Опасный поиск

Опасный поиск

Сергей Автономов

ОШИБКА В ЦЕЙТНОТЕ

Повесть

Я не дорожу фотографиями, оставшимися после отпуска, — их всегда слишком много, и они всегда одинаковы, как и люди на отдыхе. Однако эту я постараюсь сохранить, хотя на ней я не в фокусе. Все, кто был в Сочи в октябре 1970 года, помнят неподдельный энтузиазм отдыхающих, когда после небывалых ураганных ветров и холода, свирепствовавших все лето, они вначале осторожно, а потом лавиной хлынули на юг. Во второй волне оказался и я со знакомой супружеской парой из Москвы. Город, совсем недавно пугавший местных жителей своей нелюдимостью, ожил словно по волшебству. Улицы захлестнула толпа — любопытная, разноцветная, шумная. Все было переполнено: пляжи, рестораны, кинотеатры, магазины.

В гостинице «Ленинград», где мы остановились, администраторы снова стали самыми важными людьми: перед ними оправдывались, им льстили, одаривали конфетами, шоколадом, сигаретами, хвалили внешность, ужасались нечеловеческим нагрузкам, радовались их семейным радостям, беспокоились о здоровье. Только ночью, когда администраторы оставались одни, им снились тяжелые сны: что может снова вернуться страшный сентябрь, и они снова станут никому не нужными, и снова придется печатать в газетах унизительные объявления с приглашением селиться в гостиницах.

Стеклянная громада «Ленинград» снизу до крыши светилась огнями и звенела от возбужденных голосов. Среди постояльцев было много людей незаурядных: популярный московский конферансье Борис Б., менявший на дню по десять галстуков; знаменитые спортивные комментаторы Николай О. и Няма Д. выступали на пару с лекцией «Все о футболе и хоккее»; известный московский журналист Феликс Р., в шапочке для гольфа и бородкой «а ля Фош», скромно грыз по углам орешки; восходящая звезда московского радио Дейв Ю., прямой потомок блестящих ассирийских завоевателей, выделялся толщиной и щедростью, — всех не перечислишь. Много было также крепких жителей гор из соседней солнечной республики, несколько однообразных своими огромными кепками-аэродромами, орлиными носами, усами и нескрываемым желанием как можно быстрее прийти на помощь бледным северным женщинам. Вечерами отдыхающие смотрели в холлах по телевизору последние футбольные матчи, пили в барах марочное вино «Фетяска», «Донское игристое», шампанское и обязательно — двойной черный кофе в маленьких чашечках.

Мы без напряжения включились в немудреную курортную жизнь: с утра — пляж до полного захода солнца, отвлекаясь только для карточной игры и теплых початков кукурузы; после позднего обеда — рынок, где, ужасаясь ценам, покупали гранаты, ранние мандарины, нюхали горные травы и пили разбавленное виноградное вино. Затем следовала прогулка по курортному проспекту с заходом в чешский луна-парк, где можно покататься на карусели или автодроме, а стреляя по лучинкам, выиграть маленькое зеркальце с изображением полуобнаженной красавицы. Заканчивался день в кинотеатре или в одном из многочисленных ресторанов.

Отпуск прошел спокойно, без потрясений. Лет-через десять я не смог бы его отличить от любого другого, если бы не эта фотография, точнее — люди, изображенные на ней.

В первый вечер мы пошли отметить начало отдыха в баре гостиницы «Приморская». Все места были заняты, и пришлось довольно долго ждать своей очереди. Было шумно и весело, непрерывно играл оркестр, с эстрады, меняясь, выступали певец и певица, в танцевальном круге толклись пары. Посетители были солидные, уверенные в своем настоящем и будущем, — недаром на юге октябрь в народе называют не только «бархатным», но и «бобровым». Мужчины были щедры, коньяк с шампанским лились рекой, женщины ели с аппетитом, смеялись непринужденно и доверительно. За соседним столиком сидела большая веселая компания. В глаза сразу бросилась молодая высокая женщина с длинными пепельными волосами, посеребренными под седину, и большими серыми глазами. Не так уж часто мы видим настоящих красавиц — разве что на сцене театров, на экране кино, на обложке иллюстрированного журнала, изредка через стекло проезжающей автомашины. А тут совсем рядом, за соседним столом, одна из них. Встречи с красотой всегда неожиданны… но мои спутники встали, пришлось подняться и мне. Когда мы выходили из зала, красавица танцевала с невысоким русоволосым парнем.

Потом мы встречались с ней почти ежедневно. За все время мы не сказали друг другу ни слова, я вообще не слышал ее голоса, не знал ее имени, кто она, откуда, но где бы я ни был — на пляже, в Ривьере, в ресторане «Старая мельница» на горе Бытха или просто в продуктовом магазине, я обязательно сталкивался с ней нос к носу или видел издалека — иногда одну, иногда в компании. Я так и не уловил, выделила ли она меня из толпы или нет. Постепенно я рассмотрел и остальных. Помимо русоволосого парня, уверенностью напоминавшего известного киноартиста, были еще двое мужчин, с большой разницей в возрасте, но до того похожих, что я называл их про себя «отец» и «сын». Женщины в их компаниях часто менялись. Дольше других с «сыном» была брюнетка, под стать красавице — одного с ней роста, хорошо одетая, с длинными волосами, заплетенными в косички. При наших встречах она пристально рассматривала меня, даже оборачивалась вслед.

Наступил конец октября, температура резко упала, пошли дожди — стало ясно, что сезон кончился. Мои друзья уехали, а я остался на пару дней.

Красавицу я давно не встречал и решил, что она уехала. В день отъезда перед зданием аэропорта я неожиданно увидел всю честную компанию на «Волге» с ленинградскими номерами. Посадку долго не объявляли, и я успел просмотреть все свежие газеты, прежде чем очередь начала двигаться. И тут близко, несколько в стороне, я обнаружил свою красавицу и русоволосого. Это было совсем неправдоподобно: мало того, что мы уезжаем в один день, оказывается, мы и живем в одном городе. Она ничего вокруг не видела, настолько была занята прощанием: терлась об его щеку, что-то шептала, нежно целовала, ласкала, просунув руку между пуговицами тенниски. Весь полет я продремал, утомленный дорожными сборами и долгим ожиданием. Еще раз я ее увидел в черной машине, отъезжавшей от аэропорта уже в Ленинграде. Вот частица еще одной жизни прошла мимо меня, как в театре теней или немом кино. «Больше я ее никогда не увижу и вскоре полностью забуду, как всех тех красавиц, которых встречал раньше, которыми со стороны восхищался, а осталась от них на душе только смутная грусть», — подумал я в тот момент.

Все в нашей жизни отмерено не на дни — на года: встаешь в темноте, бреешься электробритвой, ешь яичницу, пьешь растворимый кофе; за длинную дорогу успеваешь проглядеть газеты или свежий журнал. Родная обитель встречает едким

Весь день ни минуты отдыха или раздумий. Еще я ищу сбежавших от наказания преступников, нервнобольных, скрывающихся от лечения, детей, не уживающихся с родителями и путешествующих по необъятной стране, устанавливаю личность неопознанных трупов. Целый день разъездов, телеграмм, междугородных разговоров. И всё люди, люди. Целый день. После работы меня спокойно можно вешать на просушку, но впереди еще дорога. Уже темно, полупустые вагоны, полуспящие пассажиры, усталая тишина. Дома, вопреки советам врачей, съедаю полный обед и на час ложусь отдыхать. Затем читаю что придется и иногда смотрю телевизор: наслаждаюсь ночным балом фигуристов или болею за нашу хоккейную дружину. Изредка ко мне приходят гости, случаются дни рождения у друзей, выход в театр или кино. Все это, если тихо на работе.

Через неделю после возвращения из отпуска на очередной пятиминутке в кабинете начальника уголовного розыска я застал много народа.

— Ты-то мне и нужен, — позвал меня начальник. — На́, прочитай, — и протянул два исписанных карандашом листа бумаги.

Это был протокол осмотра места происшествия. Все написанное сводилось к следующему: 15 ноября, в пять часов утра, во время обхода территории ночной сторож 17-й ЖЭК Калининского района Евдокимова у входа в столярную мастерскую во дворе дома 48 по проспекту Металлистов обнаружила труп неизвестного мужчины, о чем сразу же сообщила в милицию. Присутствовавшая при осмотре судебно-медицинский эксперт Гуревич определила возраст погибшего — от тридцати пяти до сорока лет, рост и телосложение средние, волосы светлые, нос прямой, вставных зубов и коронок нет. На затылке следы запекшейся крови и прощупывается перелом основания черепа. Одет убитый в темное демисезонное пальто, светлый пиджак спортивного покроя, темно-серый свитер, темно-синие брюки, черные полуботинки. Документов и ценностей при нем не оказалось. Выехавшая оперативная группа произвела осмотр территории двора и подъездов к нему. На земле следов волочения трупа или посторонних предметов вблизи него не обнаружено. Собака след от трупа не взяла.

Дела по расследованию убийств самые сложные, но там, где неизвестен и убитый, раскрыть преступление невероятно трудно. Устанавливать же личность убитого должен я, помогать мне, конечно, будут, но отвечаю за это я. С сегодняшнего дня и до того, как я заполню протокол опознания погибшего, для меня не будет других дел. Начинать надо с морга, куда направлен неизвестный. Всеми неопознанными трупами, найденными в нашем районе, занимаюсь я с экспертом Виталием Веселовым. Мы осматриваем умерших и их одежду в поисках особых примет, меток, снимаем отпечатки пальцев для выяснения, не судим ли он, фотографируем труп и каждый предмет одежды.

Нельзя сказать, чтобы я любил это дело, но кто-то же должен его делать, и я делаю. У Виталия же каждый такой выезд уже заранее вызывает озноб, а потом он уже просто не работник. Узнав от меня о поездке в морг, Виталий раздражается и нудит. Мне известны все его пункты: он один на весь район, я ему надоел, все ему надоели. Обычно я даю ему высказаться — так он готовит себя. Сегодня у меня просто нет времени, и приходится объяснять, что речь идет не о старике, упавшем на улице от инсульта, или о подростке, угодившем под трамвай, а что сегодня ночью обнаружен криминальный труп мужчины, личность которого не установлена. Виталий обиженно замолкает, собирает свои причиндалы и садится со мной в машину.

Свое первое посещение морга помню как проход сквозь строй: мимо плачущих родственников, гробов с крышками и без них, через залитый светом и кровью анатомический театр. До холодильника морга, где лежал интересовавший меня сбитый автомашиной паренек, я добрался с помутившимся сознанием. Через силу записал нужные мне сведения и пулей вылетел на свежий воздух. Теперь у меня отношение к моргу изменилось, поскольку бывать приходится часто. И все-таки, когда я в очередной, может быть, в сотый раз прихожу туда, мое настроение ухудшается, — привыкнуть к этому месту нельзя. Мы надеваем поверх одежды белые халаты и идем к анатомичке. Производивший вскрытие эксперт Евгеньев еще не ушел, он складывает свои записки в портфель. Всегда важно непосредственно от эксперта услышать его мнение. Мы знакомы давно, и ему известно, что именно меня интересует. Говорит Евгеньев, как всегда, в сторону, на меня не глядит:

— Не вижу, за что зацепиться. Умер бедняга от удара тяжелым предметом — перелом основания и свода черепа. Смерть наступила сразу, в час — два часа ночи. Ничего в одежде и на теле не нашел, следов сопротивления не видно. Пойди сам посмотри, вон он лежит, — и кивнул головой на анатомический столик с колесиками, покрытый белой простыней. Евгеньев застегнул портфель. — Извини, тороплюсь на лекцию. — И ушел, так и не посмотрев в глаза.

Мы откатили столик в соседнюю пустую комнату, разложили на окне свои вещи и бумаги, зажгли дополнительный свет, проверили фотоаппарат и вспышку, после чего я снял простыню. Покойный после вскрытия был снова одет, руки сложены на груди, следы крови смыты, волосы причесаны. Он мне сразу показался знакомым. Я обошел его кругом и утвердился в мысли, что видел этого человека, а когда отошел назад, по овалу и прическе узнал убитого — передо мной был «киногерой» из Сочи. Вспомнились отпуск, наши встречи, загадочная красавица, мысли на аэродроме. Конечно, я не знаю, имеет ли она отношение к убийству, но рассказать об убитом может многое, а значит, скоро мы должны встретиться, — меня такая возможность взволновала. Виталий сразу учуял необычное.

— Ты что, знаешь его?

И мне пришлось вернуться на землю.

— Встречал в отпуске, но понятия не имею, кто он.

В морге мы пробыли около часа. Оттуда я поехал к следователю, ведущему дело. Ничего интересного у него не было. По делу создана специальная группа уголовного розыска. Сотрудники с фотографиями обошли все близлежащие дома, но пока никто парня не признал. Ни в одном районе города заявок об исчезновении лиц, схожих по приметам с убитым, не поступало. Чем больше мы с начальником обсуждали ситуацию, тем яснее виделась необходимость моей срочной поездки в Сочи. Начальник угрозыска города дал добро на командировку, и я поехал в кассу за билетами.

Рейс оказался ночным, народу в самолете было мало. Я выбрал первый, совсем

В салон кто-то вошел, и я открыл глаза. Наискось, через проход, на несколько кресел впереди меня села женщина. Разглядеть ее в полутьме я не смог. Она не шевелилась, и я вернулся к своим мыслям. Как много мне удастся узнать, зависит не только от моей настойчивости — от удачи в первую голову. Надеяться на чью-то зрительную память при сочинском коловращении нереально. Правда, я взял с собой фотографии убитого во всех ракурсах, он на них как живой. Что-что, а работать Виталий умеет. Постепенно я все-таки задремал и проснулся, когда самолет пошел на посадку. В салоне зажегся свет. Женщина сидела, закрыв глаза, на ней была форма стюардессы. Широкоскулое лицо, черные длинные волосы. Про такие лица в своих документах мы пишем: «монгольского типа». Она вздохнула и открыла глаза, распрямилась, замерла на секунду, потом резко встала и вышла из салона.

Аэродром был пустынен, площадь перед ним тоже. Пропало летнее изобилие такси и автобусов, только одна голубая «Волга» и старенький автобус с надписью «Адлер — Сочи» ждали пассажиров. Добрались мы до города быстро. По пути автобус останавливался только перед санаториями — высадить прибывших на лечение. В центре сошли я и тучный мужчина, к кольцу машина пошла пустая.

Моросило, было пустынно, перед горкомом партии работал фонтан, горели всего несколько светильников. Из-за отсутствия людей вестибюль гостиницы показался огромным. Заплатив за день, я поднялся в буфет третьего этажа. Только за одним столиком сидели две женщины и с тоской говорили о затянувшихся дождях, за стойкой буфетчица читала книгу. Я попросил порцию сосисок и кофе, она принесла заказанное и снова принялась за чтение. Еще в самолете я решил обращаться в местную милицию в крайнем случае: иногда лучше работать одному. Я твердо знаю, что и где искать, лишние люди — лишнее мнение, другой подход. Да и пока просто введешь в курс дела, уйдет время, которого и без того мало.

Кабинет директора был пуст и чист по-больничному. Женщина средних лет писала за столом. На звук открывшейся двери она подняла голову. Я представился.

— Чем могу служить?

— Мне нужны сведения о людях, живших в гостинице, которые приехали в первых числах октября из Ленинграда.

— Вы будете работать один?

— Да.

— На это уйдет много времени. Я могла бы дать человека в помощь, — у нас сейчас мало работы.

— Спасибо, я люблю работать один.

— Как хотите.

Она вызвала дежурного администратора и попросила принести архивную документацию на проживавших в гостинице. Администратор ушел. Между нами завязалась беседа о погоде в Сочи, преступности в Ленинграде, о нравах нынешней и прежней молодежи, Ольга Митрофановна очень живо рассказала о быте города-курорта в злое время, об опустевших пляжах, о ломившемся от фруктов и овощей центральном рынке, о крахе местных стяжателей и спекулянтов, о закрытии знаменитой на всем побережье «барахолки», собиравшей людей из дальних аулов.

Мне отвели комнату, дали стол, пачку бумаги и принесли большие толстые книги — в старину такие, верно, назывались амбарными. Кого только не обнаружил я среди постояльцев отеля: профессора и студенты, работники прилавка и фокусники, морские офицеры и полярные летчики; есть и моя запись: «Маслов Борис Михайлович, 1932 г. р., сотрудник МВД из Ленинграда».

Однако даже из таких подробных книг ничего нельзя почерпнуть о внешности проживающих, об их характере и наклонностях, и я должен полагаться только на свое шестое чувство, чтобы попытаться найти среди всего этого моря Гудшари, Петровых и Коломийцев нужных мне людей.

Проще всего с красавицей, — из женщин, выехавших в один день со мной в Ленинград, по возрасту подходит только одна: Инга Николаевна Ястребова, 1946 г. р., ур. Ленинграда, работает научным сотрудником Института театра, музыки и кинематографии, проживает на Петровской набережной.

С брюнеткой много сложнее: я лишь примерно помню, когда ее видел. Откуда она приезжала — не знаю, предположительно из Ленинграда. Если даже отбросить очень молодых и очень старых, все равно набирается за это время ленинградских женщин с дюжину. Я переписал сведения о них, также обо всех ленинградских мужчинах, живших в октябре, в блокнот.

Когда закончил работу, было уже темно. Гостиница ожила, — на грязи приехало много больных. Они шумно заселяли номера, разыскивали горничных, таскали чемоданы по этажам, заходили к знакомым поглядеть, кто как устроился. Я решил прогуляться и вышел на воздух. Дождь перестал, но морось еще держалась в воздухе. В городе все изменилось: опустели улицы, исчез луна-парк с хорошенькими чешками, не работают световые табло, указывающие волнение на море, температуру воды и воздуха. На афишных стендах вместо анонсов о гастролях столичных театров — объявления о занятиях университетов культуры, кружков самодеятельности, курсов кройки и шитья. В зимние месяцы город живет не для других — для себя. Пустые пляжи залиты водой, бьющейся о бетонное основание набережной, забиты на зиму ларьки газированной воды и курортных товаров, эллинги для прогулочных лодок, склады лежаков и шезлонгов. На скамейках сидят тепло одетые люди и смотрят на холодное, неуютное море.

В ресторане «Приморский» я сел за тот же стол, что и в день прошлого приезда. Перемены и здесь налицо: балкон закрыт, от довольно большого оркестра осталось трио, певцов совсем нет, занято всего несколько столиков в разных концах зала, официантки говорят о болезнях и свадьбах детей. У меня сразу приняли заказ и принесли минеральную воду. В танцевальном кругу всего две молодые пары. У стены за сдвинутыми столиками разместилась шумная компания. По всему, отдыхающие из санатория отмечают какую-то круглую дату. Они уже не хотят танцевать, а поют веселые застольные песни, какие поются в наших ресторанах от Камчатки до Тулы, — от них весело тем, кто за столом, и тошно всем остальным, кто слышит. В другое время метр или официантка их хоть немного успокоили бы, а тут рады даже такому оживлению. Я ем салат с перепелиными яйцами, потом осетрину, медленно пью кофе. Когда я собрался наконец уходить, в зале появились несколько летчиков Аэрофлота с девушками, среди них, неожиданно, моя молчаливая соседка по самолету. Девушки кладут сумочки на стулья и с партнерами идут в круг. Надо отдать им должное, танцуют они мастерски. Даже музыкантов раззадорили и получили в награду несколько шейков. Юбиляры умолкли и стали прихлопывать в такт музыке. Я смотрю на свою

В холле четвертого этажа гостиницы, где Инга Ястребова снимала четыреста четвертый номер, старушка смотрела телевизор. Дежурная по этажу делала какие-то пометки в своих журналах. Передавали прогноз погоды. В Ленинграде на фоне Невского проспекта обозначилось: «Минус восемь, мокрый снег». Дома было не до погоды, а тут сразу же представилось, каково там. Передача закончилась, старушка ушла. В холле остались мы с дежурной, она уже не писала, а сидела с отсутствующим видом…

Я подошел к столу, она вздрогнула и настороженно посмотрела на меня. Это была молоденькая блондинка, аккуратно одетая, со строгим выражением лица. Другой можно было бы предложить купленную заранее шоколадку, тронуть невзначай за плечо, завести легкий непутевый разговор, пригласить в Ленинград — этакий разбитной инспектор уголовного розыска, которому грех в чем отказать. Сразу создалась бы доверительная атмосфера, и я узнал бы все, что возможно. Тут же приходится, как Кисе Воробьянинову, надувать щеки, делать важный вид, говорить серьезно. Она стала еще внимательнее, еще собраннее, только вспомнить ничего не могла — ни красавицы, ни убитого. Людей прошло много, работала не каждый день, нагрузка была большая. Лучше поговорить с горничными: они сталкиваются с проживающими ближе. Она позвала бойкую Валентину Кирилловну, и тут ко мне пришла удача. Та тщательно рассмотрела фотографии, выслушала описание внешности Ястребовой и убежденно сказала:

— Знаю их. Она жила в четыреста четвертом номере. Красивая женщина, все натуральное: волосы свои — косы на стул не вешала, лифчиков с резиной тоже не видела, штукатурки разной мало было. Одевалась хорошо, полный шкаф красивой одежды. Балованная — деньги, кольца, серьги бросала на стульях, в ванной. Этот вот, — она имеет в виду убитого, — кругами ходил. Любились они, часто его одежда вместе с ее валялась. Тоже хорошо одевался, артист какой-нибудь. Ниже ее был, крепкий боровик. Заботился — каждое утро полные авоськи фруктов, овощей приносил. Несколько ночей не ночевали, все в номере нетронутое лежало, только раз видела, как рассорились, — он куда-то звал, она отказывалась.

Я давно заметил, что главное в расследовании почти по любому делу не то, сколько людей им занимаются, применяются ли собаки и новейшие технические средства, а умеешь ли заметить такую вот Валентину Кирилловну. Собственно, из-за нее я и приехал в Сочи. Мы тепло попрощались, и я пошел спать, отложив остальные поиски до утра. Собранное за день я для памяти переписал в блокнот, прослушал ночной выпуск «Последних известий», открыл форточку и почти сразу уснул. Сон был глубоким, со сновидениями под утро, обычными для командированного, — о работе, проделанной и будущей, с райскими кущами, кисельными берегами и молочными реками. Удивило меня одно обстоятельство — присутствие в снах черной стюардессы. Была она еще красивее, чем наяву, еще выше, глаза еще больше и совсем черные, а распущенные волосы стелились по полу, а улыбка ее была улыбкой любящей и любимой девушки. Обычно малознакомые люди мне не снятся, а мы с ней даже танцевали — это при моем полном неумении! Мне никогда не нравилась многозначительность в чем бы то ни было, и я проснулся. Было темно и неуютно от холодного ветра, гулявшего по комнате. Я вскочил, закрыл форточку, принял горячий душ, выпил чаю и снова принялся за дело. Говорил с горничными, коридорными, со сторожами на гостиничной автомобильной стоянке, с инспекторами ГАИ. Но удача не повторилась, никто больше не помнил красавицу, убитого.

Всю дорогу в аэропорт меня не покидала уверенность, что девушки из сна мне не миновать. Среди членов экипажа действительно была и она. Похоже, в прошедшую ночь мы видели один и тот же сон — так она улыбнулась мне, так я понял ее «здравствуйте». Но увидеть за весь полет ее не удалось, зато после посадки именно она стояла у трапа.

В Ленинграде действительно шел мокрый снег, но, на мое счастье, меня ждала оперативная машина.

За дорогу у меня выработался план действий, и, не заезжая в отдел, поехал прямо к Ястребовой. С того момента, как я узнал убитого, меня не покидала мысль о встрече с ней. С детства чту таких красивых, холеных женщин. У меня не укладывается в голове, что у них может быть работа, куда надо приходить вовремя, где есть начальник, которого надо слушаться, обязанности, которыми нельзя пренебрегать. Предназначение таких женщин — украшать дом известных деятелей искусств или молодых способных генералов; на худой конец, она может быть модельершей или актрисой драматического театра. Наконец, я не представляю, как она может кого-нибудь обнимать, целовать, шептать стыдные слова.

Дом оказался постройке сороковых годов, с лепкой, колоннами, широкой лестницей. Открыла дверь сама, не отнимая руки от щеколды, вопросительно посмотрела, прищурилась, вспоминая. Я представился и попросил разрешения войти. Она растерялась и широко открыла дверь, приглашая. В передней я разделся, и мы прошли в гостиную. Там было красиво, чисто и безлико. Мы сели у журнального столика. Я подумал, что все могло быть по-другому, Где-нибудь на южном пляже я начал бы наше знакомство с разговора о погоде, о красоте моря, с партии в карты. Она, если бы тот парень, что погиб, был бы далеко, могла согласиться пойти куда-нибудь посидеть. Кто знает, чем кончилось бы такое знакомство, но шансы на успех есть всегда. Она нервничает, да и я не в своей тарелке. Одно дело — за столом в собственном кабинете, где тебя никто не потревожит и ты подготовлен по всем пунктам. Совсем другое дело — сидеть в низком кресле, смотреть на белую бороду Хемингуэя, чьи фотографии указывают теперь на высокий культурный уровень хозяев дома, а женщина, что передо мной, не в строгом костюме, а в стеганом халате бледно-розового цвета. Я знаю, что она замужем, на супруг отсутствует, поэтому надо действовать быстро, Я кладу перед Ингой фото убитого:

— Постарайтесь вспомнить, когда вы его видели в последний раз.

Она узнала, это видно сразу, немного побледнела, помолчала, неопределенно пожала плечами:

— Боюсь, мне точно не вспомнить.

— И тем не менее.

— Месяца два назад.

Меня она не помнила.

— Вы хорошо его знаете?

Она опять пожала плечами.

— Я впервые встречаю человека, прожившего с другим месяц бок о бок и забывшего это так быстро!

Она сильно бледнеет.

— Я не понимаю, о чем вы.

— Как мне помнится, с первого октября вы жили в гостинице «Ленинград», он тоже. Приехали вы вместе, обедали всегда за одним столом, ездили

Тут она наконец вспомнила. Лицо стало напряженным и злым.

— Как вы можете? Следить за людьми, за каждым их шагом, даже когда они отдыхают, а потом принимаете серьезный вид и шантажируете. Я знаю, чьи это проделки! Чего вы хотите? Я люблю Игоря и выйду за него замуж. Назло вам всем!

В принципе, пока этого мне достаточно, остальные данные я хорошо помню из книги.

— В этом я сильно сомневаюсь.

— Не сомневайтесь.

— Тем не менее сильно сомневаюсь, хотя бы уже потому, что Игоря Игнатьева нет в живых.

Поначалу она не поняла, а когда смысл дошел, мне пришлось поволноваться. В кухне я набрал стакан воды, в ванной нашел в аптечке нашатырный спирт, привел кое-как в чувство, дал напиться, оставил повестку с вызовом на утро следующего дня и выскочил на улицу. Причем в самый раз, потому как почти одновременно к дому подъехала черная «Волга» и из нее вышел мужчина, встречавший Ингу в аэропорту.

Я вернулся в отдел поздно, однако меня ждали. Я доложил результаты поездки. Начальник согласился, что убитый, скорее всего, Игорь Игнатьев. Только уверенности здесь недостаточно, нужно документальное подтверждение: а для этого надо ехать к нему на квартиру. Из сочинской «амбарной» книги основные данные известны: Игнатьев Игорь Петрович, 1931 г. р., холост, художник-фотограф, проживает на Большой Пушкарской улице.

Поехали втроем — молодой оперативник Юра Круглов, Виталий и я. Нашли ночного дворника, поднялись на четвертый этаж. Для порядка несколько раз позвонили в квартиру, разумеется, безрезультатно. Ключ, найденный при убитом, к входной двери не подошел.

Квартира была однокомнатная. В маленькой прихожей во встроенном шкафу висели коричневое пальто под замшу, бежевая болонья, темный териленовый плащ. В карманах пальто и болоньи не было ничего, кроме разменной монеты и старых автобусных билетов, зато в плаще — газета «Черноморская здравница» за 13 октября и авиабилет на рейс Адлер — Ленинград за то же число.

На верхней полке шкафа коричневая шапка-ушанка, внизу несколько пар ботинок и два красивых немецких чемодана на молниях — в них курортные вещи, белье, туалетные принадлежности. Похоже, хозяин после приезда чемоданы не открывал. В углу одного из них обнаружил пакет, завернутый в плотную бумагу черного цвета, через которую явственно прощупываются бобины с фотопленкой.

В светлой жилой комнате особенно заметна пыль, которой хватало и в прихожей. Интерьер здесь самый обычный: полированный мебельный гарнитур, на полу ворсистый ковер, на стене эстамп с львиным мостиком и гипсовая маска Будды. В комбинированном шкафу полный набор музыкальной техники: магнитофон, проигрыватель, приемник, а также посуда, книги, несколько толстых фотоальбомов. На журнальном столике стоят пустая бутылка киндзмараули и рюмка со следами губной помады. В телефонной тумбочке — алфавитка с телефонами, старые газеты, письма, платежные квитанции.

Переоборудованная в фотолабораторию темная комнатка, примыкающая к основной (многие называют ее «тещиной»), пуста, как и просторная кухня, где холодильник отключен и вся посуда убрана в буфет.

Я составляю протокол осмотра квартиры. В конце его указываю на изъятие вещей, интересующих следствие: бутылки киндзмараули, рюмки, алфавитки, газеты «Черноморская здравница», авиабилета, фотоальбомов, пленок, писем и документов. Квартиру запираю и опечатываю.

Если подходить формально, мне осталось сделать совсем немного. Завтра в морге любому из родственников, сослуживцев или соседей предъявить труп Игнатьева, составить акт опознания — и мои обязанности по делу исчерпаны. Но есть в этом деле нечто, относящееся лично ко мне. Я не знаю, не могу сформулировать, что именно, но чувствую это совершенно отчетливо.

Когда мы вернулись, во всем здании никого, кроме дежурных, уже не было. Виталий пошел в фотолабораторию проявлять пленки. Я разложил на своем столе документы и альбом и не торопясь стал их разглядывать. Фотографии довольно полно передают жизнь Игнатьева: маленький, наголо стриженный мальчик с кошельком в руках стоит на стуле, Игорь с деревенскими ребятами играет со щенком, школьные фотографии, снимки застольные, свадебные во Дворцах бракосочетания, Игорь за рулем «Победы», «Волги». Целый альбом девушек, среди них немало хорошеньких.

Алфавитка заведена давно, многие телефоны начинаются сочетаниями букв и цифр, давно замененных, С ходу не разберешься, что здесь существенно, а что нет. С кем снимал дачу рядом десять лет назад, случайно отдыхал вместе на юге, познакомился на прошлогодней свадьбе, а кто ближайший друг, родственник или убийца? Инга в алфавитку не вписана.

Большая груда переписки, но, как я ни гляжу, ничего интересного. Многочисленные письма, телеграммы, открытки рассказывают о чьем-то здоровье, болезнях, экзаменах, свадьбах, много поздравлений с праздниками, днями рождений и новосельем. Обычные письма, каких, согласно статистике, в год отправляется в нашей стране несколько миллиардов. Их не будут цитировать в исторических исследованиях, не будут ими спекулировать на международных аукционах. Разве что произойдет мировая катастрофа, и цивилизация будет внезапно погребена под пеплом. Тогда при раскопках энтузиасты будущих веков вдруг обнаружат, как мы обнаружили новгородские берестяные грамоты, такую вот кипу писем в старом деревенском колодце. И путем кропотливого сопоставления нескольких поздравительных открыток к Восьмому марта узнают еще об одном весеннем празднике в древние времена. А из писем о поездке в отпуск на юг вдруг обнаружатся у наших трудящихся большие оплачиваемые отпуска, а в стране развитая железнодорожная сеть. Кто знает, какие еще открытия ждут пытливых исследователей? Я же отложил всего одну новогоднюю открытку без подписи.

Со стороны я должен выглядеть фанатичным историком, ищущим бог весть что среди ночи в куче фотографий, писем, счетов, документов. Пожалуй, в этом есть резон, поскольку именно к истории у меня склонность с малых лет. Я всегда любил копаться в старых журналах, книгах, газетах. Память человека с годами тускнеет, и через какой-то промежуток ты всегда видишь новое даже в том времени, которое, казалось бы, знаешь хорошо, потому как жил в нем. Недавно показывали фильм о ветеранах спорта. Футболисты в длинных трусах боролись за победу в матчах, результаты которых все давно забыли. На их лицах были отчаяние, решимость, слезы — они были самоотверженны, мужественны, смелы, но сейчас почему-то казались смешными. Но поразили меня не они, а зрители. Сумрачные мужчины в военной форме или одинаковых прорезиненных плащах и немногие женщины в длинных пальто с накладными плечами отрешенно смотрели на поле — болели за тех же футболистов, что и перед войной. Так они пытались вернуться к тем временам и не могли. А мы, ребята, пережившие войну, блокаду, эвакуацию, занимали маленькую песчаную горку на уютном стадионе «Динамо» (стадион имени Ленина сгорел, а Кировского еще не было) и восхищенно следили за своими героями — Федотовым, Бобровым, Пекой Дементьевым — и были счастливы. Над трибунами стоял густой махорочный дым,

Виталий неслышно вошел и встал за моей спиной, только по дыханию я почувствовал его присутствие и обернулся. В руках он держал мокрые еще фотографии, которые веером разложил передо мной. Черноморское побережье ожило во всей красе, убитый и красавица тоже. Один снимок Виталий долго держит за спиной, приговаривая:

— Только через гастроном, только через гастроном! — Но в конце концов отдает, поверив в мою порядочность.

Первое, что бросилось мне в глаза на этом снимке, мой нос. Лицо было в тени, — снимали не меня. Остальные были те же. Компания позировала за игрой в карты. Я хотел было отложить фотографию в сторону, но один из зрителей, невысокий полный мужчина средних лет, привлек мое внимание. Его улыбающееся лицо кого-то мне напоминало, и чем больше я на него смотрел, тем больше в этом утверждался. Но в Сочи я его не помню.

Уже три часа ночи, и обязательно нужно немного поспать или хоть просто полежать. Когда лежишь ночью, живешь как бы вне времени и пространства. Только в эти часы видишься с теми, кто как-то незаметно пропал с твоего пути. Жизнь нас так закрутила, что иногда месяцами, даже годами не вспомнишь о тех, кого раньше хорошо знал, как этого улыбающегося.

Неожиданно в коридоре послышались чьи-то тихие шаги. Это был явно кто-то посторонний, свои ходят как хозяева — быстро и шумно. Я хотел было выйти в коридор, но человек после некоторой заминки двинулся к выходу, причем у двери каждого кабинета останавливался и дергал ручку, и я вспомнил нашего старшину. Вопреки приказаниям начальства, он часто до ночи торчит в своей каптерке, а потом — то ли от бессонницы, то ли из любопытства — ходит по этажам. Ему давно пора на пенсию, но он одинок и не хочет сидеть дома в пустой комнате… У нас на новогодних вечерах он играет Деда Мороза и часто, оставаясь после работы, рассказывает молодым о своих подвигах за сорок лет безупречной работы. Я затаил дыхание, чтобы он, не дай бог, не услышал меня. Я боюсь его, боюсь его бесконечных рассказов: как он молодой красный милиционер на собственной лошади сражался с бандитами, ловил «медвежатников», сажал обнаглевших нэпманов, а в свободное время развлекался, пугая монашек надетым поверх формы белым балахоном и шепча по углам: «Не искушай меня, не искушай!» Монашки понимали его правильно. На мое счастье, его сегодня проносит.

Сложить бы все ночи, проведенные в этих стенах, — цифры должны получиться внушительные. Здешние ночи со сном на сдвинутых стульях, с выездами на места преступлений в снег и в дождь, с допросами, когда ломит голову, а писать надо гладко, — утром свои же протоколы читать противно. Вокруг огромный город, миллионы людей отдыхают, развлекаются, о чем-то спорят, любят — до меня им дела мало. За всю жизнь один из тысячи имеет дело с милицией, остальные приходят туда только для получения паспорта. Здесь сейчас тихо. Где-то в редакциях больших газет, в Домах радио, на студиях телевидения телетайпы круглосуточно передают важнейшие новости, сообщения о смерти людей выдающихся, о войнах, о смещениях министров, о рождении первенца у царствующего монарха или сразу нескольких детей в безвестной семье крестьян. От молодых энергичных сотрудников редакций приятно пахнет хорошими сигаретами, на них белые рубашки с закатанными рукавами. Они шутят с натуральными блондинками в мини-юбках, стенографистками и машинистками. У них всегда под рукой черный кофе, напитки со льдом, красивые иллюстрированные журналы. Все что угодно, лишь бы они не пропустили чего-нибудь важного. У меня же ничего тонизирующего. С этими мыслями я все-таки уснул. На работе сон всегда тяжелый: из-за усталости, жесткости стульев и холода. Проснулся я с намятыми боками довольно поздно, но рабочий день еще не начался. Я побрился старой «Невой», которую держу для такого случая, помылся до пояса холодной водой, выпил в дежурной большую чашку чая.

Пришел начальник и сразу вызвал к себе. Мы обсудили итоги двух дней работы. Исходные данные есть — Игнатьев, Ястребова, у которых дома и на работе можно узнать многое, да и в алфавитке, по моим подсчетам, около двухсот человек — оперативной группе работы выше головы. Я же должен довести до конца линию Инги — тогда откроется прямой выход на попутчиков, а убийца среди них вполне реален.

Инга пришла вовремя. Одета скромно, лицо бледное, повела разговор без вступления:

— За вчерашнее извините. Когда вы пришли, растерялась, да и мужа с минуты на минуту ждала. Понимала — с Игорем что-то произошло, но не думала, что такое. Расскажу все, как помню. Познакомились мы весной, в Эрмитаже, на выставке импрессионистов. Вообще мне надоели приставания мужчин: бесконечные приглашения в рестораны, мастерские художников, во Дворец бракосочетания. Он никуда не приглашал, перебросился несколькими словами о картинах и отошел, больше я его в тот день не видела. На следующий день посыльный вручил мне букет махровых гвоздик, и в течение недели еще несколько, просто цветы, без всяких записок, — этим он меня заинтриговал. Сами знаете, женщине очень немного нужно, если правильно подойти. Потом как-то встретил на своей машине. Целый день просто так катались по городу. Семейная жизнь у меня не получилась: все есть — и ничего. Муж — солидный, уважаемый на работе человек, скоро должен получить повышение, приглашают начальником отдела в министерство. Ему льстит моя красота, только и всего, общего у нас ничего нет. Скука дома адова. Знакомые не ходят к нам, мы к ним тоже. Цветы дарит к Восьмому марта или дню рождения, а то и забудет. Игорь не спрашивал ничего, просто смотрел в глаза и угадывал. Поехали вместе в отпуск. Там решили пожениться. В конце отпуска он стал нервничать, все не мог по делу с каким-то Резо встретиться. Я уехала раньше. Игорь с юга дважды звонил. В день приезда с аэродрома тоже позвонил. Условились: как освободится, даст знать — и встретимся. У телефона прождала весь вечер, такого еще не бывало. Поехала в одиннадцать к нему домой, ключ у меня есть. Прождала до двух ночи, больше просто не могла, да и бессмысленно было. Выпила бутылку киндзмараули, выкурила две пачки сигарет, кофе до боли в сердце напилась. Домой пришла

Мне известна антипатия некоторых людей к нашей работе, хотя легко можно догадаться, что собственная их жизнь была бы менее спокойной, не будь рядом тех, к кому они относятся с таким предубеждением.

— Мне эта трагедия совершенно непонятна. Игорь был человеком широким, добрым, он не мог иметь врагов.

Я вытащил из стола южные фотографии.

— Что за люди ваши попутчики?

— Навряд ли они имеют отношение к убийству.

— Не загадывайте.

— Валентин Раздольский, — тронула она на фотографии «сына», — приятель Игоря с детства, по уши в него влюбленный. В рот глядел. Его отец, Аркадий Михайлович, вечно был занят своими болезнями. Знает Игоря со школьной скамьи. Уехал он раньше всех.

— Кто та брюнетка, что была несколько дней с вами?

— Эля Соболева из Ленконцерта. Приезжала к Вале на три дня. Все подсмеивалась над нашими отношениями — пророчила.

— Вы ничего не заметили странного, неестественного в поведении ваших друзей?

Она пожимает плечами.

— Может, люди подозрительные на юге попадались?

— Не помню. Одно точно: Игорь часто нервничал, раздражался, что не мог застать Резо в Гагре.

Я спросил про улыбающегося.

— В конце отпуска раза два видела. Ничего толком не знаю. Тоже старый приятель Игоря, лип к нему. Чем-то он отталкивал, хотя в известном обаянии ему не откажешь: если хотел, сердечнее его человека не найдешь — поневоле начинаешь ему верить.

— Пробовали вы искать Игнатьева?

— Из его знакомых я знаю только Валентина, да и то плохо. Несколько раз ему звонила, говорила с родителями и не могла понять, то ли нет дома, то ли его не зовут к телефону.

— Из сочинских вы никого после возвращения на видели?

— Нет.

Большего у нее, пожалуй, не узнать, и я ее отпускаю. И она уходит в своем коротком пальто, открывающем высокие, крепкие ноги. Рассказ Инги ясности не внес. Помимо попутчиков возник еще Резо, а неизвестный не стал яснее. Тот, кого он мне напоминает издалека, — из детства, из блокадной двести шестой школы.

В феврале 1942 года в наш дом у Нарвских ворот попали три снаряда. Через неделю мы переехали в квартиру на Фонтанке, ближе к работе матери. В те дни многие дома стояли пустыми, были эвакуированы или умерли целые этажи. В нашей погибла семья Толстахновых — отец, мать, дочь, — очень старая, еще из петербургских, семья. В шкафу среди книг я нашел тетрадь в твердом зеленом переплете, в котором каждый новый глава семейства вписывал все о своих домочадцах. Начата она больше ста лет назад; все мужчины были духовными лицами, только последний Толстахнов был бухгалтером с дореволюционных времен. Мать не работала, дочь перед войной училась в консерватории, по всей квартире были разбросаны программы концертов в филармонии, биографии композиторов, нотные тетради. Весной 1942 года город стал оживать, и вскоре после моего переезда я оказался во вновь открытой двести шестой школе, собравшей всех выживших ребят с огромной территории от Загородного проспекта до площади Островского и от Чернышева переулка до Невского. Тогда я познакомился с пареньком, удивительно похожим на смеющегося с фотографии: он был невысок, горбонос, худ, ходил в русских сапогах, водился с бедовыми ребятами. Я его чем-то обидел, теперь не вспомнить — чем. Были мы с ним одинакового роста и одинаково худые. Ответить на обиду словом он не смог, зато через два дня подвел ко мне в школьном дворе высокого парня, который, не говоря ни слова, нанес мне двойной удар — кулаком по лицу и ногой в пах. Тот удар я помню до, сих пор, хотя в жизни меня били и посильнее. В седьмом классе вместе со мной учился очень толстый парень — Степанов. Опять же не помню, по какой причине он избил меня так, что места живого не осталось. Совсем недавно на Невском я встретил Степанова, гулявшего со своей семьей; по солидности он похож на главного бухгалтера большого завода или начальника отдела какого-нибудь управления. Теперь он не казался таким толстым, — постепенно жизнь нас всех уравнивает. Обиды у меня к нему совсем не осталось, да и смешно было бы через столько лет. А вот того, кто похож на улыбающегося, до сих пор спокойно вспомнить не могу, хотя он сам и не бил, а только привел высокого. Потом много лет я о нем ничего не слышал и только года два-три назад встретил случайно у входа в ресторан «Садко». Невысокий, лысоватый, с брюшком, он кого-то терпеливо ждал, созерцая длинные носки своих забрызганных грязью ботинок. Он узнал меня и, уловив мой взгляд, напыщенно произнес: «Такова жизнь». Теперь он воскресал в моей памяти как живой, помню о нем все, кроме имени и фамилии…

Следующего по очереди — «папу», Аркадия Михайловича Разумовского, решил навестить прямо на работе. Когда я встречал его на юге, мне хотелось подойти и поздороваться, так он похож на главного врача нашей стоматологической поликлиники Михаила Абрамовича, и каждый раз в последний момент вспоминал, что тот отдыхает в Варне. «Папа» — высокий, гладкий, с прекрасней шевелюрой, отменно одет, с поставленной улыбкой золотого рта. Профессия стоматолога ему очень бы пошла: чистая, благородная и, говорят, доходная. Оказался «папа» всего лишь портным, то есть портным, возможно, первоклассным, просто в наш гордый век «не звучит» эта профессия. «Папа» вышел, как к заказчику, веселый, занятой, внимательный. Который раз вижу, как меняется лицо, казенной становится речь, как человек теряет свою индивидуальность, когда подобные встречи происходят внезапно. Многие люди начинают мучительно вспоминать свои несуществующие грехи, Эти метаморфозы — ценный материал для социологов, исследующих модную тему «Человек и закон».

«Папин» рассказ выглядел очень скромно. Игоря знает давно — приятель сына со школы. Решили в этом году вместе отдохнуть. На юге ничего особенного не запомнилось, все как всегда. «Папа» после положенных ванн вернулся домой. Друзья собирались поехать в Грузию к какому-то знакомому, зачем — «папа» не интересовался. Несколько дней назад прилетел Валентин, забежал на минуту домой, бросил вещи и убежал. Торопился, кажется, на встречу с Игорем и еще кем-то. Рассказывает «папа» очень медленно, взвешивая каждое слово. Он подтвердил, что Эля Соболева приезжала на юг на несколько дней к сыну. Девушка она умная, но циничная — он, «папа», таких

Следующим номером я избираю Элю Соболеву. Днем застать ее легче, поскольку вечером она может выступать. По работе я привык к любым поворотам, но прием у Эллы меня обескуражил. Узнала она меня сразу, и не только не удивилась, а приняла так, будто мы только вчера виделись:

— Хорошо, что ты меня нашел. Нам тут духа мужского не хватает.

Сумрачно, и без включенного торшера было бы совсем темно. На тахте сидит женщина, разглядеть которую я не могу.

— Ира, — протянула та руку, не вставая.

— Борис. — Ничего другого мне не остается.

— Что будешь пить, Боренька? — по праву хозяйки спрашивает Эля.

— Может, не время?

— Дети у нас не плачут, и выходная я сегодня.

При таком обороте не вдруг встрянешь со своей работой. Она берет с пола початую бутылку коньяка и разливает по рюмкам.

— За смелость, как говорил мой любимый муж!

Очень хорош я должен быть сейчас со стороны. Будь наша фотография напечатана в какой-нибудь калифорнийской газете, подпись к ней звучала бы примерно так: «Инспектор полиции Филиппс после успешной операции по изъятию тонны героина отдыхает в кругу своих поклонниц», но я простой советский инспектор УРа, а не какой-нибудь американец, и потому пью хороший коньяк маленькими глотками, не глядя на поклонниц. Эля закурила и посмотрела мне в глаза, как тогда на юге:

— Теперь перейдем к нашим гусям. Как тебе все-таки удалось меня разыскать?

— Ребята, мне пора! Желаю удачи! — поднялась Ира. Эля проводила ее и вернулась в голубом пеньюаре. У меня закружилась голова, застучало в висках, однако я собрал все свои силы в кулак и сказал не своим голосом:

— Эля, мне не совсем удобно, но я сейчас на службе…

— Боря, ты следователь? Я угадала, правда? Мне только на сцене приходилось давать показания, на дипломном спектакле.

Ее понесло, как реку в половодье.

— Боря, ты вооружен? Тебе не страшно одному входить в чужую квартиру? Вдруг здесь муж или любовник?

— Мне хотелось бы узнать кое-какие подробности о вашем отпуске.

— Я не была в отпуске. Во время гастролей образовалось небольшое окно, а Валя Раздольский еще в Ленинграде умолял приехать в Сочи. Потому мы там и встретились. Сам-то зачем туда приезжал?

— Был в отпуске, очередном, как мы пишем в рапорте.

— А казалось, что ты выполнял очень важное поручение по работе.

Женщины сегодня говорят мне странные вещи. Никогда не думал, что надо мной, как над милицейской машиной, непрерывно мигает синий огонек, даже когда я на отдыхе.

— Эля, что за человек Валентин Раздольский?

— Нечего рассказывать, никуда не годится. Без папы и мамы замерзнет в холодную погоду.

— Со стороны вы относились к Валентину не столь критически.

— Так то на юге! Там все разрешается и прощается! — весело смеется Эля. — Я вижу, честного следователя шокирует отсутствие предрассудков. Работа виновата, мы видим жизнь во всех измерениях.

— Допустим, с Валентином вы убедили. А что Игорь?

— Совсем другое дело. Этому палец в рот не клади — жаден до жизни.

— Понимаете, Игорь умер, вернее — убит.

Она надолго замолчала и переменила тон.

— Знаешь, ты меня не удивил. Я где-то чувствовала: сгорит парень — по проволоке ходит. Мы, женщины, не задумываемся, откуда у мужчин деньги, которые они на нас тратят. Только Игорь все стандарты перешел. Инга тут виновата, с жиру баба бесилась.

— Элла, скажите, пока вы были вместе на юге, вы ничего подозрительного не замечали?

— Да нет, пожалуй. Слишком мало была. Нервничали они. Какого-то грузина найти не могли. Даже в Гагру к нему ездили.

— А Валентин мог… Игоря…

— Исключено.

— И последнее, этот человек вам знаком?

Я вытащил фотографию и ткнул пальцем в смеющегося.

— Видела только раз. С какой-то толстухой. Сразу поняла — не мужчина, таких за километр вижу и терпеть не могу. Слова с ним не сказала.

Прощание с Эллой получилось поспешным, очень похожим на побег. В ее глазах я заметил насмешку, но мне уже было не до того.

По всему, при расследовании я упустил одно очень важное обстоятельство и, чтобы убедиться в этом, отправился в ГАИ Петроградского района. Судя по карточке на машину ЛЕГ 24-45, она должна находиться в гараже на Большой Пушкарской. При осмотре трупа Игоря ключа от гаража не нашлось, у сторожа запасного тоже не оказалось, пришлось ломать замок. Гараж был пуст, запасные части и инструменты аккуратно лежали на полках, везде виднелась пыль — ничего иного я и не ждал. Если дальше будет так, как мне видится, то многое скоро станет на свои места.

Я вернулся на работу и взялся за телефон, Это одно из основных орудий производства. Я учился у людей, которые чудеса могли делать при его помощи, и кое-что умею теперь сам. Уже через пять минут я узнаю, что 13 ноября 1970 года в первой нотариальной конторе на Невском проспекте, 60, Игорем Игнатьевым выдана доверенность на право пользования автомашиной «Волга» на трехлетний срок жителю Грузинской ССР Резо Комушадзе. Из практики давно известно, что выдача доверенности на длительное пользование автомашиной есть не что иное, как скрытая форма продажи ее. Покупка машины через комиссионный магазин сильно затруднена, а нетерпеливым южанам «Волга», как их дедушкам арабский скакун, необходима до зарезу и немедленно. Значит, у Игоря к моменту выдачи доверенности, то есть в 15 часов 14 ноября, при себе было много денег. Через десять часов Игорь был мертв, а деньги исчезли, и наиболее достоверной версией представляется убийство с целью ограбления. Собственно, уже есть о чем докладывать, но я решил проверить еще одну свою догадку, и снова мне на помощь пришел всемогущий телефон. Я узнал, что ночь с 14-го на 15 ноября Резо Комушадзе провел в гостинице «Астория», номер 413.

Впервые я попал в «Асторию», побывав уже во многих гостиницах в разных городах, и не разочаровался. Мне она понравилась тишиной, уютом, неспешностью и отлаженностью здешней жизни и еще чем-то неуловимым, что есть в старых фильмах, когда люди были увереннее, спокойнее, доброжелательнее. Чувствовалось, что за многие годы здесь ничего не

Понравился мне и зал ресторана, затемненный и в дневное время, с зеленоватым светом и приглушенной музыкой.

По служебной надобности пришел я сюда впервые. В вестибюле было многолюдно. Сбившиеся в кучки иностранцы ждали гидов для поездки по городу, переводчики объясняли туристам, что где есть, швейцары вносили и выносили большие разноцветные чемоданы. Главный администратор привычно отослал меня к дежурной по этажу, та — к горничной, последняя запомнила пребывание Резо по большому количеству грязной посуды, оставшейся после праздничного обеда. Сейчас номер был свободный, и мне захотелось осмотреть его. Обычный люкс с просторной приемной и большой комнатой, где место для сна отделено портьерой. В центре комнаты — журнальный столик, на нем ваза с увядшей хризантемой, два кресла, столик с телефоном. Я сел на стул у письменного стола. Через окно видна пустынная Исаакиевская площадь, на столе — красиво отпечатанная карта с телефонами «Астории». Я нашел телефон ресторана и попросил метра выяснить, кто именно 13 ноября исполнял заказ Резо. Официантка Лиля Тимофеева оказалась на месте, и я попросил ее зайти в номер. Лиля, миловидная блондинка с пышными волосами, ясно помнила тот день. Вечером в ресторан позвонил мужчина и попросил принести в 413-й номер все лучшее, что есть в ресторане. Она старалась возможно тщательнее выполнить заказ и потому замешкалась. Мужчина позвонил снова и попросил поторопиться. Она привезла все в номер в 21 час. Хорошо помнит троих мужчин, один из них — грузин, и девушку. Лиц присутствовавших она не запомнила. Поглядев на фото Валентина и Игоря, Лиля не могла с уверенностью сказать, что именно они были в тот вечер в 413-м номере.

Делать мне в гостинице больше нечего, и я поехал с докладом к начальнику. Он у меня молодой, во всяком случае, гораздо моложе меня. Банально, но так оно и есть, что далеко не каждый, даже ноги сносивший и зубы проевший оперативник может быть начальником. Что касается моего, то он как раз на месте. Он умеет ладить с подчиненными, подчас более старшими и опытными, чем он сам; никогда не мешает, если видит, что ты на верном пути, и не дает советов, когда их не просят. Обладает интуицией, которая дороже опыта, и наконец, он полностью доверяет тем, с кем работает, — это для меня самое важное. Мне с ним легко работать, ему со мной, кажется, тоже. Принял он мое сообщение, естественно, хорошо, — появился наконец человек, от которого можно узнать многое, если не все. Он не сказал, как, на его взгляд, действовать лучше, но и без того ясно, что нужно снова лететь на юг, и снова, видимо, мне. Есть еще неведомо когда и куда пропавший Валентин — его поисками будет заниматься оперативная группа. Мой же путь — юг. Мне довелось много поездить по стране из любопытства и по работе, но не припомню, чтобы так вот приходилось, как в трамвае, мотаться на самолете в Сочи и обратно.

Рейс снова оказался ночным. Самолет был почти заполнен — летели на тренировочный сбор легкоатлеты. Меня всю дорогу не покидала мысль, что эта поездка ненужная, а Резо — звено цепи, на конце которой, как в колодце, пустое ведро.

В Адлере, не заезжая в Сочи, я сел на поезд гагринского направления. Я люблю этот живописный кавказский городок с отличным малолюдным пляжем, игрушечным герцогским дворцом, изобилием мандаринов и веселым рестораном «Агриппа». Гагра совсем рядом с Сочи, но жизнь здесь иная: здешние отдыхающие, в основном, народ семейный, в возрасте, они всегда приезжают к одним и тем же хозяевам, и за многие годы у них складываются почти родственные отношения. Местных жителей, кажется мне, мало волнуют бурные проблемы века: они пьют много вина, едят шашлыки, приправленные ткемали и аджикой, сыр сулугуни, сочную траву кинзу. Они громко говорят, любят хорошо погулять, и не вяжется это райское место с моей ленинградской историей. Резо Комушадзе оказался владельцем большого каменного дома и обширного мандаринового сада. В момент моего прихода на открытой веранде играли в какую-то настольную игру два черноволосых человека. Я отворил калитку — залаяла собака. Они подняли головы. Я поздоровался, они радостно закивали головами. Я спросил Резо Комушадзе.

— Так это я! — счастливо отозвался сидевший слева.

— Я из Ленинграда, приехал к вам по делу.

— Лучшего подарка быть не могло!

Он громко крикнул что-то по-грузински. Бесшумно появилась женщина и поздоровалась со мной. Резо принялся быстро и радостно давать ей какие-то указания, кивая в мою сторону. Женщина пропала, но через минуту появилась с маленькой старушкой, и они принялись хлопотать по хозяйству. На столе появились телятина, помидоры, мед, травы и другие плоды благодатной земли. Я всегда теряюсь перед непосредственностью, бесшабашным гостеприимством детей юга.

— Резо, вы напрасно так беспокоитесь, я ведь по делу.

— Тем более, геноцвале, тем более.

Стол уже накрыт, рядом со мной большой костяной рог, в кувшине пенится молодое вино «Изабелла», на разных концах стола потные бутылки чачи, подоспел и душистый шашлык. Пришли скромные молодые люди из соседних домов. Понеслись берущие за душу тосты за родню, друзей, за соседей. Еще очень хвалили Ленинград, тамошних девушек, Получилось — будто меня ждали, готовились долго и, когда дождались, рады были безмерно. Через час я был приглашен почетным гостем во все окрестные дома. Один особенно темпераментный гагринец указал через изгородь на молоденького, очень приятного барашка, которого завтра прирежут в мою честь. Я никогда не состоял членом общества «Друг животных», но барашка стало жалко до слез.

Рано стемнело, все разошлись, и мы с Резо перешли в гостиную, женщина поставила перед нами чашечки с дымящимся кофе. Они рассчитаны не на русских людей: мы больше привыкли пить стаканами — чай, водку, кофе. Сегодня я не могу одолеть даже такой наперсток — то ли выпил много, то ли гуща тормозит. Резо блаженствует, пригубит чашечку и отставит, пригубит и отставит. На меня смотрит с любовной поволокой. Я грузин воспринимаю как больших детей: они вспыльчивы, своенравны, любят прихвастнуть, но хорошо откликаются на внимание, ласку, уважение. Рассказывает Резо взволнованно, ему веришь.

— Мне без машины нельзя, во всем районе работаю, — если что случилось, сразу должен ехать, иначе погибнет животное. Долго «Волгу» искал, крепкая машина, выносливая. Всех знакомых из Москвы, Ленинграда просил помочь, ничего найти не могли. После праздников прибегает ко мне на работу жена: Резо, к тебе двое на красивой машине. Я быстро прием закончил, бегу домой.

В деле, связанном с большими деньгами, не просто верить людям на слово, и я тупо думаю: в 24 часа все вышли из гостиницы, через час-два с Игорем было покончено, а Валентин пропал.

Резо с готовностью соглашается лететь в Ленинград, Отдает команды женщинам, и, сопровождаемые родственниками, несущими чемоданы, прибываем в аэропорт, Моя смуглянка стоит перед трапом и, узнав меня, смеется:

— Верно, с лавровым листом маетесь или цветами?

— А что, заметно?

— Очень, особенно выражение лица сосредоточенное, будто большие цифры в уме умножаете.

Я наклоняюсь к самому розовому ушку и шепчу:

— Почти угадали. С валютой!

— О! И много везете? — спрашивает она таким же шепотом.

— Со мной портфель и в багаже два места.

— Я хочу с вами дружить.

— Давайте сразу поженимся!

— Чтобы девушка любила, это надо заслужить! Это ваш коллега? — меняя тон, показывает глазами на Резо.

Резо расплывается в улыбке. Восхищение стюардессами — знамение нашего времени. Эти длинноногие красавицы среди грохота двигателей дают нам робкую надежду, что и грядущий механизированный век не будет полностью бездушным. Они вызывают, наконец, гордость, что наш народ располагает не только самыми мощными ракетами, лучшим в мире балетом, но и девушками на уровне мировых стандартов. Почему же мне так не везет?

У меня давнишний кризис в личной жизни, по причинам не только субъективным. Сколько хороших людей потеряно из-за срочных командировок в самый напряженный момент отношений, ночных и вечерних дежурств. Видимо, учитывая специфику моего ремесла, подумал я, надо строить ее со стюардессой, этой современной лягушкой-путешественницей: их столько мотает по далям и весям, что ей всегда будет казаться, будто из дома я даже не выходил.

По мере набора высоты и продвижения к Ленинграду Резо теряет скованность и демонстрирует широту характера. Из своего необъятного баула достает две большие ветки мандаринов и преподносит «монголке» и ее подруге Ольге. Те просто и с достоинством принимают подношение. Резо простота совсем не устраивает, и он дарит королевнам по ветке крупного винограда — реакция прежняя. Я уверен: вытащи он бриллиантовое колье — ничего не изменится. Поэтому, когда Резо в очередной раз полез в баул, я решительно дал ему по рукам. Девушки ушли.

Я поднимаюсь и иду вслед за ними в служебный отсек. Решительно подхожу к «монголке»:

— Ваше величество, снизойдите до разговора с бедным влюбленным!

Она молчит. Надоели ей, наверное, все эти приставания, но она мне очень нравится.

— Ваше величество, только имя! Промолвите — озолочу!

Она посмотрела на меня внимательно и спокойно промолвила:

— Марина.

— Борис.

Я делаю выдержку, но она молчит.

— И последнее, чего нам не хватает, чтобы мы всегда были вместе, чтобы нас никто не мог разлучить, — номера вашего телефона.

— Нет! — твердо говорит Марина.

— Нет телефона? — с надеждой спрашиваю я.

— Телефон есть, просто вам он ни к чему!

— Ваше величество…

— Товарищ пассажир, наш самолет пошел на снижение. Садитесь на место, пристегните ремень. Не вставайте до полной остановки самолета и подачи трапа… — Она исчезает в самолетных недрах.

Горят предупредительные надписи на табло самолета, волнуется Резо.

— Надо девушек за хорошее обслуживание отблагодарить, в ресторан или еще куда пригласить? — Он вопросительно смотрит на меня.

Мне тоже хочется их отблагодарить и не хочется думать о работе, о преступности. Хочется пусть немного, но для себя. «Каждая божья душа калачика хочет», — любил говорить друг моего отрочества Коля Козлов, ныне переводчик со всех известных языков. Только труба зовет меня на бой. Все, что я могу предложить, это отвезти их домой. Отчетливо видна радость на дивных лицах. Вот что им действительно необходимо, а не случайное знакомство с негоциантом мандариновых или лавровых плантаций.

Мы едем через пустой город; изредка попадаются одинокие прохожие, такси и милиционеры. Подъезжаем к дому Ольги на Васильевском острове. Они выходят обе. Резо едва не лишается рассудка, когда нас приглашают на чай с дальней дороги, а я отказываюсь. Провожая красавиц, уже на лестничной площадке я протягиваю Марине свой телефон. Она пожимает плечами:

— Зачем?

— Мало ли какой совет потребуется. Ведь я не торговый работник, я из уголовного розыска.

И происходит чудо. Впервые в ее глазах я вижу не отчуждение, а теплоту, не безмолвное осуждение, а интерес. И гордость теснит мое сердце. Человеку мало надо для самоуважения.

— Ну если так, то давайте, — берет Марина листок с телефоном, и мы расстаемся.

Весь долгий путь мне приходится слушать негодующего, непонимающего Резо: какая работа, какое убийство, о чем можно думать, когда божественные, несравненные девушки готовы дать кров и хлеб?!

Темное пустое здание, только в дежурной комнате теплится жизнь. Еще одна ночь на службе, не в одиночку, в обществе человека, еще сегодня принимавшего меня по-царски. Я же могу предложить только кожаный диван в красном уголке, под большим стендом с извлечениями из устава внутренней службы. Резо не понимает, где находится, для прояснения вынимает бутылку чачи, наливает в стакан для воды, выпивает, наливает еще и предлагает мне. Тут уже с чистой совестью я могу отказаться. И пытаюсь вернуть его мысли к Игорю, машине, цели нашего приезда. Все бесполезно: Резо в нокауте, он ничего не слышит, не понимает, смотрит, покачиваясь, в одну точку и тихонько приговаривает что-то гортанное и нежное.

Я потихоньку ухожу, чего Резо, по-моему, не замечает.

В моем кабинете тоже нет уюта: в любви здесь не признаешься. Все на своих местах: стулья, столы, сейфы, шкафы, чахлая зелень в горшках, моя новенькая, с иголочки, форма висит в шкафу, ждет своего часа, — я редко ею пользуюсь. На столе перекидной календарь с записями о вызовах свидетелей недельной давности, стопка справочников и кодексов, стаканчик с карандашами и авторучками. У сослуживцев еще обязательно под стеклом фото детей, а при отсутствии оных яркие фотографии футболистов, хоккеистов или киноактрис.

Перед сном еще раз навещаю Резо. Он спит с

У себя в кабинете я ложусь, и сон подбирается ко мне, но его прерывает телефонный звонок. Нет ничего противоестественнее звонка в ночном служебном кабинете. Я беру трубку.

— Боря, выручай.

Это дежурный Паша Беседин — значит, не шутки. Мы слишком давно знаем друг друга, и в такое время он по пустякам не стал бы звонить.

В дежурной оживленно. На переднем плане пара: женщина — большая, блеклая и агрессивная; мужчина — маленький и смущенный. Между ними чемодан. Женщина наступает:

— Я — воровка? Кто говорил: «Будешь моей — все твое!»? Говорил или нет?

Мужчина мнется.

— Может, и говорил. Пьяный же я был.

Паша меня манит в другую комнату.

— Понимаешь, Игорь Березовский на краже в магазине, а тут они пришли, — кивает в сторону двух женщин и протягивает лист бумаги. На нем написанное крупным, четким почерком заявление, не оставляющее сомнения в серьезности происходящего. Я спрашиваю у женщин, кто написал заявление. Отвечает старшая:

— Писала я, сестра смущается.

— Она адрес запомнила?

Девушка говорит тихо:

— По памяти, думаю, найду.

Мы втроем едем на Полюстровский проспект, мимо места, где нашли труп Игоря Игнатьева. Подъезжаем к трем совершенно одинаковым девятиэтажным домам. Выходим из машины. Девушка неуверенно идет к среднему дому. Останавливается, медленно обходит его.

— Этот, на пятом или шестом этаже.

Лифт уже отключен. Поднимаемся на пятый этаж. Она обходит всю площадку, разглядывая двери квартир, затем поднимается еще на этаж. Около одной из квартир она останавливается.

— Эта! — и показывает на белый пластмассовый лист, прибитый около черной дерматиновой двери.

Сверху на листе надпись: «Просьба ко всем, кто не застанет хозяина, оставить автограф», сбоку на веревочке карандаш, как у официанток в столовых. Снова надо звонить в чужую квартиру, ломиться в чужую жизнь. Женщины стоят, ждут. Мне очень не хочется. Чувствую, здесь не так просто, как в заявлении, но не уходить же, коль приехали. Слышатся шаги и мужской голос:

— Кто там?

— Андрея можно?

Зашуршало за дверью, потом она распахивается. Открывает дверь парень лет двадцати восьми. Спокойно смотрит на меня, замечает женщин, смущается и краснеет.

— Я из милиции, можно войти?

— Пожалуйста.

Мы заходим. Квартира трехкомнатная, у входной двери плакат с Эйфелевой башней, видом города и надписью: «Париж уже не тот!», светильники под бронзу и старину. Выясняется, Андрей живет один, родители-врачи работают по договору на Севере. Мы проходим в его комнату: комбинированные шкафы с книгами и безделушками, письменный стол с газетами и журналами. На стенах эскизы — профессиональные и любительские. Над застеленным диваном комбинации женских лиц и тел, целые листы из зарубежных журналов. Голый мужчина с бородой и протянутой рукой, женщина в фате, кувейтский эмир в красном бурнусе. Де Голль, Насер, иконы. Почти поп-экспозиция.

Мы переходим в гостиную. Все богатство здесь — стены в картинах, масках красного дерева, в чеканке, сервант забит хрусталем и фарфором. На столе две пустые бутылки из-под шампанского и два бокала, на журнальном столике — магнитофон.

— Вы знаете, почему мы здесь?

— Откровенно говоря, не совсем понимаю.

— Вас обвиняют в попытке изнасилования.

Лицо парня пошло пятнами, он заговорил быстро, проглатывая слова:

— Меня — в изнасиловании? Она сумасшедшая. Вместе весь вечер гуляли, сама сюда пришла, сама пила, сама разделась. У нас ничего не было. Она как закричит: «Я уже не девушка, раз ты меня голой видел! Меня теперь на Кавказе никто замуж не возьмет!» Кричит: «Поехали к сестре, поженимся!» Я перепугался и согласился. Когда она оделась и успокоилась, я не поехал, — не хватает по ночам истеричек ублажать. Стала угрожать: «Такое сделаю — на коленях стоять будешь». Я ее выставил.

Возвращаемся мы вчетвером. Вот он, тяжелый хлеб следователя! В ситуации, где нет посторонних свидетелей, он должен на основании обстоятельств, логики, интуиции, наконец, взвесить все «за» и «против» и принять решение. Ведь «каждое совершенное преступление должно быть раскрыто, а преступник, его совершивший, должен быть изобличен и наказан», но ни в коем случае не должен пострадать человек невиновный. И первым встает очень старый вопрос: «А был ли мальчик?»

В дежурной меня ждет сюрприз: сидит бедным кроликом сломленный обстоятельствами Резо. Он проснулся среди ночи, захотел по нужде, не понял, где находится, поднял шум — едва уняли. Я Андрея до прихода следователя передаю Паше, а с Резо мы размещаемся у меня в кабинете. Раннее-раннее утро. Мы сидим помятые. Из Резо вышел весь хмель. Он оказался хрупкой натурой и сник окончательно. Сейчас с ним легко говорить о деле. Чем дольше длится с ним разговор, тем больше он представляется просто покупателем, знающим только то, что рассказал. Правда, появился совсем новый человек — Автандил, по-домашнему Авто Габелия, о котором Резо знает совсем мало: учились в Зугдиди в одной школе, потом пути разошлись. Случайно прошлым летом встретились в Гагре, просил помочь с покупкой машины, знает только рабочий телефон Автандила. Данные, которые я могу получить в это время, очень скудные: Габелия Автандил Георгиевич, 1946 г. р., ур. Зугдиди, проживает на Софийской улице, домашнего телефона нет, инженер отдела снабжения городского садово-паркового управления.

До работы можно успеть выпить горячего. Спрашиваю Резо — он безразлично кивает головой. Сейчас вблизи работает только вокзальный буфет. Добираемся туда в переполненном в час «пик» трамвае. Когда входим в огромный билетный зал, Резо окончательно шалеет, с испугом глядит на сотни бегущих, размахивающих портфелями, сумками людей. Я веду его в буфет, где те же люди с лихорадочной поспешностью поглощают свои чаи, кофе, какао, котлеты, пирожки, бутерброды. Я спрашиваю, не хочет ли он есть. Резо, оглядев выставленные на железных тарелках образцы, морщится. Я беру по два стакана какао и пирожные. Представляю его впечатление от ленинградского гостеприимства. Мы с трудом находим место на стойке среди остатков еды, недопитых стаканов. Народу так много, что буфетчицы не успевают поворачиваться. Я пытаюсь отвлечь Резо от нехороших мыслей смешными историями из служебной

Мы снова садимся в трамвай, теперь он полупустой. Я разворачиваю свежие газеты, купленные в вокзальном киоске, и мир наваливается на меня своими сенсациями и заботами. Идут многочисленные отклики на недавнюю вылазку террористов в Италии, описывается полет «Луны-17», первый день работы на нашем естественном спутнике аппарата «Луноход-1», под фотографией доисторического дракона подпись: «Лайнер ТУ-144 успешно проходит испытания». Это на первой странице, а дальше — адвокаты Сирхана добиваются отсрочки для разбора дела, военный переворот в Сирии, знаменитый хоккеист заявил о намерении покинуть хоккей в конце сезона, Спасский лидирует в отборочном турнире на Мальорке, и среди прочего — маленькая заметка о том, что миллионы американцев каждый день ложатся спать голодными. Мне на сытый желудок узнать это особенно любопытно.

Рабочий день начался. Никто не знает о моей поездке, поэтому обращают внимание только на кепку Резо. Начальник меня встретил, как и все, будто я отлучался на десять минут, а сейчас вернулся. Он меня слушает молча, за прошедшее время он стал явно скучнее.

— Все это хорошо, а теперь прочти, — протянул лежавшую на столе ленту телетайпа. Его срочно вызывали к комиссару, и именно по моему делу. — Поедешь со мной… Вчера нашли Валентина.

— Так это то, что надо!

— Как сказать.

Только сейчас мне пришла в голову мысль, что с Валентином могло случиться то же, что и с Игорем.

— Труп?

— Почти.

— Где нашли?

— В больнице Зеленогорска. Привезли с тридцать девятого километра Приморского шоссе тогда же, тринадцатого ноября. Чудом выжил, в сознание еще не пришел, об остальном потом. Иди одевайся.

Я отвел Резо к следователю для допроса, и мы уже через пятнадцать минут были в приемной начальника уголовного розыска города. Сталкивался раньше я с ним мало, в основном видел в президиумах разных совещаний. Несколько раз подписывал у него документы и шифротелеграммы — читал текст он всегда внимательно, но замечаний по нему не делал. Он смуглый, невысокий, нестарый, совсем обычный — уж его-то в толпе за генерала никак не примешь. Спокойный и выдержанный — качества в нашей профессии столь же необходимые, сколь и редкие. Он уже больше двадцати лет в уголовном розыске. Надо думать, нет ситуаций, с которыми он не сталкивался бы. Когда мы вошли, он держал в руках большую булаву, очень похожую на гетманскую из «Богдана Хмельницкого», и медленно перед собой поворачивал. Он встал, отложил булаву в сторону, пожал нам руки и усадил в кресла перед собой.

Докладывал начальник, перебивал комиссар его мало. О поездке в Сочи и Гагру он предложил говорить мне. Когда мы кончили, воцарилось молчание. Сразу почувствовалось, как мало мы сделали за неделю. Комиссар медленно заговорил:

— Вы знаете, что о расследовании каждого убийства постоянно докладывается в министерство, а что сообщать здесь? О погоде на юге, о том, что мы ждем второй труп? Я убежден в связи этих двух преступлений. — Он встал, подошел к маленькому столику, налил из графина воды, выпил. Прошелся по кабинету. — Ничего не вижу, кроме вашей добросовестности да еще кустарщины. Почему оперативная группа занимается второстепенными вопросами, а вы взвалили все на себя? Методами Мегрэ здесь ничего не сделать. Теперь в конце дня докладывайте лично мне о проделанном.

В милицейской работе есть непременный закон: сколько бы ты ни работал, как бы ты ни работал — главное не это, а то, к чему ты пришел. В конце концов так и должно быть, и разговор с комиссаром надо принимать как предупреждение. Возвращались мы в настроении не совсем лучшем. Начальник выглядел вконец усталым.

— Посмотри у Нины протоколы допрошенных по алфавитке — не могут быть все они макулатурой — и разберись окончательно с солнечной Грузией. Вечером решим, как быть дальше. Сейчас у меня собран народ по квартирным кражам — за твое отсутствие еще пять квартир полетели. — Он помолчал и вдруг пожаловался: — Уже забыл, когда спал по-человечески. В кино или еще где месяца два не был. Хорошо, дома маленький ребенок, жена хоть на него переключилась. Закончим это дело — сразу пойду в отпуск. Первую неделю буду спать, потом дважды в день ходить в кино.

Перед кабинетом Нины Филатовой сидел уже допрошенный, тоскливый Резо. Увидев меня, он встрепенулся, спросил, где побриться. Я попросил обождать, пока мы согласуем действия со следователем. С Ниной мне повезло. Она методична, въедлива, может схватить все дело от начала до конца, а если есть какая-то возможность, всегда докопается до сути. У нее на допросе женщина средних лет, которой до меня явно не хватало аудитории; с Ниной не очень-то развернешься. А при мне все чары в ход пустила: плечами повела, пальцами, как скелет из мультфильма, затрещала, матерым взглядом мою незаурядность отметила, курить с разрешения стала, мастерски отогнув мизинец. Настроение у меня по мере ее рассказа улучшалось.

— Игорь такая умница, такой тонняга! Иногда среди ночи просыпаюсь, вспомню его руки — плачу настоящими слезами. Все лучшее в жизни с ним связано. А познакомились с ним интересно. Мне тогда лет совсем мало было, семнадцать или восемнадцать. Гуляла я в скверике у Пушкинского театра с Маратиком, белой лохматой собачкой, и думала о чем-то очень интимном. Неожиданно откуда-то сзади подходит ко мне мужчина, наклоняется к самому уху и говорит: «Девушка, разрешите вас поцеловать?» — «Нет», — сказала я. А он так жалобно: «Девушка, разрешите мне вас поцеловать?» — «Нет, — сказала я, — с какой стати!» Тогда он вынимает перочинный ножик, раскрывает его и говорит: «Если вы не разрешите себя поцеловать, я буду вынужден убить вашу собачку». Я дрогнула — и не пожалела. Из всех моих мужчин он был лучшим. Прямо Бонифаций и только.

Воистину она правдива сверх меры.

— Потом все как у современных людей: пути разошлись, мы расстались. Уже несколько лет его не видела. Изредка поздравительными открытками обменивались.

Она ушла. Мы позвали Резо. Он созвонился с Автандилом. Договорились через час встретиться на Невском, Чтобы не терять времени, Резо пошел побриться, а мы с Ниной остались обсудить наши дела.

— Какое твое мнение об Игнатьеве? — спросил я.

— Бабник!

— И ты, Брут!

— Почитай сам. — Она протянула толстый том.

— Обязательно прочту, только ты сама как думаешь?

— Игнатьев

Я взял с собой том и зеленую общую тетрадь с шахматными записями.

— Много еще осталось?

— Десятка три. Ребята из оперативной группы помогают. Думаю, завтра добьем.

Я не успел приступить к чтению, как появился благоухающий одеколоном Резо в приподнятом настроения. Человеку нужно мало — еды, ощущения чистоты, но только обязательно вовремя. Сразу вернулась уверенность в грядущем чуде, удовольствии от встречи с большим городом.

Мы на машине добрались до условленного места за десять минут. Резо и земляк встретились, как наши предки в бескрайних степях тысячу лет назад, — они потерлись щеками, поцеловались крест-накрест, и только после этого Резо представил меня по форме. Автандил, по-домашнему Авто, энтузиазма не проявил, особенно ему место моей работы не понравилось. Не все кавказцы веселы, щедры, открыты; среди них нередко встречаются люди фальшивые и злые, есть мелкие гешефтеры — именно таким при первом приближении показался мне Авто Габелия. Отнесся он к нашему разговору очень настороженно. Успокоился, когда понял, что меня не интересуют источники, на кои он приобрел трехкомнатную квартиру, построил дачу в Шувалове, купил дубленку, хотя любому непредубежденному человеку понятно, что так достойно представлять родные края при скромной зарплате рядового снабженца совсем непросто.

Снять подозрительность очень помог Резо авторитетным тоном мелодичной грузинской речи. Авто повторил все, рассказанное Резо, присовокупив лишь, что у гостиницы он сразу поймал свободное такси, оставив Игоря и Валентина на Исаакиевской площади. Больше он их не видел. После некоторого запирательства Авто рассказал, что ту ночь он провел не дома, а в картежной компании с вполне достойными людьми — Морозовым, Федоровым, Кельзоном. Домашние их адреса и телефоны дал без всяких колебаний. Увидев, что только это меня и интересовало, совсем успокоился и попросил отпустить на важное деловое свидание. Я же переправил его к Нине. Та уже разобралась с Лидой, знакомой Резо по югу, очень толстой, меланхоличной и глупой, которая с великим трудом поняла, о чем идет разговор, — ничего нового она не прибавила.

В этом деле, как и во многих других, все сводилось к одному часу. В полночь они расстались на Исаакиевской площади, через час, как утверждает эксперт, Игнатьев был убит. Всегда проще узнать всю жизнь человека с подробностями, — здесь требуется только время, — нежели что-то про час его жизни, когда совершено преступление. Я коротко поведал начальнику о результатах допросов Авто и Лиды и высказал мнение, что грузинская версия, видимо, отпадает. Он согласился, позвал Резо, поблагодарил за помощь следствию. Бедняга растрогался до слез, сразу забыл страшную ночь, нервное перенапряжение, потерянную красавицу стюардессу; в свою очередь он высказал уважение и восхищение трудолюбием, мастерством и скромностью ленинградской милиции. Ушел он, оставив свою визитную карточку и вырвав у нас обещание провести очередной отпуск на берегу моря.

Ближайшие действия отчетливо не ясны. Надо постараться выяснить, не брал ли кто из водителей такси в ту ночь Игнатьева и Раздольского от «Астории». Эта хлопотливая процедура нередко приносит результаты: у таксистов хорошая профессиональная память. Начальник поручил ребятам из оперативной группы отпечатать объявления с приметами пропавших и местом исчезновения и развезти их по всем таксопаркам города. Объявления развесят в диспетчерских, и водители до или после смены обязательно их увидят и прочтут. И если нам повезет…

Я принялся за изучение следственного дела. Вначале перелистал, чтобы составить чисто зрительное впечатление, а потом стал читать показания. Допрашивали разные сотрудники, иначе такого количества свидетелей не осилить. Многие показания записаны собственноручно. Однако впечатление это так или иначе вторичное. Одно дело — смотреть человеку в глаза, другое — пытаться читать между строк. Люди всегда хотят казаться лучше, чем есть, но поправка требуется не только эта. Чтобы понять, почему Рита Никифорова ругает Игнатьева, а Зина Никитина хвалит, хорошо бы знать, кто из них красивая, какая неумная, какая несчастливая. И все-таки следователь Нина Филатова права — весь этот толстенный том дает только характеристику Игоря.

Из простого любопытства взял тетрадь с шахматными записями. Просмотрел несколько партий, — у нас шахматы почти во всех кабинетах. Игнатьев игроком был средним: любил комбинировать даже там, где противопоказано. Эта тетрадь перенесла меня в давние времена.

…Война только кончилась. Жизнь в городе возрождалась: открылись коммерческие магазины с диковинными товарами, вроде шуб и икры, на улицах продавались воскресшие из снов эскимо и новый газированный напиток из молока, рестораны завлекали удалыми песнями мировой войны: «Здесь вы в казарме, мистер Джон», «Краше девушки я в мире не встречал». Модницы Невского щеголяли высокими сапожками, красными беретами и челками. Стала выходить «Вечерка», ночами стояли очереди на МХАТ и Лемешева, на переехавших в Москву, но по-прежнему любимых Уланову, Утесова, Шульженко. Как всегда и везде, лучше всех было подросткам. Мы самозабвенно болели за «Зенит» после великой победы в Кубке СССР, прорывались в «Титан» на «Девушку моей мечты» с Марикой Рокк, менялись трофейными марками, монетами, орденами.

Именно тогда шахматы стали нашей национальной игрой. Люди, уставшие от кровавых побед войны, хотели побед бескровных, а здесь они были, и какие! Разгромлена в матче через океан сильнейшая команда США. Ботвинник, а за ним Смыслов, Бронштейн, Керес неумолимо побеждают во всех турнирах. В печати ведется дискуссия, что есть шахматы — спорт, искусство или наука. На фотографиях из турнирных залов легко узнавались Ойстрах, Игорь Моисеев, Завадский. Прославленный футбольными радиопередачами из Англии Вадим Синявский пытался вдохнуть жизнь в абстрактные схемы белых и черных фигур в своих ночных выпусках с первенств страны. Все это влекло молодых, как теперь космос, хоккей, фигурное катание.

Увидеть бы сегодняшними глазами Аничков дворец тех времен и нас, переполнявших его, — веселых и насмешливых, высокомерных и застенчивых, одетых кто во что горазд, но уверенных в своей неминуемой славе. Волнующий, притягательный мир шахмат, в котором можно спрятаться от двоек, коммунальной квартиры, домашних неурядиц, где можно быть смелым и дерзким, каким не удается быть в жизни, а человеку значительно более старшему и образованному можно доказать, что именно в интеллектуальном отношении ты выше его. Шахматы заменяли нам прогулки

Как сейчас помню будущего чемпиона мира — худого стриженого мальчика в телогрейке, перешитой из взрослого кителя, надетой на голое тело. Спасского сразу выделил и взял под свою опеку Владимир Григорьевич Зак, наш тренер и отец родной, ходивший в оставшихся от войны меховых унтах. Он не давал Борису много играть, чтобы тот не потерял интерес к шахматам, приобщил к спорту, книгам, кормил вкусными домашними обедами. Борис Спасский оправдал надежды.

Я не принадлежал к числу способных, но очень надеялся, что наступит день, когда Вадим Синявский в ночном выпуске объявит на всю страну, как в первом туре первенства страны молодой ленинградский мастер Борис Маслов уже в дебюте пожертвовал пешку, а его прославленный противник гроссмейстер Андре Лилиенталь не нашел правильного продолжения, попал в цейтнот и на двадцать восьмом ходу был вынужден сдаться.

Окончив школу, я пришел на юридический факультет и вдруг обнаружил, что все на шахматы смотрят, как на игру, пусть более мудрую, чем домино, и все-таки только как на игру. Все знали волейболиста Толю Алексеева, баскетболиста Юру Пергамента, знали своих донжуанов, певцов самодеятельности, хороших студентов, наконец, а о шахматистах почти не слыхали, хотя мы были чемпионами города среди вузов. Постепенно меня затянули учеба, разные институтские заботы. Я сходил несколько раз в кино на фильмы-спектакли с красивой девушкой Тамарой Мочаловской и совсем потерял интерес к шахматам. Осталось у меня от тех времен несколько блокнотов с шахматными партиями, фотография на обложке журнала «Шахматы в СССР», где в составе юношеской сборной Ленинграда при очень сильном желаний можно узнать и меня. Еще осталась партия со Спасским, которую часто перепечатывают в монографиях, поскольку Таль именно в ней усмотрел первые проблески гениальности будущего чемпиона. Я не знаю, жалеть ли те годы или радоваться, что они были. Может ли человек жаловаться на что бы то ни было в своей жизни?

И тут вспомнилась фамилия моего обидчика, так похожего на смеющегося с фотографии, — Павел Гордин. Он жил где-то рядом с Дворцом пионеров и, как сотни других ребят, мечтавших о славе, не прошел отбор в шахматном клубе. Я вспомнил удар, встречу на Невском. Узнать остальное помогает адресное бюро. Он мой ровесник, работает конструктором в институте «Промстройпроект», живет, где и жил, на улице Ломоносова. На этой небольшой улице я знаю почти все дома. В них и окрест прошло мое блокадное детство. На ней жили мои блокадные друзья Игорь Быков, Юрка Мнацаканов, самая красивая девушка моей молодости Тамара Мочаловская. Жившие в этих огромных домах бывшего Чернышева переулка считались тогда счастливцами: вся жизнь города вращалась на Невском, до которого рукой подать от Чернышева переулка. Здесь мы готовились к экзаменам, отмечали дни рождения, слушали футбольные репортажи. Нам было хорошо: мы не замечали неудобных, длинных комнат, темных, извилистых коридоров, слепых кухонь, печного отопления, узких дворов, заваленных до второго этажа поленницами дров. Так было и в школе, и в университете, и в первые годы работы. Потом завелись семьи, город пополз вширь, и мы потеряли друг друга из виду.

Я оставляю машину на Фонтанке, у Щербакова переулка. Прохожу мимо школы, в которой учился, мимо бомбоубежища, где мы всем классом пережидали обстрелы и бомбежки, через бесконечные проходные дворы выхожу на улицу Ломоносова. Она совсем не изменилась. В доме 17 живет Паша Гордин. У женщины-дворника, убирающей около дома с панели снег, узнаю, что квартира его на последнем этаже. Живет он с женой Ритой в двух комнатах в разных концах квартиры. Рита — врач, сын учится в шестом или седьмом классе, недавно вернулся домой из школы. Самого Павла не видела дней десять: Знакомых ходит к ним много, родители живут где-то далеко.

Я позвонил в квартиру, открыла пожилая женщина в переднике.

— Павла можно?

— Он, кажется, в командировке.

— Давно?

— Да, порядочно.

— А жена дома?

— Еще не пришла, Костя дома.

— Можно я пройду — записку оставить?

— Пожалуйста, комнаты знаете?

— Пожалуй, забыл.

— Костя — в этой.

Она кивнула на вторую дверь с левой стороны коридора. Я постучал и открыл дверь. За столом курчавый мальчик готовил уроки. Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Костя, мне папу нужно.

— Он уехал.

— Далеко?

— Не знаю.

— Мама скоро придет?

— Должна вот-вот. — Он взглянул на часы.

— Я, Костя, из Москвы приехал. Мы с твоим папой в одной школе учились. Ты в какой учишься?

— В двести шестой.

— И мы в ней учились. Ия Ивановна работает еще?

— У нас русский ведет.

Дверная ручка повернулась, и вошла женщина лет тридцати с небольшим.

— Мама, это папин товарищ из Москвы приехал, они в нашей школе вместе учились.

— Извините, я буквально на день в командировку. Мы с Павликом несколько лет не виделись. Костя говорит, он в отъезде.

— Да, Паши нет в городе.

— И не скоро вернется?

— Не скоро. — Она говорит спокойно, не торопясь, только необходимое, — достойная жена достойного мужа.

— Не в Москве, случайно?

— Нет, где-то далеко. Точно даже не сказал.

— Тогда извините. Передайте, заходил Борис Ефимов, и привет, разумеется.

Мы попрощались, до двери она меня не провожала.

Я подошел к машине. На спуске к Фонтанке лежит накрытая брезентом лодка. Перед воротами играют мальчишки и девчонки, их терпеливо ждут бабушки. Летом здесь располагаются рыболовы с удочками. Все, как много лет назад.

Я проехал на Литейный, в проектный институт — место работы Гордина. В отделе кадров инспектор подтвердил сказанное женой Гордина. С 10 ноября он находится в командировке на одном из объектов Восточной Сибири, и с ним поддерживается ежедневная связь.

Снова родной кабинет, глаза мои его бы не видели. Я, как наяву, вижу парящий над облаками воздушный лайнер. Затем угол моего зрения меняется, и я вижу салон самолета. Полной хозяйкой в нем Марина: она разносит газеты, прохладительные напитки, конфеты. Скоро Урал, и где-нибудь за Свердловском к ней пристроится лихой офицер-подводник с Дальнего Востока. Он

Короткий стук в дверь, и без приглашения входит человек, которого при всем желании ожидать нельзя, — Марина! Она уверенно садится, положив ногу на ногу, закуривает сигарету и улыбается.

— Не ждали? Так-то! Прилетела из Москвы и решила навестить наших скромных защитников.

Я молчу. Она, помедлив, смущенно говорит:

— Знаете, не поверила, что работаете в милиции. Думала все-таки, что спекулянт, и рада, что ошиблась.

Длинный-длинный звонок. Очень не хочется поднимать трубку. Хорошего ждать неоткуда, а худшее не предусмотришь. В трубке слышится знакомый, грассирующий голос:

— Ты хорош, ты молодец!

Я вспоминаю, что сегодня день рождения Олега и я давно обещал быть.

— Я уже одет.

— Ну смотри. — Он положил трубку.

Марина смотрит на меня с улыбкой.

— Вы знаете, у меня есть предложение, — сказал я.

— Слушаю.

— Сегодня день рождения моего старого друга. Как Марина смотрит, чтобы нам пойти вместе?

— Я не успела переодеться.

— Ваша форма вас украшает…

Оперативная машина на месте, и мы очень скоро оказываемся у Олега. Моя поездка в столь напряженный момент, хоть и после работы, выглядит неуместной, но я хочу поехать с Мариной. Познакомились мы с Олегом давно, еще в войну, на почве увлечения книгами, В отрезанном от всего мира Ленинграде книги были тем единственным, что город мог предложить своим жителям в избытке. Магазины были заполнены штабелями книг. От бомбежек и обстрелов горели дома, и из окон вместе со скарбом летели тысячи книг. На морозе от воды из пожарных шлангов они превращались в ледяные кирпичи, которые над огнем лопались и становились коричневыми и ломкими. А в центре города, разложив на газетах книги из своих библиотек, которым они отдали всю жизнь, безучастно глядя на покупателей, сидели старые люди и думали только об одном: когда все это кончится? Именно тогда я пристрастился к чтению и собиранию книг. Среди покупателей в магазинах и на Сенной площади, тогдашнем торговом центре города, я часто встречал Олега. Он тогда ходил в сером пальто, с противогазом через плечо… Так и познакомились. Я давно бросил собирание книг, занятие ныне непосильное, у Олега, напротив, хорошая библиотека. Мы вместе окончили юрфак, и наши пути разошлись, — он пошел в адвокаты. Встречаемся теперь по круглым датам, или иногда я захожу к нему за редкими новинками. У него устойчивая репутация солидного адвоката, умная, образованная жена с редкой профессией гляциолога, веснушчатый сын-вундеркинд, с детства читающий книги для взрослых, внешне суровая, а на деле душевно щедрая теща — и книги, тысячи книг, которые не прочесть до конца дней своих. У него всегда интересно, уютно, вкусно, обязательно есть что-нибудь исконно русское — пироги с рыбой, моченые яблоки, щи с белыми грибами, водка, настоянная на ревене.

Встретили нас радостно. Марина, безусловно, пришлась кстати. Разговоры смолкли, все воззрились на нее. Олегова теща шепнула мне на ухо:

— Вы, Боренька, не меняетесь, все такой же!

На Руси еще Петр положил: всем опоздавшим за праздничный стол под шуточный тост надлежит выпить штрафную. Что мы и проделали уверенно, закусив рыжиками в сметане. Почти сразу выпили еще и стали среди остальных незаметны.

Прерванные разговоры возобновились. Русская интеллигенция, помимо всего прочего, завоевала мировую известность именно своей любовью посидеть, поговорить не о деньгах и других преходящих ценностях, а просто о бессмертной душе, как теперь принято говорить — за жизнь. Делаем мы это часами и с удовольствием. Не случайно шофер нашего отдела Ваня Кроликов сказал как-то:

— Обожаю к старшему брату, инженеру, в гости ходить. Они там все говорят, говорят, а я ем, все на сметане, все на сливочном масле, — только ешь и радуйся!

Генералом сегодня за столом не именинник, а молодой философ Сергей Аргонавтов, несколько дней назад ставший доктором наук. По всему, он отмечает именно это событие. Вижу я его только у Олега раз в пять лет. Мне вполне хватает, — слишком занудлив. Он рассказывает поучительную историю, имевшую с ним место перед переездом на новую квартиру. Среди ненужного хлама он нашел старый медный самовар, но без краника. Мама понесла его к старьевщику, а тот говорит с обидой: носик где? И это вместо благодарности! По мысли Сергея, получи старьевщик другое воспитание, живи среди красивых людей и вещей, он вполне мог бы стать щедрым, великодушным, а он живет среди старья и ветоши и потому стал таким грубым, таким отталкивающе жадным…

— Марина, вам, наверное, скучно среди пожилых людей? — подходит вперевалочку из противоположного угла старый ловелас Витя Томин.

— Нет, почему же?

— Вы не представляете, как приятно старому больному офицеру увидеть такой цветок среди наскучившей прозы жизни. Гляжу на вас, на нашего великого детектива и думаю: если бы не моя печень… — Он многозначительно умолкает. Как он хорош в этот момент со своими толстыми очками в модной оправе «кенгуру», с белесыми жесткими волосами, фигурой бывшего чемпиона по штанге и скромной улыбкой человека, знающего себе цену.

Олег, довольный нашим обществом, светится. Он любит нас, любит собирать, угощать, просто слушать. Сейчас он сидит у бара, недалеко от меня, наливает из разных бутылок в фужеры и мешает — составляет коктейли по какому-то совершенно новому рецепту. Бросив в фужеры лед, он протягивает их мне и Марине.

Нас с Олегом соединяют не только любовь к книгам, учеба в университете, но и шахматы — блаженное время Дворца пионеров. После университета я перестал бывать в шахматном клубе, и если про Спасского, Борисова и еще про десяток других можно прочесть что-то в газетах, то сейчас совсем не знаю, где Пейсахович и Пуся Каменецкий, что с Геной Яковлевым и Олегом Скуратовым, а ведь несколько лет мы ходили во Дворец каждый вечер, как на работу. Олег — единственный из друзей, кто не бросил играть, и только через него до меня доходит что-то о теперь далеком от меня мире, о старых добрых знакомых.

— Олег, — спрашиваю я, — ты шахматиста Игнатьева знаешь?

— Чего это ты?

— Надо.

— Дай подумать. Пожалуй, только Игоря Игнатьева.

— Именно он меня и интересует.

— Много сказать не могу. Сам знаешь, какие отношения у шахматистов, видимся только в турнирном зале. Правда, три года назад вместе с ним играли в Волгограде и жили в одном номере. Даже сблизились. Парень как парень, неглупый, современный.

Коктейли — хорошее изобретение, специально для таких разговоров: хмелеешь медленно, не водка — та придумана для других целей.

— Зачем тебе, толком скажи?

— Игоря убили.

— Тогда понятно.

Олег — первый сторонний человек, с которым я решил поделиться. Знаю я его давно, он

— Олег, что тебе на свежий взгляд кажется?

— То же, что в любом деле. Находим всегда не там, где ищем. Проверка такси дала что-нибудь?

— Интересно, когда это могло быть? Всего несколько часов назад развезли объявления.

— Позвони, у меня рука легкая.

Празднество идет своим чередом. Чай, кофе, сладкие пироги и пирожные, ликер и коньяк. Всем хорошо, но уже проступает усталость. Одна Марина сидит прямая и молочно-белая, как статуэтка. На комплименты отвечает мягко и отчужденно. Умиленный, очень похожий на сытого кота Базилио, Сергей Аргонавтов поет свои философские песни. Я позвонил дежурному.

— Попался, который кусался! Мы тебя уже час ищем, где тебя носит?

— Все по делам.

— Хотел бы с тобой делами поменяться. Мне Коля Земляков рассказывал!

— За высокую оценку благодарю, но не за этим же искал?

— Приезжает таксист Хасиятулин из восьмого парка. Утверждает, перевозил похожего на Игнатьева в ночь на четырнадцатое.

— Где он сейчас?

— На линии, смена скоро кончается, он обещал подождать тебя.

— Отлично.

День рождения подходит к концу; гости по одному и парами разошлись, удалились спать жена и теща Олега. Мы остались втроем. Олегу, как свободному художнику, легче со временем. Мне все равно ехать в таксопарк. Марина же только пьет кофе и улыбается. Приходит вызванное такси, я решил отвезти Марину домой. В машине все приняло другой оборот.

— Куда мы едем?

— Я хочу проводить вас.

— А вы?

— Мне придется еще поработать.

Она помолчала.

— Это правда?

— Святая!

Она внимательно смотрит на меня.

— Вы разрешите мне поехать с вами?

Я не знаю, что и ответить.

— Вы мне не доверяете?

— Да нет, просто не принято, да и интересного ничего не предстоит.

— Мне не нужно интересное, просто не хочется ехать домой.

— Ну если так! Поехали в восьмой парк.

Хасиятулин немного запоздал, возвращаясь из-за города. Мы сели к нему в машину и поехали к Поклонной горе.

Запомнил Хасиятулин поездку очень хорошо: была совсем недавно. Взял Игоря и Валентина от «Астории» в отличном настроении, немного навеселе. По дороге Игорь вспомнил про какой-то важный телефонный звонок и попросил остановиться у телефона-автомата. Звонил безуспешно. За всю поездку не обмолвились, к кому едут.

Хасиятулин уверенно остановил машину у типового пятиэтажного дома, каких в Ленинграде тысячи. Различить их при всем желании невозможно.

— Почему так уверен, что дом тот самый?

— Напротив — стоянка. Я оттуда взял заказ на Политехническую улицу. Они обошли дом с левой стороны.

Я тоже обхожу дом слева. Светится несколько окон — всегда найдутся люди, которые больны, которым не спится или кому дня мало. Живет в таком доме человек триста-четыреста, кто-то из них, возможно, знает Игоря и, возможно, все о нем… Если добираться до него по науке, потребуется много времени. Да и нельзя сказать наверное, какой будет результат. Перед домом несколько автомашин, припорошенных снегом. На всякий случай, я переписываю их номера. Пока я нахожусь во дворе, меня не покидает чувство, будто за мной кто-то следит. Из телефона-автомата на улице я позвонил дежурному, передал все переписанные номера и попросил выяснить все об их владельцах.

На заднем сиденье тихонько сидит мой общественный инспектор Марина и слушает рассказы бывалого человека. Таксисты по ночам особенно красноречивы. Когда я сел в машину, Хасиятулин с середины предложения возобновил рецензию на фильм «Срок семь дней». Фильм, по его мнению, детективный, интересный, с красивой, легко одетой девушкой. Я не слышу его слов, будто один в закрытой наглухо комнате. Рядом со мной девушка, которую я ждал, быть может, всю жизнь. Нам бы находиться в совсем другом месте, и мне кажется, она думает так же. Умом я понимаю, что если не спать в такое время, то заниматься надо чем-нибудь возвышенным, более подходящим моему возрасту. Насколько интереснее, правильнее устроена, допустим, жизнь у Бори Борисова. Вполне возможно, я он не спит этой сырой ночью и трудится. Помимо эссе он пишет детективы и приключенческие повести. Но тогда он сидит в мягком кресле, ест мельхиоровой ложечкой яйцо по-венски и обдумывает поворот в очередном романе, после которого творения Агаты Кристи покажутся безобидным «Айболитом». Я выхожу из машины, звоню дежурному и переписываю сведения о владельцах. Фамилии ничего не говорят, кроме одной — Тузов. Она где-то встречалась. Причем впечатление — по этому делу.

Я снова обхожу дом и иду прямо к машине Тузова. Ею явно пользуются круглый год. Я осматриваю салон: чисто, красивые чехлы, плетеная решетка под затылок, на сиденье небольшой сверток в газете, «Огонек», «За рулем», у заднего стекла «Атлас автомобильных дорог», термос, милицейский жезл и, конечно же, нет следов борьбы и кровавых пятен. Почти в любой машине я увидел бы то же самое. В тишине глухо хлопнула дверь парадной. Я обернулся. Прямо ко мне шел мужчина высокого роста. Такси из-за дома не было видно, мы оказались один на один. Выражение его лица меня насторожило, и впервые пришло в голову, что меня вполне можно принять за злоумышленника, решившего совершить дерзкий угон машины из-под окна владельца. Бежать в подобной ситуации дико, быть битым — того нелепее. Когда он был совсем рядом, я решил перехватить удар.

— Извините, вы Вячеслав Васильевич?

От неожиданности он вздрогнул и кивнул головой.

— Я по поводу покупки машины.

— Какой машины?

— Вашей.

— Впервые слышу об этом.

— Мне так сказали.

— Интересно, кто же?

— Фомин Илья Кузьмич.

— Сам Илья Кузьмич, надо же!

Он пристально глядит на меня, и я вижу в его глазах немой вопрос; «Через сколько времени ты встанешь, если я тебя ударю?» Все как в детективах Агаты Кристи и Бори Борисова — настороженный потенциальный преступник и загнанный в угол детектив. В жизни это неприятно. Если он таки въедет по физиономии, то я могу разве обидеться, — не махать же удостоверением, чтобы он осознал глубину своей ошибки. На этом самом месте послышался стук каблуков, и из-за угла показалась Марина. Она замедлила шаг, но что-то в наших позах ей не понравилось, и она направилась прямо к нам.

— Милый, ты скоро?

— Представляешь, Вячеслав Васильевич говорит, что он не продает машину, но Илья Кузьмич ведь при тебе говорил.

— Да, я помню.

— Я не знаю никакого Кузьмича!

— Как же, бухгалтер с асфальтобетонного завода.

— Повторяю, я

Я разочарованно пожал плечами:

— Ну извините.

— И потом, я не могу понять, почему вдруг покупатели приходят ночью к машине, а не днем к хозяину?

— Мы были рядом на дне рождения и решили одним глазом взглянуть на машину, Илья Кузьмич сообщил нам ее номер.

Упоминание в который раз о легендарном Илье Кузьмиче довело его до белого каления, но он сдержался.

— Я ничего не продаю, и разрешите с вами распрощаться.

Он уходит. Не нравятся мне бодрствующие по ночам, полностью экипированные люди, — не меня же он ждал, Тут определенно что-то не так. Мы снова садимся в машину. Видимо, начинает сказываться усталость всей сумасшедшей недели — в голове ни одной мысли, только вертятся фамилия Тузов и убеждение, что где-то совсем недавно она попадалась. Марина трогает за рукав, я пожимаю плечами.

— Тебе когда на работу?

— У меня утренний рейс.

— Тогда поехали, здесь делать нечего.

В дороге меня начинает мутить, мысли путаются. Борисов в махровом халате с яйцом в руке, Тузов, который вот-вот вышибет из меня дух, толпы голодных американцев грохочут над самым ухом пустыми алюминиевыми мисками, и так все время до дома на Мойке, где Марина выходит. Она посылает воздушный поцелуй и скрывается во дворе. Хасиятулин быстро доставляет меня на работу.

Я обвожу взглядом свой кабинет. Все привычно, все на местах. Я подсаживаюсь к пишущей машинке и медленно по буквам печатаю, почти не думая. Получился список подозреваемых в последовательности их появления в ходе расследования: Валентин — Гордин — Авто — Тузов, и заканчивается перечень фамилией Игнатьев. Гляжу на лист и вспоминаю наконец, что видел фамилии Тузов и Игнатьев именно в таком написании — через тире. Только в шахматных партиях фамилии соперников записываются через тире, а значит, видеть я мог такое только в одном месте. Я достаю коричневую тетрадь Игнатьева, листаю ее, пока не нахожу партию Тузов — Игнатьев. Бегло просматриваю ее — скучно, хоть и грамотно. Закончилась она неожиданно. В самом конце в равной позиции Игнатьев грубо ошибся. На служебном «газике» снова еду к Тузову на квартиру — его машина отсутствует. По рации передаю номер «Волги» Тузова с просьбой сразу поставить меня в известность при ее обнаружении. Сам направляюсь к нему на квартиру. На настойчивые звонки очень долго никакой реакции, наконец раздаются шаркающие шаги, и старческий голос спрашивает о причине столь раннего визита. Я представляюсь и прошу открыть. Ответ краток: без санкции прокурора милиции в такое время в квартире делать нечего. По опыту знаю: настаивать бесполезно, там человек, знающий свои гражданские права; дверь ломать не будешь, по водосточной трубе на третий этаж не полезешь. В конце концов в равной позиции Игнатьев грубо ошибся. Человеческая жизнь состоит из контактов между людьми. Задача ведущего расследование выявить все контакты, имеющие отношение к делу, дать им оценку. У меня же не идет из головы наша недавняя встреча: почему он не спал, почему был возбужден и насторожен? Хотя я отлично понимаю, что Тузовых на свете тысячи.

Идет снег; не достигая асфальта, тает. В такие моменты какой желанной представляется жизнь гроссмейстера Коли Крогиуса! Раз в год играть в среднем международном турнире, писать статьи для шахматного бюллетеня, изредка находить свою фамилию в центральной прессе. На склоне лет как итог жизни выпустить солидное исследование по дебюту или эндшпилю. Нет тебе начала и окончания работы, надоевших посетителей и сбежавших преступников. Все тебе друзья или соперники в старой, как мир, игре. И есть спокойная уверенность, что занимаешься очень нужным, очень непростым делом — сразу тебе спорт, искусство и наука. Лет сто назад так жили профессора — тихо, содержательно, достойно.

По рации дежурный передает, что машина Тузова обнаружена на Детской улице Васильевского острова. Мы едем туда. Ее охраняет постовой милиционер. Я освобождаю его от охраны машины, а свою ставлю достаточно далеко, оставив хороший радиус обзора. Город оживает, люди ускоряют движение, как в немых фильмах, которые показывают сейчас, и люди кажутся не совсем нормальными, но, может, это только у меня в голове от переутомления. Я закрываю глаза и отключаюсь до тех пор, пока водитель не толкает меня в бок. Тузов открывает машину, садится за руль и трогается. Мы — следом, с трудом сохраняя необходимую дистанцию. Устарели наши «газики», с частными машинами им теперь не сладить. Спасает, что Тузов едет аккуратно, не превышая положенной скорости. В конце концов оказываемся на Моховой. У одного из домов Тузов останавливается и заходит в парадную. По рации передаю номера домов и парадные, в которые заходил Тузов.

Старая добрая Моховая. Это не огромный, современный проспект, где не только конца — противоположной стороны не видно. Это обжитая десятками, сотнями тысяч людей уютная улица начала века. Здесь жила и, возможно, живет девушка, с которой я впервые в жизни поцеловался. Ее звали Нонна, высокая, тоненькая, с белыми длинными волосами. На ней было коричневое вельветовое платье с белым воротничком, от нее шел неизвестный мне дотоле запах духов и пудры. Говорила она тоненьким голоском о том же, что и все тогдашние ленинградские девочки-девушки: про новый фильм «Счастливого плаванья!» с нахимовцами и Черкасовым, о музыкальности хора мальчиков при капелле, про красоту музыки танца маленьких лебедей и танца с саблями, которые тогда ежедневно передавались по заявкам радиослушателей. Мы ходили в кино на трофейные фильмы с завлекательными названиями, в странные театры тех лет, когда часто кроме нас в огромном зале были только военнослужащие, для которых посещение театров считалось необходимой мерой политвоспитания, в единственное кафе-мороженое на Невском, но возвращались мы всегда на Моховую. Я тогда даже мечтал поселиться где-нибудь здесь, поближе к предмету моего увлечения.

Тузов выходит из парадной и быстро идет в сторону, противоположную от его машины. Пока я размышляю, к чему бы это, он выходит на проезжую часть улицы, останавливает такси, садится в него. Машина разворачивается к улице Белинского и набирает скорость. «Волга» идет очень быстро, мы едва успеваем пристроиться за ней. Довольно долго удается держать ее в пределах видимости, но в конце Московского проспекта во время очередной пробки они все-таки уходят. Теперь я почти убежден, что знаю цель Тузова. И на вопрос водителя: «Куда ехать?» — называю аэропорт.

Изможденный многолетней безупречной службой «газик» вздрагивает и устремляется в заданном направлении. Минут через десять он лихо подкатывает к центральному зданию аэропорта. Я прохожу все павильоны, народа немыслимое множество. Тузова не видно. Я выхожу на улицу и стою в раздумье — идти ли к местному начальству за

— Мы уже не переносим разлуки!

Я пытаюсь улыбнуться. Очевидно, не очень получается, раз Марина уже другим голосом спрашивает:

— Что-нибудь случилось?

— Ночной знакомец, кажется, сейчас улетел или улетает, а он тот самый, кто нужен.

Марину зовут члены ее экипажа.

— Извини, опаздываю. Прилечу — позвоню.

Меня же почему-то охватывает полное безразличие — поехал бы домой спать, да надо докладывать о неудачной погоне.

От начальника узнаю, что проверка «тузовской версии» закрутилась: подвергается спектральному анализу биография, проверяются его квартира, адреса, переданные мною по рации. И уже всплыла любопытная деталь. Тузов известен в городе как рьяный картежник, не очень чистоплотный и недавно крупно проигравшийся. Это уже, как говорится, «теплее». Начальник, кажется, почти успокоился.

— Иди-ка ты домой, отоспись. После проверки Тузова дело забирают в управление. Откровенно говоря, сделали мы не так мало. А за что ругать — в нашем деле всегда можно найти.

Я ухожу к себе, вешаю на двери кабинета записку, что сегодня приема не будет. Запираюсь изнутри, откидываюсь в своем чудо-кресле. Мыслей нет, я окончательно исчерпался. Домой ехать нет сил даже на машине. Составляю в который раз стулья, ложусь, отчетливо понимая, что спать днем таким образом — безнравственно. Забываюсь сразу. Из внешнего мира поступают сигналы в виде частых телефонных звонков, стука в дверь. Я их слышу и не слышу. Пока не раздается очень громкий, очень длинный звонок. Я просыпаюсь, но не шевелюсь. Звонок длится, будто кто-то знает о моем нахождении в кабинете и дает возможность проснуться, спокойно подойти к телефону, взять трубку. Далекий мужской голос спрашивает меня, а затем я слышу Марину:

— Товарищ капитан, разрешите доложить! Опасный преступник Тузов обезоружен и сознался в содеянном.

Я молчу.

— Почему молчите? — удивленно спрашивает Марина.

— Просто я поражен!

Она весело смеется.

— Вы бы видели его физиономию, когда он узнал меня в салоне! Решил, видно, про себя, что находится под моим наблюдением с момента нашей встречи. До посадки не шевелился, все на меня глядел. Тут хотят с вами поговорить. До свиданья!

Я почти физически ощущаю, как она хочет услышать от меня хоть что-нибудь, но молчу. Снова мужской голос:

— Говорит начальник угрозыска Харькова Сергиенко. Нами задержан Тузов Вячеслав Васильевич. При допросе он сознался в убийстве Игнатьева. Изъято около четырех тысяч рублей. Объясняет ссорой, возникшей из-за нежелания дать в долг Игнатьевым крупной суммы денег. Как с ним быть дальше?

— Дайте ваш телефон. Я сейчас доложу начальству. Вам скоро позвонят. Спасибо за все!

По окончании дела часто кажется случайным изобличение преступника. Причем создается это впечатление от неверной посылки, что преступнику легче скрыться, чем его найти, поскольку он все знает и может избежать ошибок. На деле все наоборот: он знает только одно — его ищут, но не знает — кто, как, обнаружены ли какие-нибудь следы.

Не было случайности и в этом деле. Кульминацией, безусловно, была ночная встреча, где Тузов выдал себя. Но ведь и вопросы, стоявшие перед ним, были не из простых: почему ночью кто-то осматривает его машину, почему незнакомый человек называет его по имени-отчеству и говорит явную ложь о продаже машины? Ну а явление Марины в самолете заставило бы капитулировать кого угодно.

Трудно сказать, как именно, когда и где нашли бы Тузова, выдержи у него нервы. После появления Хасиятулина все было предрешено, просто могло взять больше времени, потребовать усилий большего числа людей, чтобы среди нескольких сот человек, проживающих в указанном им доме, найти одного-единственного, но конец представляется неотвратимым.

Закончилось дело, взявшее неделю моей жизни, а о нем и знать никто не будет. Разве только в «Вечерке» появится маленькая заметка с изложением фабулы и фамилиями героев, в конце будет сообщено об одобрении, которым был встречен присутствующими суровый приговор убийце. Дело положат в архив, где оно покроется пылью. Через положенное количество лет его сожгут, к тому времени о нем забудут все, включая меня, Осталась Марина. Кто я для нее? Она в моей памяти молчит и улыбается.

Уже полночь. Я снова у здания аэропорта, гляжу на огромное асфальтовое поле. Ревут взлетающие машины, далекие красные мигающие звезды при посадке превращаются в гигантские самолеты. Пассажиров совсем мало — со всех рейсов наберется на один. Проходят экипажи: щеголеватые летчики с добротными портфелями, веселые стюардессы с красивыми форменными сумками, нет только Марины, а она должна быть на одном из этих рейсов. Ветер метет по полю мелкую снежную пыль, на один момент становится тихо, и я вижу медленно идущую против ветра женскую фигуру. Она придерживает одной рукой шляпу, другой полу пальто. Хотя голова наклонена к плечу, Марину узнаю сразу Я беру в одну руку ее сумку, другой прижимаю к себе в веду к такси, ждущему меня. Мы садимся сзади. Неожиданно я чувствую, как ее холодная щека прижимается к моей, а пальцы находят мои и замирают. Город холоден, слабо освещен, пуст. Разные его улицы, столько раз исхоженные, превращаются в одну бесконечную, как одной становятся навязчивые мелодии «Маяка». Машина идет мягко, щека Марины слабо пахнет духами, ее глаза закрыты.

Ее дом старый, как все вокруг. Мы идем под арку во двор, потом в следующий, наконец, третий упирается как раз в нужную парадную. Поднимаемся на четвертый этаж. Тихо открываем дверь. Длинный коридор с множеством комнат. Мы осторожно передвигаемся в конец его.

— Много людей у вас живет?

— Да, много.

— И все чужие?

— Да, чужие.

Потом вдруг Марина повышает голос:

— Не нервничай, иди спокойно.

Наконец комната. Верхний свет она не зажигает, только ночник с бегающими рыбками, и тихо, почти неслышно, звучит приемник. О чем большем может мечтать человек — комната, как на другой планете. За пределами бушует мир со своими вечными проблемами, а мы летим, плывем, тихо движемся в своей ладье.

Мы сидим в креслах, она что-то наливает на донышко пузатых рюмок. Мы пьем, молчим, снова пьем. Ломит глаза, я закрываю их и откидываюсь. В темноте мелькают синие и серебристые точки. Тишина почти полная, только изредка слышен звук проезжающей вдали автомашины.

Теперь я убежден: с того момента, как увидел Марину, от меня ничего не зависело. Я неотвратимо должен был оказаться здесь после последней сумасшедшей недели, после других таких же недель, мелькающих сейчас в памяти. Они были просто ступеньками в эту комнату.

У каждого человека была такая вот комната, во всяком случае, каждый к ней стремится. Пусть темная, почти беззвучная, где другой человек не виден и

Рыбки плавают все медленнее, пока не пропадают, И я не успеваю понять, уплыли ли они куда или Марина выключила ночник, поскольку пропадаю с этого света сам.

Проснулся я от неудобного положения в кресле и холода, несмотря на черный плед, прикрывающий ноги. Комната была пуста. Было светло, как может быть светло в Ленинграде в снежное утро, и тихо, как в коммунальных квартирах не бывает. Просторная, без лишней мебели комната. На противоположной стене — портрет Марины с обнаженными плечами и распущенными волосами, в серванте — большая коллекция винных бутылочек-сувениров, на светильнике висит, почти доставая пола, резиновый негритенок. Лишь одна вещь явно выпадает из обстановки. Прямо над тахтой, на месте, испокон веков предназначенном для ковра, висит географическая карта. Даже при слабом свете что-то в ней кажется мне необычным. Я присматриваюсь — это карта Европы в границах 1939 года, очень старая карта. И, как наяву, другой мир возникает передо мной: мир буденовок, башлыков, наборных кавказских ремешков, мир мороженщиков с ложками на длинных ручках, оранжевых мандаринов в мягкой белой бумаге, испанских детей в голубых пилотках с кисточками; мир чистого снега, моря красных флагов и большого бесконечного солнечного двора, где всем хватало места и всем было весело.

— Что ты там обнаружил?

На пороге комнаты выспавшаяся Марина. Я не хочу уходить из того мира. Мира улыбающихся добрых лиц, где всем было хорошо, и если мы плакали, то просто от боли или от недовольства. Где у всех нас были живы родители, где все любили нас, а мы любили всех.

— Тебя, верно, карта удивила. Подарил один хороший знакомый на Севере. Дороже, говорил, ничего нет, Всю войну проносил в планшете.

У каждой красивой женщины тысяча тайн. Я смотрю ей в глаза — они улыбаются.

— Я ревную тебя!

— К кому?

Я пожимаю плечами. Она продолжает улыбаться.

— Не ревнуй, капитан! Лучше умойся — ванная налево, мои полотенца голубые — и никого не стесняйся!

К возвращению стол накрыт. Все красиво, вкусно, и в довершение конечно же:

— Ты любишь черный или со сливками?

Сегодня Марина без косметики, уютная, домашняя, совсем не кинозвезда.

— Не ревнуй, капитан! Принцесса устала!

Это-то я понимаю. Где те дни, когда все по плечу, а ты чуть ли не благодетель рода человеческого? Маленькая девочка, самая красивая в детском саду, все хотели целовать ее, ласкать, рассказывать ей сказки. Пионерка с косами до пола, приветствовавшая приезжающих в город глав правительств, космонавтов, ветеранов войны и труда. Девушка, которую все на улице провожают взглядами, так она хороша, и — «принцесса устала». За все в жизни приходится платить.

— Придумываешь, капитан! — смеется Марина.

Раздается стук в дверь. Марину зовут к телефону. Возвращается она скоро.

— Милый, извини, срочно вызывают на работу. Одна девочка заболела.

Несколько мазков мастера превращают простую девушку во владычицу небесную. Она уже не только моя, она принадлежит Аэрофлоту. Всем нашим лучшим в мире советским пассажирам, и я среди них теряюсь.

На набережной почти сразу находим такси. Она садится и через стекло машет рукой.

Захар Дичаров

ТРИНАДЦАТЬ ШАПОК

Повесть

1

Петенькин проснулся. Малая стрелка на циферблате сердито показывала половину седьмого и приказывала: встать.

Ардальон Аристархович жил в старом деревянном доме в Бабуринском переулке. Возраст — тридцать один год, холостяк. Это как вызов. Неизвестно кому — но вызов.

Впрочем, может быть, одинокая жизнь и приучила Ардашу, как называли его в «коммуналке», делать для себя все быстро и по-простому: готовить самые нехитрые блюда, не допускать в комнате беспорядка и грязи, и вообще — быть аккуратным, опрятным и обязательным к другим и к себе самому.

Повинуясь часовой стрелке, он встал, распахнул пошире окно и восемь минут — ни секунды больше, ни секунды меньше — делал гимнастику, заглянув перед этим на кухню и поставив на примус чайник.

Ровно без десяти семь он вышел из дому и ровно в семь часов три минуты втиснулся, как обычно, в «девятку», уже переполненную.

Все здесь было знакомо — лица и реплики: «Куда лезешь, а еще в шляпе!» Стоя в плотной людской массе, да еще держась за ремень, можно было без всякой опаски подремать на длинных перегонах.

Накануне Ардальон Аристархович вернулся поздно — с последнего сеанса в кино, где показывали знаменитый немой фильм «Саламандра» с участием Бернгарда Гецке. Наверное, потому-то он стоял, слегка покачиваясь, веки слипались, слипались. Гудение моторов и легкое подрагивание вагона на стыках действовали подобно сонному зелью. Грезилось что-то неуловимое, призрачное, носились перед глазами туманные образы, но ухватить их сознанием, понять, что это, было невозможно.

Сквозь дрему слышались и голоса пассажиров, и голос вагоновожатого, объявлявшего остановки, а потом все это вдруг пропало, и стало сниться, будто некая красавица, каких в жизни и не увидишь, прижимается к нему со всей страстью, обнимает и гладит по спине, по груди, гладит трепетно так, неспокойно…

Трамвай круто затормозил — и сам Петенькин и его соседи резко качнулись. Он открыл глаза: через остановку выходить…

Контора, в которой трудился Ардальон Аристархович, располагалась за Нарвской заставой, на Большой Тентелевке. Сойдя с трамвая, он должен был пересесть на узкоколейный поезд, вагончики которого тащил веселый паровозик-«кукушка», либо еще минут двадцать пять шагать по улице Стачек, а затем по старой, криво петляющей, заставленной старыми деревянными домами улице. За ними железнодорожные пути, и один из них — к товарной базе.

Это и было место работы Петенькина.

Погода нынче стояла неважная — известно, ленинградская осень. Задувал порывами ветер, сеял мелкий надоедливый дождь. Петенькин пожалел, что не захватил зонтик, поднял воротник, зябко передернул плечами. Полез за носовым платком. Стер со щек мелкие капельки влаги, втиснул платок обратно, но тут пальцы его сами собой задержались: в кармане плаща, на донышке, лежал какой-то предмет — округлый, твердый…

Петенькин извлек его… Часы — незнакомые, толстые, на длинной массивной цепочке. Золотые…

Ардальон Аристархович остановился, словно перед ним вдруг выросла стена. Свои собственные часы, старенький «Таван и Ватч», плоские, с крышкой из вороненой стали, он держал обычно в нагрудном пиджачном кармане, слева, на узком ремешке, продетом через петельку в лацкане. Невольно пощупал — на месте ли? На месте. А эти? Откуда эти? Как очутились в его плаще?

От волнения Петенькин даже вспотел, у него защемило в горле. Вещь дорогая, немалых денег стоит… Что же это такое? Он топтался на месте, не заметил, как мимо него с шумом и тарахтением проехал грузовик, обрызгав грязной водой. Петенькин отшатнулся и вновь устремился вперед:

— Опаздываем, дорогой товарищ, а? Проспали-прогуляли?

Он не успел оглянуться, как сослуживица Клавдия Игнатьевна ухватила его под руку.

— О-о, да какая у нас нынче обновка! — воскликнула она. — За сто шагов видно! С вас приходится! Не отвертитесь! И где это вы такую обрели?

— А-а… Да… — коротко пробормотал Петенькин, почему-то потрогав тулью своей новой фуражки, словно желая убедиться, что речь идет именно об этом предмете. — Ну да… с меня… — И пошел дальше.

Спутница его защебетала что-то о погоде, о вчерашнем скандальчике у нее на квартире. Петенькин молчал. Смысл сказанного до него не доходил.

В конторе он привычно разделся, уселся на свой стул, в углу у окна, но забыл снять с шеи шарф, машинально извлек из-под стекла табель-календарь, перечеркнул вчерашний день — 17 сентября 1928 года, достал из ящика папки и документы, положил перед собой и ни к чему не притрагивался. Застыл, рассеянно глядя на обширный двор, с трех сторон окруженный длинными складами.

«Может, это мне почудилось?..» — мелькнула у него мысль. Он порывисто встал, подошел к вешалке, осторожно, словно бы крадучись, залез в карман собственного плаща — чужие часы лежали там, как и прежде.

В этот день он отвечал Клавдии Игнатьевне невпопад, а чаще молчал, только кивал головой. На вопрос, не заболел ли, сказал, что нет, спасибо, все в порядке, только вот часы…

— Что часы, Петенька? — (Надобно сказать, что из-за длинного и сложного имени-отчества старшего счетовода Петенькина сослуживцы называли его по фамилии и сокращенно: Петенька.)

— Часы?.. — Он вдруг спохватился: — Да часы, Клавдия Игнатьевна, будильник, — что-то отстают… — И густо покраснел. Он думал в этот момент, как поступить с теми часами, которые лежат в плаще. Сказать о них?.. Показать?

Но что-то мешало ему сделать это, — а вдруг подумают, что он сам взял их у кого-то? И вот теперь… Холодная дрожь прошла по спине. Он остановился, словно поперхнулся, и до конца рабочего дня уже не проронил ни слова, только щелкал на счетах и писал, писал, писал…

Кончился рабочий день. Обратный путь домой был для Петенькина мучительным — он снова и снова искал разгадки: может быть, кто-то в теснотище этой трамвайной, достав часы, чтобы проверить время, нечаянно опустил их в чужой карман? Но зачем же это он отстегнул от себя цепочку? И кто же стоял рядом, кто? Петенькин старался вспомнить — и никак не мог: одни уходили, другие входили…

Обводный канал… Измайловский проспект… Загородный… По улицам шли люди, ломовик на телеге с «дутиками» вез гору ящиков с водкой, нечастые еще таксисты на автомашинах французской марки «Рено» надменно и настойчиво прокладывали себе путь тягучими гудками… В трамвайном вагоне, как и всегда, шла своя, особая жизнь. Только если в те ранние часы, после ночного отдыха, люди были спокойней, сдержанней, то сейчас, уже притомившись за день, препирались чаще, раздраженней. А толкались почти так же, как и в часы «пик».

Необычным и непривычным было иное.

Добравшись до Выборгской стороны, он заскочил в булочную за свежим хлебом. Свою странную находку он еще перед уходом из конторы переложил в портфель, так и не решив, как с нею быть. Но когда полез в карман плаща за кошельком, где всегда бренчала какая-нибудь мелочь, опять наткнулся на что-то. Он побледнел и вздрогнул, точно от внезапного нападения, замер на секунду-другую, потом боком, боком отошел в угол магазина, где торчала мусорная корзина, оглянулся назад, не видит ли кто, и вытащил свою новую «добычу».

Портсигар… Серебряный, тонко инкрустированный золотом.

2

В эту ночь Петенькин почти не спал. Мысли метались, подобно застигнутым врасплох мышам, бегали, шарахались, исчезали — и воцарялась скучная пустота: что же это такое? Может быть, над ним кто-то шутки шутит, какой-нибудь его, Ардальона Петенькина, враг? Но сколько ни раздумывал, не мог припомнить среди своих знакомых и родственников такого человека. Ну да, случались кое с кем ссоры по мелочи, но чтобы враждовать?.. Да еще мстить подобным образом?..

Конечно, в былые времена обязательно сказали бы: нечистая сила. Но Петенькин был твердый атеист, ни в какие чудеса не верил.

С трудом уснул он только под утро. Вставал трудно, ощущая во всем теле разбитость, в голове тяжесть, вяло доплелся до трамвайной остановки, вяло влез в вагон… На сей раз тут было довольно свободно — в проходе стояло всего три-четыре человека.

Всю дорогу его не покидало состояние напряженности. Он все время оглядывался, вертел головой, отодвигался от спутников. И хотя ночь была бессонной, дремать ему не хотелось.

Шагая по Большой Тентелевке, он боязливо сунул руку в карман, вздрогнул, коснувшись пальцами носового платка, но тревога оказалась напрасной: ничего больше не было — и Ардальон Аристархович облегченно вздохнул.

Однако испытанное за минувшие сутки давало себя знать. Неотвязно преследовала мысль: что делать с предметами, обнаруженными в кармане? Открыться сослуживцам или приятелям? Но кто поверит, что вещи эти попали к Петенькину сами по себе, а не потому, что Ардальон Аристархович переложил их, мягко выражаясь, из чужого кармана в свой? А уж в милиции — точно, что никто с подобным объяснением не согласится и потянут тогда старшего счетовода товарной базы к ответу! Не-ет, лучше уж пока молчать, — там видно будет, тем более что сегодня никаких дьявольских происшествий на пути от дома до Нарвской заставы не приключилось.

И вдруг явилась спасительная мысль: надо дать объявление, что, мол, найдены часы, справиться у такого-то. Это — раз, причем ему, как положено по закону, и вознаграждение за находку причитается, так? А с портсигаром еще проще — отдать в стол находок, мол, кто-то обронил или забыл в трамвае, вот, пожалуйста, авось кто-то и догадается обратиться туда. И как это сразу в голову не пришло подобное?

Как с плеч гора! Петенькин заулыбался, воспрянул духом и с необыкновенным пылом взялся за работу. Обнаружил, что накануне допустил в одном документе ошибку, и тут же поспешил ее исправить. Клавдия Игнатьевна немедленно заметила перемену в настроении своего коллеги и, так как — скажем по секрету — был он ей не совсем безразличен, тоже заулыбалась и принялась поправлять свои кудряшки.

Весь день до семи вечера Петенькина не оставляло доброе настроение. Но в семь часов десять минут, когда он доставал ключи, чтобы открыть комнату, в левом кармане плаща опять оказалось нечто такое, что…

То был бумажник из дорогой крокодиловой кожи, а в бумажнике кроме документов на имя товарища Камского Иннокентия Евграфовича еще и толстая пачка крупных денежных купюр.

Он почувствовал в груди болезненное стеснение, закашлялся, с трудом открыл, дверь и, не раздеваясь, плюхнулся на кушетку.

Странная и страшная для него игра продолжалась…

3

Что предпринять?

Почти каждый день Петенькин обнаруживал в кармане плаща или пальто часы или браслет, кошелек или портсигар. Изредка попадались и пустяки — вроде крохотной дамской сумочки с косметикой и записной книжечкой или кожаного футляра с ключами.

Казалось, какая-то таинственная и непостижимая сила вступила в заговор против скромного советского служащего Петенькина и делает все для того, чтобы его погубить.

Он угрюмо складывал все эти «находки-потеряшки» в ящик письменного стола у себя дома и запирал на два поворота ключа.

Ночью посещали кошмары. Преогромные часы с цепочкой, которая, словно живой удав, извивалась, норовила обвить и задушить своими кольцами ни в чем не повинного Ардальона Аристарховича; то книга исполинских размеров, на которой стояло: «Сберегательная касса», внутри пустая, как коробка, а в коробке — кукиш, почему-то имевший человеческое лицо…

Он похудел, осунулся, начал сутулиться, на ласковые приглашения Клавдии Игнатьевны сходить на знаменитую фильму «Индийская гробница», в восьми сериях, с Конрадом Фейдтом в главной роли, или на «Женщину с миллиардами», в четырех сериях, отвечал нелюбезным отказом.

Пытаясь выкинуть из головы все мысли о загадочных происшествиях, Петенькин однажды отправился вместе с Клавдией Игнатьевной в оперный театр, что раньше именовался Мариинским. Новый черный костюм и галстук-бабочка делали его чуть старше, но зато придавали более элегантный вид, и он, со своей гладкой прической на пробор и небольшими аккуратными усиками, мог показаться артистом или директором модного ресторана.

В антракте после второго действия его партнерша отлучилась, мило прощебетав: «Я на одну минуточку!» И тут произошло неожиданное: к нему подошел мужчина лет пятидесяти или около того, во френче из тонкого сукна, со значком общества «Долой неграмотность» и другим значком, пониже, — общества «Друг детей». Крепко ухватив Петенькина под руку, незнакомец увлек его к окну.

Ардальон Аристархович хотел возмутиться, пытался вырвать руку, но не тут-то было. Мужчина произнес, понизив голос, но грозно:

— Но-но, не вертухайся! — Резко повернул Петенькина к себе и, глядя на него в упор пронзительными зелеными глазами, спросил: — Ты что же, гад, кассу не делаешь? Куда лопатники, паскуда, деваешь? Кому хрусты сдаешь? Или ждешь, пока перышком пощекочут? — Губы его, толстые, окруженные рыжеватой, плохо выбритой щетиной, скривились, за ними обнаружились ослепительно белые зубы.

Петенькин смотрел в изумлении, и слова были темные, непонятные. Но таилось в них, в тоне, каким были сказаны, что-то жуткое, опасное. Петенькин бросил взгляд влево, вправо, завидел Клавдию Игнатьевну и вдруг с необъяснимой для себя твердостью сказал спокойно:

— Вы ошиблись, почтеннейший!

С силой оттолкнув рыжего, пошел навстречу Клавдии Игнатьевне. В нем клокотала злость, и он внезапно решил: «Ладно, теперь я знаю, что надо сделать! Хватит!» Он стал слушать музыку и смотреть на сцену, где вот-вот должна была начаться дуэль Онегина и Ленского.

Проводив после спектакля свою спутницу, Петенькин, барахтаясь в плотной массе пассажиров, испытал еще одно потрясение.

В какой-то момент он явственно почувствовал, что в кармане его пальто что-то постороннее и давит, давит на бедро, но было так тесно, что даже и руку туда он не мог просунуть.

Вдруг впереди, возле выхода, вскрикнула женщина:

— А-ах… Сумочка! Обокрали! Ручка — вот, а сумки — нет!..

В вагоне зашумели, загомонили: «Где? Что? Как?» Стали смотреть, искать под ногами — может, уронила дамочка? Сумка и в самом деле обнаружилась под скамейкой. Ее срезали. Владелица обрадовалась, но ненадолго. Внутри было пусто.

— Брошка вот тут была… еще от матери… в коробочке…

Повинуясь безотчетному чувству, Петенькин слегка раздвинул плечами ближних соседей и все же опустил руку в карман. Пальцы нащупали небольшую коробочку. Он потащил ее кверху, чтобы показать, но спохватился: «Что это я? С ума, что ли, сошел?» Он заставил себя спокойно постоять, а затем на следующей остановке, уже теряя самообладание, расталкивая пассажиров, бросился к выходу, бормоча:

— Извините… прозевал… извините.

Ему казалось, что вот «сейчас, сию же минуту, его догонят, схватят и крикнут: «Вот он, вор, тащите его в милицию!»

Дома он извлек наполовину раздавленную коробочку, в которой, как оказалось, лежала брошь с драгоценными камнями. На ней виднелись следы пудры.

На следующее утро Петенькин не пошел на работу. Он дождался девяти часов и прямым путем отправился на площадь Урицкого, где находились Управление Ленинградской милиции и уголовный розыск.

4

Немало всякого перевидал на своем служебном веку сотрудник, несший в этот день оперативное дежурство в Управлении Ленинградской милиции на площади Урицкого, удивить его чем-либо было непросто, но удивляться пришлось.

Гражданин в возрасте лет тридцати — тридцати двух, круглолицый, со здоровым румянцем на упругих щеках, с аккуратными усиками, в осеннем пальто, в кепке-восьмиклинке, держа в руке распухший гранитолевый портфель, попросил, чтобы его провели к какому-нибудь начальнику, «который занимается самыми запутанными делами».

— Это для чего же? — полюбопытствовал дежурный.

— А вот… — Гражданин приподнял портфель, слегка потряс им. — Как вот с этим быть? Куда его вообще?.. — Губы его слегка вздрагивали, и голос выдавал волнение.

— С чем таким — этим?

— Вы позволите?.. — Гражданин прошел за барьер, подошел к столу, за которым сидел дежурный, открыл портфель и высыпал оттуда кучу разных предметов: часы, кошельки, портсигары, две-три коробочки, браслеты, бумажники…

— Та-ак, — с заметным интересом протянул дежурный, пристально разглядывая посетителя. — И чье же все это? Клад, что ли, нашли?

— Нет… Не клад… — Гражданин запнулся. — Чужое все это. Не мое. Чужое… Не знаю чье…

— Ага. Чужое, значит. И где же вы все это взяли?

— Нашел… То есть обнаружил…

— Обнаружили. Понятно. И где же именно?

— У себя в карманах… — Дежурный, бравший в руки то одну, то другую вещь, рассматривал ее и опять складывал в кучу, но тут он приостановился и поднял голову. — Ч-честное слово… То есть, ей-богу, у себя, а кто и что — не знаю… Ну прямо-таки… Ну поверьте… — Голос у обладателя портфеля сорвался, лицо покрылось пятнами.

Дежурный протянул руку к портфелю, собрал туда все, что было высыпано, и с иронией сказал:

— С повинной, значит, пришли, как вас звать-то? Петенькин? С повинной, значит, явились, гражданин-товарищ, и, между прочим, в дурочку играете?.. Ну что ж, это вы правильно надумали: чем раньше, тем лучше! — Дежурный сказал это безо всякой строгости, потому что в данном случае не было ни скандала, ни хлопот, ни шума какого-либо. Нет, пришел человек сам, добровольно принес награбленное или там наворованное

— Кравченко! — позвал он милиционера, сидевшего поодаль. — Отведи-ка гражданина Петенькина в угро, сдашь там вот этот портфель вместе с ним и вернешься!

5

Старший следователь Ленинградского угрозыска Павел Нефедыч Лукомский спокойно и внимательно выслушал горестную исповедь Ардальона Аристарховича, сделал точную опись всех доставленных им предметов и ценностей, расписался в том, что принял их на хранение, отдал копию описи Петенькину и приложил первый экземпляр к протоколу.

Никаких подозрений насчет того, что явившийся в органы милиции гражданин Петенькин сам раздобыл нечестным путем, украл или присвоил себе не принадлежащее ему имущество, Павел Нефедыч не высказал — ни прямо, ни намеком. Многие годы работы следователя научили его разбираться в поведении и психологии преступников. Ардальон Аристархович, служащий Тентелевской товарной базы, был настолько непохож на правонарушителя, что и говорить об этом не стоило. Но, однако же, как это все попало в его карманы — было пока что необъяснимо. История таинственная, ничего не скажешь.

— А почему вы сразу к нам не обратились, как только стали находить у себя посторонние предметы? — спросил Лукомский и пытливо вперся взглядом в сидевшего напротив человека.

— Да знаете, товарищ следователь, — боялся… А ну как подумают, что я — и у кого-то… Ну как вот ваш дежурный внизу. Понимаете? А чем я докажу, что все это — не я? — Он опустил глаза, и вид у него был такой виноватый, такой виноватый…

Лукомский улыбнулся: вот психология у некоторых граждан — раз милиция, значит, обязательно недоверие! Он сосредоточенно повертел в пальцах карандаш, почертил им туда-сюда на лежащей сбоку газете, потом позвонил по телефону, и спустя минуту в кабинет вошел светловолосый крепыш в синих галифе.

— Присядь, — сказал ему Лукомский. — Нет ли у вас с собой вашей фотографии? — спросил он у Петенькина. — Ненадолго. Мы вам ее вернем.

Ардальон Аристархович достал из бумажника фотокарточку, бережно завернутую в папиросную бумагу. Дело в том, что он намеревался подарить ее Клавдии Игнатьевне, но все не решался.

— Вот такая…

— Отлично. Давай-ка, Сударов, проверь по нашей картотеке, той, в которой ширмачи и фармазонщики, может, кто смахивает на этого товарища. Да побыстрей.

Сударов взял фото и ушел, а Лукомский завел с Петенькиным разговор-беседу о том, о сем, о его работе, о вечерних занятиях, о семье.

— Да, кстати, — спросил он, — а среди ваших родичей, ближних или дальних, нет ли похожего на вас?

— М-мм… да нет, товарищ следователь, пожалуй, нет. Был у меня старший брат — так он в первую мировую, как взяли его в армию, пропал без вести. Где-то в Восточной Пруссии. Сестра еще есть — на два года меня моложе, она в Оренбурге живет. А среди других… Нет, все или женщины, или уже в таком возрасте, что-о…

— Так, так… — Лукомский опять призадумался. Помолчал. — Ну а день тот помните, когда впервые обнаружили у себя — что? Часы? Да, так вот, какого это было числа?

Петенькин назвал дату — уж этот-то день он помнил отлично!

— И больше ничем этот день не запомнился? Не было никаких других происшествий или событий, перемен, что ли?

Петенькин подумал — нет, не случалось, После работы пошел в столовую, ну заходил еще в магазин. На обратном пути от Большой Тентелевки к дому нашел у себя в кармане бумажник, тот самый, в котором документы на имя Камского. Это когда за ключами в карман полез, у своей двери. А так — больше ничего.

— А как одеты были — помните?

— Как одет был? Сейчас, сейчас… Ну да, в плаще же я тогда был: дождик моросил, ну и ветрено тоже. А на голове — обновка. Я ее тогда впервые надел.

— Эта, что ли? — спросил Лукомский, указывая на кепку-восьмиклинку, висевшую вместе с плащом на вешалке.

— Нет. Эта — старье. — Петенькин стал старательно объяснять, как удалось ему заказать фуражку с темно-голубым верхом и как этот головной убор понравился всем его сослуживцам, особенно же Клавдии Игнатьевне, которая в этих вещах превосходно разбирается.

Лукомский поерошил коротко стриженные волосы, погладил морщинки на высоком лбу, задумчиво уставился на кончик карандаша, все еще зажатого в пальцах. Одна мысль, показавшаяся ему дельной, словно бы вспорхнула с этого кончика, и он тут же решил, что стоит ее удержать.

— Так, значит, фуражка эта у вас дома? И, говорите, всем понравилась? Весьма любопытно. Я вот тоже давно мечтаю что-нибудь такое приобрести, штатское, но не то, что все носят. Давайте-ка поедем к вам, погляжу я, какой у нее фасон. А кстати, сегодня, когда вы, Ардальон Аристархович, направлялись сюда, не подложено вам что-нибудь еще?

Петенькин вспыхнул, порывисто встал со стула, суетливо залез в один карман плаща, в другой, вытащил собственный кошелек с мелочью, начатую пачку папирос «Ада»… Больше ничего не было.

— Вот… — озадаченно произнес он, растерянно поглядел на Лукомского и повторил: — Вот…

Следователь не был ни огорчен, ни удивлен. Туже подтянул ремень на гимнастерке с отложным воротничком и сказал с явным удовлетворением:

— Так я и предполагал.

Они вышли вместе и отправились на Выборгскую сторону, в квартиру, где проживал Петенькин Ардальон Аристархович.

6

Лукомский покрутил фуражку в пальцах, легонько помял мягкий суконный верх, потрогал черный лакированный козырек и признался: да, такой красивой, оригинальной по цвету и фасону он, пожалуй, не встречал и охотно заказал бы точно такую же для себя.

— Вы помните, Ардальон Аристархович, где ее изготовили?

— А как же! На улице Третьего Июля, то есть бывшей Садовой, напротив Гостиного двора. Там, знаете, в одной парадной под лестницей небольшая мастерская, частная. Шел я как-то мимо… Дай зайду, узнаю… Старая-то кепка, сами видите, уже поистрепалась…

— Так не проехать ли нам сейчас туда, может, и мне такую же сварганят?

Петенькин мысленно удивился: какое имеет отношение новая фуражка к его находкам? Однако вслух этого не высказал.

Они зашагали к трамвайной остановке. Петенькин испытывал истинное удовольствие от того, что даже товарищ следователь признал в новой голубой фуражке элегантность и красоту.

На улице Третьего Июля, войдя в парадную, расположенную почти рядом с Публичной библиотекой, Лукомский и Петенькин отыскали каморку, приютившуюся под лестницей. О том, что здесь находится шапочная мастерская, гласила вывеска на стене возле парадной: «М. Воробейчик. Шляпы, кепки, фуражки и прочие гол. уборы. Гарантия за полный элегант!» Рядом с надписью на той же вывеске виднелась изображенная в

Стойка перегораживала помещение на две неравные части. От двери до нее оставалось метра два, не более. За стойкой — собственно мастерская: широкий стол наподобие верстака, на нем — две швейные машины, утюги, колотушка. В углу болванки для распяливания колпаков, шляп и прочего товара, у стены — две полки.

— Здравствуйте! — с веселой учтивостью произнес Петенькин. — Это я — знакомый вам клиент. Помните, вот эту фуражку у вас заказывал? — Он снял ее с головы, повертел туда-сюда. — Хорошая вышла фуражечка!

— Вот эта? — переспросил хозяин мастерской, близоруко щуря широко поставленные глаза.

Казалось, им овладело недоумение и он готов был ответить отрицательно, но тут Петенькин стал рассказывать, как он пришел сюда, но все никак не мог выбрать для себя подходящего фасона, пока вдруг не увидел на болванке точно такую же фуражку и спросил: «А вот такую можете мне сделать? Или, может, эту продадите?» Шапочник тогда ответил, что данный головной убор уже ждет заказчика и потому продать, фуражку никак невозможно, а если гражданину она нравится, то он может сшить точно такую же, — как раз имеется остаток, которого хватит еще на штуку. Так это было.

— А-а!.. — досадливо протянул хозяин мастерской, но на этот раз уже без всякого недоумения, а словно бы оправдываясь. — Ну да, совершенно так. А что? Извините. Столько народу за день перебывает — разве можно запомнить? — Он слегка развел руками, и тут Лукомский понял, что шапочник горбун, но горб небольшой, не сразу его приметишь, зато теперь понятно, почему у М. Воробейчика высоко подняты плечи и такая по-птичьи тонкая шея.

Следователь, кивнув понимающе, спросил, нельзя ли и ему такую же точно фуражку, как у его приятеля. Горбун покачал головой:

— Такие, знаете, уже все. Ну да, нет больше материала. Черную, серую, коричневую — ради бога! Но, скажите, чем хуже защитная, хаки? У вас же тоже хаки, только обносилась. Я вам скажу — у меня есть вполне солидный материал. Ну?

Лукомский Любезно поблагодарил и отказался, его интересует именно такой фасон и именно такой цвет. Голубой. Будто бы между прочим он спросил, не записана ли у товарища М. Воробейчика где-нибудь фамилия того клиента, который заказал первую фуражку. Может быть, даже адрес.

Отступив на полшага от стойки и недоверчиво поджимая губы, горбун сказал, что он не интересуется и ни у кого фамилии не спрашивает.

— Мы, я извиняюсь, хотя по нынешним временам и нэпманы, частный капитал, но помним старое купеческое правило: покупателю надо верить. Дал задаток — придет за товаром! А что? Зачем вам его имя и даже номер дома?

Лукомский показал служебное удостоверение. Хозяин снова подошел вплотную к прилавку и, понизив голос, сказал:

— Если так, я извиняюсь, то — ша! И зачем это нам тут стоять, как на ярмарке, когда можно посидеть спокойно? Идемте. — Он провел посетителей через мастерскую в комнатку справа. Там сгрудились кушетка, два стула, стол. Поблескивал медный чайник, лежала всякая снедь. — Когда с утра до вечера сидишь без дневного света, так надо же и перекусить и отдохнуть. А что?.. Присаживайтесь!

Воробейчик поведал Лукомскому, что у него еще с тех времен, когда в феврале семнадцатого скинули царя, сохранился кусок отличного гвардейского сукна темно-голубого цвета.

— Так, знаете, удалось однажды купить по случаю. А что? В то время, если хотите знать, можно было дворец графа Шувалова купить по дешевке, абы были гроши. Ну вот, лежало это сукно, лежало себе, по цвету видно, его лейб-гвардия носила, а может быть, господа жандармы — я знаю? И так бы и лежало до самого Страшного суда, если бы недели четыре назад не пришел один гражданин и не потребовал, чтобы ему сшили на голову такое, какое никто не носит, и чтобы видно это было аж за версту! И тут я вспомнил. О! Голубой отрез! Вот я и сшил. И чтобы я был так жив, если ему это не понравилось! А остаток пошел на второй номер — вот этому молодому человеку.

— Значит, фуражек вы сшили только две? — настойчиво допытывался Лукомский. Он почувствовал, что хозяин чего-то недоговаривает, но решил пока не нажимать на него. Обычной его тактикой были осторожность и умная осмотрительность до поры до времени и быстрый решительный натиск, когда тому приходит свой час.

— А где бы я мог взять больше? — Хозяин уклончиво качнул бородкой. — Что я знаю — то знаю…

— А как он выглядел, тот заказчик, — не помните?

— Как он выглядел… — Воробейчик воздел глаза к потолку и, теребя самый кончик темно-рыжей бородки, замычал: — Мм-м… чтобы я хорошо помнил, так нет, мм-м… Н-ну, такой щупленький, такой, мм-м… очень быстро говорит, не поймешь сразу, мм-м… А что?

Лукомский встал. Петенькин, смотревший на его худощавое, с косым шрамом над левой бровью лицо с некоторым внутренним трепетом, тоже встал. Они вышли.

— Садимся на двенадцатый, — распорядился Лукомский. — И быстрей!

— И мне тоже? — не без робости осведомился Ардальон Аристархович. — К вам?..

— Да, да, — нетерпеливо подтвердил следователь. — Вы сейчас будете главным моим помощником. — И, весело подмигнув, спросил: — Устраивает?

Петенькин спешил за ним чуть ли не вприпрыжку, Оба сели в трамвай двенадцатого маршрута и, проехав по Невскому, через пятнадцать минут снова входили в здание бывшего Главного штаба.

7

В коридоре перед своим кабинетом Лукомский показал Петенькину на скамейку:

— Подождите здесь минутку…

Он скрылся в соседней комнате и почти сразу же вышел оттуда в обществе двух молодых людей, похожих друг на друга не столько внешностью, сколько одеждой: кожаные фуражки, кожаные куртки, галифе, высокие сапоги… В одном из них Петенькин узнал уже известного ему Сударова. Втроем они прошли в кабинет Лукомского.

— Вот что, братья-разбойники, — озабоченно сказал Лукомский, — кажись, попалась нам ниточка от большого клубка.

Он напомнил о том, что за последние две-три недели по Ленинграду прокатилась волна карманных краж. Крадут в трамваях и автобусах, тащат на рынках и вокзалах, не обходят вниманием и очереди, — словом, работают везде, где замечается скопление народа, толпа. И волна эта нарастает. Ежедневно в отделениях милиции принимают по нескольку заявлений.

— Что у нас в активе, Сударов? — спросил он одного из двух «братьев-разбойников» — того, что повыше ростом и светлей волосом. — Снимок Петенькина проверил по альбомам?

— Все просмотрел. Нет похожих, — сказал Сударов и положил на стол фотокарточку Ардальона Аристарховича. — Ну а так… Взяли тут двух ширмачей — одного на Сенном рынке, другого на Ситном. Сидят.

— Ну и что?

— Знакомые птицы: Кривичев, по кличке Ванька Бондарь, и Самойленко, он же Корзубый. Одного накрыли,

— С поличным?

— В том-то и дело, что нет… Ванька Бондарь не успел ничего стибрить, а Корзубый из дамского ридикюля золотую пудреницу свистнул, но куда девал — неизвестно. При нем не нашли.

— Значит, успел передать?

— Да уж наверное.

Лукомский извлек из сейфа портфель Петенькина, показал своим помощникам его содержимое и объяснил, как и когда оно попало сюда, побывав сначала в карманах гражданина, который сегодня явился сюда со всем этим имуществом.

— Видать, он — «почтовый ящик», — сказал следователь.

— Ну так и пощупать его! Расколется и все расскажет! — Напарник Сударова, по фамилии Мукосей, с лихим чубчиком на лбу, снял очки в железной оправе, протер стекла, снова воздел на длинный тонкий нос — Какая тут мудрость-то?

Лукомский словно и не слышал его реплики. Произнес раздельно:

— Не тот случай, товарищ Мукосей. О том, что его сделали «почтовым ящиком», он и понятия не имеет. Думает-гадает, что за чертовщина такая, напуган и, как видно, не из тех, кто хапает! Видали, сколько добра притащил? Себе не взял, а?.. Но вот почему он «почтовый ящик»? Вот задача!

Беседа длилась еще с полчаса, и все это время Ардальон Аристархович томился в коридоре, не зная, что думать и чем себя занять; на него уже начинала наплывать тоска, заклубились мысли о том, что его все-таки заподозрили в каких-то темных делах и теперь отсюда уже не выпустят…

От этих безрадостных мыслей его оторвал голос Сударова, приглашавшего зайти в кабинет следователя.

— Познакомьтесь, Ардальон Аристархович, — предложил Лукомский, — товарищи Сударов и Мукосей, наши оперативные сотрудники. Значит, таким образом: выражаем вам благодарность за гражданскую сознательность и за выдержку. Понять-то ваше состояние, конечно, можно — эдакое, значит, колдовство! Но теперь к вам следующая просьба: выходите на улицу только в этой вашей голубой фуражке. Где бы вы ни находились — на улице, в транспорте, — всегда около вас, близко, будет один из этих моих ребят. Но — и запомните это крепко! — вы не должны и вида показывать, что знакомы с ними. Что бы ни происходило вокруг — шум, скандал, шухер какой-либо, ваше дело — сторона! Ни во что не вмешивайтесь. Поняли меня? Можно на вас надеяться?

Петенькин, то краснея, то бледнея, уже начинал приходить к убеждению, что никто ни в чем плохом его не подозревает и что становится он отныне как бы своим человеком, что ему доверяют. Да, разумеется, товарищ старший следователь вполне может быть уверен. Только вот он очень хотел бы знать, как и почему к нему попадают украденные у кого-то вещи и будет ли так продолжаться и дальше.

— Будет, — твердо сказал Лукомский. — Вполне вероятно, что будет, но пусть это вас не смущает: скоро, надо полагать, этот фонтан заткнется!

Время близилось к двум часам. Лукомский написал справку, в которой говорилось, что гражданин такой-то был вызван в милицию как свидетель хулиганского дебоша, имевшего место возле дома, где он проживает.

— А о том, зачем вы были здесь на самом деле, никому ни слова!

Петенькин отправился домой. Он прошагал от площади Урицкого до Бабурина проспекта, все еще смятенно обдумывая странные события недавних дней и сегодняшнюю встречу с работниками угро.

Глухо цокая копытами по деревянным торцам, его обгоняли извозчичьи коняги; мальчишки-газетчики звонко выкрикивали: «А вот кому свежий вечерник выпуск «Красной газеты»?» По Неве лениво тащился пыхтящий буксирный пароходик, с трудом волоча против течения пузатые баржи…

Пройдя через Гренадерский мост, Петенькин вышел на проспект Карла Маркса и повернул затем на Бабурин. Как хорошо — никаких новостей в карманах на сей раз нет.

А работа вокруг его темно-голубой фуражки уже шла полным ходом. Лукомский доложил руководству, что как будто нащупывается след весьма организованной воровской шайки, широко промышляющей карманными кражами, что делом этой шайки занимается он сам и еще два инспектора помоложе, Сударов и Мукосей, и что в ближайшие дни, может быть, прояснится кое-что.

8

Нельзя сказать, чтобы Воробейчик — владелец кустарной мастерской без наемного труда — чувствовал себя после знакомства с представителем властей товарищем Лукомским очень радостно и бодро. Он твердо знал, что когда его о чем-то спрашивает не кто-нибудь, а следователь, то есть именно власть, то отвечать полагается правдиво и до конца. Но как, скажите, говорить все, когда… И тут шапочник начинал кряхтеть и вздыхать.

Утром следующего дня, в ранний час, к нему зашел человек в кожаной фуражке. «Плохая работа, — подумалось Воробейчику по привычке. — Что это за козырек, я вас спрашиваю? И как он поставлен?..»

Он предъявил хозяину мастерской удостоверение инспектора уголовного розыска на имя Мукосея, попросил на десять минут закрыть заведение, а затем, достав из внутреннего кармана пакет, стал показывать фотографии.

На каждой было запечатлено только одно лицо, снятое анфас и в профиль. Инспектор показывал и спрашивал:

— Не этот?.. Нет? Ага. Так, может быть, этот или вон тот?

Задача у Воробейчика была единственная: он должен был опознать того, кто заказал ему первую голубую фуражку. Самую первую. Но снимки следовали один за другим — лица мрачные, лихие, иронические, тупые, серьезные, глуповатые, — а шапочник каждый раз отрицательно покачивал головой: нет… нет… нет… На шестнадцатом или семнадцатом снимке он вдруг тихо воскликнул:

— Стойте! — Вздохнул и проронил: — Этот самый, чтобы я так жил!

— Точно он? — Мукосей подался вперед. — А ну гляньте, гляньте еще раз как следует!

— Хм-мм… Можете быть уверены — я таки его запомнил. А что?

— Ага. Так, так. Заметано, — удовлетворенно отозвался Мукосей. — Потолкуем с ним, потолку-ем! — Он поднялся и пошел к выходу, но не успел дойти до двери, как его позвали:

— Я извиняюсь, товарищ инспектор, одну минутку. Еще не все!

Мукосей остановился и, заметив, что Воробейчик манит его рукой к себе, вернулся.

Горбун, словно преодолевая что-то, мешавшее ему говорить, покряхтывая, не очень уверенным голосом произнес:

— Только я вас очень прошу, товарищ инспектор, — я вам ничего не говорил, вы от меня ничего не слышали и все, что скажу сейчас, узнали не от меня. А?

Мукосей положил ему на плечо руку:

— Не беспокойтесь, товарищ мастер, у нас — служебная тайна. Так что ни одна душа, кроме меня… Будьте спокойны!

И тут Воробейчик ему поведал, что тому следователю, который был у него вчера, он дал не совсем точные сведения. Дело в том, что он, М. Воробейчик, никогда никакого отреза темно-голубого гвардейского сукна не покупал. Не было у него такого отреза. А с месяц назад или, может быть, побольше к нему перед самым закрытием пришел

«Подойдет?» — спросил он.

Воробейчик помял сукно в пальцах и замычал: «М-мм… Это же самый высший сорт! И где, интересно, вы такой брали? И почем?»

Заказчик — пухлый, с жидкими белесыми волосами, выбивавшимися из-под кепки блином, и говорил так быстро, захлебывался и запинался: «Материал сорока на хвосте принесла, а почем брала — неизвестно, не успели спросить, улетела».

Как и полагается в таких случаях, зашла речь о прикладе, о подкладке, то есть, о козырьках, о фасоне — с ремешком или без, с ремешком на пуговицах или просто так, и когда обо всем было переговорено и назначена цена, срок изготовления, — а за ценой щуплый не постоял, — Воробейчик услышал: «Только ты имей в виду, хозяин, — чтобы ни одна душа не знала, для кого делаешь, и чтобы никто этих фуражек, когда сошьешь, и на выставке не видел, а ежели будет остаток — вернешь. И гляди — наше слово крепкое. Ежели что, так мы тебя…»

Что они сделают — мастер допытываться не стал, хотя смутно догадывался, и в ответ на суровое предупреждение ответил: «Тихо, ша! Вы сказали — я сделал. Вам требуется — а мне выгодно. А как вас зовут и где вы ночуете — мне так же нужно знать, как сто хвороб моему сыну! Придете все сразу получать или по частям? Не сразу?.. Ну и ладно. Задаток вы мне оставили, загляните, мм-м, через восемь, нет, через девять дней — что-то уже будет готово».

Воробейчик, рассказав об этом, остановился. Повздыхал, помял бородку и, снизив голос почти до шепота, добавил:

— Таки мастер — всегда мастер. И чтобы я не умел кроить! А! Значит, получилось двенадцать штук, как заказывали, и осталось еще на одну. Так я сшил эту, тринадцатую фуражку молодому человеку, который заходил сюда вчера. А что? Им этот кусок все равно ни к чему, а я — кустарь-одиночка без наемного труда, так имею я право заработать пару копеек на жизнь, как вы скажете?..

9

В жизни Ардальона Аристарховича Петенькина — по социальному происхождению «служащего», как он писал в анкетах, а на самом деле сына мелкого чиновника из бывшего, царских времен, министерства земледелия — наступили перемены.

Боже мой, еще совсем недавно он вел тихую, размеренную, вполне скромную жизнь, отбывая положенные кодексом о труде часы за своим столом на Тентелевской базе; еще совсем недавно он со спокойной душой ходил в кинотеатр «Паризьен», или «Сплендид-палас», или «Арс», переживал вместе с Клавдией Игнатьевной муки любви или преступные страсти экранных героев: еще недавно умилялся бесстрашием Дугласа Фербенкса, наивной красотой Мэри Пикфорд или невозмутимостью Бестера Китона, а ныне — где все это?

Он, Петенькин, принимает прямое и активное участие в некоей важной, сугубо секретной операции «Тринадцать шапок», и от него теперь требуются не только исполнительность, аккуратность и точность — качества, которыми он блистал, ведя бухгалтерские книги и работая с картотекой поставщиков-покупателей, но и смелость, и выдержка, и хладнокровие… Ах, если бы только Клавдия Игнатьевна, Клавочка, как он уже не раз мысленно ее называл, знала, чем, кроме своей прямой служебной деятельности, занимается ее Петенька!

Впрочем, справедливость требует сказать: пока нигде и ничем рисковать товарищу Петенькину не надо было. Он, как и обычно, садился утром в вагон знакомого ему маршрута № 9 и, как всегда, втиснувшись в середку и держась за кожаную петлю, терпеливо ожидал конца утреннего путешествия через весь Ленинград. Только одна разница: делая вид, что дремлет, смыкая веки, он на самом деле был весь внимание — чутко и настороженно присматривался к ближайшим соседям. Ага, вот мелькнуло лицо Мукосея, одетого нынче в плохонький облезлый плащ и прячущего свой тонкий длинный нос под мятой шляпенкой… А это кто — вон там у входа? Ну да, так и есть — Сударов! На нем сегодня легкая меховушка, теплое пушистое кашне в полоску и шапка пирожком. Вид вполне обеспеченного человека — может быть, нэпмана, из некрупных, может, приказчика из частного торгового заведения…

Первые два дня никаких неожиданностей не принесли. Сударов, сжимая и разжимая жилистые пальцы, сетовал:

— Ну, видать, Корзубый и Ванька Бондарь из этой же шатьи-братьи. Мы их подсекли — вот и затаилась вся остальная хевра!

Лукомский, как всегда, напружиненный, будто изготовившийся к прыжку в любой час, в любую минуту, не утешал, не успокаивал, не наставлял.

Только возражал Сударову:

— Мы, угро, как рыбаки: они то ждут, пока клюнет, то сами забрасывают сеть и вытаскивают улов. Не согласен, Костя-Константин?

На третий день, придя на работу, Петенькин поспешил к телефону. Встречаться и разговаривать, объясняться со своими «ангелами-хранителями» ему было Строжайше запрещено. Если что надо сообщить — вот номер телефона, спрашивать Еремея Еремеича и говорить с ним так, чтобы другие ничего не поняли.

Он так и сделал. Снял трубку, нажал кнопку группы А, попросил:

— Барышня, пожалуйста, 212-48! — И, когда на другом конце провода ответили, сказал, стараясь унять дрожь в голосе: — Вы, Еремей Еремеич? Да, благодарю вас, все в порядке… Хочу сказать, что груз, которым вы интересовались, ну, в смысле из Костромы, прибыл. Нет, не вчера. Сегодня утром. Одно место.

Хотел он того или нет, но причинил этим сообщением неприятность Сударову и Мукосею — оперативникам угрозыска.

— Что же это вы, братья-разбойники, — выговаривал им Лукомский. — Не способны узреть, как в «почтовый ящик» опускают «письмо»?.. Я же объяснял: одному все время быть рядом!

«Братья-разбойники» смущенно улыбались: виноваты, прошляпили.

10

Трамвай еще не дошел до остановки «Балтийский вокзал», когда Петенькин почувствовал рядом с собой какую-то возню. Он осторожно повернул голову влево и не столько увидел, сколько почувствовал, как Сударов, стоявший где-то рядом, сделал резкое движение и напрягся — под его плотно сжатыми челюстями вспухли желваки. Несколько мгновений длилась борьба, потом пристроившийся возле Ардальона Аристарховича чернявый тип с начесом на низкий лоб и нахальными глазами бросил негромко, но угрожающе:

— Пусти, гад! Чего надо-то?

— Спокойно, гражданин, — отчетливо произнес Сударов, — вы, извиняюсь, не в тот карман залезли. По ошибке, конечно! — Он сделал еще движение.

— Уй, больно! Пусти, нахалюга! Мне выходить пора, и так на работу опаздываю! Чего привязался?

— Выйдем, выйдем, — почти миролюбиво согласился Сударов. — Только вместе выйдем! У вас, гражданин, ничего не пропало? — обратился он к Петенькину. — Проверьте, пожалуйста!

Ардальон Аристархович сунул руку в правый карман, потом в левый — там уже лежало что-то. Страшно покраснев,

— Да я… у меня… Вот, кажется… — Но, заметив, как грозно блеснул глазами Сударов, поперхнулся, закашлялся и сдавленно проговорил: — А-а… нет, нет… У меня все в порядке… Да, да, спасибо…

На ближайшей остановке Сударов заставил чернявого выйти из вагона, несмотря на его сопротивление и возгласы вдруг отыскавшихся заступников, свистком подозвал милиционера, и дальнейшего Петенькин не увидел. Из конторы он, несколько ошарашенный, опять позвонил Еремею Еремеичу и передал, что «имеется поступление в адрес вашего предприятия. Одно место. Из Костромы».

— Знаем, знаем, — отозвался насмешливый голос Лукомского. — И даже вместе с экспедитором. Благодарю. — И он тут же повесил трубку.

Пойманный Сударовым чернявый с начесом на лоб оказался небезызвестным карманником по кличке Вьюн, а по фамилии — Гальченко, он же Иванов, он же Лапкин-Терехов. На вопрос — зачем опустил в карман гражданина украденный бумажник — хладнокровно ответил, что бумажник он действительно хотел было «сделать», но в карман «голубой фуражки» и заглядывать не собирался. И тут же спросил:

— А где он, тот лопатник, а ну покажите? Шо я буду кому-то дарить свое добро, да? Шо бы я опустил кому-то свой лопатник? Хе-хе, гражданин начальник! Это я у него мечтал попользоваться, ну, который в голубой фуражке, да вот невезуха, сварился малость.

Ничего другого он не сообщил: нет, не знаю, не видел, понятия не имею, и вообще какая-то там голубая фуражка ему «до фени»!

— Ну так что, голуби-други, — вопрошал Лукомский, с эдаким ядовитым значением почесывая висок, — в школу-четырехлетку вас отправлять, что ли, или как?.. Вы же мне чуть-чуть «Петеньку» не раскрыли! А ежели там, в трамвае, еще один ширмач «работал»?.. Чего доброго, в один миг понял бы, что «Петенька»-то — наседка! Не то, все не то! Никого и ничего, ежели заметили, не трогать! Пусть свое дело делают. Выследить и взять — дома или на улице. Вот так. И чтобы без спектаклей.

11

Лукомский медленно шагал по набережной Невы. На осенней реке было пустынно — ни лодок, ни пароходов. Она катила свои волны плавно, неторопливо, и могло казаться, что вода вообще не движется, а только тихо переплескивается в гранитных берегах, как озеро.

Нужно было обдумать ситуацию. Внешне она представлялась простой, но на самом деле была чертовски сложна.

В самом деле, в городе обворовывают людей, которые каждодневно трудятся, чтобы заработать на кусок хлеба. Обворовывают так нагло, словно нет власти, карательных органов и вообще порядка.

Как с этим справиться?

Ну вот, ухватились за кончик нити, и уже известно, что существует в Ленинграде организованная шайка карманных воров и что похищенное складывается в карманы «почтовых ящиков» — типов, имеющих на своей преступной башке голубую фуражку особого фасона. Обычная уловка, чтобы не попасться с поличным. И что этих «почтовых ящиков» — двенадцать.

Но где, на каких маршрутах трамвая и автобуса они орудуют? В городе свыше тысячи единиц того и другого, не посадишь же в каждую такую «единицу» по сотруднику угро?

Чтобы покончить со злом, необходимо добраться до его истоков, до того, кто стоит во главе этой пиратской шайки.

Но как?

Клюнувший на Петенькина чернявый, по кличке Вьюн, молчит. И понятно — почему: все эти «деятели» связаны круговой порукой, и если кто-то попытается «завязать» или даст откровенные показания, раскроется — его могут достать и прикончить даже за решеткой. Боится чернявый Вьюн. Боится и молчит.

Причастны ли к «Тринадцати шапкам» Ванька-Бондарь и Корзубый — неизвестно. Пока из них ничего на этот счет не вытянули.

Правда, есть кое-какие полезные людишки среди пестрой массы бывших и настоящих скокарей, медвежатников, домушников, малинщиков, ширмачей и прочей уголовной братии, но и они пока что нич-чегошеньки путного разузнать не сумели. Воровской синдикат законспирирован прочно.

12

На шестой день от начала операции Мукосей и Сударов заприметили пигалицу-девчонку. Торчащие в разные стороны пепельного цвета вихры, нос луковичкой, ватник, подпоясанный старым линялым галстуком… Пробилась в трамвае к бабуле, у которой кошелек лежал поверх набитой покупками сумки, а затем к Петенькину — и сунула ему добычу в карман пальто. Выследили девчонку, проводив до самого дома, пригласили в машину.

Воровка хныкала, и плакала, и пробовала визжать — не помогло. В конце концов открыла, что знает только одного, с кем работает на один кон, — дядю Микешу. Он указывает, в каких трамваях или в другом месте «устраивать шмон», а что добудет — велено складывать в карман «голубой шапки».

— Так, так. Ладно, — приговаривал Лукомский, записывая показания. — А шапка-то одна и та же всегда?, В лицо знаешь человека или как?

— Не… В лик я не помню, да и не гляжу… А, разные… Мне чтобы только вот такая шапка голубая… А потом… — Она запнулась. Примолкла.

— Ну чего же ты? Замахнулась — руби! Что потом?

— А потом велено с дядей Микешей встречаться и обсказывать, где чего и сколько взяла, когда, значит, шмонала…

— А встречаешься с ним где?

Она долго молчала, опустив голову и размазывая по лицу слезы. Буркнула:

— Не знаю… Забыла…

— А-а, забыла… Ну поди посиди в коридоре — авось вспомнишь!

С нею возились до вечера, и наконец она сдалась и поведала: дядя Микеша каждый раз назначает другое место встречи и завтра велел прийти на Колокольную улицу, в подворотню дома номер два.

Девчонку поместили в камеру предварительного заключения, принесли на ужин кашу в алюминиевой миске, два куска хлеба и налили в жестяную кружку сладкого чаю. На следующий день к полудню выяснилось: задержанная по кличке Полька Шмаровоз известна как беспризорница, чьи подлинные фамилия и имя — Митрохина Анна. Трижды убегала из детского дома и один раз из детского распредприемника. Судимости за нею пока не числятся, хотя и замечена в связях с преступным элементом.

13

Группе Лукомского придали в помощь еще несколько оперативных работников — молодых энергичных ребят, недавно пришедших в угро комсомольцев. Следователь дал им одно-единственное напутствие:

— Шляйтесь по городу, ездите в трамваях и автобусах, шатайтесь по рынкам и вокзалам — лоб разбейте, а надо углядеть кого-нибудь в голубой фуражке. Только вот этого не трогайте, — он показал всем фото Петенькина, — этот — наш.

Ездили, шлялись, вскакивали то в один трамвай, то в другой, толкались на Ситном, на Кузнечном, на Сенном рынках, ходили по задам биржи труда, куда ежедневно набивались сотни безработных, — нигде ничего.

Но одному из них, Головневу, все же повезло. Проходя по Второй Красноармейской, он заметил, как некий гражданин в поношенном коротком тулупчике, не выходя из подворотни угрюмого дома с облупленным фасадом, проворно снял

«Ого-о, — внутренне воскликнул Головнев, — неужто карась попался?!»

Придав себе беспечный вид, он увязался за ним. На улице было нетепло, стоял морозец с ветерком, уши пощипывало, и тип в тулупчике то и дело потирал их, перекладывая сумку из левой руки в правую и наоборот.

Идти пришлось недолго. У остановки на углу Измайловского проспекта и Второй Красноармейской «карась» остановился и стал ждать. Вскоре к нему подошел парень в куртке-«москвичке» и невзрачной ушанке. Не обменявшись ни единым словом и дождавшись трамвайного поезда, они зашли в вагон. Поднялся туда и Головнев.

В вагоне было людно, в проходе сплошь стояли пассажиры, приближался час «пик» — народ спешил на вторую смену.

Головнев видел, как эти двое работали, но стоял спокойно. Молчал, стараясь не попадаться им на глаза. Он следовал за ними неотступно, когда они переходили с маршрута на маршрут, и так продолжалось почти до темноты. Ближе к вечеру «карась» наконец прервал свой рискованный «труд» и отправился восвояси. Юркнув в ближайшую подворотню, сдернул с головы голубую фуражку, сунул ее в сумку, прикрылся прежним вязаным колпаком и потопал пешком.

Оперативник опять увязался за ним и довел его до дома, где тот, видимо, обитал. Он поднялся за ним по черной лестнице и, напустив на себя пьяную блажь, заплетающимся языком спросил, не знает ли товарищ, в какой квартире проживает Настасья Артюхина, Настька, одним словом, очень из себя такая авантажная женщина.

«Карась» сказал, что никакой Настасьи он здесь не знает.

— А шел бы ты лучше, браток, на боковую, а то, смотри, попадешься еще кому на зуб!

— Н-на з-зубб?.. — переспросил Головнев. — А этт-то в-видал? — Он покачал кулаком. — Я — кто?.. Я — м-морячок… А с мор-рячком, знаешь…

— Ну ладно, качай! — отмахнулся «карась» и зашел в квартиру номер сорок семь.

Спустя полчаса за квартирой сорок семь дома номер три по Свечному переулку установили наблюдение. Наутро, около одиннадцати часов, «карась» вышел из дома и направился к Семеновскому ипподрому. Там, в тихом безлюдном уголке, он встретился с каким-то человеком, передал ему клеенчатую авоську, взамен взял другую, по-видимому пустую, и направился к Загородному проспекту — вероятно, опять на работу. За ним следили.

А к тому, кто взял авоську, тоже прилепился «хвост». То был Сударов. Но выполнить задачу ему не удалось. Тот, кого он выслеживал, остановил проезжавшего мимо лихача, грузно сел на пружинную подушку и укатил, прежде чем инспектору удалось что-то предпринять.

14

Полька Шмаровоз должна была явиться на Колокольную к одиннадцати часам утра. Прежде чем отправиться туда, Лукомский имел с нею долгий разговор. Говорил мягко, душевно, совершенно не касаясь нынешних ее дел. Не сразу, а словно бы спотыкаясь на незримых порогах, рассказала она, как жила с мамкой в Новгородской губернии, в селе Алексеевка. Мамка померла, а отца она и вовсе не помнит. Уехала в Питер к тетке — и ох как тяжко пришлось: работала сверх сил, а кормежки в обрез. Ушла к знакомым девчонкам, которые жили где попало, очутилась в детдоме, сбежала.

— Да тебе лет-то сколько, если точно? — спросил Лукомский, И в тоне его звучала не жалость, а страдание — за нее, девчонку, у которой такое неласковое, такое хмурое и тяжелое детство.

— А кто ее знает… Всем говорю — шешнадцать, а если по метрике — то пятнадцать только. А вы меня опять в детдом, да?

— Не знаю… Поглядим, подумаем… Можем, в общежитие к ткачихам. Пойдешь к ним? Они тебя и работать научат. Добро?

Она не ответила. Понурила голову. Затеребила кончики старого линялого галстука, которым подвязывала ватник.

Через полчаса они вышли из подъезда, вместе с Сударовым сели в машину и поехали на Колокольную. Лукомский велел шоферу ждать, Полька Шмаровоз пошла вперед. За нею, на расстоянии, шел Сударов. Лукомский их обогнал, и не было еще одиннадцати часов, когда они притаились во дворе дома номер два, но не в подворотне, а глубже, за поленницей, откуда удобно наблюдать.

Дядя Микеша подошел к назначенному месту несколько позже условленного. Полька Шмаровоз, уже подготовленная Лукомским, стараясь скрыть колотившую ее дрожь, сказала, сколько и где ей удалось вчера взять. Дядя Микеша записывал себе в книжечку. Вслух ворчал:

— Не пойму, что куда девается. Ты говоришь, другой говорит, а где оно все? То приносят, то не приносят… Что я в малине-то скажу?.. Все делала, как наказывали? «Голубой шапке» сдавала?

— Все, дядя Микеша, ему… — Голос у нее срывался, вздрагивал.

— Ты чего? Простыла, что ли?..

— Ага… простыла… — Она зябко куталась в ватник, стараясь не глядеть на мужчину. Лет около пятидесяти, тучноватый, одетый не по сезону щеголевато: модные брюки дудочкой, ботинки с носами «джимми», шапка-бадейка с бархатным донышком. Сударов узнал его — это он, Микеша, принимал авоську у Семеновского ипподрома.

Мужчина назвал место следующей встречи и ушел.

Полька Шмаровоз подождала Лукомского, и они вернулись на площадь Урицкого, а Сударов начал слежку за дядей Микешей.

15

Между тем за «карасем» неотступно следовал Головнев. Проверка показала, что Николай Ниточкин — такова его истинная фамилия — в картотеку угро пока не попадал, по документам числится рабочим Ленинградского порта, грузчиком, но на работу является не всегда. То болен, то берет себе свободные дни, без оплаты.

У Витебского вокзала Ниточкин сел в трамвай, но никаких операций не совершал. Сидел спокойно невдалеке от выхода и сошел уже за Дворцовым мостом, когда вагон остановился на Стрелке, напротив биржи труда.

И раньше, до революции, в этом мощном высоком здании с колоннами и широкой лестницей тоже находилась биржа, только другая — фондовая. Тут совершались финансовые сделки, шла котировка акций, и случалось так, что в считанные часы одни становились обладателями больших денег, а другие столь же быстро разорялись. Маклеры, спекулянты всех мастей, прожигатели жизни, игроки толпились тут с утра до вечера.

Состояния — проигранные или сколоченные — здесь всегда пахли чем-нибудь: сахаром или каменным углем, пиленым лесом или горячим железом, хлебным злаком или хлопком…

Давно уже закрылась та биржа. Нынешняя, в которую устремился карманный вор Ниточкин, была совсем иной. В ней толпились безработные.

Они выстраивались в длинные или короткие очереди к окошкам, теснились у барьеров. Всего шесть-семь лет назад окончилась гражданская война. Уже многое возродилось в стране после страшных лет разрухи и голода, уже начала свой шаг первая пятилетка, но еще многое надо было сделать, построить, основать, восстановить, чтобы и

Головнев, пришедший сюда следом за Ниточкиным, удивлялся: ну чем можно поживиться у безработного?.. Однако «карась» знал, что делал. Ему было отлично известно, что идут на биржу регистрироваться не только те, кто привык держать в руках молот или пилу, но и вчерашние купцы, мелкие и средние хозяйчики, еще до конца не растратившие свой капитал и помышляющие о том, как бы снова выбиться в денежные тузы. Им-то карточка безработного нужна только для маскировки, а за пазухой, глядишь, тугой бумажник…

Прошло пять минут, десять… «Карась» юрко протискивался между очередями, словно выискивая кого-то. Да вот, только что был тут, и уже не видно, куда он, леший его побрал бы, задевался…

Вдруг бросилась в глаза голубая фуражка, будто цветок вспыхнувшая средь множества всяких других шапок! Головнев, расталкивая людей и не слушая нелестных окликов в свой адрес, устремился в дальний угол, где люди стояли особенно густо. Не добрался еще, как услышал чей-то вопль:

— Нет, сучонок, шалишь, не уйдешь!.. Бей его, ворюгу!

Шум и возня нарастали, кто-то закричал:

— Нельзя так, не положено, в милицию его!

Голубая фуражка метнулась в сторону, задергалась, закачалась и вдоль стены, вдоль стены — к выходу. За нею летели брань и вопли:

— Держи его! Того держи, в фуражке! На пару они! Держи!

Еще миг — и фуражка, сдернутая с головы, исчезла, но Головнев был уже близко. Он выскочил наружу — следом за Ниточкиным, а тот почти скатился по ступенькам каменной лестницы, бросился через улицу в сторону Стрелки… Огромный брабансон, везший на телеге груду ящиков, сбил-его с ног, и «карась» даже крикнуть не успел — оказался под высокими колесами, окованными железом.

«Скорая» увезла его, потерявшего сознание, чуть живого. Головневу разрешили ехать в этой же карете. Из больницы он позвонил Лукомскому, и в трубку было слышно, как старший следователь скрипнул зубами с досады.

16

Дядя Микеша проживал, как оказалось, на Пятнадцатой линии Васильевского острова, на самой верхотуре семиэтажного дома, где лифт не сдвинулся с места после семнадцатого года. По справке жакта, Николай Кондратьевич Жутов прибыл в Ленинград из города Орла, по специальности — повар, работает в ресторане «Ша-нуар».

Просмотрели картотеку угрозыска за несколько лет — не обнаружили. Не значился он и в архивах. Выходило, что дядя Микеша — лицо случайное и хотя и состоит при данном деле, но где-то сбоку.

Решили никак его пока не трогать, а понаблюдать, чем и как занимается, с кем имеет связи. Но то ли его насторожили события недавних дней — засыпался Вьюн, пропала куда-то Полька Шмаровоз, угодил в больницу Ниточкин — или еще что, только ничем себя не выдал, аккуратно ходил на работу.

А время между тем шло. «Голубых фуражек» стало, правда, на одну меньше — минус Ниточкин, однако число ленинградцев, а также приезжих, которые подвергались карманному или сумочному шмону, почти не уменьшилось.

Лукомский решил, что ждать, пока дядя Микеша выведет следствие на верную тропу, больше не приходится и что в данном-то случае необходимо действовать покруче.

В ресторане «Ша-нуар» дядя Микеша трудился через день, с суточным отдыхом после двенадцатичасовой смены. За ним пришли прямо на работу, пригласили в кабинет администратора и отвезли на площадь Урицкого — выяснить обстоятельства скандала с битьем посуды, имевшего место такого-то числа.

В кабинете Лукомского ему сообщили, что показания требуются по другому делу.

— А других дел я не знаю: мое дело — шницеля жарить и суп варить.

Ему дали очную ставку с Полькой Шмаровоз. Девчонка, всхлипывая и запинаясь, напоминала, как она царила по карманам в трамваях и на вокзалах, опускала украденное в «почтовый ящик» — «голубой фуражке», приходила затем к нему, к дяде Микеше, а он записывал все, что она называла. Дядя Микеша глядел бесстрастно, и ни один мускул на его лице, украшенном пышными усами с подкрученными кончиками, не дрогнул. Потом он ограничился коротким резюме:

— Эта сопливка, я извиняюсь, хочет пришить мне дело. Я вижу ее первый раз в жизни и, надеюсь, я последний. То, что она болтает, бред сивой кобылы и вообще — тихое помешательство!

Лукомский смотрел на него и спрашивал себя: «Отчего не покидает меня ощущение какой-то странной двойственности в этом типе?.. Словно это он и не он. В профиль его лицо имеет совершенно славянский облик, а когда смотришь на него в лоб — оно выглядит каким-то азиатским: глаза узкие, удлиненные, кожа на лбу гладкая, даже блестящая, ни одной морщинки…»

Послали запрос в Орел — что за человек Жутов Н. К. Пришел ответ, что указанная личность относится к числу ушедших в мир, откуда не возвращаются. Три с половиной года назад техник-инвентаризатор Жутов подвергся ограблению у себя в доме и был убит. Преступник не найден, но есть предположение, что это дело рук бандита и рецидивиста, орудующего в разных городах. Его истинная фамилия — Шлюнас Станислав Ольгердович, по национальности литовец; в преступном мире известен под кличкой Новый. Имел также имена: Улицкий, Семенов, Харкевич. На фотографии Жутов — истинный — был совершенно не схож с тем, который ныне существует под его именем. Но и фото Станислава Шлюнаса имело мало общего с тем, кто был сейчас арестован Ленинградским угрозыском.

Что было делать?..

17

Ранним утром, на свежую голову, Лукомский собрал свою команду.

— Итак, други-товарищи, — сказал он ровным будничным голосом, — ввергну вас на минутку в пучину российской словесности. Была когда-то во времена Пушкина теплая компания: Шишков, Шахматов, Шаховской. Очень старались русский язык преобразить и очистить от всякой иноземной якобы скверны. Особенно старался Шишков, адмирал. «Зачем, — спрашивал, — употреблять иностранные словеса, вроде таких, как «галоши», «фортепианы», ежели можно сказать по-русски: «мокроступы», «тихогромы»?..»

Перед старшим следователем сидели Сударов, Мукосей, Головнев, приданные опергруппе ребята из других бригад. Головнев — кудрявый, туго затянутый в тонкой талии широким армейским ремнем, поглядывал на Павла Нефедыча с недоумением: неужто собрал он для этой лекции?..

Но ни Мукосей, таращивший за стеклами очков выпуклые глаза, ни Сударов, по привычке разминавший крепкими пальцами стиральную резинку, не удивлялись. Переходы начальника от материи высокой к материн весьма прозаической были для них не в диковинку. Не зря ведь товарищ этот учился в свое время в университете, юристом готовился стать, но не доучился. Ушел в революцию. Стал большевиком. Воевал против Врангеля в Крыму, против белополяков, а потом бросили его на фронт внутренний — воевать с ворьем, жульем, всякой уголовщиной.

— Так вот, ничего у этой тройки с реформой языка, — продолжал Лукомский, — не

Все расхохотались, на миг загомонили, зашумели. Но Лукомский не смеялся. В его глазах нельзя было приметить ни раздражения, ни недовольства, скорее — иное: переливалась в них тихая, но упрямая непокорная ярость, и замечалось это по тому, как он покусывал временами губы и сдержанно пристукивал по столу костяшками сжатых пальцев.

— Стало быть, давайте-ка посчитаем бабки — чем богаты и чем бедны. Ну, товарищ Мукосей, что выяснено с Босым?

С того времени как шапочный мастер М. Воробейчик узнал на фотографии типа, который заказывал голубые фуражки, не проходило дня, чтобы с ним не шел разговор на площади Урицкого. Знаменитый одесский вор Аким Карпенюк, он же Хаим Гарбштейн, он же Павлюцкий, он же Хвыля, известный, однако, в своей сфере под кличкой Босой, рецидивист, имевший семь судимостей, по всем данным должен был в настоящее время отбывать очередной срок, плюс прежние долги, где-то за Уралом.

Но там, за Уралом, Босого не было. Весной этого года он сбежал, объявили всесоюзный розыск, однако только теперь стало известно, что Босой скрывается в Ленинграде.

— Не вышли мы пока на него, — заключил свою короткую информацию Мукосей. — Может, он и есть главный заправила у этих «голубых», а может, и сам на поводке у кого-то ходит…

Головнев, азартно размахивая руками, словно на трибуне перед большой толпой, доложил: ни он, ни его товарищи из «приданных» ни одной голубой фуражки больше не заприметили. Хевра, конечно, осведомлена о том, что и дядя Микеша, и Вьюн, и Полька Шмаровоз взяты, и о том также, что Ниточкин в больнице и, всего скорей, не выживет.

— Притихли. Ждут, может, чего-то?

— Да, к нам эта шатья-братья не придет чай пить. Надо нам самим идти, — произнес Лукомский. — Значит, сделаем-ка мы так…

Совещание продолжалось около часа, а затем последовал звонок дежурному:

— Митрохину Анну из КПЗ на допрос!

За прошедшие дни лицо беспризорницы стало чище, похорошело, таившийся в глубине ее глаз страх, казалось, исчез. Остальное — и ее ватник-хламида, и дрянной галстук, которым он был подвязан, и мятая теплая косынка — оставалось прежним.

На помощников Лукомского поглядывала с неприязнью, но к нему как будто относилась с доверием.

— Садись, Митрохина Анна, а по батюшке Сидоровна, — пригласил ее Лукомский. — Каково тебе в камере живется? Спишь-то не под юрцами, нет? Ну и хорошо.

— Закурить бы дал, начальник, — попросила она. Шмыгнула носом. — Насчет курева у нас плохо…

Лукомский сморщился.

— Была бы ты моей дочкой, всыпал бы тебе по мягкому месту… Ладно, закури пока. А станешь постарше — сама бросишь! — Он вытащил из пачки «Ириса» пару папирос. — А теперь слушай, что нам от тебя нужно!

18

Полька Шмаровоз после разговора с Лукомским в камеру не вернулась. Она вновь появилась в коммуналке на Обводном канале, где обитала у «тетеньки Марфы».

«Тетенька» эта — баба с багровыми щеками, поперек себя толще — торговала на Андреевском рынке самодельными пирогами и «собачьей радостью» — дешевой колбасой, неизвестно из чего сделанной, но зато обязательно горячей. Полька Шмаровоз приносила ей в дар иногда кое-что из уворованного, по мелочи, и за это ей дозволялось ночевать у Марфы на старом широком сундуке, А если она отсутствовала, никто о ней не беспокоился.

Лукомский, напутствуя ее, сказал:

— Пора тебе расставаться и с «Полькой», и со «Шмаровозом». Человек ты. А у человека имя должно быть — не кличка. Твое имя — Митрохина Анна. Так вот, Польке Шмаровоз поверить мы не можем, а вот Аннушке Митрохиной — поверим. Можно ей верить — или как?

Девчонка сопела, вздыхала, дергалась, плакала, неожиданно вдруг улыбалась сквозь слезы. Не отвечала, только кивала: да, можно ей поверить. Можно… Видно, осточертела ей черная бродяжья жизнь, необходимость прятаться, чего-то страшиться, убегать.

Вернувшись на Обводный, она, как и прежде, выходила на промысел, но ни в трамваях, ни в автобусах увидеть ее было невозможно. Шастала по рынкам, по вокзалам, толкалась около подозрительного вида пивнушек; если случаем встречалась с такими же, как сама, вскользь говорила, что болела, потому и не видать ее было; спрашивала, не видали ли дядю Микешу, ежели не его, так того, кто заместо его… Вещественных презентов тетеньке Марфе больше не приносила, а когда та уж очень явственно стала выражать недовольство, дала ей две купюры по червонцу. Ни разу не попадались ей на глаза ни Сударов, ни Головнев, ни кто-либо еще с площади Урицкого, но каким-то чутьем она чувствовала, что «глаз на нее положен», и не от недоверия к ней, на всякий случай. Мало ли что…

Осень гнала дни, дождливые, простудные. Ходить по улицам было муторно — стыли и руки и ноги. Зайдет в магазин ли, в пивнушку погреться, пока не прогонят, — и опять наружу. В полуденную пору, приткнувшись к ограде Никольского собора, жевала купленную у лотошницы свежую сдобу. Кто-то дернул ее за рукав.

Она обернулась. Сзади стояли двое — широкоплечий детина в белой кавказской папахе с коротким мехом и разукрашенная косметикой девица в высоких фетровых ботах. Из-под вязаной шапочки выбивались локоны-висюльки.

— Э-э, да никак это Шмаровоз, ваше почтение? Значит, жива-цела? А тут параша прошла, что тебя вроде как мент загреб и ты уж и припухаешь!

— А-а, Немчик… — равнодушно отозвалась девчонка, вглядываясь то в детину, то в его подружку, — неа… не припухаю. Было маленько, да я подорвала. Что мне — впервой, что ли?.. — Она сплюнула и лихо выругалась. — А вот дядя-то Микеша, видать, загремел, а? Я и раз приходила на свиданку, и два — нет его. А где его хаза — не знаю. Да и не велено мне. Чего делать-то теперь? Кто заместо его?.. Может, наколешь, а?..

Немчик выпятил розовые, как у младенца, губы, пожевал ими, пожал плечами:

— Дяди Микешины дела — это не по нашей, части, а вот самому, пахану то есть, стукнуть через кой-кого — это можно. Чего стукнуть-то?

Полька Шмаровоз поманила его пальцем, чтобы он склонился к ней, и зашептала на ухо:

— Ты давай поскорей ему скажи… Скажи, что Шмаровоз одну такую штуку сработала, что… Или, может, Ксиву ему черкануть?..

— А что еще за штуку?

— Ну, браслетка золотая, а на ней каменья, каменья… Блестящие такие… Брульянты, может…

Немчик выпрямился, посмотрел по сторонам, сжал Полькино плечо, забормотал торопливо:

— Ну так и давай мне — я передам!

Девчонка вывернулась из-под его тяжелой толстой

— Чего ты! Дядя Микеша велел, что ежели вот такое попадется и «голубые» не встретятся, а сам он не придет, дак отдавать только пахану. Все собирался сказать, где евоная хаза, да и не сказал…

— Ну ладно, ладно, — забубнил Немчик. — Поглядеть-то…

— Нету у меня с собой. Не ношу. Затырила в одно место пока… — Она дожевала булку, поплотней запахнула ватник. — Ну я пошла. А ты — коли встренешь самого, дак скажи, мол, буду три дня приходить в тое же место, где с дядей Микешей, на Колокольную, в двенадцать часов.

Назавтра, она, как обещала, явилась в условленное место. Никто ее не ожидал. На следующий день опять пришла. Лукомский и Головнев наблюдали за ней из укромного места. Они видели, как к ней подошли двое — Немчик и с ним его подружка, как детина этот убеждал в чем-то девчонку, сначала спокойно, потом сердито и злобно, а Полька Шмаровоз отрицательно качала головой и что-то немногословно отвечала. Не дослушав ее, Немчик длинно и громко выматюгался и ушел.

Лукомскому Полька Шмаровоз объяснила:

— Я сказала: тебе дрюкать ничего не буду, а отдам только самому. Пойду вместе с ним, вытащу из затырки и отдам.

Павел Нефедыч не опрашивал, как она узнает самого. Из ее показаний уже было известно, что однажды на явку дядя Микеша пришел не один, а с мужчиной, которого назвал Федором. Для какой-то надобности этому Федору понадобилось поглядеть на маленькую худенькую девчонку. Он обронил тогда негромко, но так, что Полька Шмаровоз слышала:

— Подойдет… Пролезет… А то на стреме постоит.

И по тому, как дядя Микеша покорно кивал, слушая его, как разговаривал с Федором, по тому, как держал себя тот, Полька поняла, что дядя Микеша его побаивается. И что он, Федор, и есть в «голубых» делах самый главный.

Его, этого Федора, она и ждала теперь на Колокольной.

19

— Каким же образом оказались у вас документы Жутова? — допрашивал Лукомский повара из «Ша-нуар». — Достоверно известно, что они не ваши.

Николай Кондратьевич виновато развел руками, расплылся в извинительной улыбке.

— Грех попутал. Очень уж у меня некрасивая фамилия была — Крысолобов, ну в решил поменять. Свой паспорт выбросил, а этот, каюсь, купил на Варшавском вокзале у какого-то хлюста и скажу прямо — дал прилично… Конечно, может, за этим Жутовым какие-никакие должишки перед властью, тогда конечно — неудобная получается история, но только я тут на при чем… А штраф за нарушение — я пожалуйста, сколько угодно!

Между тем Петенькин, который по указанию Лукомского временно прекратил свои городские вояжи в голубой фуражке, а носил теперь кепку-восьмиклинку либо же теплую шапку, вдруг вспомнил, что, придя на площадь Урицкого «с повинной», настолько волновался, что совсем забыл рассказать о странном эпизоде в оперном театре, о том неизвестном, который на непонятном языке пригрозил какими-то карами, причем совершенно непонятно — за что и почему.

Он позвонил Лукомскому из автомата и рассказал об этом случае.

— Так, — сказал следователь. — Это важно. Можете прибыть сейчас к нам? Давайте. Я жду.

Когда в кабинет ввели так называемого Жутова, Петенькин даже привстал от удивления: да, именно этот тип подошел к нему в антракте.

— Узнаете? — спросил Лукомский дядю Микешу. — Ваш «почтовый ящик» на маршруте номер девять и еще кое-где?..

Жутов бросил на Петенькина безучастный взгляд и пожал плечами:

— Вы, гражданин следователь, могли бы предъявить мне и еще кого-нибудь, например бывшего царя Николая Второго, и сказать, что я незаконно купил у него по дешевке корону! Где свидетели?

Да, свидетелей не было — ни там, в Орле, где он грабил и убил человека примерно одних с ним лет, ни на Колокольной, где он встречался с Полькой Шмаровоз, ни в фойе бывшего Мариинского театра. А глазное — фотография бандита Шлюна-Шлюнаса не обнаруживала сходства с тем, кто проживал в Ленинграде по документам покойного Николая Жутова.

И тогда Лукомский попросил помочь знакомого врача, сведущего отчасти и в криминалистике.

Доктор Аркадий Соломонович Баневич, довольно грузный, с отвисающим животом, бывший брюнет, — бывший, поскольку по его волосам хорошо прошлась седина, — имел своей главной специальностью психоневрологию. Иногда угрозыск пользовался его услугами как консультанта.

Не придерживаясь никаких тюремных формальностей, доктор Баневич разговаривал с дядей Микешей так, как если бы тот находился на положении вольного и пришел на прием к нему в амбулаторию.

— Ну-с, уважаемый, так на что мы жалуемся?

Дядя Микеша поглядел на него с презрением: дескать, кому ты баки заколачиваешь, лекарская твоя душа?! Из меня хрена-с-два что выудишь! Он не ответил.

— Ох-хо-хо-хонюшки, горе у Афонюшки, — покряхтывая, вздыхая неизвестно отчего, нараспев протянул Баневич. — Ну что ж, вы правы: хороший лекарь должен определить болезнь по виду больного. А посему — обнажите-ка свои телеса!

Аркадий Соломонович послушал Жутова — сердце, легкие, не без интереса полюбовался сильно развитой мускулатурой рук и не без удивления приметил, что человек этот не имеет на коже никаких наколок, которыми обычно славится преступный мир. Она была чиста, как у ребенка, если не считать следов перенесенного когда-то карбункула под левой лопаткой.

— Оденьтесь, — сказал, — и присядьте.

Затем он поставил перед собой увеличенное фото обследуемого и принялся пристально сравнивать его ухо с ухом, изображенным на фотографии Шлюнаса, и также глаза, и лоб, и рот. Сходство в чем-то было, но не полное, не точное, словно бы смазанное.

— Его можно остричь? — спросил Баневич.

Остригли. И доктор принялся тщательно и неторопливо осматривать череп Жутова, легкими движениями ощупывая его поверхность, — дядя Микеша не давался, крутил головой туда-сюда, но это ему не помогло. Врач методично делал свое дело, бросив как бы между прочим:

— Сидите спокойно, а не то вас свяжут!

Закончив обследование, он удовлетворенно потер пухленькие руки:

— Ну вот, теперь кое-что понятно! Вам сделали косметическую операцию, любезнейший, не так ли?..

Подозвав присутствовавшего тут же Лукомского и взяв в свои пальцы его указательный палец, показал: на черепе два надреза и кожа на лбу подтянута. Изменился овал глаз — веки, надбровные дуги, ну и плюс к тому же усы, которых не было раньше.

— Ну так как, Шлюн, начнем играть в открытую или и дальше будете вести следствие по ложному следу?.. — насмешливо спросил Лукомский. — Стоит ли?..

Но и на этот раз Жутов, он же Шлюн-Шлюнас, ничего нового не сказал. Это был испытанный в преступных делах рецидивист. Чтобы прижать его к стенке, требовались улики и еще раз улики; их было пока слишком мало. А говорить о «голубых фуражках» он вообще отказался. Сказал категорично:

— Липа. Думаете, на цирлах побегу к вам виниться? Пустой

Он по-прежнему утверждал, что документы на имя Жутова им куплены и что за это он готов отвечать во всей строгости, что никаким пластическим операциям не подвергался, а шрамы и швы на голове — оттого, что попал однажды в крушение на желдортранспорте. А сопливка в драном клифе — просто-напросто подставная стерва, через которую ему хотят пришить срок, и никаких «голубых фуражек» он знать не знает.

20

Как и было условлено с Немчиком, Полька Шмаровоз пришла на Колокольную, 2, в третий раз. После объяснения с тем детиной, часто и непонятно отчего ухмылявшимся, она вдруг приуныла и заявила Лукомскому:

— Не хочу я больше в этом драном клифе шлендрать! Чего это я? Не пришей к собаке ухо? Да?.. Они воры в законе — им что? Им тут хоть перетюрь-тюрьма — все равно, им везде житуха и фарт, а я чего маюсь? Чего маюсь я?..

Она не плакала, ни о чем не просила, только громким шепотом кляла себя, и свою жизнь, и фраеров из угро, что не дают ей покоя. Пепельные патлы девчонки печально свисали, вздрагивали на низко опущенной голове. Опять и опять она поминала свою мамку, что оставила ее жить на свете — бездомную сироту.

И опять Лукомскому приходилось долго и спокойно говорить с ней, объяснять, какая нынче жизнь пошла в России, после гражданской войны, и почему осталась она, Митрохина Анна, без матери, без дома, и что нужно ей пойти по другому пути, а сейчас дело такое, что не только себе, а и многим еще людям могла бы она, Анна, помочь, ежели, конечно, захочет… Спросил между прочим:

— А ты чего же при твоих-то заработках в таком задрипанном барахле ходишь? Неужто не могла справить себе что другое, понаряднее?

— Зарабо-отала… — Голос Польки Шмаровоз задрожал. — А это дядя Микеша, он… Ходи, говорит, в этом клифе, в шмутках, чтобы видно было, что ты сирота… Ежели влипнешь, дак слезу пусти — ну и поверят…

— Да-а… — словно бы самому себе пробормотал следователь. — Пережитки капитализма. Так теперь говорят. А кому от этого легче?.. Ну ничего. Придет час — в это ликвидируем. Поняла?.. Давай-ка пей чай, ешь… Халву любишь? Ну и распрекрасно — нажимай!

И вот опять, как в прошлый раз, она ожидала в подворотне. Где-то вблизи прятались, таились в парадной дома, что наискосок, Головнев и Мукосей. Вокруг было тихо, малолюдно. Стояла чуть поодаль закрытая машина с красным крестом на коробчатом кузове. За рулем подремывал мужчина с хвостатой бородкой. Мукосей бросил на машину мимолетный взгляд, сделал в памяти отметку.

Хлопнула дверца кабины, хлопнула дверца позади кузова, к Аннушке подошли двое, один из них — Немчик. Говорили с девчонкой недолго. Та снова и снова отрицательно качала головой. Ей нужен был Федор; ни один из этих двоих Федором не был.

Холодный порывистый ветер врывался в трубу подворотни, гнал перед собой желтую кленовую листву из ближнего сквера. Аннушка вышла из подворотни, сделала несколько шагов по улице, Немчик и тот, кто был с ним, второй, загородили ей дорогу. Она попыталась оттолкнуть их, но безуспешно: ее теснили все ближе к машине. Оперативники, насторожились, готовые при первом же ее крике, возгласе прийти на помощь. Головнев тщетно старался высмотреть номер автомашины: табличка, висевшая ниже капота, была забрызгана грязью — случайно или намеренно, — а заднего номерного знака не видно.

Вскрик Аннушки заставил обоих оперативников выскочить из своего укрытия. Мукосей бросился к шоферу, Головнев ринулся за кузов, где происходила возня. Он увидел, как девчонку ударили по голове чем-то похожим на тонкий рукав и она без звука упала прямо на руки Немчика. Тот втолкнул ее внутрь кузова, а когда Головнев подскочил к уже трогающейся машине, на него обрушился удар тем же самым предметом. Он закачался и рухнул, потеряв сознание. «Скорая» рванулась, резко завернув за угол, ее частые прерывистые гудки затихли вдали.

На помощь лежащему посреди мостовой человеку уже бежали — один прохожий, потом второй. Мукосей звонил из ближайшего автомата, вызывая «Скорую», а затем кабинет Лукомского. Врач из медбригады, прибывший вскоре же, определил:

— Удар мягким, но тяжелым предметом.

— А-а, — кивнул бледный, полный гнева Мукосей. — «Колбаса»!

— Колбаса?

— Ну да, брезентовая кишка, наполненная песком. Крови не оставляет, но дух вышибить может. Орудие бандитов!

21

Куда увезли Аннушку?..

Лукомский обзвонил все больницы, звонил на «Скорую». На «Скорой» ответили, что на Колокольную улицу был только один вызов, оттуда в больницу Эрисмана доставлен мужчина с травмой головы. Из больницы имени 25 Октября, носившей до революции другое название — «принца Ольденбургского», сообщили, что доставлена в приемный покой неизвестным гражданином девочка, подросток, никаких документов при ней нет, машина, в которой ее привезли, была, кажется, санитарной, но чья, откуда — тоже неизвестно: сразу же умчалась.

Приехавший туда сейчас же Мукосей установил, что подросток — Полька Шмаровоз. Позвонил Лукомскому, впадая в запальчивость, доказывая, что Немчика, за которым уже известны были кое-какие темные дела, надо брать с ходу, а вместе с ним и его сообщника.

Начальник опергруппы ответил отказом:

— Погодить надо. Немчик у нас на виду, никуда не денется, подождем, что дальше будет. На браслетку, видать, клюнули. Но не зря, наверное, в эту больницу и Аннушку привезли. Может, раскрыли ее?

Лукомский поговорил с главврачом больницы, и в ту же пятую палату первой хирургии, где лежала девчонка, положили еще одну больную рядом.

Аннушка, чьи пепельные патлы были убраны сейчас под белую косынку, пряталась под одеялом, тихая, как мышь, изредка постанывала и в разговор ни с кем не вступала. Ее привезли без сознания, а когда она пришла в себя, на вопросы врача произнесла только, плача:

— Болит… шибко болит башка-то…

Больная, лежавшая рядом с Аннушкой, сильно хромала, ходила по палате, опираясь на костыль. Объяснила соседке, что поскользнулась на мокрой лестнице и что определилась у нее трещина в кости. Звали ее Раисой. Она часто поправляла светло-золотистую челку, закрывающую почти весь лоб, и не менее часто улыбалась, открывая чистые ровные зубы. За Аннушкой она старалась ухаживать, как только могла, перестилала постель, приносила чай из титана, стоявшего в коридоре, но разговорами не докучала.

Однажды, поправляя девчонке подушку, обнаружила там записку и шепотом, чтобы никто не слышал, прошептала ей: «Не тушуйся, Митрохина, мы все о тебе знаем и помним». И вместо подписи одна буква — «Л».

И еще не обходил вниманием Аннушку фельдшер — Авдей Степанович, мужчина лет под сорок, с толстыми усами и мохнатыми бровями. Правую его бровь пересекал косой рубчик, и от этого казалось, что

На обязанности Авдея Степановича лежала регистрация больных. Он садился у постели и, задавая вопросы, заносил ответы в широкий, сложенный вдвое лист, на котором значилось: «История болезни».

Когда Аннушка, доставленная в больницу без сознания, пришла в себя, он и к ней подсел. Спросил фамилию, имя, отчество, сколько лет, откуда родом, чем болела раньше. Девчонка, никогда до этого в больнице не лежавшая, отвечала с запинкой, иногда в замешательстве. А когда он спросил, где ушиблась или, может, ее стукнул кто, пробормотала:

— Не стукнул, неа… Нога у меня подвернулась… Нога то есть… Ну и стукнулась головой об эту… о тумбу. А чего?

Фельдшер сочувственно покачал головой, почмокал тихонько:

— Эко тебе не повезло. Ну ничего, поправишься. У нас доктора хорошие. А работаешь где или учишься?

Девчонка подозрительно покосилась на него:

— А ты что думал? Филоню? Или маруха чья?

Авдей Степанович опять покачал тяжелым подбородком:

— Ну какая же ты маруха? Тебе еще за мамкин подол держаться! Мамка-то где? Вместе живете или как?

Аннушка не ответила. При мысли о мамке она вдруг испытала такой прилив тоски, что слезы струйками полились из глаз. Она попыталась приподняться, но тут же застонала от боли и опять упала на подушку.

— Ну-ну, лежи, не беспокойся, — ласково сказал фельдшер. — Мамка твоя — это нам ни к чему. Лежи.

На следующий день он принес в Аннушкину палату пакет, развернул его и выложил на прикроватную тумбочку коробку мармелада, банку сладкого сгущенного молока, два боярских хлеба с изюмом, полкило яблок и триста граммов халвы.

— Это вот тебе, товарищ Митрохина, передача. Не забывают, значит, про тебя, — наставительно и удовлетворенно произнес Авдей Степанович. — Вот и записка — чего сколько. На-ка, читай!

Слегка ошеломленная всем этим угощением, Аннушка взяла записку. В ней было перечислено все, что лежало сейчас возле ее койки и внизу стояла подпись: «Федор».

Авдей Степанович смотрел на нее пытливо, чуть прищуривая глаза. Улыбаясь, полюбопытствовал!

— Это кто же он будет тебе, Федор-то?.. Родственник или знакомый?

Аннушка, не глядя на него, вздрагивающими пальцами теребила листок. Сдавленно, словно у нее перехватывало дыхание, сказала:

— Ну да… Знакомый… Не мой знакомый… мамкин…

— А-а… Ну ешь, ешь на здоровье, поправляйся, — пожелал ей фельдшер и ушел, все еще улыбаясь чему-то.

22

Как ни беспорядочна и бездомна была жизнь Аннушки, молодой организм успешно боролся с болезнью, и вскоре девчонка пошла на поправку. Следов удара на голове не было, Польку — Аннушку просто оглушили, как заключили Мукосей и Лукомский, брезентовой «колбасой» — узким мешком, в который был насыпан песок.

Она знала, кто и почему ее ударил, и со страхом думала о том, что после выписки опять пойдет у нее разнесчастная бродяжья жизнь и не будет ей покоя ни от фраеров из уголовки, ни от своих, которые заставляют мантулить на какого-то неизвестного ей Федора, а что опять заставят, то это факт, иначе зачем прислали ей передачу?

В одну из ночей Раиса проснулась от шепота, доносившегося с Аннушкиной койки. Она лежала спиной к ней, не видела, с кем разговаривает соседка, только услышала осторожный голос:

— …А еще сказано в записке, что на Немчика ты не имей зла: это Федор ему так велел. Слушалась бы…

Раиса шевельнулась — скрипнул матрац, голос тут же пресекся, а когда она, словно бы во сне, повернулась, чуть-чуть приоткрыв веки, никого уже возле Аннушки не было. Но голос она узнала: он был ей знаком.

Наутро Аннушка сказала палатной сестре, что чувствует себя хорошо, совсем хорошо.

— Домой бы мне… Дома-то лучше…

Вид у нее, однако, был еще нездоровый. Под глазами появились тени, точно она совсем не спала в минувшую ночь, Фельдшер смотрел на нее пристально и вопрошающе, сочувственно покачивал головой, на которой густо темнели жесткие волосы.

— Домой ты, Митрохина, всегда успеешь, а поправишься — отвезем. Дома-то у тебя кто?

Она молчала, отворачивалась.

Начался врачебный обход. И опять больная Митрохина попросилась на выписку. Ей велели еще два дня полежать, а на третий она сменила темно-зеленый халат на свою прежнюю одежку. Фельдшер Авдей Степанович степенно хлопотал около нее, помог ей спуститься по лестнице, усадил в санитарную машину и сам, в белом халате, поместился внутри коробчатого кузова, на скамеечке, рядом с Аннушкой.

Когда машина тронулась, он некоторое время сидел молча, затем толстые его усы приподнялись, обнажая золотые зубы на верхней челюсти.

— Вот мы, Поля Шмаровоз, с тобой и повидались. Федор-то это я.

Ома взглянула на него исподлобья, косо, мотнула патлами:

— Неа… Я Федора видела, знаю. Не такой он. Остановите машину, не хочу я с вами!

Фельдшер усмехнулся. Приказал:

— А, ну глянь! — и легким движением вытащил из носа пружинку, на которой держались его толстые усы. — Похож? Или нет? Так что давай без шухера, показывай, где у тебя золотишко с камешками, про которое Немчику болтала. Уговор помнишь? Что добыла — все на кон, все нам дрюкаешь, а с нами не пропадешь: и деньгу будешь иметь, и марафет, ежели пожелаешь, и хазу тебе устроим какую надо! Куда ехать-то?..

На Обводном канале, дом девяносто два, в квартиру, где обитала «тетенька Марфа», Полька Шмаровоз поднялась вместе с фельдшером. Хозяйка отсутствовала. Девчонка нашла в условленном месте ключ, порылась в тряпье, заменявшем ей на широком сундуке тюфяк, извлекла синенькую коробочку, а оттуда — золотой браслет, усыпанный светлыми и прозрачными, как вода, камешками. Протянула Авдею Степановичу. Он шагнул к окну, чтобы разглядеть получше, приблизил украшение к глазам; не спуская с него жадных глаз, поворачивал то так, то этак и не слышал, как в этот момент дверь отворилась. У порога встали двое. Один из них сказал громко:

— Руки вверх!

Фельдшер резко обернулся, рука его метнулась под халат, но, прежде чем он сумел вытащить оттуда что-то, еще двое схватили его и вывернули руки за спину.

— П-полька, подлюга! — захрипел фельдшер. — Заложила, а-а!..

Но девчонки здесь уже не было. Лукомский подошел вплотную к задержанному. Достал из его брючного кармана плоский браунинг.

— Давненько, однако, не встречались, Федор, он же Король Бубен, он же Голубятников, он же и он же… Да-а, большие у нас из-за твоей милости хлопоты были. — Он поднял валявшийся на полу браслет, повертел его в пальцах. — А золотишко это — туфта, так, вроде «куклы» на майдане. — Скомандовал: — В машину его!

Задача, стоявшая перед опергруппой Лукомского, была выполнена, но еще не полностью. Обыск в квартире фельдшера не дал ничего: наворованное он и его однодельцы хранили в каком-то другом месте. В тщательно скрываемой воровской «малине».

Предстояло ее обнаружить…

23

Весной 1929 года Петенькин стоял в зале суда и давал свидетельские показания. Зал был полон. Процесс о «тринадцати шапках» привлек к себе широкое внимание. Усилиями Ленинградского уголовного розыска была разоблачена и ликвидирована весьма опасная воровская шайка.

Ее отличала прежде всего четкая и высокая организация. Весь город был поделен на районы, и в каждом из них действовала группа карманников. Не попадались они лишь потому, что успевали перекинуть ценности в «почтовый ящик».

«Ширмачи» не знали друг друга, не знали и тех, кому сдают украденное, и тех, кто принимает и сбывает, Время от времени воры — каждый порознь — получали свою долю. Недовольных не было.

Когда начиналась работа, «почтовые ящики» появлялись в назначенном районе и надевали голубые фуражки. Уходя с «дела», снимали их. Субординацию нарушил только обладатель… тринадцатой шапки, носивший ее подолгу и не в установленном месте.

Он-то и дал толчок следствию. Волна карманных краж в Ленинграде схлынула.

Преступники получили каждый в меру своей вины и в соответствии с законом. Шапочник М. Воробейчик на суде быть не смог. Он лежал в больнице, после того как поздним вечером подвергся жестокому избиению. Виновников не обнаружили. К прежнему занятию не вернулся, поступил на фабрику «Рот-фронт», известную своими меховыми изделиями, в том числе и шапками.

Дело повара ресторана «Ша-нуар» Жутова, а в действительности — убийцы и бандита Станислава Шлюна-Шлюнаса, было выделено в отдельное судопроизводство. По совокупности всех совершенных им преступлений его приговорили к высшей мере социальной защиты — расстрелу.

Что же касается Петенькиных, то их квартира вскоре после всех этих событий переместилась. Мы говорим — их, потому что Петенькиных стало двое. Он и Клавдия Игнатьевна соединились, и затянувшееся холостяцкое житье Ардальона Аристарховича наконец окончилось. И если бы не блокада, счастливая жизнь этой пары продолжалась и поныне. Но в блокаду Клавдия Игнатьевна умерла, а Петенькин, вернувшись с войны, погоревал-погоревал и снова женился. Жив ли он сейчас — не знаю.

Конечно, надо сказать и о бывшей беспризорнице Польке Шмаровоз — об Аннушке Митрохиной. Жила в рабочем общежитии. Обучилась мастерству ткачихи. Пошла учиться на рабфак, а затем в медицинский институт. Стала хирургом и много лет трудилась в одной из больниц Ленинграда. И вряд ли кто-нибудь из ее пациентов, глядя на доброе умное лицо рано поседевшей женщины в белом халате, мог бы предположить, что в годы своей трудной юности она имела не имя, а воровскую кличку и что спасли ее от гибели — и физической и нравственной — люди большого сердца, отдавшие себя борьбе с преступностью во имя счастья многих…

М. Гордеев

КОНКУРСНАЯ ЗАДАЧА

Рассказ

Студент Миша Юрьев жил по своей системе. По утрам он делал зарядку не для мускулов, а для нервов: решал шахматные задачи.

В это теплое сентябрьское утро задача не поддавалась. Оставив фигуры на доске, Миша вышел на кухню завтракать. Уплетая картошку с соленым огурцом, обжигаясь горячим чаем, Миша еще пытался решить задачу в уме. Однако, когда кукушка прокуковала восемь раз, вежливо кланяясь из окошечка в часовом домике, он схватил, свою папку и побежал на электричку.

Хозяйка дома Анастасия Петровна была вдовой, воспитывала внука Васю. Прошлым летом по просьбе невестки, младшей сестры мужа, приняла племянника Мишу, приехавшего из Карелии учиться на врача. Миша оказался тихим, застенчивым парнем — она легко к нему привыкла.

Отправив Васю в школу, Анастасия Петровна поехала во Всеволожск покупать большую кастрюлю, так как старая совсем прохудилась. По пути зашла в универмаг и пожалела, что взяла с собой мало денег: давали красивые шерстяные платки. Вернувшись домой, все же решила платок купить. Открыла нижний ящик комода, приподняла белье и замерла. На том месте, где еще утром лежали четыреста рублей, осталась одна сотенная. Анастасия Петровна торопливо вытащила все белье, перебрала по штуке, но денег не было. Не доверяя своей памяти, перерыла вещи в других ящиках комода — безрезультатно.

Она села на пол и горестно огляделась. В доме все было так, как и утром, когда она уходила. Так же мягко струились по полам пестрые половики, так же горели на подоконниках яркие огоньки гераней, так же громко, как метроном в блокаду, стучали ходики на кухне.

Денег было жаль, так жаль, что она, не задумываясь, побежала звонить в милицию.

…Инспектор уголовного розыска Глеб Горин, слушая Анастасию Петровну, ходил по дому. В маленькой комнате он увидел Мишу. Студент сидел за шахматами.

— У вас ничего не пропало? — спросил Горин, изучая позицию фигур.

— Нет. — Миша рассеянно оглянулся. — Нет, что могло у меня пропасть?

— Требуется мат?

— Да, в три хода.

— Не получается?

— Утром не получалось, — вздохнул студент, — а сейчас вижу, что кто-то переставил коня. Похоже, что этот ход конем на «це четыре» и решает.

«Заучился малый, галлюцинации уже начались», — подумал Глеб. Впрочем, причитания хозяйки отвлекли его от шахмат. Она ругала внука Ваську, который совсем отбился от рук. Подозрения потерпевшей выглядели вполне обоснованными: замок на входной двери цел, все окна и форточки заперты, вещи лежат на своих местах. Исчезли только деньги, и притом не все, — похоже, похититель пожалел хозяйку.

— Зачем Васе столько денег? — спросил Горин.

— Узнайте сами у этого паршивца!

— Если взял внук, то мы найдем деньги, не огорчайтесь.

В школу идти было уже бесполезно. Походив по соседям и не получив никакой полезной информации, Горин решил, что тринадцатилетний воришка никуда не денется.

Жена очень хотела пойти сегодня на новый фильм. Глеб не мог обещать Нине, что у него будет свободный вечер. Теперь он позвонил и обрадовал ее.

Ошибка, из-за которой нередко затрудняется раскрытие преступления. Не пустился, как принято говорить, по горячим следам.

Утром Горин пошел в школу. Вася, худенький блондин с мягкими, как у девочки, чертами лица и ясными голубыми глазами, несмело переступил порог кабинета завуча.

— Ты почему вчера не был в школе? — спросил Горин.

— Ходил в кино с Генкой.

— Почему во время уроков?

— Картина очень хорошая. Про старшину, который

— Смотрел, понравилось, — ответил Глеб и вспомнил вчерашний фильм «А зори здесь тихие…» — наверное, Лучшее, что он в этом году видел в кино. Вспомнил и, уйдя на минуту в себя, вновь пережил радость встречи с настоящим искусством.

— Школу пропускать все равно нельзя. Иди на урок, потом еще поговорим.

Однако от учителей и ребят Горин вскоре узнал, что этот фильм весь класс смотрел еще позавчера. И Вася с Геной тоже. Кроме того, и это главное, учительница немецкого языка видела вчера утром, как Вася и Гена садились в Бернгардовке в электричку в сторону Ленинграда.

Вася обманул. А что скажет его товарищ Гена?

«Потерпевшая, — размышлял Горин, — считает, что кража была совершена между двенадцатью и половиной второго дня. Но, во-первых, Васька мог взять деньги незаметно для бабушки утром, а во-вторых, друзья могли в это время вернуться из Ленинграда и зайти домой».

Усадив Гену Иванова на стул и закрыв дверь кабинета, Горин устроился за столом и спросил:

— Где ты вчера был? Только не ври: люди видели вас на станции.

— Ездили в Ленинград.

— Знаю. Зачем ездили?

— Попугая продавали на Кондратьевском рынке.

— Так врешь, что и слушать скучно, — вздохнул Горин.

— Не вру, спросите у Васьки. Это его попугай.

— Откуда у него попугай?

— Поймал за домом в лесочке. Дачники уехали, а попугай вылетел да так и остался там жить.

— За сколько же продали его?

— За сто рублей.

— Сто рублей за птичку! — воскликнул Горин.

— Птичка… — протянул Генка. — Это же гиацинтовый ара, за него и двести можно было взять.

— Куда вы деньги дели?

— Мопед купили.

— В магазине?

— С рук, но почти новый.

— У кого?

— У одного парня… У Жабы с улицы Фонвизина. Слыхали такого?

— Слыхал. Где сейчас мопед?

— У Васьки во времянке стоит. Был у меня, а вчера вечером мы его к Ваське перегнали.

— Ты вчера утром был у Васи дома?

— Нет, мы возле станции встретились. Попка у него с собой был.

— Ладно, жди меня здесь.

Горин вывел Гену в небольшое фойе и сам прошел в класс, где звучала немецкая речь.

— Извините, Наталья Николаевна, не отпустите ли вы с урока Васю Алексеева?

— Пожалуйста. Кажется, это единственный случай, когда Алексеев предпочел бы остаться в классе на уроке.

Глеб и Вася молча вернулись в кабинет завуча.

— Про кино ты мне соврал. Теперь без вранья скажи, у кого и на какие деньги ты купил мопед.

— Так вы же уже все знаете. Продали попугая и купили мопед. — Теперь Вася выглядел взрослее и меньше походил на девочку.

— Откуда у тебя взялся попугай?

— От дачников остался. Он же ручной — я его и поймал.

— В каком доме жили эти дачники?

— Не знаю.

— Так почему же ты решил, что попугай остался от дачников?

— А чей же он еще?

— Мопед у тебя?

— Да, во времянке.

— Поедем, я хочу на него посмотреть.

Во времянке, какие есть почти у всех домовладельцев в дачных и курортных городках, стоял чистенький зеленый мопед.

— Так я и знал, — проворчал Горин, протирая пальцем номер на моторе. — Номер забит, и паспорта, конечно, у тебя нет… Плохо… Дома-то был, бабушку видел?

— Не был. Во времянке ночевал, а что?

— А то, что у бабушки вчера пропали деньги. Ты знал, где у нее лежали деньги?

— В комоде. Только я не брал. Зачем мне у бабы-то?

— Кто же взял? Ведь кто-то свой. Пожалел, не все деньги забрал. Может, Миша?

— Ну… Мишаня никогда чужого не возьмет!

— Что ж, пойдем домой, тут нам пока больше делать нечего.

Анастасия Петровна, или баба Настя, как звали ее соседи, сидела на кухне, подперев голову рукой. Горин ждал бурной встречи, сердитой брани, но ошибся.

Бабушка вспоминала. Непутевую свою дочку Таню и такого же зятя, которым Вася вовсе не был нужен. Они искали больших заработков и увеселений, забывали о сыне. Без конца ссорились, сходились и расходились по нескольку раз в год, а бабушка растила Васю. Дочка попивала винцо, а Васятка болел. Ночи напролет сидела с ним бабушка, пока Вася метался в бреду: «Баба, баба, там волчий глаз!» Она успокаивала его: «Нет, мой мальчик, это лампочка горит на улице, а волк тоже спит в лесу». — «Баба, баба, у меня ножка упала!» — «Нет, мой ласковый, тут ножка, вот я ее глажу. Это ты растешь». Не спала бабушка, выхаживала любимого внука. Вырастет мальчик — поймет ли, запомнит ли, чем была для него бабушка?

— Анастасия Петровна, Вася говорит, что денег ваших не брал. В школе, правда, вчера не был, прогулял. Ездил в Ленинград, продавал попугая. Вы видели у него попугая?

— Как же, был попугай, жил у его во времянке, видать, от дачников остался.

— Вы не знаете, где они жили?

— Да тут все сдают комнаты. Каждую осень котята, щенки остаются, по улицам бродят, дичают.

Кто же взял деньги? Что-то не ладилось в рассуждениях Горина, где-то, видно, была допущена ошибка. Где? Вор ничего не ломал и не вскрывал, проникая в дом, не рылся и не искал, а сразу взял деньги, спрятанные в укромном месте, и, главное, взял лишь часть денег. Это мог быть только свой. Придется проверить Мишу и сына потерпевшей, Андрея.

Придя к себе, Горин тотчас же позвонил в Ленинград.

— Алло, Петроградский? Дайте начальника угрозыска.

В трубке послышался знакомый, с картавинкой, голос бывшего однокурсника Володи Антоневича.

— Что стряслось в деревне? — спросил он.

— Помоги проверить парня. Студент медицинского института. Михаил Юрьев, второй курс. Где он был вчера с одиннадцати до двух дня — на занятиях или прогулял? Только не по учетам, а реально.

— Сделаем, хотя у самих забот полон рот.

— У тебя же тихо, судя по сводкам.

— Плохо знаешь. Это Питер, а не дачный Всеволожск. Вон даже зоопарк обокрали, попугая увели!

— Давно?

— Вторая неделя пошла, — вздохнула трубка.

— Да, жизнь у нас всюду одинаковая… Так я надеюсь.

Инспектор уголовного розыска по делам несовершеннолетних пухлый добряк Костя Белов, выслушав Горина, ахнул:

— Ленька Жабин только на прошлой неделе божился, что завязал. Ну, возьмусь я за него!

— Ты только сперва приведи мне Иванова, а пока я с ним беседую, привезешь Алексеева с мопедом.

Теперь Горину известно, что произошло. И ребята поняли, что запираться бесполезно. Да, они стащили попугая. Еще в прошлом году Гена ходил в кружок юннатов при зоопарке, хорошо знал птиц и условия их содержания. На кражу и продажу попугая подбил семнадцатилетний Жабин — Жаба, как его называли мальчишки.

Но украсть деньги

Утром Горин снова позвонил Антоневичу.

— Володя, ну как, был мой студент на занятиях?

— Должен тебя огорчить. У него все в ажуре. Был на всех лекциях и семинарах.

— Спасибо. А я тебя могу порадовать. Тебя попугай интересует? Так я нашел воров.

— Ого! С меня коньяк, если не врешь. Кто такие?

— Наши мальчики. Раньше ходили в кружок при зоопарке.

— Попугай у них?

— Нет, уже загнали на рынке.

— Это хуже. Его оценили в четыреста рублей. Ладно, сейчас приедем, благодарю.

«Товарищу помог, а сам на мели. Впрочем, остается еще один пострадавший», — терзался Горин.

Андрея Алексеева дома не было. Дверь открыла тоненькая симпатичная молодая женщина — его жена.

Андрей был у матери давно, еще до командировки. Месяц работал в Тихвине. Вопросы встревожили женщину, и Горин объяснил:

— Позавчера при странных обстоятельствах из дома вашей свекрови пропали деньги.

— И вы подумали на Андрея?

— Я просто проверяю. Взяли только часть денег. Чужой взял бы все.

— Андрей у матери бывает, у него и ключ есть, но денег без спросу он никогда не брал. Этого не может быть.

— Верю, но все же пусть он зайдет ко мне в милицию, в тринадцатый кабинет. Я вечером буду ждать. Может быть, подскажет полезное что-нибудь.

Жизнь инспектора плотно заполнена различными делами, но какое-то одно он всегда выделяет, считает главным. Таким главным делом для Горина стала кража денег в Бернгардовке.

Хотя кражи по закону не относятся к числу тяжких преступлений, в уголовном розыске их рассматривают как наиболее опасные. И это правильно, так как воры составляют ядро, преступников — они не только постоянно нарушают законы, но и втягивают молодежь, соблазняют легкими деньгами, «свободной» жизнью, «независимой» моралью. Эта же кража задела Горина за живое, — необычна и как будто лишена логики.

Когда в коридорах милиции затих говор, в дверь кабинета Горина постучали.

— Вызывали? — спросил плотный круглолицый шатен в синей куртке, остановившись на пороге.

— Алексеев? Заходите! — Горин указал посетителю стул и сел напротив, за журнальный столик.

— Жена сказала, что у матери пропали деньги.

— Да, триста рублей. Причем нет никаких взломов и взяты не все деньги. Вы у матери не были?

— Вчера приехал из Тихвина, не успел зайти туда. Все равно я не вор. Если надо, попрошу — не откажет, — обиделся Андрей.

— Кто же мог взять?

— Понятия не имею.

Глеб позвонил в Тихвин. Проверка Алексеева требовалась формально, а кроме того, он, кажется, держался не очень уверенно.

Дома Глеб помогал по хозяйству Нине, возился с шестилетним сыном и ломал голову над доской. Когда-то мечтал о больших шахматах, но со временем понял, что для этого надо отдать им всю жизнь. Как иначе переработать море информации — из газетных ручейков, журнальных рек и книжных озер? Как добиться успеха, если не играть часто с сильными партнерами? На все это времени не было. Успеть бы просмотреть свежий еженедельник, полистать журнал, решить в уме тактическую задачу, изредка разобрать партию, игранную знакомым вариантом. Иногда он играл в турнирах, заметно усложняя жизнь Нине и самому себе. Впрочем, оба шли на это, понимая необходимость такой разрядки. Поиск преступника томит инспектора и во сне и очень истощает нервную систему. Шахматы помогают снять напряжение, сохранить бодрость духа, приучают к мысли, что в любом положении можно найти выход.

Поздний телефонный звонок разбудил Горина.

— Глеб, это Голубев из Тихвина. Твой Алексеев хороший гусь. Уехал тринадцатого вечером, а в гостинице командировку отметит четырнадцатым. В остальном за ним хвостов нет.

— Спасибо, это интересно.

Утренней электричкой Глеб поехал в Ленинград на завод, где работал Андрей. Встретились в пустом кабинете начальника отдела кадров.

— Андрей, вы вчера сказали мне неправду. Оказывается, вы уехали из Тихвина тринадцатого, а домой попали только пятнадцатого.

Андрей не отвечал, уставившись в окно и отбивая ногами чечетку.

— Так где вы были четырнадцатого сентября, Андрей?

— Да не был я у матери и денег ее не брал, — буркнул Андрей, не поднимая головы.

— Готов поверить, но теперь нужны объяснения, где вы были.

— Выпили вечером, утром добавили, пошел к ребятам, там скинулись еще — так день и прошел.

— Очень современно. Но ваша жена уверяет, что вы не пьете.

— Не пью, но бывает же…

— У кого вы ночевали?

Андрей снова уставился в окно. На заводском дворе, как в ухоженном саду, расстилался ковер астр с островками нарядных георгинов и важных гладиолусов.

— Андрей, не упрямьтесь, мне ведь надо для дела знать, а не из пустого любопытства. Где вы были утром четырнадцатого? Что случилось?

— Наврал я, В Тихвине и ночевал, только не в гостинице.

— Где же?.. У женщины?

— Да, — помедлив и покраснев, ответил Андрей. — Галке не говорите, если можно. Я ее люблю, а это все глупости, случайно и несерьезно.

Теперь Андрей не лжет. Денег у матери он не брал. Горин чувствует правду. По интонациям, по ходу разговора, выражению лица и тем биотокам, которые неизбежно возникают между людьми, ведущими напряженную дуэль.

Удивительно устроена жизнь. Спал с какой-то девицей. Она небось не стоит и мизинца его прелестной жены. Теперь жалеет, но случись еще раз такая же оказия, снова не устоит. Видимо, прав был какой-то писатель: институт брака не создан для долгой разлуки.

А версия лопнула, как мыльный пузырь! Досадно. Надо все начинать сначала.

В дежурной части милиции, куда Горин вернулся вечером, сделав в Ленинграде попутно кое-какие дела, было шумно. Звонили телефоны, стучал телетайп, шли команды по радиостанции, кого-то вызывали по селектору. Горин присел у подоконника, на котором, свесив пушистый хвост, дремал большой рыжий кот по кличке Инспектор. Кот жил в милиции уже года два и был общим любимцем. Имя свое он получил с легкой руки полковника, который как-то раз вызвал к себе дежурного и отругал: «Вы спали ночью на моем диване». Тот пытался отрицать и был уличен. Кот с вечера оставался в коридоре, а утром оказался в кабинете. Кто его пустил? С тех пор кот стал Инспектором.

Глеб слушал блаженное мурлыканье кота, когда звякнул телефон.

Опять кража.

— Адрес?

— Северная, двадцать один.

— Ждите, сейчас приедем. Пожалуйста, постарайтесь ничего не трогать.

Собрать группу удалось быстро. Следователь Никитин, эксперт-криминалист Митрохин и проводник служебно-розыскной собаки, или, как теперь его называли научно, кинолог, оказались на месте. В машине Глеб всегда сидел рядом с кинологом Алешей и его грозным Атосом, так как очень любил собак. Атос отлично это понимал и выказывал Глебу особые знаки — приваливался к нему теплым и тяжелым телом.

У калитки их встретила молодая

— Расскажите, что случилось? — спросил Никитин, как только все вышли из машины.

— Меня весь день не было дома, пришла только в шесть вечера. Открыла шкаф, там утром оставалось двести рублей. Гляжу — на полке одна бумажка, пятьдесят.

— Как к вам попал вор? — спросил Горин.

— Сама не пойму. Замок на двери цел, ключ брала с собой. Окна закрыты.

— Вы живете одна?

— Муж в санатории, мама с сыном вчера уехали в гости, так что сегодня весь день никого не было дома.

Горин понял, что уже раз допустил ошибку, невнимательно осмотрев дом первой потерпевшей, бабы Насти, поэтому он вместе с Алешей, освещая фонариком приусадебный участок, медленно обходил дом.

— Стоп! Что это? — Горин осветил боковую стенку входного тамбура. Луч света вырвал маленькое коридорное окно с неплотно прикрытой рамой.

— Ну, Леша, пробуй отсюда, — сказал Горин.

Атос напрягся, опустил голову к земле и стал принюхиваться. Вот шерсть у Атоса взъерошилась, опустился, приподнялся и снова опустился великолепный толстый хвост-полено, и пес резко пошел вперед. Натянулся длинный поводок. Атос и Алеша выбежали из калитки и скрылись в темноте.

— Пошли, — сказал Горин, приглашая хозяйку и соседей — понятых — войти в дом вслед за Никитиным и Митрохиным.

Он осматривал комнату. На столе лежал раскрытый томик стихов:

Воеводы не дремали,

Но никак не успевали.

Ждут, бывало, с юга, глядь —

Ан с востока лезет рать!

Справят здесь — лихие гости

Идут от моря. Со злости

Инда плакал царь Додон,

Инда забывал и сон.

Что и жизнь в такой тревоге!..

Горин усмехнулся: «Да, Александр Сергеевич писал очень современно. Я тоже, как Додон, не знаю, откуда полезет „рать“».

Хозяйка раскрыла шкаф и показала на то место полки, где теперь лежала одна «зелененькая».

— Сколько пропало денег? — переспросил Горин.

— Сто пятьдесят рублей, все — десятками.

Оставив следователя и эксперта заканчивать осмотр, Горин почти бегом отправился на Спортивную улицу, до которой было минут десять ходу.

Так и есть! В доме Анастасии Петровны тоже было маленькое незапирающееся оконце в чулане!

«Да, легче всего обмануть самого себя, себе ведь ничего доказывать не надо!» — ругал себя Горин.

Глеб вернулся обратно. И на этот раз их ждала неудача: соседи никого не видели, а Атос довел только до платформы Бернгардовка. Не помогла и вторая попытка. Собака могла «сказать» только то, что вор уехал на электричке. Опять надо начинать с нуля.

Утром состоялась неприятная беседа с начальником отдела, высоким худым полковником. Под его хмурым взглядом Глеб чувствовал себя очень неуютно, хотя все в этом кабинете — и большой письменный стол, и зеленые стулья вдоль стен, и магнитная карта района — было давно и хорошо знакомо.

Выслушав доклад Горина об обеих кражах, расспросив, что сделано и что планируется, полковник сказал:

— Если позволим вору действовать безнаказанно и дальше, нас не похвалят. Это тебе не шахматная задачка, здесь задача посложнее!

Вызовы к начальнику милиции были редкими. Полковник обычно сам приходил к инспекторам, стараясь быть в курсе самых трудных и сложных дел. Видимо, поэтому у Горина остался неприятный осадок от беседы. Полковник, человек умный, не запрещал Горину заниматься шахматами и даже разрешал иногда участвовать в динамовских соревнованиях, а здесь вот сорвался.

«„Это тебе не шахматная задача!“ — неприятно, — размышлял Горин. — Попробовал бы сам хоть одну решить! Тоже не дважды два. …А что, если студенту не померещилось и вор действительно решил задачу?»

Глеб достал из ящика стола шахматы и попытался вспомнить расположение фигур на доске у Миши. Память не подвела. Удалось не только восстановить позицию и ход белого коня с «бэ шесть» на «це четыре», но и убедиться в правильности этого хода. Во всех вариантах черные получали мат не позже третьего хода.

«Если вор нашел этот трудный, далеко не очевидный ход в нервной обстановке, когда дорога каждая секунда, значит, он сильный шахматист», — размышлял Глеб, сидя за своим столом и автоматически поглаживая морду белого коня. Игроков в районе, да и в области, он знал. Ни одного из них он не мог заподозрить в краже.

Вечером Глеб уехал в Ленинград. Он спешил на улицу Желябова, в клуб имени Чигорина. Уже в гардеробе он встретил давних знакомых. Со многими Глеб не виделся по нескольку лет, но разговаривал так, будто расстался только вчера. Девиз шахматистов «Все мы — одна семья», видимо, очень точно отразил самое главное, что объединяет любителей шахмат. Каждый из них в глубине души сознает, что шахматы — больше, чем игра, что это не просто полезное развлечение. Шахматы, моделируя человеческое творчество, сближают людей на очень высокой и чистой основе.

Сколько радостных воспоминаний было связано у Глеба с каждым столиком в большом зале, с витой скрипучей лестницей на балкон и маленькими душными комнатками за ним, со сценой и комнатой мастеров за нею. Там он выиграл прекрасную партию в командном первенстве, а здесь допустил ужасную ошибку в страшном цейтноте! И встречи, разговоры, рассказы, улыбки, остроумные реплики, знаменитый шахматный «звон» — непередаваемая и непонятная непосвященному семейная атмосфера, где юноши и старики, учителя и школьники, офицеры и солдаты забывали о своих чинах и служебном положении. Тут студент мог поучать профессора, а солдат — генерала. Тут никому не верили на слово: хочешь что-то доказать — сделай это за шахматной доской!

На этот раз Глеб не играл ни турнирных, ни легких партий. Он показывал задачу. Ту, которую не мог решить студент Миша Юрьев. Решали ее далеко не сразу и не все. Правда, Коля Швецов, имевший всего лишь первый разряд, нашел решение в пять минут и сказал Горину, что это красивая «чешская» задача, но ведь Швецов был хорошо известен как победитель многих конкурсов.

Возвращаясь поздней электричкой домой, Горин чувствовал, что «зарядился», нервы успокоились, настроение улучшилось. Кроме того, подтвердилось его предположение: задачу с ходу мог решить или сильный шахматист, или опытный решатель. Но кто? «Пожалуй, надо поговорить с Андреичем, не подскажет ли», — подумал Горин.

Назавтра Глеб пошел к Андреичу — бодрому, всегда веселому пенсионеру, который уже полтора десятка лет вел шахматный кружок в Доме пионеров.

— Лев Андреевич, здравствуйте! Я к вам пришел по делу, — сказал Глеб, оглядывая небольшую, хорошо знакомую комнату, забитую, как обычно, мальчишками и девчонками.

— Конечно, разве может такой занятый человек зайти просто так, — упрекнул старик, поглядывая на Горина через толстые стекла роговых очков.

— Закрутился… не обижайтесь.

— Когда я на вас обижался? Скажите лучше, чем может помочь полуслепой старик знаменитому сыщику?

— Такое странное дело. Может

— Это невозможно. Шахматист не может быть вором! — сердито сказал старый тренер.

— Я тоже очень люблю шахматы, верю шахматистам, но и среди них могут быть негодяи. Попробуйте вспомнить, не ходил ли к вам какой-нибудь мальчик, из которого мог вырасти такой нечестный человек.

— Ах, Глеб! Если такое и было, старый учитель старался об этом забыть. Человек мог случайно ошибиться, а потом вырасти и стать ученым или шахматным мастером. Зачем вспоминать детский грех?

— Вероятно, вы правы, но если вырос не шахматный мастер, а преступник, то надо сделать исключение. Вы согласны?

— Да, да… Исключение сделать можно. Лет шесть-семь тому назад был один мальчик… Сейчас поищем.

Старик достал из своей «вечной» бархатной куртки толстую записную книжку и долго листал ее. Потом сунул обратно, почмокал языком и снял с нижней полки шкафа старый классный журнал. Наконец он нашел то, что искал.

— Вот, нашел. Владимир Николенко. Пятый класс школы номер пять. Третий разряд, средние способности. Я ошибся, это было девять лет назад, возможно, он стал отличным парнем, но тогда…

— Почему вы вспомнили этого мальчика?

— Потому что он мог стать тем, кого вы ищите. Тогда за кражи денег из карманов я его выгнал из кружка.

— Вы выгнали? Не упомню такого случая. Спасибо, пойду искать. Кстати, адрес его не сохранился?

— Нет, не записан.

Глеб пожал старику руку и вышел.

Вернувшись к себе, он начал поиски. Где живет Николенко, что делает, известен ли милиции? «Конечно, это только одна из версий, «шахматная», да и в ней Николенко — первый подозреваемый, но на многих тут рассчитывать не приходится», — рассуждал Горин.

Дверь кабинета неожиданно приоткрылась: в проеме показалась крупная лохматая голова репортера местной газеты Орлова.

— Здорово, Глеб. Есть что-нибудь?

— Здравствуйте, Александр Васильевич. Заходите, но пока для вас ничего интересного нет, пока сижу без «субъекта преступления».

— А у меня «субъект» есть. Вот с разрешения судьи побеседовал с героем будущего очерка, а то вечером увезут в тюрьму.

Орлову было уже за пятьдесят, но его энергии и напору могли позавидовать и молодые сотрудники газеты. Орлов регулярно давал очерки о работе милиции, трудных подростках, сложных судебных делах.

«Орлов — редакция районной газеты — Николенко — кража», — мысль Горина обострилась, сердце забилось сильнее, фамилия Николенко показалась ему знакомой.

Глеб выбежал в коридор и ворвался в комнату отдыха, где два молодых милиционера листали журналы.

— Где-то здесь должна быть подшивка нашей «Невской зари», где-то здесь, — бормотал Глеб, перебирая пачки газет. Найдя то, что искал, воскликнул: — Есть! Нашел! — С этими словами он вышел из комнаты и отправился в редакцию газеты.

И вот щуплый белобрысый парень в модных расклешенных брюках и свитере-бонлоне, чем-то смахивающий на мышонка, вошел в кабинет Горина, настороженно глядя на инспектора.

— Я получил повестку. Это к вам?

— Ко мне. Садитесь, пожалуйста, и расскажите, чем вызвано ваше длительное безделье.

— Почему длительное? Только одно лето. Ведь весной демобилизовался. Скоро пойду на работу, мать устраивает.

— Скажите, где вы жили до службы в армии?

— Сперва тут, в Мельничном Ручье. После, когда родители разошлись, меня взяла к себе бабушка. Жил у нее в Стругах Красных. Слыхали такой город?

— Слыхал. Это на Псковской земле. И бывал даже там. Природа великолепная.

— Да, боры.

— Оттуда и в армию пошли?

— Оттуда. А теперь решил податься к матери. Она одна осталась.

— Скажите, Володя, вы не участвовали в летнем конкурсе решения шахматных задач в нашей «Невской заре»?

— Участвовал, — удивился Николенко. — Я ведь еще в школе ходил в шахматный кружок. Потом, в Стругах, тоже играл, и в армии… Там мне книга попалась о знаменитых задачах, я все задачи разобрал не по разу — и пристрастился. В разных конкурсах участвовал, даже грамота есть. Понравилось это мне очень. Увижу задачу — тянет как магнит…

— Ты о книге Грина говоришь?

— Да. А вы тоже шахматист?

— Играю, а вот задачи решаю плохо. Попалась недавно одна — споткнулся. Ты не поможешь?

Горин достал из стола шахматы и расставил фигуры. Это была все та же задача, которую решал и потом показывал в шахматном клубе Миша Юрьев.

— Вот, надо дать мат в три хода.

Николенко улыбнулся, сразу же взял белого коня и переставил с поля «бэ шесть» на «це четыре».

— Спасибо, Володя. А ведь ты недавно сделал это. Дал решение… В доме на Спортивной улице. Там еще часть денег прихватил, вспоминаешь?

Николенко замер, не отрывая руки от коня. На лбу у него проступили капельки пота.

— Какие деньги? Ничего не знаю… Почему вы решили, что я взял деньги?.. Что там — на коне — отпечатки моих пальцев?

— Нет, твоих мыслей. Володя, расскажи честно о своих кражах, сбрось этот груз со своих плеч. Тебе же самому станет легче… Скажу тебе откровенно, что я неплохо знаю твою мать. Она работает в нашей столовой. Женщина добрая и обходительная. Зачем ты опять взялся за старое?

— Какое старое? Я раньше ничего не делал, нигде не попадался.

— Да? А разве не выгонял тебя Лев Андреевич из шахматного кружка Дома пионеров за кражи денег?

— Ну, это когда было… С тех пор ничего не делал такого. И в Стругах в милиции ни разу не был, и нигде.

— Это хорошо. Значит, урок шахматного тренера пошел впрок. Но теперь ты опять сорвался. До первого официального допроса у следователя еще есть время. Честный рассказ, которого я от тебя жду, это не просто смягчающее вину обстоятельство, как говорит закон. Это самый первый, но и самый трудный шаг. Не жди, когда тебя начнут изобличать, расскажи все сам. Зачем тебе понадобились деньги? Все лето жил так, а в начале осени решил подзаработать. Кстати, ты, я слышал, жениться собрался?

Николенко вспыхнул и сцепил руки.

— Рая ничего не знает. Я один… Да, я устал от этого всего, сам хотел бросить. Не верите? Честное слово… Я ведь крал не все деньги, — прибавил он тихо, с робкой надеждой.

— Знаю. А почему?

— Жалко все-таки было людей.

— А я думал, что ты избегал крупных купюр.

— Ну и это тоже, но и жалко, не хотел все брать. Я в армии служил хорошо и летом не воровал, поверьте.

— Верю. В армии служил хорошо, все лето вел себя нормально, что же случилось потом? Сколько ты всего совершил краж?

— Только две в Бернгардовке. Через окошки в коридорах.

— Это все?

— Все. Ну, еще на пляже взял приемник, думал, что его забыли.

— Ты Рае врал, что работаешь?

— Да… Иначе бы она не поверила… Вы

— Хорошо, ты начинаешь понимать, что наделал. Судить тебя будут, и деньги придется отдать — это бесспорно. А вообще, все твое будущее в твоих руках. Вот тебе бумага, напиши сам все, что, где и как натворил. Сможешь?

— Я все напишу, только не говорите пока Рае, очень прошу.

— Хорошо, обещаю. Да, хотел еще спросить: как тебе удалось так быстро решить задачу?

— Почему вы решили, что быстро? Я минут пятнадцать бился. Мне в окно видно — если б кто вошел в калитку, я бы успел уйти.

— А-а… Ну, пиши. Это будет твой трудный ход. К людям, к настоящей жизни.

И. Быховский

ТРУДНОЕ ДЕЛО

Рассказ

После окончания юридического факультета я был направлен на работу в Новинский район. Прокуратура наша помещалась в деревянном доме на Заводской улице. Домик был маленький и аккуратный. Красная черепичная крыша, синие, обитые вагонкой стены, белые наличники окон — все это напоминало скорее дачу, чем прокуратуру. К тому же Мария Михайловна — наша уборщица — посадила на участке цветы.

— Михайловна, — сказал прокурор, — ну к чему ты развела тут ботанический сад? Ведь это прокуратура, учреждение, а тут, понимаешь, георгины…

— И совсем не георгины, Анатолий Михайлович. Это флоксы, георгины позднее будут. А цветы — они никому не мешают. Нешто лучше, если вокруг крапива растет — к дому не подойти?

Все окна моего кабинета открыты настежь. Форменный китель с петлицами юриста третьего класса висит на спинке стула. Сегодня, 26 июля, я должен во что бы то ни стало закончить дело заведующего складом райпотребсоюза Зверева. Поэтому я пришел на работу раньше всех и, вооружившись шилом и иголкой, старательно подшиваю бумаги.

— Надо бы, Анатолий Михайлович, песочка подвезти, дорожку посыпать, — доносится голос Марии Михайловны. — Может, сегодня? Позвонили бы Колесникову — что он, машины не даст?..

Зверев точен, как всегда. Ровно в половине десятого раздается осторожный стук.

— Садитесь, Зверев. Я должен объявить, что расследование по вашему делу окончено и вы можете ознакомиться со всеми материалами следствия. Прошлый раз вы сказали мне, что знакомиться с делом будете без адвоката. Так вот, прошу вас сесть сюда. Возьмите бумагу, если нужно, можете сделать выписки.

— Какие там выписки? И так все ясно.

— Очень хорошо, — быстро соглашаюсь я, не желая вступать в дискуссию с этим порядком мне надоевшим стариком. Я смотрю, как он, беззвучно шевеля губами, внимательно читает протоколы и постановления. Сколько крови мне попортил этот Зверев! И тактика у него какая-то подлая. Кажется, за все время следствия ни разу не сказал «да» или «нет». Все «может быть», «не исключается», «возможно», «допускаю». А товаров на пять тысяч рублей как корова языком слизнула!

Зверев перестает шевелить губами, поднимает маленькое лицо кверху и несколько секунд молча смотрит на меня своими бесцветными глазками.

— Тут справочка вшита… О недостаче… По селедочке иваси пряного посола. А естественную убыль списать забыли…

— Во втором томе есть заключение судебно-бухгалтерской экспертизы. Там все учтено.

Зверев делает какие-то заметки и снова углубляется в чтение. Ну что так сидеть? Я беру лист бумаги и начинаю писать обвинительное заключение. То ли от жары, то ли из-за дела, но обвинительное не получается.

В голову лезут штампованные выражения: «преступно-халатно относился к своим служебным обязанностям», «не обеспечил своевременной и качественной приемки тары», «доверял материальные ценности посторонним лицам»… Нет, не могу писать обвинительное заключение! Не получается!

Открываю сейф и выкладываю на стол увесистую стопку уголовных дел. Неожиданно в полуоткрытую дверь просовывается кудрявая головка нашего секретаря Сони.

— К Анатолию Михайловичу! Быстро!

Прошу Зверева выйти из кабинета и иду к прокурору. Поздоровавшись, он задает свой обычный вопрос: «Как у тебя дела?» — но я чувствую, что это так, по привычке. И точно, даже не получив ответа, он говорит.

— Собирайся, Николай.

— Куда?

— В Рабочий поселок. Там, понимаешь, ЧП. Кочегара зарезали. Громов звонил. Сейчас за тобой заедет. Надо будет — хоть ночью звони!

Он встал из-за стола и крепко пожал мне руку.

Вернувшись в кабинет, я отпустил Зверева, быстро собрался и вышел на улицу. Милицейский «газик» уже подъезжал к прокуратуре… Короткие рукопожатия, вот уже промелькнули улицы райцентра, и машина выскочила на асфальтированное шоссе.

Я взглянул на спидометр — восемьдесят километров. Таким ходом через полчаса будем в поселке.

Рядом с шофером — начальник отделения уголовного розыска майор Владимир Григорьевич Громов, мой всегдашний спутник в подобного рода поездках. Майору за пятьдесят, но он очень подвижен и энергичен. В милиции служит давно и поэтому слегка покровительственно относится ко мне, окончившему университет только в прошлом году. Сам майор специального образования не имел и довольно скептически относился к различного рода юридическим тонкостям.

— Ну, это наука, — иной раз говорил он с легким оттенком пренебрежения, — а нам преступника надо поймать…

Илья Семенович Равич, судебно-медицинский эксперт, — человек очень аккуратный во всем: и в работе, и в одежде. Нетороплив и немногословен: говорит — будто диктует, ни одного лишнего слова.

Все мы знаем, что доктор работает над кандидатской диссертацией об огнестрельных ранениях и, наверное, скоро уедет из района. Насчет огнестрельных ранений говорить с ним можно хоть сутки, а о чем-нибудь другом — не получается. Наверное, за это майор прозвал его Академиком. Да и все так за глаза зовут Равича: «Машину послали за Академиком?»

Мы едем на место происшествия, точнее, на место убийства. И конечно, каждый думает о том, что ожидает нас в Рабочем поселке. Но мы говорим о чем угодно, только не о предстоящем расследовании, — что можно сказать, если ничего ровным счетом не знаешь?

Тревожно на душе у меня, очень тревожно. Еще бы, второй раз в жизни выезд на убийство. А вдруг не раскроем, не найдем преступника? Бывает же так…

— Слыхали? — Громов полуоборачивается к нам. — Балашова вчера взяли. В Баку. Ночью телеграмма пришла.

— А кто такой Балашов? — спрашивает доктор.

— Балашов? — В голосе майора слышится удивление: «Как это Илья Семенович не знает Балашова?» — Тот самый, который нынешней зимой раймаг обворовал. Через пролом в крыше. Представляете — в Баку забрался…

Дорога в Рабочий поселок мне хорошо знакома: сейчас переедем через речку, потом свернем направо, вдоль железнодорожного полотна, обогнем известковый карьер, выедем на полянку, а там сразу за поворотом небольшая голубая дощечка с четкой надписью: «Рабочий поселок». Вот уже видны белые корпуса цементного завода.

— Ты знаешь, где здесь кочегарка? — спрашивает Громов шофера. — Сейчас налево пустырь будет, так сразу за ним… Около больших корпусов…

«Газик» останавливается у одноэтажного здания, рядом с которым высится толстая кирпичная труба, Немного

Мы вылезаем из машины. Навстречу бежит невысокий человек в милицейской форме. Это участковый инспектор лейтенант Клименко.

— Здравия желаю, товарищ майор! — приветствует он Гришина, приложив руку к козырьку.

— Здравствуй! Что же тут у тебя творится? А?

— Нехорошее дело, товарищ майор. Парня в кочегарке зарезали. Среди бела дня…

И хотя было ясно, что уж во всяком случае участковый не виноват в убийстве, он отвечал майору так, будто это преступление произошло только из-за того, что он за чем-то не доглядел и чего-то не сделал.

— Знакомы? — Майор кивает в нашу сторону.

— Здравствуйте! — Участковый торопливо пожимает нам руки.

— Рассказывай, что известно.

— В десять часов пятнадцать минут…

— Да не кричи ты, — останавливает лейтенанта Громов. — Не на строевой подготовке. Давай потише.

— В десять часов пятнадцать минут мастер Лавров зашел в кочегарку. Смотрит — в машинном зале на полу лежит кочегар Сафиулин. А шея порезана. Кровь, конечно. Вызвал «скорую». Те приехали — мертвый. Тут и я подскочил. Позвонил к вам в райотдел…

— Кого-нибудь подозреваете?

Клименко молча разводит руками…

— Ну что ж, Владимир Григорьевич, — нарушил я наступившую тишину, — как говорится, начнем, пожалуй. Товарищ Клименко, подберите нам двух понятых, только не из рабочих котельной, и пограмотней.

— Есть подобрать понятых! Разрешите действовать, товарищ майор?

Мы направились к котельной. Тяжелая створка ворот открывается наружу. Проходим в тамбур. Прямо — широкий вход в кочегарку, направо — дверь с эмалированной дощечкой: «Машинный зал». На ручке двери следов нет. Толкаю дверь вперед. Вот он — Сафиулин. Кровь темным пятном застыла на белом кафельном полу. Несколько секунд все молча стоят около трупа. На душе сразу стало как-то тоскливо. Но надо работать. Осматриваюсь. Машинный зал — это полупустая комната метров сорока — пятидесяти. У стены электромотор. Над ним в кожухе вентилятор, соединенный о валом мотора брезентовым ремнем. Толстая жестяная труба разделяется на четыре патрубка, которые уходят в котельную. На кирпичной стене рубильник, провода, два огнетушителя, инструкция в деревянной рамочке — и все.

— Гляди-ка! — Мастер легонько толкает меня. — Вот сюда.

На полу, метрах в трех от убитого, лежит ржавая водопроводная труба. А! Теперь мне ясно, что привлекло внимание Громова: на конце трубы небольшое пятно крови. Вытаскиваю фотоаппарат. В видоискателе — убитый. Густые темные волосы зачесаны назад. Глаза широко открыты. Черные брови срослись на переносице. Руки раскинуты в стороны… Фотографирую труп. Теперь общий вид машинного зала, водопроводная труба. Пожалуй, фотографировать здесь больше нечего. Выхожу наружу, чтобы снять здание котельной. Жарко. По шоссе несутся машины. Рядом на пустыре бегают неугомонные мальчишки.

— Борька-а-а-а! — доносится пронзительный голос — Борька-а! Давай сюда! Милиция приехала!

Возвращаюсь в машинный зал. Илья Семенович уже надел свой халат. Я вынимаю блокнот. Доктор говорит короткими точными фразами:

— Так… Записал?.. На левой стороне передней поверхности шеи горизонтальная резаная рана длиной… минуточку… пять с половиной сантиметров. Края раны ровные…

Осматриваем карманы комбинезона. Расческа, двенадцать рублей, засаленная брошюрка с правилами уличного движения, носовой платок. Все пуговицы целы. Повреждений на одежде нет. На руке часы. Как ни в чем не бывало по циферблату бегает секундная стрелка. Двенадцать часов тридцать семь минут.

Измеряю длину водопроводной трубы. Один метр сорок три сантиметра. Аккуратно оборачиваю конец со следами крови чистым листом бумаги.

Проходим в котельную. Посередине — рельсы узкоколейки. Справа четыре котла. Около каждого небольшие горки угля, совковые лопаты, ломы.

Слева три высоких окна. Сквозь грязные стекла с трудом пробиваются солнечные лучи. Тихо. Слышно, как где-то капает вода.

У среднего окна небольшой столик, покрытый не первой свежести газетой, и два стула. Взгляд быстро скользит по столу: телефон… пепельница… чернильница… графин с водой… два стакана… лист бумаги, исписанный крупным неровным почерком… простая ученическая ручка.

Наклоняюсь. От стаканов ничем не пахнет. Теперь письмо. Осторожно беру его за края.

— Ну, что там написано? — нетерпеливо спрашивает майор. — Читай!

— «Двадцать шестого июня…»

— Сегодня, — шепчет майор.

— «Здравствуй, Лена! С приветом к тебе Толя. Лена, я получил от тебя письмо и сегодня пишу тебе ответ. Погода у нас очень хорошая. В воскресенье вместе с Виктором ездили на рыбалку в Заполье. Я наловил много рыбы, а Витька напился и проспал весь день на берегу. Лена! Осенью, наверно, меня возьмут в армию. А сейчас я учусь на курсах шоферов. Велосипед я починил. Приезжай к нам в отпуск. Завтра первый раз буду управлять машиной. Вот и все новости. Да, чуть не забыл самое главное. Вчера вечером…»

Я переворачиваю страницу, но на обороте ничего нет.

— Клименко! — подзывает Громов, участкового.

— Слушаюсь, товарищ майор!

— Записывай: срочно установить Виктора — фамилию, место работы и адрес. Выясни все о потерпевшем — друзей, знакомых. Может быть, родственники есть. Никого вызывать пока не надо. Адрес Сафиулина знаешь?

— Он с заводского общежития.

— Ясно. Съезди туда и опечатай все его вещи. Понял? Ну, действуй.

…Ищу следы рук на предметах, обнаруженных на столе. На одном стакане удается рассмотреть что-то похожее на отпечаток пальца. Больше ничего…

— Не густо! — замечает майор, видя, что я собираюсь писать протокол.

Писать протокол осмотра — скучное занятие. Да к тому же получаются протоколы у меня не очень хорошие. В прошлом месяце в обзор по области с одним протоколом попал. Раскритиковали — камня на камне не оставили…

Майор посматривает на часы — скоро четыре.

А я все пишу…

Наконец протокол готов. Порядком уставшие понятые внимательно слушают, как я его читаю. Вызываем грузовую машину и отправляем труп в морг.

Решаем тут же в котельной допросить мастера Лаврова. Это пожилой, высокий, чуть сутуловатый мужчина. Он искренне потрясен случившимся.

— Прихожу это я в кочегарку утром. Часов в девять. Вначале в котельную зашел. Вроде все в порядке: в топках огонь, вентиляторы работают. Иду в машинный. Дверь открыл — батюшки светы! Толька весь в крови лежит. Я сразу за телефон. «Скорая» приехала, говорят — мертвый…

— Кого-нибудь подозреваете?

Лавров боязливо посмотрел по сторонам и понизил голос:

— Видите что… Я, конечно, не специалист по вашим, так сказать, судебным делам, но думку одну имею…

— Пожалуйста, говорите.

— Бывают у нас случаи, заходят в кочегарку забулдыги всякие. Кочегарка-то с самого края стоит. Зайдет такой — иной раз клещами не вытащишь. Может, Сафиулин выгонял кого, а тот…

— А сегодня, когда шли в кочегарку, никого не встретили?

— Встретил. У шоссе встретил. Я к тропинке иду, а он на шоссе поворачивает…

— Приметы, внешность? — быстро спросил Громов.

— Не запомнил.

— А все-таки? Да говорите громче, здесь никого нет!

— Мужчина, среднего роста…

— Одежда?

— Да вроде в пиджаке.

— Опознать можете?

— Нет. Я ведь его только мельком

— Молодой, старый?

— Да лет, наверное, тридцать… или сорок.

— Может, какую-нибудь примету запомнили?

— Нет. Мне ведь ни к чему было приметы запоминать.

— Головной убор был?

— Не помню.

С полчаса мы тщетно пытались хоть что-нибудь узнать у Лаврова.

— Послал бог свидетеля! — с досадой проговорил майор, когда Лавров вышел. — Бывают же такие люди! Ну ничего не запомнил! Абсолютно. Видел человека — я ничего…

Илья Семенович дожидался нас в машине. Мы завезли его в гостиницу и поехали в служебное помещение участкового инспектора Клименко.

Кабинет Клименко был олицетворением образцового порядка. На стене табличка «Не курить», план Рабочего поселка, политическая карта мира и расписание приема граждан.

— Ну это ты брось. — Громов постучал по дощечке «Не курить». — Тут у тебя такое дело, что без папирос никак не разобраться. Давай-ка закурим и рассказывай. Так что узнал?

Клименко раскрыл блокнот.

— Сафиулин Анатолий Астахович, девятнадцати лет, уроженец города Горького. Родителей нет. Воспитывался в детском доме. Окончил школу ФЗО. Прибыл в Рабочий поселок два года назад. Сначала работал плотником, потом перешел в котельную.

— Почему?

— Не знаю, товарищ майор. Выясню. По работе характеризуется положительно. Виктора установил — Подлессный Виктор Станиславович, экскаваторщик СМУ-4, улица Сергиевская, семнадцать, квартира восемь. Тоже молодой — двадцати нет.

Мы решили разделиться: я отправился в общежитие — осмотреть вещи Сафиулина, а майор поехал за Виктором Подлессным.

Комендант общежития, Нина Ивановна Попова, женщина лет сорока, показывает мне вещи Сафиулина.

Вещи, пережившие своего хозяина… Пытаюсь как-то составить представление о покойном. Черный, отлично выутюженный костюм. В карманах спички, пачка дорогих сигарет. Рубашки, белье, носки. Книга «Устройство и обслуживание мотоциклов». Пачка фотографий. Это может пригодиться. Паспорт. Больше ничего.

Когда я вернулся, майор уже допрашивал Подлессного. Допрос ничего не дал, если не считать адреса той Лены, которой Сафиулин писал письмо, и нескольких фамилий знакомых покойного.

И эти знакомые ничего об убийстве не знали. Они искренне хотели нам помочь, но даже предположений и догадок у них не было.

Пока я занимался допросами, Громов и Клименко побывали в домах, расположенных поблизости от места происшествия: может быть, хоть кто-нибудь видел человека, который утром заходил в кочегарку. Но и здесь нам не повезло.

Пора в гостиницу. Все равно сегодня делать больше нечего.

Сидя в уютной комнате, мы с Громовым пытаемся как-то суммировать те данные, которые удалось получить за сегодняшний день. На языке майора это называется «подбить бабки».

— Ограбление, пожалуй, отпадает, — говорю я, — часы не сняты, деньги в кармане. Убийство из ревности? Может быть. Парень молодой… А ваше мнение?

— Плохое дело — вот мое мнение. Тут единственная надежда — пальчик на стакане. Если, конечно, он не Сафиулина и не рабочих кочегарки…

Я проснулся рано. Лучи солнца били прямо в глаза. Майор спал.

Конечно, надо установить, кому принадлежит след пальца. Сделаем. Письмо Лене? Пошлем отдельное требование с просьбой допросить ее. Что еще? Труба. А если на ее конце кровь не потерпевшего? Очень просто. Неизвестный бросается на Сафиулина с ножом. Тот хватает первый попавшийся под руку предмет, ну хотя бы трубу. Защищаясь, ударяет преступника по руке или по лицу. Убийца выхватывает трубу и бьет Сафиулина ножом…

Наконец майор проснулся. Спешу поделиться с ним своими соображениями.

— А что? — говорит Громов. — Может быть. Когда на тебя с ножом полезут, тут за что угодно схватишься. Давай поговорим с Академиком.

Я пошел в номер к доктору. Илья Семенович причесывался. Потом тщательно почистил свой и без того чистый пиджак, надел его, внимательно осмотрел себя в зеркале и, взяв саквояж, направился к нам.

— Вас интересует вопрос о происхождении крови на конце водопроводной трубы? — спросил доктор, выслушав меня. — Логически возможны три варианта: труба — орудие нападения, конец трубы случайно коснулся лужи крови, и, наконец, труба — орудие защиты. Рассмотрим эти варианты. Первый. Рана у потерпевшего косовосходящая. Значит, удар острорежущим предметом нанесен сверху вниз — типичный удар ножом при замахе сверху. Поэтому для того, чтобы использовать трубу наподобие пики, человек, нанесший удар, должен быть либо высотой не меньше трех-четырех метров, либо стоять на каком-то возвышении. И то и другое исключается, — людей такого роста не бывает, а в машинном зале, как вы видели, встать не на что. Второй вариант: конец трубы случайно коснулся лужи крови. Этот вопрос выходит за пределы компетенции судебно-медицинской экспертизы, и я оставляю его на усмотрение органов следствия. Третий вариант: труба — орудие защиты. Единственное, что я могу сказать, — не исключается… Николай Михайлович, — обратился ко мне Равич, — значит, в морг поедем после завтрака?

— Илья Семенович, — сказал майор, не дав мне ответить на вопрос доктора, — а если вы займетесь этим делом часов в одиннадцать? Надо бы нам еще раз потолковать с Лавровым.

— Ну что ж, — согласился доктор, — в одиннадцать так в одиннадцать.

Лавров находился все в том же подавленном настроении, как и вчера. Слушая его бесконечные «не заметил» и «не знаю», майор с трудом сдерживал себя.

— Вы понимаете, Лавров, от ваших показаний многое зависит. Ну припомните хоть что-нибудь. Этот человек был в сапогах или ботинках?

— Не знаю…

— Он шел быстро?

— Вроде быстро.

— А он не держал руки у лица?

— Не понимаю.

— Представьте себе, что Сафиулин, защищаясь, ударил этого типа по лицу.

— Чем ударил?

— Какое это имеет значение? Табуреткой ударил, трубой ударил, кулаком ударил. Вообще ударил. Ну, не держал ли он руки вот так? — Майор встал, приложил руки к лицу и для наглядности повернулся к Лаврову спиной.

Лавров задумался.

— Вы знаете, — неожиданно обрадовался он, — точно. Так вот и шел. Как вы показали.

Майор глубоко вздохнул и с шумом выдохнул воздух.

Я записал показания Лаврова.

— Ну что скажете? — спросил майор, когда Лавров покинул кабинет участкового.

— Надо искать человека с телесными повреждениями. Правда, это только одна из возможных версий.

— Ладно. Вы занимайтесь отпечатком пальца, а я начну искать среди битых.

Мы встретились с Громовым только в десятом часу вечера, когда я пришел в гостиницу. В расстегнутой белой сорочке он выглядел совсем по-домашнему.

— Устали? — спросил он.

— Есть немного.

— Что на вскрытии?

— Ничего нового: резаная рана левой половины щей с повреждением крупной вены и гортани. Сознание потерял сразу — воздушная эмболия. Смерть наступила около девяти часов утра. Предполагаемое орудие — режущий предмет типа ножа.

— Еще повреждения есть?

— Небольшой кровоподтек в теменной области. Надо полагать, ударился при падении о цементный пол.

— Свидетелей допросил?

— Допросил.

— Ну и что?

— Ничего.

— А все-таки?

— Не стоит говорить… Ну мелочь… Весной этого года Сафиулин дал Пантелееву на вечер велосипед. А тот держал его у себя три дня. Поругались.

— Хорошенький мотив для убийства… Еще что?

— Сафиулин любил ловить рыбу…

— И какое это имеет отношение к убийству?

— Никакого, просто характеристика личности.

— Ну а что любил Сафиулин на третье — кисель или компот, ты не выяснил? Это ведь тоже характеристика личности: ты, например, любишь компот, а я кисель…

— С чего это у вас такое веселое настроение? Может быть, убийца уже в КПЗ, а я ничего не знаю?

— Не волнуйся, пока он еще на свободе.

— Что значит «пока»? Есть что-нибудь новое?

— Спокойствие, товарищ юрист третьего класса, прежде всего спокойствие. Пока ты переливал из пустого в порожнее, доблестные работники уголовного розыска установили, что вчера около двух часов дня… заметь, автобус из поселка прибывает в Новинск в тринадцать часов тридцать пять минут… так около двух часов в районную больницу обратился рабочий промкомбината Волнухин с просьбой перевязать ему голову. Ушибленная рана правой теменной области…

— Что же, по-вашему, Волнухин из Рабочего поселка поехал на перевязку в Новинск?

— Да, поехал. Неужели ты думаешь, что он пойдет к местным врачам? Или он не понимает, чем это пахнет?

— Ну хорошо, а где доказательства, что Волнухин вчера был в поселке, что он заходил в кочегарку, что он…

— Работать надо — будут доказательства. Покамест я знаю только то, что двадцать шестого Волнухин по неизвестной причине прогулял. Я вот что предлагаю. Давай-ка мы завтра утром махнем домой. Не тащить же Волнухина сюда. Ну что задумался? — Майор закурил и продолжал: — Да брось ты своих свидетелей! Все это муть, голубая муть. Тут преступник почти уже в руках, а ты будешь… — Майор не смог подобрать нужного слова и в сердцах махнул рукой. — Пойми, самое главное в нашем деле — зацепиться. А тут такой факт: Сафиулин ударил неизвестного трубой, а у Волнухина ушибленная рана головы. Чувствуешь? Судебно-медицинскую экспертизу проведем — раз, выясним в отношении пальцевого отпечатка — два, установим группу крови — три, допросим Волнухина — четыре. Может быть, к вечеру обвинение предъявишь.

— Блажен, кто верует…

— Ну смотри. Я-то обязательно поеду.

— Поезжайте. Заодно направите трубу и стакан на экспертизу. Отпечатки пальцев у рабочих я отобрал. Сейчас напишу постановление. А днем созвонимся по телефону.

Утро выдалось неважное. Все небо заволокло тучами, моросил дождь. Майор уехал в Новинск, а я пошел в кабинет участкового.

Первой пришла на допрос уже знакомая мне комендант общежития, Нина Ивановна Попова. Она говорила много и быстро. Предположения? Их было больше, чем нужно.

— Вы Марией Колеватовой поинтересуйтесь. Через нее все безобразия у нас. Что ни день — пьянка. И драки бывают, — добавила она шепотом. — Как мужчины напьются, так обязательно драка. Зеленая улица, дом восемь… А Толя такой тихий паренек был, мухи не обидит. Мы его так жалеем, так жалеем…

— Скажите, а Сафиулин бывал у Колеватовой?

— Откуда же я знаю — да разве он скажет? А вы все-таки Марией поинтересуйтесь…

Нине Муравьевой — официантке столовой — девятнадцать лет. Она очень волнуется, поминутно поправляет волосы и вытирает вспотевшее лицо платочком.

— Откуда я знаю Толика? Вместе на танцы ходили… У нас в клубе по средам и субботам танцы. Под радиолу, конечно. Нет, в эту среду Толика не было. Почему?.. Не знаю. Честное слово, не знаю. За кем он ухаживал? Галю Громову вызывали? Которая копировщицей в тресте работает. Вот за ней. А Толик Гале не нравился. Она сама мне призналась. Я ей сто раз говорила: «Зачем ты, Галка, ему голову морочишь?..»

— А за Галей никто больше не ухаживал?

— Как не ухаживал, если она через неделю замуж выходит.

— За кого?

— За Эдика Шиманского.

— Ну а Шиманский знал, что Сафиулин ухаживает за Галей?

— Конечно, знал. Он Гале один раз такой концерт устроил — только держись!

— Где работает Шиманский?

— Техником в стройтресте. Только вы, пожалуйста, не говорите Галке, что я про нее сказала. А то потом начнутся всякие разговоры… Ладно?..

Сергей Румянцев — знакомый Сафиулина — пришел прямо с работы. Он электромонтер.

— Слушайте, Румянцев, почему у Сафиулина оказалась книга «Устройство и обслуживание мотоциклов»?

— Так он же собирался мотоцикл купить. Откуда деньги? Откладывал с зарплаты. Рублей триста накопил. Сам говорил мне. Ну а остальные одолжил. Могу и точнее — сто пятьдесят рублей одолжил. У кого? У Левченко — шофера автобазы. Иваном зовут, а отчества, простите, не знаю. Вы позвоните на базу — там каждый скажет. Когда одолжил? Месяца три, наверное. Да что вы, какие там у Толи враги? Парень-то он такой… хороший. Собирались осенью вместе в армию идти… в одну часть…

Звоню в автобазу. Начальник отдела кадров просит подождать у телефона.

— Левченко в отпуске с двадцать седьмого июля.

— Каким числом датировано заявление?

— Двадцать четвертым.

— Левченко ушел в отпуск по графику?

— Да, по графику.

— Куда он уехал?

— Это нам неизвестно.

Сафиулин копил деньги на мотоцикл. Деньги… А где они? Наверное, в сберкассе… К моему удивлению, вклада на имя Сафиулина в сберегательной кассе нет. Странно. Еще одна слабая надежда — возможно, деньги уже внесены в магазин спорттоваров. Вызываю директора.

— Понимаете, — рассказывает он, — наш магазин небольшой. Как что на базу поступит — все в универмаг. А мы на отшибе — пожалуйста, забирайте, что останется. И с мотоциклами то же самое — хорошо, если в квартал три машины привезут. Ну а парень этот, которого в котельной убили, хотел купить «Восход». Недорогой мотоцикл, но надежный. Последний месяц чуть ли не каждый день приходил — интересовался, не привезли ли. Видно, деньги у него были. Нет, авансом деньги принимать нам нельзя — это же не автомобили…

Теперь, кажется, ясен мотив убийства. Значит, преступника надо искать среди тех, кто знал, что у Сафиулина есть деньги. Надо еще раз допросить ребят, проживавших вместе с Сафиулиным.

Я снимаю трубку и прошу общежитие цементного завода.

— Минуточку, — отвечает телефонистка. — Вас вызывает Новинск.

Конечно, это майор.

— Слушай, — говорит Громов, — ты бы все-таки подъехал сюда.

— А что?

— Надо с Волнухиным решать. Он уже у нас. Я тут весь райотдел поднял. Есть кое-какие данные. Ну, приезжай. В случае чего — обратно на машине отправим. Только что звонил в область. Группа крови его. Понял? Давай быстренько.

Вот это да! Бросаю все и бегу на автобусную остановку. Все-таки майор молодчина.

На остановке выясняется, что автобус только что ушел. Скорее на шоссе. Останавливаю попутную машину. В половине пятого влетаю в райотдел.

В кабинете майора начальник милиции подполковник Петров.

— Очень хорошо, что ты приехал, — сказал майор. — Слушай. Он не признается. Я и так и сяк говорил с ним. Спрашиваю: «Откуда рана на голове?» Говорит: «Пьян был, не помню». Ну, обычный ответ. «Почему прогулял?»

— Денег при нем не было?

— Откуда у такого пьяницы деньги?

— У Сафиулина исчезло около четырехсот пятидесяти рублей.

— Иди ты!

— Надо срочно произвести у Волнухина дома обыск, Только даст ли прокурор санкцию?

— Конечно, даст. Такое дело — и не даст!

— Кстати, а где Волнухин?

— Сидит у дежурного. Протрезвел еле-еле. Давай-ка пойдем к прокурору. Заодно и насчет задержания поговорим. А вы как думаете, Иван Никитич? — обратился майор к начальнику райотдела.

— Трудный случай, — сказал подполковник. — С доказательствами у вас плоховато. Вот если бы удалось установить, что Волнухин вчера был в Рабочем поселке, тогда другое дело. Боюсь, оснований мало.

— В нашей работе без риска нельзя, — возразил Громов.

— Сомневаюсь, — сказал подполковник. — Ты понимаешь, Владимир Григорьевич, что значит посадить человека на одних весьма туманных предположениях?..

— Так группа крови…

— Группа крови, группа крови… А может, это кровь Сафиулина. У него такая же группа крови.

— Да, но ранение головы, отсутствие на работе в день убийства. Скажете, случайности? Но не слишком ли много этих случайностей?

— Знаете что? — обратился ко мне подполковник. — Допросите-ка вы его — может, что и прояснится.

— Правильно, — кивнул головой Громов, — ему ведь санкцию брать, пусть и допрашивает…

— Можно?

— Заходите. Волнухин?

— Да.

Голос у Волнухина хриплый, лицо заспанное. На голове белая марлевая повязка. И сам он какой-то мятый, нескладный.

— Закурить бы…

— Курите. Где это вас? — спрашиваю я, указывая на голову.

— А кто его знает, — неохотно отвечает он, подавляя зевоту. — Чебурахнули. Чуть кость не проломили.

— Где вы родились? — начинаю я заполнять протокол.

— А меня ведь уже допрашивали, — говорит Волнухин. — Майор допрашивал. Там все записано.

— Вам что, трудно повторить?

— Трудно не трудно, а к чему это? Опять будете спрашивать, был ли я вчера в Рабочем поселке. Не был. Понимаете, не был. Ну выпил, а что — выпить нельзя, что ли? Зачем же тогда в магазине водкой торгуют? Что по голове стукнули — вас не касается. Моя ж голова, не ваша. Так какого черта меня здесь держите?!

— Никто вас не держит. Мне надо выяснить некоторые обстоятельства. От вас выяснить. А ругаться, Волнухин, ни к чему. Прошу вас, расскажите, что вы делали позавчера утром. И без крика.

— Вам очень нужно это знать?

— Очень.

— Хорошо. Силантьева знаете?

— Нет.

— Сторожем в чайной райпотребсоюза работает, Выпили мы с ним с вечера, а утром с похмелья поругались. Дома у него. Он возьми да и толкни меня. Ну, я и грохнулся башкой об косяк. Пришлось в поликлинику идти.

— Так чего же вы об этом не сказали майору?! — рассердился я.

— А-а, не люблю людей впутывать. Вот теперь Силантьева вызывать будете. Я же не маленький. Понимаю.

Майор распорядился разыскать Силантьева. Его привели минут через двадцать.

— Никак опять под мухой, — заметил майор, взглянув на вошедшего.

— Да что вы, товарищ начальник, со вчерашнего дня в рот ничего не брал.

— Ну, расскажи, что ты позавчера делал.

— На дежурстве был. С самого вечера.

— Ну, а днем что делал?

— Дома был.

— Один?

— Да не один. Что, уже накляузничал?

— Кто кляузничал? О чем?

— Да Волнухин. Понимаете, утром мы опохмелиться решили. У меня рупь двадцать было. Прошу человека: дай тридцать копеек. Не дает. Ну, я его со злости маленько толкнул. А он возьми и о косяк навернись. Кровь пошла. Я ему голову полотенцем перевязал. Вечером встретил, говорит — ничего страшного. И надо же, накляузничал. Вот человек…

Я взглянул на майора. Он сидел не шевелясь, искоса поглядывая на сторожа.

— А в Рабочем поселке позавчера утром что вы делали? — неожиданно в упор спросил сторожа Громов.

— В Рабочем поселке? — Силантьев, как мне показалось, искренне удивился. — Да я, поди, с прошлой зимы там не бывал.

— Не бывал? Лучше говорите правду.

— А чего мне врать-то? Не был — и все. Ишь ты! В Рабочем поселке!..

Я записал показания Силантьева и попросил его выйти в коридор.

— Сговорились. Факт, сговорились, — сказал майор. — Почему же тогда Волнухин сразу не сказал правду?

— Не хотел, как он говорит, впутывать Силантьева. Да нет, Владимир Григорьевич, Волнухин к этому делу отношения не имеет.

— Не спеши ставить на Волнухине крест! Вот сейчас я схожу с Силантьевым к нему домой, и пусть-ка он мне покажет и косяк, а кровь на нем. Вот тогда все будет ясно.

Майор вернулся очень скоро.

— Я отпустил Волнухина, — сказал он. — Зря я тебя вытащил сюда. Ты где ночевать собираешься? Давай-ка вместе поедем в поселок. Только домой позвоню.

По всей видимости, разговор Громова с женой был не из приятных.

— Опять старое… — вздохнул он. — Можешь, говорит, вообще домой не возвращаться.

Почти всю дорогу мы ехали молча. Майор был расстроен, да и у меня, откровенно говоря, было неважное настроение.

Утром майор был немного повеселее.

— Ничего, — утешал он себя, а заодно и меня, прихлебывая горячий кофе. — Ничего. И не такие дела раскрывали. Главное — зацепиться.

Мы начали проверять возможные версии. Шиманский? Убийство из ревности? Достаточно было взглянуть на этого чистенького юношу, чтобы понять никчемность такого предположения. Но все-таки я не поленился и, затратив несколько часов, бесспорно установил, что утром 26 июля Шиманский был на работе и никуда не отлучался из треста.

Колеватова и ее окружение? Гришин не стеснялся в выражениях, рассказывая мне об этой разбитной бабенке. По его указанию участковый инспектор стал собирать материал для привлечения ее к ответственности за тунеядство. Но… не было абсолютно никаких данных, говорящих о том, что Сафиулин когда-либо бывал у Колеватовой или, на худой конец, был знаком с нею.

Деньги? Убийство с целью ограбления? Ребята из общежития показали, что последнее время Сафиулин деньги на мотоцикл носил при себе. Один из свидетелей, по его словам, советовал Сафиулину положить их в сберкассу. «А вдруг мотоциклы привезут, — сказал тот, — я в сберкассу, а она закрыта». О том, что у Сафиулина с собой была большая сумма денег, знали немногие. Я допросил их. При самом придирчивом отношении эти люди не вызывали никаких подозрений. Но может быть, они случайно рассказали о деньгах какому-то человеку, который мог совершить преступление? Может быть. Но кто этот человек и как его искать? Правда, выражаясь языком майора, у нас была одна «зацепка». Из криминалистического отдела областного управления сообщили, что след на стакане оставлен не Сафиулиным и не

Левченко? Я смотрю на маленькую фотографию, приклеенную к листку по учету кадров. Ничего не скажешь — решительный мужчина. То, что он одолжил Сафиулину сто пятьдесят рублей, бесспорно установлено показаниями четырех свидетелей. Известно также, что Левченко требовал у Сафиулина, чтобы тот вернул ему долг: «Если ты к двадцать шестому не рассчитаешься — душу из тебя выну». Сафиулин сам рассказывал об этом в общежитии. Вполне возможно, что накануне отъезда Левченко заходил в котельную и снова требовал вернуть долг. А может быть, в связи с этим у них возникла ссора? И она привела к драке?

Майора больше всего беспокоит тот факт, что Левченко на вокзале видели в новой фетровой шляпе, хотя до этого он летом ходил без головного убора. Мне тоже это кажется несколько подозрительным. Может быть, Левченко хотел скрыть рану, которую ему нанес Сафиулин? К тому же, по показаниям свидетелей, Левченко раньше не собирался покидать поселок во время отпуска. Кто знает, может быть, он рассчитывал, что за месяц рана заживет, и, следовательно, его внезапный отъезд был вызван именно этим соображением. Соседи рассказывали, что Левченко вместе с женой выехал в Днепропетровск к его матери. По нашему заданию днепропетровская милиция установила ее адрес. Но Левченко в Днепропетровске не оказалось.

— Чувствуешь? — говорит майор. — Поездка к маме — это для отвода глаз. На самом деле он к ней и не думал ехать. Надо срочно разыскать этого типа. Ты представляешь, как было бы здорово, если бы след на стакане был оставлен его рукой. Как же нам его разыскать? Тут ведь всесоюзный розыск не объявишь.

— Может, дать задание допросить его мать?

— Опасно. А если Левченко к ней приедет и она расскажет ему о допросе? Что тогда? Опять ищи ветра в поле. Тут надо с мамой поговорить осторожно. Я сегодня связывался по телефону с начальником уголовного розыска. Обещал помочь…

Хуже нет занятия, чем ждать: ждать, когда поступят сведения из Днепропетровска, ждать, когда даст результат организованная майором проверка среди подозрительных лиц, проживающих в поселке. Ждать, ждать, ждать. Конечно, я не сидел без работы, но все эти допросы знакомых Сафиулина и Левченко казались мне стрельбой из пушки по воробьям.

Подобно тому как во время проявления фотобумаги на ней появляются все новые и новые детали, так и в материалах дела вырисовывались те или иные подробности, черточки, характеризующие этих людей, но которые — увы! — ни на йоту не помогали нам в решении главного вопроса: кто убил Сафиулина? Уже несколько раз звонил прокурор.

— Может быть, надо чем-нибудь помочь? Так, пожалуйста, не стесняйтесь. Вчера разговаривал с областным прокурором. Он хотел узнать, справимся ли мы с делом. А то, говорит, старшего следователя к вам подошлю. Я ему сказал, что пока не надо, раскроем своими силами. Может, зря я так сказал?

— Нет, справимся. Вот только Левченко установим.

— Ну, смотря.

В помощь майору приехал сотрудник областной милиции капитан Никандров — очень симпатичный и знающий человек. Громов и Никандров почти не сидели на месте. Но каждый раз на мой вопрос: «Что удалось установить нового?» — они лишь пожимали плечами.

Дело об убийстве Сафиулина с каждым днем становилось все толще и толще. Как-то я снова прочел его от начала и до конца. Вот письмо, которое Сафиулин писал Лене Баушевой. (Она была допрошена по нашему заданию, но ничего существенного сказать не смогла.) Я вновь перечитываю последние фразы: «Да, чуть не забыл самое главное. Вчера вечером…»

Я задумался. Что же произошло вечером 25 июля? Почему Сафиулин считал это «самым главным»? А вдруг оно связано с убийством? Откровенно говоря, об этом можно было подумать раньше, ругаю я себя. Сегодня уже тридцатое. Но лучше поздно, чем никогда. Я начинаю скрупулезно, шаг за шагом, выяснять, что делал Сафиулин двадцать пятого. До 16 часов 15 минут он находился в котельной — вот выписка из книги сдачи-приемки дежурства. Снова вызываю рабочих, проживавших с ним вместе в общежитии. Да, с работы Сафиулин пришел домой, помылся, пообедал в столовой и лег отдохнуть. А дальше? Двадцать, пятое — среда, ребята ушли на танцы. Сафиулин остался в общежитии. Может быть, комендант помнит? Вызываю Нину Ивановну.

— Точно не могу припомнить, — говорит она. — Вроде он куда-то собирался идти. Кажется, тряпку просил — брюки погладить. А может, это было не двадцать пятого, а двадцать четвертого.

Я быстро открываю график дежурств.

— Двадцать четвертого Сафиулин работал в вечер.

— Ну, тогда, значит, точно двадцать пятого. Погладился, оделся и куда-то пошел.

— А куда, вы не знаете?

— Разве мне они докладывают? Надо думать, к девушкам пошел. А может, на танцы.

— Когда он вышел из общежития?

— Часов, думается, около восьми.

— А когда вернулся?

— Не знаю. Но не позднее часа. В час я закрываю двери.

Я писал протокол допроса, а сам думал о том, как же мне установить, где находился Сафиулин с восьми до часу. Ведь «самое главное» произошло именно в это время.

— Где мне расписаться?

— Вот здесь, Нина Ивановна.

Комендант попрощалась и направилась к выходу. Но у самых дверей повернула обратно и снова подошла к столу. Я вопросительно взглянул на нее.

— Товарищ следователь, я все забываю у вас спросить: что мне с деньгами-то его делать? Вам, что ли, сдать или на завод?

— Какие деньги? Садитесь, пожалуйста.

— Ну Толины. Он же на мотоцикл копил. А чтобы не пропали — мне на сохранение оставил.

— Сколько денег он дал вам?

— Сначала четыре с половиной сотни было, а потом он с одним мужчиной ко мне пришел, должен он был ему полтораста. Теперь, значит, триста осталось.

— Когда Сафиулин взял сто пятьдесят рублей?

— Числа двадцать третьего или двадцать второго.

— Мужчину опознать можете?

— Могу. Он, кажется, шофером работает.

— Этот? — я предъявляю Поповой фотографию Левченко.

— Точно.

— Деньги сдайте мне. Теперь давайте запишем ваши показания…

Когда через полчаса Громов появился в кабинете участкового, я молча передал ему протокол допроса Поповой.

Майор пробежал его глазами.

— Да… — сказал он. — А я только собирался тебя обрадовать. Левченко приехал к матери, а областное начальство разрешило нам вылететь в Днепропетровск.

В этот день мы пришли в наш номер рано — еще не было шести. Я сел за стол и стал машинально проглядывать первую попавшую под руку газету. Майор, облокотившись на подоконник, казалось, был поглощен созерцанием белых облаков. Говорить было абсолютно не о чем, и самое главное — никто из нас не представлял, что делать дальше.

Конечно, ни мне, ни Громову никто выговора не объявит, — мы не бездельничали

Ведь если бы для поимки преступника нужно было идти за сотни километров ночью, в дождь, по незнакомой дороге, мы тотчас бы встали и не задумываясь пошли. Но куда идти?

Я начинаю вспоминать все с самого начала. Осмотр, тело Сафиулина на белом кафельном полу, окровавленная труба, письмо на столе, кирпичная стена котельной, шум проносящихся по шоссе машин, пронзительный детский крик: «Борька-а! Давай сюда-а-а!» А что, если… Сознание заработало, как будто от толчка. А что, если…

— Владимир Григорьевич! Владимир Григорьевич!

Майор не спеша поворачивается ко мне.

— Послушайте, — торопливо говорю я, — вспомните. Там около котельной пустырь.

— Ну, пустырь.

— Там на пустыре играют дети.

— Ну, играют.

— А что, если поговорить с ними? Вдруг какой-нибудь пацан видел, что кто-то заходил в котельную?

— Ты предлагаешь их допросить?

— Да нет. Просто побеседовать.

— Правильно, — оживился майор. — Только это надо сделать быстро. Не улыбайся, я и без тебя знаю, что сегодня первое августа. Я вот что думаю. Ведь надо обойти по всем квартирам близлежащих домов, поговорить с каждым пацаном…

Не договорив, Громов взял телефонную трубку.

— Цемзавод… Коммутатор? Комитет комсомола… С вами говорит начальник уголовного розыска майор Громов. Мне и следователю районной прокуратуры Арсеньеву надо срочно поговорить с вами. Да, по делу Сафиулина. Сейчас будем…

…Восемь часов вечера. В комсомольской комнате трое: секретарь Юрий Самсонов, майор, скрывающий свое волнение небрежным перелистыванием подшивки «Комсомольской правды», и я.

— А долго надо на следователя учиться? — спрашивает Юра.

— Пять лет.

— Работа, наверное, интересная?

— Как когда. Вот видишь, какая работа, — сидим и ждем. Ребята не подкачают?

— Ну что вы… Народ надежный.

Кто-то поднимается по лестнице. Майор откладывает газету.

— Обошел все квартиры второго дома, — докладывает белобрысый паренек в больших роговых очках. — Разговаривал с двенадцатью подростками. Никто ничего не видел.

— Ты, может, очень строго говорил с ними? С тобой, Васильев, это бывает.

Паренек решительно мотает головой!

— Говорил как надо. Осторожно.

Теперь наши помощники идут один за другим, но — увы! — с одинаковым результатом. Юра отмечает явившихся в списке. Осталось пять человек. Неужели?..

— Здравствуйте! — В комнату влетает молоденькая девушка. — Ой, дайте отдышаться.

— Садитесь. — Майор подвинул стул. — Ну, как дела?

— Запишите: Вова Манайкин, девять лет, улица Горького, дом пятнадцать, корпус два, квартира двадцать три, третий этаж. Можно я попью воды?.. Вова мне сказал, что он видел этого человека. Ну, который заходил в котельную…

…Третий этаж. Квартира двадцать три. На медной, вычищенной до блеска дощечке фамилия «Манайкин П. П.». Звоним. Сразу же раздается неистовый лай собаки. Дверь открывает мужчина в пижаме. Смотрит на нас удивленными глазами. Рядом заливается маленький белый шпиц.

— Вам кого, товарищи?

— Добрый вечер! Моя фамилия Арсеньев, я следователь прокуратуры, а это начальник уголовного розыска — майор Громов. Можно к вам?

— Пожалуйста! Машка, замолчи!

— Мы, собственно говоря, не к вам, а к вашему сыну.

— Так с ним уже какая-то девушка говорила. Это от вас?

— Да.

— Понятно. Вовка! — кричит мужчина. — Иди сюда!

Слышится скрип, и в коридор на велосипеде въезжает мальчик. Увидя нас, он замедляет ход и нерешительно останавливается.

— Ну, Вова, — говорит майор, — давай знакомиться. Что же это у тебя велосипед не смазан?

— Проходите, товарищи, в комнату, — говорит Вовин папа, — садитесь. И ты слезь с велосипеда и иди сюда.

Мы рассаживаемся вокруг стола.

— В каком классе учишься? — спрашиваю я.

— В третий перешел.

— А отметки хорошие?

— Две четверки, остальные пятерки.

— Книжки читать любишь?

— Люблю. Особенно про шпионов и пограничников.

— А когда вырастешь, кем будешь?

— Подполковником пограничных войск.

— Ого! — удивился майор. — Почему подполковником?

— Брат у меня подполковник, — улыбается Вовин папа. — Приезжал недавно. Теперь, понимаете, у нас не квартира, а погранзастава. Больше всего радости собаке. С утра до вечера бегает по следу — шпионов ловит.

— Я ее тренирую, — пояснил будущий подполковник. — С ней зимой хорошо. Она белая, и снег белый. Маскировка.

— Ну, и поймал ты кого-нибудь?

— Нет еще. А это вы на машине с красной полоской приезжали?

— Мы.

— Это милицейская машина, правда?

— Правда. Как это ты запомнил?

— Я все запоминаю. Дядя Коля сказал, что пограничники должны быть наблюдательными.

— А можешь вспомнить, что ты делал в то утро, когда мы приехали?

— Могу, конечно. Сегодня тетенька приходила, я ей все рассказал.

— И нам расскажи, ладно?

— Ладно. Значат, утром я вместе с собакой пошел в наряд. Она на поводке, я сзади. Идем по пустырю. Я, конечно, пригнулся, чтобы в случае чего меня не заметили. Потом я Машку отвязал, а сам полез на дот. Может, видели около котельной дот, самый настоящий. С войны стоит. На крышу заберешься — весь пустырь видно. Залез я туда, вытащил бинокль. Смотрю. Вдруг Машка как залает! Я биноклем туда. И знаете, вижу дядьку. Лежит дядька на траве, рядом противогазная сумка. Машка лает ужасно. Дядька проснулся, кирпич схватил — и в Машку. Не попал, конечно. Я с дота спрыгнул и ползком туда. Машку свистнул. За ошейник — раз! И ползком-ползком в кусты. Ну, думаю, теперь надо следить за ним. Спрятался за куст, бинокль вытащил и смотрю… Дядька долго сидел, потом взял противогазную сумку, достал оттуда хлеб и, кажется, сало. У меня же бинокль не пограничный, а обыкновенный — все не разглядишь. Вытащил ножик. Отрезал кусок, поел. А я все слежу. Потом он курил. А потом встал и пошел прямо на меня. Я даже испугался. Дядька до тропинки дошел, посмотрел вокруг и повернул к котельной. В кочегарку зашел и дверь закрыл. Я тогда из кустов вышел и снова на дот забрался, — оттуда лучше видно. И стал ждать, когда дядька выйдет. Потому что я сразу понял, что он шпион…

Вовка неожиданно замолк.

— Ну и что дальше было? Вышел дядька или нет? Ну что ты молчишь?

— Потому что все из-за этого Чижа!

— Какого Чижа?

— Да Васьки Чижова. Пришел не вовремя, залез на дот. Я ему говорю: шпион в кочегарке, не мешай. А он стал дразниться. Ну, пришлось ему дать. А пока возился с ним, шпиона упустил. Потом побежал его искать — где там! — Вовка безнадежно махнул рукой. — Только в город он не пошел. Это точно.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я потом пробежал по дорожке и дядю Мишу Лаврова встретил.

— Ты этого дядьку в лицо запомнил?

— Запомнил.

— Ну, какой он из себя?

— Противный. И плащ у него грязный.

— Высокий ростом?

— Не очень.

— А волосы какие?

— Да он в кепке был. Черная кепка. И тоже грязная. А через плечо сумка противогазная. Я все в бинокль смотрел. Эх, если бы не Чиж, я бы проследил его. Точно.

— Нож у него какой был?

— Складной. Этого дядьку, наверное, пограничники подстрелили, а он уполз.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что хромал он.

— На какую ногу хромал?

— Не помню. А вы его ловите, да? Возьмите меня с собой. Ну пожалуйста. Папа, можно я с дяденьками пойду? И Машку с собой возьмем.

— Знаешь что, Володя, — сказал майор, — ты молодец. Здорово ты все это сделал. И мы тебя обязательно возьмем. Только не сегодня. Мы тебе покажем трех человек, и ты нам скажешь, есть ли среди них тот дядька или нет. Ладно?

— А когда покажете?

— Вот этого мы не знаем. А усы или борода у него были?

— Нет.

— Ты нам все по правде рассказал?

— Все. Честно-честно.

Человек в плаще, черной кепке, с противогазной сумкой через плечо. Особая примета: хромает. Кто он может быть? Рыбак? Связист? Лесник? Пастух?

Надо отдать должное Громову. Когда есть перспектива, он просто незаменим. За один день майор объездил почти весь район. В соседние райотделы милиции полетели телефонограммы. Областной отдел уголовного розыска ориентировал всех своих работников. Участковые инспекторы беседовали с дружинниками. Человек в плаще должен быть найден.

Я пытаюсь найти его среди жителей поселка и близлежащих деревень. И мне повезло. В десяти километрах от поселка в стороне от шоссе примостилась небольшая деревенька Летошицы. Когда я рассказал приметы разыскиваемого нами человека колхозному бригадиру Боровкову, он сразу же заявил:

— Так это же Фомичев. Как пить дать, Фомичев. Хромает, говорите? Точно он. Вот человек! Не успеет из тюрьмы выйти — снова туда просится.

— А где он живет?

— Видите, крайняя изба? Только его, наверное, нет дома. Я его днем встретил. Ползет на бровях, пьяный. Наверно, где-нибудь спит в канаве.

Я вернулся в поселок и вместе с майором и Клименко поехал за Фомичевым. Он оказался дома. Еле-еле разбудили его.

— Ну, чего надо? — проворчал он, с трудом открывая глаза.

— Мы из милиции, — сказал майор. — Поговорить надо.

— Вижу, что из милиции. Не слепой.

— А повежливее нельзя?

— Можно.

— Нас интересует, где вы были утром двадцать шестого июля.

— Это когда парня в кочегарке зарезали, что ли? Ишь ты… Убийцу нашли… Думаете, раз сидел, так теперь к любому делу пришить можно?!

— Где вы были утром двадцать шестого июля? — повторил майор.

— Где-где… Откуда я упомню. Это что, в четверг?

— Да, в четверг.

— В Устье был. Сноха там у меня живет. Вот у нее. Она в среду именинница была. Домой приехал часов, поди, в двенадцать. Да вы жену спросите. Марья!

— С женой мы без вас поговорим.

Майор остался с Фомичевым, а я пошел разыскивать его жену. Я нашел ее на скотном дворе. Мы зашли в дом к бригадиру, и там я ее допросил. Мария Фомичева слово в слово подтвердила показания мужа.

В это время лейтенант Клименко съездил в Устье и привез оттуда сноху Фомичева.

— Ушли они часу в двенадцатом, — сказала она. — Часиков в десять проснулись, до одиннадцати опохмелялись, попрощались и ушли. Истинный крест.

Дело об убийстве увеличилось еще на три протокола.

— Ты не волнуйся, — утешал меня майор. — Если пацан не наврал — найдем. Вот увидишь, найдем.

В гостинице дежурная сказала, что звонил начальник милиции и очень просил связаться с ним по телефону.

Майор сразу же соединился с райотделом. То, что сказал подполковник, было исключительно важно. По сообщению участкового инспектора из деревни Заполье, там, в совхозе имени Первого мая, работает некто Вараксин, похожий по приметам на разыскиваемого нами человека. Самое важное заключалось в том, что Вараксин в ночь на 26 июля перегонял скот на новинский приемный пункт и что скот гнали по дороге мимо Рабочего поселка.

Майор поднял меня около шести часов утра. Наскоро перекусив, выехали в совхоз.

Хорошо ранним летним утром ехать на машине. Воздух еще немного влажен. Шоссе пустынно. Красный диск солнца просвечивает сквозь туманную дымку. В открытое окно рвется свежий утренний ветерок. Тебя охватывает каким-то радостным чувством движения. И хочется шепнуть шоферу: «Ну-ка, приятель, прибавь еще газку!»

Приехав в совхоз, мы через директора, оказавшегося старым знакомым майора, установили, что действительно рано утром 26 июля рабочие совхоза Тимофеев, Семенов и Вараксин погнали стадо коров в Новинск. По нашей просьбе директор пригласил в контору совхоза Тимофеева и Семенова. Мы порознь допросили этих людей и установили следующее.

Коров погнали на заготовительный пункт в четыре часа утра. К половине седьмого добрались до Рабочего Поселка. Там на пустыре сделали остановку. Пили водку и пиво, закусывали. Вараксина, который пил больше других, развезло. Он предложил немного поспать. Остальные отказались. Тогда Вараксин сказал, что он через полчаса их догонит. Вараксин догнал товарищей около десяти часов уже перед самым Новинском, приехав на попутной машине. На вопрос Тимофеева и Семенова, где он задержался, Вараксин ответил односложно: «Проспал». Ничего странного в его поведении Тимофеев и Семенов не заметили. Действительно, Вараксин был одет в брезентовый плащ и черную кепку. Хромает он давно. В противогазной сумке носит еду.

Из беседы с директором совхоза мы узнали, что Вараксин прибыл в эти места в конце прошлого года, живет один, друзей в совхозе не имеет. Никто ничего не знал о его прошлом.

То, что Вараксина надо немедленно допросить, сомнений не вызывало. Важно было другое — как допрашивать. Ведь допрос — это не простая беседа. Особенно когда человек подозревается в таком тяжком преступлении, как убийство. Мне представлялось, что на этом, первом допросе не следует говорить о показаниях Вовы Манайкина. Допрос должен носить чисто разведывательный характер: где был утром 26 июля, что делал и так далее.

После допроса мы возьмем Вараксина с собой, произведем в Рабочем поселке опознание его Вовой Манайкиным, а затем, в зависимости от результатов, решим, что делать дальше. Конечно, перед отъездом нужно произвести у Вараксина обыск и изъять плащ, кепку, нож и сумку. Не исключается, что на этих предметах будут обнаружены следы крови.

Майор пошел за Вараксиным. Мы договорились, что по дороге майор не будет разговаривать с ним о деле

Прошло десять минут. Наконец в комнату, слегка прихрамывая, вошел неказистый, ничем не примечательный человек, одетый в выгоревший, военного образца китель. Небритое лицо, рыжеватые редкие волосы.

— Моя фамилия Вараксин, — сказал он. — Меня вызывали?

Я записал анкетные данные Вараксина. Посмотрел его паспорт. Ничего особенного.

Стараясь подавить в себе какое-то нервное напряжение, спрашиваю:

— Расскажите о том, как вы последний раз перегоняли скот?

Вараксин несколько секунд молчал, как бы собираясь с мыслями.

— Как перегоняли? Обыкновенно. Сколько голов получили, столько и сдали. Без происшествий.

— В каком часу вы вышли из совхоза?

— В пятом. Как начало светать, так и пошли.

— Кто был с вами?

— Тимофеев и Семенов.

— По какой дороге гнали скот?

— Обычно. Через Рабочий поселок.

— Утром перед выходом завтракали?

— Я молока выпил, а что они, не знаю.

— В пути останавливались?

— Останавливались.

— Где?

— У Рабочего поселка.

— Точнее.

— На пустыре, около шоссе.

— Водку пили?

— Пол-литра на троих.

— Потом что было?

— Отдохнули малость и снова пошли.

— Все вместе?

— Почти…

— Что значит почти?

— Ну, я поотстал немного, а потом догнал их.

— Почему вы отстали?

— Развезло меня, вот и отстал.

— Где вы догнали Тимофеева и Семенова?

— На дороге.

— Далеко от поселка?

— Не очень. А почему вы меня об этом спрашиваете? Мы ведь всех коров сдали.

— Нужно — вот и спрашиваю. Что вы делали, когда Тимофеев и Семенов погнали скот?

— Спал.

— А потом?

— Проснулся, малость перекусил и пошел на автобусную остановку.

— Что вы ели?

— Хлеб с салом.

— Вы пошли прямо на автобусную остановку?

— А куда же еще?

— Как вы были одеты?

— Обыкновенно — в плащ.

— Головной убор был?

— Кепка.

— Место, где вы спали, можете показать?

— Могу.

— В Рабочем поселке вы в какие-нибудь помещения заходили?

— Нет.

— Это вы хорошо помните?

— Хорошо.

Так и хотелось спросить Вараксина, заходил ли он в котельную. Но это преждевременно. Еще успеем. Предложил Вараксину прочесть протокол. Он внимательно прочитал.

— Где расписаться?

— Вот здесь и в конце страницы.

Теперь обыск. В маленькой грязной комнате неубранная кровать, стол, сколоченный из досок, две табуретки. На гвозде, вбитом в стену, висел плащ и противогазная сумка.

Приглашенные майором понятые стали у двери.

— Где ваш складней нож? — спросил майор Вараксина.

— Потерял…

Мы приступили к обыску. Через несколько минут, отодвинув в сторону кровать, обнаружили нож — он лежал в щели между полом и стеной.

— Может, еще что надо? — сказал Вараксин, подписывая протокол. — Так вы не стесняйтесь, забирайте хоть все…

Мы направились к машине. Вараксин шел медленно, слегка прихрамывая на левую ногу. В пути он молчал. Только перед самым поселком, повернув ко мне небритое лицо, негромко проговорил:

— Если насчет парня, которого в кочегарке зарезали, то ошибаетесь…

В поселок мы прибыли около двух часов. Вова Манайкин опознал Вараксина. Тот спокойно выслушал показания мальчика и только когда Вова сказал, что видел, как Вараксин зашел в кочегарку, вдруг встрепенулся и быстро заговорил:

— А ты припомни! Ну-ка, припомни! Разве я в котельную заходил? А врать-то зачем? Зачем?

— А я и не вру, — обиделся Вова. — Я честное слово дал. Заходил, товарищ майор, честно-честно, заходил.

Около пяти часов мы приехали в Новинск. А в половине шестого Алексей Вараксин был помещен в камеру.

В этот же вечер в криминалистический отдел областного управления внутренних дел выехал нарочный. В пакете, который он вез, лежала дактилокарта задержанного Вараксина и мое постановление о назначении экспертизы.

Расследование об убийстве Сафиулина вступило в решающую стадию.

Когда я вышел из райотдела, было уже темно. Надо было где-то поужинать, но все столовые давно уже были закрыты. Дома ни кусочка хлеба. Соседи, наверное, спят. Я дошел, до площади. Дежурный гастроном был на замке. В чем дело? Ведь одиннадцати еще нет. Ах, ведь сегодня воскресенье. Ну что же, надо идти домой.

Пошарив в шкафу, нашел старый черствый пряник, согрел кипятку и, так сказать, поужинал. Теперь в кровать. Надо хорошенько выспаться, — завтра тоже тяжелый день. Я лег в кровать, с наслаждением вытянулся и закрыл глаза. Мне казалось, что я сейчас же засну. Но сон не шел. Как-то по инерции я продолжал думать о Вараксине…

За что он убил Сафиулина? Личных счетов между ними нет, — они раньше не встречались. Корысть? У потерпевшего ничего не пропало, да и что можно было взять у него? По всей видимости, между ними возникла ссора. Из-за чего? И как об этом узнать?..

…В 12 часов 16 минут прибывает поезд из областного центра. Я не удержался и пошел на вокзал, чтобы встретить нарочного. На пустынном перроне увидел знакомую фигуру Громова.

— Кого встречаете, Владимир Григорьевич?

— Того же, кого и вы, — улыбнулся он.

Вот наконец и поезд.

— Кривцов! — окликнул Громов милиционера. — Привез?

— Привез, товарищ майор.

Быстро прочитываем заключение:

«След на стакане оставлен указательным пальцем правой руки Вараксина Алексея Никифоровича».

Идем в районный отдел.

— Я же тебе говорил — раскроем, — смеется майор. — Вот и раскрыли. Теперь он живо признается. Раз палец его, значит, все…

Вызываю Вараксина. За одну ночь он как-то сник. Мне даже на секунду становится его жалко. Но я подавляю в себе это чувство. Передо мной убийца, который должен понести заслуженное наказание.

— Вараксин, вы в кочегарку заходили?

— Не заходил.

— У вас ведь было время подумать. Что же, Вова Манайкин, по-вашему, неправду говорит?

— Научили его, вот он и врет.

— Кто научил?

— Откуда, я знаю?

— Ладно. Я ведь не собираюсь здесь вас убеждать. Хотите себе сделать хуже — делайте.

— Чего уж хуже — в тюрьму попал.

— Еще под суд угодите. Так вот, слушайте меня внимательно. Вы были в котельной, и это доказано. Понимаете, доказано на сто процентов. Читайте! — И я протянул Вараксину заключение дактилоскопической экспертизы.

Я отлично понимал, что заключение нанесет сильный удар по позиции, которую занял Вараксин. Но действительность превзошла мои ожидания. Лист бумаги задрожал в его руках. Мне кажется, он все понял, даже не дочитав до конца. Вараксин положил заключение на стол и, повернувшись ко мне боком, уставился в окно. Я понимал, что творится у него в душе, и не задавал вопросов. Сейчас, сейчас он начнет рассказывать правду. И в этот момент я почувствовал, что и у меня дрожат кончики пальцев. Внезапно Вараксин повернулся ко мне:

— Курить можно?

— Курите.

Он спокойно выкурил папиросу, положил окурок а пепельницу и опять уткнулся в окно.

— Вараксин, — не удержался я, — кончайте

— Нечего мне рассказывать. Все, что знал, сказал.

— Вы были в котельной?

— Не был. И вообще я не хочу больше отвечать.

— Как это не хотите?

— Да так. Раз я убийца — ставьте к стенке, и весь разговор.

— Ну, эти номера вы бросьте! Небось правда глаза колет. Поймите же, у вас только один выход есть — говорить правду. И думать тут нечего. Учтите, по нашим законам чистосердечное раскаяние рассматривается как смягчающее вину обстоятельство.

— Не надо мне смягчения.

— Почему спрятали свой складной нож?

— А я его и не прятал. Он просто завалился за кровать. Спасибо, что нашли.

— Вы согласны с заключением эксперта?

— Не знаю.

— Но ведь палец-то ваш!

— Не знаю.

— Что это вы заладили: не знаю да не знаю.

— Ведите меня в камеру…

— Вараксин, мне ведь терять время с вами тоже нет смысла. Будете рассказывать правду?

— Я все сказал.

— Ну как хотите. Давайте заполним протокол.

Записывая показания Вараксина, я подумал, что поторопился с предъявлением заключения эксперта. И вообще, допрос почему-то не получился. Сейчас нет смысла продолжать его, подумал я, лучше встретиться с ним вечером, когда Вараксин немного поостынет.

Я отправил Вараксина в камеру и пошел в кабинет к Громову, чтобы рассказать ему о результатах допроса. Но Громова не было — он выехал на кражу. Один из работников уголовного розыска сказал мне, что недавно звонил прокурор и просил, как только я освобожусь, позвонить ему по телефону.

— Ну как дела? — поинтересовался прокурор. — Признался?

— Нет.

— Крепкий орешек попался. Вот что, давай-ка сейчас в прокуратуру: Гусев приехал.

— Сейчас буду.

Нельзя сказать, что приезд прокурора следственного отдела областной прокуратуры Николая Алексеевича Гусева обрадовал меня. Любая проверка всегда связана с какими-то неприятностями. А если проверяющий — Гусев, то этих неприятностей будет вполне достаточно.

Гусев приезжал всегда неожиданно и не звонил накануне, чтобы ему забронировали номер в гостинице, как это обычно делали другие прокуроры. И обязательно приезжал не вовремя.

Вот и сейчас. Дела не подшиты, да и когда их было подшивать? Наверное, несколько протоколов допросов мною не подписаны. Самое обидное, что по сравнению о тем, что мы сделали при расследовании убийства Сафиулина, все это мелочи. Но Гусев обязательно их заметит и будет тыкать меня носом в каждую неправильно поставленную запятую. Такой уж он человек, советник юстиции Гусев. Я думаю, что этот потрясающий педантизм воспитали у него долгие годы следственной работы. Подумать только — сорок лет среди дел, протоколов, описей и справок.

Несмотря на высокий рост, он никогда не сутулился. Разговаривая с собеседником, Гусев глядел на него поверх очков, слегка наклонив голову. На его всегда чисто выбритом лице часто играла язвительная усмешка. Спорить с ним было просто невозможно: он сейчас же вспоминал столетней давности случаи или ссылку на какие-то неизвестные приказы и инструкции. И при этом сердился самым настоящим образом.

Мы, следователи, не спорили с Гусевым, в глубине души относя его придирки на счет возраста.

И читал дела Гусев как-то по-особенному. Сначала шел по порядку, начиная с первой страницы, потом вдруг возвращался назад, затем открывал последние листы, снова возвращался к началу, закладывая интересующие его места тоненькими полосками бумаги, с одному ему понятными заметками наверху. Но вместе о тем Гусев как-то умел быстро разобраться в деле и тотчас находил, к чему бы придраться.

— Почему вы не допросили Хохлову? — спрашивал он, например, следователя.

— Какую Хохлову?

— Как какую! — начинал сердиться Николай Алексеевич. — Панкратов ведь показал, что, возвращаясь из дома, встретился с Хохловой. Вы допрашивали Панкратова?

— Допрашивал…

— Ну, так читайте. — И Гусев открывал перед растерявшимся следователем нужную страницу.

И следователь читал показания Панкратова, а сам думал о том, что теперь уже дело не пойдет в суд, придется возвращаться в район, разыскивать эту Хохлову, вызывать ее, допрашивать, снова предъявлять обвиняемому все материалы дела, пересоставлять обвинительное заключение, переписывать последний лист описи. А если Хохлова сообщит какие-нибудь новые сведения, тогда вообще неизвестно, когда удастся окончить дело.

— А может быть, Николай Алексеевич, так пройдет дело, без допроса Хохловой?

— Может быть, — обрывал его Гусев. — Авось, небось, как-нибудь — три кита русской действительности! Вы в каком веке живете, а?

Рассказывают, что по одному делу о падеже скота Гусев дошел до того, что потребовал от следователя выяснить, мох или пакля были положены между бревен скотного двора.

— Зачем это, Николай Алексеевич? — удивился следователь.

— Как зачем? Если между бревен лежит мох, надо осмотреть — не вытащен ли он животными. Тогда будет ясно, голодал скот или нет…

Гусев сидел в моем кабинете и листал какие-то бумаги.

— Здравствуйте, Николай Алексеевич!

— Здравствуйте, молодой человек. Ну, как Вараксин? Мне тут прокурор поведал о ваших успехах.

— Пока молчит.

— Ну что ж, бывает, бывает. А как с другими делами? Судя по отчету, у вас на первое августа числится девять дел. Многовато для вашего района.

— Так я всю последнюю неделю…

— Знаю. Занимался делом об убийстве Сафиулина. Надо, дорогой мой, так планировать свою работу, чтобы дела не лежали по неделям без движения. Через четыре дня по делу о хищениях на молочном пункте истекает двухмесячный срок. Чувствуете? Вы что сейчас собираетесь делать?

— Не знаю еще, Николай Алексеевич, — чистосердечно признался я, — ведь я только вчера приехал из Рабочего поселка…

— Нехорошо. Сейчас уже половина первого, а вы не знаете, чем будете заниматься во вторую половину дня. Видите, к чему приводит бесплановая работа: часок туда, часок сюда — так вот все время и уходит. А следователь должен быть воплощением организованности… С Вараксиным сейчас разговаривать не собираетесь?

— Нет. Я, пожалуй, пойду в фотолабораторию, отпечатаю снимки места происшествия. Пленку-то я проявил, а снимки еще не напечатал.

— Ну что же, не возражаю. А часиков в пять встретимся.

В пять часов вечера я зашел в свой кабинет. Гусев сидел в той же позе, на секунду оторвал глаза от бумаг, жестом предложил мне сесть и продолжал читать дело. Глядя на Гусева, я не без тревоги, ожидал, что он скажет. Наконец Николай Алексеевич захлопнул папку и взглянул прямо на меня.

— Ну-с, если не возражаете, начнем с Сафиулина. Дело, конечно, тяжелое, и поработали вы немало. Но мне кажется, что у вас не совсем сходятся концы с концами.

— То есть как не сходятся?

— Ну, судите сами. Скажите, пожалуйста, чем объясняется, что на первом этапе следствия вы обратили внимание на Волнухина? Судя по всему, тем, что у него оказалась рана на голове. И только. Ведь других данных, указывающих на его причастность к убийству, в деле не было. Правильно?

— Правильно.

— Пойдем

— Думал…

— Значит, вы исходили из предпосылки, что у убийцы должно быть телесное повреждение? Надо полагать, так. Но ведь у Вараксина повреждений на теле нет. Теперь объясните мне, откуда же тогда кровь на трубе?

— Это может быть кровь потерпевшего.

— Как же она попала на трубу? Если память мне не изменяет, ближайший конец ее лежал в двухстах восьмидесяти сантиметрах от тела покойного.

— Возможно, Вараксин дотрагивался трубой до тела Сафиулина.

— Зачем?

— Не знаю. Это выяснится, когда Вараксин начнет давать показания.

— А если он не признается? Кстати, я не очень доволен вашим допросом Вараксина. Я внимательно прочел протокол. И знаете, чувствуется, ну как вам сказать… такое скольжение по поверхности… был, не был. А вот, что это за человек, чем он дышит, что у него, скажем, на душе — нет, не видно. Была ли у него семья или всю жизнь прожил холостым, что делал в войну, после войны, почему хромает, вообще личности, как говорится нет. Ну, а зачем он убил Сафиулина? Они же совершенно незнакомы.

— Я думаю, что между ними возникла ссора.

— Из-за чего?

— Пока это неизвестно.

— Пока Вараксин не признается?

— Да.

— А если он никогда не признается, что тогда? Видите ли, получается не совсем хорошая картина. Все построено на предположении, что подозреваемый признается. А ведь это довольно жидкое основание.

— Но, Николай Алексеевич, в деле же есть определенные доказательства виновности. Вараксина. Ведь он же был в котельной.

— Согласен. Доказательства есть. Но я не представляю, как вам удастся выйти из положения, если Вараксин не изменит своей позиции. Вы осмотрели плащ, противогазную сумку и нож?

— Да, но следов крови на них нет.

— А где протокол осмотра этих предметов?

— Не успел составить.

— Нельзя так работать, товарищ Арсеньев! Не понимаю. Молодой следователь, чуть ли не первое дело об убийстве — и этакое пренебрежительное отношение к нормам уголовно-процессуального кодекса. Я вообще крайне недоволен вашим протоколом осмотра места происшествия. Вы, наверное, очень торопились. Боялись, что без вас задержат убийцу.

— Что вы, я писал протокол часа три.

— Значит, надо было пять часов писать, а может быть, и все восемь! И не удивляйтесь… В тысяча девятьсот двадцать шестом году я осматривал место происшествия по делу об убийстве некоего Буренкова два дня. На ночь опечатывал помещение. Думаете, в наше время все эти вопросы можно решить с космической скоростью?.. Ну вот, смотрите, — Гусев раскрыл дело, — «на рельсах три вагонетки». С углем? Пустые? Неизвестно. А на каком расстоянии друг от друга? «Тут же стоят лопаты и ломы…» Что это за выражение! «Тут же». Образец точности? «У северной стены четыре котла». Скажите, пожалуйста, топки у них были закрыты или открыты?

— Закрыты.

— А где об этом написано в протоколе? Вы открывали дверцы?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не имеет никакого отношения к делу.

— Откуда вы это знаете? Дальше… «В пепельнице два окурка папирос „Беломорканал“». А какой фабрики — ни слова. Вам известно, что папиросы такой марки выпускаются и в Ленинграде, и в Ростове, и в Москве, и в Риге, и в Таллине?

— Известно.

— Ну а машинный зал вообще черт знает как описан. Это же место преступления. Сколько электрических лампочек в машинном зале? Горели они? Где расположены выключатели? «В машинном зале три окна». Какого размера? Есть ли у них форточки? Закрыты ли окна и форточки? На какой высоте они находятся от земли? Есть какие-нибудь следы у окон?

— Но, Николай Алексеевич, ведь котельная не запирается. В нее можно войти через дверь.

— Конечно, можно… Но можно стоять у окна, наблюдать за тем, что в ней происходит, и оставить следы. А теперь скажите, где сейчас труба?

— Здесь, за шкафом. — Я вытащил трубу и передал Гусеву.

— Почему вещественное доказательство не опечатано? Времени не хватило?.. — Он внимательно осмотрел трубу. — А почему здесь нет ржавчины?

— Где?

— Смотрите сюда! У самого конца. Видите?

Я разглядел несколько полос, действительно свободных от ржавчины.

— Теперь ответьте мне, почему здесь нет ржавчины?

— Откуда ж я знаю!

— Очень хорошо! Просто замечательно! — язвительно воскликнул Гусев. — Дайте ваш план расследования по делу.

— У меня нет плана. Да к тому же я думаю заканчивать дело. Конечно, надо работать с Вараксиным…

— Что значит работать с Вараксиным? — рассердился Гусев. — Жевать старую жвачку: сознайтесь — вам лучше будет. Так? Берите лист бумаги. Пишите: «План расследования по делу об убийстве Сафиулина». Графа первая: «Вопросы, подлежащие выяснению». Графа вторая: «Следственные действия»…

Гусев отпустил меня только через час. Я пошел в милицию. Очень хотелось повидать Громова и поговорить с ним. Состояние было такое, будто провалился на экзамене.

К счастью, Громов был еще на работе.

— Как дела? — спросил он. — Вараксин признался?

— Нет.

— Я слыхал, к вам гость пожаловал.

— Прокурор следственного отдела Гусев.

— А, этот старикан. Он что, разве еще не на пенсии?

— Как видишь, нет.

— Дело Сафиулина читал?

— Читал. Ругается.

— Ругается? За что?

— Говорит, осмотр поверхностный.

— А про Вараксина что говорит?

— Надо выяснить личность подозреваемого.

— Давай-ка завтра с утра вдвоем с Вараксиным побеседуем…

— Не могу. Завтра еду в совхоз собирать сведения о его личности. Гусев говорит, без этого к допросу не приступать. Произведу повторный осмотр кочегарки, выясню с трубой.

— А с ней что выяснять?

— Отчего в нескольких местах нет ржавчины.

Майор искренне расхохотался.

Вот и опять та же дорога. В автобусе — битком. Духота страшная. Я попросил шофера остановиться у кочегарки и сразу же направился туда. На воротах свежая табличка «Посторонним вход воспрещен». Ворота на запоре. Стучу.

— Кто там?

— Следователь Арсеньев.

Щелкнул засов, и я вошел в кочегарку. Дежурил незнакомый мне паренек. Я попросил его вызвать Лаврова. Он позвонил по телефону, и мы прошли в машинный зал. Гудел вентилятор, и из-за шума говорить было трудно.

Я подошел к вентилятору. И там около стены увидел водопроводную трубу, очень похожую на ту, что лежала у меня в кабинете.

Я взял ее в руки. Черт возьми! На ней, сантиметрах в четырех от края, поблескивало маленькое пятнышко, очищенное от ржавчины. Подойдя к дежурному, я попросил его на минутку выйти со мной из машинного зала.

— Скажи, зачем здесь лежит этот обрезок трубы?

— Так, — сказал он, замявшись.

— На всякий случай.

— А все-таки?

— Я говорю, на всякий случай.

— Например… — не унимался я.

— Ну, иной раз ремень подправить.

— Какой ремень?

— От вентилятора. Бывает, повернешь рубильник — мотор работает, а ремень пробуксовывает. Вот

— Значит, эти залысинки на трубе образовались от ребра ремня? Посмотри сюда.

— Да. Ремень иной раз так по трубе и чиркнет!

— Можно остановить на минуточку мотор?

Мы вернулись в машинный зал. Кочегар повернул рубильник. Несколько секунд вентилятор вращался по инерции. Потом стало тихо.

— Ремень этот из длинного переделан, — начал объяснять дежурный, — разрезали его и концы снова соединили. Сперва думали — внахлестку, а потом Лавров посоветовал взять две железные планки и болтами зажать между ними концы. Так и сделали…

Но я уже не слушал парня. На металлической планке, соединяющей концы ремня, четко отпечатался вдавленный след. След полукруга. Диаметр его примерно совпадал с диаметром той самой трубы…

— Товарищ следователь, а товарищ следователь, — паренек дергал меня за рукав, — вы только Лаврову насчет трубы не говорите. Он ведь у нас строгий. А в последнее время совсем жизни нет. Раньше сам показывал, как на ходу ремень подправить, а теперь кричит. Конечно, по технике безопасности он прав: сперва надо мотор выключить. А нам некогда…

— Ты понимаешь, что говоришь? — неожиданно вспылил я. — Разве можно на ходу ремень подправлять?! С ума вы все тут посходили! Ведь если эта планка ударит по концу трубы…

— Вот и Лавров так говорит. Без головы можно остаться.

— Можно?! Один уж остался!

Паренек открыл рот от изумления…

А потом пришел Лавров. Снова он сидит напротив меня. Только теперь мне не надо задавать ему вопросов. Лавров говорит, говорит, не останавливаясь. Слишком долго он молчал. Еще тогда он, увидев мертвого Сафиулина, все понял. Но он знал, что полагается за нарушение, правил техники безопасности, повлекшее смертельный исход. А мы своими вопросами подсказали ему, как уйти от ответственности.

— Я бы и сам к вам пришел, — угодливо улыбается он, — честное слово. Я же думал, что никого не посадят. Никто же не виноват. А как узнал, что гуртоправа взяли, поверьте, ночи не спал…

* * *

Уголовное дело по обвинению Лаврова лежит у меня на столе.

В самом конце его подшито два документа, выдержки из которых могут представить интерес для читателя. Мне остается только привести их.

Выдержка из протокола допроса Вараксина А. Н.:

«…Да, я действительно был в кочегарке около девяти часов утра 26 июля. Когда я проснулся и перекусил, то захотел пить. Я пошел в кочегарку. В котельной за столом сидел незнакомый мне парень и что-то писал. Я попросил у него воды. Он дал мне стакан. Парень вдруг побежал к топке, открыл дверцу и сказал: «Смотри-ка, весь уголь прогорел». Он взял лопату и стал кидать уголь. А я напился и пошел на шоссе. Тимофеева и Семенова я догнал на попутной машине. На следующий день кто-то сказал мне, что в кочегарке зарезали человека. Когда меня задержали, я побоялся сказать правду, что заходил туда. Я считал, что если признаюсь в этом, то могут подумать, что я убийца. Еще раз заявляю, что к убийству кочегара я не причастен, а в кочегарку заходил только попить воды. Записано с моих слов верно и мною прочитано. Вараксин».

Выдержка из заключения криминалистической экспертизы:

«…Совпадение размеров, формы и микрорельефа вдавленного следа на металлической планке с теми же признаками торцевого конца трубы, обозначенного под номером один, дает основание для вывода, что вдавленный след на металлической планке, соединяющей концы приводного ремня, оставлен этим концом трубы. Указанный след мог образоваться при сильном ударе планки о трубу… Эксперт-криминалист М. Люблинский».

* * *

Что еще можно добавить к этим документам? Лаврова осудили к году лишения свободы. Николай Алексеевич Гусев вскоре ушел на пенсию. Но я его иногда вижу в областной прокуратуре. Не сидится ему дома. И если у меня есть какое-нибудь сложное дело, я прошу Николая Алексеевича почитать его, хотя очень хорошо знаю, что он опять будет ругать меня, вспоминать столетней давности примеры и ссылаться на неизвестные мне приказы и инструкции. О деле Сафиулина Гусев не напоминает.

Но разве я когда-нибудь забуду это дело и Николая Алексеевича за моим письменным столом?..

А. Каменский

ОПЕРАЦИЯ «СИБИРСКИЙ КОТ»

Рассказ

— Зеленая улица чья?

— Виктор, тебя дежурный…

Я сидел за столом и читал старое уголовное дело. Полтора месяца работы в отделе не давали мне права ни на что другое. У меня не было опыта, зато не было еще и бумаг, от которых задыхаются мои коллеги по уголовному розыску.

Но у меня есть «земля» — территория, которую мне предстояло обслуживать, да и то самая спокойная. Поэтому звонок всех шестерых, находившихся в нашем кабинете, крайне заинтересовал: кажется, меня спрашивали из дежурки впервые.

— Человек тут к тебе, — сообщил дежурный, когда я взял трубку. — Направляю. — И приглушенно добавил: — За-пу-тан-ней-шее дело. Как раз для тебя, универсант.

Меня и Бориса, студентов юридического факультета, он иронически зовет универсантами, убежден — и не без основания, — что знает куда больше нас, хотя закончил только среднюю школу милиции.

Конечно, это обидно. Тем более что, кроме нас, он никого не задирает.

Пока посетитель поднимался на третий этаж, я получал ценные советы:

— Ты только не мельтеши. Выясни подробности. Что, как… Если надо, я здесь. Подправлю.

Это Николай Григорьевич, наш старший группы. За свои двенадцать лет службы в уголовном розыске он чего только не перевидал, но за мой первый «выход» волновался.

— Разберись прежде, что за человек. Насколько ему можно верить. Я твоих, с Зеленой, почти всех знаю. Если клиент знакомый — подскажу.

Борис, мой сосед по участку и непосредственный учитель в уголовном розыске, куда он пришел на два года раньше меня. Тумбу в столе и полку в сейфе я временно абонировал у него.

Юрий Мальцев, один из основных владельцев кабинета, молчал.

Ему было не до нас. Во-первых, он срочно «подгонял» бумаги к отпуску, а во-вторых, за день он раза четыре о чем-то приглушенно говорил по телефону с женой, после чего с грохотом бросал трубку и закуривал.

Я вытащил стоику бумаги, и в этот момент раздался вежливый стук в дверь.

— Войдите! Прошу! — Видимо, сказал я это слишком громко, потому что даже ничего не замечавший до сих пор Мальцев удивленно поднял голову.

Дверь открылась, и в комнату вошел… Чехов. Честное слово, это был Антон Павлович Чехов. Только вместо пенсне очки в тонкой оправе. Остальное — как на портрете: усы, бородка, шляпа.

Левой рукой он опирался на старинный зонт с гнутой ручкой.

— Простите, — сказал он, — меня уведомили, что сотрудник товарищ

«Гад дежурный, — подумал я. — Даже фамилию мою не помнит. Сотрудник товарищ Виктор! И этот хорош. А еще интеллигентный с виду человек».

Образ Чехова начал тускнеть. Выручил меня Николай Григорьевич:

— Товарищ Туманов Виктор Андреевич с вами побеседует, — и кивнул в мою сторону.

Я привстал со стула и указал на одно из двух зеленых полукресел, стоявших у моего стола. Эти полукресла мы два дня назад с Борисом выпросили у заместителя начальника отдела под тем предлогом, что зеленый цвет успокаивающе действует на посетителей.

Пожилой человек сидел подчеркнуто прямо и сквозь выпуклые стекла очков внимательно меня рассматривал.

Пауза затягивалась. Хотя мне рекомендовали не торопиться, я, закурив сигарету, начал:

— Итак, чем можем быть полезны? Что у вас случилось?

— Видите ли, молодой человек, я не совсем уверен, что вы правильно поймете меня и что моя беда тронет вас. Но я пришел сюда, потому что только вы можете мне помочь.

Вступление было довольно странным, поэтому я не знал, что мне писать, хотя был к этому готов.

— Записывать, собственно говоря, нечего. Я пенсионер, доцент, преподавал химию. Всю жизнь прожил в Ленинграде. В квартире моих родителей, в одном и том же доме. Работал, был в ополчении, похоронил супругу и брата. Остался с одной дочерью. Она, как и все в нашей семье, стала химиком. В настоящее время совместно с мужем работает в Сибири…

Я начинал догадываться. Видимо, какие-то соседи не дают спокойно жить этому заслуженному человеку. Или мальчишки на Зеленой улице, большие любители бренчать по вечерам на гитаре, мешают ему спать.

— В квартире нас двое, — продолжал доцент, — вернее, так было до вчерашнего утра, а вчера случилось непоправимое — он исчез.

Вот оно наконец, мое первое сложное дело! Я ждал его полтора месяца, день за днем!

— Как исчез? — спросил я как можно спокойней и снова взялся за ручку.

— Я думаю, через окно. Двери были всю ночь закрыты.

При этих словах к моему столу подошел Николай Григорьевич, который все время прислушивался к разговору, опустился в кресло напротив посетителя и, протягивая ему портсигар, спросил:

— А этаж у вас, простите, какой?

— Третий.

— Странно, — сказал Николай Григорьевич, пряча портсигар, на который посетитель не среагировал. — С третьего этажа? Дома на Зеленой старинные. Окна высотой метра по два с лишним будут. Сомнительно как-то.

— У меня слева от окна стеллаж до потолка. Он мои легко перепрыгнуть на фрамугу, — вздохнул доцент.

— То есть как перепрыгнуть?

— Очень просто. Он на месте и минуты спокойно не сидел. Как юла. Вы, молодые люди, не даете мне сказать. А я расстроен. Вместо логичного рассказа какая-та детективщина выходит. Он — это Джой. Вы понимаете, я был один, совершенно один. Пенсионер. Ну, изредка бывшие коллеги позвонят, ученики забегут на часок. И все. Одиночество. Два года назад мне дочь из Сибири привезла в подарок крошечный разноцветный пуховый комочек. Это и был Джой, сибирский кот. Он стал для меня всем — другом, семьей, первым слушателем. Вы не представляете, до чего это удивительный кот. Он очень любит играть, но когда я работаю, он тихо лежит под лампой на столе. Был лишь один случай… Однажды только я написал страницу — телефонный звонок. Пока я говорил, он располосовал весь лист ногтями. И знаете, я проверил; в формулах была допущена серьезная ошибка…

Доцент, может быть, говорил бы про кота еще и еще, но его взгляд прошелся по моему лицу, и он вдруг сразу же замолчал.

По-видимому, радости мое лицо не выражало.

Сначала Борис, а за ним и Николай Григорьевич отошли, улыбаясь. Борис, набрав две цифры внутреннего телефона, сказал: «Коль, ты у себя? Сиди и не двигайся. Сейчас буду». И исчез. За ним последовал Николай Григорьевич. Дверь не успела еще закрыться, как я услышал неудержимый хохот в коридоре. Мальцев вместе с ними ушел вниз, вг дежурку.

Я остался один на один с доцентом и его бедой.

Некоторое время мы просто сидели. Я курил, доцент молчал. Мне почему-то вспомнилось: «Джой» в переводе с английского означает «радость», а послезавтра мне сдавать в университете текст на английском языке, за который я еще не принимался. Тридцать тысяч знаков!

Доцент подвигал по полу, зонтиком, посмотрел в мои отсутствующие глаза и извиняющимся тоном спросил:

— Может быть, вам показать его фотографии?

— Покажите, — сказал я равнодушно.

Доцент вытащил из кармана старинный объемистый бумажник, выудил из него штук десять фотографий, на которых был изображен Джой. Кот позировал не хуже Бриджит Бордо. На одной из фотографий он лежал на тахте, манерно вытянув лапку, на второй — хищно выгнул спину, готовясь, должно быть, броситься на фотографа.

«И поделом бы!..» — подумал я, но от комментариев воздержался.

На других кадрах кот был изображен со счастливым хозяином.

— Прелестный, не правда ли? — сказал чуть заискивающе доцент и поглядел на меня.

У меня уже не было сил притворяться не то что заинтересованным, даже спокойным. Господи, что делать? В эту секунду раздался звонок. И не просто звонок, а непрерывный и требовательный. Тревога! Вызов!

По этому сигналу не только дежурный наряд, но и все свободные в уголовном розыске поднимаются на ноги. Здесь всё решают секунды. Доцент сразу понял: случилось что-то необычное.

Николай Григорьевич, вбежав в кабинет, одним движением сгреб со стола бумаги и хлопнул дверью сейфа.

— Простите, — сказал я, торопливо поднимаясь. — Мы быстро. Вы подождите, пожалуйста, в коридоре.

— Работай, без тебя разберемся! У тебя человек, — охладил мой пыл Николай Григорьевич. Через несколько секунд я услышал, как хлопнули дверцы тронувшейся машины.

Товарищи уехали. На настоящее дело, а я… Ладно, пусть мне всего двадцать три, и стрелял я только в тире, а по самбо у меня лишь четверка. А три года работы внештатным сотрудником? Разве можно мой стаж исчислять месяцами? Что бы я не пригодился в горячем деле? Не-ет, это несправедливо.

Доцент что-то продолжал говорить, но я думал о своем. С большим усилием, как любит говорить Борис, «врубился в текст».

Оказывается, доцент вежливо расспрашивал: в самом ли деле обойдутся без меня и мы можем продолжить, или товарищ следователь должен обязательно ехать?

Ледяным голосом, почему-то дрожавшим, я объяснил доценту, что он не у следователя, а у сотрудника уголовного розыска. Что «товарищ следователь» в своем кабинете психологические схватки проводит, а нам сидеть некогда.

— Нас ноги кормят! — ввернул я для убедительности прочитанную где-то фразу. — Если мы будем сидеть на месте, вы из дома не выйдете. Нам уничтожать надо остатки преступности. А вы государственных людей отвлекаете, извините… котом!

Я не помню точно, что еще говорил доценту. Он даже не пытался меня перебивать. Когда мой запал иссяк, он встал и церемонно откланялся. Именно; как пишут в книгах, откланялся, а не попрощался. И ловко же это у него получилось!

Через несколько минут ко мне вошел Николай Григорьевич с ребятами.

— Ну как там, что так быстро? — набросился я на них.

Борис рассказал. У сберкассы их встречал Тунин, Оказывается, вызов был тренировочный. Претензий у него не было, да и быть не могло. Меньше двух минут — время отличное.

— Ну а с котом что делать будешь? — спросил Николай Григорьевич, неясно — всерьез или с насмешкой.

— Пусть он объявления развешивает, — ответил за меня Борис, — «Прошу вернуть за вознаграждение». Мы — УР, а не кото-розыск. А то привадишь еще — придется каждый день мурок-шариков ловить.

— Не приважу. Я тут ему внушил! Вежливо, — опередил я жест Николая Григорьевича.

— Иди, Борис, да и ты, Мальцев, закругляйся: жена заждалась. А ты, Виктор, помоги мне тут с одним заявлением. У тебя лекций сегодня нет?

Бориса и Мальцева уговаривать не пришлось. Свободный вечер у инспектора — штука редкая.

Мы остались вдвоем. Николай Григорьевич сидел напротив и пристально меня рассматривал. Никакого заявления на его столе не видно. И все его поведение было совсем непривычно. Уж кого-кого, а его я знал. Внештатным три года у него крутился.

Николая Григорьевича в отделе любили. И когда его, как опытного сыщика, на полгода забрали в управление, в бригаду по раскрытию серии квартирных краж в новостройках, в отделе чего-то не хватало. Может быть, бодрящих шуток в моменты крайней усталости. Или одобрительного молчания в ответ на удачную мысль. Хотя его выбирают который год членом партбюро и председателем суда офицерской чести, он в любую шутку, в любой розыгрыш готов включиться. А шутки у него острые.

В прошлом году он так Бориса поддел, что все до сих пор помнят.

Дежурил Борис по отделу.

Звонят: труп в квартире. Наше дело — осмотр: нет ли признаков насильственной смерти. Потом судебно-медицинская экспертиза точно скажет, а мы предварительно. Но ошибаться здесь нельзя — время упустишь. Выехал Борис. Установил: мужчина пожилой, жил один. Хватились на вторые сутки. Борис, как положено, пригласил понятых, сантранспорт вызвал, осмотрел и в протоколе пишет: «Видимых следов насильственной смерти нет… на теле обнаружены трупные пятна; два размером с двадцатикопеечную монету, три — с десяти-, одно — с пятикопеечную».

Это-то он правильно сравнил, так и надо. А в конце возьми и напиши: «Всего 6 пятен на сумму 75 копеек». Браваду показывал. Мол, мне все нипочем!

Как глянул Григорьевич утром в протокол, потом на Борьку: «Эх ты, — говорит, — счетовод кладбищенский. Юмор не всегда ведь к месту. Смерть уважать надо».

Пока я вспоминал все это, Григорьевич меня рассматривал. Я забеспокоился: с чего это?

— Помнишь, ты политинформацию у нас проводил — «Мы — наследники Дзержинского»? Слова Феликса Эдмундовича цитировал, каким чекист должен быть. Не забыл еще?

Я не мог понять, к чему клонит старший. За политинформацию все хвалили. И он сам.

— Помню, конечно… У чекиста должен быть холодный ум, горячее сердце и…

— Стой, стой. Горячее сердце. Это как понимать?

До меня наконец дошло. Дался же ему чертов кот. И, словно услышав мои мысли, Григорьевич начал, как говорит Борис, словесную порку. Я попытался защищаться, сказав, что котов искать не обязан. Ох, лучше бы я промолчал.

— Обязан, не обязан! Если бы вот на столько был должен, уже как миленький искал бы. К тебе человек пришел! Пусть со смехотворной просьбой, но пришел-то за помощью. Значит, верит нам, надеется на нас. Мы — как врачи, к нам идут, когда плохо. А ты… — Он помолчал и закончил: — Найди его и извинись! Все!

С тяжелым сердцем я вышел на улицу. Ноги, как говорят, сами принесли меня на Зеленую. И тут я сообразил, что не сделал даже самого элементарного, с чего начинается любая беседа, — не спросил ни адреса, ни фамилии заявителя. Была только пачка фотографий проклятого кота.

В жилконтору я вошел, не имея никаких планов, совершенно не представляя, с чего начать.

Прием был вечерний, и все три паспортистки, с которыми я был уже знаком, дружно оторвались от бумаг, вопросительно уставились на меня.

Я стоял в нерешительности, рассматривал шкафы с толстенными домовыми книгами.

Найти человека, не зная ни фамилии, ни имени-отчества, дело практически нереальное.

Чем я располагал? Всю жизнь проживает в квартире родителей, химик, года два назад дочка выехала в Сибирь. Имеет кота.

Паспортистки продолжали выжидающе на меня смотреть.

— Дайте мне, пожалуйста, книги по Зеленой.

Одна, за другой книги глыбами легли на стол.

— Эти послевоенные, — объяснила Лидия Григорьевна, старшая паспортистка. — Если вам до сорок первого нужны, они в кладовой.

В моих глазах была бездна отчаяния.

— Молодой человек, мне ваши секреты, поверьте, ни к чему. Только мы здесь люди не случайные. В блокаду куда серьезнее проходимцев выявляли, не то что ваши хулиганы мелкие.

В блокаду! Это уже признак. Это может спасти меня. В те дни каждый человек был на виду. Ленинградцы жили одной дружной семьей.

Я бодро изложил приметы доцента.

— На Чехова, говорите, похож? Нет, в блокаду его здесь не было, он с первых дней в ополчение ушел, а вот супруга его тут оставалась. Мы с ней несколько раз на крыше беседовали, когда налетов ждали. — Разговаривая со мной, Лидия Григорьевна привычно листала книгу. — Вот он, после войны перепрописывался. Думаю, точно он. Поклонов Сергей Павлович, проживает с тысяча девятьсот третьего года в квартире тридцать семь дома двадцать четыре по Зеленой.

Старинная медная табличка плотно разместилась на солидных, не требующих обивки дверях. Белая фарфоровая кнопка звонка, мягко утонув в гнезде, неожиданно вызвала по ту сторону двери вполне современный переливчатый звук модного «гонга».

Я задержал дыхание. Дверь открылась быстро и бесшумно. В тот момент я даже не взглянул на доцента. Мой взгляд как магнитом притянул пакет из махрового полотенца, из которого нагло поглядывал злополучный кот, знакомый мне по фотографиям. Выглядел он, как всякий только что побывавший в бане, — будь то сауна или русская парная, — томно-изнеженно. Я бы, пожалуй, не удивился, если бы из-под простыни появилась лапа с кружкой свежего пива.

Мы все трое молчали.

— Сам явился? — несколько грубовато констатировал я. — Ну ладно, тогда я пошел. Да, вы извините, что принял вас не так. В общем, до свиданья.

Доцент как-то

— Подождите, Виктор Андреевич, кот-то нашелся, но странная, знаете, произошла с ним история.

Кот ему еще истории рассказывает? Однако через несколько минут я сидел в удобном кресле и слушал рассказ доцента.

— Я, когда от вас вышел, честно говоря, решил, что посмеетесь вы и забудете. Самому искать надо. Объявления я еще утром расклеил, да и ребятишки у меня знакомые есть, из кружка юных химиков, я у них занятия веду. Вот и пошли мы. Они по подвалам быстро лазают. Туда-сюда, главное, все входы-выходы знают. Вдруг Валя бежит. Отличный мальчик, прирожденный, знаете ли, аналитик. «Сергей Павлович, Сергей Павлович! — кричит. — Скорее бегите! Кот ваш помирает». Прибежали в подвал. Смотрю, лежит Джой, вытянулся, хрипит. Схватил я его на руки, сердце слушаю — работает. А сам безжизненный, обмякший. Я быстрее его под плащ — и домой. Положил его на диван, а он вдруг встать пытается. Встает и падает. Встает и падает. Я, вы знаете, к телефону бросился, врача искать, а Валя и говорит: «Дядя Сережа, а Джой-то… пьяный». Я — к Джою и, вы верите, вижу: Валя прав. Приходилось мне и фармакологией заниматься. Вижу — точно, все признаки наркотического опьянения. Откуда, каким образом? Стал я его рассматривать: лапа порезана, и вся шерстка слиплась, как будто он купался. Но в чем? Запах специфический. Проще сказать, очень валокордин напоминает или корвалол. Валерьянка в них — обязательный компонент. Препарат импортный, строгой учетности, нехватка даже бывает. Сердечники без него в большой опасности, Джой, видимо, целую лужу нашел. Да, надо сказать, что когда мы Джоя вымыли, запах-то не исчез. Но шел почему-то из коридора. Оказывается, обувь наша насквозь пропиталась.

Мы молча смотрели на протрезвевшего беглеца, который даже не пытался вылезти из полотенца.

Курьезно. Кот уходит из дому, напивается где-то и еще, как древний римлянин, устраивает себе лекарственную ванну.

Внутренне я уже настроился на необычное.

— Разберемся. Где подвал?

— Да вы не найдете, — вмешался в разговор сидевший тихо в углу Валя. — Там замок висит, все думают — закрыто. А он для вида, не защелкивается.

На веснушчатом, круглом лице было написано такое желание помочь, что я решился.

— Пошли, покажешь.

Запах шел из угла, заставленного какими-то ящиками. При свете карманного фонарика мы разобрали завал и увидели отверстие в стене, в которое мог свободно пролезть взрослый человек. Вокруг белели обертки каких-то коробок и поблескивало битое стекло. За проломом в слабом луче фонаря было видно складское помещение.

Ясно: кража путем пролома стены. Так называемая квалифицированная кража.

Перед глазами, как на экране телевизора, четко выстроилась схема необходимых действий, вызубренная на служебных занятиях.

И сразу возникли трудности: я должен организовать охрану места происшествия и через дежурного вызвать следователя, эксперта, проводника с собакой, дежурного инспектора ОУР.

Как быть? Оставить мальчишку охранять и бежать самому к телефону? Но в открытом складе материальные ценности, и оставить здесь ребенка нельзя. А по телефону он напутает. Не поймет дежурный. Значит, звонить самому надо. А если преступники не все забрали и вернутся?

Валька с нетерпением смотрел на меня. Он рвался в дело.

— Запоминай слово в слово, — сказал я.

Мальчуган выслушал и повторил. Я отправил его к телефону, наказав после вызова встретить оперативную группу у въезда во двор. Валька убежал, а я устроился у стены на ящике. Время тянулось долго. Я никогда не думал, что темнота может быть насыщена таким количеством непонятных звуков.

Фонарь я отдал Вальке и теперь жалел об этом. До сих пор не могу сообразить, как это произошло. Задремать я не мог, просто задумался.

Я услышал шум, и сразу же у пролома вспыхнула спичка. В ее ярком свете я увидел парня лет двадцати пяти в желтой куртке. Вскочив, я сбил ящик, на котором сидел, и бросился к парню.

Он, видимо, хотел оттолкнуть меня. Его рука уперлась мне в грудь. Лучшего и желать было не надо. Автоматика великая вещь! Четверть поворота корпуса налево, захват кисти и локтевого сустава, загиб за спину, перехват.

— Тихо! Уголовный розыск! — провозгласил я торжественно. И в этот момент новая вспышка. Но, увы, на этот раз это была уже не спичка. Яркий свет возник внутри моего черепа. Кто-то, стоявший за спиной парня, ударил меня по голове. Когда я очнулся, фонарик светил мне в глаза. Надо мной стоял Валька.

— Дяденька, товарищ милиционер, это я, Валя. Не стреляйте.

«Не стреляйте!» Чем стрелять-то? Оружие у дежурного в сейфе.

Я с трудом поднялся.

— Дядя Витя, что с вами? Я в милицию позвонил и машину ждал. А тут двое из ворот выскочили и говорят как-то странно — вроде и по-русски, а непонятно.

Я потихоньку приходил в нормальное состояние.

Бежать за неизвестными было уже бесполезно, так же как и ожидать их повторного визита.

Выбравшись из подвала, я встал у ворот, прислонившись к стене дома.

— Давай, — обратился я к Валентину, — рассказывай, что видел, что слышал. Только точно, без выдумок.

Валька на это мое замечание страшно обиделся я привел высказывание неизвестного мне химика из древних. Он утверждал, что ученый должен быть точно уверен, а если он почти уверен, то он вовсе не уверен. С этим я вполне согласился и, поглядывая в сторону, откуда должна появиться машина, стал слушать.

— Выскочили они двое. Один в куртке желтой и джинсах, а второй, ростом чуть больше меня, в свитере. Который в свитере говорит: «Шухер, вали на хату». И побежал. В куртке который — за ним. А он ему: «Отвали!» Я и подумал: может, с вами что? Дядя Витя, а что это он ему говорил?

«Молодец Валька, — подумал я. — Химик к порядку приучил».

В этот момент из-за деревьев показались знакомый мигающий огонек и два динамика, как уши у чебурашки.

Я коротко доложил.

— Ясно, — сказал следователь. — Пошли.

Каждый знал, что делать. Я выяснил, чей склад, и пошел искать заведующего. Когда я возвратился в подвал, работа была уже в полном разгаре.

Со стороны казалось, что каждый занят только чем-то своим, отдельным от других, но опытному человеку — а я-то в этом уже разбираюсь — видна направленность действий.

Следователь, заполнив протокол осмотра места происшествия, тихо разговаривал с пожилой женщиной в форменной дворницкой одежде.

— Ну что у тебя? — спросил он, увидев меня.

— Склад временный, от тридцать шестой аптеки. У них коммуникации меняют, а этот подвал рядом. Им его и дали. Заведующая здесь.

— Подробно побеседовал?

— Вроде да!

— Когда дали склад? Чье распоряжение? Кто перевозил?

Ну и придира! Какая разница — кто? Тут же

Заведующая аптекой, или, как она постоянно подчеркивала в разговоре со мной, «И. О.», средних лет дородная женщина, всем своим видом внушала почтение.

— Понимаете, — она заговорила вдруг тоненьким, каким-то заискивающим голосом, — наш заведующий — он две недели как в больнице — договорился с одним строительно-монтажным управлением, что они нам в складе починят теплоцентраль, подкрасят, поштукатурят. И заболел. А это помещение… Он дружит с начальником ЖЭК, оно у них пустовало, а тут рядом. А из СМУ не шли. Что мне делать? А грузчиков нет. У нас женщины одни. Спасибо, завхоз наш Ефим Ефимович, он хоть и инвалид по контузии, но оборотистый. Знаете, за час четырех грузчиков достал. Правда, — замялась «И. О.», — у нас по смете таких расходов нет, но Ефим Ефимович с ними спиртом рассчитался. Мы ему матпомощь потом оказали.

— А препараты какие перевезли?

— Кардиовален, новокаин, корвалол, валокордин — это в стеклянной упаковке, потом стрептоцид, энтеросептол, этазол, ацетилсалициловую кислоту и косметику. Ничего из серьезного не было.

— Стоп. А одеколон был?

— Ну конечно, — чуть улыбнулась «И. О.» — это же косметика.

— Сколько?

— Шесть коробок. Тройной, цветочный, три сорта лосьона.

Через несколько минут, оставив на месте происшествия охрану, мы все собрались в тесноватом салоне нашего «уазика».

Не было только проводника с Ураном и милиционера, который побежал с ними по следу.

— Ну, подведем первые итоги и прикинем версии, — сказал следователь. — Виктор, тебе слово!

Что такое доказательство? Когда меня однажды спросили на семинаре, я сказал: «По-моему, это как бетон. Когда из мельчайших частиц — улик — складывается монолит истины. И тогда, признается преступник или не признается, монолит его вранье в лепешку расплющит». Но улики-то сначала собрать надо. А что у нас налицо на 21 час 46 минут? Приметы двух неизвестных. Они уже в работе. Все патрульные машины и постовые по рации оповещены. Перчатка, которую нашли у пролома. По ней Уран взял след. Разговор, который Валентин слышал.

Он-то ничего не понял. А нам ясно. Блатной жаргон, хотя и дилетантский. Похоже, что говоривший в заключении недолго был или только под следствием. Как говорят, верхушек нахватался. Это тоже учитывать надо. Значит, у нас он известен.

Кто знал, что он здесь? Те, кто перевозил или присутствовал. Ну и сотрудники аптеки, конечно.

Дальше — характер кражи. Складу отроду сутки. Способ — он тоже кое-что дает. Пролом начат от фановой трубы. В другом месте отбойным молотком надо брать. Следовательно, кто-то это место заприметил. Все это я подробно изложил. Слушали меня внимательно, не перебивая.

— Ну что же. Анализ почти полный. Молодец. А почему воры пришли снова? Видимо, украденного мало показалось. Важно сейчас знать, что взято. Желтую куртку сменить можно, только до этого он в ней не один час разгуливал, — закончил разговор следователь. — Сейчас к себе! План наметим и Гену с Ураном подождем. Может быть, нашли что-нибудь.

Генка сам ожидал нас. Он молча протянул добычу — смятую коробку из-под витаминов, которую Уран нашел в сквере в конце Зеленой. Там же, как выяснил Генка, днем была компания парней, на одном из них была желтая куртка.

Это уже кое-что. Еще через полчаса мы уже знали, что украден одеколон и несколько коробок витаминов, именно в такой упаковке, которую нашел Уран.

Круг поиска замыкался. Дело было, как говорят, за малым. Узнать владельца желтой куртки, его компанию и найти краденое.

О технике поиска преступника написано много. Здесь и гонки на автомашинах, и отпечатки на снегу, изъятые и заформованные, и рекомендации электронно-вычислительной машины. Но есть еще личный сыск. Топ-топ ножками, щелк-щелк мозгами. Верная штука, столетиями проверенная.

И вот вместе с экипажем патрульной машины, Генкой с его верным Ураном отправились мы в этот самый личный сыск. Только личный не означает одиночный. Десятки сотрудников милиции и дружинников сразу же по получении нашей информации внимательно присматриваются к прохожим. Учитывают и то, что куртка — примета неверная.

— «Триста семнадцатый», «триста семнадцатый», я — «Грозный». Прием.

«317» — это мы, наш позывной.

В медвытрезвитель доставлен час назад дружинниками гражданин. В карманах у него три бутылки цветочного одеколона. Одна наполовину выпита.

Двух любителей ярко-желтых курток установили. Один — моряк загранплавания, а второй — его сосед по дому. Личность для нас весьма интересная. Задержать и доставить эту интересную личность поручено нам. И с моряком побеседовать.

У дома номер шесть разделились. Мы с сержантом пошли к известной личности по фамилии Угаров, а по уличной кличке — Витька Керосин. Старший наряда патрульной машины, дежурный участковый инспектор, наш с Борисом сокурсник Саша Мартынов — к моряку в соседний подъезд.

Генка с Ураном остались в машине. Поздно вечером в квартиру с собакой зря ходить нельзя. Хороших людей напугаешь. Зато тыл у нас обеспечен надежно.

На дверях квартиры я увидел четыре разнокалиберных звонка. Фамилии Угарова на табличках не было. Выбрал средний, нажал. Звонка я не услышал. Видимо, установлен в комнате. Через некоторое время раздался скрип двери и женский голос спросил:

— Кого надо?

Я сказал, что мы из милиции. За дверью помолчали. А затем уверенно ответили:

— Вам Угаров нужен. Его звонок верхний. Только его дома все равно так рано не бывает.

Я снова попросил открыть, но женщина уже отошла от двери. Постояв, я нажал нижний звонок и на всякий случай верхний, угаровский. В квартире было тихо.

Неожиданно с нижней площадки донесся голос Генки:

— Вить, спускайся. Клиент уже на месте!

Мы быстро сбежали вниз. Генка стоял у парадной, а в освещенном салоне машины был виден Угаров — под присмотром Урана.

— Он из-за угла вышел, машину увидел — и ходу.

Первое, что мне бросилось в глаза, это то, что на Угарове куртки нет. Синий свитер крупной вязки. Может, это он меня в темноте стукнул. Ну ничего, Валя его видел. Выясним.

Из соседнего подъезда вышел Мартынов.

В руках у него был полиэтиленовый пакет с ярко-желтой курткой.

— Та самая… Угаров купить хотел у моряка. Два дня поносил, а часа полтора назад вернул. Не подошла, говорит.

Ну что ж. Звенья плотно зацепились одно за другое. Надо ехать. Дома у Угарова побывать мы еще успеем.

В дежурной комнате нас уже ждали. Из вытрезвителя доставили Вольского, более известного в определенных кругах под кличкой Сивый.

Ранее судимый, он уже больше года как гулял на свободе. За это время успел поработать в четырех местах. Переходя с места на место, тянул время, заботясь только о том, чтобы не обвинили в тунеядстве. Сколотил вокруг себя группку любителей выпить, а при случае и украсть. Правда,

Интересно и то, что компания облюбовала сквер на Зеленой, куда Уран привел Генку. Там и валялась коробка из-под витаминов.

Оставив Угарова в дежурке под присмотром Урана, мы поднялись к следователю.

— Вот что, ребята. Косвенных улик у нас хватает. Пора добывать прямые. Одеколон Сивый мог и купить. Зачем воры ходили в подвал? Ну а потом будем искать краденое. Ваши предложения?

— Пошлем за мальчиком, а пока используем перчатку и с помощью Урана проведем выборку, — вспомнив один случай, выпалил я.

— Молодец Туманов. Дельная мысль. Возражений нет.

Выборка — интереснейшее оперативно-следственное мероприятие. Стоят пять, шесть, семь человек. Один из них точно знает, что найденная вещь принадлежит ему, а признаваться не желает. Но есть такая наука — одорология. Наука о запахах. Уран ее изучал. Нужный запах он твердо помнит. И, будьте уверены, человека по запаху и в толпе найдет.

Группа в сборе. Против столика следователя, рядом с которым расположились двое понятых, выстроились Угаров, Сивый, а в середине и по краям еще трое незнакомых. Всего пять человек. «Трудновато Урану придется», — подумал я.

— Итак, — сказал следователь, — приступим к выборке. На месте происшествия найдена вот эта перчатка. — Он показал упакованную в полиэтиленовый мешок перчатку. — Еще раз предлагаю добровольно признаться, кому она принадлежит.

Угрюмое молчание было ответом.

Следователь передал Гене мешок.

— Нюхай, Уран, нюхай! — Гена, открыв мешок, поднес его к самому носу собаки. — Ищи!

Уран важно тронулся вдоль выстроившейся для выборки шеренги.

Впечатление было сильное. Огромная, с черным чепраком овчарка с сознанием важности момента неторопливо, повернув морду в сторону замерших парней, идет мимо. Не приближаясь.

Первый, второй, третий, четвертый… Неожиданно Уран прихватил зубами брючину пятого парня и потащил того из строя.

— Чего он? Не моя. Ошибается псина!

Уран угрожающе зарычал.

— Фу, Уран! — подал команду Гена. Уран отошел и уселся у левой ноги проводчика.

— Может, нарочно на меня натравили, — продолжал бурчать Угаров. — Я ваши шутки знаю, тертый.

— Это верно, терли, да мало.

— Что было — прошло. Я свое от звонка до звонка!

— Ну ладно. Прежде всего назовите свое имя, отчество и фамилию. А затем проведем контрольную выборку.

— А то вы фамилию мою не знаете? Виктор Григорьевич Угаров.

— Так и запишем, — сказал следователь, обращаясь к понятым. — А теперь, Угаров, поменяйтесь, с кем хотите, местом и, если желаете, одеждой.

— Ха, нашли дурака. Я поменяюсь, а ваш пес подсматривать будет. Пусть уйдет. И без вашего собачника ищет.

— Ладно. Гена, выйди, а как скажем, впусти Урана одного.

Угаров к контрольной выборке готовился вовсю. Хмель с него как рукой сняло. Кроме свитера он поменялся еще и брюками. Затем, подумав, неожиданно подскочил к Сивому, который всем своим видом старательно показывал, что происходящее его никак не касается:

— Сивый, кореш, дай шило. У тебя цветочный остался. Побрызгаюсь — ни один пес не унюхает.

Тот с искренним возмущением повернулся к следователю:

— Какое шило? Гражданин начальник, что это фраер петли нанизывает? Меня случайно пригласили. Я в вытрезвителе был. Ничего не знаю… — Он брезгливо отшатнулся от Угарова и, не закончив монолога, икнул. — Весьма пардон, — извинился он, но, увидев, что в этот момент следователь что-то записывает, зашипел на Угарова: — Перышка захотел?

Угаров опешил:

— Сеня, да я…

— Рассыпься на атомы, гад! Сказал!

— Гражданин Угаров, вы готовы?

— Уже и гражданин! Прав у вас нет бирки развешивать. Я техникум почти кончил. У нас про законы лекции читали…

— Прекратите, Угаров. Гена, давай!

Уран вошел один, важно к торжественно, в строгом элегантном наморднике.

Я думал, Уран сразу кинется на Угарова. Не тут-то было. Пес прошел вдоль строя до конца. Остановился. Повернул назад и медленно пошел… прямо на Угарова, который поменялся и местом.

Наверное, Генка ему сказал, чтоб не спешил. Они часто разговаривают. Вернее, Генка говорит, а Уран слушает и головой кивает.

Уран сел на задние лапы перед Угаровым и тихонько зарычал.

— Все, — сказал следователь, — повторная выборка результат подтвердила. Понятые, распишитесь в протоколе!

Сивый при этих словах направился к дверям.

— Одну минутку, я вас, гражданин, не отпускал. А теперь проведем опознание. Пригласите завхоза.

В комнату вошел, вернее, почти впорхнул человек, одетый сверхмодно, не по возрасту. Я уже знал его — Ефим Ефимович, контуженный, но оборотистый, как охарактеризовала его «И. О.» заведующей аптекой.

— Гражданин Бурин, — заглянув в паспорт, обрадовался следователь. — Посмотрите на присутствующих! Нет ли тут людей, нанятых вами для перевозки склада?

— Нет, точнее говоря, отчетливо не помню. Наспех, знаете ли, все делалось.

— Может быть, других сотрудников пригласить? Они грузить помогали, помогут и вспомнить…

— Да нет, ничего, не надо. Это после контузии у меня провалы, знаете, в памяти бывают. Вот, простите, второй и пятый. Они помогали любезно. Еще двое с ними были.

— Как вы рассчитывались?

— Да как, за спасибо, считай, помогли…

Следователь взял показания заведующей и громко прочел:

— «Ефим Ефимович рассчитался с грузчиками спиртом и деньгами…»

— Каким спиртом, какими деньгами? — взвился вдруг Угаров. — Вор он, граждане начальники. Берите его, сажайте! Дай бог, чтоб и нас с ним в зоне свело. Я его, контуженного, научу свободу любить! Врет он все. Дал по две бутылки «шила» на рыло — и тю-тю с кисточкой.

— Угаров, по-русски говорите. Жаргон для дружков оставьте.

— Да чего там, — вмешался Сивый, — сидим в садике, тоскуем. Головенка, она ведь не железная, трещит. Этот тип подлетает. По два пузыря одеколона каждому. Работа — пустяк. Коробочки с лекарствами через дорогу перебросить. А время-то семь утра. До одиннадцати ой-ой! Подписались. А про капусту, про деньги то есть, и не кашлял, тьфу, черт, не говорил.

В это время дежурный доложил, что привезли Валю. Вместе с ним приехала его мать, встревоженная необычным вызовом.

Валю пригласили в кабинет и предложили назвать людей, которых он узнает, и объяснить, по каким признакам.

Не успел следователь договорить, как Валентин не задумываясь объявил:

— Вот эти. — Он показал на Вольского и Угарова. — Только на нем куртка была другая, желтая. А этот дяденька ему говорил как-то странно.

Задержанные обреченно молчали.

Следователь встал.

— Все приглашенные товарищи свободны, вас сейчас развезут по домам. А вы, — он обратился к Угарову и Вольскому, — подумайте, стоит ли теперь запираться.

Допрашивали их поочередно.

Первым не выдержал Угаров.

Кроме потерянной перчатки, в складе на бутылке с дистиллированной водой эксперт обнаружил отпечатки его пальцев. Перчатку он уронил, когда проламывали стену.

Нашлись и двое недостающих компаньонов. Это уже Сивый, выкручиваясь, начал топить дружков.

И тут у Витьки, слесаря, четвертого компаньона, появилась идея: «Мужики, черт с ним, с Ефимом. Я этот подвал знаю. Я в ихней конторе слесарил. Там труба фановая в подвал четырнадцатого дома идет. И дыра. Ее ковырни фомкой — и в склад. Пока разберутся, а «шило» у нас!»

На свою беду вплотную к стенке склада они сами положили хрупкие сердечные лекарства, да и дыра была маловата.

Пока ломали, стекляшек набили. Дыру ящиками забросали. Думали — глухо. А тут вот как обернулось.

Время подходило к утру, а дело к концу. Сивый, выложив все, что он думает о своих «попранных» милицией правах человека, распалился и требовал бумагу для окончательного добровольного признания. Тут же он нарисовал план сарая и место, где спрятал сорок флаконов одеколона и коробки с витаминами.

Сивого увели, и, взглянув на часы, следователь сказал нам с Генкой:

— Ну все, ребята. Нормально поработали. А тебя, Туманов, с почином. Главное, раскрыли по горячим следам. Доценту спасибо не забудь от нас передать.

Я взглянул на часы. Была половина шестого. До прихода ребят оставалось часа три. Можно было поспать. Я открыл шкаф и достал дежурную раскладушку, с незапамятных времен живущую в нашем кабинете. Тут же в глубине шкафа висели шинели. Сотрудники уголовного розыска в форме ходят редко — вот и набирается у каждого старослужащего по нескольку комплектов.

Удобно устроившись, я вспомнил недавний случай.

Сегодня он помог мне…

Все началось радостно-торжественно.

Тунин поздравил меня и вручил погоны младшего лейтенанта милиции. Поздравляли друзья. Звездочка по традиции была опущена в бокал шампанского. Короче говоря, я стал полноправным офицером милиции. Надо идти получать форму. Но вот беда — ни чемодана, ни рюкзака, ни даже большой сумки у меня не было.

Выдали столько, что я растерялся. Шинель, сапоги, два форменных костюма, шапка, две фуражки — летняя и зимняя — и планшетка. Я стоял, не зная, что решить. Во дворе грохотало — грузили шкафы, командовал наш старшина. Я, кое-как захватив пакеты, направился к нему.

Старшина все понял сразу.

— Клади в любой шкаф. Доставим.

Захватив с собой только фуражку, я отправился на работу весьма довольный своей оперативной смекалкой. Фуражку я небрежно повесил над столом. Понятно, что это не прошло незамеченным.

— Очень вовремя, — сказал в конце дня Николай Григорьевич, — как раз завтра служебное совещание — вот мы товарища офицера во всей красе и увидим.

Я побежал разыскивать старшину.

Дежурный мне терпеливо объяснил, что старшину искать надо рано утром. Днем он по городу мотается. Забот у него полно.

Уточнив, что совещание начнется в одиннадцать, я успокоился: долго ли переодеться.

Прибежал на работу в половине восьмого. Старшину я перехватил уже на выходе.

— Шкафы в кабинетах уже, — сказал старшина. — В какой ты вещи клал? Ты же оперативник, приметы запомнил, чай… Правда, я ключи раздал. Ну ты же оперативник. Только смотри! Зря замки не ковырять. Ну пока!

Задача с шестью неизвестными. Значит, вхожу я в кабинет и говорю: «Давайте ваш шкаф откроем — там моя форма». Пожалуйста. А там — пусто. И так пять раз из шести. Офицер форму потерял. Ой-ой-ой! Вдруг я услышал:

— Молодец сыщик! Утром по холодку жуликов ловить самое приятное деле. Что грустный?

Делать было нечего, и я рассказал Борису свои злоключения.

— Ты костюмы примерял? А шинель? Добре. Найдем твой шкаф, бедолага.

Сказав, он исчез.

Через несколько минут Борис вернулся со связкой дежурных ключей от кабинетов, а затем вошел Генка, ведя за ошейник своего верного Урана. Ехидно улыбались все, и Уран, как мне показалось, тоже. По Генкиной команде Уран важно обнюхал меня и, хотя всегда относился ко мне доброжелательно, зарычал. Решил, что зря нюхать не дадут. Вот же песья психология.

Залаял Уран у четвертого шкафа. Борис торжественно извлек мои пакеты.

— Привыкай действовать по науке! — важно изрек он. — Это тебе тренаж юного сыщика.

Вот тут уже они расхохотались, от души. Уран уже не рычал, а весело скалил свой внушительные зубы.

Хороший урок. Не будь этого случая со шкафами, я, может, и не сообразил бы вызвать на выборку Генку с Ураном.

Укрывшись с головой шинелью, я уснул под сладкую мысль: вот оно, мое первое дело. Правда, общее наше, но прежде всего — мое. Операция «Сибирский кот» завершена.

Михаил Скрябин, Владимир Писаревский

ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК

Рассказ

Рабочий день следователей, как и оперативных работников милиции, не нормируется. Следователя Евгения Николаевича Малова подняли среди ночи. Сразу же после того, как дежурная машина ПМГ доставила в отдел милиции трех парней, задержанных на ограблении пьяного.

Сегодня, пожалуй, дежурный перестарался. Можно было бы подождать до утра.

Юридически дело было предельно ясно: трое ребят отмечали проводы старшего в армию, крепко выпили и совершили преступление. При первом же опросе они ничего не стали утаивать и выложили всю правду.

Уходил в армию старший, Павел Пожаров. Еще дома, в кругу семьи, он выпил рюмку водки, затем встретился во дворе дома с несовершеннолетними Антоновым и Сухоруковым. У младшего, шестнадцатилетнего Антонова, оказалась в кармане бутылка портвейна, которая тут же была распита прямо в подворотне. Затем вся троица отправилась на прогулку. У соседнего дома стояла машина с домашними вещами. Крутившийся у грузовика юркий старичок предложил парням подзаработать: разгрузить и перетащить вещи на пятый этаж. Это была неплохая возможность заработать еще на выпивку, и Пожаров, как старший, приступил к переговорам. Старичок предложил трешку, Пожаров потребовал семь. Специально с запросом, как он потом пояснил следователю, чтобы потом спустить до пяти. (Малова покоробило: откуда у такого юного существа такая торгашеская хватка?) Расчет оказался точным: стороны сошлись на пятерке. По мере того как пустел кузов машины, у старичка, видимо, росло нежелание расставаться с пятью рублями. Расспросив ребят, зачем им понадобились деньги, он тут же засуетился. Когда взмокшие парни, тяжело дыша, последним втащили на кухню тяжеленный холодильник, на столе уже стояли три стакана и оплетенная соломой бутыль с яблочной домашней настойкой. Старичок сообразил правильно. Действительно, бегать в магазин, пить где попало… Короче говоря, через полчаса все трое, покачиваясь, вывалились из квартиры «добряка» и отправились на прогулку. Посидели в парке, приставая к проходящим девушкам, «прошвырнулись» по проспекту. Стемнело. Захотелось есть, да и выпить бы не мешало. Ругнули старичка за скупость, пожалели, что не прикончили бутыль. Домой идти рановато, а куда двинешься без копейки? Вот тут-то

— Ну, ребята, сейчас гульнем. Армия все спишет, — коротко бросил Пожаров и шагнул к пьяному. Не успели Антонов и Сухоруков осмыслить происходившее, как подпиравший фонарный столб пьяный лежал на асфальте, а Пожаров обшаривал его карманы. Внезапно появившаяся ПМГ забрала всех четверых. В дежурной комнате милиции у Пожарова при обыске нашли двадцать пять рублей одной купюрой. Эту же сумму назвал при опросе в вытрезвителе потерпевший Зайцев, указав карман пиджака, где хранилась бумажка. И еще добавил, что, когда выпивал, до ограбления, у пивного ларька, синяка под глазом у него не было.

Ни квалификация действий Пожарова по статье сто сорок пятой части первой Уголовного кодекса РСФСР, ни доказательства его вины, как и непричастность к преступлению несовершеннолетних Антонова и Сухорукова, не вызывали никаких сомнений. Поэтому последних следователь отпустил по домам, а Пожарова водворили в камеру предварительного заключения. Таким образом, уголовное дело, по существу, уже было расследовано. Осталось допросить потерпевшего и предъявить обвинение Пожарову.

Дело расследовано. Преступнику суд вынесет справедливый приговор. Но все ли на этом кончается? Можно ли считать, что на все вопросы получены исчерпывающие ответы? Почему, например, юноша из интеллигентной семьи пошел на грабеж? Почему не пытались остановить его дружка, учащиеся ПТУ Антонов и Сухоруков? Кто та продавщица, которая продала Антонову вино? Ведь и без паспорта видно, что до восемнадцати лет ему еще далеко. Обязательно надо найти «доброго» старичка и разобраться с ним как следует. Да и с родителями Пожарова предстоит нелицеприятный разговор.

Малов взял уголовное дело, по свежей памяти набросал план. Затем позвонил в отдел кадров завода, откуда вчера торжественно проводил» в ряды Советской Армии Павла Пожарова, в ПТУ, где учились Антонов и Сухоруков, запросил характеристики. Аналогичные запросы были сделаны и по месту жительства — в ЖЭК. Особо подчеркнул, что характеристики требуются подробные и объективные. В практике следователя, к сожалению, не раз случалось, что кадровики пишут характеристики «с учетом», откуда и для чего их запрашивают.

Малов улыбнулся. Вспомнил, как однажды извинялся перед ним мастер цеха за то, что «ничем предосудительным на интересующее товарища следователя лицо не располагает. Наша недоработка, товарищ следователь, признаю, сделаем выводы, учтем». А следователь в тот раз интересовался молодым рабочим, который помог милиционеру задержать преступника.

По памяти набрал следующий номер. Нет, инспектор по делам несовершеннолетние никаких компрометирующих данных на запрашиваемых не имеет. Официальную справку инспектор пообещала занести в течение два.

Заглянув в протокол допроса Пожарова, Малов набрал номер его домашнего телефона. Длинные гудки. Сейчас бы надо допросить мать. Позже подойдут отпущенные ребята, придется идти с ними устанавливать продавщицу, старичка… А может, неверно набрал номер? Следователь набрал вторично. И вдруг на двух последних цифрах задержался. Возникло какое-то странное, неприятное ощущение чего-то давно забытого, но нудного, как зубная боль, Малов стал внимательно всматриваться в каждую цифру семизначного номера. Нет, так не вспомнить. Он вытащил из кармана видавшую виды записную книжку. Подумал, что давно бы пора ее заменить, но никак не найти времени переписать все эти похожие на стенограмму номера телефонов, адреса, фамилии… Расшифровывая каждую запись, стал листать странички. Наконец, на букву «П» проявился похожий номер. Только последние цифры телефона Пожаровых — 89, а у справочного бюро поликлиники — 98.

«Вот, значит, когда откликнулось, а ведь прошло не менее десяти лет…» Теперь все припомнилось. Сколько раз приводил он этот пример на лекциях!

Это произошло в первый год его работы в милиции. У жены поднялась температура, и он сразу по приходе на службу позвонил в поликлинику, чтобы вызвать врача на дом. Ответил детский голос.

— Это поликлиника? — на всякий случай переспросил Малов. И остолбенел… В ответ донеслась отборная нецензурная брань. Судя по голосу, он принадлежал мальчишке лет семи-восьми. Заглянув в записную книжку, Малов понял, что перепутал две последние цифры, и набрал их наоборот. Вызвал врача, позвонил по неверному телефону вторично. Ответил тот же детский голосок.

— Позови маму, — строго сказал Малов. Мальчишка, видимо, сообразил, что к чему. В трубке тут же раздались короткие гудки.

Следователь записал номер телефона и вечером позвонил по нему снова. В ответ послышался приятный женский голос. Рассказав о случившемся утром, он попросил обратить внимание на сына.

— Этого не может быть, — категорически заявила женщина, — мой сын таких слов не знает.

— Я следователь милиции, мне нет смысла вас обманывать, — назвался Малов.

— В таком случае я проверю, — подумав, сказала она. — Павлик, поди-ка сюда! — Весь дальнейший разговор матери с сыном был слышен.

— Тебе утром звонил дядя? Спрашивал поликлинику?

— Спрашивал.

— И что ты ему ответил?

— Что это не поликлиника.

— Больше ты ему ничего не говорил?

— Нет.

— Ладно, иди играй. Вы ошиблись, — победоносно сказала женщина. — До свиданья. — Она повесила трубку.

Малов неоднократно возвращался в мыслях к этому случаю. Ругал себя, что не довел тогда же свою воспитательную миссию до конца. Ведь он твердо знал, что при таком воспитании пройдет несколько лет и услышанная им брань, как бумеранг, возвратится к глухой сегодня матери, только не по-детски пискливо, а ломающимся подростковым баском. Но теперь казнить себя поздно…

Он достал только что написанный план по делу и дополнил его двенадцатым пунктом; «Выяснить, с какого времени у Пожаровых этот номер телефона».

Посмотрел на часы. Сын-первоклассник должен уже прийти домой, пора позвонить.

— Здравствуй, Николка, — сказал он, когда трубка после первого гудка откликнулась голоском сына.

— Здравствуй, папочка! Ты скоро будешь дома? У тебя ЧП? — затараторил тот, узнав голос отца. — Я проснулся, а тебя уже нет. За тобой машина приезжала или ты пешком? «Волга»?

На поток вопросов не успеть ответить. Слово «ЧП», пока еще не совсем понятное, особенно занимало сына. Оно часто встречалось и в военных фильмах, что придавало в его глазах работе отца особую значимость.

— Какие отметки? — Удовлетворив первую волну любопытства, отец перешел к деловой части беседы.

— Троек нет, — поспешил заверить сын. И сразу обычный в таких случаях вопрос: — Мультики можно посмотреть?

— Раз троек нет, значит, можно. А какие все же отметки?

— Пятерка по чтению и еще за устный ответ с места. Но я не видел, поставила Вера Михайловна в журнал или нет. Не будет считаться?

— Непроверенные данные во внимание не принимаются.

— Верно, — на момент огорчился сын. — И еще четверка по математике.

— Замечания Вера Михайловна делала?

Сопение в трубке. И наконец ответ:

— Одно. Маленькое.

— За что?

— Что крутился…

— Зачем же ты крутишься на уроках?

Почувствовав огорчение в голосе отца, сын заверил:

— Больше

— Придя из школы, руки вымыл?

— Конечно, — ответил Николка таким тоном, будто никогда и не забывал этого.

— А форму повесил на плечики? — продолжалось выяснение наиболее уязвимых мест в вопросах организованности.

— Нет еще, — виноватым голосом ответил Николка. — Сейчас повешу, — бодрее пообещал он.

— Обязательно. Поел?

— Поставил греть. Знаешь, спички совсем плохие, все ломаются и ломаются. Еле зажег. А после обеда погулять можно?

— Конечно. Только когда сделаешь уроки.

— Нам немного задали. Я быстро.

— Не торопись. Чтобы не пришлось все заново переписывать.

— Хорошо, папочка.

— После прогулки почитай, — напомнил отец.

— А играть? У меня подъемный кран не закончен.

«Мне бы его заботы», — с улыбкой подумал Малов и отдал последнее распоряжение:

— После чтения поиграешь. Ну, мне некогда. Целую.

— Я тебя тоже. Приходи поскорей.

Закончив, как он это называл, «телефонное воспитание», Малов медленно опустил трубку. А что делать, если оба с женой работают? Так сын все же постоянно ощущает и заботу и контроль за поведением со стороны отца. И это при видимости полной самостоятельности семилетнего гражданина.

В дверь кабинета тихо постучали. Так тихо, что Малову показалось, что он ослышался.

— Войдите, — на всякий случай сказал следователь. И посмотрел на дверь.

Ручка без щелчка опустилась вниз, между косяком и дверью образовалась настойчиво расширяющаяся полоса, за которой угадывалась женская фигура.

— Можно, Евгений Николаевич?

— Войдите, — сказал Малов. Эту женщину он не знал. Да, честно говоря, его сейчас больше бы устроил мужчина с синяком под глазом, которого при выходе из вытрезвителя предупредили, чтобы он явился к следователю. — Чем могу быть полезен?

— Я к вам за помощью, — начала женщина, но хлынувшие слезы помешали ей договорить.

Малов налил из графина стакан воды, подал плачущей. Слезы, особенно женские, не редкость в этом кабинете, но следователь никак не мог к ним привыкнуть. Особенно если они, вот как сейчас, не притворные, а по-настоящему горькие. Женщина отпила из стакана несколько глотков, расплескивая воду на модное пальто и одновременно смахивая с него капельки свободной рукой. По мере того как плачущая успокаивалась, следователь по укоренившейся привычке не проходить мимо деталей, какими бы малозначительными они ни казались, успел отметить: женщине не более сорока лет, за лицом, на котором наметились морщинки, следит неустанно, холеные руки с двумя кольцами, маникюр, кокетливо сидящая шапочка на каштановых, без единой сединки волосах. Все говорило, что с физическим трудом, грязной работой она незнакома. Достав из сумочки платочек, женщина мягко, как пуховкой, вытерла следы слез.

— Простите меня, — сказала она, мило улыбнувшись. — У меня за вас единственная надежда. Вы человек…

— А может, лучше ближе к делу? — перебил ее Малов, понимая, что сейчас последуют никому не нужные комплименты. — Так кто вы и что вас ко мне привело?

— Да, конечно, — послушно согласилась женщина. — Я Пожарова Мария Алексеевна. Мой муж — главный инженер авторемонтного завода.

Малов насторожился. Конечно, то, что она пришла сама, — это хорошо, снимает с него необходимость ее разыскивать и приглашать для допроса. Но плачущей Пожарова вызывала больше сочувствия. В этом, очевидно, было виновато упоминание о муже, так, мельком, как о своей принадлежности, но с явным нажимом на его должность.

— У нас есть ребенок, Павлик.

Как только Пожарова упомянула о сыне, на глазах снова навернулись слезы, голос дрогнул, стал мягче, теплее. Стало заметно, что от перечисления главных анкетных данных женщина перешла к дорогому предмету. Но тут же, не выдержав спокойного тона, она выкрикнула, захлебываясь слезами:

— Он не виноват! Поверьте мне как матери! За что его посадили?

Это было уже обычное почти для каждой матери отрицание вины своего детища. Малов поймал себя на том, что он вслушивается не в смысл слов, а в ее голос, его интонации, стараясь определить, она или не она тогда, десять лет назад, бросила в трубку короткое «Не может быть».

Резкий звонок внутреннего телефона, прозванного сотрудниками «Мухтар, ко мне!», ворвался неожиданно и очень кстати, прервав и начинающуюся истерику Пожаровой, и бесплодные попытки следователя «идентифицировать» ее голос.

— Слушаю вас, Борис Николаевич, — сняв трубку, сказал Малов. — Есть, сейчас зайду.

Он поднялся, повесил трубку.

— Меня вызывает начальник. Подождите, пожалуйста, в коридоре.

— Мальчишек, которые были с Павликом, вы отпустили, Евгений Николаевич, — уже на ходу продолжала Пожарова, провожая следователя по коридору. — Я не хочу о них сказать ничего плохого, но они нехорошие. Учатся в ПТУ и нашему Павлику совсем не пара. Муж сколько раз говорил мне, чтобы я не разрешала сыну дружить с ними, но разве женщине одной под силу уследить за мальчиком?

Когда Малов с Пожаровой проходили мимо выстроившихся вдоль стен стульев для посетителей, с одного из них поднялся невзрачного вида мужчина и, сняв кепку, поклонился.

Пожарова, пожалуй, проследовала бы за следователем и в кабинет начальника. Больше ничего не оставалось делать, как, мягко отстранив ее, плотно прикрыть за собою дверь.

— Доложи, что с этим… — начальник взглянул на записанную на листке календаря фамилию, — Пожаровым? А то мне уже звонили из исполкома, — кивнул он на стоявший на столе телефон-«вертушку».

Выслушав следователя, начальник его действия одобрил:

— Со всем согласен. Только с этим делом надо разобраться быстренько.

В коридоре Малов, как и ожидал, натолкнулся на вопросительный взгляд Пожаровой.

— Подождите. Минут через пять я вас вызову и допрошу, — сказал он.

Слово «допрошу» было сказано вместо обычного «приглашу». Пора было из просительницы, в качестве которой Пожарова явилась к следователю, превратить ее в свидетельницу по делу сына.

И опять поднялась со стула невзрачная фигура с кепкой в руках. Но мало ли людей посещают по разным вопросам милицию. Малов на этот раз просто не обратил на нее никакого внимания.

Слово «допрошу» явно возымело действие. Теперь Пожарова была «начеку», держалась сдержанно, не спешила с излияниями. Да и Малов оставил мешавшую ему вначале «идентификацию» голоса.

— Ваш сын, Мария Алексеевна, задержан по подозрению в грабеже, — сухо сказал он.

Пожарова всплеснула руками. На лице ее можно было прочесть и удивление, и неверие, и искреннее возмущение. Но Малов видел ясно: это рисовка. Не могло же быть, чтобы она, сумев так быстро узнать, кто ведет дело ее сына, не получила такой простой и доступной информации.

— Я говорю об официальной причине задержания, — продолжал Малов, — а виновен он или нет, а если виновен, то в какой степени, еще предстоит разобраться.

— Вот я и прошу вас…

— Меня просить не надо, — снова перебил Малов, отлично понимая, какая последует просьба, — это мой долг. Моя служебная обязанность. Сейчас я допрашиваю вас как свидетеля. Расскажите, пожалуйста, о вашей семье, о сыне, как

Пожарова, казалось, только и ждала этой возможности высказаться. Малов не спешил записывать ее показания в протокол. Он внимательно слушал, делая пометки на чистом листе бумаги, чтобы потом занести в протокол главное из лавины обрушившихся на него эмоций, заверений, возмущений людской несправедливостью. Время от времени приходилось направлять рассказ в нужное русло.

Из рассказа Пожаровой, как и ожидал следователь, складывалась картина вполне благополучной в ее понимании семьи. Еще будучи студенткой, Мария Алексеевна вышла замуж за подающего надежды инженера. Вскоре родился и Павлик. Пришлось оставить институт. Думалось — временно, но семейные заботы затянули, и мечты о дипломе становились все туманнее. «Высшее неоконченное» — тоже звучит неплохо, решили на семейном совете, тем более что о работе тоже вопрос как-то не поднимался: муж зарабатывал достаточно.

Слушая свидетельские показания, Малов одновременно делал свои выводы: благополучие Пожаровы, как и многие другие, побывавшие в этом кабинете, видели прежде всего в материальной обеспеченности, служебном положении, жилищных условиях. Вот переехали они из коммунальной квартиры в трехкомнатную кооперативную, а как это отразилось на сыне? Следователя уже давно беспокоила парадоксальная мысль: чем лучше становится жизнь в иных семьях, тем хуже дети.

Невольно вспоминалось собственное детство, прошедшее в большой коммунальной квартире. В ней было сорок три человека. Одиннадцать детей примерно одного возраста. Малыши раскатывали по большому коридору на трехколесном велосипеде, играли в жмурки, в прятки. Те, кто постарше, устраивали под руководством его мамы по праздникам вечера художественной самодеятельности, на которые собирались почти все жильцы квартиры. Сколько было волнений при подготовке, сколько радости при щедрых аплодисментах. Каждую субботу, когда мама возвращалась с работы, к ней тянулась детвора с дневниками и тетрадками. На основании этих «документов» мама проставляла ребятам оценки за неделю и от себя ставила плюсы и минусы за поведение в квартире и помощь взрослым. Надо было видеть, как радовались дети, получившие плюсики и ни одной тройки. Некоторые, правда, выходили со слезами, но никто не обижался: что заслужил, то и получай. Не имеющие троек (не говоря уже о двойках) и минусов, получали право смотреть телевизионные передачи для детей, — родители Малова первыми в квартире приобрели телевизор. Потом и у других стали появляться такие же телевизоры, а может быть, и лучшие, но все продолжали тянуться к тете Любе. Радость от просмотренной передачи в ее комнате была двойной.

И ребята все выросли, никто не был на учете в детской комнате милиции, да и с самой милицией знакомились только при получении паспортов. Так что же он, следователь Малов, ратует за возврат в коммунальные квартиры? Конечно, нет. Но нужно, чтобы кто-то с такой же любовью и ответственностью заменил ребятам, одиноко живущим в отдельных квартирах, тетю Любу. Это могут быть и воспитатели при ЖЭК, пенсионеры, комсомольцы, кто угодно, но организовывать коллективы ребят необходимо. Особенно если учесть, что в каждом доме, каждом микрорайоне имеются так называемые неблагополучные семьи.

И опять мысль Малова натолкнулась на препятствие. А что такое сегодня неблагополучная семья? Ведь за последние годы это понятие изменилось и качественно. Если раньше им охватывались материальные трудности, скандалы, учиняемые пьяным отцом (реже матерью), разводы, матери-одиночки, плохие жилищные условия, недостаточная грамотность родителей, то сейчас таких семей становится все меньше и меньше. Все они наперечет. К ним приковано внимание инспекций милиции по делам несовершеннолетних, школ, ЖЭКов. Эти семьи на виду, они скованы вниманием общественности. В случае необходимости родителей могут лишить родительских прав, дать их детям полноценное государственное воспитание.

Хуже поддаются учету, а следовательно, государственному и общественному воздействию такие по внешнему виду благополучные семьи, как, например, той же Пожаровой.

— Простите, пожалуйста, ваш сын сам захотел учиться в английской школе, — неожиданно прервал многословие свидетельницы Малов, — или это было ваше желание?

— А что вы видите в этом плохого? — На следователя уставились искренне удивленные глаза.

— Абсолютно ничего. Даже понимаю, что при поступлении в школу выбор делали вы, а не он. И хотели, естественно, не отстать от моды.

— Не понимаю.

— Ну, как некоторые покупают книги с красивыми корешками, чтобы украсить интерьер комнаты.

Лицо Пожаровой вспыхнуло от теперь, пожалуй, неподдельного возмущения.

— Да это я так, к слову, — смягчил Малов. — Меня больше интересует, почему ваш сын не окончил английскую школу, а буквально накануне выпуска, уже в десятом классе, устроился учеником на завод и продолжал учиться в школе рабочей молодежи.

— Потом… как… понимаете… — Потеря свидетельницей нужных слов для ответа точно указала Малову, что он нащупал больное место. — Понимаете, я вам уже говорила, что Павлик рос нервным, болезненным мальчиком, — издали стала подходить к ответу Пожарова. — Рассчитывать на хороший аттестат зрелости не приходилось, хотя мы приглашали к нему репетиторов. А теперь, вы ведь знаете, при поступлении в институт проводится конкурс аттестатов. Чтобы не рисковать, по совету директора школы мы его перевели. И не ошиблись. Вечернюю школу он кончил вполне прилично.

— Там легче?

— Нет, почему… но вы сами понимаете…

— Понимаю. Почему его призывают в армию?

И снова тень набежала на лицо свидетельницы.

— Он не выдержал вступительных экзаменов.

— Значит, перевод в школу рабочей молодежи не помог?

Пожарова только руками развела.

— Почему он вчера был пьяным?

— Не знаю. Но я думаю, Евгений Николаевич, что это преувеличено. Знаете, как в милиции умеют. — Она смутилась… и тут же постаралась перевести разговор в нужное русло: — Он вчера выпил одну-единственную рюмку водки и пошел гулять.

— А по какому поводу?

— Ну как же! Семья у нас непьющая, а тут муж сам принес бутылку водки. Выпили за будущую службу Павлика в рядах Советской Армии.

Это было произнесено с оттенком гордости за сына, защитника Родины… Хотя Малов отчетливо представлял себе, как эта же Мария Алексеевна обегала всевозможные учреждения, трясла медицинскими справками, уговаривала, упрашивала. В результате пришлось смириться с неизбежностью, а сейчас все преподносится чуть ли не как подвиг.

— Согласно справке фельдшера, — Малов пододвинул к себе дело, полистал документы и остановился на акте медвытрезвителя, — ваш сын находился в сильной степени опьянения.

— Ну что такое в наше время фельдшер, Евгений Николаевич, — приподняла плечи Пожарова. — Профессору и то не каждому доверяешь, если без рекомендации.

Эта выработанная, устоявшаяся с годами точка зрения как нельзя лучше раскрыла следователю среду, в которой рос и воспитывался Павел Пожаров. Скажи, что она мещанка, — разобидится, а главное, не поймет. В ее представлении мещанство — это герань на окошке, тряпичный абажур над обеденным столом, фикус в кадке, картины с плавающими лебедями на стене. Вот насчет канарейки —

Малов так четко представлял себе обстановку квартиры Пожаровых, что даже удивился при посещении ее совпадению домысла с фактом. Вещи заслонили человека. Из-за вещей Пожаровы проморгали и сына. Он в этой квартире был лишен детства. Попробуй в такое жилище привести товарищей! А где, спрашивается, мальчишке постучать молотком, склеить модель, прикрепить тиски? Там, где взрослые сами стали рабами «гнездышка», детям тесно. Каждая нечаянно сделанная на полировке царапина — предмет нотаций. Трудовое воспитание практически отсутствует. И это, к сожалению, не только в семьях, с которыми Малову приходилось встречаться по роду своей деятельности.

Сейчас, слушая Пожарову, он вспоминал разговор на одном родительском собрании в школе. В этой школе ему пришлось прочесть три лекции: для пятых — седьмых классов на тему «От шалости до проступка — один шаг», для восьмых — десятых — «Об ответственности несовершеннолетних по советскому праву» и для родителей — «О воспитании детей в семье». В скольких семьях после этого происходили серьезные разговоры родителей с детьми с привлечением «местных примеров». Об этом рассказали на собрании родители. А Малову бросилась в глаза резкая разница в сапогах на ногах старшеклассниц и их матерей. У первых — импортные, на меху, рублей за восемьдесят пара, у вторых, как нарочно, скороходовские. И вид похуже, и цена намного ниже. Вот тогда он, неожиданно даже для себя, бросил в зал родителям: «Почему? Почему вы, еще молодые женщины, одеваетесь хуже своих детей? Или вы не заслужили этого, или они имеют свой заработок?»

Зал притих. А Малов делился с ними своей болью, накипевшей при расследовании уголовных дел, болью, которая отнимала у его родного сына выходные дни отца, не давала заснуть по ночам:

«Молчите? Так я отвечу за вас. Вы дети трудных военных и послевоенных лет. Вы, помня свое тяжелое детство, стремитесь, чтобы вашим детям жилось легче, лучше, веселее. И для этого делаете все, даже через силу. Вы освобождаете дочерей от стирки, мытья полов — пусть занимаются. Вы не пошлете сына за картошкой — пусть погуляет. Вы одеваете их по последней моде, чтобы выглядели не хуже других. Кого вы из них растите, к чему готовите? Ведь жизнь — это прежде всего труд, важно, чтобы, когда дети вырастут, труд не стал для них только обязанностью, надо, чтобы он был привычным, приносил радость».

И закончил свою речь тоже неожиданным вопросом: «Кстати, разве вы все матери-одиночки? Почему здесь нет сегодня отцов? Разве воспитание ребенка не является и отцовской обязанностью? Ах да, я забыл, что сегодня по телевизору хоккей!..» Смех в зале был лучшим ответом.

И сейчас, не прерывая свидетельских показаний, Малов думал, что в свое время подростки совершали преступления потому, что им не давали необходимого, теперь нередко потому, что им перепадает лишнее. К сожалению, теперь преступления подчас — это издержки хорошей жизни. А казалось, должно быть наоборот. Но для этого многих родителей нужно воспитывать раньше, чем детей, чтобы духовное не отставало от быстрорастущего материального.

— Ваш отец воевал?

Пожарова осеклась. Она явно не понимала следователя. То он ей казался, как ей и характеризовали его, вдумчивым, внимательным, отзывчивым человеком, то вдруг такое спросит, что не знаешь, куда клонит. Ну какое, спрашивается, к Павлику имеет отношение его дед?

— Конечно, воевал, — наконец ответила она. — С сорок первого года.

— Скажите, что он делал накануне ухода в армию?

— Я сама не помню, но мама говорила — рубил дрова. Считали, что война скоро кончится, вот он и хотел обеспечить нас дровами до конца войны. Смешно.

— Нет, не смешно, — сухо сказал Малов. — Ваш отец в то время о семье заботился, а вы с мужем водку для сына на стол поставили. Разницу ощущаете?

— Вы меня не поняли, — начала Пожарова.

— Что же тут не понимать. В армию с понедельника, а гулять в четверг начали. Не рановато ли?

— Дело в том, что муж сегодня уезжает в командировку. Вот вчера в простились.

— Что же делал сын потом?

— Я же говорила, пошел гулять.

— Были ли у него в то время деньги?

— Были, — чересчур поспешно, как показалось Малову, откликнулась Пожарова. И, опережая следующий вопрос, уточнила. — Двадцать пять рублей. Муж, правда, не знает, ве выдавайте меня, пожалуйста. — Она кокетливо улыбнулась, приглашая следователя в сообщники.

— Какими купюрами вы дали сыну деньги? — не принимая предложенного тона, спросил Малов.

— Что?

Это «что» подтвердило подозрение. Следователь повторил вопрос.

— Убейте — не помню, Евгений Николаевич. Может, пятерками, — соображала вслух Пожарова, — а может, две десятки и пятерку… Нет, не помню.

— А у потерпевшего отобрали как раз двадцать пять рублей. Только вы не догадались узнать, какими купюрами, — усмехнулся следователь. — Я понимаю, Мария Алексеевна, ваше желание выручить сына, но давайте применять честные средства.

— Кому вы верите? Мне или этому несчастному пропойце? У него и денег таких никогда не было, — взорвалась Пожарова. — У него и сейчас руки трясутся без опохмелки!

— Не зная человека, вы уже поливаете его грязью, — укоризненно сказал Малов.

— Как не зная? Не верите — посмотрите сами! Далеко ходить не надо: Вон он сидит у вас под дверью, — махнула она рукой в сторону коридора.

«Молодцы сотрудники вытрезвителя, доставили своего «клиента» на допрос сразу после выхода, — подумал Малов. — Как же я не догадался, кто этот человек в коридоре с кепкой в руке. Но откуда его знает Пожарова?»

— Вы думаете, он сам заявился? Как бы не так! — отгадав мысли следователя, засмеялась Пожарова. И тут же с вызовом: — Я привела! Ходила за сыном в медвытрезвитель, а его уже отправили в ваш ИВС — изолятор временного содержания, — с трудом выговорила она ненавистное слово. — Тогда я этого, с позволения сказать, «потерпевшего» сцапала — и к вам. Чтоб не сбежал. Ищи потом ветра в поле. Спьяну наговорил бог знает чего, а теперь трясется, как овечий хвост.

Эта новость существенно изменила обстановку. Нет, Пожарова не «дамочка», какой казалась поначалу, а настоящий таран. Успела опередить даже следователя.

— В таком случае, — сказал Малов, — мне целесообразно сначала побеседовать с потерпевшим, а потом уже поговорить с вами.

— Пожалуйста, — с готовностью согласилась Пожарова. — Мне без сына торопиться некуда.

Малов проводил свидетельницу до двери. Невзрачная мужская фигура в коридоре действительно оказалась потерпевшем Зайцевым. Как и

— Четвертака, гражданин следователь, у меня и в помине не было.

— А это? — указал на подписанное Зайцевым объяснение Малов.

— Черт попутал, гражданин следователь. Как доставили в милицию, я маленько отрезвел, вижу, у мальчишки вынимают из кармана двадцать пять рублей, я возьми и завопи: «Мои, мои». Дежурный сразу писать бумагу и подсовывает мне: «Подпиши». Я и подписал. Думал, деньги дадут и отпустят, а они раз — и в вытрезвиловку. Ну а сейчас мне какой смысл на мальца клепать? Еще статью схлопочешь. А я и так недавно «оттуда».

Этого он мог и не говорить. С его языка настолько привычно срывалось «гражданин следователь», что Малов давно это понял. Слушая потерпевшего, он усиленно размышлял, вытягивая в логическую нить новое ответвление дела. «Уже дала или пока отделалась обещаниями? Скорее всего, авансировала: она не из тех, кто даст всю сумму «до», он не из тех, кто станет довольствоваться пустыми «после». Тогда где деньги? При нем, здесь, в кабинете, или спрятал? Если спрятал, то где? Судя по всему, из коридора он никуда не выходил, даже когда Пожарова была в кабинете. Может, тайник — коридор, лестничная площадка, лестница?»

— Сколько раз судились, Зайцев?

— Три.

— За что?

— Двести шестая, часть вторая, сто сорок четвертая, часть вторая, — нехотя ответил Зайцев.

— Теперь работаете?

— Пока нет.

— Где живете?

— Временно у сестры. Подыскиваю работу с общежитием, но с моей биографией, — он криво усмехнулся, — не очень-то набрасываются отделы кадров.

— На какие средства существуете?

— В нашем городе на одну халтуру можно безбедно жить. Я ведь и маляр, и штукатур. Могу столярничать, плотничать. Отремонтируешь квартирку — и получай чистоганом без всяких вычетов.

— А на постоянную работу хотите устроиться? — спросил Малов. — Только чтоб без дураков, работать по-честному?

— Хочу, гражданин следователь. Поверьте, надоело мыкаться. Мне уже сорок лет, а ни кола ни двора. Почитай, и не жил еще по-людски. То месяцы пьяного загула, то годы колонии.

Это были первые его слова, прозвучавшие искренне и в кабинете следователя.

— Хорошо, Зайцев, в конце допроса мы вернемся к вашему трудоустройству. А теперь послушайте меня внимательно, не перебивайте, вдумайтесь в мои слова. Вчера вы говорили правду, сейчас вы лжете — от синяка до денег. Это, — Малов вынул из конверта двадцатипятирублевую бумажку, — ваши деньги.

Зайцев энергично закачал головой. Чересчур энергично.

— Правда все равно всплывет наружу. Быстрее, если вы выложите ее сами, до́льше, если я приглашу понятых и произведу вам личный обыск. Любая найденная при вас сумма денег, учитывая, что из медвытрезвителя вы вышли без копейки, будет расцениваться как плата за дачу ложных показаний со всеми юридическими последствиями. Ну так приглашать?

— Не надо, — глухо сказал Зайцев и вдруг, подняв голову, взвизгнул: — Подвела чертова баба. Пристала как банный лист. Вот я и пожалел ее щенка.

Он наклонился и с остервенением рванул шнурок на левом ботинке, разулся и вытащил из-под заношенного носка аккуратно сложенную зеленоватую бумажку.

— Нате! — бросил Зайцев на стол пятидесятирублевую купюру. — У нее в сумочке еще такая же. Вместе с моим объяснением — дома у нее писал под диктовку. После допроса вторую должна была дать. Теперь делайте со мной что хотите.

Голова его опустилась на грудь. Видно было, что человек с трудом сдерживает рыдания.

Записав показания, в том числе и подкуп, Малов, пока Зайцев читал протокол, снял телефонную трубку. Тот съежился, видимо ожидая вызова конвоя.

— Не волнуйтесь, это вас не касается, — успокоил следователь и громко позвал: — Василий Андреевич, ты не очень занят? Тогда зайди ко мне на минутку.

Очень скоро в кабинет вошел юный лейтенант милиции.

— В коридоре, — обратился к нему Малов, — сидит симпатичная женщина.

— Видел, — ответил лейтенант, — только не сидит, а ходит.

— Вот, чтобы она не ходила, забери ее, пожалуйста, в свой кабинет: мне надо освободить коридор, — пояснил он.

— Понятно. У меня допросов сейчас нет, подшиваю дела. Пусть посидит. Как ее фамилия?

— Пожарова.

Молодой следователь вышел, из коридора донеслось:

— Пожарова, пройдите, пожалуйста, ко мне.

Малов быстро организовал понятых и оформил протокол добровольной выдачи Зайцевым денег. Когда понятые удалились, он попросил Зайцева подождать в коридоре, а сам прошел к начальнику. Кратко изложил зигзаги дела, попросил помочь в трудоустройстве Зайцева.

— Ладно, что-нибудь обязательно придумаем, пусть зайдет. Привлекать не будем. Хоть и не совсем добровольно, но все же рассказал и выдал деньги, для него и это много, — сказал начальник. — А вот Пожаровой никаких векселей. Понял?

От начальника Малов прошел прямо в кабинет Василия Андреевича и вернулся к себе с Пожаровой. Он не спешил ее информировать, чем закончился допрос Зайцева, а стал заполнять протокол, заглядывая в свои наброски и уточняя отдельные вопросы. Записав свободным рассказом все, что Пожарова успела сообщать до вынужденного перерыва, дал ей прочитать и после того, как она подписала, стал задавать и сразу записывать вопросы и ответы на них. После каждого ответа свидетельница читала и расписывалась.

— Что вы делали, выйдя с Зайцевым из медвытрезвителя?

— Сразу повела его сюда.

— Никуда не заходили?

— Нет.

Подумала и уточнила:

— Когда Зайцев оделся, пришла машина с милиционерами. Вывели Павлика. Бледный как смерть. От усталости еле на ногах стоит. Его сразу посадили в машину и увезли, даже не дали мне поговорить с ним. Мы пошли в милицию, Зайцев подождал, а я от дежурного узнала, что Павлика посадили и дело ведете вы. И прошли к вам.

— Больше никуда не заходили? Ко мне вы пришли в десять часов.

— Тридцать пять минут одиннадцатого, Евгений Николаевич. Я перед тем, как постучать к вам, посмотрела на часы.

— А по отметкам в актах из вытрезвителя вышли в восемь. В восемь двадцать ваш сын уже был у меня на допросе. Чем же вы занимались с Зайцевым два с лишним часа?

— Да, я забыла сказать, заходили к нам домой.

— Зачем?

— Зайцев был голоден.

— Какая забота о ближнем, — усмехнулся Малов и достал из ящика стола пятидесятирублевую бумажку. — Не для того ли, чтобы дать Зайцеву эти деньги?

— Вы что?.. — Пожарова от возмущения даже вскочила со стула. — Уж не думаете ли вы?..

— Не думаю, а знаю. Я предлагаю вам, Мария Алексеевна, рассказать наконец всю правду.

— Вы хотите меня обвинить! — запальчиво начала она, но следователь прервал:

— Я пока ни в чем вас не обвиняю. Я только хочу установить истину.

— Истину? Нет, истины, я

Это была уже не «дамочка», а взъерошенная кошка. До тигрицы она чем-то не дотягивала.

— Сядьте, допрос не кончен, — строго осадил ее Малов. — Василий Андреевич, — позвонил он по внутреннему телефону, — найдите, пожалуйста, двух понятых.

— Это еще зачем? — недоумевающе уставилась она на следователя.

Не отвечая, Малов взял бланк постановления о производстве личного обыска и заполнил его. Попросив лейтенанта, вошедшего с понятыми, задержаться, следователь зашел к прокурору за санкцией. Заглянул к начальнику — Зайцева там уже не было.

— Пошел в отдел кадров хлебозавода, — ответил начальник на вопросительный взгляд Малова. — Будем надеяться, что станет человеком.

В трудоустройстве Зайцева был «почерк» начальника — делать все «быстренько».

Возвратившись к себе, Малов разъяснил понятым их права и, указав на Пожарову, сказал:

— В сумочке у этой гражданки должны лежать по крайней мере пятьдесят рублей, предназначенные для подкупа потерпевшего Зайцева, и его ложное объяснение, написанное под ее диктовку. Если гражданка Пожарова выдаст их, я оформлю это протоколом добровольной выдачи. Если откажется, я вынужден буду обыскать ее сумку.

Пожарова побледнела.

— Боже мой, — простонала она, — боже мой. — И с трудом, точно в сумке была огромная тяжесть, положила ее на стол следователя. Это уже была совсем не та женщина, которая так недавно вошла в кабинет Малова. Сейчас она перед ним сидела осунувшаяся, мгновенно постаревшая. Все рушилось. Развалился отлично продуманный сценарий. Минуту назад она была совершенно уверена, что выйдет отсюда вместе с сыном, а теперь…

— Раскройте, пожалуйста, сумочку, — словно откуда-то издалека донесся до нее голос следователя, обращенный к понятой.

Молоденькая понятая, оглядываясь на Пожарову, неуверенно вскрыла сумочку а вывалила на стол все ее содержимое.

Малов взял сложенный вдвое лист бумаги, развернул, пробежал глазами объяснение Зайцева и потянулся к серой сберегательной книжке. В ней лежала пятидесятирублевая купюра. Последняя запись в сберкнижке — снятые сто рублей — была сделана сегодня. Вот, значит, для чего Пожаровой понадобилось зайти домой. И поэтому она явилась к следователю в одиннадцатом часу, — касса открывается в десять.

— Что же теперь будет с Павликом? — спросила Пожарова, когда Малов отпустил понятых.

— Будет суд.

— И сколько ему дадут?

— Не знаю. Определять меру наказания — дело суда.

— Да, конечно. А по статье?

— До трех лет лишения свободы.

— Неужели его посадят? Ведь во всем виноваты мы с мужем.

— В чем вы видите свою вину? — быстро спросил Малов.

— Муж дал рюмку водки для затравки, а я отказала в пяти рублях. Будь у него деньги, ну выпил бы еще и не полез бы к этому…

Называется, осознала!

— Скажите, а ваш сын ругается нецензурно? Ну хотя бы в вашем присутствии? — задал Малов давно интересовавший его вопрос, отодвигая законченный протокол.

— Случается, но редко. Когда выпьет или на что-нибудь обозлится. Я ж вам говорила, он нервный мальчик.

— У вас давно этот номер телефона?

— Простите, не поняла.

— Телефон давно вам поставили?

— Как переехали в эту квартиру. Двенадцать лет назад.

— И номер с тех пор не менялся?

— Нет. А что?

— Да так просто. — Говорить ей сейчас про телефонный звонок десятилетней давности не имело смысла. Если тогда не услышала, теперь и подавно не поймет.

Пожарова подписала протокол, взяла выписанную повестку мужу, медленно положила ее в сумочку. Кажется, все оговорено, а уйти нет сил.

— Обидно, ох как обидно, Евгений Николаевич, если бы вы только знали, — вырвалось у нее затаенное, спрятанное в глубине души. — Из-за какого-то подонка терять сына. Единственного. А о вас мне сказали неправду: «Умный, понимающий человек следователь». Где же, простите, ваш ум? Неужели вам трудно было поверить этому Зайцеву? Неужели мы не нашли бы с вами общий язык?

— Хватит, — резко сказал Малов. — Не думал, что вы ничего не поймете. Можете идти.

Она поднялась и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, обернулась:

— Его одного судить будут?

— Да, по его делу — одного, — подчеркнул Малов и, не сдерживаясь, добавил: — Если не считать вас. Вы будете на его суде находиться за скамьей подсудимых, как темный фон воспитания Павла Пожарова.

Анатолий Шмонов

ТРОЕ И ОДНА

Рассказ

1

Корнев пришел в себя на носилках «скорой помощи». Нестерпимой болью жгло в боку, правой ноги он не чувствовал совсем. Попытался приподняться — и не смог. И только тогда в памяти всплыло отрывочно, с глубокими темными провалами то, что с ним произошло в этот вечер.

Он и сержант Сенечкин патрулировали по городу. С Сенечкиным Корнева связывала давняя дружба, — вместе служили в армии. После увольнения в запас пути их ненадолго разошлись: Сенечкин по комсомольской путевке был направлен служить в милицию, а Корнев стал строителем, крановщиком. Дружба их, однако, не прервалась: Корнев вступил в добровольную народную дружину и теперь часто, как дружинник, патрулировал вместе с нарядом милиции по родному городу.

Обстановка в этот вечер складывалась спокойной. Вечер был тихим и теплым — последние дни уходящего лета. Патрульные побывали в каждом сквере, в каждом дворе на своем маршруте. Сенечкин шел рядом с Корневым и, посматривая по сторонам привычным цепким взглядом, рассказывал, что его назавтра вызывают в управление — делиться опытом работы постового милиционера.

— А я считаю, — говорил Сенечкин, — что в нашей работе никакого особого таланта не требуется. Главное, нужна точность в исполнении закона. Вот, например, видишь, что гражданин замечтался, лезет под колеса машины на перекрестке — дай свисток, останови, разъясни! Пьяный появился — отправь в вытрезвитель. Главное — быстрый реагаж, верно?

Корнев слушал его вполуха: в последнее время его беспокоило их будущее с Ириной. Они договорились, что осенью поженятся, но как с молодой женой идти после свадьбы в общежитие? В профкоме стройтреста обещали дать комнату, да только обещание так пока что и остается обещанием. Разве что обратиться к Миронову? Мужик он хороший, обещал поговорить с управляющим треста…

Вдруг Сенечкин толкнул его локтем:

— Командир взвода идет!

Не спеша подошел к ним коренастый старшина Юров. Брови его были нахмурены: — Юров считал, что так и должен всегда себя вести с подчиненными старший по званию, по годам, по опыту.

— Почему внимание рассеянно? — строго спросил старшина. — Меня заметили в последнюю минуту!

— О жизни размышляем! — улыбнулся Сенечкин.

— На службе положено думать о службе, а не о цветочках-ягодках! — все так же строго заявил Юров и поинтересовался: — В школе на вечере были?

— Так точно. Там комсомольский оперативный отряд, все в порядке!

— Запишите ориентировку: полтора часа назад ограблена женщина в Невском районе. Трое парней, угрожая ножом, отобрали у нее деньги

«Красавец какой! — отметил про себя Сенечкин. — Нарядный!..»

— Двое других — пониже ростом, особых примет нет. Кроме того, запишите два угона: директорскую «Волгу» угнали из пригородного совхоза и мотоцикл «Ява».

Патрульные записали номера и приметы автомашины и мотоцикла. Юров напомнил:

— Может, где во дворе или на улице брошен транспорт — присмотритесь. Работайте внимательней, ясно?

— Есть работать внимательней! — отозвались они вдвоем, а когда старшина отошел, Сенечкин сказал с досадой:

— Будет подводить итоги дежурства — обязательно получим нагоняй! И как только мы его не заметили?..

А Корнев уже забыл о Юрове, мысли его вновь возвратились к Ире. Тронул пальцами внутренний карман пиджака — там у него хранилась фотография. Смешно сказать, каждый день с нею встречается, но фотокарточка Иры как бы частичка самой Иры, которая всегда с ним. Если бы не Сенечкин рядом, Корнев хотя бы украдкой, но взглянул бы на фотографию…

— Слушай, что это парни задергались?.. — сказал вдруг негромко Сенечкин.

Трое молодых парней, вывернувшись из-за угла и увидев патрульных, затоптались на месте в замешательстве. Один дернулся в сторону и тут же остановился, подался назад. Высокий, весь в черном парень мотнул головой и что-то сказал. И все враз метнулись под арку ворот и исчезли.

— Похоже, те, о которых говорил Юров! — сказал Корнев.

— Оставайся здесь! — быстро приказал Сенечкин и побежал за угол дома, наперерез парням.

Раздался свисток Сенечкина, потом Корнев услышал топот ног. Двое парней вынырнули из сумерек заросшего высокими тополями двора и оказались лицом к лицу о Корневым. Он скомандовал:

— Стой, ни с места!

Парни не остановились. Тот, что был повыше, на бегу сделал едва уловимое движение, взмахнул рукой. Корнев почувствовал резкий ожог внизу живота и сразу словно нырнул с головой в темноту.

Сейчас, когда сознание наконец возвратилось к нему, Корнев увидел склонившегося над ним майора Миронова.

— Где Сенечкин? — спросил Корнев, и ему показалось, что это спрашивает не он, а кто-то посторонний.

— Все в порядке, — услышал он издалека голос Миронова. — С ним ничего не случилось, он задержал преступника и повел его в районное управление милиции.

В это время кто-то в белом приложил к губам шланг кислородной подушки, и Корневу стало легко дышать. Он закрыл глаза и уже не видел, как «скорая» тронулась с места по направлению к клинике.

2

После осмотра места происшествия Миронов отправился в больницу, дождался врача, который оперировал раненого дружинника. Ждать пришлось долго, но Миронов не уходил. Только минут через сорок появился наконец хирург и сказал, что ранение тяжелое, но операция прошла успешно. Корнев будет жить, но сейчас ему нужен полный покой.

Миронов вернулся в управление, и с этой минуты для него исчезло понятие времени. Верней, оно не исчезло, а замелькало, как на экране, мелькают кадры, снятые на заре кинематографа. К концу первых суток, после того как было совершено преступление, Миронов подвел неутешительные для себя итоги: двое преступников скрылись, и кто они — неизвестно. Задержанный Сокольский твердил одно: ничего преступного он не совершил, за что задержан — не знает. Убегал потому, что испугался: его уже задерживала милиция за то, что приставал к иностранцам, выменял у них рубашку и жевательную резинку. Кто те двое — не знает, познакомился с ними случайно. Один назвался Игорем, второй Николаем. В Невском районе не был уже год. А если кто ударил дружинника, так он за это не собирается отвечать…

Сенечкин в своем рапорте писал:

«Когда я прибежал во двор, то увидел трех парней. Они бросились бежать в разные стороны. Я погнался за одним и задержал его — он назвался Сокольским».

Миронов с досадой должен был признаться, что за истекшие сутки ощутимых результатов в розыске преступников практически нет. И это при том, что вся милиция поднята на ноги, обшарен весь город.

В который раз он раскрыл папку с делом Сокольского, вчитывался в докладные, справки, донесения. Отец Эриха Сокольского, видный ученый, погиб в экспедиции. Мать вскоре вышла второй раз замуж, но брак был неудачным. Муж пил, колотил мальчонку, и тот несколько раз убегал из дому. Потом за воровство был направлен в детскую воспитательную колонию, сидел в тюрьме за ограбление. Парень смышленый, но к работе не приучен, вращается в кругу таких же, как и он сам. Любит «легкую» жизнь, рестораны, занимался фарцовкой — тут он не наврал, сказал о себе правду. Но кто же те двое его дружков? Ни один из них не был известен милиции, не подходил по приметам. Не эта ли компания совершила ограбления и в других районах города? В Кировском районе избили и ограбили прохожего, взяли у него деньги и часы, на Петроградской стороне отняли деньги у паренька и тоже избили, украли чемодан и деньги у молодого рабочего в Колпинском районе. И везде один почерк — ограбление с избиением. Разгулялись молодчики…

Миронов еще раз перелистал справки: отпечатки пальцев на рукоятке ножа с кровью Корнева оставлены не Сокольским. Проверка отпечатков по картотеке ранее судимых тоже ничего не дала.

Миронов встал, прошелся по кабинету.

— Да-а, — сказал он себе, — ситуация!..

При таком положении арестовывать Сокольского не было оснований. Но и отпускать человека, причастного к преступлению, — а Миронов был уверен в этом — не хотелось.

«Что, если ему создать обстановку, при которой он сможет убежать? — размышлял Миронов. — Если он ни в чем не замешан, он никуда не убежит. А если рыльце в пушку, то постарается убежать и встретиться с дружками…»

Миронов любил в следствии острую комбинационную работу. Конечно, эта операция была рискованной, но без риска многого в их деле не добьешься. Да, только так! Побег и наблюдение за беглецом. Миронов позвонил начальнику управления и рассказал о своем плане.

Начальник размышлял некоторое время, затем высказал сомнение:

— А что, если Сокольский, вырвавшись на свободу, уйдет в подполье? Заляжет в какой-нибудь берлоге, найдет способ предупредить соучастников — тогда дело вообще осложнится! Что тогда будем делать?

— Всю ответственность за операцию беру на себя, — сказал Миронов. — Уйти в подполье не дадим, наблюдение постараюсь организовать такое, что осечки не будет!

Начальник управления, выслушав его предложение, уточнил каждую деталь плана и наконец согласился на проведение операции.

…Конвойный отвлекся разговором — этого было достаточно, чтобы Сокольский метнулся к двери, промчал по коридору и выбежал на улицу. Петляя по темным дворам, перебегая от одного дома к другому, он ориентировался

«Начало удалось», — подумал Миронов также с облегчением. Теперь все зависело от точности работы тех сотрудников, которые вели за Сокольским наблюдение. Эту работу возглавил капитан Николай Осокин, опытный оперативник. Не одно хитроумное дело пришлось им с Мироновым расследовать вместе, и сейчас Миронов надеялся на Осокина, знал, что тот не подведет его.

Дежурный по районному управлению милиции, к которому стекалась вся информация по радио, доложил:

— Сокольский вышел на проспект Майорова.

— На Майорова? — переспросил Миронов. — Хорошо, докладывайте мне все о Сокольском, я буду у себя в кабинете.

Он возвратился в кабинет, мельком взглянул на часы: было уже далеко за полночь. Миронов отметил на карте местожительство Сокольского — оно было совсем в другом конце города. Почему ж он пришел на проспект Майорова? Что он задумал? Направился к дружкам? Вряд ли, не настолько он глуп…

Миронов долго стоял над картой города, которая была расстелена прямо на полу кабинета. На белом листе крупным планом вычерчены были все улицы, речки, каналы, проходные дворы, скверы и парки. Затем Миронов подошел к столу, подключил свой приемник параллельно к кабинету радиотехники — теперь он мог слушать доклады оперативников, не прибегая к помощи дежурного.

Послышался тревожный голос Осокина:

— Центральная! Объект у Балтийского вокзала остановил такси, садится. Наблюдение передано «десятому». Пришлите подкрепление, у нас одна машина!

Теперь Миронов едва успевал ставить фишки на карту: машина с Сокольским шла по Обводному каналу, пересекла Лиговский проспект, а при выходе к Неве повернула налево, затем через мост Александра Невского вышла на Заневский проспект. На Красногвардейской площади «объект» вышел из такси. Уже светало, а Сокольский все шел и шел по проспектам и улицам Охты, то и дело оглядываясь…

— Центральная! Докладывает «десятый». Объект зашел в будку телефона-автомата, набрал номер абонента, ждет. Вероятно, никто не подходит. Нет, уже разговаривает!

Миронов позвонил на станцию и попросил уточнить, куда звонит Сокольский. Затем взял в руки микрофон.

— «Десятый», я — «первый»! Вы слышите меня?

— Слышу.

— Подкрепление вам направлено.

— Уже получили.

— Продолжайте наблюдение! А пленку с записью разговора Сокольского сразу перешлите в управление.

— Есть переслать в управление!

Миронов встал из-за стола, снова подошел к карте. Почему на Охте? Что ему там надо? Может, заметил, что за ним следят, и водит нас по городу? А может, дружки его там живут? Судя по его поступкам, Сокольский чувствует за собой немалую вину и боится снова попасть в тюрьму…

В это время раздался звонок из центральной станции: оттуда сообщили, что телефон, куда звонил Сокольский, установлен в коммунальной квартире. Да, но где же наконец пленка с записью разговора? Вот так и сидишь, теряешь драгоценные минуты, а потом будешь расплачиваться ва это опоздание часами и днями!..

Снова зазвонил телефон, говорил Осокин:

— Пленку выслал городским транспортом, товарищ майор! Объект пришел на стадион.

— Что? На какой стадион?

— Стадион Металлического завода, возле Большеохтинского кладбища.

— Ну вот, не хватает еще встречи по футболу! — проворчал Миронов. — И что он там намерен делать?

— Трудно сказать. Вероятней всего, спать. Улегся на скамейку в дальнем уголке. Он же мотался по городу всю ночь, а сейчас солнышко пригрело, его и разморило.

— Мне нужен подробный доклад, приезжай ко мне. Да проинструктируй товарищей, чтоб следили во все глаза, а то, глядишь, их тоже солнышко разморит!

— Есть предупредить, чтобы не разморило! — отозвался Осокин. — Сейчас прибуду к вам!

Вошел дежурный, установил на столе магнитофон, подал пакет с магнитофонной лентой.

— Товарищ лейтенант, — попросил Миронов, — сейчас уже открылось кафе напротив, пошлите, чтобы принесли мне перекусить чего-нибудь. И обязательно кофе.

Миронов отдал деньги дежурному, а сам разорвал пакет и заправил кассету в магнитофон.

«Я слушаю», — раздался женский голос, когда он запустил магнитофон.

«Позовите Иру».

«Какую Иру? У нас их две в квартире».

«Иру-блондинку».

«Они у нас обе одинаковые — беленькие».

«Ту, что повыше ростом».

Пауза.

«Да, я слушаю», — теперь уже другой женский голос.

«Ирка, это ты?»

«Кто ж еще? Это Эрих? Что ты в такую рань поднял меня? Что-нибудь случилось?»

«Случилось, но это не телефонный разговор. В общем, пустяки, я поругался с родимой, домой идти не хотелось, и оказался на улице! Вот что: сходи к Бобу или Кольке Черному, передай — я хочу их видеть!»

«И чего бы это я ходила? Сам пойдешь, не маленький!»

«Пойдешь! — зло произнес Сокольский. — Скажи — жду их на стадионе возле Большеохтинского кладбища. И не задавай глупых вопросов, поняла? А еще передай, что тот бег, который мы сдавали вчера, кажется, обошелся».

«Что ты говоришь загадками? И почему ты на Охте? Почему сам не можешь пойти к ним? Что я тебе, девчонка на побегушках? Не пойду!»

«Дура, есть причина! И чего раскудахталась? Сказано сделать — так делай. Я тебе позвоню часа через два».

Запись прекратилась. Миронов взглянул на часы: с тех пор, как состоялся этот разговор, прошло два часа. Вероятно, Ирина эта уже ушла из дому. Что ж там оперативники копаются, могли бы уже доставить сведения о ней!..

И в это время в дверь постучали. Вошли Осокин и старший лейтенант Лисицын. Миронов прежде всего обратился к Лисицыну:

— Ну, что там насчет Иры-блондинки? Почему так долго?

— Они, товарищ майор, сейчас все блондинки — поди узнай их! А тут еще паспортистки не оказалось на месте — за начальником ЖЭКа бегали… Короче, в квартире целое общежитие — десять семей, около тридцати человек живет. Дом старый, еще довоенный. Короче, пока проверяли, уточняли — время-то идет!

— А еще короче, — перебил его Миронов, — что известно про Иру-блондинку?

— Ирина Мдовина, двадцати трех лет, официантка кафе «Уютный уголок», с мужем разошлась, имеет ребенка. Характеризуется как женщина легкого поведения, жильцы жалуются: пьянствует, мужчин разных водит в квартиру. Вторая Ирина — Снеткова, двадцати двух лет, незамужняя. Работает в ателье по ремонту телевизоров. Бойкая девчонка, замечена в продаже вещей, утверждала, что ей моряк из загранки привозит!

— Так! — сказал Миронов. — И которая же Ирина говорила с Сокольским?

Лисицын неловко переминался с ноги на ногу.

— Уточняем, товарищ майор.

— Медленно работаете, товарищ Лисицын! Найдите их обеих, постарайтесь, узнать у соседей об их образе жизни, побывайте в кафе и в приемном пункте, если надо — оставьте в квартире засаду,

Лисицын ушел, и Миронов наконец обратился к Осокину:

— Ну а ты чем меня порадуешь? Почему Сокольский забрался на стадион? Может, заметил, что за ним следят?

Осокин поднялся, встал рядом с Мироновым возле карты города.

— Не думаю, что заметил, — произнес он наконец. — Хотя, судя по его действиям, слежки он опасается. На Охте обошел все улицы, шнырял через проходные дворы. Но потом, видно, убедился, что никто не следит, и успокоился.

— Какое у него было выражение лица, не заметил?

— Заметил. Когда нас с Корниловым на машине подбросили к Большеохтинскому проспекту, он вдруг вывернулся с Большой Пороховской. Чуть не столкнулись нос к носу. Вид у него был растерянный. Он подошел к гастроному, остановился, потом бегом рванул к Неве. Потом повернул назад и вот тогда позвонил. Говорил нервно, жестикулировал. После разговора по телефону ему словно полегчало — стал спокойным, более уверенным. Иногда останавливался, наблюдал за прохожими. Покружил-покружил и вышел к стадиону. Обошел его со всех сторон и только потом пролез через дыру в заборе и улегся на скамейке.

— А тебе не показалось, что он ищет на Охте какой-то дом, условное место?

— Нет, не показалось. Я ж говорил, что он сперва мотался как угорелый, будто убегал от преследования, а не искал адрес. И Охту он знает превосходно.

— Наблюдение за ним надежное?

— Вполне. У нас две машины и людей достаточно.

— Ладно, Николай, — сказал Миронов, — возвращайся туда. Парни могут появиться в любой момент, так что тебе лучше быть на месте. И сразу докладывай об обстановке. Самостоятельных действий пока не предпринимайте!

3

Завтрак ему принес сержант Сенечкин — тот самый, что задержал Сокольского. Поставил поднос, на котором стояли термос и тарелка с пирожками.

— Ешьте, товарищ майор! — сказал он. — Преступников надо ловить не на пустой желудок!

— Это вы по себе знаете, товарищ Сенечкин? — улыбнулся Миронов.

Налил себе кофе и между двумя глотками снова спросил Сенечкина:

— Как там состояние у Корнева? Не спрашивали?

— Вроде полегчало, товарищ майор. Он в сознании, помнит все.

— Дай-то бог, чтобы обошлось! А этих босяков, Сенечкин, мы с вами сегодня возьмем. Обязаны взять!

И, словно подтверждая это, открылась дверь в кабинет, вошел старший лейтенант Лисицын. Он улыбался.

— Разрешите войти, товарищ майор?

— Чего тебе разрешать, когда уже вошел? — проворчал Миронов. — Ну, что у тебя нового? По лицу вижу, что есть новости.

— Есть новость, товарищ майор! Вот, фотографию принес — обе Иры тут наличествуют! Пожалуйста!

Он протянул Миронову большую групповую фотографию. Миронов, отодвинув стакан в сторону, принялся рассматривать фото.

— Мдовина вот эта, в середине, — показал Лисицын, — а Снеткова — вот она, слева.

Сенечкин вдруг подошел к столу, тоже взглянул на фотографию. Миронов поднял к нему голову.

— Товарищ майор, — сказал Сенечкин удивленно, — а в чем Снеткова замешана? Я ее знаю.

— Кого знаете? — быстро спросил Миронов. — Ирину Снеткову?

— Ну да! Это же невеста Вани Корнева. Я ж ей вчера звонил, рассказал, что его ранили бандиты.

— Вот это новость!

Миронов даже поднялся из-за стола.

— А мы тут планы строим, рассуждаем, как ее найти. Где она сейчас может быть?

— Где ж ей быть? Или на работе, а скорей всего, возле Ивана сидит в больнице.

— А Мдовину ты часом не знаешь? — спросил вдруг Лисицын.

— Нет, этой не знаю.

— Ну вот что. Сенечкин, быстро в машину, найди и привези сюда Снеткову.

— Есть, товарищ майор!

— А вам, товарищ Лисицын, задание: зайдите в фотолабораторию, пусть размножат фотографию Мдовиной. После этого примите меры к поиску ее!

Когда Лисицын вышел, Миронов позвонил дежурному:

— Пожалуйста, срочно выясните, не посещали ли кафе «Уютный уголок» в день ограбления потерпевшие, ограбленные тремя неизвестными.

— Вы имеете в виду, товарищ майор, ограбления в Кировском районе, на Петроградской стороне и в Колпине?

— Да, и в Невском районе также. В каждом случае грабители отнимали у них крупные суммы денег. Это удача, совпадение или?..

— Вы подозреваете, что грабители получали предварительную информацию?

— Именно так. У вас сколько сейчас денег в кармане?

— У меня?

— Да, у вас.

— Сейчас скажу. У меня в кармане семь рублей.

— Вот-вот, так и у большинства людей. А они выбирали таких, у которых солидная сумма. Значит, не удача, а предварительная «наводка». Впрочем, это пока лишь мое подозрение, так что проверьте хорошенько. И по возможности быстрей!

Через несколько минут дежурный позвонил и ликующим тоном доложил:

— Точно, товарищ майор! Все потерпевшие перед ограблением побывали в кафе «Уютный уголок»!

— Ну что ж, теперь ясно: Мдовина служила наводчицей преступной группы. Теперь уже сомнений нет, что она соучастница!

И только он это сказал, в динамике раздался тревожный голос Осокина:

— Внимание всем! На стадионе появились двое молодых людей и женщина, похожая на Мдовину. Кого-то ищут…

«Прямо все как в кино!» — мелькнула в голове у Миронова мысль, но тут же исчезла. Он быстро набрал на диске телефонный номер Осокина, не выключая радио: дублировал связь для большей надежности.

— Осокин, дайте задание оперативным группам занять положение номер один. Приблизиться к объекту.

Осокин повторил по радио приказ Миронова всей оперативной группе.

— Женщина направляется к Сокольскому, — доложил оперативный работник, зашифрованный как «третий». — Парни остались у городошной площадки, наблюдают за ней. Изучают людей на стадионе, насторожены.

Миронов распорядился:

— Дайте им возможность встретиться с Сокольским! Встречу заснимите кинокамерой. Разговор запишите на магнитофон.

— Товарищ майор, — доложил Осокин, — женщина разбудила Сокольского, махнула рукой парням. Она с Сокольским направляются к дыре в заборе, а парни идут к воротам стадиона. Вероятно, встреча будет в другом месте. Осторожничают!

— Не спугните их! — напомнил Миронов. — Дайте им встретиться, где они хотят, но разговор запишите обязательно!

— «Седьмой», «седьмой»! Я — «десятый». Сокольский и Мдовина вышли со стадиона и направились к Большеохтинскому кладбищу. Принимайте их! Как слышите? Прием.

— «Десятый», я — «седьмой»! Слышу вас хорошо. Объект принят!

— «Седьмой», я — «десятый»! Парни пошли к центральным воротам кладбища, за ними следуют «пятый» и «шестой»!

— Осокин! — вмешался Миронов. — На кладбище их брать опасно. Преступники могут оказать сопротивление, там легко скрыться! Резервом прикройте немедленно выход с кладбища в районе мебельного комбината к с другой стороны, у пищекомбината. Я выезжаю к вам с двумя группами!

Миронов набрал номер телефона начальника управления, доложил обстановку. Полковник выслушал доклад, уточнил план действия в

4

Миронов вышел из управления, сел в машину, и она сразу двинулась с большой скоростью по направлению к Охте. Шли по «зеленой волне», на перекрестках включали сирену, предупреждая транспорт и пешеходов. «С музыкой едем…» — поморщился Миронов: он не любил эти поездки с шумовыми эффектами, но сейчас времени было в обрез и всякое промедление грозило срывом операции.

Слушая по рации доклады оперативных работников, Миронов мысленно видел центральную аллею Большеохтинского кладбища, по которой сейчас двигались Сокольский и его дружки. Охту Миронов прекрасно изучил еще в то время, когда ему пришлось заниматься три года тому назад делом Петрова, который обвинялся в ограблении сберегательной кассы. Так что сейчас, пока машина приближалась к Охте, Миронов уже твердо знал, как будет поступать при любых изменениях ситуации.

Осокин передал по радио, что троица преступников подошла к развалке и остановилась у мостика — Мдовина тоже остановилась поодаль, прикрывала их сзади. Посовещавшись некоторое время, они перешли через мостик.

— Двинулись по дорожке, которая ведет к мебельному комбинату! — доложил Осокин.

— Отлично! — откликнулся на сообщение Миронов. — Место что надо! Тут мы их и возьмем!

Он знал это место: узкая тропинка вела в своеобразный коридор: с одной стороны высокий, в два человеческих роста, глухой забор склада, а с другой — многоэтажный корпус комбината. Настоящая западня.

Миронов нажал кнопку рации и приказал:

— Слушайте все! Осокин и Лисицын! Будем брать Сокольского и его компанию напротив ворот комбината. Вы меня поняли?

— Поняли, — ответили старшие оперативных групп.

Миронов приказал направить трех оперативников к воротам комбината и укрыться там. Затем передал Осокину:

— Усильте группу преследования! Возьмите двоих сотрудников из группы резерва, обязательно в форменной одежде. Поджимайте Сокольского — всю эту компанию надо загнать в мешок! Понял?

— Понял! Все будет сделано!

Машина с Мироновым и его спутниками остановилась в дальнем конце этого своеобразного коридора. Все сидели молча, лишь раздавались в рации голоса оперативников и характерный треск и шум радиопомех. Но вот в конце коридора, у забора склада, показались трое парней. Когда они прошли десятка два шагов, Миронов вышел из машины — это послужило сигналом для оперативников.

Сокольский и его спутники почувствовали ловушку, хотели повернуть назад, но отход им преградила уже группа Осокина, впереди шли милиционеры. Троица заметалась в узком коридоре, кинулись к воротам комбината. Миронов ускорил шаги навстречу им, рядом с Мироновым шли еще три сотрудника милиции. Теперь все зависело от быстроты их действий. Миронов не исключал, что Боб и Колька Черный могут заподозрить Сокольского и Мдовину в предательстве и расправиться с ними, — этого допустить нельзя. Но брать их надо так, чтобы все ж Боб и Колька Черный не были уверены в действиях своих сообщников. И потому Мдовина, двигавшаяся позади, уже была задержана милиционерами.

Как только группа Сокольского поравнялась с воротами комбината, Миронов подал свисток и крикнул:

— Ни с места! Милиция.

Сокольский рванул в проезд, но сразу же был остановлен оперативниками. Боб и Колька Черный на какое-то мгновение растерялись. Но тут же, как по команде, прижались спинами к забору и оба выхватили ножи. Лицо высокого парня в черном — это и был Боб — злобно ощерилось:

— Ну, кто первый? Подходи!

— А вот это уже ни к чему! — спокойно произнес Миронов. — Сопротивление бесполезно, тут и ежу понятно… Сдавайтесь!

В это время оперативники с двух сторон кинулись к парням, и они в мгновение ока были схвачены.

Через час Миронов позвонил начальнику управления:

— Павел Иванович, докладывает Миронов. Операция проведена успешно.

— Поздравляю. Как преступники держатся?

— Сознались, товарищ полковник. Тут они и не пытались выкручиваться, дружно указали, что наводчицей у них была Ирина Мдовина, официантка из кафе «Уютный уголок».

— Давненько у нас в Ленинграде не было такого — наводчица и серия ограблений! Ну а Корнева кто из них ножом ударил?

— Все дружно отказываются. Но экспертиза уже сообщила результаты: отпечатки пальцев на рукоятке ножа принадлежат Бобу.

— Ясно, — сказал начальник и тут же спросил: — А Корнев как? Какое состояние? Ты интересовался?

— Интересовался четверть часа тому назад. Состояние удовлетворительное. Ему квартира нужна.

— Что-что? — удивился начальник.

— Он жениться собирается этой осенью, товарищ полковник. А живет в общежитии. Степанов, начальник треста, в котором он работает, обещал давно дать, но думаю, что следовало бы зам, как депутату райсовета, напомнить Степанову об этом обещании…

— Слушай, Миронов, ты, оказывается, не только следователь, но еще и сваха!

— Да ведь парень хороший, Павел Иванович!

— Ладно, поговорю. Завтра явитесь ко мне, товарищ Миронов, с рапортом о проведенной операции. До свиданья!

— До свиданья, товарищ полковник!

Миронов положил телефонную трубку, взглянул на часы: подходили к концу вторые сутки с того момента, когда на Корнева было совершено нападение…

Владимир Дружинин

ИГРОК

Повесть

Чаушев скорчил гримасу отвращения и положил на язык таблетку. Без медицины, видно, не обойтись.

В катере, на ветру, ему было легче. Морской воздух, по-осеннему терпкий, делал свое дело — выгонял проклятую мигрень. Но едва Чаушев поднялся на «Тасманию», как голова разболелась еще пуще. Чем у них так пахло? Лаком, составами для чистки полов, меди, лестниц, одетых в цветную синтетику. Кажется, даже кухней. Запахи застоялись, загустели. И что-то еще стесняло дыхание.

Голова буквально раскалывалась. Иначе он, наверно, раньше спросил бы себя, почему в этом плавучем отеле, созданном для отдыха, для развлечений, так мало веселых лиц.

Пакконен, капитан «Тасмании», — мужик сдержанный. Не сразу выложил новость. Подвинул Чаушеву кресло, некоторое время рылся в бумагах. И только после этого сообщил:

— Одного человека у нас нет.

Чаушев слушал капитана, а это тяжелое, окончательное, безысходное «нет» словно повторялось, висело в сладком воздухе табачного дыма. И подполковнику слышался удар об воду, мягкий удар человеческого тела, всплеск, потерявшийся в гуле судовых двигателей…

Потом Чаушев вымеривал отяжелевшими шагами коридоры лайнера — привычный, давно разгаданный лабиринт. Послушно открывались двери кают. Вещей в поле зрения — на постелях, на столиках — было много. Похоже, пассажиры всё поспешили разложить на виду. Нам, мол, скрывать нечего.

Паспорта, уснащенные штампами виз, взгляды чаще озабоченные, выжидающие, реже — безразличные. Иногда, подняв глаза на пассажира, Чаушев встречал немой вопрос, словно он, пограничник, в состоянии что-то объяснить.

Каждый шаг мучительно отдавался в висках. Но то, что он узнал от капитана, не разрешало поблажек. Хотелось побывать везде, увидеть как можно больше людей.

Следовало еще тогда принять лекарство. Не разорилась бы судовая аптека! Что же мешало Чаушеву? Одно из правил, усвоенных

Теперь, пять часов спустя, бросив в ящик письменного стола надорванный пакетик с анальгином, он выругал себя. Дурацкая щепетильность! Бодрился, держал фасон — и упустил какую-нибудь важную подробность. Да, вполне вероятно…

Как бойко подал паспорт тот сухонький, узкогрудый господин из Кельна, с тусклой сединой. Он, кажется, готов был щелкнуть каблуками. Наверно, бывший военный.

Француз, тоже транзитник… Рыжий свитер крупной вязки, тонкое, узкое, нервное лицо. Короткая фамилия, сразу отпечатавшаяся в памяти, — Сарто. Он брился, когда постучал пограничник. Попросил извинения, улыбнулся. На Чаушева посмотрел с сочувствием: вот, дескать, достанется вам хлопот!

Два парня в свитерах, голландцы. На толстых шеях — медные цепочки, побрякушки. Паспорта доставали из карманов с отвращением: мы, мол, выше презренных бумажек с печатями, нам и прикасаться к ним противно.

Бармен Никос, по-здешнему Ник, греческий брат. Он так отрекомендовался Чаушеву, когда прибыл первый раз, в позапрошлом году. Брат? Михаил Николаевич сообразил не сразу. «А как же! — бойко ответил бармен, смеясь. — Мы с вами православные, правда?» И сегодня Ник как ни в чем не бывало подмигнул Чаушеву, справился о здоровье, похвалил погоду.

— Да, отличная, — сказал Чаушев хмуро.

Ник родился в Ставрополе, кроме русского знает еще с полдюжины языков. Его потешные ужимки, шаловливая ухмылка в глазах, в уголках губ, в изломе бровей обычно забавляли Чаушева.

Сегодня, кажется, один только бармен улыбается. Как заведенный. Веселость, включенная в сервис…

— О, это ужасно! — слышит Чаушев. — Я не могла ожидать… Почему он не захотел жить? Он все время играл, играл…

— Играл? — спросил Чаушев.

— Да, там… Это называется… Это есть игра…

Толстушка в обтягивающем брючном костюме. Ей очень хочется сказать по-русски. Давным-давно, ребенком, она очутилась в Швейцарии. Вышла там замуж. Овдовела. Каждый год приезжает к нам — подышать русским воздухом.

Лица знакомые, полузнакомые, новые… Топот, звон посуды в ресторанах, где накрывают к сверхраннему завтраку, громыхающие чемоданы, вторгшиеся на площадки лестниц, на палубу, баррикады вещей, выросшие в вестибюле, возня разбуженных детей. И участок тишины в коридоре первого класса, у двери каюты номер семнадцать, которую занимал исчезнувший пассажир. Говор, шаги затихают здесь, как будто там, в каюте, покойник.

Сигнал «Человек за бортом!» грянул вчера в 22 часа 40 минут. Пассажир из Италии, по паспорту — Антонио Паскуа, выбросился за борт, о чем имеется запись в вахтенном журнале.

Пакконен, пунктуальнейший Пакконен, показал место на карте, где это произошло. Сомнений нет — в наших территориальных водах. И главное, недалеко от советского берега.

— Приблизительно тысяча восемьсот метров, — услышал Чаушев, глядя на острие капитанского карандаша.

Если Пакконен говорит «приблизительно», это практически означает «в точности».

— Самоубийство?

Да, Пакконен так считает. Но советский офицер имеет полное право проверить. Ему будет оказано всяческое содействие. Проверить необходимо, чтобы освободить «Тасманию» и его, Пакконена, от подозрений.

— Если он живой, — веско говорит капитан, — тогда он, следовательно, жулик… жулик.

Это словечко, очень крепкое для Пакконена, звучит для Чаушева комично. Михаил Николаевич невольно улыбнулся. Жулик, закапывающий на берегу в песке кислородный прибор…

— Но я не могу поверить…

«Тасмания» — судно приличное, с хорошей репутацией — вот что хочет сказать капитан.

— Фотографию бы его, — говорит Чаушев. — Может, у кого из туристов…

Раздражающе безлик этот Паскуа. Паспорт его исчез — факт сам по себе примечательный. Авось молодчик попал кому-нибудь в объектив. Туристы ведь обожают снимать.

В своем донесении Чаушев мог сообщить лишь словесный портрет Паскуа, соединив отдельные приметы. Досадно: все на теплоходе видели итальянца, все зрячие — у тебя одного словно повязка на глазах!

От мягкого толчка вздрагивают занавески в капитанской каюте, звякнули хрустальные бокалы в серванте. «Тасмания» швартуется. Солнце уже заливает площадь у Морского вокзала, охватывает, теснит его длинную, утреннюю тень.

Донесение Чаушева обогнало «Тасманию». Оно уже на столе начальника — полковника Костина. И наверно, уже подняты по тревоге пограничные заставы, обшаривают дюны, кустарник, гривы сосенок на холмах. В морскую глубь погрузятся водолазы. Сотни людей ищут итальянца — утопленника или живого.

Начался поиск.

Четыре дня простоит лайнер. За это время надо добыть правду — на берегу или со дна моря. А может быть, никому не достанется вся правда, а ее придется узнавать по частям — у пассажиров «Тасмании», у команды. Извлекать из недр судна, из неведомых тайников…

День первый

Суматошный был день и какой-то пестрый. До ночи, до самого сна преследовали Чаушева мельтешащие лица, умножаемые зеркалами «Тасмании», медные молнии перил, обложки журналов, скопившихся в каюте пропавшего пассажира, платок мисс Чекерс, расшитый так необычно…

Мисс Чекерс — единственная свидетельница. Видит она — увы! — очень плохо. Свое рукоделие она подносит близко-близко к глазам. И доверять надо лишь ее слуху…

Чаушеву не раз попадались среди туристов, приезжавших в Северный Порт, упорные старушки, путешествующие наперекор своему возрасту и недугам. Были и полуслепые, как мисс Чекерс, жительница Лос-Анджелеса. Какая им радость от поездок? Что им за толк от «сайт-сиинг» — «созерцания видов», рекламируемого бизнесом туризма? Это всегда занимало Чаушева, и он не пожалел пяти минут, чтобы выслушать от капитана Пакконена историю мисс Чекерс.

Она много лет служила у вдовы богатого адвоката, ведала хозяйством большой виллы. Много лет завидовала своей госпоже, которая каждый год укатывала то в Европу, то в Африку, то в Южную Америку. Экономку с собой не брала ни разу, но, по счастью, не забыла ее в завещании. И мисс Чекерс живет теперь по-своему, так, как ей мечталось. Она отправляется в дальние плавания, летает на реактивных самолетах, мчится в поездах, в спальных автобусах. Она едва могла различить контуры пирамиды Хеопса, а картины в Лувре расплывались месивом красок, и все же мисс Чекерс считает, что ей сказочно повезло. Она говорит о себе, захлебываясь от радости. «Пока ходишь, надо ездить», — смеется она. Ноги еще держат, сердце выносит жару и влажность тропиков, только вот зрение… Не беда, она получает массу удовольствия. Ей доступны звуки, запахи. Ей довелось отведать фруктов, о которых она и понятия не имела прежде.

— А главное, — сказала она Чаушеву, — я все время с такими милыми людьми!

В каюту капитана она поднялась без труда. Она сидела против Михаила Николаевича, очень близко подавшись к нему, плотная, загорелая, с подкрашенной ярко-серебряной сединой.

— И наш капитан, — продолжала она. — Вы здесь, мой дорогой? Прелестный, ах какой прелестный джентльмен!

Пакконен смущенно крякнул. Он не знал, как помочь Чаушеву, как направить беседу в деловое русло. Подполковник не проявлял нетерпения. Собьешь ее — упустит важную подробность. Кроме того, ему чем-то нравилась мисс Чекерс.

— Ах, вы не

В тот вечер она была на корме, наслаждалась морским воздухом. Ее любимое плетеное кресло такое удобное! Погода выдалась теплая, удивительно ласковый сентябрь, — напрасно говорили, что в России скверный климат. А на корме уютно, нет ветра. Мисс Чекерс вышивала, — слава богу, она еще способна на это. Вечер был такой нежный, что она задремала. Разбудили ее каблуки итальянского джентльмена. Он вышел на корму, где обыкновенно упражнялся в палубном хоккее, вышел в последний раз, чтобы покончить с собой. Уже стемнело, и освещение было несильное — разглядеть удалось только как бы тень, снизу черную, а сверху белую. Значит, джентльмен был без пиджака.

Если бы она знала, что будет дальше, помешала бы, не допустила. Закричала бы, позвала на помощь… Он подошел к перилам спокойно, каблуки стучали, как всегда, не тише и не громче, — мисс Чекерс могла бы держать пари, что он совершает вечернюю прогулку. И вдруг тень поднялась над перилами и исчезла. И тотчас же — удар об воду, всплеск. Мисс Чекерс вскочила, побежала наверх, на мостик. И вот ужас, — голос у нее перехватило от волнения и еще, может быть, от прохлады, — две-три минуты, возможно драгоценных, пропали. Поздно, слишком поздно остановили судно, начали искать…

— Тут какая-то тайна, сэр, — говорила мисс Чекерс. — Он ни на что не жаловался. Правда, он вообще ни с кем не разговаривал. Для всех нас — полнейшая неожиданность. В высшей степени прискорбный случай, сэр.

Она горевала, просила русского офицера разгадать происшествие и при этом теребила на коленях свое рукоделье — кусок полотна и на нем тонкие змейки-завитки цветными нитками.

— Будьте добры, вспомните, — сказал Чаушев, — он сразу прыгнул или задержался у перил? Может быть, поднял руки… Например, чтобы снять рубашку.

— Зачем, сэр?

— Мало ли… Поскорей все кончить…

— Ах да, да, простите, я не догадалась. Самоубийцы — ведь они отчаянные. Нет, мне кажется, я заметила бы движение, вероятно, заметила бы…

«Вопрос открытый, — подумал Чаушев. — Надеть кислородный прибор недолго».

Мисс Чекерс между тем развернула полотно. Вышивка покрывала его почти сплошь.

— Я очень уважаю русских, — услышал Чаушев. — У нас в Калифорнии давно живут русские, наверно, двести лет уже. Я знаю некоторых, они на редкость милые люди.

Она показала место, еще не заполненное густой вышивкой, и только теперь разобрал Чаушев, что узор сложился из подписей, разбросанных по всему платку.

— У себя дома я повешу на стену, над кроватью. Я прошью ниткой, и это останется. Можно будет и пальцами прочитать, если ослепну совсем. Здесь только один не пожелал, немецкий джентльмен. Ходит по-военному, топает почти так же, как наш бедный итальянец…

«Тот, из Кельна», — подумал Чаушев.

— Я два раза его просила, а он все объяснял мне, что забыл в каюте очки. Бог его знает, может, это и так. Но мне сдается, ему просто не нравится моя затея. Итальянский джентльмен, покойный, тоже тут. Сейчас я найду… Нет, лучше вы. — И она подала платок Чаушеву.

Для графолога материал благодарный. Некий Ле Пелисье завершил свою подпись витиеватым вензелем. Верно, старомодный аристократ. Грубовато лез в глаза Моррисон-старший, жирными буквами-обрубками. «Колбасник», — сказал себе Чаушев.

Игрок уступил просьбе мисс Чекерс. Но он не сумел придать почерку естественность. Буквы шаткие, неуклюжие, почти печатные. Настоящее имя так не пишут.

Мисс Чекерс ушла, прижимая к груди платок. Что же дальше? Игрок все-таки не стал яснее.

* * *

Кличка для него пришла в голову Чаушеву сразу — Игрок. Кличка короткая, удобная для донесений, для служебных разговоров.

И все же этот человек не может же без конца оставаться Игроком! Кличка все больше раздражает Чаушева. Неужели только то о нем и известно, что он играл в палубный хоккей! Общался же он с кем-нибудь с тех пор, как занял каюту в Неаполе!

— Он… Я забыл, слово, — сокрушается Пакконен. — Эремит… Да, отшельник.

Капитан искренне хочет помочь. Но нельзя требовать от него невозможного.

И каюта капитана словно подтверждает: нет, нельзя. В ней пахнет мылом, это самое чистое, домовитое помещение на теплоходе. Ничего дорожного, все для прочной оседлой жизни. Мохнатый купальный халат, разные деревянные ящички на стене с набором платяных щеток, хрустальные бокалы за стеклом буфета — их не одна дюжина, набор чуть ли не для свадьбы. Северный пейзаж в массивной раме из светлого металла — кочковатое, замерзшее болото и громадный лось, грозно наклонивший рога. Вещи несменяемые, каждая на своем привычном месте. И в суждениях своих Пакконен незыблем, аккуратен, отбрасывает все мимолетное, случайное.

Минутным впечатлением он делиться не станет.

А ведь и оно может пригодиться.

— Ростом небольшой мужчина, — говорит Пакконен. — И такой… немножко гордый.

Высокие, звонкие каблуки. Приподнимал себя, ходил откинув голову, с выражением хвастливого вызова, какой часто свойствен низкорослым. Длинные бачки, с претензией на щеголеватость, шапка черных волос. Однако держал себя скромно. Говорят, вздрагивал, когда к нему обращались.

Выдержкой, значит, не отличался…

Кто же он теперь — Иванов, Петров? Вряд ли, не та внешность. Сомнительно, чтобы ему дали русскую фамилию.

Снова и снова возвращается Чаушев мысленно в каюту номер семнадцать. Кое-что о своем жильце она уже поведала. Но не все и не самое главное…

На каждой остановке он покупал газеты, журналы. Их накопилась груда на столике.

Улыбки кинозвезд. У одной на голове вместо шляпки гроздь электрических лампочек. Придумают же! Яхты на старте, цветастые, надутые ветром паруса. Пушистая жирная собака показывает острые зубы. Рука мужчины на загривке — военного, судя по лычкам на рукаве… Возможно, тут, в этой кипе, откроются какие-то черты личности Игрока.

Отслужили свой срок и вещи. Они по-своему красноречивы. Зубная щетка, мыльница, безопасная бритва, пластмассовая баночка с сапожным кремом «Для джентльменов» — все новое, одинаковое. Похоже, куплено накануне отплытия, в Неаполе. Ни одного предмета подержанного, отдающего домашним теплом. Вещи бездомного…

Точнее, вещи лазутчика. Ему ведь дали не только другое имя, направляя к нам. Его снарядили полностью.

Он поднялся на теплоход, в Неаполе, и весь долгий переход был для него ожиданием прыжка. Опасной, тайной высадки… Нервы иногда сдавали.

Наконец показался советский берег. Действовать надо быстро. Игрок судорожно достает что-то из своих одежек. Развешивать некогда. Швыряет все обратно в шкаф.

Документы уничтожены, деньги с собой. В ящике стола завалялась мелочь — две долларовые бумажка.

Прежде чем прыгнуть за борт, надо выбрать подходящее место на палубе, где нет свидетелей. Мисс Чекерс неопасна. Она, скорее всего, ничего не заметит. И уж, наверно, не разглядит кислородный прибор.

Однако это было все же

Мисс Чекерс подняла тревогу. Спустили шлюпку. Потом Пакконен распорядился опечатать каюту.

— Когда же именно? — спрашивает Чаушев.

Капитан, разумеется, помнит.

— Двадцать три часа тридцать минут, — говорит он и, сокрушенно вздыхает: — Да, следовало раньше…

Значит, без малого через час после сигнала «Человек за бортом!». Кто угодно мог за это время войти в каюту.

Эремит, то есть отшельник… Понятно, если у Игрока тут, на судне, имеется помощник, то на людях они не встречались. Вернее всего, вообще не встречались. Обменивались какими-нибудь знаками, что ли… Напарник и сейчас обитает в одной из кают. Наблюдает за происходящим, ходит за тобой по пятам…

— Важно выяснить, — говорит Чаушев, — с кем Паскуа общался. Да, отшельник, но все-таки…

— Я понимаю, — кивает Пакконен.

Он очень переживает. Неприятное, очень неприятное событие. Пятно на репутации «Тасмании».

* * *

Голове как будто легче. Таблетки анальгина подействовали или, чем черт не шутит, ожидание начальства?

Упрекать Костин не станет. Строго говоря, нет у него оснований. Но большие спокойные глаза полковника за толстыми, увеличивающими стеклами очков наверняка выразят сожаление.

Мало данных, очень мало…

Основные факты начальнику известны. Он не может не приехать, раз такой случай.

Чаушев ждет его, ждет в своем кабинете, в здании контрольно-пропускного пункта. За окном чаща белых мачт, но они не рождают сегодня мысли о вылазке за город, о березняке, где Чаушев так любит по воскресеньям собирать грибы.

«Тасмания» стоит далеко, желтый поясок на ее трубе едва виднеется за пакгаузами, но она словно заглядывает сюда, к Чаушеву, зовет к себе.

А Костин едет долго. Все вокруг несносно медлят сегодня. Изволь терять время!

На диване, на креслах лежат вещи Игрока. Все, что изъято из каюты номер семнадцать, доставлено на КПП для тщательного изучения. Чемодан с предметами туалета, пачка журналов и газет, одежда. Пиджак, замшевая курточка, пропотевшая под мышками. Два галстука ярких расцветок.

Дежурный офицер принес карту. Чтобы очистить для нее место, Чаушев снял со стола, переложил на подоконник папки, перекидной календарь на деревянной дощечке, пудовую стеклянную чернильницу с медной крышкой. Чернильница — наследство предшественника. Она давно пустая — Чаушев не нуждается в ней, но расстаться почему-то не может.

Ну наконец-то! Чаушев после доклада чуть ли не подтолкнул Костина к карте.

— Здесь, товарищ полковник.

Пальцем показал черный крестик — где Игрок бросился в море. Костин нагнулся, потом глянул на журнальную обложку, протянул руку, будто хотел погладить овчарку, натянувшую поводок.

И, круто обернувшись к Чаушеву:

— Почему же с «Тасмании», а?

Чаушев молчит. Что можно ответить? Да, многолюдный лайнер — не самая удобная стартовая площадка для лазутчика. Торговые суда, без пассажиров, используются чаще.

— Сколько там людей?

— Четыреста восемнадцать. С командой.

— И одна свидетельница?!

— Почти все легли спать, товарищ полковник. Прибытие к нам — рано утром. Много же туристов…

Костин шагнул к окну, задумался, глядя на крыши складов, на журавлиные шеи кранов, на клочок воды в тисках бортов, бетонных причалов. Зябко поежился:

— Холодно у вас.

Чаушев собрался сказать, что старое, сырое здание не прогрелось за лето, но ему почудилось, что начальника огорчает не только холод.

— Все крайне смутно, — сказал Чаушев.

— Судовая роль ничего не подсказывает?

— Нет.

Сейчас он потребует документацию, касающуюся «Тасмании». И застрянет тут.

В юности Костин мечтал стать историком. Его память жадно вбирала даты, события. Война перечеркнула намеченный путь. Теперь Костин держит в своем мозгу сотни названий судов, усвоил назубок составы экипажей, помнит, кто и когда проштрафился, кому запрещен выход на берег — за контрабанду, за драку или иное непотребство. Донесений требует обстоятельных, читает медленно, дотошно, постоянно жаждет уточнений.

— Задерживать вас не буду, — слышит Чаушев с облегчением. — Кто сейчас на судне?

— Лейтенант Мячин.

Костин кивает:

— Способный следопыт.

Он не уходит, однако. Роется в чемодане Игрока. Иногда минуту-две держит какую-нибудь вещицу, точно взвешивает. Не спеша задает вопросы. Как будто времени бог знает сколько…

Проклятая головная боль, настигшая так некстати! Чаушеву кажется, это она виновата. Он был бы внимательнее утром, на судне. Первое соприкосновение с обстановкой особенно ценно. Ну что интересного усмотрел Костин у галстуках Игрока? В конечном итоге не вещи, а люди наведут на след.

На вопросы полковника Чаушев отвечает коротко, сухо, торопит его, чтобы вернуться на «Тасманию», наверстать упущенное.

— Какое мнение у публики? Жалеют его?

— Да. Считают — самоубийство.

— Пускай считают.

Костин подносит на свет, к окну, самый броский из галстуков — красные полосы вперемежку с зелеными, коричневыми.

— Расцветка, Михаил Николаевич, а? К чему? Заметный субъект, чересчур заметный.

— Так точно, — отозвался Чаушев.

— Михаил Николаевич, — сказал Костин с укором, — давайте подумаем вместе.

Натянутость прошла, беседа вдруг избавилась от словесной рутины, потекла свободно.

— Все загорают, а он лупит клюшкой на жаре… Клюшка — так ведь это именуется? Какая-то чрезмерность в поведении, а? И вместе с тем жалкая фигура, верно?

— Кто-то был с ним, старше, опытнее, — сказал Чаушев решительно.

Что осталось после встречи с Костиным? Нет, никаких открытий они не сделали, не могли сделать. Некоторые предположения обрели опору, стали почти уверенностью. По всему судя, у Игрока есть сообщник. Один или несколько… Карманы Игрока, ящики стола в его каюте недаром такие пустые. И дело не только в этом. Трудно поверить, что игрок в хоккей — шумный и робкий, вычурный и замкнутый — мог действовать в одиночку.

Играл-то он как будто поневоле… Убивал время? Успокаивал нервы?

Но неужели не было партнеров? Ни одного?

* * *

— Болтают тут… Это ерунда или нет… Он влюбился в нашу горничную.

Пакконен смущен до крайности. Ведь сплетня в его каюту не допускается.

— Влюбился? — улыбается Чаушев. — Нет, почему же ерунда? Любовь — штука серьезная.

Ох Пакконен! Ты же прекрасно понимаешь, я ничего не могу сделать без тебя. Территория тут иностранная. Я ни на шаг не могу продвинуться без твоего содействия. Выкладывай все, любые слухи. Мы разберемся, что за любовь у разведчика, выполняющего задание. Во-первых, кто она, его избранница?

— Дейрдра, — выговорил капитан. — Дейрдра, наша горничная. Она сравнительно новичок — всего год как плавает на «Тасмании». Родилась на острове Майорка, в курортном городе. Отец — ирландец, мать — испанка. Возраст — двадцать восемь лет. Горничная в первом классе, добросовестная. Серьезных жалоб не поступало.

Все это Пакконен сообщает без запинки, словно читает анкету.

— Где она работала раньше?

— На другом судне. Английской фирмы. Вы хотите поговорить, да?

— Если можно…

Пакконен снимает трубку, вызывает помощника. Да, Дейрдра как раз свободна. Ее вахта только что кончилась.

— Через пять минут, — слышит Чаушев.

Стук в дверь был мягкий, боязливый. А вошла как будто не та,

Она села, закрыла руками смуглые колени. Чаушев молчал — начать должен был Пакконен.

«Она выглядит старше своего возраста, гораздо старше, — подумал Михаил Николаевич. — Вся, и особенно глаза. Что в них — недоверие, отчужденность?»

Дейрдра сидит на самом краешке кресла. По ворсистому, топкому ковру она прошла с опаской. Очевидно, капитан не доверяет ей убирать здесь. Нет у нее с каютой, с мебелью фамильярного знакомства.

Догадалась ли она, зачем ее вызвали? Похоже, ничего доброго не ждет. Педант Пакконен, нелегко с ним. Есть же люди, перед которыми невольно стареешь!

Она выслушала Пакконена молча, с покорностью и испугом. Плечи ее поднялись и заострились. Слишком широкие плечи, сейчас они портят ей фигуру. Когда капитан кончил говорить, подхватил Чаушев, тоже по-английски. Пусть мисс Клоски постарается извинить, — обстоятельства обязывают его интересоваться личностью самоубийцы. И отзывы всех, знавших его хотя бы немного, весьма ценны.

— Антонио… Мистер Паскуа…

Запоздалая попытка исправить оплошность. Невзначай назвала пассажира по имени. Да, отношения ее с пассажиром перешли границу официально дозволенного.

Что скажет капитан? Дейрдра ждет, она уже забыла, о чем начала речь.

— Прошу вас, продолжайте, — сказал Пакконен.

— Я не совсем понимаю… Мне нечего сказать.

Капитан обстоятельно, не повышая голоса, объясняет, почему пришлось пригласить именно ее — мисс Клоски. Люди кое-что заметили. Есть основания полагать — Паскуа был ей ближе, чем другие пассажиры. Фразы вежливые, но в подтексте Чаушеву слышится угроза.

— Какие основания, сэр? Клянусь вам, сэр, я ничего себе не позволяла.

— А он?

— Что, сэр?

— Он позволял себе?

Эх Пакконен, разве можно так! Теперь она напугана, какой от нее толк!

— Насколько я могу судить, — подал голос Чаушев, — капитан вас ни в чем не обвиняет.

— Я ни в чем не виновата. Мистер Паскуа — как все мужчины, сэр. Если всех слушать…

— Однако вы слушали, — громыхнул Пакконен. — Вас видели на берегу, в Антверпене. Вы были вместе в кафе, мисс Клоски. У вас плохая память, да?

— Это случайно, сэр. У меня там подруга, в кафе. Я зашла, а мистер Паскуа — за мной… Уверяю вас, сэр, ничего не было.

Не было, не было… Разговор словно замкнулся на этом. Не было ничего плохого — и точка.

— Мисс Клоски, — вмешался Чаушев. — Человек покончил с собой. Почему? Как вы думаете?

Она словно не расслышала вопроса. Она смотрела на капитана, отвечала ему, спасала себя.

— Болтать могут что угодно, сэр.

Рот ее стал злым.

— Человек покончил с собой, — повторил Чаушев. — У него, возможно, были враги.

Она обернулась к Чаушеву. Пауза, в которую врывается лихорадочный стук будильника из капитанской спальни.

— Не знаю, сэр.

— А друзья, знакомые? Лица, с которыми он общался?

— Нет, сэр.

— Вы так уверены?

— Нет, конечно, я не уверена…

Опять лихорадочно стучит будильник в напряженной, недоброй тишине.

— Я надеялся, вы поможете нам.

— Очень жаль, сэр. Простите меня, я ничего не знаю.

Длинные, нервные пальцы натягивают на колени край синей форменной юбки.

Настаивать бесполезно.

— Вы говорите и по-итальянски, мисс Клоски?

Чаушев спросил без особой цели — надо же как-то внести разрядку.

— Нет… Нет, сэр.

— Но ведь мистер Паскуа итальянец.

— Мы, — она замялась, точно опасаясь подвоха, — мы говорили по-испански.

— Он хорошо им владел?

Теперь она немного спокойнее. Но только немного. Слова выбирает осторожно, будто ступает по тонкому льду.

— Если я не ошибаюсь, он жил в Южной Америке. Он упоминал… Может быть, я ошибаюсь.

— А где именно?

— Не имею понятия, сэр.

— У него есть где-нибудь родственники?

— Не знаю, сэр.

Снова страх, явное стремление отвязаться от докучливых, опасных расспросов, уйти.

Что она скрывает? Близость с пассажиром, недопустимую в пуританском царстве Пакконена? Или что-нибудь еще?

* * *

В коридоре первого класса Чаушев невольно ускоряет шаг. В каюте Игрока трудится лейтенант Мячин. Нет ли новостей?

Мячин без кителя. Зеленая рубашка выбилась, пузырится. В каюте жарко.

Сверкающая обнаженность металла, пластика, откровенная простота геометрических форм. Все на виду, почти нет теней. Все помещение можно, кажется, охватить взглядом. Опрятный, обтекаемый модерн словно убеждает тебя: нечего, мол, мне скрывать, не терзай себя напрасно! На этом успокаивающем фоне усердно хлопочет Мячин, славный, неутомимый работяга.

— Ой, товарищ подполковник!

Юное лицо раскраснелось.

— Есть что-нибудь?

— Вот… В спасательном поясе… Чую, одна пробка тяжелее. И дырка в холсте…

Отвертка. Надо полагать, его отвертка, Игрока. Новенькая, как все его вещи.

— Подошла?

— Если бы! — вздохнул Мячин. — Ищу вот…

— Да, винты тут мелкие. Покажи-ка пояс!

Дыра рваная, зияющая. Небось отверткой и прорвал. Чаушев снова взял инструмент, оглядел. На светлой грани обозначалось клеймо. Продукция итальянская. Верно, и отвертка куплена в Неаполе, перед отплытием.

Подходящий винт должен быть…

Досмотр только начинается. Надо как следует изучить поверхности, прежде чем забираться глубже.

— Поесть не пора?

— Нет, товарищ подполковник.

Энтузиазм Мячина требуется иногда охлаждать, чтобы не зарывался, не выдохся раньше времени.

— А вы кушали, товарищ подполковник?

— Перекусил слегка. Хватит. На ночь питаться вредно.

— Вот и я считаю…

— Где Ульсон?

— Отдыхает, верно.

— Придется потревожить.

Швед Ульсон — помощник Пакконена. Ему поручено присутствовать при досмотре каюты.

— Не станет он дежурить всю ночь, товарищ подполковник.

— Обязан! Отвертку он видел?

— Видел.

Всякое бывает. Ты обнаружил что-либо, а скажут — не было у нас ничего подобного. Мол, сами подбросили… Положим, здесь, у Пакконена, такое вряд ли возможно.

Ульсон вошел около полуночи — Чаушев только тогда распрямил спину и глянул на часы — и пристроился на краешке дивана, сладко посапывая трубкой.

Вскоре, будто специально для Ульсона, еще находка. Маленький стальной треугольничек, застрявший в ковре. Один конец очень острый. Несомненно, кончик перочинного ножа.

Швед не спеша вынул изо рта трубку, нагнулся, кивнул.

— Правильно, ножик, — сказал он по-английски и снова засопел, прикрыв от удовольствия глаза.

Иногда Чаушев переставал ощущать его присутствие, медовый аромат табака.

Под утро каюта поблекла, потемнела. Панели сняты со стен. Наверху вместо голубого сияния пластика, вместо круглого матового плафона — черные провалы. Широкая стеклянная полусфера, лампочки переместились на столик.

Но не в потолке, не за обивкой стены, не в полу под квадратами пластика открылся тайник, а в диване. Стоит ослабить винты — и верхняя планка подлокотника выдвигается, как крышка пенала. Внутри — пространство шириной в семь сантиметров, глубиной в сорок. На дне оказались крупинки какого-то вещества. Темно-коричневые, твердые, без запаха…

Ульсон дремал. Его разбудили. Он застенчиво, как бы извиняясь, протирал глаза.

— Будьте добры убедиться, — сказал Чаушев, — оборудовали специально. Дерево местами распилено,

Удивления швед не выразил. Катал крупинки в пальцах, нюхал. Не вымолвив ни слова, достал из кармана трубку.

Крупинок набрали щепотку. Тот, кто вынимал отсюда спрятанное, очевидно, спешил, просыпал немного. Возможно, порвал пакет. Ульсон, вынув трубку изо рта, подтвердил: да, обычно эту контрабанду перевозят в целлофановых пакетах, граммов по двести в каждом.

— Однако это какая-то новая разновидность, — прибавил швед. — Я первый раз сталкиваюсь.

Мячин, сдерживая нервный смешок, сказал:

— Стиральный порошок в диваны не засовывают.

И поглядел на Чаушева с нетерпением. Мячин ликует, а подполковник молчит и словно не рад находке.

— Отправим на анализ, — говорит Чаушев по-английски.

Швед кивает. Да, офицер прав, надо установить точно, что за снадобье. Капитану тоже важно знать.

Составили акт об изъятии. Швед пожимал плечами. К чему канитель? Из-за понюшки?

— Алкоголь уже недостаточен в наш век, — заговорил швед. Ему вдруг захотелось пофилософствовать. — Мы пытаемся остановить эпидемию, но это безнадежно, господа. Слишком большие силы участвуют в бизнесе. Наркотики лезут во все щели. В наш сумасшедший век…

— У нас нет этой эпидемии, — отозвался Чаушев.

— О!

«Анализ покажет, — думает Чаушев. — Да, стиральный порошок так не возят. Непременно наркотики? Ничего иного Ульсон не представляет. Посмотрим. Мало ли какой химией могли снабдить Игрока!»

Пограничники спускались по трапу, с наслаждением вдыхая прохладу. Порт не спал. В вышине, словно под куполом планетария, реяло беспокойное созвездие, двигалось рывками, круто поворачивало. Невидимый кран в короне огней опустил тяжелую ношу, трюм принял ее, набатно гудя.

— Значит, отвертка…

— Что?

— Из другой оперы отвертка, товарищ подполковник.

Для винтов дивана она велика. Их откручивали самой тонкой стамеской.

— Товарищ подполковник! У кого-то есть перочинный нож с отломленным кончиком.

— Логично.

— На «Тасмании» полундра — марафет нашли. А, товарищ подполковник? Ну, я сомневаюсь…

— Химики скажут.

Если наркотики, тогда… Очень многое будет зависеть от того, что скажут химики. Ломать голову бесполезно. Прежде всего — спать, спать!

День второй

Он мог послать кого-нибудь. Нет, тянет везде поспеть самому.

В лабораторию он примчался слишком рано — за стеклянными стенами была неприступная тишина. Ослепительно белые халаты, высвеченные солнцем, мягкое, бархатное мурлыканье движка. Толстяк Лозневой пробежал по коридору мимо Чаушева, бросил на ходу:

— Посидите пока…

Чаушев шагал взад и вперед, поглядывал на часы, не скрывая нетерпения.

— Пожалуйста! Зайдите ко мне! Извините, мы провозились… Случай заковыристый…

Что ж, неудивительно. Шпионское снаряжение постоянно обновляется. Но Чаушев ошибся. Нет ничего общего с чернилами для тайнописи.

— К счастью, у нас это зелье не процветает. Печать нас информирует, а так — видеть не приходится. Теоретически с «эл-эс-де» мы, конечно, знакомы.

— Значит, наркотик!

— Несомненно! Но в таком виде этот порошок вряд ли идет к потребителю. По всей видимости, полуфабрикат.

— Для какой цели?

Лозневой развел руками:

— Надо исследовать более детально.

— Только в темпе.

— Боюсь, не выйдет в темпе… Мы всего-навсего лаборатория.

— Что вы предлагаете?

— Передать в институт. Пусть профессура выскажется.

— Эх Юрий Михайлович! Я думал, кандидат наук — тоже неплохое звание… Ну что ж, если необходимо… Только вы мне все-таки сформулируйте ваше заключение. Чтобы черным по белому: наркотик!

Ульсон, стало быть, прав. Бизнес, лезущий во все щели… Игрок — торговец запретным товаром. Пожалуй, занятие для него более подходящее. Хотя…

На каждом шагу эти «хотя»…

Сбыт наркотиков и разведка, как правило, не сочетаются в одном лице. Во всяком случае, на нашем фронте. Слишком заметна у нас контрабанда такого рода. Тут еще новый состав какой-то… Однако, черт его ведает, может быть, это средство для террора, диверсий. Окончательно выскажется профессура…

Пока что ничего не меняется. Пограничные наряды по-прежнему будут прочесывать побережье.

Вот если бы нашли утопленника…

Тогда отбой. Отбой на суше, на воде — в том квадрате, где стряслось ЧП. Хотя…

Что теперь скажет Костин? Чаушев пытается собрать разбежавшиеся мысли, обдумать главное. Доложить начальнику следует как можно короче. Изложить свою концепцию. Костин обязательно потребует ее. И опять придется краснеть. Сплошные неясности!

— Есть два варианта, — начал Чаушев.

Костин согласился. На этот раз дух совместного, тесного размышления установился сразу, без предисловий. Да, два варианта. Снадобье, хранившееся в тайнике, взято Игроком или его напарником с собой или извлечено после прыжка в воду, перепрятано, находится на судне.

— Кто-то сломал нож, — сказал Чаушев.

Костин кивнул.

— Да. Заметим себе. Итак, вам представляется…

Утверждать рискованно. Это просто впечатление, не больше. Порошки взяты после исчезновения Игрока. Тот, кто сделал это, очень спешил, сломал нож. А Игроку не было надобности торопиться. Он мог надеть все на себя, приладить снаряжение заблаговременно.

— Если это добро на судне…

Совсем немного слов нужно теперь Чаушеву и Костину. Посторонний вряд ли понял бы их беседу.

— Досмотр судна продолжайте, Михаил Николаевич. Форсируете досмотр, учитывая сроки. Ищете наркотики — пусть все будут в курсе. И ведь так оно и есть.

Если тайный груз остался на судне, то это наркотики, товар преступного бизнеса. И следовательно…

В какой роли Игрок понятнее? Что ему скорее подходит — задание разведки или контрабанда, участие в нелегальной коммерции? Сложный вопрос. Бизнес этот — многомиллионный, миллиардный. Конспирация строжайшая.

— Так как Игрока мы еще не знаем… — произносит Чаушев смущенно и умолкает.

— Еще одна любопытная деталь, — слышит он. — Отвертка, а? Вы обратили внимание?

— Да.

Сказать ли Костину? Вообще неловко делиться соображениями незрелыми, а тем паче ощущениями. Строго говоря, начальству нет до них никакого дела.

— Похоже, он первый раз ехал, — начал Чаушев. — Поведение новичка. Инструмент грубый, явно не годится. Почему-то он выкинул отвертку. Спрятал, неуклюже спрятал и, должно быть, забыл про нее. Вообще, похоже, не в своих санях он. Понимаете, не пассажир для первого класса!

Он произнес это с особым ударением и спросил себя: уловил ли полковник недосказанное?

Странен Игрок как лазутчик. Странен и как подпольный бизнесмен, контрабандист. Обреченностью веет от фигуры Игрока, одиноко гоняющего шашки на палубе. Легче всего представить, что он покончил с собой.

Чаушев почти уверен, Костин подумал о том же. Но существует в горячие дни поиска молчаливый, никем не предписанный уговор — не произносить вслух того, что может успокоить, ослабить усилия, внести ненужные сомнения.

Первая забота — безопасность государства. Первая, основная версия — к нам заброшен враг. Один или несколько. Ее и надо проверять.

* * *

Пакконена никогда не видели таким разъяренным. Его судно опозорено. Судно, которое всегда было безупречным — ни одного конфликта с властями, никаких неприятностей в портах! Команда отборная — для пьяниц, драчунов, для разных прощелыг-бичкомберов места на «Тасмании» нет. И как же иначе? Добропорядочность так же обязательна, как вежливое обслуживание, хорошая пища, чистое белье.

Пакконен со злостью смотрит на Дейрдру, нахохлившуюся в кресле. Она вспыхивает, трет красные глаза, а это еще больше бесит капитана. Обернувшись к Чаушеву, он говорит свирепо, по-русски:

— Соленой воды нам не нужно… Соленой воды достаточно есть в море…

При звуках чужой речи Дейрдра вздрагивает, бросает настороженный взгляд на пограничника.

Чаушев принес бумагу из лаборатории. Теперь он чувствует себя зрителем. Иногда теряет выдержку, ерзает, почесывает колено.

Глаза Дейрдры умоляют, просят верить. Она понятия не имела о наркотиках. Никогда не принимала, не прикасалась даже, сохрани бег! Антонио, наверно, втянули. Он намекал вообще, намекал смутно… Нет, ни слова о наркотиках! Она бы сообщила капитану. Она понимает…

Длинные ресницы намокли, на щеке обозначился черный ручеек, и девушка размазывает его, упрямо мотая головой. Чаушева томит жалость. До сих пор он лишь по книгам иностранных авторов представлял себе, как трагично потерять работу, получить плохую рекомендацию. Чаушев видит и то, что капитан не добьется правды, — она прячется все глубже, придавленная страхом.

— Господин капитан… Клянусь вам…

Затылок Пакконена налился кровью. Он силится выдержать атаку женских слез.

— Я уже слышал, слышал, мисс Клоски… Если вам нечего больше сказать…

Неудобно вмешиваться в разговор капитана с подчиненной, но… Чаушев громко вздыхает.

— Что? — откликается Пакконен. — Вы желаете задать вопрос? Будьте любезны.

Он вынимает из кармана платок, хрусткий от крахмала, пахнущий горьковатыми мужскими духами, комкает и вытирает лоб.

— Мисс Клоски, — произносит Чаушев мягко, — вы сказали, Антонио намекал на что-то. На какие-то обстоятельства или на людей, которые его втянули… В какой форме он намекал, какими словами в точности?

— Он… Я не помню, сэр… Очень нервный господин…

— Его угнетало что-нибудь?

— Я думаю, да… Мне казалось, сэр.

— Что же?

— Он беспокоился насчет сестры, сэр. У него есть сестра, да, сэр, если я не ошибаюсь.

— Где?

Она помолчала, словно рассчитывая, следует ли ей отвечать.

— В Буэнос-Айресе. Она учится там.

Сказала — словно бросила подачку, в сторону, чтобы отвлечь преследователей.

— С сестрой что-нибудь случилось?

— Нет, сэр… Почему же? Она учится на его средства…

— Вот видите, мисс Клоски…

Опять грозный бас Пакконена!

— Оказывается, вы знаете подробности его семейной жизни, мисс Клоски. Вы были хорошо знакомы, мисс Клоски. Я даже имею сведения, к сожалению, не от вас… Паскуа собирался… прервать свое путешествие и сойти на берег… Дейрдра молчит.

— Сойти с вами, — грохочет Пакконен.

У него вид артиллериста, который дает последний, сокрушающий залп по противнику.

Это правда? Или хитрость капитана? Нет, ход для него, пожалуй, слишком сложный. Пакконен рубит с плеча. Новость любопытная. Капитан тоже ведет дознание. Он обязан.

— Разве можно придавать значение, сэр!

Взвинченная, наигранная непринужденность. Дескать, мало ли глупостей слышишь от мужчин. Искорка кокетства пробуждается в ее глазах и тут же гаснет.

— Все же, мисс Клоски, для выяснения всех причин самоубийства, все подробности…

Чаушев спешит вмешаться — Пакконен в любую минуту может вспылить. Накричит, испортит все дело… В соседней комнате назойливо тикает будильник — бомба с часовым механизмом.

— Вы говорите, он хотел уйти с судна… Куда же он вас звал, мисс Клоски?

— В Швецию, сэр. Если всему верить…

— Да, да, мисс Клоски, вовсе ни к чему верить всему, — говорит Чаушев быстро, стараясь заключить на время, обезвредить капитана. — Вы собирались сойти в Стокгольме?

— Нет, только не я, сэр!

Неподдельный, искренний ужас.

— Вы не согласились?

— Боже меня сохрани!

— А он, мисс Клоски… Он сделал вам предложение?

Она отшатнулась.

— Вы серьезно считаете, сэр? Смешно, сэр!

«В самом деле смешно, — подумал Чаушев, устыдившись. — Она всего-навсего горничная. И не ослепительная красавица. Пассажиры первого класса не дарят таким руку и сердце. Впрочем, не беда, лучше быть наивным в ее глазах, чем пугать».

— Билет до Гамбурга, — говорит Чаушев. — Так ведь, капитан? И вдруг понадобился Стокгольм… Но что-то опять расстраивает план, человек исчезает…

Чаушев необычно многословен. Тон у него доверительный. Надо же как-то разрядить гнетущую атмосферу. Вскрываются важные, очень важные факты.

— Забота о сестре? Не вижу повода кончать с собой. У него были еще родные, кроме сестры?

— Не знаю, сэр.

— Он ведь жил в Южной Америке где-то… Где же, мисс Клоски? Он упоминал какой-нибудь город?

— Да, один раз… Табаско, сэр… Случайно застряло в памяти. Вообще я не интересовалась, сэр.

Она смотрит на капитана. Последняя фраза — для него. Личная жизнь пассажира первого класса ее не касается.

— Хорошо, — говорит Чаушев дружелюбно. — Как же вы объясняете… Нормальный человек, интересуется женщинами — и вдруг бросается в море… Значит, что-то произошло. Какая-то катастрофа, не правда ли, мисс Клоски?

— Не знаю, сэр.

Пакконен не издал ни звука, но ее опять сковал испуг. Пальцы стиснули подол синей юбки. И взгляд загнанного зверька, взгляд, от которого вчуже делается больно.

— У вас больше ничего нет? — спросил Пакконен.

Он не удостоил взглядом Дейрдру, движением руки дал понять, что она может уйти. Она буквально ринулась к двери.

— На вашем месте, — говорит Чаушев капитану, — я не стал бы так круто… Я надеюсь, она еще окажется полезной.

— Надежда маленькая, — хмуро басит Пакконен. — Молодая девушка, она должна быть чисто-сер-дечная.

Опустив голову, он разглядывает свои ладони. И словно прочитал длинное слово на ладонях, по складам.

Он лишил свою подчиненную доверия. У Пакконена все решения — окончательные. И в логике ему не откажешь: пассажира видели вместе с горничной, не раз видели. Она явно не договаривает. И следовательно, мешает установить истину. Возможно, вполне возможно, сама причастна к гнусной коммерции.

— Страх — не всегда свидетельство вины, — убеждает Чаушев.

В интересах поиска — спасать Дейрдру от наказания. Избавить ее от страха.

Откуда же стало известно Пакконену насчет бегства, задуманного Игроком?

— Ник, бармен, — отвечает капитан смущенно. Чаушев догадывается почему.

— Греческий брат, — улыбается он. — Он-то, наверно, все знает. Бармен, он всегда в центре событий.

— Слишком в центре, — бурчит Пакконен.

Не любит он сплетников. А послушать бармена надо. Чаушев сам как-то невольно сторонится людей, которые набиваются в помощники, передают слухи.

— С вами хочет поговорить один господин, — слышит подполковник. — Французский господин. Фамилия итальянская — Сарто.

* * *

Сарто не поехал с группой туристов в музей, бродил до обеда по улицам, вбирая шумы, краски, движение незнакомой жизни, пытаясь отвлечься от происшествий на теплоходе.

Вот уж непрошеная удача! Сенсации сами лезут к нему, и как раз когда они надоели, опостылели до тошноты! Самоубийство, груз наркотиков…

А он только одного хочет — отдыха. Он взял небольшое поручение редакции не ради морской поездки.

— Вас подменили, мой друг, — сказал шеф.

— Вероятно.

— Э, вы действительно скисли!

Как растолковать ему? Слова вдруг утратили смысл. Они занимают белое пространство на бумаге, выстраиваются, как игрушечные солдатики, и больше ничего. Их можно перемещать, сделать из убийства налет на ювелирный магазин, составить кроссворд, рекламу мебельной фабрики, извещение о заседании библейского общества. Нет, шеф не поймет. Чем лаконичнее информировать его, тем лучше.

— Я, должно быть, болен, — сказал Сарто. — Я все равно не мог бы написать иначе, клянусь вам.

— Великолепно! — Шеф заерзал в кресле. — Мы это исправим. Вы мне давно не нравитесь, Сарто, вид у вас препротивный. Есть одно средство, безотказное средство…

«Хорошая жена, — подхватил Сарто про себя. — Он познакомит меня с очередной племянницей. Бог весть, сколько у него еще там, на юге, племянниц — костлявых, черных, словно галки, пылко мечтающих о женихе в Париже. Сватать их — любимое хобби добряка Верже».

— Вам нужно проветриться, — сказал он. — Надеюсь, вы не против морской прогулки?

С убежденностью коренного марсельца он прибавил, что для человека нет ничего здоровее, чем море. А задание несложное. Не работа, а развлечение.

Покончив с предисловием, он назвал популярного кинорежиссера. Оливье Аррас путешествует с Иветтой Леклер, сценаристкой. Они где-то в Италии. На будущей неделе они должны покинуть Неаполь — вторая половина фильма, задуманного ими, будет сниматься на севере. Задача такова: выяснить, какие отношения у этой парочки.

— Они адски осторожны, мой друг. Нашего брата не подпускают.

Сарто не отказался, хотя отвращение на миг подступило к горлу. Зато он вырвется из Парижа, глотнет свежего воздуха. А поручение, если взглянуть трезво, обычное. А жить как-то надо… Мы — слуги публики, как принято говорить в торжественных случаях. Публика покупает. Она покупает убийства, пожары, покупает любовную связь Оливье Арраса.

Через день Сарто уехал.

Он вышел из вагона в Неаполе, чувствуя горечь во рту от скверного кофе, выпитого в пути. Зашел в первый попавшийся отель, оставил чемодан, побродил по рынку, расплескавшемуся в узких переулках, под гирляндами застиранного белья.

Твои запахи, твоя стремительная речь, страна предков! Когда-то на таком же рынке, только не здесь, а на окраине Рима, дед Сарто сидел поджав ноги в убогой мастерской, чинил истоптанную обувь бедняков. Отец, спасаясь от нищеты, перебрался в великое герцогство Люксембург, удачно женился, стал хозяином пансиона в Арденнском лесу. Что и говорить, повезло! Родня завидует ему, завидует и сыну, Рудольфу Сарто, парижанину, образованному и обеспеченному синьору…

Теперь еще труднее сносить бедность. Дед — тот мечтал лишь о пицце, о пышной белой пицце[1], поджаренной на оливковом масле, слегка смазанной томатным соусом. Много ли было тогда соблазнов! Как бы он перепугался, если бы в переулке появилась вот эта тележка, навьюченная транзисторами, точно сеном. Дьявольское наваждение!

Учиться играть на гитаре хлопотно и дорого, транзистор обойдется куда дешевле. Продавец — щуплый юноша с лукавыми глазами — уговаривает, расхваливает, потом вдруг умолкает. К тележке приближается полицейский. Товар слишком дешев, подозрительно дешев…

Сарто отошел к другой тележке — эта обосновалась прочно, на постоянном месте, под тентом. Безделушки, сувениры, курьезный, уменьшенный мир. Маленькая цитадель из розового мрамора нейлоновой женской сорочки, слащавые рамочки, обклеенные морскими ракушками, настольные помпейские колонны… Уступка исконному человеческому импульсу — взять и унести к себе. И так как нельзя водрузить на столе подлинные остатки Помпеи…

— Мистер! — обратился к Сарто торговец. — Ю уант уат?[2]

— Вы что, забыли свой язык? — буркнул Сарто по-итальянски, внезапно рассердившись.

Он не ожидал от себя такой реакции.

Пора браться за работу. Пора, как ни противно. Надо выслеживать Оливье Арраса, его спутницу, выяснить, спит он с Иветтой или нет и намерен ли режиссер разводиться. Идиотское, пошлое занятие! Но он — Сарто — взвалил это на себя, и теперь он обязан тащиться на виа Рома, в бар, что напротив конторы «Эр Франс», и завязывать знакомство с каким-то Одоардо. Уламывать его, подбивать на откровенность, не скупясь на чаевые. Ведь Аррас и сценаристка прячутся от любопытных, и обычным путем их адрес не получишь.

Бар оказался с виду добропорядочным. Набит сластями, как все итальянские бары. Место бойкое, людное. Бармен вертелся волчком и чуть не кидал на стойку чашечки кофе. А впереди Сарто смуглый сицилиец, доказывавший что-то на своем немыслимом диалекте, бесконечно долго покупал почтовые марки. Наконец Сарто привлек внимание бармена и тихо спросил:

— Могу я видеть синьора Одоардо?

Рука с чашкой дрогнула, юноша оторопело уставился на Сарто.

— Его нет… А вам зачем?

— Я подожду, — сказал Сарто.

— Это бесполезно… Его не будет…

— Где же он?

Бармен пожал плечами.

— Кто-нибудь у вас знает? — Сарто заговорил громко. — Может быть, ваш хозяин…

Он почему-то не ожидал такого оборота дела и растерялся не меньше, чем бармен. Как же теперь быть? Шеф назвал только Одоардо, и стало быть, других путей к беглой парочке в редакции не ведают. Сарто не заметил, как из-за столика встал худощавый, узколицый господин в сером костюме и подошел к нему.

— Вы спрашивали Одоардо?

— Да. Простите, вы…

— Полиция, — сказал узколицый.

Он очень вежливо препроводил Сарто в квестуру. А там, в огромном дворцовом кабинете с высоченным потолком, его принял господин постарше, тоже отменно вежливый, с галстуком ярчайших красно-зеленых тонов. Над головой франтоватого комиссара красовался Везувий в шапке дыма, на фоне закатного неба.

— Вы нас извините, — слышит Сарто. — Рутина, обыкновенная рутина.

Комиссар листает документы Сарто и не перестает сокрушаться. Конечно, полиция ничего не имеет против него лично. Абсолютно никаких подозрений. Полицейский в баре имеет инструкцию — задерживать каждого, кто проявит интерес к Одоардо. Обстоятельства вынуждают…

Сарто счел за лучшее не спрашивать, что с Одоардо. Нужен не он, а кинорежиссер Аррас. Более точными его координатами редакция не располагает. Он — Сарто — журналист, выполняет задание.

— Тоже рутина, — сказал он, кисло усмехнувшись.

Комиссар источал улыбки.

— У вас превосходный выговор, — восхищался он. — Вы давно живете в Париже?

Это была явная лесть, и в ответ Сарто обнаглел — соврал комиссару, что он в известной степени, через родственников отца, неаполитанец.

— О, в вас есть что-то наше! — откликнулся комиссар, ликуя. Затем он припал к телефону и не выпустил трубки, пока не навел справок об Аррасе. Режиссер тоже пытался увидеться с Одоардо.

Аррас не едет в тропики. Нет, он избрал северное направление. Завтра в девять часов утра они отплывают на лайнере «Тасмания», он и сценаристка Леклер, в двух

Комиссар радуется. Он не представляет себе, с каким наслаждением парижский журналист наплевал бы на все это, забился бы на какой-нибудь пляж; где поменьше народу. Кинулся бы в море — пусть выполощет из головы все мысли, все заботы.

— Еще раз прошу прощения, — говорит комиссар. — Мы должны действовать решительно. Перед нами ловкая, опасная шайка. Наркотики…

Хорошо бы все-таки поваляться на пляже, хоть немного.

— Конспирация у них дьявольская. Вообще страшно утомительный розыск. Попробуйте расколоть субъекта, если шайка его от каторги спасает. За паспорт с новой фамилией он на все готов. Недавно этак перелицевали одного пройдоху. Гуляет пока, скользкий… А прошлое у него, надо думать, богатое…

Действительно ли он сказал — «из Южной Америки»? Поручиться Сарто не может.

— Организация огромная, синьор, — и комиссар развел руками, — филиалы по всей Европе. Ну, между нами, мы действуем совместно с интернациональной полицией, так что я в курсе. Многие явки раскрыты и взяты под наблюдение. Поставлены капканы… Понятно, самые важные тузы выйдут сухими из воды. Увы! Это уж так водится… Все же шайка основательно потрепана. Потому-то и вербуют всяких отпетых, которым терять нечего. Вы понимаете, это осложняет нам работу. Новые лица, нам неизвестные…

Что еще сказал комиссар?

— Народ, понятно, не всегда надежный. Но ведь от них не убежишь. Прикончат. Конспирация адская. Попал к ним — не выпустят.

Сарто рассеянно кивал. Да, адская. Это известно.

Итак, лезет в руки репортаж с неаполитанского «дна». Бар на виа Рома — центр преступной торговли… Комиссар гостеприимно открывал свои досье — он недвусмысленно выражал желание фигурировать в большой парижской газете.

* * *

— Вы видите, — слышит Чаушев, — я не в состоянии вам помочь.

— Нет, мне очень интересно. Я понимаю, тогда вам было не до того…

Игрок стал еще яснее, если тогда в квестуре речь шла о нем. Да, человек в подпольном бизнесе случайный. Там, конечно, ценятся и сноровка и деловой опыт. Но в тяжелую минуту понадобились новички. Игроку нужно было переменить имя, исчезнуть. Его купили. Да, липовым паспортом. И дали работу… И в этой ситуации Игрок выглядит как-будто естественно. Человек не на своем месте…

— Курьезный тип, — сказал Сарто. — Я даже сказал себе, знаете, он плохо кончит. Что-то такое…

Игра на палубе. Ожесточенные матчи с самим собой.

— Но причина самоубийства? — сказал Чаушев. — Причина? Похоже, кто-то довел его… Видимо, на судне кто-то еще связан с бизнесом. Кто?

— Он ухаживал за горничной, — улыбнулся Сарто, — а кроме нее… Нет, он избегал знакомств. Я однажды хотел сыграть с ним партию. Отказался. «Я устал, синьор» — вот ответ. Подобрал свою курточку и зашагал прочь. Непонятно! Боялся выдать себя чем-нибудь?

— Похоже, — согласился Чаушев.

— Можно подумать, над ним висела опасность.

— У вас сразу сложилось такое впечатление? — спросил Чаушев. — С самого Неаполя или после?

— Нет, с самого начала.

— Комиссар полиции держался победителем, судя по вашим словам.

— Да, в Неаполе арестовали нескольких. В других городах тоже. Не только в Италии.

— Может быть, здесь, на судне, кто-то следил за…

Чаушев чуть не сказал: «за Игроком». Осекся. Игрок — это из служебных документов с грифом «Секретно».

— Не замечал, нет… Полиция может оказаться всюду, впрочем… Или кто-то из шайки…

Если у Игрока и были счеты с кем-нибудь на борту, то серьезные. Не мелкая свара, слышная соседям, не добыча для сплетников. Но как разобраться?

— Грустный факт, — говорит Сарто. — Человеку надо покончить с собой, чтобы обратили внимание. Или учинить противозаконное… Интерес к человеку бывает в основном полицейский. Вы извините меня…

— Пожалуйста, — рассмеялся Чаушев. — Однако вы все же решили мне помочь.

— Да. Мне интересно, — ответил Сарто прямо. — Вы ведь очень страшные, советская полиция! О-о!

Чаушев спрашивает, как понравился город, как прошли первые два дня в новой стране.

— Трагедия! Не хватает времени…

— А как поживает ваша болезнь? По-английски она называется сплин, так ведь?

— В классической литературе, — усмехнулся Сарто. — Теперь ее никак не называют. Но, однако, вирус существует. Одна из пакостей нашей эпохи. Она и вам грозит.

— Вы находите?

— Человек жаден, ему всего мало. Каждый желает иметь свою машину. Ну что ж, у меня есть машина. Но я езжу большей частью в метро. В Париже машину некуда поставить.

— Засилье вещей! — улыбается Чаушев. — У вас на Западе шумят об этом, я читал.

— Пишут, что и вы не исключение. А вы считаете, у вас иммунитет? Тогда в чем же он состоит? О, вы уверены в себе. Это хорошее качество, если в меру…

— Я верю в людей, — говорит Чаушев. — Да, люди не хотят материальной нищеты. Но и духовной тоже.

Ему нравится откровенность француза.

В ущелье между двумя тучами-гигантами пробилось солнце, обожгло лицо. Чаушев зажмурился.

— Идемте в тень, — сказал Сарто.

Что-то удерживает подполковника на судне, мешает закончить беседу.

Они перешли на другой борт, прижатый к суше. Тень «Тасмании» уже накрыла причал, погасила сверкание лака на тракторах-тягачах, ожидающих отправки в Африку. На груде мешков брезент словно другой, темный, без царапин и дыр. Тень ломается, раскалывается, но упорно растет, заливает кузов трехтонки, штурмует стену пакгауза. Чаушев смотрит на нее и чувствует, как вместе с вечером наступает усталость.

— Между прочим, — говорит он, — относительно интереса к человеку… На нашем судне Паскуа привлек бы больше участия. Но у нас, если человеку неладно, бросятся к нему, попытаются помочь.

— Да? У вас другая атмосфера, это правда, это мне очень интересно — моральная разница.

Из-за пакгауза вынырнул автобус, потом другой, третий. Вереница их застыла в проезде, залитом асфальтом, и к «Тасмании» потянулись туристы.

Чаушев шел навстречу пестрому потоку. Солнце спряталось и вновь полыхнуло. До боли яркими стали красные и оранжевые пальто, глянец синтетических сумок, поясов, сапожек.

Знают ли все эти люди о находке на «Тасмании», в семнадцатой каюте? Наверное, да. Пакконен решил не делать секрета, и Чаушев одобрил. Возникла смутная надежда — вот сейчас какой-нибудь турист подойдет к советскому офицеру…

Второй день стоянки «Тасмании» скоро на исходе. Сейчас, вернувшись в свой кабинет, Чаушев снимет трубку, услышит голос полковника Костина.

Что сказать начальнику?

Первая версия шатается, рушится, укрепляется вторая. Самоубийство.

Но утопленник не обнаружен.

Груз наркотиков, по-видимому, на судне. Но он тоже не обнаружен. Поиск продолжается. А время подхлестывает, осталось два дня.

День третий

Табаско… Табаско… Это название, кажется, возникло в сновидениях, сумбурных и тяжелых. Ложась в постель, он сказал себе, что утром надо разыскать Табаско на карте, в справочниках. Проснулся рано, жена и сын еще спали.

Восточный ветер развеял тучи. Вспыхнул один из тех обманчивых

Табаско в горах, у экватора. Табаско в глубине тропических лесов, изрезанных прожилками ветвистых, исчезающих рек. Табаско на берегу океана, в маленькой южноамериканской республике…

Внизу, в сквере, играли дети. В их гомоне нет-нет да и слышалось Чаушеву: «Табаско, Табаско!»

Повторялось потом и в автобусе, на пути в порт, вплеталось в ритмы улицы. Навязчивое Табаско усыпляло. Чаушев хоть и выпил подряд две чашки крепкого кофе, но утренней бодрости не ощущал.

Приближаясь к «Тасмании», он хмурился, недовольный своим состоянием, «баллом настроения», как выражались когда-то в военной среде. И тотчас забыл об этом, погрузившись в недра лайнера, в его шумы, в его запахи, в его многоязычье. Помогали отвлечься от самого себя и глаза бармена Никоса.

Глаза смеялись, подмигивали, бегали, словно звали играть в кошки-мышки. И Чаушев, невольно впадая в шутливый тон, сказал!

— Говорят, вы же знаете.

— Я? Бог с вами, подполковник! Горничная гораздо больше знает, чем я.

— Кого вы имеете в виду?

— Вашу знакомую. — Никос играл глазами. — Черненькую.

Пакконен заерзал в кресле, мрачно хмыкнул.

— Она нам мало помогла, — сказал Чаушев.

— Так что же я могу, помилуйте!

Чаушев не ждал от Никоса многого. Стоит ли вообще тратить на него время? Маска, непроницаемая маска из ужимок, смешков, из словесного мусора. Или все это так усвоено, так въелось, что стало натурой? Но ведь он не за стойкой бара, черт возьми! Не просят же его сбить коктейль и при этом почесать язык.

— Я бармен, у меня люди пьют. Чем они занимаются еще, в каютах, на палубе, это не мое дело. Правда, господа? И не все, что ты видишь, надо передавать в другие уши. Я правильно говорю? Но вы считаете, я могу помочь? Очень хорошо. Я думал, когда же подполковник вспомнит про меня, греческого брата? Или никогда не вспомнит?

Конца нет болтовне!

— А может быть, я для кого-то немой как рыба. Кому-то я не скажу, а подполковнику скажу.

Что же? Ерунда, пустышка! У Чаушева все меньше надежды получить путное.

— Но подполковник меня не спрашивал. Он не зашел ко мне, не спросил…

Обида?

Э, скорее всего, тоже наигрыш! Чаушев не сразу ощутил перемену. Ухватки расторопного бармена, завлекающего клиентов, беспечного забавника как будто гасли. Нет, они не исчезли совсем, но за ними вдруг обрисовался другой Никос.

— Вы можете не поверить, подполковник, — слышит Михаил Николаевич, — ваше право. Но ответьте мне по совести — неужели я не умею отличить фашиста, если я воевал против фашистов?! Вы не интересовались, подполковник…

— Воевали? — переспросил Чаушев. — Где?

— На родине, в Греции.

— Но ведь вам…

— Мне сорок шесть лет, подполковник.

Верно, морской воздух так волшебно сохраняет молодость.

— Мой секрет, подполковник. Есть эликсиры… Если вы позволите вас угостить…

Тут он откровенно рассмеялся над своей выдумкой. Или, как сдалось Чаушеву, над комедиантской своей личиной.

Лицо его посуровело, отвердело.

— Я не стреляю в фашиста, подполковник. Я наливаю ему в стакан. Я ему кланяюсь. Я ему наливаю, что он заказал, — виски или водку. Пожалуйста, пейте на здоровье! Он тоже не стреляет. Он едет в первом классе. Уважаемый господин Гертнер.

Гертнер… Знакомая фамилия.

— Что я могу сделать? Я говорю с ним по-английски. По-немецки я тоже знаю, но я не хочу доставлять ему удовольствие. Пусть мучается.

Гертнер… Ну конечно, тот лихой служака из Кельна… Отчетливо вспомнилось, как он, вытянувшись, подал паспорт. С тех пор он несколько раз попадался Чаушеву, прямой, сухощавый; с тростью, с пулеметным ее стуком, который тянется за ним по палубам, по салонам, всюду.

— Допустим, так, — сказал Чаушев. — Допустим, он фашист. Но для меня важно…

— Мне не надо партийной карточки, подполковник. Как он смотрит на меня? Грек, низкая нация, фу! У нас никто его не любит. А тогда зачем он сел на этот корабль? Это не немецкий корабль. Почему он не полетел на самолете?

Это прозвучало наивно, и Чаушев улыбнулся.

— Подождите, вам не будет смешно! — воскликнул Никос с огорчением. — Вы спрашивали горничную, с кем итальянец встречался. Так с Гертнером встречался, они играли на палубе.

Наконец-то партнер! Нашелся один!

— Играли, клянусь, видел своими глазами.

— Когда, не помните?

Никос наморщил лоб, назвал день. Сразу после Антверпена — вот когда это было. Они разговаривали. И не очень-то дружелюбно. Паскуа злился, играл кое-как, просто колотил шашки. Только одна фраза из их разговора донеслась до Никоса: «Я не глухой». Они замолчали, заметив бармена.

— Я первый раз видел, что Гертнер играет. Я потом играл с итальянцем. Он играл так, без внимания…

— Машинально?

— Да.

От волнения русская речь Никоса стала отрывистой, небрежной.

— А потом? Они встречались?

— Они — в разные стороны… Один туда, другой сюда. Немец часто бывал в баре. Старик, а водку хлещет, как грузчик. И не пьянеет. Держится крепко, будто вбитый в пол. Правда, третья нога есть — палка. Итальянец тоже заходил. Увидит немца — и вон. Не то что за одним столиком, в одном зале они почти не бывали вместе. Разве только на минуту, на две. Итальянец, тот однажды пулей вылетел.

Случайные совпадения? Никос божился, что нет. Паскуа, бедняга, даже не допил свой херес.

— Представьте себе, — говорит Чаушев, — просто два пассажира несимпатичны друг другу.

— Где симпатия! — встрепенулся Никос. — У Паскуа страх перед Гертнером.

Паскуа — несчастный человек. Все зло от Гертнера, от таких, как он. Никос убежден в этом. Он пробовал завести разговор с горничной. Она тоже боится.

— Я говорю ей: «Ди, ты поступаешь идиотично». Она Дейрдра, а у нас она называется Ди, среди служащего персонала. Я говорю:. «Наркотики, Ди, это тюрьма, это камера, много лет. Ты все отвечай советскому офицеру!» Вы видите, я — союзник.

— Спасибо, — сказал Чаушев.

— Не стоит, подполковник. Я это чувствую как долг. Хочется верить, почти веришь, и что-то мешает…

Профессиональная осторожность, привычка избегать поспешных оценок. И еще опыт, который лукаво нашептывает: с барменами надо держать ухо востро! Ловкачи! Сплошь и рядом именно бармен — главный воротила валютных махинаций, фарцовки.

— Значит, не забыли войну, — сказал Чаушев. — Вы где сражались? Партизан?

— Сначала это была армия, подполковник. Армия генерала Маркоса. Вы слышали?

— Да.

— Пелопоннес, горы?

— Да, читал.

Как же сложилась его судьба? Где обосновался?

— В Гётеборге. Но это не родина. В Грецию мне нельзя. Россия — тоже родина. Я

— Нет. Не приходилось бывать.

— Большой город теперь.

— Да, — сказал Чаушев, — города растут.

Он оттягивает время, чтобы лучше понять, разобраться в своем отношении к Никосу. Были, в сущности, на одном фронте. К чему была эта болтовня насчет общей веры? Православный брат! Мог бы с первой встречи вести себя иначе, без фиглярства. Или и тогда вмешалась обида? Советский офицер, союзник, увидел в нем только бармена, разбитного слугу…

— В некоторый момент вас, может быть, спросят, подполковник, — слышит Чаушев, — честный человек Никос Теодорис или нет? Дать ему позволение возвратиться в Ставрополь?

Глаза Никоса ждали, выпытывали. Чаушева смутила прямота просьбы.

— Не моя компетенция, — сказал он и улыбнулся, пытаясь смягчить официальность ответа.

Прощаясь, он прибавил:

— За содействие буду благодарен. Если еще что придет на память… И вот, прошу учесть, наш разговор насчет немца, насчет горничной ни для кого не секрет. Наоборот, я считаю, все должны быть в курсе.

Да, всем надо быть в курсе. Дверь капитанской каюты закрыта плотно, однако все, о чем здесь ведется речь, отдается во всех коридорах, салонах, кубриках «Тасмании». И тем лучше. Возникает множество добровольных поисков. Струится сплетня, но действует и хорошее стремление обнаружить правду.

Игрока жалеют, Гертнера не любят…

Чаушев посмотрел на часы. Костин ждет очередного доклада. Что сообщить ему? Пока, в сущности, очень мало. В круг поиска вошло еще одно лицо — Гертнер.

А что думает Пакконен? Он не вмешивался в беседу, словно отсутствовал.

— Он неплохой бармен, — роняет капитан, сплетая крупные, белые, крепко пахнущие мылом пальцы.

Больше ему нечего сказать.

Чаушев съездил к Костину, пообедал. На обратном пути корил себя: раньше надо было вызвать Никоса. Вечно одергиваешь себя, как бы не переступить рамки служебно необходимого.

А как быть с Гертнером?

Повод для беседы слабый. «Сообразуйтесь с обстановкой, — напутствовал Костин. — Вы опытный дипломат».

Михаил Николаевич колебался, а молва между тем все упорней сводила Гертнера с пассажиром из семнадцатой.

И Чаушев решился.

* * *

— Я к вашим услугам, — сухо сказал Гертнер. Свою неразлучную тросточку он чуть приподнял при этом, будто часовой, который собирается выполнить некий воинский артикул. Потом сел, держа трость по-прежнему прямо и стиснув ее острыми коленями.

И сразу, перешел в контратаку.

Чаушев едва успел изложить свою просьбу — припомнить контакты с Антонио Паскуа, покончившим с собой. Гертнер возмутился. Он привстал, опершись на палку, снова сел. Как только Чаушев замялся, не найдя в памяти нужного слова, немец заговорил:

— Ах зо! Я ожидал этого… Я собирался жаловаться, герр капитан. Мне известно, от кого это исходит.

Он владел английским хуже Чаушева, но не смущался, сердито постукивал палкой, буравил взглядом Пакконена:

— У вас не дисциплина, не дисциплина… Отвратительно, герр капитан. Персонал наглый, никакой воспитание. За спиной я слышу плохие слова. Да, да, я имею уши, герр капитан. Я могу обращаться к герр Нильсен. Вы желаете, нет?

«Ого! — подумал Чаушев. — Один из главных акционеров фирмы, которой принадлежит «Тасмания». Если это тот Нильсен. Наверняка тот, ишь как разошелся старик!»

— Вы мне не ответили, — напомнил Чаушев.

— Ах зо! Да.

И, однако, опять потекли протесты, и тросточка нещадно колола пол, впивалась в него медным наконечником. Старик игнорировал Чаушева, едва обернулся в его сторону.

— Простите, господин Гертнер, — сказал Пакконен. — Господин подполковник имеет право на ваше внимание.

Молодец Пакконен! Поставил наглеца на место. Чаушев ликовал: старик сразу сбавил тон, сообразив, что его атака на капитана не удалась.

— Что ж, я подчиняюсь, господин, подполковник. Спрашивайте.

— Я повторяю…

— Ах зо, контакты! Никакой контакт, никакой, — отчеканил он и затрясся, тиская серебряную голову лошади — рукоятку палки. — Паскуа, этот грязный субъект, этот…

— Однако есть свидетели, — сказал Чаушев.

— Ах зо!

Тросточка дрожит, Гертнер оскорблен напраслиной. На него клевещут. Да, он один раз играл с итальянцем, говорил с ним. Призывал его к порядку, учил правилам общежития. Господин абсолютно невоспитанный! Запускал свои деревяшки прямо под окно каюты. Не давал спать. Он — Гертнер — привык спать после обеда, по крайней мере, полчаса…

«Я не глухой», — вспомнилось Чаушеву. Однако Гертнер мог услышать что-то другое. Не только удары шашек…

— Вы говорите по-итальянски, господин Гертнер?

Чаушев спросил как бы между прочим, из любопытства.

— Очень немного… Очень скверно…

Вопрос неожиданно встревожил его.

В Италии он бывал по делам службы. Оказывал итальянцам техническое содействие. Пока длилось соглашение с Муссолини.

— Руперт Гертнер, мой брат, комендант в Болонье… Я не военное лицо. Я инженер…

Вот в чем дело! Я, мол, лицо штатское, вреда никому не причинил. Не исключено — кто-нибудь принял меня за бывшего коменданта Болоньи. Так я не тот Гертнер.

— Я инженер, — повторил немец, извлекая из кармана пиджака бумажник. — Специальность — бетон.

Он довольно настойчиво попросил Чаушева и капитана посмотреть фотографию, вырезанную из газеты. Гертнер сидит за длинным столом, в ряду других господ, под пышной люстрой. Заседание правления строительной компании «Рейн — Бауверк» в Кельне.

— Я не воевал. Когда война, моя работа — бункеры. Маленькие? Нет. — И он презрительно отмахнулся. — Большие бункеры, как дом, как небоскреб.

Чаушев видел их в сорок пятом году в Германии. Там и сям, то чад рощицей, то над крышами города возвышались гигантские, серые, безглазые кубы. Война, казалось, не осаждала эти крепости-убежища, она их обошла. Чаушев спрашивал себя, сколько сил нужно для того, чтобы убрать их. Верно, долго будут торчать. Один-два, пожалуй, стоит сохранить. Зловещие, нечеловеческие здания! Лучшего сувенира от гитлеровской империи и не придумаешь.

Теперь он деловой человек. Кроме того, член муниципалитета. Но и этого мало, он активист туристского общества «Радость в пути» и отрабатывает здесь, на «Тасмании», восьмую тысячу километров.

Гертнер выдавал справки о себе коротко, точно. Солидный, заслуженный человек, на которого брошена тень. Как будто ему пристало якшаться с каким-то Паскуа, темной личностью, контрабандистом! Сделал ему замечание, указал, как надо вести себя в общественных местах, — вот и все.

— Вы сели в Неаполе? — спросил Чаушев.

— Да.

— Ваша фирма имеет там дела?

— Нет. Я отдыхал поблизости от Неаполя. Врачи рекомендовали морские купания. Теплые купания.

— В августе там жарко, — сказал Чаушев.

— Для меня о’кэй, господин подполковник.

Чаушев спрашивал, держа на колене блокнот. Временами делал заметки. Раздался хруст.

— Фу досада. — Он поднял карандаш, повернулся к капитану: — У вас нет перочинного ножа?

Пакконен запыхтел, роясь в карманах. Вид у него был донельзя озабоченный.

— Нет, очень жаль…

— А у вас?

Сейчас Чаушев напрягает внимание, зрение до предела. Нет, конечно, нелепо воображать, что Гертнер, стреляная птица, выложит нож

Трость застыла. Кажется, Гертнер крепче стиснул ее, и жилы на руке набухли как будто…

— У меня нет ножа, господин подполковник.

Что-то новое в тоне. Нотка ненависти… Впрочем, все длилось секунду-две.

Может, не следовало… Нет, пусть знает, что мы смотрели в оба глаза в каюте. Что от нас не укрылась и мелочь. А то слишком он самоуверен. Потревожить не мешает…

Чаушев встал.

— Я задержал вас, извините, — сказал он. — Время обеденное. Приятного аппетита.

Гертнер отвесил каждому быстрый, резкий поклон. Стукнул тростью, высказал капитану пожелания. Надо надеяться, наркотики, отвратительная зараза, не найдут больше места на судне.

Пакконен проводил его до двери. Вернулся, подмигнул Чаушеву, фыркнул:

— О-о! Он пожалуется Нильсену! О-о! Очень высокая персона. Я должен падать вниз, на колени.

Пакконен уже отплавал срок, необходимый для пенсии. В любую минуту он может распрощаться с хозяевами «Тасмании», уехать на родину, в финляндский город Оулу, на север. Неплохо в тех местах ходить на лыжах, ловить в порожистых реках лососей.

* * *

Сарто долго бродил один.

Часа два он протолкался на рынке. Попробовал яблоко, угостился красными кислыми ягодами. Записал название — клюква. О, как в России любят кислое! Поразился тому, что рынок вольный, не государственный. Старушка, оказавшаяся учительницей французского языка, сказала: торгуют сами крестьяне, привозят свое, сами назначают цены. Удивительно! Потом Сарто зашел в магазин. Ноги гудели, просили пощады.

Он обошел все пять этажей универмага. Ни одна из продавщиц не подошла, не спросила, что ему угодно. Они не очень-то воспитаны, даже грубят. Почему?

Купил в киоске «Юманите», шагал, помахивая газетой, чуть ли не в нос тыкал прохожим — авось завяжется знакомство. Появилось давно не испытанное желание узнавать, спорить.

Шеф говорил, морской воздух делает чудеса. Э, при чем тут воздух! Редакция, разговор с шефом, дождливый Париж — все это было, кажется, много лет назад. Может быть, дурацкое поручение приснилось ему? Ох, если бы так!

Несмотря на усталость, он принялся за обед с волчьим аппетитом. Лица соседей виднелись как бы в тумане. Аррас и Иветта, злая, быстрая, в звенящем платье, наполовину из металлических колечек и планок, сидели, как всегда, рядом, но отодвинувшись, и друг на друга почти не смотрели. Старичок немец, обычно разговорчивый, сосредоточенно возился с цыпленком. Визави Рудольфа, толстый швейцарец, сказал:

— Гертнера вызвали к капитану. Там сидел русский офицер.

— И чем кончилось?

Толстяк пожал плечами:

— По-моему, он не в духе, все же…

Гертнер ел молча, глядя в тарелку. «До чего мы респектабельны, — подумал Сарто. — Сгораем от любопытства, а развязать язык не решаемся».

Он стремительно расправился с цыпленком, отставил сладкое. Томило давно не испытанное нетерпение. Влетел в бар. Слава богу, еще можно пробиться к Нику. Взобрался на табурет, заказал рюмку шерри.

— Гертнер выскочил, будто из финской бани, — сказал Ник. — Почти час его держал русский.

— Вытянул что-нибудь?

— Потрепал основательно. Вы видели немца? Какое ваше впечатление? Я считаю, знает волк, чью овцу утащил. Он был тут, у меня, после парилки. Хватил два виски, не поперхнулся. Чистых, без содовой.

— Твердый камешек, — сказал Сарто.

— Горничную тоже вызвали. Не зря! Гунвор мне сказала…

Ник ринулся к кофеварке.

— Она сказала, — слышит Сарто, — Дейрдра того и гляди кинется в воду. Вдогонку за итальянцем.

Ник ни на секунду не замедлял работу, бутылки точно сами соскакивали к нему с полок.

— Такие типы, как герр, не исправляются. Я представляю, что он вытворял двадцать пять лет назад.

— Я не представляю.

— Он презирает нас, мосье. Джанкарло не даст мне соврать, наш электрик. Вы, говорит, изменили нам во время войны. Это Гертнер сказал. Он итальянцев особенно ненавидит, мосье. И французов тоже.

— Но при чем наркотики?

Ник дернул плечами. Опрокинул две бутылки сразу над стаканом, поднял в нем ураган длинной кроваво-красной ложкой.

— Э, мосье, есть же виновный! Жулики не убивают себя. Их нарочно не утопишь.

«Пожалуй, логично», — подумал Сарто.

— Война, она не совсем кончилась, мосье.

Однако при чем наркотики?

Сарто не застал войну. То есть почти не застал. Держать оружие не довелось. Жером, старший брат, тот воевал, ушел к партизанам, и Руди запомнил его, обросшего, с трофейным маузером на поясе. Мать выносила ему мешок с провизией. А самое яркое из воспоминаний детства — автоматы, немецкие автоматы, наведенные на отца, на мать. Они долго стояли так, приготовившись к смерти. Командир считал: «Раз, два, три…» Потом опять принимался считать. Руди оцепенел. Еще минута, другая — и он кинулся бы на офицера. Глаза перебегали с утюга на кочергу, на кофейник, на старую дедовскую кофейную мельницу — что потяжелее и поближе… Командир вдруг прокаркал что-то, немцы опустили автоматы, ушли, и один из них крикнул по-французски, что Жером не спрячется, все равно попадется.

Он был молодцом, перехитрил их.

Наркотики и нацизм — что общего? Хотя черт его знает! В наш век нигде нет спасения от политики.

Сарто пошел к себе. Ноги требовали отдыха. Что, если поваляться? Он рывком откинул одеяло, сердито взбил подушку.

Скверно! События идут мимо него…

В графине опять нет воды. Горничная от рук отбилась, пренебрегает своими обязанностями. Да, да, отличный случай завести разговор!

Он вышел в коридор.

На повороте едва не налетел на Арраса. Режиссер, в мохнатом халате, поднял посоловевшие глаза, буркнул извинение.

«На черта вы мне сдались оба, — подумал Сарто. — Вы и ваша прелестная. Целуйтесь, глотайте вместе пилюли, погружайтесь в безумие, сходите вместе с ума — мне наплевать. Тут события поважнее».

Дейрдра хлопотала в бельевой, разбирала простыни, наволочки, прибывшие из стирки, раскладывала по комплектам. Скосила глаза на Сарто, улыбнулась:

— Вам что-нибудь нужно?

— Воды, — бросил он. — Элементарной воды. У вас можно подохнуть от жажды, как в Сахаре.

Улыбка Дейрдры, ее загорелые ноги, щедро оголенные, сейчас раздражают Сарто.

— Одну минутку, мосье! Хорошо?

— Только не дольше.

Она не заставила себя ждать.

— Вы извините, мосье!

— Я понимаю, — говорит Сарто как можно любезнее. — Вы расстроены, мадемуазель.

Она молчит. Переставляет настольные часы, книгу. Смахивает пыль со столика. Выдает сервис с превышением.

— Естественно, мадемуазель. Гибель вашего знакомого…

«Мадемуазель, вы уже вытирали часы. Не надо так жестоко с ними обращаться. Стекло может треснуть».

Вслух он произносит другое:

— Меня, конечно, не касается. Я прошу прощения, мадемуазель. Я просто подумал… У вас неприятности, и если я могу вам помочь советом…

— Мне никто не может помочь…

Вырвалось с отчаянием. Не сдержалась — и теперь раскаивается. Отвернулась,

Сарто злится. Он же умел находить нужные слова, добиваться признаний. Оттого и прославились его репортажи.

— Да, конечно, — говорит он. — Мертвого не воскресить.

— Вы… Вы ошибаетесь, мосье…

Она выпрямилась перед ним.

— Все смотрят на меня, как будто я… Я ничего не сделала, мосье. Какой-то маньяк лишил себя жизни…

— Нехорошо, мадемуазель, сердиться на покойника.

— Да, вы правы, мосье.

Она вышла.

«Здорово увязла, — думает Сарто. — Или в самом деле ни при чем…» Он выпил залпом стакан воды. Растянулся на койке, закрыл глаза. Через пять минут вскочил. Потянуло на палубу.

Маршрут знакомый, как своя ладонь. Дверь в вестибюль, окна кают, почти все затянутые шторами, — многие наслаждаются послеобеденным оном. Окна судового бюро информации, увешанного картами, рекламой туристских, авиационных, пароходных фирм. Косое солнце озаряет помещение.

Сарто, как обычно, бросает улыбку путешественнику — забавному господину на плакате.

У него отвислый нос, круглый животик, тирольская шляпа с пером. Над ним стайками кружатся реактивные самолеты. У ног мчатся электропоезда, швартуются океанские лайнеры. Куда же податься? К Эйфелевой башне? К пирамидам? К бронзовым таитянкам, у которых вместо лифчиков гирлянды цветов? Физиономия путешественника выражает любопытство и растерянность. Обилие путей и транспортных средств подавляет его.

«Мы едем, едем, едем, — думает Сарто. — А к кому? Дорога самая трудная — между двумя человеческими существами».

Он вернулся в каюту. Сел к столу, достал из ящика блокнот, еще не начатый. Две-три фразы, сложившиеся в мозгу, показались необычными, просятся на бумагу. Ощущение, давно не испытанное!

Начало репортажа как будто есть. Сарто представил себе лицо шефа, толстяка Верже. Тема приведет его в восторг. Еще бы, советская полиция за работой!

* * *

От усталости Чаушев все чаще запинался, не находя нужное английское слово, сердился на себя, поневоле упрощал вопрос. А слов требовалось больше. И появилась нужда в словах незатверженных, за ненадобностью забытых, отодвинувшихся куда-то в самые глухие тупички памяти. Как иначе уточнить детали событий, характеры?

Дело чести Чаушева — обойтись без переводчика. И он терзал себя. И радовался, когда искомое слово в конце концов находилось.

Иногда помогал Пакконен.

Они составили список пассажиров и моряков — возможных свидетелей, и Пакконен, аккуратнейший Пакконен, зачеркивал фамилию по линейке, когда дверь за посетителем закрывалась. Люди из разных стран, разных профессий. Те, что из первого класса, чаще всего сдержанны, некоторые спешили отвязаться, уйти. Те, что снизу, как правило, разговорчивее, но знают меньше. То, что творится в первом классе, от них далеко…

Большеглазая неаполитанка прямо-таки разрывалась — так хотела, чтобы ее выслушали. Но английского она не знала, пришлось позвать итальянца.

— Несчастного застрелили, — уверяла она.

Выяснилось, что она пришла к такому выводу только сегодня. Она помнит — на судне в тот вечер раздался странный звук. Это мог быть только выстрел. Да, да, синьоры! Немец убил горемычного и труп выбросил в воду.

Однако, если отбросить фантазии, домыслы, остается немало существенного. Истина предстанет отчетливее. Теперь можно считать почти доказанным — Игрок первое время не был знаком с Гертнером. И, видимо, не замечал, что немец наблюдает за ним. И только после Антверпена, после вылазки Игрока и Дейрдры на берег, когда Гертнер что-то подслушал…

«Я не глухой», — сказал он Игроку во время партии в хоккей. Что еще сказал Гертнер?

Последняя в списке — Дейрдра. Пакконен вопросительно поглядел на подполковника. Может быть, сделать перерыв? Угадал капитан, передохнуть необходимо. Но минут десять, не больше, временем мы не богаты.

Резкая бледность, нервные движения… Она еще переложила пудры зачем-то. Как уродует человека страх!

Пакконен молчит, рассеянно листает журнал — он обещал Чаушеву не пугать девушку.

Впрочем, надо ли сейчас успокаивать? Вопросы, подготовленные в уме, рушатся.

— Мы ищем преступника, мисс Клоски, — говорит Чаушев и старательно составляет следующую фразу: — Убийца необязательно стреляет. Тот, кто довел другого человека до самоубийства, тоже убийца. Вы поняли, мисс Клоски?

— Да.

Нагнулась, смотрит в пол. Сутулится, стала словно меньше, будто силится войти в раковину. Спрятаться за ее броней. Спастись от невзгоды.

— У меня такое впечатление, мисс Клоски, вы извините меня… Паскуа нуждался в вашей помощи. Вы ему не поверили, вы… Словом, очень возможно, что как раз вы…

Опять ускользает слово, позарез необходимое, единственно подходящее.

Вот оно!

— Толкнули, мисс. Толкнули за борт, в сущности.

— Нет… Не я, нет…

Обман слуха или… Кажется, на миг приоткрылся подтекст ответа. Отрицает вину таким тоном, как будто знает: есть настоящий виновник. И он известен ей. Видит его сейчас, видит и боится назвать.

— Кто же, мисс?

Молчит. Что это — борьба с собой или упорная, враждебная оборона? Лица не видно. Вся сжалась в комок.

— Но кто-то должен быть, мисс. Будем рассуждать логично. Человек собирался сойти на берег, взять вас с собой, и вдруг… Кстати, на какие средства он стал бы жить в Швеции? Вспомните, мисс. Об этом должен был вам сказать.

— Он… Он рассчитывал получить деньги.

— В Стокгольме?

— Да.

— Большие деньги?

— Он так говорил… Да, будто бы много денег… Обещать ничего не стоит.

— За что деньги?

— Он не объяснял, сэр. Клянусь вам.

— Но теперь можно понять. Правда?

— Да, сэр.

— Итак, вместо этого… Мы предполагаем, мисс Клоски, — капитан и я тоже, — Паскуа встретил здесь, на судне, человека, который, который…

Очень длинная фраза.

— Который расстроил его планы, — закончил Чаушев и потянулся к платку, чтобы вытереть лоб. Жарко сегодня в каюте Пакконена!

Молчание.

— Он называл вам этого человека?

— Нет! Нет!

— Но, наверное, рассказал, что случилось. Не называя имени.

— Я… я не запоминала все…

— Мы вам подскажем, мисс. Встреча произошла после того, как «Тасмания» вышла из Антверпена.

Молчание.

— Да. Он очень расстроился. Он ругал кого-то. Везде у него враги, даже здесь… Кто-то следит за ним, насколько я могла понять…

— А больше не было таких встреч? После, перед самым концом.

— Да, сэр.

— С кем?

— Не знаю, не знаю, сэр. Ему пригрозили. Я… Я ничего не могу прибавить, сэр.

— Все же… В каких выражениях он вам сообщил?

— Такие выражения, сэр, что… Я не могу повторить, простите. Я убежала.

— Когда это было?

— В тот день. В последний… после обеда. Он кричал на меня. Все против него — так он решил.

— И вы больше его не видели?

— Нет.

— Кто же его враг? У нас имеются данные — он встречался с Гертнером.

Она не удивилась. Не новость для нее. Готовилась услышать. И ответила упрямо, жестко:

— Я не спрашивала. Меня не касается, сэр. Могла я предвидеть, что мне придется… Эти подозрения…

Она закрыла лицо руками.

— Спокойно, мисс Клоски!

Чаушев сказал, помолчав:

— Вы сегодня более откровенны, мисс. Я очень рад. И я думаю, это для вас лучше.

Он обернулся к капитану. Тот пробурчал нечто нечленораздельное. Должно быть, согласился.

Что еще выяснил Чаушев? Дальнейшие вопросы были легче, и Дейрдра ободрилась, вышла из оцепенения. Отвечала с некоторым удивлением: мол, что за дело офицеру до того, где вырос Паскуа, какое у него образование, правильно ли говорят по-испански.

Отец — парикмахер в маленьком городишке, среди джунглей. Местность сырая, масса змей. Образование небольшое, не очень грамотен.

Бывал ли где-нибудь, кроме родного городка? Дейрдра не знает. Но Неаполь поразил его. Чем? Громадностью, оживлением, магазинами. Верно, раньше не бывал в больших городах. Вообще необычный пассажир для первого класса.

Чаушев так и сказал. При этом складывалась другая мысль, но он слишком устал, чтобы выразить вслух. Да, белая ворона в стае. И Дейрдра не могла не почувствовать это. С ним проще было найти общий язык. Но он был непонятен ей. Пугающе непонятен.

«Поднимите же голову, мисс Клоски! — произнес Чаушев мысленно. — Побольше смелости в жизни!»

— Сегодня она немножко другая, — проговорил Пакконен, когда она тихо, плотно закрыла за собой дверь. — Она болтает меньше глупостей.

Что же выяснилось в итоге? Игрок не ведал беды, она обозначилась, обрела плоть и кровь на хоккейной площадке. Что он услышал от Гертнера? Сперва немец обнаружил себя, дал понять, что Паскуа не один и воли ему не дано. И наконец последняя встреча… Игрок сообразил, что он в ловушке. В самом деле, ведь нелегальный груз у него в каюте. И значит, он в руках у Гертнера. Выхода нет. Сбежать? Найдут, отомстят. Выбросить зелье за борт? Тоже измена.

Другой человек, более опытный, тертый калач, не сдался бы, попытался бы бороться. А его сломило. Один, без друзей…

Гертнер уверен в себе. Видимо, он считает, что Дейрдра не опасна. Почему? Вот это пока неясно. Каким-то образом он обезвредил ее.

Гипотеза, пока только гипотеза…

Пакконен встает, потягивается — он, кажется, заполняет всю каюту.

— Пора, я думаю, покушать.

Стук в дверь.

* * *

— Моя мать в Лейпциге.

— А вы? — спросил Чаушев.

— В Бонне.

Долговязый, рыжеватый юноша. Большие серые глаза, спокойные, чуть иронические. Его не вызывали. Пришел сам.

— Мой отец выбрал Запад. — Он пожимает плечами. — Я был маленький тогда. Отец бросил мою мать, сестру…

— Вы учитесь?

Ганс Фробек — студент. Специальность — Древний Рим.

— Очень далеко от нас, не правда ли?

В тоне что-то вроде вызова. Мол, вы вообразите, что я какой-нибудь книжный червь!

— Так вы узнали Гертнера?

— Еще бы!

Один из самых оголтелых. Из тех, что спят и во сне видят нового Гитлера.

— Я узнал его еще в Неаполе, когда садились… Стучит палкой. Актер! Он и на митингах так — с палочкой. Корчит из себя ветерана.

Среди оголтелых он важная шишка. На сборищах появляется не иначе, как под охраной. Если не полиция его бережет, то молодчики в штатском. Барон Гертнер! Впрочем, дело не в титуле. Ворочает большими деньгами, финансирует свою братию. Родовые замки… В одном из них, слышно, ведутся какие-то изыскания. Зять Гертнера, химик, набрал там штат служащих…

— К студентам не суется, трусит барон… Кто-кто, а мы ему не солдаты…

Очень самоуверенное заявление. Дескать, мы — студенты, главная сила, способная противостоять реваншистам. Однако вступать в дискуссию некогда.

— Мне неясно, однако. — сказал Чаушев, — почему вы только сейчас решили нам помочь?

Он переводит взгляд на Пакконена. Тот кивает. Да, капитана занимает тот же вопрос.

— Мне надо было сопоставить факты.

Пока он ощущал одни импульсы, он не считал себя вправе… Пусть Гертнер и его банда апеллируют к инстинктам. Европу спасет только разум.

Студент достает бумажник, извлекает визитную карточку. Под именам и фамилией — множество комитетов, ассоциаций, мелким шрифтом. Чаушев благодарит. Но нет времени знакомиться с многообразной и, очевидно, бурной общественной деятельностью молодого человека.

Ему же хотелось поделиться своими теориями студенческой революции, небывалой в мире, но, по мнению Ганса, неизбежной. И он не сразу перешел к событиям на «Тасмании».

Самоубийство, затем присутствие наркотиков. Контакты Гертнера и итальянца. Таинственные химические опыты в замке. Вот факты, которые Ганс сопоставлял в своем уме. Вспоминается еще один эпизод, быть может важный. Сразу же после трагедии Гертнеру зачем-то понадобилось дать радиограмму.

— Тогда я не обратил особого внимания… Гертнер прибежал, когда мисс уже заканчивала дежурство. Она не хотела брать, он настаивал, повышал голос. Мисс советовала ему подождать до завтра и дать телеграмму из города, — ведь на стоянке рация выключается. Гертнер окончательно вышел из себя. Он кричал, что у русских телеграф работает скверно, а депеша срочная.

— Так и не взяли? — спросил Чаушев.

— Не знаю. Я ушел, раз прием прекратили. Я пассажир третьего класса.

Он иронически прищурился. Он подчиняется правилам, и в верхних апартаментах теплохода без нужды не задерживается.

— Я вас понимаю, — сказал Чаушев.

Студент откланялся, пожелав успеха.

— Хорошо бы проверить, — вздохнул Чаушев. — Отправил или не отправил?

Задача щекотливая. Частная корреспонденция. Захочет ли капитан брать, на себя ответственность? Пакконен сплел свои пальцы, расплел.

— Риск — дело благородное, — произнес он. — Такие обстоятельства, что…

Он вызвал радиста.

Да, депешу приняли — ввиду крайней срочности. И оттого, что пассажир скандалил, грозил жаловаться.

В 23 часа 35 минут — через час с небольшим после того, как исчез Игрок, — радист отстукал:

«Кельн, Трудельштрассе, 82, Райн — Бауверк, Шмиттлеру. Приготовьте отчет. Переведите в Штутгарт восемнадцать тысяч. Поздравьте Мицци с двадцатилетием. Гертнер».

Текст как будто невинный. Но почему Гертнер не мог повременить с этим? Почему не мог доверить нашему телеграфу? Возможно, там, у Шмиттлера, имеется ключ к этим словам.

Кстати, завтра двадцатое…

* * *

Порт, погруженный в вечернюю темноту, заглядывает в кабинет Чаушева десятками выжидающих электрических глаз.

Одни неподвижны, другие — на кранах, на их натруженных шеях — мельтешат за окном, словно силятся получше увидеть, чем занят начальник КПП. Плавят, разбрызгивают налет холодной сырости, затянувший стекло.

Только что сообщили: обнаружен утопленник. Нашли рыбаки. По всем признакам — он, Игрок.

Вычеркнуть бы, убрать из всех донесений, забыть эту кличку — Игрок! Играли другие, играли крупно, а он, верно, был пешкой… Но как назвать его? Паспорт у него был чужой, вероятно. Он пока без имени.

Страницы, лежащие на столе, заполненные плотной машинописью, читаются как-то иначе. Тень смерти легла на них. Стосвечовая лампа пылает в кабинете, но она не может согнать эту тень.

Переводы с итальянского, с английского. Стиль шероховат — Чаушев

Ни в одной каюте нет такой массы…

Нетрудно было отличить те номера, которые находились в руках итальянца дольше других. Они захватаны, помяты, он складывал их, разворачивал и снова складывал. Переводчики — надо отдать им должное — не ленились. Теперь ясно, что он искал.

Репортаж о полицейских облавах — в Неаполе, в Лиссабоне, в Осло…

Разгромлены явки, открыты тайники, конфискованы десятки килограммов наркотиков. Многочисленные аресты. Но попадаются, главным образом, мелкие агенты — тузы подпольного бизнеса, ловко законспирированные, ускользают.

На чердаке заброшенного дома обнаружен труп. Арестованный участник лиги опознает его. Убит бывший сотоварищ, убит зверски, двенадцать ножевых ран. Очевидно, не оправдал доверия… Газета поместила фотографию. Паскуа, наверно, запомнил это тело, черные пятна крови, простыню, натянутую на лицо…

Табаско!

Вот оно наконец! Название, мучившее Чаушева…

Он сразу вспомнил обложку — рука военного треплет по загривку собаку.

Журнал выходит в Италии. Левый журнал, близкий к компартии. База военно-морской авиации — вот о каком Табаско идет речь.

Небольшой поселок у экватора. Местность низменная, болотистая. Температура круглый год — не ниже восемнадцати, не выше тридцати. Отчаянная глушь, до ближайшего города надо ехать двести километров, сквозь джунгли.

Чаушеву видится маленький одинокий самолет, повисший над океаном. Самолет из рассказов Сент-Экзюпери — о мужественных людях, заброшенных в дебри южноамериканского континента.

Теперь будто чья-то злая и грязная рука накрывает страницы полюбившейся книги, печатает на них черные следы. Те же широты, те же девственные заросли, но вторглись туда иные люди, иные побуждения.

Майору Джеймсу нельзя отказать в храбрости, он восхищает окружающих не только фигурами высшего пилотажа, но и редкой ловкостью в схватке с кайманом. Джеймс садится на спину чудовища и стремительно стягивает ремнем мерзкую крокодилью пасть. И тот же Джеймс в свободный день, напившись, громит хижину рабочего-индейца в поселке при аэродроме. Здесь, на военной базе Табаско, многое дозволяется белому человеку с офицерскими нашивками. Начальство заглядывает сюда редко, а, главное, индеец и не посмеет подать жалобу.

Майор Джеймс — один из инструкторов-американцев. Они присланы сюда, чтобы тренировать местных пилотов на новых машинах, сделанных в Соединенных Штатах. Как в Табаско, так и во всей тропической республике хозяева — янки. Сам президент, окруженный войском телохранителей, — ставленник Вашингтона. Поэтому и вольготно майору Джеймсу и его товарищам. А безобразничает он с тоски, потому что ненавидит этот глухой и нищий край, считает дни, оставшиеся до конца срока, завидует более удачливым, которые делают карьеру в более цивилизованных местах, срывает злость на подчиненных.

Время от времени майор произносит заученные тирады об угрозе коммунизма, будто бы проникшей даже сюда, в джунгли, о священной миссии Америки, об ответственности ее за свободу, за благополучие слаборазвитых стран.

Что действительно угрожает базе Табаско, так это река, протекающая поблизости. В пору ливней она вздувается, и джунгли на десятки миль вокруг превращаются в архипелаг бесчисленных островков, пропитанных водой, как губки. Становится островом и территория базы, осаждаемая стихией. Вода силится прорвать валы, свайные ограждения. На самые опасные, трудные участки бросают индейцев. Изнуренные, полуголодные, они выбиваются из последних сил, а белые надсмотрщики подгоняют их пинками. Наводнение 1967 года, исключительно сильное, унесло пять жизней…

Фотография. Пилоты из местного населения, выстроившиеся перед майором Джеймсом, — на фоне машины марки «Сэйбр». Самолет и в самом деле похож на саблю, легкую, с чуть загнутым концом, для быстрого, коварного удара исподтишка…

«Кроме машин новейших марок в Табаско имеются и старые самолеты, снятые с вооружения, притом различных типов. Некоторые из них могут двигаться с небольшой скоростью над лесом или поверхностью океана и сбрасывать груз, притом не обязательно бомбовый. Человек, в правдивости которого я не позволю себе сомневаться, сказал мне, что в Табаско из глубины джунглей, из Сант-Анхело, где находится каторжная тюрьма, доставляют ящики, похожие на гробы. Эти ящики затем исчезают. Куда?»

Автор не дает готового ответа, он предоставляет читателю поразмыслить. Чаушев рисует себе самолет на бреющем полете над кронами деревьев, над болотом, над бездонными озерками. Выкинуть груз наобум ведь нельзя, надо рассчитать так, чтобы никто никогда, не наткнулся на ящик, похожий на гроб. Старый небесный тихоход применим для этой цели вполне…

«В этой связи уместно напомнить, что власти так называемой «республики» не раз сообщали, откликаясь на запросы об участи арестованных борцов: «бежал из-под стражи и не найден», «скрылся и пропал без вести». Однако друзья свободы имеют твердое основание не доверять заявлениям диктатуры, пытающейся спрятать свои преступления за пологом джунглей».

Чаушев невольно ищет Игрока на иллюстрациях, приложенных к переводу. Может быть, это он повернулся спиной и уходит — к домишкам, рассыпанным вдали, на опушке темного леса…

Что, если Игрок служил в Табаско, бежал… Игрок — дезертир. Да, не лазутчик, не беглый преступник и не политический узник, перехитривший своих стражей, своих палачей, а именно дезертир…

Допустим, так. Тогда понятно, зачем так понадобилось переменить личность, добыть паспорт. События укладываются в логическую связь. Игрок — дезертир. Нет, он не пилот, не бортмеханик, не радист. Парень малообразованный, он, скорее всего, был рядовым солдатом, в аэродромном обслуживании. И верно, не сразу узнал, что творится в Табаско, что за груз в длинных ящиках уносят самолеты.

Гадать можно сколько угодно. Пока что еще нельзя упразднить нелепую, обидную кличку — Игрок.

Неужели мертвый не получит имени?

То, что он искал, листая в своей каюте газеты, журналы разных стран, не помогло ему. Теперь его нет, и кипа печатной продукции, обработанная переводчиками, лежит на полу, никому не нужная, навсегда отделенная от чьих-либо тревог…

А тот, другой?

Гертнер или… Чаушев придвигает лист чистой бумаги, заполняет его кружками, точками, стрелками — знаками своих мыслей.

Гипотеза получает опору.

Он вызывает в памяти все, что видел и услышал на «Тасмании». Мало данных, чертовски мало! Преступника не схватишь. Два человека, в фокусе поиска — Гертнер и горничная.

«Тасмания» близко, за окном мерцают огни на ее мачтах, разноцветные лампочки над кормовой палубой, где площадка для хоккея. Чаушев ощущает дыхание судна.

Стучит тросточкой Гертнер. Ширятся от страха глаза Дейрдры. От непонятного страха. Боится Гертнера?

Следовало спросить ее…

Хватит, надо оторваться от «Тасмании»! Через час — совещание у Костина.

Извольте, товарищ подполковник, высказать ваши выводы и предложения! На основе того, что удалось установить. Обсудим, подумаем, что можно завтра предпринять.

Больше времени не отпущено. Завтра «Тасмания» уходит.

* * *

Жизнь на судне

Дейрдра в бельевой, считает наволочки. Сбилась, начала снова.

Что же делать, господи!

Грек говорит: никто тебе не верит. Считают, что ты заодно с Гертнером.

Будет хуже, если разберутся во всем без нее. Немец выдаст ее. Припрут его к стене — и выдаст.

Господи, господи!

Нет, не умеет она молиться, как прежде…

Она вдруг вспомнила пансион Святой Девы, распятие над кроватью, на серой, холодной стене, свои руки, красные от стужи. В послевоенном Лондоне топили плохо. «Вдумайтесь, дети, как страдал Иисус Христос», — твердила воспитательница. Дейрдра, сжав кулачки, силилась представить: вот ее подвели к кресту, вот вбивают гвозди в ноги, в кисти рук… Становилось немного теплее — правда, ненадолго.

Она тосковала по родной Майорке. Письма оттуда приносили больше тепла, чем евангельские страсти. Она не жаловалась родителям, писала, что Лондон ей нравится, что воскресный пудинг очень вкусный, что она опять навещала тетю Агату.

Дома, на Майорке, хранились портреты тети Агаты, ее письма, в которых она выражала свою волю принять у себя племянницу, как родную дочь, как наследницу. Дейрдра прочла это, как только научилась читать, а жизнь тети Агаты сплелась в ее сознании с притчами из священного писания. Тетя, разумеется, была благочестивой, много молилась, потому и повезло ей в замужестве, потому и достался ей джентльмен, разбогатевший в Индии, добрый, пожилой джентльмен, снизошедший до прислуги, к ужасу его родных и знакомых.

В детских мечтах Дейрдры тетя Агата витала как ангел-хранитель, обещающий счастье…

Давно это было. Теперь Дейрдра покорилась судьбе, уже не ждет от нее подарков. Зеркало уже не внушает иллюзий. Южная красота — если она и была вообще — уже отцветает. Правде надо смотреть в глаза!

Какое счастье, что она вовремя спохватилась!

Однажды, на стоянке, они провели вечер вместе. Только один вечер в припортовом кафе, где механическая радиола играла румбы и самбы, где было полно черных и мулатов и от топота дребезжали стекла. Дейрдра слушала отчаянное завывание обшарпанной пластинки, слушала Антонио, сулившего счастье в мирном уголке, невообразимо безмятежном, какого и нет на свете. Он поцеловал ее голое плечо, и она не отодвинулась. В мозгу вдруг забилась фраза, когда-то вычитанная: «Счастье коснулось ее своим крылом». Фраза из романа, купленного в захудалой лавчонке, по дешевке.

Коснулось и исчезло. Поманило глупую девчонку и унеслось. Так ей и надо!

Опьянение было коротким. В тесное, прокуренное помещение словно влился холодный, резкий свет. В нем отчетливо обрисовались курчавые головы, губы накрашенной девицы, ерзавшей на коленях у матроса, винтовая лестница справа от стойки, освещенная красноватым фонариком. Одна пара поднялась и направилась туда. Дейрдра улыбнулась. «Что же вы, господин Паскуа! — сказала она про себя. — Вам не хочется увести меня в номер наверху? У вас же есть деньги. Что же вы стесняетесь?»

Странно ведет себя этот пассажир первого класса, твердила она себе. Не по-мужски… Твердила, чтобы остудить себя окончательно, подавить минутную слабость.

Она встала, согнала улыбку.

— Я не могу больше, — произнесла она. — Дикий грохот, можно сойти с ума.

Ночью, в своей каюте, Дейрдра издевалась над собой. «Счастье коснулось ее своим крылом». В темноте маячила героиня романа, восторженная дочка аргентинского ранчеро, выросшая среди прерий. Ей-то дозволена роскошь быть наивной!

В другой книге, по-настоящему умной, Дейрдра прочла: «У человека бывает обычно один, только один большой шанс в жизни». Вот это святая правда!

Если бы не война…

Крыло, счастья! Где она? К Дейрдре прикасаются лишь обещания мужчин, желания мужчин. У Антонио нет даже простого желания. Она, во всяком случае, не чувствует. Это, наверно, потому, что он боится, ищет убежища. Сильной должна быть она. Она должна взять его за руку и повести. Куда? Ей представилась винтовая лестница, ведущая в номера для свиданий, тусклый красный фонарик. С этого бы и начал, подумала Дейрдра. Тогда все было бы проще. «Я не продаю себя, сэр», — ответила бы она.

Ее работа, ее место на «Тасмании» ей гораздо дороже, чем час любви, судорожной, потайной любви на замызганной постели…

Она и так нарушила правила. Если вылазка в кафе дойдет до ушей капитана…

Счастье коснулось… Будь он проклят, Антонио! Конечно, она подозревала, что Антонио что-то натворил, потом она услышала — он преступник, его ждут наручники, тюремная камера. В любой стране… Следовательно, она якшалась с преступником. Пусть не было постели в номере, сдаваемом почасно. Ей припишут и то, чего не было… Что ж, поделом ей. Еще один урок. Ее дело — убирать каюты в первом классе, менять белье, а она…

Потому-то она и проявила слабость, что Паскуа показался ей с первого дня человеком, который ошибся каютой, случайно попал в первый класс…

Гертнер видел ее там с Антонио, в кафе. В том-то и ужас. Можно подумать, шпионил. Конечно, шпионил, сомнений не может быть.

— О, мисс Клоски, это есть грязь, здесь и здесь, — он показал на пепельницу и на письменный прибор. — Я уверен, для вашего фаворита вы стараетесь лучше.

— Фаворит, сэр?

— Не притворяйтесь, мисс. В семнадцатой каюте. Вы имели веселое время, я помню. В Антверпене, мисс.

Такой был разговор на прошлой неделе. Дейрдра ничего не ответила. И никому не рассказала.

От Антонио она скрыла. Всегда лучше промолчать. Это безопаснее. К тому же Антонио обиделся на нее, — она ведь ясно дала понять, что с «Тасмании» ради него не уйдет. Какое будущее мог он обеспечить ей а Швеции?

Он упрашивал, умолял. Она спросила как-то, почему его тянет туда.

— Там всяких принимают, — сказал он.

Странный ответ. Всяких… О себе он почти не рассказывал. Был военным, служил в Южной Америке. Показал фотографию в журнале — вид той местности. Унылая сторона, болота, джунгли. Он почему-то радовался, ударил кулаком по журналу, крикнул:

— Так им и надо, проклятым!

В тот злополучный вечер он постучал к ней. Эту последнюю встречу Дейрдра скрыла от русского офицера. Антонио оставалось жить два или три часа. Дейрдра не догадывалась. Наружно он был спокойнее, чем обычно. Уже решился…

Он протянул Дейрдре конверт с адресом. Мануэле Форнари, Буэнос-Айрес.

— Моей сестре, — сказал он. — Возьмите, пожалуйста, и спрячьте. А если со мной что-нибудь случится, бросьте в почтовый ящик.

Она взяла. И не удивилась при этом. Он не раз уверял, что ему грозят опасности. Что у него есть враги.

— Хорошо, — сказала Дейрдра коротко, и он ушел. Она устала от него.

Да простит ему бог грех самоубийства!

Письмо ей не

— Спрячьте получше, — просил он. — Кроме вас, мне некого попросить.

Не могла она не взять. Словно чуяла — последняя воля обреченного. Она бы отправила письмо, непременно отправила, если бы не Гертнер.

Он поднял ее с постели. Правда, она не спала, молилась. Сигнал тревоги, взбудораживший судно, для нее не отзвучал, он все еще не давал ей уснуть. Человек за бортом! Человек, которого она так и не поняла. Странный человек в какой-то чужой роли. Пассажир чужой каюты, чужого класса.

Гертнер прервал ее молитву.

Почему она отдала ему письмо? Разве это так рискованно — отыскать на берегу почтовый ящик, в каком-нибудь безлюдном переулке? Сунуть конверт… Никто бы не заметил.

Она задрожала почему-то, как только раздался его сиплый, сдавленный старческий тенорок. Он старался не шуметь. Она влезла в халатик, поправила волосы, а он ждал за занавеской и сипел.

Перед ним можно было стоять голой — он, наверно, все равно не обратил бы внимания. Он смотрел куда-то сквозь нее. С ним была неразлучная тросточка, он слегка царапал ею, словно искал ее ногу.

— Мисс Клоски, я сожалею…

Она охнула — тросточка нащупала ее ногу.

— Прошу прощения, мисс Клоски. — Он отнял трость, потом приблизил, провел медным наконечником по пальцам ноги.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Вас предупредить, мисс Клоски. Ваш знакомый… Он есть криминелль, ферштеен зи? — Гертнер сбился с английского и рассердился, — Вы смеетесь?

Нет, у нее просто дергались щеки от странной, трусливой дрожи.

— Шуток никаких нет, — произнес Гертнер.

Все, что погибший дал ей, доверил, рассказал, должно принадлежать ему — Гертнеру. Он советует быть благоразумной, тогда она не будет втянута в расследование, не будет иметь дела с полицией. Это он ей обещает. В противном случае возможны неприятности.

Ей стало страшно. Ее арестуют. Она не успеет дойти до почтового ящика. За спиной вырастают полицейские. У нее в руках письмо. Зачем она согласилась?!. Она даже не знает, что там, в письме. Все равно письмо обличает ее, связывает ее с Антонио. Да, надо избавиться…

Она подняла подушку. Вдруг письмо исчезло! Привычный мир колебался, раскалывался, ее обступили какие-то неясные, враждебные силы.

Гертнер вложил письмо в боковой карман, опустил и разгладил клапан. Потом его сухая, оплетенная жилами рука поднялась к внутреннему карману. И тут произошло то, чего Дейрдра меньше всего ожидала. Он протянул ей деньги.

Теперь она вспоминает это со стыдом. Очевидно, еще действовал какой-то гипноз. Но Гертнер, заплативший деньги, стал другим. Что-то, смертельно пугавшее ее, рассеялось.

Значит, Гертнер не имел права…

Для чего он дал деньги? Ясно же, чтобы купить ее! И письмо он купил зачем-то, купил для себя. А она продала то, что принадлежит мертвому.

Два дня Дейрдра терзала себя, искала выход. И вот, оказывается, Гертнера действительно нечего бояться.

Теперь никто не отзывается плохо об Антонио. Все — и команда и пассажиры — жалеют его. А бармен Никос тот прямо говорит: в смерти Антонио виноват Гертнер.

Француз — тот зря суется. Чем он может помочь?

Э, спасать себя надо самой! Она достала из-под матраца деньги, положила в карман передника. Пересилив робость, постучалась в каюту Гертнера.

Она вошла в каюту первого класса без пылесоса, без тряпки, без кувшина с питьевой водой, без стандартной улыбки на лице. Но все слова, которые она приготовила, тотчас улетучились, она смогла только достать деньги и положить на кровать.

Гертнер встал, с грохотом отбросив кресло.

Дейрдра избегала его взгляда.

— Письмо, сэр! — произнесла она.

Все уладилось неожиданно быстро. Скрипнула дверца платяного шкафа. Он нагнулся, отодвинул что-то.

— Идиотка, — услышала она.

Только это различила она в сердитом шепоте. Он словно отделился от его тщедушной фигуры, этот шепот. Висел в воздухе, в полумраке, забивал уши, оглушал ее. Или, может быть, она теряла слух от волнения.

Сухие, холодные пальцы Гертнера тыкались ей в живот, в грудь. Она не сразу сообразила. Она подумала, что он выталкивает ее, и хотела сказать, что не уйдет, позовет людей. Но голоса не стало. А он прижал руку с конвертом к самому ее подбородку.

Она вбежала к себе, бросила письмо на столик — оно жгло ее. Заперла дверь. Вдруг передумает, явится. Ее всю трясло. Сняла с полки чемодан, открыла. Нет, не сюда…

Что ей вообразилось? Обыск в каюте? Ей казалось — надо найти самое надежное место, где никому и в голову не придет рыться, и тогда она спасена. Тогда, как бы ни повернулась эта история с Антонио, чем бы ни кончилась, она ни при чем. Она в стороне. Остается только отправить письмо.

Грешно не выполнить волю покойного…

Она выпила успокоительное. Стало немного легче. Что же написал Антонио? Конечно же, старик прочел. Значит, и ей можно. Конверт лежал за зеркалом, она достала его. Гертнер прорезал аккуратно, ровно, хоть и не терпелось ему, наверно…

«Дорогая сестра!

Мы больше не увидимся. Боже, покарай всех злодеев! Я хотел начать новую жизнь, но мне помешали. Из одного змеиного гнезда я попал в другое. Я на краю бездны, все надежды рухнули. Клянусь тебе именем нашей матери, я ни в чем не виноват.

Твой несчастный брат Альдо».

Почерк крупный, неровный, почти детский. Может, и правда невинная душа! Дейрдра слышала от кого-то — хорошие люди пишут без закорючек и не мельчат…

Да, она отправит письмо. В другом конверте. Сама проставит адрес. Это не опасно. Вообще, письмо ни для кого не опасное. Ничуть не удивительно, что немец отдал сразу, без скандала. Антонио не назвал своих врагов. Почему?

«Чтобы не впутать нас, — сказала себе Дейрдра. — Меня и сестру».

Нет, Альдо, Альдо, а не Антонио…

Да, он чистая душа. Сделал так, чтобы никто не пострадал из-за него… Понятно, почему немец так охотно отдал письмо. Убедился, что ничего страшного нет, и отдал.

Дейрдра преисполнилась благодарности. Слава богу, все обошлось как будто…

Однако очень скоро тревоги нахлынули снова. Нельзя ей сохранить свою тайну для себя.

Гунвор прямо сказала ей:

— Ты, дорогая, на примете. Исповеди тебе не миновать. Ты и с итальянцем имела какие-то дела, и с Гертнером. Зачем он заходил к тебе ночью? Мы же не слепые. Ну, повалялась в чужих постелях, так это еще с полбеды. Ступай-ка сама к капитану.

Она грубовата, Гунвор. Зато с ней просто.

— Мне страшно, — призналась Дейрдра.

— Не пойдешь — хуже будет, — отрезала норвежка. — Ник считает, ты выгораживаешь нациста. И другие считают. Мне твое поведение тоже не нравится. Они долго беседовали в бельевой.

* *

От здания КПП до ворот порта не больше километра. Но это самая сложная часть пути — что ни день, возникают препятствия. Там ремонт мостовой, тут расположились тюки с хлопком или выстроилась вереница грузовиков — свеженьких, недавно с конвейера. А на переезде, того гляди, застанешь опущенный шлагбаум — и жди, пока протащится бесконечный товарный состав.

«Газик» кружит, огибает пакгаузы, которые в темноте кажутся незнакомыми. Чаушев едет в город, на совещание.

Мысленно он уже там, у Костина, в кабинете на пятом этаже — над пульсирующим перекрестком, над троллейбусами, рассыпающими свой фейерверк.

— Вы у нас основной докладчик сегодня, — скажет Костин.

Пока Чаушев не привык, новый начальник смущал его подобными, явно штатскими выражениями.

Будто на научной конференции…

— Итак, на судне самоубийство, — начинает Чаушев. — Пассажир, покончивший с собой, — будем именовать его пока Игроком, — по-видимому, дезертир. Он бежал с военной базы Табаско… Прошу заметить — имел намерение укрыться в Швеции. Мы знаем, Швеция открыла двери для лиц, не желающих служить под американским командованием.

Очевидно также — Игрок оказался на борту «Тасмании» с поручением от шайки, промышляющей наркотиками, и с грузом зелья. Ему требовался любой ценой паспорт, а шайка нуждалась в пополнении, так как понесла потери. Билет Игрока — до Гамбурга, как и у Гертнера.

Полицейские облавы между тем продолжались.

«Тасмания» — лайнер прогулочный, обслуживает туристов, его маршрут как нельзя более удобен для данной операции. Игроку доверили особо ценный груз, указали тайник в каюте. Сам он новичок на пассажирском лайнере. Об этом свидетельствует хотя бы отвертка, взятая с собой, явно непригодная, слишком грубая. Игрок — человек неопытный, случайный. Он мог быть использован только как подручный. Его не посвятили во все тайны.

Груз должен быть сдан в Стокгольме. Игрок знает это, ему обещано вознаграждение. Он рассчитывает, получив деньги, покончить с опасным бизнесом, поселиться в Швеции. С «Тасмании» он надеется уйти не один, а с горничной, с Дейрдрой Клоски.

Однако на судне имеется человек, который наблюдает за Игроком. Это фигура крупная. Он до поры до времени не обнаруживает себя. Он страхует себя, — ведь снадобье хранится в каюте Игрока.

Наркотики нередко транспортируются поэтапно. У старшего, вероятно, не один адрес. Он проверяет надежность явок. Выносить товар с судна, передавать агентам на берегу — функции подручного. В крайнем случае им можно пожертвовать.

Игроку известно, что законы тайного бизнеса жестокие, что он рискует. Однако ему представляется, что он может распорядиться собой. Но вот перед ним — старший. Возможно, прозвучал пароль — и не на берегу, как полагал Игрок, а на палубе…

Старший, которому Игрок обязан подчиняться. Это Гертнер. Такова, по крайней мере, рабочая гипотеза.

На несколько минут — характеристика Гертнера. Затем — об отношениях между ним и Игроком. Игрок не сдается сразу. Он упрямится, проявляет строптивость, Это беспокоит старшего. Он переходит к угрозам.

Игрок в панике. Ослушаться, бежать? Или выбросить порошки в море? Шайка будет мстить. Гертнер следит за каждым шагом. Он может даже выдать Игрока властям. На ближайшей же остановке… Перед Гертнером Игрок беспомощен. Рушится мечта о свободе, о новой, честной жизни.

Игрок морально надломлен. Он потерпел еще личную неудачу. Положение представляется ему безнадежным.

Таковы, по всем данным, мотивы самоубийства. И если это так, то наркотики в настоящее время находятся на судне. У кого? У Гертнера? У Дейрдры?

Горничная ненадежна. Скорее всего, Гертнер спрятал товар у себя. Да, извлек из тайника в семнадцатой каюте, из дивана, и спрятал в другом месте. Времени было достаточно. С «Тасмании» спустили шлюпки, пассажиры, официантки, горничные, моряки, свободные от вахт, — все на палубах.

Могут задать вопрос, думает Чаушев, почему я не распорядился провести досмотр у Гертнера и у горничной. Считал, что спешить не следует. Тут Костин поддержит, он одобрил тактику. Костин не отрекается от своих установок.

Радиограмма Гертнера подсказала новые возможности.

Надо надеяться, он не подозревает, что текст в наших руках. Пакконен позаботился.

Костин, конечно, огласит депешу. Она — главный предмет обсуждения. А выводы пусть делает Соколов. Он, Чаушев, хлеб у оперативников отнимать не станет. Ему и так попадало от прежнего начальства.

«Много на себя берете», — слышал Чаушев. Однако Соколов — тот не жаловался.

Чаушеву видится Соколов, старый соратник. Вдавился в глубокое кожаное кресло. Сбросил китель, — ему всегда жарко. Веснушки на его лице пылают.

«Нет, — говорит себе Чаушев, — на этот раз я не выходил за пределы пограничной полосы. Теперь Соколов вступает в поиск. Возможно, и милиции найдется дело. Все зависит от того, куда направится Гертнер завтра, на какие пойдет контакты. Ведь если гипотеза верна…»

Завтра двадцатое, В радиограмме есть еще одна цифра — восемнадцать тысяч, которые надо перевести в. Штутгарт…

Если указана дата, необходимо сообщить и время. Восемнадцать часов. А место встречи…

Проблема для нас серьезная. Торговцы отравой не раз пользовались советской территорией для переброски товара, особенно когда Интерпол лишал их других путей. Находили зелье в чемодане с двойным дном, за подкладкой пальто, в поясе, фотоаппарате… Однако опыт у нас небольшой, поскольку эпидемия эта свирепствует, к счастью для нас, за кордоном. И возможно, какую-то часть контрабанды мы упустили.

Все это проносится в мозгу Чаушева со скоростью уличных огней, витрин, вывесок, мелькающих за стеклами машины. Под колесами — гладкий асфальт. Чаушев мечтал о нем, трясясь в портовых проулках, на объездах. Плавное скольжение, казалось ему, поможет поймать еще какую-то мысль…

Однако наступило расслабление. Почему-то представилась карта, огромная карта за креслом Костина. Чаушев покажет на ней маршрут «Тасмании» и — насколько, можно судить по отрывочным данным — обрисует положение дел в шайке Гертнера.

Хватит! Остальное скажет Соколов.

Он произнесет, верно, десяток слов, не больше. Этот человек, вечно сжигаемый внутренним нетерпением, немногословен до крайности, Похоже, самый тяжелый труд для него — говорить.

На совещание, верно, явится первым.

Чаушев не ошибся — застал Костина и Соколова. Кабинет озаряли сполохи троллейбусов — искры вот-вот брызнут в открытое окно. Волна тепла поднимается, с улицы, она еще не остыла, не выстужена ночной прохладой.

Соколов вскочил, пожал руку.

— Радиограмма интересная, — говорит он.

По тону ясно — Соколов согласен с гипотезой, возникшей у пограничников, и составил свой план действий. Спора не предвидится. Чаушев немало поработал с Соколовым, улавливает недосказанное.

— Милиция опаздывает, — бросает Костин, хотя на часах только одна минута двенадцатого.

Майор милиции Денисов, тот не скупится на слово. Еще залезет в дебри…

Но есть слова, думает Чаушев, которые у каждого останутся в уме. Их нет в служебном языке. Нет в донесениях, в приказах. Эти слова — справедливость, возмездие. Между тем перед всеми в этом кабинете, а затем и перед многими другими

День четвертый

Глубоко врежется в память Чаушева последний день поиска, пестрый, суматошный.

Он начался спокойно.

Чаушев опять шагал к «Тасмании».

Совещание вчера затянулось. Чаушев недоспал. К тому же он чувствовал себя выпавшим из ритма, словно на обочине бешеного движения, которое только что несло его. Главная роль в поиске сегодня принадлежит оперативникам, Соколову.

— Товарищ подполковник!

Старший по наряду, смуглый сержант-кавказец, докладывает, лихо щелкнув каблуками.

Ничего нового. Наблюдение за «Тасманией» — а оно, разумеется, усиленное — ценных данных не добавило.

Чаушев вошел к капитану и сразу же вернулся в ритм поиска. Пакконен — гладко выбритый, розовый, довольный — протягивает распечатанный конверт. Буэнос-Айрес, Мануэле Форнари…

— Девушка поступила благоразумно, — басит Пакконен.

Какая девушка? Ах, Дейрдра! Из объяснений капитана одно дошло до Чаушева: Игрок обрел имя. Теперь не Игрок… Альдо Форнари. Отныне — Альдо Форнари. Хочется врубить в память это складное, звонкое имя.

— Она вам расскажет сама.

— Да, — говорит Чаушев, — Отлично. Мне нужно кое-что уточнить. Как она совладала с Гертнером?

— Как? Совла…

Пакконен огорчен — натолкнулся на непривычное русское слово.

Нельзя ли сейчас же позвать горничную? На беседу с ней — полчаса от-силы…

А как чувствует себя Гертнер? Он будет теперь дьявольски осторожен. Если вообще решится…

Э, зелье, может быть, на морском дне! Выбросил товар — и взятки гладки.

Однако если он ждет кого-то…

Дейрдра красивая сегодня. Страх уродовал ее.

— Я виновата, — говорит она несмело, — мне, наверно, следовало раньше…

Она не уверена, однако. Следовало или нет… Поправляет прическу. Не старается закрыть загорелые колени. От страха она избавлена. Осталась только чуть кокетливая робость в присутствии строгого Пакконена.

— Вам жаль Альдо?

Вырвалось неожиданно. С деловыми вопросами Чаушев покончил. «Какое мне дело?» — одернул он себя.

— Кошмарные были дни, — говорит она почти весело. — О, вы не представляете!

Нет, отчего же. Представить можно.

Преступление едва не затянуло ее. Взяла грязные деньги. Хорошо, что это позади. Альдо, его мольбы о помощи — это вспоминается как кошмар. Из-за него могла потерять работу, угодить под следствие. Лишиться места на «Тасмании», вызывающего зависть многих-многих сверстниц.

«Понятно, мисс Клоски, — думает Чаушев. — Вы беспокоились только за себя».

— Я рассчитываю, мисс Клоски, — напутствует Пакконен, — все происшедшее послужит вам уроком.

— Да, сэр. Безусловно, сэр.

Что она усвоит? Какой урок? Скорее всего, еще глубже забьется в раковину недоверия.

Гонг на завтрак.

Чаушева подмывает взглянуть на Гертнера. Но как раз сегодня проявлять интерес ни к чему.

Все же прошел по палубе, мимо окон ресторана, торопливо отыскал взглядом среди сидящих прямую, будто окостеневшую фигуру, снежную белизну рубашки. Гертнер и сегодня не изменил привычке — как всегда, галстук…

Очевидно, собрался на экскурсию. Со всеми.

— Немца до вечера не будет на судне, — говорит Чаушев лейтенанту Мячину. — Обед у них в городе.

— А капитан…

— Он в курсе, — говорит Чаушев.

Мячин займется досмотром каюты Гертнера. Серьезных надежд Чаушев не возлагает. Но все-таки нужно, для порядка.

— В случае чего, я на Морском вокзале. Буду там, — Чаушев смотрит на часы, — примерно до двенадцати.

— Ясно, товарищ подполковник.

Там туристов заберут автобусы. Дальше наблюдение за Гертнером обеспечит Соколов.

Еще час пробыл подполковник на теплоходе. Что удержала память? Плутоватую, сообщническую улыбку бармена Никоса. Встречу на палубе с Сарто.

— Капитан покажет вам интересный документ, — сказал Чаушев журналисту. — Письмо…

Он чуть не сказал «Игрока». По привычке.

— Альдо Форнари, — закончил Чаушев. — Итальянца.

В поле зрения раза два-три появляется Гертнер. На вид такой же, как обычно. Позавтракал, направился к себе в каюту. Вышел к трапу в числе первых.

День прохладный. На Гертнере плотное зеленовато-рыжее пальто. Вытянулся, кивнул Чаушеву. Сухо, без всякого выражения.

Потом Чаушев увидел немца у Морского вокзала. Автобусы подходили, выстраивались в ряд, словно для парада, — с флажками, с цифрами на картонных медальонах.

Посадки еще нет. Должно быть, не все в сборе. Впрочем, еще рано.

Старт через пятнадцать минут.

К вокзалу прибилась цепочка автомашин. Почти все иностранные. Есть еще машины — по краям площади. У набережной, возле советского теплохода, только что ошвартовавшегося. Особняком, ближе к середине площади, — небольшая, приплюснутая «Альфа Ромео» синего цвета, новой модели. Она привлекает любопытных.

Хозяин машины поднимает капот — верно, что-то неладно в моторе. Знак сопредельной страны, номер…

Все это Чаушев фиксирует без усилий, по укоренившейся привычке.

Гертнер расхаживает с кучкой туристов, говорящих по-немецки. Постукивает тросточкой.

Его можно было бы остановить у трапа. Подвергнуть личному досмотру. Прощупать его пальто. Но результат сомнителен. Слишком простая ловушка для опытного противника. Пусть гуляет! Замысел операции включает определенный риск, но подготовлена она солидно. Соколов в гостинице «Север», где туристы сегодня будут обедать. Там вроде штаба. Все ли ясно насчет связи с ним? Как будто все…

Шесть один два один восемь четыре ноль… Правильно ли он запомнил?

Один и восемь. Восемнадцать… То, что стучалось в сознание, теперь обозначилось ясно. Да, восемнадцать, если он не ошибся.

Случайность или…

Считаем, что вторая цифра в радиограмме Гертнера — час встречи. Свыклись с этой мыслью. А он имел в виду вовсе не восемнадцать часов. Нарушил логическую связь даты и времени. Запутал. Восемнадцать — в номере автомашины!

К Чаушеву спешит сержант Фабрин.

— Все нормально, товарищ подполковник. Только…

— Ну!

— Штумм тоже сунулся…

Гертнера прозвали Штуммом. Герой какого-то фильма, гитлеровский генерал.

Гертнера тоже привлекла «Альфа Ромео». Он даже заглянул в мотор. Минуту-две стоял рядом с хозяином машины.

— Пока я пробивался…

У «Альфа Ромео» было людно. Фабрин проталкивался: И возможно, упустил что…

— Продолжайте наблюдение!

Чаушев едва закончил фразу — пробудившийся мотор заставил его оглянуться.

«Альфа Ромео» рванула с места и понеслась, разгоняя прохожих. А Гертнер? Вот он, в группе туристов. Зеленым пятном маячит его пальто.

Чаушев бросился к телефону.

* * *

…«Альфа Ромео» была обнаружена на окраине, под сенью раскидистых парковых лип. Хозяин машины — по паспорту Бруно Шлезвигер — доставал из чугунного столбика ограды небольшие пакетики, набитые темным порошком. Он собирался погрузить всю партию — семь килограммов — в дверцы, в запасную покрышку и направиться обратно за рубеж.

Шлезвигер не отрицал — состав наркотический. Да, полуфабрикат, но весьма ценный. Находка одного химика, который, однако, не оценил ее возможностей. Каковы они? Задержанный уверял, что это не входит в его компетенцию. Он простой исполнитель. Его снарядили к нам, дали указания…

Кто?

Он отказался ответить.

Впоследствии Чаушев побывает на допросе Шлезвигера. И на очной ставке его с Гертнером.

Гертнер не напрасно так уверен в себе. Шлезвигер будет смотреть на него глазами, расширенными от усердного, деланного недоумения, и твердить:

— Никак нет… Никогда не

Гертнер будет возмущаться, отвергать обидные подозрения. Наркотики? Боже сохрани, пачкать руки!

А доказать его виновность трудно, — ведь не его изловили с поличным!

Следствие затянется.

Неистребим в памяти Чаушева и последний вечер на «Тасмании», отошедшей от стенки порта, обдаваемой набегами ветра и легкого дождя.

— Семь футов воды под киль!

Много раз доводилось Чаушеву провожать суда, но в тот вечер он с особым чувством жал руки, произносил традиционные слова пожелания морякам.

Большой, весомой частью жизни стали эти четыре дня поиска для него, пограничника, на стыке стран и сердец.

Примечания

1

Пицца— лепешка из дрожжевого теста.

2

Господин! Что вы хотите?(Ломаный англ.)