро, предупредив одновременно всех оппозиционеров, независимо от их положения в партии, что продолжение или работа по созданию фракции, противопоставляемой партии, вынудит ЦК и ЦКК ради защиты единства партии сделать и по отношению к ним соответствующие организационные выводы».

Непрояснённым осталось только одно: когда Зиновьев покинет пост главы ИККИ. Сделанное в последние минуты работы пленума Н.Л. Комаровым предложение перевести Я.Э.Рудзутака из кандидатов в члены ПБ и его же «назначить председателем Коминтерна» было одобрено, однако, голосуя «за», члены ЦК не осознали: ввести Рудзутака в ПБ они могут, но утверждение его председателем ИККИ находится вне их компетенции.

Глава девятая

Преображенский против Бухарина

Не прошло и недели со дня вывода Зиновьева из ПБ, как на вершине власти разразилась новая буря. 25 июля нарком торговли Каменев подал в отставку. По сугубо политическим мотивам.

«То, что происходило на пленуме… — объяснял он причину своего решения, — речи члена Политбюро Рудзутака и председателя СТО Рыкова показали совершенно ясно, что ни на какое доверие и действительную поддержку НКТорг до тех пор, пока я нахожусь во главе его, рассчитывать не может… Речь тов. Рудзутака служит для меня совершенно ясным доказательством того, что существует расчёт использовать совершенно неизбежные ошибки НКТорга не для деловой критики, а для политических целей.

В такой атмосфере важнейший орган работать не может, а я не могу взять на свою ответственность, что он выполнит возложенные на него обязанности.

Если Политбюро не наметило ещё кого-либо из своего состава для руководства НКТоргом, я полагаю, что неоднократно называвшийся в последние дни в качестве наркома тов. Микоян с успехом справился бы с этой задачей»[260].

Каменев изрядно преувеличивал свою обречённость. Речи на пленуме и Рудзутака, и Рыкова не давали основания подозревать, что члены ПБ только и ждут первого же серьёзного провала в работе НКТорга, чтобы взвалить на него всю ответственность на наркома и снять его как несправившегося. Скорее всего, Каменев, привыкший за три с лишним года к полной самостоятельности как председатель СТО, привыкший давать поручения, а не выполнять их, почувствовал шаткость своей репутации при приближении завершения сбора урожая, что должно было создать старые проблемы, порождённые провалом заготовок.

Не было у Каменева и никаких причин предлагать своим преемником именно секретаря Северо-Кавказского крайкома Микояна. На пленуме никто не называл его, мало кому известного, будущим наркомом торговли.

Тем не менее просьбу Каменева 27 июля зарегистрировали в секретариате, а 5 августа вынесли на рассмотрение ПБ. С готовым предложением Сталина: «Считаю, что надо удовлетворить ходатайство и освободить т. Каменева от работы» — члены ПБ не стали возражать[261].

Освобождение от занимаемой должности любого коммуниста, тем более кандидата в члены ПБ, подразумевало и его новое назначение. Для того и существовал учётно-распределительный отдел ЦК. Решение о новой работе Каменева ПБ приняло неделю спустя, 12 августа. Опять же по предложению Сталина бывшего наркома утвердили полпредом в Токио, что тут же породило настоящий скандал.

Всем власть предержащим было понятно такое назначение, означавшее удаление из Москвы как можно дальше, дабы воспрепятствовать активному участию в политической жизни. Так уже поступили с видными оппозиционерами. Н.Н.Крестинского, генерального секретаря ЦК, в 1921 году отправили полпредом в Берлин; А.М.Коллонтай, заведующую отделом работниц ЦК, в 1923 году — в Осло; Х.Г.Раковского, председателя СНК Украины, в 1923 году — в Лондон; В.А.Антонова-Овсеенко, начальника Главного политического управления РККА, в 1925 году — в Прагу…

Как только большинство членов ПБ одобрило назначение Каменева в Японию, Троцкий разразился пылкой речью, сказав среди прочего: «Товарищ Сталин выставляет свою кандидатуру на роль могильщика партии и революции». Сам текст выступления не сохранился. О нём даже сам Троцкий почему-то не вспомнил ни в своих мемуарах «Моя жизнь», ни в обличительной книге «Сталин». Можно лишь предположить, что он связал воедино вывод Зиновьева из ПБ и фактическую высылку Каменева из СССР, охарактеризовав как вполне законное избавление от инакомыслящих. От тех, кого позже станут называть ленинской гвардией.

Остальные участники заседания — Калинин, Рыков, Рудзутак, Сталин — не могли, разумеется, не посчитать «такого рода заявление в отношении члена Политбюро т. Сталина абсолютно недопустимым и возмутительным» и объявили Троцкому строгий выговор[262].

Столь вызывающий поступок Троцкого выглядел как объявление им войны партийному руководству. На самом деле боевые действия открыл не он, а хранивший на пленуме молчание Бухарин, ещё 1, 3 и 7 июля опубликовавший в «Правде» рецензию на только что вышедшую теоретическую работу Е.А. Преображенского «Новая экономика».

1

Разгоравшаяся с каждым днём борьба большинства с меньшинством заслонила проблемы экономики. Оттеснили их из ПБ и ЦК на страницы журналов «Большевик», «Плановое хозяйство», на полосы газет «Правда», «Торгово-промышленная», «Экономическая жизнь». Превратила во всего лишь дискуссию то, что требовало немедленного рассмотрения, обсуждения и решения. Как и год, два назад в центре критики правых оставалась теория «первоначального социалистического накопления» Преображенского.

Ещё в середине 1924 года тот изложил основные положения своей теории в кратком очерке «Политика первоначального накопления». Доказывая необходимость отказаться от НЭПа и приступить к форсированной индустриализации, Преображенский утверждал следующее.

«Социалистическая система и система частно-товарного производства (т. е. государственная промышленность и крестьянское хозяйство. —Ю.Ж.),включённые в одну систему национального хозяйства, могут существовать рядом одна с другой на основе полного экономического равновесия. Такое равновесие длительно существовать не может потому, что одна система должна пожирать другую. Само существование двух систем, включённых в систему одного хозяйства страны, неизбежно приведёт к тому, что либо социалистическое производство будет себе подчинять мелкобуржуазное (крестьянское. —Ю.Ж.)хозяйство, либо само будет рассосано стихией товарного производства»[263].

Проще говоря, по Преображенскому, экономическое равновесие, каким поначалу и являлся НЭП, должно непременно завершиться. Конечно же, не в одночасье. Постепенно. «Пожиранием» частника — кулака и нэпмана — в условиях ускоренной индустриализации за счёт накопления.

Последнее не отрицали и правые. Более того, Бухарин (правда, со ссылкой на В.М. Смирнова — члена редколлегии «Правды» и «Экономической жизни», члена президиума ВСНХ) употребил этот термин ещё в 1920 году, в работе «Экономика переходного периода». А спустя шесть лет практически повторил слова Преображенского. Указывал, хотя и

В чём же разошлись правые и левые? Лишь в определении сроков, потребных на индустриализацию. Первые определяли их в десятилетия, а вторые — в годы. Отсюда и принципиальные разногласия в связи с источником финансирования для создания промышленной базы СССР. Ведь за несколько десятилетий вполне можно было накопить потребные средства, не прибегая к жёстким мерам, главным образом за счёт доходов от внешней торговли. За несколько же лет их можно было получить только с помощью принудительных изъятий.

Левые, вслед за Преображенским и подхватившим его теорию Троцким, настаивали на необходимости черпать деньги на индустриализацию «вне комплекса государственного социалистического хозяйства»[265], у новой буржуазии — нэпманов и зажиточных крестьян, остававшихся враждебным пролетариату классом. Неизбежность таких действий объяснял автор теории «первоначального социалистического накопления».

«Чем более экономически отсталой, мелкобуржуазной, крестьянской, — писал он, — является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства, чем менее то наследство, которое получает в фонд своего социалистического накопления пролетариат данной страны в момент социальной революции, тем относительно больше социалистическое накопление будет вынуждено опираться на отчуждение части прибавочного продукта досоциалистических форм хозяйства»[266].

Итак, сходясь на необходимости индустриализации, оппоненты расходились в определении не столько сроков её, сколько в более существенном — источнике её финансирования.

Бухарин, полтора года назад призывавший крестьян, вернее кулаков и экономически мощных середняков, обогащаться, не мог, не «потеряв лицо», отказаться от роли их защитников. Но, как оказалось, не смог он и теоретически, с непременными ссылками на Маркса и Ленина, доказать необходимость для пролетарского государства не прибегать к насилию.

Начал было обосновывать свою точку зрения на проблему в рецензии на только что вышедшую книгу Преображенского «Новая экономика», но так и не смог её завершить. Воспарив к горним вершинам теории, утонул в бесчисленных ссылках на Маркса и Ленина. Не сумел уйти дальше общих вопросов методологии[267]. Предоставил возможность поработать за себя своему ученику В.Н. Астрову, одному из пяти членов редколлегии журнала «Большевик», фактически вместе с ещё одним учеником Бухарина, А.И. Слепковым, и делавшим этот политико-экономический орган ЦК ВКП.

Ученик оправдал доверие учителя. В статье «Тов. Преображенский на путях „углублённого исследования”» Астров объявил задачу методологии уже решённой, почему и перешёл к сути вопроса, до которой Бухарин так и не смог дойти.

Астров позволил себе категорически, менторски заявить: «Что такое теория Преображенского?.. Это есть теория экспроприации крестьянства, теория своеобразной „третьей революции, которую диктатура пролетариата должна проводить в деревне”». А далее раскрыл содержание приписываемого Преображенскому, невольно предсказав грядущую коллективизацию: «Раньше или позже вопрос об отчуждении прибавочного продукта перерастёт, превратится в вопрос об „отчуждении” мелкого производителя от средств производства, об экспроприации хозяйства мелкого производителя».

Но завершил же Астров статью весьма странным вопросом, нисколько не вытекавшим из его рассуждений: «Не является ли теория тов. Преображенского оборотной стороной неверия в социалистические пути нашего развития?» И вынес приговор: «Дело именно так и обстоит»[268].

Закончивший Институт красной профессуры Астров не мог не знать азбучных истин марксизма: что крестьяне в Европе исчезли вместе с феодализмом, что большинство их перебралось в города, став наёмными работниками, а меньшинство, оставшись сельской местности, превратились в фермеров. Астров же, вместе с единомышленниками Бухариным, Рыковым, Калининым, пытался остановить неизбежный прогресс. Отстаивал непременность сохранения докапиталистического класса в стране, провозгласившей строительство социализма — социально-экономической формации, продолжавшей развитие человечества от капитализма, а не от феодализма.

Так для кого же Астров, явно выполняя поручение Бухарина, возводил свои антимарксистские построения? Единственно возможный ответ: для всех крестьян Советского Союза. Но прежде всего для тех из них, кто вступил в партию, составив в то время 24,6 % её членов, а кроме того, и для значительной части тех большевиков, кто были рабочими (58,1 %), но стали таковыми совсем недавно, придя в город из деревни. В январе 1924 года рабочих в СССР насчитывалось 1,5 миллиона, и из них 196 тысяч членов партии. А всего два года спустя — уже 2,1 миллиона, включая 621 тысячу вступивших в ВКП[269].

Все они, в лучшем случае малограмотные, коммунисты и беспартийные, перебираясь в города и становясь рабочими, из-за острейшего жилищного кризиса оставляли в деревнях свои семьи. Однако в отпуск приезжали к ним. Даже участвовали в полевых работах, упрочивая смычку на свой лад. Так кем же их следовало считать? Какую политическую линию проводить по отношению к ним — опускающуюся до их уровня сознания, или такую, которая воспитывала бы их, поднимая до истинных пролетариев?

Правые, и в том сомнения не могло и быть, избрали первый вариант, наиболее простой, чем и вызвали праведный гнев левых, ортодоксальных марксистов. Усилили и без того существовавшие разногласия.

…Дискуссия так дискуссия. И потому Преображенскому в номере «Большевика» от 31 августа предоставили возможность опубликовать ответ критикам. Дозволили в который раз объяснить, что он не призывает немедленно ликвидировать крестьянство, ибо это просто невозможно. Сказать, что он лишь считает: «Формула рабоче-крестьянского блока есть, во-первых, формула объединения интересов рабочего и крестьянина против буржуазии, и, во-вторых, формула притупления противоречий интересов между этими двумя классами также в интересах борьбы с буржуазией».

«Притупление противоречий, — продолжал Преображенский, — на этой базе в переживаемый нами период достигается прежде всего, больше всего и вернее всего индустриализацией страны, т. е. со стороны удешевления продукции городской промышленности, со стороны интенсификации земледелия, рассасывания избыточной рабочей силы в деревне, со стороны долгосрочного кредита деревне (который слабая промышленность дать не может) и со стороны производственного кооперирования бедноты»[270].

Тем самым фактически повторил то, что многократно говорил Дзержинский, отнюдь не примыкавший к левым, оставаясь в центристской группе Сталина. Но и это не помогло. Преображенского, а равно и согласных с ним Троцкого и Зиновьева, Каменева и Пятакова за их оценку и прогноз экономического положения страны продолжали рисовать на страницах «Большевика» одной чёрной краской. Изображать отступниками, противниками партийной линии большинства, по твёрдому убеждению таких авторов являвшейся истинно марксистской, ленинской.

Э.Гольденберг в статье «Ответ тов. Преображенскому» не мог не признать очевидное: «Мы берём и будем долго ещё брать у крестьянина его накопления на нужды промышленности, транспорта». Имел в виду и высокий единый сельскохозяйственный налог, и высокие цены на товары широкого потребления. Тут же подчеркнул,

Гольденберг утверждал, что «мера» изъятия является в действительности относительно небольшой, так как некая часть её возвращается к тому же крестьянину на создание «базы кооперативно-социалистической перестройки деревни». Что же касается «динамики» изъятия, то она будет неуклонно снижаться.

«Чем ближе мы будем к социализму, — писал Гольденберг, — чем сильнее будет наша промышленность, чем насыщеннее будут наши командные высоты, с одной стороны, и чем шире будет кооперирование крестьянства, тем относительно меньше будет и т. н. перекачка».

Рост же промышленности, по Гольденбергу, основывался только на «полной ликвидации непроизводительного потребления, иными словами — расходов на личные нужды „основной группы буржуазии”[271]. Но что это за основная группа и как же добиться отказа её от личного потребления, автор не удосужился объяснить.

Ещё один столь же забытый ныне экономист В. Беленко в статье «О товарном голоде» Преображенского прямо не называл. Спорил не с ним одним, а с «группой товарищей», включавшей всех лидеров левых, и в отличие от других критиков обильно использовал цифры, что придавало солидность, научность и даже объективность его статье, доказательность утверждения: «Диспропорцию между сельским хозяйством и промышленностью нельзя рассматривать как законное дитя Октябрьской революции. Это подкидыш, которого оставила история в нашем советском доме».

Посчитав столь образную фразу недостаточной, он продолжал, ловко жонглируя цифрами, и не постеснялся заявить: «Товарный голод возник под влиянием городского спроса… Спрос города в обшей сумме спроса имеет реальное значение, так как городом потребляется около трёх четвертей всей промышленной продукции». Забыв, что в деревне проживает почти 80%всего населения страны, заявил о гигантском размере потребления не деревней, а городом, и пошёл на явный подлог.

Итоги столь своеобразного исследования Беленко выразил в виде грозного предупреждения, адресованного левым: «Сохранение хозяйственного равновесия есть высший закон, которому при всяких условиях должна подчиняться вся наша экономическая политика, в том числе и индустриализация. За эту науку мы достаточно заплатили в 1925 году» [272].

После такой своеобразной подготовки читателей выступил самый талантливый из учеников и последователей Бухарина, член редколлегии «Правды» Д.И. Марецкий, опубликовавший в «Большевике» обобщающую статью «Хозяйственная платформа объединённой оппозиции», предельно чётко разграничившей, в чём же расходится большинство с меньшинством.

Для начала Марецкий повторил те основные положения, которые прежде высказывали Преображенский и Троцкий, Сталин и Дзержинский, но не Бухарин: «Индустриализация есть развитие производства средств производства в первую голову, более быстрый темп развития производства средств производства по сравнению с производством предметов потребления…

Необходимость индустриализации, необходимость самостоятельного производства средств производства у нас диктуется не только необходимостью строительства социализма. Находясь в капиталистическомокружении, мы делаем ставку на индустриализацию как на метод обеспечения и упрочения нашей хозяйственной независимости, как на гарантию против превращения нас в экономический придаток капиталистического окружения…

Индустриализируя нашу страну, развивая в ней крупную промышленность, мы должны сочетать это развитие с интересами основной массы нашего крестьянства — возможно дёшево и в достаточном количестве поставлять ему необходимый товар, повышать технический уровень сельскохозяйственного производства и в конечном счёте индустриализировать само сельское хозяйство».

Только изложив то, с чем никто не спорил, что объединяло большинство и меньшинство, Марецкий перешёл к тому, что разделяло партию, находя выражение прежде всего в определении темпов индустриализации, для этого охарактеризовал три варианта возможного экономического развития СССР, существовавшие в то время.

Первый вариант — предложенный полтора года назад тогда ещё наркомом финансов Сокольниковым, считавшим, что раз СССР является страной технически отсталой, необходимо сначала её аграризировать, то есть развить до возможного предела сельское хозяйство, и лишь потом, накопив силы и средства, приступать к индустриализации.

Второго варианта, согласно Марецкому, придерживалась партия, под которой он подразумевал большинство.

«Мы ограничены, — писал он, — имеющимися в нашем распоряжении средствами. Нам сплошь и рядом приходится выбирать между постройкой нового завода и увеличением нагрузки текстильных предприятий… Ясно, конечно, что чем большая сумма средств наш будет ухлопана (! —Ю.Ж.)на капитальные затраты… тем пропорционально меньшая доля средств у нас останется на лёгкую индустрию, на расширение средств потребления». Пояснил: «Линия, которой придерживается в своей промышленной политике партия, состоит в том, чтобы планомерно и систематически развивать и тяжёлую, и лёгкую промышленность с тем, чтобы всё растущую долю средств обращать на производство капитальных затрат, нужных для ускорения темпа индустриализации».

Марецкий не стал объяснять, за счёт чего появится «всё растущая» доля средств на индустриализацию, обошёл столь значимый вопрос об источниках финансирования создания тяжёлой промышленности. Зато уточнил:«Расширять капитальное строительство за счёт снижения производства средств потребления мы в нашей хозяйственной политике не можем. Это означало бы для нас ускорение темпа индустриализации ценой снижения жизненного уровня трудящихся масс(выделено мной. —Ю.Ж.)».

Так, сформулировав экономическую политику правых, прибегнув к самому сильному демагогическому доводу, Марецкий перешёл к обвинению оппонентов, ставших для него идейными противниками.

«Сверхиндустриалисты, — так издевательски назвал он левых, — не приемлют такой постановки вопроса. Они объявляют её покушением на саму индустриализацию, недопустимым „осторожнинаньем”. искусственным снижением её темпа… Ту индустриализацию, которую намечает проводить партия, они презрительно кличут „ситцевой”». И пояснил для недогадливых читателей, снова прибегая к откровенному популизму: «Теперь уже нам должно быть понятно, как тесно должен быть увязан вопрос о темпе индустриализации (и об ускорении этого темпа) с вопросом о потреблении масс».

Обвинив левых в том, что «печать теоретической и политической двусмысленности отмечает всю их хозяйственную платформу», доказал это ярким примером. «Что делают представители оппозиции? — вопросил он. И ответил за оппонентов: «С одной стороны — беспрестанные упрёки за техническую отсталость (мало, мол, у вас Днепростроев, мало новых заводов). С другой стороны — торжествующий танец вокруг товарного голода (мало производится ситца, керосина)».

Обобщил собственные высказывания следующим образом: «Противоречие между сверхиндустриализмом и вульгарно-потребительской точкой зрения пронизывает всю хозяйственно-политическую платформу оппозиции».

Лишь затем Марецкий вспомнил об источниках финансирования индустриализации. Категорически отверг повышение цен на промтовары. Мотивировал тем, что тогда «больше всего пострадает беднота, пострадает середняк, пострадает вся основная масса деревни в целом; зажиточный и кулак пострадают меньше всего», почему «относительный вес кулака в деревне возрастёт». Бегло Марецкий коснулся острейшей проблемы — избыточной силы в деревне. «Стремясь, — предлагал он, — к максимально возможному вовлечению новых кадров в состав промышленного пролетариата, надо заботиться о том, чтобы аграрное перенаселение преодолеть. А для этого надо вести борьбу против дифференциации (не политикой высоких пен, разумеется), для этого надо подымать середняцкое хозяйство»[273].

На том ученик Бухарина завершил

2

Знакомство коммунистов с материалами дискуссии, шедшей на страницах «Большевика», было ограничено весьма небольшим тиражом журнала — 35 тысяч экземпляров. Однако и второй подобный источник, «Правда», не давала возможности узнать о жарких спорах по поводу того, что напрямую касалось не только всех членов партии, но и каждого гражданина страны.

Шесть полос центрального органа печати должны были вместить очень многое. Полосу оперативных откликов на самые животрепещущие события в СССР и за его пределами. Полосу, а то и полторы обязательно отдавали подробнейшему освещению происходившего в мире — забастовке британских горняков, гражданской войне в Китае, положению в германской компартии, сменах кабинетов в Берлине и Париже. Полосу отводили информации под рубрикой «По союзным республикам».

Ещё одну — статьям, посвящённым партийной жизни, рабочей жизни, Красной армии. Остальное место занимали статьи, очерки и заметки на темы: «Наука и техника», «Искусство», «Библиография», «Суд», размещалась даже реклама.

Потому и не стало удивительным, что споры о дальнейших путях экономического развития СССР нашли отражение лишь в одном материале — докладе Бухарина на ленинградском партактиве «Партия и оппозиция», чрезвычайно многословным, пронизанным не желанием раскрыть суть распрей, а продемонстрировать ораторское искусство докладчика, его широчайшие познания. И всё же весьма показательно начал Бухарин с раздела «Хозяйственная политика», с рассказа о якобы отсутствующей диспропорции развития промышленности и сельского хозяйства, для чего использовались не абсолютные цифры в сравнениях, а некие проценты.

Неизвестно на чём основанные подсчёты позволили Бухарину гордо заявить о росте промышленного производства на 110 % и утверждать:

«Это выражает основную тенденцию в развитии нашего хозяйства — ту тенденцию, которую мы на последнем, XIV съезде сознательно сформулировали как процесс индустриализации».

Обратившись же к собственно теме доклада — «Идейное расхождение партии с оппозицией», Бухарин бегло коснулся индустриализации, вопроса о крестьянстве, социальной природы советского государства. Категорически отверг все разговоры о бюрократическом перерождении, «затоплении» Советов крестьянской мелкой буржуазией, саму возможность свободы группировок в ВКП(б). Тем самым вынужден был при знать, что принципиальные расхождения большинства ПБ с оппозицией лежат в области экономики и прежде всего в определении темпов индустриализации[274].

Бухарин был связан особенностью устной речи, не позволявшей широко использовать цифры. Но даже участники дискуссии на страницах «Большевика», обладая полной возможностью излагать своё мнение, опираясь на цифры и детальные подсчёты, почему-то избегали основополагающего — характеристики текущего состояния народного хозяйства. Скорее всего, из-за того, что она выглядела подозрительно двойственно, не давая прямых доказательств правоты именно большинства.

С одной стороны, вроде бы индустриализация стала делать первые шаги.

13 июля в Сталинграде заложили первый в стране тракторный завод.

Продолжалось выполнение плана ГОЭЛРО. В 1925-26 году вступили в строй две мощные по меркам тех лет электростанции: Нижегородская на 20 тысяч кВт и Штеровская (Донбасс) на 21 тысячу кВт. Готовились к пуску крупнейшая Голдовская ГЭС на 56 тысяч кВт, а также Шатурская на 32 тысяч кВт и Земо-Авчальская (Грузия) на 13 тысяч кВт. Завершалось проектирование Свирской и Днепровской ГЭС.

В Ленинграде началось «расконсервирование» Франко-русского, Адмиралтейского и Галерного судостроительных заводов. Их предстояло объединить в одну Адмиралтейскую верфь, начав её работу со строительства трёх лесовозов и шести корпусов для буксиров. С другой стороны, центральный отдел статистики ВСНХ в своих ежемесячных сводках о состоянии промышленности вдруг без объяснений перестал сообщать данные в абсолютных цифрах, перешёл к указанию роста или спада в процентах, причём в сводке за июль даже не упоминалась выплавка чугуна, стали, почему в августовской желающим предоставлялась полная возможность поломать себе голову, вычисляя проценты от… нуля[275].

Только позднее появились данные в абсолютных цифрах, показавшие несомненный рост промышленности[276]:

Ни центральный отдел статистики ВСНХ, ни Бухарин в ленинградском докладе, ни руководство партии на июльском пленуме ничего не говорили не только об истинном состоянии промышленности, так и не позволившем ликвидировать товарный голод со всеми его неприятными последствиями, но и вполне сознательно скрывали более страшное — обострение безработицы.

К концу 1925-26 года при том, что в промышленности было занято 3,1 миллиона, а на транспорте, главным образом морском, ещё 1,2 миллиона, число потерявших работу в целом в СССР достигло 1,07 миллиона человек (за два года до того их насчитывалось 1,3 миллиона)[277]. Цифра внушительная, достаточная, чтобы немедленно реагировать на происходящее, принимать срочные меры. Тем не менее ВЦСПС и Наркомат труда безмолвствовали. ПБ же начиная с августа много раз предполагал если и не разрешить сразу, то хотя бы обсудить столь острую проблему, но всякий раз откладывало вопрос. Переносило его рассмотрение на другое заседание.

Если бы положение пролетариата осложнялось лишь занятостью… Не менее серьёзным симптомом социального нездоровья являлись забастовки, вызванные теми же причинами, что и год, и два назад: низкая зарплата, порождаемая постоянным снижением расценок при одновременном повышении норм выработки; не прекращавшиеся задержки выплаты зарплаты, достигавшие подчас двух, а то и трёх месяцев; дороговизна; увольнения под предлогом «борьбы за экономию», называемые «разгрузкой промышленных предприятий от излишка рабочей силы»; равнодушие ко всему происходящему руководства отраслевых профсоюзов и ВЦСПС.

По указанным выше причинам в июле прошло 113 забастовок с 11162 участниками, в августе — 82 с 6311 стачечниками, сентябре — 61, охватившая 7498 человек[278]. При этом руководство партии и страны отлично знало, что некоторое снижение объясняется всего лишь наступлением поры летних отпусков, используемых рабочими для участия в полевых работах в родных деревнях.

Оставалось не прояснённым до конца и положение в сельском хозяйстве.

Первые подсчёты нового урожая показали правильность прогноза, данного Каменевым в докладе на июльском пленуме. По самой предварительной, но вскоре подтверждённой оценке, валовый сбор зерновых составил 4,7 миллиарда пудов, то есть выше прошлогоднего на 200 миллионов пудов. Однако теперь возникли новые затруднения: максимальное количество хлеба получили не на Украине и Северном Кавказе, а в Башкирии, Оренбургском округе, на севере Казахстана — в районах, откуда вывоз был весьма затруднён.

Имелись у деревни и иные проблемы. Бедняки так и не вылезали из нищеты. Как всегда по весне, проев свой жалкий урожай за зиму, испытывали нужду в семенных ссудах. Тех, что СНК РСФСР пришлось предоставить им в размере 4,9 миллионов пудов зерна. На 70 тысяч больше, нежели в 1925 году. Кроме того, государство

Чтобы вовремя планировать такого рода неизбежные, но обязательные расходы, следовало знать, какова доля бедняков в общем числе крестьянских хозяйств. Требовалось установить и иное: с какой последовательностью возрастает избыточная рабочая сила, выбрасываемая из деревни, да ещё и в весьма значительном количестве. В 1924-25 году в города, где и без того свирепствовала безработица, где царил жилищный кризис, на поиски заработка ушло 3 миллиона крестьян, а в 192526-м — уже 3,5 миллиона[280].

Разобраться в проблеме решил А.П.Смирнов, нарком земледелия РСФСР. Используя данные своего ведомства и опираясь на обычные критерии — площадь посевов и количество рабочего скота, он разделил крестьянские хозяйства на пять групп. Согласно первому критерию: без посевов — 2,6 %, с посевами до 2 десятин (десятина = 1,09 га) — 36 %, от 2 до 6 десятин — 40,9 %, от 6 до 10 десятин — 8,7 %, свыше 10 десятин — 2,7 %. В соответствии со вторым: безлошадных — 34,1 %, с одной лошадью (на юге быком) — 51 %, с двумя — 11,2 %, стремя — 2,3 %, с четырьмя и более — 1,4 %!.

Тем самым Смирнов отнёс к беднякам (по отсутствию обрабатываемых или имеющих посевы, но на небольших наделах) 38,6 % крестьянских хозяйств РСФСР, а по отсутствию рабочего скота — 34,1 %. Цифры довольно близкие, соответствующие общепринятому исчислению бедняков — показателю 40 %. К середнякам он отнёс те хозяйства, в которых обрабатывали от 2 до 6 десятин — 40,9 %, или имеющих одну лошадь (быка) — 51 %, что давало в совокупности с бедняками от 79,5 до 85,1 %, то есть абсолютное большинство крестьянских хозяйств. Кроме того, к группе «производственно-мощных середняков» отнёс от 8,7 до 11,2 %, оставив на долю кулаков всего от 2,7 до 3,7 % вместо прежде исчисляемых как правыми, так и левыми 12–14 %.

Такие подсчёты давали возможность Смирнову подкрепить позицию Бухарина и Рыкова, доказывавших немногочисленность кулака, что позволяло не заботиться об особой борьбе с ним. Вместе с тем подтверждал нарком и бесспорность требования партии ориентироваться на середняка, только теперь — включая пресловутого «производственно-мощного». Однако умолчал о весьма серьёзных обстоятельствах, противоречивших его концепции.

Во-первых, не дополнил свои группы батраками. Ведь они продолжали жить и трудиться в деревне, в силу чего сохраняли положенные им по закону наделы. Юридически оставаясь крестьянами, они фактически превратились в наёмных сельскохозяйственных рабочих. Тех самых, которых в 1925-26 году насчитывалось 1,6 миллиона человек, не считая 500 тысяч пастухов и подпасков[281] [282].

Во-вторых, не потрудился объяснить, каким образом 34,1 % безлошадных крестьянских хозяйств обрабатывает свои наделы (ведь по расчётам Смирнова, беспосевными были лишь 2,6 % хозяйств): арендуя рабочий скот у богатеев или впрягаясь в сохи, плуги сами.

В-третьих, не пояснил, что основная масса зажиточных крестьян находилась отнюдь не в РСФСР, а на Украине и тем самым сознательно исказил общую картину дифференциации деревни, да ещё, похоже, в тех же целях выделил в отдельную группу «производственно-мощных середняков», которых следовало относить к кулакам.

В-четвёртых, не стал учитывать, что некоторые зажиточные крестьяне, помимо земельного надела и рабочего скота, имели ещё мельницу, крупорушку, кузницу либо лавку.

В-пятых, используя как критерий наличие и количество рабочего скота, не принял во внимание появление в ряде кулацких хозяйств тракторов, хотя было достаточно хорошо известно: как минимум четверть этих сельскохозяйственных машин находится в частных руках.

Разоблачение только таких «недомолвок» легко разрушало шаткое построение Смирнова. Столь же просто — ссылками хотя бы на Сталина — было опровергнуть и высказывания Бухарина, Марецкого, сознательно извращавших, пользуясь малограмотностью большинства членов партии, понятие «индустриализация». Уверяя, что рост промышленного производства якобы сам по себе «выражает основную тенденцию… которую на XIV съезде сформулировали как процесс индустриализации», они при этом отлично знали: индустриализация — это прежде всего производство средств производства, то есть создание технически самых совершенных металлургических, станкостроительных и инструментальных заводов.

Троцкий и Зиновьев, Пятаков и Каменев могли возобновить по этим, сугубо экономическим, а не политическим вопросам начатую ещё на апрельском пленуме дискуссию. Тем более что поводов для того появилось предостаточно.

20 августа ПБ утвердило проведение 12 октября пленума и созыв 15 октября очередной конференции, на которых сначала с тезисами, а потом и с докладом — о хозяйственном положении страны — предстояло выступить Рыкову[283].

7 сентября ПБ отвергло предложенные Госпланом и ВСНХ контрольные цифры народного хозяйства на 1926/27 год, предусматривавшие при бюджете страны в 4,6 миллиарда рублей выделение на промышленность всего 380 миллионов, тем самым не выполнивших требования ПБ значительно увеличить ассигнования на индустриализацию, транспорт, электрификацию, капитальные затраты, на крупное строительство. Под последним подразумевалось создание Семиреченской (она же Туркестано-Сибирская, соединяющая Ташкент с Семипалатинском) железной дороги, Днепровской гидроэлектростанции, Волго-Донского канала[284].

Однако даже при столь благоприятных условиях оппозиционеры не захотели отстаивать свой вариант хозяйственного развития СССР, свои темпы индустриализации. Не усиливать, а смягчать существовавшую конфронтацию. Они пошли по иному пути, ведущему к окончательному разрыву с большинством и, следовательно, с партией.

3

Как можно предположить, лидеры оппозиции решили воспользоваться правом, которое им вроде бы предоставляло одно из постановлений июльского пленума: «ставя основные вопросы партии на широкое обсуждение всех организаций, поднимать активность членов партии»[285].

Поспешили поведать рядовым коммунистам то, о чём шла речь на пленуме, но что осталось сокрытым от широких партийных масс. Скорее всего, о судьбе Англо-русского комитета, засилье зажиточных крестьян и непролетарских элементов в советах, о низкой зарплате рабочих, необходимости усилить темпы индустриализации…

30 сентября Троцкий приехал к Павелецкому вокзалу, в ремонтные мастерские службы тяги Рязано-Уральской железной дороги. Выступил на собрании немногочисленной партячейки.

На следующий день, 1 октября, теперь уже вместе с Зиновьевым, Пятаковым, Радеком, Смилгой и Сапроновым посетил такое же собрание на московском заводе «Авиаприбор». Но на этот раз о приезде оппозиционеров в Московском комитете стало известно загодя, почему вместе с ними появилась и многочисленная группа партфункционеров — секретарь Московского комитета Н.А.Угланов, секретарь Краснопресненского райкома М.Н.Рютин, член редколлегии журнала «Большевик» А.Н.Слепков, член ЦКК Я.Э. Стэн, иные. Они попытались уговорить рабочих — членов партячейки не допустить выступлений оппозиционеров, но не сумели.

Троцкий говорил о необходимости индустриализации и усилении её темпов. Зиновьев — о засилье бюрократов, о возможных источниках финансирования индустриализации за счёт накопления кулаков и нэпманов, а также за счёт значительного сокращения управленческого аппарата. Радек — об ошибках, допущенных Коминтерном.

Результаты собрания

Чтобы не допустить ничего подобного, уже 3 октября «Правда» под рубрикой «Партийная жизнь» опубликовала два оперативных материала. Репортаж «Оппозиционная вылазка» с собрания на заводе «Авиаприбор» и резолюцию, принятую накануне бюро Московского комитета, названную «О фракционном выступлении оппозиции» и подписанную Углановым. Секретарь Московского комитета (а он, несомненно, и был автором резолюции), обрушившись в неправедном гневе на Троцкого, Зиновьева, Пятакова, Радека, ссылался на ещё одно постановление июльского пленума — не допускать фракционной борьбы, проявлением которой и посчитал происшедшее на «Авиаприборе». В самой же резолюции позволил себе недопустимое в любой полемике. Бездоказательно обвинил оппозиционеров в самых страшных грехах: «распространении нелегальной литературы», проведении «нелегальных собраний и даже (сбора) нелегальных членских взносов». Насытил текст резолюции оскорбительными выражениям «обанкротившиеся политические лидеры», «кучка лиц». Охарактеризовал происшедшее на заводе весьма предвзято: «выступили против решений партии с неслыханной резкостью», «разоблачили свою политику как политику раскола», «потерпели полное поражение».

Вот только после появления в печати этой резолюции и началась дискуссия, вроде бы запрещённая, почему и приобретшая сразу эпистолярный характер.

3 октября Троцкий, Зиновьев и Пятаков направили в ПБ заявление протеста — гневное, начинающееся фразой: «Резолюция бюро МК от 2 октября представляет собой самый яркий образец того недопустимого и прямо-таки гибельного режима, который проводится в московской организации под руководством тов. Угланова». А далее указывались многочисленные случаи передержек, допущенных в резолюции.

Оппозиционеры отвергали как не имеющее под собой почвы утверждение, что они якобы «выступили против решений партии». Подчёркивали, что решать вопрос о дискуссии может только сама партия, но никак не Московский комитет, ехидно заметив: дискуссия уже ведётся, только в одностороннем порядке, проявляясь в публикациях «Правды».

Поясняли: рассматривать «Завещание» Ленина «нелегальной литературой» никак нельзя. Соглашались же лишь с одним — недопустимостью для членов ЦК выступать без особого на то разрешения. Но тут же объясняли свои действия вполне разумно: они «никогда раньше не подвергались непрерывной травле».

Только завершая заявление, вспомнили о главном, разделившим их с большинством:

«Почему, несмотря на хозяйственные успехи и повышение интенсивности труда, зарплата фактически снизилась, а безработица выросла? Почему, несмотря на успехи, товарный голод обострился и розничные цены растут? Почему, несмотря на успехи, покупательная сила червонца упала? Почему, несмотря на успехи, себестоимость в промышленности выросла, что ведёт к дальнейшему повышению пен? Почему, наконец, в советах города и деревни возросла роль кулака и мелкого буржуа за счёт пролетария, батрака и бедняка?

Вот вопросы, которые должны быть обсуждены всей партией на основе всего опыта, и в особенности опыта текущего года»[286].

Не получив ответа, что по времени было просто невозможно, уже не трое, а шестеро оппозиционеров — Зиновьев, Каменев, Троцкий, Евдокимов, Пятаков и Сокольников — направили в ПБ ещё одно заявление. Столь же резкое, но вместе с тем и призывающее к примирению.

«Травля оппозиции за последнее время, — писали они 5 октября, — дошла до крайних, совершенно невыносимых пределов. Мы знаем, что предрешены новые репрессии, что приближающиеся пленум и конференция могут быть превращены в новый этап ошельмования наших взглядов и отстранение нас и наших единомышленников от работы в партии… Сам факт опубликования резолюции до обсуждения в ПК указывает, что среди некоторых руководящих товарищей существует твёрдое решение ни перед чем не останавливаться на пути к отсечению от партийной работы ряда товарищей, на пути, катастрофически толкающем партию к расколу.

Мы думаем… предпринять попытку предотвратить грозящую катастрофу… Мы предлагаем Центральному комитету ещё раз совместными силами попытаться найти мирный выход из тяжёлого положения…

Нельзя, продолжая одностороннюю дискуссию в неслыханных острых формах, в то же время требовать, чтобы мы не защищались открыто от извращения наших взглядов. Но можно и должно вести обсуждение разделяющих нас взглядов в нормальной, не угрожающей единству партии форме.

Мы целиком и полностью готовыподдержать и подчинитьсялюбому решению, которое даст возможность партии спокойно и деловым образом обсудить уроки истекших десяти месяцев (от окончания XIV партсъезда. —Ю.Ж.)»[287].

ПБ отклонило предложение мира. Ведь согласиться с оппозицией означало бы начать обсуждение тех самых вопросов экономики, что не обещало большинству победы. И потому в тот же день, 4 октября, Бухарин, Ворошилов, Калинин, Молотов, Рудзутак, Рыков и Томский при одном голосе против — Троцкого — утвердили следующее постановление.

«Политбюро констатирует факт исключительного нарушения партдисциплины со стороны виднейших представителей оппозиции, пытающихся вопреки формальным решениям партии (XIV съезда) навязать ей дискуссию, создавая при этом угрозу самому единству партии…

Ввиду этого Политбюро обращается в ЦКК с просьбой расследовать все соответствующие факты нарушения партдисциплины и постановляет перенести этот вопрос на объединённое заседание пленума ЦК и ЦКК»[288].

Лидеры оппозиции не ошиблись в своём прогнозе. Ведь теперь их судьба оказалась в руках секретаря партколлегии ЦКК Ем. Ярославского, того самого, который уже продемонстрировал своё отношение к происходящему. Выступая на 22-й Иваново-Вознесенской губпартконфе-ренции, заявил, что «отдельные члены оппозиции действительно договариваются до возможности гражданской войны»[289].

Подтверждало неизбежность осуждения лидеров оппозиции на грядущем пленуме и ещё два факта. Один — гласный. Начиная с 5 октября «Правда» стала публиковать предельно ясные по направленности материалы: речь Молотова на открытии курсов уездных партработников, в которой всё сводилось только к «положению в партии» и осуждению «оппозиционного блока»; статью Слепкова «Противоречия в экономической платформе оппозиции»; ежедневные подборки, извещающие об осуждении происшедшего на заводе «Авиаприбор» губернскими, городскими комитетами, партячейками заводов.

Для Троцкого, Зиновьева, Пятакова заранее создавалась атмосфера полного отчуждения. Ещё до пленума их превращали в изгоев.

Другой факт, неоспоримо подтверждающий близящееся отстранение лидеров оппозиции от работы в партии, оказался неизвестным не только коммунистам страны в целом, но и руководящим кадрам, номенклатуре. Им стало принятое 7 октября ПБ в основном, то есть не в окончательном виде, предложение, внесённое накануне вождями правых — Бухариным, Рыковым и Томским, получившим наконец возможность разделаться «законным образом» со своими идейными противниками. Правда, не в открытой дискуссии, где они, скорее всего, потерпели бы поражение, а с помощью обыкновенного доноса, хотя и не анонимного, вобравшего всё, что только можно было использовать как обвинительный материал, почерпнутое из газетных публикаций последних дней, но в большей

Согласно письму Бухарина, Рыкова и Томского, оппозиция якобы занималась «устройством нелегальных собраний» (под ним подразумевались обычные встречи нескольких человек у кого-либо на квартире); «распространением нелегальными путями своей литературы» (передачей текстов выступлений оппозиционеров на пленумах, а также «Завещания» Ленина); «собиранием особых членских взносов» (чего вообще не было); они «отказывались от показаний перед высшим контрольным органом партии» (не оговаривали ни себя, ни других по требованию следователей ЦКК); пытались «насильственно сорвать решение партии… открыв дискуссию» (это называется валить с больной головы на здоровую: обвинители «забыли», что дискуссию открыла публикации «Правды» 3 октября).

Столь откровенная ложь «подтверждалась» тем, что никак не могло являться преступлением или хотя бы нарушением партийной дисциплины, — выступлением Радека в коммунистической академии, Сапронова — в партячейках железнодорожной станции Подмосковная и депо им. Ильича, Троцкого, Зиновьева, Радека на заводе «Авиаприбор».

Разумеется, в письме-доносе не остались забытыми и иные видные представители оппозиции. Преображенский, статьи и книгу которого постоянно критиковали, пытаясь доказать их научную несостоятельность, и сам Бухарин, и его ученики. Пятаков и Смилга, вечно раздражавшие правых своими чёткими, обоснованными выступлениями.

Бухарина, Рыкова и Томского не смущало, что они самочинно присвоили себе право, предоставленное уставом партии только ЦКК, — расследовать, обвинять, выносить приговор. Они предложили ПБ объявить: оппозиционеры «отрицают партию как организованное целое», «противопоставляют партию аппарату», «стоят на ликвидаторской по отношению к партии позиции», а «фракционность теперешнего оппозиционного блока» является не чем иным, как «попыткой организации новой партии». И на таком основании предложили ПБ потребовать от лидеров оппозиции публичного покаяния. «Открыто заявить о честном и искреннем подчинении всем решениям партии, её съезда, её ЦК и ЦКК… немедленно прекратить фракционную работу… прекратить травлю партийного аппарата».

Тем же лидерам оппозиции следовало «открыто отгородиться от „платформы", вернее, содержания частного письма двухгодичной давности Медведева, которого повсюду защищал Шляпников, и взглядов недавних руководителей германской компартии ультралевых Рут Филер и Аркадия Маслова. Кроме того, отказаться и от «всяких аналогий со Стокгольмским съездом» — Четвёртым съездом РСДРП, на котором после раскола большевики воссоединились с меньшевиками в единой партии»[290].

Столь ультимативные, оскорбительные и унизительные требования отнюдь не способствовали примирению, чего, возможно, и добивались Бухарин, Рыков и Томский. Мало того, подтолкнули лидеров оппозиции совершить серьёзную ошибку, выступив 7 октября на ленинградских заводах: Зиновьева — на «Красном Путиловце», Бакаева — на бывшем «Симменс-Гальске», Евдокимова — на «Красном треугольнике». Но выступили они весьма неудачно: не только не получили хоть какой-нибудь поддержки рабочих, но и не сумели довести встречи до конкуренции резолюций, как то было на заводе «Авиаприбор».

Тем временем тайная эпистолярная дискуссия продолжалась 8 октября Каменев, Зиновьев, Троцкий, Сокольников, Пятаков и Евдокимов направили в ПБ очередное послание — ответ на письма Бухарина, Рыкова и Томского. Повторили своё твёрдое убеждение в необходимости обсуждения «фактов, явлений и цифр истекшего года и проверки борющихся взглядов на основе проделанного опыта». Однако ради единства партии выразили готовность пойти на компромисс. «Не вступая потому, — указывали они, — в обсуждение по существу заключающегося в письме тт. Рыкова, Бухарина и Томского неправильного изложения наших взглядов и хода событий в партии», приняли «имеющиеся в конце этого же письма предложения». Признали требование подчинения «всем решениям партии, её съездов, её ПК и её ЦКК… для себя совершенно обязательными». Признали «целиком и полностью решение X съезда о фракциях» и выразили готовность «оказать ЦК полное содействие в уничтожении всякой фракционности, откуда бы она ни шла». Категорически отвергли «всякую перспективу или угрозу раскола по аналогии со Стокгольмским съездом». Несколько двусмысленно, но всё же отмежевались от Медведева и Шляпникова, но зато «решительно» — от Рут Фишер и Маслова. Правда, забыли о шестом пункте ультиматума — ни словом не упомянули о «травле партийного аппарата». И пошли дальше требований Бухарина, Рыкова и Томского. «Мы считаем своим партийным долгом, — объявили они, — подчиниться и призвать всех товарищей, разделяющих наши взгляды, подчиниться всем решениям партии и прекратить всякую борьбу».

Казалось, это — полная и безоговорочная капитуляция, и именно для того, чтобы заявление не выглядело таковым, шестеро его авторов предложили ПБ согласиться, в свою очередь, со следующим.

Вести пропаганду постановлений съезда и последующих решений партии «в положительной форме, без обвинения инакомыслящих»; «отстаивание своих взглядов в ячейках не должно вызывать никаких репрессий»; «ЦКК пересматривает все дела исключённых за оппозицию в целях восстановления их в членстве в партии»; «ЦК издаёт циркуляр о примирительных шагах и о прекращении травли»; «перед съездом „оппозиция” должна получить возможность излагать перед партией свои взгляды». Наконец, сущность данного заявления должна быть опубликована в «Правде».

Ничего особенного и необычного в таких предложениях не было. Именно так проходила подготовка всех предшествовавших съездов. Однако Бухарин, Рыков и Томский возжелали идти к намеченной цели не колеблясь и отвергли вполне разумные меры. Спустя три дня, 11 октября, они во второй раз обратились в ПБ, то есть к самим себе, где благодаря поддержке Ворошилова, Калинина и Молотова (Сталин с 27 августа находился в полуторамесячном отпуске[291]) уже обладали шестью голосами против двух.

В новом заявлении тройка прежде всего отметила: «Как выступление тт. Зиновьева и Евдокимова в Ленинграде, так и новый документ означают продолжение фракционной борьбы оппозиции». И объяснили свою надуманную оценку так: «Выступление т. Зиновьева имеет тем более возмутительный характер, что оно произошло после решения Политбюро относительно выступления в Москве на ячейке „Авиаприбора”. и после того, как от имени всей оппозиции, за подписью в том числе и Зиновьева было внесено предложение в Политбюро о прекращении фракционной борьбы». «Что же касается нового документа оппозиции, продолжила тройка. — от 8 октября, то он явным образом преследует задачу дискредитации партии, а не обеспечение единства в партии».

Итак, уже в начале письма его авторы взяли на себя роль прокурора, стремящегося во что бы то ни стало добиться осуждения обвиняемых. Использовали для того двойные стандарты, объявляя «фракционной борьбой» оппозиционеров то, что посчитали допустимым для Угланова в резолюции Московского комитета, для Молотова в речи, опубликованной «Правдой» 5 октября.

Так же выглядело опровержение высказанного в заявлении утверждения, что ЦК запрещает им «выступать перед партией с изложением своих взглядов». «Подписавшие оппозиционный документ. — утверждали Бухарин. Рыков и Томский. — как и все другие оппозиционеры, имели и имеют полную возможность высказывать свои взгляды перед партией», но не на предприятиях или в студенческой аудитории, и не в газетах, а лишь «в наших партийных журналах».

Почему именно только в них? Ответ напрашивался сам собою. Опасаясь дискуссии,

Ну, а основной раздел письма тройки и стоявшего за ней большинства ПБ демонстрировал отсутствие какого-нибудь желания вести с оппозиционерами конструктивный диалог ради достижения компромиссного примирения. Далеко не случайно от шестерых снова потребовали то, с чем они уже согласились: «открыто заявить о безусловном подчинении всем решениям партии». «открыто признать… что фракционная работа» их «была недопустимой и безусловно ошибочной», что «своими выступлениями в Москве и Ленинграде» они «грубо нарушили постановления XIV съезда и ЦК партии о недопустимости открытой всесоюзной дискуссии», должны «немедленно прекратить всякую фракционную работу». «открыто отгородиться ясным и недвусмысленным образом» от «платформы Медведева — Шляпникова» а также исключённых из компартий других стран: Германии — Фишер и Маслова, Урбанса и Вебера, Франции — Суварина, Италии — Бордиги[292].

Только тогда меньшинство поняло, что проиграло. Что у него не осталось ни малейшей возможности говорить с большинством на равных. И подняло белый флаг.

13 октября оппозиционеры передали в ПБ пятое по счёту заявление, содержащее признание в грехах: «Мы находим своей обязанностью открыто признать перед партией, что в борьбе за свои взгляды мы и наши единомышленники в ряде случаев допустили шаги, являющиеся нарушением партдисциплины и выходящие за установленные партией рамки внутрипартийной борьбы, на путь фракционности. Считая этот путь ошибочным, мы заявляем, что решительно отказываемся от фракционных методов защиты наших взглядов… и призываем к тому же всех товарищей, разделяющих наши взгляды…

Свои взгляды каждый из нас обязуется отстаивать лишь в формах, установленных уставом, решениями съездов и ЦК, в убеждении, что в этих взглядах правильно будет принято партией в ходе её дальнейшей работы»[293].

И всё же на том путь оппозиционеров в Каноссу не завершился. 14 октября ПБ потребовало внести в заявление ряд поправок силами специальной комиссии — Бухарина, Молотова и Каменева. Но и такое решение оказалось просто придиркой. Редактирование текста ограничилось незначительной вкусовой правкой.

17 октября заявление, подписанное Зиновьевым, Каменевым, Пятаковым, Сокольниковым и Троцким, опубликовали в «Правде».

В том же номере «Правды», на той же, первой полосе был опубликован ещё один, столь же важный документ — «Извещение Центрального комитета ВКП (б) о внутрипартийном положении», утверждённое накануне ПБ, а внесённое секретариатом, то есть людьми, в данном случае весьма далёкими от объективности — Сталиным, Молотовым, Углановым — и выражавшими ранее своё негативное отношение к лидерам оппозиции.

«Извещение» фактически состояло из трёх частей. В первой излагались октябрьские события, о которых уже сообщала пресса — о выступлениях оппозиционеров в Москве и Ленинграде. Во второй приводились условия капитуляции, содержавшиеся в письме Бухарина, Рыкова и Томского от 11 октября, названном, правда, постановлением ЦК. Третья констатировала «полное погружение» оппозиции: «По Москве за период с 1 по 8 октября из 53 208 членов партии, участвовавших в партийных собраниях, за оппозицию голосовал всего 171 человек… по Ленинграду за 7 октября (день выступлений на предприятиях города Зиновьева у Евдокимова. — Ю.Ж.) из 34 180 членов партии… всего 325 человек».

Столь красноречивые, убедительные цифры (но почему-то взятые из печати, а не полученные из партячеек) позволили констатировать: объединённая оппозиция представляет «ничтожное меньшинство», что и вынудило её лидеров принять в основном предъявленные им условия. Позволили и сделать вывод: «Центральный комитет считает, что тот минимум, который необходим для обеспечения единства партии, можно считать достигнутым. Задача состоит в том, чтобы, продолжая идейную борьбу… принять все меры к тому, чтобы достигнутый минимум… был действительно проведён в жизнь».

Глава десятая

Индустриализация откладывается

Достигнутое, хотя и откровенным выкручиванием рук, некоторое примирение оказывалось более чем своевременным, ибо положение в стране и без распри меньшинства с большинством оставалось достаточно напряжённым. Безработные, численность которых с окончанием сезонных работ возросла, проявляли всё большее недовольство. Особенно наглядно его выражали металлисты, печатники и пищевики Москвы, Ленинграда, Харькова. Устраивая забастовки, требовали упорядочения найма — только через биржи труда, и прежде всего членов профсоюзов; прекращения беспорядочных и необоснованных увольнений, а также настаивали на увеличении пособий по безработице. Открыто заявляли:

«Надо заявить профсоюзу, чтобы он бросил политику и обратил внимание на экономическую сторону»; «Девять лет всё делается, а сделать ничего хорошего не сумели. Придётся вторую революцию сделать»[294].

Столь же серьёзным выглядело положение и в деревне. Крестьяне повсеместно выражали недовольство новым, повышенным налогом, обложением прежде полностью освобождённых от него бедняков и маломощных середняков, а кроме того побочных заработков от ремесла, кустарных промыслов, рыболовства, рубки леса. Всё это осложнялось одновременным сбором недоимок и семссуд (семенных ссуд) прошлых лет.

Возмущало крестьян и снижение цен на хлеб в ходе заготовительной кампании при росте стоимости ширпотреба. Они говорили: «Пойдёшь купить ситцу на рубашку, отдай около 2 рублей, а для того нужно продать 3 пуда хлеба. А в довоенное время за 3 пуда купили бы 15 аршин ситцу… Кожа на сапоги стоит 18 рублей, на что придётся продать 25 пудов жита, а если сравнить со старым временем, то можно было за 5 рублей справить пару сапог, а жита требовалось продать 7 пудов». В озлоблении заявляли: «Только бы оружие взять в руки — мы покажем, как обирать несчастного мужика»[295]. И продолжали призывать к созданию Крестьянского союза как организации, позволившей бы противостоять налоговой политике советской власти.

1

В ПБ не могли не осознавать всей опасности ситуации и, казалось, даже делали надлежащие выводы. Во всяком случае, на пленуме ЦК, открывшемся 23 октября, представленные к 15-й партконференции тезисы Рыкова «О хозяйственном положении страны и о задачах партии» оказались далёкими от дежурного оптимизма. Вместе с тем учитывали, но предельно умеренно, и взгляд оппозиции.

Начинались они с ключевой оценки положения: «Народное хозяйство вступает в полосу, когда темп его развития сильно замедляется сравнительно с истекшими годами». Но тут же шло оправдание: «Развитие индустрии на основе расширения основного капитала (нового капитального строительства) никогда не может идти с такой быстротой, с какой происходит развитие промышленности на старой базе».

А далее чуть ли не дословно повторялись некоторые положения, выдвигавшиеся и оппозиционерами, и Сталиным: «Предпосылкой дальнейшего роста промышленности является расширение основного капитала. Все усилия партии и советского государства должны быть в первую очередь направлены на обеспечение такого расширения основного капитала, которое обусловило бы постепенную перестройку всего

Но с этого момента и начинались принципиальные расхождения Рыкова с левыми.

«Темп расширения основного капитала, — утверждал глава правительства, — будет зависеть от размеров накоплений обобществлённой промышленности; использования через государственный бюджет других отраслей народного хозяйства; использования сбережений населения путём вовлечения их в кооперацию, сберегательные кассы, внутренние государственные займы, кредитную систему и т. п.».

Он категорически исключил то, на чём настаивали левые: «Конференция категорически отвергает взгляды оппозиции о необходимости проведения индустриализации путём такого обложения деревни и такой политики цен, которые неизбежно привели бы к приостановлению развития сельского хозяйства, сократили бы источники сырья для промышленности и рынок сбыта её продукции, что с неизбежностью привело бы к резкому падению темпа индустриализации страны».

Как же оценил Рыков состояние сельского хозяйства и перспективы его развития?

«Недостаточность сельскохозяйственного инвентаря и машинизации деревни, — признал докладчик, — служат причиной замедления хода развития сельскохозяйственного производства и может быть изжита лишь в связи с усилением развития индустриализации. Недостаточность развития сельскохозяйственной культуры, преобладание отсталых форм хозяйства — всё это ещё служит громадным препятствием для дальнейшего развития всего народного хозяйства. Преобладание отсталых форм хозяйства порождает в ряде районов СССР перенаселение деревни и усиленный отход рабочей силы в город. Изживание этого явления потребует длительного периода и стоит в прямой зависимости от земледельческой культуры и индустриализации страны».

Рыков не смог не признать и отсталость сельского хозяйства, и необходимость индустриализации. Однако выход из этого порочного круга отнёс на весьма неопределённое время: «Политика партии в области сельского хозяйства… направлена к тому, чтобы в деревне неуклонно укреплялись и расширялись социалистические формы хозяйства… все мероприятия в сельском хозяйстве должны исходить из необходимости дальнейшего укрепления союза рабочих с основной массой крестьянства — бедняками и середняками».

Но тут снова вернулся к критике взглядов оппозиции, становившейся навязчивой: «15-я партийная конференция решительно осуждает попытки оппозиции изменить эту политику в отношении крестьянства под флагом защиты будто бы интересов индустриализации…

Попытка рассматривать крестьянство только как объект обложения, дабы путём чрезмерных налогов и повышения отпускных цен увеличить изъятия средств из крестьянского хозяйства, должна неизбежно приостановить развитие производительных сил деревни, уменьшить товарность сельского хозяйства и создать угрозу разрыва союза рабочего класса и крестьянства, ставя под угрозу социалистическое строительство».

Столь сложные теоретические построения нуждались в веском подтверждении. И потому Рыкову пришлось, по возможности избегая абсолютных цифр, демонстрировать рост продукции, используя показатели в довоенных ценах, что никому уже ничего не говорили и которые просто приходилось принимать на веру.

Отступать от такого приёма Рыков позволял себе только для демонстрации отдельных достижений, да и то относительных: сельского хозяйства — «объём хлебозаготовок увеличился до 58 миллионов пудов против 318 миллионов предыдущего года»; промышленности — величина капитальных вложений достигла 778 миллионов против 385 миллионов 1924-25 года; внешней торговли — экспорт возрос с 508 до 685 миллионов, а импорт с 635 миллионов до 730, хотя и сохранилось отрицательное сальдо; социальной сферы — зарплата повысилась с 463 рублей в год до 571 рубля.

В целом же, вынужден был признать Рыков, народное хозяйство страны так и не сумело выйти из кризисного состояния. Но объяснил то не «кулацкой забастовкой» в ходе заготовительной кампании 1925 года и сохранявшимся острым товарным голодом, как было в действительности, а «теми специфическими затруднениями истекшегогода,которые были вызваны приступом к осуществлению не соответствовавших ресурсам страны планов капитальных затрат и развёртывания промышленности, превышающих валютные ресурсы экспорта, а также чрезмерным использованием эмиссии для хлебозаготовок и финансирования хозяйства в начале истекшего года».

Перейдя к ближайшим перспективам, глава правительства назвал наиважнейшим, поставив на первое место, «использование всех возможностей для максимального увеличения продукции промышленности с целью изживания недостатка промышленных товаров и общего оздоровления товарооборота». И для того предложил «увеличить при малейшей возможности дополнительный ввоз иностранного сырья для полной нагрузки отраслей промышленности, работающих на широкий рынок».

Иными словами, главным в народном хозяйстве посчитал не индустриализацию, о которой поначалу говорил как о важнейшей цели, а всего лишь снабжение деревни ширпотребом, что позволило бы ликвидировать затянувшийся товарный голод. Правда, дорогой ценой — наращивая экспорт хлеба и благодаря тому импортируя всё то, что страна вполне могла производить сама. Чтобы такое предложение никто не расценил отступлением от линии партии, принятой XIV съездом, Рыков поспешил уточнить: «Осуществление индустриализации на данной ступени развития упирается в необходимость максимального ввоза оборудования, возможность которого зависит от размера экспорта и освобождение импорта от тех товаров, которые могут быть произведены внутри СССР». А для того придётся в первую очередь строить элеваторы, холодильники, фабрики для первичной переработки сельскохозяйственной продукции, предназначенной для вывоза. И пообещал: «Оборудования в предстоящем году будет ввезено три раза больше истекшего года. Сырья предполагается ввезти в размерах, обеспечивающих рост производства».

Постоянное возвращение к нуждам сельского хозяйства и необходимости всячески помогать ему, заставляло Рыкова помнить и об индустриализации, тем более что тезисы он начал столь пафосным заявлением о её необходимости. Однако для её осуществления предложил использовать главным образом то, что растянуло бы модернизацию СССР на многие, очень многие десятилетия: «Улучшение работы самой промышленности, технические достижения, лучшую организацию рабочей силы, подъём производительности труда, снижение накладных расходов, решительное сокращение иммобильных ресурсов (перевода оборотных средств в основные. —Ю.Ж.)и т. п.». Всё то, что действительно следовало делать, но, как многократно отмечали Троцкий и Дзержинский, Преображенский и Пятаков, это являлось лишь дополнительным, но никак не основным источником необходимых средств.

Вместе с тем в полном противоречии с такими предложениями Рыков потребовал «обеспечить вложение в капитальные работы по промышленности не менее 900 миллионов рублей, а вместе с электрификацией — не менее 1 миллиарда».

Потребность же в столь огромных ассигнований по бюджету глава правительства изложил следующим образом: «Имея в виду необходимость формировать постановку в нашей стране производства орудий производства с целью уничтожения зависимости от капиталистических стран в этой решающей для индустриализации области, конференция ставит перед государственными и хозяйственными органами задачу всемерного развития машиностроения»[296]. Однако не сказал того, что был обязан. Не раскрыл поставленную задачу. Не указал — какие именно заводы, где и в какие сроки должны быть построены.

Подчёркнутая двойственность тезисов Рыкова, столь необычная для партийных документов, выносимых на рассмотрение пленума, могла бы иметь

Рыков далеко не случайно уже при открытии пленума заявил: «Ввиду близости конференции нет надобности ни заслушивать доклад, ни подробно рассматривать тезисы», которые «в основном соответствуют линии Центрального комитета»[297]. Поступил так для того, чтобы не тратить время на выступления оппозиционеров, чья судьба была предрешена.

Ещё в конце июня Сталин, находившийся в отпуске по болезни, писал Молотову, Бухарину и Рыкову: «До появления группы Зиновьева оппозиционные течения (Троцкий, «рабочая оппозиция» и др.) вели себя более или менее лояльно, более или менее терпимо. С появлением группы Зиновьева оппозиционные течения стали наглеть, ломать рамки лояльности. Группа Зиновьева стала вдохновителем всего раскольнического в оппозиционных течениях, фактическим лидером раскольнических течений в партии».

«Такая роль, — пояснил генсек, — выпала на долю группы Зиновьева потому, что она лучше знакома с нашими приёмами, чем любая другая группа; она вообще сильнее других групп, и имеет в своих руках ИККИ (председателя ИККИ), представляющий серьёзную силу; она ведёт себя ввиду этого наглее всякой другой группы, давая образцы «смелости» и «решительности» другим течениям. Поэтомугруппа Зиновьева является сейчас наиболее вредной, и удар должен быть нанесён на пленуме именно этой группе… Зиновьева нужно вывести из Политбюро с предупреждением вывода его из ПК,если не будет прекращена его работа по подготовке раскола».

И добавил многозначительно: «Либо мы этот удар сделаем сейчас в расчёте, что Троцкий и другие опять станут лояльными, либо мы рискуем превратить ЦК и его органы в неработоспособные учреждения». А за месяц до открытия пленума уточнил важную деталь: «Нам не миновать постановки вопроса о снятии Григория (Зиновьева. —Ю.Ж.)сКИ (Коминтерна. —Ю.Ж.)»[298].

Основанием для столь невиданного кадрового решения послужило внесённое в порядок дня пленума только в момент его открытия сообщение ПБ и ЦКК в связи с постановлением ПБ от 4 октября («расследовать все… факты нарушения партдисциплины и… перенести этот вопрос на объединённое заседание пленума ЦК и ЦКК»). Неблагодарную миссию обосновать такое предложение поручили Ем. Ярославскому, уже и без того стяжавшему дурную славу беспринципного обличителя оппозиции.

Готовясь к выступлению, Ярославский не стал мудрствовать. Просто обобщил и уже говоренное на июльском пленуме Куйбышевым и Янсоном, и изложенное в письмах Бухарина, Рыкова, Томского, и содержащееся в постановлениях президиума ЦКК не только за текущий год, но и значительно более ранних. Потому не стал доказывать фракционную деятельность оппозиции, посчитал таковую для всех аксиомой и начал с констатации.

ЦКК якобы установила «образование не только в Москве Ленинграде, но и в целом ряде других городов… комитетов, кружков, бюро, активов и других нелегальных организаций… То, что нам известно, рисует картину, которую можно охарактеризовать какпопытку создания внутри ВКП(б) другой партии, другой организации, которая имеет руководящие центры— как общий руководящий центр, так и местные, районные и другие, которые имеют свою печать… установили уже в нескольких местах членские взносы на организационные расходы, на печатание литературы и её распространение, на поддержку исключённых из партии… Затем мы имеем сведения о намерении «повести работу среди политработников Красной армии»[299].

Ярославский рисовал перед членами ЦК и ЦКК страшную картину страны, опутанной оппозиционерами. Они в Москве и Ленинграде, Туле и Харькове, Николаеве и Одессе, Тифлисе. Но, как и на июльском пленуме Куйбышев и Янсон, всячески избегал конкретики. Не указал, сколько оппозиционеров имеется в каждом из названных городов, из кого состоит «общий» руководящий центр, где находятся «местные» центры, кто возглавляет их. Всё это для секретаря партколлегии ЦКК являлось несущественным.

Уточнял иное. В двухчасовом сообщении назвал фамилии двух десятков никому не известных людей, деятельность которых расследовала ЦКК в последнее время, а также вспомнил и о тех, партийные взыскания которых получили широкую огласку: о Медведеве и Шляпникове, о Лашевиче и Беленьком, о Я.Н. Дробнисе — члене президиума Госплана РСФСР, о Ю.М.Коцюбинском — сотруднике постпредства СССР в Австрии.

Ну а о том, как рождались в ЦКК всевозможные обвинения, можно судить по утверждению о наличии у оппозиционеров «своей печати», возникшему лишь на основании доноса неизвестно где и кем работавшего В.Кроля. Доноса (только и всего!), полученного от Угланова и сразу же, без проверки, переданного Сталину: «В здании Мосгубторготдела (Армянский переулок, дом 1), где ранее находился секретариат т. Каменева, оставлены по выезде т. Каменева за границу две комнаты за его секретариатом. В комнатах размещена библиотека и кабинет секретаря, некоего Швальбе. Комнаты днём закрыты американским замком. С наступлением темноты начинается съезд неизвестных людей и работа кипит до поздней ночи — усиленно работает (пишущая) машинка. Подозревая, что под флагом учреждения (в здании помещается Мосгубторготдел) оппозиция обделывает свои делишки, прошу принять нужные меры по партийной линии»[300].

Чуть подробнее поведал Ярославский о литературе, которую распространяют оппозиционеры. Упомянул два названия: книгу Макса Истмена «После смерти Ленина» и статью Троцкого «Ответы на запросы товарищей об оппозиции». Особенно вредной посчитал последнюю, ведь в ней Троцкий писал следующее.

«Сталинская фракция строит свою политику раскола партии на противопоставлении «троцкизма» ленинизму и на утверждении, что оппозиция 1926 года (ленинградцы) перешла с позиций ленинизма на позиции троцкизма… Целью такой агитации является отвлечение внимания от действительных разногласий, вызванных сползанием сталинской фракции с классовой линии…

Ленинградская оппозиция своевременно забила тревогу по поводу замазывания дифференциации деревни, по поводу роста кулака и роста его влияния не только на стихийные процессы хозяйства, но и на политику советской власти; по поводу того, что в рядах нашей собственной партии создалась под покровительством Бухарина теоретическая школка, которая явно отражает давление мелкобуржуазной стихии нашего хозяйства».

«Обе группы, — продолжал Троцкий, имея в виду единомышленников своих и Зиновьева, — в своей декларации формулировали основные хозяйственные и партийно-политические задачи: о необходимости ускорить темп индустриализации, в корне изменить подход к вопросам зарплаты; о необходимости дать отпор кулацкому и вообще мелкобуржуазному напору на советы, на кооперацию и обеспечить смычку с деревней не через кулака, а снизу, через батрака, бедняка, середняка»[301].

Вот эта-то небольшая, всего на четыре машинописные страницы статья, действительно распространявшаяся нелегально, необычайно возмутила Ярославского. Впрочем, как и стоявшее за ним большинство. Видимо, опасавшихся, что о содержащихся в ней истинных причинах разногласий станет известно большевистской массе.

Допущенные Ярославским в сообщении недочёты исправил Молотов, отчитываясь перед пленумом о проделанной ПБ работе. Рассказал о выступлениях в начале октября

Получив хотя и одностороннюю, но всё же существенную информацию, члены ЦК и ЦКК, представлявшие промышленные регионы страны — Днепропетровск и Орехово-Зуево, Брянск и Донбасс, Вятку и Урал, — дружно осудили нарушение Троцким и Зиновьевым партдисциплины. Такую же негативную оценку, но только одному Зиновьеву, дал от имени делегации ИККИ на пленуме (Б.Шмераль, Эрколи, О. Куусинен, С.Катаяма) Герман Реммеле. «В соответствии с решением важнейших секций Коминтерна, — сказал он, — считаем невозможным дальнейшее пребывание и работу т. Зиновьева во главе Коминтерна»[302].

Только затем Киров внёс на рассмотрение пленума проект резолюции, значительно отличавшийся от того, чего поначалу хотел добиться Сталин: всего лишь лояльности Троцкого.

Проект же Кирова гласил:

«1. Ввиду нарушения партдисциплины со стороны членов ЦК тт. Троцкого, Зиновьева, Каменева, Пятакова, Евдокимова, Сокольникова, Смилги и кандидата в члены ЦК т. Николаевой (заведующая отделом работниц ЦК, вместе с Зиновьевым выезжала в Ленинград 7 октября. —Ю.Ж.),пленум ЦК и ЦКК делает всем этим товарищам предупреждение и ставит на вид всю недопустимость подобного поведения со стороны членов руководящего учреждения партии.

2. Ввиду того, что т. Зиновьев не выражает линии ВКП(б) в Коммунистическом интернационале и в силу своей руководящей фракционной работы в ЦК лишился доверия со стороны ряда коммунистических партий (германской, английской, французской, американской и т. д.), заявивших об этом в своих решениях, ЦК и ЦКК не находит возможным дальнейшую работу т. Зиновьева в Коммунистическом интернационале.

3. Ввиду руководящей фракционной деятельности тт. Троцкого и Каменева за период после июльского пленума ЦК и ЦКК, пленум ЦК и ЦКК постановляет освободить т. Троцкого от обязанности члена Политбюро ЦК, а т. Каменева — от обязанности кандидата в члены Политбюро ЦК».

Результат голосования оказался обычным: 182 человека высказались «за» резолюцию, 6 — «против» и 5 воздержались[303].

Судя по третьему пункту постановления, Сталин уже в ходе пленума почему-то отказался от своего первоначального замысла: Троцкого, последнего твёрдого сторонника ускоренной индустриализации в высшем органе партии, вывели из ПБ. Сталин сделал окончательный выбор в пользу правых. В пользу Бухарина, Рыкова, Томского.

Впрочем, происшедшее ничего не меняло в выборе экономического курса страны.

2

В день завершения работы пленума — 26 октября — открылась 15-я конференция, хотя согласно уставу партии (съезд созывается не реже чем раз в году, а конференция — раз в полгода) требовалось провести уже 16-ю, а перед тем, весной — XV съезд. Но на такие вопиющие нарушения, ответственность за которые несли ПБ и ЦК, никто не обращал внимания, как и на то, что, хотя два года экономику страны сотрясал называемый товарным голодом острый кризис, пути выхода из него партия не удосужилась даже начать искать.

На 14-й конференции (апрель 1925 года) вопросы экономики раздробили. Разделили на три, к тому же второстепенные: о кооперации, о сельскохозяйственном налоге, о металлопромышленности. На следующем партийном форуме, XIV съезде (декабрь 1925 года) доклад Каменева «О хозяйственном положении» в последнюю минуту попросту сняли. Теперь же доклад Рыкова «О хозяйственном положении страны и политике партии» поставили на второе место повестки дня. Сочли более важным выступление Бухарина «О международном положении», хотя оно в то время было отнюдь не опасным для Советского Союза.

На открывшейся конференции Рыкову предстояло развить положения, содержавшиеся в тезисах, утверждённых ПБ, тем более, что об их содержании 193 члена ЦК и ЦКК ещё не знали: глава правительства не высказал их устно, а секретариат без каких-либо объяснений не включил их ни в машинописный, ни типографский (только для служебного пользования) варианты стенограммы пленума[304].

Тем не менее Рыков начал выступление с весьма странного утверждения: «Тема моего доклада настолько обширна и сложна, что развёрнутый анализ лишь одного абзаца проекта тезисов, принятых Политбюро, мог бы занять целый вечер. Это заставляет меня не только отказаться от того, чтобы использовать весь цифровой материал, характеризующий хозяйственное положение страны, но и заставляет ограничиться лишь общим обоснованием принципиальной части тезисов, предлагаемых вниманию конференции».

Такое вступление должно было не только вызвать недоумение у 834 делегатов, представлявших все партийные организации страны, но и заставить их его выразить. Потребовать сделать доклад в полном объёме, на основе точных данных, а говорить столько времени, сколько необходимо. Ведь для марксистов (а ими считали себя все без исключения члены партии) главным была именно экономика — тот самый базис, на котором, по словам Маркса, и основывались как политика, так и идеология. Но нет, никто из находившихся в зале заседания даже не усомнился в правоте Рыкова. Не возразил ему.

Докладчик всё же поспешил обрадовать делегатов. Сообщил им, что на «постройку новых фабрик и заводов, на создание нового, более высокого материально-технического остова народного хозяйства» (слова «индустриализация» Рыков по возможности избегал. —Ю.Ж.)выделен миллиард рублей. Но сразу же постарался охладить появившееся чувство удовлетворения. Поспешил уточнить: «Тот миллиард, который проектируется вложить в этом году на расширение основного капитала, даст свои результаты через несколько лет. На протяжении того периода, когда фабрики строятся, оборудуются, организуются, мы изымаем громадные средства из хозяйства и делаем их неподвижными до тех пор, пока эти фабрики не будут пущены в ход».

Упомянув миллиард и последующие изъятия из народного хозяйства громадных средств, Рыков объяснил, откуда их следует брать:

«Внутрипромышленные накопления, использование доходов других отраслей народного хозяйства путём перераспределения через госбюджет и кредитную систему, и использование сбережений населения». И только тут поспешил воспользоваться цифрами. Лишь для того, чтобы убедить делегатов, да и не только их, что внутрипромышленные накопления действительно огромны, почему именно ими и следует воспользоваться как основным источником финансирования индустриализации.

По словам Рыкова, прибыль промышленности в 1923/24 году составила 105 миллионов рублей, в 1924/25 — 305 миллионов, в 1925/26 — 474 миллиона. Сразу же оговорился: мол, по данным наркомата, последняя цифра явно занижена, должна достигать 600 миллионов. Но понимая, что и такая сумма вроде бы достаточна, сообщил: государство через бюджет внесло в промышленность в 1924/25 году 184,2 миллиона рублей, а в истекшем — 491,1 миллиона.

Справившись с подсчётами накоплений, Рыков перешёл к темпам. Напомнил, что за 1924/25 год промышленное производство выросло на 60 %, в только что завершившемся — более чем на 40 %. И снова разочаровал слушателей. Сказал: начиная со следующего хозяйственного года последует спад, рост составит только 17–19 %, а в дальнейшем и того меньше.

Прежде чем объяснять причину замедления темпов, задался вопросом:

Ежегодно, говорил Рыков, в США за 1899–1913 годы увеличение промышленного производства составляло 3,5 %; в Великобритании за 1905–1913 годы — 1,6 %; во Франции за 1898–1913 годы — 3,3 %. И пояснил, что если мы «сумеем в 1930 году добиться прироста продукции нашей индустрии, допустим, на 10 %… значит, за один год наша индустрия сделает такой скачок вперёд, которого не может сделать ни одна капиталистическая страна».

Рыков преувеличивал (сознательно?) возможности предлагаемого плана. Умалчивал о том, что промышленный уровень названных им стран многократно превышал тот, на котором находились Россия в 1913 году, Советский Союз — в 1924-м. И что даже недавние темпы в 40–60 % отнюдь не приблизили СССР не только к США, но даже к Германии или Франции.

Производство чёрных металлов (в тысячах тонн)[305]

Чугун                                             Сталь

Докладчик не объяснил, что темпы являются не самоцелью, а всего лишь показателем достижения того, о чём он писал в тезисах для октябрьского пленума, повторяя слова Сталина: «В относительно минимальный исторический срок нагнать, а затем и превзойти уровень индустриально развитых передовых капиталистических стран». И потому темпы следует рассчитывать от протяжённости того, что следует понимать под «относительно минимальным историческим сроком».

При этом учитывать, что и США, и Германия, и Франция даже при темпах в 1,5–3% роста и в 1930 году по-прежнему будут превосходить СССР по уровню производства.

Скрыл Рыков от делегатов конференции и иное. Главный, по его убеждению, источник финансирования индустриализации — внутрипромышленные накопления — уже достигли своего возможного предела, предопределив тем спад, о чём неоднократно предупреждали лидеры оппозиции.

Обойдя столь опасные для него проблемы, глава правительства предложил как самую насущную для народного хозяйства страны задачу — сосредоточить наибольшее внимание именно на индустриализации. Да ещё и уточнил: «При расходовании средств на новое строительство должно быть обеспечено в первую очередь внимание на развитии машиностроения, в области которого наша зависимость от заграницы не только с материально-производственной стороны, но и с точки зрения технических знаний чрезвычайно велика».

«Мы не можем, — признал Рыков, — построить ни одной хорошей электрической турбины. Мы не можем ни проектировать, ни строить целый ряд других машин, без которых индустриализация страны совершенно невозможна. Нам нужно научиться самим строить машины, нам нужно обеспечить прогресс машинной техники на территории Союза».

Впрочем, Рыков и не мог настаивать на чём-либо ином. Того ведь требовала резолюция XIV съезда, принятая под давлением Сталина. Резолюция, на которую не раз за последнее время ссылались Троцкий и Зиновьев, Каменев и Пятаков. Однако неожиданное для многих предложение, сделанное не кем-либо из оппозиционеров, а главой правительства, правым, выглядело более чем малопонятным. Создавало впечатление, будто удаление из ПБ Зиновьева и Троцкого понадобилось лишь для того, чтобы немедленно взять на вооружение именно их идеи.

В ещё большей степени резкий — внешне — сдвиг во взглядах Рыкова обнаружился тогда, когда он перешёл к проблеме взаимосвязи индустриализации и сельского хозяйства. Стремясь вроде бы достигнуть компромисса между правыми и левыми, он начал с предельно упрощённого, даже утрированного изложения взглядов тех и других на то, каким именно должен быть дальнейший экономический курс СССР.

Одна точка зрения, объяснял Рыков, исходит «из необходимости наибольшего покровительства сельскому хозяйству и вложения туда наибольших средств, чтобы затем, на следующем этапе развития, поставить проблему индустриализации». Вторая, по его словам, «рассматривает сельское хозяйство только как источник средств для развития промышленности». Оба взгляда Рыков объявил «капитулянтскими», уже отвергнутыми XIV съездом и апрельским пленумом ЦК. И предложил золотую середину. «Практическое разрешение задачи индустриализации, — пояснил он, — должно покоиться на такой экономической политике партии и государства, при которой всемерное развитие промышленности создавало бы одновременно благоприятные возможности и для развития производительных сил сельского хозяйства».

Он повторил слова в своё время не услышанного Дзержинского и привёл весомое доказательство, использовавшееся главой ВСНХ: индустриализация позволит наладить выпуск отечественных тракторов, которые приведут к модернизации архаической деревни, и подтвердил начало такого нового курса сообщением о начале проектирования тракторного завода в Сталинграде.

Но действительно ли сказанное Рыковым означало стремление к компромиссу между правыми и левыми? Как показало продолжение доклада, такого не произошло.

Рыков внушал делегатам конференции: «И как потребитель, и как производитель крестьянство заинтересовано в развитии индустрии. Вместе с тем сельское хозяйство должно быть в большей степени, чем до сих пор, приспособлено к нуждам индустрии. Однако подтвердил такой тезис примером, который свидетельствовал об обратном.

Рыков вроде бы опроверг широко бытовавшее представление о том, «что товарный голод на ряд промтоваров целиком и полностью связан только с недостатком машин и оборудования». «Это неверно, — твёрдо констатировал докладчик. — На протяжении прошлого и настоящего года голод на текстильные, шерстяные, кожевенные изделия был связан не с недостатком оборудования, а с недостатком сырья — кожи, шерсти, хлопка и так далее. С этой точки зрения особенно опасным симптомом является то снижение роста технических культур, которое наблюдалось в истекшем году». Пояснил: их производство упало до 94% по отношению к прошлогоднему только из-за «сильного снижения цен на лён, другие технические культуры». Другими словами, товарный голод порождён не слабостью лёгкой промышленности, а всего лишь низкими ценами на сырьё.

Анализируя проблемы деревни, Рыков обратился и к ставшему ещё год назад скандальным вопросу о расслоении. Поступил так, чтобы установить, на кого же опирается партия: на бедняка с середняком или на зажиточного и кулака. Гневно осудил Преображенского, процитировав его недавнее заявление: «Нить экономического развития верхних слоёв нашей деревни идёт по пути создания слоя капиталистического фермерства, прерванная революцией. Эта нить историей снова взята и плетётся».

Чтобы опровергнуть оппонента в таком важнейшем вопросе, разделившим большевиков на правых и левых, повторил градацию крестьянских хозяйств, изложенную наркомом земледелия РСФСР А.П.Смирновым в «Правде» 22 октября. Без каких-либо объяснений и обоснований отказываясь от привычных всем терминов «бедняк», «середняк», «кулак», он разделил все крестьянские хозяйства на пять групп по величине их посевов. Благодаря тому получил следующие результаты: без посевов — 4,2%хозяйств, засеивающие до 2 десятин — 33 %, от 2 до 6-49,3 %, от 6 до 10–10,2 %, свыше 10-3,3 %.

Такая новация позволила Рыкову завуалировать действительное положение в деревне. Теперь было трудно догадаться, что беспосевные хозяйства — это такие, где крестьяне вынуждены наниматься в батраки, становясь наёмными

Поступая так, Рыков постарался скрыть истинную величину как середняцких, так и зажиточных, кулацких хозяйств. Для того, чтобы вослед Бухарину отстаивать прежде всего интересы зажиточных и кулацких хозяйств, одновременно изображая чуть ли не всё крестьянство как середняцкое — прочную основу смычки, опору партии в деревне.

Чтобы заявить: «Основная толща середняцкого слоя не только не распадается, но растёт и приобретает большее значение, так как поднимающиеся на основе нашей политики в деревне бедняцкие слои пополняют середину».

Правда, при этом вынужден был признать и другое: кулацкий слой «становится более влиятельным, деятельным и активным», — не объяснив столь странный парадокс.

Возражая затем Троцкому, докладчик отклонил предложение об увеличении сельхозналога. Пояснил свою позицию весьма просто: «Наш единый сельхозналог построен таким образом, что главной своей тяжестью ложится на кулацкие и зажиточные слои деревни — 15 % верхушечной части крестьянских дворов (по его же градации это те самые хозяйства, засевающие от 6 десятин: 10,2 % плюс 3,3 %. —Ю.Ж.)уплачивают 47 % всего налога, около 25 % крестьянства (то есть бедняки, засевающие до 2 десятин.— Ю.Ж.)совершенно освобождены от налога».

И закончил: «Всякий, кто попытается из увеличения единого сельхозналога сделать один из важнейших рычагов, обеспечивающих перераспределение средств в целях индустриализации, обеспечит разрыв союза рабочих и крестьян»[306].

В последовавших прениях оппозиционеры, присутствовавшие на конференции, участвовать не захотели. Выступали только представители номенклатуры — партийной и советской. Первые секретари:

Уральского обкома — Д.Е.Сулимов, крайкомов Сибирского — С.И. Сырцов, Казанского — Ф.И.Голощёкин, Дальневосточного — Я.Б. Гамарник, ЦК компартии Белоруссии — А.И.Криницкий. Председатели: правления Центросоюза — Н.Е. Любимов, СНК Украины — В.Я.Чубарь, ВСНХ РСФСР — С.С. Лобов, ВСНХ Украины — М.Л.Рухимович, некоторые иные, занимавшие менее значительные должности.

Все они дружно, подлаживаясь под мнение ПБ, одобряли доклад Рыкова в целом, дополняя его местными проблемами, не противоречащими услышанному. Критику же использовали лишь для одного — осуждения взглядов оппозиционеров по хозяйственным вопросам, преимущественно Преображенского, изредка упоминая Зиновьева и Пятакова, не затрагивая Троцкого. И единодушно сходились во мнении, что «оппозиция повержена на землю, разбита, что выступление оппозиции было объективно проявлением давления буржуазного окружения на нашу партию»[307].

Несомненно, удовлетворённый столь общей поддержкой, Рыков в заключительном слове, последовавшем за прениями, неожиданно обратился к конкретизации вопроса индустриализации.

«Представители с мест, — отметил он, — в своих выступлениях выдвинули целый ряд крупнейших предложений в области капитального строительства». И отметил следующие: Днепрогэс и Свирскую ГЭС как проведение в жизнь плана электрификации; Волго-Донской канал, призванный создать дешёвый водный путь для вывоза хлеба и леса из Волго-Уральского региона через Дон и Азовское море за рубеж; железнодорожную магистраль, должную связать в одно хозяйственное целое хлопководческую Среднюю Азию и хлебопроизводящую Сибирь; ещё одну железную дорогу, соединившую бы Донецкий угольный бассейн с центром страны; расширение и развитие Эмбинских нефтепромыслов, которые стали осваивать только в 1922 году.

Отвергнув только одно предложение, о железной дороге Донбасс — Центр, Рыков признал остальные достойными рассмотрения и включения в план будущих работ[308]. Но даже не обмолвился о ещё двух рекомендациях представителей с мест: строительстве металлургического завода в Кузбассе с его богатейшими залежами железной руды и химического в Соликамске, где имелось второе в мире по запасам месторождение калийных солей, остро необходимых для производства прежде всего сельскохозяйственных удобрений.

Тем самым глава правительства наглядно продемонстрировал своё стремление подменить подлинную индустриализацию — создание металлургических, машино- и станкостроительных предприятий, действительно необходимых, но призванных только обеспечивать новые заводы энергией и коммуникациями. Помимо прочего, о чём, правда, Рыков не упомянул, отмеченные им стройки были весьма трудоёмкими, почему могли облегчить решение проблемы безработицы в городах, найти применение излишним рабочим рукам в деревне.

3

Доклад Сталина «Об оппозиции и внутрипартийном положении», прочитанный 1 ноября, явился, как и выступление Рыкова, расширенным вариантом тезисов, представленных только что завершившемуся пленуму, но не рассматривавшихся на нём. Тезисов, опубликованных «Правдой» 26 октября — в день открытия конференции. Отнесение же доклада на четвёртое место — после выступлений Бухарина, Рыкова и Томского (о задачах профсоюзов), могло вызвать небезосновательные предположения, что он является малозначительным, станет только пересказом того, о чём уже говорили на пленуме.

Действительно, хотя Сталин и начал вроде бы издалека с образования объединённой оппозиции в ходе работы апрельского пленума, объяснил её возникновение стремлением Каменева и Троцкого дать ответ на тезисы Рыкова по хозяйственным вопросам. Вернее, категорическим неприятием ими предложенных главой правительства решений двух основополагающих задач: продолжавшейся дифференциации деревни, ведущей к усилению кулака, ограничения источников финансирования индустриализации.

Генсек не стал уточнять, о чём же конкретно шёл спор. Но если тогда, весной, поспешил пояснить Сталин, у лидеров оппозиции ещё и были незначительные разногласия непринципиального характера, то на июльском пленуме Зиновьев и Троцкий уже выступили солидарно, что и нашло выражение в их совместной декларации.

Но придерживался Сталин сути разногласий между большинством и меньшинством лишь поначалу. Очень скоро забыл об экономике и перешёл к иному, весьма далёкому от неё. Стал выяснять, какие же ошибки с точки зрения партийной дисциплины якобы совершили лидеры оппозиции в конце сентября — начале октября. Заодно напомнил и о всем хорошо известном — о заявлении оппозиционеров, сделанном 16 октября, выражавшем их раскаяние. А затем углубился в дебри догматизма. Занялся сравнением того, что писал Ленин о правомочности создания блоков внутри партии. Признал, что вождь мирового пролетариата действительно создал сам блок, существовавший в 1910-12 годах. Но тут же разъяснил, что в дальнейшем Ленин не допускал даже мысли о каких-либо блоках.

Сделал Сталин и попытку, понимая её безнадёжность, внести раскол в объединённую оппозицию. Напомнил о противостоянии Зиновьева и Троцкого в начале 1925 года, но тут же выразил твёрдую уверенность в том, что никаких перспектив у них больше нет, так как «экономическое положение теперь лучше, чем они предполагали». И сразу же перешёл к тому, что счёл в данном случае более важным, — к теоретическому обоснованию доказательства принципиальных ошибок, допущенных оппозицией в последнее время. Но при обсуждении не проблем народного хозяйства, как можно было ожидать, а его собственного основополагающего положения о возможности построения социализма в одной стране — Советском Союзе.

Заканчивая почти трёхчасовой доклад, самый продолжительный из сделанных на конференции, Сталин с резкими нападками обрушился теперь на. Зиновьева и Каменева, Смилгу и Радека по другому поводу. За их постоянную критику «прокулацких», в их понимании, взглядов Бухарина. Тех самых, суть которых отстаивал глава правительства, выступая на конференции. Слепо следуя за Рыковым, генсек заявил: «Говоря о политических и организационных ошибках оппозиции, я имею в виду такие вопросы, как вопрос о гегемонии пролетариата в деле хозяйственного строительства, вопрос об индустриализации… Партия (Сталин смело отождествил себя со всей ВКП. —Ю.Ж.) исходит из того, что в своей политике вообще, в экономической политике в особенности, нельзя отрывать индустрию от сельского хозяйства, что развитие этих двух основных отраслей хозяйства должно пойти по линии их сочетания, по линии их объединения в социалистическом хозяйстве. Отсюда наш, социалистический метод индустриализации страны через неуклонное улучшение материального положения трудящихся масс, в том числе и основной массы крестьянства как основной базы развёртывания индустриализации».

Говоря так, Сталин не захотел или не смог раскрыть такую взаимосвязь. Сделать это просто и ясно, как он обычно делал при объяснениисложныхпроблем. Лишь ещё раз повторил: «Основной плюс социалистического метода индустриализации в том, что он ведёт… не к обострению внутренних противоречий, а к их исчезновению… неуклонно расширяет внутренний рынок и подымает ёмкость этого рынка, создавая, таким образом, прочную внутреннюю базу для развёртывания индустриализации».

Тем самым Сталин фактически отказывался от собственного объяснения индустриализации как производства средств производства, то есть металлургии, станко- и машиностроения. Свёл её, вслед за Бухариным и Рыковым, всего лишь к ликвидации товарного голода, насыщению рынка товарами широкого потребления. Как же он смог вычеркнуть из памяти несомненно давно обдуманную чёткую программу индустриализации, которую чуть более года назад изложил Молотову?

«Я думаю, — писал Сталин 20 июля 1925 года, — что ни в этом году, ни в будущем году мы по состоянию своих финансов не сможем заняться Днепростроем. Вчера ещё отвергли план (модернизации) нефтепровода в Закавказье (на заседании ПБ 8 июля. —Ю.Ж.), хотя он более реален в данный момент и вчетверо дешевле. Спрашивается, на каком основании мы должны принять менее реальный для сегодняшнего дня и вчетверо дорогой план Днепростроя? Разве у нас так много денег? Разве Донбасс (район Днепростроя) переживает топливный голод, а не наоборот? Откуда такая спешка?

Нам нужно, прежде всего, новое оборудование для наших изношенных заводов и фабрик. Разве эта нужда удовлетворена? Нам нужно, далее, расширить заводы сельскохозяйственных машин, ибо мы всё ещё вынуждены покупать за границей самые простые сельскохозяйственные орудия на десятки миллионов рублей. Нам нужно, затем, построить по крайней мере один тракторостроительный завод, новый и большой завод, ибо без такого или таких заводов мы не сможем дальше развиваться. Нам нужно, наконец, поставить медное дело, развить производство свинца, улучшить нашу военную промышленность, ибо без этого нас побьют голыми руками.

Разве всё это удовлетворено уже?

Как можно обо всём этом забыть нам, страдающим недостатком капитала?

Я думаю, что кроме всякого рода опасностей, у нас есть ещё одна серьёзная опасность — это опасность растранжирить кое-какие накапливающиеся копейки, растратить их впустую, необдуманно и тем затруднить нашу строительную работу»[309].

Обо всём этом Сталин не захотел вспоминать. Но даже изменив столь радикально свою позицию, не пожелал растолковывать, как же можно добиться «подъёма ёмкости внутреннего рывка». Отделался общими, ничего не значащими фразами.

О задачах партии в хозяйственном строительстве генсек говорил явно вымученно, непродуманно, непрочувствованно. Как бы по принуждению. Зато более убедительно — об оппозиции и её ошибках, к чему и вернулся.

«Оппозиционный блок, — поддакивал генсек Рыкову, — исходит из противопоставления сельскому хозяйству и сбивается на путь отрыва индустриализации от сельского хозяйства. Он не понимает и не признаёт, чтонельзя двигать вперёд индустрию, обходя интересы сельского хозяйства, нарушая эти интересы(выделено мной. —Ю.Ж.).Он не понимает, что если индустрия является руководящим началом народного хозяйства, то сельское хозяйство, в свою очередь, представляет ту базу, на основе которой может развиваться у нас индустрия.

Отсюда рассматривание крестьянского хозяйства как «колонии», которую должно «эксплуатировать» пролетарское государство (Преображенский). Отсюда боязнь хорошего урожая (Троцкий), являющегося будто бы силой, могущей дезорганизовать нашу экономику. Отсюда своеобразная политика оппозиционного блока, сбивающегося на путь обострения внутренних противоречий между индустрией и сельским хозяйством, на путь капиталистических методов индустриализации страны».

Отстаивая позицию правых, Сталин попытался подкрепить её. Не фактами, цифрами, нет. Цитатой из статьи Преображенского 2,5-летней давности, давно уже ставшей притчей во языцех, не раз использовавшейся Бухариным и его учениками в борьбе с левыми. «Чем более экономически отсталой, — писал Преображенский, — мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства… тем больше социалистическое накопление вынуждено опираться на эксплуатацию докапиталистических форм хозяйства».

Однако генсек не стал углубляться в дебри экономической теории, вряд ли тогда ему достаточно известной. Поступил гораздо проще, просто отвергнув изложенное в цитате.

«Я думаю, — делился своими размышлениями Сталин, — что Преображенский, приравнивая крестьянское хозяйство к «колонии» (Преображенский ни о какой «колонии» не писал. —Ю.Ж.)и пытаясь строить отношения между пролетариатом и крестьянством как отношения эксплуатации, подрывает тем самым, пытается подорвать, сам того не понимая, основы всякой возможной социалистической индустриализации. Я утверждаю, что эта политика не имеет ничего общего с политикой партии, строящей дело индустриализации на основе экономического сотрудничества между пролетариатом и крестьянством».

Пришлось Сталину коснуться — только лишь коснуться — углубления дифференциации в деревне. Но в отличие от Рыкова, не стал использовать цифры. Опять же голословно заявил: мол, он «происходит у нас… не через „вымывание" середняка, а, наоборот, через его усиление при значительном сужении крайних полюсов», то есть бедняков и кулаков, вместе с тем, отметил генсек, «рост частного мелкого капитала в деревне покрывается и перекрывается таким решающим фактом, как развитие нашей индустрии (той самой, о которой пока лишь шла речь. —Ю.Ж.),укрепляющей позиций пролетариата, и социалистических форм хозяйства и представляющей основное противоядие против всех и всяких форм частного капитала».

Завершая доклад, Сталин постарался смягчить и свой тон и предлагаемые им выводы. «Недавно, — сказал он, — на пленуме ЦК и ЦКК Троцкий заявил, что принятие конференцией тезисов об оппозиционном блоке должно неминуемо повести к исключению лидеров оппозиции из партии.

Иначе говоря, генсек настаивал только на одном. На признании оппозиционным блоком правоты Бухарина и Рыкова. Признание в качестве главной задачи партии на ближайшее время необходимости оберегать крестьянство от изъятия у него накоплений, в какой бы форме то ни выражалось. Однако лидеры блока на этот раз не захотели смириться. Покаяться, как они уже сделали 16 октября.

Как только Сталин завершил доклад, на трибуну поднялся Каменев, ещё десять месяцев назад как глава СТО отвечавший за экономику страны, почему и знавший о ней не меньше Рыкова и, во всяком случае, больше, нежели Сталин, Зиновьев и Троцкий.

Взял слово Каменев для того, чтобы отвергнуть все обвинения в адрес блока, выдвинутые генсеком в тезисах, ставших проектом резолюции конференции. А начал с наиболее общего, чисто политического обвинения в «идеологии капитулянтства».

«Что значит это обвинение? — вопросил Каменев. — Перед кем складывает так называемый оппозиционный блок оружие? Перед нэпманом? Вот одна классовая сила, с которой коммунизм должен воевать… Вторая классовая сила, которая стоит против коммунизма, — кулак. Перед ним складывает оружие оппозиционный блок? Третья классовая сила, с которой приходится бороться коммунизму, — международная буржуазия, международная биржа. Перед ней складываем мы оружие?

И, наконец, последняя из крупных классовых сил… — это II Интернационал. Перед ним складываем мы оружие?»

«Вы, — продолжил Каменев, — не найдёте той силы, не обозначите её на нашем классовом, марксистском, большевистском языке, перед которой мы хотим сложить оружие. Мы хотим не складывать оружие, а бороться с нэпманом, с кулаком, с международным капиталом, со II Интернационалом».

Столь же решительно отверг Каменев и другое политическое обвинение — в пораженчестве. «Кому поражения хотим? — продолжал он, используя всё ту же катехизисную форму речи. — Поражения рабочего класса?.. Поражения СССР?.. Поражения партии?.. Нет, товарищи, это неверно. Мы не желаем никакого поражения, и кличку „пора-женцы“ отметаем».

Вслед за тем перешёл к конкретно существовавшим разногласиям с ЦК. «Первый пункт, — уверенно говорил Каменев, — и это действительно основной, это вопрос о характере нашей революции и её перспективах. Резолюция ставит перед нами этот вопрос, и мы на этот вопрос… отвечаем, ни на минуту не колеблясь, что никто из нас… не сомневался и не сомневается, что наша революция есть революция социалистическая не только потому, что во главе её стоит пролетариат, но и потому, что пролетариат употребляет власть, завоёванную им, для строительства социалистического общества».

Использовал ответ на такое обвинение и для того, чтобы подставить под удар вместо себя своего давнего противника.

«Я знаю, — напомнил Каменев, — только одно заявление, которое действительно пересматривает характер нашей революции и которое было сделано отнюдь не нами.

Это заявление, сделанное в феврале 1918 года. Оно перепечатано в сочинениях Ленина и гласит: «В интересах мировой революции мы считаем целесообразным идти на возможность утраты советской власти, становящейся теперь чисто формальной». Вот подлинный пересмотр социалистического содержания нашей революции и нашего государства… Это только Бухарин нашёл в себе смелость заявить, что советская власть становится теперь чисто формальной…

Поэтому мы можем целиком и полностью, без всякого, хоть малейшего насилия над своими убеждениями присоединиться целиком к той характеристике нашей революции, которая дана в том политическом документе, который защищал здесь товарищ Сталин. И опираясь на фразу проекта резолюции: „Октябрьская революция открывает собой переходный период от капитализма к социализму… на протяжении которого пролетариат при правильной политике в отношении к крестьянству может и будет с успехом строить полное социалистическое общество”. — логически перешёл к центральному вопросу разногласий оппозиции и ЦК.

Заметил, что социалистическому строительству угрожает серьёзнейшая опасность, «если темп развития нашего хозяйства, развития наших цен, нашей заработной платы, подъём сельского хозяйства будет отставать от уровня капиталистических стран вместо того, чтобы демонстрировать, что мы с каждым днём приближаемся и перегоняем этот уровень».

Каменев не ограничился столь прозрачным напоминанием о решении XIV съезда. Предложил сказать, наконец, правду о положении в народном хозяйстве, а не скрывать её, как сделал Рыков, изображавший всё в розовом свете.

«Разве, — обращался Каменев к делегатам, — не было бы громаднейшим стимулом для пролетариата нашей страны, если бы он узнал из постановлений нашей конференции голую истину, которая заключается в том, что мы недоделали фундамент социалистической революции, что мы прошли сравнительно с 1922 годом очень сильно вперёд, но что не нужно питать иллюзий, что отставание в темпе хозяйственного развития может нанести… ущерб в такой простой вещи, как вопрос о ценах и в вопросе об экспорте и импорте».

Покончив с проблемой темпов, Каменев перешёл к другой, более скандальной — о возможности построения социализма в одной стране. Как опытный полемист, он обратил внимание аудитории на то, что использованная Сталиным цитата Ленина — единственная таким образом подтверждающая правоту генсека — взята из работы, опубликованной ещё осенью 1915 года. А говорит не о России, а о развитых европейских странах.

Также опираясь на работы покойного вождя, Каменев (недаром же он возглавлял Институт Ленина более двух лет) перешёл к следующему пункту разногласий с ЦК — о характере советского государства. Пункту не менее важному, хотя на этот раз не затронутому Сталиным ни в тезисах, ни в докладе. Каменев напомнил, что Ленин охарактеризовал советское государство хотя и пролетарским, но в стране с преобладающим крестьянским населением да ещё и отягощённым бюрократическими извращениями. И сделал вывод: «Нижние этажи здания государственной власти фактически в будничной повседневной работе находятся не в руках чисто фабрично-заводского пролетариата, а в руках крестьянства… Это факт… И правильная политика заключается не в отрицании факта, а только в одном — в усилении дальнейшей работы, дальнейшего приспособления методов руководства пролетариатом теми низовыми органами советского аппарата и власти, которые неизбежно заполняются крестьянством».

Так прозвучал запоздалый ответ меньшинства большинству, первый раз данный ещё на июльском пленуме, при обсуждении доклада Молотова «Об итогах выборов советов», но так и оставшийся неизвестным партии.

Исполнив тем, как, видимо, полагал Каменев свой долг, он перешёл к обличению бюрократических извращений, о которых в то время говорили все.

«Государственный аппарат, — указал Каменев, — пытается заменить и оттеснить непосредственное участие рабочих масс в управлении государством, пытаясь всё больше и больше подчинить самодеятельность этих масс бюрократическому аппарату». И выразил общее мнение по меньшей мере своих единомышленников: «Против этого надо бороться методом привлечения рабочих, методом орабочивания государства». Однако не пояснил,

Строя выступление как своеобразную новую декларацию оппозиции, Каменев непременно должен был остановиться на краеугольном вопросе разногласий — на оценке соотношения классовых сил в стране, хорошо знакомой ему с осени минувшего года, когда он готовил так и не произнесённый доклад на XIV съезде. На оценке, искажённой до неузнаваемости Рыковым, проигнорированной Сталиным, впервые «забывшем» о бедняках и кулаках, вместо которых у него появилось безликое внеклассовое крестьянство.

Оценку классовых сил страны, но не свою личную, а оппозиции в целом, Каменев начал с экскурса в недавнее прошлое — в 1925 год. Тогда, вспоминал он, «нам казалось, что ряд товарищей и пресса в частности недооценивают всех процессов, которые происходят не в социалистическом, а в капиталистическом секторе нашего хозяйства. Нам казалось, что партия не отдаёт себе отчёта в тех трудностях, которые несёт усиливающееся накопление кулака и нэпмана, усиливающееся отодвигание от нас бедняка… Мы полагали, что партия недооценивает и того задерживающего влияния этих процессов, которые они оказывают на социалистический сектор хозяйства».

«Теперь, — продолжал Каменев высказывать опасения, — когда год прошёл, каждый, внимательно следящий за нашей экономикой скажет, что трудностей оказалось больше, чем это можно было представить в сентябре 1925 года… Трудности сказались в том, что процесс накоплений кулацкой части деревни и нэпманской части города пошёл таким быстрым темпом, что дал возможность задерживать развитие нашего государственного сектора хотя бы в виде того, что мы не получили необходимого для экспорта хлеба, мы не получили для экспорта других предметов, что мы должны были сократить импорт».

От чисто экономических характеристик Каменев перешёл к политическим. «Основная задача, — объяснял он, — которая стоит перед нами в этой области, заключается в правильном решении вопроса об укреплении смычки с крестьянством… Этой смычке угрожает диспропорция, товарный голод со всеми его последствиями, то есть с высокими розничными ценами, с неполной стабилизацией червонца и так далее. Вот отсюда, товарищи, наше беспокойство.

Предлагаем ли мы действительно меры, которые, как здесь сказано, рассматривают крестьянство как враждебную среду? Это неправда! Это выдумка!..

Вопрос коренной заключается вот в чём: есть ли у нас в стране внутренние резервы для того, чтобы поднять промышленность на ту ступень, которая бы не обидела крестьянство недостатком и дороговизной товаров, а показала ему выгодность хозяйничества пролетариата в области крупной промышленности. Есть ли у нас в стране внутренние материальные ресурсы для этого? Мы отвечаем — есть!»

Чтобы доказать правоту такого утверждения, Каменев для начала саркастически изложил взгляд на проблему правых, настойчиво доказывающих партии, будто «накопление кулака и нэпмана происходит в минимальном размере». А коли так, следует признать и логически вытекающий из такого взгляда вывод: «Развитие социализма пойдёт таким „черепашьим” шагом, как сказал Бухарин, что от необходимости догнать и перегнать капиталистические страны ничего не останется, кроме хороших слов в резолюции Рыкова».

Только затем Каменев ответил на вопрос — откуда же взять эти материальные ресурсы. И предложил конференции признать очевидное. «Во-первых, рост частнокапиталистических накоплений в городе и деревне есть факт, который замазывать и затушёвывать вредно, нельзя. Во-вторых… дело распределения национального дохода, то есть передвижка средств, накапливающихся в капиталистическом секторе, в сектор государственной промышленности есть вопрос классовой борьбы».

Сразу же пояснил и суть разногласий оппозиции с ЦК: «Наша тревога была вызвана тем, что признание этих двух факторов… не встречало достаточного отклика в партийном сознании и что они не находили себе достаточного отражения и места в практической политике партии».

Свёл же Каменев суть сказанного к простому и понятному предложению: «Установить налоговый нажим на кулака, чтобы помочь бедняку и вместе с ним строить социализм». Отвлёкшись на перебранку с залом, добавил, повторившись: «Сейчас вопрос идёт о перераспределении национального дохода, и этот вопрос есть вопрос об острой классовой борьбе, в которой кулак и бедняк стоят по разные стороны, в которой нэпман и социалистическая промышленность стоят по разные стороны…

Это есть проблема классовой борьбы. В этой борьбе за укрепление пролетарской мощи за счёт накоплений и капиталистического сектора в городе — нэпманов, новой буржуазии, и капиталистического сектора в деревне — кулака, с нашей стороны никаких разногласий и затруднений не будет»[311].

4

Выступая, Каменев не сказал ничего нового, необычного. Всего лишь предложил большевикам оставаться не на словах, а на деле большевиками. Ленинцами. И продолжать борьбу с классовым врагом, начатую в октябре 1917 года.

Возразить на такой призыв было весьма затруднительно. Потому-то делегаты конференции не торопились вступать в полемику. Высказаться против, как им следовало, для осуждения взглядов оппозиции. Только Ярославский, изрядно поднаторевший за последние четыре месяца на огульном обличении блока, поспешил взять слово.

Секретарь партколлегии ЦКК не стал полемизировать с Каменевым по существу. Просто назвал его позицию «беспринципной», поведение Зиновьева «авантюризмом», платформу оппозиции «несостоятельной», да заодно предупредил Троцкого: «партия ему не простит» того, что он назвал её «сталинской фракцией». Всё дополняя обширными цитатами высказываний своих идейных противников начиная с 1917 года, которые девали ему возможность демонстрировать: мол, все лидеры блока прежде враждовали, критиковали друг друга за принципиальные ошибки. И предложил партии «выбить» из «мелкобуржуазных окопов» оппозиционеров, ставших уже «политическими банкротами»[312].

Вздорным пустословием Ярославского воспользовались остальные участники блока, чтобы продолжить наступление на большинство. Однако после полуторачасового всеобъемлющего выступления Каменева им трудно было добавить что-либо серьёзное, важное, принципиальное, ещё не прозвучавшее. И им пришлось говорить либо о деталях своей платформы, либо о том, что было ближе всего именно им, затрагивало их лично.

Троцкий, заняв место на трибуне, счёл обязательным напомнить: «Спорные вопросы и наша позиция в этих спорных вопросах не даёт решительно никакой опоры для обвинения нас в „социал-демократическом уклоне”. Мы спорили, товарищи, прежде всего по вопросу о том, какая опасность угрожает нам в нынешнюю эпоху, в нынешний период». И выразился предельно категорично: угрожает «опасность отставания нашей государственной промышленности».

Подкрепил свою позицию цифрами. «Если вы возьмёте, — заметил Троцкий, — контрольные цифры Госплана, то они говорят о том, что в прошлом году диспропорция — точнее, нехватка промтоваров, — измерялась суммой в 380 миллионов рублей, в этом году — в 500 миллионов… Рыков в своих тезисах говорит, что можно надеяться — пока лишь надеяться! — на то, что диспропорция в этом году (1926-27-м. —Ю.Ж.)не возрастёт. Но откуда эта «надежда» получилась? А получилась она оттуда, что урожай оказался хуже, чем мы все надеялись».

И всё же не удержался. Попытался переубедить. Правда, завершая выступление. «В тезисах товарища Рыкова, — указал Троцкий, — сказано, что мы приблизились к довоенному уровню. Но это не так… По намёткам ВСНХ, мы только в 1930 году достигнем душевого потребления товаров 1913 года. А что такое уровень 1913 года? Это уровень нищеты, отсталости, варварства».

…Скорее всего, Троцкий изрядно волновался, почему и перескакивал всё время с одной темы на другую, чем мешал восприятию своей речи. Однако чаще всего он возвращался к теоретической новации Сталина — возможности построения социализма в одной стране, хотя и не раскрытой планом конкретных действий. Чтобы опровергнуть мысль генсека, как и Каменев, использовал самый убедительный, неоспоримый для каждого большевика аргумент — ссылки на Ленина.

Процитировал сказанное покойным вождём в ноябре 1918 года: «Полная победа социалистической революции немыслима в одной стране, а требует самого активного сотрудничества по меньшей мере нескольких передовых стран, к которым мы Россию причислить не можем». Ещё одно, более позднее высказывание: «Окончательно победить можно только в мировом масштабе и только совместными усилиями рабочих всех стран».

А затем ехидно добавил к произнесённому цитату и из работы самого Сталина «Об основах ленинизма», изданной в апреле 1924 года:

«Для окончательной победы социализма, для организации социалистического производства усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно. Для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран».

Так что же делать до победы пролетариата хотя бы в европейском масштабе? На такой непременно возникающий вопрос Троцкий ответил опять же словами Ленина: «Только соглашение с крестьянством может спасти социалистическую революцию в России, пока не наступила революция в других странах». И прибавил общеизвестное, но в данном случае необходимое: таким соглашением и стал НЭП, приведший к «установлению более правильных отношений пролетариата с крестьянством».

«Расходились ли мы в этом вопросе? — спросил Троцкий сам же дал ответ: — Нет, не расходимся… Мы спорили сейчас о налоге на кулака, о формах и методах связи пролетариата с деревенской беднотой… Это спор о том, как установить правильные взаимоотношения с крестьянством. Вы можете те или другие наши предложения считать неправильными, но ведьвся-то идейная борьба идёт как раз из-за того, какие именно отношения на данной стадии развития хозяйства более правильны(выделено мной. — Ю.Ж.)».

Троцкий не ограничился общими рассуждениями, постарался объяснить причины, заставившие его с единомышленниками занял подвергаемую критике позицию. «У нас деревня, — втолковывал он, — выдвигает из своей среды каждый год 2 миллиона избыточных рабочих рук, выбрасывая в город каждый год около полумиллиона, а промышленность собирается поглотить не более 100 тысяч в год». И дал понять, что столь опасную тенденцию порождают низкие темпы индустриализации, усиливая и без того идущее расслоение деревни.

Напомнил Троцкий о том, что предлагала оппозиция для установления именно правильных отношений с крестьянством. «Мы настаивали, — растолковывал Троцкий, — на том, что дифференциация деревни требует более гибкой налоговой политики по отношению к разным слоям деревни: снижения налогового бремени по отношению к низовым середнякам, увеличения по отношению к зажиточным верхам середняков и более энергичного нажима на кулака, особенно по линии его смычки с торговым капиталом. Мы предлагали вовсе освободить от налогов 40 % бедноты… Требовали решительно осудить курс сельскохозяйственной кооперации (ориентированной) на «производственно-мощного середняка», под каковым выступает обычно не кто иной, как кулак».

Всё тщетно. Троцкого, ещё недавно лучшего оратора страны, завораживавшего, увлекающего за собой всех, перед кем он выступал, не захотели услышать. И потому ему, как и 16 октября, подписывая заявление лидеров оппозиции, пришлось завершать речь оправдываясь. Заверять конференцию: «Мы не собираемся искусственно развивать или обострять разногласия, чтобы тем подготовить рецидив фракционности. Наоборот, каждый из нас, не преуменьшая разногласий — они есть — приложит все усилия к тому, чтобы ввести эти разногласия в рамки бесперебойной работы и общей ответственности за политику партии»[313].

В последних словах Троцкого, несомненно, сквозила затаённая надежда остаться в ЦК, в руководстве.

Третий оратор-оппозиционер, Зиновьев, построил выступление по-иному. Сделал его предельно чётким, разбив на смысловые разделы, за пределы которых старался не выносить намеченные темы. Начал же с неизбежного — отверг оскорбительное для большевиков обвинение в «социал-демократическом уклоне», равносильном меньшевизму. И объяснил причины, заставившие его и остальных единомышленников подписать заявление от 16 октября «Мы, — сказал Зиновьев, — равнялись по желаниям, по настроениям рабочих — рядовиков нашей партии, которые требуют, чтобы единство партии было обеспечено прежде всего». Кратко остановился на доброжелательном отношении Ленина и партии к оппозиции в недавнем прошлом. Только затем перешёл к разногласиям с ЦК.

Поначалу с явным умыслом признал то, о чём никто не любил говорить вслух: «Мы. большевистская партия, партия „костоломная” — это уже давно сказано, партия «твёрдокаменная». Борьбу мы ведём не в перчатках, и не приходится жаловаться поводу каждого резкого слова… В борьбе неизбежны преувеличения, но вместе с тем мы говорим, что в борьбе против нас эти самые преувеличения до самого последнего времени принимали размеры поистине гомерические, которые никогда раньше не были возможны в нашей партии».

Сделав такое предуведомление, перешёл к сути разногласий: «Что только через НЭП можно прийти к социализму в нашей стране, это абсолютно для нас бесспорно… Но вместе с тем мы думали и думаем, что если сказать, что мы пойдём плавно к социализму… то есть без классовой борьбы, это будет неверно. У нас непосредственно перед XIV съездом — в этом основа наших разногласий — возникло довольно сильное течение в партии, которое исходило из настроений „врастания кулака в социализм”. Вы знаете, что это было. Так, товарищ Бухарин в апреле 1925 года писал: „Наша политика по отношению к деревне должна развиваться в таком направлении, чтобы раздвигались, а отчасти уничтожались многие ограничения, тормозящие рост зажиточного и кулацкого хозяйства”. Вот действительно основное разногласие».

Вторым по значимости Зиновьев назвал разногласие по вопросу о стабилизации капитализма. «Вы обвиняете нас, — спорил он с большинством, — в том, что мы считаем, что никакой стабилизации нет. Это неверно, товарищи. Вот наш действительный взгляд на стабилизацию… Частичная стабилизация есть факт, но эта стабилизация шатка и недолговременна. Всеобщая забастовка в Англии подчеркнула это особенно ясно».

Третьим пунктом разногласий, отметил бывший глава Коминтерна, является обвинение в том, что «мы не

Отсюда Зиновьев вывел четвёртый пункт разногласий, перекликавшийся с первым. «Организация бедноты, — пояснил он точку зрения оппозиции, — и помощь бедноте во всё растущих размерах есть самое насущное дело. Это теперь должно стать одним из главных критериев успешной работы наших местных организаций… Усиление внимания организации батрака, усиление внимания коллективизации сельского хозяйства. Каждый трактор должен стать орудием коллективизации».

Пятым разногласием с ЦК Зиновьев назвал вопрос об источниках финансирования индустриализации. «Поскольку накопления в городе и деревне всё нарастают, — подчеркнул он, — то мы не видим основания сомневаться в том, что не только на аппарате (его сокращении. —Ю.Ж.)и режиме экономии нашего аппарата мы сможем сэкономить 400 миллионов. Мы думаем, что из больших серьёзных накоплений последнего времени у верхушки города и деревни мы можем также при совместном и дружном желании получить порядочные суммы»[314].

Столь чётко сформулированные пункты разногласий требовали в свою очередь не менее чётких ответов. Вернее, опровержений, коли речь шла о спорах. Однако доказать ошибочность сказанного Зиновьевым, равно как и Каменевым, Троцким, никто не пожелал, ведь тогда пришлось бы заявить о себе как о противнике Маркса, Ленина. А потому на конференции продолжилось начатое июльским пленумом — откровенная подмена обсуждения вопросов теории, которые невозможно решать в ходе дискуссии, вопросов хозяйственных, требующих широчайшего использования статистики, грубыми политическими и идеологическими обвинениями, больше частью голословными.

Никто из выступивших представителей большинства — ни Осинский, ни Ларин, ни Угланов, ни Каганович, ни Молотов, ни Орджоникидзе, вызывающе не обращали внимания на то, что говорили оппозиционеры об усиливавшейся дифференциации крестьянства, о росте силы и влияния кулака и «производственно-мощного середняка», о необходимости наращивать темпы индустриализации хотя бы для ликвидации товарного голода, для чего воспользоваться среди прочего денежными накоплениями новой буржуазии.

Особенно усердствовал Бухарин.

«Нас обвинили, — начал он выступление как бы не сам по себе, а от имени большинства, — в том, что наша партия стала на путь „термидора“. Сказано об этом сейчас хоть одно слово? Нет, не сказано… Сказаны ли были слова о Кавеньяках, о том, что мы душим пролетариат? Сказано это было или нет? Сказано Радеком, было сказано Сапроновым. Был сделан намёк Преображенским… Вышли ли здесь с повинной головой представители оппозиции? Заклеймили ли они эту фразеологию, которая была возмутительной и преступной с партийной точки зрения? Об этом ни звука, ни слова!

Сказано ли было товарищем Троцким, что представители нашей партии суть могильщики революции или это не было сказано? Было сказано! Ничего об этом сейчас не говорят. Это всё пустяки — сказать, что Центральный комитет, Сталин и другие, что они являются могильщиками революции. Это всё мелочь!

Сказано было или не сказано, что партия наша сползает с рельс пролетарской революции? Сказано. А здесь они выходят и как будто ничего не случилось…

Вы должны были бы сюда выйти и сказать, что рабочие вас научили думать. Но вы этого не только не сказали, но, как видно из выступлений представителей оппозиции — и Каменева, и Зиновьева, и в особенности Троцкого, они целиком стоят на прежней позиции».

В том же духе Бухарин распространялся почти час, заботясь, судя по всему, лишь о том, сколько аплодисментов сорвут его злые, доходившие зачастую до прямых оскорблений остроты. Но всё же ему пришлось слегка коснуться хозяйственных вопросов, ведь Зиновьев только что открыто назвал его защитником интересов кулачества.

«Если предполагается, — возгласил теоретик партии, привычно искажая смысл сказанного его оппонентами, — что социализм можно строить только за счёт фискального взимания с нэпмана и кулака, это предполагает такой размер частнокапиталистического накопления, при котором наша деревня почти сплошь идёт капиталистическим путём, и когда наша торговля точно так же идёт в значительной мере капиталистическим путём. Это есть отрицание кооперативного плана Ильича».

Сделав такое алогичное умозаключение, Бухарин обратило к лидерам оппозиции: «Будьте любезны выйти сюда и сказать это самое, или вы должны взять обратно это своё заявление»[315].

Если Бухарин изощрялся в остроумии дурного пошиба, то Сталин построил своё заключительное слово на противопоставлении цитат из работ Энгельса, Ленина с одной стороны, и Троцкого, Зиновьева, Каменева с другой. И такого их количества, что чтение их заняло более половины времени его выступления. Лишь разделавшись таким образом с тем, что он представил как некие взгляды своих идеологических противников, изложил по-своему понимаемые разногласия:

«Партия не может больше терпеть и не будет терпеть, чтобы вы каждый раз, когда вы остаётесь в меньшинстве, выходили на улицу, объявляя кризис в партии…

Шельмуя партийный руководящий аппарат и ломая режим в партии, ломая железную дисциплину в партии, объединяли и оформляли все и всякие осуждённые партией течения в новую партию.

Делали попытки использовать трудности для ухудшения нашего положения, для нападения на партию…

Чтобы оппозиция выходила на улицу с демагогическими заявлениями о немедленном подъёме (рабочим) заработной платы на 3040 процентов…

Чтобы оппозиция и впредь подрывала основы смычки рабочих и крестьян, основы союза рабочих и крестьян, пропагандируя повышение отпускных цен и усиление налогового нажима на крестьянство…

Чтобы вы, товарищи из оппозиции, продолжали и впредь сеять идейную сумятицу в партии, преувеличивая наши трудности, культивировать пораженческие настроения, проповедовать идею невозможности построения социализма в нашей стране…

Вот в чём состоят, товарищи из оппозиции, наши практические разногласия».

«Вы хотите знать, — завершил выступление Сталин, — чего требует от вас партия. Теперь вы знаете, чего она от вас требует. Либо вы выполните эти условия, являющиеся вместе с тем условиями полного единства в нашей партии, либо вы этого не сделаете, и тогда партия, побив вас вчера, начнёт добивать вас завтра»[316].

Глава одиннадцатая

Надежды возрождаются

Весь ход партконференции создавал впечатление полной победы ПБ. То же весомо подтвердили и её резолюции. По докладу Рыкова:

«Задачей партии и государства в руководстве промышленностью и в текущем хозяйственном году остаётся использование всех возможностей для максимального увеличения продукции промышленности с целью изживания недостатка промышленных товаров и общего оздоровления товарооборота…

Политика партии и в новых условиях осуществления индустриализации исходит из необходимости продолжения курса на снижение промышленных цен…

Осуществление индустриализации на данной стадии развития упирается в необходимость максимального ввоза, оборудования, возможность

И по докладу Сталина:

«Конференция считает, что задача партии в дальнейшем должна состоять в следующем: 1. Следить за тем, чтобы достигнутый минимум, необходимый для единства партии, был действительно проведён в жизнь. 2. Вести решительную идейную борьбу с социал-демократическим уклоном в нашей партии, разъясняя массам ошибочность принципиальных взглядов оппозиционного блока и выставляя на свет оппортунистическое содержание этих взглядов, какими бы «революционными» фразами они ни прикрывались. 3. Добиваться того, чтобы оппозиционный блок признал ошибочность своих взглядов. 4. Всемерно охранять единство партии, пресекая все и всяческие попытки возобновления фракционности и нарушения дисциплины»[318].

Усиливало впечатление победы и то, что «Правда» позволила себе опубликовать выступления Каменева, Троцкого и Зиновьева, хотя вполне могла и не делать того. И всё же понимая, что в партии достигнут лишь минимум единства, члены ПБ на всякий случай поспешили избавиться от тех оппозиционеров, кто в силу занимаемой должности активно влиял на принятие решений в ВСНХ и Госплане СССР, по возможности отправив их как можно дальше от Москвы.

Всего за две недели, с 11 по 24 ноября, последовали следующие кадровые решения.

Л.Д.Троцкого,инициатора строительства Днепрогэса, освободили от обязанностей начальника Научно-технического управления ВСНХ, сохранив за ним единственную государственную должность — председателя Главконцесскома.

Л.Б.Каменева,безработного с января, всё же отправили полпредом, только не в Токио, а (по его настоятельной просьбе) в Рим.

Г.Л. Пятакова,заместителя председателя ВСНХ СССР, утвердили председателем правления Амторга (советского акционерного общества для торговли с США и Канадой), находившегося в Нью-Йорке. Когда же США не выдали ему въездную визу, направили в Париж торгпредом.

И.Т.Смилгу,заместителя председателя Госплана СССР и ректора московского Института народного хозяйства им. Плеханова, выслали в Хабаровск руководить региональным Дальневосточным банком.

В.М. Смирнова,члена президиума Госплана СССР и председателя финансовой секции ВСНХ, ещё 7 октября, после исключения из партии по постановлению ЦКК, сняли со всех должностей.

А.А. Иоффе,давнего друга и соратника Троцкого, заместителя председателя Главконцесскома и члена президиума Госплана РСФСР, как и Смирнова, уволили со всех должностей, не предоставив новой работы.

Схожая участь постигла иГ.Е. Зиновьева.Его вывели из состава делегации ВКП(б) в ИККИ, лишив тем возможности даже косвенно влиять на формирование политики Коминтерна, и назначили членом президиума Госплана РСФСР — куратором культурно-административных наркоматов.

Наконец,М.М.Лашевича,заместителя председателя Реввоенсовета СССР — заместителя наркома по военным и морским делам СССР, «перевели» в Харбин (Китай) заместителем председателе правления КВЖД[319].

Только теперь у членов ПБ руки оказались развязанными. Они могли больше не бояться того, что кто-либо станет критиковать или даже отвергать их решения по хозяйственным вопросам.

1

Между тем положение в экономике страны пока складывалось многообещающе благодаря высокому, как и в минувшем году, урожаю. К началу декабря государство приобрело у крестьян 323,8 миллиона пудов хлеба (на то же время в 1925 году — 260,8 миллиона). Поэтому за четыре месяца хлебозаготовительной кампании за рубеж уже было отправлено на 325 иностранных зафрахтованных сухогрузах за рубеж 965 тысяч пудов хлеба из предполагавшихся планом 1,3 миллиона[320].

Столь благоприятная ситуация позволяла сохранять без корректировки контрольные цифры народного хозяйства, утверждённые ПБ 20 октября перед открытием конференции и лёгшие в основу как тезисов, так и доклада Рыкова, предусматривавших капитальные затраты в размере 900 миллионов рублей с ассигнованием по бюджету 400 миллионов; поступления от экспорта 741 миллионов рублей в валюте, а всего 780 миллионов; импорт в пределах 688,8 миллиона рублей, не считая закупок по долгосрочным кредитам; добиться во внешней торговле в новом хозяйственном голу положительного сальдо в 75 миллионов рублей. Кроме того, на нужды армии и военной промышленности было решено выделить 700 миллионов рублей[321].

Наконец, 18 ноября ПБ приняло решение по обещанным Рыковым на партконференции крупным стройкам: Днепрогэсу, проектной мощностью 800 тысяч л.с.; Семиреченской железной дороге (позже названной Турксибом), протяжённостью 1442 км, должной соединить станцию Луговая Ташкентской железной дороги через Алма-Ату с Семипалатинском; Волго-Донскому каналу. Однако уже 25 ноября по зрелом размышлении от строительства канала отказались из-за его неподъёмной дороговизны[322]. А 3 декабря это решение стало и постановлением СТО, подписанным Рыковым[323].

Предстоящая прокладка Семиреченской магистрали проблем не вызывала. В стране имелись и необходимая техника, и опытные инженеры-путейцы. Одного из них, В.С. Шатова, — получившего образование в киевском Политехническом институте и за десять лет эмиграции в США подкрепившего его опытом практической работы, после возвращения на родину в 1917 году служившего в основном в системе НКПС, — и утвердили руководителем строительства. Правда, учитывая тот немаловажный фактор, что работы будут вести в степи, по которой кочуют казахи и киргизы, для установления с ними добрососедских отношений и предотвращения возможных конфликтов создали комитет содействия во главе с местным уроженцем, заместителем председателя СНК РСФСР Т.Р.Рыскуловым[324].

Иначе складывалось положение с Днепростроем. Начиная с выдвижения Троцким идеи необходимости создания мощной ГЭС на Днепре предполагалось её проектирование и строительство передать на правах концессии либо американской, либо немецкой компании, имеющей солидный опыт подобных работ. Исходя из этого, 30 декабря временным начальником Днепростроя назначили Э.И.Квиринга[325], сохранив за ним и должность заместителя председателя Госплана СССР. Ему предстояло решить лишь одну задачу — совместно с Рыковым и руководителями ВСНХ СССР Куйбышевым и Госплана СССР Кржижановским определить, какой же компании отдать предпочтение. Но даже спустя полтора месяца комиссия так и не пришла ни к какому заключению.

13 января 1927 года ПБ установило: «Вопрос о сдаче иностранцам (Куперу и «Симменс») постройки Днепрогэс не предрешать. Предложить комиссии продолжить переговоры с американской и немецкой фирмами, исходя из необходимости гарантировать целесообразность постройки путём отложения до окончания постройки минимум 2 % из общей суммы процентных отчислений, которую эти фирмы получат за постройку»[326].

А спустя неделю последовало очередное решение ПБ, предусматривавшее возможность обойтись без контракта с иностранцами. «Поручить комиссии, — гласило оно, — в составе Рыкова, Куйбышева, Кржижановского и Квиринга дополнительно проверить путём опроса отдельных специалистов или групп специалистов их отношение к методу сооружения Днепростроя и особенно к вопросу о возможности и сроках строительства собственными техническими силами с привлечением иностранных специалистов только в качестве консультантов»[327].

31 января выбор, наконец, был сделан. «Организовать строительство Днепростроя, — установило новое решение ПБ, — своими силами при обязательном привлечении наиболее компетентных иностранных консультантов, имея в виду в первую очередь американцев. Подготовительные работы начать в этом году. Сообщить о том Куперу,

И всё же затем, через полторы недели, последовало существенное дополнение к уже принятому решению: «Считать целесообразным заключение договора о частичной консультации по Днепрострою с фирмой «Симменс баунит» при условии, чтобы стоимость консультаций не превышала одного миллиона рублей»[329]. А ещё перед тем, 3 февраля, ПБ утвердило руководство важной стройки: «Управление по сооружению Днепростроя поручить тройке в составе А.В.Винтера, Б.Е.Веденеева и Н.Н.Роттера»[330] — ведущим в стране инженерам-специалистам в области гидроэнергетики, только что блестяще проявившим себя при создании Волховской ГЭС.

Так в конце концов был разрешён оказавшийся достаточно сложным вопрос о Днепрострое. Непрояснённым осталось лишь отношение к нему Сталина.

Всякий раз, когда решалась судьба ГЭС на Днепре, — на 15-й партконференции, на заседаниях ПБ 30 декабря 1926 года, 13, 24, 31 января, 3 и 23 февраля 1917 года, на которых генсек присутствовал, — Сталин ни разу не выразил своего отношения к данной проблеме. А ведь девять месяцев назад, на апрельском пленуме, он использовал именно её для едкой филиппики, обращённой против Троцкого.

«Сталин:Чем объяснить, например, что товарищ Троцкий, форсируя вопрос о Днепрострое, забывает о ресурсах, необходимых для этого огромного предприятия?

Троцкий:Америку пустим.

Сталин:А если Америка захочет стопроцентной концессии, мы дать её не сможем.

Троцкий:Я от вас не требую денег. Из кассы Секретариата ЦК не требую денег на это.

Сталин:Речь тут не об Америке. Если Америка возьмётся за Дне-прострой и поставит его за свои капиталы, это будет, конечно, неплохо. Но у нас нет в этом уверенности, и товарищ Троцкий не доказал, что Америка согласится взяться за это дело. Речь идёт, стало быть, не об Америке, а о том, чтобы поставить Днепрогэс на свои собственные средства. А средства тут требуются большие — несколько сот миллионов. Как бы нам не попасть в положение того мужика, который, накопив лишнюю копейку, вместо того, чтобы починить плуг и обновить хозяйство, купил граммофон и прогорел. Можем ли мы не считаться с этой опасностью? Можем ли мы не считаться с решением съезда о том, что наш промышленный план должен сообразовываться с нашими ресурсами? А между тем Троцкий явно не считается с этим решением съезда»[331].

То же самое мог бы сказать Сталин и теперь. В адрес Рыкова. Но почему-то не поступил так.

2

Пока решались вопросы, связанные с двумя стройками, гигантскими по масштабам тех лет, дорогостоящими, призванными наглядно и убедительно подтвердить взятый партией курс на индустриализацию, столкновение лидеров оппозиции с ЦК, в известной мере спровоцированное ПБ, разгорелось с новой силой. На этот раз его ареной стал проходивший в Москве с 22 ноября по 16 декабря 7-й расширенный пленум ИККИ.

За четыре дня до его открытия, 18 ноября, ПБ приняло весьма двусмысленное решение, с одной стороны, исключавшее Зиновьева из состава делегации РКП (б) в ИККИ, но с другой — разрешавшее ему обратиться к участникам пленума с речью: «Бюро делегации ВКП(б) (Бухарин, Рыков, Сталин, Молотов, Лозовский, Мануильский, Пятницкий, из которых трое последних не играли серьёзной роли. —Ю.Ж.)считает, что выступление т. Зиновьева на расширенном пленуме ИККИ не может не являться по существу апелляцией к ИККИ на решение ВКП (б) и не может не дать толчка дальнейшей фракционной борьбы. Ввиду этого бюро делегации считает такое выступление нецелесообразным. Тем не менее оно не считает возможным запретить т. Зиновьеву такое выступление, так как каждый член партии имеет право апеллировать к ИККИ на решения своей партии»[332].

Теперь оставалось только выбрать время для появления Зиновьева на трибуне. Повестка дня предусматривала такую очерёдность докладов: первый — Бухарина и Куусинена «Международное положение и задачи Коминтерна», второй — Сталина «Вопросы ВКП (б)», третий — Джона Мэрфи, члена ЦК компартии Великобритании и члена ИККИ, «Уроки английской забастовки», четвёртый — Тан Пиньшаня «Китайский вопрос», пятый и шестой — о работе коммунистов в проф- и крестьянском движении, а в заключение вопросы отдельных компартий.

Наиболее логичным и обоснованным представлялось выступление Зиновьева в прениях по докладу Сталина. Но его в самый последний момент передвинули со второго на седьмое место после того, как предполагавшийся один доклад по китайскому вопросу разделили на три: того же Тана устный, по объявленной теме его же письменный «Пути развития китайской революции» и ещё доклад Мануильского «Тихоокеанские противоречия и Китай». За ними же поставили доклад Лозовского «Трестирование, рационализация и наши задачи в профессиональных союзах».

Скорее всего, появившиеся у генсека лишние девять дней потребовались ему для серьёзной корректировки готового текста, предварительного учёта того, что может сказать Зиновьев, а кроме него ещё Троцкий и Каменев, которым не требовались для выступления согласования с ПБ. Вместе с тем создавался весьма удобный временной разрыв с публикацией письма Зиновьева с просьбой о отставке, гласившее: «Вследствие решений, принятых руководящими органами наиболее крупныхсекцийКоминтерна, прошу освободить меня от обязанностей председателя ИККИ и вообще от работы в Коминтерне в настоящее время»[333].

Даже получив дополнительное время, Сталин использовал его для весьма поверхностной переделки доклада, прочитанного им на 15-й партконференции. Почему-то ограничился своеобразной перелицовкой его, всего лишь сокращая одни разделы и расширяя другие, подлаживаясь под насущные нужды Коминтерна, в котором, как и в ВКП (б), начались разброд и шатания, приспосабливая его к интересам 191 делегата расширенного пленума, приехавших из полусотни стран.

Генсек не стал скрывать вторичности доклада. Не стесняясь, подчеркнул её названием — «Ещё раз о социал-демократическом уклоне в нашей партии». Но начал не с обстоятельного, как месяц назад, экскурса в историю возникновения оппозиционного блока, а с иного. Постарался избавиться от основательно прилипшего к его группе в ПБ названия «центристская», переделанного им в синоним «средняя». «Либо один, либо другие принципы, — пояснил он, — должны быть положены в основу работы партии». И тем дал понять всем, что после возникновения оппозиционного блока партийное руководство консолидировалось, стало единым.

Зачем-то кратко рассказав о существовании в ВКП (б) и прежде различных фракционных групп — левых коммунистов, демократических централистов, рабочей оппозиции (от ухода в прошлое Сталин так и не смог удержаться), генсек перешёл к наиважнейшему, что по его твёрдому убеждению, разделило ЦК и оппозицию. К вопросу о возможности победы социализма в одной стране.

Для начала дал определение этой теории: «Построить социализм в СССР — это значит преодолеть в ходе борьбы своими собственными силами нашу, советскую буржуазию». И подчеркнул невероятную жёсткость альтернативности такой борьбы. «Либо мы сможем строить социализм

Развивая эту мысль, пояснил: «Мы завоевали диктатуру пролетариата и создали темполитическуюбазу для продвижения к социализму.

Можем ли мы создать своими собственными силамиэкономическуюбазу социализма, новый экономический фундамент, необходимый для построения социализма?» И дал развёрнутый ответ на свой же вопрос, впервые упомянув индустриализацию.

«Создать экономическую базу социализма, — указал Сталин, — это значит сомкнуть сельское хозяйство с социалистической индустрией, наладить отношения между городом и деревней на основе обмена продукции сельского хозяйства и индустрии, закрыть и ликвидировать все те каналы, при помощи которых рождаются классы и рождается, прежде всего, капитал, создать, в конце концов, такие условия производства и распределения, которые ведут прямо и непосредственно к уничтожению классов».

Немного позже вернулся к этому определению. «Индустриализация, — разъяснил Сталин, — является основным путём социалистического строительства, а основным рынком для социалистической индустрии является внутренний рынок нашей страны». Тем самым, как и Рыков на партконференции, напрямую связал индустриализацию с нуждами деревни, так как внутренний рынок на то время являлся главным образом рынком крестьянского потребления. О производстве средств производства генсек говорить не захотел.

Такое определение годилось, но только как одно из нескольких, только для какого-нибудь популярного коммунистического учебника философии, ведь оно нисколько не проясняло содержательную сторону. Не раскрывало того, каким же образом всё это должно произойти в СССР и, главное, откуда, каким образом появится в стране социалистическая индустрия. Более того, опираясь на работы Ленина, Сталин сделал сверхоптимистическое заключение: «а)при правильных отношениях с крестьянством(выделено мной. —Ю.Ж.)нам обеспечена победа (т. е. победа социализма) в 10–20 лет; б) победа эта будет победой не только в СССР, но победой «во всемирном масштабе». Но отсюда следовал вывод — индустриализация не так уж обязательна, необходима.

Тут же генсек постарался опровергнуть многократные утверждения лидеров оппозиции, что теория эта выдвинута только в 1925 году им и Бухариным (далее, по ходу доклада, Сталин ещё раз напрямую связал себя как теоретика с Бухариным). Опровергнуть, как всегда, исключительно с помощью ссылок на работы Ленина, приписав только ему авторство такой теории, да ещё датировав это… 1915 годом — тем временем, когда ещё и в помине не было Советского Союза, и даже не произошла Октябрьская революция.

Далее докладчик даже близко не подходил к вопросам экономики, игнорировал их. Задался чисто теоретическим спором с лидерами оппозиции, привычно пользуясь не фактами, а опять же цитатами, и тем предопределил необходимость для Зиновьева и других своих идейных противников, кои пожелают вступить с ним на борьбу, сражаться на том же поле — теоретическом, и тем же оружием — цитатами. Построил тем приём, с успехом использованный совсем недавно, на 15-й партконференции.

Более часа Сталин обвинял Троцкого, Зиновьева и Каменева во всех партийных смертных грехах. В непонимании частичной стабилизации капитализма, замедления темпов революционного движения в Европе, искажении перспектив революции в СССР, неверии в возможность привлечь крестьянство к социалистическому строительству, рассматривании крестьянства как «колонии», во фракционности, которая может привести к подрыву единства ВКП и образованию второй партии…

Не ограничившись этим, генсек обвинил отечественную оппозицию в том, что именно её раскольнические действия, и так будоражившие Коминтерн, ко всему прочему ещё и породили фракционеров, только что исключённых из своих компартий, но продолжавших разлагать пролетарское движение: в Германии — Карла Корша, Ивана Каца, Рут Фишер, Аркадия Маслова, во Франции — группу Бориса Суварина.

Чтобы усилить тяжесть своих обвинений, Сталин не побоялся использовать высказывания представителей и иного политического лагеря. Ранних и открытых противников пролетарской революции. Немецкого социал-демократа Пауля Леви: «Факт налицо, что в России начинается самостоятельное, антикапиталистическое движение под знаком классовой борьбы». Российского меньшевика Фёдора Ильича Дана: «Оппозиция взращивает не только в рабочих массах, но и в среде рабочих-коммунистов ростки таких идей и настроений, которые при умелом уходе легко могут дать социал-демократические плоды».

Кадета Павла Николаевича Милюкова: «Сегодня оппозиция подрывает диктатуру, каждое новое издание оппозиции выговаривает всё более „страшные" слова, сама оппозиция эволюционирует в сторону всё более резких наскоков на господствующую систему».

Но какие бы доказательства правоты своей, а не Троцкого, Зиновьева, Каменева ни приводил Сталин, все они не выходили за рамки жонглирования цитатами, необходимого чтобы отстоять свою теорию возможности построения социализма в СССР, обусловленного временной стабилизацией капитализма. Потому и все те, кто возражал ему, отвергая такую теорию, становились для него самыми ярыми представителями меньшевизма, или, говоря на привычном языке Коминтерна, социал-демократами.

Потому-то и выводы, к которым Сталин пришёл, завершая выступление, оказались весьма отвлечёнными, далёкими от реальных проблем Советского Союза и партии. «В рядах рабочего класса, — категорически заявил генсек, заодно оправдывая название своего доклада, — возможна теперь лишь одна из двух политик: либо политика коммунизма, либо политика социал-демократизма. Попытка оппозиции занять третью позицию при заострении борьбы против ВКП (б) неминуемо должна была кончиться тем, что оппозиция была сброшена ходом фракционной борьбы в лагере противников ленинизма». И чуть позже добавил: «Идейное знамя оппозиции убивает оппозицию»[334].

Сказанное Сталиным можно было только принять на веру.

…Зиновьев, выступивший в прениях, развернувшихся на следующий день, 8 декабря, принял брошенный ему вызов. Принял, ибо считал себя большим, нежели генсек, знатоком работ классиков, способным сражаться тем же оружием — цитатами. Всю свою злую энергию, порождённую обидой за отлучение от смысла всей жизни от активного участия в борьбе за мировую пролетарскую революцию, от Коминтерна, который он же и создавал, использовал для того, чтобы пункт за пунктом опровергнуть доклад Сталина, пояснив: «Я ограничусь изложением моей принципиальной точки зрения».

Начал Зиновьев с отрицания главного для Сталина положения — его утверждения о возможности построения социализма в одной стране. Привёл слова Маркса: «Рабочая революция нигде неразрешима в пределах национальных границ». Напомнил и о том, что Маркс считал: начать революцию может и одна страна, и она не должна обязательно быть самой индустриальной. Но только начать, потому что социалистической революции даже на целом континенте «при известных условиях угрожает опасность быть раздавленной».

Привёл Зиновьев цитату и из работы Энгельса «Принципы коммунизма» (первоначальной редакции «Коммунистического манифеста»), гласившую: после победы «пролетариат вынужден будет идти всё дальше, всё больше концентрировать весь капитал, всё земледелие (выделено Зиновьевым. —Ю.Ж.), всю промышленность, весь транспорт, весь товарообмен в руках государства». «Из этих слов, — продолжил Зиновьев, — ясно, насколько неправильно говорить, будто мы в СССР при НЭПе уже на девять десятых осуществили эту

Отверг Зиновьев и иное, что не раз утверждали Бухарин и Сталин. «Глубоко неправильно утверждать, — выступавший имел в виду именно этих своих противников, — будто приведённые выше взгляды Маркса и Энгельса на международный характер социалистической революции устарели потому, что Маркс и Энгельс не дожили до периода империализма… В эпоху империализма созданы все объективные предпосылки для обобществления производства в нескольких (выделено Зиновьевым.— Ю.Ж.)передовых странах».

На том Зиновьев опровержение теории Сталина не завершил. Заявил: «Социалистическая революция в такой стране (как СССР) может иметь окончательный успех лишь при двух условиях. Во-первых, при условии поддержки её своевременно социальной революцией в одной или нескольких передовых странах… Другое условие — это соглашение между осуществляющим свою диктатуру или держащим в своих руках государственную власть пролетариатом и большинством крестьянского населения».

Для подтверждения своей принципиальной точки зрения на этот раз Зиновьев использовал Ленина, ссылками на работы которого чаще всего пользовались Сталин и Бухарин. «В октябре 1915 года, — напомнил Зиновьев, — писал: «Задача пролетариата России — довести до конца буржуазно-демократическую революцию в России, дабы разжечь социалистическую революцию в Европе». В конце марта 1917 года: «Русский пролетариат не может одним своими силами победоносно завершить социалистическую революцию. Но он может придать русской революции такой замах, который создаст наилучшие условия для неё, который в известном смысле начнёт её».

«Спрашивается, — вопросил Зиновьев, — почему сам товарищ Сталин до 1924 года — смотри его „Ленин и ленинизм" — не замечал в этой статье того, что в неё вкладывают теперь, и излагал взгляды Ленина на международный характер революции так же, как все мы?

Спрашивается, почему в проекте программы Коминтерна, написанной товарищем Бухариным в 1922 году, нет ни слова о теории «социализма в одной стране», а также и о том, что закон неравномерности (развития капитализма) был будто бы неизвестен Марксу и Энгельсу?

Не подлежит сомнению, что теперь программа Коминтерна не могла бы быть написана сторонниками взглядов товарища Сталина иначе, как под углом зрения теории социализма в одной стране. Именно эта теория явилась бы краеугольным камнем всей программы. А в 1923 году, при жизни Ленина, об этом в проекте программы — ни слова, ни звука, ни намёка.

Спрашивается, случайно ли это?»

Отлично понимая, что своими словами даёт великолепную возможность обвинить его в «капитулянтстве», как это уже бывало, Зиновьев поспешил уточнить свою позицию. «Разумеется, — разъяснил он, — мы можем и должны строить социализм в СССР, мы строим его». «И мы его построим, — твёрдо добавил он, — с помощью пролетарских революций в других странах… Вот почему наша позиция такова. Мы предлагаем не объявлять взгляды Маркса и Энгельса на этот вопрос устаревшими, остаться на том понимании взглядов Ленина в этом вопросе, которое было обще всем нам, в том числе и товарищу Сталину до 1924 года. Ничего другого мы не предлагаем».

И как завершение своего выступления привёл слова Сталина из его работы «Ленин и ленинизм»: «Главная задача социализма — организация социалистического производства — остаётся ещё впереди. Можно ли разрешить эту задачу, можно ли добиться окончательной победы социализма в одной стране без совместных усилий пролетариев нескольких передовых стран? Нет, невозможно». И заключил: «Итак, наша перспектива — перспектива мировой революции»[335].

В отличие от сподвижника по оппозиционному блоку, Троцкий, поднявшийся на трибуну вслед за покинувшим её Зиновьевым, не только привычно обличал Сталина. Уделил внимание и вопросам экономики, связав их с временной, как он сам полагал, отсрочкой мировой революции. Повторил азбучную для марксистов истину, не раз за последнее время высказывавшуюся Сталиным: «Предпосылкой социализма являются тяжёлая промышленность и машиностроение, эти важнейшие рычаги социализма». Затем перешёл к оценке состояния этой отрасли народного хозяйства.

«Оборудование нашей промышленности, — с грустью констатировал Троцкий, — до войны состояло на 63 % из привозных машин. Только треть оборудования была домашнего производства, но и эта треть состояла из простейших машин… Когда вы, следовательно, обозреваете техническое оборудование наших заводов, вы видите собственными глазами материализованную зависимость России, а также и Советского Союза, от мирового хозяйства. Кто оставляет эту сторону дела без внимания, кто рассуждает об этом вопросе, оставляя в стороне его хозяйственно-политическое отношение, тот неизбежно оказывается в плену у голой абстракции и случайно вырезанных цитат».

Тем сокрушив, как ему казалось, смысл доклада Рыкова на 15-й партконференции, Троцкий всё же добавил: «Мы должны обновить наш основной капитал, который сейчас проходит через кризис». Продолжил же эту мысль, существенно дополнив прежние настоятельные предложения Сталина.

«Индустриализация нашей страны, — прозорливо пояснял Троцкий, — поставленная XIV партийным съездом как важнейшая задача партии, означает для ближайшего и достаточно долгого периода не уменьшение, а, наоборот, возрастание связей с внешним миром, что означает, следовательно, и нашу возрастающую зависимость от мирового рынка, от капитализма». Правда, тут же привычно добавил: «…и возрастающую борьбу с мировой буржуазией». И поспешил пояснить высказанную мысль: «Это значит, что нельзя отделить вопрос о построении социализма у нас от вопроса о том, что произойдёт за это время с капиталистическим хозяйством».

Троцкий настойчиво растолковывал отнюдь не делегатам, собравшимся на расширенный пленум, а коммунистам своей страны: «Если бы мы… стали создавать всё собственными руками, это означало бы неизбежно чрезвычайное снижение темпа нашего экономического развития… Между тем темп развития является решающим фактором (позднее Сталин повторит эту мысль Троцкого своим лозунгом «Темпы решают всё». —Ю.Ж.), ибо мы всё же не одни на земле… Наше социалистическое государство стоит всегда, прямо или косвенно, под сравнительным контролем мирового рынка. В этом корень зла. Темп развития не произволен, он задаётся нам всем мировым развитием»[336].

Каменев, выступивший на расширенном пленуме 11 декабря продолжил политико-экономический анализ, начатый Троцким. Негативные стороны сложившегося в СССР положения увидел, прежде всего, в «приукрашивании НЭПа, замазывании тех внутренних противоречий и той классовой борьбы, которая идёт под оболочкой НЭПа». Отметил Каменев и рост новой буржуазии в городе, кулачества в деревне. «Вредным, — отметил он, — является недостаточное внимание к фактору технической, хозяйственной отсталости страны сравнительно с капиталистическими странами… Только концентрируя внимание партии на этих явлениях, можно преодолеть их с успехом».

Решительно отклонил обвинение Сталина оппозиционеров в «правом уклоне». Не стал отрицать его наличие в ВКП(б), но весьма умело сделал выразителями его своих идейных противников. «Характерной чертой правого уклона, — разъяснил Каменев, — является попытка затушевать острую борьбу в нашей стране. Классовая борьба при диктатуре пролетариата принимает, конечно, своеобразные новые формы, но она существует».

Указал Каменев и на проистекающую отсюда иную угрозу — влияние оппортунистических тенденций. «Наличие этих влияний, — предусмотрительно оговорился он, —

Перешёл к главному. «Мы утверждаем, — заявил Каменев, — что условием строительства социализма заключается в союзе рабочего класса с крестьянством на основе указаний Ленина, то есть при сохранении руководящей роли пролетариата и индустриализации страны. Без определённого темпа индустриализации дальнейшее укрепление союза с крестьянством невозможно. Индустриализация есть теперь предпосылка дальнейшего союза с крестьянством, и в особенности, и в частности — обеспечение за рабочим классом руководящей роли в этом союзе. Вот чем объясняется наша постановка вопроса о темпе индустриализации».

На том не остановился, продолжил объяснения. «Наши противники, — говорил Каменев, — утверждают, что в нашей стране, в которой несколько миллионов пролетариата должны руководить 100-миллионным крестьянством, должны руководить им на основах НЭПа, а в капиталистическом окружении может быть окончательно построено социалистическое общество, независимо от революции пролетариата хотя бы в нескольких передовых странах…

Мы утверждаем, что завершение построения социалистического хозяйства в СССР будет закончено при содействии пролетарских революций в других странах…

Мы утверждаем, что оптимизм насчёт социалистических способностей крестьянства есть лишь оборотная сторона их пессимизма по отношению к международной пролетарской революции».

Тем Каменев недвусмысленно обозначил идейных противников оппозиции — Сталина и Бухарина, выразителей и защитников именно таких утверждений. И только затем напрямую обратился к участникам расширенного пленума ИККИ: «Это — не социал-демократизм, не „троцкизм”. Это — ленинизм»[337].

…В ходе дискуссии по докладу Сталина, продолжавшейся необычно долго — неделю, в поддержку Сталина выступили О. Куусинен — секретарь ИККИ, С.А.Лозовский — генеральный секретарь Профинтерна, представители европейских компартий. Но основную роль в защите ЦК ВКП (б) от оппозиции должны были сыграть речи Бухарина и Рыкова. Однако они, обрушившись на участников блока, опровергали их взгляды лишь повторением своих прежних, чисто декларативных утверждений. Использовали как самые веские доводы цитаты из работ Маркса и Ленина, прямо противоположные по смыслу тем, которыми оперировали Зиновьев, Троцкий, Каменев. Скорее всего, возможность нанести решительный, сокрушающий удар они решили предоставить Сталину в предстоящем ему заключительном слове.

Однако Сталин почему-то не воспользовался преимуществом последнего в споре слова. Он всего лишь повторил изложенное и в докладе, и перед тем, на 15-й партконференции. Привёл те же доказательства правильности своей теории о построении социализма в одной стране без поддержки мировой революции, так же защищал роль крестьянства, так же обличал лидеров оппозиции. Новым стало только усиление критики Каменева, уже сброшенного с Олимпа власти. Чем же так прогневил Сталина новый полпред СССР в Италии?

Конечно же, что бросалось в глаза, напоминанием о Н.В.Устрялове, одном из основных идеологов сменовеховства, возлагавших надежды на неизбежное перерождение советской власти. Сталин отлично понял намёк Каменева на последнюю статью Устрялова «Кризис в ВКП», опубликованную в харбинской газете «Новости жизни» 19 октября, совсем недавно, имевшейся не только у Зиновьева, но и Зиновьева, Троцкого и у всех членов ПБ, в том числе и у Сталина.

«Мы, — писал Устрялов, — снова переживаем „большие дни“. Не будет преувеличением сказать, что после гражданской войны и введения НЭПа русская революция не знала ещё событий столь значительных и серьёзных.

Это уже не мелкая дружеская дискуссия, не второстепенные разногласия и не индивидуальные недоразумения. Это не ворчание вечно недовольного Ларина, не утончённое вольнодумство Преображенского, не очередной вольт экспансивного Осинского, не сокрушённые вздохи Красина и даже не львиный наскок одинокого Троцкого. Это нечто гораздо большее и серьёзное. Это —кризис партии.

Это своеобразный бунт вождей против инерции партдисциплины, против упора ими же самими натренированных на послушание партийных масс. И главное — этораспад партийной верхушки…

Развенчали Троцкого, Зиновьева, Каменева, Сокольникова, Раде-ка, Пятакова, не говоря уже о других, о „длинном хвосте" их помощников. Мастера и баловни революции, гвардия Октября, столпы железной когорты, краса и гордость пролетарского авангарда. Но разве и те, кто на другом, на сталинском берегу, не развенчались в свою очередь?..

Партия утратила былое единство. Его ей не вернуть… Наступает „худой мир”, который лучше „ссоры", но которому далеко до дружбы и прежнего боевого братства…

Совершенно ясно, что партийные противники господствующей группы Сталина сумели бы использовать всё то брожение в населении, которое враждебно советской власти как таковой. Население будет приветствовать любую перемену, если в наличной обстановке ему не по себе.

С этой точки зрения следует признать, что ряд фактических уступок зиновьевцам, на которые недавно пошла партия, не может не вызвать серьёзных опасений. Уже начинают доходить сведения о враждебном отношении хозяйственно-передового крестьянина к изменению ставок сельхозналога. Продолжающиеся стеснения всякой частной инициативы в области и обмена, и производства также не сулят больших перспектив. Жёсткий товарный голод, становящийся хроническим, с одной стороны, лишает крестьянство стимулов к расширению продукции, а с другой стороны, грозит подорвать основу советского финансового хозяйства — червонец…

Сталинский Цека победил капитулировавшую оппозицию, но его торжество над нею будет прочным и подлинным лишь в том случае, если он сумеет преодолеть её поросли в самом себе…

Нам слишком дорого обошёлся распад одной власти, чтобы следовало добиваться крушения другой, с таким трудом и муками создаваемой. Химеричны мечты о возможности в близком будущем появления формально демократической власти в России. Ещё долгое время нам суждена суровая и волевая диктаторская власть. Мы научились ценить самодовлеющую значимость государственного аппарата, и как бы плох он сейчас ни был, было бы безрассудством его искусственно подтачивать или ослаблять. Вот почему мы сейчас не только „против Зиновьева”, но и „за Сталина”».

В этой статье — на неё и намекал Каменев — отсутствовала характеристика генсека как убеждённого государственника, презревшего заветы Ленина, сущность большевизма как политического течения. Это уже сделал Троцкий, всего пять месяцев назад на заседании ПБ назвавший Сталина «могильщиком партии и революции». Зато содержалось более опасное для генсека — на удивление безошибочная оценка положения в ВКП(б) после карательных мер по отношению к оппозиционерам. Вот она-то и обеспокоила по-настоящему Сталина.

Потому-то он, выступая с заключительным словом, хотя и остановился на Устрялове, но так и не сказал, где опубликована его статья, каково её содержание. Вместо того поспешил назвать сменовеховца «представителем буржуазных специалистов и вообще новой буржуазии… классовым врагом пролетариата». А обосновывал, доказывал такую оценку чуть ли не десять минут.

Наконец, подошёл к сути

Но даже такой критики Каменева показалось Сталину недостаточной, и он нанёс ещё один удар, Вдруг, без какой-либо логической связи с тем, о чём перед тем говорил, припомнил поведение Каменева в 1917 году. Только не в октябре, о чём уже доводил до сведения участников июльского пленума, а в феврале.

Мол, тогда «Каменев вместе с именитыми купцами в Сибири (в Ачинске) принял участие в посылке приветственной телеграммы Михаилу Романову. Тому самому Михаилу Романову, которому царь, отрёкшись от трона, передал «право на престол»[338]. Основанием для такого обвинения Каменева в монархизме послужила опубликованная 8 марта 1917 года в провинциальном листке «Енисейский вестник» крохотная, всего в несколько строк, информация, которую, конечно, никто не стал проверять спустя десять лет: правдива ли она, или содержит ошибки.

Разумеется, Каменев тут же, с места, обвинил Сталина в клевете. Заявил, что такого не было и не могло быть. Но в вышедшем несколько дней спустя номере журнала «Большевик» поместили подборку материалов: сообщение ЦК ВКП(б), повторившее то, что сказал Сталин; заявление трёх членов ЦК, избранных в апреле 1917 года — Зиновьева, Смилги и некоего Фёдорова, утверждавших, что ни Ленин, ни другие участники апрельской конференции большевиков не слышали о таком факте, который должен был бы стать им известным непременно; заявление Н.И.Муралова и М.С. Ольминского, подтверждающее факт отправки телеграммы; аналогичное по смыслу заявление находившихся в те дни в Ачинске ссыльных — В. Швейцера, Ф. Врублевского, А.Померанцевой, подтверждавшее верность информации Сталина; заявление 24 делегатов апрельской 1917 года партийной конференции, в том числе Ф.Ф. Раскольникова, А. С. Бубнова, С.В. Косиора, Н.И. Подвойского, В. В. Куйбышева, Н.П. Брюханова, Е.Д. Стасовой, К.Е. Ворошилова, В.М. Молотова, Ф.И.Голощёкина, также свидетельствовавших в пользу Сталина[339].

Генсек выиграл сражение, продолжавшееся с 23 октября, открытия пленума ЦК, по 16 декабря, закрытие расширенного пленума ИККИ. Выиграл безусловно, так как резолюция пленума ИККИ по «Русскому вопросу» постановила: «Оппозиция в ВКП(б) по своему идейному содержанию представляет по сути дела правую опасность внутри ВКП (б), прикрытую иногда левыми фразами. Её характерной чертой является недооценка внутренних сил развития в СССР, что выражается в отрицании возможности построения социализма в СССР»[340]. Вторая резолюция пленума ИККИ, «Об оппозиционном блоке в ВКП (б)», просто повторила доклад Сталина, в свою очередь повторявший его выступление на 15-й партконференции. Словом, всё сложилось так, что генсеку можно было бы на время забыть о внутрипартийной борьбе, о тех, кто травил его, постоянно возражая ему, критикуя его. Однако успокоения победа так и не принесла.

3

27 декабря 1926 года Сталин направил «в пленум ЦК, т. Рыкову», по должности председателя СНК всегда являвшемуся председательствующим на такого рода партийных форумах, прошение об отставке. Третье за последние четыре года: «Прошу освободить меня от поста генсека ЦК. Заявляю, что не могу больше работать на этом посту, не в силах больше работать на этом посту»[341].

Заявление не только неожиданное, но и — во всяком случае, пока — необъяснимое из-за отсутствия достаточно веских причин. Почему вдруг Сталин больше не мог работать? Из-за физической и моральной усталости после 55-дневной борьбы с оппозицией? Вполне возможно. По какой-то иной причине? И того нельзя исключить.

В тексте заявления есть две странности. Во-первых, оно обращено к пленуму, созыв которого ещё и не предполагался. Следовательно, у Сталина особых причин торопиться с отставкой не было, но всё же он почему-то загодя решил испросить её. Во-вторых, он просил освободить его ТОЛЬКО от поста генсека. О пребывании в составе ПБ, ОБ и секретариата ничего не говорилось. Отсюда можно сделать вывод, что он хотел избавиться лишь от наиболее обременительной работы, хотя именно от неё напрямую зависела вся жизнь партии. Зависела от подготовки заседаний ПБ, пленумов, организации подготовки конференций и съездов. Кроме перечисленного, и от того, кто будет утверждён на номенклатурные, то есть ключевые должности. И подобранные на эти должности люди, попав в прямую зависимость от секретариата, вынуждены будут, став делегатами конференции или съезда, безропотно обеспечивать полную поддержку любой резолюции, которая будет предложена ПБ.

Вместе с тем в прошении Сталина отсутствовало то, что имелось в таком же заявлении, датированным 19 августа 1924 года, — обоснование: невозможность в дальнейшем работать в ПБ совместно с Зиновьевым и Каменевым. Да ещё и просьба освободить его от членства и в ПБ, и в ОБ, и в секретариате. Готовность принять любую должность за рубежом или в глубинке, лишь бы подальше от Москвы, от ответственности за партию.

Пока, но только как гипотеза, остаётся только одно объяснение заявления Сталина. Он решил остаться членом ПБ, ОБ и секретариата, сбросив с себя только тот груз ответственности, который взваливал на него пост генсека. Для чего? Разумеется, ради возможности сосредоточить свои силы на решении какой-то очень важной для него задачи. Какой? В этом сомнения быть не может: на индустриализации, которая только одна могла претворить в жизнь основную его идею — построение социализма в СССР без помощи, поддержки мировой революции.

В пользу такого предположения говорит достаточно многое. Прежде всего, явное нежелание продолжать обрыдшую идеологическую борьбу с лидерами оппозиции. Вряд ли случайно Сталин повторил и на пленуме ЦК, и на партконференции, и на расширенном пленуме ИККИ свой доклад. Повторил, не скрывая того. Долбя только в одну точку — в защиту своей теории строительства социализма в СССР, которая была немыслима без индустриализации. Настоящей, а не её имитации, которую предложил Рыков.

Первым, хотя и косвенным, подтверждением такого предположения может стать необычайно активное участие Сталина — он подавал реплики чуть ли не по каждому выступлению — на продолжительном и бурном заседании ПБ, состоявшемся через неделю после прошения об отставке, 3 января 1927 года. Оно было посвящено застарелой проблеме роста розничных цен на промышленные товары широкого потребления: керосин и спички, махорку и мыло, на сахар, мануфактуру, обувь, гвозди, скобяные изделия — проблеме, уже четырежды обсуждавшейся в минувшем году: на апрельском пленуме, при принятии постановления СТО от 2 июля и ПБ от 23 декабря, циркуляра ЦК от 12 мая; но всякий раз без каких бы то ни было ощутимых результатов.

Выступая с основным докладом, к тому же представленным и в письменной

«Мы добились, — отметил нарком, — что крестьянская стихия, крестьянский хлебный рынок находится целиком и полностью в наших руках. Мы можем в любое время понизить или повысить цены на хлеб: мы имеем все рычаги воздействия в своих руках. В отношении же госторговли и кооперации по торговле промтоварами мы этих рычагов не имеем». Доказал это многочисленными примерами, графиками и таблицами, но попытался оправдаться. «Необходимо широкое привлечение массы, — воззвал он к участникам заседания, — и обязать партийные организации взять на свои плечи осуществление этой задачи и помочь нам»[342]. И тем вызвал недовольство Сталина.

Генсек процитировал все принятые прежде постановления по проблеме роста цен, а далее неожиданно отмежевался от присущей правым заботы исключительно о крестьянах. «Если раньше, в апреле 1926 года, — заявил он, — вопрос стоял о том, чтобы заострить дело о снижении розничных цен по линии деревни, то теперь этот вопрос расширяется и приходится говорить также о снижении цен не только в деревне, но и в городе. Снижать цены на товары для деревни и сохраняя целиком этот уклон в сторону деревни, надо теперь снижать цены вместе с тем и на товары для рабочих, ибо в последнее время рабочие также страдают от дороговизны».

Добавил, объяснив своё представление о том, как же снизить розничные цены: «На этих городских товарах и отыгрывается, видимо, кооперация, снижая цены кое-где по линии крестьянской и повышая по линии городской. А это бьёт по рабочему классу»[343].

Сходный, но не тождественный взгляд на обсуждаемую проблему выразил Куйбышев. «Мы совершенно определённо говорим, — напомнил он, — и ведь партия идёт на это, что промышленность должна иметь накопления для того, чтобы финансировать капитальные работы, иначе без этого финансирования промышленности мы не можем выполнить тех больших заданий по реконструкции промышленности, которые сейчас поставлены.

Или давайте из бюджета на реконструкцию промышленности, или дайте возможность промышленности иметь накопления, которые она обращает на реконструкцию. Прибыли же кооперации не должны быть особенно велики потому, что потребительская кооперация является органом, организацией, объединяющей потребителей, и совершенно естественно, что прибыль должна быть только умеренная, которая даёт возможность постепенного и планомерного увеличения капиталов для большего охвата товарооборотов»[344].

Принципиально иное решение задачи предложил Рыков. Для начала пояснил: «На один рубль червонный мы теперь покупаем у крестьянина столько же хлеба, сколько покупалось у него до войны, на рубль довоенный. Индекс по всем товарам свыше 2 — при исчислении реальной заработной платы мы наш червонный рубль приравниваем к довоенному полтиннику или даже несколько меньше, и в этих реальных рублях зарплата перешагнула довоенный уровень.

Крестьяне продают по той же цене, что и до войны, то есть получают за единицу своей продукции столько же червонных рублей, сколько получали до войны в довоенных рублях, иногда меньше. За товары же промышленные платят в два раза больше. Главная опасность заключается в этом разрыве цен на продукцию деревни и продукцию города. Поэтому товарищ Сталин не совсем прав, когда он теперь хочет несколько заострить внимание на городе: «Ибо, повторяю, заработная плата имеет индекс 2, крестьянин имеет индекс 1 при общем индексе свыше 2 в рознице. Главная опасность здесь именно в крайне невыгодном для крестьянина соотношении рубля деревенского и рубля городского».

Обрушив на участников заседания столь сложные, вряд ли хорошо понятные им экономические выкладки, Рыков сделал странный вывод: «Даёт ли что-нибудь в этом году для снижения цен индустриализация? Не даёт… По-видимому, на протяжении ближайших одного-двух лет нам индустриализация реальных результатов в смысле понижения отпускных цен едва ли что даст… И какое бы решение мы ни приняли по вопросу о розничных ценах, оно не может гарантировать снижение цен на промтовары более чем на пять процентов и не в состоянии изменить того основного факта, что крестьянин продаёт свой товар минимум в два раза дешевле, чем фабрика. Индустриализация на протяжении ближайших двух-трёх лет больших успехов не даст»[345].

Заявляя так, Рыков продемонстрировал полное незнание экономики. Незнание того, что индустриализация нигде и никогда не давала прибыли ранее, чем лет через пять-шесть, а то и десять. Такую же экономическую неграмотность поспешил продемонстрировать и «теоретик» Бухарин. Только сделал это в откровенно менторском тоне, более агрессивно, нежели Рыков. Да ещё исхитрился сделать так, что Сталину пришлось поддержать его позицию.

«Бухарин:Разговоры, которые здесь были, произвели на меня несколько странное впечатление. Посмотрите на объективное экономическое положение. Промышленность развивается быстрее, чем сельское хозяйство, а положение вещей в экономике, в области отношений между рабочим классом и крестьянством стоит на месте. Объясните, в чём тут дело? Я не знаю другого объяснения — у нас есть скрытое накопление, которое до нас не доводится.

Накопление имеется и в области промышленности, и в области торговли, и кооперации, и от нас скрывают это накопление. Здесь дело пахнет не десятками, а сотнями миллионов. Если вы проверите все хозяйственные органы, то возникнет вопрос: куда это всё девается? Тут не зиновьевский миллиард, а нечто иное. Здесь суть прячется в том, что в промышленных организациях скрытые капитальные суммы преподносятся нам под видом амортизации. То же самое и с товаропроводящей сетью. Это есть невыявленная прибыль…

По-моему, нужно вообще признать, что скрытое накопление есть, но оно нам не докладывается.

Сталин:Есть, несомненно есть.

Бухарин:Вопрос относительно прибылей.

Сталин:120 миллионов.

Микоян:175.

Бухарин:Около 200. Я согласен с замечанием товарища Рыкова, что нужно поставить вопрос об отпускных ценах промышленности в связи с этим и вопрос о прибыли торгующих органов, в особенности вопрос о прибыли на штуку товара. Вы нам объясните, сколько вы получаете прибыли, ибо это имеет крупнейшее значение для определения нашей политики»[346].

То же мнение высказал и Рудзутак — третий из шестерых членов ПБ, присутствовавших на заседании. «Вопрос, — отметил он, — который задавал здесь товарищ Бухарин, это вопрос относительно того, куда девается разница между оптовыми и розничными ценами… Относительно того, куда деваются и как просачиваются деньги, до сих пор мы ответа на этот вопрос получить не можем. Ни в области промышленных организаций, ни в области кооперативных и наркомторговских»[347].

Не вызывало сомнений, что если выступит ещё и молчавший до сих пор Томский, то и он непременно поддержит общую озабоченность поиском мифических сотен миллионов рублей прибыли промышленности. И оставшемуся в меньшинстве Сталину не оставалось ничего иного, как смириться с

«Товарищ Рыков, — начал оправдываться генсек, — правильно указал, что индустриализация и вообще улучшение техники не повели пока что к улучшению продукции и сокращению цен на промтовары. Более того, улучшение техники повело местами даже к вздорожанию продукции…

Теперь насчёт оптово-розничных „ножниц” и политики цен в городе и деревне. Товарищ Рыков не понял меня. Я не только не отрицал, а, наоборот, подчёркивал, что разрыв цен, „ножницы” между розничными и оптовыми ценами на промтовары существуют и будут ещё существовать. Ясно, что эти „ножницы" будут прежде всего в деревне… Разница между городом и деревней в том смысле, что мужик переплачивает на товарах, останется ещё надолго. Никто не сосчитал, сколько переплачивает деревня на промтоварах».

И всё же Сталин не смог отказаться от хотя бы чисто символической защиты индустриализации. «Промышленность наша, — пояснил он, — ещё молода, мало развита, и мы ограждаем нашу молодую промышленность от конкуренции извне путём целого ряда мероприятий, в числе которых главное место занимает монополия внешней торговли. Без этих мероприятий мы поставили бы нашу индустрию перед опасностью разгрома, а нашу страну — перед перспективой её превращения в колонию».

Но что бы ни говорил Сталин, ему предстоял нелёгкий выбор. Либо, продолжая отстаивать интересы индустрии, способствовать потере ею всех действительно имевшихся накоплений, в большей части необходимых на амортизацию, либо согласиться со снижением розничных цен на промтовары. Из двух зол генсек выбрал наименьшую, последнюю. Правда, и тогда попытался отнести все предстоящие издержки на счёт одной торговли.

«За счёт кого должна проводиться политика снижения розничных цен? — вопросил он. — За счёт аппарата торговых органов, за счёт сокращения их штатов, за счёт сокращения их накладных расходов, за счёт сокращения их прибыли. Других источников нет. Это надо понять и из этого надо исходить»[348].

Никто не пожелал понять то, о чём говорил Сталин. Более того, выступивший сразу вслед за ним Калинин прибег к угрозе, лишь бы защитить деревню.

«Вопрос о расхождении цен на сельскохозяйственные продукты и на продукты промышленности, — указал он, — вопрос не только политический. Я считаю, что если у нас не будет внешних столкновений, то этот вопрос может перед нами стоять целый ряд лет. Но если будет столкновение с иностранными государствами, то это расхождение цен, надо прямо сказать, скажется очень конкретно. Я говорил со многими крестьянами, и можно смело сказать, что значительные слои крестьянства при столкновении с иностранными государствами уже не будут рьяно отстаивать советскую власть. Это скажется и в армии»[349].

О том же, видимо, думали и Рыков, Бухарин, Рудзутак, Томский. А потому резолюция ПБ «О снижении розничных цен», на выработку которой ушёл ровно месяц, выразила прежде всего заботу о крестьянстве. Снижение розничных цен на промтовары, которое требовалось провести до 1 июля, и непременно на 1–2 процента, объяснялось «необходимостью сохранения достигнутого уровня сельскохозяйственных цен, создания достаточного стимула для реализации сельскохозяйственной продукции в условиях значительного ослабления давления сельскохозяйственного налога, обеспечения необходимости расширения посевных площадей весной 1927 года (в 1926 году они, в сопоставимых границах, превысили величину 1916 года и составили 88,2 миллиона десятин. —Ю.Ж.)… ослабление товарного голода, недостаточного роста покупательной способности населения, в особенности сельского».

Вместе с тем резолюция подчёркивала «недостаток основных и оборотных капиталов в обобществлённом секторе народного хозяйства», которые «были использованы для чрезмерного накопления прибыли путём повышения цен»[350].

В день принятия резолюции, 3 февраля, Сталин потерпел поражение. Однако очень скоро попытался нанести контрудар, воспользовавшись правами и обязанностями генерального секретаря. Теми самыми, от которых он пожелал было избавиться месяцем ранее.

4

3 января ПБ не только приняло решение о снижении розничных цен, но и утвердило экспортно-импортный план, своим содержанием продолжившим прежний экономический курс страны. В текущем, 1926/27 хозяйственном году экспорт должен был достичь 762,9 миллиона рублей, а импорт — 681,3 миллиона. Предусматривалась и детализация ввоза. Увеличение до 1 миллиона рублей расходов на ввоз семян клевера, на 2,5 миллиона — на ввоз тракторов, до 138 тысяч — оборудования для бумажной промышленности, до 13 миллионов — оборудования строившихся электростанций. Особо оговаривался ввоз молотилок, шпагата и режущих частей для жнеек, химикатов для борьбы с вредителями полей.

Одновременно ПБ поручило «НКТоргу совместно с заинтересованными ведомствами и союзными республиками разработать мероприятия, необходимые для постановки производства в СССР ряда товаров, импортируемых из-за границы, в целях сокращения импорта»[351].

А 13 января ПБ утвердило предложенный Сталиным созыв 5 февраля очередного пленума ЦК. Третьим пунктом повестки дня должен был стать доклад Куйбышева, известного всем в качестве единомышленника генсека, «О капитальном строительстве на 1926/27 год», призванном раскрыть, детализируя, один из разделов доклада Рыкова «О хозяйственном положении страны и задачах партии», с которым он выступил 27 октября 1926 года на 15-й партконференции, и резолюции, принятой по этому докладу, повторившей призыв XIV партсъезда:

«Капитальное строительство ещё в более значительной мере, чем в предыдущем году (т. е. 1925/26-м —Ю.Ж.), должно быть преимущественно направлено на переоборудование и перестройку тяжёлой промышленности», на форсирование «производства орудий производства с целью уничтожения зависимости от капиталистических стран в этой решающей для индустриализации области… всемерного развития ма-шиностроения»[352].

Однако конкретная вроде бы задача оказалась лишённой какой бы то ни было конкретики. Рыков без объяснений ограничился предложением одобрить строительство только трёх объектов: Сталинградского тракторного завода, Днепровской ГЭС и Семиреченской железной дороги. Теперь же глава ВСНХ противопоставил докладу главы правительства развёрнутую программу индустриализации. И не вообще на обозримое будущее, а в том самом хозяйственном году, до окончания которого оставалось восемь месяцев.

Для начала Куйбышев на всякий случай успокоил членов ЦК. Сообщил, что ВСНХ не требует каких-либо дополнительных ассигнований. Сверх того, что предусмотрено проектом государственного бюджета на 1926/27 хозяйственный год, — 917 миллионов рублей, определённых на капитальные работы, а также 30 миллионов резервного фонда. Их вполне достаточно для роста промышленности в целом на 20 %, в том числе: тяжёлой — на 23 % и лёгкой — на 17 %. Выразиться же такой рост должен в увеличении добычи угля на 30 %, выплавки чугуна и стали — на 23 %. Меньшим темпом будут развиваться промышленность пищевая — всего на 11 %, и текстильная — на 18 %, хотя даже такое повышение позволит дать дополнительно прирост валового производства ткани свыше 30 %.

На что же ещё пойдут выделенные ВСНХ средства? На подготовку строительства — геологические изыскания и проектные работы — металлургических комбинатов:

— Магнитогорского на Урале,

— Тельбесского (Кузнецкого) в Сибири,

— Криворожского на Украине,

должных выплавлять приблизительно по 640 тысяч тонн чугуна в год каждый. Кроме того, продолжится

Помимо этого, план предусматривает начало строительство заводов:

— Сталинградского тракторного,

— Ростовского-на-Дону сельскохозяйственного машиностроения,

— Свердловского тяжёлого машиностроения.

Предполагалось начать менее дорогостоящие, но весьма необходимые стройки: Тагильского вагоноремонтного завода, нефтепровода Грозный — Туапсе, нефтеперерабатывающих предприятий, новых шахт в Донбассе, Кузнецком бассейне, под Москвой.

Столь же важно, указал Куйбышев, продолжить на старых заводах Ленинграда, Москвы, Харькова, Луганска, Донецка, других городов производство котлов, турбин для электростанций, дизелей, прокатных станов, станков, паровозов (импорт которых прекратился в 1925-26 году), вагонов, добиваясь при этом роста машиностроения в 140 %. Правда, и новостройки, и старое производство потребуют резкого увеличения ввоза оборудования в три раза — на 141 миллион рублей. Но пока избежать этого при всём желании невозможно.

Отметил Куйбышев и иное. «План 1926/27 года, — сказал он, — в значительной мере, как и план 1925/26 года, построен ещё очень случайно. Он является суммой заявок местных органов, по которым прошлась рука сокращения». Признал такое положение недопустимым и как альтернативу предложил немедленно приступить к разработке пятилетнего плана народного хозяйства и пятилетнего плана промышленности.

«Мы, — пояснил глава ВСНХ, — должны иметь перспективу своего развития. Только тогда эти капитальные вложения мы сможем действительно целесообразно распределить как по отраслям промышленности, так и по регионам». И напомнил, что «до сих пор с пятилетней перспективой (обстоит) неудачно. Составленная промпланом ВСНХ пятилетняя программа развития промышленности оказалась неудовлетворительной. Она была забракована самим автором, Пятаковым».

Закончил же доклад Куйбышев весьма важным признанием: «Я не имею никакого предложения в виде резолюции. Политбюро после обсуждения в комиссии представленных мною туда тезисов приняло предложение комиссии (Рыков, Сталин, Куйбышев, Микоян и Бухарин.— Ю.Ж.)о том, что резолюцию пленуму Центрального комитета принимать нецелесообразно. Пленум ЦК не должен связывать себя со всеми цифрами предлагаемого мною плана, с целесообразностью каждой отдельной стройки, с распределением ассигнований как по видам их, то есть внутри промышленных и бюджетных, так и по назначению — по отдельным отраслям промышленности, по отдельным регионам.

Связываться с этими обстоятельствами ЦК партии нецелесообразно, для этого нужен другой орган, и другой орган должен этот вопрос рассмотреть. По всей вероятности, Политбюро придётся заняться этим вопросом не один раз. Пленуму ЦК нужно наметить основные вопросы, возникшие в связи с осуществлением такого большого плана капитального строительства, и эти основные вопросы названы»[353].

Высказав это, Куйбышев раскрыл партийную тайну. Действительно, за день до открытия пленума, 5 февраля, ПБ приняло необычное, весьма странное решение. «Принять, — отмечало он, — предложение комиссии ПБ: развёрнутой резолюции о капитальном строительстве на пленум не выносить, ограничившись обменом мнений, в результате которых избрать комиссию для намеченных основных проблем с передачей вопроса на окончательную разработку ПБ ЦК»[354].

Не трудно понять, что за столь уклончивым, небывалым ранее решением скрывалось весьма многое. И прорвавшееся наконец наружу противостояние центристской группы Сталина и правых. И стремление Рыкова с Бухариным любой ценой утопить в бесконечных обсуждениях даже не само начало индустриализации, а всего лишь решение о ней. И полупобеда Сталина, хоть и не добившегося официального утверждения плана Куйбышева, но сумевшего всё же довести до сведения всех членов ЦК и тем самым широкого руководства партии его содержание.

Если такое предположение верно, то следует признать: намерение Сталина удалось как нельзя лучше.

Не связанные с необходимостью подлаживаться под так и не предложенный им проект резолюции, члены ЦК высказывались как никогда прежде свободно, откровенно. Без обычного духа единомыслия. И в то же время говорили о своём, давно наболевшем, выстраданном, рисуя печальную картину положения дел, что не прозвучало ни на 15-й партконференции, ни в докладе Рыкова, ни при его обсуждении.

Одни, отнюдь не отвергая назревшей необходимости большого капитального строительства и предложенного Куйбышевым плана, старались прежде всего защитить, отстоять интересы промышленности своей союзной республики, своего края, области, города. Настаивали на срочной реконструкции старых заводов, что вполне, по их твёрдому убеждению, могло двинуть индустриализацию.

Н.П. Комаров,председатель исполкомов ленинградских городского и областного советов, решительно высказался за модернизацию предприятий старой столицы, изношенность оборудования которых перешла допустимый уровень — достигла 40 %. Исходя из такой оценки, посчитал излишним строить в Сталинграде завод по производству тракторов, которые, по его мнению, следовало производить на ленинградских — Обуховском, Путиловском, «Арсенале».

«Никто спорить не будет, — объяснял Комаров, — что нужно строить новые заводы. Но нужно строить такие заводы, которые действительно нам помогут двинуть нашу промышленность и, с другой стороны, чтобы размер её увеличился. А если мы будем бросаться в новые стройки и относиться делу так, что старые заводы не нужны, то размер промышленности будет уменьшаться»[355].

«В.Я.Чубарь,председатель СНК УССР, негативно отнёсся к идее строительства в Ростове-на-Дону завода сельскохозяйственного машиностроения, которое должно было обойтись в 52 миллиона рублей. Пояснил, что производство плугов, сеялок, жаток и другой техники без особых затрат, но только при полной загрузке, вполне могут выпускать украинские предприятия — в год на 65 миллионов рублей»[356].

«Л. М. Каганович,генеральный секретарь ЦК КП(б)У: Вот данные на 1926-27 год. По доменному производству Югостали выходят из строя две домны. В 1927-28-м — семь доменных печей, в 1920-30-м — ещё больше выйдет из строя, ибо доменные печи рассчитаны на определённое количество лет. Они нуждаются в том, чтобы их капитально ремонтировали, чтобы строили новые доменные печи, а это означает сокращение производства, когда мы вынуждены будем ввозить чёрные металлы из-за границы… Мы можем увлечься строительством нового. Правда, это очень красиво — пускать пыль в глаза. А к тому времени — года через три — у нас металлургические гиганты могут встать…

Если мы возьмём состояние и оборудование наших машиностроительных заводов, состояние оборудования Краматорского завода (тогда крупнейшего в стране. —Ю.Ж.), состояние оборудования на заводах Южного машиностроительного треста — я беру эти заводы, но знаю, что с Сормовским заводом и другими дело обстоит не лучше, — то мы должны вопрос об оборудовании, переоборудовании машиностроительных и металлургических заводов поставить со всей остротой, ибо производственные ресурсы в основном исчерпаны»[357].

«Д.Е.Сулимов,секретарь Уральского обкома: Вопрос о металлургии у нас обстоит хуже, чем он нам кажется… Мы по чугуну в 1925-26 году достигли 73 % довоенного, по мартеновском металлу — 105 % от довоенного… Но уже в этом году по тому плану, который мы себе составили и который Главметалл утвердил, очевидно, не будет хватать лома на 3 миллиона пудов»[358].

«Г.И. Петровский,председатель ВуЦИК: Из всех домен, работавших ранее на Украине, из 56 работают только 32.

В 1930-31 году вывоз угля из Донбасса должен превзойти 2256 миллионов пудов. Справятся ли все железнодорожные узлы с этим вывозом? Нет. Справятся ли основные магистрали? Тоже нет… Эту проблему как одну из основных проблем железнодорожного вывоза из Донбасса каменного угля сюда, в центр, надо поставить наряду с крупнейшими работами, которые мы здесь проектируем»[359].

Другие участники пленума в силу профессионального подхода резко критиковали сложившуюся систему управления.

А.В. Косарев,член ЦКК, зав. отделом ЦК ВЛКСМ, отметил, что при проектировании Криворожского металлургического комбината не учитывается то количество электроэнергии, которое он получит при запуске Днепрогэс. Что до сих пор окончательно не избран тот тип трактора, который будет производиться в Сталинграде — то ли американский «МакКормак», который уже выпускают в Харькове как «Интернационал», или «Джон Лир», то ли шведский «Аванс». При этом, заметил Косарев, продолжает расти сметная стоимость строительства. Сначала она составляла 7 млн рублей, затем 16 млн, 31 млн, а теперь уже 56 млн[360].

А.З.Гольцман,член коллегии наркомата РКИ, довёл до всеобщего сведения, что столь нужные деревне 40 тысяч плугов, произведённых на брянском заводе им. Профинтерна, уже год стоят на его территории. Ржавеют лишь потому, что ликвидирован Сельмашсиндикат, занимавшийся сбытом такого рода машин. Отметил Гольцман и иные недостатки, чисто организационные, заключив: «Если мы эту систему управления в самый короткий срок не перестроим, то, конечно, не удастся угнаться не только за „Фордом“ и всякого рода крупными капиталистическими фирмами, но просто не удастся удовлетворить того, что требует теперь рынок и вся страна»[361].

Р.И.Эйхе,председатель Сибирского крайисполкома, сосредоточился на проблемах своего края: «Нет правильного учёта, нет правильного подхода к экономике каждого региона». И пояснил: «До сих пор не сдвинулся вопрос о Тельбесском заводе, а это строительство крупнейшего металлургического предприятия. Тот темп, которым мы двигались до сих пор в строительстве этого завода, это такой черепаший шаг, который не обеспечит нам постройку завода даже через 20 лет»[362].

Участники пленума критиковали положение, складывавшееся с начатыми или ещё только проектируемыми предприятиями, искренне радея за общее дело. Потому-то наиболее существенным недостатком плана капитального строительства посчитали отсутствие долгосрочной перспективы развития промышленности во всей её взаимосвязи — плана по отраслям и регионам страны на пять лет, о котором Куйбышев, завершая доклад, заметил мимоходом как о всё ещё, к сожалению, не подготовленном.

Наиболее чётко общее представление о необходимости завершения работы над пятилеткой изложил М.Л.Рухимович, заместитель председателя ВСНХ СССР.

«Пятилетка, — сказал Рухимович, имея в виду план, подготовленный в ВСНХ под руководством Пятакова, но им же и отвергнутый, — страдает несколькими недостатками. Она составлена… по потухающей кривой, то есть вложение капитала в промышленность должно постоянно убывать…

Всё то, что в виде коэффициентов указано там, составлено без того темпа, который должен иметь место в развитии сельского хозяйства. Вот эти самые коэффициенты и сейчас комиссия, которая работает в недрах ВСНХ, берёт довоенную норму в 1,1%,переходит к 1,4 % по отношению к сельскому хозяйству, из этого ведя все остальные расчёты… Мы считаем это неправильным, ибо сейчас темп развития сельского хозяйства, темп развития производительных сил на селе имеет место в нашей советской системе только два-три года после голода, и в дальнейшем он может иметь иные размеры, если будет воля партии, если будут учтены основные фонды, если это дело партия поведёт»[362][363].

Иными словами, Рухимович призвал, и никто ему не возразил, не плестись в хвосте у сельского хозяйства, а самим задать нужный темп, и отнюдь не черепаший. А ещё — чтобы партия, точнее ПБ, взяло на себя руководство осуществлением индустриализации.

Вскрывая просчёты, ошибки и недостатки, замалчивавшиеся до той поры, практически все участники пленума поддержали доклад Куйбышева. И неотложность названных им строек, и необходимость разработки пятилетнего плана. Предложения, сделанные от имени ВСНХ, по словам Кагановича, «свидетельствуют о том, что линия взята правильная, что главное внимание идет по линии производства средств производства». Как заявил Эйхе, доклад стал «лучшим ответом на те наветы некоторых товарищей и Центрального комитета, которые указывали, что ЦК свернул с пути, указанного XIV съездом партии»[364].

Только двое из 29 выступивших в прениях высказали особое мнение — Троцкий и Бухарин.

Нет, не следует полагать, что Троцкий стал отрицать необходимость того, к чему он сам настойчиво призывал начиная с 1923 года. Просто он не мог не выступить со своей, отличной от иных, позицией, со своим особым взглядом на обсуждаемый вопрос. Потому вместо обсуждения предельно конкретной проблемы углубился в вопрос чисто научный, которым занимались исключительно экономисты, — вопрос о цикличности мировых кризисов.

«К сожалению, — изрёк Троцкий общеизвестное, — (пятилетний) план нам не представлен. Нам представили только смету капитального строительства на 26/27 год. Но, товарищи, именно в вопросе о капитальном строительстве, как это здесь уже упоминалось, годовой период ничего не решает.

Каким образом капитализм регулирует капитальное строительство? Периодическими конъюнктурными циклами подъёмов и кризисов. Вы знаете, что эти циклы и капиталистические кризисы связаны, прежде всего, с развитием основного капитала, то есть тяжёлой промышленности, а восьми- или десятилетние циклы и конъюнктурные периоды при капитализме регулируют, прежде всего, капитальные вложения».

От столь академических рассуждений Троцкий всё же вернулся к обсуждаемому вопросу. «Надо, — наставлял он пленум, — от пятилетних прогнозов, от пятилетних плановых намёток переходить к восьми- и десятилетним, потому что изношенность капитала оборудования, прежде всего моральная изношенность, теснейшим образом связана с этим. Вне этого, разумеется, мы будем вслепую вести дела капитального строительства».

Раскритиковал Троцкий и ещё одно положение Куйбышева, который «в своём докладе указал, что финансов не будет касаться». «Но в этом, — подчеркнул Троцкий, — и есть отсутствие плана. Не касаться финансов — значит не говорить об основной линии капитальных вложений в ближайший период.

По намёткам ОСВОК (Особое совещание по воспроизводству основного капитала промышленности при ВСНХ СССР.— Ю.Ж.) выходило так, что наша продукция, если принять её в 25/26 году за 100 %, в 26/27 году будет 130, даже 160–184, в 29/30 году — 208 %, то есть за пять лет наша продукция должна повыситься в два с лишним раза. Коли же принять поправку на снижение цен, то по себестоимости она должна бы повыситься на 63 %».

«Здесь говорили, — продолжил свои экономические изыскания Троцкий, — что вообще вся эта перспектива слишком пессимистична в том смысле, что слишком много вложений, а получается слишком мало результата. На самом деле первая поправка внесена в отношении 26/27 года. Мы имеем твёрдую плановую смету, и здесь увеличение

Троцкий не только отказался от своего прежнего и весьма настойчивого предложения разрабатывать пятилетний план ради перехода на десятилетний. Уже недостаточными для него стали и ассигнования в миллиард рублей. «В промышленность, — убеждал он участников пленума, — нужно вложить 7 миллиардов при том, что накопления самой промышленности по этой пятилетке исчисляются в 5 миллиардов… Дополнительно надо вложить 2 миллиарда из госбюджета в течение пяти лет — по 400 миллионов в год».

Пессимизм усилил Троцкий ещё одним замечанием. «Как это скажется, — подразумевая план индустриализации, стремился он разочаровать пленум, — на душевом потреблении масс?.. Здесь получается цифра наиболее мрачная. Оказывается, по исчислениям ВСНХ, душевое потребление рабочих, горожанина вообще в 1930 году при всех вложениях будет в среднем то же, какое было в 1913 году, а душевое потребление деревенского жителя — на 9 % больше, чем в 1913 году».

Завершил же критический разбор доклада Куйбышева Троцкий ещё более негативным выводом: «15-я партконференция показала, что нам нужно не только догнать, но и обогнать капиталистическое развитие. Я думаю, что это абсолютно правильно, если взять это в длительном историческом масштабе. Если же пытаться взять это как задачу сегодняшнего дня или пятилетнего периода, то мы не догоним. Слишком взят короткий разбег.

Вообще-то, говоря об историческом масштабе, я думаю, что гораздо раньше, чем мы догоним буржуазию, пролетариат — мировой пролетариат — её прогонит»[365].

Особое мнение Бухарина выразилось в ещё большем уходе от обсуждавшейся на пленуме проблемы. «Я прежде всего, — заявил он, — хочу остановиться на некоторых положениях, выдвинутых товарищем Троцким здесь». Тут же пояснил: «Товарищ Троцкий счёл необходимым здесь поднять целый ряд вопросов, которые дискутировались на предыдущих партийных собраниях — на конференции и последнем пленуме исполкома Коминтерна». Однако такие вопросы оказались не связанными ни с капитальным строительством 1926/27 года, ни с необходимостью разработать пяти- или десятилетний план, о чём, разумеется, на тех форумах речи и не могло быть.

Чтобы успешнее разгромить противника, Бухарин выхватил из выступления Троцкого рассуждение о цикличности кризисов, открытое ещё Марксом, и сделал его главным объектом своей критики. Прежде всего, прибег к обычному жонглированию цитатами из работ Ленина, раскрывавшими взгляды покойного вождя на вообще строительство социализма. Только затем перешёл к бездоказательному опровержению высказывания Троцкого.

«Десятилетних циклических кризисов, — утверждал Бухарин, — сейчас нет. Они уже через некоторый короткий сравнительно срок после марксова определения, как известно, изменили и свою форму, и колебания в смысле периодов… Так что строить программу по не существующему — это значит, товарищ Троцкий, именно мнимыми величинами оперировать» (Здесь Бухарин изрядно просчитался. Между мировыми экономическими кризисами 1920 и 1929 годов прошло почти десять лет. —Ю.Ж.).

Исчерпав, по-видимому, свои знания политэкономии, Бухарин без какой-либо логики далее заговорил об изношенности оборудования. Мол, оно «не должно приводить нас к выводу, что мы должны зачеркнуть целый ряд изношенных вещей потому, что экономически их необходимо будет применять». И продолжил столь банальную истину нападками на то, о чём Троцкий даже не думал говорить: «Мы должны в то же самое время иногда (выделено мной. —Ю.Ж.) прибегать к формам высочайшей техники, примером которой служит Днепрострой», спутав хотя и огромную по мощности, но всё же электростанцию с подлинными образцами высочайшей техники, которыми призваны были стать названные Куйбышевым металлургические комбинаты.

Завершил же Бухарин свою филиппику таким утверждением: «Подходя к вопросу о разногласиях в нашей экономической политике, мне кажется, можно резюмировать вопрос о том, что мы присутствуем при совершенно ясном процессе морального снашивания оппозиционной программы и что, кроме того, у нынешних дорогих оппозиционных товарищей есть огромный, выражаясь языком Троцкого, амортизационный провал»[366].

Несмотря на то, что пленум практически единодушно одобрил доклад Куйбышева, как и было предрешено, полноценной резолюции так и не последовало. Одобрили лишь ассигнования на капитальные работы, включая электрификацию, в размере 1100 миллионов рублей, «признали необходимость увеличения этих капитальных работ для обеспечения более быстрого темпа развития металлургии и машиностроения», но, главное — обязали «Политбюро ускорить (всего лишь! —Ю.Ж.)разработку ориентировочного пятилетнего плана развития народного хозяйства».

Форсированную индустриализацию снова отложили на неопределённый срок.

Глава двенадцатая

Роковые ошибки оппозиции

Полтора месяца партия ничего не знала о важных предложениях, сделанных на пленуме Куйбышевым. Его доклад, впрочем, как и остальные, публиковать не стали. Газеты информировали об ином. Только о том, что по рекомендации отдела печати ЦК, полагали более важным из происходившего в стране и мире.

Под новой рубрикой «За снижение цен» помещали статьи, настойчиво внушавшие читателям, что добиться удешевления продтоваров даже на 10 % можно довольно легко. Было бы желание.

Сообщили о завершении растянувшихся более чем на два месяца перевыборов местных советов, в ходе которых удалось несколько исправить положение, возникшее год назад. Согласно «Некоторым итогам», в Сибири среди новоизбранных депутатов сельсоветов 46 % являлись бедняками и 40 % — середняками. Значительно хуже выглядело положение на Украине. Там большинства бедняков удалось добиться лишь в десятой части сельсоветов. Правда, при этом число коммунистов и комсомольцев возросло с 9,6 до 13 %. Зато в горсоветах резко увеличилось число депутатов рабочих — с 40,1 до 49,6 %, служащих сократилось с 39,7 до 31,2 %, коммунисты же составили 49,8 % всех депутатов[367].

Опубликовали результаты переписи, прошедшей в конце 1926 года. Как сообщило ЦСУ, численность населения СССР составила приблизительно 144–145 миллионов человек. Из них 69 % (99670 тысяч) проживали в РСФСР, 20 % (28879 тысяч) — на Украине, примерно по 4 % — в остальных союзных республиках в Закавказье — 5791 тысяча, в Белоруссии — 4926 тысяч, в Узбекистане и Туркмении вместе — 4552 тысячи[368].

Информировали газеты о событиях и иного рода.

Хозяйственных. О том, что СНК СССР утвердил правление Днепростроя: председатель — Э.И.Квиринг, заместители — И.Г.Александров и Б.К.Викторов, главный инженер — А.В.Винтер. О переименовании Семиреченской железной дороги, которую только начали строить, в Туркестано-Сибирскую. Об успешном завершении закупок хлеба: в декабре они составили 96 миллионов пудов, в январе — 60,5 миллиона, в феврале — 52,5 миллиона.

Международных. О росте напряжённости в отношениях между Польшей и Литвой, Италией и Югославией, Германией и Польшей. О ходе гражданской войны в Китае, где Народно-революционная армия (НРА) гоминьдановского национального правительства продолжала начатый в Кантоне осенью минувшего года Северный поход. Одерживала победу за победой над

1

Внезапная смерть 24 ноября 1927 года полпреда Советского Союза в Великобритании Л.Б.Красина оказалась роковой для поддержания весьма непростых отношений между Москвой и Лондоном. Сменивший его А.П.Розенгольц — правда, как временный поверенный, не обладал ни должным искусством дипломата, ни хотя бы опытом работы за рубежом. Ведь последние десять лет ему приходилось заниматься совершенно иной деятельностью, требовавшей немедленного принятия подчас очень жёстких решений. В октябрьские дни 1917 года он — член Военно-революционного комитета, в Гражданскую войну — член РВС ряда армий, затем — начальник Главвоздухофлота, т. е. гражданской авиации. А потому так и не сумел сглаживать, что, собственно, и составляло его основную обязанность, всё нараставшее недовольство кабинета консерваторов политикой Москвы. Её открытым влиянием на ход всеобщей забастовки, забастовки шахтёров, её вмешательством в события на Востоке. В события в Индии, Китае, напрямую затрагивавшие интересы Британской империи. Не сумел Розенгольц своевременно предотвратить и то, что произошло 23 февраля.

В тот день министр иностранных дел Великобритании Остин Чемберлен вызвал Розенгольца и вручил ему весьма неприятную по содержанию ноту. Прежде всего, напоминавшую, что 4 июля 1923 года советское правительство «обязалось не поддерживать ни финансовыми средствами, ни каким-либо другим способом лиц, агентства, организации или учреждения, целью которых является распространение недовольства или поощрение мятежа в какой-либо части Британской империи». И вот теперь британское правительство посчитало, что эти обещания советской стороной не выполняются.

Нотой отмечалось, что в СССР ведётся регулярная кампания против Великобритании. Доказательством этого стали ссылки на статьи, опубликованные в советской печати, а также на выступления советских государственных и политических деятелей — наркома по военным и морским делам К.Е.Ворошилова, его заместителя И.С.Уншлихта, члена ПБ Н.И.Бухарина, полпреда в Италии, а прежде заместителя главы СНК Л.Б.Каменева, председателя СНК СССР А.И.Рыкова, полпреда в Китае Л.М.Карахана. «Официально опубликованные речи и статьи в официальных органах печати, — отмечалось в ноте, — являются неопровержимыми фактами, по поводу которых никакие споры невозможны».

В заключение в ноте указывалось: британское правительство «считает необходимым в самых серьёзных выражениях предупредить Союз Советских Социалистических республик, что есть границы, за пределы которых опасно толкать общественное мнение Англии, и чтопродолжение таких действий,как те, по поводу которых здесь заявлена претензия, должно рано или поздносделать неизбежным аннулирование торгового соглашения,условия которого так явно нарушались,и даже разрыв обычных дипломатических отношений(выделено мной. —Ю.Ж.)»[369].

В ПБ не придали ноте Чемберлена должного значения. Ограничились мерами чисто контрпропагандистскими. 24 февраля постановило «опубликовать завтра же в печати ноту английского правительства с одновременным помещением ряда статей по поводу этой ноты. Ответственность на Бухарине»[370]. И лишь неделю спустя, 3 марта, постановило: «Воспретить „Правде” и „Известиям” помещать корреспонденции или статьи, афиширующие деятельность русских товарищей в Китае и других зависимых странах… корреспонденции из Индии и других колоний Англии за русскими подписями без специального разрешения на то ЦК ВКП (б)»[371].

Одновременно в стране начали проводить инспирированные свыше митинги, демонстрации протеста, а также стали проводить сбор средств на строительство самолётов под ставшим весьма популярным лозунгом «Наш ответ Чемберлену».

Такое чисто формальное отношение к британской ноте объяснялось лишь одним. Тогда ПБ уделяло всё внимание событиям в Китае, где, по общему мнению, решалась судьба мировой революции. Правда, решалось и иное: верна или ошибочна линия, выработанная за два года перед тем правыми, выражавшаяся в наитеснейшем сотрудничестве с чисто националистическим Гоминьданом. Та самая линия, из-за которой не прекращались споры большинства с оппозицией.

Левые твёрдо настаивали начиная с марта 1926 года на выходе компартии Китая из Гоминьдана. Предупреждали о неминуемом разрыве таких отношений. О том свидетельствовала и переписка К.Б.Радека, ректора Коммунистического университета трудящихся Китая им. Сун Ятсена, а перед тем — заведующего Восточным отделом ИККИ, с Троцким год спустя.

Радек — Троцкому, 3 марта 1927 года: «Взгляд наш на недопустимость вхождения компартии Китая в Гоминьдан остаётся полностью в силе… Всё движение идёт под знаменем Гоминьдана. Это положение приведёт к тому, что при повороте верхушки Гоминьдана направо не будет организационного стержня для масс, отходящих от Гоминьдана. Это могло бы означать поражение китайской революции на много лет».

Троцкий — Радеку, 4 марта 1927 года: «Можно не сомневаться, что… национальное правительство Китая совершит резкий поворот направо, в сторону Америки, до известной степени и Англии… Таким поворотным моментом, по всей вероятности, станет занятие Шанхая… Мне кажется, что надо снова, в том или другом виде, поставить этот вопрос перед Политбюро. Конечно, есть опасность, что вместо серьёзного обсуждения этого вопроса в ЦК сделают фракционную кляузу. Но можно ли молчать, если дело идёт буквально о голове китайского пролетариата?»[372]

Как бы в ответ рьяным оппозиционерам ПБ 3 марта постановило: «Считать необходимым во что бы то ни стало проведение политики развития рабочего и крестьянского движения (в Китае. — Ю.Ж.), вовлечение рабочих масс в компартию, вовлечение рабочих и крестьянских масс в Гоминьдан»[373].

Между тем 23 марта части НРА подошли к окраинам Шанхая. Воспользовавшись тем, рабочие местных текстильных и шёлкопрядильных фабрик, портовые грузчики захватили у полиции винтовки, создали свои вооружённые отряды и образовали городское правительство по советскому образцу — Совет народных представителей. А Шанхайский генеральный совет профсоюзов, находившийся под руководством коммунистов, выпустил обращение ко всем рабочим мира: «Восстаньте вместе с нами, и мы свергнем мировой империализм». Стремясь претворить свой лозунг в жизнь, повстанцы вознамерились изгнать из так называемых концессий (они же — сеттльменты), иными словами, из четырёх районов Шанхая, в которых вся власть безраздельно принадлежала Великобритании, США, Франции и Японии, проживавших там иностранцев.

Опасаясь за жизнь британских подданных, Лондон немедленно направил в Шанхай экспедиционный корпус численностью 14 тысяч человек в дополнение к уже находившимся на территории концессий 2 тысячам британских, 3 тысячам американских, 2 тысячам японских и тысяче французских солдат. Кроме того, в устье Янцзы вошла объединённая эскадра четырёх стран. Но даже такой поворот событий повстанцев, за которыми стояла китайская компартия, не испугал. Они твёрдо решили продолжать борьбу, но внезапно оказались между молотом и наковальней.

Чан Кайши, ещё начиная Северный поход, издал 20 августа 1926 года прокламацию. В ней взял на себя ответственность за неприкосновенность жизней и имущества всех иностранцев, находящихся в Китае. И вот теперь

В ответ на такой приказ 27 марта в Москве, на заседании ПБ, приняли предложение Сталина, Бухарина и Карахана направить в Шанхай телеграмму: «Длительную общую забастовку с требованием возврата концессий на данной стадии считаем вредной, так как она может изолировать шанхайских рабочих». На следующий день — ещё одну, аналогичного содержания: «Обязываем вас строго придерживаться нашей директивы о недопустимости в данную минуту общей забастовки или восстания с требованием возврата концессий. Обязываем вас всячески избегать столкновений с национальной армией и её начальниками»[374].

Так ПБ во второй раз — как и в марте 1926 года — пошло на уступки Гоминьдану и Чан Кайши. Лишь для того, чтобы любой ценой сохранить курс, предложенный Бухариным, — сотрудничество с националистическим движением, дабы таким образом компенсировать слабость китайской компартии. Даже тогда, когда оно выступало против собственного союзника, жертвовавшего всем, даже чистотой марксизма-ленинизма.

30 марта, выступая на заседании президиума ИККИ, Бухарин вынужден был признать: «Правые гоминьдановцы… высказываются совершенно открыто против чрезмерной власти русских советников, против влияния СССР, за чисто китайский патриотизм… Есть определённая тенденция среди некоторых товарищей, которые очень нетерпеливы (Бухарин имел в виду прежде всего Радека. —Ю.Ж.)…механически переносить лозунги февраля 1917 года. Например, Чан Кайши — это Керенский, мы — большевики, а Гоминьдан — это эсеры и так далее. Я думаю, такая аналогия абсолютно неверна.

Чан Кайши, хотя у него есть контрреволюционные тенденции, хотя он является представителем буржуазии, которая становится всё контрреволюционнее, объективно всё же ведёт освободительную борьбу…

Это верно, но это утверждение было бы поверхностным, если бы мы видели только это. Мы видим также, что он играет прогрессивную роль, ведя борьбу против империализма…

У нас есть внутри Гоминьдана возможность использовать эту специфическую ситуацию, чтобы усилить снизу левое крыло в Гоминьдане и через этот механизм усилить наши стратегические, узловые позиции в армии и правительстве (Китая)»[375].

Бухарину вторил Сталин. На московском партактиве 5 апреля заявил: «Китайская революция — не просто буржуазная, а буржуазно-демократическая, с тем отличием от русской, что она направлена против империализма. Поэтому она национально-освободительная… Поэтому выкидыватьминистров-капиталистов скоронельзя. Поэтому горячие речи Радека загубят революцию…

У нас была из Шанхая телеграмма о восстании. Мы сказали: молчите. Мы им запретили, и хорошо сделали. Мы сохранили резерв революции, ибо при выступлении двух тысяч вооружённых рабочих империализм их разгромил бы…

Чан Кайши головой выше Церетели (меньшевик, заместитель председателя президиума ВЦИК первого созыва, министр почт и телеграфов первого коалиционного Временного правительства. —Ю.Ж.), Керенского, ибо силой обстоятельств он ведёт войну с империалистами… Каналов воздействия на Гоминьдан достаточно. Мы не будем подчёркивать своей руководящей роли»[376].

Троцкий же продолжал свои пророчества, исполняя роль Кассандры. Писал 22 марта:

«Острее всего, признаться, меня в данный момент тревожит положение в Китае. Только что получил телеграмму о том, что Шанхай занят национальными войсками. Чем шире территория национального правительства, чем больше государственный характер принимает Гоминьдан, тем он становится буржуазией. В этом отношении включение Шанхая в территорию национального правительства имеет прямо-таки решающий характер.

Одновременно читаешь речи Калинина и Рудзутака, в которых излагается и повторяется та мысль, что национальное правительство есть «правительство всех классов населения Китая» (буквально!). Таким образом, оказывается, что в Китае возможно существование сверхклассового правительства. Марксизм забыт окончательно…

Можно не сомневаться, что, завладев громадными территориями, оказавшись лицом к лицу с гигантскими и труднейшими задачами, испытывая нужду в иностранных капиталах и сталкиваясь повседневно с рабочими, национальное правительство совершит резкий поворот направо — в сторону Америки, до известной степени и Англии. В этот момент рабочий класс окажется без руководства, ибо нельзя же «коммунистический» привесок Гоминьдана считать самостоятельным руководством рабочего класса, которому внушают, что национальное правительство есть правительство всех классов»[377].

Всё напрасно. Ни провал всеобщей забастовки в Великобритании, ни ставшее бессмысленным существование Англо-русского комитета так ничему и не научили ни Бухарина и его группу, ни Сталина, упорно поддерживавшего линию правых. Линию, приведшую к тому, к чему она только и могла привести.

12 апреля Чан Кайши совершил государственный переворот. Разорвал все отношения с находившимися в Ухане правительством Ван Цзинвея и левыми гоминьдановцами. А 18 апреля создал своё правительство в Нанкине уже без какого-либо участия коммунистов. Расколол тем прежде единый, хотя и весьма непрочный, единый антиимпериалистический фронт.

Ответ старого руководства Гоминьдана не заставил себя ждать. 14 апреля оно объявило об исключении Чан Кайши из партии, снятии его с поста главнокомандующего НРА и отдало приказ о его аресте как мятежника. Но ничего из декларированного осуществить так и не смогло: слишком уж ничтожными силами оно располагало. И смирилось с происшедшим.

Переворот Чан Кайши потребовал ответных мер и со стороны Москвы. Ведь происшедшее слишком наглядно опровергало выглядевшую теперь несомненно ошибочной резолюцию 7 расширенного пленума ИККИ, проходившего совсем недавно, с 22 ноября по 16 декабря 1926 года и принятую под давлением Бухарина. В ней утверждалось: «Мнение, будто коммунистическая партия должна покинуть Гоминьдан, ошибочно»[378].

Политика единого фронта явно агонизировала. Понимая это, ПБ всё же попыталось хоть как-то оправдать её, не допустив признания правоты оппозиционеров. На очередном пленуме ЦК, открывшемся 19 апреля, четвёртым пунктом повестки дня (первым и вторым рассматривали вопросы предстоящих съездов советов СССР и РСФСР, третьим назначили созыв XV съезда партии на вторую половину ноября) стало внезапно внесённое 11 апреля «сообщение о последних событиях в Китае и решениях ЦК в связи с ними», порученное Рыкову[379], а не Бухарину, как вроде бы следовало. Сообщение, ставшее докладом и породившее ещё до того, как было сделано, весьма острый конфликт.

Сначала Зиновьев опротестовал отказ секретариата пленума распространить среди членов ЦК его тезисы к выступлению Рыкова только на том основании, что изложены они на 54 машинописных страницах.

«Сегодня этот вопрос стоит, — объяснял Зиновьев. — Будет доклад, будут прения. Стало быть, каждый член ЦК, безусловно, имеет право изложить письменно ряд предложений своему ЦК…

Вы видите, товарищи, что вышла Китайская коммуна немножко наоборот. То есть нечаянно поздравили генералов Галифе (известен жестокой расправой с парижскими коммунарами в 1871 году. —Ю.Ж.) или Кавеньяка (беспощадно подавил во Франции июльское восстание 1848 года. —Ю.Ж.). Этим объясняется то, что пришлось ряд фактов сообщить в этой записке…

Несколько дней назад, на собрании актива, товарищ Сталин и товарищ Бухарин говорили, что они Чан Кайши используют

Зиновьеву не удалось настоять на своём праве. Его тезисы разослали «в установленном порядке» уже после закрытия пленума.

На том конфликт не иссяк. Рыков, дав самому себе слово — по традиции на пленумах, как и на заседаниях ПБ, председательствовал глава правительства — неожиданно заявил: «Я вношу предложение от себя, доклад мой и прения по китайскому вопросу не стенографировать. Считать доклад и прения секретными. Я думаю, нет необходимости мотивировать (это)».

Рыкову тут же возразил обиженный Зиновьев. «Я думаю, — высказал он своё мнение, — что можно и должно стенографировать, а стенограмму держать только в архиве ЦК и ни один экземпляр не рассылать».

Троцкий же высказал более радикальную точку зрения на предложение Рыкова.

«Я думаю, — попытался он убедить участников пленума, — ни в коем случае нельзя соглашаться с тем, чтобы стенограмма была только для архива ЦК. Разумеется, можно будет подвергнуть самой строгой редакции и цензуре под углом зрения военной и дипломатической, что мы не раз делали в отношении всех речей даже на съездах советов, исключая всё то, что в малейшей степени может повредить нашим государственным интересам. Но всю политическую сторону дебатов теперь, когда вся партия заинтересована в том, чтобы получить понятие о линии Центрального комитета в этом основном вопросе мирового развития, её скрыть сейчас и не вести стенограмму — это значит скрыть от партии ту линию, которая привела к таким трагическим последствиям»[381].

Ни к мнению Зиновьева, ни к мнению Троцкого не прислушались. Абсолютным большинством голосов, всего при четырёх против, постановили считать доклад Рыкова и прения по нему секретным, почему и не стали стенографировать их.

В силу происшедшего невозможно узнать, как же объяснил Рыков провал линии ПБ в китайском вопросе, какие выводы сделал. Доступны только тезисы Зиновьева, позволяющие понять точку зрения не столько оппозиционера, сколько бывшего главы Коминтерна с его уязвлённым самолюбием, привыкшего за семь с половиной лет политику зарубежных компартий определять самому, а не принимать выработанную другими.

Потому первые разделы тезисов носили чисто теоретический характер. Зиновьев подробно растолковывал, широко опираясь на Ленина, что такое национально-революционное движение, какова его взаимосвязь с буржуазной демократией, возможна ли классовая самостоятельность пролетариата в отсталых странах, каковы вообще перспективы китайской революции. И только на 21-й странице (из оказавшихся в тезисах 60) перешёл к тому, что и обещал сделать для информирования членов ЦК об истинном лице Гоминьдана.

Эмоционально описал происходящее на всей территории Китая, занятой войсками Чан Кайши: разгон профсоюзных организаций и крестьянских отрядов самообороны, разоружение рабочих, аресты и казни левых гоминьдановцев и коммунистов. И ещё то, что «часть китайской буржуазии, несомненно, с полного согласия иностранных империалистов, пересматривает своё отношение к Гоминьдану, переходит на его сторону, стараясь войти в Гоминьдан с целью возглавить, чтобы обезглавить».

После того привёл характеристики, данные Гоминьдану его оппонентами: «Гоминьдан есть среднее между партией и советами», — говорит т. Бухарин на собрании московского актива 4 апреля 1927 года.

«Гоминьдан — нечто вроде революционного парламента со своим президиумом ПК, — говорит т. Сталин на том же собрании и добавляет: — Чан Кайши на голову выше Церетели, Керенского, ибо силой обстоятельств он ведёт войну с империализмом».

«Неверно и то и другое, — отметил Зиновьев. — Если Гоминьдан среднее между партией и советами, тогда почему он против лозунга советов? А ведь нынешние вожди Гоминьдана пока против этого лозунга. Если Гоминьдан — революционный парламент, то в парламенте борьба партий неизбежна и необходима. Почему же в революционном парламенте китайская компартия не имеет полной политической и организационной независимости?»

Далее Зиновьев сделал вполне допустимое сравнение, оказавшееся пророческим. Повторил вопрос, заданный англоязычной газетой «Бейпин Тяньцзинь таймс» 6 марта 1927 года: «Пойдёт ли Китай дорогой Турции и Кемаля или же путём Ленина и большевистской революции?» И ответил на него так: «Величайшей опасностью для мировой революции, в частности для СССР, была бы такая эволюция Гоминьдана. Победа правого крыла Гоминьдана и соглашение этого крыла под главенством Чан Кайши или кого-то другого с американским или англо-американским империализмом. Такой исход был бы хуже того положения, которое было до взятия Шанхая.

Опасность такого исхода видеть необходимо».

Снова вернулся к разногласиям с Бухариным и Сталиным, позволив себе за них, что те делали довольно часто, предельно кратко изложить их позицию.

«Сторонники пребывания компартии в Гоминьдане во что бы то ни стало, — отмечал Зиновьев, — представляют себе ход развития, по-видимому, так. Сперва доведём дело до полной победы национальных войск, т. е. до объединения Китая, затем начнём отделять коммунистическую партию от Гоминьдана. Другими словами, сперва в союзе с буржуазией давайте совершим буржуазную революцию, а затем уже пролетариат начнёт выступать как самостоятельная классовая сила с вполне самостоятельной рабочей партией.

Но эта концепция насквозь меньшевистская… В самом ходе борьбы за объединение китайский пролетариат должен завоевать себе гегемонию».

Пояснил свою мысль: «Пока главное командование остаётся в руках Чан Кайши, пока важнейшие правительственные посты остаются в руках правых гоминьдановцев, пока в ЦК Гоминьдана эти представители буржуазии имеют серьёзнейшую опору, до тех пор дело революции ежеминутно находится в серьёзнейшей опасности».

А чтобы избежать её, предложил обсудить следующие его предложения: «Оказывать всестороннюю помощь китайской революции… Сделать всё возможное, чтобы продвигать китайскую революцию как можно дальше… чтобы она имела не только национальный, но и глубоко социальный характер… Создать подлинный центр революционного движения масс рабочих и крестьян в Китае — советы… Помочь китайской компартии завоевать подлинную политическую и организационную независимость»[382].

Альтернативные предложения, выдвинутые Зиновьевым, так и не стали основанием для дискуссии. Зато всё то же противостояние двух непримиримых позиций из-за отношения к сотрудничеству с некоммунистическими движениями и организациями снова проявилось в ходе обсуждения пятого пункта повестки дня пленума — доклада Томского о работе делегации ВЦСПС в Англо-русском комитете на заседании в Берлине.

Официальный лидер советских профсоюзов вынужден был признать:

«Забастовки — всеобщая и горняков — хотя, несомненно, до известной степени подорвали авторитет вождей Генсовета (британских профсоюзов) в глазах низовых масс, однако организационно это не нашло своего отражения. Наоборот, получилось не полевение, а поправение верхушки Генсовета, верхушки всего английского профдвижения…

Большинство постановлений Англо-русского комитета,

Но подкрепил свой вывод Томский малосущественным фактом. Мол, Всеавстралийский совет профсоюзов, Конгресс профсоюзов Индии и норвежское профсоюзное объединение отказываются входить как в Амстердамский интернационал, так и в Профинтерн. Остаются на платформе Англо-русского комитета. И только на том, весьма зыбком основании заявил: «Завоевать профсоюзы и в Германии, и в Англии нужно и можно. Но только сбросив и их верхушки, и их вождей, завоевав низовой аппарат, сбросив его средний слой»[383].

Докладчику поспешил возразить Зиновьев.

«Я знаю, — уверенно сказал он, прибегнув к самому важному для тех дней доказательству, — что у громадного большинства членов ЦК решающим доводом за сохранение Англо-русского комитета, несомненно, является тот довод, что он нам будто бы сможет помочь на случай войны. И если бы это было действительно так, то законно было бы взвешивать — надо ли там остаться. Может ли Англо-русский комитет как он есть помочь нам в случае войны, или же он будет жёрновом на нашей шее. Вот основной вопрос». И попытался убедить пленум в последнем.

«Вот было недавно такое дело, — напомнил Зиновьев о событиях, известных всем, — как посылка нам Чемберленом ужасающей ноты. Почему эти негодяи из Генсовета молчали? Почему они и пальцем не пошевелили? Подумайте только: Чемберлен собирается послать нам ноту, в которой, как теперь совершенно ясно, есть завязка целой сложной кампании против нас, которая неизвестно чем кончится, а в этот момент генсоветчики обедают у нас (в Берлине. —Ю.Ж.), разговаривают в дружеском тоне».

И принялся обличать уже непосредственно Томского. «Вы, — воскликнул Зиновьев, — уступили в вопросе о Китае, то есть в вопросе судьбы будущей войны, в вопросе мировой революции, в вопросе нашей собственной судьбы — судьбы СССР. Вот где вы уступили!.. Правильно говорят, что вопрос о войне теперь — центральный вопрос. Конечно, помощь СССР, который есть твердыня мировой революции, помощь Советскому Союзу есть основная задача. Но именно для этой помощи вы не сумели поработать, товарищ Томский, и именно это вы не выполнили»[384].

Стал возражать Томскому и Троцкий, пафосно воскликнувший: «Мы утверждали, что невозможно будет сохранить Англо-русский комитет при действительно революционной критике нами Генсовета. Нам отвечали: неверно, можно сохранить, а если окажется, что для них невозможно, если они этого не потерпят, то пускай они и срывают. Мы возражали: если вы будете действительно оставаться верны вашей организационной линии на сохранение комитета, вы должны будете растоптать ваши политические решения, то есть отказаться от критики, от беспощадных разоблачений. По всем протоколам — и Политбюро, и пленумов — проходит это наше предупреждение. И оно оправдалось целиком».

Троцкий продолжал яростно обличать противника: «Томский заявляет в своём интервью, что встреча (с британской стороной в Берлине, на заседании комитета. —Ю.Ж.)носила „сердечный” характер, что „царило благодушие" и „взаимное понимание". Мы говорили в своё время, что неправда вся эта бухаринская софистика, будто Англо-русский комитет — это профсоюзное объединение, а не политический блок. Неправда, это политический блок! И товарищ Томский сам это подтверждает».

Продолжил Троцкий не менее злым объяснением.

«В Центральном комитете большевистской партии, — подчеркнул он, — мы никогда не обсуждали вопроса в такой степени трагического, как этот. Это есть дополнение к нашей политике в Китае, к нашей внутренней политике.

Этот новый крен, с чего он начался? Начался с того, что нас назвали отзовистами. Кричали, что мы хотим будто бы разрушить английские профсоюзы и прочее. А кончилось тем, что под прикрытием этой дымовой завесы, с капитулянтами, лазутчиками, дезертирами установили „взаимное понимание”, и об этом „взаимном понимании” провозгласили на весь мир.

Я утверждаю, что события уже показали, и ещё покажут, что мы в этих основных вопросах были правы и остались правы».

Но тем Троцкий не завершил выступление. В отличие от Зиновьева, предложил пленуму свой проект резолюции. Жёсткий, начинавшийся с полного отрицания всего, сказанного Томским в докладе: «Пленум Центрального комитета категорически отвергает и осуждает последние берлинские решения Англо-русского комитета как основанные на дипломатии, недоговорённости и на взаимной амнистии, то есть на принципах, в корне противоречащих всей политике большевизма», и завершавшийся столь же однозначно: «Центральный комитет считает необходимым решительно ликвидировать блок с Генсоветом, в корне противоречащим нашим задачам и целям»[385].

Но что бы ни говорили оппозиционеры, предлагали, пленум по обоим роковым международным вопросам принял решения, написанные как бы под копирку: «Одобрить линию Политбюро в китайском вопросе», «Одобрить работу делегации ВЦСПС в Англо-русском комитете»[386].

2

На фоне драматических событий, происходивших в Китае, без особой пропагандистской шумихи с 18 по 26 апреля прошёл IV съезд советов СССР. На нём по проблемам народного хозяйства вновь выступили Рыков и Куйбышев, изложившие если и не диаметрально противоположное, то всё же достаточно отличное видение ближайших перспектив экономического развития Советского Союза.

Поднявшись на трибуну в день открытия съезда, глава правительства прежде всего остановился на вопросах международных. Слишком много — для данной аудитории — внимания уделил событиям в Китае, а также, уже с оптимистической оценкой, отношениям с Великобританией в связи с нотой Чемберлена. Вторую же половину доклада посвятил индустриализации, что до сих пор для него не было свойственно. Вполне возможно, ему пришлось реагировать на сказанное Троцким пятью днями ранее на пленуме.

«Мы внесли год назад, — говорил тогда несгибаемый оппозиционер, — поправку, которая гласила: годовой план должен рассматриваться в качестве определённой части пятилетнего перспективного плана. Это было тогда отвергнуто. Прошлый февральский пленум ЦК постановил по докладу Куйбышева, что вопрос о капитальных затратах, как и все вопросы промышленности, должен быть поставлен в рамки пятилетнего плана. Вы это прежде отвергли и потеряли целый год…

Наша поправка предупреждала: на рынке хлеба и сельскохозяйственного сырья, необходимого для промышленности, роль стихийных факторов, частного капитала и кулацкой верхушки деревни окажутся сильнее, чем предполагалось… Нас обвинили в так называемой панике перед кулаками… Именно кулак сейчас придерживает и накапливает хлебные запасы и этим ослабляет наши хлебозаготовительные операции…

Было сказано в апреле прошлого года, что Днепрострой нам не по силам… Время было упущено, и мы сейчас читаем в газетах, что, например, по линии транспорта вопрос о шлюзовании Днепра не подготовлен. Время упущено.

Основной подход, который я позволил себе тогда назвать резким, но из всего прошлого партии хорошо знакомым словом, а именно хвостистским подходом, за истекший год обнаружился по всем без исключения вопросам»[387].

В данном случае, не мог не понимать Рыков, Троцкий безусловно прав. Ведь не случайно его предложения, но лишь год спустя, действительно приняли. И потому глава правительства в полном согласии с оппозицией заговорил: «Какой же путь ведёт к социализму? Путь индустриализации.

Только она повышает во много сотен раз производительность общественного труда, увеличивает благосостояние масс, даёт возможность использовать в интересах этих масс неисчерпаемые богатства нашей страны…

Неизбежным результатом этой индустриализации должно быть полное уничтожение того разрыва между положением деревни и города, который является историческим наследием многовекового прошлого». Не удержался и отдал дань твёрдой большевистской уверенности в светлое будущее. Пообещал делегатам: «Индустриализация, означающая в её завершённом виде организации социалистического хозяйства, приведёт к полному уничтожению классов, то есть к коммунизму».

Продолжая доклад и характеризуя состояние народного хозяйства, Рыков прибег к старому, не раз оправдывавшему себя заведомо выигрышному приёму — сравнивал продукцию промышленности, выпущенную в 1923 — 1926 и 1926 — 27 годах в процентах. Сумел тем продемонстрировать неуклонный поступательный рост лишь потому, что старательно избегал абсолютных цифр. Тех самых, которые довольно часто публиковались в газетах, особенно в «Экономической жизни» — органе ВСНХ СССР, но приводили к менее радужной оценке.

Вроде бы доказав, как всё хорошо и гладко идёт, Рыков, как обычно, предостерёг от упования на скорый успех. «Мы находимся, — объяснил он, — ещё в начале той длительной полосы развития, в течение которой должно произойти окончательное превращение нашей аграрно-индустриальной страны в страну индустриально-аграрную».

Тут же, косвенно полемизируя с Троцким и отстаивая правильность курса правительства, которое отнюдь не упускает время, сообщил о том, что ещё только предстояло сделать, как об уже делающемся: «На путь индустриализации страны мы вступили по-настоящему и движемся по нему второй год. Нужно признать, что первые годы проведения индустриализации особенно трудны для всей страны».

«Основные трудности, — сообщил Рыков делегатам съезда азы экономики, — вытекают из несоответствия во времени между получением прямых положительных результатов от индустриализации и необходимыми предварительными затратами, что в условиях нехватки средств вообще не может не вызывать напряжения всего хозяйства страны».

Что же именно, по мнению главы правительства, должно было столь напрячь экономику Советского Союза? Оказывается, те самые три стройки, о которых он же говорил как о крайне необходимых ещё в декабре 1926 года, на 15-й партконференции, говорил как о выражающих осуществление индустриализации.

«Мы приступаем, например, — поведал делегатам съезда Рыков, — к сооружению Днепростроя, Туркестано-Сибирской (Семиреченской) железной дороги, Волго-Донского канала. На всё это вместе взятое нам придётся затратить несколько сотен миллионов рублей. Не менее 350–400 миллионов.

В плане ближайшего пятилетия эти затраты являются „минусом” в смысле получения непосредственных результатов. Пока указанные сооружения не будут окончены, — а это уже выходит за рамки пятилетних перспектив — страна от них ничего не получит. Это, конечно, возлагает на страну значительные тяготы до тех пор, пока все эти предприятия не будут окончены и не войдут в работу».

Такая своеобразная «популяризация» индустриализации выглядела более чем странно и скорее напоминала угрозу, запугивание делегатов съезда, прямо не высказанное предложение отказаться пока не поздно от намеченных строек. Не говоря уже о тех трёх металлургических комбинатах, которые входили в ближайшие планы ВСНХ — более грандиозных, а потому более затратных и давших бы прибыль только через несколько лет после ввода их в строй.

Чтобы усилить негативное впечатление от предстоящего строительства, Рыков привёл данные о капитальных вложениях в экономику страны. Тех самых, которые должны были продемонстрировать высокие темпы индустриализации. И здесь докладчик пошёл на хитрость. Назвал затраты в рублях, что естественно, но не обмолвился о весьма значимом: за приведённый им период червонец подешевел чуть ли не вдвое.

«По силам ли нам, в состоянии ли мы выдержать тот темп, который намечается в этих колонках цифр?» — вопросил Рыков. И поспешно выразил надежду, что страна сможет выдержать взятый темп, хотя и оговорился: «Теперь ещё рано, конечно, подводить итоги этому второму году капитального строительства. Но опыт всего предшествовавшего полугодия позволяет с очень большой вероятностью предполагать, что мы избегнем в этом году прошлогодних затруднений».

Таким выводом заставил делегатов гадать: что же ожидает страну — значительные тяготы или их отсутствие?

Затронул глава правительства и самый близкий для него его единомышленника Бухарина вопрос «хозяйственной смычки рабочих масс и крестьянства».

«После того, — объяснил данную тему доклада Рыков, — как был выдвинут лозунг индустриализации страны, у некоторых сложилось такое впечатление, что этот лозунг своим остриём направлен против сельского хозяйства. Несостоятельность такого взгляда (опровергают) цифры затрат на сельское хозяйство за последние три года — с 23/24-го по 26/27-й. Ассигнования из госбюджета и местных средств составляли: в 23/24 году — 114,5 миллионов рублей, в 24/25 году — 239 миллионов, в 25/26 году — 309,7 миллионов и в 1926/27 году — 335,8 миллионов»[388].

Следующим — с докладом «О состоянии и перспективах развития промышленности СССР» — выступил Куйбышев. Как и Рыков, не сказал почти ничего нового, ибо по данному вопросу ему пришлось говорить уже дважды. В феврале — на пленуме ЦК, и в марте — на заседании президиума ЦИК СССР.

По традиции глава ВСНХ начал с достижений. С успехов, достигнутых за отчётный период — с предыдущего, III общесоюзного съезда Советов, с мая 1925 года.

Валовый прирост промышленной продукции, сообщил Куйбышев, составил в 1926 году 42,4 %, по плану 1926/27 года ожидается 20,1 %, а всего за два

Затем Куйбышев перешёл от общего к частному, и вот тут не стал скрывать недоработок и недостатков.

«В 1926/27 году, — признал он, — мы достигли в области производства чугуна всего лишь 70,8 % от довоенного, в области мартеновской стали — 81,6 %, по прокату — 73,9 % от довоенного производства». Вместе с тем отметил и положительное: «В области машиностроения уже в 1925/26 году мы имели некоторое превышение довоенных размеров, а в 1926/27 году мы будем иметь здесь 134,5 % продукции довоенного времени. В каменноугольной промышленности в 1926/27 году будем иметь уже на 12 % больше угля, чем имели до войны… нефти — на 12–14 %».

Далее глава ВСНХ подробно остановился на машиностроении, так как оно «самым тесным образом связано с темпом индустриализации нашей страны. Только развив машиностроение, только добившись решительных успехов в этой области, мы сможем прочно стать на собственные ноги в деле индустриализации страны, освободившись от заграничной зависимости». Развивая эту тему, привёл показатели роста (но опять же в рублях) производства паровозов, вагонов железнодорожных и трамвайных, двигателей внутреннего сгорания, турбин, котлов, станков, оборудования для текстильных фабрик, тракторов, автомобилей.

Уточнил с гордостью: если в текущем хозяйственном году тяжёлая промышленность в целом выросла на 23,2 %, то машиностроение — на 34 %.

Охарактеризовав настоящее положение промышленности, перешёл Куйбышев к перспективам. Повторил общие данные, приведённые в докладе Рыкова по капитальному строительству, но с одним существенным дополнением — 20,5 % всех затрат пойдёт на новое строительство. Тут же раскрыл планы ВСНХ: «К числу проектируемых заводов относятся металлургические заводы в Тельбесе (Сибирь), на Магнитной горе (Урал) и в Приднепровье (в районе города Кривой Рог. —Ю.Ж.),Сталинградский тракторный завод, завод крупного машиностроения в Свердловске, другие. К новостройкам, крайне важным по значимости, должно быть отнесено сооружение гидроэлектростанции на Днепре».

Куйбышев не ограничился характеристикой только тяжёлой промышленности. Указал, что «переработка сельскохозяйственного сырья занимает у нас в стране 47%всей промышленности». Сочтя недостаточным ограничиться показом только такой связи заводов и деревни, продолжил: «Если мы сейчас говорим о том, что сельское хозяйство должно пойти по пути интенсификации и машинизации, если мы говорим об индустриализации сельского хозяйства, то совершенно очевидно, что важнейшее, основное для индустриализации сельского хозяйства должно прийти со сторон промышленности».

«До войны, — продолжал он, — мы производили сельскохозяйственных машин на 67 миллионов довоенных рублей. В 1923/24 году производство упало до 16 миллионов, в 1924/25 году поднялось до 99 миллионов, в следующем, 1925/26 — до 68 миллионов, а в этом году мы будем иметь на 95 миллионов довоенных рублей производство сельскохозяйственных машин, то есть на 42%больше, чем до войны».

Ведя разговор о производстве, не забыл Куйбышев о финансировании его. По бюджету, сообщил он, в прошлом году на промышленность выделили 320 миллионов, в нынешнем — 602 миллиона. Кроме того, ВСНХ располагало за счёт долгосрочных кредитов в минувшем году 400 миллионами, а в этом — 220. Да ещё «мелкие источники», заметил он, должны дать 95 миллионов. Но не счёл такие суммы пределом. «Вложения в народное хозяйство и промышленность, — растолковывал он, — должны будут из года в год возрастать, и чем дальше, тем больше нам нужно будет производить работ по новому строительству, так как наличный основной капитал нами уже освоен и использован».

И чтобы такие претензии не сочли его прихотью, напомнил о постановлении III съезда Советов СССР: «Финансирование восстановления и расширения основного капитала государственной промышленностина базе всего народнохозяйственного накопления(выделено мной. —Ю.Ж.), и в том числе накопления промышленности, должно быть постоянной и важнейшей задачей правительства».

Наконец, но не в вопросительном, как на пленуме ЦК, а в утвердительном тоне заявил Куйбышев о пятилетке.

«Нам нужно сейчас, — практически потребовал он, — иметь не только годовые планы, но и пятилетний генеральный план развития промышленности… Мы сейчас в значительной части во многих отраслях промышленности принуждены идти вслепую. Принуждены ограничиваться интересами сегодняшнего дня, в лучшем случае — ближайших годов.

Только тогда, когда у нас будет пятилетний генеральный план развития промышленности, только тогда каждый регион, каждая республика будут иметь определённый темп развития, определённую линию своего развития, будут знать, какие отрасли промышленности нужно развивать»[389].

Итак, съезд оказался перед непривычным выбором одного из двух решений задачи. И никого не смутило внезапно обнаружившееся столь значительное расхождение в предложениях между главой правительства и его непосредственным подчинённым, между членом ПБ и «рядовым» членом ЦК. Не смутило, во всяком случае не было кем-то выражено, и то, что первый вариант решения отражал старую линию правых, а второй — позицию левых, только что на пленуме подвергнутых жесточайшему осуждению.

Как, почему такое стало возможным?

Объяснить сложившуюся ситуацию может только одно. За Куйбы-шевым стояла какая-то сила. Вполне достаточная, чтобы выдвинуть альтернативное решение, но, вместе с тем оказавшаяся слабой, чтобы сделать его утверждение возможным. Такой силой мог быть только Сталин, отстаивавший, как и Троцкий, необходимость форсированной индустриализации не один год. Прежде — вместе с Дзержинским. После его смерти — с Куйбышевым, давним единомышленником и союзником.

Сталин не объединился с левыми ради достижения столь важной цели, так как их разделяло слишком многое. Прежде всего, расхождение в тактике для китайской революции, для деятельности Англо-русского комитета. В тактике, но не в стратегии, общей и для левых, и для правых, определяемой убеждённостью в непременной и скорой победе пролетарской революции.

Вместе с тем объединению Сталина с левыми ещё больше мешали давняя и открытая враждебность к нему Троцкого, неприятие Троцким и Зиновьевым его как политика, способного и достойного вместе с ними находиться на вершине власти. Потому-то Сталин и не захотел признавать свои ошибки, особенно в китайском вопросе, даже когда они стали очевидными, несомненными для всех. В силу характера, в силу собственных амбиций так и не смог переступить через себя — пойти на союз с левыми, вынужден был действовать, отстаивая форсированную индустриализацию, скрытно, через Куйбышева, не поддерживая его публично. Тем и обрёк его на поражение.

Съезд по отчётному докладу Рыкова как председателя СНК постановил: он «полностью одобряет мероприятия правительства, направленные к индустриализации страны, и считает, что политика индустриализации за истекший со времени III съезда период вполне себя оправдала». Кроме того, одобрил только

Иначе выглядела резолюция по докладу Куйбышева. Да, она констатировала: «Настоящий уровень развития промышленности является низким и для нашей страны совершенно недостаточным» Признала «необходимым обеспечение соответствующего темпа расширения советской промышленности… который дал бы возможность в относительно минимальный срок нагнать, а затем и превзойти уровень индустриального развития передовых капиталистических стран». Но утвердил только одно конкретное предложение Куйбышева: «В связи с настоятельной потребностью построения пятилетних перспективных планов и генерального плана развития народного хозяйства, в значительной мере могущих предупредить ошибки, неправильности и случайности годовых ориентировочных планов, возложить на правительство обязанность в кратчайший срок выработать пятилетний план развития народного хозяйства Союза ССР»[391].

Конкретные сроки завершения разработки пятилетнего плана резолюция предусмотрительно не установила.

Рыков добился своего. Хоть как-то, но всё же компенсировал себя за провал ПБ на международной арене. Провал, который ему пришлось отрицать, выступая на IV съезде Советов. Да ещё теперь мог продолжать саботаж индустриализации: у него на то оказалось по меньшей мере три года — до нового съезда.

3

Тем временем ПБ продолжало своё наступление на оппозицию, оказавшуюся столь правой. 19 и 20 апреля «Правда» опубликовала обширную — занимавшую в каждом номере практически две полосы — статью Бухарина «Проблемы китайской революции». В ней общепризнанный теоретик партии, цепляясь за резолюцию VII расширенного пленума ИККИ, им же и написанную, упорно отстаивал правильность политики, проводившейся в Китае. И отвечал на тезисы Зиновьева и выступление Троцкого, не известные пока партии.

«Весь мир, — утверждал Бухарин, имея в виду лишь Китай, — вступил сейчас в новый фазис своего развития, в новый фазис борьбы между основными историческими силами». И не смущаясь происходившим в действительности, предсказывал единственно возможную перспективу такой борьбы — «быстрое доведение до конца буржуазного этапа революции, совлечение этой революции на другие классовые и, следовательно, в конечном счёте и экономические рельсы, затем движение по социалистическому пути развития».

Но всё же, учтя переворот Чан Кайши, пояснил: «Развёртывание в настоящий момент классовой борьбы означает такое сочетание общественных сил, когда буржуазия начинает отходить от революции, когда она становится, но ещё не стала, целиком контрреволюционной».

Но как бы ни углублялся Бухарин в дебри непонятных большинству читателей теоретических построений, которым он отдал почти всю статью — и её первую часть, опубликованную 29 апреля, и почти всю вторую, увидевшую свет на следующий день, ему всё же пришлось написать прямо: «В Китае общая экономическая структура такова, что опасность свёртывания с социалистического пути без помощи международных сил (Коминтерна. —Ю.Ж.) там чрезвычайно высока. Но здесь на выручку идёт целый ряд обстоятельств. Во-первых, существование Советского Союза».

Лишь в самом конце статьи Бухарин признал более чем очевидное. «Контрреволюционный переворот Чан Кайши, — отметил он, — расстрелы шанхайских пролетариев, палаческие подвиги чанкайшистских генералов создают новую ситуацию в китайском национально-революционном движении… Мы говорим о коренном изменении положения… ибо переворот Чан Кайши означает кризис национально-революционного движения, его переломный характер».

И закончил: «Коммунистический интернационал объявил Чан Кайши изменником и врагом. Партии Коммунистического интернационала обязаны делать всё возможное, чтобы покупатели измены «цивилизованные» империалисты потерпели в Китае такой же жалкий крах, какой они потерпели во время интервенции в Стране Советов.

В Китае решаются судьбы мировой революции. Её бойцы должны спешить на помощь».

На следующий день, 21 апреля, «Правда» поместила, но всего лишь как «подвал», ещё один материал на ту же тему — Сталина — «Вопросы китайской революции. Тезисы для пропагандистов, одобренные ЦК ВКП(б)». И его сравнительно небольшая величина, и подзаголовок — «тезисы», да ещё одобренные ЦК (следовало читать: ПБ), создавали однозначное впечатление. Это всего лишь упрощённый вариант статьи Бухарина, изложенный более просто и понятно для не очень грамотных читателей.

Следуя за мыслями Бухарина, Сталин повторил: «Переворот Чан Кайши знаменует собой отход национальной буржуазии от революции, нарождение центра национальной контрреволюции и сделку правых гоминьдановцев с империализмом против китайской революции».

Но привнёс и своё: «Переворот Чан Кайши означает, что в Южном Китае отныне будут два лагеря — центр революции в Ухане и центр контрреволюции в Нанкине».

Повторил и наиважнейшее для Бухарина, для его новой, вынужденной обстоятельствами разновидности старой, только перелицованной теории — необходимость политики «решительного изгнания правых из Гоминьдана, политики решительной борьбы с правыми вплоть до их политической ликвидации, политики сосредоточения всей власти в стране в руках революционного Гоминьдана, Гоминьдана без правых его элементов, Гоминьдана как блока между левыми гоминьданов-цами и коммунистами».

Завершил же Сталин тезисы прямым выпадом против левых, по имени назвав, правда, только Радека. Отметил: «Оппозиция считает нецелесообразным участие коммунистов в Гоминьдане… Но что означает уход компартии из Гоминьдана теперь, когда вся империалистическая свора со всеми её прихвостнями требует изгнания коммунистов из Гоминьдана? Это значит покинуть поле битвы и бросить своих союзников в Гоминьдане на радость врагам революции…

Выходит, таким образом, что, высказываясь за уход компартии из Гоминьдана в данный момент, оппозиция играет на руку врагам китайской революции. Недавний пленум ЦК нашей партии поступил поэтому совершенно правильно, решительно отвергнув платформу оппозиции»[392].

Все эти статьи переполнили чашу терпения Зиновьева, предельно раздражённого таким нечестным по отношению к нему продолжением дискуссии, закончившейся неделю назад. (Если бы он ещё знал, что Сталин напишет одобренный 12 мая ПБ разгромный ответ на его тезисы по китайскому вопросу, не только незаконно, задним числом приобщённый к стенограмме пленума, но и включённый в её типографский вариант![393])

Отныне для Зиновьева все прежние споры с ПБ из-за кулаков, форсированной индустриализации отошли на дальний план. Главным, если не единственным спорным становился вопрос китайской революции. Почему-то Зиновьев уверился: когда сама жизнь доказала его правоту, уже ничто не сможет спасти от сокрушительного разгрома ни Бухарина, Рыкова, Томского, ни примкнувшего к ним Сталина. И перешёл в контрнаступление.

Бывший глава Коминтерна, всё ещё пользовавшийся огромной популярностью в партийных кругах, ухватился за первую же представившуюся возможность, чтобы дать, наконец, отповедь своим противникам.

8 мая прочитал в «Правде» объявление: на следующий день в Колонном зале Дома союзов ЦК и МК проводят собрание, посвящённое 15-летию газеты «Правда». И ещё: «Билеты рабочие организации получают в АПО (агитационно-пропагандистский отдел. —Ю.Ж.)ЦК. Члены Коминтерна, ЦК ВКП (б), ЦКК, ЦК ВЛКСМ, МК ВКП (б), МКК (Московская контрольная комиссия. — Ю.Ж.), МК ВЛКСМ, ВЦИК, ЦИК и СНК СССР, члены президиумов Моссовета, Профинтерна, ВЦСПС, МГСПС (Московский городской совет профессиональных союзов. —Ю.Ж.)проходят по своим мандатам».

Зиновьев всё ещё оставался членом ЦК и потому свободно прошёл

Но добился Зиновьев своей эскападой лишь одного — повторения того, во что вылилось год назад дело Лашевича.

12 мая ПБ приняло два постановления. Первое гласило:

«Считать выступление т. Зиновьева на непартийном собрании (? —Ю.Ж.), посвящённом Дню печати, с нападками на ЦК ВКП и его решения, а также на „Правду", неслыханным в рядах ВКП (большевиков) и совершенно недопустимым и нетерпимым, нарушающим все обещания о соблюдении партийной дисциплины, данные партии лидерами оппозиции, в том числе и т. Зиновьевым.

Передать дело о дезорганизационном поведении т. Зиновьева в ЦКК.

Опубликовать завтра в печати: 1) настоящее постановление Политбюро; 2) постановление бюро Московского комитета (исключив по конспиративным соображениям те части резолюции, где упоминается о китайской революции), постановление бюро Ленинградского комитета от 11 мая, резолюцию VI Московской гарнизонно-губернской партийной конференции военных ячеек».

Второе постановление, написанное Сталиным во время заседания ПБ, резко расширило карательные меры по отношению не только к Зиновьеву, но ещё и к Троцкому: «Ввиду новых попыток оппозиции навязать партии дискуссию (выступление т. Зиновьева на собрании рабселькоров (снова подтасовка. —Ю.Ж.)9 мая с.г.), ввиду того, что статьи тт. Зиновьева и Троцкого по китайскому вопросу, где эти товарищи нападают, по сути дела, на ЦК и его решения, являются выражением этих попыток оппозиции сорвать решения партии и навязать ей дискуссию, ввиду того, что опубликование статей тт. Зиновьева и Троцкого означало бы на деле прямое содействие со стороны ЦК открытию новой дискуссии вопреки всем директивам и постановлениям ЦК, признать нецелесообразным печатание статей тт. Зиновьева и Троцкого»[394].

Предусмотренные ПБ материалы появились в газетах незамедлительно, а вслед за ними ещё и постановления ПБ ЦК компартии Украины, ЦК компартии Белоруссии, решения краевых, областных, губернских парторганизаций, даже отдельных ячеек. Все они обвиняли Зиновьева в «подрыве единства», а речь его, им неизвестную, назвали «шагом к отколу от партии».

Обличение Зиновьева, всего лишь высказавшего, но не опубликовавшего собственную оценку политики ПБ и ИККИ в Китае, продолжили многие. Ученики Бухарина: А.Ю.Айхенвальд — «О тактической линии Коминтерна в Китае», В.Н. Астров — «Оппортунистический шаблон и китайская действительность». Бывшие участники зиновьевской оппозиции конца 1925 года: К.И.Николаева — «Как нельзя понимать единство партии», Н.К. Крупская — «Письмо в редакцию „Правды”». Создавали в совокупности впечатление полного единодушия в осуждении левых.

Однако и Зиновьев не собирался сдаваться, признавать свои ошибки и каяться. Поспешил упредить события. Не дожидаясь вызова в ЦКК, сам направил 13 мая в ПБ, ЦК и ЦКК записку, в которой напомнил хорошо известное им. О том, кто же созвал собрание 9 мая, кто на нём присутствовал — конечно же, не фантастические «рабселькоры». Кто выступал и что говорил. Заключил же своё послание высшим органам партии старым своим предложением:

«Чтобы выйти из трудного положения, нужна прежде всего правильная политика. Нужно прежде всего исправить допущенные ошибки. Чтобы исправить ошибки, нужно прежде всего обсудить их в относительно объективной форме»[395].

Но так как члены ПБ отказались не только обсуждать свои ошибки, но и признавать их, Зиновьев обвинил ЦКК, которая должна была «расследовать» его «дело», в явной предвзятости.

Он писал 15 мая: «Я обвиняю вас и при первой возможности обвиню перед лицом всей партии в следующем: 1. В том, что вы допускаете травлю члена партии в газетах раньше, чем вы разберёте дело, доныне, чем вы вынесете соответствующее решение… 2…допускаете травлю против меня, прекрасно зная, что по существу дела никакого нападения на Коминтерн, на нашу партию, на её ЦК и т. п. в моей речи не было… 3 …допускаете травлю против меня за мнимую апелляцию к беспартийным против партии, когда вы прекрасно знаете, что собрание 9-го числа было партийным… 4 …позволяете ставить в высшей степени двусмысленную и фальшивую позицию нашу партию как раз перед беспартийными рабочими… 5 …допустили и благословили кампанию против меня и моих ближайших товарищей за мнимое наше предложение выхода из Гоминьдана… 6 …не вызвавши меня, не заслушав нас, не запросив нас, подписали вместе с Политбюро письмо к Троцкому и Зиновьеву от 9 мая (подготовлено до собрания в Доме союзов. — Ю.Ж.), в котором вы бросаете нам неслыханное обвинение в „подрыве тыла“ и т. п.»[396].

Только теперь ПБ отреагировало на послания Зиновьева. Направило 19 мая в ИККИ — вернее, в его 8-й пленум, открывшийся накануне, а также членам ЦК и ЦКК свой ответ.

«Фракционные выходки тт. Зиновьева и Троцкого, — отмечалось в нём, — их непозволительные нападки на Политбюро ЦК и его отдельных членов (Бухарин, Сталин), их обвинение Политбюро в том, что оно ведёт дело „к гибели" китайской революции, все эти факты не заслуживают того, чтобы останавливаться на них отдельно, так как правильная их оценка напрашивается сам собой и не нуждается в доказательствах. В документах тт. Зиновьева и Троцкого, говорящих о „гибели" китайской революции, речь идёт, по сути дела, о действительной гибели одной маленькой фракции — фракции Зиновьева и Троцкого, обанкротившейся на глазах у всех…

ЦК ВКП убеждён, что требование оппозиции о немедленном разрыве с Генсоветом является, по сути дела, ультралевой спекуляцией на трудностях, может повести лишь к ослаблению позиции международного коммунизма и к дальнейшему осложнению международного положения пролетариата СССР, а курс оппозиции на вывод коммунистов из Гоминьдана и предоставление, по сути дела, гегемонии в Гоминьдане правым гоминьдановцам представляет сдачу революционных позиций в Китае»[396] [397].

Ответный ход сделала оппозиция. 25 мая в ЦК поступило заявление, подписанное 84 членами партии («Заявление 83»), помимо Зиновьева и Троцкого, известными большевиками: А.Г.Белобородовым, наркомом внутренних дел РСФСР; Г.Е. Евдокимовым, одним из лидеров «ленинградской оппозиции»; Н.И.Мурадовым, начальником военно-морской инспекции наркомата РКП; В.М.Примаковым, командиром 1-го стрелкового корпуса; Г.Л.Пятаковым, торгпредом во Франции; Г.И.Сатаровым, первым секретарём полпредства СССР в Китае; И.Т.Смилгой, заместителем председателя Госплана СССР; И.Н.Смирновым, наркомом почт и телеграфов СССР. Почти все — уже претерпевшие за своё участие в оппозиции ранее, изрядно пониженные в должностях.

Их заявление начиналось весьма резко: «Серьёзные ошибки, допущенные в деле руководства китайской революцией, способствовали тяжёлому поражению, из которого

Односторонняя «дискуссия», ведущаяся на страницах «Правды» и «Большевика», и нарочитое искажение взглядов оппозиции (например, приписываемое ей требование выхода из Гоминьдана) свидетельствует о желании руководящей группы Центрального комитета (подразумевалось ПБ. —Ю.Ж.)прикрыть свои ошибки травлей оппозиции. Всё это направляет внимание партии по ложному пути». А далее давался разбор конкретных, несомненных ошибок, допущенных ПБ. Начинался же он с наиважнейшей, волновавшей тогда всех благодаря не прекращавшейся много месяцев шумихе в советских газетах.

«„Руководство” в Китае, — свидетельствовало это заявление, имея в виду опять же ПБ, — на деле сводилось к тому, что нельзя вооружать рабочих… организовывать революционные стачки, подымать до конца крестьян против помещиков… критиковать господ буржуа из „правого" Гоминьдана и мелких буржуа из „левого”… организовывать коммунистические ячейки в армиях Чан Кайши… давать лозунг Советов, чтобы не оттолкнуть буржуазию…

В ответ на это, в благодарность за это, как и следовало ожидать, китайская „национальная” буржуазия, выбрав удобный момент, беспощадно расстреливает китайских рабочих, приглашая на помощь сегодня японских, завтра американских, а послезавтра американских империалистов».

Тут же в заявлении отмечалась ещё одна, столь же опасная проблема, порождённая подобными действиями и уже высказанная в преамбуле: «Партия лишена возможности обсудить китайский вопрос, который является сейчас для нас… важнейшим вопросом. Принципиальное обсуждение вопросов китайской революции запрещено. И в то же время на деле неистовая дискуссия уже ведётся, только односторонняя, т. е. в виде травли оппозиции с целью прикрытия неправильной линии руководящего ядра ЦК».

Следующей серьёзнейшей ошибкой ПБ авторы заявления посчитали действия в Великобритании. «Прошлогодняя всеобщая стачка в Англии, — указывалось в нём, — преданная и проданная Генсоветом, потерпела поражение… Главная причина этого — в нерешительном, непоследовательном, половинчатом руководстве с нашей стороны… На фоне китайских событий особенно зловещее значение приобретают решения последней конференции Англо-русского комитета. Во всей международной рабочей прессе тов. Томский и другие представители ВЦСПС объявили, что совещание в Берлине носило „сердечный характер”, что все решения приняты „единодушно”, что эти решения являются будто бы победой международного пролетариата и т. п.

Эта фальшь и ложь могут привести мировое рабочее движение лишь к новым поражениям».

Два таких примера, не нуждавшихся к каком-либо подтверждении или доказательстве, позволили авторам заявления сделать промежуточный вывод, расширив круг обвиняемых ими: «Между неправильной линией в китайском вопросе и неправильной линией в вопросе об Англо-русском комитете есть теснейшая внутренняя связь. Та же линия проходит ныне во всей политике Коминтерна… Правые элементы во всех партиях получают всё больший перевес… малейший голос критики слева влечёт к отсечению. Авторитет ВКП и Октябрьской революции используется, таким образом, для сдвига коммунистических партий вправо от ленинской линии».

Покончив с проблемами зарубежными, авторы заявления перешли к отечественным. «Для каждого марксиста несомненно, — напоминали они, — что неправильная линия в Китае и в вопросе об Англо-русском комитете не случайна. Она продолжает и дополняет неправильную линию во внутренней политике». И развили свою мысль привычным образом: «В промышленности, в сельском хозяйстве и в других отраслях народного хозяйства СССР мы либо переходим, либо уже перешагнули за довоенный уровень… Но одновременно с этими серьёзными достижениями в итоге восстановительного периода наметились большие трудности. Эти трудности, вытекающие из достаточного развития производительных сил, из нашей хозяйственной отсталости, усугубляются скрыванием их от широких партийных масс».

Потому сочли необходимым перечислить их: «Вопросы заработной платы и безработицы принимают всё более острый характер. Неправильная политика ускоряет рост враждебных пролетарской диктатуре сил — кулака, нэпмана, бюрократа. Это ведёт к невозможности использовать в должной мере и должным образом имеющиеся в стране ресурсы для промышленности и всего народного хозяйства. Отставание крупной промышленности от требований, предъявляемых к ней со стороны народного хозяйства (товарный голод, высокие пены, безработица)… приводит к усилению капиталистических элементов в хозяйстве Советского Союза».

Отдельно остановились авторы заявления на положении в деревне. «Дифференциация крестьянства, — подчёркивали они, — идёт всё возрастающим темпом. От лозунга „обогащайтесь”, от призыва к кулаку „врастать” в социализм руководящее ядро ЦБ пришло к замалчиванию расслоения крестьянства, к преуменьшению этого расслоения, с одной стороны, и к практической ставке на крепкого крестьянина — с другой».

Наконец, как бы суммировав все прегрешения ПБ, в заявлении был сделан вывод: «Вся наша политика страдает от курса направо. Если подготовляемый теперь новый удар налево, по оппозиции, будет нанесён, это окончательно развяжет руки правым, непролетарским и антипролетарским элементам, отчасти в нашей собственной партии, а главным образом — за её пределами».

Не очень надеясь на успех, всё же предложили: «Не позже, чем за три месяца до 15-го съезда созывается специальный пленум для предварительного обсуждения всех вопросов… Для выработки единодушных решений, что лучше всего обеспечило бы максимальное единство и действительную ликвидацию внутрипартийной борьбы… Если же внутри этого специального пленума ЦК обнаружатся разногласия, они должны быть заблаговременно сформулированы и опубликованы. Каждый товарищ должен получить возможность защищать свою точку зрения перед партией — в прессе и на собраниях, как это бывало при Ленине. Полемика должна вестись в строго товарищеских и деловых рамках, без обострения и преувеличения»[398].

Авторы заявления настаивали на именно таком решении, фактически означавшем возобновление в партии дискуссии, запрещённой постановлением ЦК, участие в которой отныне рассматривалось как нарушение партийной дисциплины. Благодаря этому ПБ надёжно обезопасило себя от любого рода критики. Сделало себя непогрешимым.

Оппозиция так и не дождалась какой-либо реакции со стороны ЦК. Зато получила ответ от 8-го пленума ИККИ, проходившее в то самое время — с 18 по 30 мая.

По Китаю:

«Выставить в настоящее время лозунг „Пока не надо выходить из Гоминьдана" так же нелепо, как выдвигать лозунг выхода из Гоминьдана, ибо текущий момент требует от пролетарской партии как раз обеспечения руководящей роли внутри Гоминьдана. Гоминьдан есть в Китае именно специфическая китайская форма организации, где пролетариат сотрудничает непосредственно с мелкой буржуазией и крестьянством…

Исполнительный комитет Коммунистического интернационала считает неправильным взгляд, недооценивающий Уханьское правительство и фактически отрицающий его крупнейшую революционную роль… Исполнительный комитет Коммунистического интернационала полагает, что коммунистическая партия Китая должна принимать самое энергичное участие в Уханьском «временном революционном правительстве»[399].

(В этих пунктах резолюции легко угадываются их авторы — Бухарин и Сталин, настоявшие на них, чтобы хоть так подтвердить правильность своих прогнозов, но так и не сумевших предугадать то, что произойдёт в ближайшие месяцы. В июле — когда китайские коммунисты вынуждены будут выйти из «революционного» Уханьского правительства из-за начатых против них преследований. В ноябре —

По выступлению Троцкого,присутствовавшего на пленуме ИККИ и не только произнёсшего речь, изложив свои взгляды по китайскому вопросу, но и внёсшего (вместе с В.Вуйовичем, которого за полтора года перед тем обвиняли в связях с зиновьевской оппозицией) ехидное предложение.

«Пленум поступил бы правильно, — сказал Троцкий, — поставив крест на резолюции Бухарина и заменив бы её резолюцией из нескольких строк: «Крестьянам и рабочим не верить вождям левого Гоминьдана, а строить свои Советы, объединяясь с солдатами. Советам вооружать рабочих и передовых крестьян. Коммунистической партии обеспечить свою полную самостоятельность, создать ежедневную печать, руководить созданием Советов. Земли у помещиков отбирать немедленно. Реакционную бюрократию искоренять немедленно. С чанкайшистскими генералами и вообще с контрреволюционерами расправляться на месте. Общий курс держать на установление демократической диктатуры через Советы рабочих и крестьянских депутатов»[400].

Не удивительно, что Троцкому в резолюции ИККИ предъявили следующие обвинения:

«Троцкий заявил, что опаснейшей из всех опасностей является партийный режим. Под таким лозунгом т. Троцкий в действительности проповедует реакционное пораженчество, противопоставляя его делу пролетарской революции…

Пораженческое использование отдельных и частичных неудач китайской революции, особенно же после переворота Чан Кайши, в целях распространения мелкобуржуазных ликвидаторских, пораженческих настроений…

Требование о том, чтобы Коммунистический интернационал ориентировался… на анархо-синдикалистские элементы. Таким образом революционная тактика единого фронта, большевистский курс на завоевание пролетарских масс, становящийся всё более необходимым, чем раньше, заменяется сектантской политикой сближения с международным анархо-синдикализмом…

Сознательное оклеветание и дискредитирование Советского Союза, политике которого т. Троцкий бросает упрёк в «национально-консервативной ограниченности». Эта ложь является прямым дополнением буржуазной социал-демократической кампании против мнимого «квасного империализма» Советского Союза.

Все эти выпады т. Троцкого против ленинизма связываются воедино продолжением осуждённых ещё 5-м Всемирным конгрессом и 7-м расширенным пленумом борьбы с внутренним «режимом ВКП» и Коммунистического интернационала под фальшивым, взятым на прокат у меньшевиков флагом «свободы мнений».

На основании таких обвинений пленум ИККИ воспретил Троцкому «всякое продолжение фракционной борьбы», уполномочил президиум ИККИ и Интернациональную контрольную комиссию «формально исключить» Троцкого из ИККИ, «если эта борьба не будет прекращена», и предложил ПК ВКП (б) «принять решительные меры к охранению ВКП (б) от фракционной борьбы тт. Троцкого и Зиновьева»[401].

Но, получив столь мощную поддержку, ПБ ею не воспользовалось сразу. Ему помещали тревожные события, начавшие происходить в Лондоне.

Глава тринадцатая

Троцкий и Зиновьев под судом партии

Нота, вручённая Чемберленом 23 февраля временному поверенному в делах СССР А.Л.Розенгольцу, ничуть не насторожила, не обеспокоила Кремль. Во всяком случае, за последующие два с половиной месяца в ПБ ни его члены, ни нарком по иностранным делам Чичерин и его заместитель Литвинов ни разу не поставили на обсуждение вопросы советско-британских отношений. Лишь Зиновьев, уже отстранённый от власти, да ещё заклеймённый как оппозиционер, всерьёз задумался над сложившимся положением.

Читая по заведённой в годы работы в Коминтерне привычке зарубежные газеты, он помнил: ещё летом минувшего года Чемберлен, выступая в парламенте, утверждал, что деньги, присылаемые от имени ВЦСПС как помощь бастующим шахтёрам, в действительности предназначены для подготовки революции в Великобритании, для пропаганды коммунистических идей. Сравнил происходившее в его стране с совершаемым большевиками в Китае. И убеждал: Советский Союз действует заодно с Коминтерном, ни в чём не отличаясь от него.

Нота от 23 февраля стала для Зиновьева ещё одним подтверждением того, что кабинет консерваторов С. Болдуина явно не намерен в дальнейшем продолжать какие-либо отношения с СССР. И практически сразу — либо в последние дни февраля, либо в первые марта — подготовил аналитическую записку со своими предложениями для ПБ, но по неизвестной причине так и не передал её по назначению. Тем не менее она заслуживает самого серьёзного внимания.

«Судя по некоторым признакам, — писал бывший глава Коминтерна, в октябре 1924 года обвинявшийся британским правительством в подрывной деятельности на территории Соединённого Королевства, основанием чего послужило фальшивое „Письмо Зиновьева“, — часть товарищей (скорее всего, члены ПБ. —Ю.Ж.) рассматривают ноту не более как сравнительно мелкий эпизод, ЗАКЛЮЧАЮЩИЙ целую полосу. Нота является-де костью, брошенной „твердолобым” консерваторам. Чемберлен-де никакого разрыва не хочет и не готовит. Чемберлен не двинул против нас „тяжёлую артиллерию” (факты о нашей помощи китайцам и т. п.), а ограничился „газетным фельетоном”.

Было бы в высшей степени опасно принимать такую концепцию… Скорее всего, нынешняя нота есть не заключение, а ВВЕДЕНИЕ к целой новой полосе. Его нота преследует три цели: 1) оказать известное влияние у нас в СССР, в особенности на известные слои крестьянства и служилой интеллигенции; 2) подготовить общественное мнение в самой Англии, создать вновь шум о некоем „вмешательстве” во внутренние дела Англии… 3) сделать дипломатическую „зарубку”, чтобы в будущем можно было сразу применить более сильнодействующее средство — разрыв дипломатических отношений».

Основываясь на таком прогнозе, Зиновьев предлагал: «Основная задача нашей дипломатии при таком положении должна заключаться в том, чтобы ПРЕДОТВРАТИТЬ обострение, не говоря уж о войне»[402].

Зиновьев оказался прав.

12 мая из Лондона пришло тревожное сообщение. Вечером того дня британская полиция ворвалась в здание, где располагались советское импортно-экспортное объединение «Аркос лимитед» (Всероссийское кооперативное акционерное общество) и торговая делегация СССР в Великобритании (торгпредство). Все помещения, включая шифровальную комнату, а также находившихся в них сотрудников, тщательно обыскали. Многочисленные документы, даже частные письма, изъяли. Вскоре британские газеты объяснили происшедшее: полиция, мол, разыскивала некий секретный документ, пропавший несколько месяцев назад.

Спустя двенадцать дней из Лондона начала поступать более неприятная информация. 24 мая, выступая в палате общин, британский премьер С. Болдуин пересказал содержание захваченных в помещениях советских организаций документов, якобы свидетельствовавших о бесспорном вмешательстве Москвы во внутренние дела Великобритании, и потребовал разрыва всех отношений с СССР — и дипломатических, и торговых. Депутаты поддержали его, и 25 мая правительство Болдуина приняло соответствующее решение.

Причины разрыва изложил О. Чемберлен в ноте, вручённой 27 мая временному поверенному А. П.Розенгольцу: «Как я уже предупреждал Вас в моей ноте от 23 февраля текущего года, существуют пределы терпению правительства его величества и английского общественного мнения, и эти пределы теперь достигнуты… Недавний обыск, произведённый полицией в помещениях „Аркос лимитед” и Российской торговой делегации окончательно доказал, что из дома № 49 по Мур-гейт (там и находились обе советские организации. —Ю.Ж.) направлялись и осуществлялись как военный шпионаж, так и подрывная деятельность на всей территории Британской империи… Обыск обнаружил, что обе эти организации оказались

Ввиду изложенных выше фактов… привилегии, предоставленные Хинчуку (глава торговой делегации СССР. —Ю.Ж.)и его помощникам… отменяются, и я должен просить об их отъезде из Англии. Правительство его величества… не будет возражать против продолжения законных коммерческих операций общества „Аркос лимитед” на тех же условиях, какие применяются к другим торговым организациям в Англии…

Наконец, правительство его величества решило, что оно не может больше поддерживать дипломатические отношения с правительством, допускающим и поощряющим такое положение вещей, которое было обнаружено… и я должен просить Вас о том, чтобы Вы сами и ваш персонал оставили территорию Англии в течение ближайших десяти дней»[403].

Столь высокую цену пришлось ПБ заплатить за активное участие в Англо-русском комитете, за попытку создать в Великобритании единый фронт. Да ещё потребовать 28 мая то, что следовало сделать сразу же после февральской ноты Чемберлена:

«Совершенно выделить из состава полпредств и торгпредств представительства ИНОГПУ (иностранного отдела ОГПУ. —Ю.Ж.), Разведу-пра (Разведывательного управления Наркомата по военным и морским делам. —Ю.Ж.), Коминтерна, Профинтерна, МОПРА (Международной организации помощи борцам революции. —Ю.Ж.)… Привести в порядок финансовые операции Госбанка по обслуживанию революционного движения в других странах с точки зрения максимальной конспирации».

А 7 июля ПБ приняло ещё одно, схожее по смыслу, постановление, которое гласило: «Всякая связь Коминтерна с другими полпредствами безусловно в течение июля заканчивается и впредь не производится»[404].

1

Предсказывая воздействие ухудшения советско-британских отношений на настроения различных слоёв населения СССР, Зиновьев ошибся лишь в одном. Оно последовало не после ноты от 2 февраля, а тремя месяцами позже, после разрыва дипломатических отношений в Великобританией. О том бесстрастно свидетельствовал обзор политического состояния СССР по данным ОГПУ за июнь 1927 года.

В обзоре отмечались патриотические заявления на промышленных предприятиях: «Пусть буржуазия не думает, что если мы ругаемся между собой, то не пойдём воевать. Мы ведь знаем, что лучше, чем при советской власти, не будет»; «Пусть правительство СССР который раз заявляет иностранным хищникам свой протест на бумаге, а в дальнейшем, при повторении подобных случаев, необходимо пускать в ход оружие»; «Даёшь войну!».

Но вместе с тем обзор зафиксировал и иные настроения. Некоторые рабочие обещали в случае объявления войны «посчитаться» с администрацией предприятий, советскими и партийными работниками:

«Да, если мы пойдём воевать, то этих гадов, которые сейчас пьют нашу кровь, в живых не оставим»; «Надо будет рассчитаться с внутренними врагами, а потом уж идти на войну».

Ещё более резкие высказывания отмечались в деревне: «Если нам придётся идти воевать, то мы сначала перебьём всех кулаков, которые не хотят выбросить мечты из голов о собственности, а затем войдём воевать»; «Если что-нибудь случится, то всё, кулаки: живьём ложитесь в яму, всё равно вам тогда не жить».

Были высказывания и прямо противоположные: «Будет война, всех коммунистов и комсомольцев перевешаем на телеграфных столбах»;

«Нам, крестьянам, жилось лучше при царизме, так как советская власть хотя и отобрала землю у помещиков, но крестьянам её не дала, а передала совхозам»; «Скоро будет война, и советскую власть ликвидируют»;

«Подождите, беднота, вам осталось немного пользоваться нашими обрезками. Вот скоро война, тогда сами не захотите земли».

Звучали и иные настроения: «Если будет война, Украина добьётся самостоятельности»; «Скоро должна быть война, в результате которой образуется самостийная Украина. В настоящее время никакого равноправия нет. На Украине власть кацапов (русских. —Ю.Ж.)и жидов». Узбекские интеллигенты говорят об «освобождении узбекского народа и о предоставлении ему самостоятельности»[405].

В ПБ знали из сводок обзора не только о тревожных настроениях рабочих и крестьян. Знали о значительном росте забастовок. В мае их было 101 с 6591 участником, в июне — уже 122 с 13426 бастовавшими, недовольными снижением зарплаты и ростом цен, а текстильщики — ещё и рационализацией, вынудившей их перейти работать с двух на четыре и с восьми на 10–14 станков[406]. Но пока высший орган партии и правительство ничего не могли предпринять для улучшения жизни пролетариата, так как им приходилось расхлёбывать внешнеторговые проблемы, вызванные разрывом отношений с Великобританией.

По всем этим причинам (а возможно, ещё и из-за того, что Сталин со 2 июня находился в полуторамесячном отпуске, а Бухарину пришлось буквально на ходу корректировать курс ИККИ) ПБ вынуждено было несколько снизить накал газетной критики лидеров оппозиции. Те же усилили пропаганду своих взглядов. Но об индустриализации, о расслоении крестьянства практически не говорили. Перевели критику в чисто политическую плоскость. Обрушили всю мощь своего полемического таланта, своего ораторского опыта на «внутрипартийный режим».

Именно такой характер носили выступления в ходе демонстрации, устроенной оппозицией 9 июня уезжающему И.Т.Смилге на Ярославском вокзале. Во время прощания не просто со старым соратником Троцкого, но и подвергнувшимся гонениям властей бывшего заместителя председателя Госплана СССР, переведённого за свои взгляды на должность ректора московского Института народного хозяйства им. Плеханова, теперь же переброшенного как можно дальше от Москвы — в Хабаровск, председателем правления Дальбанка.

Такими стали и показания Троцкого 14 и 24 июня президиуму ЦКК, расследовавшему «дело» по обвинению его в нарушении партийной дисциплины, выразившееся в речи при проводах Смилги и в выступлении на 8-м пленуме ИККИ. Показания, вроде бы импровизационные, но в действительности тщательно подготовленные, с подобранными загодя примерами, цитатами[407].

Троцкий полностью отказался от прежней тактики. Ни слова не сказал о промышленности. Только раз вспомнил о расслоении деревни, да и то лишь для того, чтобы накинуться на Калинина за поддержку «открытого курса на крепкого „середняка”, под которым проходит не кто иной, как кулак и кандидат в кулаки». Долго излагал детали своей биографии, доказывая верность учению Ленина. Подробно пересказал несколько эпизодов Великой французской революции только ради того, чтобы бросить судьям, что лидеры оппозиции спокойно готовы разделить судьбу Робеспьера, гильотинированного во имя окончательного торжества революции.

И всякий раз, о чём бы он ни вёл речь, поминал идейные ошибки членов президиума ЦКК — Н.М.Янсона, М.Ф.Шкирятова, члена Интернациональной контрольной комиссии Коминтерна А.А. Сольца, членов ПБ Калинина, Молотова, Сталина, Томского.

В чём же конкретно оправдывался, а вернее, обвинял Троцкий партийное руководство?

«Нас обвиняют, — заявил он, — как известно, в пессимизме и маловерии. С чего началось обвинение в „пессимизме”? Это глупенькое, пошлое словечко было выпущено, кажись, Сталиным. А между тем для того, чтобы так плыть против течения, как мы плывём, нужно побольше веры в международную революцию, чем у многих из вас.

С чего началось это обвинение в маловерии? С пресловутой теории о построении социализма в одной стране.

Продолжал. «Мы, оппозиция — „маленькая кучка“ пессимистов и маловеров. Партия — едина, и в ней все — оптимисты и многоверы. Не слишком ли просто? Позвольте поставить вопрос таким образом: карьерист, то есть человек, который домогается личных успехов, пойдёт ли сейчас в оппозицию?.. Вы знаете, не пойдёт… Обыватели, чиновники, шкурники пойдут в оппозицию? Нет, не пойдут. А многосемейные, уставшие рабочие, разочарованные в революции, по инерции остающиеся в партии, пойдут они в оппозицию? Нет, не пойдут. Они скажут: режим, конечно, плохой, но пускай их делают что хотят, я соваться не буду.

А какие качества нужны для того, чтобы при нынешних условиях войти в оппозицию? Нужна очень крепкая вера в своё дело, то есть в дело пролетарской революции, настоящая революционная вера. А вы требуете веры только защитного цвета — голосовать по начальству, отождествлять социалистическое отечество с райкомом и равняться по секретарю. Если ты хозяйственник, если ты администратор — страхуйся через райком или через секретаря губкома…

Кто голосует всегда на сто процентов с вами, кто вчера по приказу крыл Троцкого, сегодня Зиновьева, завтра будет крыть Бухарина и Рыкова, тот никогда не будет стойким солдатом в трудный час революции».

Затем Троцкий перешёл к следующему, не раз ставившемуся им вопросу. «Ленин говорил, — напомнил он, — что мы взяли многое худшее из царского аппарата. А что вы говорите сейчас? Вы создаёте фетиш рабочего государства и хотите освятить данное государство „божьей милостью”… И к этому бюрократическому фетишизму относится моё возражение, вернее, моё изложение ленинского анализа советского государства».

«Если вы впрямь считаете, — продолжал Тоцкий дискуссию, а не показания обвиняемого, — что против указанных мною явлений ничего поделать нельзя — значит, вы признаёте революцию погибшей. Потому что на нынешнем пути она должна погибнуть. Значит, вы и есть настоящие пессимисты, хотя и самодовольные. Между тем поправить положение, изменив политику, вполне возможно…

Нужно, чтобы пролетариат понял, что в известный исторический период, особенно при ложной политике руководства, советское государство может стать аппаратом, через который власть будет сдвинута с пролетарской базы и приблизится к буржуазии, которая затем окончательно отбросит советскую оболочку и превратит свою власть в бонапартистскую. При ложной линии такая опасность вполне реальна.

Без международной революции не построишь социализма».

На втором заседании следственной комиссии ЦКК, 24 июня, Троцкий вернулся к разговору о перерождении пролетарского государства и обюрокрачивании советско-партийного аппарата. Выразил удовлетворение полным согласием с ним Орджоникидзе, признавшим: «Бюрократия за последнее время выросла». Но только такой констатацией не удовлетворился и развил общую оценку.

«Не только увеличилось число бюрократов, — сказал Троцкий, — но правящие круги всё более и более врастают в верхние слои советско-нэпманского общества, создают… два образа жизни… элементы бытового двоевластия (двоемыслия. —Ю.Ж), которое при дальнейшем развитии может превратиться в двоевластие (двоемыслие. —Ю.Ж.)политическое. А политическое двоевластие будет уже непосредственной угрозой диктатуре пролетариата».

Поспешил раскрыть свою мысль: «Огромный слой городского партийно-советского люда до трёх часов (время завершения работы в учреждениях. —Ю.Ж.) живёт как чиновник. После трёх часов живёт как обыватель, либеральничает против ПК, а по средам, после шести часов (когда по всей стране проводились обязательные собрания партячеек. —Ю.Ж.) осуждает оппозицию за маловерие».

Вернулся к изложению своей биографии, но лишь затем, чтобы не столько оправдать свои прежние прегрешения, сколько попытаться обличить генсека. Для того воспользовался кем-то опубликованным в Тифлисской газете «Заря Востока» 25 декабря 1935 года частным письмом Сталина, отправленным 24 января 1911 года из сольвычегодской ссылки малознакомому товарищу по партии В.С. Бобровскому, в котором излил душу лишённого общения и деятельности человека, делился тем, что знал.

«А у нас здесь, — писал Сталин, — душно без дела, буквально задыхаюсь. О заграничной „буре в стакане воды“, конечно, слышали: блок Ленина — Плеханова с одной стороны, и Троцкого — Мартова — Богданова с другой. Отношение рабочих к первому блоку, насколько я знаю, благоприятное. Но вообще на заграницу рабочие начинают смотреть пренебрежительно: „Пусть, мол, лезут на стенку, сколько их душе угодно, а по-нашему, кому дороги интересы движения, тот работает, остальное приложится”. Это, по-моему, к лучшему».

Как же поступил Троцкий, познакомившись с таким письмом? Процитировал его, исказив как мог. «В 1911 году, — заявил он, — Сталин писал про борьбу Ленина с Мартовым, что эта „буря в стакане воды”». И конечно же, забыл упомянуть, что выражение о «буре» — отнюдь не спевка генсека, да ещё умолчал, что именно он тогда входил в блок с Мартовым, меньшевиком. А чтобы усилить негативное впечатление и ещё больше скомпрометировать генсека, столь же произвольно, не приводя никаких доказательств, бросил: «В марте 1911 года Сталин был за объединение с Церетели».

Не довольствуясь тем, постарался усилить обличение уже хорошо знакомыми всем фактами. Правда, переложив на генсека всю ответственность за выработку и проведение курса ИККИ на создание единого фронта. И опять — избегая упоминания творцов такой линии — Бухарина, Рыкова, Томского: «В 1926 году Сталин — за блок с Пёрселлом (председателем Амстердамского интернационала профсоюзов, члена Генсовета британских профсоюзов, входившим в левое крыло лейбористской партии. —Ю.Ж), Чан Кайши, Ван Цзинвеем (главой Уханьского правительства. —Ю.Ж.). Мои ошибки — ничто перед этими ошибками».

Только после того все ошибки, поначалу приписанные им исключительно Сталину, распространил уже на всё, но безликое партийное руководство.

«Курс на Англо-русский комитет, — пытался Троцкий убедить своих судей, — есть курс на раскол Коминтерна, ибо курс ведёт к Амстердаму. Генсовет есть часть Амстердама, а Амстердам ведёт ко Второму (социал-демократическому. —Ю.Ж.) интернационалу… Но утверждать, что всё, что бы мы ни делали и в отношении кулака, и в отношении Англо-русского комитета и в отношении китайской революции, повредить революции не может, что она „всё равно” победит — так могут рассуждать только безразличные бюрократы. А они-то и способны погубить революцию…

Нынешний партийный курс представляет собой главную опасность. Он душит революционный отпор. В чём ваш курс? Вы делаете ставку на крепкого крестьянина, а не на батрака, не на бедняка. Вы держите курс на бюрократа, на чиновника, а не на массу. Слишком много веры в аппарат».

Вернулся Троцкий к международным делам. «У вас, — говорил он, — сейчас ставка на Пёрселла, а не на рядового пролетария. Не на революционного углекопа, а на Пёрселла, который предал углекопов. Вы держите курс на Чан Кайши, на Ван Цзинвея, а не на

Последние фразы выступления Троцкий произнёс, изображая агнца жертвенного.

«Вы ставите вопрос, — патетически воскликнул он, — об исключении нас (его и Зиновьева. —Ю.Ж.) из ЦК. Конечно, каждый из нас будет работать на любом месте как рядовой партиец. Но ведь это не решает вопроса. Вам придётся делать дальнейшие выводы. Жизнь заставит вас делать эти выводы. Лучше вам остановиться раньше и изменить курс».

Правда, перед тем успел напророчить Зиновьеву и себе более трагическую участь. Тогда, когда во второй раз вернулся событиям весьма давним, да ещё и в совсем иной стране.

«Нам нужно сейчас, — входя в роль учителя говорил Троцкий, — во что бы то ни стало подновить наши знания о Великой французской революции… Во время Великой французской революции… гильотинировали многих. И мы расстреливали многих… Французские якобинцы — тогдашние большевики — гильотинировали роялистов и жирондистов… И мы, оппозиционеры, вместе с вами были расстрельщиками — это когда расстреливали белогвардейцев и высылали жирондистов…

А потом во Франции началась другая глава… когда термидорианцы и бонапартисты из правых якобинцев стали ссылать и расстреливать левых якобинцев — тогдашних большевиков. Расстрелов никто из нас не пужается, мы все старые революционеры. Но надо знать, кого и по какой главе расстреливать. Когда мы расстреливали, мы твёрдо знали, по какой главе. И вот сейчас — ясно ли вы понимаете… по какой главе собираетесь расстреливать? Я опасаюсь, что вы собираетесь нас расстреливать по… термидорианской главе»[408].

Так Троцкий пока мимоходом использовал термин «термидор», вскоре ставший для левых расхожим обвинением членов ПБ, и особенно Сталина. Термин, незадолго перед тем введённый в лексикон оппозиции Радеком. Он не только ввёл его, но и объяснил, что он лично понимает под ним, рассуждая по аналогии с событиями Великой французской революции. (9 термидора III года, или 27 июля 1794 года в Париже был совершён контрреволюционный переворот: Робеспьера и его ближайших единомышленников арестовали и на следующий день казнили; власть перешла к умеренным, представлявшим интересы крупной буржуазии.) Радек толковал этот термин в июне 1927 года в эссе «Термидорианская опасность и оппозиция» как с точки зрения экономических, так и политических процессов.

«Термидорианская опасность в СССР, — писал Радек, — это опасность победы капитализма не путём низвержения власти рабочих и крестьян вооружённой интервенцией мировой буржуазии и не путём восстания капиталистических элементов, а через медленное сползание Соввласти с рельс пролетарской политики на путь мелкобуржуазной».

Чтобы его не поняли буквально, пояснил: «Называя эту опасность перерождения термидорианской, никто не предполагает, что должны повториться те же самые события, которые развирались во время французской революции. Сравнение это подчёркивает, что как во французской революции силы, остановившие её развитие, вышли из партии якобинской, стоявшей во главе революции, точно так же в партии большевистской, возглавившей октябрьский переворот, могут найтись силы, пытающиеся повернуть колесо истории назад, к капитализму».

Радек не был голословным, перечислил такие силы: «Первым признаком термидорианскких тенденций является стремление поощрять развитие производительных сил независимо от их характера — социалистического или капиталистического». «Многие думают, — продолжил Радек, подразумевая правых, — что если у нас не хватает сил для того, чтобы в короткий срок обогатить её (страну Советов) путём социалистического хозяйства, то надо поощрять всякое стремление к поднятию хозяйства.

Тут же поспешил уточнить: «Основой развития капиталистических элементов в СССР является кулак. Кулаков в СССР миллионы. Кулак не крупный капиталист, а мелкий. Но из мелких капиталистов могут вырасти крупные. Делая зависимыми от себя миллионы батраков, мелких крестьян, кулак может стать силой, опасной для рабочей власти. Ему навстречу растёт в городе нэпман, буржуазная интеллигенция, враждебная социализму. Если кулак не встретит решительного отпора со стороны пролетарского государства, то он создаст угрозу рабочему государству».

Радек видел и иную угрозу. «Представителями термидорианских тенденций, — считал он, — являются также те, кто, стремясь к развитию госпромышленности, не заботится об участии пролетариата в руководстве промышленностью и о постепенном улучшении положения рабочих».

Так Радек перешёл к опасности и чисто политической, вернее, партийной: «Представителями термидорианских тенденций являются те, кто уничтожает внутрипартийную демократию внутри ВКП… Миллион членов партии не может быть машиной, пускаемой в движение приказами свыше… Кто запрещает критику в ВКП, тот создаёт на месте живой ВКП стража диктатуры… Кто ставит партийные учреждения выше партии, тот очищает путь для термидорианства».

Третьим источником термидора для Радека стали проблемы Коминтерна. «Кто ослабляет, — указывал он, — международный характер нашей революции, тот пособник термидорианских тенденций… Построить социалистическое общество мы сможем только при помощи технических сил, которые даст в избытке победоносная революция на Западе. До момента её победы отстоять пролетарскую диктатуру мы можем при помощи революционных движений рабочих всего мира и колониальных народов Востока».

Завершил же свой анализ Радек так: «Борьбу с термидорианской опасностью надо вести с полной решительностью. Всякие попытки успокоить партию, что дело идёт не об общем стремлении, а о ряде частичных случаев, увеличивают только опасность, ибо усыпляют бдительность рабочих масс… Внезапный нажим кулацких движений или опасность войны может сразу привести к громадному усилению термидорианской опасности. Борьба, к которой призывает оппозиция, будет победоносной только тогда, когда её поведёт объединёнными силами масса рабочих членов партии»[409].

В своём эссе Радек не сообщил чего-либо оригинального, всего лишь повторил многократно говоренное лидерами оппозиции. Только вместо малосодержательного, расплывчатого во всех своих ипостасях понятия «правые» предложил ёмкий, даже зловещий термин «термидор».

…Зиновьев, в отличие от Троцкого, вёл себя в ЦКК крайне агрессивно и не собирался защищаться. Нет, он только нападал. 24 июня полтора часа в праведном гневе, исступлённо обличал и клеймил, подобно Джироламо Савонароле, преступления высших партийных органов. Даже те, за которые по справедливости и сам в не меньшей степени должен был бы нести ответственность.

Начал он с обвинений Янсона, Ярославского. Словом, с ЦКК, которая «является фракционной дубинкой, часто ссылается на то, что она и рада бы, может быть, помочь изживанию партийных разногласий, но связана решением XIV съезда, и должна проводить решение съезда».

«Я утверждаю, — пылко произнёс Зиновьев, — что эти заявления насквозь лицемерны», и привёл доказательства этого. «Целый ряд разногласий, — указал он, — возник после XIV съезда, на котором не было ни слова о китайской революции, об Англо-русском комитете… об опасности войны», то есть тех самых вопросов, за собственную, не одобренную свыше позицию в которых его и обвиняли.

«По этим новым вопросам, — растолковывал Зиновьев, — не разрешённым никакими съездами, по вопросам, от которых зависит судьба революции, ЦКК должна была, по крайней мере, создать положение, при

Напомнил Зиновьев своим обвинителям и такой их грех — то, что они допустили обсуждение китайского вопроса на апрельском пленуме без стенограммы. Под тем предлогом, что «этого требуют, дескать, государственные интересы». «Но государственные интересы, — продолжил Зиновьев, — нисколько не помешали тому, чтобы разбойники пера вроде Марецкого, Стецкого и прочих молодых да ранних, назавтра же извращали наши речи, писали то, что действительно помогает Чемберлену».

Усиливая обвинение, добавил: «ЦКК… допустила, чтобы „обсуждение” китайской революции на апрельском пленуме было проведено в течение двух с половиной часов. Другими словами, она допустила, чтобы действительное обсуждение этого вопроса проводилось во фракции Сталина, ибо я не могу допустить, чтобы нигде не обсуждался китайский вопрос».

Привёл Зиновьев и ещё один весьма убедительный пример явной фракционности самой ЦКК. «Вот вам, — обратился он к следователям по своему „делу“, — стенограмма моей речи 9 мая в Колонном зале. Потрудитесь мне сказать: в чём вы меня обвиняете, что в этой речи преступно. И члены комиссии как вьюны вились и не могли сказать (на заседании 14 июня. —Ю.Ж.).Они не знали, что же мне предъявить, потому что в моей речи ничего „преступного” нет. Тогда они говорят: „Вы сами знаете, в чём обвиняетесь”. „Нет, — ответил я. — Вы как комиссия обязаны мне сказать”… Тогда мне отвечают: „Политбюро вам сказало". Но ведь Политбюро указало, будто собрание 9 мая было „рабселькоровским". Нет, вы — комиссия ЦКК, вы скажите мне, вы — ЦКК”. И тогда товарищ Янсон начинает читать мне шпаргалку товарища Ярославского… Я поставил вашей комиссии вопрос ребром: скажите, что преступного было в моей речи 9 мая?»

Покончив с разоблачением характера работы ЦКК, Зиновьев перешёл к обвинениям Сталина. Рассматривая его как олицетворение создателей ошибочной политики ПБ. Заодно, обращаясь к членам комиссии, произнёс ставшие вскоре сакраментальными слова: «Сталин — ваш вождь».

«Я не имею теперь чести, — произнёс Зиновьев, — участвовать в вашей фракционной девятке или семёрке (имея в виду ПБ, состоявшее из восьми членов, а также и Орджоникидзе как председателя ЦКК. —Ю.Ж.), но наверное знаю, что Сталин ведёт теперь если не „переработку”, то „обработку" некоторых сомневающихся и колеблющихся по двум линиям.

Первая линия — если мы выгоним оппозицию и, может быть, кое-кого посадим, то возможно, что этой ценой мы откупимся от войны… На деле это значит не откупиться от войны, а накликать войну, ускорить войну, потому что борьба Сталина против оппозиции ускоряет войну. Это только дурак не понимает… Английские империалисты… отлично понимают, что если будет раскол в партии или откол, то это усилит их положение и ускорит войну…

Вторая линия Сталина — если войну нам поведут, несмотря на разгром оппозиции, то тогда нужно-де вести „национальную" войну, то есть вести дело так, чтобы идти рука об руку с буржуазными специалистами, с кулаками, верхушкой деревни, с буржуазной интеллигенцией против „фантазёров", которые хотят мировой революции, не понимая „прелести" социализма в одной стране».

Выйдя столь сложным путём к сталинской теории, Зиновьев стал издеваться над ней. Мол, она «годится разве на то, чтобы воробьёв пугать на огороде. Скоро будет совестно даже вам говорить о ней… Всем ясно, что это теория ревизионизма. Его глашатаями выступают Сталин, Бухарин, Слепков, Марецкий. Вся наша печать находится в монополии у наших ревизионистов Слепкова, Бухарина с его лозунгом „обогащайтесь".

Упоминание в первый и последний раз Бухарина позволил Зиновьеву вспомнить о кулаках. «Мы кулака лишили (избирательного) голоса, — пояснил он, — не за накопления, а за бессовестную эксплуатацию бедноты и середняка».

А далее Зиновьев стал изливать чёрную желчь лишь на Сталина, всеми способами решив дискредитировать его в глазах даже сподвижников. Для того сочинил используемые до сих пор слова Ленина, якобы сказавшего ему, Зиновьеву, в минуту откровения: «Вы увидите, что сей повар будет готовить исключительно острые блюда». Прибавил, обращаясь непосредственно к членам ЦКК: «Все вы, знавшие Ильича, прекрасно чувствуете, что это его собственные слова. И вот одно из таких приготовленных „острых” блюд вы имеете удовольствие сейчас расхлёбывать».

И перешёл к обобщениям. «Сейчас сталинцы, — вещал Зиновьев, — исключают ленинцев. В этом вся суть. Сейчас орудует где-то в Сочи или Сухуме действительный пленум Центрального комитета. Он происходит в месте отпуска Сталина. Пленум состоит из Сталина, Кагановича, Кубяка (секретарь ЦК. —Ю.Ж.), Кирова, других. Там решаются все вопросы. Сталин требует от вас тройных мер против нас для того, чтобы получить тот „минимум, который ему достаточен”».

«Всесилье аппарата Сталина, — внушал Зиновьев, — идёт параллельно с его бессильем политическим. Сталин всесилен, когда дело идёт об оргвыводах, но он бессилен как пролетарский революционер. Что ни шаг, то ошибка, что ни постановление, то иллюзия».

Но продолжил об ином: «Сейчас гвоздь — это подготовка к съезду. Сталин хочет вывести противников своей линии из Центрального комитета, предпринять по отношению к ним за несколько недель до начала съездовской кампании репрессии, дабы мы не раскрывали его меньшевистскую линию…

У Сталина, конечно, есть не 100 %, а 300 % большинства, него есть такие учреждения, где сидят Ярославский и другие. Сталин ещё только „разворачивается" — и в смысле классовом, в смысле внутрипартийном. План его заключается в том, чтобы исключить ленинское крыло из партии, разослать кого куда, а потом начать исключать рыковцев»[410].

Показания Троцкого и Зиновьева следственной комиссии ЦКК, проявившей необычайную терпимость, ограничившейся всего лишь «предупреждением», тогда до широких партийных масс не дошли. Но даже и без того еретические настроения ширились чуть ли не с каждой неделей. Только в Москве всего за два месяца с 1 мая по 1 июля выступления оппозиционеров были отмечены на собраниях в 63 партячейках.

На предприятиях: Сталинских мастерских службы пути Октябрьской железной дороги, службы связи и депо Москва-Пассажирская-Казанская, станции Москва-Товарная-Курская, Замоскворецкого трамвайного парка; заводов «Серп и молот», «Каучук», АМО, «Авиаприбор», аффинажного, «Пропеллер»; текстильных фабрик шёлкокрутильной, Благушевской треста «Мострикотаж», Трёхгорной мануфактуры, 1-й треста «Москво-швей», обувной «Парижская коммуна», меховой «Пролетарский труд», карандашной, кондитерской «Красный Октябрь», других.

В учреждениях: ВСНХ СССР и РСФСР, Главконцесскома, Госиздата, Моссовета, Наркомпроса, Госторга, Наркомторга, Наркомфина, Госплана, ЦКК — РКИ, Промбанка, Всекомбанка, Горбанка, Росгосстраха, редакции «Крестьянской газеты», Института востоковедения, Центрархива, Главпочтамта, ВЦСПС, Маслоцентра, Сахаротреста, ВЦСПС, иных[411].

На них если не принимали, то рассматривали и обсуждали резолюции, вносившиеся сторонниками оппозиции. К примеру, такие.

Московский актив вузовцев, состоявшийся

Опасность войны может быть предотвращена только при большей сплочённости пролетариата и беднейшего крестьянства… Это сплочение станет возможным, если партия встанет решительно и открыто на сторону деревенских низов против кулацких верхов».

Ячейка Института красной профессуры: «Общее собрание, заслушав письмо Троцкого, решительно осуждает применение в борьбе против оппозиции приёмов и средств, затемняющих содержание действительных разногласий и срывающих возможность делового и серьёзного обсуждения важнейших политических вопросов… Политически недопустимым вымыслом является обвинение оппозиции и товарища Зиновьева в „спекуляции на трудностях”».

Ячейка Института им. К.Либкнехта: «5 апреля тов. Сталин на московском активе говорил, что Чан Кайши используется, в то время как т. Радек предупреждал о возможности измены Чан Кайши. Здесь нужно признать, что тов. Сталин совершил грубую ошибку. Откуда она вытекала? Она вытекала из компромисса с буржуазией»[412].

Скорее всего, такие настроения порождались, подогревались прежде всего «Заявлением 83», получившим небывало широкое распространение, даже попавшим за рубеж, в советские дипломатические и торговые представительства. О том свидетельствовали телеграммы, шедшие в ЦК и ПБ.

Из Парижа, 22 июня: «Присоединяем наши подписи под обращением в ЦК восьмидесяти трёх товарищей. Х.Раковский, Е. Преображенский, В.Косиор»; «Ознакомившись с заявлением 83 товарищей, поданным в ЦК, заявляем о своём присоединении к письму. М.Г. Иванов, П.Г.Кунина, П.С.Виноградская (делегация СССР на переговорах с французским правительством. —Ю.Ж.)».

Из Вены, июнь: «Просим присоединить наши подписи к Заявлению 83. Н.Уфимцев, Я. Рудник, А.Симашко (сотрудники торгпредства в Австрии. —Ю.Ж.)»[413]

Такое же распространение получило и ещё одно обращение в ЦК и ЦКК, подписанное в июне поначалу 12 коммунистами — Г. Шкловским, В. Каспаровым, Н. Овсянниковым, К.Свердловой-Новгороцской и иными, к которым вскоре присоединились ещё 185 человек из Ленинграда, Баку, Николаева, Запорожья, Барнаула, других городов страны.

Их письмо, порождённое, как они сами указывали, переворотом Чан Кайши и разрывом дипотношений с Великобританией, гласило: «Наша партия была сильна, крепка, непобедима не только благодаря своей дисциплине, но, что гораздо важнее, благодаря своей внутренней спайке, основанной, в свою очередь, на высокой сознательности своих членов. Последнее приобреталось свободным обсуждением всех вопросов, стоявших в данный момент перед партией. Нередки были случаи, когда перед партийным съездом или конференцией проходили дискуссии по платформам, т. е. когда выступали официальные ораторы двух и более точек зрения с различными тезисами, различными платформами… И в этом не только ничего предосудительного не усматривали, мало того, инициатива в подобных случаях исходила обычно от самого тов. Ленина…

Только при открытом и широком обсуждении всех основных партийных вопросов, при выявлении всех партийных точек зрения при подлинной свободе высказывания и защиты своей позиции всеми партийцами, только при этих условиях можно обеспечить железную дисциплину, большевистское воспитание масс, отсюда и та беззаветная преданность и самодисциплина, которой всегда отличалась наша партия.

А сейчас? Дискуссия на XIV съезде свалилась на нашу партию как снег на голову. Сама партия в этой дискуссии участия не принимала.

Не было дискуссии в партии и после съезда. Партии были предложены съездовские решения, в подготовке которых она не могла принять участия и должна была поэтому без всякой критики их подтвердить…

Чрезвычайно вредное влияние на нашу партию имел и наш метод борьбы с оппозицией путём дискредитирования её вождей.

Трезвый анализ международного и внутреннего положения заставляет прийти к выводу, что партийное руководство было ослаблено тем, что оно было лишено тт. Зиновьева, Каменева, Троцкого, Радека, Пятакова, Преображенского, Серебрякова, Ив. Н. Смирнова, Крестинского, Раковского и других. Многие из нас в своё время как сторонники большинства голосовали за выведение Зиновьева и Троцкого из Политбюро… Ныне, подытоживая опыт истекшего года, мы приходим к выводу: наше решение было неудачным и вредным… Мы ошиблись, жестоко ошиблись, разрушив ядро ленинского ЦК и Политбюро…

Отметая от руководства Зиновьева, Каменева, Троцкого, Радека и других, мы механически лишили партию, рабочий класс и весь интернационал громадного опыта этих товарищей…

Перед лицом опасного врага, перед лицом нового наступления империалистических хищников на нас, перед лицом великих задач, стоящих перед ВКП(б), должны быть забыты взаимные обиды, должны быть ослаблены моменты, разъединяющие нас, и усилено всё, что нас объединяет. Надо заставить оппозицию не только подчиниться решениям партии, но и проводить их в жизнь не за страх, а за совесть…

Спорящие стороны должны собраться вместе и спокойно, по-товарищески обсудить положение и выработать платформу объединённого действия»[414].

В секретариате, куда поступали все такого рода послания, в ПБ, где их изучали, оценивали, должны были понять наконец: пусть далеко не вся партия, но все думающие, все активные партийцы, будь они сторонниками или противниками оппозиции, требуют одного: прекращения фракционной борьбы и восстановления прежнего руководства.

Решить такую задачу — задачу первостепенной важности — в состоянии только съезд. Дату же его созыва должен утвердить пленум. 23 июня ПБ постановило созвать пленум 18 июля[415], а на нём, помимо прочих вопросов, установить дату съезда.

2

Объединённый пленум ЦК и ЦКК открылся, как всегда, с небольшим запозданием, 24 июля. В его повестке значились пять докладов, показавших, что ПБ не собирается сдавать свои позиции без боя:

Чичерина и Бухарина — «О международном положении», Рыкова — «О контрольных цифрах на 1927-28 год», РКП — «О рационализации», Орджоникидзе — «О последних выступлениях и нарушениях партийной дисциплины тт. Троцким и Зиновьевым», Молотова — «О съезде партии».

Содержание доклада о международном положении не трудно было предугадать по соавторству, вернее, авторству Бухарина. Главное, оно же и единственное — угроза войны. Та самая, о которой трубила после февральской ноты Чемберлена вся советская пресса, о которой предупреждала одна из резолюций 8-го пленума ИККИ. И даже не просто угроза, а чуть ли не неизбежность интервенции всех капиталистических государств.

Вымышленная угроза войны заставила Сталина резко изменить свои прежние оценки международной ситуации.

«Войны, — говорил он 1 марта, — не будет в этом году, потому что наши враги не готовы к войне, потому что наши враги боятся результатов войны больше, чем кто-либо другой», подразумевая неизбежность в таком случае мировой пролетарской революции. Тогда же ставил под сомнение и иное. «Разорвёт ли Англия, — задавался он вопросом, — торговый договор 1921 года? Порвёт ли она дипломатические

А уже в мае Сталин заявил прямо противоположное о существовании угрозы войны. Да ещё и объявил, воспользовавшись случаем, одного из лидеров оппозиции открытым врагом Советского Союза. Сказал о то, что создано «нечто вроде единого фронта от Чемберлена до Троцкого»[416].

«Опасность контрреволюционной войны против СССР, — констатировалось на пленуме, — есть самая острая проблема текущего периода… что, разумеется, не исключает той или другой полосы некоторого улучшения отношений на том или ином фронте борьбы».

В резолюции пленума пояснялось: «Буржуазный блок в Германии, консолидация его, укрепление реакционного правительства во Франции, господство твердолобых консерваторов в Англии, консолидация господствующих классов в Польше, крах на данном отрезке времени коалиционных правительств в Европе — всё это способствует более агрессивной политики по отношению к Советскому Союзу, поскольку растёт основа экономических и общеклассовых противоречий между СССР и его капиталистическим окружением».

На пленуме подведён следующий итог: «При невозможности предсказать сроки военного наступления против СССР, и при всей необходимости подготовки к этому наступлению, СССР должен вести решительную и последовательную политику мира»[417]. Ведь ничего иного не оставалось.

Столь же предсказуемым оказался и доклад Рыкова, к которому прилагались собственно сами контрольные цифры на следующий, 1927/28 хозяйственный год. Второй за три месяца (или четвёртый за девять месяцев) его доклад на одну и ту же тему. Потому глава правительства не стал изобретать велосипед. Просто в очередной раз рассказал об экономике СССР, которая достигла «больших успехов», следуя курсу, выработанному ПБ.

И всё же данный доклад по сравнению с предыдущими его вариантами имел три существенные особенности.

Во-первых, Рыков в первых же фразах предупредил: постановка вопроса «имеет сейчас особое значение в связи с теми специфическими условиями дальнейшего хозяйственного развития, которые наметились на протяжении текущего года. Я имею в виду изменения в отношениях между СССР и капиталистическим окружением…

Как отразятся в конце концов происходящие теперь изменения в отношениях между Союзом и капиталистическим Западом на перспективе нашего хозяйственного развития, этого установить в цифрах ещё невозможно. Ясно, однако, что разрыв торговых и дипломатических отношений с Англией должен, прежде всего, сказаться на том участке нашей хозяйственной работы, который расположен на стыке между экономикой СССР и капиталистическим миром».

Конкретизировал: «Ко времени разрыва отношений с Англией наша задолженность за границей достигла значительной суммы, исчисляющейся приблизительно в 600 миллионов рублей… Самый разрыв торговых отношений с Англией лишил нас довольно большого внешнего рынка и некоторых кредитов. Давление Англии ощущается и в ряде торговых и кредитных сделок, заключающихся нами и в других странах».

Во-вторых, указал Рыков и на необходимость увеличения «специальных затрат на обеспечение обороноспособности Союза. Для ввоза запасов сырья и полуфабрикатов, которые у нас не производятся и которые необходимы как для обороны государства, так и создания натуральных и денежных резервов в размерах, достаточных хоть на первое время ведения войны».

В-третьих, глава правительства вынужден был поставить под сомнение и возможности сельского хозяйства. «Текущий год, — заметил он, — третий урожайный год… Как утверждают учёные агрономы, экономисты, повторение урожая подряд в течение четырёх или пяти лет является чрезвычайно редким исключением. Возможность повторения засухи определяет необходимость образования соответствующих резервов».

Оговорив загодя всё то, что может помешать продолжению поступательного движения экономики, Рыков поведал, как уже проявляются трудности.

«В последнее время, — сообщил он, скорее всего, хорошо знакомое членам ЦК, — в связи с разрывом англо-советских отношений и разговорами о возможности войны мы переживаем в ряде городов некоторые затруднения на рынке, выразившиеся в возобновлении длинных очередей за мукой, солью (голоса: за сахаром, за чаем). Наблюдается сильное оживление и на рынке промтоваров.

Спрос на муку, обнаружившийся, например, в Москве, никогда не был так велик, как в последнее время, и ни один наш план на это рассчитан не был».

Привёл Рыков и другие, столь же безрадостные, данные. Если на 1 ноября 1926 года в стране насчитывалось только зарегистрированных на биржах труда 1070 тысяч безработных, то на 1 мая 1927 года их число возросло до 1428 тысяч. Гораздо хуже складывалось положение с невостребованной рабочей силой в сельском хозяйстве. Из деревни в город на заработки ушло в 1923-24 году 1,7 миллиона крестьян, в 1924-25-м — 2,8 миллиона, в 1925-26-м — уже 3,2 миллиона.

Информировав об этих негативных явлениях, Рыков обратился к аудитории: «Как стабилизировать хозяйственные планы очередного года, учесть все обрисованные мной в начале доклада трудности, с одной стороны, и необходимость сохранить бескризисное развитие нашей экономики, с другой, — вот вопрос, требующий самого серьёзного внимания пленума ЦК». Сказал именно так, хотя сам должен был предложить решение, пусть ещё и требующее обсуждения, коррекции.

Покончив с негативными проблемами, Рыков перешёл к позитивным. Пообещал: «Прирост продукции крупной промышленности в следующем году намечается в размере около 17 % при относительно более быстром росте производства средств производства, сравнительно с производством средств потребления». Пояснил, что финансирование промышленности Госплан предлагает ограничить 460 миллионами рублей, а НКФин — 425 миллионами против 460 миллионов, выделенных в минувшем году. Правда, каково мнение правительства по этому вопросу, не сказал.

Порадовал сторонников индустриализации: на капитальные работы в промышленности предполагается направить на 100–150 миллионов рублей больше, чем в уходящем году. И объяснил только кажущееся падение эффективности капитальных затрат в четыре раза по сравнению с 1924/25 годом. Основная причина того, указал Рыков, заключается во включении в них расходов на капитальный ремонт наихудших по состоянию и наиболее разрушенных предприятий, а также о начале постройки новых.

Но даже и в столь радужных перспективах глава правительства, углядел недостатки.

«Рост производства средств производства, — отметил он, — будет положительным с точки зрения индустриализации, переоборудования транспорта и увеличения обороноспособности, но таит в себе некоторые опасности, так как может отразиться на устойчивости рыночных отношений». Напомнил, что «снижение розничных цен на 10 % значительно увеличивает платёжеспособный спрос населения», почему «положение на рынке в будущем году может оказаться несколько более напряжённым и трудным, чем в текущем».

Так исподволь Рыков продолжал внушать участникам пленума неприязнь к индустриализации.

Тем не менее в целом Рыков всё же сделал положительный прогноз. «Ближайший год, — твёрдо пообещал он, — должен явиться новым шагом вперёд в деле индустриализации страны, усилении влияния и мощи рабочего класса Союза и обеспечения побед социализма»[418].

Несмотря на все постоянные оговорки и предупреждения доклад Рыкова выглядел вполне оптимистичным, почему и вызвал сомнения только у одного члена ЦК — у Пятакова, слишком хорошо знавшего и состояние, и проблемы экономики

«К сожалению, — начал он выступление, фактически превратившееся по своей продолжительности в содоклад, — к обсуждению были предложены не контрольные цифры, а только общие хозяйственные директивы на 1927/28 год, притом в столь общих формулировках, со столь неопределённым количественным выражением, что при анализе этих хозяйственных директив буквально под пальцами ничего осязательного не остаётся».

Не ограничившись общей констатацией, Пятаков тут же привёл примеры, подтверждающие его столь нелестную оценку доклада Рыкова. «Как сформулирована директива, — указал он, — по важнейшему вопросу, который и определяет ход и течение хозяйственной жизни на многие годы вперёд, — по вопросу о капитальном строительстве? Сформулирована так: капитальные вложения в 1927/28 году должны возрасти по сравнению с текущим годом и направляться в первую очередь по линии тяжёлой индустрии, транспорта и жилья».

Не размениваясь далее на мелочные придирки, Пятаков объяснил участникам пленума, в чём же заключаются самые существенные ошибки главы правительства.

«Одним из больших недостатков этого доклада, — разъяснял Пятаков, — и предложенного проекта резолюции является то, что они представлены не на основе контрольных цифр, а „вообще”. Конечно, пленум не может ещё утвердить контрольные цифры. В них очень много технических моментов, они ещё далеко не совершенны, хотя и совершенствуются с каждым годом. Но в то же время выносить точные директивы с количественным выражением по определённым, важнейшим хозяйственным вопросам и коренным проблемам хозяйственной политики можно будет и нужно будет на основании анализа контрольных цифр».

Пятаков не остановился на том. Продолжил разносную критику.

«Вторым недостатком, — указал он, — обсуждения хозяйственных перспектив будущего года является отсутствие пятилетней перспективы. Вы знаете, что хозяйство наше вступило в период реконструктивный. Проблема основного капитала, проблема капитальных работ стала основным требованием нашей хозяйственной политики. В этих условиях надо рассматривать хозяйственный план по меньшей мере в разрезе пятилетки. Недаром докладчик о капитальном строительстве на февральском пленуме товарищ Куйбышев говорил: „Без неё, без перспективной пятилетки, мы не только не можем планировать, но без этой пятилетней перспективы мы не можем жить“. И дальше: „Вопросу о пятилетке должно быть придано огромное значение, пятилетний план для промышленности должен быть во что бы то ни стало построен”. Эти слова совершенно правильны, совершенно верных «Я напоминаю, — продолжал Пятаков бить в самую болезненную для Рыкова и его доклада точку, — что более года назад, в апреле 26 года, пленумом были отвергнуты наши (оппозиции. —Ю.Ж.)поправки, которые касались как раз и этой темы. В наших поправках мы предлагали: „Годовой план должен рассматриваться в качестве определённой части пятилетнего перспективного плана. Годовой план должен в соответственной части осуществлять те задачи, которые намечены по пятилетнему плану”.

Но Пятаков не был бы Пятаковым, если бы не напомнил слушавшим его и об ином, убийственном для Рыкова.

«Эта оппозиционная поправка, — пояснил бывший заместитель руководителя ВСНХ СССР, заместитель Куйбышева, — была отвергнута. Благодаря этому мы потеряли почти целый год. В феврале (1927 года. —Ю.Ж.)пленум ЦК принял правильное решение, с некоторым опозданием, но правильное: „Обязать Политбюро ускорить разработку ориентировочного пятилетнего плана развития народного хозяйства в части промышленности и транспорта с таким расчётом, чтобы все хозяйственные планы на будущее (то есть на 27/28 год, о котором мы сейчас говорим) исходили из их взаимной увязки и установленных перспектив развития как отдельных отраслей хозяйства, так и регионов”.

Это постановление было принято единодушно. Я спрашиваю, где эти установления, на основании чего, каких установленных перспектив можем мы оценивать размер капитальных работ будущего года?

Установления перспектив нет».

Указывая на то, Пятаков подчёркивал: пленум ЦК не помнит о своём собственном решении от 8 февраля 1927 года, не проверяет его исполнение. Указывал и на полное бездействие ПБ, бездействие, да ещё вдвойне, Рыкова — и как члена ПБ, и как главы правительства, который должен был организовать подготовку пятилетнего плана, тем более что основа того имеется, созданная как комиссией Госплана СССР во главе с С.Г.Струмилиным, так и особым совещанием по воспроизводству основного капитала при ВСНХ СССР, которое до недавнего времени возглавлял он сам.

Лишь затем Пятаков перешёл к содержательной части разбираемого им доклада.

«В проекте директив, вами предложенном, — отметил он, — в пункте 5-м сказано: „Всё развёртывание хозяйственной деятельности в текущем году было, в общем и целом, бескризисным, свидетельствующим о значительном улучшении планового руководства хозяйством нашей страны". Но разве можно так писать? Разве можно сказать, что истекший год был бескризисным? А рост безработицы?..

Товарищ Рыков говорил, что есть рост только крестьянской безработицы, что, замечу, само по себе также является показателем кризиса… до начала 1926 года идёт сравнительно быстрый рост числа занятых рабочих. После этого почти стабильное состояние. С этого момента безработица начинает быстро возрастать».

В подтверждение своих слов Пятаков сослался на цифры, опубликованные в журнале «Статистическое обозрение» (июльский номер, страницы 41–43) о числе безработных, зарегистрированных на 281 бирже труда СССР:

1.10.26 — 1087 тыс. 1.01.27 — 1310 тыс.

1.11.26 — 1163 тыс. 1.02.27 — 1350 тыс.

1.12.26 — 1254 тыс. 1.03.27 — 1407 тыс.

1.04.27 — 1477 тыс.

Он сделал единственно возможный, как полагал, прогноз, основанный исключительно на перспективе развития промышленности: «Число безработных у нас не уменьшится, а будет возрастать. По крайней мере, в течение ближайших пяти лет». И добавил не менее существенное, проигнорированное Рыковым: «Рост безработицы создаёт огромное давление против абсолютно необходимых процессов рационализации производства».

Разумеется, затронул Пятаков и ту проблему, которую Рыков старательно обходил. Сознательно, ибо она противоречила его радужным предсказаниям. «Пятилетняя перспектива развития потребления промышленных товаров, — отметил Пятаков, — намеченная в новой пятилетке ВСНХ, говорит нам, что по девятнадцати товарам личного потребления в 1926-27 году достигла 76,8 % довоенной душевой нормы… Лишь к 1930-31 году мы достигнем довоенного уровня, а в 1931-32 на 5 % превысим довоенный уровень…

По некоторым товарам мы имеем более разительную картину. По шерстяным тканям, например, душевое потребление составило 3 рубля 12 копеек по ценам 1926-27 года, а к 1931-32 году он будет составлять 2 рубля 80 копеек. Нужно добавить к этому, что душевое потребление водки в этой перспективе дойдёт в 1931-32 году до 60 % довоенного уровня, то есть рост потребления промышленных товаров не заместит водку».

Обратился Пятаков и к ещё одному «очень грозному, — по его словам, — явлению. Началось это в прошлом году, но в этом году продолжилось. Я говорю о накоплениях натуральных запасов хлеба в руках зажиточной верхушки деревни. Если память мне не изменяет, эти натуральные запасы раньше исчислялись для этого года в 600–700 миллионов пудов, а сейчас они уже исчисляются цифрой 870 миллионов пудов… Этот хлеб скапливается, прежде

Так Пятаков охарактеризовал насущные, требующие решения задачи народного хозяйства в самое ближайшее время — усиление кулацкой опасности, сохранение товарного голода. И перешёл к не менее важной теме.

«На апрельском пленуме ЦК, — рассказал Пятаков, — у меня был разговор со Сталиным. Товарищ Сталин говорил: „Вложения в нашу промышленность за этот год, давшие цифру в 1300 миллионов рублей, говорят сами за себя“ Я ответил ему с места: „Гораздо меньше”, на что товарищ Сталин возразил: „Извините меня, товарищ Пятаков, но вы тут просчитались немного”.

Я утверждаю, что тут просчитался не я, а Сталин. Вложений в 1 миллиард 300 миллионов рублей не было, ибо в эту сумму входит не менее 400 миллионов амортизационных отчислений, а это сбивает с толку».

«Когда говорят о капитальных вложениях, — пояснил Пятаков, — надо говорить о капитальных вложениях. Когда мы говорим о капитальных работах, тогда нужно принимать во внимание и работу за счёт амортизационных отчислений, поскольку в объём капитальных работ входят и те работы, которые направлены на восстановление уже существующего и выбывающего из строя основного капитала».

На этот раз Сталин не возразил, и Пятаков перешёл к не менее важной проблеме — финансированию индустриализации.

«Я утверждаю, — заявил он, — что при осуществлении правильной политики необходимые (на индустриализацию) средства достать можно.

Голос:Где?

Пятаков:У нас в стране. Вопрос о средствах вовсе не такой простой, как вам кажется.

Уханов(председатель исполкома Моссовета): Бедный карман!

Пятаков:Если рассуждать с точки зрения покупателя, то конечно, больше средств, чем у меня есть в кармане, затратить не могу.

Орджоникидзе:Конечно.

Пятаков:Но если я говорю о классовом обществе, а в нашем обществе классы ещё есть, то вопрос о средствах превращается в вопрос о правильной классовой политике… Мы имеем доходы различных классов и групп. Мы имеем доходы нэпмана, мы имеем доходы кулака, мы имеем непроизводительное проедание средств бюрократией… Если вы говорите о средствах, то прежде всего надо поставить основной вопрос нашей экономической политики — вопрос о перераспределении нашего национального дохода.

Ворошилов:Хлёсткая фразеология!

Пятаков:Если вы говорите о том, что средств нет, товарищ Ворошилов, то вы работаете под нэпмана и кулака.

Он сразу же привёл данные о повышении доходов на душу населения всего за один год — с 1924/25-го по 1925/26-й: у крестьян в целом — +19%,у рабочих — +26 %, у торговцев и промышленников — +46%.Сделал из них вывод.

«Необходимо, — указал Пятаков, — с моей точки зрения: 1) произвести действительное обложение сверхприбыли в размере не менее 150 миллионов рублей; 2) в целях усиления экспорта обеспечить изъятие в порядке ссуды (путём займов и т. п.) части натуральных запасов хлеба, измеряемой 800 миллионами пудов, сосредоточенных большей своей частью в руках деревенской верхушки; 3) решительнее (проводить) политику систематического и непреклонного снижения отпускных и розничных цен и сжатия оптово-розничных „ножниц“… чтобы снижение цен распространялось главным образом на предметы широкого потребления рабочих и крестьян, без ухудшения качества… путём увеличения товарной массы и за счёт снижения себестоимости, накладных расходов, сокращения бюрократического аппарата»[419].

Собственно, во всём предложенном Пятаковым в качестве альтернативного варианта проекта резолюции ничего нового не было. Обо многом из этого оппозиционеры говорили давно. Троцкий — начиная с XII съезда, Каменев и Зиновьев — с кануна XIV съезда. Принималось и большинством, но пока что на словах. И всё же критикуя доклад и проект резолюции большинства, Пятаков и его соратники не учли той самой проблемы, над которой бились в ПБ и СНК — подготовки к возможной войне.

За месяц до открытия пленума, 25 июня, СТО приняло постановление «Об организации центральных мобилизационных аппаратов» в составе наркоматов. РВС и Госплан СССР становились «основными рабочими аппаратами» в вопросах подготовки стран к войне. Спустя два дня ПБ решило готовить к ожидаемым событиям не только промышленность, но и население. Признало необходимым опубликовать в газетах обращение НК к трудящимся Союза в связи «с возросшей опасностью войны и попытками белогвардейцев дезорганизовать наш тыл», в «Неделю обороны» — с 10 по 17 июля — развернуть в большую пропагандистскую кампанию. Наконец, 5 июля СНК отдал распоряжение всем наркоматам представить в СТО предложения по улучшению обороны[420].

До тех пор, пока не были решены все эти вопросы, ни Рыков, ни другие члены ПБ не могли сказать ничего конкретного о том, как же будет развиваться народное хозяйство в приближающемся году. Вынуждены были пока отделываться общими фразами, сравнительными цифрами и процентами, ничего не указывая по существу и не слишком резко отвергая предложения своих оппонентов.

Потому-то оценка предложений Пятакова пленумом оказалась весьма неоднозначной:

«Ввиду того, что всё, что есть положительного в проекте резолюции т. Пятакова, взято из проекта резолюции ПБ ЦК или из предыдущих решений ЦК, а то, что есть в нём неправильного или специфически оппозиционного, заслуживает безусловного отклонения, проект резолюции т. Пятакова отклонить»[421].

3

Доклад Орджоникидзе, сделанный утром 5 августа, оказался более корректным.

В чём же конкретно он обвинял лидеров оппозиции?

1. «Товарищ Зиновьев 9 мая в Колонном зале по поводу 15-летия „Правды" выступил с речью, которая в завуалированной форме (выделено мной. —Ю.Ж.)обозначала по существу критику ЦК, причём беспартийные слышали речь товарища Зиновьева по радио. Товарищ Зиновьев, когда ему этот вопрос ставили, ответил: укажите мне, где же я выступал против решений ЦК, где в моей речи есть осуждение ЦК?

Ну, этого бы ещё не хватало, чтобы Зиновьев взял бы да выступил на собрании, где присутствовали беспартийные, с открытой агитацией против ЦК… Но он говорил о том, какие был разногласия на пленуме ЦК по поводу выхода из Гоминьдана, говорил о том, как „Правда” перестала быть „Правдой”. Говорил о собрании московского актива 4 апреля 27 года, стенограмму которого решено было не публиковать, приводил слова некоторых товарищей, не называя их по именам».

2. «Далее, товарищи, знаменитые проводы товарища Смилги. Товарищи пытаются разрисовать это таким образом, что, дескать, какая важность, если проводили Смилгу на Ярославском вокзале… какое сравнение имеет этот факт с ошибками в китайской революции. Дело вовсе не в том, что Смилгу кто-то хочет проводить. Пускай провожают кого хотят. Нас это нисколько не касается. Но что было, товарищи?

Смилга за явную фракционную

Но когда на всём вокзале говорят о том, что оппозиция пришла и протестовала против решения Центрального комитета партии, когда все рассматривают это как демонстрацию против ЦК, вы нам говорите: руки пожимали и качали. Это значит считать нас дураками».

3. «Фракция в центре, фракция на местах», — заявил Орджоникидзе. И как самое весомое доказательство предъявил две подпольные листовки.

Первая — выпущенная от имени Союза защитников внутрипартийной демократии комсомола Грузии, извещавшая: «Партия низведена до степени бессловесного стада, руководимого кучкой бюрократов и демагогов, механически голосующего за заранее заготовленные резолюции, требующие исключения товарищей Троцкого и Зиновьева из состава ЦК, а может быть, даже из партии».

Во второй листовке самым важным председатель ЦКК посчитал подпись — «уполномоченный представитель восточной и северной групп ВКП(о) и главный инструктор ЦК(о) Крихулашвили». Орджоникидзе пояснил, что буква «о» в аббревиатуре несомненно означает слово «оппозиция», что доказывает существование второй партии. Фракционной. Фамилия же подписавшего листовку свидетельствует о том, где же находится эта партия.

Грузию, пояснил Орджоникидзе, «можно считать самым опасным пунктом нашего Союза во время ВОЙНЫ. В этом уголке меньшевистское предательство может сыграть ещё значительную роль. В этой стране, казалось бы, единство партии должно быть незыблемо больше, чем где бы то ни было, а что же там делают сторонники товарища Троцкого? Разъезжают по районам, по уездам и занимаются собиранием подписей и организацией фракции».

Последним, четвёртым по счёту обвинением стала попытка Орджоникидзе доказать проведение таинственного «военного совещания» троцкистов, в котором якобы участвовали Н.И.Муралов, бывший командующий Московским и Северо-Кавказским военными округами, переведённый в 1925 году на должность «для особых поручений при РВС СССР», командующие корпусами В.М. Примаков и В.К.Путна, а также сугубо цивильный человек — председатель Ленинградской губернской контрольной комиссии член ЦК И.П. Бакаев. Как ни втолковывал Троцкий, что «люди эти никогда вместе не встречались», Орджоникидзе стоял на своём: совещание, мол, было, и проводил его Муралов.

Повторялось годичной давности дело Лашевича. Только тогда было хоть что-то реальное — нелегальное собрание в лесу. Теперь же вместо него попытались подставить «военное совещание», которому не было ни одного подтверждения. Осознав всю беспочвенность этого факта, Орджоникидзе не стал дальне настаивать на нём. Изменил тактику. «Партия, — стал рассуждать докладчик, — по мнению товарища Троцкого, исчезла. Остались лишь товарищ Сталин, его «самодержавие» и его фракция. Почему это делается? Ясно, почему. Когда произошла драка между большевиками и меньшевиками, в рядах которых был тогда товарищ Троцкий, нашу партию не называли социал-демократической марксистской, а говорили: это ленинская партия. Для чего вести борьбу против Маркса — а они вели борьбу против Маркса, и теперь это никем не оспаривается, и даже товарищ Троцкий теперь не посмеет это отрицать. Они понимали, что надо найти обходной путь, и стали вести борьбу против Ленина.

То же самое и теперь делается. Если товарищ Троцкий попробует открыто повести борьбу против Ленина, то его сейчас же стащат с трибуны, и ни на одном рабочем собрании не дадут говорить. Этого он не может сделать и прикрывается поэтому борьбой якобы против Сталина».

Покончив с обвинениями, Орджоникидзе перешёл к поискам перемирия, если не мира с оппозицией, с её лидерами.

«У товарища Троцкого, — напомнил глава ЦКК, — есть одно предсказание. Он говорит: я ещё в прошлом году, в июне или в июле, сказал, какую вы будете вести политику по отношению к нам. Выведете из Политбюро, потом из ЦК, потом из партии, после в ГПУ и так далее. Вот, мол, каков ваш план.

Я не знаю, верит ли товарищ Троцкий сам в этот план, или это говорится для того, чтобы напугать людей. Я должен заявить здесь, что мы все единодушно стояли и стоим на том, что мы вовсе не хотим их выводить из ЦК, не хотели выводить из Политбюро, тем более не хотим выводить из партии. Но тут нужны минимальные условия для совместной работы».

И председатель ЦКК явно не только от своего имени, предложил: «Если — а это сейчас никем не отрицается — фракции в нашей партии недопустимы, то тогда фракцию надо немедленно распустить.

Если товарищи согласны, что наряду с коммунистической партией, которая имеется у нас в Германии, нельзя создавать из людей, исключённых из Коммунистической партии Германии, из людей, исключённых из Коминтерна, другой партии, то тогда надо решительно отмежеваться и решительно осудить этих дезорганизаторов».

Далее Орджоникидзе перешёл к письму, посланному ему 11 июня Троцким, которое получило распространение и у сторонников большинства, и у оппозиционеров. В этом письме, в частности, говорилось:

«Французская буржуазия в начале империалистической войны имела во главе своей правительство без руля и без ветрил. Группа Клемансо находилась к этому правительству в оппозиции. Несмотря на войну и военную цензуру, несмотря даже на то, что немцы стояли в 80 километрах от Парижа (Клемансо говорит: именно поэтому), он вёл бешеную борьбу против мелкобуржуазной дряблости и нерешительности — за империалистическую свирепость и беспощадность.

Клемансо не изменил своему классу — буржуазии, наоборот, он служил ей вернее, решительнее, умнее, чем Вивиани, Пенлев и Ко (главы правительства Франции до 16 ноября 1917 года. —Ю.Ж.). Дальнейший ход событий доказал это. Группа Клемансо пришла к власти и более последовательной, более разбойничьей политикой обеспечила французской буржуазии победу»[422].

Члены ПБ, познакомившись с этим письмом, решили: лидер крайне левых отождествляет себя с Клемансо и как бы предупреждает о своей готовности в случае войны захватить власть, потому в списке условий для примирения с оппозицией появился следующий пункт: «Заявление товарища Троцкого о Клемансо вызвало справедливое возмущение. Таким заявлениям не должно быть места в нашей партии. Такие заявления должны быть самым решительным образом осуждены, мы не можем готовиться к обороне, если заранее будем говорить, что стоящие у власти правительство и большинство ЦК ведут страну к поражению».

Орджоникидзе добавил: «Нельзя бросаться такими фразами и болтать относительно партии, что она термидорианская. Одно из двух: или партия термидорианская, и тогда не о чем говорить, и нечего, товарищ Зиновьев, говорить о таком единстве, или этого нет, и тогда нечего болтать о термидорианстве».

Завершая доклад, Орджоникидзе повторил четыре условия примирения: «Оппозиция должна дать обязательство

• немедленно распустит свою фракцию,

• осуждает дезорганизаторскую деятельность группы Рут Фишер и Маслова (крайне левые немецкие коммунисты; исключённые из КПГ и создавшие оппозиционный Союз Ленина. —Ю.Ж.),

• безоговорочно стоит за оборону СССР и осуждает клеветнические приёмы товарища Троцкого,

• прекращает болтовню о термидорианстве»[423].

У Зиновьева, взявшего слово сразу за докладчиком, было два варианта выступления: либо опровергнуть все обвинения и тем доказать невиновность свою и Троцкого, либо признать их справедливость и покаяться.

Зиновьев выбрал первый вариант, отвечая на выдвинутые обвинения предельно кратко: «Ссылка на пример с Клемансо понимается нами только в том смысле, что и теперь, и во время подготовки войны, и во время войны партия имеет право и обязанность именно через свои руководящие органы обсуждать, критиковать, исправлять и изменять, если это нужно, линию Центрального комитета, как это было всегда в нашей партии.

Нас спрашивали в „Правде” вчера или позавчера, защищаем ли мы СССР или не защищаем, пораженцы мы или оборонцы по отношению к СССР как он есть — с руководством нынешнего ЦК. Наш ответ: конечно, да, конечно, защищаем!

На вопрос, стоим ли мы за две партии, мы заявляем: ни в коем случае! Лозунг двух партий не наш лозунг, как бы вы ни навязывали его нам.

На вопрос — подчиняетесь ли вы партийной законности, мы объявляем: безусловно!

На вопрос, согласны ли вы распустить фракцию, мы заявляем следующее: её как оформленной организации нет… Мы готовы отказаться, во-первых, от дальнейшего собирания подписей… от выступления членов ЦК и ЦКК до объявления ЦК предсъездовской дискуссии… от распространения наших ненапечатанных статей, речей и тому подобного до того же момента».

Тут же поспешил оговорить условия выполнения обещаемого: «Одновременно должна прекратиться «проработка» оппозиции на закрытых, по существу фракционных собраниях и на узких активах».

Но Зиновьев не был бы Зиновьевым, если бы не перешёл тут же в атаку. Продолжая выступление, он счёл необходимым заговорить о главнейших теоретических разногласиях оппозиции с большинством. И начал с самого важного — с теории Сталина о возможности построения социализма в одной стране.

«Мне кажется, — начал Зиновьев бой, — что оппозиция доказала сочинениями Маркса, Энгельса, Ленина, что эта теория, созданная Сталиным примерно в 1935 году, противоречит принципам марксизма… Больше того, всем прекрасно известно, что и сам товарищ Сталин до 1924 года в основной своей книге „О ленинизме” стоял на такой же точке зрения».

И в доказательство своей правоты привёл следующую цитату: «Для организации социалистического производства усилий одной страны, особенно такой крестьянской страны, как Россия, уже недостаточно. Для этого необходимы усилия пролетариев нескольких передовых стран».

Посчитав, что разбить одного Сталина в этом вопросе явно недостаточно, продолжил: «Другой руководитель нынешнего большинства Центрального комитета, товарищ Бухарин, писал, цитируя Маркса: «Он (российский пролетариат) идёт к власти и социализму. Однако эта задача, которая ставится на очередь и в России, не может быть разрешена „внутри национальных границ” (Бухарин. Классовая борьба и революция в России. 1919, с. 5–6)».

На том Зиновьев не остановил свой натиск. Заметил, что, считаясь знатоком национального вопроса, Сталин и в нём «напутал немало как теоретически, так и практически». Не прав оказался «по вопросам диктатуры коммунистической партии», пытаясь «ревизовать в этой части взгляды Ленина». «Не прав он также в утверждении, что средний крестьянин не есть мелкий буржуа». «Не прав и в теории „ступенек", приведшей к печальной политике Англо-русского комитета». Поспешил обобщить: «Во всех этих областях ошибки не на нашей стороне, а на стороне товарищей Сталина и Бухарина».

И сразу же вернулся к китайской революции. «Главный вопрос, — утверждал Зиновьев, — в наших разногласиях за последнее время — это, несомненно, вопрос о Китае. Здесь собрались в один узел и крупнейшие теоретические, и практические разногласия. Здесь крупнейшие разногласия по вопросам политическим и по вопросам организационным. Расхождение по вопросу о китайской революции чрезвычайно обострили наше внутрипартийное положение. По крайней мере, в Центральном комитете».

Для чего же Зиновьев заговорил о. Китае? Да лишь для того, чтобы вновь сказать: у Сталина «есть основная непоследовательная линия, которая тянется в его основных ошибках по национальному вопросу начиная с 1913 года». И перечислил эти ошибки: на мартовском партийном совещании 1917 года, где стоял вопрос о возможности или невозможности объединения большевиков с меньшевиками; осенью 1923 года, когда Сталин выразил неверие в успех германской революции; весной 1927 года, накануне переворота Чан Кайши.

Во второй раз подытожил высказанное, только теперь во «вселенском масштабе»: «Коминтерну при нынешней политике Сталина и Бухарина угрожает раскол».

Завершил же Зиновьев своё выступление — слишком долгое, продолжавшееся два часа, плохо построенное, с частыми возвращениями к уже сказанному — явно в твёрдой уверенности, что если и не сумел убедить участников пленума в правоте оппозиции, то, во всяком случае, поколебал, и сильно, их прежнюю позицию.

«У нас, — признал он, — разногласия глубоки, этого никто не скрывает. Мы глубоко убеждены, что по вопросам китайской революции, Англо-русского комитета, стабилизации капитализма, расслоения крестьянства, многочисленным хозяйственным и коминтерновским, по основным внутрипартийным вопросам жизнь целиком подтвердила нашу правоту.

Мы, разумеется, ни на секунду не собираемся отказываться от этих своих взглядов. Разногласия глубоки. Решить их должен XV съезд нашей партии. Поэтому оздоровить отношения необходимо и можно только в том случае, если подготовка XV съезда будет поставлена на нормальные рельсы»[424].

На что рассчитывал Зиновьев, заняв столь вызывающую позицию да ещё сделав столь крутой поворот от принятия условий ЦКК до полного самооправдания, выступая с враждебными нападками на Сталина, изображая его серьёзной помехой на пути к мировой революции? Разве только на то, что Сталин под тяжестью вроде бы неопровержимых обвинений подаст в отставку с поста генсека. Поступит так же, как делал уже трижды, в 1923, 1924 и 1926 годах, и всякий раз из-за расхождений с Зиновьевым.

Если Зиновьев рассчитывал именно на это, то просчитался. И не потому, что недооценил Сталина, а потому, что переоценил силы и значение оппозиции. Ведь по оценке Ем. Ярославского, выступившего на пленуме несколько позже, только 820 человек отважились поставить свои подписи под «Заявлением 83»; близкую цифру привёл в воспоминаниях и Виктор Серж — более 600[425].

Сталин готовился, пока выступали Калинин, Шкирятов, Зеленский, Николаева, обрушившие на Зиновьева свой гневный протест.

«М.И. Калинин:Если оппозиция базируется на действительно революционной основе… для неё тогда не имеет значения персонально тот или другой человек. Для неё имеет значение линия… За спиной Сталина вы метите в партию. Если не в партию в целом, то в её основные

М.Ф. Шкирятов(секретарь партколлегии ЦКК, усидевший в этом контрольном органе вплоть до своей смерти в 1954 году. —Ю.Ж.): Когда бьют по ЦК, то бьют прежде всего по Сталину. На самом деле они бьют по Центральному комитету, и об этом они прекрасно знают. Сначала товарищ Сталин, потом другой, потом третий — вот как дело идёт.

И.А. Зеленский(в недавнем прошлом единомышленник Зиновьева и соратник Каменева, за что был переведён из Москвы в Ташкент. —Ю.Ж.): Вы говорите, что мы вас выводим. Товарищ Зиновьев вышел на трибуну и своей речью блестящим образом доказал на этом пленуме ЦК всей партии, что лучшим образом агитировал всех нас за необходимость вывода вашего из ЦК»[426].

Только после них, лишний раз убедившись в безоговорочной поддержке пленумом, Сталин выступил с ответом Зиновьеву. Выступил, хотя уже участвовал в прениях по докладу Бухарина «О международном положении», защищая политику ЦК во внешней политике, в том числе по отношению к Англо-русскому комитету, к китайской революции. А теперь не стал отрицать и личной заинтересованности.

Зиновьев, честно признался Сталин, «в своей речи заостряет вопрос против Сталина, забыв, что мы обсуждаем вопрос не о Сталине, а о нарушениях партдисциплины Зиновьевым и Троцким. Я вынужден поэтому вернуться в своей речи к некоторым сторонам решённого уже вопроса для того, чтобы показать несостоятельность выступления Зиновьева… Мне придётся также сказать несколько слов о выпадах Зиновьева против Сталина». И после такого недвусмысленного вступления чётко, обстоятельно, последовательно ответил на все обвинения в свой адрес.

«Зиновьев, — начал Сталин выяснять отношения в хронологическом порядке, — вспомнил почему-то в своей речи о колебаниях Сталина в марте 1917 года… Я никогда не отрицал, что у меня в марте 1917 года были некоторые колебания, что эти колебания продолжались у меня всего одну-две недели». Но тут же напомнил оппоненту о его «собственных ошибках, о борьбе с Лениным и особой платформе против партии Ленина в августе, в сентябре, октябре, ноябре 1917 года».

«Зиновьев, — продолжал Сталин свои препирательства, — привёл далее цитату из моего письма к нему летом 1923 года… Я должен сказать, что это письмо безусловно правильно от начала до конца. Ссылаясь на это письмо, Зиновьев, видимо, хочет сказать, что я относился вообще скептически к германской революции 1923 года. Это, конечно, вздор».

Утверждая то, Сталин изрядно рисковал, ведь в любой момент Зиновьев мог бы предъявить это письмо, в котором значилось: «Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадёт, а коммунисты её подхватят, они провалятся с треском. Это в „лучшем” случае. А в худшем — их разобьют вдребезги и отбросят назад»[427].

В чисто схоластическом духе, лишь настаивая на своём и не принимая во внимание серьёзную аргументацию противоположной стороны, генсек отвечал на все остальные обвинения, стремясь при этом непременно выявить ошибки Зиновьева. В вопросе о Китае в целом и об Уханьском правительстве в частности. О строительстве социализма в одной стране, когда «вся оппозиция… пытается изобразить дело так, что тезис о возможности победы социализма в ССОР является будто бы не теорией Ленина, а теорией Сталина».

Покончив с оправданием себя, Сталин выступил с обвинениями оппозиции. Объяснил, «почему её лидеры, будучи вчера ещё в числе лидеров партии, стали „вдруг" отщепенцами». Свёл всё к трём позициям. Они, мол, не признают: «ленинской идеи гегемонии пролетариата (в отношении к крестьянству) в деле завоевания и упрочения диктатуры пролетариата»; «возможности победы социализма в одной стране в период империализма»; требование ленинизма, «чтобы решения партии проводились беспрекословно всеми членами партии, коль скоро эти решения приняты и одобрены руководящими органами партии».

И потребовал от оппозиционеров, добиваясь чисто формального единомыслия, выполнения условий, выдвинутых Орджоникидзе, «без принятия которых мы не можем допустить дальнейшего пребывания Троцкого и Зиновьева в ЦК нашей партии»[428].

Ввязавшись по собственной инициативе в спор с Зиновьевым, Сталин напрочь забыл о необходимости доказать фактами нарушение Троцким и Зиновьевым партдисциплины. Забыл, как и лидеры оппозиции, о первопричине разногласий — о необходимости форсированной индустриализации и определении источников её финансирования.

Сталин вместе с Орджоникидзе задал тон дискуссии, и ни что уже не могло изменить настрой участников пленума. К примеру, весьма серьёзная речь Троцкого: «Здесь вчера товарищ Сталин говорил о том, что оппозиция ставит в основу… отрицание теории построения социализма в одной стране. Этот вопрос не снят, с моей точки зрения, и думается, не будет снят с порядка дня в течение ближайшего периода… Ссылка на те или другие решения, если бы эта ссылка была правильна, означала бы только, что эти решения нужно пересмотреть как явно ошибочные. На самом деле этот вопрос никогда не рассматривался как самостоятельный вопрос в полном объёме, никогда не выносилось сколько-нибудь исчерпывающих решений»[429]. А далее Троцкий повторил более чем убедительную аргументацию, изложенную Зиновьевым и доказывавшую: до 1925 года Сталин отрицал возможность построения социализма в одной стране в СССР.

Столь же твёрдо отстаивал взгляды оппозиции и Каменев, категорически отвергая три основных обвинения, выдвинутые Сталиным.

«В вопросе о крестьянстве, — начал их опровержение Каменев, — наша позиция состоит лишь в том, что мы требуем не сравнивать кулака с крестьянином. Видеть рост кулацких элементов, указывать на кулака как на элемент, враждебный социализму, а отнюдь не как растущий и врастающий в социализм. Это — чистый ленинизм… Второй вопрос — это вопрос о социализме в одной стране… Мы глубочайшим образом убеждены, что… Ленин это учение не создавал и никакого отношения к нему не имеет».

На третье место Каменев поставил проблему партии и фракций. «Мы, — настойчиво растолковывал он, — не хотим никакой федерации групп в партии. Пустяки это. Мы хотим единой партии. Но мы не хотим забывать и не имеем права забывать, что… на вопрос о гарантиях против фракционизма пленум 5 декабря 1923 года ответил: для предотвращения этого требуется, чтобы руководящие партийные органы не считали всякую критику проявлением фракционности».

Каменев не только упорно отвергал одно обвинение за другим, но и в свою очередь обосновал законность существования меньшинства. «Мы, оппозиция, — не стал он юлить, — действительно считаем, что линия партии, которая проводилась за последние два года после XIV съезда, — эта линия большинства неправильна. Имеем ли мы право как коммунисты, как члены партии, если мы считаем, что линия ЦК неправильна, сказать об этом своему ЦК, во-первых, и своей партии, во-вторых? Во всей истории партии этого права никто и никогда не отрицал»[430].

В ходе прений, растянувшихся на два дня, лидеров оппозиции поддержали лишь двое. Мурашов, так и

Показательно, что даже председательствовавший Рыков опустился до уровня низкопробных оскорблений. «На трибуну объединённого пленума, — позволил он себе заявить, — поднимались один оппозиционер за другим и плевали в лицо нашему докладчику, объединённому пленуму и всей партии… Я лично не ожидал, что пленум ЦК и ЦКК сможет выдержать те издевательства, которыми занимались оппозиционеры»[431].

Не удивительно, что после такой «полемики», утратившей какой-либо смысл, секретарь московского комитета В.А. Котов от имени семнадцати участников пленума (тринадцать из них были репрессированы в 1937-38 годах: сам Котов, В.М.Михайлов, М.Л.Рухимович, Е.Ф.Куликов, И. А. Зеленский, П.П.Постышев, К.В.Ухганов, И.Д. Кабаков, Н.Е. Антонов, Н.А.Угланов, Л.И.Криницкий, П.Я.Тальберг, А.Ф.Радченко) внёс проект резолюции следующего содержания.

«В связи с тем, что после 24 июня (день рассмотрения в ЦКК „дел“ Зиновьева и Троцкого.— Ю.Ж.)оппозиция не только не отказалась от своих ошибок, но эти ошибки и разногласия ещё более усугубила и усугубляет, и нарушила в последнее время самые элементарные правила устава партии и, главное, не отказалась до сих пор от поддержки ультралевых, исключённых из партии в Германии и из Коминтерна, и тем самым поддерживает раскол в Коммунистической партии Германии и в Коминтерне, не отказалась от фракционной борьбы внутри ВКП, что ведёт к созданию другой партии у нас, не отказалась говорить о термидоре нашей партии, и, несмотря на самые искренние товарищеские предупреждения и убеждения, товарищи из оппозиции продолжают относиться к ЦК наплевательски, поэтому Центральный комитет должен вынести решение о выводе из ЦК партии товарищей Троцкого и Зиновьева»[432].

Только после того, как за столь чудовищное из-за отсутствия каких-либо фактов предложение Котова проголосовало абсолютное большинство, «против» — 20, воздержались — 2. Лидеры оппозиции капитулировали. Зиновьев от имени своего, Троцкого, Каменева, Евдокимова, Смилги, Муралова, Пятакова, Раковского, Бакаева, Авдеева, Соловьёва и Петерсона обратился к пленуму.

«Ряд товарищей, — сразу оговорил он общую позицию, — делали заявления, будто мы отвергаем предложенный нам пленумом мир. Это неправда.

Уже до открытия пленума во всех газетах по сигналу из центра начался дождь статей с обвинениями оппозиции в пораженчестве, в условном оборончестве и так далее… В ряде городов начались исключение оппозиционеров и даже аресты. По первому пункту порядка дня — о международном положении — включили также пункт с таким же неслыханным обвинением против оппозиции. После всего этого товарищ Орджоникидзе выступил со своими тремя условиями, и члены Политбюро стали изображать, будто это — стремление к миру, уступки и так далее.

Несмотря на это, нам было ясно, что это — стремление запутать партию, что исключение из членов ЦК Зиновьева и Троцкого было заранее предрешено. Несмотря на это, мы не ответили отказом, мы ответили заявлением (смотри речь Зиновьева), в котором шли навстречу трём условиям, предъявленным товарищем Орджоникидзе, которые вполне могли лечь в основу действительного партийного мира.

После этого начались речи с неслыханными обвинениями. Переусердствовавший товарищ Рыков договорился до штрейкбрехерства, до «вывоза на тачке» и площадных ругательств.

Мы заявляем ещё раз: ни на площадные ругательства, ни на угрозу повести против нас новую клеветническую кампанию, ни на клеветнические клички „оборонцев” и „пораженцев” мы отвечать не будем и прежде всего это к нам не пристанет, а рабочие вам в этом не поверят. Это скомпрометирует лишь тех, кто к этому прибегает.

Но мы заявляем ещё раз твёрдо и определённо: мы — за единство нашей партии. Мы — против раскола, откола и отсечения. Мы — безусловно против двух партий. Мы — за роспуск всех фракционных групп партии. Мы — за совместную подготовку XV съезда, как это было при Ленине. Тогда XV съезд разрешит кризис в партии.

Каждому искреннему шагу мы с готовностью пойдём навстречу»[433].

Такое заявление заставило Сталина отказаться от своей прежней непреклонной позиции. Выступить и сказать пленуму: «То, что предлагает нам оппозиция, это есть временное перемирие… Шагом вперёд для партии является то, что оппозиция по всем трём вопросам, нами поставленным, в известной мере отступила. В известной мере. Но отступила с такими оговорками, которые могут создать почву для будущей, ещё более острой борьбы… Всё это должен знать и помнить объединённый пленум ЦК и ЦКК»[434].

Сталин больше не призывал вывести Зиновьева и Троцкого из ЦК. Признал возможным принять перемирие, что и стало прямым указанием для участников пленума, поспешивших отказаться от только что принятого ими самими проекта резолюции.

Окончательный вариант резолюции по докладу Орджоникидзе, сохранив перечень всех нелепых, надуманных прегрешений оппозиционеров, завершался более чем неожиданно: «Объединённый пленум ЦК и ЦКК постановляет снять с обсуждения вопрос об исключении товарищей Зиновьева и Троцкого из ЦК партии и объявить им строгий выговор с предупреждением»[435].

Глава четырнадцатая

Поражение Куйбышева

Лишь в последнюю минуту большинство изменило на 180 градусов свою позицию в политическом противостоянии, пошло на компромисс с лидерами оппозиции и оставило их в ЦК, хотя и со строгим выговором. Но предложение Пятакова внести кое-какие поправки и исправления в проект резолюции по докладу главы правительства перед тем всё же успели категорически отклонить. Потому ли, что Сталин так и не высказался по контрольным цифрам на предстоящий хозяйственный год или из-за того, что за рассматриваемым документом стояли самые сильные политические фигуры — Бухарин и Рыков?

Скорее всего, решающую роль сыграло последнее обстоятельство. Ведь согласись пленум с замечаниями Пятакова, пришлось бы признать и многое иное, более неприятное: и наличие в стране экономического кризиса, и провал курса правительства в хозяйственных вопросах в целом, за который отвечать следовало большинству, а отнюдь не оппозиции. А главное, что к неудачам привела линия Бухарина — поддержка исключительно зажиточного крестьянства, включавшего пресловутое кулачество, а также линия Рыкова, упорно отказывавшегося начинать индустриализацию, по сути саботировавшего старое решение ЦК о подготовке пятилетнего плана.

1

Первым при

Как результат резолюция, рассчитанная на широкие партийные массы, стала сочетать изложение доклада Рыкова с грубым разносом экономических взглядов меньшинства:

«Объединённый пленум ЦК и ЦКК констатирует, что… вместо предсказанного оппозицией общего хозяйственного кризиса истекший год привёл к значительному упрочению государственной промышленности и подъёму всего хозяйства в целом… „Нависшая угроза инфляции”. которой пугала оппозиция, оказалась плодом панических измышлений; червонец за это время укрепил свою покупательную способность…

Оппозиция… вынуждена была умолчать о своём заведомо клеветническом утверждении о перерождении руководства, так называемом термидорианстве, и тем самым сама должна была признать, что ход хозяйственной жизни за 1926/27 год с полной очевидностью обнаружил банкротство оппозиции…

Пленум отвергает неискренние и противоречивые предложения оппозиции в области цен, пытающиеся замаскировать старые теории оппозиции о повышении цен или о сохранении на одном уровне отпускных цен промышленности, о сохранении на одном уровне („неухудшении”) качества продукции…

Отвергает вздорные, рассчитанные на создание дополнительных трудностей в развитии народного хозяйства демагогические предложения оппозиции о насильственном изъятии натуральных хлебных излишков и о таком сверхобложении частного торгового оборота, которое должно привести к его немедленной ликвидации при недостаточном ещё охвате рынка государственной и кооперативной торговлей»[437].

Разумеется, Пятаков, и внёсший за шесть дней перед тем проект резолюции меньшинства, промолчать никак не мог. Обязан был ответить на столь вопиющие искажения своих слов. Вернее, чисто шулерское передёргивание.

«Дополнение, которое нам предложено, — начал он выступление, — является образцом именно той недобросовестности в изображении позиции так называемой оппозиции, о которой здесь неоднократно говорили. При такой постановке вопроса едва ли мы получим нормальное обсуждение хозяйственных вопросов». Но всё же попытался говорить по существу.

«Вот на странице второй, — отметил он, имея в виду розданный участникам пленума результат творчества редакционной комиссии, — говорится, что оппозиция предлагала в своих поправках или резолюции, которую я вам здесь докладывал, сохранить качество изделий на одном уровне, не ухудшая. Это же действительно совершенно недопустимый, неслыханный вздор! Ведь в резолюции, предложенной мною, говорится, что если проводится снижение розничных и отпускных цен, то это снижение ни в коем случае не должно отразиться на качестве товаров».

«Это было, — продолжал Пятаков, — ответом на ту критику, которую мы сейчас видели, выражающуюся в том, что когда розничные и оптовые цены снижаются, то параллельно ухудшается качество товаров. Это недопустимо, и мы об этом писали в нашей резолюции. Теперь же пойдёт по всей стране совершенно неслыханное, вздорное утверждение, будто наша позиция состоит в том, чтобы держать качество продукции на одном уровне — не ухудшая, но и не улучшая его, тогда как большинство предлагает улучшить качество».

Тем Пятаков без экивоков, прямо указал: единственной целью дополнений является стремление любым способом опорочить оппозицию, исказив до неузнаваемости её воззрения. О том же он и продолжал: «В другом месте резолюции, в конце её страницы седьмой, сказано, что в наших предложениях, касающихся внешней торговли, предлагается усиление закупок за границей оборудования и изделий, «могущих быть произведёнными на наших заводах». Я извиняюсь за неделикатное выражение, но ведь это совершенно погромное утверждение!

Мы предлагали ввозить те машины и изделия, которые производятся на наших заводах? Это неслыханный вздор! Для чего это? Для того, чтобы обанкротились наши заводы? Какой смысл это имеет, какие цели? Абсолютно неправильно приписывать нам взгляды, которых мы абсолютно не разделяем».

Казалось, чтобы доказать предвзятость дополнения, всю недобросовестность, даже порочность работы редакционной комиссии, вполне достаточно только этих примеров. Но нет, Пятаков ими не ограничился.

«В начале резолюции, — отметил он, — говорится: оппозиция предсказывала общий хозяйственный кризис. Когда мы предсказывали общий хозяйственный кризис? Вы не найдёте ни одной цитаты, ни одной речи, ни одной статьи, ни одного писания, чтобы кто-нибудь из ответственных представителей оппозиции, в частности ваш покорный слуга, когда-нибудь предсказывал всеобщий хозяйственный кризис в этом году или в будущем году.

И ещё один пример подтасовок привёл Пятаков. Процитировал дополнение, где оппозиции приписывалось утверждение, что «страна идёт к гибели».

«Мы и этого не говорили, — возразил Пятаков. — Что мы говорили? Мы утверждали, что по мере развития хозяйства и производительных сил, роста хозяйства и производительных сил в нынешних конкретных условиях будут обостряться внутренние противоречия хозяйственные и общественные, будут обостряться классовые противоречия, то есть предсказывали то, что мы имеем налицо. Мы имеем рост производительных сил, рост хозяйства, а в связи с этим мы имеем увеличение трудностей и рост внутренних противоречий».

«Я не буду, — завершил выступление Пятаков, — разбирать все остальные утверждения потому, что только что получил проект резолюции, абсолютно лживых дополнений. Я предлагаю решительно, категорически их осудить и отвергнуть»[438].

Скорее всего, такого поворота в работе пленума редакционная комиссия не ожидала. Рассчитывала на быстрое принятие окончательного варианта резолюции. В крайнем случае при нескольких голосах против. Вот почему от её имени и пришлось выступить Куйбышеву, опровергая утверждения Пятакова.

«Относительно „неухудшения“ качества, — без предисловия начал глава ВСНХ, совсем недавно высказывавший те же самые взгляды, что и лидеры меньшинства. — Почему мы этот пункт считаем необходимым вставить в резолюцию? Потому что пункт о ценах в редакции товарища Пятакова действительно настолько неискренен, противоречив и неопределёнен, что он является не чем иным, как отражением неустойчивости оппозиции в этом вопросе.

Ведь то, что предлагала оппозиция по вопросу о ценах, занимая разные позиции в течение короткого времени, это известно всей партии. То повышение цен, то примирение с тем, что партия взяла политику на снижение цен, то, наконец, она делала вид, что идёт в этом вопросе далее нас».

Так и не сказав чего-либо конкретного, весомого для оправдания, подтверждения правоты редакционной комиссии по данному вопросу, Куйбышев перешёл к следующему.

«Что касается машиностроения, — попытался он оспорить своего оппонента, — мне кажется, что в данном вопросе доказывать не приходится, что у товарища Пятакова имеется совершенно неправильное устремление… В самом деле, как можно истолковать тот пункт, который значится в предложениях товарища Пятакова: „Плановая установка на замкнутый, самодовлеющий социализм в одной стране, обязывающийся в кратчайший срок производить всё самим, снижает плоды капитальных затрат, ослабляет темпы и бьёт по смычке. Более правильный подход к нашим взаимоотношениям с мировым хозяйством… давал бы возможность

«О чём же здесь речь?» — задался вопросом Куйбышев и начал поиск тех аргументов, которые позволили бы ему доказать правоту редакционной комиссии.

«Нас обвиняют в том, — продолжил он, хотя именно в этом вопросе оппозиция была с ним полностью солидарна, — что мы хотим производить всё сами, то есть производить на своих заводах то, что можно было бы купить за границей, и иной подход к этому вопросу ускорил бы темпы развития».

Но даже исказив то, что утверждал Пятаков, Куйбышев так и не сумел обосновать обвинение. А потому занял примирительную позицию, которая позволяла в будущем, но при обоюдном желании продолжить диалог.

«Разве вы не знаете, — воскликнул глава ВСНХ, — что этот спорный вопрос у нас всегда стоит при обсуждении наших хозяйственных вопросов, при обсуждении экспортно-импортных планов. Иначе говоря, почему бы не привезти орудия из-за границы, чтобы двинуть быстрее темпы развития той или другой отрасли промышленности вместо того, чтобы ждать, пока эти машины будут произведены на наших заводах?

В этом стремлении больше выписать из-за границы машин имеется иной раз здоровая тенденция — ускорить развитие, скорее переоборудовать предприятия. Эта тенденция может быть правильна в отношении отдельных трестов и заводов», — признал Куйбышев. И тут же поспешно поправил себя: «Но будучи обобщена и будучи выставлена как линия в нашей хозяйственной политике, она становится абсолютно неправильной и направленной против нашего машиностроения, против нашего отечественного производства средств производства».

Ещё более неубедительным оказалось оправдание Куйбышевым по ещё одному пункту дополнения — об общем хозяйственном кризисе.

«Имеется целый ряд документов, — доказывал он, — имеется, скажем, доклад товарища Смилги, официально внесённый когда-то (выделено мной. —Ю.Ж.)в Совет труда и обороны от имени комиссии, которую он возглавлял, где говорится о нависшей угрозе инфляции, о хозяйственном кризисе и так далее»[439].

В столь неопределённом «доказательстве» отсутствовала конкретика. Что за комиссия — Госплана СССР, где работал Смилга, или какая-то иная? Кто в неё входил — одни ли оппозиционеры? Когда доклад передали в СТО — год, два, три назад? Все эти решающие вопросы Куйбышев почему-то обошёл.

Весьма невразумительная защита дополнения к резолюции явно спровоцировала В.В. Осинского, с февраля 1926 года возглавлявшего ЦСУ, человека нейтрального, ещё ни разу ни выступавшего в распрях меньшинства с большинством, что он и подчеркнул, полнившись на трибуну: «Мне в данном случае совершенно безразлично, что говорила оппозиция и за что её надо призвать к порядку. Я подхожу к вопросу совершенно с другой стороны».

Прежде всего Осинский задался проблемой инфляции и доказал ошибочность резолюции. «При расчёте на золото, — сообщил он, — в феврале 27 года один червонный рубль стоил 71 копейку. В июле за рубль давали 51 копейку. Значит, произошло падение курса червонца в течение этого срока на 28 %. Как это ни прискорбно, но я констатирую, что это в высшей степени серьёзный факт».

К той же проблеме Осинский подошёл и с другой стороны. «Действительно, — пояснил он, — покупательная сила червонца на товары поднялась на 10 %», но не пояснил, что такое снижение произошло отнюдь не из-за ситуации на рынке, а было проведено по решению ПБ. «Но если бы, — продолжил он, — не произошло снижения (цены) на золото за тот же период на 28 %, то, может быть, и даже несомненно, покупательная сила червонца на товары поднялась бы ещё больше, и вот это повышение мы потеряли».

Осинский развил избранную тему: «Рыков в своей речи говорил, что, по-видимому, мы имеем дело с перевыпуском банкнот. Ежели это констатирует сам Алексей Иванович Рыков, для чего же мы тут так рекламируем положение о червонце, когда на самом деле есть чёрная точка в этом отношении? Это означает, что мы должны принять усиленные меры к поднятию курса червонца. Поэтому я считаю, что это место надо вычеркнуть».

Отметил Осинский и другие огрехи рассматриваемого документа. «Слишком оптимистично, — указал он, — сформулирован вопрос… о наших хлебозаготовках… Наша суммарная посевная площадь повышалась каждый год в размере свыше 6 %, начиная от 23 года к 24-му, от 24-го к 25-му и от 25-го к 26 году… Но в нынешнем году она увеличилась, считая технические культуры, только на 1 %».

А затем объяснил, почему он о том заговорил: «Если вы хотите знать, какое положение сейчас с посевной площадью по отношению к 1913 году, то я специально заказал об этом справку… Работники ЦСУ считают, что нынешняя посевная площадь составляет до 90 % 1913 года, а работники Госплана считают, что она составляет 95 %. Следовательно, по всем оценкам мы ещё не достигли нормы 1913 года. Нам есть ещё куда расширяться».

И снова от данных перешёл к их толкованию. «Почему же в нынешнем году, — задал он вопрос, — произошёл такой слабый прирост посевной площади? Потому что хлебозаготовительные цены были слишком низкие». И подтвердил беспристрастность, независимость своих суждений: «Товарищ Каменев предложил в прошлом году понизить хлебные цены… до 90 копеек (за пуд), а может быть, и ниже. Причём как крайний предел предлагал 85 копеек».

Обвинение на этот раз оппозиции? Отнюдь. «По сообщению товарища Микояна, — продолжал Осинский, — мы заготовили хлеб по 84,7 копейки на круг за год. Я должен констатировать… Та цена, которую мы платили в прошлом году, недостаточна. И считаю своим священным долгом сейчас это отметить».

«Цена была недостаточна, — продолжал Осинский, — и повышение на 2,75 копейки, которую планируют (в проекте говорилось несколько иначе: „Держа твёрдый курс на сохранение в общем и целом цен на зерновые хлеба и специальные культуры на уровне истекшего года“. —Ю.Ж.)также недостаточно, тем паче, что мировые цены… в нынешнем году выше прошлогодних. А в этом пункте содержится необычайно оптимистическая установка насчёт хлебозаготовок, и потому в этом кроется опасность.

Мы в таком виде это предложение не можем принять, или же нужно принять изменение в соответствующем основном пункте, который содержится в резолюции»[440].

С возражениями, и весьма зыбкими, выступил только Микоян. Тем не менее его речи, да ещё Куйбышева, для членов ЦК и ЦКК оказалось вполне достаточно, чтобы отвергнуть любые замечания. Документ, внесённый Рыковым и дополненный редакционной комиссией, утвердили. Против него набралось всего десять голосов — Бакаева, Евдокимова, Зиновьева, Каменева, Осинского, Пятакова, Раковского, Смилги, Сокольникова и Троцкого.

ПБ и правительство СССР добились своего. Программу подготовки к отражению надуманной, не имевшей никаких ни прямых, ни косвенных подтверждений агрессии приняли. Резолюция потребовала в предстоящем году «исходить из того, что только энергичное проведение курса партии на всемерное усиление роста социалистических элементов во всём народном хозяйстве

Тем самым, ограничивая себя средствами, пленум фактически отверг единственный источник финансирования — огромные накопления деревенской (кулачество) и городской (нэпманы) мелкой буржуазии, сокращение раздутого административного аппарата. А откладывая форсированную индустриализацию, снижал обороноспособность страны до минимума, оставлял её на весьма низком существовавшем уровне.

2

«Контрольные цифры народного хозяйства на 1927/28 год», поспешно внесённые Рыковым на обсуждение пленума из-за их неподготовленности, на что указывал Пятаков, после полемики превратились во всего лишь «Общие директивы по составлению контрольных цифр». Определение ближайших перспектив экономического развития страны откладывалось на неопределённый срок. Тем временем Куйбышев, хотя на пленуме и критиковавший Пятакова, начал исподволь претворять в жизнь рекомендации своего оппонента. Не стал дожидаться ни контрольных цифр, ни директив по их составлению. Воспользовался тем, что Рыков, Бухарин и Томский находились в отпуске. В их отсутствие 25 августа (через две недели после закрытия пленума!) внёс на рассмотрение ПБ, в заседании которого участвовали только Калинин, Молотов, Рудзутак и Сталин, два весьма важных предложения.

Первое — от имени ещё и своего заместителя по ВСНХ В.И.Межлаука, заместителя председателя Госплана СССР Г.Ф. Гринько, заместителя наркома финансов М.И.Фрумкина: «Учитывая тот минимум передышки, которым мы располагаем ввиду сложившейся международной обстановки, и необходимостью максимального его использования для развёртывания промышленности, считать необходимым увеличение намеченной Госпланом суммы в размере от 450 до 500 миллионов рублей из госбюджета для промышленности (без военной промышленности, электрификации и транспорта). Точную цифру установить в советском порядке (т. е. при принятии бюджета страны на предстоящей вскоре 2-й сессии ЦИК СССР 4-го созыва. —Ю.Ж.)».

ПБ одобрило это предложение. Более того, на том же заседании утвердило и второе, на этот раз имевшее не общесоюзный, а местный характер. Оно гласило: «Согласиться с предложением т. Куйбышева: а) возложить на Московский совет обязанность приступить в 1927-28 году к строительству автомобильного завода производственной мощностью в 10 тысяч автомобилей в год за счёт местного бюджета; б) передать Московскому совету Автомобильный трест с обязательством финансирования в размере до 6 миллионов рублей в 1927-28 году из местного бюджета; в) возложить на Московский совет обязательство приступить в 1927-28 году к постройке велосипедного завода»[442].

Неделю спустя те же четверо членов ПБ утвердили ещё два предложения ВСНХ: внесённое вместе с Госпланом СССР — о выделении по бюджету на 1927-28 год 140 миллионов рублей на электрификацию с непременным началом строительства Свирской ГЭС (в районе Лодейного поля, под Ленинградом), и совместное с НКПС — о плане паровозостроения, предусматривавшем выпуск в наступающем году 480 паровозов[443].

Так никем не рассмотренные, не утверждённые контрольные цифры начали обретать зримые черты.

…С возвращением из отпуска Бухарина такие своеобразные «партизанские» действия были продолжились, приняв более общий характер. Тому же способствовало появление окончательных прогнозов о величине возможного сбора хлеба. 15 сентября последовало постановление ПБ: «Ввиду того, что виды на урожай оказались лучше, чем это предполагалось ранее, признать необходимым увеличить общую цифру плана хлебозаготовок на 1927/28 год до 740 миллионов пудов зернового хлеба.

В области цен держаться директив, данных объединённым пленумом ЦК и ЦКК, — «держать твёрдый курс на сохранение в общем и целом цен на зерновой хлеб и специальные (технические. —Ю.Ж.) культуры на уровне прошлого года». Добиться такого снижения затрат товаропроводящей сети (закупочные организации, элеваторы, транспорт. —Ю.Ж.), которое не только возместило бы увеличение хлебозаготовительных цен на некоторые культуры и в отдельных регионах, но обеспечило бы дальнейшее снижение продажных цен»[444].

И всё же, какими бы блестящими ни представлялись перспективы хлебозаготовительной кампании, ПБ на всякий случай так и не отменило своё решение от 11 июля, предусматривавшее оказание финансового давления на деревню в канун жатвы.

«Признать необходимым, — требовало оно, — принять меры к формированию хлебозаготовок, в особенности в южных регионах (Украина, Северный Кавказ). В частности, обязать партийные организации заготовительных регионов принять меры к усиленному предъявлению крестьянству платёжных обязательств по налогам, страховым взносам, семссудам и проч.»[445].

Понятно, таким способом государство стремилось заставить и кулаков, и середняков, и бедняков как можно быстрее и в наибольшем количестве продать собранный хлеб заготовительным организациям, с тем чтобы скрепя сердце полученные деньги тут же отдать в погашение не терпящих отлагательства долгов.

Однако первые данные о результатах хлебозаготовительной кампании позволили ПБ уже 8 сентября утвердить относительно благоприятный экспортно-импортный план, предусматривавший получение 830 миллионов рублей, благодаря чему можно было истратить на ввоз необходимых товаров 796 миллионов рублей, в том числе на промышленное оборудование — 190 миллионов, тракторов — 1,2 миллиона рублей[446].

Всё вроде бы складывалось так, что Рыков мог, наконец, заняться доработкой, насыщая цифрами и названиями конкретных строек, контрольных цифр на стремительно приближающийся новый финансовый год. И всё же серьёзные обстоятельства помешали ему поступить так. 29 сентября ПБ заставило его приступить к подготовке иного документа — тезисов директив по составлению пятилетнего плана, выносимых на обсуждение XV партсъезда.

Разумеется, Рыков только возглавил очередную комиссию, созданную для решения новой задачи и включавшую Куйбышева, Кржижановского, Микояна, Гринько, Лежаву (заместителя председателя СНК и СТО РСФСР, фактически руководившего этими органами), А.А. Андреева (секретаря Северо-Кавказского крайкома) и А.Д. Цюрупу (заместителя председателя СНК и СТО СССР). Им же в свою очередь следовало «вызвать из отпусков всех необходимых для составления проекта тезисов лиц, освободив их от всей остальной работы, и максимально ускорить выработку проекта основных директив по пятилетке»[447].

Тем временем Куйбышев, так и не дождавшись контрольных цифр, добился от ПБ принятия 21 октября крайне важного для работы вверенных ему предприятий в уже наступившем новом хозяйственном году постановления, которое «предложило СТО (т. е. Рыкову. —Ю.Ж.)найти средства для удовлетворения заявок ВСНХ на капитальное строительство по бюджету на первый квартал (октябрь — декабрь. —Ю.Ж.) 1927/28 года в сумме 105 миллионов рублей, а также найти пути для удовлетворения заявок ВСНХ по кредитованию нефтепромышленности»[448].

Куйбышев поступил достаточно благоразумно. Слишком долго ожидаемый им документ, получивший

В разделе «мероприятия по увеличению товарного производства» не было практически ничего о промышленности, зато слишком много — о внешней торговле. Об импорте. О сокращении ввоза оборудования на 5 миллионов рублей, цветных металлов, без которых многие отрасли промышленности работать не могли, — на 3 миллиона, а также и по «мелким статьям, с тем чтобы резерв по импорту сократить на 15 миллионов рублей». Вместе с тем предполагалось увеличение ввоза чая на 5 миллионов рублей и сельди — на 1 миллион. Говорилось в разделе о мероприятиях и об усилении экспорта по различным статьям на 35 миллионов рублей — пушнины, ювелирных изделий, хранящегося в музеях антиквариата.

Ту же цель — поиск средств любыми способами — преследовало и предложение повысить цену на водку: в деревне — на 2 копейки за бутылку, в городе — на 7 копеек.

На всех такого рода предложениях внимание не акцентировалось, объяснялись они мимоходом снижением закупки хлеба с предусмотренных двумя месяцами ранее 740 миллионов пудов до 715 миллионов, что и определило новый размер экспорта хлеба — 100 миллионов пудов[449]. Причина же неожиданных изменений нашла объяснение в преамбуле директив партийным организациям, утверждённых ПБ 14 декабря. Оказалось, что «хлебные закупки за октябрь и ноябрь подверглись резкому сокращению», что поставило «под угрозу не только выполнение экспортного плана и образования хлебного фонда, но и удовлетворение насущных нужд снабжения столиц и вообще потребительских регионов»[450].

Вот отсюда и проявленная «мероприятиями» забота только о крестьянах. Требование «в течение конца этого квартала и всего второго квартала усиления снабжения деревенского рынка промтоварами, с тем чтобы весь прирост продукции предметов широкого потребления, полученный в эти месяцы, был бы целиком использован для увенчания дела деревенского потребления с доведением, в частности, снабжения деревни мануфактурой до 60 % всей мануфактурной продукции»[451].

Завершался же документ, работа над которым растянулась на лишние четыре месяца, проектом сбалансированного бюджета СССР на 1927/28 год, предусматривавшим доход в размере от 5,571 миллиарда рублей до 5,926, а расхода — от 5,571 до 5,92 миллиарда. При этом предполагалось ассигновать на промышленность от 520 до 536 миллионов рублей, на электрификацию — 14 миллионов, на нужды сельского хозяйства — от 160 до 175 миллионов рублей[452].

На месяц раньше, 20 октября, ПБ в основном приняло проект директив по составлению пятилетнего плана народного хозяйства. Того самого пятилетнего плана, который должен был быть представлен гораздо раньше во исполнение резолюции февральского 1927 года пленума, обязавшего «Политбюро ускорить разработку ориентировочного пятилетнего плана (именно плана, а не директив по его составлению. —Ю.Ж.)…с таким расчётом, чтобы все хозяйственные планы на будущий хозяйственный год исходили из их взаимной увязки и установленных перспектив развития как отдельных отраслей хозяйства, так и районов»[453].

Так что же было представлено на рассмотрение пленума под названием директив, окончательную доработку которых ПБ поручило Рыкову, Бухарину и Кржижановскому (уже после утверждения такого состава комиссии кто-то внёс в него ещё три фамилии — Сталин, Молотов, Микоян. —Ю.Ж.)?[454] Оказалось, всего лишь самые общие указания, не более того, для тех, кому предстояло в некоем неопределённом будущем и разработать пятилетний план.

В директивах отсутствовали и определение отраслей промышленности, требовавших наибольшего внимания, и конкретные цифры, которые и должны были стать ориентирами для плана на 1927/28 год.

Столь странный отказ от того, что требовалось подготовить, авторы документа объяснили весьма невразумительно, чуть ли не по-детски. «Плановые предложения, — оправдывались они, не раз нуждались в более или менее существенных поправках, они неизбежно должны были носить относительный и условный характер». Тут же указывали на неопреодолимую зависимость плана от «урожая и невозможности предварительного точно статистического его охвата», «от рыночной стихии… колебаний конъюнктур мирового рынка» и даже от «внеэкономических факторов, связанных… с враждебным капиталистическим окружением».

Оговорив все препятствия на пути разработки пятилетнего плана, авторы директив предложили при его подготовке «стремиться к достижению наиболее благоприятного сохранения следующих элементов:

расширенного потребления рабочих и крестьянских масс, расширенного воспроизводства в государственно: индустрии… более быстрого… темпа народнохозяйственного развития и непременного систематического повышения удельного веса социалистического хозяйственного сектора». Словом, так и не сказали чего-либо нового, кроме того, что на первое место поставили проблему роста потребления.

Далее поведали истины, давно ставшие расхожими штампами. Мол, «нужно исходить из разрешения задач, которые связаны с… диспропорцией между промышленностью и сельским хозяйством… между количеством рабочих рук в деревне и реальной возможностью их хозяйственного использования». И заключили: «Единственным правильным путём изживания вышеуказанных диспропорций является путь понижения себестоимости промышленной продукции».

Всё же, вспомнив о главной цели пятилетнего плана, в который раз повторили: «В первую очередь должно быть усилено производство средств производства», но тут же столь понятную задачу переиначили по-своему: «…чтобы производственный спрос был в основном обеспечен внутренним производством». И снова напомнили о необходимости снижения цен на продукцию промышленности, снижения её себестоимости, проведении рационализации.

Лишь мимоходом, не акцентируя внимания тех, кому и следовало их утверждать, директивы перечислили те отрасли народного хозяйства, которым следовало уделять особое внимание. Таковыми оказались текстильная, кожевенная, пищевая. Только затем назвали нуждавшиеся в модернизации или создании на пустом месте отрасли: «производство оборудования для металлургической, топливной и текстильной промышленности; авто-, авиа- и тракторостроение; производство искусственного волокна; добыча редких элементов; производство алюминия, ферромарганца, цинка, связанного азота, калия; производство оборудования кинопромышленности и радиовещания; добыча радия»[455].

Где, на каких предприятиях, существующих или требующих постройки, в какие сроки и в каком количестве должно производиться перечисленное — эти вопросы, являющиеся ключевыми, так и остались без ответа.

Для подготовки столь общего, расплывчатого по содержанию такого документа в качестве какой-либо директивы не требовалось ни полуторалетнего труда Госплана (впервые вопросы пятилетки рассматривались на совещании плановых органов страны ещё в начале 1926 года), ни усилий одиннадцати членов двух комиссий ПБ. Обо всём, что устанавливали директивы, речь не раз шла на XIV съезде и 14-й конференции партии. О том же говорили сначала Дзержинский, затем Куйбышев как выразители мнения большинства.

Результат? Налицо явное стремление если и не открыто отказаться от разработки пятилетнего плана, то, во всяком случае, всячески отсрочить начало его выполнения. А заодно выхолостить его, исключив то самое важное, ради чего он и требовался, —

Кто стоял за организацией столь несомненного саботажа? Можно лишь предполагать: двое. Рыков, ибо директивы слишком уж повторяли характер и его доклада, и резолюции по нему, утверждённой только что прошедшим пленумом. И Бухарин, так как документ отражал его стремление подчинить развитие промышленности интересам сельского хозяйства. Во всяком случае, именно они почему-то оказались теми, кому ПБ поручило окончательную доработку директив. Вряд ли это произошло случайно. Что же касается Кржижановского, третьего члена второй комиссии, то его принимать во внимание не приходится: слишком уж он был далёк от закулисной борьбы на вершине власти.

3

Летом 1927 года события развивались в общем так, что лидеры оппозиции могли быть вполне довольными: большинство, если судить по их решениям, начало, хотя и довольно медленно, дрейфовать навстречу меньшинству. О том свидетельствовало достаточно многое.

Во-первых, была признана необходимость индустриализации. Во-вторых, началась разработка, хоть пока и неудачная (первый блин комом), пятилетнего плана. В-третьих, сделаны первые шаги для значительного сокращения административного аппарата. Правда, пока лишь в РСФСР, но всё же давшего, помимо прочего, экономию на его зарплате в 19,9 миллиона рублей[456].

Разумеется, разногласия ещё оставались. В основном по вопросам внешней политики. Но ведь деятельность Англо-русского комитета практически замерла, а революция в Китае потерпела поражение, и никакие поиски виновных в том уже не имели никакого значения. Также не завершились споры о возможности построения социализма в одной стране, о внутрипартийной демократии. И всё же оппозиционеры, будь на то их добрая воля, не теряя лица, вполне могли включиться в общую работу, отложив на будущее те теоретические разногласия, которые разделяли их с большинством. Однако они на то не пошли.

Если на протяжении двух лет лидеры оппозиции направляли стрелы критики главным образом на решения ПБ по вопросам экономики, то теперь, перед XV съездом, решили доказать ошибочность всей политики большинства. В августе изложили свои взгляды в «Платформе большевиков-ленинцев (оппозиции)», авторами которой явились Евдокимов, Раковский, Пятаков, Смилга, Зиновьев, Троцкий, Каменев, Петерсен, Бакаев, Соловьёв, Лидзень, Авдеев. Документ весьма пространный — свыше 100 машинописных страниц, распадавшийся на 13 глав охватывал все сферы жизни страны, деятельности партии.

Авторы «Платформы…» исходили из следующей оценки положения: «СССР вступает в критический период своего существования. В стране быстро вырастают классы, господство которых было ликвидировано или подорвано в дни Октября: растёт и множится нэпман, кулак, бюрократ. Вместе с ним растут капитализм, паразитизм, бюрократизм — своеобразное смешение старых новых форм эксплуатации рабочих и деревенской бедноты… Социальные противоречия обостряются, развивается классовая борьба, которую никакими фразами не замазать и никаким трезвоном казённых речей о благополучии не затушить».

Затем в документе излагались взгляды оппозиции по отдельным проблемам.

Перспективы мировой революции:

«Всякие споры о стабилизации, т. е. о каком-то, хотя бы и временном, но неопределённом периоде мирного (со)существования, являются пустой схоластикой. Всякие предсказания, всякая ориентация на то, что революция не вспыхнет в течение такого-то промежутка времени (как из этого исходит в своей теории „победы социализма в одной стране” сталинская группа) являются знахарством в теории и оппортунизмом на практике».

Общая эволюция классовых отношений и классовая борьба в СССР:

«Задержка мировой революции поставила СССР в необходимость развивать хозяйство, опираясь почти исключительно на внутренние ресурсы страны. При огромной роли мелкого крестьянского хозяйства и огромном численном перевесе мелкобуржуазных слоёв населения советская власть не могла не испытывать на себе давления… Появилась и окрепла новая буржуазия, преимущественно паразитического типа, захватившая прочные позиции в сфере торговли, спекуляции и ростовщичества, но захватывающая уже частично и сферу производства.

Расслоение крестьянства быстро растёт. Бедняцкая часть деревни уже в конце 1925 года… составляла 40–45%всего числа крестьян… Мощь кулацких элементов быстро возрастает. Кулак добился крупных экономических уступок в виде допущения найма рабочей силы и аренды земли… Предельный срок аренды, ограниченный первоначально тремя годами, III съездом Советов в мае 1926 года увеличен до 12 лет. Кулак получил доступ в кооперацию… и в Советы…

За время НЭПа численность рабочего класса значительно возрастала, однако с начала текущего года происходит резкий перелом и рост этот почти приостановился. Наряду с этим безработица растёт во всё более быстром темпе: уже в 1926 году рост безработных обгоняет рост числа рабочих…

Медленный рост производительных сил в государственном хозяйстве, рост буржуазии, рост классового расслоения деревни, замедляющийся рост численности рабочих в промышленности и приостановка с середины 1925 года подъёма материального положения рабочего класса, усиление в связи со всем этим капиталистических элементов в самом государственном хозяйстве, рост классовых противоречий и социального неравенства — всё это означает, чтов общем итоге за последние годы капиталистические элементы растут у нас быстрее социалистических».

Индустриализация:

«Кризис 1923 года, вызванный главным образом почти полным отсутствием всякого руководства хозяйством, создал в руководящей группе ЦК панический испуг перед якобы слишком быстрым развитием промышленности… Производственные программы всё время устанавливались в таком минимальном размере, что вплоть до 1925-26 года они систематически оказывались при выполнении превзойдёнными. Стихия рынка выправляла таким образом политику ЦК ВКП. Уже отсюда ясно, что такая политика вызвана испугом перед мелкой буржуазией, была уступкой её требованиям и шла в ущерб не только развитию промышленности, но и развитию производительных сил нашего хозяйства вообще.

Такой же уступкой утопическим требованиям мелкой буржуазии является и политика так называемого снижения цен… Потребитель получает в настоящее время товар ухудшенного качества по ценам почти что 1923 года. Политика „снижения цен“ привела на деле к повышению цен и фальсификации продуктов.

Расхождение между розничными и отпускными ценами в результате этого всё время растут. Накидки частной торговли, которые по исчислениям ВСНХ в октябре 1923 года составляли 8 % на отпускную цену, в октябре 1924 года по тем же исчислениям составляли уже 40 %, в октябре 1925 года — 51 %, в октябре 1926 года — 63 %, и в январе 1927-66,5 %…

Развитие промышленности с точки зрения увеличения продукции недостаточно, ибо явно не может даже ослабить в течение уже трёх лет товарного голода. Промышленный план на 1926/27 год ниже крайне скромных предположений пятилетнего плана, составленного ВСНХ, по подсчётам которого даже к 1930 году мы сможем предоставить крестьянину промышленных товаров только в размерах 90 % от довоенного потребления им этих товаров…

Покупательная способность нашего рубля понижается. Благодаря этому с осени 1926 года пришлось пойти на повышение цен всех продуктов интенсивного сельского хозяйства (лён, подсолнух, яйца, масло и т. п.)…

Правильная политика индустриализации… должна заключаться в следующем.

1. Промышленность не может и не должна пассивно приспособляться к нуждам сельского

Перейдя к проблеме финансирования индустриализации, авторы «Платформы» на этот раз не стали настаивать на изъятии накоплений у кулачества и нэпманов. Явно идя на компромисс с большинством, предложили иной вариант. «Средства, — писали они, — для такого развития могут и должны быть получены путём гибкой политики цен, использующей благоприятную конъюнктуру рынка».

Политика партии в деревне:

«Наша борьба против кулака, — отмечалось в «Платформе», — отнюдь не означает и не может означать поддержку мелкого хозяйства против крупного, укрепление бедняцких и середняцких хозяйств как индивидуальных хозяйств. Она означает борьбу против капиталистических форм крупного хозяйства, за социалистическую форму крупного хозяйства».

Оговорив так свою позицию, против которой трудно было возражать, авторы тут же напомнили о своей оппозиционности. «Совершенно не случайно, — указывалось в документе, — что мелкобуржуазная линия политики по отношению к промышленности, принятая на XIII съезде партии, уже через год после знаменитой кампании о повороте «лицом к деревне», привела к открытой кулацкой ориентации, которая лучше всего была выражена Бухариным: «Крестьянам, всем крестьянам надо сказать: обогащайтесь, развивайте своё хозяйство, не беспокойтесь, что вас прижмут»… Эта откровенно кулацкая формулировка, которая, сколько бы ни открещивался от неё ПК и сам Бухарин, является классической формулировкой политики ЦК в деревне».

Дав столь нелестную оценку существующего положения, авторы «Платформы» напомнили о совхозах, создававшихся с 1918 года: «Необходимо реально приступить к организации крупных государственных хозяйств с усовершенствованной техникой производства, с наиболее благоприятной, в зависимости от региона, комбинацией в них различных отраслей сельского хозяйств, с заводами по переработке сельскохозяйственной продукции».

Припомнили и о колхозах, о которых уже не раз говорилось на пленумах: «Усилить организацию коллективных хозяйств с участием государственного капитала и обеспечением за последним достаточного влияния». Подразумевали под тем обеспечение колхозов сельскохозяйственной техникой.

Предлагая бесспорное, авторы «Платформы» не могли не возвращаться к судьбе кулаков. «Решительно отказаться, — писали они, — от вовлечения в кооперацию кулацких элементов. Постепенно, по мере улучшения системы и техники взимания налогов в деревне, провести усиление налогового обложения кулацкой верхушки».

Положение в советском государственном аппарате:

«Значение огромной армии бюрократического чиновничества всё растёт. Несменяемая, не ответственная перед рабочим классом, имея в своих руках распоряжение обобществлёнными средствами производства и аппараты принуждения, эта армия становится экономически и политически сильной и заинтересованной в сохранении бюрократизма и его усилении. Она всё более превращается в своеобразную самостоятельную социальную прослойку. Даже деятельность ГПУ… всё более сбивается с пути обороны пролетарской революции. Вместо борьбы против политической и экономической контрреволюции, её деятельность всё более начинает направляться на борьбу с законным недовольством рабочих, вызываемым бюрократическими и мелкобуржуазными извращениями, и даже с внутрипартийной оппозицией».

Поэтому авторы «Платформы» сочли необходимым предложить:«Вместо казённого лозунга „оживления советов”, являющегося на деле лозунгом развёртывания мелкобуржуазной демократии, должен быть выдвинут лозунг восстановления советов как подлинных органов пролетарской диктатуры… Восстановить самостоятельность городских советов как важнейших органов пролетарской диктатуры, особенно в промышленных центрах. Право отзыва избирателями своих депутатов должно быть восстановлено».

Предложили и более значимое, более важное:«Провести решительное сокращение советского административного аппарата в плановом порядке примерно на 50 % в два года… Взять курс на уравнение материального положения государственных служащих с рабочими, проводя на деле лозунг: зарплата ответственным работникам не должна превышать зарплаты рабочего».

Данные разделы «Платформы» оказались несколько запоздалым комментарием к речи Рыкова на последнем пленуме. Почти как все остальные: «Вопросы труда», «Победа социализма в одной стране», «Наше хозяйство в целом», даже «Политика Коминтерна», «Развитие марксизма и ленинизм», — они вполне могли служить предметом дискуссии на предстоящем съезде. Почти все, кроме одного, ставшего подчёркнуто откровенным вызовом большинству, делавшего невозможным дальнейший открытый диалог и являвшегося для оппозиции ключевым — «Партия».

Внутрипартийная политика:

«В области внутрипартийного строительства политика ЦК после смерти Ленина сводилась к непрерывной бюрократизации партии, превращающейся теперь в прямую ликвидацию партии».

Обвинение страшное, требовавшее подтверждения. И авторы «Платформы» поспешили привести доказательства.

«Вместо борьбы с бюрократией, — писали они, забыв, что многие из них сами были причастны к тому, в чём теперь обвиняли большинство, — в партии была введена практика приказной системы. Выборность была заменена прямым или замаскированным назначением. В партии воцарились „штиль” и „заговор молчания”.

«В партию, — указывалось в «Платформе», — всё более начинают проникать колеблющиеся, половинчатые, а то и просто шкурные элементы, которые до революции держались в стороне от партии и для которых она после захвата власти сделалась притягательной силой».

Дав столь общие характеристики, документ оппозиции перешёл к более определяющему: «Господствующая сталинская группа, использовав созданную режимом последних лет внутрипартийную обстановку, исключающую для партийной массы быструю её активизацию, решила пойти на применение явно фашистских методов борьбы с оппозиционным блоком. Она прибегла к явно фашистским методам борьбы, к формальному запрещению дискуссии, исключениям из партии, угрозам увольнения с работы и применению прямой обструкции. Одержав этими методами победу, она закрепила её на 15-й конференции фактическим запрещением дискуссии навсегда».

Одним словом «фашистский» сжигая за собой все мосты, оппозиционеры усилили свои обвинения. «Выход из партии во время партпереписи 1926 года более сотни тысяч рабочих, имевший, несомненно, в известной мере своей ближайшей причиной поражение оппозиции в октябре 1926 года, явился прямым показателем внутрипартийного кризиса…

Вся система сталинского воспитания партии подчинена не задаче создания подлинных пролетарских революционеров, а задаче вынуть, выхолостить боевое содержание пролетарской партии, начинить её фальсифицированным ленинизмом, извращая смысл классового учения Маркса и Энгельса, прививая партии привычки к послушанию и раболепству».

Мало? И оппозиционеры продолжили: «В самих парткомитетах власть переходит в руки фактически назначаемых сверху (номенклатура! —Ю.Ж.)секретарей. Партийные комитеты на деле оказались подчинёнными секретарям так же, как партийная масса подчинена комитетам…

Новая, неслыханная в истории партии структура её получила вполне законченный вид. Ячейка подчинена секретарю. Секретари ячейки подчинены секретарю местного партийного комитета, в руках которого находится и комитет. Секретари местных комитетов подчинены генеральному секретарю, которому на деле подчинён и Центральный комитет. Такова теперь чисто бюрократическая организация партии пролетариата.

Эта „организация” на деле является законченной формой бесконтрольного и безответственного господства оппортунистической сталинской фракции, которая… присвоила себе право говорить и действовать от имени партии и за партию».

Не покаявшись за то, что к созданию именно таких взаимоотношений внутри партии причастны лично они, и особенно Зиновьев, оппозиционеры далее заявили о необходимости «восстановить полностью режим внутрипартийной рабочей демократии… Лозунгом дня должно быть

Покончив с вопросами внутрипартийных отношений, авторы «Платформы» перешли к тому, в чём были заинтересованы более всего, что в случае принятия могло бы послужить их полной реабилитации за недавние нарушения партдисциплины.

«Обеспечить, — настаивали они, — всем партийным организациям и членам партии право постановки и обсуждения внутри партии — устно и письменно, как в одиночку, так и коллективно — всех вопросов партийных, советских, профессиональных (профсоюзных. —Ю.Ж.), хозяйственных и кооперативных, деятельности Коминтерна… Предоставить членам партии право распространять свои рукописи среди членов партии, если они почему-либо сочтут невозможным помещать их в партийной прессе».

Не забыли в «Платформе» и оргвопросы. «Восстановить, — требовалось в ней, — полностью и безоговорочно выборность всех парторганов снизу доверху; отменить утверждение секретарей, бюро ячеек и других парторганов и лиц вышестоящими комитетами (в том числе и Центральным комитетом); по примеру выборов в ЦК установить тайное голосование при выборах секретарей и бюро ячеек, комитетов всех парторганизаций»[457]. И здесь почему-то никто из авторов документа не задумался о том, что в данном случае предлагаемое есть отрицаемая ими же буржуазная демократия.

4

Если бы авторы «Платформы» ограничились проблемами промышленности, сельского хозяйства и бюрократизмом, вполне вероятно, они получили бы согласие на распространение своего документа, внесённого 3 сентября на рассмотрение ПБ. Более чем очевидно, что и репрессивные меры по отношению к лидерам оппозиции походили бы на те, которые были приняты по отношению к командирам корпусов Примакову и Путне. Опасаясь не столько их лично, сколько подчинённых им соединений, ПБ просто нейтрализовало комкоров. Срочно отправило их за рубеж, военными атташе. Первого, 18 августа, в Афганистан, второго, 25 августа, в Японию[458].

Содержание «Платформы», точнее, её раздел «Партия», переполнило чашу терпения членов ПБ. 8 сентября объединённое заседание ПБ и президиума ЦКК отклонило просьбу тт. Троцкого Зиновьева, Мура-лова и других о немедленном напечатании документа («Платформы». —Ю.Ж.)даже в том случае, если бы они взялись переделать свою «Платформу» в ряд отдельных тезисов по вопросам порядка дня XV съезда, подлежащих обсуждению «в печати и на партсобраниях», так как оно не считает себя вправе нарушать постановление последнего объединённого пленума ЦК и ЦКК о недопустимости дискуссии до опубликования тезисов ЦК».

Не удовлетворившись такой общей формулировкой, резолюция уточнила: «Воспретить печатание и распространение „Платформы” оппозиции от 3.9 с.г. впредь до особого решения на этот счёт ближайшего пленума ЦК. В случае распространения названной „Платформы” в СССР или за границей считать ответственными за нарушение подписавших её товарищей»[459].

Однако своим запрещением ПБ и ЦКК спровоцировали оппозиционеров на крайние, несомненно для всех антизаконные действия. Стремясь во что бы то ни стало издать «Платформу», С.В.Мрачковский (после Гражданской войны командующий Приуральским, затем Западно-Сибирским военными округами, за участие в троцкистской оппозиции переведённый на хозяйственную работу — председателем правления треста «Госшвеймашина») установил связь с управляющим одной из московских типографий М.С. Фишелевым. Благодаря тому «Платформу» удалось издать, но под обложкой «Дм. Фурманов. Пути борьбы» и приступить к её распространению по стране.

Вскоре президиум ЦКК благодаря тесному сотрудничеству с ОГПУ получил в своё распоряжение не только печатные экземпляры «Платформы», но и тех, кто её издавал. В ночь на 13 сентября всех их — Мрачковского, Фишелева, наборщиков, верстальщиков, брошюровщиков — задержали на месте преступления с поличным. Но затем число причастных к незаконным действиям стало резко возрастать.

Через два дня, когда следователи ЦКК приступили к первым допросам задержанных, на заседание неожиданно, без приглашения, пришли члены ЦК Е.А. Преображенский и Л.П. Серебряков, а также некий Л.В.Шаров, названный впоследствии «довольно известным в партии» человеком. «В самой грубой, невежливой форме, — позже рассказывал Янсон, — осмеивая действия руководящих органов партии, с неслыханной спесью заявили, что они являются конкретными организаторами и ответственными за все действия в этой типографии».

Позже, 30 сентября, в президиум ЦКК наведались более важные персоны — Троцкий, Зиновьев, Евдокимов, Смилга. Сознательно бросая вызов и ЦКК, и ЦК, они заявили о полной солидарности с Мрачковским и Фи-шелевым. Пояснили, что пришли, «чтобы воодушевить их в борьбе перед съездом и взять на себя их юридическую защиту и защиту по существу»[460].

Происшедшего оказалось вполне достаточно для обвинения лидеров оппозиции в нарушении резолюции ЦК и ЦКК от 8 сентября. Однако президиум ЦКК принял постановление об исключении из партии только Преображенского, Серебрякова и Шарова. 13 октября ПБ «согласилось» с таким предложением. Фишелева же судили за чисто уголовное преступление — растрату государственных материалов[461].

Вскоре список доказательств вины лидеров оппозиции начал пополняться. Сначала была обнаружена действительно подпольная типография неподалёку от платформы 20-я верста Белорусско-Балтийской железной пороги, на даче пенсионерки Е.С. Фёдоровой, члена партии с 1916 года, куда учитель К.И.Грюнштейн, член партии с 1904 года, привёз похищенный из Центрального дома работников просвещения шрифт и где наладил издание «антипартийной литературы». Затем удалось с помощью осведомителя ОГПУ Строилова (он же Щербаков) установить, что в ещё одной московской типографии её директор Зильберов и начальник вечерней смены Бровер организовал печатание воззвания Троцкого «Ко всем членам партии»[462].

Осведомителя Строилова предполагалось в случае необходимости выдать за врангелевского офицера, с тем чтобы связать оппозицию с пока ещё не придуманной контрреволюционной белогвардейской организацией.

Обо всём этом участники открывшегося 21 октября объединённого пленума узнали только из сообщения Янсона, предложив изменить намеченный накануне ПБ порядок работы и дополнить его ещё одним срочным вопросом по следующей причине.

Во-первых, «члены ЦК ВКП товарищи Троцкий и Зиновьев неоднократно грубейшим образом нарушали партийную дисциплину и обманули партию, не выполнив своих собственных обещаний, данных на последнем пленуме ЦК и ЦКК о роспуске своей фракции».

Во-вторых, «товарищи Троцкий и Зиновьев не только не отмежевались от организации фракционерами в союзе с беспартийными буржуазными интеллигентами (имелись в виду Фишелев и другие работники типографии. —Ю.Ж.)подпольных типографий, не только не отмежевались от подпольных организаций фракционеров, фактически строящих другую партию, но открыто солидаризировались с этими дезорганизаторами партии на заседании президиума ЦКК 30 сентября 1927 года».

Поэтому президиум ЦКК постановляет: внести на обсуждение объединённого пленума ЦК и ЦКК 21 октября вопрос о том, допустимо ли дальнейшее оставление товарищей Троцкого и Зиновьева в руководящем штабе партии — членами ЦК ВКП»[463].

Доклад о продолжавшейся фракционной деятельности лидеров оппозиции сделал Янсон, уже немало преуспевший в разоблачении антипартийных деяний. Долго, преподробнейше рассказывал о на этот раз неоспоримых фактах нелегальной работы — о подпольных типографиях, но тем и ограничился. Видимо, посчитал, что таких фактов с избытком хватит для полной дискредитации Троцкого и Зиновьева и вывода их из ЦК. А завершая выступление, намекнул на возможно более серьёзное для них наказание.

«Пятнадцатый съезд партии, — заявил Янсон, — скажет сам. Одно из двух: либо преклоните голову перед партией, перед её волей, или уходите из партии»[464].

Хотя организаторы пленума и были твёрдо уверены в полной поддержке предложения президиума ЦКК, всё же решили подстраховаться. Рыков дал слово Менжинскому, председателю ОГПУ для сообщения о начатом расследовании военного заговора, вернее, всего лишь о следствии, начатом на основании показаний репортёра «Рабочей газеты» Тверского, данных им 13 сентября на допросе.

Тверской сообщил, что школьная учительница литературы и русского языка Н.И. Иванова, ссылаясь на своего мужа Большакова, также учителя, исключённого из партии два года назад за взяточничество, рассказала ему следующее.

«В военных кругах существует движение, во главе которого стоит Каменев (С.С.Каменев, полковник царской армии, с марта 1918 года в Красной армии, с мая 1927 года заместитель председателя РВС СССР и наркома по военным и морским делам. —Ю.Ж.). Эта организация активна. О том, что организация предполагает совершить переворот, не говорилось, но это само подразумевается».

К таким выводам Большакова привёл случайно услышанный разговор двух военнослужащих. Степанова, окончившего ленинградскую Высшую автоброневую школу и проходившего службу в Монголии, и Новикова, бывшего полковника, начальника штаба Мурманской железной дороги.

Степанов якобы сказал: «Среди нас, военных, большой популярностью пользуется переворот, совершённый Пилсудским». А Новиков добавил: «Но главе переворота должен стать авторитетный человек… Из числа оппозиции все крупные личности также пойдут на военный переворот». Однако добавил: «Это может случиться только во время войны»[465].

Свою лепту в разоблачение идейных противников внёс и Бухарин, заговорив о возможности возникновения некой «третьей силы». «Мы проводим сейчас сокращение государственного аппарата… При проведении этой меры образуются значительные кадры квалифицированных интеллигентских сил, которые никоим образом нельзя привлечь на свою сторону выбрасыванием на улицу. Именно эти элементы и могут служить кадровым составом для всяких антисоветских группировок». И развил мысль: «Был вскрыт целый ряд организаций и группировок, в особенности среди молодёжи, полуинтеллигентских мелкобуржуазных слоёв, которые уже оформились, создали свои ячейки, раскинули сеть организаций»[466].

Лидеры оппозиции не безмолвствовали, пытались возражать, но не по существу предъявленных обвинений.

Зиновьев для начала задался вопросом: «Что сделал этот (Менжинского. —Ю.Ж.)доклад? Он доказал, что никакого заговора нет. И что, во всяком случае, как и следовало ожидать, ни один из оппозиционеров к нему отношения не имеет». А вслед за тем перешёл в наступление. Занялся перечислением «ошибок, наделанных сталинским руководством за эти два года, строго придерживаясь содержания „Платформы”, сосредоточившись исключительно на политических проблемах.

«В области международной, — начал обвинение Зиновьев, пассив Сталина: 1) проигрыш китайской революции; 2) позорное банкротство политики блока с предателями из Генсовета; 3) ускорение разрыва Англии с СССР; 4) полуразрыв с Францией; 5) шаг на пути к признанию довоенных долгов; 6) начало раскола Коминтерна; 7) передача ряда компартий в руки правых».

«В области внутренней политики, — продолжил Зиновьев, пассив Сталина: 1) задержка в улучшении положения рабочих; 2) известный холодок в рабочем классе к нынешней политике ЦК; 3) рост кулака; 4) ухудшение настроений в деревне, в частности, рост агитации за Крестьянский союз; 5) неудача кампании по снижению цен; 6) рост безработицы; 7) некоторое обострение продовольственного вопроса; 8) рост не только экономической, но и политической силы новой буржуазии — нэпмана, кулака, бюрократа».

«В области внутрипартийной, — добавил Зиновьев, — пассив Сталина: партия продвинулась вплотную к опасности раскола».

Вслед за тем Зиновьев попытался оправдать действия оппозиции, навязанные ей. «Поймите же, — сказал он, — При нынешнем положении вещей нет других средств бороться за линию Ленина, за выправление классовой линии партии, против нарушения дисциплины Сталиным кроме тех средств, к которым мы прибегаем».

И тут же, как обычно, Зиновьев заявил о готовности к сотрудничеству с большинством. Но весьма самонадеянно: «Мы хотим совместной работы… Мы вовсе не думаем, что весь нынешний аппарат негоден. Мы вовсе не хотим, чтобы после нашей победы Сталин пошёл бы в лес, а Бухарин завёл нелегальный ротатор. Уроки последних лет ни для кого не прошли задаром. Мы не требуем ничего чрезмерного. Мы требуем честного созыва XV съезда. Мы требуем, чтобы он не превращался во всероссийское верхушечное собрание ответработников»[467].

Тот же вызов (а может, последнее слово идущего на эшафот?) прозвучал и в выступлении Троцкого. Он не стал повторять уже данные Зиновьевым аргументы в защиту оппозиции, только добавил: «В нашей июльской декларации прошлого года мы с полной точностью предсказали все этапы, через которые пройдёт разрушение ленинского руководства партии ивременная замена его сталинским.Я говорю о временной замене, ибо, чем больше руководящая группа одерживает побед, тем больше она слабеет.

Июльское предвидение прошлого года мы теперь можем дополнить следующим заключительным выводом. Нынешняя организационная победа Сталина предготовляет его политическое крушение. Оно совершенно неизбежно и — в соответствии со сталинским режимом — наступит сразу. Основная задача оппозиции состоит в том, чтобы последствия гибельной политики нынешнего руководства нанесли как можно меньший урон партии и её связки с массами».

И с вызовом, бравируя своей смелостью, Троцкий продолжил: «Грубость и нелояльность, о которых писал Ленин, уже не просто личные качества. Они стали качеством правящей фракции, её политики, её режима. Дело идёт не о внешних приёмах. Основная черта нынешнего курса в том, что он верит во всемогущество насилия даже по отношению к собственной партии»[468].

Трудно сказать, как бы дело пошло далее. Может быть, как и 9 августа, после речи Сталина, защищавшего тогда Троцкого и Зиновьева, все члены ЦК и ЦКК поспешно забыли бы о своих кровожадных намерениях и вновь оставили бы обоих лидеров оппозиции в составе ЦК. Может быть, может быть… Только на этот раз Сталин поступил иначе, нежели два с половиной месяца назад.

«Прежде всего, — начал он речь, — о личном моменте. Вы слышали здесь, как старательно ругают оппозиционеры Сталина, не жалея сил… Тот факт, что главные нападки направлены против Сталина,

Потом генсек перешёл к разбору собственно критики в свой адрес и адрес ЦК.

«Почему ЦК не напечатал известную „Платформу” оппозиции?.. В резолюции X съезда „О единстве”, написанной рукой Ленина, говорится, что „съезд предписывает немедленно распустить все без изъятия образовавшиеся на той или иной платформе группы", что „неисполнение этого постановления съезда должно вести за собой безусловное и немедленное исключение из партии”…

А что бы было, если бы ЦК и ЦКК напечатали „Платформу" оппозиции? Можно ли было это назвать роспуском всех без изъятия образовавшихся на той или иной платформе групп? Ясно, что нет».

Затронул Сталин и вопрос о «третьей силе», поднятый Бухариным.

«Оппозиция уверяет всех и всякого, пояснил генсек, — что дело о белогвардейцах, связанных так или иначе с союзниками оппозиции(выделено мной. —Ю.Ж.)вроде Щербакова, Тверского и других есть выдумка… Сообщение товарища Менжинского с показаниями арестованных не оставляет никакого сомнения в том, что одна часть работников нелегальной антипартийной типографии троцкистов связана, безусловно связана с контрреволюционными элементами из белогвардейцев».

Наконец, генсек перешёл к основному.

«Обвиняли ли мы кого-либо или обвиняем ли мы теперь оппозицию в устройстве военного заговора? Конечно, нет… В чём же мы обвиняли в таком случае и продолжаем обвинять оппозицию?

В том, во-первых, что оппозиция, ведя раскольническую политику, организовала антипартийную нелегальную типографию. В том, во-вторых, что для организации этой типографии оппозиция вошла в блок с буржуазными интеллигентами, часть которых оказалась в прямой связи с контрреволюционными заговорщиками. В том, в-третьих, что, привлекая к себе буржуазных интеллигентов и конспирируя с ними против партии, оппозиция оказалась помимо своей воли, помимо своего желания в окружении так называемой третьей силы.

У оппозиции оказалось гораздо больше доверия к этим буржуазным интеллигентам, чем к своей собственной партии. Иначе она бы не требовала освобождения всех арестованных в связи с нелегальной типографией вплоть до Щербакова, Тверского, Большакова и других, оказавшихся замешанными в связях с контрреволюционными элементами».

Сталина ничуть не смущало, что правдой — доказанной правдой — из всего, о чём он говорил, было только наличие типографии. Всё остальное пока являлось лишь домыслом, основанным на том, что показали на допросах арестованные по фактическому доносу Ивановой и её мужа, ни разу не подтвердившие свою причастность к какой-либо контрреволюционной организации.

И Сталин, основываясь лишь на домыслах сотрудников ОГПУ, спокойно продолжал: «И когда ОГПУ, идя по этим следам, наткнулось совершенно неожиданно для себя на нелегальную антипартийную типографию троцкистов (снова подтасовка фактов. —Ю.Ж.), то оказалось, что господа Щербаковы, Тверские и Большаковы, налаживая блок с оппозицией, уже имеют блок с контрреволюционерами, с бывшими колчаковскими офицерами вроде Кострова и Новикова».

Отвергнув таким же образом обвинения лидеров оппозиции в ошибочности политики ЦК, Сталин самокритично отметил: «На прошлом пленуме ЦК и ЦКК в августе этого года меня ругали некоторые члены пленума за мягкость в отношении Троцкого и Зиновьева. За то, что я отговаривал пленум от немедленного исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК. Возможно, что я тогда передобрил в отношении Троцкого и Зиновьева.

Но теперь, после всего того, что мы пережили за эти три месяца, после того, как оппозиция нарушила ею же данные обещания о ликвидации своей фракции в специальном заявлении от 8 августа, обманув ещё раз партию, после всего этого для мягкости не остаётся уже никакого места.

Теперь надо стоять нам в первых рядах тех товарищей, которые требуют исключения Троцкого и Зиновьева из ЦК»[469].

Все другие выступления — Кагановича, Шкирятова, Калинина, Кабакова, Угланова, Кицова, Ярославского, призывавших к тому же — к исключению, уже не имели никакого значения. Получив чёткую поддержку генсека, участники пленума дружно, 189 голосами «за» при 11 «против» и одном воздержавшемся, вывели Троцкого и Зиновьева из состава ЦК.

Ликвидация внутрипартийной оппозиции, растянувшаяся на два месяца, началась.

Послесловие

7 ноября в Советском Союзе праздновали десятилетие Октября. Во всех городах с оркестрами по центральным улицам к центральным площадям шли колонны демонстрантов. Под красными знамёнами, с транспарантами, на которых были начертаны лозунги — плод творчества Бухарина, одобренный ПБ. Их было около ста, различных по содержанию.

Были среди них возвещавшие утопические мечты: «Международная революция живёт, она марширует вперёд в СССР, в Китае, в странах Европы, во всём мире. Да здравствует международная революция!»; «Да здравствует мировой Октябрь, который превратит весь мир в Международный Союз советских социалистических республик!»

Были и наиважнейшие для ПБ, для ЦК: «Кто не верит в успех социалистического строительства, тот не верит в силы пролетариата»; «Под знаменем ВКП — вперёд, к победе социализма!»

Были и социально значимые: «Кулак — это паразит, живущий за счёт трудящихся. Бедняки и середняки, не давайте кулакам руководить деревней!»; «В первое десятилетие мы достигли довоенного уровня. Во втором десятилетии наша задача — догнать и перегнать богатейшие страны капиталистического мира».

Попытались провести собственные шествия и оппозиционеры. Но уже под своими лозунгами: «Выполним завещание Ленина!»; «Повернём огонь направо, против кулаков, нэпманов и бюрократов!»;

«За подлинную рабочую демократию!». И даже отдававший духом культа личности — «Да здравствуют вожди мировой революции Троцкий и Зиновьев!»

В Москве, с балкона бывшей гостиницы «Париж» (на углу улиц Тверской и Охотного Ряда, не сохранилась) приветствовали своих сторонников Смилга и Преображенский. Каменев, не получив официального разрешения, всё же выступил с докладом в самой большой аудитории МГУ (в советские годы — «Коммунистической»), не прервав его даже тогда, когда в помещении отключили свет. В Ленинграде пытались выступать Зиновьев и Радек, шли в рядах демонстрантов на площадь Урицкого (Дворцовую) и далее по улице Халтурина (Миллионной) Бакаев и Лашевич. В Харькове, на площади перед зданием ЦК компартии Украины, выступил Раковский.

Вполне законные, никем не запрещённые действия. Даже непременные для коммунистов, и делавших десятилетие назад эту самую революцию. Однако ЦКК посчитала такое поведение лидеров оппозиции «антипартийным», что выражалось в «отказе от переноса партийных разногласий за пределы партии и от организации или участия в нелегальных собраниях».

Назвав праздничные шествия «нелегальными», да ещё «направленными против советской власти», ЦКК пошла дальше. 12 ноября на заседании президиума постановила:

«Немедленно поставить на голосование членов ЦК и ЦКК путём опроса исключение из ЦК и ЦКК членов и кандидатов ЦК тт. Каменева, Смилги, Евдокимова, Раковского, Авдеева и членов ЦКК Муралова, Бакаева,

Предупредить тт. Каменева, Смилгу, Евдокимова, Авдеева, Радека, Муралова, Бакаева, Шкловского, Петерсона, Соловьёва и Лизденя, что вопрос о совместимости их фракционной деятельности с пребыванием в рядах ВКП (б) президиум ЦКК ставит на обсуждение XV съезда партии».

14 ноября ПБ согласилось с предложением президиума ЦКК, то есть утвердило его[470].

Тридцать один видный оппозиционер — и подвергнувшиеся остракизму, и лишь ожидавшие своей очереди — в тот же день, 14 ноября, направили в ЦК и ЦКК протест, вряд ли надеясь, что он хоть как-то повлияет на их судьбу.

«Такой неслыханно обостряющий всю обстановку факт, — писали они, — как исключение тт. Троцкого и Зиновьева из партии, мотивируется мнимым перерастанием оппозиционной деятельности в антисоветскую. Эта мотивировка обозначает, конечно, решение перейти к массовым арестам оппозиции.

Незачем говорить, что это не внесёт ни малейшего успокоения ни в партию, ни в рабочий класс. Это не испугает оппозицию, ибо бессмысленно думать, что подобные кары заставят нас, большевиков-ленинцев, отказаться от защиты взглядов, в правильности которых мы глубочайше убеждены. Но это нанесёт партии и советской власти рану, залечить которую будет уже невозможно»[471].

Тем временем, как бы следуя предложению президиума ЦК, 17 ноября ПБ приняло решение «снять с ответственной работы» полпреда в Италии Каменева, заместителя наркома по иностранным делам Ра-ковского, члена коллегии ЦСУ В.М. Смирнова, наркома внутренних дел РСФСР А.Г. Белобородова[472]. Однако это было далеко не первое решение о трудоустройстве оппозиционеров. 10 ноября такое же наказание обрушилось на члена коллегии наркомата финансов Преображенского, а день спустя — на наркома почт и телеграфов СССР И.М. Смирнова, после чего его исключили из партии[473].

Стараясь подсластить горькую пилюлю, 30 ноября ПБ ханжески решило выдать мандаты, но с совещательным голосом, на XV съезд «бывшим членам ЦК и ЦКК Каменеву, Смилге, Евдокимову, Раковскому, Авдееву, Муралову, Бакаеву, Петерсону, Соловьёву, Лизденю»[474]. Видимо, чтобы они смогли присутствовать на собственной гражданской казни.

И действительно, уже при открытии съезда Орджоникидзе одним из первых поднялся на трибуну и ознакомил делегатов с постановлением президиума ЦКК от 12 ноября. Да ещё добавил: «Мы считаем, что XV съезд должен положить конец тому положению в партии, которое было до сегодняшнего дня. Нельзя допускать, чтобы ничтожная группа товарищей, составляющая всего полпроцента всей партии, хотя в её среде находятся товарищи с большими заслугами в прошлом, нельзя позволить, как бы ни были велики эти прошлые заслуги, чтобы они нарушали единство нашей партии и раскалывали партию Ленина»[475].

3 декабря Сталин, выступая с политическим отчётом ЦК, особый его раздел посвятил оппозиции и дискуссии с ней. Заметил: «На вчерашний день за партию проголосовали 724 тысячи товарищей, за оппозицию — 4 тысячи с лишним». Детально, по пунктам, разобрал разногласия с меньшинством, начав, естественно, с вопроса «о возможности победоносного социалистического строительства в нашей стране».

Завершил же данный раздел весьма кратко: «Если оппозиция хочет жить в партии, пусть она подчинится воле партии, её законам, её указаниям без оговорок, без экивоков. Не хочет она этого — пусть уходит, где ей привольнее будет»[476].

7 декабря Орджоникидзе выступил с часовой речью и часть её посвятил оппозиции, которая, по его словам, «начиная с XV съезда всё время вела, не переставая, фракционную борьбу». Привёл примеры: выступление Зиновьева в Колонном зале, проводы Смилги на Ярославском вокзале, демонстрации 7 ноября, устройство типографии, нелегальных собраний.

«Прежде чем исключить из партии Троцкого и Зиновьева, — пояснил глава ЦКК, — президиум Центральной контрольной комиссии поставил им условие отказаться от нелегальных собраний, и только. Не то что фракцию распустить, не то чтобы отказаться от взглядов, несовместимых с пребыванием в партии, а только одно требование — отказаться от нелегальных собраний. Выступайте на ячейках, на собраниях, развивайте свою „Платформу". Всё что угодно, только откажитесь от нелегальных собраний».

Орджоникидзе не кривил душой. Не преувеличивал, не приукрашивал. Газета «Правда» в «Дискуссионных листках» опубликовала немало материалов оппозиционеров. В № 1 (30 октября) — статьи Смилги и Евдокимова; в № 2 (2 ноября) — речи на октябрьском пленуме Зиновьева и Троцкого, статью Зиновьева «21 условие ленинского Коминтерна»; в № 3 (5 ноября) — «Контртезисы оппозиции о работе в деревне»; в № 5 (17 ноября) — «Контртезисы о пятилетием плане».

Потому и возмущался Орджоникидзе: «Как они нам ответил тогда? Они сказали: вы нам приставляете револьвер, дайте нам подумать, обсудить. Ну, товарищи, при таком отношении к партии совместное пребывание в партии невозможно»[477].

18 декабря, накануне закрытия съезда, на голосование была вынесена резолюция, предложенная Орджоникидзе. Она потребовала исключить из партии 75 активных деятелей оппозиции, а среди них — Бакаева, Евдокимова, Каменева, Лашевича, Муралова, Пятакова, Радека, Раков-ского, Смилгу. Кроме того, резолюция предусматривала также исключение из партии и 23 членов группы демократического централизма (децистов), созданной ещё в 1920 году Т.В.Сапроновым и вскоре развалившейся, но напомнившей о себе в 1927 году «Платформой 15-ти», которой солидаризировалась с Троцким и Зиновьевым[478].

Как только был прочитан проект резолюции от оппозиции, с заявлением от своего имени и Муралова, Раковского и Радека выступил Смилга.

«Исключение из партии, — уведомил он делегатов, — лишает нас партийных прав, но не может освободить нас от тех обязанностей, которые приняты каждым из нас при вступлении в ряды коммунистической партии. Исключённые из её рядов, мы останемся, как и раньше, верными программе нашей партии, её традициям, её знамени. Мы будем работать над усилением коммунистической партии и её влияния на рабочий класс.

Мы заявляли и заявляем о подчинении решениям XV съезда и о роспуске нашей фракции. Мы обязались защищать наши взгляды в рамках партийного устава…

Нас исключили за наши взгляды. Они изложены в нашей „Платформе" и тезисах. Мы считаем эти взгляды большевистскими, ленинскими. Отказаться от них мы не можем, ибо ход событий подтверждает их правильность…

Исключение оппозиционеров, как и другие репрессии против них, имеют целью вырвать с корнем оппозиционные идеи из партии. Но поскольку эти идеи правильно отражают исторические интересы пролетариата и основные задачи партии, они, несмотря на репрессии, будут в партии жить и рождать новых защитников»[479].

И предложил съезду резолюцию об оппозиции отклонить. Делегаты не прислушались к Смилге, единодушно приняв её.

Второй акт начался примерно две недели спустя массовой высылкой исключённых из партии оппозиционеров как можно дальше от Москвы. Троцкого — в Алма-Ату, Зиновьева — в Казань, Раковского

В столице оставили только троих, утверждённых на новой работе. Каменева — начальником Научно-технического управления ВСНХ СССР, Пятакова — заместителем председателя правления Госбанка СССР, Сокольникова — председателем правления Нефтесиндиката.

Рыков между тем мог торжествовать победу. На съезде он выступил ещё раз с предельно аморфным докладом о директивах по составлению пятилетнего плана развития народного хозяйства, всего лишь повторив уже сказанное на августовском пленуме ЦК. И воспользовавшись отсутствием оппонентов, отсутствием каких-либо замечаний, возражений, критики, легко добился одобрения своих предложений.

Выполнение пятилетки вновь было отложено. Как оказалось, на год.

Примечания

1

Российский государственный архив социально-политической истории (далее РГАСПИ). Ф.17, оп.2, Д.207, л.8-10.

2

Там же. Л.10.

3

Там же. Л.12.

4

Там же. Л.11.

5

Там же. Л.12–16.

6

Там же. Л.18–19.

7

Там же. Л.29–91.

8

Стенограммы заседаний Политбюро ЦК РКП (б) — ВКП(б). 1923–1938 (далее Стенограммы…). Т.1. М., 2007, с. 540–541.

9

Там же. С.556.

10

Там же. С. 543–550.

11

Там же. С.551.

12

Там же. С.552.

13

Там же. С. 555–556.

14

Там же. С.556-557.

15

Там же. С.560-562.

16

Там же. С.567.

17

Там же. С. 567–569.

18

Там же. С. 573–574.

19

Там же. С.575-578.

20

Там же. С.580-583.

21

Там же. С.583.

22

Там же. С.603.

23

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.539, л.14-14об.

24

Там же. Оп.2, д.207, л.4.

25

Большевистское руководство. Переписка. 1912–1927. М., 1996, с. 315–317; РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.210, л.98-102.

26

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.210, л.103–227.

27

Там же. Л.97.

28

Правда. 1926,17 января.

29

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.547, л.35.

30

Там же. Л.37.

31

Четырнадцатый съезд Российской коммунистической партии (большевиков). М„ 1926, с.516.

32

Правда. 1926,15 января.

33

Четырнадцатый съезд… с.135.

34

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.541, л.5.

35

Правда. 1926,10 января.

36

Там же. 19 января.

37

Сталин И. Сочинения. Т.7, с.153-155.

38

Правда. 1926, 6 февраля.

39

Там же. 12 февраля.

40

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.541, л.5.

41

Коммунистический интернационал в документах. 1919–1932. М., 1933, с.549.

42

РГАСПИ. Ф.17, оп.85, Д.18, л.262, 271.

43

Ленинские заветы и съезд партии. Большевик, 1926, № 1, с.11.

44

Жиров И.В чём партия усмотрела «ликвидаторское» неверие в социалистические пути нашего развития? Большевик. 1926, № 1, с. 15–24.

45

Большевик. 1926, № 2, с. 65–87.

46

Стенограммы... Т.1, с.607-609.

47

Там же. С. 619–620.

48

Там же. С.615, 636

49

Там же. С.618.

50

Там же. С.642.

51

Там же. С. 610–613.

52

Там же. С.631-632.

53

Там же. С. 638–640.

54

Там же. С. 624–625.

55

Сталин И.Сочинения. Т.7, с.195.

56

Четырнадцатый съезд… С.49, 488.

57

Там же. С.959.

58

Стенограммы… 11, с.627.

59

Там же. С. 647–651.

60

Цит. по:Ломинадзе В.От левой фразы к социал-фашизму. Большевик. 1926,№ 11, с. 25–28.

61

Там же. № 12, с. 32–34.

62

Там же. С.ЗЗ.

63

Там же. № 11, с.24.

64

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.548, л.16; д.550, л.63-64.

65

Хозяйственная обстановка и хозяйственная политика. Большевик. 1926, № 5, с.6.

66

Документы внешней политики СССР. ИХ. М., 1964, с.48.

67

Родек К.Ещё о Китайской восточной железной дороге. Правда. 1926, 2 февраля.

68

РГАСПИ. ф.17, оп.166, Д.115, л.1–1 об.

69

Там же. Оп.163, д.546, л.41.

70

Там же. Оп.166, д.115, л.1об.

71

Там же. Оп.163, д.545, л.55.

72

Там же. Д. 550, л.86-99.

73

ЦК РКП (б) — ВКП(б) и национальный вопрос. Кн.1.1918–1933. М., 2005, с.28, 372–374.

74

Там же. С.20, 357.

75

Там же. С.461.

76

Там же. С.370.

77

Там же. С. 374–375.

78

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.551, Л.47.

79

Там же. Д.550, л.35.

80

Там же. Д.551, л.21–23.

81

Там же. Д.555, л.15–21.

82

Там же. Д.551, л.43.

83

Родина. 1994, №7, л.73.

84

Стенограммы… Т.1, с. 655–692.

85

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.553, л.19.

86

Там же. Д.554, л.65.

87

Архив Троцкого. М., 1990, т.1, с. 187–188.

88

Большевистское руководство… С. 324–325.

89

Совершенно секретно. Лубянка — Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.).Т.4, ч.1. Москва, 2001, с.168, 227, 307.

90

Там же, с.172-174,176.

91

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.556, л.4.

92

Там же. Оп.2, Д.210, л.6-57об.

93

Там же. Д.215, л.204-215.

94

Там же. Л.211.

95

Там же Д.210, л.79об.-81об.

96

Там же Д.211, л.9-28.

97

Четырнадцатый съезд... С.514.

98

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.211, л.60–92.

99

Там же. Д.213, л.20–22.

100

Там же. ЛАЗ.

101

Там же. Л.48-81.

102

Там же. Л.83-84

103

Там же. Л.99.

104

Там же. Л.111,116.

105

Там же. Л.188.

106

Там же. Л.225–227.

107

Там же. Л.291.

108

Там же. Д.215,п.2.

109

Там же. Л.23–24.

110

Там же. Л.27–28.

111

Там же. Л.48, 51,59–60.

112

Там же. Л.70–71,79, 83.

113

Там же. Л.102,104–105.

114

Там же. Л.116.

115

Там же. Д.213, л.165–167.

116

Там же. /1.213, 215.

117

Там же. Д.215, л.163-177.

118

Там же. Л.307-337.

119

Там же. Д.217, л.2-40.

120

Там же. Л.102.

121

Там же. Л.104.

122

Там же. Л.101,106.

123

Правда. 1926,13 апреля.

124

Цит. по:Хвыля А.Национальный вопрос на Украине. Харьков, 1926, с. 123–127.

125

РГАСПИ. Ф.17, оп.26, д. З, л.2.

126

Там же. Ф.81, оп. З, д.132, л.53.

127

Компартия Украины в революциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Т.1. Киев, 1976, с.357.

128

РГАСПИ. Ф.17, оп.26, д.З, л.46.

129

Там же. Оп.163, Д.557, л.17.

130

Там же. Ф.81, оп. З, д.132, л.1-44.

131

Там же. Ф.17, оп.26, д. З, л.54.

132

Коммунистическая партия Украины... С.390.

133

Сталин И. Сочинения. Т.8, с.149-154.

134

ЦК РКП (б) — ВКП(б) и национальный вопрос… С. 397–401

135

РГАСПИ. Ф.17, оп.26, д. З, л.46.

136

Там же. Л.85об.

137

Там же. Д.1, л.129об.

138

Там же. Л.130об.

139

Там же. Л.136об.

140

Там же. Л.145об.-146.

141

Там же. Л.166об.-168об.

142

Там же. Л.12606 -128,157об.-160°6.

143

Политбюро ЦК РКП (б) — РКП (б) и Коминтерн. М.( 2004, с.350.

144

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.221, л.86.

145

Там же. Д.225, л.105–106.

146

Политбюро… и Коминтерн… С.358, 357.

147

Там же. С.361-362.

148

Документы внешней политики СССР. Т.Х, с.332.

149

РГАСПИ. Ф.17, о п.162, Д.З, л.66.

150

Политбюро… и Коминтерн… С.368.

151

Там же. С.370.

152

Там же. С. 367–368.

153

Там же. С.367.

154

Там же. С.369.

155

Сталин И. Сочинения. Т.8, с.155-168.

156

Коммунистический интернационал в документах. С.535.

157

Правда. 1926, 28 апреля.

158

Политбюро и Коминтерн. С. 366–367.

159

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.221, л.39–40.

160

Там же. Л.74.

161

Правда. 1926,19 мая.

162

Там же. 18 мая.

163

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, Д.221, л.40.

164

Сталин И. Сочинения. Т.8, с.171-172.

165

Правда. 1926, 23 апреля.

166

Там же. 23 июня, 21 июля.

167

Там же. 26 мая.

168

Там же. 26 апреля, 20 мая.

169

Совершенно секретно… ТА, ч.1. М., 2003, с.377.

170

Там же. С.371, 372, 441.

171

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.558, л.58.

172

Там же. Л.60.

173

Вестник социалистической академии. 1923, кн.8, с.132.

174

Большевик. 1926, №6, с.60-69

175

Там же. № 7–8, с. 86–96.

176

Там же. № 9-10, с. З-б.

177

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.565, л.112.

178

Большевик. 1926, №9-10, с.45-60

179

РГАСПИ. Ф.89, оп.12, д.7, л.38

180

Там же.

181

Архив Троцкого. Т.1, с.176; РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.553, л.8.

182

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.556, л.46-46об.

183

Ленин В.И.Полное собрание сочинений. Т.34, с. 423–426.

184

Там же. С.503.

185

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.558, л.48.

186

Там же. Л.50–52.

187

Там же. Д.575, л.13, 12.

188

Там же. Д.562, л.40

189

Известия ЦК ВКП(б). 1926, № 29–30, с. 9–10.

190

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.571, л.24–26.

191

Там же. Д.57, л. бА.

192

Правда. 1926, 4, 5, 6 июня

193

Там же. 26 мая.

194

Письма И.В.Сталина В.М.Молотову. 1925–1936 гг. М„1995, с.59.

195

Там же. С. 58–59.

196

Там же. С.61.

197

Политбюро… и Коминтерн… С.376.

198

XIV съезд... С.251, 252, 254

199

Письма И.В.Сталина. С. 62–67.

200

Политбюро… и Коминтерн… С.379.

201

Там же. С.382-382

202

Сталин И.В. Сочинения. Т.8, с.155-172; Правда. 1926,16 июня

203

Правда. 1926, 26 июня

204

РГАСПИ. Ф.324, оп.2, д.55, л.63

205

Там же. Л.52.

206

СержВиктор.От революции к тоталитаризму. М., 2001, с. 255–256, 259.

207

Архив Троцкого. Т.2. М., 1990, с.9.

208

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.222, л.31-82

209

Там же. Л.83-125

210

Там же. Л.159-160

211

Там же. Д.246, л.13об.-14об

212

Там же. Л.15.

213

Там же. Л.17.

214

Там же. Л.18.

215

Там же. Л.18об -22

216

Там же. Л.24-24об

217

Там же. Д.225, л.122-163

218

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.225, л.350-351.

219

Там же. Д.246, вып.1, л.51.

220

Там же. Оп.85, д.151, л.53.

221

Там же. Д.99, л.2.

222

Съезды Советов РСФСР в постановлениях и резолюциях. М., 1939, с.102.

223

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.246, вып.2, л.18; Подробнее см.: В.Карпинский. Новое течение в нашей политике. Большевик. 1926, № 13, с. 23–44; № 14, с. 13–30.

224

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.246, л.52-54об

225

Там же. Л.З.

226

Там же. Л.36.

227

Там же. Л.5-6

228

Там же. Л.12об.

229

Там же. Л.18-18об

230

Там же. Л.23-24об

231

Там же. Л.36.

232

Там же. Л.26.

233

Там же. Л.ЗЗ-ЗЗоб

234

Там же. Вып. З, л.3–5.

235

Там же. Л.9.

236

Там же. Л.14–31.

237

Там же. Л.17об.-19

238

Там же. Л.22–25, 27об.

239

Там же. Л.26.

240

КПСС в резолюциях, решениях съездов, конференций и пленумов. ТА М.,1984, С. 45–47.

241

Архив Троцкого… Т.2. С. 25–28.

242

XIV съезд ВКП(6)… С. 959–960.

243

РГАСПИ. Ф.17, оп.1, Д.246, вып. З, л.35–36.

244

Архив Троцкого. Т.2. С.28.

245

Там же. С.11-22

246

Там же. С.22-24

247

Известия ЦК ВКП(б). 1926, №29-30, С.9.

248

РГАСПИ. Ф.324, оп.2, д.97, л.100–107.

249

Там же. Ф.17, оп.1, д.246, вып.4, л.З-9об

250

Там же. Д.241, л.76, 79, 94.

251

Там же. Л.105–112.

252

Там же. Л.120.

253

Там же. Л.121.

254

Там же. Л.124–135.

255

Там же. /1.136–158.

256

Там же. Л. 188–189.

257

Там же. Д.242, л.80–84.

258

Там же. Л.90–97.

259

Там же. Л.99-110.

260

РГАСПИ. Ф.17, ОП.163, Д.582, л.24–25.

261

Там же. Л.26, 23.

262

Там же. Д.583, л.41-42.

263

Цит. по:Валентинов Н.НЭП и кризис партии. Нью-Йорк, 1991, с.143.

264

Бухарин Н.И.Избранные произведения. М., 1988, с. 277–278.

265

Преображенский ЕЛ.Новая экономика. М., 1926, с.57.

266

Там же. С. 101–102.

267

Бухарин Н.К вопросу о закономерности переходного периода. Правда. 1926, 1,3, 7 июня.

268

Астров В.Товарищ Преображенский на путях «углублённого исследования». Большевик. 1926,

269

Маленков Г.Выдвижение рабочих в партию. Большевик, 1926. № 21–22, с.42.

270

Преображенский Е.Экономические заметки. Большевик. 1926. № 15–16, с.72.

271

ГольДенберг Э.Ответ т. Преображенскому. Большевик. 1926. № 15–16, с. 91–92, 94.

272

Беленко В.О товарном голоде. Большевик. 1926. № 17, с.49, 54, 61.

273

Марецкий Д.Хозяйственная платформа объединённой оппозиции. Большевик. 1926. № 18, с. 123–128.

274

Правда. 1926, 3 августа.

275

Там же, 21 июля, 30 августа, 21 сентября, 20 октября.

276

Народное хозяйство СССР. Статистический справочник. М.-Л., 1932, c.XXXIV–XXXV.

277

Безработица в СССР Малая советская энциклопедия. T.1. М„ 1928, столб.633.

278

Совершенно секретно… Т.4, ч.1, с.445, 526, 704.

279

Правда. 1926, 3 июля.

280

Безработица в СССР… Столб.634.

281

Смирнов А.П.К вопросу о дифференциации деревни. Правда. 1926, 22 октября.

282

Безработица в СССР… Столб.634.

283

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.586, л.25.

284

Там же. Д.588, л.4; Д.593, л.29; д.608, л.17.

285

КПСС в резолюциях... Т.4, с.53

286

Стенограммы... Т.2. М., 2007, с.420-423.

287

Там же. С. 423–424.

288

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.594, л.4, 4об., 5.

289

Стенограммы... Т.2, с.430-434.

290

Там же. С.435-438.

291

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.586, л.27.

292

Стенограммы... Т.2, с.439-442.

293

Там же. С.442-443.

294

Совершенно секретно…Т.4, ч.2, с.711.

295

Там же. С.715, 717.

296

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.249, л.35–77.

297

Там же. Д.4.

298

Письма И.В.Сталина… С. 72–73, 80.

299

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.249, л.86.

300

Там же. Ф.89, оп.12, д.7, л.42.

301

Архив Троцкого. Т.2, с.82.

302

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, Д.249, л.168–169.

303

Там же. Д.248, л. З; КПСС в резолюциях… Т.4, с. 67–68.

304

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.243.

305

Народное хозяйство СССР… C.XXXIV–XXXV; Вопросы металлоснабжения. Правда. 1926, 9 ноября.

306

XV конференция Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). М.,1927, с. 104–138.

307

Там же. С.165.

308

Там же. С.262.

309

Письма И.В.Сталина... С.32.

310

Сталин И. Сочинения. Т.8, с.234-297.

311

XV конференция… С. 463–492.

312

Там же. С. 493–504.

313

Там же. С.505-534

314

Там же. С.555-576.

315

Там же. С.597-603.

316

Сталин И. Сочинения. Т.8, с.298-356.

317

КПСС в резолюциях… Т.4, с.80, 82, 85.

318

Там же. С.116.

319

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.605, л.32; д.604, л.15,38; Д.629, л.29; Д.605, л АЗ; д.595, л.29; Д.607, л.17; д.605, л.11,36, 55.

320

Как развивается наш хлебный экспорт. Правда. 1926, 28 ноября.

321

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д. 600, л.8-12; д.604, л.19.

322

Там же. Д.605, л.12; д.608, л.17.

323

Строительство Днепростроя и Семиреченской железной дороги. Правда. 1926, 5 декабря.

324

РГАСПИ. Ф.17, ОП.163, д.614, л.27, 30.

325

Там же. Д.612, л.63.

326

Там же. Д.615, л.26.

327

Там же. Д.617, л.11.

328

Там же. Д.619, л.4.

329

Там же. Д.623, л.2.

330

Там же. Д.620, л.21.

331

Там же. Оп.2, Д.217, л. ЗЗ.

332

ПБ ЦК... и Коминтерн... С.416-417; Правда. 1926, 9 декабря.

333

Правда. 1926, 24 ноября

334

Сталин И. Сочинения. Т.9, с.1-61.

335

Правда. 1926,12 декабря.

336

Там же. 14 декабря.

337

Там же. 15 декабря.

338

Сталин И. Сочинения. Т.9, с.62-151.

339

Большевик. 1926, № 23–24, с. 107–113.

340

Коммунистический интернационал… С.680.

341

РГАСПИ. Ф.558, оп.11, Д.131, л.65.

342

Стенограммы… Т.2, сА70.

343

Там же. С.481.

344

Там же. С. 483–484.

345

Там же. С. 489–492.

346

Там же. С. 502–503.

347

Там же. С.505.

348

Там же. С.507-508.

349

Там же. С.513.

350

Там же. С,551.

351

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.613, л.7–9.

352

XV конференция… С. 785–786.

353

РГАСПИ. Ф.17, 0П.2, Д.260, л.9-78.

354

Там же. Оп.163, д.621, л.7.

355

Там же. Оп.2, д.260, л.152–160.

356

Там же. Л.168–179.

357

Там же. Д.264, л.4-13.

358

Там же. Л.14–26.

359

Там же. Л.72–90.

360

Там же. Д.260, л.197–207.

361

Там же. Л. 225–236.

362

Там же. Л.161–164.

363

Там же. Д.264, л.64.

364

Там же. Д.260, л.161; Д.264, л.8.

365

Там же. Д.264, л.29-45.

366

Там же. /1.174-195.

367

Правда. 1927,18 марта.

368

Там же. 18 февраля.

369

Известия. 1927, 25 февраля.

370

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.625, л.13.

371

Политбюро… и Коминтерн… С.434.

372

Архив Троцкого. Т.2, с. 192–196.

373

Политбюро… и Коминтерн… С.434.

374

ВКП(б), Коминтерн и Китай. Т.11, 1926-1927, ч.1. М., 1996, с.692-693, 697.

375

Там же. С.676.

376

Политбюро… и Коминтерн… СМ3.

377

Архив Троцкого. Т.2, с. 200–201.

378

Коммунистический интернационал… С.676.

379

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.632, л.13.

380

Там же. Оп.2, д.280, л.4–7.

381

Там же. Л.11,13.

382

Там же. Л.94-154.

383

Там же. Л.282, л.2-19.

384

Там же. Л.55-63.

385

Там же. Л.39–45.

386

Там же. Д.277,п.2.

387

Там же. Д.284, л.8-9.

388

Правда. 1927, 20 и 23 апреля.

389

Там же. 29 марта, 27 апреля.

390

Там же. 21 апреля.

391

Там же. 26 апреля.

392

Сталин И.Сочинения. Т.9, с. 221–230.

393

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.638, л.47; оп.2, д.282, л.155–165.

394

Там же. Оп.163, д.638, л.8,14.

395

Там же. Ф.323, оп.2, д.89, л.569.

396

Там же. Д.100, л.571–572.

397

Там же. Л.577.

398

Архив Троцкого. Т.З, с. 60–72.

399

Коммунистический интернационал… С.723, 725.

400

РГАСПИ. Ф.325, оп.1, д.598, л.З

401

Коммунистический интернационал… С. 741–745.

402

РГАСПИ. Ф.323, оп.2, д.99, лАбО-461.

403

Документы внешней политики СССР. Т.Х, с. 247–248.

404

Политбюро ЦК РКП (б) — ВКП(б) и Европа. М., 2001, с.155.

405

Совершенно секретно… Т.5. М., 2003, с. 419–428, 432, 434.

406

Там же. С.415.

407

РГАСПИ. Ф.325, о п.1, д.591, л.3-39.

408

Архив Троцкого. Т.З, с.87-127.

409

Там же. С.74-81.

410

РГАСПИ. Ф.323, оп.2, д.100, л.675-696.

411

Там же. Ф.17, оп.71, д.21, л.63.

412

Там же. Л.48об., 49об., 52об.

413

Там же. Д.12, л.61, 67-68.

414

Там же. Л.2–7.

415

Там же. Ф.17, оп.163, д.649, л.34-34об.

416

Сталин И.Сочинения. Т.9, с. 171–172, 311.

417

КПСС в резолюциях… Т.4, с. 175–179.

418

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, Д.297, л.3-55.

419

Там же. Л.65-105.

420

Симонов Н.С.Военно-промышленный комплекс СССР в 1920–1950 годы. М.,

421

1996, с. 61–62.

422

Цит. по: Сталин И.В. Сочинения. Т.10, с.32.

423

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, Д.303, л.2-40.

424

Там же. Л.43-150, 74–78.

425

Там же. Д.ЗОб, л.17; Серж Виктор. От революции к тоталитаризму… С.259.

426

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, Д.304, л А, 16, 49, 62.

427

Политбюро… и Коминтерн… С.163.

428

Сталин И.В.Сочинения. Т. 10, с. 60–84.

429

РГАСПИ. ф.17, ОП.2, Д.ЗОб, л.160.

430

Там же. Д. 307, л.3-7.

431

Там же. Л.116–117.

432

Там же. Л.175.

433

Там же. Л.183–184.

434

Сталин И.В.Сочинения. Т.10, с.85, 91.

435

КПСС в резолюциях… Т.4, с.207.

436

РГАСПИ. Ф.17, оп. 2, д.311, л.35.

437

КПСС в резолюциях... Т.4, с.188,190.

438

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.311, л.42-45.

439

Там же. Л.46–51.

440

Там же. Л.52–53.

441

КПСС в резолюциях… Т.4, с.188, 190.

442

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.658, л.15, 24.

443

Там же. Д.659, л.18–19, 25.

444

Там же. Д.661, л.20-20об.

445

Там же. Д.655, л.25.

446

Там же. Д.660, л.24–25.

447

Там же. Д.ббЗ, л.5.

448

Там же. Д. 668, л.17.

449

Там же. Д.675, л.10–13.

450

Там же. Д.676, л.14.

451

Там же. Д.675, л.13.

452

Там же. Л.19–20.

453

КПСС в резолюциях… ТА, с.137.

454

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.667, л.32.

455

КПСС в резолюциях… ТА, с. 214–228.

456

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, д.668, л.6-7.

457

Архив Троцкого. Т.З, с.137-209.

458

РГАСПИ. Ф.17, оп.163, Д.656, л.83; д.658, л.44.

459

Стенограммы… Т.2, М., 2007, с. 603–604.

460

РГАСПИ. Ф.17, оп.2, д.324, л.6–8.

461

Там же. Оп.163, Д.670, л.37.

462

Там же. Оп.2, д.324, л.13–14.

463

Там же. Д.319, л.4.

464

Там же. Д.324, л.20.

465

Там же. Л.66–74.

466

Там же. Л.101–112.

467

Там же. Д.325, л.13–25.

468

Там же. Л.114–115,118.

469

Сталин И.В.Сочинения. Т.10, с. 172–205.

470

РГАСТМ. Ф.17, оп.163, д.673, л.26об„25.

471

Там же. Ф.325, оп. 2, д.62, л.160.

472

Там же. Ф.17, оп.163, д.673, л.23.

473

Там же. Д.671, л.24; д.672,п.9.

474

Там же. Д.675, л. Зб.

475

XV съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). М., 1928, с. 6–7.

476

Сталин И.В.Сочинения. Т.10, с. 325–351.

477

XV съезд… С. 390–394.

478

Там же. С. 1245–1247.

479

Там же. С.1248-1250.